Характер доказательств, относящихся к происхождению человека. — Гомологичные структуры у человека и низших животных. — Различные черты сходства. — Развитие.— Рудиментарные структуры, мышцы, органы чувств, волосы, кости, органы размножения и так далее — Значение этих трех обширных групп фактов в вопросе о происхождении человека.

Всем известно, что тело человека устроено по одному общему типу или образцу с другими млекопитающими. Все кости его скелета могут выдержать сравнение с соответствующими костями обезьяны, летучей мыши или тюленя. То же самое замечается и относительно его мышц, нервов, кровеносных сосудов и внутренностей. Мозг, важнейший из всех органов, следует тому же закону, как доказано исследованиями Гёксли и других анатомов. Бишоф,[3] противник моей теории, признает, что каждая из главных борозд И извилин мозга у человека имеет аналога в мозгу орангутанга; он замечает однако, что мозги обоих не бывают вполне сходны ни в каком периоде развития. Этого нельзя было и ожидать, потому что иначе их умственные способности должны были бы быть одинаковыми. Вюльпиан[4] замечает:

[«Реальные различия существующие между мозгом человека и высших обезьян, весьма ничтожны. Не следует строить иллюзий на этот счет. По анатомическому строению своего мозга человек стоит гораздо ближе к человекообразным обезьянам, чем эти не только к другим млекопитающим, но даже к некоторым четвероруким обезьянам, мартышкам и макакам»] Было бы, впрочем, излишним приводить здесь дальнейшие подробности сходства между человеком и высшими млекопитающими в строении мозг и всех других частей тела.

Тем не менее стоит разобрать некоторые пункты, которые, хотя и не относятся прямо или непосредственно к строению, но ясно указывают на это сходство или родство. Человек способен перенимать от низших животных и передавать им в свою очередь некоторые болезни, например, водобоязнь, оспа, сап, сифилис, холеру, лишаи и пр.[5] Этот факт доказывает гораздо яснее тесное сходство их тканей и крови как по их тончайшей структуре, так и по составу, чем сравнение под микроскопом или самый точный химический анализ.[6] Обезьяны подвержены многим из незаразных болезней, от которых страдаем и мы. Так, Ренгер,[7] который внимательно и долго наблюдал обезьян Cebus Azarae на их родине, нашел, что они подвержены катару с обычными симптомами последнего, и что частое повторение катара кончалось у них чахоткой. Эти же обезьяны страдали от удара, воспаления кишок и катаракты. Их детеныши, при прорезывании молочных зубов, часто умирали от лихорадки. Лекарства оказывали на них такое же влияние, как и на нас. Некоторые виды обезьян обнаруживают большое пристрастие к чаю, кофе и спиртным напиткам; они курят, как я сам видел, табак с удовольствием,[8] Брем уверяет, что население северо-восточной Африки ловит диких павианов, выставляя сосуды с крепким пивом, которым те напиваются допьяна. Он видел некоторых из этих животных, находившихся у него в заключении, в пьяном виде и забавно описывает их приемы и кривлянья. На следующее утро обезьяны были сердиты и скучны; они обеими руками держались за болевшие головы, и лица их имели весьма печальное выражение. Когда им предлагали вина или пива, они отворачивались, но с жадностью сосали лимоны.[9] Одна американская обезьяна Ateles, напившись раз водки, не хотела впоследствии дотрагиваться до нее и оказалась таким образом разумнее многих людей. Эти незначительные факты показывают, насколько сходны должны быть вкусовые нервы у человека и обезьян и насколько сходно воздействие на всю их нервную систему. Человек страдает от некоторых внутренних паразитов, вызывающих иногда фатальный эффект; его мучат также наружные паразиты, которые все принадлежат к родам или семействам, поражающим и других млекопитающих, а в случае чесоточного зудня — даже к тому же самому виду.[10] Человек, подобно другим млекопитающим, птицам и даже насекомым,[11] подчинен тому загадочному закону, который ставит некоторые из нормальных процессов, например, размножение, равно как и продолжительность беременности (gestatio), а также развитие и продолжительность некоторых болезней. Его раны заживают посредством тех же процессов, а культи, остающиеся после отнятия членов, обладают иногда, преимущественно в ранний зародышевый период, способностью некоторого восстановления, как у низших животных.[12] Весь процесс столь важной функции, как размножение, поразительно одинаков у всех млекопитающих, начиная от первого акта ухаживания самца[13] до рождения и кормления детенышей. Обезьяны родятся почти в столь же беспомощном состоянии, как и наши дети. У некоторых родов детеныши отличаются по внешнему виду от взрослых не менее, чем наши дети от своих взрослых родителей.[14] Некоторые авторы приводили как важное различие, что у человека дети достигают зрелости позже, чем у всех других животных; но если мы обратимся к человеческим расам, живущим в тропических странах, то различие окажется не слишком большим, потому что, по общему мнению, орангутанг не достигает зрелости ранее десяти—пятнадцати лет.[15] Мужчина отличается от женщины по росту, телесной силе, волосам и пр., равно как и по умственным способностям; такие же различия встречаются между обоими полами многих млекопитающих. Следовательно, существует чрезвычайно близкое сходство в общем строении тела, микроскопическом устройстве тканей, химическом составе и конституции между человеком и высшими животными, в особенности человекообразными обезьянами.

Человек развивается из яйца, диаметром около 1/125 части дюйма. Оно ничем не отличается от яиц других животных. Самый зародыш (эмбрион) в очень раннем периоде едва отличим от зародышей других позвоночных. В этом периоде артерии идут дугообразными ветвями, как бы для того, чтобы гнать кровь к жабрам, отсутствующим у высших позвоночных, хотя щели по бокам шеи (f, g рис.1) всё еще остаются, обозначая прежнее положение жабр. В несколько позднейшем периоде, когда развиваются конечности, «ноги ящериц и млекопитающих, - по замечанию знаменитого фон Бэра, - крылья и ноги птиц, точно так же, как и руки, и ноги человека, все происходят из одной и той же основной формы». По словам Профессор Гёксли:[16] «лишь на самых поздних стадиях развития, молодое человеческое существо представляет резкие отличия от молодой обезьяны, тогда как последняя в своем развитии уклоняется от собаки так же значительно, как и человек. Это утверждение может показаться изумительным, но истинность его доказывается фактами».

Так как некоторые из моих читателей никогда не видели изображения зародыша (эмбриона), то я привожу рисунок утробного плода человека и собаки, почти в одной и той же стадии развития и в тщательном виде скопированные из двух сочинений, в точности которых нельзя сомневаться.[17]

После приведенных показаний таких высоких авторитетов, было бы с моей стороны излишним приводить многочисленные, заимствованные у других авторов подробности, с целью показать, что зародыш человека близко сходен с зародышами других млекопитающих. Можно было бы, однако, прибавить, что человеческий эмбрион также схож с некоторыми взрослыми низших форм по различным чертам строения. Так, например, его сердце первоначально существует, как простой пульсирующей сосуд; испражнения удаляются через проход, имеющий вид клоаки; хвостцовая кость (копчик) выдается как настоящий хвост, значительно дальше зачаточных ног.[18] У зародышей всех дышащих воздухом позвоночных, известные железы, называемые Вольфовыми телами, соответствуют почкам зрелых рыб[19] и действуют, как почки. Даже в позднейшем эмбриональном периоде, могут быть наблюдаемы некоторые поразительные сходства между человеком и низшими животными. Бишоф говорит, что извилины мозга у человеческого зародыша в конце седьмого месяца достигают почти той же стадии развитая, как у взрослого павиана.[20] «Большой палец ноги, - по замечанию профессора Оуэна,[21] - образующий при стоянии или ходьбе точку опоры, быть может, представляет наиболее характерную особенность строения человека»; но у зародыша длиною около дюйма, профессор Уаймэн[22] нашёл, что «большой палец был короче других; и вместо того, чтобы быть параллельным им, выдавался под углом сбоку ступни, соответствуя таким образом постоянному состоянию, наблюдаемому у четвероруких». Я заключу выпиской из Гёксли,[23] который, предложив вопрос: своеобразно ли начальное развитие человека по сравнению с собакой, птицей, лягушкой или рыбой, утверждает: «ответ ни на минуту не сомнителен; вне спора, что способ возникновения и ранние стадии развития человека тожественны с теми, какие мы видим у животных, стоящих непосредственно ниже его на лестнице развития: без сомнения, в этом отношении, он гораздо ближе к обезьянам, нежели эти последняя к собаке».

Изменчивость телесных и умственных признаков человека. — Наследственность. - Причины изменчивости. — Законы изменчивости одинаковы у человека и низших животных. — Прямое действие условий жизни. — Влияние усиленного упражнения и неупражнения частей. — Остановка развития. — Реверсия. - Коррелятивное изменение. — Быстрота размножения. — Препятствия для размножения. — Естественный отбор. — Человек — господствующее животное на земле. — Преимущество его телесного строения. — Причины, приведшие его к прямохождению. — Вытекающие отсюда изменения его строения. — Уменьшение размера его клыков. — Увеличенный объем и измененная форма черепа. — Нагота. — Отсутствие хвоста. — Беззащитное состояние человека.

Это вопрос чрезвычайно запутанный. Нельзя отвергать того, что изменение условий производит некоторое, и порою значительное, влияние, на организмы всякого рода, и на первый взгляд кажется вероятным, что если бы было дано достаточно времени, то такое влияние всегда было бы оказано. Но мне не удалось найти ясных доказательств в пользу этого вывода; сильные доводы могут быть приведены с противной стороны, по крайней мере насколько дело касается бесчисленных строений, приспособленных к специальным целям. Не может, однако, быть сомнения в том, что изменение условий приводит к почти неопределенной по размерам, колеблющейся изменчивости, посредством которой целая организация становится до известной степени пластичною. В Соединенных Штатах подверглись измерению свыше миллиона солдат, служивших в последнюю войну, и были записаны штаты, где они родились и воспитывались.[75] С помощью этого изумительного количества наблюдений доказано, что некоторые местные влияния непосредственно действуют на рост; далее мы узнаем, что резкое влияние на рост человека «оказывает тот из штатов, где большею частью рос субъект, а также тот из штатов, который был родиною и который указывает на предков». Например, установлено, «что пребывание в период роста в западных штатах, стремится произвести увеличение роста». С другой стороны, известно, что образ жизни моряков уменьшает рост, что доказывается «значительною разницею между ростом матросов и солдат в 17-18-летнем возрасте». Мистер Б. А. Гульд пытался исследовать природу влияний, действующих таким образом на рост; но пришел только к отрицательным результатам, а именно, что влияния эти не относятся к климату, к высоте уровня, к почве и даже не могут быть приписаны «в сколько-нибудь контролируемой степени» изобилию или недостатку в жизненных удобствах. Этот последний вывод прямо противоположен тому, к которому пришел Виллерме, основываясь на статистике роста новобранцев в разных частях Франции. Сравнивая различия в росте полинезийских вождей и низших сословий на тех же островах, или обитателей плодородных вулканических и низких бесплодных коралловых островов того же океана,[76] или, наконец, сравнивая туземцев западного и восточного берега Огненной земли, где средства существования чрезвычайно различны, едва ли возможно избегнуть заключения, что лучшая пища и более значительные жизненные удобства влияют на рост. Но предыдущие утверждения показывают, как трудно здесь прийти к какому-либо точному результату. Доктор Беддо недавно доказал, что у жителей Великобритании, пребывание в городах и известные занятия оказывают угнетающее влияние на высоту роста; он утверждает, что действие это до известной степени наследственно, что справедливо также для Соединенных Штатов. Доктор Беддо даже утверждает, что там, где «раса достигает наибольшей степени физического развития, там всего выше и ее энергия, и моральная сила».[77]

Производят ли внешние условия какое-либо иное прямое влияние на человека - неизвестно. Можно было бы ожидать, что климатические различия окажут резкое влияние, так как легкие и почки особенно деятельны при низкой температуре, а печень и кожа при высокой.[78] Прежде полагали, что цвет кожи и особенности волос определяются светом или температурой; и, хотя едва ли можно отрицать, что некоторое влияние здесь существует, но теперь почти все исследователи сходятся в том, что оно ничтожно, даже если действие продолжается много веков. Но этот предмет может быть обсужден более удобно, когда мы рассмотрим различные человеческие расы. Есть основания думать, что холод и сырость непосредственно действуют на рост волос у наших домашних животных, но я не встретил никаких доказательств этого положения для человека.

Хорошо известно, что упражнение усиливает мускулы, а совершенное не-упражнение, или разрушение управляющих ними нервов, ослабляет их. По разрушении глаза, часто атрофируется оптический нерв. Если перевязать артерию, то боковые сосуды увеличивают не только диаметр, но и толщину и крепость своих стенок. Если одна из почек перестает действовать по причине болезни, то другая увеличивается в объеме и производит двойную работу. Кости от поддерживания значительных тяжестей увеличиваются не только в толщину, но и в длину.[79] Различные постоянные занятия приводят к изменению пропорций между различными частями тела. Так, комиссией Соединенных Штатов было установлено,[80] что ноги матросов в последнюю войну оказались в среднем на 0,217 дюйма длиннее ног солдат, хотя солдаты, в среднем, выше ростом; руки матросов, наоборот, были короче на 1,09 дюйма, и слишком коротки даже по отношению к их более низкому росту. Эта короткость рук, очевидно, зависит от большого упражнения, но результат оказался неожиданным: так как матросы употребляют руки главным образом для тяги, а не для поддержки грузов. У матросов обхват шеи и высота в подъёме ноги больше, тогда как обхват груди, талии и бедра меньше, чем у солдат.

Могут ли различные указанные видоизменения стать наследственными, если одинаковый образ жизни будет продолжаться в течение многих поколений, - это неизвестно, но очень вероятно. Ренгер[81] приписывает тонкость ног и толщину рук парагвайских индейцев-паягвов (Payaguas) тому, что они, в целом ряду поколении, проводили почти всю жизнь в лодках, причем их нижние конечности оставались неподвижными. Другие авторы пришли в аналогичных случаях к сходным выводам. Так по Кранцу,[82] прожившему долгое время среди эскимосов, «туземцы думают, что сметка и ловкость в ловле тюленей (их величайшее искусство и доблесть) наследственны; действительно, здесь есть что-то такое, потому что сын знаменитого ловца тюленей обыкновенно отличается, хотя бы потерял отца в детстве». Но в этом случае, видимо, наследуются умственные способности как раз в такой же мере, как и телесное строение. Уверяют, что руки английских рабочих от рождения крупнее, чем у знати.[83] Вследствие соотношения, существующего, по крайней мере иногда,[84] между развитием конечностей и челюстей, возможно, что у тех классов, которые мало работают ногами и руками, также уменьшаются и челюсти. Несомненно, что челюсти, вообще, меньше у привыкших к утонченной жизни цивилизованных людей, нежели у усиленно работающих людей и дикарей. Но что касается дикарей, то, как заметил Герберт Спенсер,[85] более значительное употребление челюстей при жевании грубой, не сваренной пищи, действует прямым образом на жевательные мускулы и на кости, к которым они прикреплены. У детей, задолго до рождения, кожа на подошве толще, чем на какой бы то ни было части тела;[86] едва ли можно сомневаться, что это зависит от унаследованных следствий давления в ряду поколений.

Общеизвестно, что часовщики и граверы подвержены близорукости, тогда как люди, проводящее долгое время на открытом воздухе, и особенно дикари, обыкновенно дальнозорки.[87] Близорукость и дальнозоркость несомненно стремятся стать наследственными.[88] Без всякого сомнения, менее острое зрение и другие чувства европейцев, по сравнению с дикарями, представляют, результат накопленного и унаследованного действия меньшего упражнения, длившегося в течение многих поколений; действительно, мистер Ренгер утверждает,[89] что он много раз наблюдал европейцев, которые воспитывались и провели всю жизнь среди диких индейцев, но тем не менее не равнялись им по остроте чувств. Тот же натуралист замечает, что полости черепа, вмещающие разные органы чувств, крупнее у американских туземцев, нежели у европейцев, а это, может быть, указывает и на соответственное различие в размерах самих органов. Господин Плюменбах также заметил крупные размеры носовых полостей в черепах американских индейцев и сопоставил этот факт с их замечательно острым обонянием. По Палласу, монголы, живущие на равнинах Северной Азии, отличаются поразительно развитыми чувствами, а Причард полагает, что значительная ширина их черепов поперек скул зависит от высокого развития органов чувств.[90]

Индейцы квечуа живут на высоких плоскогорьях Перу, и по показаниям д'Oрбиньи,[91] от беспрестанного дыхания в чрезвычайно разреженной атмосфере, они приобрели грудь и легкие необычайных размеров. Также пузырьки легочной ткани крупнее и многочисленнее у них, чем у европейцев. Этим наблюдениям не доверяли, но мистер Д. Форбс тщательно измерил многих аймаров, и родственных предыдущему племён, живущих на высоте 10-15 тысяч футов: он сообщает мне,[92] что аймары заметно отличаются от людей всех других виденных им рас обхватом и длиною туловища. В его таблице измерений, высота каждого мужчины принята за 1000, а другие измерения приведены к этому мерилу. Оказывается, что распростертые руки аймаров короче, чем у европейцев и гораздо короче, чем у негров. Ноги также короче, они представляют ту замечательную особенность, что у каждого подвергшегося измерению аймара бедро короче, чем голень. В среднем, длина бедра относится у них к длине голени как 211:252, тогда как у двух европейцев, измеренных в то же время, бедра относились к голеням, как 244:230, а у трех негров - как 258:241. Плечо также коротко по сравнению с предплечьем. Укорачивание ближайшей к туловищу части представляет, по-видимому, (объяснение это внушено мне Форбсом), случай уравновешения по отношению к значительному удлинению туловища. Аймары представляют некоторые другие своеобразные черты строения, например, чрезвычайно мало выдающуюся пятку.

Эти люди до того свыклись с своим холодным и высоким местопребыванием, что, когда в прежние времена испанцы со гнали их вниз в восточные равнины, да и теперь, когда они спускаются сами, искушаемые высокою заработною платою, получаемою за промывание золота, у них оказывается чудовищный процент смертности. Однако Форбс встретил несколько чистокровных семейств, выживших в течение двух поколений, и заметил, что они всё-таки наследовали свои характеристичные особенности. Но в то же время, даже без измерения, было очевидно, что если эти особенности уменьшились (а измерение показало, что их туловища были не так удлинены, как у жителей возвышенного плоскогорья) в то же время и бедра немного удлинились, а также и голени, но в меньшей степени. Подлинные измерения можно найти в статье Форбса. Эти наблюдения, мне кажется, не позволяют сомневаться в том, что пребывание в течение многих поколений, в значительно возвышенной местности, стремится, как прямым, так и косвенным путем, привести к передающимся по наследству изменениям в пропорциях тела.[93]

Хотя человек мог и не измениться значительно в течение позднейших эпох своего существования от усиленного или, наоборот, уменьшенного упражнения органов, все же приведенные факты показывают, что его способность подвергаться таким изменениям не была утрачена: и мы знаем положительно, что тот же закон оправдывается и для низших животных. Стало быть, мы можем допустить, что если в отдаленную эпоху предки человека находились в переходном состоянии, становясь двуногими из четвероногих, то естественный отбор вероятно получил значительную помощь от наследственного действия употребления или неупотребления различных частей тела.

Существует различие между остановкой развития и остановкой роста, потому что части в первом случае продолжают расти, удерживая свое раннее состояние развития. Разные уродства подходят под эту категорию: и некоторые, как например, расщепленное нёбо, как известно, порою наследуются. Для нашей цели достаточно сослаться на остановку развития мозга у идиотов-микроцефалов, описанных в сочинении Фогта.[94] Их черепа меньше, а мозговые извилины менее сложны, чем у нормальных людей. Лобные пазухи, или надбровные выступы развиты значительно, а челюсти прогнатичны (косозубы) в «чудовищной» степени: так что эти идиоты до некоторой степени сходны с низшими типами человечества. Их ум и вообще умственные способности чрезвычайно слабы. Они не могут приобрести способности говорить и совершенно не способны к продолжительному вниманию, но чрезвычайно склонны к подражанию. Они сильны и замечательно деятельны, постоянно резвятся, прыгают и гримасничают. Часто они взбираются по лестницам на четвереньках и замечательно развита у них склонность карабкаться на мебель и на деревья. Это напоминает о наслаждении, доставляемом почти всем мальчикам лазанием на деревья; можно также при этом вспомнить, что ягнята и козлята, потомки некогда горных животных, наслаждаются, взбираясь на холмик, хотя бы самый малый. Идиоты также в других отношениях сходны с низшими животными: так, сообщают о многих случаях, когда они тщательно обнюхивают каждый кусок пищи, прежде чем съедят. Один идиот часто пускал в ход рот вместо рук, охотясь за вещами. Идиоты часто неопрятны и не имеют чувства стыдливости; описывали многие случаи, когда их тела были густо волосаты.[95]

Многие из случаев, которые будут здесь приведены, могли бы быть даны и в предыдущем параграфе. Если развитие какой-либо структуры приостанавливается, но рост всё-таки продолжается, так что, наконец, она становится близко сходною с соответствующею структурою некоторого низшего взрослого представителя той же группы, но в известном смысле эта структура может быть рассматриваема, как случай возврата. Низшие члены группы дают нам некоторое понятие о том, каким строением обладал, по всей вероятности, общий предок: и едва ли можно поверить, чтобы сложная часть организма, остановившаяся на ранней ступени эмбрионального развития, могла продолжать свой рост так, чтобы в конце концов выполнять свое надлежащее отправление, если только такая способность не была приобретена ею на какой-либо более ранней стадии существования, то есть когда нынешняя исключительная или остановившаяся в развитии структура была нормальною. Простой мозг микроцефала, насколько он сходен с мозгом обезьяны, в этом смысле представляет, можно сказать, случай реверсии[96]. Есть другие случаи, более строго подходящие к рассматриваемому теперь возврату. Некоторые образования, регулярно встречающиеся у низших членов группы, включающей человека, порою проявляются у него, хотя и не находятся в нормальном человеческом зародыше; или же, если они нормально присутствуют у человеческого эмбриона, то получают ненормальное развитие, хотя и по способу, нормальному для низших членов группы. Эти замечания станут понятнее из следующих далее примеров.

У различных млекопитающих матка дает ряд переходов от двойного органа с двумя различными отверстиями и рукавами, как у сумчатых, до одиночного органа, утратившего всякую двойственность, за исключением того, что он обладает маленькой внутренней складкой, как у высших обезьян и человека. Грызуны представляют целый ряд переходов между этими двумя крайностями. У всех млекопитающих матка развивается из двух простых первичных каналов; нижние части их образуют рога (cornua) и, по словам доктора Фарра, путем сращения этих двух рогов их нижними оконечностями образуется тело матки у человека; тогда как у животных, не обладающих средней частью тела матки, ее рога остаются не соединенными. По мере развития матки, оба ее рога постепенно укорачиваются, наконец исчезают, как бы поглощенные телом матки. Углы матки, однако, все еще выдаются рогообразно, даже у животных, стоящих так высоко, как низшие обезьяны и лемуры. Даже у женщин вовсе не редки ненормальные случаи, когда зрелая матка снабжена рогами или же отчасти разделена на два органа, и такие случаи, по Оуэну, повторяют "ступень концентративного развития" (фазис), достигнутого известными грызунами. Здесь, вероятно, мы имеем пример простой остановки эмбрионального развития, с последующим ростом и полным функциональным развитием; действительно, обе стороны лишь отчасти двойной матки способны выполнять надлежащую функцию ношения плода. В других, более редких случаях, образуются две раздельные маточные полости, из которых каждая обладает своим собственным отверстием и рукавом.[97] Никакая подобная стадия не встречается в течение обыкновенного развития зародыша, и трудно, хотя и не невозможно допустить, чтобы две простые, крошечные, первичные трубки могли знать (да позволят мне это выражение), каким образом вырасти в две отдельные матки, из которых каждая имела бы свое отлично устроенное отверстие и рукав; и каждая была бы снабжена многочисленными мускулами, нервами, железами и сосудами, если бы только все эти части не испытали ранее подобного же хода развития, как, например, у живущих теперь сумчатых. Никто не предположит, что такой совершенный орган, как ненормальная двойная матка у женщины, мог быть следствием простого случая. Но принцип возврата, по которому давно утраченное строение вновь призывается к существованию, может служить руководством для полного развития этого органа, даже по прошествии огромного промежутка времени.

Профессор Канестрини, обсудив предыдущее и многие аналогичные случаи, пришел к тому же заключению, какое дано выше. Он приводит другой пример, а именно случай скуловой кости,[98] которая у некоторых четвероруких и других млекопитающих, нормально состоит из двух частей. Таково ее состояние у человеческого двухмесячного зародыша; и по причине остановки в развитии, кость эта иногда остается в таком виде у взрослого человека, особенно у низших прогнатичных (косозубых) рас. Отсюда Канестрини выводит, что некоторый древний предок человека должен был обладать этой костью, нормально разделенною на две части, которые затем слились вместе. У человека лобная кость состоит из одного куска, но у зародыша, у детей и почти у всех низших млекопитающих, она состоит из двух частей, разделенных явственным швом. Этот шов порою остается более или мене заметным у человека после наступления зрелости: и это наблюдается чаще на древних, чем на новейших черепах, особенно, как заметил Канестрини, на черепах, выкопанных из наносов и принадлежащих к короткоголовому типу. Здесь он опять приходит к тому же заключению, как и в аналогичном случае скуловых костей. В этом и в других случаях, которые теперь будут приведены, причиною более частого сближения древних рас, в некоторых признаках, с низшими животными, нежели новейших служит то, что новейшие несколько далее отстоят по длинной родословной линии от своих древних полу человеческих предков, нежели древние расы.

Некоторые другие аномалии у человека, более или менее сходные с предыдущими, были принимаемы разными авторами как случаи реверсии: но случаи эти частью сомнительны, так как приходится опускаться необычайно низко в ряду млекопитающих, прежде чем мы встретим такое строение в качестве нормального.[99]

У человека, клыки вполне пригодное орудие для жевания. Но настоящий характер клыков, как замечает Оуэн:[100] «доказывается конической формой коронки, заканчивающейся тупой оконечностью, выпуклой наружу и плоской или вогнутой внутрь, причём у основания внутренней поверхности есть малый выступ. Коническая форма всего лучше выражена у черных рас, особенно у австралийцев. Клыки глубже укоренены и имеют более сильные корни, нежели резцы». Тем не менее, эти зубы больше не служат человеку специальным оружием для кусания врагов или добычи; поэтому, поскольку речь идет об их настоящем назначении, они могут быть рассматриваемы как рудиментарные. Во всяком большом собрании человеческих черепов можно найти, как замечает Геккель,[101] те, у которых клыки выдаются значительно более других зубов таким же образом, как у человекообразных обезьян; но в меньшей степени. В этих случаях остаётся свободное пространство между зубами одной челюсти для помещения клыков противоположной челюсти. Такой промежуток у одного черепа кафра, изображенного Вагнером,[102] поразительно велик. Принимая во внимание, как мало древних черепов было исследовано, по сравнению с новейшими черепами, следует признать замечательным тот факт, что, по крайней мере, в трех случаях, клыки значительно выдаются; у Нолеттской челюсти они, как говорят, громадны.[103]

Из человекообразных обезьян одни самцы обладают вполне развитыми клыками; но у самки гориллы, а в меньшей степени у самки орангутанга, эти зубы выдаются значительно более других; поэтому факт, который мне сообщили, а именно, что женщины имеют иногда очень выдающееся клыки, не служит серьёзным возражением против допущения, что встречающееся иногда у человека значительное развитие есть случай возврата к обезьяноподобной древней форме. Тот, кто с негодованием отвергает мысль, что форма его собственных клыков и иногда значительное развитие их у других людей зависит от того, что наши давние предки были снабжены этим страшным оружием, тот, быть может, обнаружит свою родословную как раз во время усмешки. Действительно, хотя он более не намерен, да и не способен пустить в ход клыки, в качества оружия, он бессознательно сократит свои «оскаливающиеся» мускулы (так их назвал Ч. Белль),[104] как бы желая быть наготове, подобно собаке, которая готовится к схватке.

Порою у человека развиты многие мускулы, свойственные четвероруким или другим млекопитающим. Профессор Влакович[105] исследовал 40 мужских трупов и обнаружил в 19 из них мышцу, названную им седалищно-лобковой (ischio-pubicum); у трех других была связка, заменявшая этот мускул; а у остальных 18 не было ни малейшего следа названной мышцы. Лишь у двух из 50 женщин эта мышца была развита на обеих сторонах, но у трех других находилась рудиментарная связка. Эта мышца, поэтому, кажется, встречается чаще у мужчин, нежели у женщин; и факт этот понятен, если допустить происхождение человека от некоторой низшей формы, потому что мускул этот был обнаружен у многих низших животных и у всех их он служил исключительно самцу, содействуя акту оплодотворения.

Мистер Дж. Вуд в ряде важных статей[106] подробно описал множество мышечных вариаций у человека, сходных с нормальным строением у низших животных. Мускулы, близко сходные с теми, которые регулярно встречаются у наших ближайших родственников четвероруких, слишком многочисленны для того, чтобы их здесь перечислить. У трупа одного мужчины, обладавшего крепким телосложением и хорошо сформированным черепом, было найдено не менее семи мускульных особенностей, при чем все они ясно соответствовали мускулы, свойственные разным породам обезьян. Так, например, у этого человека по обеим сторонам шеи был настоящий сильный мускул, поднимающий ключицу (lеvаtоr сlаviculае), встречающийся у всех обезьян: он встречается, говорят, приблизительно у одного из 60 человек.[107] Этот же мужчина обладал особым отводящим мускулом плюсневой кости пятого пальца, совершенно таким, какой, как показали Гёксли и Флауэр, существует неизменно у высших и низших обезьян. Я приведу лишь два добавочных примера. Так, мышца acromio-basilaris (отросток лопатки) встречается у всех млекопитающих, кроме человека, и, кажется, имеет отношение к ходьбе на четырех конечностях.[108] Она встречается приблизительно у одного из 60 человек. Мистер Бредли[109] нашёл мускул abductor ossis metatarsi quinti на обоих ногах человека; этот мускул до сих пор еще не замечался у людей, но он всегда присутствует у человекообразных обезьян. Мышцы рук, включая кисти, то есть те части, которые отчётливо характеризуют человека, необычайно подвержены изменчивости, так, что сходны порою с соответственными мускулами низших животных.[110] Эти сходства бывают полными, но случается и наоборот. Но в последнем случае они очевидно переходного характера. Некоторые вариации более свойственны мужчинам, другие - женщинам, причём нельзя указать причины, почему это так. Мистер Вуд, описав различные вариации, делает следующее меткое замечание: «Замечательные отступления от обычного типа мускульного строения распределяются по направлениям, которые, должно быть, указывают на некоторый неизвестный фактор, чрезвычайно важный для понимания общей научной анатомии».[111]

Может быть признано в высшей степени вероятным, что этот «неизвестный фактор есть возврат к прежнему состоянию».[112] Совершенно невероятно, чтобы человек по простой случайности мог представлять аномалии, сближающие его с известными обезьянами в строении сети мускулов; это было бы невозможно, если бы не существовало никакой связи по происхождению. С другой стороны, если человек произошёл от некоторого обезьяноподобного существа, то нельзя указать основательного довода, почему известные мускулы не могли бы внезапно появиться вновь по истечении многих тысяч поколений, таким же самым образом, как у лошадей, ослов и мулов внезапно появляются вновь разноцветные полосы на ногах и плечах по истечении сотен или, что более точно, тысяч поколений. Эти различные случаи возврата так тесно связаны с вопросом о рудиментарных органах, рассмотренных в первой главе, что многие из них можно было бы безразлично поместить здесь или там. Так о человеческой матке, снабженной "рогами", можно сказать, что она представляет собой в рудиментарном состоянии тот же самый орган, в нормальном состоянии у известных млекопитающих. Некоторые части, находимые у человека лишь в рудиментарном состоянии, как, например, хвостцовая кость у обоих полов или сосцы у мужчин, всегда, однако, бывают налицо; тогда как другие, как, например, надмыщелковое отверстие, появляются лишь иногда, и поэтому их можно было бы причислить к случаям возврата. Эти многочисленные реверсии наряду с рудиментами в строгом смысле слова, обнаруживают происхождение человека от некоторой низшей формы самым несомненным образом.

У человека, как и у низших животных, многие части тела так тесно связаны между собою, что, когда изменяется одна часть, то изменяется и другая, причём в большинстве случаев мы не способны указать причины. Мы не можем сказать, господствует ли одна часть над другою, или над обеими господствует некоторая раньше развившаяся часть. Различные уродства, как неоднократно утверждает И. Ж. Сент-Илер, связаны между собою именно таким тесным образом. Гомологичные образования особенно подвержены совместному изменению, что мы видим как для противоположных сторон тела, так и для верхних и нижних конечностей. Меккель давно заметил, что когда мускулы руки отклоняются от своего надлежащего типа, то они почти всегда «подражают» мускулам ноги; и, обратно, то же относится к ножным мускулам. Органы зрения и слуха, зубы и волосы, цвет кожи и волос, окраска и сложение (конституция) тела более или менее состоят в тесном соотношении между собою.[113] Профессор Шаафгаузен первый обратил внимание на очевидно существующее соотношение между строением мускулов и резко выраженными надбровными гребнями (дугами), чрезвычайно характеристичными для низших человеческих рас.

Кроме отклонений, которые могут быть с большей или меньшей вероятностью сгруппированы в предыдущих рубриках, существует обширный класс изменений, которые можно предварительно назвать самопроизвольными, потому что, вследствие нашего невежества, они представляются возникающими без всякой побудительной причины. Возможно, однако, показать, что такие изменения, состоят ли они в малых индивидуальных различиях, или же заключаются в резко выраженных и внезапных отклонениях в строении, зависят гораздо более от сложения организма, нежели от природы тех условий, которым он подвергался.[114]

При благоприятных условиях, таких как, например, в Соединённых Штатах, цивилизованные народы иногда удваивали свою численность за 25 лет (а по расчётам Эйлера это могло бы случиться и за 12 с немногим лет).[115] Принимая норму размножения в 25 лет, мы видим, что нынешнее 30-миллионное население США (писано в начале 70-х годов) через 657 лет покрыло бы всю сушу так густо, что пришлось бы по 4 человека на каждый квадратный ярд поверхности (линейный ярд = 3 английским или русским футам). Первичною или основною задержкою непрерывного умножения населения является трудность добычи как средств существования, так и жизненных удобств. Мы можем прийти к этому выводу из того, что видим, например, в Соединённых Штатах, где прокормить себя легко и где много простора. Если бы средства существования внезапно удвоились в Великобритании, то наше население быстро возросло бы вдвое. У цивилизованных наций эта первичная задержка действует, главным образом, путем ограничения числа браков. Более значительный процент смертности детей у беднейших классов также весьма важен, также, как и более значительная смертность от разных болезней, во всех возрастах, среди обитателей густо населенных трущоб. Следствия суровых эпидемий и войн вскоре уравновешиваются, и даже более чем уравновешиваются у народов, помещённых в благоприятные условия. Эмиграция также является временным препятствием, но для чрезвычайно бедных классов населения она не играет сколь-нибудь значительной роли.

Есть основания предполагать, как заметил Мальтус, что воспроизводительная способность у диких народов действительно менее велика, чем у цивилизованных. Мы не знаем ничего положительного по этому вопросу, потому что дикари никогда не подлежали переписи; но согласно свидетельств миссионеров и других лиц, проведших долгое время среди дикарей, оказывается, что их семьи обыкновенно малы, а большие семьи редки. Полагают, что это можно отчасти объяснить тем, что женщины очень долго кормят грудью своих ребят; но чрезвычайно вероятно, что дикари, часто испытывающие нужду и не получающие столько питательной пищи, как цивилизованные люди, действительно менее плодовиты. Я показал в моём прежнем сочинении,[116] что все наши домашние четвероногие и птицы, и все наши возделанные растения более плодовиты, чем соответственные дикие виды. Нельзя признать веским возражением против этого вывода, что животные, внезапно снабженные избытком пищи, отчего они разжиреют, и большинство растений, при внезапном перенесении из очень тощей в очень богатую почву, - что все они становятся более или менее бесплодными. Мы можем поэтому, ожидать, что цивилизованные люди, которые, в известном смысле, могут быть названы в высшей степени домашними, будут более плодовиты, нежели дикари. Правдоподобно также, что увеличенная плодовитость цивилизованных народов становится, как и у наших домашних животных, наследственным признаком. Известно, по крайней мере, что у человека склонность рождать близнецов имеет характер наследственной особенности.[117]

Несмотря на то, что дикари, по-видимому, менее плодовиты, чем цивилизованные люди, они, без сомнения, могли бы быстро размножиться, если бы их численность не сдерживалась в строгих пределах некоторыми способами. Санталы, горное племя Индии, недавно предоставили отличное пояснение этого факта: как показал мистер Гёнтер,[118] они необычайно размножились со времени введения оспопрививания и ослабления других заразных болезней, а также строгого пресечения войн. Увеличение населения, однако, было бы невозможным, если бы это грубое племя не расходилось по окрестным местностям, в поисках работ по найму. Дикари почти всегда женятся: однако у них замечается некоторое благоразумное воздержание, так как они обыкновенно не женятся так рано, как только возможно. От молодых людей часто требуется доказательство того, что они способны содержать жену: обыкновенно они должны сполна заработать деньги, за которые они выкупают жену у её родителей. Трудность добывания средств порою гораздо более прямым способом ограничивает число населения у дикарей, чем у цивилизованных людей, потому что все дикие племена периодически страдают от ужасных голодовок. В таких случаях дикари вынуждены поглощать много плохой пищи и здоровье их едва ли может не пострадать от этого. Постоянно сообщают об их вздутых животах и исхудалых конечностях, после и во время голода. Они вынуждены также много странствовать, и, как меня уверяли в Австралии дети их гибнут во множестве. Так как голодовки периодичны и зависят большею частью от резких колебаний погоды, то все племена должны значительно изменяться в численности. Они не могут постоянно и регулярно возрастать в числе, так как у них нет никакого искусственного запаса пищи. Дикари, испытывая суровую нужду, вторгаются в чужие территории, и следствием оказывается война; на самом деле они почти постоянно ведут войны с соседями. Они подвержены многим случайностям на суше и на воде, в поисках пищи; а в некоторых странах они страдают и от больших и хищных зверей. Даже в Индии некоторые провинции были опустошаемы нападениями тигров.

Мистер Мальтус разобрал эти различные препятствия, но он не обратил достаточного внимания на одно, и вероятно важнейшее из всех, а именно детоубийство, особенно девочек и на обыкновение производить выкидыши. Такие обычаи существуют во многих местах, и как показал мистер МакЛеннан,[119] детоубийство прежде было ещё в большем ходу. К нему, как кажется, побуждало дикарей сознание трудности, или скорее невозможности прокормить всех рождающихся детей. К предыдущим препятствиям можно добавить ещё и разврат, но он не есть последствием недостатка средств существования, хотя мы имеем основания думать, что в некоторых случаях, например, в Японии, он поддерживался намеренно как средство удержать народонаселение на низком уровне.

В весьма отдалённую эпоху, прежде чем человек обрёл своё человеческое достоинство, он руководствовался в большей мере инстинктом, и в меньшей мере рассудком, чем это делают в нынешнее время низшие из дикарей. Наши древние полу человеческие предки не убивали детей и у них не было многомужества, потому что инстинкты животных не бывают так извращены,[120] чтобы привести их к систематическому уничтожению собственного потомства или освободиться полностью от чувства ревности. Тогда не было разумного ограничения браков, и оба пола соединялись свободно в раннем возрасте. Таким образом, предки человека имели возможность размножаться быстро; но некоторые препятствия, периодические или постоянные, снижали их численность, и даже сильнее, чем у нынешних дикарей. Каковы именно были свойства этих препятствий для человека, мы знаем не более, чем относительно большей части других животных. Мы знаем, что лошади и рогатый скот, не принадлежащие к плодовитым животным, размножились чрезвычайно быстро, когда были впервые выпущены на свободу в Южной Америке. Слон, размножающийся медленнее всех остальных животных, в несколько тысяч лет заселил бы всю Землю. Размножению обезьян всех видов должны были препятствовать определённые обстоятельства, но, как замечает Брэм, нападения хищных зверей здесь не играют большой роли. Никто не допустит, что способность к воспроизведению у диких лошадей и скота в Америке с первого раза возросла сколько-нибудь заметно, или, что ПОСЛЕ заселения данной области, эта способность уменьшилась. В этом случае, да и в других, многие задержки несомненно действуют совместно, и при том разные при разных обстоятельствах; причём периодические голодовки, зависящие от неблагоприятных перемен погоды, вероятно, важнее всех прочих задержек. То же, должно быть, относится и к ранним предкам человека.

Мы видели, что человек изменяется и в телесном, и в умственном отношении; изменения производятся у него, прямо или косвенно, ТЕМИ же общими причинами, и подчиняются тем же общим законам, как и у низших животных. Человек расселился широко по земному шару и должен был подвергаться, во время своих беспрестанных переселений,[121] самым разнообразным условиям. Обитатели Огненной Земли, Мыса Доброй Надежды и Тасмании на одном полушарии, и жители арктических областей на другом, подвергались совершенно различным переменам климата и много раз изменяли свой образ жизни, прежде чем достигли своих нынешних местопребываний.[122] Древние предки человека должны были стремиться, подобно всем прочим животным, к размножению сверх средств существования; они должны были, поэтому, нередко подвергаться борьбе за существование, и стало быть, подлежали суровому закону естественного отбора. Благоприятные изменения всякого рода таким образом были сохраняемы одни реже, другие чаще, а вредные исключались. Я указываю не на резко выраженные отклонения в строении, встречаемые только через длительные промежутки времени, но просто на индивидуальные различия. Мы знаем, например, что мускулы наших рук и ног, определяющие нашу способность к передвижению, подвержены, подобно мускулам низших животных,[123] непрерывной изменчивости. Если бы, поэтому, обезьянообразные предки человека, населявшие любую местность, особенно такую, которая подвергается некоторым переменам в условиях; были подразделены на две равные группы, в том числе одну, включающую всех особей, наилучшим образом приспособленных по своей способности к движениям, необходимым для добывания пищи или для защиты, то эта группа, в среднем, выжила бы в большем количестве особей и дала бы более потомства, чем другая, менее одарённая.

Человек, даже в грубейшем состоянии, в каком он теперь где-либо существует, представляет наиболее мощное животное из всех, когда-либо бывших на Земле. Он расселился на более обширном пространстве, чем любая иная высокоорганизованная форма, и все другие отступили перед ним. Он, очевидно, обязан этим необычайным превосходством своим умственным способностям, социальным привычкам, побуждающим его содействовать своим товарищам и защищать их, а также своему телесному строению. Необычайная важность этих признаков доказывается конечным превосходством в борьбе за жизнь. Действием умственных способностей была развита членораздельная речь: а от этого, главным образом, зависало чрезвычайное прогрессивное развитие человека. Как замечает Чоунси Райт:[124] «психологический анализ способности речи показывает, что даже малейший успех в этой области мог потребовать боле значительных мозговых способностей, нежели величайший успех во всяком другом направлении». Человек изобрёл разного рода оружие, орудия, ловушки и так далее, с помощью которых он защищается, убивает или ловит добычу и другими способами добывает пищу. Он соорудил плоты и челноки для рыбной ловли или для того, чтобы доплыть до соседних плодородных островов. Он изобрёл искусство добывать огонь, посредством которого многие твердые волокнистые коренья становятся съедобными, а ядовитые корни или травы - безвредными. Это открытие огня, быть может, величайшее из сделанных когда-либо человеком, за исключением разве членораздельной речи, относится ко времени, предшествующему заре исторической эпохи. Различные изобретения, с помощью которых человек, даже в его грубейшем состоянии, занял такое господствующее положение, представляюсь прямое последствие развития его способностей к наблюдению, его памяти, любознательности, воображения и разума. Я не могу поэтому понять, каким образом Уоллес утверждает,[125] что «естественный отбор мог снабдить дикаря только мозгом, немного превосходящим мозг обезьяны». Хотя умственные способности и социальные привычки человека необычайно важны для него, мы не должны ставить слишком низко и значение телесного строения, чему будет посвящена остальная часть этой главы; развитие умственных и социальных или моральных способностей будет рассмотрено позднее. Даже работать молотком с надлежащей точностью дело не легкое, с чем согласится каждый, кто пытался изучить ремесло плотника. Бросить камень в цель с такою точностью, как это делает житель Огненной Земли при самозащите, или, когда он хочет убить птицу, требует очень значительного совершенства в совместном действии мускулов кисти руки, предплечья и плеча, и затем еще тонкого чувства осязания. Бросая камень или дротик, да и для многих других действий, человек должен стоять твердо на ногах: а это снова требует совершенного приспособления многих мускулов. Обтесать камень в самое грубое орудие или сделать зубчатый дротик, или же удочку из кости - все это требует чрезвычайной ловкости рук: такой знаток дела, как Шулькрафт замечает,[126] что выделка из обломков камня ножей, дротиков или наконечников стрел свидетельствует о «необычайном искусстве и долговременной практике». Это в значительной степени доказывается те фактом, что первобытный человек уже признавал разделение труда: не каждый выделывал свои кремневые орудия или грубые глиняные изделия, но некоторые члены общины, по-видимому, посвящали себя такой работе, без сомнения получая в обмен добычу охотников. Археологи убеждены, что прошел чудовищный промежуток времени, прежде чем нашим предкам пришло на ум полировать тесаные камни для выделки из них гладких орудий. Едва ли можно сомневаться в том, что человекообразное животное, обладающее рукой, достаточно совершенной для того, чтобы с точностью метать камни, иди превращать кремень в грубое орудие, могло бы, при достаточном упражнении (насколько дело касается только механической сноровки) сделать почти все, что способен сделать цивилизованный человек. Строение руки можно сравнить со строением голосовых органов, которыми обезьяны пользуются для того, чтобы издавать разные сигнальные звуки или, как у одного вида обезьян, музыкальные кадансы; но у человека близко сходные голосовые органы, путем унаследованного действия употребления, приспособились к членораздельной речи.

Обращаясь теперь к ближайшим родственникам человека, а стали быть, к наилучшим представителям наших древних предков, мы находим, что руки четвероруких построены по той же общей модели, но далеко не так совершенно приспособлены, как наши собственные к разнообразному употреблению. Их руки служат не так хорошо для передвижения, как лапы собак: это можно видеть на примере таких обезьян, как шимпанзе и орангутанг,[127] ступающих наружными краями ладоней или тыльной стороною суставов пальцев. Руки обезьяны, однако, великолепно приспособлены к карабканью на деревья. Обезьяны схватывают тонкие ветви и веревки, с одной стороны большим пальцем, а с другой - остальными пальцами и ладонью, таким же образом, как и мы это делаем. Они могут этим способом подносить ко рту довольно крупные предметы, вроде горлышка бутылки. Павианы руками переворачивают камни и выкапывают корни. Они хватают орехи, насекомых и другие малые предметы, противополагая большой палец другим и, без сомнения, таким же образом они таскают из птичьих гнёзд яйца и птенцов. Американские обезьяны бьют плоды дикорастущих апельсинов об их ветви до тех пор, пока корка не лопнет, и тогда сдирают её пальцами рук. В естественных условиях они раскрывают твёрдые плоды ударами камней. Другие обезьяны открывают раковины двумя большими пальцами. Пальцами же они вытаскивают занозы и колючки, ищут друг у друга паразитов. Они скатывают камни и бросают их в своих врагов. Тем не менее все эти различные движения они выполняют неловко и совершенно неспособны, как я сам видел, метко бросать камни.

Мне кажется совершенно несправедливой мысль, что так как обезьяны «неловко хватают предметы», то и менее совершенный орган хватания служил бы им так же хорошо, как и их руки.[128] Наоборот, я не вижу причин сомневаться в том, что и более совершенно устроенные руки были бы для них несомненно выгоднее, при условии, чтобы их руки при этом не стали менее удобными для лазания по деревьям. Мы можем предполагать, что рука, столь совершенная как рука человека, была бы выгодна для лазания, так как у большей части древесных обезьян, а именно у Ateles в Америке, Colobus в Африке и Hylobates в Азии, большие пальцы атрофированы, и другие пальцы отчасти слиты таким образом, что их руки превращены в хватательные крюки.[129]

Коль скоро какой-нибудь древний член обширного ряда приматов, вследствие ли перемен в способе добывания средств существования или перемен в окружающих условиях, стал жить несколько меньше на деревьях, его привычный способ хождения должен был измениться, и он стал бы или четвероногим в более строгом смысле, или же двуногим. Павианы держатся в гористых и скалистых местностях и только по необходимости лазают на деревья.[130] Поэтому они усвоили себе почти собачью походку. Лишь человек стал двуногим, но мы можем отчасти понять, каким образом он дошёл до вертикального положения, составляющего один из наиболее характерных его признаков. Человек не мог достигнуть своего настоящего господствующего положения на Земле без употребления своих рук, которые так удивительно приспособлены к действиям соответственно предписаниям его воли. Сэр Ч. Белл говорит:[131] «рука заменяет человеку все инструменты и, при совместном действии с разумом, даёт ему всемирное господство». Однако, руки и кисти рук едва ли могли усовершенствоваться настолько, чтобы выделывать оружие или метко бросать камни и дротики в цель до тех пор, пока ими пользовались преимущественно для передвижения и для поддержания веса тела, или, как мы указывали выше, они были специально приспособлены для карабканья на деревья. Такое грубое употребление должно было притупить чувство осязания, от которого в значительной мере зависит ловкость рук. По одним этим причинам человеку выгодно было стать двуногим; но для многих действий необходимо, чтобы руки и вся верхняя часть тела были свободны, а для этого он должен был стоять твердо на ногах. Чтобы достичь этой значительной выгоды, ступни должны были стать плоскими и большие пальцы (на ногах) должны были также видоизмениться, хотя это повлекло за собой потерю способности к хватанию. Согласно с принципом разделения физического труда, господствующим во всем животном царстве, в то время, как руки усовершенствовались для хватания, ноги совершенствовались для поддержки тела и перемещения. У никоторых дикарей ноги не совсем утратили свою хватательную способность, что видно из их способа лазить на деревья и из других употреблений ног.[132]

Если для человека представляют выгоду свободные руки и кисти рук, при его выдающихся успехах в борьбе за существование, почему бы предкам человека принимать более вертикальное положение и делаться двуногими. При этом условии они более способны защищаться камнями и дубинами, нападать на добычу или добывать пищу иным способом. Названные особи, в конце концов, должны были выживать в большем количестве. Если бы горилла и другие сходные особи вымерли, то было бы легко и даже с большой правдоподобностью уверять, что животное не могло постепенно превратиться из четвероногого в двуногое, так как все особи в промежуточном состоянии были бы крайне плохо приспособлены для хождения. Но мы знаем (и это заслуживает большого внимания), что человекообразные обезьяны в самом деле находятся в настоящее время в таком переходном состоянии, и никто не усомнится, что в целом они хорошо приспособлены к жизни. Горилла ходит неуклюжей, переваливающейся с боку на бок походкой, но чаще передвигается, опираясь на согнутые кисти рук. Длиннорукие обезьяны порою пользуются руками, как костылями, раскачивая между ними туловище вперед, а некоторые породы гиббонов (Нуlobates) без всякого обучения могут идти или бежать в прямостоячем положении с порядочной скоростью; но они движутся робко и гораздо менее уверенно, нежели человек. Мы видим, словом, у существующих обезьян способ передвижения, промежуточный между четвероногим и двуногим; но, как утверждает один непредубежденный автор,[133] человекообразные обезьяны приближаются по строению ближе к двуногому, нежели к четвероногому типу.

По мере того, как предки человека становились все более и более прямостоячими, а руки их все более изменялись для хватания и других целей, тогда как ноги в то же время превратились в прочную опору для передвижения вместе с этим стали необходимыми и бесчисленные другие изменения в строении. Таз должен был расшириться, позвоночный столб получил своеобразный изгиб, и голова укрепилась в новом положении: все эти перемены были достигнуты человеком. Профессор Шафгаузен утверждает,[134] что «мощные сосцевидные отростки на человеческом черепе представляют следствие прямостоячего положения; эти отростки отсутствуют у орангутанга, шимпанзе и так далее; они меньше у гориллы, чем у человека. Можно было бы указать на различные другие образования, по-видимому, находящиеся в связи с прямостоячим положением человека. Чрезвычайно трудно решить, насколько эти соотносительные изменения являются следствием естественного отбора или же представляют унаследованные последствия усиленного упражнения известных частей или действия одной части на другую. Без сомнения, эти способы изменения часто содействуют дуг другу: так, если известные мускулы и костные гребни, к которым они прикреплены, расширяются от обычного употребления, то это показывает, что известные действия выполняются часто и что они полезны. Поэтому особи, выполнявшие эти действия наилучшим образом, будут выживать в большем количестве. Свободное употребление рук частью причина и частью следствие прямостоячего положения человека, что, по-видимому, привело косвенным путем к другим видоизменениям строения. Древние мужские предки человека, как было раньше сказано, вероятно, обладали большими клыками; но так как они постепенно приобрели привычку действовать камнями, дубинами или др. оружием в драках с врагами или с соперниками, то им все реже приходилось пускать в ход челюсти. Поэтому челюсти, а с ними и зубы, уменьшались в размерах, что почти достоверно, на основании бесчисленных аналогичных примеров. В одной из следующих глав мы встретим близко сходный пример, а именно уменьшение или полное исчезновение клыков у самцов жвачных, по-видимому, в связи с развитием у них рогов, и подобный случай у лошадей, в связи с их привычкой драться, кусая резцами и лягаясь копытами.

Рютимейер[135] и другие утверждали, что череп взрослых самцов человекообразных обезьян отличается так сильно и во стольких отношениях от человеческого черепа по той причине, что на его форму повлияло сильное развитие челюстных мышц, и в результате у этих животных «поистине устрашающее лицо». Поэтому, по мере того, как челюсти и зубы прародителей человека уменьшались в объёме, черепа взрослых людей стали всё больше приближаться к черепам существующих теперь людей. Значительное уменьшение клыков у самцов почти, наверное, должно было повлиять, как мы увидим это впоследствии, путём наследственной передачи и на клыки самок.

Почти несомненно, что с постепенным развитием умственных способностей мозг должен был увеличиваться. Никто, я думаю, не сомневается, что больший объём мозга у человека по отношению к объёму его тела, в сравнении с мозгом гориллы или орангутанга, тесно связан с более высокими умственными способностями человека. Мы встречаем совершенно аналогичные примеры у насекомых, из которых, например, у муравьёв мозговые узлы имеют чрезвычайно большие размеры. Вообще эти узлы развиты у всех перепончатокрылых гораздо более, чем у менее разумных отрядов, например, у жуков.[136] С другой стороны, никто не подумает, что умственные способности двух каких-нибудь животных или двух каких-нибудь людей можно было точно измерить кубической ёмкостью их черепов. Безусловно, что может существовать громадная умственная деятельность при крайне малой абсолютной величине нервного вещества: так всем известны удивительные разнообразнейшие инстинкты, умственные способности и склонности муравьёв, и, однако, их мозговые узлы не достигают и четверти булавочной головки. С этой точки зрения мозг муравья есть одна из самых удивительных в мире совокупностей атомов материи, может быть более удивительная, чем мозг человека.

Убеждение, что у человека существует тесная связь между объёмом мозга и степенью развития умственных способностей, основывается на строении черепов диких и цивилизованных рас, древних и современных народов, равно как и на аналогиях из всего ряда позвоночных животных. Доктор Дж. Бернард Девис доказывал[137] многими тщательными измерениями, что средняя ёмкость черепа у европейца равняется 92.3 куб. дюймам; у американцев 87,1, а у австралийцев только 81,9. Профессор Брока[138] нашёл, что черепа из парижских могил XIX века объемистее взятых из склепов XII столетия в отношении 1484: 1426. и этот увеличенный объём, как показали измерения, зависел исключительно от лобной части черепа, служащей вместилищем умственных способностей. Причард убеждён, что современные обитатели Великобритании обладают «гораздо более объёмистыми черепными полостями», чем древние жители. Однако, приходится допустить, что некоторые необычайно древние черепа, вроде знаменитого неандертальского, хорошо развиты и объёмисты.[139] Что касается низших животных, господин Э. Ларте, путем сравнения черепов животных,[140] обитавших в третичном периоде и современных млекопитающих, принадлежащих к одинаковым группам, пришел к замечательному выводу, что у новейших форм черепа вообще крупнее, а мозговые извилины сложнее. С другой стороны, я показал,[141] что мозг домашнего кролика значительно уменьшился в размерах, по сравнению с мозгом дикого кролика и зайца; это можно приписать тому, что кролики подвергались тесной неволе в продолжение многих поколений, причём мало упражняли свой ум, инстинкты, чувства и произвольные движения. Постепенно возрастающий вес мозга и черепа у человека должен был повлиять на развитие позвоночного столба, поддерживающего череп, в особенности, когда человек стал прямостоячим. По мере того, как наступала эта перемена положения, внутреннее давление мозга также стало влиять на форму черепа; и, действительно, многие факты показывают, что череп подвергается такому влиянию. Этнологи полагают, что череп видоизменяется в зависимости от формы колыбели, в которой спит ребенок. Частые мускульные спазмы, а также рубцы от жестоких ожогов, порою прочным образом изменяли кости лица. У молодых людей, если вследствие болезни голова наклонялась в сторону или назад, случалось, что один из глаз менял положение и форма черепа явно изменялась давлением на мозг в новом направлении.[142] Я показал, что у длинноухих кроликов даже такая пустячная вещь, как обвислость вперед одного уха, увлекает вперед почти все кости черепа с этой стороны; так что кости с противоположной стороны более не соответствуют симметрии. Наконец, если бы у какого-нибудь животного значительно увеличились или же уменьшились размеры тела, без всякого заметного изменения его умственных способностей, или если бы умственные способности могли значительно увеличиться или уменьшиться, без всякого заметного изменения тела, то форма черепа все же почти, наверное, должна была бы измениться. Вывожу это из моих наблюдений над домашними кроликами: некоторые их породы гораздо крупнее, нежели дикие кролики, тогда как другие удержали почти прежнюю величину, но в обоих случаях мозг значительно уменьшился по отношению к размерам тела. Сначала я был сильно изумлён, найдя, что у всех этих кроликов череп удлинился (стал долихоцефальным), так, например, из двух черепов почти одинаковой ширины, череп дикого кролика был 3,15 дюйма длины, тогда как череп домашнего 4,3 дюйма.[143] Одним из наиболее резких отличий у различных человеческих рас служит то, что у одних черепа удлинены, у других круглы; но и здесь объяснение, внушаемое примером кроликов, может оказаться основательным: Велькер находит, что «низкорослые люди более склонны к широкоголовости (брахицефалии), а высокие к длинноголовости (долихоцефалии)».[144] Но высоких людей можно сравнить с более крупными и длинными кроликами, у которых черепа постоянно удлинены (долихоцефальны).

Из этих различных фактов мы можем вывести, до известной степени, способы, которыми человек приобрёл крупные размеры и более или менее округлую форму черепа; а это черты, необычайно отличительные для человека, по сравнению с низшими животными. Другое чрезвычайно резкое различие между человеком и низшими животными представляет его обнаженная кожа. Киты и дельфины (то есть китообразные) и дюгони (морские сирены иди травоядные киты), а также бегемоты имеют голую кожу; это, быть может, им полезно для передвижения в воде; вред же от потери тепла не велик, так как виды, живущие в более холодных поясах, защищены толстым слоем жира (ворвани), играющим ту же роль, как и шкура тюленей и выдр. Слоны и носороги почти безволосы, а так как некоторые вымершие виды, раньше жившие в полярном климате, были покрыты длинною шерстью или волосами, то может почти показаться что существующие виды обоих родов утратили свой волосистый покров оттого, что подвергались зною. Это кажется тем более вероятным, что в Индии, те слоны, которые живут на возвышенных или холодных местностях, более волосаты,[145] чем живущее в низменных местах. Можем ли мы отсюда вывести, что человек утратил волосы оттого, что первоначально населял какую-либо тропическую страну? В пользу этого заключения говорит то, что волосы, главным образом, остались у мужчин на груди и лице, а у обоих полов в местах соединения всех четырех конечностей с туловищем: если только допустить, что волосы были утрачены раньше, чем человек стал прямостоячим, то части, теперь удерживающие всего больше волос, были наилучшим образом защищены от солнечного зноя. Темя представляет, однако, любопытное исключение, потому что во все времена оно должно было принадлежать к числу частей, наиболее подвергавшихся действию Солнца, а между тем оно густо покрыто волосами. Сверх того, тот факт, что другие члены отряда приматов, к которому принадлежит человек, хотя и населяющие разные жаркие местности, густо покрыты волосами, и, большею частью, особенно густыми на верхней поверхности.[146] Этот факт противоречит допущению, что человек был обнажен действием Солнца. Мистер Бельт полагает,[147] что в тропических странах человеку выгодно лишиться волос по той причине, что таким образом он освобождается от массы клещей (acari) и других паразитов, которые поселяются на нем, иногда причиняя изъязвления. Но достаточно ли велико это зло для того, чтобы привести к обнажению тела действием естественного отбора? В этом позволительно сомневаться, так как ни одно из многочисленных четвероногих, живущих в тропических странах, сколько мне известно, не прибрело никаких специальных средств для избавления от этого зла. Наиболее правдоподобным, мне кажется, тот взгляд, что человек, или скорее сначала только женщина лишилась волос ради целей украшения, что будет показано при обсуждении вопроса о половом отборе. Если принять этот взгляд, то не удивительно, что человек так значительно отличается по малому количеству волос от всех прочих приматов: действительно, признаки, приобретённые путем полового отбора, часто оказываются необычайно различными у близкородственных форм. Обыденное мнение таково, что отсутствие хвоста признается существенным отличительным признаком человека; но так как те обезьяны, которые наиболее приближаются к человеку, бесхвосты, то видно, что исчезновение хвоста относится не исключительно к особенностям человека. Хвост часто бывает замечательно различной длины у животных, принадлежащих к тому же роду: так у некоторых видов макак (Macacus) он длиннее целого туловища и образован из 24 позвонков: у других он состоит из едва заметного отростка, содержащего только три или четыре позвонка. У некоторых видов павианов насчитывается двадцать пять хвостовых позвонков, тогда как у мандрила - десять малых недоразвитых позвонков, а по Кювье[148] иногда только пять. Хвост, длинен ли он или короток, почти всегда утончается к концу: это, По моему мнению, зависит от атрофии мускулов его оконечности, вместе с их артериями и нервами, вследствие не-упражнения, а затем появляется и атрофия костей на оконечности хвоста. Но в настоящее время еще невозможно дать какое-либо объяснение значительного разнообразия, которому часто подвержена длина хвоста. Нас, однако, здесь главным образом интересует полное исчезновение всяких внешних признаков хвоста. Профессор Брока недавно показал,[149] что хвост всех четвероногих состоит из двух частей, обыкновенно резко обособленных между собою: основная часть состоит из позвонков, более или менее совершенно прободенных каналами и снабженных отростками, подобно обыкновенным позвонкам; тогда как позвонки конечной части не имеют каналов, почти гладки и едва похожи на настоящие позвонки. Хвост, хотя и не видимый извне, на самом деле существует у человека и у человекообразных обезьян, и построен у всех их по одному и тому же образцу. В конечной части позвонки, образующие хвостцовую кость (os coccyx), вполне рудиментарны, очень малой величины и немногочисленны. В основной части позвонки также многочисленны; они плотны соединены между собою и недоразвиты: но они стали значительно шире и более плоски, чем соответственные хвостовые позвонки других животных, образуя то, что Прока называет добавочными крестцовыми позвонками. Позвонки эти имеют чрезвычайно важное функциональное значение, поддерживая известные внутренние части; да и по другим причинам их изменение находится в прямом соотношении с прямостоячим, или полу прямостоячим положением человека и человекообразных обезьян. Этот вывод те более заслуживает доверия, что Брока раньше поддерживал иной взгляд, теперь им оставленный. Итак, изменение основных хвостовых позвонков у человека и высших обезьян могло быть произведено, прямо или косвенно, действием естественного отбора. Но что сказать о рудиментарных и изменчивых позвонках конечной части хвоста, образующих хвостцовую кость? Существует мнение, которое часто было, и без сомнения будет еще предметом насмешек, а именно, что исчезновение внешней части хвоста находится в некоторой зависимости от трения; но этот взгляд вовсе не так смешон, как кажется с первого раза. Доктор Андерсон утверждает,[150] что необычайно короткий хвост у одной обезьяны (Maccacus bruneus) состоит из одиннадцати позвонков, включая внутреннее основание. Оконечность хвоста образована из сухожилий и не содержит позвонков; далее следует пять рудиментарных позвонков, таких крошечных, что они все вместе имеют длину лишь в половину линии, и сверх того они постоянно согнуты на одну сторону в виде крючка. Свободная часть хвоста немногим длиннее дюйма, включая только еще четыре малых позвонка. Этот короткий хвост держится кверху; но около четверти его полной длины закручено налево, и эта верхушечная часть, включающая крючковидные позвонки, служит для заполнения промежутка между верхней, расходящейся частью мозолистых наростов: так что животное сидит на этой части хвоста, делая ее шероховатою и мозолистою. Андерсон делает следующий общий вывод из своих наблюдений: «Эти факты, мне кажется, допускают лишь одно объяснение: хвост, по его малым размерам, мешает обезьяне сидеть и часто попадает под нее, когда она находится в сидячем положении, так как он достигает далее оконечности седалищных, наростов, то кажется, что первоначально животное закручивало хвост нарочно так. чтобы он огибал углубление между седалищными мозолями и не придавливался ими к земле; но с течением времени искривление стало постоянным, так что хвост прилаживается сам собою, когда попадает под сиденье». Если так, то не удивительно, что поверхность хвоста огрубела и стала мозолистою. Тщательные наблюдения доктора Мюри[151] в Зоологическом саду над этим животным, а также над тремя другими близкородственными формами, обладающими немного более длинными хвостами, показывают, что когда животное сидит, то хвост «неизбежно прижимается к одной стороне ягодиц, и корень его поэтому подвергается трению и раздражению кожи - все равно, длинен ли он или короток». Но так как у нас теперь есть доказательства в пользу того, что внешние повреждения иногда производят действия, передающиеся по наследству[152], то не слишком неправдоподобно, что у короткохвостых обезьян выдающаяся часть хвоста, функционально бесполезная, по прошествии многих поколений стала рудиментарной и искривилась, по той причине, что постоянно подвергалась трению и раздражению. В этом состоянии находится выдающаяся часть хвоста у Maccacus bruneus, совершенное вырождение этой части хвоста мы видим у бесхвостого макака Маccacus ecaudatys и у многих высших обезьян. В конце концов, насколько мы можем судить, хвост исчез у человека и антропоморфных обезьян, по той причине, что его оконечность была подвержена в течение очень долгого времени трению; основная, внутренняя часть при этом уменьшилась и видоизменилась так, что стала пригодною для прямостоячего или полу прямостоячего положения. Я старался показать, что некоторые из самых характерных свойств человека приобретены им, по всей вероятности, посредством естественного отбора, прямым, или ещё чаще, косвенным путём. Мы должны помнить, что таким образом не были приобретены те изменения в строении и телосложении, которые не приносят пользу организму при приспособлении его к определённому образу жизни, к пище, употребляемой им, или, наконец, к окружающим условиям. Мы не должны, однако, быть слишком смелыми при решении, какие изменения могут быть полезны конкретному живому существу; мы должны помнить о том, как мало мы знаем относительно значения многих частей или относительно того, какие изменения в крови и тканях могут способствовать приспособлению организма к новому климату или к новому роду пищи. Мы не должны также забывать закона корреляции, по которому, как это доказал Ис. Жоффруа Сент-Илер для человека, многие странные отклонения в строении связаны между собой. Независимо от корреляции, изменения одной части часто ведут за собой, вследствие уменьшенного или усиленного употребления других частей, иные изменения совершенно неожиданного свойства. Полезно также припомнить и такие случаи, как странное развитие чернильных орешков на растениях от действия яда насекомых или замечательные изменения цвета перьев у попугаев при кормлении их известными рыбами или введении им яда жабы,[153] потому что эти случаи показывают, что соки организма, измененные для какой-нибудь особенной цели, могут в свою очередь обусловливать другие изменения. Мы должны в особенности помнить, что видоизменения, приобретённые и постоянно употреблявшиеся в дело для какой-либо полезной цели в течение прошлых веков, должны были, по всей вероятности, укореняться прочно и долго передаваться по наследству.

Таким образом, прямым и косвенным последствиям естественного отбора можно придать очень широкое, хоть и неопределённое значение. Однако, прочитав статью Негели о растениях и замечания разных авторов относительно животных и особенно недавние замечания профессора Брокка, я признаю, что придавал в прежних изданиях моего «Происхождения видов», вероятно, слишком много значения действию естественного отбора или переживанию наиболее приспособленных особей. Я изменил пятое издание «Происхождения видов» в том отношении, что ограничился лишь приспособительными изменениями строения; но я убеждён благодаря свету, пролитому на этот предмет за последние годы, что в будущем будет доказана полезность очень многих образований, которые кажутся нам в настоящее время бесполезными, но которые войдут таким образом в категорию фактов, объясняемых естественным отбором. Раньше я не обратил достаточного внимания на существование образований, которые, насколько мы сейчас можем судить, не приносят ни выгод, ни вреда, и в этом, мне кажется, один из крупнейших недосмотров, до сих пор открытых в моем сочинении. В качестве извинения, да будет позволено мне сказать, что я имел в виду два различных предмета: во-первых, я стремился показать, что виды не были созданы отдельными актами сотворения; и, во-вторых, что естественный отбор был главною причиной изменения организмов, хотя и при значительном содействии наследственных результатов употребления органов, и при малом содействии прямого влияния окружающих условий. Мне, однако, не удалось вполне уничтожить в самом себе влияние моего прежнего убеждения, в то время почти всеобщего, а именно, что каждый вид был создан преднамеренно; это привело меня к молчаливому допущению, что всякая подробность строения, за исключением рудиментов, непременно приносит некоторую особенную, хотя бы и не узнанную нами, пользу. Каждый, кто исходит из этой посылки, естественно будет склонен к слишком широкому применению принципа естественного отбора, как для прошедших дней, так и для настоящего времени. Многие из тех, кто допускает принцип эволюции, но отвергает естественный отбор, кажется, забывают, критикуя мою книгу, что я имел в виду два указанных предмета: поэтому, если я и ошибся, придав естественному отбору большое значение (чего я, однако, не допускаю), или если я заблуждался, преувеличивая его значение (что довольно вероятно), то надеюсь, что я, по крайней мере, оказал хорошую услугу, содействуя ниспровержению догмата об отдельных актах сотворения. Теперь я признаю вероятным, что все органические существа, включая человека, обладают такими особенностями строения, которые и теперь им бесполезны, и раньше не приносили никакой пользы, а стало быть не обладают никаким важным физиологическим значением. Мы не знаем от чего зависят бесчисленные малые различия между особями каждого вида, потому что допустить возврат к признакам предков, значит только отдалить вопрос на несколько шагов назад: однако, каждая особенность «должна была иметь свою действующую причину. Допустим, что эти причины, каковы бы они ни были, действовали более однообразно и более энергично в течение более продолжительного периода: а нет никакого обоснования отвергнуть такое предположение. В таком случае в результате получилось бы, вероятно, не простое ничтожное индивидуальное различие, а резкое и постоянное видоизменение, хотя и без всякого физиологического значения. Нисколько не полезные видоизменённые строения не могут, конечно, упрочиваться вследствие естественного отбора, хотя вредные отклонения будут исключаться его действием. Постоянство признаков, однако, будет естественным последствием предполагаемого однообразия побудительных причин, а также свободного скрещивания между многими особями. В течение последовательных периодов организм мог этим путем приобрести последовательные видоизменения, которые будут передаваться в почти однообразном состоянии до тех пор, пока побудительные причины останутся без изменения и пока будет существовать свободное скрещивание. Относительно побудительных причин мы можем только сказать, как и относительно так называемых самопроизвольных изменений, что причины эти, гораздо более близко касаются телосложения изменяющегося организма, нежели природы условий, которым он подвергался.

В этой главе было показано, что так как человек, в настоящее время, подобно всякому другому животному, подвержен разнообразным индивидуальным различиям или небольшим отклонениям, то, без сомнения, это справедливо и для древнейших предков человека: ясно, что изменения и раньше зависели от тех же обширных причин и управлялись теми же общими сложными законами, как и теперь. Все животные стремятся к размножению сверх своих средств существования; но тоже должно было происходить и с предками человека: а это неизбежно должно было привести к борьбе за существование и к естественному отбору. Значительное содействие этому процессу оказывало унаследование результатов усиленного упражнения частей, и оба эти процесса непрерывно воздействовали друг на друга. Оказывается, также как мы увидим впоследствии, что различные маловажные признаки были приобретены человеком путем полового отбора. То, что остается все-таки необъяснённым, должно быть отнесено на счёт предполагаемого однообразного действия тех неизвестных причин, которые иногда производят резкие и внезапные отклонения в строении наших домашних пород. Судя по образу жизни дикарей и большей части четвероруких. первобытные люди и даже их обезьянообразные предки; вероятно, жили обществами. По отношению к строго общественным животным естественный отбор действует иногда на особь, сохраняя те отклонения, которые полезны обществу. Общество, включающее многих хорошо одаренных особей. возрастает в численности и побуждает другие общества, находящиеся в менее благоприятном положении, даже в том случае, если каждый отдельный член общества не приобретает никаких преимуществ над своими сочленами. Общественные насекомые приобрели этим путем многие замечательные черты строения, мало полезные или совсем бесполезные для особи, вроде аппарата для собирания пыльцы, жала рабочей пчелы и крупных челюстей воинов-муравьев. Для высших общественных животных я не знаю примера, чтобы какая-либо черта строения видоизменилась исключительно ради блага общества, хотя многие такие черты косвенно полезны обществу. Так, например, рога жвачных и большие клыки павианов, по-видимому, были приобретены самцами, как оружие в половой борьбе, однако, ими пользуются и для защиты стада. Но совсем иное (как мы увидим в главе V) следует сказать о некоторых умственных способностях: так как они были главным образом, или даже исключительно, приобретены для блага общества, а отдельные особи в то же время извлекли отсюда косвенную пользу. Против взглядов, подобных высказанным выше, часто возражали, что человек представляет одно из самых беспомощных и беззащитных творений во всем мире и что в древности, в менее развитом состоянии он должен был оказаться еще более беспомощным. Герцог Аргайль, например, утверждает,[154] «что человеческий организм отклонился от строения животных в том смысле, что он отличается наибольшею физическою беспомощностью и слабостью; то есть это отклонение, преимущественно перед всеми другими, почти невозможно приписать одному только естественному отбору». Он указывает на обнаженное и незащищенное тело человека, на отсутствие больших зубов или когтей, годных для защиты, на незначительную силу и быстроту движения, на малую способность человека отыскивать пищу и избегать опасности при помощи чутья. К этим недостаткам можно было бы прибавить ещё более существенный: человек не может быстро карабкаться на деревья и таким образом избегать врагов. Утрата волос, однако, не была большой потерей для жителей тёплого климата: мы знаем, что неодетые жители Огненной Земли могут существовать, несмотря на суровый климат. Сравнивая беззащитность человека с состоянием обезьян, следует помнить, что те клыки, которыми обладают обезьяны, вполне развиты только у самцов и идут в дело, главным образом, для борьбы с соперниками; самки, не обладающие такими клыками, однако, выживают. Что же касается роста и физической силы, мы не знаем, произошел ли человек от какого-либо менее крупного вида, вроде шимпанзе, или от такого же мощного, какова горилла; а поэтому мы неспособны сказать, стал ли человек крупнее и сильнее, или; меньше и слабее, чем его предки. Следует, однако, помнить, что животные, обладающие большим ростом, силою и свирепостью, и способные, подобно горилле, защищаться от каких угодно врагов, едва ли могли бы стать общественными: а это существенным образом задержало бы приобретение высших духовных качеств, каковы симпатия и любовь к ближним. Поэтому для человека происхождение от сравнительно слабого существа могло оказаться величайшим преимуществом. Малая сила и быстрота человека, отсутствие у него природного вооружения и такого прочего, более чем уравновешиваются, во-первых, его умственными способностями, посредством которых он изобрёл для себя оружие, орудия и так далее, хотя еще оставался в варварском состоянии: во-вторых, его социальными особенностями, побудившими помогать другим и пользоваться помощью ближних. Нет ни одной страны, боле изобилую 56 щей опасными хищниками, нежели Южная Африка: нигде нет таких ужасных физических условий, как в полярных областях: однако, одна из мельчайших рас, именно бушмены, удерживается в Южной Африке, а малорослые эскимосы живут в полярных областях. Предки человека, без сомнения, стояли ниже и в умственном отношении и, по всей вероятности, по своим общественным склонностям, нежели самые низшие из существующих дикарей; однако, вполне понятно, что они могли существовать и даже процветать, если они повышались в умственном отношении, в то же время постепенно утрачивая звероподобные способности, вроде способности лазать на деревья и такого прочего. Но эти предки не могли подвергаться каким-либо особым опасностям, будь они даже гораздо беспомощнее и беззащитнее существующих теперь дикарей, если жили на каком-либо теплом материке, или большом острове, вроде Австралии, Новой Гвинеи или Борнео. (последний является теперь родиною орангутанга). Естественный отбор, зависящий от соперничества между племенами, живущими на подобной обширной площади, соединяясь с наследственными привычками, при благоприятных условиях мог оказаться достаточным для того, чтобы возвысить человека до высокого положения, занимаемого им среди органических существ.

Различие умственных способностей у высшей обезьяны и низшего дикаря огромно.- Некоторые общие инстинкты.— Эмоции.— Любопытство.— Подражание,- Внимание.— Память.— Воображение.— Разум.— Постепенное усовершенствование.— Орудия и оружия, употребляемые животными.— Абстрагирование, самосознание.— Речь.— Чувство красоты.— Вера в бога, духов, суеверия.

Любому человеку, даже обладающему большими знаниями, чем я, было бы трудно определить, в какой мере присущи животным какие-либо следы этих высших умственных способностей. Трудность заключается в том, что мы не в состоянии судить, что происходит в уме животного; дальнейшие затруднения проистекают из того, что ученые в значительной степени расходятся в том, какое содержание они вкладывают в указанные выше понятия. Насколько можно судить по различным недавно вышедшим работам, с наибольшей настойчивостью отрицается в животных способность к абстрагированию и к образованию общих понятий. Но когда собака замечает издали другую собаку, то часто становится ясно, что она видит, так сказать, отвлеченную собаку, ибо поведение ее внезапно изменяется, лишь только она подходит ближе и узнает в ней друга. Один писатель заметил недавно, что утверждение, будто во всех подобных случаях умственный процесс существенно различается у человека и животного, есть не более, как голое предположение. Если человек составляет себе в уме представление из данных, воспринимаемых чувствами, то то же делают и животные.[198] Когда я говорю своему терьеру возбужденным тоном (а этот опыт я повторял много раз): «Хи, хи, где он тут?» — он всегда принимает это за знак, что нужно кого-то искать, и обыкновенно, бросив быстрый взгляд вокруг себя, бросается в ближайшую чащу выслеживать дичь, но, но найдя ничего, начинает глядеть по деревьям, не видно ли где белки. Не ясно ли из поступков терьера, что в уме его возникают общие понятия или представления о том, что следует обнаружить и поймать какое-то животное. Вполне можно допустить, что ни одно животное не обладает самосознанием, если понимать под этим, что оно не размышляет о том, откуда оно, что с ним будет или что такое представляет жизнь и смерть, и такое прочее. Но можем ли мы отрицать с полной уверенностью, что старая собака, одаренная хорошей памятью и некоторой долей воображения (что доказывают ее сны), не думает иногда о давнопрошедших удовольствиях или огорчениях во время охоты? А это было бы до некоторой степени самосознанием. С другой стороны, как заметил Бюхнер,[199] изнуренная работой жена грубого австралийского дикаря, которая употребляет очень мало отвлеченных слов и не может считать дальше четырех, едва ли напрягает свое самосознание или размышляет о смысле своего существования. Обыкновенно допускают, что высшие животные обладают памятью, вниманием, ассоциацией идей и даже известной долей воображения и рассудка. Если эти способности, которыми различные животные обладают в различной степени, способны к совершенствованию, то не кажется невероятным, что и более сложные способности, как, например, более высокая степень отвлеченного мышления, самосознание и такое прочее, возникли путем развития и сочетания простых способностей. Против высказанных здесь взглядов возражали, что невозможно определить, у каких именно животных в восходящем ряду существ возникает способность к отвлеченному мышлению и такому прочему; но кто мог бы сказать, в каком возрасте появляются эти способности у наших маленьких детей? А между тем мы знаем, что способности эти развиваются в детях постепенно и незаметно. Не подлежит сомнению, что животные сохраняют свою умственную индивидуальность. Когда мой голос вызвал целый ряд старых ассоциаций в уме упомянутой выше собаки, она по всем признакам сохранила свои индивидуальные особенности, хотя каждый атом ее мозга был, вероятно, более одного раза заменен другим в течение пяти лет. Собака эта могла бы выдвинуть аргумент, недавно предложенный для ниспровержения всех эволюционистов, и сказать: «Я остаюсь неизменной среди всех умственных влияний и всех материальных изменений. Учение, по которому атомы оставляют свои впечатления в наследство другим атомам, заступающим их место, противоречит понятию о самосознании и, следовательно, ложно. А так как это учение служит основой для гипотезы эволюционизма, то, следовательно, и эта гипотеза ложна».[200]

Способность речи справедливо считалась одним из главнейших отличий между человеком и низшими животными. Но человек, как замечает весьма компетентный судья, архиепископ Уэтли, «не единственное животное, которое пользуется языком для выражения того, что происходит в его уме, и которое способно более или менее понимать мысли, выраженные другими».[201] В Парагвае обезьяна Cebus azarae издает, будучи возбужденной, по крайней мере, шесть различных звуков, которые вызывают у других обезьян подобные же эмоции.[202] Мы понимаем движения лица и жесты обезьян, и они до некоторой степени понимают наши, как уверяют Ренгер и другие. Еще замечательнее факт, что собака со времени перехода в домашнее состояние[203] выучилась лаять по крайней мере на четыре или пять различных ладов. Несмотря на то, что лай — новоприобретенная способность, можно быть уверенным, что и дикие виды, родоначальники собаки, выражали свои чувства различными криками. У домашней собаки можно отличать лай рвения, как, например, во время охоты, лай злобы и ворчанье, пронзительный вой или лай отчаяния, когда, например, собака заперта; лай ночью, лай радости, когда она собирается идти гулять с хозяином, и весьма характерный лай требования или просьбы, когда она хочет, чтобы ей отворили дверь или окно. Гузо, внимательно исследовавший этот предмет, утверждает, что куры издают, по крайней мере, двенадцать различных звуков, имеющих различное значение.[204] Привычное употребление членораздельной речи, однако, свойственно одному человеку, хотя он подобно животным часто употребляет и нечленораздельные крики для выражения своих чувств, сопровождая их телодвижениями и игрой лицевых мышц.[205] Это относится преимущественно к более простым и живым ощущениям, мало связанным с высшими умственными процессами. Крик боли, страха, удивления, гнева, наряду с соответствующими движениями, и лепет матери с любимым ребенком красноречивее всяких слов. Человека отличает от низших животных не то, что он способен различать членораздельные звуки, ибо собаки, как известно всем, понимают многие слова и предложения. В этом отношении они стоят на той же ступени развития, как дети в возрасте от 10 до 12 месяцев, которые понимают некоторые слова и короткие предложения, но сами не в состоянии произнести ни одного слова. Способность издавать звуки членораздельно тоже не является отличительной нашей чертой, ибо ею обладают попугаи и другие птицы. То же следует сказать и о способности связывать определенные звуки с известными понятиями, ибо достоверно известно, что некоторые попугаи, которых выучили говорить, безошибочно связывали известные слова с определенными предметами, а лица с событиями.[206] Человек отличается от низших животных только тем, что он обладает бесконечно большей способностью ассоциировать в своем уме самые разнообразные звуки и представления; этим он обязан, конечно, высокому развитию своих умственных способностей. Горн Тук, один из основателей благородной науки — филологии, замечает, что речь есть искусство подобно варению или печению, но я думаю, что лучше было бы сравнить ее с писанием. Речь, конечно, не может быть отнесена к настоящим инстинктам, потому что она должна быть выучена. Она, однако, весьма отличается от всех обычных искусств, потому что человек обладает инстинктивным стремлением говорить, как это можно видеть на лепете наших детей, тогда как ни у одного ребенка нельзя заметить инстинктивного стремления варить, или печь, или писать. Далее, ни один филолог не думает в настоящее время, что какой бы то ни было язык был выдуман сознательно, но все принимают, что каждый развивался медленно и бессознательно шаг за шагом.[207] Звуки, издаваемые птицами, представляют во многих отношениях близкую аналогию с речью, потому что все члены одного вида издают, одни и те же инстинктивные крики для выражения своих эмоций; далее, все виды, обладающие способностью петь, инстинктивно практикуются в этом искусстве, но настоящие песни и даже призывные звуки перенимаются от родителей или воспитателей. Последнего рода звуки, как показал Дейнс Баррингтон,[208] «так же мало врожденны, как и речь у человека». Первые попытки петь «могут быть сравнены с неумелыми попытками лепечущего ребенка». Молодые самцы продолжают практиковаться, или, как говорят птицеловы, «ставят рекорды», в продолжение десяти или одиннадцати месяцев. В их первых пробах едва ли можно открыть зачатки будущей песни, но, когда они становятся старше, они приближаются к ней и, наконец, выучиваются ей вполне. Птицы, выучившиеся песням другого вида, как, например, канарейки, выведенные в Тироле, учат и передают их своему потомству. Незначительные естественные отличия в пении у одного и того же вида, живущего в разных местах, могут быть, по мнению Баррингтона, сравнены с «провинциальными диалектами», а пенье родственных, хотя и различных, видов — с языком различных человеческих рас. Я привел подробности с целью показать, что инстинктивное стремление к приобретению искусства говорить не составляет исключительной особенности человека. Что касается происхождения членораздельной речи, то, прочитав, с одной стороны, интересные сочинения мистера Веджвуда, преподобного Фаррера и профессора Шлейхера,[209] а с другой — знаменитые лекции профессора Макса Мюллера, я не могу сомневаться, что наша речь обязана своим происхождением подражанию и видоизменению различных естественных звуков, голосов других животных и собственных инстинктивных криков человека, при этом вспомогательную роль играли знаки и жесты. В главах, относящихся к половому отбору, мы увидим, что первобытный человек, или, вернее, один из древнейших родоначальников человека, вероятно, впервые употребил свой голос, производя настоящие музыкальные кадансы, то есть распевая, как делают это в настоящее время некоторые гиббоны. Мы можем заключить из весьма распространенной аналогии, что такого рода способность применялась преимущественно во время ухаживания и служила для выражения различных эмоций, например, любви, ревности, радости или как вызов для соперников. Подражание музыкальным крикам посредством членораздельных звуков послужило, вероятно, началом для слов, выражающих различные сложные эмоции. Что касается способности подражания, то нельзя не обратить внимания на столь сильное стремление наших близких родственников — обезьян, а также микроцефалов-идиотов[210] и диких человеческих племен подражать всему, что они слышат. Так как обезьяны, очевидно, понимают очень многое из того, что говорит им человек, а о другой стороны — в диком состоянии предупреждают сигнальными криками об опасности своих собратьев,[211] и такие же крики домашней птицы об опасности на земле и в воздухе (от коршунов) понятны собакам,[212] то не может показаться невероятным, что какое-то, более других одаренное обезьянообразное животное начало подражать реву хищного зверя, чтобы уведомить своих товарищей-обезьян о роде грозящей опасности. А это было бы первым шагом к образованию языка. По мере того, как голос все более и более употреблялся в дело, голосовые органы должны были развиваться и совершенствоваться по закону наследования результатов упражнения, а это, в свою очередь, должно было повлиять на развитие речи. Нет, однако, ни малейшего сомнения, что соотношение между постоянным употреблением языка и развитием мозга представляло еще большую важность. Умственные способности у отдаленных прародителей человека должны были быть несравненно выше, чем у какой-либо из существующих обезьян, прежде чем даже самая несовершенная форма речи могла войти в употребление. С другой стороны, можно принять, что постоянное применение и усовершенствование речи оказало влияние на мозг, давая ему возможность и побуждая его вырабатывать длинные ряды мыслей. Длинный и сложный ряд мыслей не может теперь существовать без слов немых или громких, как длинное исчисление — без цифр или алгебраических знаков. По-видимому, даже обыкновенные ряды мыслей требуют какого бы то ни было способа выражения или значительно облегчаются им, потому что глухая, немая и слепая девушка — Лаура Бриджмен двигала пальцами во время сна.[213] Тем не менее последовательный ряд живых и связанных между собой представлений может промелькнуть в мозгу и без помощи каких бы то ни было звуковых выражений; примером этому могут служить движения спящих собак. Мы уже видели, что животные способны до известной степени рассуждать без помощи языка. Тесное соотношение между мозгом в его настоящей форме у человека и способностью говорить с очевидностью проявляется в тех интересных случаях мозговых болезней, где преимущественно страдает речь, как, например, в тех случаях, где потеряна способность помнить существительные, тогда как остальные слова употребляются совершенно правильно, или, когда забыты существительные известного класса или даже все, за исключением начальных букв этих слов и собственных имен.[214] Наследственность изменений строения и функции голосовых и мозговых органов в результате их продолжительного упражнения имеет в себе столь же мало неправдоподобного, как и наследственность почерка, зависящего в значительной степени от строения руки и частью от мозговых особенностей, — а почерк определенно передается по наследству.[215] Многие писатели, главным образом профессор Макс Мюллер,[216] утверждали недавно, что употребление языка предполагает способность создавать общие представления, а так как ни одно животное, по их мнению, не обладает этой способностью, то и выходит, что они отделены от человека непреодолимой преградой.[217] Что касается животных, то я уже пытался показать, что они обладают этой способностью, по крайней мере, в самой примитивной и зачаточной форме. Мне кажется невероятным, чтобы дети в возрасте от 10 до 11 месяцев, а также глухонемые были способны связывать в уме известные звуки с определенными общими представлениями с той быстротой, с какой они это делают, если бы эти представления уже не были сформированы в их уме. Это замечание можно распространить и на самых умных животных, ибо, как замечает Лесли Стивен,[218] «собака создает себе общее представление о кошке или об овце и знает соответствующие слова так же хорошо, как философ. Способность понимать [слова] является столь же хорошим доказательством ума, связанного со словами, хотя и в невысокой степени, как и сама способность к речи». Почему именно органы, которые в настоящее время употребляются для речи, первоначально совершенствовались для этой цели, а не какие-либо другие органы, решить нетрудно. Муравьи обладают значительной способностью общения посредством своих усиков, как показал Гюбер, посвятивший целую главу муравьиному языку. Мы также могли бы употреблять пальцы, как весьма эффективные инструменты, потому что человек, имеющий навык, может посредством пальцев передать глухому каждое слово быстро произносимой речи в публичном собрании; но лишиться рук, занятых таким образом, было бы для нас весьма большим неудобством. Так как все высшие млекопитающие обладают голосовыми органами, устроенными по тому же общему плану, как наши, и служащими им средством для общения между собой, то вполне понятно, что при необходимости дальнейшего развития способности общения именно эти органы должны были развиться по преимуществу; такое усовершенствование было достигнуто с помощью соседних приспособленных к этому частей, именно языка и губ.[219] Тот факт, что высшие обезьяны не пользуются своими голосовыми органами для речи, зависит несомненно от недостаточного развития их ума. Присутствие у обезьян органов, которые при долгом употреблении могли бы служить для речи, хотя и не служат для этой цели, встречает аналогию у многих птиц, которые никогда не поют, хотя и обладают органами, приспособленными к пению. Так, например, у соловья и вороны голосовые органы весьма сходны по своему строению; между тем, первый употребляет их для разнообразных мелодий, а последняя только для карканья.[220] На вопрос, почему у обезьян умственные способности не развились до той же высоты, как у человека, можно ответить только указанием на общие причины, и было бы бесполезно ожидать более определенного ответа ввиду недостаточности наших знаний о последовательных ступенях развития, через которые прошло каждое существо. Образование различных языков и происхождение различных видов, равно как доводы в пользу того, что те и другие развились постепенно, совпадают между собой весьма странным образом.[221] Мы можем, однако, проследить начало многих слов дальше, чем начало видов, и убедиться в том, каким образом они в действительности произошли от подражания различным звукам. Мы находим в различных языках поразительные гомологии, обусловленные общностью происхождения, а также аналогии, получившие начало вследствие сходного процесса формирования языков. Характер изменения некоторых букв или звуков при изменении других весьма напоминает корреляции роста. Мы встречаем в обоих случаях повторение некоторых частей, следы долгого упражнения и так далее. Еще более замечательна частота рудиментов в языках, как и в видах. Буква m в слове am [я есть] значит я [I], так что в выражении I am [я есть] удержался излишний и бесполезный рудимент. В правописании слов часто остаются буквы, как рудименты древних форм произношения. Языки, подобно органическим существам, могут быть классифицированы в группы, соподчиненные другим группам, и распределение это может быть или естественным, основанным на их происхождении, или искусственным, основанным на других при знаках. Преобладающие языки и диалекты распространяются на далекие пространства и обусловливают постепенное вымирание других языков. Угасший язык, подобно исчезнувшему виду, как замечает Ч. Ляйелль, никогда более не возрождается. Один язык никогда не имеет двух месторождений. Разнородные языки могут быть скрещены или слиты между собой.[222] Мы в каждом языке встречаем примеры изменчивости и постоянного введения новых слов. Но так как для памяти существуют пределы, то отдельные слова, как и целые языки, постепенно исчезают. Макс Мюллер[223] справедливо замечает: «Борьба за существование происходит постоянно между словами и грамматическими формами каждого языка. Более совершенные, короткие, легкие формы постоянно одерживают верх и обязаны успехом своему врожденному превосходству». К этим более важным причинам преобладания некоторых слов присоединяется еще, по моему мнению, привлекательность новизны и моды, потому что человеческому уму присуще сильное стремление к незначительным переменам во всем окружающем. Выживание или сохранение некоторых благоприятствуемых слов в борьбе за существование — это естественный отбор. Совершенно правильное и изумительно сложное строение языка у многих диких народностей было часто приводимо как доказательство или божественного происхождения этих языков, или высокого развития и древней цивилизации их основателей. Так, Ф. Шлегель говорит: «В языках, которые, по-видимому, находятся на самой низкой ступени интеллектуальной культуры, мы часто встречаем весьма высокую и разработанную степень искусства в их грамматическом построении. Это особенно поразительно в языке басков, лапландцев и во многих американских языках».[224] Но, по-моему, безусловно ошибочно смотреть на язык как на искусство в смысле его разработанности и систематичности построения. Филологи признают теперь, что спряжения, склонения и такое прочее существовали первоначально в виде отдельных слов, соединенных впоследствии; а так как эти слова выражают наиболее ясные отношения между предметами и лицами, то нет ничего удивительного, если люди большинства рас употребляли их в самый ранний период развития. Что касается их совершенства, то следующий пример покажет, как легко мы впадаем в ошибки. Морская лилия [иглокожее] состоит иногда из 150000 отдельных щитков,[225] расположенных совершенно симметрично лучеобразными рядами. Несмотря на это, натуралист не назовет это животное более совершенным, чем животное, двояко симметричное и имеющее сравнительно небольшое число частей, из которых только лежащие на противоположных сторонах тела сходны между собой. Он справедливо считает дифференцировку и специализацию органов признаками совершенства. То же повторяется и с языками: наиболее симметричные и сложные не должны быть поставлены выше неправильных, сокращенных и смешанных языков, которые заимствовали выразительные слова и целесообразные построения от различных покоренных, покоривших их или переселившихся рас. Из этих немногих и несовершенных замечаний я вывожу заключение, что чрезвычайно сложное и правильное построение некоторых варварских языков вовсе не доказывает, что их происхождение есть результат отдельного акта творения.[226] Мы видели также, что способность членораздельной речи не служит сама по себе неопровержимым доводом против убеждения, что человек развился из какой-то низшей формы.

Это чувство было провозглашено исключительной особенностью человека. Я буду говорить здесь только о наслаждениях, доставляемых красками, формами и звуками, что вкратце можно назвать чувством красивого; у образованного человека подобные чувства тесно связаны со сложными представлениями и вереницей мыслей. Но если мы припомним, что самцы некоторых птиц намеренно распускают свои перья и щеголяют яркими красками перед самками, тогда как другие, не имеющие красивых перьев, не щеголяют таким образом, то, конечно, не будем сомневаться, что самки любуются красотой самцов. А так как женщины всех стран украшают себя перьями, то, конечно, никто не станет отрицать изящества этого украшения. Мы увидим ниже, что гнезда колибри и увеселительные беседки беседковой птицы искусно убраны ярко окрашенными предметами, а это доказывает, что созерцание подобных предметов доставляет им известное удовольствие. Однако у громадного большинства животных понимание красоты ограничивается, насколько мы о том можем судить, целями привлечения противоположного пола. Приятное пение самцов многих птиц в период любви, без сомнения, нравится самкам; доказательства тому мы увидим ниже. Если бы самки птиц не умели ценить великолепные цвета, украшения и пение самцов, то труды и заботы последних, когда они щеголяют перед самками своими прелестями, пропали бы даром, а этого невозможно допустить. Причину, по которой известные яркие цвета возбуждают удовольствие, мне кажется, столь же трудно объяснить, как и то, почему приятны известные запахи и ароматы; но некоторую долю действия следует приписать привычке, ибо часто предметы, вначале не нравившиеся нам, начинают в конце концов нравиться привычка [наслаждаться ими] передается по наследству. В отношении звуков Гельмгольцу удалось объяснить до известной степени физиологически, почему гармония и известные переходы приятны. Однако звуки, повторяющиеся с неправильными промежутками, в высшей степени неприятны, с чем согласится всякий, кто, например, прислушивался ночью на корабле к хлопанью канатов. Этот принцип, по-видимому, распространяется и на зрение, ибо глаз предпочитает симметрию и фигуры с правильными повторениями. Подобные узоры служат украшением у самых низко стоящих дикарей, и они же путем полового отбора развились в украшения у самцов многих животных. Как бы то ни было, в состоянии или не в состоянии мы объяснить, почему созерцание некоторых предметов и слушание некоторых звуков доставляют наслаждение, все-таки человек и многие низшие животные одинаково наслаждаются одними и теми же красками, приятными оттенками и формами, одними и теми же звуками. Вкус к прекрасному, по крайней мере насколько он относится к женской красоте, не носит в уме человека определенного характера. В самом деле, он весьма различен у разных человеческих рас и даже не одинаков у различных наций, принадлежащих к одной расе. Судя по отвратительным украшениям и столь же отвратительной музыке, которыми восхищается большинство дикарей, можно было бы сказать, что их эстетические способности развиты менее, чем у некоторых животных, например, у птиц. Конечно, ни одно из животных не способно восхищаться такими картинами, как ночное небо и прекрасный пейзаж, или наслаждаться утонченной музыкой; но такие развитые вкусы — приобретение культуры и зависят от сложных представлений; они чужды дикарям и необразованным людям. Многие свойства, оказавшие человеку неоценимые услуги при его прогрессивном развитии, например, сила воображения, удивление, любопытство, неопределенное сознание красоты, стремление подражать и любовь к свежим ощущениям или новизне, должны были неотвратимо повести к самым причудливым изменениям обычаев и вкусов. Я коснулся этого вопроса потому, что один современный писатель[227] странным образом указал на причуды, как на «одно из самых замечательных и характерных различий между дикарями и животными». Но мы не только можем частично понять, почему у человека, в результате различных противоречивых влияний, родятся причуды, но и легко доказать, что и низшие животные, как мы увидим впоследствии, капризны в своих привязанностях, антипатиях и в чувстве красоты. Мы имеем, следовательно, достаточно оснований подозревать, что они способны любить новизну ради ее самой.

Не существует доказательств, что человек был изначально одарен облагораживающей верой в существование всемогущего бога. Наоборот, имеются исчерпывающие доказательства, заимствованные не у поверхностных путешественников-наблюдателей, а у людей, живших долгое время между дикарями, что многие из существовавших и существующих до сих пор рас не имеют понятия об одном или о многих богах и не имеют даже в своем языке слов для выражения такого понятия.[228] Этот вопрос не имеет, конечно, ничего общего с великим вопросом, существует ли вообще творец и управитель вселенной, — вопрос, на который отвечали утвердительно некоторые величайшие из когда-либо живших умов. Но если мы под словом «религия» будем понимать верование в невидимые и духовные силы, то наш вопрос примет совсем другой оборот, потому что такое верование распространено почти у всех менее цивилизованных рас. Нетрудно понять, как оно могло развиться. Когда важнейшие свойства ума, воображение, удивление, любопытство вместе с некоторой долей рассуждающей способности достигли известной степени развития, в человеке должно было родиться желание понимать то, что происходит вокруг него, и разъяснить себе некоторые вопросы относительно своего собственного существования. По замечанию мистера М’Леннана,[229] «человек должен был придумать какое-нибудь объяснение для проявлений жизни. Судя по всеобщему распространению, наиболее простая гипотеза и первая, возникающая в уме человека, есть та, посредством которой естественные явления объясняются присутствием в животных, растениях, неодушевленных предметах и силах природы духов, действующих по тем же побуждениям, какие знакомы людям из собственного опыта». Вероятно, также, как показал мистер Тэйлор, что сны были первым толчком к представлениям о духах, потому что дикари не умеют ясно отличать субъективные впечатления от объективных. Когда дикарь видит сны, образы, являющиеся его воображению, кажутся ему пришедшими издалека и стоящими над ним, или «душа спящего идет странствовать и возвращается к нему с воспоминаниями о том, что она видела».[230] Но пока перечисленные выше свойства ума, воображение, любопытство, разум и так далее не были достаточно развиты в человеке, его сны не могли повести к представлениям о духах, подобно тому, как они не ведут к таким понятиям, например, собаку. Наклонность дикарей воображать, что предметы и явления природы одушевлены духовными или живыми силами, можно, мне кажется, до некоторой степени объяснить следующим незначительным случаем, которому я сам был однажды свидетелем. Моя собака, взрослое и умное животное, лежала на траве в жаркий тихий день. На небольшом расстоянии от нее легкий ветерок случайно пошевелил раскрытый зонтик - обстоятельство, на которое собака не обратила бы, вероятно, ни малейшего внимания, если бы кто-либо находился возле. Как бы то ни было, но всякий раз, как зонтик шевелился, собака начинала сердито ворчать и лаять. Вероятно, она сообразила быстро и подсознательно, что движение зонтика без всякой видимой причины обличает присутствие какого-нибудь неизвестного живого существа, а никто чужой не имел права вступать в ее владения. Верование в силу духов может легко перейти в веру в существование одного или нескольких богов. Дикари, конечно, приписывают духам те же страсти, ту же мстительность или элементарное понятие о справедливости и те же привязанности, которые свойственны им самим. Жители Огненной Земли находятся в этом отношении в промежуточном состоянии; когда доктор на корабле «Бигль» застрелил двух молодых уток для коллекции, Йорк Минстер объявил самым торжественным образом; «О! мистер Байно, много дождя, много снега, много ветра», — и это должно было служить справедливым наказанием за бесполезную растрату человеческой пищи. Тот же дикарь рассказывал, что когда его брат убил «дикого человека», то долгое время свирепствовали бури и падало много снега и дождя. Мы, однако, никак не могли установить, чтобы жители Огненной Земли верили в то, что мы называем божеством, или имели какие-либо религиозные обряды, а Джемми Беттон с справедливой гордостью уверял нас, что на его родине нет чертей. Это уверение тем более замечательно, что у дикарей вера в злых духов гораздо более распространена, чем вера в добрых. Религиозное чувство чрезвычайно сложное целое, состоящее из любви, полной покорности высшему и таинственному повелителю, из глубокого сознания зависимости,[231] страха, уважения, благодарности, надежды на будущее и, может быть, еще из других элементов. Никакое существо не могло испытывать такого сложного чувства, пока оно не поднялось до довольно значительной высоты в умственном и нравственном развитии. Мы видим, впрочем, некоторое отдаленное приближение к этому душевному состоянию в горячей любви собаки к своему хозяину, соединенной с полной покорностью, некоторой боязнью и, может быть, еще с другими чувствами. Поведение собаки, возвращающейся к хозяину после долгой разлуки и — я могу прибавить - обезьяны при виде любимого сторожа совершенно иное, чем при встрече со своими товарищами. В последнем случае радость не так сильна и чувство равенства выражается в каждом действии. Профессор Браубах утверждает даже, что собака смотрит на своего хозяина как на бога.[232] Те же высокие умственные способности, которые впервые побудили человека верить в силу невидимых духов, затем в фетишизм, политеизм, и, наконец, в монотеизм, наверняка должны были вести его к различным странным суевериям и обычаям до тех пор, пока его сила суждения оставалась на низкой ступени развития. О некоторых из них страшно вспомнить: таковы, например, приношение людей в жертву кровожадному богу, испытание невинных посредством яда или огня, колдовство и так далее. Тем не менее полезно размышлять иногда об этих суевериях, потому что они показывают, какой глубокой благодарности заслуживает совершенствование нашего разума, наука и успехи наших знаний. Сэр Лёббок справедливо замечает:[233] «Мы можем сказать без преувеличения, что смутный ужас перед неведомым злом висит подобно черной туче над жизнью дикаря и отравляет ему всякую радость». Эти печальные и косвенные последствия наших высших способностей можно сравнить с побочными и случайными ошибками инстинктов низших животных.

Нравственное чувство.— Основное положение.— Качества общественных животных.— Происхождение общительности.— Борьба между противоположными инстинктами.— Человек — общественное животное.— Более стойкие общественные инстинкты берут верх над менее постоянными инстинктами.— Дикари уважают лишь общественные добродетели.— Личные добродетели возникают на более высокой ступени развития.— Влияние суждения членов одной общины на поведение [каждого члена в отдельности].— Передача нравственных наклонностей.— Итоги.

Я вполне согласен с мнением тех писателей,[234] которые утверждают, что из всех различий между человеком и низшими животными сама важное есть нравственное чувство, или совесть. Это чувство, как замечает Макинтош,[235] «имеет законное преобладание над всеми другим] побуждениями человеческих действий». Оно резюмируется в коротком, но могущественном слове «должен», столь полном высокого значения. Мы видим в нем благороднейшее из всех свойств человека, заставляющее его без малейшего колебания рисковать своей жизнью для ближнего; или, после должного обсуждения, пожертвовать своей жизнью для какой-нибудь великой цели в силу одного только глубокого сознания долга или справедливости. Иммануил Кант говорит: «Чувство долга! Чудное понятие, действующее на душу не посредством увлекательных доводов лести или угроз, но одной силой ничем не прикрашенного, непреложного закона и поэтому внушающее всегда уважение если и не всегда покорность; ты, перед которым все страсти молчат несмотря на тайный ропот, — где твое начало?».[236] Этот большой вопрос разбирался многими из самых талантливых писателей,[237] и если я касаюсь его здесь, то только потому, что его нельзя обойти; притом, насколько мне известно, никто еще не разбирал его исключительно с естественно-исторической точки зрения. Такое исследование вопроса представляет, следовательно, самостоятельный интерес, как попытка узнать, насколько изучение низших животных может пролить свет на одну из высших психических способностей человека, Следующее положение кажется мне в высокой степени вероятным, именно, что всякое животное, одаренное ясно выраженными общественными инстинктами,[238] включая сюда привязанность между родителями и детьми, должно обязательно приобрести нравственное чувство, или совесть, как только его умственные способности достигнут такого же или почти такого же высокого развития, как у человека. В пользу этого говорит, во-первых, то, что общественные инстинкты побуждают животное чувствовать удовольствие в обществе своих товарищей, сочувствовать им до известной степени и оказывать им различную помощь. Последняя может быть определенного и чисто инстинктивного характера; или она, как, например, у многих из высших общественных животных, может выражаться только в желании и готовности помогать товарищам известными общими способами. Но такие чувства вовсе не распространяются на всех особей одного вида, а только на членов той же ассоциации. Во-вторых, как скоро умственные способности достигли высокого развития, образы всех прошлых действий и побуждений должны были постоянно носиться в мозгу каждого индивидуума; и то чувство недовольства, которое, как мы увидим далее, постоянно следует за неудовлетворением инстинкта, должно было возникать во всех случаях, когда животное видело, что сильные и всегда присущие ему общественные инстинкты уступили какому-либо другому инстинкту, более сильному в ту минуту, но не столь сильному по своей природе и не оставляющему за собой столь живых впечатлений. Ясно, что многие инстинктивные желания, например, голод, кратковременны по своей природе и не оставляют долгого или живого воспоминания, раз они удовлетворены. В-третьих, после того как развилась способность речи и желания членов общества могли быть ясно выражаемы, общественное мнение должно было сделаться в значительной степени руководителем поступков и определять действия каждого из членов для общего блага. Следует, однако, помнить, что какое бы значение мы ни придавали общественному мнению, отношение к одобрению или неодобрению наших ближних зависит от симпатии, которая, как увидим далее, составляет существенную часть общественного инстинкта, и, без сомнения, является его фундаментом. Наконец, привычка особей должна была со временем играть важную роль в управлении поступками каждого из членов, потому что общественные инстинкты и побуждения, подобно всем другим, значительно подкрепляются привычкой, например, привычкой повиноваться желаниям и суду общества. Теперь мы должны разобрать каждое из наших соподчиненных положений и некоторые из них даже с большой подробностью. Я считаю необходимым заявить с самого начала, что я далек от мысли, будто каждое общественное животное, умственные способности которого разовьются до такой деятельности и высоты, как у человека, приобретет нравственные чувства, совершенно сходные с нашими. Подобно тому, как всем животным присуще в какой-то мере чувство прекрасного, хотя они восхищаются очень разнородными предметами, они могут иметь и такие понятия о добре и зле, которые поведут их к поступкам, совершенно противоположным нашим. Если бы, например, я намеренно беру крайний случай, мы были воспитаны в совершенно тех же условиях, как домашние пчелы, то нет ни малейшего сомнения, что наши незамужние женщины подобно пчёлам-работницам считали бы священным долгом убивать своих братьев, матери стремились бы убивать своих плодовитых дочерей, — и никто не подумал бы протестовать против этого.[239] Тем не менее пчела (или всякое другое общественное животное) имела бы в приведенном случае, как мне кажется, какое-то чувство добра и зла, или совесть. В самом деле, всякое животное должно иметь внутреннее чувство, что одни из его инстинктов более сильны и долговечны, а другие менее, так что часто должна возникать борьба, какому из этих импульсов следовать, и в сознании должно оставаться удовлетворение или неудовлетворение, или даже ощущение несчастья при сравнении прошлых впечатлений, беспрерывно пробегающих в уме. В этом случае внутренний голос должен говорить животному, что лучше было бы следовать тому, а не другому импульсу, лучше было бы поступить так, а не иначе, что это было бы хорошо, а то дурно. Но к смыслу этих выражений мы еще вернемся впоследствии.

Многие виды животных общественны; известны даже случаи, что разнородные виды держатся вместе, как, например, некоторые американские обезьяны или соединенные стаи галок, ворон и скворцов. Человек обнаруживает то же чувство в своей сильной привязанности к собаке, за которую та платит ему с избытком. Каждый заметил, вероятно, как несчастны бывают лошади, собаки, овцы и так далее, разлученные с своими товарищами, и как, по крайней мере первые, радуются при встрече между собой. Любопытно вникнуть в чувства собаки, которая способна сидеть спокойно целые часы в комнате с хозяином или с кем-либо из семьи, хотя на нее не обращают ни малейшего внимания, но начинает тревожно лаять или выть, если ее на короткое время оставят одну. Мы остановим наше внимание на высших общественных животных, исключив из нашего разбора насекомых, хотя некоторые из них ведут общественную жизнь и помогают друг другу во многих важных случаях. Самая обыкновенная услуга, оказываемая друг другу высшими животными, это — предупреждение о грозящей опасности, которая выслеживается соединенными силами всех. Каждому охотнику известно, замечает доктор Иегер,[240] как трудно приблизиться к животным, находящимся в стаде или стае. Дикие лошади и рогатый скот не подают, насколько я знаю, сигналов, но поза того, кто первый открыл неприятеля, предостерегает остальных. Кролики громко стучат о землю задними ногами, давая сигнал опасности; то же делают овцы и серны, но только передними ногами, и вместе с тем издают особенный свист. Многие птицы и некоторые млекопитающие ставят часовых: роль последних у тюленей всегда исполняют самки.[241] Предводитель стада обезьян играет роль часового и подает голос как для уведомления о близости врага, так и в знак безопасности.[242] Общественные животные оказывают друг другу много мелких услуг: лошади чешут, а коровы лижут друг у друга зудящие места: обезьяны ищут друг у друга наружных паразитов. Брэм рассказывает, что после того, как стая Cercopithecus griseoviridis пройдет через колючий кустарник, одни обезьяны ложатся на ветки, а другие садятся возле них, «добросовестно» осматривают их кожу и вытаскивают одну за другой все иглы или колючки. Животные оказывают друг другу и более важные услуги: так, волки и некоторые другие хищные животные охотятся стаями и помогают один другому при нападениях на добычу. Пеликаны ловят рыбу общими силами. Павианы-гамадрилы имеют привычку переворачивать камни, отыскивая насекомых и такое прочее, и если им встречается большой камень, то вокруг него становятся столько обезьян, сколько могут уместиться, и они, перевернув его общими усилиями, делят добычу между собой. Общественные животные взаимно защищают друг друга. Быки-бизоны в Северной Америке во время опасности помещают коров и телят в середину стада и сами для защиты становятся в круг. В одной из следующих глав я приведу случаи, когда два молодых диких быка из чиллингэмского парка совместно напали на старого и два жеребца совместно пытались отогнать третьего от стада кобыл. Брэм встретил в Абиссинии большое стадо павианов, переходивших долину; одни взобрались уже на противолежащую гору, а другие были еще в долине. На последних напали собаки; тогда старые самцы немедленно сбежали с горы и, раскрыв широко рты, подняли такой страшный рев, что собаки обратились в поспешное бегство. Собак вскоре опять удалось натравить на павианов, но к этому времени последние уже взобрались на гору, кроме одной молодой, приблизительно шестимесячной обезьянки, которая с громким и жалобным криком вскочила на обломок скалы и была немедленно окружена собаками. Тогда самый большой из самцов, настоящий герой, снова спустился с горы, медленно подошел к детенышу, приласкал его и торжественно увел с собой. Собаки были чересчур удивлены, чтобы броситься на него. Я не могу не привести еще одной сцены, виденной тем же натуралистом: орел схватил молодого Cercopithecus, но не мог его унести, потому что тот уцепился за ветку. Обезьяна громко звала на помощь. Услышав ее крик, остальные члены стаи с шумом бросились на выручку, окружили орла и вырвали у него столько перьев, что он позабыл думать о добыче и был рад убраться поздорову. Этот орел, замечает Брэм, вероятно, никогда более не нападал на обезьяну из стада.[243] Известно, что общественные животные чувствуют взаимную привязанность, которая неизвестна взрослым не общественным животным, насколько они в большинстве случаев сочувствуют страданиям и радостям своих товарищей, трудно решить, в особенности что касается радостей. Тем не менее мистер Бёкстон, обладавший тонкой наблюдательностью,[244] уверяет, что его попугаи макао, жившие на свободе в Норфолке, принимали «странное участие в паре, имевшей гнездо: всякий раз, когда самка вылетала из него, она была окружаема толпой, поднимавшей страшный крик в ее честь». Часто бывает трудно решить, сочувствуют ли животные страданиям других животных того же вида или нет. Кто может сказать, что думают коровы, когда они окружают умирающую или мертвую подругу, пристально глядя на нее? По мнению Гузо, они, очевидно, не чувствуют сострадания. Что иногда животные бывают далеки от всякой жалости — факт несомненный; они, например, выгоняют раненого товарища из стада или же забивают и замучивают его до смерти. Это один из наиболее печальных фактов в естественной истории, если не принять объяснения, предложенного некоторыми, именно, что инстинкт или разум животных побуждает их выгонять раненого товарища для избежания преследований со стороны хищных животных и человека, которым легче нагнать стадо при его замедленном движении. Если так, то эти животные поступают немногим хуже северо американских индейцев, оставляющих слабых товарищей умирать в поле, или жителей островов Фиджи, которые зарывают в землю живыми своих больных или престарелых родителей.[245]

Многие животные, впрочем, положительно принимают участие в страданиях или опасностях товарищей. Это встречается даже между птицами; капитан Стенсбёри[246] нашел на Соленом озере в Утахе старого и совершенно слепого пеликана, который был очень жирен и которого, вероятно, долгое время хорошо кормили его товарищи. Мистер Блис видел, как вороны в Индии кормили двух или трех слепых подруг; я слыхал о таком же случае с домашним петухом. Мы можем, конечно, назвать такие действия инстинктивными, но эти случаи слишком редки, чтобы из них мог развиться какой-либо специальный инстинкт.[247] Я сам видел собаку, которая ни разу не проходила мимо своего друга, кошки, лежавшей больной в корзине, не лизнув ее несколько раз, — вернейший признак нежности в собаке. Следует, вероятно, отнести к состраданию то чувство, которое заставляет храбрую собаку броситься на всякого, кто нападет на ее хозяина. Я был свидетелем, как один человек шутя хотел ударить госпожу, державшую на коленях маленькую, очень робкую собачонку; опыт делался в первый раз. Собачонка мгновенно спрыгнула с колен, но, когда госпожу перестали «бить», она вернулась, и было в самом деле трогательно видеть, как эта крошка лизала лицо госпожи и старалась ее утешить. Брэм[248] пишет, что, когда пленного павиана ловили с целью наказать его, другие старались защитить его. Сострадание же побудило, без сомнения, павиана и Cercopithecus, о которых я рассказывал выше, защищать своих молодых товарищей против собак и орла. Я приведу еще только один пример участия и геройского самоотвержения маленькой американской обезьяны. Несколько лет назад сторож зоологического сада показал мне глубокие и едва зажившие раны на своем затылке; они были нанесены ему разозлившимся павианом в то время, как он стоял на коленях на полу. Маленькая американская обезьяна, жившая в большой дружбе со сторожем, помещалась в том же отделении и непомерно боялась старого павиана. Несмотря на это она, при виде своего друга в опасности, бросилась ему на выручку и, крича и кусая павиана, настолько отвлекла его внимание, что сторож мог убежать и избегнул таким образом, как думают доктора, серьезной опасности.

Кроме любви и участия, животные обнаруживают еще другие свойства, связанные с общественным инстинктом, которые у людей назывались бы нравственными. Я вполне согласен с Агассицом[249] в том, что собаки обладают чем-то весьма похожим на совесть. Они несомненно обладают некоторым уменьем владеть собой, и этого никак нельзя отнести на счет одного страха. Браубах[250] замечает, что собаки не позволяют себе украсть что-либо съестное в отсутствие хозяина. Собака издавна считалась олицетворением верности и покорности. Слон тоже верен своему погонщику или хозяину, вероятно, считая его вожаком стада. Мистер Гукер говорил мне, что однажды слон, на котором он ехал в Индии, завяз так глубоко в трясине, что оставался недвижим почти в течение всего следующего дня, когда его наконец вытащили с помощью канатов. В подобных случаях слоны хватают хоботом всякий предмет, живой или мертвый, и суют его себе под ноги, чтобы воспрепятствовать дальнейшему погружению тела; погонщик ужасно боялся, как бы животное не схватило доктора Гукера и не раздавило бы его до смерти. Сам же погонщик, как уверяет доктор Гукер, находился вне подобной опасности. Такое самообладание слона, в момент, когда тяжелое животное находится в столь опасном положении, является удивительным доказательством его благородной верности.[251]

Все животные, которые живут вместе и защищают друг друга или нападают сообща на неприятеля, должны до известной степени быть верны друг другу, а те, которые следуют за своим предводителем, должны быть до известной степени послушны. Когда павианы в Абиссинии[252] грабят сады, они молча идут за своим вожаком, а если какая-либо неосторожная молодая обезьяна нарушит тишину, то пинки других обезьян научают ее молчанию и послушанию. Мистер Гальтон, имевший превосходный случай наблюдать полудикий рогатый скот в Южной Африке, замечает,[253] что отдельные особи не выносят даже короткой разлуки со стадом. Они наделены в высшей степени рабскими инстинктами, поддаются всякому общему решению и спокойно подчиняются всякому быку, достаточно решительному, чтоб принять на себя роль вожака. Жители, с целью добыть наилучший упряжной скот, выбирают всегда для передовых быков тех, которые имеют обыкновение пастись отдельно, обнаруживая таким образом известную самостоятельность. Мистер Гальтон прибавляет, что такие животные редки и ценятся дорого если бы подобные особи нарождались в большем числе, то были бы быстро истреблены, потому что львы всегда подкарауливают тех, которые отстают от стада.

Что касается побуждения, заставляющего некоторых животных соединяться обществами и помогать друг другу, то в большинстве случаев) его можно объяснить чувством удовольствия или удовлетворенности, которое они испытывают, выполняя другие инстинктивные действия, или же чувством неудовлетворенности, которое остается в тех случаях, когда другие инстинктивные действия встречают препятствия. Мы видим подобные примеры очень часто, и они особенно поразительны в приобретенных инстинктах наших домашних животных. Так, молодая овчарка находит величайшее удовольствие гнать перед собой стадо овец и бегать вокруг него, но никогда не нападает на них; молодой фоксгаунд [лисогон] любит охотиться за лисицами, между тем как другие виды собак, по моему личному наблюдению, не обращают на них никакого внимания. Какое сильное чувство внутренней удовлетворенности нужно для того, чтобы заставить птиц, эти столь подвижные существа, сидеть долгие дни на яйцах! Перелетные птицы тоскуют, когда им мешают улететь, может быть, потому, что отлет в этот долгий путь доставляет им наслаждение. Но вряд ли можно допустить, чтобы описанный у Одюбона несчастный гусь с подрезанными крыльями, пустившийся в путь пешком, когда наступило время отлета, отправился в это далекое путешествие — может быть, более чем за 1000 миль — с чувством удовольствия. Некоторые из инстинктов обусловливаются, наоборот, неприятными ощущениями, например, страхом, ведущим к самосохранению или направленным преимущественно против известных неприятелей. Никто, мне кажется, не в состоянии анализировать чувства наслаждения или страдания. Во многих случаях вероятно, впрочем, что животные следуют инстинктам единственно вследствие врожденной наклонности, без всякого побуждения со стороны приятных или неприятных ощущений. Молодой пойнтер, который в первый раз слышит запах дичи, делает уже стойку. Белка в клетке, зарывающая в песок орехи, которые она не в состоянии съесть, как будто с целью спрятать их, едва ли побуждается к этому приятными или неприятными ощущениями. Отсюда общепринятое мнение, будто все действия человека обусловливаются чувством наслаждения или страдания, кажется мне ошибочным. Но, принимая слепое и непосредственное следование врожденной привычке, совершенно независимо от приятных или неприятных ощущений, получаемых в данную минуту, я не отрицаю, что в сознании остается всегда неопределенное чувство недовольства, если эти инстинкты подавляются насильственно или круто.

Многие принимают, что животные сначала сделались общественными и уже потом стали чувствовать неудобство при разлуке со своими и удовлетворение в их обществе. Мне кажется, однако, более вероятным, что последние ощущения развились первоначально и уже они побудили соединяться в общества тех животных, которые могли выиграть от совместной жизни, подобно тому, как первоначально должно было существовать чувство голода и удовольствие при утолении его, побудившие животных есть. Наслаждение, доставляемое обществом, проистекает, вероятно, от расширения чувства родительской или детской любви, так как общественное чувство, по-видимому, развивается у молодых животных, остающихся долгое время при своих родителях; а это расширение [чувства привязанности] может быть преимущественно отнесено на счет естественного отбора, но до некоторой степени и на счет привычки. Между животными, выигрывавшими от жизни в сплоченных сообществах, те особи, которые находили наибольшее удовольствие в обществе своих, всего легче избегали различных опасностей, тогда как те, которые мало заботились о своих товарищах и держались в одиночку, погибали в большем числе. Что касается источника родительской и детской любви, лежащей, очевидно, в основе общественного инстинкта, то нам неизвестны ступени, путем которых эти чувства были приобретены: мы можем только принять, что эти чувства развились в значительной степени путем естественного отбора. То же можно сказать и относительно противоположного и более редкого чувства — ненависти между ближайшими родственниками, например, у пчел-работниц, убивающих своих братьев-трутней, и у маток-пчел, убивающих своих дочерей. Желание уничтожать своих ближайших родственников вместо того, чтобы любить их, приносит в этом случае пользу общине. Родительское чувство или какое-нибудь чувство, заменяющее его, развилось у многих весьма низко организованных животных, например, у морских звезд и пауков. Оно встречается иногда у некоторых отдельных членов многих больших групп животных, как например, в роде Forficula, или уховерток.

Могущественная эмоция сочувствия [симпатии] совершенно отлична от чувства любви. Мать может страстно любить своего спящего ребенка, но вряд ли можно сказать о ней, что она в это время испытывает сочувствие к ребенку. Любовь хозяина к своей собаке отличается от сочувствия точно так же, как и любовь собаки к хозяину. Адам Смит утверждал в прежнее время, а мистер Бэн в новейшее, что основа сочувствия лежит в наших ярких воспоминаниях о прошлых наслаждениях или страданиях. Поэтому «вид другого человека, терпящего голод, холод, усталость, пробуждает в нас воспоминание о подобных же состояниях, которые мучительны даже как отвлеченное представление». Отсюда, мы стремимся облегчить страдания других, чтобы избавиться тем самым от собственного тяжелого чувства. Те же мотивы заставляют нас принимать участие в радостях других людей.[254] Но я не знаю, как с этой точки зрения объяснить то, что мы принимаем неизмеримо сильнейшее участие в человеке, которого любим, чем в том, к которому равнодушны. Между тем, одного вида страдания, независимо от любви, должно было бы быть достаточно, чтобы вызвать в нашей памяти живые воспоминания и ассоциации. Объяснение заключается, может быть, в том факте, что у всех животных чувства симпатии направлены исключительно на членов одного и того же сообщества, следовательно, на более знакомых и более или менее любимых особей, но не на всех индивидуумов того же вида. Факт этот нисколько не поразительнее того, что животные боятся лишь некоторых особых врагов своих. Виды не общественные, как, например, лев или тигр, чувствуют сострадание при виде мучений своих молодых, но равнодушны ко всем другим животным. У людей эгоизм, опыт и подражание, вероятно, усиливают, как заметил мистер Бэн, чувство симпатии. Нас заставляет помогать другим надежда, что нам отплатят тем же. Далее, нет сомнения, что симпатия усиливается под влиянием привычки. Но каково бы ни было происхождение этого сложного чувства, оно должно было усилиться путем естественного отбора, потому что представляет громадную важность для всех тех животных, которые помогают друг другу и защищают одно другое. В самом деле, те сообщества, которые имели наибольшее число сочувствующих друг другу членов, должны были процветать и оставлять после себя большее число потомков. Во многих случаях невозможно, однако, решить, были ли известные общественные инстинкты приобретены путем естественного отбора, или же явились косвенным продуктом других инстинктов и способностей, например, сочувствия, рассудка, опыта и стремления к подражанию, или, наконец, они были простым результатом долговременной привычки. Столь замечательный инстинкт, как назначение часовых для предостережения общества от опасности, едва ли мог произойти из какой-либо другой способности; он, стало быть, был приобретен непосредственно. С другой стороны, привычка самцов некоторых общественных животных защищать общество или нападать на неприятеля и на добычу соединенными силами произошла, может быть, из взаимного участия; но храбрость и в большинстве случаев сила должны были быть приобретены раньше и всего вероятнее путем естественного отбора. Из многочисленных инстинктов и привычек одни гораздо сильнее других, то есть некоторые доставляют или больше наслаждения при удовлетворении, или больше неудовольствия при подавлении их, чем другие, или же, что не менее важно, животные следуют им в силу преобладающего наследственного стремления, независимо от чувства наслаждения или страдания. Мы из собственного опыта знаем, что от иных привычек гораздо труднее отделаться или исправиться, чем от других. Отсюда у животных должна часто возникать борьба между различными инстинктами или между каким-либо инстинктом и усвоенной привычкой. Так, например, когда собака бросается за зайцем и, услыхав приказание вернуться, останавливается, колеблется и снова пускается преследовать или же возвращается пристыженная к хозяину; или, когда в собаке борется любовь к ее щенкам с привязанностью к хозяину, она уходит от него к ним, точно стыдясь, что оставляет его. Но наиболее любопытный из известных мне примеров борьбы между инстинктами есть подавление материнского инстинкта инстинктом миграции. Последний инстинкт удивительно силен; когда настает время перелета, птицы, заключенные в клетку, бьются грудью о решетку, пока не вытрут всех перьев на груди и не разобьют ее в кровь. Молодые лососи выскакивают из пресной воды, где они могли бы продолжать жить, и совершают таким образом невольное самоубийство. Всем известно, как силен материнский инстинкт, заставляющий даже робких птиц идти навстречу большим опасностям, — хотя, правда, с некоторым колебанием и борьбой против инстинкта самосохранения, — и несмотря на это перелетный инстинкт так силен, что поздней осенью ласточки и стрижи часто покидают своих птенцов, оставляя их в гнездах на произвол мучительной смерти.[255] Мы можем заметить, что если какое-либо инстинктивное побуждение оказывается более полезным для вида, чем другой, противоположный ему инстинкт, то оно со временем возьмет верх над последним путем естественного отбора, так как животные, у которых оно сильнее развито, должны пережить остальных и сохраниться в большем числе. Может ли это правило быть применено к случаю материнского инстинкта по его отношению к перелетному инстинкту, мне кажется сомнительным. Большое постоянство или продолжительное влияние последнего в течение целых дней в известное время года в состоянии, может быть, придать ему на некоторый срок преобладающую силу.

Каждый согласится с тем, что человек общественное животное. Мы видим это в его нелюбви к уединению и в его стремлении к обществу за пределами его собственной семьи. Одиночное заключение — одно из самых тяжелых наказаний, которые можно придумать для него. Некоторые писатели полагают, что человек жил первоначально отдельными семьями; но в настоящее время отдельные семьи, даже две-три семьи, поселившиеся в какой-либо дикой стране, насколько я знаю, всегда вступают в приятельские отношения с другими семействами, живущими на том же участке. Такие семьи сходятся иногда для совета и для общей защиты. Нельзя приводить в доказательство того, что человек животное не общественное, то обстоятельство, что у дикарей почти всегда и везде происходят войны между племенами соседних участков, потому что общественные инстинкты никогда не распространяются на всех особей одного вида. Судя по аналогии с большим числом четвероруких, вероятно, что древние обезьянообразные родоначальники человека были также животные общественные, но это не очень существенно для нас. Хотя человек в его современном состоянии обладает немногими специальными инстинктами, потому что он утратил все, бывшие некогда принадлежностью его предков, тем не менее нет причины отвергать возможность сохранения с древних времен до известной степени инстинктивной любви и сочувствия к своим товарищам. Мы, в самом деле, все сознаем, что нам присущи подобные чувства симпатии,[256] но наше сознание не говорит нам, инстинктивны ли они, то есть развились ли в отдаленные времена таким же образом, как у низших животных, или были приобретены каждым из нас в ранние годы нашей жизни. Так как человек — общественное животное, то, вероятно, он тоже наследует наклонность быть верным своим товарищам и повиноваться вождю своего племени, потому что это черта, свойственная большинству общественных животных. Отсюда он мог приобрести и некоторое уменье владеть собой и сохранить наследственную склонность защищать совместно с другими своих ближних и проявлять готовность помогать им всеми способами, не идущими чересчур сильно наперекор его собственной пользе или его собственным сильным желаниям.

Общественные животные, стоящие на вершине лестницы живых существ, управляются почти исключительно, а животные, стоящие высоко на ступенях этой лестницы, — в значительной степени специальными инстинктами, оказывая помощь членам того же сообщества, но ими руководит также в известной мере взаимная любовь и участие, поддерживаемые, по-видимому, до некоторой степени разумом. Хотя человек, как только что замечено, не имеет особых инстинктов, которые указывали бы ему, каким образом помогать своим ближним, — в нем существует стремление помогать им, и по мере усовершенствования его умственных способностей он будет в этом случае естественно руководствоваться разумом и опытом. Инстинктивная симпатия к своим заставляет также человека высоко ценить одобрение других людей. В самом деле, мистер Бэн ясно показал,[257] что любовь к похвале, честолюбие, и, еще более, сильный страх перед презрением и позором «представляют результаты симпатии». Следовательно, человек находится под сильным влиянием желаний, одобрения и порицания своих сотоварищей, выраженных в их движениях или словах, и общественные инстинкты, которые, вероятно, были приобретены человеком в весьма примитивном состоянии, — быть может, его обезьянообразными родоначальниками, — остаются до сих пор побудительной причиной его благороднейших поступков. Но его действия в значительной степени управляются определенными желаниями и суждениями ближних и, к сожалению, еще чаще его собственными сильными и эгоистичными желаниями. По мере того, однако, как чувства любви, симпатии и уменья владеть собой становятся сильнее под влиянием привычки, и далее — по мере того, как развивается разум и человек приобретает возможность вернее ценить суждение своих собратьев, он чувствует побуждение вести себя определенным образом, независимо от преходящего чувства наслаждения или страдания. Он в состоянии сказать (хотя я не думаю, чтобы дикарь или некультурный человек могли мыслить так): я сам верховный судья моих действий, или, говоря словами Канта, «я не хочу в самом себе унижать достоинство человека».

Мы не рассмотрели еще до сих пор главного пункта, вокруг которого с нашей точки зрения вертится весь вопрос о нравственном чувстве. Почему человек сознает, что он должен следовать тому, а не другому инстинктивному желанию? Отчего он горько сожалеет о том, что последовал инстинкту самосохранения и не рискнул жизнью для спасения ближнего? Или почему он сожалеет, если под влиянием сильнейшего голода украл что-нибудь для его утоления? Во-первых, очевидно, что в человеческом роде инстинктивные побуждения бывают различны по силе. Дикарь рискнет своей жизнью ради спасения одного из членов своего племени, но останется совершенно равнодушным к чужестранцу; молодая, робкая мать, под влиянием материнской любви, подвергнет себя, нисколько не колеблясь, величайшей опасности для спасения своего ребенка, но не для спасения другого человека. Многие взрослые люди и даже мальчики, никогда прежде не рисковавшие ради другого своей жизнью, но в которых развиты смелость и сочувствие, бросались, не думая ни минуты, в быстрый поток для спасения утопающего, даже и чужого им человека, наперекор инстинкту самосохранения. В этом случае человек поступает под влиянием того же инстинктивного побуждения, которое заставило героическую маленькую американскую обезьянку, описанную мною выше, броситься на большого, страшного павиана, чтобы спасти сторожа. Поступки вроде перечисленных представляют, по-видимому, скорее простой результат сильного развития общественного или материнского инстинкта, чем следствие каких-либо других побуждений или инстинктов. Они совершаются так скоро, что не оставляют времени для размышления или для приятных, или неприятных ощущений. Но если бы поступок такого рода не был совершен по той или иной причине, то у человека остался бы след недовольства собой или даже страдания. С другой стороны, в робком человеке инстинкт самосохранения может быть до такой степени силен, что он не в состоянии будет заставить себя подвергнуться риску, может быть, даже в случае, когда опасность коснется его собственного ребенка.

Мне приходилось слышать, что поступки, совершенные под влиянием импульса, как в приведенных выше случаях, не входят в категорию нравственных и не зависят от нравственного чувства. Люди, которые придерживаются этого взгляда, называют нравственными лишь те поступки, которые совершаются сознательно после победы над противоположными желаниями, или те, которые совершаются для какой-либо возвышенной цели. Но мне кажется едва ли возможно провести здесь резкую разграничительную черту.[258] Что касается возвышенных побуждений, то известно много случаев, когда пленные дикари, лишенные всяких понятий о человеколюбии вообще и не руководимые никакими религиозными побуждениями, сознательно жертвовали жизнью, чтобы не выдать товарищей.[259] Их поведение следует, конечно, назвать нравственным. Что касается размышления и победы над противоположными стремлениями, то мы знаем, что и животные колеблются между двумя противоположными инстинктами, например, в тех случаях, когда они спасают своих детенышей или товарищей от опасности; тем не менее их поступки, хотя они направлены в пользу других, не называются нравственными. К тому же часто повторяемое нами действие совершается, наконец, без всякого размышления или колебания и тогда едва ли может быть отличено от инстинкта; но никто, конечно, не станет утверждать, что действие, совершаемое таким образом, перестает быть нравственным. Напротив, мы все сознаем, что действие не может быть названо совершенным или в высокой степени благородным, если оно не делается непосредственно, без размышления и усилия, как у человека, у которого необходимые качества являются врожденными. Тот, кто принужден преодолевать свой страх или недостаток любви, прежде чем решится действовать, заслуживает, однако, в одном отношении большего уважения, чем человек, который делает добро вследствие врожденной склонности и безо всякого усилия над собой. Так как мы не имеем возможности отличать побуждения, то и называем все поступки, принадлежащие к известной категории, нравственными, если они совершены нравственным существом. Нравственным же является такое существо, которое способно сравнивать между собой свои прошлые и будущие действия или побуждения и осуждать или одобрять их.

Мы не имеем оснований предполагать, что какое-либо из низших животных обладает этой способностью; поэтому, если собака-водолаз вытаскивает ребенка из воды, если обезьяна идет навстречу опасности, чтобы выручить товарища, или берет на себя заботу об осиротевшей обезьянке, то мы не называем их поступки нравственными. Но относительно человека, который один может быть с уверенностью назван нравственным существом, все действия известного рода называются нравственными, все равно, совершены ли они сознательно, после борьбы с противоположными побуждениями, или вследствие мало-помалу усвоенной привычки, или, наконец, непосредственно, под влиянием инстинкта.

Но вернемся к нашему прямому вопросу. Хотя некоторые инстинкты сильнее других и ведут к соответственным поступкам, тем не менее нельзя утверждать, что у человека общественные инстинкты (включая сюда любовь к похвале и боязнь стыда) бывают первоначально или становятся со временем, вследствие долгой привычки, сильнее других инстинктов, например, сильнее чувства самосохранения, голода, полового чувства, желания мести и так далее. Почему же человек жалеет, — несмотря на усилия уничтожить в себе это сожаление, — что он последовал тому, а не другому из своих естественных побуждений, и далее, почему он чувствует, что должен сожалеть о своем поведении? В этом отношении человек глубоко отличается от низших животных. Несмотря на это, мы, как мне кажется, можем до известной степени объяснить причины этого различия.

Человек вследствие деятельного характера своих умственных способностей не может избежать размышлений: прошлые впечатления и образы с большой ясностью непрестанно носятся в его уме. Мы знаем уже, что у животных, которые держатся обществом, общественные инстинкты всегда налицо и очень сильны. Такие животные всегда готовы предупреждать об опасности, защищать общество и помогать товарищам согласно своим нравам; они чувствуют постоянно, без всякого побуждения со стороны какой-либо особой страсти или желания, некоторую степень привязанности и участия к своим; они тоскуют при долгой разлуке с ними и рады быть снова в их обществе. Точно то же имеет место и у нас. Даже когда мы остаемся совершенно одни, как часто помышляем мы с чувством удовольствия или скорби о том, что думают о нас другие — о воображаемом их одобрении или осуждении, а ведь все это вытекает из симпатии, представляющей важнейший элемент общественного инстинкта. Человек, в котором не было бы следов подобных чувств, справедливо считался бы противоестественным уродом. С другой стороны, желание удовлетворить свой голод или другую какую-либо страсть, например, мщение, по самой своей природе является преходящим и на время может быть вполне удовлетворено. Нам трудно, даже почти невозможно, восстановить в памяти с полной живостью некоторые чувства, как, например, чувство голода, равно как и прошлые страдания, что часто отмечалось. Инстинкт самосохранения сознается только в присутствии опасности, и не один трус считал себя храбрым, пока ему не пришлось встретиться лицом к лицу с неприятелем. Желание обладать собственностью другого человека, быть может, является одним из наиболее упорных стремлений, какие вообще могут быть названы, но даже и в этом случае удовлетворение при действительном обладании бывает обыкновенно слабее самого желания. Многие воры, если только они не воры по ремеслу, сами удивляются после успешной кражи какого-либо предмета, зачем они украли его.[260]

Так как человек не в состоянии уничтожить прошлых впечатлений, проходящих постоянно в его уме, то он должен по необходимости сравнивать между собой воспоминания о голоде в прошлом, об удовлетворенном мщении или об опасности, которой он избегнул в ущерб другим людям, с инстинктом симпатии, который почти всегда налицо, и с приобретенным ранее знанием того, что считается другими достойным похвалы или осуждения. Знание это не может быть изгнано из его ума, и оно ставится им по чувству инстинктивной симпатии очень высоко. Поэтому он будет чувствовать, что сделал промах, следуя данному инстинкту или привычке, сознание же сделанной ошибки вызывает у всех животных чувство неудовлетворенности или даже скорби. Приведенный выше случай с ласточкой может служить примером но только противоположного отношения, где временный, хотя в данную пору и очень сильный, инстинкт берет верх над другим, обычно не пересиливающим все прочие. В известное время года эти птицы по целым дням находятся под влиянием желания мигрировать; их привычки изменяются; они становятся беспокойными, шумливыми и собираются в стаи. Пока самка кормит птенцов или насиживает яйца, материнский инстинкт, вероятно, сильнее перелетного, но наиболее постоянно одерживает верх, и, наконец, в минуту, когда она не видит перед собою птенцов, она улетает и покидает их. Когда после достижения цели далёкого путешествия перелетный инстинкт перестает действовать, каждая птица, вероятно, терзалась бы раскаянием, если бы ее умственные способности были более развиты: перед ее глазами проходили бы тогда беспрерывно образы ее птенцов, умирающих на ненастном севере от холода и голода. В минуту действия человек склонен, конечно, следовать более сильному побуждению, и хотя это свойство ведет его иногда к самым благородным поступкам, но еще чаще заставляет его удовлетворять собственные желания в ущерб другим людям. Когда же после их удовлетворения прошлые и более слабые впечатления станут лицом к лицу с постоянно присущими общественными инстинктами и с глубоким вниманием к мнению сограждан, возмездие последует неминуемо. Он будет чувствовать угрызения совести, раскаяние, сожаление или стыд, - последнее чувство почти исключительно основано на страхе осуждения со стороны ближних. Последствием будет то, что он твердо решит поступать в будущем иначе, а это и есть совесть, ибо совесть оценивает прошлое и руководит будущим. Природа и сила чувств, которые мы называем сожалением, стыдом, раскаянием и угрызением совести, очевидно, зависят не только от «степени насилования инстинкта, но отчасти также от силы искушения, а еще чаще от суждения своих ближних. Значение, какое человек придает мнению других, зависит от степени врожденного или усвоенного им чувства симпатии, а также от того, насколько он способен принимать в расчет отдаленные последствия своих поступков. Крайне важен, хотя и не столь необходим, другой элемент — почтение или страх перед богом или духами, в которых веруют люди; эти чувства прямо связаны с угрызением совести. Некоторые критики, допуская, что чувства легкого сожаления и раскаяния могут быть объяснены на основании развитых в этой главе взглядов, отрицали, однако, возможность объяснить этим путем потрясающие душу укоры совести. Но возражения их, по-моему, весьма слабы. Мои критики не указывают ясно, что они подразумевают под укорами совести, я же не могу подобрать для этого чувства иного определения, как то, что оно представляет высшую степень раскаяния. Укоры совести стоят в таком же отношении к раскаянию, как бешеная злоба к гневу или агония к страданию. Не было бы удивительно, если бы столь сильный и столь высоко ценимый инстинкт, как материнская любовь, будучи заглушен чем-либо в душе матери, поверг ее в глубокое отчаяние, как только ослабело бы в уме впечатление той причины, которая повела к нарушению инстинкта. Если даже какой-нибудь поступок не идет вразрез с каким-либо определенным инстинктом, то достаточно одного сознания, что наши друзья и люди одного круга презирают нас за этот поступок, чтобы испытать весьма сильные страдания. Кто станет отрицать, что отказ от дуэли из-за трусости причинил многим людям сильнейшие мучения стыда? Многие индусы, как говорят, возмущаются до глубины души, если случайно отведали нечистой пищи. А вот еще случай того, что я назвал бы укором совести. Доктор Лэндор был чиновником в западной Австралии и рассказывает,[261] что туземец с его фермы, лишившись одной из своих жен, умершей в результате болезни, пришел к нему и заявил, что «он отправляется к отдаленному племени с целью заколоть какую-нибудь женщину, потому что должен исполнить свой долг перед женой. Я ответил ему, что если он исполнит свое намерение, то я должен буду приговорить его к пожизненному тюремному заключению. Он оставался после этого на ферме несколько месяцев, но страшно исхудал и жаловался, что не может ни спать, ни есть, что дух его жены преследует его за то, что он не отнял жизнь у другого существа взамен ее. Но я был неумолим и уверил его, что, если только он исполнит свое намерение, спасенья ему нет». Тем не менее он исчез на целый год и возвратился совершенно поправившимся, а вторая жена его передала Лэндору, что муж ее таки лишил жизни женщину одного отдаленного племени, но невозможно было добыть законных улик против него. Таким образом, нарушение правила, священного в глазах племени, обрекает, по-видимому, человека на нравственные мучения, и это независимо от общественного инстинкта, если не считать того, что само правило основано на общественном мнении. Мы не знаем, каким образом возникли бесчисленные странные суеверия; неизвестно также, почему некоторые действительно большие преступления, как, например, кровосмешение, считаются отвратительными даже у самых грубых дикарей (хотя и не везде). Относительно некоторых племен сомнительно, впрочем, чтобы кровосмешение возбуждало в них большее отвращение, чем брак между мужчиной и женщиной, хотя бы и не находящимися в родстве, но носящими одно и то же имя. «Нарушение этого закона австралийцы признают величайшим преступлением; то же имеет место у некоторых племен Северной Америки.

Если предложить им вопрос, что хуже, убить ли девушку чужого племени или жениться на девушке из своего племени, то без замедления последует ответ, совершенно обратный тому, какой дали бы мы.[262] Поэтому мы отвергаем убеждение, высказанное недавно некоторыми писателями, будто отвращение к кровосмешению коренится в основе внушенной нам богом совести. Вообще вполне понятно, что человек под давлением столь могущественного, хотя и возникшего вышеуказанным путем, чувства, как укоры совести, может решиться на поступок, который на основании общепринятых взглядов признается искуплением, например, предание себя в руки правосудия.

Человек, побужденный своей совестью, путем долгой привычки приобретает со временем такую полную власть над собой, что без всякой душевной борьбы способен мгновенно жертвовать своими желаниями и страстями в угоду общественным инстинктам и симпатиям, включая сюда чувства, вытекающие из суждения его товарищей. Человек, несмотря на голод или желание отомстить, и не подумает о том, чтобы украсть что-либо или осуществить свою месть. Возможно, и как увидим ниже, даже вероятно, что привычка владеть собой может, подобно другим привычкам, наследоваться. Таким образом, человек приходит, наконец, к убеждению, путем приобретенной и вероятно унаследованной привычки, что для него выгоднее следовать наиболее постоянным импульсам. Повелительное слово должен выражает, по-видимому, только сознание того, что существует известное правило поведения, все равно каково бы ни было его происхождение. В прежние времена настоятельно говорилось, что оскорбленный джентльмен должен выйти на поединок. Мы говорим ведь, что пойнтер должен делать стойку, а ритривер — приносить дичь. Если они этого не делают, они не исполняют своего долга, поступают дурно. Если какое-либо желание или какой-либо инстинкт, заставившие человека поступить в ущерб другим людям, кажутся при воспоминании столь же сильными или более сильными, чем его общественный инстинкт, он не будет чувствовать острого сожаления о своем поступке, но он будет сознавать, что, если бы его поступок был известен товарищам, он встретил бы у них осуждение, а мало людей настолько равнодушных к своим собратьям, чтобы не печалиться в таком случае. Если человек не имеет симпатии к своим собратьям и если желания, побудившие его к дурному поступку, были сильны в минуту действия и при воспоминании не уступают перед постоянными общественными инстинктами и суждением других людей, то мы вправе назвать его дурным человеком.[263] Единственным средством, которое может в таком случае удержать его от зла, будет страх наказания и убеждение, что в конце концов было бы лучше и для его личных своекорыстных целей скорее имея в виду пользу других, чем свою собственную. Очевидно, что всякий может с легкой совестью удовлетворять собственным желаниям, если они не противоречат его общественным инстинктам, то есть не идут вразрез с пользой других людей. Но для тог чтобы быть совершенно свободным от внутренних упреков или беспокойства, человеку почти необходимо избегнуть осуждения своих собратьев, справедливого или нет — все равно. Он не должен также нарушать обычного строя своей жизни, в особенности если последний разумен, иначе он также будет испытывать неудовлетворенность. Равным образом он должен избегать прогневить бога или богов, в которых он верит, согласно со своими понятиями или суевериями. Впрочем, в этом случае часто примешивается новый момент — страх божеского наказания.

Изложенное выше мнение о происхождении и природе нравственного чувства, говорящего нам, что мы должны делать, и совести, укоряющей нас в случае неповиновения этому чувству, вполне согласуется с тем, что мы видим относительно раннего и недоразвитого состояния этой способности в человеческом роде. Добродетели, которым должны в общих чертах следовать примитивные люди для того, чтобы объединяться обществом, суть именно те, которые и до сих пор считаются наиболее важными. Разница только в том, что они здесь применяются почти исключительно к членам одного племени и поступки совершенно противоположного характера не считаются преступлениями, когда дело идет о людях другого племени. Никакое общество не сохранилось бы, если бы убийство, грабеж, измена и так далее были распространены между его членами; вот почему эти преступления в пределах своего племени клеймятся «вечным позором»,[264] но не возбуждают подобных чувств за этими пределами. Северо американский индеец доволен собой и уважается другими, когда он скальпирует человека другого племени, а даяк отрубает голову самого миролюбивого человека и высушивает ее, как трофей. Детоубийство было в самых широких размерах распространено по всему свету[265] и не встречало нигде порицания; относительно девочек оно считалось даже полезным или, по крайней мере, не вредным для племени. Самоубийство в прежние времена вообще не считалось преступлением;[266] напротив, мужество, которое требовалось для его исполнения, внушало уважение. И до сих пор самоубийство весьма распространено между некоторыми полу цивилизованными и дикими народами и не встречает осуждения, потому что для племени в целом не чувствительна потеря одного человека. Один индийский туг выражал самое искреннее сожаление, что ему не удалось удушить и ограбить стольких же путешественников, как его отцу. На низком уровне цивилизации ограбление иностранцев считается везде делом весьма почетным.

Рабство, хотя и было до известной степени благотворным в древние эпохи,[267] представляет, однако, большое преступление, и тем не менее его не признавало таковым еще недавно даже большинство цивилизованных народов. Причиной этому было главным образом то, что рабы принадлежали к иной расе, чем их господа. Так как дикари не заботятся о мнении своих женщин, то с женами обращаются обыкновенно как с рабынями. Дикари большею частью вполне равнодушны к страданиям иностранцев и даже наслаждаются этим зрелищем. Известно, что дети и женщины северо американских индейцев помогают мучить врагов. Некоторые дикари находят особое наслаждение в том, чтобы мучить животных,[268] и жалость к последним для них — неизвестное чувство. Тем не менее, кроме семейной привязанности, между ними распространены сострадание и участие к членам своего племени, особенно к больным, и эти чувства распространяются иногда даже за пределы племени. Трогательный рассказ Мунго-Парка об участии, которое оказывали ему негритянки, хорошо известен. Можно было бы привести много примеров благороднейшей верности дикарей в отношении друг друга, но не относительно иностранцев; повседневный опыт подтверждает правило испанца: «Никогда, никогда не верь индейцу». Верность не может существовать без любви к правде, и эта основная добродетель тоже не редкость между членами дикого племени; так, например, Мунго-Парк слышал, как негритянки учили своих детей любить правду. Это одна из добродетелей, которая так глубоко укореняется в уме, что дикари следуют ей иногда даже в ущерб себе в их отношениях к чужестранцам; но лгать своему врагу едва ли считается грехом, как слишком ясно показывает история современной дипломатии. Коль скоро у племени есть признанный вождь, неповиновение становится преступлением, и даже низкопоклонство считается священной добродетелью.

Так как в суровые времена никто не мог быть полезен своему племени не будучи храбрым, то это качество ценилось во всем мире чрезвычайно высоко. И хотя в цивилизованной стране добрый, но робкий человек может приносить обществу гораздо больше пользы, чем храбрый, мы не можем отделаться от инстинктивного уважения к последнему и ставим его выше труса, как бы тот ни был добр. С другой стороны, осторожность, которая не имеет большого значения для блага общества, никогда не ценилась высоко, хотя она может быть весьма полезным качеством. Так как человек не может обладать добродетелями, необходимыми для блага племени, без самоотвержения, самообладания и уменья терпеть, то эти качества во все времена ценились высоко и вполне справедливо. Американский дикарь добровольно, без стона подвергается самым ужасным пыткам, чтобы проверить и укрепить в себе силу духа и храбрость, и мы не можем не удивляться ему, точно так же, как и индусскому факиру, который вследствие ложного религиозного убеждения висит на крючке, вонзенном в его тело. Другие личные добродетели, которые не касаются явно и непосредственно благосостояния племени, хотя в действительности могут иметь большое влияние на него, никогда не уважались дикарями, несмотря на то, что теперь они высоко ценятся у цивилизованных народов. Величайшая неумеренность не считается пороком у дикарей. Крайний разврат, не говоря о противоестественных преступлениях, распространен у них в удивительной степени.[269] Но как только брак, в форме одноженства или многоженства, начинает распространяться и ревность начинает охранять женское целомудрие, это качество начинает цениться и мало-помалу усваивается и незамужними женщинами. Насколько медленно оно распространяется между мужчинами, можно видеть еще в настоящее время. Целомудрие требует большого умения владеть собой, поэтому оно уважалось уже в очень ранний период нравственной истории цивилизованного человека. Следствием этого явилось бессмысленное почитание безбрачия, которое с самых древних времен считалось добродетелью.[270] Отвращение к неблагопристойностям, которое для нас так естественно, как будто бы оно было врождённо, и которое служит столь сильной поддержкой целомудрию, представляет новую добродетель, свойственную исключительно, как замечает сэр Д. Стонтон,[271] цивилизованной жизни. Доказательством этому служат древние религиозные обряды различных народов, картины на стенах Помпеи и обычаи многих дикарей.

Мы видели, что у дикарей и, вероятно, также у первобытных людей, поступки считались хорошими или дурными смотря лишь по тому, насколько они могли быть непосредственно полезны племени, а не виду или отдельному члену племени. Это заключение согласуется с теорией, по которой так называемое нравственное чувство развилось первоначально из общественного инстинкта, потому что оба вначале ориентировались исключительно на общественные интересы.

Главные причины низкой степени нравственности у дикарей, с нашей точки зрения, — во-первых, ограничение симпатии узкими пределами одного племени; во-вторых, недостаточное развитие рассуждающей способности, вследствие чего влияние многих личных добродетелей на благосостояние племени не может быть оценено. Дикари не понимают, например, многочисленных вредных последствий неумеренности, недостатка целомудрия и так далее. Третья причина — это слабая степень способности владеть собой, потому что эта способность не была усилена долгой, может быть, наследственной, привычкой, воспитанием и религией.

Я коснулся безнравственности дикарей[272] потому, что некоторые из современных писателей составили себе слишком высокое мнение об их нравственных качествах или отнесли большинство их преступлений на счет дурно понятого добродушия.[273] Эти писатели судят, по-видимому, по тем дикарям, которые обладают добродетелями, полезными или даже необходимыми для существования семьи и племени, а мы знаем, что эти добродетели, без сомнения, встречаются у дикарей и часто высоко развиты.

Философы школы производной[274] нравственности в прежнее время принимали, что основание нравственности лежит в известном роде любви к себе, а позднее выдвинули «принцип наибольшего счастья». Было бы, однако, справедливее считать последний принцип желательною целью, а не побуждением в деле поведения. Тем не менее все авторы, к трудам которых я обращался, за немногими исключениями,[275] требуют для каждого поступка существования определенных мотивов, связанных с чувством удовольствия или неудовольствия. Однако человек, по-видимому, часто действует внезапно, непосредственно, то есть по инстинкту или по давно усвоенной привычке, вовсе не думая об удовольствии, подобно тому, как поступают, вероятно, пчела или муравей, когда они слепо повинуются инстинкту.

В случае крайней опасности, например, при пожаре, человек бросается на помощь ближнему, ни минуты не колеблясь, а потому и не может чувствовать удовольствия; еще менее имеет он времени поразмыслить, как неприятно будет чувствовать себя, если не попытается помочь ему. Если он впоследствии расследует свое поведение, то увидит, что руководствовался непосредственным побуждением, не имеющим ничего общего с погоней за удовольствием или счастьем; побуждение это и есть, по-видимому, глубоко вкоренившийся в него общественный инстинкт.

По отношению к низшим животным можно с большим вероятием принять, что развитие общественных инстинктов совершалось у них скорее ради общего блага, чем ради общего счастья вида. Под словом общее благо можно понимать средства, благодаря которым возможно большее число особей может вырасти в полном здоровье и силе и развить все свои способности при данных условиях. Так как социальные инстинкты у человека и у низших животных, без сомнения, развивались по одним и тем же ступеням, то было бы желательно, если это будет найдено практичным, ввести одно определение для обоих случаев и скорее принять, например, за мерило нравственности общее благо или общественное благосостояние, чем общее счастье; но, может быть, со стороны политической морали потребуется несколько ограничить это определение.

Когда человек рискует свой жизнью для спасения жизни ближнего, кажется уместнее сказать, что он поступает так для общего блага, чем для общего счастья человеческого рода. Без сомнения, благосостояние и счастье частного лица обыкновенно совпадают, и, следовательно, живущее в довольстве, счастливое племя будет процветать скорее, чем неудовлетворенное и несчастное. Мы видели, что даже в раннем периоде истории человека желания общества должны были естественно иметь большое влияние на поведение каждого члена, а так как все желают счастья, то «начало наибольшего счастья» сделалось второй весьма важной направляющей силой и целью, общественный же инстинкт вместе с симпатией (которая заставляет нас считаться с одобрением или неодобрением ближних) служили всегда первичным импульсом и руководителем. Таким образом устраняется упрек в том, что низменный принцип себялюбия положен в основу самой благородной стороны нашей природы, если только не называть себялюбием удовлетворение, которое чувствует всякое животное, следуя своим собственным инстинктам, и неудовлетворенность, чувствуемую животным, когда ему мешают в этом.

Желания и мнения членов одного и того же общества, выраженные сначала устно, а потом также письменно, служат или единственным руководителем нашего поведения или в значительной степени усиливают общественные инстинкты; мнения эти иногда, правда, имеют тенденцию действовать наперекор общественным инстинктам. Хороший пример последнего представляет закон чести, то есть закон мнения о нас людей нашего круга и далеко не всех наших соотечественников. Нарушение этого закона, даже если оно и заведомо строго согласуется с истинной нравственностью, многим людям причинило больше угрызений совести, чем настоящее преступление. Мы узнаем его влияние в жгучем чувстве стыда, которое очень многие из нас чувствовали, припоминая спустя годы какое-нибудь случайное нарушение даже пустого, но общепринятого правила приличия. Общественное мнение нередко руководится каким-нибудь грубым опытом относительно того, что в конечном результате лучше для всех членов общества. Но это мнение нередко бывает ошибочно вследствие невежества и недостатка рассуждающей способности. Вот отчего самые странные обычаи и предрассудки достигли всемогущей силы во всем мире совершенно наперекор истинному благосостоянию и счастью рода человеческого. Мы видим это в ужасе индуса, нарушившего законы своей касты, и в бесчисленных других примерах. Трудно было бы сделать различие между угрызениями совести индуса, который поддался соблазну и съел нечистую пищу, и угрызениями совести человека, совершившего кражу; первые будут, однако, по всей вероятности, более жестоки. Как произошло так много нелепых правил поведения, равно как и такое множество нелепых религиозных верований, мы не знаем. Не знаем и того, каким образом они так глубоко укоренились во всех странах света в уме людей. Достойно, однако, замечания, что убеждение, внушаемое с постоянством в ранние годы жизни, когда мозг впечатлителен, по-видимому, принимает характер инстинкта, а вся сущность инстинкта состоит в том, что ему следуют независимо от рассудка. Мы не можем также сказать, почему определенные высокие качества, как, например, любовь к правде, более уважаются у некоторых диких племен, чем у других,[276] ни почему подобные различия существуют и между высоко цивилизованными народами. Зная, как глубоко укоренились многие странные обычаи и суеверия, мы не должны удивляться, что личные добродетели, основанные, как это и есть на самом деле, на рассудке, кажутся нам теперь столь естественными, что мы готовы считать их врожденными, хотя человек не ценил их в первобытном состоянии.

Несмотря на множество источников сомнения человек может вообще легко отличать высокие нравственные законы от более низких. Первые основаны на общественных инстинктах и относятся к благосостоянию других. Они поддерживаются одобрением наших ближних и разумом. Низшие нравственные законы, хотя некоторые из них не заслуживают этого названия, потому что требуют иногда самопожертвования, относятся, главным образом, к собственной личности и обязаны своим происхождением общественному мнению, после того как оно выработалось опытом и культурой; они не существуют у примитивных племен.

Когда человек подвигается вперед по пути цивилизации и небольшие племена соединяются в большие общества, простой здравый смысл говорит всякому, что он должен распространять свои общественные инстинкты и симпатии на всех членов того же народа, хотя бы они лично и не были знакомы ему. Когда человек уже достиг этого пункта, ему остается только победить одно искусственное препятствие, чтобы распространить свои симпатии на людей всех народов и рас. Если эти люди значительно отличаются от него по внешнему виду и по обычаям, то, к несчастию, как показывает опыт, нужно много времени, пока мы станем смотреть на них как на своих ближних. Симпатии за пределами человечества, то есть любовь к животным, есть, по-видимому, одно из позднейших нравственных приобретений. Как кажется, дикие не чувствуют ее, разве только в отношении к своим любимцам. Как мало оно было известно римлянам, показывают их отвратительные гладиаторские представления. Само понятие о жалости к животным, как я сам мог убедиться, было новостью для большей части гаучосов пампасов. Это качество, 1 одно из благороднейших, какими одарен человек, по-видимому, происходит из наших симпатий, делающихся все нежнее и распространяющихся все далее, пока они не обнимут, наконец, все живые существа. Как скоро эта добродетель уважается и вводится в практику несколькими людьми, она передается посредством воспитания и примеров молодому поколению и закрепляется общественным мнением.

Высшая степень нравственного развития, которой мы можем достигнуть, есть та, когда мы сознаем, что мы должны контролировать свои мысли и «даже в самых затаенных мыслях не вспоминать грехов, делавших прошедшее столь приятным для нас».[277] Все, что позволяет нашему уму освоиться с каким-нибудь дурным делом, облегчает совершение последнего. Марк Аврелий давно сказал: «Каковы твои постоянные мысли, таков будет и склад твоего ума, потому что душа окрашивается мыслями».[278]

Наш великий философ Герберт Спенсер недавно изложил свои взгляды на нравственное чувство. Он говорит:[279] «Я убежден, что польза, [приобретенная] опытом, сложившимся и укрепившимся в течение прошедших поколений человеческого рода, произвела соответственные изменения, которые при постоянной передаче и накоплении образовали в нас своего рода способность моральной интуиции — известные эмоции, соответствующие хорошим или дурным поступкам, эмоции, которые не имеют видимого основания в пользе, приобретенной личным опытом». Мне кажется, что нет ничего невероятного в том, что доблестные стремления были более или менее способны передаваться по наследству, ибо, не говоря о разных наклонностях и привычках, наследственных у многих из наших домашних животных, я слышал про случаи, когда желание воровать и стремление лгать появлялись в семействах высшего класса, а так как воровство — редкость в этих слоях общества, то едва ли мы можем объяснить случайным совпадением подобное стремление, проявившееся у двух-трех членов одного и того же семейства. Если худые наклонности передаются по наследству, то, вероятно, передаются также и хорошие. Телесное здоровье, действуя на мозг, оказывает большое влияние на нравственные поступки; это хорошо известно всем, кто страдал хроническим расстройством пищеварения или болезнью печени. Это доказывается также тем, что «извращение или исчезновение нравственного чувства часто является первым симптомом умственного расстройства»,[280] а сумасшествие, как известно, часто передается по наследству. Только допуская наследственную передачу нравственных склонностей, мы в состоянии понять различия, которые в этом отношении предполагаются существующими между различными расами человечества.

Даже частичная передача хороших наклонностей была бы огромным подспорьем первичному побуждению, вытекающему прямо и косвенно из общественных инстинктов. Допуская на время, что хорошие наклонности передаются по наследству, кажется вероятным, что, по крайней мере, такие качества, как целомудрие, умеренность, любовь к животным и такое прочее запечатлеваются в умственной организации привычкой, воспитанием и примером в продолжении нескольких поколений в одном и том же семействе и, — что проявляется в ничтожной степени или вовсе отсутствует, — тем, что личности, отличавшиеся этими качествами, имели наилучший успех в борьбе за жизнь. Главный источник моего сомнения насчет такого унаследования состоит в том, что бессмысленные обычаи, суеверия и вкусы вроде отвращения индуса к нечистой пище, должны были бы тоже передаваться в силу того же принципа. Хотя сама по себе такая передача может быть не менее вероятна, чем наследственность вкуса к известному роду пищи или страха перед известными врагами, тем не менее я не знаю ни одного фактического доказательства унаследования суеверных обычаев или бессмысленных привычек.

Итак, общественные инстинкты, которые у человека, равно как и у животных, были приобретены, без сомнения, для блага общества, с самого начала были источником желания помогать ближнему, наделили его чувствами симпатии и заставили принимать в расчет одобрение и неодобрение товарищей. Такие побуждения служили человеку в очень раннем периоде грубыми мерилами добра и зла. Но когда человек, постепенно развиваясь в умственных способностях, стал способен понимать более отдаленные последствия своих поступков; когда он приобрел достаточно познаний, чтобы отвергнуть вредные обычаи и суеверия; когда он начал иметь в виду не одно только благосостояние, но и счастье своих товарищей; когда вследствие привычки, следовавшей за благодетельным опытом, воспитанием и примером, его чувство симпатии стало нежнее и шире, распространившись на людей всех рас, на слабоумных, на убогих и других бесполезных членов общества, и, наконец, на низших животных, то и уровень его нравственности начал подниматься все выше и выше. И моралисты школы производной нравственности, и некоторые интуиционисты допускают, что уровень нравственности вообще поднялся сравнительно с ранним периодом истории человека.[281]

Так как мы видим иногда борьбу, происходящую между различными инстинктами у низших животных, то неудивительно, что и у человека бывает борьба между его общественными инстинктами вместе с происшедшими от них добродетелями и его низшими, хотя на время и сильнейшими, побуждениями или желаниями. Это, по замечанию мистера Гальтона,[282] «тем менее удивительно, что человек вышел из состояния дикости в сравнительно недавнее время». Поддавшись какому-нибудь искушению, мы ощущаем чувство неудовлетворенности, стыда, раскаяния, угрызений совести, подобное тому, которое мы ощущаем при неудовлетворении других мощных инстинктов и желаний или помехе им. Мы сравниваем ослабленное впечатление прошедшего искушения с постоянно присущими нам общественными инстинктами или с привычками, приобретенными в ранней молодости и укрепившимися в продолжение всей нашей жизни, так что, наконец, они стали почти так же сильны, как инстинкты. Если мы не уступаем продолжающемуся искушению, то либо потому, что общественный инстинкт или какая-нибудь привычка в этот момент берут над ним верх в нашей душе, либо потому, что знаем из опыта, как вырастает, по сравнению с ослабленным впечатлением искушения, этот самый инстинкт и как нам будет больно, что мы ему не последовали. Касательно будущих поколений нет причины бояться ослабления общественных инстинктов, и мы вправе ожидать, что добродетели разовьются и станут, может быть, постоянными благодаря наследственности. В таком случае борьба между высшими и низшими побуждениями будет менее напряженной и добродетель будет торжествовать

Нет сомнения, что существует огромная разница между умом самого примитивного человека и самого высшего животного. Если бы человекообразная обезьяна могла иметь беспристрастный взгляд относительно самой себя, она бы допустила, что, хотя она умеет составить искусный план грабежа сада, знает употребление камней для драки или разбивания орехов, — мысль об изготовлении из камня орудия все-таки далеко выше ее сил. Она согласилась бы с тем, что она еще менее могла бы следить за ходом метафизических рассуждений, или разрешить математическую задачу, или размышлять о боге, или восхищаться величавой картиной природы. Впрочем, некоторые обезьяны, вероятно, объявили бы, что способны восхищаться и в самом деле восхищаются красотой окраски кожи и шерсти своих супругов. Они бы допустили, далее, что, несмотря на свою способность передавать другим обезьянам некоторые из своих ощущений и простых желаний посредством криков, им никогда не приходила в голову мысль о выражении определенных понятий определенными звуками. Они могли бы утверждать, что готовы помогать другим обезьянам одного с ними стада на разные лады, рисковать за них своей жизнью и заботиться об их сиротах; но они должны были бы признаться, что бескорыстная любовь ко всем живым существам, благороднейшее свойство человека, далеко выходит за пределы их понятия.

Как бы ни было велико умственное различие между человеком и высшими животными, оно только количественное, а не качественное. Мы видели, что чувства и впечатления, различные эмоции и способности, как любовь, память, внимание, любопытство, подражание, рассудок и так далее, которыми гордится человек, могут быть найдены в зачатке, а иногда даже и в хорошо развитом состоянии у низших животных. Они способны также к некоторому наследственному усовершенствованию, как мы видим на домашней собаке в сравнении с волком или шакалом. Если бы можно было показать, что известные высшие умственные способности, как, например, самосознание, формирование общих представлений и пр., свойственны исключительно человеку, что крайне сомнительно, то не было бы невероятным допущение, что эти качества являются привходящим результатом других высокоразвитых интеллектуальных способностей, а последние представляют, в свою очередь, результат постоянного употребления совершенной речи. В каком возрасте новорожденное дитя приобретает способность к отвлеченным понятиям или делается самосознательным и начинает размышлять о своем существовании? Мы не можем ответить на это, как не можем ответить на тот же вопрос относительно животных в восходящей органической лестнице. Полу искусственный и полу инстинктивный характер речи все еще носит на себе печать ее постепенной эволюции. Облагораживающая вера в бога не существует повсеместно у человека, а вера в деятельность духовных сил естественно вытекает из других его умственных способностей. Может быть, нравственное чувство представляет наилучшее и самое высокое различие между человеком и низшими животными; но я не считаю нужным говорить об этом, так как я старался показать, что общественные инстинкты, — первое основание нравственного склада человека,[283] — с помощью деятельных умственных способностей и влияния привычки естественно ведут к золотому правилу: «Как вы хотите, чтобы люди поступали с вами, так поступайте и вы с ними», а это составляет основание нравственности. В следующей главе я сделаю несколько замечаний насчет вероятных ступеней и способов, по которым прогрессивно развивались многие умственные и нравственные способности человека. Нельзя отрицать, по крайней мере, возможности этого развития, потому что мы ежедневно видим примеры развития этих способностей в каждом ребенке и могли бы проследить совершенно постепенные переходы от ума полного идиота, более низкого, чем ум самого низкого животного, до ума Ньютона.

Прогресс умственных способностей под действием естественного отбора. — Важность подражания. — Общественные и нравственные способности. — Развитие в среде одного племени. — Влияние естественного отбора на цивилизованные народы. — Доказательство, что цивилизованные народы были некогда варварами.

Предметы, подлежащие рассмотрению в этой главе, в высшей степени интересны, но рассмотрены мною очень несовершенно и отрывочно. Мистер Уоллес в превосходном сочинении, упомянутом выше[284] доказывает, что после того, как человек отчасти усвоил себе те умственные и нравственные способности, которые отличают его от низших животных, его физическое строение могло измениться лишь весьма незначительно, посредством ли естественного отбора или другими какими-либо путями, потому что в силу своих умственных способностей человек в состоянии поддерживать гармонию между не изменяющимся телом и изменяющейся вселенной». Он обладает большой силой приноравливать свои привычки к новым условиям жизни. Он изобретает оружие, орудия и новые способы для того, чтобы добывать пищу и защищать себя. При переселениях в более холодный климат он защищает себя одеждой, устраивает убежища и разводит огонь, а при помощи огня варит пищу, иначе неудобоваримую. Он помогает своим собратьям разными способами и предвидит будущие события. Даже в отдаленные века у него существовало некоторое разделение труда.

Наоборот, низшие животные должны изменять строение своего тела, чтобы выжить при значительно измененных условиях. Они должны были сделаться сильнее или приобрести более сильные зубы и когти, чтобы защищаться от новых врагов, или должны были уменьшиться в размерах, чтобы не быть замеченными и уйти от опасности. При переселении в более холодный климат они должны были покрыться более густым мехом или изменить свое телосложение. Если бы они таким образом не изменились, то перестали бы существовать.

Вопрос принимает, однако, другой вид, как справедливо замечает мистер Уоллес, когда дело идет об умственных и нравственных способностях человека. Эти способности изменчивы, и мы имеем полное право думать, что изменения эти имеют тенденцию наследоваться. Поэтому, если они были вначале очень важны для первобытного человека и его обезьянообразных предков, то они совершенствовались и развивались под влиянием естественного отбора. Сомневаться в большом значении умственных способностей невозможно, потому что человек обязан главнейшим образом им своим господствующим положением в мире. Мы можем видеть, что при самом примитивном состоянии общества личности, наиболее смышленые, изобретавшие и употреблявшие наилучшим образом оружие и западни и наиболее способные защищать самих себя, должны были вырастить наибольшее число потомков. Племена, заключавшие наибольшее число таких даровитых людей, должны были увеличиваться в числе и вытеснять другие племена. Численность народонаселения зависит прежде всего от средств к существованию, а эти последние отчасти от физической природы страны, но гораздо более — от уменья пользоваться ими. Когда одно племя увеличивается в числе и одерживает верх, то оно часто увеличивается и за счет того, что поглощает другие племена.[285] Рост и сила людей данного племени играют, очевидно, некоторую роль в успехах последнего и зависят отчасти от качества и количества пищи, которая может быть добыта. В Европе люди бронзового периода были подавлены расой более сильной и, судя по рукояткам мечей, расой, имевшей более крупные руки;[286] впрочем, успех этой расы, вероятно, зависел скорее от превосходства ее в ремеслах.

Все, что мы знаем о дикарях или что можем узнать из их преданий и по древним памятникам, история которых совсем забыта современными обитателями, показывает нам, что с самых отдаленных времен племена, имевшие успех, вытесняли другие племена. Остатки угасших и забытых племен встречаются повсюду как в цивилизованных странах, так и в диких равнинах Америки, и на уединенных островах Тихого океана. И в настоящее время цивилизованные народы повсюду вытесняют дикарей, за исключением тех местностей, где природа противополагает непреодолимые препятствия; и успех зависит здесь главным образом, хотя и не исключительно, от их культуры, являющейся продуктом их интеллекта. Следовательно, очень вероятно, что у людей умственные способности постепенно совершенствовались путем естественного отбора. Этого заключения достаточно для наших целей. Без сомнения, было бы очень важно проследить развитие каждой способности в отдельности, начиная от состояния, в котором она находится у низших животных, и кончая состоянием ее у человека; но у меня недостает ни умения, ни знания, чтобы взяться за это.

Необходимо заметить, что как только родоначальники человека сделались общественными (а это случилось, вероятно, в очень ранний период), умственные способности под влиянием подражания в соединении с рассудком и опытом должны были развиться и видоизмениться в такой степени, что мы находим только следы этих способностей у низших животных. Обезьяны, равно как и низшие дикари, очень склонны к подражанию, и уже простой факт, приведенный выше, что ни одно животное не попадается в западню, стоящую долгое время в одном и том же месте, показывает, что животные выучиваются путем опыта и подражают осторожности других особей. Если бы, например, какой-нибудь один член племени, более одаренный, чем все другие, изобрел новую западню, оружие или какой-либо новый способ нападения или защиты, то прямая личная выгода, без особого вмешательства рассуждающей способности, заставила бы других членов общества подражать ему, и таким образом, выиграли бы все. С другой стороны, привычное упражнение в новом ремесле должно было, в свою очередь, развивать до некоторой степени умственные способности. Если новое изобретение было важно, то племя должно было увеличиться в числе, распространиться и вытеснить другие племена. В племени, которое стало многочисленнее вследствие таких причин, будет всегда более шансов для рождения других одаренных и изобретательных членов. Если такие люди оставят детей, которые могли бы наследовать их умственное превосходство, то шансы для рождения еще более одаренных членов несколько возрастут, а в маленьком племени положительно поднимутся. Даже в том случае, если эти люди не оставят потомков, в племени будут все-таки находиться их кровные родственники, а из опыта сельских хозяев известно,[287] что можно накоплять желаемые особенности при тщательном сохранении и разведении животных из семьи особи, которая обладала, как выяснилось после ее смерти, ценными качествами, но, будучи убитой, [не оставила потомства].

Обратимся теперь к общественными нравственным способностям. Для того, чтобы первобытные люди или обезьянообразные родоначальники человека, сделались общественными, они должны были приобрести те же инстинктивные чувства, которые побуждают других животных жить в сообществах и, без сомнения, обладать теми же общими наклонностями. Они должны были испытывать неудобство вдали от своих товарищей, к которым чувствовали известную степень любви; должны были предупреждать друг друга об опасности и помогать один другому при нападении и обороне. Все это предполагает известную степень сочувствия, верности и храбрости. Такие общественные качества, громадную важность которых никто не оспаривает для низших животных, были, без сомнения приобретены родоначальниками человека аналогичным образом, то есть путем естественного отбора с помощью унаследованной привычки. Когда два племени первобытных людей, живущие в одной стране, сталкивались между собой, то племя, которое (при прочих равных условиях) заключало в себе большее число храбрых, верных и преданных членов, всегда готовых предупреждать других об опасности, помогать и защищать друг друга, — без всякого сомнения, должно было иметь больший успех и покорить другое. Не нужно забывать, какое огромное значение должны иметь мужество и верность при нескончаемых войнах дикарей. Преимущество дисциплинированных солдат над недисциплинированными ордами основано главным образом на доверии, которое каждый имеет к своим товарищам. Послушание, как хорошо показал мистер Бейджот,[288] чрезвычайно важно, потому что любая форма правления лучше, чем отсутствие такового. Себялюбивые и сварливые люди не могут держаться вместе, а без единения нельзя ничего достигнуть.

Племя, одаренное перечисленными качествами, распространится и: одержит верх над другими племенами. Но с течением времени оно, как показывает история всех прошедших веков, будет, в свою очередь, покорено каким-либо другим, еще более одаренным племенем. Таким образом, общественные и нравственные качества будут иметь тенденцию постепенно развиваться и распространяться по всей земле.

Но можно спросить: каким образом в пределах одного племени значительное число членов было впервые наделено подобными общественными и нравственными качествами и как поднялся впервые уровень развития? Весьма сомнительно, чтобы потомки людей благожелательных и самоотверженных, или особенно преданных своим товарищам, были многочисленнее потомков себялюбивых и склонных к предательству членов того же племени. Тот, кто готов скорее пожертвовать жизнью, чем выдать товарищей, чему известно столько примеров между дикарями, часто не оставляет потомков, которые могли бы наследовать его благородную природу. Наиболее храбрые люди, идущие всегда на войне в первых рядах и добровольно рискующие жизнью для других, должны в среднем гибнуть в большем числе, чем другие. Поэтому едва ли окажется вероятным (имея в виду, что здесь не идет речь о победе одного племени над другим), чтобы число людей, одаренных такими благородными качествами, или уровень их развития могли возрасти путем естественного отбора, то есть в результате переживания наиболее приспособленных.

Хотя обстоятельства, ведущие к увеличению числа подобным образом одаренных людей в пределах одного и того же племени, слишком сложны, чтобы их можно было вполне проследить, тем не менее мы имеем возможность указать на некоторые вероятные ступени этого развития. Можно принять, во-первых, что по мере того, как мыслительные способности и предусмотрительность членов племени совершенствовались, каждый из них мог легко убедиться из опыта, что, помогая другим, он обыкновенно получал помощь в свою очередь. Из этого себялюбивого побуждения он мог приобрести привычку помогать своим ближним, а привычка делать добро, без сомнения, должна была усилить чувство симпатии, служащее первым толчком к добрым делам. Кроме того, привычки, существовавшие в течение многих поколений, вероятно, склонны передаваться по наследству.

Но существует другое, еще более сильное побуждение к развитию общественных добродетелей, именно одобрение и порицание наших ближних. Любовь к похвалам и страх позора в отношении наших поступков, равно как и самое одобрение или осуждение поступков других, обусловливаются первоначально, как мы уже видели, инстинктом участия, а этот инстинкт был, без сомнения, первоначально приобретен, подобно всем другим общественным инстинктам, путем естественного отбора. Насколько рано на пути своего развития родоначальники человека стали способными ценить одобрение и порицание товарищей и руководиться ими, мы, конечно, не можем сказать. Но, по-видимому, даже собаки умеют ценить одобрение, похвалу и порицание. Самому грубому дикарю знакомо понятие о славе, как видно из того, что они сохраняют трофеи своих подвигов, имеют привычку страшно хвастать, старательно украшают себя и заботятся о своей внешности. Если бы они не дорожили мнением своих товарищей, такие привычки не имели бы смысла. Нет сомнения, что дикари стыдятся нарушения некоторых из своих даже менее важных правил и, по-видимому, чувствуют угрызения совести, как об этом можно судить из случая с австралийцем, который стал худеть и не спал по ночам, потому что не убил другой женщины с целью умилостивить дух своей умершей жены. Хотя я не знаю другого подобного случая, но трудно предположить, чтобы дикарь, который жертвует жизнью, не желая выдать своего племени, или отдается в плен, чтобы не нарушить своего слова,[289] не чувствовал в глубине души угрызений совести, если он не выполнит святого, по его понятиям, долга, хотя он тщательно скрывает это чувство.

Мы имеем, следовательно, право сделать вывод, что на первобытного человека в очень отдаленное время влияли одобрение и порицание товарищей. Очевидно, что члены одного племени одобряли поступки, которые, по их мнению, служили к общей пользе, и осуждали те, которые казались им вредными. Делать добро другим, поступать относительно других так, как мы желаем, чтобы поступали с нами, — вот краеугольный камень нравственности. На этом основании едва ли возможно преувеличивать значение любви к одобрению и страха порицания во времена дикости. Человек, который не побуждается никаким глубоким инстинктивным чувством жертвовать жизнью для блага других и, несмотря на это, способен на такие поступки из-за любви к славе, возбуждает своим примером то же желание славы в других и усиливает в них благородное чувство восхищения. Таким образом, он может принести своему племени гораздо больше пользы, чем в том случае, если бы он оставил потомков с врожденным стремлением наследовать его возвышенный характер.

С нарастанием опыта и разума человек замечает самые отдаленные последствия своих поступков, и тогда личные добродетели, как например, умеренность, целомудрие и так далее, которые, как мы видели, не пользуются никаким почетом в ранние времена, начинают высоко цениться и даже считаться священными. Нахожу, однако, лишним повторять то, что было уже сказано об этом предмете в четвертой главе. Таким образом развивается мало-помалу то чрезвычайно сложное чувство, которое имеет первым источником общественные инстинкты, руководится в значительной степени одобрением себе подобных, управляется рассудком, личной выгодой, а в позднейшие времена — глубоким религиозным чувством, подкрепляется образованием и привычкой и в общей сложности составляет наше нравственное чувство или совесть.

Не следует забывать, что, хотя высокий уровень нравственности дает каждому человеку в отдельности и его детям лишь весьма небольшие преимущества над другими членами того же племени или вовсе не приносит им никаких выгод, тем не менее общее повышение этого уровня и увеличение числа даровитых людей, несомненно, дают огромный перевес одному племени над другим. Очевидно, что племя, заключающее в себе большое число членов, которые наделены высоко развитым чувством патриотизма, верности, послушания, храбрости и участия к другим, - членов, которые всегда готовы помогать друг другу и жертвовать собой для общей пользы, — должно одержать верх над большинством других племён, а это и будет естественный отбор. Во все времена и на всей земле одни племена вытесняли другие, а так как нравственность составляет один из элементов их успеха, то ясно, что общий уровень нравственности и число одаренных людей должны постоянно стремиться к увеличению и нарастанию.

Тем не менее трудно дать себе отчет в том, почему именно одно племя, а не другое одерживало верх и поднималось на более высокую ступень цивилизации. Многие дикари все еще находятся в том же состоянии, как при первом их открытии несколько столетий тому назад. Как замечает мистер Бейджот, мы склонны считать прогресс естественным законом человеческого общества, но история опровергает это мнение. Древние не были даже знакомы с этим понятием, и современные восточные народы тоже совершенно не знают его. Другой высокий авторитет, сэр Генри Мен,[290] находит, что «наибольшая часть человечества никогда не обнаруживала ни малейшего желания усовершенствовать свои гражданские учреждения». Прогресс зависит, по-видимому, от стечения многих благоприятных обстоятельств, и этот комплекс слишком сложен, чтобы можно было проследить все составные его части в отдельности. Было много раз замечено, что более холодный климат, заставляющий человека обратиться к промышленности и различным изобретениям, чрезвычайно благоприятствует прогрессу. Эскимосы, побуждаемые крайней нуждой, сделали много искусных изобретений, но их климат оказался слишком суровым для постоянного прогресса. Нравы номадов, как в широких равнинах, так и в густых лесах тропиков, и по берегам моря, оказывались постоянно весьма неблагоприятными для прогресса.

Во время моих наблюдений над дикими обитателями Огненной Земли я был поражен тем, что обладание какой-либо собственностью, постоянное жилье и соединение нескольких семейств под управлением одного главы оказывались постоянно необходимыми условиями для цивилизации. Такие нравы почти необходимо приводят к обработке земли, и первые шаги в земледелии обусловливаются, вероятно, как я показал в другом месте,[291] случайностью, например, падением на кучу гнилья семян плодового дерева, давших особенно ценную разновидность. Во всяком случае вопрос о первоначальном развитии дикарей в сторону цивилизации слишком сложен, чтобы его можно было решить в настоящее время.

До сих пор я рассматривал развитие человека от полу человеческого состояния до степени современного дикаря. Стоит, однако, сказать несколько слов о влиянии естественного отбора на цивилизованные народы. Мистер Грег основательно разобрал этот вопрос,[292] о котором еще раньше писали мистер Уоллес и мистер Гальтон.[293] Большинство моих замечаний заимствовано у этих трех авторов. У дикарей слабые телом или умом скоро погибают и переживающие обыкновенно одарены крепким здоровьем. Мы, цивилизованные люди, стараемся по возможности задержать этот процесс вымирания; мы строим приюты для слабоумных, калек и больных; мы издаем законы для бедных, и наши врачи употребляют все усилия, чтобы продлить жизнь каждого до последней возможности. Есть основание думать, что оспопрививание сохранило тысячи людей, которые при своем слабом сложении в прежнее время погибли бы от оспы. Таким образом, слабые члены цивилизованного общества распространяют свой род. Ни один человек, знакомый с законами разведения домашних животных, не будет иметь ни малейшего сомнения в том, что это обстоятельство крайне неблагоприятно для человеческой расы. Нас поражает, до какой степени быстро недостаток ухода или неправильный уход ведет к вырождению домашней породы, и за исключением случаев, касающихся самого человека, едва ли найдется кто-либо настолько невежественный, чтобы позволить размножаться принадлежащим ему худшим животным. Помощь, которую мы склонны оказывать слабым, представляется главным образом привходящим результатом инстинкта участия, приобретенного первоначально как составная часть общественных инстинктов и сделавшегося впоследствии описанным выше образом более нежным и широким. Отказывать в сочувствии, даже по голосу рассудка, нельзя, без унижения благороднейших свойств нашей природы. Хирург может заглушать в себе сострадание во время операции, сознавая, что действует для пользы больного; но если бы мы намеренно оставляли без внимания слабых и беспомощных, то делали бы это лишь в виду могущего произойти отсюда добра в будущем, купленного ценой большого и верного зла в настоящем. Стало быть, мы должны переносить безропотно несомненно вредные последствия переживания и размножения слабых. Существует, по-видимому, только одно средство задерживать их размножение, именно, чтобы браки между слабыми и мало одаренными членами общества были реже, чем между здоровыми. Эта задержка могла бы быть чрезвычайно усилена, если бы слабые умом или телом совсем воздерживались от брака (хотя на это скорее можно надеяться, чем ожидать этого).

В каждой стране, где существуют большие постоянные армии, цвет молодежи подпадает призыву. Таким образом, они подвергаются опасности преждевременной смерти на войне, нравственной порче и не имеют возможности вступать рано в брак. С другой стороны, более низкорослые и слабые по своей конституции люди остаются дома и, следовательно, имеют более шансов вступить в брак и оставить потомство.[294]

Человек наживает себе собственность и оставляет ее своим детям; таким образом, в пределах того же народа дети богатых людей получают преимущества перед детьми бедняков, независимо от их телесного или умственного превосходства. Кроме того, дети недолговечных, а поэтому в среднем физически более слабых родителей, получают наследство ранее других детей и потому склонны вступать ранее их в брак, оставляя большее число потомков, наследующих их слабую организацию. Но наследование собственности само по себе далеко не является злом, ибо без накопления капитала не могли бы процветать ремесла, а между тем цивилизованные расы прежде всего благодаря им одержали и продолжают одерживать верх над другими, занимая место низших рас. Умеренное же накопление богатств не мешает процессу отбора. Когда бедный человек начинает преуспевать, его дети берутся за торговлю или промыслы, в которых процветает борьба, и наиболее способный телом и духом всегда успевает более других. Существование известного числа образованных людей, которым не нужно работать для добывания насущного хлеба, имеет значение, которое нельзя переоценить. В самом деле, вся высшая интеллектуальная работа производится ими, а от этой работы зависит материальный прогресс в самых разнообразных формах, не говоря ужо о других высших преимуществах. Нет сомнения, что очень большое богатство превращает мало-помалу людей в бесполезных трутней, но число их никогда не бывает велико; притом же оно нередко подвергается сокращению: мы видим ежедневно богатых людей, которые вследствие расточительности или недостатка умственных способностей растрачивают все свое состояние.

Право первородства с майоратами — более прямое зло, хотя в прежние времена оно могло быть и большим благодеянием, способствуя образованию господствующего класса, а мы уже сказали, что любое правление лучше отсутствия такового. Старшие сыновья, несмотря на умственную или физическую слабость, обыкновенно вступают в брак, между тем как младшие, хотя бы и были несравненно выше их в этих отношениях, женятся реже. Но, с другой стороны, с майоратами недостойные старшие сыновья не могут растратить своего состояния. Здесь, как и во всех других случаях, отношения цивилизованной жизни так сложны, что встречаются компенсирующие влияния. Мужчины, богатые по праву первородства, могут из поколения в поколение выбирать себе в жены наиболее красивых и привлекательных женщин, а последние бывают обыкновенно здоровы телом и деятельны умом. Дурные последствия, которые должны проистечь от постоянного сохранения одной и той же родословной нити, без всякого отбора, находят противовес в том обстоятельстве, что люди высших классов постоянно стремятся к увеличению своего богатства и влияния и для этой цели женятся на наследницах. Но дочери родителей, имевших только одного потомка, сами склонны, как показал мистер Гальтон,[295] быть бесплодными. Таким образом, прямая линия аристократических семейств постоянно обрывается, и их богатства идут по боковым ветвям. К несчастью, эти ветви определяются не превосходствами какого бы то ни было рода. Хотя цивилизация, противодействует, как мы видели, во многих отношениях влиянию естественного отбора, зато, с другой стороны, введением хорошей пищи и избавлением от случайных нужд она, очевидно, благоприятствует лучшему развитию организма. Это видно из того, что при сравнении цивилизованных людей с дикарями первые оказываются всегда физически сильнее последних.[296] Они, по-видимому, и выносливы не менее дикарей, если судить по многочисленным опасным экспедициям. Даже роскошь богатых может приносить лишь незначительный вред, потому что продолжительность жизни нашей аристократии во всех возрастах и в обоих полах очень мало уступает долговечности здоровых англичан низших классов.[297]

Обратимся теперь к умственным способностям. Если на каждой общественной ступени разделить членов общества на две равные половины, из которых одна заключала бы интеллектуально более развитых, а другая менее развитых людей, то нет причин сомневаться, что первые стали бы лучше успевать во всех предприятиях и вырастили бы большее число детей. Даже в самых простых житейских делах уменье и ловкость дают известные преимущества, хотя при многочисленности занятий, благодаря разделению труда, и весьма небольшие. Отсюда у цивилизованных народов должна возникать известная тенденция к увеличению числа и уровня способных людей. Я не хочу, однако, отрицать, что эта тенденция более чем уравновешивается другими путями, например, размножением беспечных и непредусмотрительных людей. Но даже и таким людям дарования дают некоторые преимущества.

Против высказанных выше мнений возражали много раз, что наиболее талантливые люди из когда-либо существовавших обыкновенно не оставляют потомков, которые могли бы наследовать их высокое умственное развитие. Мистер Гальтон[298] говорит: «Мне жаль, что я не в состоянии решить простого вопроса, действительно ли и насколько именно мужчины и женщины, отличающиеся большими умственными дарованиями, бесплодны. Я показал, однако, что очень даровитые мужчины вовсе не бесплодны». Впрочем, великие законодатели, основатели благодетельных религий, великие философы и ученые, делающие открытия, способствуют своими творениями прогрессу человечества в несравненно большей степени, чем если бы они оставили многочисленное потомство. Что касается физического строения, то усовершенствованию вида способствует преимущественно отбор несколько более одаренных и исключение несколько менее одаренных особей, а не сохранение резких и редких аномалий.[299] То же должно существовать и относительно умственных способностей вследствие того, что несколько более одаренные люди на каждой ступени общества успевают более, чем люди менее способные, и, следовательно, должны увеличиваться в числе, если не встретится никаких других препятствий. Если у какого-либо народа уровень умственных способностей и число даровитых людей увеличились, то мы можем ожидать на основании закона уклонения от среднего уровня, на который указал мистер Гальтон, что замечательные таланты появятся в несколько большем числе против прежнего.

Что касается нравственных качеств, то устранение самых худших наклонностей делает постоянные успехи даже у наиболее цивилизованных народов. Преступников казнят или заключают в тюрьмы на долгое время, так что они не могут свободно передавать по наследству своих дурных качеств. Меланхолики или умалишенные бывают обыкновенно отделены от других людей или кончают жизнь самоубийством. Злобные и неуживчивые люди часто находят кровавый конец. Беспокойные люди, которые не в состоянии выбрать постоянного занятия, — этот остаток варварства является большой задержкой для цивилизации,[300] — выселяются в новооткрытые страны, где они оказываются полезными пионерами. Невоздержанность так страшно губительна, что средняя продолжительность вероятной дальнейшей жизни пьяниц 30-летнего возраста составляет не более 13,8 лет; между тем как для сельских рабочих в Англии в те же годы — это число равняется 40,59 годам.[301] Развратные женщины имеют мало детей, а развратные мужчины редко вступают в брак. Как те, так и другие подвержены различным болезням. При разведении домашних животных уничтожение хотя бы небольшого числа особей, имеющих какой-либо резкий порок, — вовсе не маловажный шаг к успеху. Это в особенности относится к дурным свойствам, имеющим стремление появляться вновь путем реверсии к первоначальному типу, как например, черный цвет у овец. У людей некоторые из худших наклонностей, проявляющиеся иногда в семьях без всяких понятных причин, представляют, может быть, случаи возврата к дикому состоянию, от которого мы не удалены слишком большим числом поколений. Этот взгляд, по-видимому, лежит в основе английской клички «черная овца» для таких выродков в семье.

В той мере, в какой вопрос касается высокого уровня нравственности и увеличения числа вполне хороших людей, естественный отбор производит по-видимому, у цивилизованных народов мало влияния несмотря на то, что основные общественные инстинкты были первоначально приобретены этим путем. Но, при рассмотрении низших рас, я уже сказал достаточно о причинах, обусловливающих развитие нравственности, именно о влиянии одобрения наших собратьев, об усилении наших симпатий вследствие привычки, о примере и подражании, о рассудке, опыте и даже личном расчете, наконец, о влиянии образования в молодости и религиозных чувств.

Мистер Грег и мистер Гальтон[302] обратили внимание на одно важное препятствие, существующее в цивилизованных странах относительно увеличения числа людей высшего класса, именно на тот факт, что наиболее бедные и беспечные, часто зараженные пороками люди почти всегда женятся рано, тогда как люди расчетливые и умеренные, отличающиеся обыкновенно безукоризненной нравственностью, женятся поздно, чтобы иметь возможность жить самим и содержать семью в довольстве. Вступающие рано в брак дают в данный период времени не только большее числа поколений, но, как показывает доктор Дункан,[303] производят и гораздо большее число детей. Далее, дети, рожденные матерями в молодости, крупнее и тяжелее, и стало быть сильнее, рожденных в поздние годы. Таким образом, беспечные, безнравственные и часто порочные члены общества размножаются быстрее, чем осмотрительные и вообще добродетельные члены его. Или, по выражению мистера Грега: «Беззаботные, ленивые, не предприимчивые, не стремящиеся ни к чему ирландцы размножаются, как кролики, тогда как воздержанные, осмотрительные, уважающие себя, честолюбивые шотландцы, которые строго нравственны, религиозны и обладают здоровым и дисциплинированным умом, проводят лучшие годы в борьбе и безбрачии, женятся поздно и оставляют после себя мало детей. Если представить себе страну, заселенную первоначально тысячью саксов и тысячью кельтов, то после двенадцати поколений пять шестых населения будут кельты; но, с другой стороны, пять шестых собственности, влияния, умственных сил будут в руках одной шестой оставшихся саксов. В вечной борьбе за существование численный перевес будет на стороне низшей и менее одаренной расы, и преобладание это будет обусловлено не добродетелями и хорошими качествами, а, напротив, недостатками».

Существуют, однако, препятствия этому стремлению к ухудшению. Мы видели, что невоздержанные люди подвержены огромной смертности, а очень развратные оставляют мало потомков. Наибеднейшие классы «скучиваются в городах, а доктор Старк показал на основании десятилетних статистических данных, собранных в Шотландии,[304] что во всех возрастах цифра смертности в городах выше, чем в деревнях: «в течение первых пяти лет жизни цифра смертности в городах почти ровно вдвое больше, чем в деревнях». Так как эти числа заключают в себе богатых и бедных, то нет сомнения, что потребовалось бы более чем двойное число рождений для поддержания цифры населения бедного класса в городах на одном уровне с деревенским населением. Для женщин брак в очень молодые годы крайне пагубен; во Франции найдено, что «замужних женщин ниже двадцатилетнего возраста умирает вдвое более против незамужних женщин тех же лет». Равным образом и смертность женатых мужчин моложе 20 лет «очень высока»,[305] но какая этому причина - трудно решить. Наконец, если мужчины, предусмотрительно откладывающие вступление в брак до той поры, пока будут в состоянии содержать свою семью в довольстве, станут выбирать, как весьма часто случается, женщин в расцвете лет, то цифра нарастания в лучшем классе будет лишь слегка понижена. На основании громадного статистического материала за 1853 год найдено, что во всей Франции неженатых мужчин между 20—80 годами умирает гораздо больше, чем женатых. Так, например, на каждую тысячу неженатых мужчин в возрасте между двадцатью и тридцатью годами умирало ежегодно 11,3, тогда как из женатых умирало только 6,5.[306] Подобное же отношение существовало и в 1863 и 1864 годах для всего населения свыше двадцати лет в Шотландии. Например, на каждую 1000 неженатых мужчин между 20 и 30 годами умирало ежегодно 14,97, из женатых же умирало только 7,24, то есть менее половины.[307]

Доктор Старк замечает по этому поводу: «Холостая жизнь пагубнее наиболее опасных промыслов и даже жизни в самых нездоровых помещениях и местах, где никогда не было сделано ни малейших попыток к улучшению санитарного состояния». Он считает уменьшение смертности прямым последствием «брака и более правильной домашней жизни, соединенной с этим состоянием». Он признает, однако, что невоздержанные, развратные и порочные классы, у которых продолжительность жизни низка, обыкновенно не вступают в брак. Кроме того, нужно принять в расчет, что мужчины слабого телосложения, плохого здоровья и отличающиеся каким-нибудь умственным или физическим недостатком, часто не имеют желания вступать в брак или не успевают в своих исканиях. Доктор Старк приходит, по-видимому, к заключению, что брак сам по себе составляет причину большей продолжительности жизни. Он нашел, что пожилые женатые люди имеют в этом отношении тоже значительное преимущество над холостяками того же возраста. Впрочем, каждому должны быть известны примеры, что мужчины, слабые здоровьем в молодости, не вступали в брак и, несмотря на это, доживали до преклонного возраста, продолжая быть слабыми и стало быть имея меньше шансов на жизнь и на брак. Есть еще одно замечательное обстоятельство, подтверждающее выводы доктора Старка, именно, что вдовцы и вдовы во Франции подвержены большей смертности сравнительно с женатыми людьми. Но доктор Фарр приписывает это обстоятельство бедности и дурным привычкам, проистекающим от расторжения семейства и от горя. Вообще мы можем заключить с доктором Фарром, что меньшая цифра смертности у женатых мужчин сравнительно с холостыми (которая представляет, по-видимому, общий закон) «есть простое следствие постоянного исключения несовершенных типов и искусного отбора более совершенных в каждом последующем поколении», отбора, относящегося здесь только к брачному состоянию и влияющего на физические, умственные и нравственные качества.[308] Мы можем, следовательно, принять, что здоровые и порядочные люди, остающиеся некоторое время холостыми из расчета, не подвергаются значительной смертности.

Если разнообразные влияния, перечисленные в двух предыдущих параграфах, и, может быть, еще другие, неизвестные до сих пор, не в силах будут удержать численного перевеса беспечных, порочных и вообще худших членов общества над лучшим классом людей, то нация, очевидно, начнет регрессировать, как и случалось столько раз в истории мира. Мы должны помнить, что прогресс не представляет неизменного закона. Крайне трудно сказать, почему один цивилизованный народ поднимается, становится могущественнее и шире распространяется, чем другой, или почему один и тот же народ успевает более в одну эпоху, чем в другую. Мы можем только сказать, что это стоит в зависимости от нарастания населения, от увеличения числа людей, одаренных высокими умственными и нравственными качествами, равно как и от степени их дарований. Физическое сложение имеет, по-видимому, мало влияния, если не считать того, что здоровое тело обусловливает здоровый дух.

Некоторыми писателями было выражено мнение, что так как существование высоких умственных способностей выгодно народу, то древние греки, стоявшие по своему умственному развитию на несколько ступеней выше когда-либо существовавших рас,[309] должны были бы подняться еще выше в своем общем развитии, увеличиться в числе и занять всю Европу, если бы естественный отбор действительно имел столь важное значение. В основе такого заключения лежит молчаливое допущение (весьма распространенное относительно физического строения) о том, что существует какая-то врожденная тенденция к постоянному развитию ума и тела. Но всякое развитие зависит от стечения многих благоприятных обстоятельств. Естественный отбор действует только путем проб. Отдельные особи и целые расы могли приобрести некоторые неоспоримые преимущества и тем не менее погибнуть за недостатком других необходимых качеств. Так, греки могли погибнуть вследствие отсутствия единства между многочисленными мелкими государствами, вследствие малой величины всей их страны, существования рабства или чрезмерной чувственности; они пали лишь тогда, «когда были обессилены и испорчены до мозга костей».[310] Западные народы Европы, превосходящие теперь неизмеримо своих диких родоначальников и стоящие на вершине цивилизации, обязаны весьма мало или даже вовсе не обязаны своим развитием прямому наследию от древних греков, но они очень многим обязаны письменным творениям этого замечательного народа.

Кто может с уверенностью сказать, почему испанский народ, некогда столь могущественный, отстал от общего движения. Пробуждение европейских народов от темных веков представляет еще более трудную задачу. «В этот ранний период времени, — замечает мистер Гальтон,[311] почти все люди мягкого нрава, склонные к умозрению или умственному труду, не имели иного приюта, кроме церкви, которая требовала безбрачия; это обстоятельство едва ли могло остаться без вредного влияния на каждое следующее поколение». В то же время «святая инквизиция» выбирала с особенной заботливостью наиболее мыслящих и смелых людей для того, чтобы сжигать их или бросать в тюрьмы. В одной Испании лучшие из людей, — те, которые сомневались и пытливо вопрошали, а без сомнений не может быть прогресса, — были уничтожаемы в течение трех столетий, средним числом, по тысяче в год. Зло, которой принесла, таким образом, католическая церковь, неизмеримо, несмотря на компенсирующее действие ее полезного до некоторой, возможно до большой степени, влияния в других отношениях, а между тем Европа] подвинулась вперед с беспримерной быстротой.

Замечательный успех англичан-колонистов сравнительно с другими европейцами, лучшим примером которого может служить сравнение благосостояния канадцев английского и французского происхождения, обыкновенно приписывается их «отваге и постоянной энергии»; но кто может сказать, каким образом англичане приобрели свою энергию? По-видимому, много справедливого в мнении, что изумительное процветание Соединенных Штатов, равно как и характер тамошнего населения представляют следствия естественного отбора, потому что наиболее энергичные, предприимчивые и смелые люди всех частей Европы выселялись в продолжение последних десяти или двенадцати поколений в эту обширную страну и преуспевали здесь наилучшим образом.[312] Смотря в далекое будущее, я не нахожу преувеличения в следующих словах мистера Цинке:[313] «Все остальные исторические явления, как например, результаты умственного развития Греции и все последствия владычества Римской Империи, имеют, по-видимому, цель и значение лишь в том случае, если рассматривать их в связи... с великим потоком англо-саксонской эмиграции на запад, или, вернее, в качестве дополнительного момента к нему». При неясности вопроса о прогрессе цивилизации мы можем, по крайней мере, убедиться в том, что народ, производивший в течение долгого времени наибольшее число высоко интеллектуально одаренных, энергичных, храбрых, патриотических и доброжелательных людей, одерживает обыкновенно верх над менее одаренными народами.

Естественный отбор проистекает из борьбы за существование, а последняя есть следствие быстрого размножения. Невозможно не сожалеть горьким образом (но разумно или нет — это другой вопрос) о той пропорции, в которой человек стремится размножиться. Эта быстрота ведет у диких племен к детоубийству и многим другим преступлениям, приводит цивилизованные народы к крайней бедности, -безбрачию или поздним бракам предусмотрительных людей. Но так как человек страдает от тех же внешних влияний, как и другие животные, то он не имеет права ожидать пощады от пагубных последствий борьбы за существование. Не будь он подвержен в первобытные времена естественному отбору, он, наверное, не достиг бы никогда высокого достоинства человека. Встречая в различных частях света огромные пространства плодороднейшей земли, которые населены лишь немногими бродячими дикарями, тогда как они могли бы кормить множество счастливых семейств, можно было бы подумать, что борьба за существование не была достаточно сурова, чтобы поднять человека на высшую ступень развития. Судя по всему, что мы знаем о человеке и низших животных, существовало всегда достаточно изменчивости в их умственных и нравственных способностях для постоянного усовершенствования путем естественного отбора. Нет сомнения, что такое постоянное усовершенствование требует стечения многих благоприятных обстоятельств; тем не менее, можно сомневаться в том, была ли бы достигнута эта цель при помощи наиболее благоприятных обстоятельств, если бы нарастание населения не шло быстро, а, следовательно, и борьба за существование не была жестока до последней крайности. Из примера некоторых южноамериканских стран мы можем, по-видимому, заключить, что нации более или менее цивилизованные, как например, тамошние испанские поселенцы, способны впадать в бездеятельность и отступать в развитии своем назад, если условия существования становятся слишком легкими. У высоко цивилизованных народов непрерывный прогресс лишь в подчиненной степени зависит от естественного отбора, ибо эти народы не вытесняют и не истребляют друг друга, подобно племенам дикарей. Тем не менее, в общем более умственно развитые члены того же общества будут иметь успех перед менее способными и оставят более многочисленное потомство, а это ведь и есть одна из форм естественного отбора. Одной из наиболее действенных причин прогресса является, по-видимому, хорошее воспитание в юности, когда мозг более восприимчив, равно как высокая степень развития, проявляющаяся в лице наиболее достойных и лучших людей и воплощающаяся в законах, обычаях и традициях народа, подкрепляемых общественным мнением. Следует, однако, помнить, что усиление общественного мнения находится в зависимости от нашего уменья ценить одобрение или неодобрение своих ближних, что основано на нашем чувстве симпатии, несомненно резвившемся первоначально путем естественного отбора в качестве наиболее важной составной части общественного инстинкта.[314]

Этот вопрос разбирали так полно и талантливо сэр Дж. Лёббок,[315] мистер Тэйлор, мистер М’Леннан и другие, что мне остается только привести здесь в самых коротких словах полученные ими результаты. Доводы, приведенные в новейшее время герцогом Аргэйлем[316] и ранее архиепископом Уэтли в пользу мнения, будто человек появился на земле как цивилизованное существо и будто все дикари деградировали впоследствии до их теперешнего состояния, кажутся мне слишком слабыми в сравнении с доводами, приводимыми противной стороной. Нет сомнения, что уровень цивилизации многих народов понизился и некоторые впали, может быть, в дикое состояние, хотя относительно последних случаев мне неизвестно никаких данных. Обитатели Огненной Земли были, по всей вероятности, принуждены другими победоносными ордами поселиться в своей негостеприимной стране и могли вследствие этого несколько деградировать. Но было бы трудно доказать, что они деградировали значительно ниже ботокудов, населяющих самые роскошные части Бразилии.

Доказательства в пользу того, что все цивилизованные народы произошли от варваров, заключаются, с одной стороны, в ясных следах прежнего низкого состояния, в существующих до сих пор обычаях, верованиях, языке и так далее. С другой стороны, их можно видеть в том обстоятельстве, что дикари способны самостоятельно подниматься на известное число ступеней по лестнице цивилизации и действительно поднялись таким образом. Доказательства первого разряда крайне любопытны, но не могут быть приведены здесь; я опираюсь на такие факты, как, например, искусство считать, которое, как ясно доказывает мистер Тэйлор, произошло (судя по названиям, употребляемым в некоторых местах) из пересчитывания пальцев сначала на одной руке, потом на обеих и, наконец, прибавления пальцев ног. Мы видим следы этого происхождения в нашей десятичной системе и в римских цифрах, представляющих, по-видимому, сокращенное изображение человеческой руки, которые, дойдя до V, изменяются в VI и так далее, после того, как другая рука была привлечена к счету. Далее, «английское выражение three-score and ten основано на двудесятичной системе, причем каждое score, взятое отвлеченно как единица или «один человек», как сказал бы мексиканец и караиб, равно 20».[317] По учению весьма крупной и постоянно увеличивающейся школы филологов, каждый язык носит в себе следы медленной и постепенной эволюции. То же относится и к письму, так как буквы представляют рудименты изображений-рисунков. Невозможно читать сочинение мистера М’Леннана[318] и не убедиться, что почти все цивилизованные народы сохраняют еще некоторые следы столь грубых нравов, как, например, насильственное похищение жен. «Можно ли назвать хоть один древний народ, — спрашивает тот же автор, — у которого одноженство существовало бы с самого начала»? Первобытное понятие о справедливости, выражающееся в законах войны и других обычаях, следы которых у нас еще сохранились, было тоже крайне грубым. Многие из существующих суеверий представляют остатки прежних ложных религиозных верований. Высшая форма религии — великое понятие о боге, ненавидящем зло и любящем правду, — была неизвестна в первобытные времена.

Обратимся ко второй категории доказательств. Сэр Дж. Лёббок показал, что многие дикари сделали в последнее время успехи в некоторых из своих простейших ремесел и искусств. После его чрезвычайно интересного описания оружия, орудий и искусств, существующих у дикарей в различных частях света, нельзя сомневаться, что почти все они были независимыми изобретениями, за исключением, может быть, искусства добывать огонь.[319] Австралийский бумеранг — хороший пример таких самостоятельных изобретений. Таитяне, при их первом открытии, были значительно развитее обитателей большинства других островов Полинезии. Нет достаточных оснований относить высокую культуру древних обитателей Перу и Мексики к какому-нибудь чужеземному источнику;[320] они уже в то время возделывали многие из туземных растений и обратили в домашнее состояние небольшое число животных. Мы должны помнить, что кучка выходцев из какой-нибудь полу цивилизованной страны, прибившаяся к берегам Америки, не имела бы, судя по ничтожному успеху большинства миссионеров, никакого заметного влияния на туземцев, если бы они не были уже до известной степени развитыми. Обращаясь к весьма отдаленному периоду всемирной истории, мы встречаем, говоря словами сэра Дж. Лёббока, палеолитический и неолитический периоды, и никто не будет утверждать, что искусство высекать грубые каменные орудия было заимствовано. Во всех частях Европы, восток до пределов Греции, в Палестине, Индии, Японии, Новой Зеландии и Африке, не исключая и Египта, были найдены каменные орудия в большом числе; между тем, современное население не имеет никаких преданий об их прежнем употреблении. С другой стороны, существуют косвенные доказательства их прежнего употребления у китайцев и древних евреев. Следовательно, едва ли можно сомневаться в том, что жители всех этих стран, заключающих в себе почти весь цивилизованный мир находились некогда в состоянии варварства. Думать, что человек был первоначально цивилизован и затем подвергся деградации в столь многих областях, значит иметь очень низкое понятие о человеческой природе. Очевидно, более правдоподобна и утешительна та мысль, что прогресс — явление гораздо более общего значения, чем регресс, и человек поднялся, хотя и очень медленными и прерывистыми шагами из низкого состояния до того высокого уровня развития, которого он достиг теперь в науке, нравственности и религии.

Положение человека в ряду животных.— Естественная система — генеалогическая.-- Приспособительные признаки имеют небольшое значение [для генеалогии].— Разнообразные мелкие черты сходства между человеком и четверорукими.— Место человека в естественной системе.— Прародина и древность человека.— Отсутствие ископаемых соединительных звеньев.— Низшие ступени в генеалогии человека, о которых можно сделать вывод, во-первых, из его сродства, во-вторых, из его строения.—Первоначальный гермафродитизм позвоночных.— Заключение.

Для нас, конечно, весьма естественно желать узнать, где находилась прародина человека в тот период его развития, когда прародители наши дивергировали от общего ствола узконосых. Тот факт, что они принадлежали к этому стволу, ясно показывает, что они жили в Старом Свете, — а не в Австралии или на каком-либо из океанических островов, что можно заключить на основании законов географического распределения. Во всякой большой области Земли ныне живущие млекопитающие бывают весьма сходны с вымершими видами той же области. Поэтому вероятно, что Африка была первоначально населена вымершими обезьянами, весьма близкими к горилле и шимпанзе; а так как эти два вида в настоящее время самые близкие родичи человека, то предположение, что наши древние родоначальники жили на африканском, а не на другом каком-либо материке, становится до некоторой степени вероятным. Но бесполезно предаваться умозрениям по этому предмету, потому что две или три человекообразные обезьяны, а одна из них почти в человеческий рост, именно Dryopithecus Ларте, весьма близкая к гиббонам, существовали в Европе и в миоценовый период.[337] А с этого отдаленного периода земля, конечно, подвергалась многочисленным большим переворотам, и времени было достаточно для переселений в самых широких размерах.

Оставляя в стороне вопрос, в какой именно период и в каком именно месте человек впервые потерял свой волосяной покров, можно вообще предположить, что он в это время обитал в жаркой стране; это могло способствовать питанию плодами, которого, судя по аналогии, он должен был придерживаться. Мы далеки от того, чтобы знать, как давно человек впервые отделился от ствола узконосых; но это могло иметь место в такую отдаленную эпоху, как эоценовый период, потому что высшие обезьяны были уже отделены от низших столь рано, как в верхний миоценовый период, о чем говорит существование Dryopithecus. Нам совершенно неизвестно также, насколько быстро организмы, стоящие высоко или низко на лестнице животного царства, могут видоизменяться при благоприятных обстоятельствах; мы знаем, однако, что некоторые удержали одну и ту же форму в течение громадного периода времени. Из того, что мы видим у животных в домашнем состоянии, нам известно, что в течение того же самого времени некоторые из потомков одного вида вовсе не изменяются, другие изменяются мало, а иные весьма значительно. То же могло быть и с человеком, который подвергся огромному числу видоизменений по определенным признакам сравнительно с высшими обезьянами.

Значительный пробел в органической цепи между человеком и его ближайшими родичами, пробел, который не может быть заполнен ни одним из вымерших или живущих видов, часто выдвигался как серьезное возражение против мнения, что человек произошел от какой-либо низшей формы. Но это возражение не будет иметь особенного значения для тех, кто в силу общих соображений верит в общий принцип эволюции. Пробелы встречаются постоянно во всех частях органической цепи; некоторые из них значительны, резки и определенны, другие же в различной степени, но менее значительны, как, например, пробелы между орангутангом и его ближайшими родичами, между Tarsius и другими лемурами, между слоном и особенно между утконосом или ехидной и всеми другими млекопитающими. Но все эти пробелы зависят только от числа вымерших родственных форм. В какой-нибудь из будущих периодов - и даже не слишком отдаленный, если мерить столетиями, — цивилизованные человеческие расы почти, наверное, уничтожат и вытеснят в целом мире дикие расы. К тому же времени, как замечает профессор Шафгаузен,[338] человекообразные обезьяны будут, без всякого сомнения, уничтожены.

Пробел между человеком и его ближайшими родичами в этом случае сделается еще больше, потому что он будет лежать между человеком, можно надеяться, еще более цивилизованным, чем кавказское племя, и какими-то обезьянами, настолько низкими, как павианы, тогда как теперь этот пробел идет от негра или австралийца к горилле.

Что касается отсутствия ископаемых остатков, которые могли бы связать человека с его обезьянообразными родоначальниками, то никто не будет придавать этому факту особенного значения по ознакомлении с доводами сэра Ч. Ляйелля,[339] из которых видно, что во всех классах позвоночных открытие ископаемых остатков было крайне медленным и случайным процессом. Не следует также забывать, что те области, в которых всего скорее должны находиться остатки, связывающие человека с каким-либо вымершим обезьянообразным животным, до сих пор еще не были исследованы геологами.

Мы уже видели, что человек, по-видимому, дивергировал от узконосых обезьян Старого Света после того, как последние отделились от группы обезьян Нового Света. Теперь мы постараемся проследить более отдаленные следы его генеалогии, опираясь главным образом на взаимное сродство между различными классами и отрядами, а также отчасти на периоды их последовательного появления на земле, насколько последние известны. Лемуры стоят ниже настоящих обезьян и непосредственно за ними, образуя совершенно отдельное семейство приматов или, по Геккелю и другим, отдельный отряд. Эта группа разнообразна, отличается значительной раздробленностью и содержит много уклонившихся форм. Она, следовательно, подверглась, вероятно, значительному вымиранию. Большинство видов, оставшихся еще в живых, держится на островах, именно на Мадагаскаре и островах Малайского архипелага, где они не встречали такой сильной конкуренции, как на густонаселенных материках. Эта группа представляет также много ступеней, ведущих, по замечанию Гёксли,[340] «незаметно от высшего представителя и венца животного царства к существам, от которых остается, по-видимому, только один шаг к самым низшим, мелким и наименее одаренным из плацентарных млекопитающих». На основании этих разнообразных фактов становится вероятным, что обезьяны (Simiadae) произошли первоначально от родоначальников существующих теперь лемуров (Lemuridae), а эти в свою очередь, от форм, стоящих очень низко в ряду млекопитающих.

Сумчатые по многим существенным признакам стоят ниже плацентарных млекопитающих. Они появились в более ранний геологический период, и пределы их распространения были первоначально гораздо шире теперешних. Из этого делается обычно предположение, что плацентарные произошли от не плацентарных, или сумчатых, — впрочем, не от форм вполне тожественных с современными сумчатыми, но от их древних родоначальников. Однопроходные близко сродни сумчатым, образуя третий и еще более низкий отдел в обширном ряду млекопитающих. Их единственными представителями служат теперь утконос и ехидна, а эти две формы могут рассматриваться как реликты более многочисленной группы, представители которой сохранились в Австралии благодаря какому-то благоприятному стечению обстоятельств. Однопроходные крайне интересны, потому что по некоторым важным особенностям строения они ведут к классу пресмыкающихся.

При попытках проследить генеалогию млекопитающих, а, следовательно, и человека, спускаясь все ниже по ступеням животного царства, мы погружаемся в более и более темные области. Но мистер Паркер, вполне компетентный судья, указывает, что нет основания предполагать в прямом ряду [предков человека] настоящих птиц или пресмыкающихся. Тот, кто желает знать, что могут дать ум и знание, должен обратиться к сочинениям Профессор Геккеля.[341] Я ограничусь немногими общими замечаниями. Каждый эволюционист согласится, что главные пять классов позвоночных, именно млекопитающие, птицы, пресмыкающиеся, земноводные и рыбы — все произошли от одного первоначального типа, так как у всех их много общего, в особенности в зародышевом состоянии. Так как класс рыб представляет самую низшую степень организации и появился раньше других, то мы можем заключить, что все члены позвоночного царства произошли от какого-либо рыбообразного животного. Предположение, в силу которого животные, столь различные, как обезьяна, слон, колибри, змея, лягушка, рыба и так далее, могли все произойти от одного родоначальника, покажется чудовищным тем, которые не знакомы с новейшим движением естественной истории. В самом деле, такое воззрение предполагает первоначальное существование промежуточных звеньев, тесно связывавших между собой все эти теперь столь различные формы.

Тем не менее достоверно, что группы животных, соединяющих более или менее тесно обширные классы позвоночных, существовали или существуют до сих пор. Мы видели, что утконос представляет переход к пресмыкающимся, а Профессор Гёксли сделал замечательное открытие, подтвержденное мистером Копом и др., что динозавры занимают по многим важным признакам промежуточное положение между некоторыми пресмыкающимися и некоторыми птицами; к таким птицам принадлежат страусовые (которые, в свою очередь, представляют рассеянные остатки некогда обширной группы) и Archaeopteryx, странная юрская птица с длинным хвостом, подобным хвосту ящерицы. Далее, профессор Оуэн[342] находит у ихтиозавров, больших ластоногих морских ящеров, много сходного с рыбами, или, скорее, по Гёксли, с земноводными. Последний класс (заключающий в своем высшем отделе лягушек и жаб), очевидно, близок к ганоидным рыбам. Рыбы эти жили в громадном числе в ранние геологические периоды и были устроены, как обыкновенно говорится, по весьма обобщенному типу, то есть представляли различные черты сродства с другими группами животных. Земноводные и рыбы соединены, далее, между собой так тесно чешуйчатником (Lepidosiren), что естествоиспытатели долго спорили о том, к которому из обоих классов должно быть отнесено это животное. Чешуйчатник и немногие из ганоидных рыб избегали окончательного вымирания, живя в реках, которые представляют спасительные гавани и относятся к большим водам океана, как острова к материкам.

Наконец, один из членов обширного и разнообразного класса рыб, именно ланцетник, или Amphioxus, настолько отличается от всех других рыб, что, по мнению Геккеля, он должен был бы составлять отдельный класс в позвоночном царстве. Эта рыба замечательна по признакам, у нее отсутствующим — едва ли можно сказать, что у нее есть мозг, позвоночник, сердце и так далее. Вследствие этого некоторые старые естествоиспытатели причисляли ее к червям. Много лет тому назад профессор Гудсэр заметил, что ланцетник имеет некоторое сродство с асцидиями, беспозвоночными гермафродитными морскими животными, постоянно прикрепленными к посторонним телам. Асцидии не имеют даже вида животных и состоят из простого кожистого мешка с двумя небольшими выдающимися отверстиями; они принадлежат к моллюскоидам Гёксли - низшему отделу обширного царства мягкотелых; некоторые естествоиспытатели, впрочем, отнесли их в последнее время к червям, или Vermes. Их личинки несколько похожи на головастиков[343] по внешнему виду и могут свободно плавать. Господин Ковалевский[344] наблюдал недавно, что личинки асцидий сходны с позвоночными по способу развития, по относительному положению нервной системы и по присутствию одного органа, совершенно сходного с chorda dorsalis позвоночных животных и в этом его данные были подтверждены профессором Купфером. Господин Ковалевский писал мне из Неаполя, что продолжил в настоящее время эти наблюдения; когда его результаты будут прочно подтверждены, то все это составит открытие величайшего значения. Таким образом, если верить эмбриологии, оказывавшейся всегда самой верной руководительницей в деле классификации, мы получили, наконец, ключ к источнику, из которого произошли позвоночные.[345] Мы теперь имеем право думать, что в чрезвычайно отдаленный период времени существовала группа животных, сходных во многих отношениях с личинками теперешних асцидий, и что эта группа разделилась на две большие ветви, из которых одна регрессировала в развитии и образовала теперешний класс асцидий, другая же поднялась до венца и вершины животного царства, дав начало позвоночным.

Мы до сих пор старались набросать в общих чертах генеалогию позвоночных на основании их взаимного сродства. Если мы взглянем теперь на человека в его настоящем состоянии, то будем, насколько мне кажется, в состоянии восстановить до некоторой степени строение наших древних прародителей в течение целого ряда периодов, хотя и не с надлежащей последовательностью во времени. Это может быть сделано путем изучения рудиментов, которые остались еще у человека, признаков, которые иногда появляются у него путем реверсии, и при помощи принципов морфологии и эмбриологии. Разнообразные факты, на которые я буду здесь ссылаться, были уже приведены в предыдущих главах.

Древние родоначальники человека были, без всякого сомнения, сокрыты некогда волосами, и оба пола имели бороды; их уши были заострены и способны двигаться, а тело имело хвост с принадлежащими к нему мышцами. Их конечности и туловище были приводимы в движение многими мышцами, которые появляются лишь случайно [у современного человека], но составляют нормальное явление у четвероруких. Главная артерия и нерв плеча в это время проходили через надмыщелковое отверстие. Кишки образовывали еще больший слепой мешок — coecum, чем существующий теперь у человека. Нога, судя по форме большого пальца у зародыша, была в это время хватательным [органом]. Наши предки были, без всякого сомнения, по своему образу жизни, древесными животными и населяли какую-нибудь теплую лесистую страну. Самцы имели большие клыки, которые служили им грозным оружием. В еще более ранний период времени матка была двойная, испражнения выводились посредством клоаки, и глаза были защищены третьим веком, или мигательной перепонкой. Еще раньше предки человека должны были быть по своему образу жизни водными животными, потому что морфология ясно показывает, что наши легкие состоят из видоизмененного плавательного пузыря, служившего некогда гидростатическим аппаратом. Щели на шее человеческого зародыша указывают на прежнее положение жабр. В месячных или недельных сроках наступления некоторых функций нашего тела мы, очевидно, сохраняем отголоски, нашей первобытной родины — морского берега, омываемого приливами. Около этого же времени настоящие почки были представлены Вольфовыми телами. Сердце имело вид простого пульсирующего сосуда, и chorda dorsalis занимала место позвоночной столба. Эти древние предки человека, которых мы усматриваем в темной дали прошлых веков, должны были быть организованы так же просто, как ланцетник, или амфиоксус, или даже еще проще.

Есть еще один пункт, заслуживающий большого внимания. Давно было известно, что в позвоночном царстве у одного пола встречаются рудименты различных придаточных частей, принадлежащих собственно к половой системе противоположного пола; теперь найдено, что в очень ранний зародышевый период у обоих полов находятся настоящие мужские и женские железы. Отсюда можно заключить, что какой-нибудь очень отдаленный предок позвоночного царства был гермафродитом, или слитнополым.[346] Но здесь мы встречаем странное затруднение. В классе млекопитающих самцы имеют рудименты матки с принадлежащим к ней каналом в виде своих vesiculae prostaticae, далее, у них встречаются также рудименты молочных желез, а у некоторых самцов сумчатых зачатки брюшной сумки.[347] Можно было бы привести еще другие аналогичные примеры. Должны ли мы на этом основании предполагать, что какое-либо из очень древних млекопитающих обладало органами, свойственными обоим полам, то есть продолжало быть гермафродитным после приобретения главных отличий своего класса и, следовательно, после отделения от низших классов позвоночного царства? Это кажется крайне невероятным; будь это так, следовало бы ожидать, что между членами низшего класса, именно между рыбами[348] найдутся и в настоящее время гермафродитные формы. То обстоятельство, что различные придаточные части, свойственные одному полу, находятся в рудиментарном состоянии у другого, может быть объяснено тем, что они были приобретены постепенно одним полом и затем в более или менее совершенном виде переданы по наследству другому. Разбирая вопрос о половом отборе, мы встретим бесчисленные примеры такого рода передачи, например, шпор, перьев и ярких окрасок, приобретенных самцами птиц для битв или украшения и унаследованных самками в несовершенном или рудиментарном состоянии.

Присутствие функционально несовершенных молочных желез у самцов особенно любопытно в некоторых отношениях. У однопроходных находятся настоящие отделяющие молоко железы, но без сосков; а так как эти животные стоят на последней ступени класса млекопитающих, то возможно, что родоначальники класса обладали также железами, отделяющими молоко, но не имели сосков. Это предположение подкрепляется всем, что известно о способе развития этих желез. Профессор Тёрнер сообщает мне, опираясь на авторитет Кёлликера и Лангера, что у зародыша можно ясно видеть молочные железы, прежде чем появятся первые признаки сосков, а не нужно забывать, что последовательность развития частей у особи обыкновенно соответствует развитию животных, появляющихся последовательно в одном и том же генеалогическом ряду. Сумчатые отличаются от однопроходных присутствием сосков, так что эти органы были, по всей вероятности, приобретены впервые сумчатыми после того, как они отделились от однопроходных и поднялись над ними, а затем уже были переданы плацентарным млекопитающим.[349] Никто не станет думать, что после того, как сумчатые приобрели строение, близкое к теперешнему, а, следовательно, в сравнительно поздний период развития млекопитающих, какой-либо из членов этого отряда все еще оставался гермафродитным. Каким же образом объяснить, что самцы млекопитающих обладают молочными железами? Возможно, что они сначала развились у самок и затем по наследству передались самцам, но последующее покажет, что это мало вероятно.

Можно еще предположить, что долгое время после того, как предки всего класса млекопитающих перестали быть гермафродитными, оба пола могли отделять молоко и таким образом кормить своих детенышей, а у сумчатых оба пола могли носить детенышей в брюшных сумках. Такая мысль не покажется совершенно неправдоподобной, если мы вспомним, что самцы некоторых рыб, именно морских игл, принимают яйца от самок в свои брюшные мешки, вынашивают их и впоследствии, как полагают некоторые, даже кормят детенышей;[350] что, далее, самцы других рыб выводят икру во рту или в жаберных полостях; что самцы некоторых жаб наматывают четкообразную икру, которую мечут самки, на свои бедра, оставляя ее здесь до выхода головастиков; что наконец, самцы некоторых птиц берут на себя весь труд насиживания и что у голубей самцы наравне с самками кормят птенцов соком, отделяемым из зоба. Но меня впервые навело на эту мысль то обстоятельство, что у самцов млекопитающих молочные железы развиты, гораздо полнее, чем рудименты других дополнительных частей воспроизводительной системы, встречающихся у обоих полов, но собственно свойственных только одному. Молочные железы и соски, в том виде, как они существуют у самцов млекопитающих, едва могут быть названы рудиментарными; они только не вполне развиты и функционально недеятельны. Они затрагиваются влиянием известных болезней точно так же, как и у самок. При рождении и при наступлении половой зрелости из них часто выделяется несколько капель молока. Этот последний и любопытный случай, ранее уже упоминавшийся, относится к молодому мужчине, у которого было две пары грудных желез. Кроме того, известны случаи, когда они были вполне развиты у мужчин и самцов других млекопитающих в зрелом возрасте и отделяли значительное количество молока. Если мы предположим, что в течение продолжительного периода в прошлом самцы млекопитающих помогали самкам в уходе за детенышами[351] и что впоследствии по какой-либо причине, — например, вследствие уменьшения числа рождавшихся детенышей, — самцы перестали оказывать самкам эту помощь, то нам будет понятно, каким образом неупотребление органов в период зрелости должно было сделать их недеятельными. Вследствие же двух хорошо известных законов наследственности это состояние бездеятельности должно было передаваться зрелым самцам в соответствующем возрасте. Но в раннем возрасте эти органы могли оставаться не измененными и потому быть одинаково развитыми у молодых животных обоих полов.

.

Природа и значение видовых признаков. — Применение к человеческим расам. — Доводы за и против признания так называемых человеческих рас за отдельные виды. — Подвиды. — Моногенисты и полигенисты. — Конвергенция признаков. — Многочисленные черты сходства по телесным и умственным признакам между самыми отдаленными человеческими расами. — Состояние человека при его первом появлении на земле. — Каждая раса не произошла от одной пары. — Вымирание рас. — Образование рас. — Результаты скрещивания. — Слабое влияние прямого действия условий жизни. — Слабость или полное отсутствие влияния естественного отбора. — Половой отбор.

Частичное или полное вымирание многих человеческих рас и подрас есть исторически доказанный факт; Гумбольдт видел в Южной Америке попугая, который был единственным живым существом, произносившим слова на языке исчезнувшего племени. Древние памятники и каменные орудия, которые находят во всех частях света и о которых не сохранилось никаких преданий у современных обитателей, указывают на значительную степень вымирания. Некоторые мелкие и рассеянные племена, остатки прежних рас, все еще попадаются в изолированных и обычно горных участках.

В Европе древние расы стояли, по Шафгаузену,[381] «на низшей ступени, чем наиболее грубые из современных дикарей»; они, следовательно, должны были отличаться до некоторой степени от всех существующих рас. Ископаемые остатки из Лез-Эйзи, описанные профессором Брока, хотя и принадлежат, к сожалению, к одной семье, указывают на расу с чрезвычайно своеобразной комбинацией низких, или обезьяньих, и высоких особенностей организации, — расу, «совершенно отличную от всех других древних или современных рас, о которых когда-либо приходилось слышать».[382] Эта раса отличалась, следовательно, от четвертичной расы бельгийских пещер.

Человек может долгое время сопротивляться условиям, по-видимому, крайне неблагоприятным для его существования.[383] Человек жил долгое время на крайнем севере, без леса для постройки челноков или для изготовления орудий, имея одну лишь ворвань для топки и растаявший снег для питья. На самой южной окраине Америки огнеземельцы существуют не защищаемые одеждой или какими-либо постройками, достойными названия хижин. В Южной Африке туземцы бродят по сухим равнинам, где водится много опасных хищных зверей. Человек способен противостоять смертоносному климату в Тераи у подножья Гималаев и у зачумленных берегов тропической Африки.

Вымирание происходит преимущественно от соперничества одного племени с другим, расы с расой. Разнообразные губительные влияния находятся постоянно в действии, уменьшая численность каждого дикого племени. Таковы, например, периодические голодовки, кочевой образ жизни и обусловленная этим смертность детей, продолжительное кормление грудью, войны, несчастные случаи, болезни, разврат, похищение женщин, детоубийство и особенно уменьшенная плодовитость: Если хоть одно из этих вредных влияний усиливается даже в незначительной степени, то племя начинает уменьшаться в числе; а когда одно из двух соседних племен сделается менее многочисленным и сильным, чем другое, то соперничество между ними скоро оканчивается войной, кровопролитиями, каннибальством, рабством и поглощением побежденного племени. Если более слабое племя и не бывает уничтожено так быстро, то, раз начав уменьшаться, оно обыкновенно продолжает уменьшаться до полного вымирания.[384]

Когда цивилизованные народы приходят в столкновение с варварами, борьба бывает непродолжительной, за исключением тех случаев, когда убийственный климат благоприятствует коренным обитателям. Из причин, ведущих к победе цивилизованных народов, некоторые очень просты и ясны, другие же очень сложны и темны. Мы можем видеть, что обработка земли во многих отношениях должна быть гибельна для дикарей, потому что они не хотят или не могут изменить свой образ жизни. Новые болезни и пороки оказали в некоторых случаях чрезвычайно разрушительное действие, и кажется, что новая болезнь часто вызывает большую смертность, пока особи, наиболее восприимчивые к ее вредному влиянию, не вымрут мало-помалу;[385] то же можно сказать о вредных последствиях употребления спиртных напитков и о непреодолимой наклонности к ним, встречаемой у стольких дикарей. Далее оказывается, как ни загадочен этот факт, что первое сближение отдаленных и разнородных рас порождает болезни.[386] Мистер Сирот, внимательно изучавший вопрос о вымирании на острове Ванкувере, думает, что изменение образа жизни, которое всегда следует за вторжением европейцев, обусловливает многочисленные заболевания. Он придает также большое значение, казалось бы, столь маловажному обстоятельству, как, например, то, что туземцы «чувствуют себя неловко и становятся угрюмыми вследствие новых условий жизни вокруг них; они теряют привычные побуждения к деятельности и не получают новых взамен их».[387]

Степень цивилизации играет чрезвычайно важную роль в успехе народов, приходящих в столкновение. Несколько столетий тому назад Европа боялась вторжений восточных варваров; теперь такой страх был бы смешным. Чрезвычайно любопытен факт, замеченный мистером Бёйджотом, что дикари не исчезали при столкновении с народами классической древности, как они исчезают теперь перед современными цивилизованными народами. В противном случае древние моралисты, конечно, обратили бы внимание на это явление; между тем ни у одного из писателей этого времени не встречается сожаления о гибнущих варварах.[388] Самой могущественной причиной вымирания является, по-видимому, во многих случаях уменьшение плодовитости, а также болезни, особенно среди детей, возникающие вследствие измененных условий жизни, хотя бы эти новые условия сами по себе и не были вредными. Я весьма обязан мистеру Г. Говорсу, обратившему мое внимание на этот предмет и доставившему мне касающиеся его сведения. Вот случаи, собранные мной.

В Тасмании при появлении первых колонистов число туземцев одни определяли в 7000, другие в 20 000. Число их вскоре значительно сократилось главным образом вследствие войн с англичанами и войн между собой. После памятной облавы, произведенной всеми колонистами, когда уцелевшие дикари отдались в руки правительства, число их равнялось всего 120 человек; все они в 1832 г. были перевезены; на о-в Флиндерс.[389] Этот остров, лежащий между Тасманией и Австралией, имеет 40 миль в длину и от 12 до 18 в ширину; остров, по-видимому, представляет здоровую местность, и с дикарями обращались хорошо. Тем не менее, здоровье их очень пострадало. В 1834 г. их оставалось (Бонвик, стр. 250) 47 взрослых мужчин, 48 взрослых женщин и 16 детей, а всего 111 душ. В 1835 г. оставалось только 100. Вследствие такого быстрого уменьшения числа их, а также потому, что, по их мнению, они не вымирали бы так быстро в какой-либо иной местности, их перевезли в 1847 году в южную Тасманию, в Ойстэр-Ков. В это время (20 декабря 1847 г.) их было 14 мужчин, 22 женщины и 10 детей.[390] Но перемена места оказалась бесполезной. Болезни и смерть продолжали преследовать их, и в 1864 г. остались в живых 1 мужчина (он умер в 1869 г.) и 3 старых женщины. Бесплодие их женщин более замечательный факт, чем подверженность болезни и смерти. Когда в Ойстэр-Ков оставалось всего 9 женщин, они рассказывали Бонвику (стр. 386), что только две из них вообще имели детей: обе эти женщины вместе произвели только троих детей! По поводу такого необычайного положения вещей доктор Стори замечает, что возрастание смертности всегда сопровождало всякие попытки цивилизовать дикарей. «Если бы им дозволено было без помехи продолжать свою бродячую жизнь, у них рождалось бы более детей и смертность среди них была бы ниже». Мистер Девис, другой внимательный наблюдатель туземцев, замечает: «Число рождений было незначительно, число смертей велико. Причиной тому была в значительной степени перемена в образе жизни и в пище, но главным образом изгнание с Вандименовой Земли и связанное с ним угнетенное состояние духа» (Бонвик, стр. 388—390). Подобные же явления были наблюдаемы в двух значительно удаленных друг от друга частях Австралии. Знаменитый исследователь ее, мистер Грегори, говорил мистеру Бонвику, что в Квинсленде «малая рождаемость ощущалась среди черных даже в местностях, лишь недавно заселенных белыми, и что вскоре наступит вымирание». Из 13 туземцев, переселившихся из окрестностей залива Акулы на реку Мерчисон, 12 умерло от истощения в течение трех месяцев.[391] Вымирание новозеландских маори было внимательно исследовано мистером Фентоном в его замечательном отчете, из которого мы извлекаем все следующие данные, за исключением одного.[392] Все признают, равно как и сами туземцы, что число их уменьшилось после 1830 г. и продолжает упорно уменьшаться и теперь. Хотя и невозможно было до сих пор произвести перепись туземцев, однако число их было довольно точно определяемо поселенцами в разных округах. Исчисление, достойное доверия, показывает, что в течение четырнадцати лет, предшествовавших 1858 году, уменьшение в числе маори составляло 19,42%. Некоторые из тщательно исследованных племен жили в местностях, отстоящих более чем на 100 миль друг от друга, одни на берегу моря, другие внутри страны, отличаясь до известной степени образом жизни и способами добывания пищи (стр. 28). Общее число их в 1858 году исчислялось в 53 700 человек, а в 1872 г., спустя 14 лет, было предпринято новое исчисление, давшее цифру 36 359 человек. Уменьшение, следовательно, составляло 32,29%.[393] Мистер Фентон, подробно указав на недостаточность различных причин, которыми объясняли это необычайное уменьшение народонаселения, как, например, новые болезни, распущенность женщин, пьянство, междоусобия и пр., приходит на основании веских соображений к заключению, что главной причиной является бесплодие женщин и необычайная смертность маленьких детей (стр. 31—34). В доказательство тому он указывает (стр. 33), что в 1844 году на одного ребенка приходилось 2,57 взрослых, между тем как в 1858 г. на одного ребенка приходилось уже 3,27 взрослых. Смертность между взрослыми также велика. Сверх того, причину вымирания он видит в неравномерной рождаемости полов, ибо девочек рождается меньше, чем мальчиков. Это обстоятельство, зависящее от совершенно особых причин, я рассмотрю в следующей главе. Мистер Фентон сопоставляет поразительное уменьшение числа новозеландцев с увеличением населения в Ирландии, а ведь обе страны не особенно различаются по климату, и жители их в настоящее время довольно сходны по своему образу жизни. Сами маори (стр. 35) «приписывают свой упадок в известной степени влиянию нового пищевого режима и одежды, с сопутствовавшим им изменением в образе жизни». Мы увидим, рассмотрев влияние измененных условий на плодовитость, что они, вероятно, правы. Уменьшение их числа началось между 1830 и 1840 годами, а мистер Фентон указывает (стр. 40), что около 1830 года был открыт и вошел в повсеместное употребление способ приготовления гнилой муки (маиса) посредством долгого вымачивания зерна в воде; из этого видно, что перемена в образе жизни туземцев наступила еще тогда, когда Новая Зеландия была мало заселена европейцами. При моем посещении Бухты Айленде в 1835 г. я наблюдал значительные изменения в пище и одежде жителей: они выращивали картофель, маис и другие культурные растения и выменивали их на мануфактурные английские товары и на табак.

Из данных, приводимых в жизнеописании епископа Паттсона,[394] известно, что меланезийцы Новогебридских и соседних архипелагов в чрезвычайной степени страдали от болезней и вымирали в большом числе после того, как их перевезли в Новую Зеландию, на остров Норфолк и в другие здоровые местности с целью воспитать из них миссионеров.

Уменьшение числа туземных жителей Сандвичевых островов столь же известно, как и в Новой Зеландии. Лица вполне компетентные исчисляли их в 1779 г., когда Кук открыл острова, в 300 000 душ. По вольной переписи 1823 г. число их было 142 050. В 1832 и в последующие годы были предпринимаемы тщательные официальные переписи, но из них я имел возможность получить только следующие данные:

В некоторых случаях скрещивание между различными расами имело своим последствием образование новой расы. Странный факт, что европейцы и индусы, которые принадлежат к одному и тому же арийскому корню и говорят на языке, тождественном в своих основаниях, отличаются так резко по внешнему виду, тогда как европейцы отличаются так мало от евреев, принадлежащих к семитическому корню и говорящих на совершенно другом языке. Брока[401] объясняет это тем обстоятельством, что арийские ветви скрещивались, при своем обширном распространении, с многочисленными туземными племенами. Когда две расы, при близком соседстве, скрещиваются, то первым результатом бывает обыкновенно гетерогенная помесь. Так, мистер Гёнтер при описании санталиев, или горных племен Индии, говорит, что можно проследить сотни незаметных переходных оттенков «от черных приземистых горных племен до высоких оливковых браманов с их умным лбом, спокойными глазами и высокой, но узкой головой». В судах приходится по этому случаю часто спрашивать свидетелей, санталии ли они или индусы.[402] До сих пор еще не доказано прямыми фактами, способно ли сделаться когда-либо однородным гетерогенное племя, каково, например, население некоторых островов Полинезии, которое образовалось от скрещивания двух различных рас и в котором почти или вовсе не осталось чистокровных членов. Но исходя из того, что у домашних животных скрещенная порода может в течение немногих поколений сделаться постоянной путем тщательного отбора,[403] мы вправе заключить, что свободное и продолжительное скрещивание гетерогенной помеси в течение нескольких поколений способно заменить отбор и преодолеть наклонность к реверсии. Таким образом, смешанная раса должна будет, наконец, сделаться однородной, хотя она и не сохранит отличительных признаков обеих коренных рас в одинаковой степени.

Из всех отличий между человеческими расами цвет кожи — одно из наиболее резких и определенных. Различия этого рода думали прежде объяснить долгим пребыванием в различных климатах. Но Паллас первый показал, что этот взгляд не выдерживает критики, и почти все антропологи согласились с ним.[404] Прежнее объяснение отвергнуто преимущественно потому, что распределение различно окрашенных рас, большинство которых должно было с давнего времени населять свою теперешнюю родину, не соответствует различиям климата. Некоторое значение имеют такие факты, как пример голландских семейств, которые, по достоверным сведениям,[405] нисколько не изменились в цвете кожи после трехвекового пребывания в Южной Африке. Однообразие типа цыган и евреев во всех частях света представляет аргумент в пользу того же мнения, хотя однообразие еврейского типа несколько преувеличивается.[406] В прежнее время считали, что очень сырой или сухой воздух имеет больше влияния на изменение цвета кожи, чем один жар; но так как д’Орбиньи в Южной Америке и Ливингстон в Африке пришли к диаметрально противоположным результатам относительно сухости и влажности воздуха, то всякие заключения такого рода должны считаться весьма сомнительными.[407]

Различные факты, которые я привел в другом месте, доказывают, что цвет кожи и волос совпадает иногда поразительным образом с полной невосприимчивостью к определенным растительным ядам и защищенностью от нападений некоторых паразитов. Отсюда я пришел к мысли, что негры и другие темные расы приобрели, быть может, свой темный цвет вследствие того, что наиболее темные особи избегали в течение долгого ряда поколений губительного влияния миазмов своей родины.

Я узнал впоследствии, что та же мысль задолго до меня приходила доктору Уэлзу.[408] То, что негры и даже мулаты почти вполне защищены против желтой лихорадки, столь губительной в тропической Америке, было уже давно известно.[409] Те же расы в значительной степени избавлены от опасных перемежающихся лихорадок, которые царствуют по меньшей мере на протяжении 2600 миль по берегам Африки и уничтожают ежегодно одну пятую белых поселенцев, а вторую пятую заставляют вернуться домой с совершенно расстроенным здоровьем.[410] Эта невосприимчивость негров кажется отчасти наследственной, присущей им вследствие неизвестных особенностей конституции, а отчасти представляет результат акклиматизации. Пуше[411] свидетельствует, что негритянские полки, взятые от египетского вице-короля для мексиканской войны и состоявшие из обитателей Судана, заболевали желтой лихорадкой почти так же редко, как негры, привезенные туда с давних пор из различных частей Африки и привыкшие к климату Вест-Индии. Влияние акклиматизации в этом явлении доказывается многочисленными случаями, когда негры, после долговременного пребывания в более холодном климате, становились до некоторой степени восприимчивыми к тропическим лихорадкам.[412] Свойства климата, в котором долго жили белые расы, имеют и на них некоторое влияние. Во время страшной эпидемии желтой лихорадки в Демераре в 1837 г. доктор Блэр нашел, что смертность поселенцев соответствовала широте страны, откуда они прибыли. Для негров невосприимчивость, в той мере, в какой она представляет результат акклиматизации, предполагает весьма долгое пребывание в известном климате, потому что обитатели тропической Америки, жившие там с незапамятных времен, не избавлены от желтой лихорадки. Мистер Г. Б. Тристрам сообщает, что в Северной Африке есть участки, которые коренные жители принуждены ежегодно покидать, тогда как негры могут оставаться в них совершенно безопасно.

Что невосприимчивость негров имеет известное отношение к цвету их кожи, конечно, чистое предположение; она может быть следствием каких-либо особенностей их крови, нервной системы или других тканей. Тем не менее, на основании вышеприведенных фактов и известного отношения, существующего, по-видимому, между цветом кожи и наклонностью к чахотке, в этом предположении нет, по моему мнению, ничего невероятного. Вследствие этого я пытался было, но без большого успеха,[413] проследить, насколько оно верно. Покойный доктор Дэниэлл, живший долгое время на западном берегу Африки, говорил мне, что не верит в существование такого отношения. Он был сам необычайно светлый блондин и тем не менее перенес климат удивительным образом. Когда он, еще мальчиком, в первый раз поселился на берегу, старый и опытный негритянский предводитель предсказал по его наружности, что он выдержит климат. Доктор Никольсон из Антигуа, занимавшийся этим вопросом, писал мне, что, по его мнению, темнокожие европейцы страдали от желтой лихорадки не в меньшей степени, чем светлоокрашенные. Мистер Дж. М. Гаррис решительно отрицает,[414] будто темноволосые европейцы лучше других переносят жаркий климат; напротив, опыт научил его выбирать для работы на берегах Африки людей с рыжими волосами. Как ни недостаточны эти указания, они, видимо, не дают основания для гипотезы, что цвет черных рас может быть результатом сохранения все более и более темных особей при продолжительной жизни среди миазмов, порождающих лихорадки.

Доктор Шарп замечает,[415] что тропическое солнце, обжигающее и покрывающее пузырями белую кожу, совершенно безвредно для черной; он добавляет, что явление это не зависит от привычки человека подвергаться лучам солнца, ибо матери часто носят с собой голых детей 6—8 месяцев от роду, и тем не менее дети не страдают от солнца. Один врач уверял меня, что несколько лет тому назад руки его каждое лето, но не зимой, покрывались светло-коричневыми пятнами, похожими на веснушки, но несколько больше их, и что пятна эти нисколько не страдали от лучей солнца, между тем как белые участки кожи неоднократно воспалялись и покрывались пузырями. У низших животных замечается также существенная разница между восприимчивостью к действию солнечных лучей участков кожи, покрытых белыми волосами, и другими участками.[416] Но я не в состоянии судить, имеет ли подобная защита кожи от лучей солнца существенное значение при суждении о том, приобрел ли человек темную окраску кожи постепенно путем естественного отбора. Если это так, то мы должны допустить, что туземцы тропической Америки прожили в своей стране значительно более короткое время, чем негры в Африке или папуасы на южных островах Малайского архипелага, а светлокожие индусы более короткий срок в Индии, чем темные аборигены центральной и южной части полуострова.

Хотя при настоящем состоянии наших знаний мы не в состоянии объяснить различий в окраске человеческих рас ни преимуществами, которые таким путем приобретаются, ни прямым влиянием климата, тем не менее мы не должны упускать из виду последнего фактора, так как есть положительные основания думать, что климат обусловливает известный наследственный эффект.[417]

Мы видели во второй главе, что условия жизни имеют прямое влияние на развитие тела и что результаты этого передаются по наследству. Так, общепризнанно, что европейские поселенцы в Соединенных Штатах подвергаются незначительным, но очень быстрым изменениям в наружности. Их туловище и конечности удлиняются, и я слышал от полковника Берниса, что в течение последней войны в Соединенных Штатах обстоятельство это резко подтвердилось смешным зрелищем, какое представляли полки, набранные из немцев, когда их одели в готовое платье, предназначенное для американцев, — оно оказалось для них слишком длинным. Существует также достаточное число фактов, доказывающих, что в Южных Штатах невольники, живущие в качестве домашней прислуги, в третьем поколении резко отличаются по своей наружности от невольников, работающих в полях.[418]

Если мы, однако, бросим общий взгляд на человеческие расы, распространенные по всей земле, то мы должны будем согласиться, что их характеристические признаки не могут быть объяснены прямым влиянием различных условий жизни, даже в том случае, если бы они подвергались этим влияниям в продолжение громадных периодов времени. Эскимосы питаются исключительно животной пищей; они одеты в толстые кожи и подвергаются влиянию жестокого холода и продолжительной темноты. Несмотря на это, они не отличаются в очень резкой степени от жителей южного Китая, питающихся одной растительной пищей и живущих, почти без всякой одежды, среди жаркого, знойного климата. Нагие обитатели Огненной Земли питаются морскими организмами своих негостеприимных берегов, между тем как ботокуды в Бразилии бродят по жарким лесам внутри страны и кормятся преимущественно растительной пищей. Несмотря на это племена эти так сходны между собой, что бразильцы ошибочно приняли нескольких туземцев с Огненной Земли, бывших на борту «Бигля», за ботокудов. С другой стороны, ботокуды, подобно другим обитателям тропической Америки, резко отличаются от негров, живущих на противоположных берегах Атлантического океана, несмотря на то, что они подвержены почти сходному климату и ведут почти одинаковый образ жизни.

Различия между человеческими расами не могут, или могут лишь в самой незначительной степени, быть объяснены как унаследованный результат усиленного или ослабленного упражнения органов. У людей, живущих по преимуществу в челноках, ноги могут быть несколько укорочены; у обитателей горных мест грудь может быть сильнее развита, а у тех, которые постоянно употребляют в дело известные органы чувств, полости, заключающие эти органы, могут сделаться несколько больше, а, следовательно, и черты лица несколько измениться. У цивилизованных народов меньшие размеры челюстей, вследствие уменьшенного употребления их, привычная игра различных мышц, служащих для выражения разнообразных эмоций, и увеличение массы мозга, вследствие большей умственной деятельности, имели в совокупности значительное влияние на их наружность сравнительно с дикарями.[419]

Может быть также, что повышение роста, без соответствующего увеличения размеров мозга, придало известным расам (судя по аналогии с приведенным выше примером кроликов) удлиненный череп, долихоцефалического типа.

Наконец, и малопонятный принцип коррелятивного развития должен был иногда оказывать свое влияние, как, например, в случае значительного развития мышц и выдающихся надбровных дуг. Цвет кожи и цвет волос находятся в ясном соотношении друг с другом, так же как строение волос с их цветом у манданов в Северной Америке.[420] Цвет кожи и запах, издаваемый ею, тоже до известной степени связаны между собой. У овечьих пород число волос на данной поверхности кожи и число выделительных пор находятся в известном отношении между собой.[421] Если судить по аналогии с нашими домашними животными, то у человека многие видоизменения в строении можно, вероятно, объяснить принципом коррелятивного развития.

Итак, мы видим, что характеристические особенности человеческих рас не могут быть объяснены удовлетворительным образом ни прямым влиянием внешних условий, ни продолжительным употреблением частей, ни принципом корреляции. Мы принуждены поэтому исследовать, не могли ли мелкие индивидуальные различия, которым так подвержен человек, быть сохранены и усилены в течение долгого ряда поколений посредством естественного отбора. Но тут мы сейчас же встречаем возражение, что этим путем сохраняются обыкновенно одни полезные видоизменения и что, насколько можно судить (хотя ошибиться здесь очень легко), ни одно из внешних различий между человеческими расами не приносит им прямой или особой пользы. Умственные и моральные или общественные способности должны быть, конечно, изъяты отсюда. Большая изменчивость всех внешних различий между человеческими расами указывает также, что эти различия не могут иметь особенного значения. Имей они значение, они уже давно сделались бы постоянными и сохранились или исчезли. В этом отношении человек походит на те формы, которые естествоиспытатели называют полиморфными, и которые остались крайне изменчивыми, по-видимому, вследствие того, что их видоизменения были безразличны по своей природе и поэтому не подпали под действие естественного отбора.

Таким образом, все наши попытки найти объяснение для различия между человеческими расами остались тщетными. Но у нас остается еще один важный деятель, именно Половой Отбор, который, по-видимому, оказал такое же мощное воздействие на человека, как и на многих других животных. Я этим вовсе не хочу сказать, что половым отбором, можно объяснить все различия между расами. Останется во всяком случае еще порядочная доля необъясненных фактов, о которых мы, при нашем незнании, можем только сказать, что так как люди родятся постоянно, например, с головами несколько более круглыми или удлиненными, или с носами более или менее длинными, то эти мелкие различия могут сделаться постоянными и однообразными, если неизвестные факторы, вызвавшие их, будут действовать более постоянно и при помощи длительных взаимных скрещиваний. Такие видоизменения принадлежат к категории случаев, о которых мы упоминали во второй главе, и которые, за недостатком лучшего термина, часто именуются самопроизвольными. Точно так же я далек от мысли, чтобы влияние полового отбора могло быть доказано с научной точностью. Но во всяком случае можно доказать, что было бы непонятно, если бы человек не был изменен действием этого фактора, оказавшего, как видно, столь могущественное воздействие на бесчисленных животных. Далее, может быть показано, что различия между человеческими расами в окраске, обилии волос, чертах лица и так далее принадлежат по своей природе к той категории, на которую половой отбор должен был, как можно предполагать, оказать влияние. Впрочем, для того, чтобы рассмотреть этот вопрос должным образом, я счел нужным обозреть все животное царство и посвятить этому обзору вторую часть настоящего сочинения. В заключении я вернусь к человеку, и после попытки показать, насколько он видоизменился под влиянием полового отбора, я дам краткий обзор содержания глав этой первой части.

Разногласия относительно природы и размера различий в строении мозга у человека и у обезьян, возникшие около пятнадцати лет тому назад, еще не закончились, хотя в настоящее время главный предмет спора совершенно уже не таков, каким был в прежнее время. Вначале упорно утверждали и повторяли, что мозг всех обезьян, даже высших, отличается от мозга человека отсутствием таких значительных частей, как задние доли мозговых полушарий с заключающимися в них у человека задними рогами боковых желудочков и hippocampus minor. В действительности же все эти три образования развиты в мозгу обезьян столь же хорошо, как в человеческом, или даже лучше; факт присутствия и полного развития их у всех Primates (за исключением лемуров) установлен в настоящее время в сравнительной анатомии столь же прочно, как и всякое иное из ее положений. Сверх того, из большого числа анатомов, все, обращавшие в последнее время особенное внимание на расположение сложных борозд и извилин на поверхности мозговых полушарий у человека и у высших обезьян, признают, что они расположены в обоих случаях по одинаковому плану. Всякая значительная извилина или борозда мозга у шимпанзе ясно представлена в мозгу человека, так что терминология, употребляемая по отношению к первому, вполне годна и в применении к мозгу человека. По этому вопросу не существует различия в мнениях. Несколько лет тому назад профессор Бишофф обнародовал мемуары[422] о мозговых извилинах у человека и у обезьян, и так как в намерения моего ученого собрата отнюдь не входила мысль уменьшить значение существующих в этом отношении между обезьянами и человеком различий, то я с удовольствием привожу его слова: «Обезьяны, особенно орангутанг, шимпанзе и горилла, по своей организации весьма близки к человеку, гораздо ближе, чем к какому-либо другому животному; факт этот хорошо известен и никем не оспаривается. Основываясь исключительно на данных организации, никто, вероятно, не станет оспаривать мнение Линнея, что человек должен быть поставлен просто как особый вид во главе млекопитающих и впереди этих обезьян. Сродство между ними в строении всех органов столь тесно, что для указания действительно существующих различий необходимо самое точное анатомическое исследование. То же справедливо и относительно мозга. Мозги человека, орангутанга, шимпанзе и гориллы, вопреки всем значительным различиям между ними, весьма близки друг к другу» (цит. соч., стр. 101). Следовательно, не может быть спора относительно сходства основных признаков между мозгом обезьяны и мозгом человека, но даже и относительно удивительно близкого сходства в деталях расположения извилин и борозд мозгов и полушарий в мозгу шимпанзе, орангутанга и человека. Что же касается различий между ними, то и здесь не стоит сколько-нибудь серьезно вопрос относительно природы и размеров этих различий. Признается, что мозговые полушария человека по абсолютной и относительной величине больше, чем полушария орангутанга и шимпанзе; что в мозгу человека лобные доли менее вдавлены выступающим кверху сводом глазных впадин; что извилины и борозды его в общем расположены менее симметрично и образуют большее число вторичных складок. Далее, признают за правило, что височно-затылочная, или «внешняя перпендикулярная», борозда, обыкновенно столь ясно заметная в мозгу обезьяны, обозначена у человека лишь слабо. Но ясно в то же время, что ни одно из этих различий не проводит резкой границы между мозгом человека и обезьяны.

Так, относительно внешней перпендикулярной борозды Грасиоле человеческого мозга профессор Тёрнер замечает:[423] «В некоторых мозгах она просто является зазубринкой края полушария, но в других идет на некоторое расстояние более или менее поперечно кнаружи. В правом полушарии одного женского мозга я наблюдал простирание ее на 2 дюйма к наружной стороне, а на другом экземпляре, и также в правом полушарии, она простиралась на 0,4 дюйма кнаружи и затем опускалась вниз до нижнего края внешней поверхности полушария. Неявственное ограничение этой борозды в большинстве человеческих мозгов, по сравнению с замечательной определенностью ее в мозгу большинства четвероруких, объясняется присутствием в мозгу человека некоторых поверхностных, но хорошо выраженных вторичных извилин, которые перекинуты через эту борозду мостом и связывают между собой теменные и затылочные доли. Чем ближе к продольной борозде лежат первые из этих прикрывающих извилин, тем короче внешняя теменно-затылочная борозда» (цит. соч., стр. 12). Сглаженность внешней перпендикулярной борозды Грасиоле не составляет, следовательно, постоянного признака человеческого мозга. С другой стороны, полное развитие ее не составляет постоянного признака для мозга высших обезьян, ибо более или менее значительная сглаженность внешней перпендикулярной борозды с той или другой стороны «прикрывающими извилинами» многократно наблюдалась у шимпанзе профессором Роллстоном, мистером Маршаллом, гном Брока и профессором Тёрнером.

Последний заключает свою заметку об этом предмете следующими словами:[424] «Три только что описанные экземпляра мозга шимпанзе доказывают, что обобщение, которое Грасиоле пытался установить, на основании полного отсутствия первой соединительной извилины и скрытого положения второй, как существенную особенность мозга этих животных, никоим образом не применимо ко всем случаям. Согласие с законом, высказанным Грасиоле, наблюдалось только в одном из этих экземпляров. Что касается присутствия верхней кроющей извилины, то я склонен думать, что она существовала, по крайней мере, в одном из полушарий у большинства до сих пор описанных и изученных мозгов этих животных. Поверхностное положение вторичной кроющей извилины, очевидно, встречается менее часто, и, насколько я знаю, оно было наблюдаемо лишь на одном из упомянутых в этом сообщении мозгов (А). Несимметричное расположение извилин в обоих полушариях, о котором упоминают в своих описаниях прежние наблюдатели, также ясно заметно на этих экземплярах» (стр. 8, 9).

Если бы даже присутствие затылочно-височной, или внешней перпендикулярной, борозды и составляло различительный признак между высшими обезьянами и человеком, значение его сделалось бы весьма сомнительным, как только мы стали бы рассматривать строение мозга у широконосых обезьян. В самом деле, в то время как борозда эта представляет одну из наиболее постоянных борозд у узконосых обезьян Старого Света, она никогда не бывает сильно развита у обезьян Нового Света: у маленьких широконосых обезьян она отсутствует совершенно, рудиментарна у Pithecia[425] и более или менее сглажена кроющими извилинами у Ateles. Признак, столь изменчивый в пределах одной и той же группы, очевидно, не может иметь большого классификационного значения.

Далее установлено, что степень асимметрии извилин в обоих полушариях человеческого мозга подвержена значительным индивидуальным изменениям и что в исследованных мозгах бушменов извилины и борозды обоих полушарий значительно менее сложны и более симметричны, чем в мозгу европейцев, между тем как у некоторых особей шимпанзе сложность и асимметричное расположение их весьма значительны. Это особенно относится к мозгу молодого самца шимпанзе, изображенного у Брока (Вrоса , L’Ordre des Primates, стр. 165, рис. 11).

Далее, по вопросу об абсолютной величине мозга установлено, что разница между самым большим и самым малым здоровым человеческим мозгом больше, чей разница между самым малым здоровым человеческим мозгом и самым большим мозгом шимпанзе или орангутанга.

Сверх того, существует еще одна сторона, в отношении которой мозг орангутанга или шимпанзе приближается к мозгу человека, но отличается от мозга низших обезьян: это присутствие двух corpora candicantia, тогда как у Cynomorpha имеется только одно.

Ввиду этих фактов я без колебаний настаиваю ныне, в 1874 году, на том, что высказал в 1863 году:[426] «Итак, по строению мозга ясно, что человек отличается от шимпанзе или орангутанга менее, чем эти последние даже от низших обезьян, и что различие между мозгом шимпанзе и человека совершенно ничтожно, как скоро мы сравниваем его с различием между мозгом шимпанзе и мозгом лемура».

Профессор Бишофф в сочинении, на которое я уже ссылался, не отрицает справедливости второй половины этого положения, но делает, во-первых, совершенно излишнее замечание, что большое различие между мозгами орангутанга и лемура не должно представляться удивительным, и затем утверждает: «Если мы последовательно будем сравнивать мозг человека с мозгом орангутанга, мозг последнего с мозгом шимпанзе, а этот с мозгом гориллы и будем продолжать подобное сравнение относительно Hylobates, Semnopithecus, Cynocephalus, Cercopithecus, Macacus, Cebus, Callithrix, Lemur, Stenops и Hapale, то не встретим большего или даже столь же большого пробела в степени развития извилин, какой мы находим между мозгом человека, с одной стороны, и шимпанзе и орангутанга, с другой».

На это я отвечу, во-первых, что, справедливо ли это утверждение или нет, - оно, во всяком случае, не имеет никакого отношения к положению, высказанному, в «Man’s Place in Nature», которое относится не к развитию одних только извилин, но к строению всего мозга. Если бы профессор Бишофф потрудился заглянуть на стр. 96 разбираемого им сочинения, то он нашел бы там следующее место: «И весьма замечательно, что — насколько простираются наши современные знания — хотя и существует действительное структурное различие в ряду мозгов обезьян, пробел этот лежит не между человеком и человекообразными обезьянами, но между низшими и самыми низшими обезьянами, иными словами, между обезьянами Старого и Нового Света, с одной стороны, и лемурами, с другой. У всех лемуров, какие только были исследованы, мозжечок, при рассматривании сверху, отчасти виден; а задние доли их полушарий, заключающие задние рога и hippocampus minor, более или менее рудиментарны, тогда как у каждого игрунка, у каждой американской обезьяны, у обезьяны Старого Света, павиана или человекообразной обезьяны мозжечок, наоборот, совершенно прикрыт сзади полушариями головного мозга, с большим задним рогом и хорошо развитым hippocampus minor».

Это положение в точности заключает то, что было тогда известно по этому предмету, и мне кажется, что оно только с виду ослабляется последовавшим открытием относительно малого развития задних долей у сиаманга и у ревуна. Несмотря на исключительную короткость задних долей у этих двух видов, никто не станет утверждать, чтобы мозги их, хотя бы в самой слабой степени, приближались к мозгу лемуров. И если вместо того, чтобы ставить Hapale не на свое место, как это делает непостижимым образом профессор Бишофф, мы напишем ряд упомянутых им животных в следующем порядке: Homo, Pithecus, Troglodytes, Hylobates, Semnopithecus, Cynocephalus, Cercopithecus, Macacus, Cebus, Callithrix, Hapale, Lemur, Stenops, то я осмелюсь утверждать снова, что большой пробел в этом ряду лежит между Hapale и Lemur, и что пробел этот значительно больше пробела между всякими двумя другими животными этого ряда. Профессор Бишофф не знает, что задолго до того, как он написал это, Грасиоле предложил отделить лемуров от остальных Primates именно на основании различия в строении их мозгов, и что профессор Флауер, описывая мозг яванского лори, сделал следующие замечания:[427]

«Особенно замечательно, что по развитию задних долей у этих обезьян нет приближения к лемурам с их укороченными мозговыми полушариями и семейство этих обезьян по другим признакам, обычно кажется приближающимся к низшим членам группы широконосых обезьян».

В той мере, в какой рассматривается строение мозга у взрослых, значительные приобретения нашей науки, сделанные в последние десять лет благодаря трудам столь многих исследователей, вполне подтвердили высказанное мною в 1863 г. положение. Указывалось, однако, что если и существует сходство между мозгом взрослого человека и мозгом обезьян, то в действительности они весьма различаются друг от друга, представляя коренные различия в способе развития. Вряд ли кто с большей готовностью признал бы силу этого аргумента, чем я, если бы подобные коренные различия в их развитии действительно существовали. Но я отрицаю, что они существуют. Наоборот, основные черты в развитии мозга человека и обезьян совершенно сходны.

Грасиоле основал свое утверждение о существовании коренных различий в развитии мозга у обезьян и у человека на том факте, будто у обезьян первые борозды обозначаются раньше в задней области мозговых полушарий, а у человеческого зародыша сперва на лобных долях.[428]

Это обобщение основано на двух наблюдениях: одно относится к зародышу гиббона, готовому появиться на свет, у которого задние извилины были «хорошо развиты», между тем как извилины лобных долей были «едва намечены»[429] (цит, соч. стр. 39); а другой относится к человеческому зародышу на 22-й или 23-й неделе развития, относительно которого Грасиоле замечает, что островок был непокрыт, но что, тем не менее,

 [«зарождаются борозды передней доли; неглубокая щель указывает на обособление затылочной доли очень редуцированной начиная с этого периода. Остальная поверхность мозга ещё совершенно гладкая»].

Три рисунка этого мозга приведены на табл. 11, рис. 1, 2 3 цитированного выше сочинения; они представляют верхний боковой и нижний, но не внутренний вид полушарий. Следует заметить, что рисунок ни в каком случае не подтверждает описания Грасиоле в том отношении, что борозда (передневисочная) на задней половине поверхности полушария обозначена резче, чем все неопределенно обрисованные борозды передней половины. Если рисунок верен, то он никоим образом не подтверждает заключения Грасиоле:

 [«Между этими мозгами [мозгом Callithrix и мозгом гиббона] и мозгом человеческого зародыша существует коренное различие. У последнего задолго до появления височных извилин уже наметились лобные»].

После Грасиоле развитием мозговых извилин и борозд занимались Шмидт, Бишофф, Панш[430] и особенно Эккер, сочинение которого представляет не только последний, но и наиболее полный труд по этому предмету.[431]

Окончательные результаты их исследований сводятся к следующему:

1. У человеческого зародыша Сильвиева борозда образуется в течение третьего месяца зародышевой жизни. В этот и в 4-й месяц полушария мозга гладки, закруглены (за исключением Сильвиевого углубления) и заходят назад далеко за мозжечок.

2. Борозды, в тесном смысле этого слова, начинают появляться в промежуток между концом 4-го и началом 6-го месяца зародышевой жизни, при этом Эккер указывает, что не только время, но и порядок их появления подвержены значительным индивидуальным колебаниям. Ни в каком случае, однако, не появляются первыми лобные или височные борозды. Первая появляющаяся борозда в действительности лежит на внутренней поверхности полушария (вот почему, без сомнения, Грасиоле, по-видимому, не исследовавший этой области у своего зародыша, просмотрел ее); это есть или внутренняя перпендикулярная борозда (occipito-parietalis), или шпоровидная борозда, так как обе они расположены в близком соседстве и иногда переходят одна в другую. Как общее правило, из них occipito-parietalis появляется раньше.

3. В конце этого периода развивается другая борозда — «заднетеменная», или роландова борозда, за которой в течение 6-го месяца следуют остальные главные борозды лобной, теменной, височной и затылочной частей. Однако нельзя с точностью утверждать, чтобы одни из них постоянно появлялись раньше других, и замечательно, что на описанном и изображенном у Эккера мозге (цит. соч., стр. 212— 213, табл. 11, рис. 1, 2, 3, 4) передняя височная борозда (scissure paralle), столь характерная для мозга обезьяны, развита одинаково хорошо и даже лучше, чем роландова борозда, и обозначена более резко, чем лобные борозды.

Принимая эти факты во всей их полноте, мне кажется, что порядок появления борозд и извилин в мозгу человеческого зародыша находится в полной гармонии с эволюционной теорией и со взглядом, по которому человек должен был развиться от какой-либо обезьянообразной формы, хотя и не может быть сомнения в том, что форма эта во многих отношениях отличалась от какого бы то ни было из ныне живущих Primates.

Полстолетия тому назад фон-Бэр показал нам, что родственные животные в течение своего развития обнаруживают сперва признаки больших групп, к которым они принадлежат, и лишь постепенно приобретают признаки, определяющие принадлежность их к своему семейству, роду и виду. В то же время он доказал, что не существует полного сходства между отдельными стадиями развития высшего животного, с одной стороны, и взрослым состоянием какого-либо низшего животного, с другой. Поэтому будет совершенно правильно сказать, что лягушка проходит через состояние рыбы, так как головастик в известный период жизни обнаруживает настолько все признаки рыбы, что если бы он не развивался далее, то его пришлось бы поместить между рыбами. Но столь же справедливо и то, что головастик сильно отличается от любой из известных рыб.

Подобным же образом можно сказать, не впадая в ошибку, что мозг пятимесячного человеческого зародыша есть не только мозг обезьяны, но именно мозг обезьяны, подобной игрункам, или арктопитекус, ибо полушария его со своими большими задними долями и с отсутствием борозд, за исключением Сильвиевой и шпоровидной, представляют характерные черты, находимые у Primates лишь в группе арктопитекусов. Но столь же справедливо и замечание Грасиоле, что по своей широко открытой Сильвиевой борозде мозг этот отличается от мозга всех ныне живущих игрунков. Без сомнения, он был бы более похож на мозг зародыша игрунка в более поздней стадии развития, но о развитии мозга у игрунков мы не знаем ничего. Единственно известное мне наблюдение над широконосыми обезьянами принадлежит Паншу, который нашел в мозгу зародыша Cebus Apella в добавление к Сильвиевой и шпоровидной борозде лишь весьма мелкую передневисочную борозду (scissure paralUle Gratiolet).

Факт этот, наряду с присутствием передневисочной борозды у таких широконосых, как саймири, у которого наблюдаются только следы или даже полное отсутствие борозд в передней половине наружной поверхности полушарий, без сомнения, в известных пределах благоприятен для гипотезы Грасиоле, а именно тем, что задние борозды появляются в мозгу широконосых обезьян ранее передних. Но отсюда не следует, что правило, справедливое для широконосых, должно распространяться и на узконосых обезьян. У нас нет еще данных касательно развития мозга у собакообразных обезьян, а относительно человекообразных мы имеем лишь упомянутое выше исследование о мозге зародышей гиббона незадолго до его рождения. В настоящее время не существует даже и тени доказательства того, что борозды в мозгу шимпанзе или орангутанга появлялись не в том же порядке, как у человека.

Грасиоле начинает свое предисловие следующим афоризмом:

[«Опасно в науке делать чересчур поспешные выводы»]. Я боюсь, что он забыл эту здравую истину, когда приступил в главной части своего труда к разбору различий, существующих между человеком и обезьянами. Без сомнения, превосходный исследователь, внесший в понимание мозга млекопитающих один из самых замечательных когда-либо сделанных научных вкладов, он первый признал бы недостаточность своих данных, если бы жил дольше и имел возможность воспользоваться успехами науки. К сожалению, заключениями его, как аргументами в пользу обскурантизма, воспользовались лица, совершенно неспособные оценить основания, на которых они были построены.[432]

В заключение важно заметить, что независимо от того, верна или неверна гипотеза Грасиоле относительно порядка появления височных и лобных борозд остается тот факт, что мозг человеческого зародыша до появления этих борозд представляет признаки, находимые лишь в самой низкой группе приматов (исключая лемуров), а это как раз то, что мы должны ожидать, если человек произошел путем постепенных видоизменений от той же самой формы, от которой произошли и остальные приматы.

Вторичные половые признаки. — Половой отбор. — Способ действия. — Избыток самцов. — Полигамия. — Обычно только самец изменяется путем полового отбора. — Пылкость самца. — Изменчивость самца. — Выбор, производимый самкой. — Сравнение полового отбора с естественным. — Наследование в соответствующие периоды жизни, в соответствующие времена года и ограниченное полом. — Отношение между этими несколькими формами наследования. — Причины, определяющие, почему один из полов и молодь не изменяются путем полового отбора. — Добавление об относительной численности обоих полов во всем животном царстве. — Численное соотношение полов в связи с естественным отбором.

Я сказал, что половой отбор был бы простым делом, если бы самцы были значительно многочисленнее самок. Это побудило меня исследовать, насколько я мог, численное отношение полов у возможно большего количества животных; но материалы скудны. Я дам здесь лишь краткий обзор полученных результатов, оставляя подробности для дополнительного обсуждения, чтобы не нарушать хода моих рассуждений. Одни только домашние животные дают возможность установить относительную численность полов при рождении; но специальных записей с этой целью не велось.

Однако косвенными путями мне удалось собрать значительное количество статистических данных, из которых следует, что у большинства наших домашних животных численность полов приблизительно равна при рождении. Так, 25 560 рождений скаковых лошадей было записано в течение двадцати одного года, и число рождений самцов относится к числу рождений самок, как 99,7 к 100. У борзых собак неравенство больше, чем у всех других животных, потому что из 6878 рождений в течение двенадцати лет отношение между рождениями самцов и самок составило 110,1 к 100. Однако до известной степени сомнительно, вправе ли мы заключать, что численное соотношение будет в естественных условиях таким же, как при одомашнении, потому что незначительные и неизвестные различия в условиях [жизни] влияют на численное отношение полов. Так, у людей на 100 женских рождений приходится в Англии 104,5 мужских, в России 108,9, а между евреями в Лифляндии 120. Но к этому любопытному явлению избытка мужских рождений над женскими я вернусь в дополнении к этой главе. Однако на мысе Доброй Надежды в течение нескольких лет отношение между числом рождавшихся мальчиков и девочек европейского происхождения было от 90 до 99 к 100.

Для нашей настоящей цели нас интересует численное отношение полов не только при рождении, но и в зрелом возрасте, и это дает новый довод для сомнения, так как относительно людей твердо установлен факт, что число мальчиков, умирающих до и во время рождения и в первые несколько лет детства, значительно больше, чем число девочек. То же самое происходит, почти наверно, с ягнятами-самцами и, вероятно, с некоторыми другими животными. У некоторых видов самцы убивают друг друга во время драк или гоняют друг друга, пока сильно не истощатся. Кроме того, во время странствований, в страстных поисках самок, они часто должны подвергаться различным опасностям. У многих пород рыб самцы значительно меньше самок, и, как полагают, последние или другие рыбы их часто пожирают. Самки некоторых птиц умирают, по-видимому, раньше самцов; кроме того, они легко могут быть уничтожены в своих гнездах или в то время, как они заботятся о своих птенцах. У насекомых женские личинки часто больше мужских и, следовательно, чаще могут быть съеденными. В некоторых случаях зрелые самки менее активны и менее быстры в движении, чем самцы, и потому хуже избегают опасности. Поэтому мы должны полагаться только на приблизительную оценку, когда мы хотим определить соотношение полов у зрелых животных в их естественном состоянии; и эта оценка, за исключением случаев, где численная разница между полами очень заметна, мало надежна. Тем не менее, насколько можно судить, факты, приведенные в добавлении, позволяют заключить, что у немногих млекопитающих, у многих птиц, у некоторых рыб и насекомых самцы значительно многочисленнее самок.

Отношение между полами слегка колеблется в различные годы: так, у скаковых лошадей на каждые 100 родившихся кобыл число жеребцов колебалось от 107,1 в одном году до 92,6 в другом, а у борзых собак — от 116,3 до 95,3. Но если бы большие количества регистрировались на более обширной, чем Англия, территории, то эти колебания, вероятно, исчезли бы; и даже если бы они остались такими, они едва ли были бы достаточными, чтобы в естественном состоянии привести к эффективному половому отбору. Тем не менее, у некоторых диких животных численные отношения, как показано в добавлении, колеблются, ибо в разные времена года, либо в разных местностях, в достаточной степени, чтобы привести к такому отбору, потому что следует заметить, что всякое преимущество, приобретенное в течение известных лет в известной местности самцами, которым удалось победить своих соперников или которые были наиболее привлекательными для самок, вероятно, передается потомству и не уничтожается впоследствии. В течение последующих сезонов, когда, при численном равенстве полов, каждый самец имел бы возможность достать себе самку, рожденные ранее более сильные или более привлекательные самцы все же имели бы по крайней мере столь же хорошие шансы оставить потомство, как и менее сильные и менее привлекательные.

Полигамия ведет практически к тем же результатам, какие вытекают из действительного численного неравенства полов, потому что, если каждый самец захватывает двух или более самок, многие самцы не могут спариться, и в число последних попадут, конечно, более слабые или менее привлекательные особи. Многие млекопитающие и некоторые немногие птицы являются полигамными, но у животных, принадлежащих к низшим классам, я не нашел свидетельств такого состояния. Умственные способности подобных животных, может быть, недостаточны для того, чтобы собрать и охранять гарем самок. Что существует некоторая связь между полигамией и развитием вторичных половых признаков, кажется почти достоверным, и это говорит в пользу мысли, что численный перевес самцов должен быть в высшей степени благоприятным для действия полового отбора. Тем не менее, у многих животных, которые строго моногамны, особенно у птиц, очень сильно выражены вторичные половые признаки, тогда как у некоторых немногих полигамных животных таких признаков нет.

Сначала мы вкратце рассмотрим млекопитающих, а затем обратимся к птицам. Горилла, кажется, полигамна, и самец значительно отличается от самки; то же замечается у некоторых павианов, живущих стадами, в которых количество взрослых самок вдвое превышает число самцов. В Южной Америке Mycetes саrауа представляет хорошо выраженные половые отличия в окраске, бороде и голосовых органах; самцы живут обыкновенно с двумя или тремя самками. Самец Cebus eapucinus несколько отличается от самки и является полигамным.[442] Относительно большинства других обезьян в этом отношении известно мало; но некоторые виды строго моногамны. Жвачные преимущественно полигамны, и они обнаруживают половые различия чаще почти всех других групп млекопитающих; это особенно относится к их вооружению, но также и к другим признакам. Большинство оленей, рогатого скота и баранов полигамны; также и большинство антилоп, хотя некоторые из них моногамны. Сэр Эндрью Смит говорит об антилопах Южной Африки, что в стадах, состоящих примерно из дюжины голов, редко бывает больше одного взрослого самца. Азиатская Antilope saiga, кажется, является самым неумеренным полигамом на свете, так как Паллас[443] сообщает, что самцы прогоняют всех соперников и собирают себе стадо приблизительно из ста самок и телят; самка здесь безрогая и шерсть у нее мягче, но в других отношениях она мало отличается от самца. Дикая лошадь Фолклендских островов и западных штатов Северной Америки полигамна, но самец, за исключением большего роста и пропорций тела, мало отличается от кобылы. У кабана имеются хорошо выраженные половые признаки — большие клыки и некоторые другие особенности. В Европе и Индии он ведет одинокую жизнь за исключением брачного периода, но в это время он, как полагает сэр У. Эллиот, имевший много удобных случаев наблюдать в Индии это животное, общается с несколькими самками. Сомнительно, бывает ли то же в Европе, но есть указания в положительном смысле. Взрослый самец индийского слона, подобно кабану, проводит много времени в одиночестве; но когда он вместе с другими, то, как утверждает доктор Кемпбелл, «редко можно встретить более одного самца в целом стаде самок»; более крупные самцы прогоняют или убивают более мелких и слабых. Самец отличается от самки своими громадными бивнями, большим ростом, силой и выносливостью; разница в этом отношении так велика, что пойманные самцы ценятся на одну пятую дороже самок.[444] У других толстокожих особи разного пола очень мало или вовсе не отличаются друг от друга, и они, сколько известно, не полигамны. Я не слышал также, чтобы какой-нибудь вид в отрядах Cheiroptera, Edentata, Insectivora и Rodentia был полигамен, за исключением разве обыкновенной крысы среди грызунов, где самец, по сообщениям некоторых крысоловов, живет с несколькими самками. Тем не менее, у некоторых ленивцев (Edentata) особи разного пола различаются по характеру и окраске особых участков шерсти на плечах.[445] Многие роды летучих мышей (Cheiroptera) обладают хорошо выраженными половыми различиями, особенно у самцов, снабженных пахучими железами, мешочками и отличающихся более светлой окраской.[446] В огромном отряде грызунов особи разного пола, насколько я знаю, различаются редко, а если различаются, то лишь слабо в оттенке меха.

Как я слышал от сэра Эндрью Смита, лев в Южной Африке живет иногда с одной только самкой, но обыкновенно — более чем с одной, а раз найден был самец даже с пятью самками; следовательно, он полигамен. Лев, насколько я мог обнаружить, представляет единственного полигама во всей группе наземных Carnivora, и у него одного имеются хорошо выраженные половые признаки. Если мы, однако, обратимся к морским Carnivora, то положение здесь, как мы увидим в дальнейшем, совсем другое, потому что многие виды тюленей представляют чрезвычайные половые различия и полигамия у них крайне сильно выражена. Так, согласно Перону, самец морского слона Южного океана всегда обладает несколькими самками, а морской лев Форстера, говорят, бывает окружен двадцатью-тридцатью самками. На севере Стеллеров сивуч окружен даже большим числом самок. Любопытно, как замечает доктор Гилл,[447] что у видов моногамных, «или у тех, которые живут небольшими обществами, самцы и самки мало отличаются размерами; у стадных видов, или, лучше сказать, у тех, у которых самцы имеют гаремы, самцы значительно крупнее самок».

Среди птиц многие виды, у которых особи разного пола резко отличаются друг от друга, несомненно моногамны. В Великобритании мы видим хорошо выраженные половые различия, например, у дикой утки, спаривающейся с одной самкой, у обыкновенного черного дрозда и у снегиря, который, говорят, образует пары на всю жизнь. То же замечается, как сообщает мне мистер Уоллес, у болтунов, или Cotingidae, Южной Америки и у многих других птиц. В некоторых группах мне не удалось открыть, принадлежат ли виды к моногамам или полигамам. Лессон говорит, что райские птицы, столь замечательные по своим половым различиям, полигамны, но мистер Уоллес сомневается, чтобы у него были достаточные доказательства [для этого утверждения]. Мистер Сэлвин сообщает мне, что пришел к убеждению в полигамности колибри. Самец птицы-вдовушки, замечательный своими хвостовыми перьями, кажется несомненным полигамом.[448] Мистер Дженнер Уир и другие уверяли меня, что нередко одно и то же гнездо посещается тремя скворцами, но есть ли это случай полигамии или полиандрии, не было выяснено.

Gallinaceа представляют почти столь же сильно выраженные половые различия, как райские птицы и колибри; и здесь, как хорошо известно, многие виды полигамны, а другие строго моногамны. Что за контраст представляют оба пола у полигамов — павлина и фазана и моногамов — цесарки или куропатки! Много подобных случаев можно было бы привести, как, например, в группе тетеревов, где самцы полигамов глухарей и косачей очень отличаются от самок, тогда как особи разного пола красного тетерева и белой куропатки отличаются очень мало. Между Cursores не много видов, представляющих резкие половые различия, за исключением дроф; дрофа-дудак (Otis tarda), как говорят полигамна. У Grallatores чрезвычайно немногие виды представляют половые различия, но турухтан Machetes pugnax составляет резкое исключение, а этот вид, по мнению Монтегю, полигамен. Отсюда ясно, что у птиц часто существует тесная связь между полигамией и развитием резко выраженных половых различий. Я спросил мистера Бартлета из зоологического сада, имеющего столь большой опыт по птицам, принадлежат ли самцы трагопанов (из Gallinaceа) к полигамам, и был поражен его ответом: «Не знаю, но думаю, что это так, судя по их великолепной окраске».

Достойно замечания, что инстинкт к спариванию с одной самкой легко теряется под влиянием одомашнения. Дикая утка строго моногамна, а домашняя в высшей степени полигамна. Преподобный У. Д. Фокс сообщает мне, что из некоторого количества полудиких уток на большом пруду по соседству с ним столько селезней было перестреляно смотрителем, что осталось только по одному на каждые семь или восемь самок, и тем не менее были получены необычайно большие выводки. Цесарка строго моногамна, но мистер Фокс находит, что его птицы преуспевают лучше всего, если он держит одного петуха на двух или трех кур. Канарейки живут в естественном состоянии парами, но английские птицеводы с успехом дают одного самца четырем или пяти самкам. Я отметил эти случаи, как делающие вероятным, что дикие моногамные виды могут легко стать временно или постоянно полигамными.

Слишком мало известно о привычках рыб и пресмыкающихся, чтобы позволить нам говорить об их брачных отношениях. Про колюшку (Gasterosteus), однако, говорят, что она полигамна,[449] и самец в период размножения заметно отличается от самки.

Подведем итог способам, посредством которых, насколько мы можем судить, половой отбор привел к развитию вторичных половых признаков. Было показано, что наибольшее число здорового потомства происходит от спаривания самых сильных и наилучше вооруженных самцов, победивших в состязаниях с другими самцами, с наиболее сильными и лучше всех упитанными самками, которые первыми готовы весною к размножению. Если такие самки выберут более привлекательных, и в то же время сильных самцов, то они произведут более многочисленное потомство, чем запоздавшие самки, принужденные спариваться с менее сильными и менее привлекательными самцами. То же произойдет, если более сильные самцы выберут более привлекательных, и в то же время здоровых и крепких самок; и это особенно оправдывается, если самец защищает самку и помогает ей добывать пищу для молодых. Преимущество, достигнутое таким образом более сильными парами в деле воспитания более многочисленного потомства, было очевидно достаточным, чтобы половой отбор стал эффективным. Но большое численное преобладание самцов над самками будет еще более эффективным независимо от того, будет ли это преобладание лишь случайным и местным или постоянным, обнаруживается ли оно при рождении или позднее вследствие большей гибели самок, или вытекает косвенно из существования полигамии.

Во всем животном царстве, если особи разного пола различаются между собой внешним видом, то, за редкими исключениями, самец изменился более, так как обычно самка сохраняет большее сходство с молодыми особями своего вида и с другими взрослыми членами той же группы. Причина этого заключается, кажется, в том, что почти у всех животных самцы более страстны, чем самки. Поэтому именно самцы дерутся между собой и усердно щеголяют своими прелестями перед самками, и победители передают свое превосходство своему мужскому потомству. Почему оба пола не приобретают при этом признаков своих отцов, будет рассмотрено впоследствии. Что самцы всех млекопитающих ревностно преследуют самок, известно каждому. То же и у птиц; но у птиц многие самцы не столько преследуют самку, сколько щеголяют своими перьями, производят странные телодвижения и распевают в ее присутствии. У тех немногих рыб, которые наблюдались, самец, кажется, гораздо страстнее самки; то же справедливо для аллигаторов и, по-видимому, для бесхвостых амфибий. Во всем громадном классе насекомых, по замечанию Кирби,[450] «является законом, что самец должен отыскивать самку». Два больших авторитета—мистер Блекуолл и мистер Ч. Спенс Бейт сообщают мне, что у пауков и ракообразных самцы по своим привычкам деятельнее и подвижнее самок. Между теми насекомыми и ракообразными, где органами чувств или передвижения снабжен один лишь пол, а другой их лишен, или где эти органы, как это часто бывает, сильнее развиты у одного пола, чем у другого, насколько я мог обнаружить, почти неизменно именно самец сохраняет эти органы или они у него наиболее развиты; а это показывает, что самец является более деятельной стороной в ухаживании полов друг за другом.[451]

С другой стороны, самка, за редчайшими исключениями, менее пылка, чем самец. Она, как уже давно заметил знаменитый Гёнтер,[452] обычно «требует, чтобы за ней ухаживали»; она робка, и часто можно видеть, что она в течение долгого времени старается ускользнуть от самца. Всякий наблюдавший нравы животных, припомнит, конечно, примеры такого рода. Разнообразные приводимые ниже факты, а также результаты, которые смело могут быть приписаны половому отбору, показывают, что самка, хотя она сравнительно пассивна, обычно делает некоторый выбор и допускает одного самца предпочтительно другим. Или иногда случается, судя по видимости, что она допускает не того самца, который для нее привлекательнее других, но того, который ей наименее противен. Проявление известной разборчивости со стороны самки, по-видимому, почти такой же общий закон, как пылкость самца.

Нас, естественно, должен занимать вопрос, почему самец в столь многочисленных и различных классах сделался более пылким, чем самка, так что он ищет ее и играет более деятельную роль в ухаживании. Если бы каждый пол искал другого, этим не приобреталось бы никакого преимущества, и происходила бы некоторая растрата силы; но почему всегда самец должен быть искателем? У растений яички нуждаются в питании некоторое время после оплодотворения; поэтому цветочная пыльца необходимо должна приноситься к женским органам, попадая на рыльце при посредстве насекомых или ветра, или же помощью самопроизвольных движений тычинок, а у водорослей и так далее — вследствие способности к движению антерозоидов. У низко организованных водных животных, постоянно прикрепленных к одному месту и имеющих раздельный пол, мужской элемент неизменно приносится к женскому; причина этого нам понятна, так как даже если бы яйца отделялись раньше оплодотворения и не нуждались в последующем питании и защите, все-таки они были бы менее удобны для переноски, чем мужской элемент, потому что они больше по своим размерам и производятся в гораздо меньшем количестве. Поэтому многие из низших животных в этом отношении сходны с растениями.[453] Раз самцы сидячих и водных животных принуждены были выделять свой оплодотворяющий элемент подобным образом, то естественно, что любые из их потомков, поднявшиеся на высшую ступень развития и ставшие подвижными, сохранили эту же привычку; они должны приближаться к самке возможно ближе, чтобы не рисковать утерей оплодотворяющего элемента при длительном прохождении его через воду. У некоторых немногих низших животных прикреплены одни самки, а самцы должны их отыскивать. Но трудно понять, почему у видов, предки которых были первоначально подвижны, самцы неизменно приобретали привычку приближаться к самкам, а не ждать их приближения. Однако во всех случаях самцы должны быть одарены более сильными страстями, чтобы деятельно искать; а приобретение таких страстей должно было быть естественным следствием того, что более пылкие самцы оставляли более многочисленное потомство, нежели менее пылкие.

Таким образом, большая пылкость самцов косвенно повела к более частому, чем у самок, развитию у них вторичных половых признаков. Но развитие таких признаков очень облегчилось бы, если бы самцы были более подвержены изменению, чем самки, — как я заключил после долгого изучения домашних животных. Фон-Натузиус, обладающий очень обширным опытом, твердо держится того же мнения.[454] Веское доказательство в пользу этого заключения представляет также сравнение обоих полов у человека. Во время экспедиции Новары[455] сделано было огромное число измерений различных частей тела у разных рас и оказалось, что почти во всех случаях мужчины представляли больший размах изменчивости, чем женщины; но мне еще придется вернуться, к этому предмету в одной из будущих глав. Мистер Дж. Вуд,[456] тщательно изучавший изменчивость мышц у человека, подчеркивает курсивом заключение, что «наибольшее число ненормальностей в каждом субъекте встречается у мужчин». Он заметил прежде, что «из 102 субъектов изменения в сторону избытка встречаются у мужчин в полтора раза чаще, чем у женщин, в полную противоположность с ранее описанной большей частотой недостаточностей у женщины». Профессор Макалистер также замечает,[457] что изменения мышц, «вероятно, более обыкновенны у мужчин, чем у женщин». Некоторые мышцы, нормально не присутствующие у людей, тоже чаще развиваются у мужского пола, чем у женского, хотя, говорят, встречаются и исключения из этого правила. Доктор Берт Уайлдер[458] составил таблицу 152 случаев особей с лишними пальцами, из которых 86 были мужчинами и 39, то есть меньше чем половина, женщинами, а пол остающихся 27 был неизвестен. Не следует, однако, упускать из виду, что женщины чаще стараются скрыть подобные недостатки, чем мужчины. Далее, доктор Л. Мейер утверждает, что уши мужчины более изменчивы по форме, чем уши женщины.[459] Наконец, температура более изменчива у мужчины, чем у женщины.[460]

Причина большей общей изменчивости мужского пола по сравнению с женским неизвестна, за исключением разве того, что вторичные половые признаки исключительно изменчивы и что обладают ими обыкновенно одни самцы, а этот факт, как мы вскоре увидим, до известной степени понятен. Действие полового и естественного отбора сделало самцов в очень многих случаях чрезвычайно несходными с самками; но, независимо от отбора, оба пола, вследствие различий в конституции, склонны изменяться несколько различным образом. Самке приходится затрачивать много органического вещества для образования яиц, между тем как самец тратит много силы в яростных состязаниях с соперниками, на странствования в поисках самки, на упражнение своего голоса, на выделение пахучих веществ и так далее, и затраты эти большею частью сосредоточиваются в течение короткого периода. Значительная живость самца в период любви, по-видимому, часто усиливает его окраску, независимо от какого-либо резкого отличия от самки.[461] У людей и даже у столь низко стоящих на органической лестнице животных, как Lepidoptera, температура тела у самца выше, чем у самки, сопровождаясь у человека более медленным пульсом.[462] В общем затрата вещества и силы у обоих полов, вероятно, приблизительно одинакова, хотя она и производится весьма различными способами и с разной скоростью.

По только что указанным причинам оба пола едва ли могут не различаться несколько по своей конституции, по крайней мере в период размножения; и, хотя бы они и подвергались в точности одинаковым условиям, они будут стремиться изменяться различным образом. Если подобные изменения бесполезны каждому из полов, то они не будут накопляться и увеличиваться ни естественным, ни половым отбором. Тем не менее, они могут стать постоянными, если возбуждающая причина действует постоянно, и, согласно часто встречающейся форме наследственности, могут перейти лишь к тому полу, в котором впервые появились. В этом случае оба пола станут представлять постоянные, но не имеющие значения различия в признаках. Так, например, мистер Аллен показал, что у множества птиц, населяющих северные и южные Соединенные Штаты, экземпляры с юга окрашены темнее, чем с севера, а это, по-видимому, является прямым следствием различий температуры, света и так далее, обеих областей. Но в некоторых немногочисленных случаях оказывается, что оба пола одного и того же вида подверглись неодинаковому изменению; так, у самцов Agelaeus phoeniceus на юге окраска стала гораздо более интенсивной, между тем как у Cardinalis virginianus такому изменению подверглись самки; у Quiscalus major самки стали крайне изменчивыми в оттенках, между тем как самцы остались почти однообразными.[463]

Встречаются немногие исключительные случаи в различных классах животных, когда самки вместо самцов приобретают хорошо выраженные вторичные половые признаки, вроде более яркой окраски, более крупных размеров, большей силы или драчливости. У птиц иногда случается совершенная перестановка обычных признаков, присущих каждому полу; самки становятся более пылкими в ухаживании, самцы остаются сравнительно пассивными, но явно выбирают более привлекательных самок, как можно заключить по результатам. Таким образом, самки некоторых птиц сделались более ярко оперенными или иначе украшенными, также более сильными и драчливыми, чем самцы, причем признаки эти передаются только одному женскому потомству.

Можно было бы предположить, что в некоторых случаях шел двойной процесс отбора: самцы выбирали более привлекательных самок, а последние — более привлекательных самцов. Такой процесс хотя и мог бы повести к изменению обоих полов, не сделал бы, однако, одного пола отличающимся от другого, разве что их вкусы к прекрасному оказались бы различными; но это предположение слишком невероятно по отношению к какому бы то ни было животному, за исключением человека, чтобы заслуживать рассмотрения. Есть, однако, много животных, у которых особи разного пола похожи друг на друга и представители обоих полов украшены одинаково; по аналогии, мы должны приписать это действию полового отбора. В подобных случаях можно было бы предположить с большим правдоподобием, что здесь существовал двойной или взаимный процесс подового отбора: более сильные и ранее созревающие самки выбирали более привлекательных и сильных самцов, а последние отвергали всех самок, за исключением наиболее привлекательных. Но из того, что мы знаем о нравах животных, и это представление едва ли вероятно, так как самец обычно стремится спариться с любой самкой. Более вероятно, что украшения, общие обоим полам, были приобретены одним полом, обыкновенно мужским, и затем переданы потомкам обоего пола. Если бы, в самом деле, самцы какого-нибудь вида в течение длительного периода значительно превосходили числом самок, а затем в течение другого длительного периода, но при других условиях, случилось обратное, то легко мог произойти двойной, но не одновременный процесс полового отбора, посредством которого оба пола могли стать чрезвычайно отличными друг от друга.

Мы увидим впоследствии, что существует много животных, у которых ни один из полов не обладает ни блестящей окраской, ни особыми украшениями, и тем не менее члены одного или обоих полов приобрели, вероятно, простые окраски, вроде черной и белой, путем полового отбора. Отсутствие ярких окрасок или других украшений могло произойти оттого, что никогда не появлялось надлежащих изменений, или оттого, что животные сами предпочитали простой черный или белый цвет. Темные оттенки часто развивались посредством естественного отбора с охранительными целями, а приобретение заметных окрасок путем полового отбора, по-видимому, иногда задерживалось вытекавшей из них опасностью. Но в других случаях самцы могли в течение многих веков бороться между собой за обладание самками и, однако, это ни к чему бы не привело, если только более удачливые самцы не оставляли бы более многочисленного потомства, наследующего их превосходство, чем менее удачливые; а это, как было ранее показано, зависит от стечения многих сложных обстоятельств.

Половой отбор действует менее суровым образом, чем естественный. Последний оказывает действие посредством выживания или смерти во всех возрастах более или менее преуспевающих особей. Нередко смертью оканчиваются и драки соперничающих самцов. Но обычно менее счастливому самцу только не удается получить самку, или он получает позднее созревшую и менее сильную самку в более позднее время года, или, если он полигам, то получает меньшее количество самок; таким образом, они оставляют менее многочисленное или менее сильное потомство, или вовсе не оставляют его. Что же касается образований, приобретаемых обыкновенным, или естественным, отбором, то в большинстве случаев, пока условия жизни остаются неизменными, существует предел для накопления уклонений, выгодных в каком-то специальном отношении; но что касается образований, приспособленных, чтобы давать одному самцу победу над другими в драке, или в деле прельщения самки, то определенного предела благоприятным уклонениям не существует; поэтому, пока возникают надлежащие изменения, работа полового отбора будет продолжаться. Это обстоятельство может отчасти объяснить ту часто и необычайно сильную изменчивость, которую представляют вторичные половые признаки. Тем не менее, естественный отбор определит невозможность приобретения таких признаков победоносными самцами, которые были бы вредными, или заставляли самцов расходовать слишком много жизненных сил, или подвергали их какой-нибудь большой опасности. Однако развитие известных образований, например, рогов у некоторых оленей, было доведено до удивительной крайности, в некоторых случаях до такой крайности, которая, поскольку речь идет об общих условиях жизни, должна быть для самца слегка вредной. Факт этот показывает нам, что преимущества, проистекающие для самцов из побед над другими самцами в битве или ухаживании, почему они и оставляли более многочисленное потомство, могут превысить в течение долгого времени преимущества от несколько более совершенного приспособления к их условиям существования. Мы далее узнаем (чего никак нельзя было бы предвидеть), что способность пленять самку порою была важнее, чем способность побеждать других самцов в битве.

Чтобы понять, каким образом половой отбор влиял на многих животных, относящихся ко многим классам, и каким образом он привел в течение веков к заметному результату, необходимо принять во внимание законы наследственности, поскольку они известны. В слове «наследственность» включены два отдельных элемента — передача и развитие признаков, но так как они обычно идут вместе, различие часто упускается из виду. Мы видим это различие в тех признаках, которые передаются через ранние периоды жизни, но развиваются только в зрелости или в старости. Мы видим это же различие еще яснее на вторичных половых признаках, потому что они передаются через посредство обоих полов, хотя развиваются только у одного. Что они присущи обоим полам — очевидно при скрещивании двух видов, имеющих резко выраженные половые признаки, так как каждый вид передает гибридным потомкам того и другого пола признаки, свойственные его собственному мужскому и женскому полу. То же самое обнаруживается, когда признаки, свойственные самцу, порою развиваются у самки, когда она становится старой или заболевает, например, когда обыкновенная курица приобретает развевающиеся хвостовые перья, перья-ожерелья, гребень, шпоры, голос и даже драчливость петуха. Обратное более или менее ясно видно у кастрированных самцов. Далее, независимо от старости или болезни, признаки порою передаются от самца к самке, как, например, у некоторых пород кур, у которых шпоры, как правило, появляются у молодых и здоровых самок. Но на самом деле они просто развиваются у самок, потому что в каждой породе всякая подробность в строении шпор передается через самку её мужскому потомству. Далее будут приведены многие случаи, когда самка более или менее совершенно проявляет признаки, свойственные самцу, у которого они должны были развиться первоначально, а уже затем передаться самке. Обратный случай первоначального появления признаков у самки и передачи их самцу встречается реже; поэтому следует привести один поразительный пример. У пчел аппарат для собирания пыльцы используется только самкой, чтобы собирать пыльцу для личинок, и тем не менее у большинства видов он отчасти развит и у самца, для которого совершенно бесполезен, и превосходно развит у самцов Bombus, или шмелей.[464] Так как ни одно другое перепончатокрылое насекомое, даже оса, столь близкая к пчеле, не снабжено подобным аппаратом, то мы не имеем основания предполагать, что первоначально самцы пчёл, наравне с самками, собирали пыльцу, хотя мы имеем некоторые основания подозревать, что первоначально самцы млекопитающих вскармливали детенышей молоком наравне с самками.

Наконец, во всех случаях возврата к предкам признаки передаются через два, три или большее количество поколений и развиваются затем под влиянием неизвестных благоприятных условий. Это важное различие между передачей и развитием всего легче усвоить при помощи гипотезы пангенезиса. Согласно этой гипотезе, каждая единица или клетка тела выделяет геммулы, или неразвившиеся атомы, которые передаются потомству обоих полов и размножаются самоделением. Они могут остаться неразвитыми в ранние годы жизни или в течение последовательных поколений; и их развитие в единицы или клетки, подобные тем, от которых они произошли, зависит от их сродства и связи с другими единицами или клетками, развившимися раньше соответственно обычному порядку роста.

Эта наклонность хорошо установлена. Новый признак, появившийся у молодого животного, продержится ли он в течение всей жизни или сохраняется лишь временно, вообще говоря, будет вновь появляться у потомства в том же возрасте и сохраняться столько же времени. Если, с другой стороны, новый признак появляется в зрелости или даже в старости, то он стремится вновь появляться у потомства в том же преклонном возрасте. Когда случаются уклонения от этого правила, то передаваемые признаки гораздо чаще появляются раньше, чем позже соответственного возраста. Так как я достаточно остановился на этом предмете в другой работе,[465] то здесь я ограничусь лишь двумя-тремя примерами, чтобы восстановить в уме читателя, в чем здесь дело. У нескольких пород кур покрытые пухом цыплята, молодые птицы в своем первом настоящем оперении и, наконец, взрослые особи очень отличаются как друг от друга, так и от общей прародительской формы Gallus bankiva; и эти признаки с точностью передаются каждой породой своему потомству в соответственные возрасты. Например, у крапчатых гамбургских кур цыплята, пока покрыты пухом, имеют несколько темных пятен на голове и гузке, но не покрыты продольными полосами, как у многих других пород; в своем первом настоящем оперении «они заштрихованы», то есть каждое перо отмечено поперек многочисленными темными полосами; но во втором оперении все перья становятся крапчатыми или несут на конце по темному круглому пятну.[466] Следовательно, в этой породе изменения происходили и передавались в три различные периода жизни. Голубь представляет еще более замечательный случай, так как первоначальный родительский вид не претерпевает с возрастом никакой перемены в оперении, за исключением того, что в зрелости грудь начинает сильнее переливать радужными красками, тогда как существуют породы, не приобретающие своих характерных окрасок, пока они не перелиняют два, три или четыре раза, и эти изменения в оперении правильно наследуются.

У животных в естественном состоянии встречаются бесчисленные примеры признаков, появляющихся периодически в разные времена года. Мы это видим на рогах оленя и на мехе полярных животных, который становится зимой густым и белым. Многие птицы приобретают яркую окраску и другие украшения только в период размножения. Паллас утверждает,[467] что в Сибири домашний скот и лошади зимой становятся светлее, и я сам наблюдал и слышал о подобных резко выраженных изменениях цвета от желтовато-коричневого и красновато-коричневого до совершенно белого у некоторых пони в Англии. Хотя я не знаю, передается ли эта наклонность к перемене окраски одеяния в разные времена года, но вероятно, что это так, так как все оттенки масти у лошадей сильно наследуются. Впрочем, эта форма наследственности, ограниченная временами года, не более замечательна, чем формы наследования, ограниченные возрастом или полом.

Равная передача признаков обоим полам составляет обыкновеннейшую форму наследственности, по крайней мере, у тех животных, которые не представляют сильно выраженных половых различий, и даже у многих из тех, где эти различия существуют. Но довольно обыкновенна и передача признаков исключительно тому полу, у которого они появляются впервые. Обильные свидетельства по этому поводу были приведены в моей работе об «Изменениях домашних животных», но можно и здесь дать несколько примеров. Существуют породы овец и коз, у которых рога самца очень сильно отличаются по форме от рогов самки; и эти различия, приобретенные при одомашнении, правильно передаются тому же самому полу. Как правило, только самки у кошек бывают черепаховой масти, тогда как соответствующая масть у котов ржаво-красная. У большинства пород домашних кур признаки, свойственные каждому полу, передаются только тому же полу. Эта форма передачи до такой степени обычна, что, когда у известных пород изменения передаются одинаково обоим полам, это является аномалией. Есть также несколько подпород кур, у которых самцы едва различимы друг от друга, тогда как самки значительно разнятся в окраске. У голубя пол у прародительского вида не отличается никакими внешними признаками, а между тем, у известных домашних пород самец окрашен иначе, чем самка,[468] Мясистые сережки английского почтового голубя и зоб дутыша более сильно развиты у самца, чем у самки; и хотя эти признаки были приобретены посредством продолжительного отбора, производимого человеком, легкие различия между полами целиком обязаны господствующей форме наследственности; потому что эти различия произошли не по желанию птицевода, но скорее наперекор ему.

Большинство наших домашних пород образовалось путем накопления многих мелких изменений, и так как некоторые из последовательных изменений передавались только одному полу, а другие обоим полам, то мы и находим в разных породах одного и того же вида все переходы от большого различия полов до полного сходства. Примеры этого были уже даны для пород кур и голубей, но подобные случаи часто встречаются и в естественном состоянии. У животных при одомашнении один из полов может утратить свойственные ему признаки и сделаться, таким образом, несколько похожим на противоположный пол; так, самцы некоторых пород кур утратили свои мужские хвостовые и шейные перья; происходит ли то же самое в естественном состояние сказать не решаюсь. С другой стороны, различия между полами могут усиливаться при одомашнении, как у мериносовой овцы, где ярки утеряли свои рога. Далее, признаки, свойственные одному полу, могут внезапно появиться у другого, как, например, у тех подпород кур, у которых куры приобретают в молодости шпоры, или, как у некоторых польских подпород, где самки, как есть основания думать, первыми приобрели хохол и впоследствии передали его самцам. Все эти случаи понятны с точки зрения гипотезы пангенезиса, потому что они зависят от того, что геммулы некоторых частей тела, хотя существуют у обоих полов, но под влиянием одомашнения либо остаются в скрытом состоянии, либо развиваются и у того и у другого пола.

Есть один трудный вопрос, который будет удобнее отложить до одной из дальнейших глав, а именно, может ли признак, развившийся впервые у обоих полов, ограничиться при последующем развитии под влиянием отбора одним полом. Если бы, например, птицевод заметил, что некоторые из его голубей (признаки которых обыкновенно передаются в одинаковой степени обоим полам) получили светло-сизый цвет, то мог ли бы он, путем продолжительного отбора, создать породу, в которой только самцы имели бы такой оттенок, тогда как самки остались бы без изменения? Здесь я скажу только, что это хотя, может быть, и не невозможно, было бы чрезвычайно трудно, потому что естественным последствием использования для спаривания светло-сизых самцов было бы приобретение такой окраски всеми особями обоих полов. Однако если бы появились изменения желаемого оттенка, которые с самого начала ограничивались бы в своем развитии мужским полом, тогда не было бы ни малейшей трудности создать породу, в которой оба пола имели бы разную окраску, что и было действительно достигнуто у одной бельгийской породы, у которой одни только самцы имеют черные полосы. Таким же образом, если бы какое-либо изменение появилось у голубки, причем оно с самого начала ограничивалось бы в своем развитии самками, то легко было бы создать породу, в которой одни только самки имели бы эти признаки; но без такого первоначального ограничения изменения процесс был бы крайне трудным, а может быть, даже невозможным.[469]

Почему известные признаки наследуются обоими полами, а другие только одним, и именно тем полом, в котором они впервые появились, в большинстве случаев совершенно не известно. Мы не можем даже строить догадок, почему черные полосы у некоторых подпород голубя развиваются у одних только самцов, хотя передаются через посредство самок, тогда так все другие признаки одинаково передаются обоим полам; или, далее, почему у кошек черепаховая окраска, за редкими исключениями, развивается у одних только самок. Один и тот же признак, вроде недостающего или лишнего пальца, цветной слепоты и пр., может наследоваться у людей в одном семействе только мужчинами, а в другом семействе только женщинами, хотя в обоих случаях они передаются при посредстве как того же, так и противоположного пола.[470] Несмотря на наше незнание, мы можем, однако, заметить, что эти явления часто подчиняются двум следующим правилам: изменения, впервые появляющиеся у того или другого пола в поздний период жизни, склонны развиваться только у того же пола, тогда как изменения, впервые появляющиеся у того или другого пола в раннем возрасте, склонны развиваться у обоих полов. Я, однако, далек от предположения, чтобы это была единственная определяющая причина. Так как я нигде прежде не обсуждал этот предмет и так как он имеет важное значение для полового отбора, то я принужден войти здесь в длинные и несколько запутанные подробности. Само по себе вероятно, что всякий признак, появляющийся в раннем возрасте, будет стремиться передаваться по наследству одинаково обоим полам, так как особи разного пола мало отличаются по своей конституции, пока не приобретена способность к воспроизведению. С другой стороны, после того, как такая способность появилась и особи разного пола уже стали отличаться по своей конституции, геммулы (я позволю себе снова говорить языком пангенезиса), отделяемые каждой изменяющейся частью тела у данного пола, гораздо скорее будут обладать нужным сродством для соединения с тканями того же пола и дальнейшего развития, чем для соединения с тканями противоположного пола. На существование отношения подобного рода я был наведен первоначально тем обстоятельством, что, когда бы и каким бы образом ни отличался взрослый самец от самки, он отличается таким же точно образом от молоди обоих полов. Всеобщность этого факта просто замечательна: она оправдывается почти для всех млекопитающих, птиц, амфибий и рыб, также многих ракообразных, пауков и некоторых, немногочисленных насекомых, как-то известных Orthoptera и Libellulae. Во всех этих случаях изменения, накоплением которых самец приобрел свойственные ему мужские признаки, должны были появиться, в довольно поздний период жизни, иначе молодые самцы имели бы подобные же признаки, и, сообразно нашему правилу, изменения эти передаются и развиваются только у взрослых самцов. С другой стороны, когда взрослый самец близко похож на молодых обоего пола (последние, за редкими исключениями, похожи друг на друга), он обыкновенно напоминает взрослую самку, и в большинстве этих случаев изменения, посредством которых как молодые, так и старые животные приобрели свои нынешние признаки, вероятно, появились, согласно нашему правилу, в юности. Впрочем, тут возможны сомнения, так как иногда признаки передаются потомству в более раннем возрасте, чем тот, в котором они впервые появились у родителей, так что родители могли измениться, будучи уже взрослыми, а передать свои признаки юному потомству. Кроме того, есть много животных, у которых оба пола близко напоминают друг друга и все же оба отличны от своей молоди; здесь признаки взрослых должны были быть приобретены в позднем возрасте и, тем не менее, в видимом противоречии с нашим правилом, передаются обоим полам. Не следует, однако, упускать из виду возможности или даже вероятности, что под влиянием сходных условий одинаковые по своей природе последовательные изменения могут возникать одновременно в обоих полах в довольно поздние периоды жизни. В этом случае изменения будут передаваться потомству обоих полов в соответственном позднем возрасте, и тогда не будет настоящего противоречия с правилом, по которому поздно возникающие изменения передаются исключительно тому полу, в котором они впервые появились. Последнее правило, кажется, оправдывается более общим образом, чем второе, в силу которого изменения, возникающие у того и другого пола в раннем возрасте, склонны передаваться обоим полам. Так как было очевидно, что невозможно даже приблизительно определить, в сколь большом числе случаев в животном царстве оправдывались оба эти предположения, то мне пришло на ум исследовать несколько поразительных или доказательных случаев и положиться на [полученный отсюда] результат.

Превосходный пример для исследования доставляет семейство оленей. Во всех видах, кроме одного, рога развиты у одних только самцов, хотя несомненно передаются по наследству через самок и могут развиваться у них как аномалия. У северного оленя, с другой стороны, самка снабжена рогами, так что у этого вида рога должны, согласно нашему правилу, появляться в раннем возрасте, задолго до того, как оба пола достигнут зрелости и станут сильно отличаться друг от друга по конституции. У всех других видов рога должны появляться в более позднем возрасте, что приводит к развитию их лишь у того пола, в котором они впервые появились у родоначальника всего семейства. В самом деле, в семи видах, у которых только самцы несут рога, видах, принадлежащих к разным отделам семейства и населяющих различные области, я нахожу, что рога впервые появляются в возрасте от девятого месяца по рождении у косули до десятого, двенадцатого и более в остальных шести более крупных видах.[471] Но у северного оленя дело обстоит совсем иначе, потому что, как сообщает мне профессор Нильсон, любезно произведший для меня специальные расспросы в Лапландии, рога появляются у молодого животного на четвертой или пятой неделе по рождении и одновременно у обоих полов. Таким образом, мы имеем здесь образование, развившееся в необычайно раннем возрасте у одного вида в семействе, и в то же время только у одного этого вида свойственное обоим полам.

У некоторых пород антилоп одни самцы снабжены рогами, но у большинства рога имеют оба пола. Относительно поры их развития мистер Блис извещает меня, что в одно и то же время в зоологическом саду жили молодой куду (Ant. strepsiceros), у которых рога бывают только у самцов, и детеныш близко родственного вида оленебыка (Ant. oreas), у которых рога имеются у обоих полов. И в полном соответствии с нашим правилом, у молодого самца куду, хотя достигшего уже десятимесячного возраста, рога были удивительно малы сравнительно с их окончательной величиной, тогда как у молодого самца оленебыка, хотя ему было только три месяца, рога были уже гораздо больше, чем у куду. Достоин замечания также факт, что у вилорогой антилопы[472] лишь немногие самки, примерно одна из пяти, имеют рога, да и та в зачаточном состоянии, хотя порою они достигают свыше четырех дюймов в длину, так что поскольку дело касается присутствия рогов только у самцов, этот вид находится в промежуточном состоянии, а рога появляются у него не ранее как примерно через пять или шесть месяцев после рождения. Поэтому, сравнивая то немногое, что мы знаем о развитии рогов у других антилоп, с тем, что нам известно касательно рогов оленей, рогатого скота и так далее, мы видим, что рога у вилорогой антилопы появляются в промежуточный период жизни, то есть не столь рано, как у рогатого скота и овец, и не столь поздно, как у более крупных оленей и у антилоп. Рога овец, коз и крупного рогатого скота, хорошо развитые у обоих полов, хотя и не совсем одинаковые по размерам, могут быть прощупаны или даже видны при рождении или немного спустя.[473] Наше правило, однако, по-видимому, не оправдывается у некоторых пород овец, например, у мериносов, у которых только бараны бывают рогатыми, потому что мои расспросы не обнаружили,[474] чтобы у этой породы рога развивались позднее, чем у обыкновенных овец, где оба пола рогаты. Но у домашней овцы присутствие или отсутствие рогов не является твердо упрочившимся признаком, так как некоторая часть мериносовых ярок имеет маленькие рога, а некоторые бараны бывают безрогими, да и у большинства пород по временам появляются безрогие ярки.

Доктор У. Маршалл произвел недавно специальное исследование бугров, столь обычных на головах у многих Птиц,[475] и он приходит к следующему заключению: у тех видов, где бугры встречаются только у одних самцов, они развиваются в позднем возрасте, между тем как у видов, где они являются общими для обоих полов, они развиваются в очень раннюю пору. Это, действительно, поразительное подтверждение двух моих законов наследственности. В большинстве видов великолепного семейства фазанов самцы заметно отличаются от самок и приобретают свои украшения в довольно позднем периоде жизни. Ушастый фазан (Crossoptilon auritum) представляет, однако, замечательное исключение, потому что оба пола обладают прекрасными хвостовыми перьями, большими ушными пучками и малиновым бархатом около головы. Я нашел, что все эти признаки, сообразно с нашим правилом, появляются в очень раннем возрасте. Однако взрослый самец отличается от взрослой самки присутствием шпор и, согласно нашему правилу, последние, как заверяет меня мистер Бартлетт, начинают развиваться не ранее как в шестимесячном возрасте и даже в это время оба пола едва отличимы друг от друга.[476] Самцы и самки павлинов значительно отличаются друг от друга почти во всех частях своего оперения, за исключением изящного головного хохолка, общего обоим полам, и этот хохолок развивается в очень раннем возрасте, задолго до других украшений, свойственных одному самцу. Дикая утка представляет аналогичный случай, потому что прекрасное зеленое зеркальце на крыльях, общее обоим полам, хотя более тусклое и несколько меньшее у самки, развивается в раннем возрасте, тогда как завитые хвостовые перья и прочие украшения самца развиваются позднее.[477] Между такими крайними случаями тесного сходства между полами и большого различия, какие представляют Crossoptilon и павлин, можно было бы привести много промежуточных случаев, где порядок развития признаков также следует нашим двум правилам.

Так как большинство насекомых выходит из стадии куколки в зрелом состоянии, то сомнительно, может ли время их развития определять передачу их признаков одному или обоим полам. Мы, однако, не знаем, развиваются ли, например, окрашенные чешуйки в сравнительно одном и том же возрасте внутри кокона у двух видов бабочек, из которых у одного особи разного пола отличаются по окраске, тогда как у другого сходны. Мы не знаем также, одновременно ли развиваются все чешуйки на крыльях одного и того же вида бабочек, у которых известные цветные отметины свойственны только одному полу, а другие обоим. Такого рода разница во времени развития вовсе не так невероятна, как может показаться с первого взгляда, потому что у Orthoptera, которые достигают зрелого состояния не в результате одного-единственного превращения, но посредством последовательных линек, молодые самцы некоторых видов сперва похожи на самок и приобретают свои отличительные мужские признаки лишь при более поздней линьке. Совершенно аналогичные случаи встречаются при последовательных линьках некоторых самцов ракообразных.

До сих пор мы рассматривали передачу признаков, в связи с видом их развития, только у видов в их естественном состоянии; тут мы обратимся к домашним животным и коснемся сначала уродства и болезней. Присутствие лишних пальцев и отсутствие некоторых фаланг должны определяться в ранний эмбриональный период, склонность к кровоточивости, наверное, врожденная, так же как, вероятно, и цветная слепота; тем не менее, эти и другие подобные особенности часто ограничены в своей передаче одним полом. Таким образом, правило, по которому признаки, развивающиеся в раннем возрасте, способны передаваться обоим полам, здесь оказывается совершенно несостоятельным. Но, как было замечено выше, это правило вообще представляется не настолько общим, как противоположное, а именно, что знаки, появляющиеся в позднем возрасте у одного пола, передаются исключительно этому полу. Из того факта, что вышеупомянутые ненормальные особенности связываются с одним полом задолго до деятельности половых функций, мы можем заключить, что уже в чрезвычайно раннем возрасте должно существовать какое-то различие между полами. Что касается ограниченных полом болезней, то мы знаем слишком мало о времени их возникновения, чтобы сделать какое-то достоверное заключение. Однако подагра, по-видимому, подходит под наше правило, потому что она обычно причиняется невоздержанностью в период возмужалости и передается от отца сыновьям гораздо более заметным образом, чем дочерям.

У различных домашних пород овец, коз и крупного рогатого скота самцы отличаются от своих самок по форме или развитию рогов, гривы, подгрудка, хвоста и горба над плечами, и все эти особенности соответственно нашему правилу, развиваются вполне только в довольно позднем возрасте. У собак пол не отличается друг от друга, за исключением того, что у некоторых пород, особенно у шотландской борзой, самец значительно больше и тяжелее самки, и мы увидим в одной из дальнейших глав, что самец продолжает увеличиваться в размерах необыкновенно позднего возраста, что, согласно нашему правилу, объясняет, почему увеличенный размер передается только мужскому потомству. С другой стороны, черепаховая окраска, ограниченная у кошек только самками, вполне определяется при рождении, и этот случай нарушает наше правило. Есть порода голубей, у которых одни только самцы имеют черные полосы, и эти полосы бывают обнаружены даже у птенцов, но они становятся более заметными с каждой линькой, так что этот случай отчасти противоречит нашему правилу, а отчасти подтверждает его. У английских почтовых голубей и дутышей полное развитие мясистых наростов и зоба наступает в довольно позднем возрасте, и признаки, согласно с нашим правилом, передаются в полном совершенстве только самцам. Следующие случаи, быть может, относятся к упомянутому ранее разряду, в котором оба пола изменились одинаковым образом в довольно позднем возрасте и затем передали свои новые признаки обоим полам в соответственно позднем возрасте; если это так, то эти случаи не противоречат нашему правилу. Так, существуют подпороды голубей, описанные Неймейстером,[478] в которых оба вида меняют окраску во время двух или трех линек (то же бывает с пестрым турманом); тем не менее, изменения, хотя и наступающие в довольно позднем возрасте, общи обоим полам. Одна разновидность канарейки, именно «лондонская призовая», представляет случай, почти аналогичный этому.

У куриных пород наследование различных признаков одним или обоими полами, по-видимому, обычно определяется возрастом, в котором развиваются эти признаки. Так, во всех тех многочисленных породах, где взрослый самец резко отличается по окраске как от самки, так и от дикого прародительского вида, он отличается также и от молодого самца, так что вновь приобретенные признаки должны были появиться в сравнительно позднем возрасте. С другой стороны, у большинства пород, у которых оба пола сходны между собой, цыплята окрашены почти таким же образом, как их прародители, и это делает вероятным, что их окраска впервые появилась в раннем возрасте. Примеры подобного рода мы имеем во всех черных и белых породах, где как молодые, так и старые особи обоих полов сходны между собой, причем нельзя думать, чтобы в белом или черном оперении лежала какая-нибудь особенность, ведущая к их передаче обоим полам, потому что одни только самцы многих диких видов бывают черными или белыми, самки же окрашены иначе. У так называемых кукушечьих подпород кур, где перья исчерчены поперечными темными полосками, взрослые обоих полов и цыплята окрашены почти одинаково. Каемчатое оперение в породе сибрайтовых бентамок одинаково у обоих полов, а у молодых цыплят крыловые перья явственно, хотя и не совершенно, каемчатые. Однако крапчатые гамбургские куры представляют частичное исключение, так как оба пола, хотя не совсем сходны, напоминают друг друга больше, чем особи разного пола исходного родительского вида; тем не менее, они приобретают свое характерное оперение в позднем возрасте, так как цыплята явственно полосаты. Что касается других признаков, кроме окраски, то у дикого родительского вида и у большинства домашних пород только самцы обладают хорошо развитым гребнем, но у цыплят испанской курицы он сильно развит в очень раннем возрасте и, в соответствии с этим ранним развитием у самца, он достигает необыкновенной величины у взрослой самки. У бойцовых пород драчливость развивается в поразительно раннем возрасте, чему можно было бы привести любопытные доказательства, и этот признак передается обоим полам, так что куры вследствие их крайней драчливости теперь обычно помещаются на выставках в отдельных клетках. У польских пород костный бугор черепа, поддерживающий хохол, частично развивается даже прежде, чем вылупляются цыплята, и самый хохол вскоре начинает расти, хотя сначала медленно,[479] взрослые же птицы обоих полов у этой породы отличаются большим костным выростом и огромным гребнем.

Наконец, из того, что мы увидели в существующем у многих диких видов и одомашненных рас отношении между порой развития их признаков и способами наследственной передачи (например, поразительный факт раннего роста рогов у северного оленя, где оба пола имеют рога, сравнительно с гораздо более поздним ростом их у других видов, где рога имеются у одних только самцов), мы можем заключить, что одна, хотя и не единственная, причина того, почему признаки наследуются исключительно одним полом, заключается в их развитии в позднем возрасте жизни. Во-вторых, мы можем заключить, что одной, хотя, по-видимому, и менее эффективной причиной наследования признаков обоими полами, является их развитие в раннем возрасте, пока пол еще мало различается по конституции. Кажется, однако, что должно существовать некоторое различие между полами даже в очень раннем эмбриональном периоде, потому что признаки, развивающиеся и в этом возрасте, нередко становятся связанными с одним полом.

Из предыдущего обсуждения различных законов наследственности мы узнаем, что часто или даже обычно признаки родителей обнаруживают тенденцию развиваться у потомков того же пола, в том же возрасте и периодически в те же времена года, когда они впервые появились у родителей. Однако эти правила, вследствие неизвестных причин, далеко не постоянны. Отсюда, по мере изменения вида, последовательные перемены легко могли передаваться различными путями; некоторые — одному полу, другие обоим; одни — потомству определенного возраста, другие — потомству всякого возраста. Крайней сложностью отличаются не только законы наследственности, но также и те причины, которые вызывают изменчивость и управляют ею. Вызванные таким образом изменения сохраняются и накопляются посредством полового отбора, который сам по себе представляет явление очень сложное, так как он зависит от половой пылкости, храбрости и соперничества между самцами, так же, как и от способностей восприятия, вкуса и воли самки. Кроме того, над половым отбором в большой мере господствует естественный отбор, ведущий к общему благосостоянию вида. Поэтому способ воздействия полового отбора на особей одного или обоих полов неминуемо оказывается в высшей степени сложным.

Если изменения происходят в позднем возрасте у одного пола и передаются тому же полу в том же самом возрасте, то другой пол и молодь остаются неизменными. Если они происходят в позднем возрасте, но передаются обоим полам в том же возрасте, только одна молодь остается без изменений. Однако изменения могут происходить в любой период жизни у одного пола или у обоих и передаваться обоим полам во всевозможном возрасте, и тогда все особи вида изменяются сходным образом. В следующих главах мы увидим, что все эти случаи часто встречаются в природе.

Половой отбор никогда не может подействовать ни на одно животно ранее, чем наступит возраст размножения. Вследствие большей пылкости самца он обычно действовал на этот пол, а не на самок. Таким образом самцы приобрели оружие для драки со своими соперниками, орган для обнаружения и надежного схватывания самки и для возбуждения или прельщения ее. Когда особи разного пола отличаются друг от друга и в этих отношениях, то, как мы уже видели, чрезвычайно общим является закон, согласно которому взрослый самец отличается более или менее от молодого самца, и из этого факта можно заключить, что последовательные изменения, посредством которых взрослый самец приобрел свои особенности, обычно наступали не раньше половой зрелости. Всегда, когда некоторые или многие из таких изменений происходили в раннюю пору жизни, молодые самцы разделяли в большей или меньшей степени признаки взрослых самцов, и различия такого рода между старыми и молодыми самцами можно наблюдать у многих видов животных.

Весьма вероятно, что молодые самцы часто обнаруживали стремление изменяться таким способом, который не только не мог быть им полезным в раннем возрасте, но даже приносил бы положительный вред; так, приобретение яркой окраски делало бы их заметными для их врагов или же приобретение новых образований, как, например, больших рогов, требовало бы большого расхода жизненной силы на свое развитие. Изменения такого рода, происходящие у молодых самцов, были бы, несомненно, устранены естественным отбором. С другой стороны, у взрослых и опытных самцов выгоды, вытекающие от приобретения подобных признаков, более чем перевешивали бы подверженность опасности и некоторую потерю жизненной силы.

Так как изменения, дающие самцу лучшие шансы победы над другими самцами, а также отыскания, удержания или прельщения противоположного пола были бы бесполезны для самки, если бы случайно и возникли у нее, то они не сохранились у нее посредством полового отбора. У нас есть хорошие доказательства того, что у домашних животных всевозможные изменения, если их тщательно не отбирают, быстро утрачиваются вследствие скрещиваний и случайных смертей. Стало быть, и в естественном состоянии, если изменения вышеуказанного рода возникают случайно в женской линии и будут передаваться исключительно по этой линии, то они будут подвержены крайне легкой утрате. Если, однако, самки изменялись и передавали свои вновь приобретенные признаки потомству обоих полов, то признаки, благоприятные для самцов, будут сохраняться у них посредством полового отбора и, как следствие, оба пола будут видоизменяться одинаковым образом, хотя бы такие признаки были бесполезны самкам; впоследствии мне придется возвратиться к этим более сложным случаям. Наконец, самки могут приобретать и, по-видимому, часто приобретали признаки путем наследственной передачи от мужского пола.

Изменения, наступающие в позднем возрасте и передаваемые одному только полу, беспрестанно использовались и накоплялись половым отбором в связи с размножением вида; поэтому на первый взгляд кажется необъяснимым тот факт, что подобные изменения не часто накоплялись посредством естественного отбора в связи с обычным образом жизни. Если бы это случалось, оба пола нередко изменялись бы различно, например, ради поимки добычи или избежания опасности. Различия подобного рода действительно иногда встречаются между полами, в особенности в низших классах. Но это предполагает, что оба пола обладают различными привычками в своей борьбе за существование, а это представляет редкое явление у высших животных. Совсем иначе обстоит дело в отношении функций воспроизведения, по необходимости различных у обоих полов. Изменения в строении, имеющие отношение к этим функциям, часто оказывались ценными для одного пола и, по причине возникновения в позднем возрасте, передавались только одному полу; подобные изменения, сохраняясь и передаваясь, дали начало вторичным половым признакам.

В следующих главах я рассмотрю вторичные половые признаки у животных всех классов и постараюсь в каждом случае применять принципы, объясненные в настоящей главе. Самые низшие классы задержат нас на очень краткое время, но высшие животные, особенно птицы, потребуют довольно пространного рассмотрения. Необходимо помнить, что по изложенным уже причинам я намерен дать лишь несколько показательных примеров тех бесчисленных образований, при помощи которых самец отыскивает самку, или, отыскавши, удерживает ее. С другой стороны, все образования и инстинкты, при помощи которых самец побеждает других самцов, а также приманивает или возбуждает самку, будут обсуждены подробно, так как они во многих отношениях представляются наиболее интересными.

Так как никто, насколько я мог обнаружить, не обращал внимания на относительную численность обоих полов в животном царстве, то я приведу здесь те данные, которые мне удалось собрать, хотя они крайне несовершенны. Они заключаются лишь в немногих примерах действительного подсчета, и числа не очень велики. Так как относительная численность известна с достоверностью только у человека, то я сначала приведу эти данные, как образец для сравнения.

В Англии в течение десяти лет (с 1857 по 1866 г.) среднее число ежегодно рождаемых живыми детей было 707 120 при отношении 104.5 мужского дола на 100 женского. Но в 1857 г. мужские рождения во всей Англии составляли 105,2, а в 1865 — 104,0 на 100 женских. Рассматривая отдельные области, мы видим, что в Бакингемшире (где ежегодно рождается около 5000 детей) среднее отношение мужских рождений к женским за весь свыше чем десятилетний период составляло 102,8 к 100, тогда как в С. Уэльсе (где в среднем ежегодно рождается 12 873) достигало 106,2 на 100. Если взять еще более мелкий округ, например, Ратлендшир (где в среднем ежегодно бывает всего 739 рождений), то мужские рождения в 1864 г. составляли 114,6, а в 1862 г. только 97,0 на 100; но даже в этом маленьком округе среднее отношение на 7385 рождений за все десять лет составляло 104.5 на 100, то есть то же самое, как и во всей Англии.[480] Иногда отношения слегка нарушаются неизвестными причинами; так, профессор Фэй говорит, что «в некоторых округах Норвегии в течение десятилетнего периода был постоянный недостаток мальчиков, тогда как в другие существовало обратное положение». Во Франции в течение сорока четырех лет отношение мужских рождений к женским составляло 106,2 на 100; но в течение этого периода в одном департаменте случилось пять раз, а в другом шесть раз, что число женских рождений превышало число мужских. В России среднее отношение достигает 108,9 на 100,[481] а в Филадельфии, в Соединенных Штатах, оно достигает 110 на 100. Среднее отношение для Европы, выведенное Биксом из приблизительно семидесяти миллионов рождений, составляет 106 мужчин на 100 женщин. С другой стороны, среди белых детей, родившихся на мысе Доброй Надежды, доля мужчин так низка, что колеблется в течение ряда следующих друг за другом лет между 90 и 99 мужчин на каждые 100 женщин. Замечателен факт, что у евреев доля мужских рождений положительно больше, чем у христиан; так, в Пруссии эта доля доходит до 113, в Бреславле до 114, а в Лифляндии до 120 на 100, тогда как христианские рождения в этих странах дают то же отношение, что обычно, так, например, в Лифляндии 104 на 100.[482]

Профессор Фэй замечает, что «наблюдался бы еще больший перевес мальчиков, если бы смерть поражала в равных отношениях оба пола во чреве матери и при рождении. Но на самом деле в нескольких странах на каждые 100 мертворожденных девочек приходится от 134,6 до 144,9 мертворожденных мальчиков. Кроме того, в первые четыре или пять лет жизни мальчиков умирает больше, чем девочек, например, в Англии на первом году умирает 126 мальчиков на 100 девочек, а во Франции это отношение еще более неблагоприятно.[483] Доктор Стоктон-Гоу объясняет эти факты отчасти большим числом случаев дефективного развития мальчиков сравнительно с девочками. Ранее мы видели, что мужской пол более изменчив в строении, чем женский, а изменения важных органов обычно должны быть вредными. Другой причиной является большая величина тела, особенно головы, у младенцев мужского пола, отчего они чаще подвергаются повреждению во время родов. От этого мертворожденные мальчики являются более многочисленными, и, как полагает весьма компетентный судья, доктор Крайтон Броун,[484] младенцы мужского пола часто страдают слабым здоровьем в первые годы после рождения. Вследствие такого избытка смертности мальчиков как при рождении, так и несколько позднее, а также того, что взрослые мужчины подвергаются различным опасностям и из-за их склонности к эмиграции, число женщин значительно превышает число мужчин во всех давно населенных государствах, где ведутся статистические записи.[485]

На первый взгляд таинственным кажется тот факт, что у разных народов при различных условиях и неодинаковом климате, в Неаполе, Пруссии, Вестфалии, Голландии, Франции, Англии и Соединенных Штатах, между незаконнорожденными детьми избыток мужских рождений над женскими меньше, чем между законнорожденными.[486] Разные писатели объясняли это явление различным образом — молодостью матерей, большим количеством случаев первой беременности и так далее. Но мы видели, что младенцы мужского пола, вследствие больших размеров головы, чаще страдают во время родов, чем девочки, а так как матери незаконных детей более других женщин подвержены тяжелым родам по разным причинам, каковы: попытки скрытия беременности тесной шнуровкой, тяжелая работа, душевное расстройство и др., то все это должно относительно больше вредить их младенцам мужского пола. Это вероятно, и есть самая действительная из всех причин, почему среди незаконных детей доля рождающихся живых мальчиков по отношению к девочкам меньше, чем среди законных. У большинства животных больший размер взрослого самца сравнительно с самкой обязан тому, что более сильные самцы побеждали слабейших в их битвах за обладание самками, и, несомненно, именно по этой же причине оба пола, по крайней мере у некоторых животных, различаются размерами уже при самом рождении. Таким образом, мы имеем любопытный факт, что более частые смерти младенцев мужского пола, особенно незаконнорожденных, по сравнению с младенцами женского пола, мы, по крайней мере, частично можем приписать действию полового отбора.

Часто предполагали, что пол детей определяется относительным возрастом родителей, и профессор Лейкарт[487] привел достаточные, по его мнению, доказательства того, что по отношению к человеку и некоторым домашним животным это обстоятельство в самом деле является важным, хотя не единственным фактором. Далее, думали, что период оплодотворения по отношению к состоянию самки является действующей причиной, но новейшие наблюдения опровергли это предположение. По доктору Стоктону-Гоу,[488] на пропорцию между полами влияет время года, бедность или богатство родителей, проживание в деревне или в городе, скрещивание с иностранными переселенцами и пр. Предполагали также, что многоженство у людей ведет к увеличению числа рождений девочек, но доктор Дж. Кемпбелл[489] тщательно исследовал это обстоятельство в гаремах Сиама и пришел к заключению, что отношение между мужскими и женскими рождениями здесь то же самое, как в моногамных браках. Едва ли есть другое животное, которое в такой степени сделано полигамным, как наша английская скаковая лошадь, и, однако, как мы сейчас увидим, ее мужское и женское потомство почти равночисленно. Я приведу теперь собранные мной факты об относительной численности полов у различных животных и затем вкратце рассмотрю, насколько далеко простирается действие полового отбора в определении этого соотношения.

Мистер Тегетмейер был столь добр, что составил для меня по «Скаковому календарю» таблицу рождений скаковых лошадей за двадцать один год, а именно в 1846 по 1867 г.; 1849 г. был пропущен, потому что за этот год не было опубликовано данных. Всего родилось 25 560,[490] из этого числа 12 763 самцов и 12 797 самок, то есть в отношении 99,7 самцов на 100 самок. Так как эти числа довольно велики и собирались во всех частях Англии в течение нескольких лет, то можно с большой уверенностью заключить, что у домашней лошади, или по крайней мере у скаковой лошади, оба пола родятся приблизительно в равном числе. Колебания этих отношений в течение последовательных лет сходны с колебаниями у человека, если рассматривать небольшой и редко населенный участок. Так, в 1856 г. число рождений жеребцов было 107,1, а в 1867 г. только 92,6 на 100 самок. Судя по таблицам отчетов, отношения изменяются циклически, потому что самцы численно преобладали над самками в течение шести следовавших друг за другом лет, а самки численно преобладали над самцами в течение двух периодов длительностью по четыре года каждый. Однако это, быть может, случайность: по крайней мере, ничего подобного я не могу найти для человека в десятилетней таблице, приложенной к отчету о метрических выписях за 1866 г.

.

Относительно крупного рогатого скота я получил от девяти джентльменов данные про 982 рождения — число, слишком малое, чтобы на него положиться; среди этого числа было 477 бычков и 505 телочек, то есть в отношении 94,4 самца на 100 самок. Преподобный У. Д. Фокс сообщает мне, что в 1867 г. на одной ферме в Дербишире из 34 развившихся телят только один был бычком. Мистер Гаррисон Уир справлялся у нескольких заводчиков, разводящих свиней, и большинство из них считает, что число рождающихся самцов относится к самкам примерно, как 7 к 6. Этот же джентльмен много лет разводил кроликов и заметил, что рождалось гораздо большее число самцов, чем самок. Однако глазомерные оценки имеют лишь малую ценность. О диких млекопитающих мне удалось узнать очень мало. Что касается обыкновенной крысы, я получил противоречивые утверждения. Мистер Р. Эллиот из Лейвуда сообщает мне, что один крысолов заверял его, что он всегда находил самцов в большом избытке, даже среди детенышей в гнезде. Вследствие этого, мистер Эллиот сам потом исследовал несколько сот старых крыс и нашел, что это утверждение верно. Мистер Ф. Бакленд разводил в больших количествах белых крыс, и он также полагает, что самцы численно очень преобладают над самками. Относительно кротов говорят, что «самцы гораздо многочисленнее самок»,[492] а так как ловля этих животных представляет особый промысел, то этому утверждению, возможно, следует верить. Сэр Э. Смит, описывая одну антилопу из Южной Африки[493] (Kobus ellipsiprymnus), замечает, что в стадах этого и других видов число самцов мало по сравнению с самками; туземцы полагают, что они рождаются в таком соотношении, другие же думают, что более молодые самцы изгоняются из стад, и сэр Э. Смит говорит, что, хотя сам он никогда не видел стад, состоящих только из молодых самцов, другие утверждают, что это случается. Кажется вероятным, что молодняк, изгнанный из стада, должен часто становиться добычей многочисленных хищных зверей этой страны.

У рыб относительная численность полов может быть установлена только поимкой их во взрослом или почти взрослом состоянии, и имеется много трудностей, мешающих достижению какого-либо достоверного заключения.[501] Бесплодных самок легко принять за самцов, на что обратил мое внимание доктор Гюнтер относительно форели. Полагают, что у некоторых видов самцы умирают вскоре после того, как оплодотворили яйца. У многих видов самцы гораздо мельче самок, так что большое число самцов может ускользнуть из той же самой сети, в которую ловятся самки. Господин Карбонье,[502] который специально занимался естественной историей щуки (Esox lucius), утверждает, что многие самцы, из-за своих малых размеров, пожираются более крупными самками, и он полагает, что самцы почти всех рыб по этой же причине подвергаются большей опасности, чем самки. Тем не менее, в тех немногих случаях, где относительные численности действительно устанавливались, самцы оказывались в значительном избытке. Так, мистер Р. Бист, руководящий экспериментальными работами в Стормонтфилде, говорит, что в 1865 г. из первых 70 лососей, вытащенных на сушу для получения икры, более 60 были самцами. В 1867 г. он снова «привлекает внимание к крайнему несоответствию числа самцов и самок. Вначале мы имели по меньшей мере десять самцов на одну самку», Позже было добыто достаточно самок для получения икры. Он добавляет: «Вследствие большого избытка самцов, они постоянно дерутся и терзают друг друга на нерестилищах».[503] Несомненно, эта диспропорция может быть отчасти объяснена тем, что самцы поднимаются по рекам прежде самок, но сомнительно, чтобы такое объяснение было исчерпывающим. Мистер Ф. Бакленд замечает относительно форели: «Любопытно, что самцы своею численностью очень значительно преобладают над самками. Неизменно случается, что при первом загоне рыбы в сеть оказываются пойманными семь или восемь самцов на одну самку. Я не вполне могу объяснить это: или самцы гораздо многочисленнее самок, или же последние предпочитают укрываться от опасности, а не убегать от нее». Он затем добавляет, что, тщательно обыскивая отмели, можно найти достаточно самок для получения икры.[504] Мистер Г. Ли сообщает мне, что из 212 форелей, пойманных для этой цели в парке лорда Портсмута, 150 были самцами и 62 — самками.

У Cyprinidae самцы также, кажется, бывают в избытке; но некоторые члены этого семейства, а именно карп, линь, лещ и гольян, по-видимому, постоянно следуют редкому в животном царстве обычаю полиандрии, потому что мечущая икру самка всегда сопровождается двумя самцами, по одному с каждой стороны, а у леща — тремя или четырьмя самцами. Факт этот так хорошо известен, что всегда рекомендуют зарыблять пруд в соотношении двух самцов линя на одну самку или по меньшей мере в соотношении трех самцов на две самки. Относительно гольяна один превосходный наблюдатель утверждает, что на нерестилищах самцы в десять раз многочисленнее самок; когда самка появляется между самцами, «немедленно к ней с каждой стороны тесно прижимается по самцу, и после того, как они побыли в этом положении некоторое время, их заменяют два других самца».[505]

В этом обширном классе почти одни только Lepidoptera позволяют судить о сравнительной численности полов, потому что их с особой тщательностью собирали многие хорошие наблюдатели и воспитывали в больших количествах, начиная от стадии яйца или гусеницы. Я надеялся, что некоторые шелководы, быть может, вели точную запись, но, написав во Францию и в Италию и справившись в разных руководствах, я не мог найти указаний на то, чтобы это когда-нибудь делалось. Общее мнение, по-видимому, таково, что особи разного пола почти равночисленны, но в Италии, как мне сообщает профессор Канестрини, многие шелководы убеждены, что самки производятся в избытке. Однако тот же натуралист извещает меня, что из двух ежегодных поколений айлантового шелкопряда (Воmbух cynthia) в первом значительно преобладают самцы, во втором же оба пола почти равночисленны или самки имеются в некотором избытке.

Что касается дневных бабочек в диком состоянии, то многие наблюдатели были поражены, по-видимому, громадным преобладанием самцов.[506] Так, мистер Бэтс,[507] описывая различные виды, числом около сотни, населяющие верхнюю Амазонку, говорит, что самцы гораздо многочисленнее самок, даже до того, что на одну самку приходится сто самцов. В Северной Америке Эдвардс, имеющий большой опыт, определяет соотношение самцов к самкам в роде Papilio, как четыре к одной, а мистер Уолш, сообщивший мне это утверждение, говорит, что для P. turnus оно несомненно справедливо. В Южной Африке мистер Р. Траймэн нашел избыток самцов у девятнадцати видов,[508] а у одного из них, изобилующего на открытых местах, по его определению, на одну самку приходится пятьдесят самцов. У другого вида, самцы которого в некоторых местностях многочисленны, он за семь лет поймал только пять самок. На острове Бурбон, как утверждает господин Майар, самцы одного вида Papilio в двадцать раз многочисленнее самок.[509] Траймэн сообщает мне, что, насколько он видел сам или слышал от других, очень редко самки какой-нибудь бабочки превосходят самцов числом, но три южноафриканских вида, быть может, являются исключением. Мистер Уоллес[510] утверждает, что самки Ornithoptera croesus на Малайском архипелаге более обыкновенны и легче ловятся, чем самцы, но это редкая бабочка. Я могу здесь добавить, что у ночных бабочек из рода Hyperythra, по словам Гюене, в коллекциях, присылаемых из Индии, на одного самца приходится от четырех до пяти самок.

Когда вопрос об относительной численности полов у насекомых был поднят перед Энтомологическим обществом,[511] то всеми было признано, что у большинства Lepidoptera самцы во взрослом, или имагинальном, состоянии ловятся в больших количествах, чем самки, но это обстоятельство различные наблюдатели объясняли более скрытным образом жизни самок, а также тем, что самцы раньше выходят ил кокона. Хорошо известно, что последнее имеет место у большинства бабочек, а также у других насекомых. Поэтому, как замечает господин Персонна, самцы одомашненного Воmbyx Jamamai бесполезны в начале сезона, а самки — в конце его, так как им не с кем спариваться.[512] Я, однако, не могу поверить, что эти причины достаточны для объяснения значительного избытка самцов в указанных выше случаях у некоторых бабочек, чрезвычайно обыкновенных у себя на родине. Мистер Стейнтон, на протяжении многих лет уделявший пристальное внимание мелким ночным бабочкам, сообщает мне, что пока он собирал их в состоянии имаго, он думал, что самцы в десять раз многочисленнее самок, но с тех пор, как он в широком масштабе стал воспитывать их из гусениц, он убедился, что более многочисленны самки. Многие энтомологи согласны с этим взглядом. Однако мистер Дёблдей и некоторые другие держатся противоположного взгляда и убеждены, что выводили из яиц и гусениц большее количество самцов, нежели самок.

Помимо более активного образа жизни самцов, их более раннего вылупления из кокона, и, в некоторых случаях, частого посещения ими более открытых местностей, можно указать и на другие причины кажущегося или действительного различия в относительной численности полов у Lepidoptera, как пойманных в состоянии имаго, так и воспитанных из яиц или гусениц. Я слышал от профессора Канестрини, что, как полагают многие итальянские шелководы, женская гусеница шелкопряда сильнее страдает от недавно появившейся болезни, чем мужская, а доктор Штаудингер сообщает мне, что при воспитании Lepidoptera больше самок умирает в коконе, нежели самцов. У многих видов женская гусеница крупнее мужской, а коллекционер, естественно, будет выбирать самые лучшие экземпляры и поэтому ненамеренно соберет большее число самок. Три коллекционера говорили мне, что они именно так и поступали; но доктор Уоллес уверен, что большинство коллекционеров собирает все находимые экземпляры более редких видов, а только такие виды имеет смысл трудиться воспитывать. Птицы, находящиеся в окружении гусениц, вероятно, будут пожирать более крупных; а профессор Канестрини сообщает мне, что в Италии некоторые шелководы полагают, хотя и без достаточных доказательств, что среди первых выводков айлантового шелкопряда осы уничтожают большее число женских гусениц, нежели мужских. Доктор Уоллес, далее, замечает, что женские гусеницы, будучи крупнее мужских, требуют больше временя для своего развития и поглощают больше корма и влаги, поэтому они должны в течение более долгого времени подвергаться опасности нападения наездников, птиц и так далее, а во время голодовок погибать в большем числе. Отсюда представляется вполне возможным, что в диком состоянии меньшее число самок Lepidoptera достигает зрелости, чем самцов, а для нашей специальной цели важна относительная численность зрелых особей, готовых уже к воспроизведению рода.

Обычай самцов некоторых ночных бабочек собираться в несметном множестве вокруг одной самки, по-видимому, указывает на огромный избыток самцов, хотя, может быть, его можно объяснить более ранним вылуплением самцов из их коконов. Мистер Стейнтон сообщает мне, что у Elachista rufocinerea часто можно видеть от двенадцати до двадцати самцов, собравшихся вокруг одной самки. Хорошо известно, что если выставить в клетке девственную самку Lasiocampa quercus или Saturnia carpini, громадное число самцов собирается вокруг нее, если же она заперта в комнате, то они добираются к ней даже через трубу. Мистер Дёблдей полагает, что видел от пятидесяти до ста самцов обоих этих видов, привлеченных в течение одних только суток самкой, находившейся в заключении. На острове Уайт мистер Траймэн выставлял коробку, в которой накануне была заключена самка Lasiocampa, и пять самцов пытались туда проникнуть. В Австралии господин Верро, положив в карман коробочку с самкой одного мелкого Bombyx, был преследуем тучей самцов, так что около двухсот влетело за ним в дом.[513]

Мистер Дёблдей привлек мое внимание к списку Lepidoptera, изданному господином Штаудингером,[514] в котором указаны цены самцов и самок 300 видов или хорошо выраженных разновидностей дневных бабочек (Rhopalocera). Цены обоих полов самых обыкновенных видов, конечно, одинаковы, но для 114 более редких видов они различаются, причем во всех случаях, кроме одного, самцы дешевле самок. В среднем, из цен этих 113 видов оказывается, что цена самца относится к, цене самки, как 100 к 149, и это очевидно указывает на то, что самцы, наоборот, численно превосходят самок в такой же пропорции. Около 2000 видов или разновидностей ночных бабочек (Heterocera) занесено в этот каталог; из них те, у которых самки бескрылы, исключены здесь по причине различия в образе жизни обоих полов. Из этих 2000 видов у 141 особи разного пола отличаются в цене, причем у 130 самцы дешевле и только у 11 дороже, нежели самки. Средняя цена самцов этих 130 видов относится к цене самок, как 100 к 143. Что касается дневных бабочек в этом прейскуранте, то мистер Дёблдей думает (а никто в Англии не обладает большим опытом), что в образе жизни этих видов нет ничего, могущего объяснить различие в ценах обоих полов и что единственным объяснением может служить только избыточное число самцов. Но я вынужден добавить, что доктор Штаудингер, как он сообщает мне, держится другого мнения. Он думает, что менее деятельный образ жизни самок и более раннее вылупление самцов может объяснить, почему его коллекционеры добыли большее число самцов, нежели самок, а, следовательно, и более низкие цены первых. Относительно экземпляров, воспитанных из гусениц, доктор Штаудингер полагает, что большее число самок, чем самцов, погибает, когда они еще заключены в коконах. Он добавляет, что у некоторых видов, по-видимому, один пол преобладает над другим в известные годы.

Из прямых наблюдений над полами у Lepidoptera, воспитанных из яиц или гусениц, я получил только следующие немногочисленные данные [см. стр. 350].

Таким образом, в этих восьми партиях коконов и яиц самцы производились в избытке. В общей сложности самцы относятся к самкам, как 122,7 к 100. Но цифры эти едва ли достаточно велики, чтобы быть надежными.

В общем, данные из этих, различных источников все указывают на одно и то же, и я заключаю из них, что у большинства видов Lepidoptera зрелые самцы обычно превосходят самок числом, каково бы ни было их соотношение при вылуплении из яйца.

Относительно других отрядов насекомых мне удалось собрать очень мало сведений, на которые можно было бы полагаться. У жука-оленя (Lucanus cervus) «самцы, по-видимому, гораздо многочисленнее самок», но, когда, как отметил Корнелиус, в течение 1867 г. необыкновенное количество этих жуков появилось в одной части Германии, самки, по-видимому, численно превосходили самцов в шесть раз.[515]

У одного из Elateridae самцы, как говорят, значительно многочисленнее самок и «часто находят двух или трех, соединившихся с одной самкой,[516] так что здесь, по-видимому, преобладает полиандрия». У Siagonium (Staphylinidae), у которого самцы снабжены рогами, «самки гораздо многочисленнее, нежели другой пол». Мистер Джэнсон утверждал в Энтомологическом обществе, что питающиеся корой самки Tomicus villosus столь обычны, что являются настоящим бедствием, между тем как самцы чрезвычайно редки и поэтому едва известны.

Едва ли нужно что-либо говорить о соотношении полов у некоторых видов и даже групп насекомых, где самцы неизвестны, или очень редки, а самки являются партеногенетическими, то есть плодовиты без полового сношения; примеры этому имеются у некоторых из Cynipidae.[517] У всех образующих галлы Cynipidae, известных мистеру Уолшу, самки в четыре или пять раз многочисленнее самцов; то же имеет место, как он сообщает мне, и у образующих галлы Cecidomyiidae (Diptera). У некоторых обыкновенных видов пилильщиков (Tenthredinae) мистер Смит воспитал сотни экземпляров из личинок всех размеров, но никогда не получил ни одного самца; с другой стороны, Кёртис говорит,[518] что у некоторых видов (Athalia), воспитанных им, самцы относились к самкам, как шесть к одному, в то время как совершенно обратное оказывалось у взрослых насекомых того же вида, пойманных на полях. Герман Мюллер[519] собирал множество экземпляров многих видов семейства пчел, а других выводил из коконов — и производил подсчет полов. Он нашел, что у некоторых видов самцы численно значительно превосходили самок, у других встречалось обратное, у третьих же оба пола были почти равночисленны. Но поскольку в большинстве случаев самцы вылупляются из коконов прежде самок, в начале периода размножения они действительно оказываются в избытке. Мюллер наблюдал также, что относительная численность обоих полов у некоторых видов сильно различалась в разных местностях. Но как сам Г. Мюллер заметил мне, эти данные следует принимать с некоторой осторожностью, так как особи одного пола могут легче ускользнуть от наблюдения, чем другого. Так, его брат Фриц Мюллер заметил в Бразилии, что оба пола одного и того же вида пчел иногда посещают цветы разного рода. Что касается Orthoptera, я почти ничего не знаю об относительной численности полов у них; Кёрте,[520] однако, говорит, что у 500 исследованных им кузнечиков самцы относились к самкам, как пять к шести. Для Neuroptera мистер Уолш утверждает, что у многих, но ни в коей мере не у всех видов группы Odonata, обычно имеется большой перевес самцов; в роде Hetaerinа самцы также обыкновенно по меньшей мере в четыре раза многочисленнее самок. У некоторых видов в роде Gomphus самцы тоже имеются в избытке, в то время, как у двух других видов самки вдвое или втрое многочисленнее самцов. У некоторых европейских видов Psocus тысячи самок могут быть собраны без единого самца, тогда как у других видов этого же рода оба пола встречаются обычно.[521] В Англии мистер МакЛеклен сотнями ловил самок Apatania muliebris, но никогда не видел самца, а у Boreus hyemalis в Англии видели только четырех или пятерых самцов.[522] Для большинства этих видов (за исключением Tenthredinae) в настоящее время нет доказательств, чтобы самкам был свойствен партеногенез; таким образом, мы видим, до чего мы невежественны относительно причин видимого несоответствия в соотношении обоих полов.

О других классах Articulata мне удалось собрать еще меньше сведений.

О пауках мистер Блэкуолл, тщательно изучавший этот класс в течение многих лет, пишет мне, что самцов чаще видят из-за их более бродячего образа жизни и поэтому они кажутся более многочисленными. Это действительно так у некоторых видов, но он упоминает несколько видов в шести родах, где самки, по-видимому, гораздо многочисленнее самцов.[523] Малые размеры самцов в сравнении с самками (особенность, которая иногда доходит до крайней степени) и их чрезвычайно отличающаяся внешность могут в некоторых случаях объяснить их редкость в коллекциях.[524]

Некоторые из низших ракообразных способны продолжать свой род бесполым путем, и это объясняет крайнюю редкость самцов; так, фон-Зибольд[525] тщательно исследовал не менее 13000 экземпляров Apus из двадцати одной местности и нашел среди них только 319 самцов. У некоторых других форм (как Tanais и Cypris), как сообщает мне Фриц Мюллер, имеются основания полагать, что самцы гораздо менее долговечны, нежели самки, и это может объяснить их редкость, если предположить, что оба пола сперва численно равны. С другой стороны, Мюллер неизменно ловил у берегов Бразилии больше самцов Diastylidae и Cypridina, чем самок; так, у одного вида из последнего рода, из 63 экземпляров, пойманных в течение дня, 57 были самцами; но он предполагает, что это преобладание может быть обязано какой-то неизвестной разнице в образе жизни обоих полов. У одного из высших бразильских крабов, именно у Gelasimus, Фриц Мюллер нашел, что самцы многочисленнее самок. Согласно большому опыту мистера Ч. Спенса Бейта, обратное, по-видимому, имеет место у шести обыкновенных британских крабов, названия которых он мне сообщил.

Есть основание предполагать, что в некоторых случаях человек путем отбора косвенным образом повлиял на свою собственную способность производить тот или другой пол. Некоторые женщины склонны в течение всей жизни рождать больше детей одного пола, чем другого, и то же замечается у многих животных, например, коров и лошадей; так, мистер Райт из Йелдерсли-Хауза сообщает мне, что одна из его арабских маток, несмотря на то, что ее семь раз случали с различными жеребцами, принесла тем не менее семь кобыл. Хотя у меня очень мало данных по этому вопросу, но аналогия приводит к убеждению, что склонность производить тот или другой пол должна наследоваться подобно почти всякой другой особенности, какова, например, наклонность рожать близнецов; а что касается этой последней, то мистер Дж. Даунинг, лицо вполне авторитетное, сообщил мне факты, которые, по-видимому, доказывают, что это явление встречается в некоторых семействах шортгорнского скота. Полковник Маршалл[526] после тщательного исследования недавно нашёл, что тоды, горное племя в Индии, состоят из 112 мужчин и 84 женщин всех возрастов, то есть мужчины относятся к женщинам, как 133,3 к 100. Тоды, придерживающиеся в своих браках многомужества, в прежние времена постоянно убивали рождавшихся девочек, но обычай этот вывелся уже довольно давно. Среди детей, родившихся в последние годы, мальчики преобладают над девочками в отношении 124 к 100. Полковник Маршалл объясняет этот факт следующим остроумным образом: «Предположим, с целью пояснения, что три семейства представят в среднем все племя; пусть у одной матери родятся шесть дочерей и ни одного сына; у второй матери — шесть сыновей и ни одной дочери, между тем как у третьей родятся три сына и три дочери. Первая мать, согласно обычаю племени, уничтожит четырех дочерей и оставит двух. Вторая сохранит всех шестерых сыновей. Третья убьет двух дочерей и сохранит одну вместе с тремя сыновьями. Таким образом, в трёх семьях останется девять сыновей и три дочери, которые и продолжат род. Но, между тем как мужчины принадлежат к семьям, в которых велика наклонность производить сыновей, женщины принадлежат к семьям с обратной наклонностью. Таким образом, перевес этот будет усиливаться с каждым поколением, пока семьи не станут постоянно давать больше сыновей, чем дочерей, как мы в самом деле и находим».

Что подобное следствие должно вытекать из вышеописанной формы детоубийства, по-видимому, почти несомненно, конечно, если мы допустим наследственность наклонности производить тот или другой пол. Ввиду крайней скудости вышеприведенных чисел я искал добавочных доказательств, но не могу решить, заслуживают ли найденные мною доверия; тем не менее, эти факты, может быть, достойны того, чтобы их привести. Новозеландские маори долгое время применяли детоубийство: мистер Фентон[527] утверждает, что он «наталкивался на случаи, когда женщины уничтожали четырех, шесть или даже семь детей, главным образом девочек. Однако, по единодушному свидетельству наиболее сведущих людей, обычай этот уже много лет как почти искоренился. 1835 год можно считать, вероятно, временем прекращения этого обычая». Теперь у новозеландцев, как у тода, мальчиков рождается значительно больше, чем девочек. Мистер Фентон замечает (стр. 30): «Хотя и невозможно точно установить время, когда началось это странное несоответствие в численности полов, тем не менее совершенно ясно, что убыль девочек шла полным ходом в течение периода 1830—1844 годов, то есть периода, когда родилось малолетнее поколение 1844 г., и что эта убыль продолжается с большей силой до настоящего времени». Нижеследующие данные заимствованы у Фентона (стр. 26), но так как числа невелики, а перепись была неточной, то невозможно ожидать вполне согласных результатов. В этом и в следующих случаях следует помнить, что избыток женщин, проистекающий главным образом вследствие большей смертности мальчиков в ранние годы и отчасти вследствие различных случайностей в последующей жизни, является нормальным для всякого населения, по крайней мере во всех цивилизованных странах. В 1858 г. туземное население Новой Зеландии определялось как состоящее из 31667 мужчин и 24 303 женщин всех возрастов, то есть мужчины относились к женщинам, как 130,3 к 100. Но в течение того же года в некоторых небольших округах числа были тщательно проверены и оказалось, что на 753 мужчин всех возрастов приходилось 616 женщин, то есть отношение мужчин к женщинам было, как 122,2 к 100. Для нас, однако, важнее, что в течение того же 1858 г. число малолетних мужчин в том же округе равнялось 178, а малолетних женщин 142, так что отношение между ними было, как 125,3 к 100. Можно добавить, что в 1844 г., когда убийство девочек только недавно прекратилось, малолетних мужчин в одном округе было 281, а малолетних женщин всего 194, так что отношение между ними было, как 144,8 к 100.

На Сандвичевых островах мужчины многочисленнее женщин. В прежнее время детоубийство применялось там в ужасающих размерах, но нимало не ограничивалось девочками, как указывает мистер Эллис[528] и как мне о том сообщили епископ Стейли и преп. мистер. Кон. Тем не менее другой, по-видимому, достойный доверия автор, мистер Джервз,[529] наблюдения которого распространяются на весь архипелаг, замечает: «Можно найти множество женщин, сознающихся в убийстве от трех до шести или восьми детей», и добавляет: «Так как женщин считают менее полезными, чем мужчин, то девочек умерщвляют чаще». Это утверждение правдоподобно и согласуется с тем, что нам известно о других частях света, однако к нему нужно относиться весьма осторожно. Обычай детоубийства прекратился около 1819 г., когда на островах поселились миссионеры и было упразднено идолопоклонство. Тщательная перепись 1839 г. всех взрослых и платящих налоги мужчин и женщин на острове Кауаи и в одном округе на Оаху (Джервз, стр. 404) дает 4723 мужчин и 3776 женщин, то есть отношение 125,08 к 100. В то же время число мужчин моложе 14 лет на Кауаи и моложе 18 на Оаху было 1797, а женщин того же возраста—1429. Здесь, следовательно, отношение составляет 125,75 мужчин к 100 женщинам. По данным переписи 1850 г., произведенной на всех островах,[530] число мужчин всех возрастов равнялось 36272, а женщин 33128, что составляло 109,49 к 100. Число мужчин моложе 17 лет равнялось 10773, а женщин моложе этих лет—9593, что дает 112,3 к 100. По данным переписи 1872 г., отношение мужчин всех возрастов (включая полукровных) к женщинам было 125,36 к 100. Следует помнить, что все эти данные для Сандвичевых островов указывают отношение численности живых мужчин и женщин, а не всех родившихся; если судить по примеру всех цивилизованных стран, то относительная численность мужчин была бы значительно выше, если бы эти числа относились к рождениям.[531]

На основании нескольких приведенных выше случаев мы имеем некоторое право думать, что детоубийство, практикуемое объясненным выше способом, ведет к созданию расы, производящей по преимуществу мужской пол. Я, однако, далек от предположения, что этот обычай у человека или некоторые аналогичные явления у других видов были единственной причиной, определяющей избыток мужчин. Возможно, что существует некий, неизвестный нам, закон, приводящий к такому результату у вымирающих рас, ставших уже до некоторой степени мало плодовитыми. Помимо нескольких упомянутых ранее причин, более легкие роды у дикарей, следовательно, меньший вред, наносимый при родах младенцам мужского пола, должны были способствовать увеличению отношения рождающихся живыми мальчиков по сравнению с девочками. По-видимому, однако, не существует непреложной зависимости между образом жизни дикаря и заметным избытком мужчин, по крайней мере насколько можно судить по наблюдениям над малочисленным потомством недавно существовавших тасманийцев и над смешанным потомством таитян, населяющих ныне остров Норфолк.

Так как самцы и самки многих животных несколько различаются по образу жизни и в различной степени подвергаются опасности, то вероятно, что во многих случаях один пол, как правило, более подвержен истреблению, чем другой. Но насколько я могу проследить сложное сочетание причин, значительное истребление, безразлично того или другого пола, не будет вести к изменению способности вида производить потомков какого-либо пола. Относительно строго общественных животных, каковы пчелы и муравьи, которые производят бесплодных и плодовитых самок в громадном, сравнительно с самцами, количестве и для которых это преобладание чрезвычайно важно, мы видим, что те общины станут наиболее процветать, где имеются самки с сильной наследственной наклонностью производить все более и более самок; в этом случае способность производить потомство с численным неравенством полов будет в конце концов приобретена посредством естественного отбора. У животных, живущих стадами или стаями, где самцы для защиты стада выходят вперед, как, например, у северо американских бизонов и у некоторых павианов, можно допустить, что наклонность производить больше самцов могла бы быть приобретена путем естественного отбора, потому что особи лучше защищенных стад будут оставлять более многочисленных потомков. У людей преимущество, которое проистекает от преобладания в племени мужчин, было, как полагают, одной из главных причин обычая убивать детей женского пола.

Насколько мы знаем, ни в одном случае унаследованная наклонность производить оба пола в одинаковом числе или же один из полов в избытке не приносит прямой выгоды или вреда известным особям по сравнению с другими; например, особь, склонная производить более самцов, чем самок, имеет не больше шансов в борьбе за существование, чем особь с противоположной наклонностью, а поэтому наклонность подобного рода не могла быть приобретена путем естественного отбора. Тем не менее есть известные животные (например, рыбы и усоногие), у которых для оплодотворения самки, по-видимому, требуется двое и более самцов; соответственно этому здесь самцы значительно преобладают, но совершенно неясно, каким образом могла быть приобретена эта способность производить большее число самцов. Прежде я думал, что если стремление производить оба пола в одинаковом количестве благоприятно для вида, то оно могло быть следствием естественного отбора, теперь же я вижу, что весь этот вопрос столь сложен, что лучше предоставить его решение будущему.

Отсутствие таких признаков в самых низших классах. — Яркие окраски. — Mollusca. — Annelides. — Crustacea, сильное развитие вторичных половых признаков; диморфизм; окраска; признаки, приобретаемые не ранее зрелости. — Пауки, окраска самцов и самок; стрекотание самцов. — Многоножки.

Насколько я мог обнаружить, в этом обширном отделе животного царства никогда не встречаются такие вторичные половые признаки, какие мы здесь рассматриваем. Их нельзя ожидать и в трех низших классах, именно асцидий, мшанок (Polyzoa) и плеченогих (Вгасhiopoda) (образующих Molluscoidea некоторых авторов), потому что большинство этих животных или постоянно прикреплено к опоре, или же пол соединен у них в одной особи. У Lamellibranchiata, или двустворчатых моллюсков, гермафродитизм не редкость. В следующем более высоком классе Gasteropoda, или одностворчатых моллюсков пол бывает либо слит, либо разделен. Но в последнем случае самцы никогда не имеют специальных органов ни для того, чтобы отыскивать, удерживать и пленять самок, ни для боев с другими самцами. Единственное внешнее различие между обоими полами заключается по сообщению мистера Гвина Джеффрейса, в несколько различной форме раковин; так, раковина самца литторины (Littorina littorea) представляет более удлиненную спираль, чем у самки. Но различия такого рода стоят, как можно предположить, в прямой связи с актом размножения или с развитием яиц. Хотя Gasteropoda способны к передвижению и снабжены несовершенными глазами, но, по-видимому, они одарены умственными способностями не настолько, чтобы особи одного пола вступали в борьбу за соперничество, и могли таким путем приобрести вторичные половые признаки. Тем не менее у легочных брюхоногих, или сухопутных улиток, спариванию предшествует ухаживание, потому что, хотя эти животные и гермафродиты, но по своему строению они принуждены спариваться. Агассиц замечает:[533]

 [Тот, кому приходилось наблюдать любовь слизней, не может усомниться в ухаживании, проявляющемся в движениях и приемах, подготовляющих и завершающих двойное объятие этих гермафродитов]. Кроме того, по-видимому, эти животные способны к некоторой постоянной привязанности: тщательный наблюдатель, мистер Лонсдейль, сообщает мне, что он поместил пару сухопутных улиток (Helix pomatia), из которых одна была слаба, в маленьком бедном пищей саду. Вскоре за тем сильная и здоровая улитка исчезла, и по оставленному ею слизистому следу можно было видеть, что она ушла через стену в соседний обильно заросший сад. Мистер Лонсдейль заключил из этого, что она покинула больную товарку, но после точного отсутствия улитка вернулась и, очевидно, сообщила другой об удачных результатах своей разведки, потому что обе ушли по тому же следу и исчезли за стеной.

Даже в самом высшем классе моллюсков, именно у Gephalopc или каракатиц, [головоногих?], где особи разнополы, не встречается, насколько я могу судить, вторичных половых признаков рассматриваемого нами рода. Это тем более удивительно, что у этих животных имеются высоко развитые органы чувств и значительные умственные способности, как это должен признать всякий, кто имел возможность наблюдать применяемые ими их искусные уловки для спасения от врага.[534] Некоторые Cephalopoda имеют, однако, одну очень странную половую особенность, состоящую в том, что мужской элемент собирается у них в одной из рук, или щупалец, которое затем отделяется от тела и, прикрепившись посредством своих дисковидных присосок к самке, живет некоторое время самостоятельной жизнью. Отделившееся щупальце до такой степени похоже на самостоятельное животное, что оно было описано Кювье, как паразитный червь под именем Hectocotyle. Впрочем, это удивительное образование можно скорее считать первичным, чем вторичным половым признаком.

Хотя, таким образом, половой отбор, по-видимому, не играет роли у моллюсков, однако многие одностворчатые и двустворчатые моллюски, каковы завитушки, конусы, гребешки и др., отличаются красотой красок и форм. В большинстве случаев эти окраски не имеют никакого защитного значения и, вероятно, представляют, как у низших животных, прямое следствие природы тканей, а рисунок и скульптура раковины зависят от способа ее роста. Количество света, по-видимому, в известной степени влияет, потому что, хотя, как неоднократно подтверждает мистер Гвин Джеффрейс, раковины некоторых видов, живущих на больших глубинах, ярко окрашены, но мы обычно видим, что нижние поверхности и части, прикрытые мантией, окрашены менее ярко, чем верхние поверхности, выставленные на свет.[535] В некоторых случаях, например, у раковин, живущих между кораллами или среди ярко окрашенных морских водорослей, яркие цвета могут служить защитой.[536] Однако многие из Nudibranchia, или морских слизней, окрашены не менее красиво, чем любые из раковин, как это видно в великолепном труде Олдера и Хенкока, а между тем, как мне любезно сообщает мистер Хенкок, чрезвычайно сомнительно, чтобы эта окраска обычно служила защитой. Для некоторых видов это может быть и так, например, для одного, который живет на зеленых листьях водорослей и сам окрашен в ярко-зеленый цвет. Но многие ярко окрашенные, белые или вообще заметные виды, не ищут укрытия, тогда как некоторые другие, столь же заметные, равно как и тускло окрашенные виды, живут под камнями и в темных убежищах. Таким образом, у этих голожаберных моллюсков окраска, по-видимому, не стоит ни в какой тесной связи с характером мест, ими населяемых.

Эти голые морские слизни — гермафродиты, однако они спариваются подобно сухопутным улиткам, из которых многие имеют очень красивые раковины. Можно представить, что два гермафродита, взаимно привлеченные друг к другу большею красотою, могут спариться и оставить потомство, наследующее эту большую красоту своих родителей. Но у таких низко организованных существ это крайне невероятно.

Столь же неясно, какое преимущество будет иметь потомство красивой пары гермафродитов по сравнению с потомством менее красивой пары, достаточное, чтобы они увеличивались в числе, если только красота не будет вообще совпадать с силой. Здесь нет того, чтобы самцы созревали раньше самок, и чтобы сильнейшие самки выбирали себе наиболее красивых самцов. Если бы в самом деле блестящая окраска была выгодна гермафродитному животному в связи с общим образом его жизни, то более ярко окрашенные особи более преуспевали бы и возрастали численно, но тогда это был бы случай естественного, а не полового отбора.

Хотя в этом классе пол в тех случаях, когда он разделен, иногда отличается друг от друга настолько важными признаками, что их представителей помещали в различные роды или даже семейства, но эти различия, по-видимому, не таковы, чтобы их можно было с уверенностью приписать половому отбору. Животные эти нередко прекрасно окрашены, но так как оба пола у них в этом отношении не различаются, то мы не будем ими заниматься. Даже немертины, хотя и низко организованные, «соперничают красотой и разнообразием красок с любой другой группой беспозвоночных»; тем не менее доктор Макинтош[537] не мог обнаружить, чтобы эти цвета приносили какую-нибудь пользу. Сидячие кольчатые черви, по Катрфажу,[538] приобретают более тусклую окраску после периода размножения, и я предполагаю, что это можно приписать их ослабленному состоянию в это время. Все эти червеобразные животные, по-видимому, стоят на слишком низкой ступени, чтобы особи обоих полов у них могли производить какой-либо выбор партнера или чтобы особи одного пола могли бороться, соперничая друг с другом.

В этом обширном классе мы впервые встречаемся с несомненными вторичными половыми признаками, развитыми часто замечательным образом. К сожалению, образ жизни ракообразных известен очень мало, и мы не можем объяснить пользы многих образований, свойственных одному из полов. Между низшими паразитными видами самцы имеют малые размеры, и только они одни снабжены совершенными плавательными ножками, усиками и органами чувств, тогда как самки лишены всех этих органов, и тело их часто состоит просто из бесформенной массы. Однако эти необычайные различия между полами стоят, несомненно, в связи с огромным различием в их образе жизни, а потому не касаются нас. У различных ракообразных, принадлежащих к разным семействам, передние усики снабжены особенными нитевидными тельцами, которые, как полагают, играют роль органов обоняния, и эти тельца гораздо многочисленны у самцов, чем у самок. Так как самцы могли бы, наверное, и без какого-либо необычайного развития обонятельных органов рано или поздно отыскать самок, то увеличение числа обонятельных нитей приобретено вероятно, посредством полового отбора, потому, что лучше снабженные ими самцы успешнее отыскивали себе пару и оставляли потомство.

Фриц Мюллер описал замечательный диморфный вид Tanais, самцы которого бывают двух отличных форм, никогда не переходящих друг в друга. Самец одной формы снабжен большим числом обонятельных нитей, самец другой — более мощными и более длинными клешнями или щипцами, служащими для удерживания самки. Фриц Мюллер предполагает, что эти различия между мужскими формами одного и того же вида должны были произойти оттого, что у одних особей видоизменялось число обонятельных нитей, тогда как у других — форма и величина клешней, так что из первых оставили наиболее многочисленное потомство, наследующее их преимущество, те самцы, которые всего легче находили самку, а из вторых те, которые были всего способнее удержать её.[539]

У некоторых низших ракообразных передний правый усик самца очень отличается по строению от левого; последний со своими простыми суживающимися к концу члениками походит на усик самок. У самца видоизмененный усик или вздут посредине, или изогнут под углом, или же он превращен (рис. 4) в изящный и иногда замечательно сложный хватательный орган.[540]

Он служит, как я слышал от сэра Дж. Лёббока, для удерживания самки, и с этой же целью одна из двух задних ног (b) той же стороны превращена в щипцы. В другом семействе нижние или задние усики «изогнуты странными зигзагами» у одних только самцов.

У высших ракообразных передние ноги развиты в клешни, или щипцы, и последние обыкновенно имеют у самцов большие размеры, чем у самок, и притом настолько, что рыночная стоимость самцов съедобного краба (Cancer pagurus), согласно мистеру Ч. Спенсу Бейту, в пять раз больше стоимости самок.

У многих видов клешни на противоположных сторонах тела не одинаковой величины и, как мне сообщил мистер Бейт, обычно, хотя и не всегда, правая больше, чем левая. Эта разница часто гораздо значительнее у самцов, чем у самок. Обе клешни самца отличаются часто и по строению (рис. 5, 6 и 7), причем меньшая клешня напоминает клешню самки.

Неизвестно, какое преимущество достигается неравенством клешней на обеих сторонах тела, а также тем, что это неравенство гораздо больше у самцов, чем у самок; также неизвестно, почему, при равенстве их с обеих сторон, клешни у самца часто гораздо крупнее, чем у самки. Как сообщил мне мистер Бейт, иногда клешни бывают так длинны и велики, что они положительно не могут служить орудиями для поднесения пищи ко рту. У самцов некоторых пресноводных креветок (Palaemon)

Особи разного пола обыкновенно мало различаются по окраске, но самцы часто темнее самок, что можно видеть в великолепном труде мистера Блэкуолла.[549] У некоторых видов, однако, разница значительна; так, самка Sparassus smaragulus тускло-зелёная, тогда как у взрослого самца брюшко красивого желтого цвета с тремя продольными ярко-красными полосами. У некоторых видов Thomisus оба пола очень похожи друг на друга, у других же они сильно различаются; аналогичные случаи встречаются и во многих других родах. Часто трудно сказать, который из полов уклоняется больше от обыкновенной окраски, свойственной роду, к которому принадлежит вид, но, по мнению мистера Блэкуолла, как общее правило, это бывает самец. Канестрини[550] замечает, что в некоторых родах видовая принадлежность самцов легко отличима, самки же различаются с большим трудом. Мистер Блэкуолл сообщает мне, что в молодости оба пола обыкновенно походят друг на друга и что при последовательных линьках, прежде чем достигнуть зрелости, оба часто претерпевают значительные изменения окраски. В других случаях, по-видимому, один только самец изменяет окраску. Так, самец упомянутого выше ярко окрашенного Sparassus похож сначала на самку и приобретает свойственные ему цвета, лишь почти достигнув зрелости. Пауки обладают острыми чувствами и проявляют много ума. Хорошо известно, что самки часто обнаруживают сильнейшую приверженность к своим яйцам, которые они носят закутанными в шелковистую паутину. Самцы ревностно отыскивают самок, а Канестрини и другие наблюдали драки за обладание самками. Тот же автор сообщает, что акт спаривания наблюдался приблизительно у двадцати видов, и утверждает положительно, что самка отвергает некоторых из ухаживающих за нею самцов, угрожает им раскрытыми челюстями и, наконец, после долгих колебаний подпускает своего избранника. На основании этих различных соображений мы можем с известной уверенностью допустить, что резкие различия в окраске полов некоторых видов являются следствием полового отбора, хотя мы и не имеем здесь самого лучшего из доказательств — щегольства самцов своими украшениями. Крайняя изменчивость окраски у самцов некоторых видов, например, Theridion lineatum, позволяет думать, что эти половые признаки самцов еще не вполне упрочились. К тому же выводу приходит Канестрини на основании того, что самцы известных видов представляют две формы, различающиеся друг от друга размерами и длиной своих челюстей; это напоминает нам приведенные выше случаи диморфных ракообразных. Самец обычно много мельче самки, иногда до необычайной степени,[551] и при ухаживании должен соблюдать величайшую осторожность, ибо самка нередко доводит свою неприступность до опасных размеров. Де-Геер видел, как самец «в самый момент своих предварительных ласк был схвачен предметом своего внимания, опутан ее паутиной и затем пожран, —зрелище, — как добавляет он, — исполнившее его ужасом и негодованием».[552] Преп. О. П. Кембридж следующим образом объясняет крайне малый рост самцов в роде Nephila: «Господин Венсон картинно описывает проворство, с каким крошечный самец избегает свирепости самки, скользя и играя в прятки на ее теле и вдоль ее громадных конечностей. При таком преследовании наиболее мелкие самцы имеют, очевидно, больше шансов убежать, а более крупные раньше станут жертвами. Таким образом постепенно отбирается раса крошечных самцов, пока размер их не сократится до наименьшей возможной величины, совместимой с отправлением их половых функций, то есть, вероятно, до тех размеров, какие мы видим в настоящее время, когда они так малы, что как бы паразитируют на самке, и либо незаметны для нее, либо слишком проворны и мелки, чтобы она могла без особого труда поймать их».[553]

Вестринг сделал интересное открытие: самцы нескольких видов Theridion[554] обладают способностью издавать стрекочущий звук, тогда как самки немы. Аппарат состоит из зазубренного гребня при основании брюшка, о который трется твердая задняя часть груди; у самок нет и следа этого образования. Заслуживает внимания, что некоторые писатели, и в их числе известный знаток паукообразных Валькенер, утверждают, что пауков привлекает музыка.[555] По аналогии с Orthoptera и Homoptera, которые будут описаны в следующей главе, мы можем быть почти уверенными, как думает и Вестринг, что стрекотанье служит, чтобы привлекать самку или чтобы возбуждать ее. В восходящей лестнице животного царства это, насколько мне известно, первый пример звуков, испускаемых с данной целью.[556]

Ни в одном из обоих отрядов этого класса, у Millipedes, ни у Centipedes, я не могу найти ясно выраженных примеров таких половых различий, которые нас здесь занимают. Однако у Glomeris limbata и, может быть, у немногих других видов самцы еле отличаются окраской от самок, впрочем — Glomeris в высшей степени изменчивый вид. У самцов Diplopoda ноги одного из передних или задних члеников тела превращены в хватательные крючки, служащие удержания самок. У некоторых видов Julus лапки самца снабжены для этой же цели перепончатыми присосками. Как увидим, когда будет рассказ о насекомых, гораздо более необыкновенным является то обстоятельство, что самка Lithobius снабжена на конце тела хватательными присосками для удержания самца.[557]

Разнообразные образования у самцов для схватывания самок. — Различия между полами, значение которых непонятно. — Разница между полами в размерах — Thysanura — Diptera — Hemiptera - Homoptera; музыкальные способности, свойственные только самцам. — Orthoptera; очень разнообразные по устройству музыкальные аппараты у самцов; драчливость; окраска. — Neuroptera, половые различия в окраске. — Hymenoptera, драчливость и окраска. — Coleoptera, окраска; большие рога, служащие, по-видимому, украшением; бои; органы стрекотания, свойственные обычно обоим полам.

У насекомых всякого рода самцы обыкновенно мельче самок, и это различие часто можно заметить даже в личиночном состоянии. Эта разница между мужскими и женскими коконами шелковичного червя (Bombyx mori) до такой степей значительна, что во Франции коконы отделяют друг от друга путём особого рода взвешивания.[570] В низших классах животного царства более крупные размеры самок, по-видимому, обыкновенно зависят от того, что они производят огромное количество яиц, и то же самое, может быть, в известной степени оправдывается и для насекомых. Но Уоллес предложил гораздо более вероятное объяснение. Проследив тщательным образом развитие гусениц Bombyx cynthia и Yamamai и особенно некоторых карликовых гусениц от второй кладки, выкормленных несвойственной им пищей, он нашел, что «чем ночная бабочка совершеннее, тем более времени потребно на ее превращение, и по этой-то причине самка, являясь насекомым более крупным и тяжелым, так как она вынуждена носить много яиц, развивается позднее самца, который меньше и, следовательно, созревает быстрее».[571] Но так как большинство насекомых недолговечны и все они подвергаются многочисленным опасностям, то для самки, очевидно, выгодно быть оплодотворенной как можно скорее. Эта цель была бы достигнута, если бы самцы созревали первыми и выжидали в большом количестве появления самок, а это, в свою очередь, явится, по замечанию мистера Уоллеса,[572] прямым следствием естественного отбора, потому что более мелкие самцы будут созревать первыми и поэтому произведут более многочисленное потомство, наследующее уменьшенный размер родителей, тогда как более крупные самцы, созревая позднее, оставят меньше потомства.

Существуют, однако, и исключения из правила относительно меньшей величины самцов у насекомых сравнительно с самками, и некоторые из этих исключений понятны. Величина и сила выгодны для тех самцов, которые дерутся из-за обладания самками, и в этих случаях, как, например, у жука-оленя (Lucanus), самцы крупнее самок. Существуют, однако, другие жуки, о которых неизвестно, чтобы они дрались между собой и у которых, тем не менее, самцы величиной превосходят самок. Значение этого явления неизвестно, но в некоторых из этих случаев, как, например, у огромных Dynastes и Megasoma, мы можем, по крайней мере, видеть, что самцам нет необходимости быть мельче самок с целью достичь зрелости раньше их, потому что эти жуки долговечны, и времени для спаривания полов более чем достаточно. Точно также у стрекоз (Libellulidae) самцы бывают иногда значительно крупнее и никогда не меньше самок;[573] по мнению мистера МакЛеклена, они обыкновенно не спариваются с самками, пока не пройдет одна или две недели и пока они не приобретут свойственной им мужской окраски. Но наиболее любопытный случай, показывающий, от каких сложных и мало заметных условий может зависеть столь незначительный признак, как различие в величине между полами, представляют жалоносные Hymenoptera; мистер Ф. Смит сообщает мне, что почти во всей этой обширной группе самцы, в согласии с общим правилом, мельче самок и вылупляются примерно на неделю раньше их, но между пчелами самцы Apis mellifica, Anthidium manicatum и Anthophora acervorum, а между Fossorcs самцы Methoca ichneumonides крупнее самок. Объяснение этой аномалии заключается в том, что у этих видов брачный полёт совершенно необходим, и самцам нужна большая сила и величина для того, чтобы носить самок по воздуху. Здесь увеличенные размеры были приобретены наперекор обычному отношению между размером и продолжительностью развития, потому что самцы, хотя и крупнее, вылупляются раньше более мелких самок.

Теперь мы произведем обзор различных отрядов, выбирая такие факты, которые ближе всего нас касаются. Lepidoptera (дневные и ночные бабочки) будут отложены до особой главы.

Члены этого низко организованного отряда — бескрылые, тускло окрашенные мелкие насекомые с безобразными, почти уродливыми головами и телом. Особи разного пола у них не различаются друг от друга, но интересны тем, что показывают нам, как даже на низких ступенях животного царства самцы настойчиво ухаживают за самками. Сэр Дж. Лёббок[574] говорит: «Чрезвычайно забавно видеть эти маленькие создания (Smynthurus luteus), кокетничающие друг с другом. Самец, который гораздо мельче самки, бегает вокруг нее; они бодают друг друга, становясь лицом к лицу, наступая и отступая, как игривые ягнята. Затем самка делает вид, будто убегает, и самец гонится за ней с забавным гневным видом, обгоняет ее и снова становится насупротив. Она опять скромно повертывает назад, но самец, более проворный и живой, обегает полукруг и как будто хлещет ее своими усиками. Затем они стоят некоторое время лицом к лицу, играют усиками и, по-видимому, совершенно поглощены друг другом».

Особи разного пола мало отличаются друг от друга по окраске. Наибольшее различие, известное мистеру Ф. Уокеру, встречается у рода Bibio, где самцы черноватого или даже совершенно черного цвета, тогда как самки — темного буровато-оранжевого. Род Elaphomyia, открытый мистером Уоллесом[575] на Новой Гвинее, чрезвычайно замечателен тем, что самцы вооружены здесь рогами, которых совершенно лишены самки. Рога начинаются под глазами и представляют любопытное сходство с оленьими рогами, будучи ветвистыми или лапчатыми. У одного из видов они равняются по длине всему телу. Можно было бы думать, что они приспособлены для драки, но так как у одного вида они прекрасного розового цвета с черной каймой и бледной полосой посредине, и так как эти насекомые вообще имеют очень изящный вид, то, может быть, вероятнее, что рога служат украшением. Достоверно, что самцы некоторых Diptera сражаются между собой, — профессор Вествуд[576] несколько раз наблюдал это у Tipulae. Самцы других Dipteria по-видимому, стараются завоевать самок своей музыкой: Г. Мюллер[577] наблюдал в течение некоторого времени, как два самца Eristalis ухаживали за самкой; они сновали над ней и летали из стороны в сторону, издавая в то же время высокий жужжащий звук. Комары и москиты (Culicidae), по-видимому, также привлекают друг друга жужжанием, а Профессор Майер недавно установил, что волоски на усиках у самцов вибрируют в унисон со звучанием камертона, в пределах звуков, издаваемых самкой. Более длинные волоски колеблются в согласии с более низкими звуками, более короткие — с более высокими звуками. Мистер Лаун утверждает также, что он неоднократно привлекал с высоты целый рой комаров определенным музыкальным тоном. Можно добавить, что умственные способности Dipteria, вероятно, выше, чем у большинства других насекомых в соответствии с их более высокоразвитой нервной системой.[578]

Мистер Дж. У. Дуглас, специально занимавшийся британскими видами, любезно сообщил мне данные об их половых различиях. Самцы некоторых видов снабжены крыльями, тогда как самки бескрылы; особи разного пола отличаются формой тел надкрыльев, усиков и лапок, но так как значение этих различий неизвестно, то они могут быть здесь оставлены в стороне. Самки обычно крупнее и коренастее самцов. У британских и, насколько известно мистеру Дугласу, у тропических видов особи разного пола обычно почти не отличаются по окраске, но приблизительно у шести английских видов самец значительно темнее самки, а приблизительно у четырех других видов самка, наоборот, темнее самца. Оба пола некоторых видов очень красиво окрашены, и так как эти насекомые издают крайне отвратительный запах, то их зелёная окраска может служить предостережением для насекомоядных животных об их несъедобности. В некоторых немногих случаях окраска их имеет, по-видимому, прямо защитный характер; так, профессор Гофнер сообщает мне, что он едва мог различить один мелкий розовый и зелёный вид от почек на стволах липы, которые это насекомое обыкновенно посещает.

Некоторые виды Reduvida издают стрекочущий звук, и про Pinstridulus говорят,[579] что звуки эти производятся движениями шеи в полости переднегрудий. Согласно Вестрингу, Reduvius personatus тоже стрекочут. Но я не имею основания видеть в этом половой признак за исключением того, что у не общественных насекомых органы испускания звуков, по-видимому, не могут иметь другого назначения, кроме полового призыва.

Всякий, бродивший по тропическим лесам, должен был удивляться треску, производимому самцами Cicadae. Самки их немы; недаром греческий поэт Ксенарх говорит: «Счастливо живут цикады, так как жены у них безголосы». Производимый ими шум был ясно слышен на борту «Бигля», стоявшего на якоре в четверти мили от бразильского берега, а капитан Хёнкок говорит, что звуки эти можно слышать на расстоянии мили. В прежние времена греки держали, а китайцы держат и сейчас этих насекомых в клетках ради их пения, стало быть, оно может быть приятно для слуха некоторым людям.[580] Cicadidae обыкновенно поют днем, тогда как Fulgoridae, по-видимому, ночные певцы. По Ландису,[581] звук этот производится колебанием краев дыхалец, приводимых в движение током воздуха, выходящего из трахей, но взгляд этот в последнее время оспаривается. Доктор Пауэлл, по-видимому, доказал,[582] что этот звук производится колебанием определенной перепонки, приводимой в движение особой мышцей. На живом насекомом видно, как в то время, когда оно стрекочет, колеблется эта перепонка, а на мертвом насекомом можно услышать тот же звук, если потянуть несколько высохшую и затвердевшую мышцу кончиком булавки. У самки имеется весь этот сложный музыкальный аппарат, но он значительно менее развит, чем у самца, и никогда не употребляется для издания звука.

Относительно назначения этой музыки доктор Гартман, говоря о Cicada septemdecim Соединенных Штатов, замечает:[583] «Пение слышится теперь (6 и 7 июня 1851) во всех направлениях. Я полагаю, что это — брачные призывы самцов. Стоя в густых побегах каштана вышиной, примерно, в мой рост, с сотнями цикад вокруг меня, я видел, как самки «собирались вокруг трещащих самцов». Он прибавляет: «В это время года (август 1868) на маленьком грушевом дереве в моем саду развилось около пятидесяти личинок Cicada pruinosa, и я много раз замечал, что самки опускались подле самца в то время, как он издавал свои звучные ноты». Фриц Мюллер пишет мне из южной Бразилии, что он часто прислушивался к музыкальному состязанию между двумя или тремя самцами одного вида, отличающегося особенно громким голосом, сидевшими на значительном расстоянии друг от друга; как только один кончал свою песню, тотчас же начинал другой, а затем следующий. Так как здесь соперничество между самцами очень сильно, то вероятно, что самки не только отыскивают самцов по их звукам, но, подобно самкам птиц, возбуждаются или привлекаются самцом с наиболее приятным голосом.

Я не слышал о каких-либо ясно выраженных различиях в украшениях между полами у Homoptera. Мистер Дуглас сообщает мне, что есть три британских вида, у которых самец черного цвета или отмечен черными полосами, тогда как самки отличаются бледной или темной окраской.

Самцы трех прыгающих семейств этого отряда замечательны своими музыкальными способностями, именно Achetidae, или сверчки, Locustidae, или кузнечики, и Acridiidae, или кобылки [саранчевые]. Стрекотанье, производимое некоторыми Locustidae, так громко, что по ночам его можно слышать на расстоянии мили;[584] звуки, издаваемые некоторыми видами, не лишены музыкальности даже для человеческого уха, так что индейцы на Амазонке держат их в клетках из лозы. Все наблюдатели согласны в том, что звуки служат для призыва или возбуждения немых самок. Относительно перелетной саранчи России Кёрте приводит[585] интересный случай выбора самца самкой. Самцы этого вида (Pachytylus migratorius) во время спаривания с самкой стрекочут от злобы или ревности при приближении другого самца. Домашний сверчок, неожиданно потревоженный ночью, подает голос, чтобы предупредить своих товарищей.[586] В Северной Америке «Katy-did» (Platyphyllum сопсаvum из Locustidae), согласно описаниям,[587] взбирается на самые верхние ветви деревьев и по вечерам начинает «свою шумную болтовню, в то время как с соседних деревьев раздаются соперничающие звуки, так что рощи всю ночь оглашаются их призывом, похожим на слова- Katy-did-she-did». Мистер Бэтс, говоря о европейском полевом сверчке (один из Achetidae), замечает: «Наблюдали, что по вечерам самец помещается у входа в нору и стрекочет до тех пор, пока не приблизится самка; тогда более громкие ноты сменяются более сдержанными, в то время как добившийся успеха музыкант ласкает усиками подругу, которую он пленил».[588] Доктору Скёддеру удавалось, водя пером по напильнику, побудить одно из этих насекомых отвечать ему.[589] У того и другого пола фон-Зибольд открыл на передних ногах замечательные слуховые аппараты.[590]

В этих трех семействах звуки производятся различным образом. У самцов Achetidae оба надкрылья имеют одинаковый аппарат; у полевого сверчка Gryllus campestris (рис. 11) последний состоит, по описанию Ландиса,[591] из 131—138 острых поперечных гребней или зубчиков (st) на нижней поверхности одной из жилок надкрыльев.

Эта зубчатая жилка быстро трется поперек выступающей гладкой, твердой жилки (r) на верхней поверхности противоположного крыла. Сначала трется одно крыло о другое, а потом движение происходит наоборот. Оба крыла в то же время несколько приподнимаются, чтобы усилить резонанс. У некоторых видов надкрылья самцов снабжены при основании похожими на слюду пластинками.[592] Я привожу здесь (рис. 12) изображение зубцов на нижней стороне жилки другого вида сверчков, именно Gryllus domesticus.

Что касается образования этих зубцов, то доктор Грубер показал,[593] что они развились, при посредстве отбора, из мелких чешуек и волосков, покрывающих крылья и тело, а я пришел к тому же заключению относительно Coleoptera. Но доктор Грубер показал, далее, что развитие их отчасти прямо стимулируется трением одного крыла о другое. У Locustidae надкрылья противоположных сторон отличаются друг от друга по строению (рис. 13) и не могут, как в предыдущем семействе, употребляться то в том, то в обратном порядке.

Левое крыло, действующее как смычок, лежит на правом, служащем скрипкой. Одна из жилок (а) на нижней поверхности первого крыла мелко зазубрена и трется поперек выступающих жилок верхней поверхности противоположного, то есть правого, крыла. У нашей британской Phasgonura viridissima, как мне кажется, зазубренная жилка трется о закругленный задний угол противоположного крыла, край которого утолщен, окрашен в бурый цвет и очень остр. На правом, но не на левом, крыле находится маленькая пластинка, прозрачная, как слюда, окруженная жилками и называемая зеркальцем. У Ephippiger vitiwn, члена того же семейства, мы находим любопытную вторичную модификацию: надкрылья значительно уменьшены в размерах, но «задняя часть переднегрудий поднята вроде купола над надкрыльями, что, вероятно, влечет за собой усиление звука».[594]

Таким образом, мы видим, что у Locustidae (которые включают, я полагаю, самых сильных исполнителей всего отряда) музыкальный аппарат более дифференцирован или специализирован, чем у Achetidae, у которых оба надкрылья имеют одинаковое строение и одинаковую функцию.[595] Однако Ландис открыл у одного из Locustidae, именно у Decticus, короткий и узкий ряд маленьких зубчиков, простых рудиментов, на нижней поверхности правого надкрылья, которое лежит под левым и никогда не употребляется как смычок. Такое же зачаточное образование я наблюдал на нижней поверхности правого надкрылья у Phasgonura viridissima. Отсюда мы можем с уверенностью заключить, что Locustidae произошли от такой формы, у которой, как у существующих теперь Achetidae, оба надкрылья имели на нижней поверхности зазубренные жилки и оба безразлично могли употребляться в дело как смычки, но что у Locustidae оба надкрылья постепенно видоизменились и усовершенствовались по принципу разделения труда, причем одно стало действовать исключительно как смычок, а другое — как скрипка. Доктор Грубер держится того же взгляда и показал, что обыкновенно на нижней поверхности правого крыла можно найти рудиментарные зубчики. Какими путями возник более простой аппарат у Achetidae, мы не знаем, но, вероятно, первоначально части надкрыльев у их основания заходили друг за друга, как и теперь, и трение жилок производило скребущий звук, который издается теперь надкрыльями самок.[596] Если такой скребущий звук, иногда случайно производимый самцами, мог хоть в какой-нибудь мере служить любовным призывом для самок, то половой отбор мог легко усилить его посредством постоянного сохранения видоизменений шероховатости жилок крыльев.

В третьем и последнем семействе, а именно у Acridiidae, или кобылок [саранчевых], стрекотание производится совершенно иным образом и, по доктору Скёддеру, оно не так пронзительно, как в предыдущих семействах. Внутренняя поверхность бедра (рис. 14) снабжена продольным рядом маленьких, изящных копьеобразных упругих зубчиков, числом от 85 до 93,[597] которые трутся в поперечном направлении о выступающие острые жилки надкрыльев, заставляя их колебаться и звучать.

Гаррис[598] говорит, что, когда какой-нибудь из самцов начинает играть, он сначала «подгибает голень задней ноги под бедро, где она входит в назначенную для этой цели бороздку, и затем проворно двигает ногой вверх и вниз. Он действует не обеими скрипками разом, но попеременно, то одной то другой». У многих видов основание брюшка превращено в большую полость, которая, как полагают, служит наподобие усиливающего звук ящика. У южноафриканского рода Pneumora (рис. 15), принадлежащего к тому же семейству, мы встречаем новое и замечательное видоизменение: у самцов с каждой стороны брюшка косо выдается зазубренный выступ, о который трутся задние бедра.[599]

Так как самец снабжен крыльями (самка бескрыла), то замечательно, что бедра не трутся обычным образом о надкрылья; но это, может быть, объясняется необыкновенно малой величиной задних ног. Я не имел возможности осмотреть внутреннюю поверхность бедер, которая, судя по аналогии, должна была бы быть мелко зазубрена. Виды Pneumora изменились в целях стрекотания более всех других прямокрылых насекомых; у самца все тело, надутое, подобно большому прозрачному пузырю, воздухом, что служит для усиления резонанса, превратилось в музыкальный инструмент. Мистер Траймэн сообщает мне, что на мысе Доброй Надежды эти насекомые производят по ночам удивительный шум.

В трех предыдущих семействах самки почти всегда лишены настоящего музыкального аппарата. Но существуют немногие исключения из этого правила, ибо доктор Грубер показал, что у Ephippiger vitium оба пола снабжены им, хотя эти органы до известной степени различаются у самца и у самки. Поэтому мы не можем предположить, что они были переданы наследственностью от самца к самке, как это, по-видимому, имело место в случае вторичных половых признаков у многих других животных. Они должны были развиться независимо у обоих полов, без сомнения, взаимно призывающих друг друга в пору любви. У большинства других Locustidae (за исключением Decticus, по Ландису) у самок имеются рудименты органов стрекотания, свойственных самцам, и, вероятно, эти рудименты получены ими от последних. Ландис нашел подобные рудименты также на нижней поверхности надкрыльев самки Achetidae и на бедрах самки Acridiidae. У Homoptera музыкальный аппарат самок также не действует. В других отделах животного царства мы еще встретим много примеров, где образование, свойственное самцам, имеется в рудиментарном состоянии и у самок. Ландис наблюдал другой важный факт, заключающийся в том, что у самок Acridiidae стрекочущие зубчики на бедрах остаются на всю жизнь в том состоянии, в котором они первоначально появляются во время личиночного состояния у обоих полов. С другой стороны, у самцов эти органы развиваются далее и принимают совершенное строение при последней линьке, когда насекомое становится зрелым и готово к размножению.

Из приведенных теперь фактов мы видим, что средства, при помощи которых самцы Orlhoptera производят свои звуки, крайне разнообразны и совершенно отличны от средств, употребляемых Homoptera.[600] Но во всем животном царстве мы часто видим, что одна и та же цель достигается самыми разнообразными средствами: это, по-видимому, зависит от многообразных изменений, которым подверглась в течение веков вся организация, и так как вслед за одной частью изменялась другая, то различные изменения использовались для одной и той же общей цели.

Разнообразие средств для произведения звуков в трех семействах Orthoptera и у Homoptera внушает мысль о высокой важности этих образований для самцов ради привлечения и возбуждения самок. Нам незачем изумляться обширности изменений, которые претерпели Orthoptera в этом отношении, так как теперь, благодаря замечательному открытию доктора Скёддера,[601] мы знаем, что времени для этого было более чем достаточно. Этот натуралист нашел недавно в девонской формации Нового Брауншвейга ископаемое насекомое, снабженное «хорошо известным тимпаном, или органом стрекотания самца Locustidae». Хотя это насекомое по большинству признаков сродни Neuroptera, но оно, по-видимому, связывает между собой, как это часто бывает у очень древних форм, два родственные отряда Neuroptera и Orthoptera.

Мне остается сказать лишь немногое об Orthoptera. Некоторые виды очень драчливы: если посадить вместе двух самцов полевого сверчка (Gryllus campestris), они дерутся до тех пор, пока один не убьет другого; а про виды Mantis рассказывают, что самцы действуют своими мечевидными передними конечностями, как гусары саблями. Китайцы держат этих насекомых в маленьких бамбуковых клетках и спускают их друг на друга, как бойцовых петухов.[602] Что касается до окраски, то некоторые тропические кузнечики окрашены очень красиво: задние крылья покрыты красными, голубыми и черными узорами. Но так как во всем отряде особи разного пола редко заметно отличаются друг от друга по окраске, то невероятно, чтобы они были обязаны своими яркими цветами половому отбору. Заметная окраска может приносить пользу этим насекомым, оповещая об их несъедобности. Так, наблюдали,[603] что один ярко окрашенный индийский кузнечик постоянно отвергался птицами и ящерицами, которым его предлагали. Однако в этом отряде известны некоторые случаи половых различий в окраске. Судя по описаниям, у одного американского сверчка[604] самец белый, как слоновая кость, тогда как окраска самки изменяется от почти белой до зеленовато-желтой или темной. Мистер Уолш сообщает мне, что взрослый самец Spectrum femoratum (один из Phasmidae) «блестящего коричневато-желтого цвета, взрослая самка тусклого, непрозрачного, пепельно-бурого, а молодые обоих полов зеленого цвета». Наконец, я могу упомянуть о том, что самец одного любопытного вида сверчков[605] снабжен «длинным перепончатым придатком, спадающим ему на лицо подобно вуали», но для чего служит этот придаток — неизвестно.

Здесь придется говорить о немногом, за исключением окраски. У Ephemeridae особи разного пола часто слегка отличаются в своих темных оттенках,[606] но невероятно, чтобы этим самцы делались привлекательнее для самок. Libellulidae, или стрекозы, украшены великолепными зелеными, голубыми, желтыми и киноварными металлическими оттенками, и здесь особи разного пола часто отличаются друг от друга. Так, самцы некоторых Agrionidae, как замечает Профессор Вествуд,[607] «роскошного синего цвета, с черными крыльями, тогда как самки — прекрасного зеленого, с бесцветными крыльями». Но y Agrion Ramburii эта окраска как раз обратная у обоих полов.[608] У обширного северо американского рода Hetaerina только самцы имеют великолепное карминовое пятно у основания каждого крыла. У Апах junius основная часть брюшка у самцов яркого ультрамариново-синего цвета, а у самок травянисто-зеленого. С другой стороны, у родственного рода Gomphus и у некоторых других родов особи разного пола лишь незначительно различаются по окраске. Подобные случаи, когда особи разного пола близкородственных форм различаются то значительно, то мало, то вовсе не отличаются друг от друга, часто встречаются во всем животном царстве. Хотя у многих Libellulidae различие в окраске полов очень значительно, однако часто трудно сказать, который из них ярче окрашен, а у одного вида Agrion, как мы только что видели, обычная окраска обоих полов оказывается как раз обратной. Мало вероятно, чтобы эти окраски в каком-либо случае были приобретены в качестве защиты. Мистер МакЛеклен, тщательно занимавшийся этим семейством, пишет мне, что стрекозы — эти тираны мира насекомых — менее всех других насекомых подвергаются нападениям птиц или других врагов, и полагает, что их яркая окраска служит для привлечения полов. Некоторые стрекозы, по-видимому, привлекаются известными красками: мистер Паттерсон наблюдал,[609] что виды Agrionidae, у которых самцы голубого цвета, садились во множестве на голубой поплавок удочки, тогда как два других вида привлекались ярко-белой окраской.

Любопытный факт, замеченный впервые Шельвером, что у нескольких родов, принадлежащих к двум подсемействам, самцы тотчас по вылуплении из куколки окрашены в точности так же, как самки, но что вскоре их тело принимает заметный молочно-голубой оттенок, возникающий вследствие выпотевания какой-то маслянистой жидкости, растворимой в спирте и эфире. Мистер МакЛеклен думает, что у самца Libellula depressa это изменение цвета случается не ранее, как почти через две недели после превращения, когда оба пола готовы к спариванию. Некоторые виды Neurothemis представляют, согласно Брауеру,[610] любопытный случай диморфизма: у некоторых самок обычные крылья, тогда как у других «крылья имеют такую же густую сеть жилок, как у самцов того же вида». Брауер «объясняет это явление, согласно дарвиновским принципам, предположением, что густота сети на крыльях — вторичный половой признак у самцов, переданный внезапно по наследству лишь некоторым самкам, вместо того, чтобы, — как это бывает обыкновенно, — быть переданным всем». Мистер МакЛеклен сообщает мне еще об одном случае диморфизма, встречающемся у многих видов Agrion, у которых некоторые особи окрашены в оранжевый цвет, — и это всегда самки. Факт этот представляет, вероятно, случай реверсии, потому что у настоящих Libellulae если особи разного пола отличаются по окраске, самки всегда бывают оранжевые или желтые; поэтому, если предположить, что род Agrion произошел от какой-нибудь первичной формы, похожей по своим половым признакам на типических Libellulae, то нет ничего удивительного в том, что только одни самки склонны видоизменяться таким образом. Хотя многие стрекозы представляют больших, сильных и свирепых насекомых, но мистер МакЛеклен не наблюдал, чтобы самцы дрались между собой, за исключением, по его словам, одного из маленьких видов Agrion. В другой группе того же отряда, именно у термитов, или белых муравьев, во время роения можно видеть, что самцы гоняются «за самками, иногда два самца преследуют одну самку, состязаясь с большим ожесточением за то, кто возьмет приз».[611] Говорят, будто Atropos pulsatorius производит звуки своими челюстями, и на звуки ему отвечают другие особи.[612]

Господин Фабр,[613] этот неподражаемый наблюдатель, описывая образ жизни Cerceris, насекомого, похожего на осу, замечает, что «между самцами часто происходят драки из-за обладания какой-нибудь определенной самкой, которая сидит в качестве, по-видимому, безучастного зрителя этой борьбы за превосходство, а когда победа одержана, спокойно улетает с победителем». Вествуд[614] говорит, что самцов одного пилильщика (Tenthredinidae) «бывало находили дерущимися друг с другом со сцепленными челюстями». Так как господин Фабр говорит, что самцы Cerceris стремятся заполучить какую-нибудь определённую самку, то не мешает помнить, что насекомые, принадлежащие к этому отряду, обладают способностью узнавать друг друга через долгие промежутки времени и сильно друг к другу привязываются. Так, например, Пьер Гюбер, наблюдатель, в точности которого никто не сомневается, изолировал нескольких муравьев, и когда, по прошествии четырех месяцев, они встретились с другими, ранее принадлежавшими к той же общине, то они узнали друг друга и принялись ласкать друг друга усиками. Если бы это были чужие, они стали бы драться. Далее, когда две общины вступают в бой, муравьи одной стороны иногда нападают друг на друга в общем смятении, но вскоре замечают свою ошибку и один муравей успокаивает другого.[615]

В этом отряде мелкие различия в окраске полов обыкновенны, но заметные различия редки, за исключением семейства пчел; однако в некоторых группах оба пола окрашены так ярко, — например, у Chrysis, где преобладают киноварные и металлически-зеленые оттенки, — что мы склонны приписать этот результат половому отбору. У Ichneumonidae, по мистеру Уолшу,[616] самцы почти всегда окрашены светлее самок. С другой стороны, у Tenthredinidae самцы обычно темнее самок. У Siricidae особи разного пола часто отличаются друг от друга; так, самец Sirex juvencus отмечен оранжевой полосой, тогда как самка тёмно-пурпурового цвета; трудно сказать, особи которого пола более украшены. У Тrеtех columbae самка окрашена гораздо ярче самца. Мистер Ф. Смит сообщает мне, что у муравьев самцы многих видов черного цвета, а самки—кирпичного.

В семействе пчел, особенно у видов, живущих в одиночку, особи разного пола часто различаются по цвету, как я слышал от того же энтомолога. Самцы обыкновенно ярче окрашены, а в роде Bombus, равно как у Apathus, окраска у самцов значительно изменчивее, чем у самок. У Anthophora retusa самец роскошного желтовато-бурого цвета, тогда как самка совершенно черная; таковы же самки нескольких видов Xylocopa, где самцы ярко-жёлтого цвета. С другой стороны, самки некоторых видов, например, Andraena fulva, окрашены гораздо ярче, чем самцы. Подобные различия в окраске вряд ли можно объяснить тем, что самцы беззащитны и потому требуют покровительства, тогда как самки хорошо защищены своим жалом. Г. Мюллер,[617] специально изучавший нравы пчел, приписывает эти различия в окраске главным образом половому отбору. Несомненно, что пчелы тонко воспринимают цвет. Он говорит, что самцы ревностно ищут самок и дерутся за обладание ими; такими состязаниями он объясняет, почему челюсти у самцов некоторых видов крупнее, чем у самок. В некоторых случаях самцы гораздо многочисленнее самок, что бывает либо ранней весной, либо во всякое время и повсюду, либо только в известной местности, тогда как в других случаях, кажется, преобладают самки. У некоторых видов наиболее красивые самцы, по-видимому, избирались самками, у других же самые красивые самки избирались самцами. Вследствие этого у некоторых родов (Мюллер, стр. 42) самцы разных видов сильно различаются по внешнему виду, тогда как самки почти неразличимы, в других же родах замечается обратное. Г. Мюллер думает (стр. 82), что окраска, приобретенная одним полом путем полового отбора, часто в различной степени передавалась по наследству другому полу, подобно тому как передавался от самок самцам совершенно бесполезный последним аппарат для собирания пыльцы.[618]

Mutilla Europаеа издает стрекочущий звук, и, по Гуро,[619] оба пола обладают этой способностью. Он приписывает этот звук трению третьего и предшествующего ему брюшных сегментов, и я нашел, что их поверхности покрыты очень тонкими концентрическими ребрами; но такие же ребра есть и на выступающем грудном воротнике, с которым сочленяется голова, и если царапать по этому воротнику концом иголки, то получается как раз нужный звук. Довольно удивительно, что оба пола обладают способностью стрекотать, так как самец крылат, а самка бескрыла. Общеизвестно, что пчелы выражают некоторые чувства, например, злобу, тоном жужжания, и, согласно Г. Мюллеру (стр.80), самцы некоторых видов, когда преследуют самок, производят своеобразный певучий звук.

Многие жуки окрашены под цвет тех поверхностей, на которых они обычно встречаются, и таким образом они избегают обнаружения своими врагами. Другие виды, например, алмазные жуки, украшены великолепными красками, часто расположенными полосами, пятнами, крестами и другими изящными рисунками. Подобная окраска вряд ли может быть непосредственно защитной, разве для некоторых видов, питающихся цветами, но она может быть предостерегающей или распознавательной по тем же основаниям, как свечение светляка. Поскольку у жуков оба пола обыкновенно окрашены одинаково, то мы не имеем доказательств, что окраска их приобретена посредством полового отбора, но это, по крайней мере, возможно, потому что она могла развиться у одного пола и затем передаться другому; это мнение даже до известной степени вероятно для тех групп, которые обладают другими хорошо выраженными вторичными половыми признаками. Слепые жуки, которые, конечно, не могут любоваться красотой друг друга, как я слышал от мистера Уотерхауза младшего, никогда не имеют яркой окраски, хотя часто обладают очень гладкими, блестящими покровами; но, может быть, их темная окраска объясняется тем, что они обычно живут в пещерах и в других темных местах. Некоторые из усачей, особенно определенные виды Prionidae, представляют исключение из того правила, что особи разного пола у жуков не различаются по окраске. Большинство этих насекомых крупны и великолепно окрашены. Самцы рода Pyrodes,[620] которых я видел в собрании мистера Бэтса, обыкновенно краснее, хотя менее ярки, чем самки, окрашенные в более или менее блестящий золотисто-зеленый цвет. С другой стороны, у одного вида самец золотисто-зеленый, а самка богато окрашена в красный и пурпурный цвета. В роде Esmeralda оба пола различаются по окраске так сильно, что их относили к разным видам; у одного вида оба пола прекрасного блестящего зеленого цвета, но самец имеет красную грудь. Вообще же, насколько я могу судить, самки тех Prionidae, у которых особи разного пола различаются, окрашены богаче самцов, и это не вяжется с общим правилом относительно окраски, приобретенной путем полового отбора. Чрезвычайно замечательное различие между полами многих жуков проявляется в крупных рогах, которые отходят у самцов от головы, от груди и от головного щитка, а в немногих случаях от нижней поверхности тела. Эти рога в обширном семействе пластинчатоусых похожи на рога различных четвероногих, вроде оленей, носорогов и пр., и изумительны как своими размерами, так и разнообразием форм. Вместо того, чтобы описывать их, я даю рисунки самцов и самок некоторых наиболее замечательных форм (рис. 16—20).

Самки обыкновенно несут зачатки рогов в форме маленьких бугорков или валиков, но у некоторых нет даже и малейших следов их. С другой стороны, у Phanaeus lancifer рога почти столь же хорошо развиты у самки, как и у самца, и лишь немного менее развиты у самок некоторых других видов того же рода и у Copris. Мистер Бэтс сообщает мне, что в разных подразделениях этого семейства различия в строении рогов нисколько не соответствуют другим более важным и характерным различиям; так, в одном и том же отделе рода Onthophagus есть виды как с одним рогом, так и с двумя.

Почти во всех случаях рога замечательны своей крайней изменчивостью, так что можно было составить постепенный ряд от наиболее развитых самцов до выродившихся в такой степени, что этих самцов едва можно отличить от самок. Мистер Уолш[621] нашел, что рога у некоторых самцов Pham carnifex были втрое длиннее чем у других. Мистер Бэтс, пересмотрев более сотни самцов Onthophagus rangifer (рис. 20) думал, что он нашел, наконец вид, у которого рога не давали изменений, но дальнейшее исследование доказало противное. Необычайная величина рогов и их крайне различное строение у близкородственных форм показывают, что они развились ради какой-то цели, но их чрезвычайная изменчивость у самцов одного и того же вида приводит к заключению, что эта цель не может быть определенного свойства. Рога не носят на себе следов стирания, которые имелись бы, если бы они употреблялись для какой-нибудь обыкновенной работы. Некоторые авторы предполагают,[622] что, поскольку самцы странствуют гораздо больше самок, им нужны рога как защита от врагов, но так как рога часто тупы, то они не кажутся особенно пригодными для защиты. Наиболее очевидное предположение состоит в том, что они служат самцам для драк друг с другом, но драк между этими самцами никогда не наблюдалось, и мистер Бэтс, после тщательного изучения множества видов, не мог найти повреждений или поломок рогов, которые убеждали бы, что они употребляются для драки. Если бы самцы имели обыкновение драться, они, вероятно, стали бы крупнее вследствие полового отбора, и величина их превзошла бы величину самок, но мистер Бэтс, сравнив оба пола более чем у ста видов Copridae, не нашел никаких различий в этом отношении у хорошо развитых особей. Однако известно, что у Lethrus, жука, принадлежащего к тому же большому отделу пластинчатоусых, самцы дерутся, но не имеют рогов, хотя жвала у них гораздо крупнее, чем у самок.

Вывод, что рога были приобретены как украшения, наиболее согласуется с фактом их огромного, но не постоянного развития, что доказывается чрезвычайной изменчивостью рогов у одного и того же вида и их чрезвычайным разнообразием у близкородственных видов. Это воззрение покажется на первый взгляд крайне невероятным, но впоследствии мы найдем у многих животных, стоящих на значительно более высокой ступени, а именно у рыб, земноводных, пресмыкающихся и птиц, что различного рода хохлы, шишки, рога и гребни были приобретены, очевидно, с этой единственной целью.

Самцы Onitis furcifer (рис. 21) и некоторых других видов этого рода снабжены своеобразными выростами на передних бедрах и большой вилкой или парой рогов на нижней поверхности груди.

По аналогии с другими насекомыми они, может быть, помогают самцу прицепляться к самке. Хотя у самцов нет и следа рогов на верхней поверхности тела, у самок находится ясный зачаток одиночного рога на голове (рис. 22,а) и гребня (Ь) на груди. Что этот незначительный грудной гребень у самки есть зачаток выроста, свойственного самцу, хотя и совершенно отсутствующего у самца именно данного вида, ясно из того, что самка Bubas bison (рода очень близкого к Onitis) имеет подобный же незначительный гребень на груди, а у самца на этом месте имеется большой выступ. Точно так же едва ли подлежит сомнению, что маленький бугорок (а) на голове у самки Onitis furcifer, равно как у самок двух или трех родственных видов, представляет зачаток головного рога, свойственного самцам столь многих пластинчатоусых жуков, например, Phanaeus (рис. 18).

Старое верование, будто рудименты были созданы для завершения плана природы, здесь особенно несостоятельно, ибо мы видим в этом семействе состояние, совершенно обратное обычному. Мы можем вполне основательно предположить, что первоначально самцы имели рога и передали их в зачаточном состоянии самкам, подобно тому, что имеет место у столь многих других пластинчатоусых. Почему затем самцы утеряли свои рога, мы не знаем, но это могло произойти на основание принципа компенсации — вследствие развития больших рогов и выступов на нижней поверхности тела, а так как подобные образования имеются только у самцов, то рудименты верхних рогов у самок не были уничтожены этим путем.

Приведенные до сих пор случаи касаются пластинчатоусых, но самцы немногих других жуков, относящихся к двум весьма удаленным одна от другой группам, именно к Curculionidae и к Staphylinidae, тоже снабжены рогами — у первых имеются рога на нижней поверхности тела,[623] а у вторых — на верхней поверхности головы и груди. У Staphylinidae рога самцов необычайно изменчивы в пределах одного итого же вида, совершенно так же, как мы только что видели у пластинчатоусых. У Siagonium мы имеем случай диморфизма, так как самцов можно разделить на две группы, значительно отличающиеся друг от друга по размерам тела и по степени развития рогов, притом без промежуточных ступеней.

У одного вида из рода Bledius (рис. 23), принадлежащего также к Staphylinidae, по словам профессора Вествуда, «можно найти в одной и той же местности экземпляры самцов, у которых центральный грудной рог очень велик, но головные рога совершенно зачаточны, и других самцов, у которых грудной рог гораздо короче, тогда как головные выросты длинны».[624] Здесь мы, очевидно, имеем пример компенсации, бросающий свет на только что приведенный случай предполагаемой потери верхних рогов самцами Onitis.

Самцы некоторых жуков, хотя они, по-видимому, плохо приспособлены к боям, тем не менее вступают в борьбу за обладание самками. Мистер Уоллес[625] видел двух самцов Leptorhynchus angustatus — узкотелого жука с сильно вытянутым хоботком, — «сражающихся из-за самки, которая находилась тут же поблизости, занятая сверлением. Они толкали друг друга своими хоботками, царапались и топали, по-видимому, в величайшей ярости». Меньший самец, однако, «скоро убежал, признав себя побежденным». В немногих случаях самцы жуков хорошо приспособлены к драке, обладая огромными зазубренными челюстями, гораздо большими, чем у самок. Таков обыкновенный жук-олень (Lucanus cervus), самцы которого выходят из состояния куколки примерно на неделю раньше самок, так что нередко можно видеть нескольких самцов, преследующих одну самку. В эту пору они вступают в жестокие бои. Когда мистер А. Г. Девис[626] посадил в ящик двух самцов с одной самкой, более крупный самец свирепо щипал маленького, пока тот не отказался от своих притязаний. Один из моих друзей сообщает мне, что мальчиком он часто сажал самцов вместе чтобы видеть их драку, и замечал, что они гораздо смелее и свирепее, чем самки, как и у высших животных. Самцы хватали его за палец, если он держал его перед ними, а самки не делали этого, хотя челюсти у них сильнее. У многих из Lucanidae, равно как и у упомянутого выше Leptorhynchus, самцы крупнее и сильнее самок. Оба пола Lethrus cephalotes (один из пластинчатоусых Lamellicorns) живут в одной и той же норе; у самца челюсти больше, чем у самки. Если в брачную пору чужой самец попытается влезть в нору, на него нападают; самка остается пассивной — она запирает отверстие в нору и поощряет своего супруга, постоянно толкая его сзади; битва продолжается до тех пор, пока непрошеный гость не будет убит или не обратится в бегство.[627] Оба пола другого пластинчатоусого жука, Ateuckus cicatricosus, живут парами и, кажется, сильно привязаны друг к другу. Так, самец побуждает самку катать из навоза шарики, в которые кладутся яйца, и если ее удалить, то он начинает сильно тревожиться. Если удален самец, то самка прекращает всякую работу и, по мнению господина Брюлери,[628] остается на том же месте, пока не умрет.

Большие челюсти самцов Lucanidae чрезвычайно изменчивы как по величине, так и по строению и в этом отношении похожи на головные и грудные рога самцов многих Lamellicornia и Staphylinidae. Можно было бы составить непрерывный ряд от наиболее хорошо развитых до наиболее слабо развитых или выродившихся в этом отношении самцов. Хотя челюсти обыкновенного жука-оленя и, вероятно, многих других видов употребляются как действенное оружие в битве, однако сомнительно, чтобы их величина могла быть объяснена этим обстоятельством. Мы видели, что у северо американского Lucanus elaphus челюсти употребляются для схватывания самок. Так, челюсти столь заметны и столь изящно ветвисты, и так как вследствие своей большой длины плохо приспособлены для щипков, то мне приходит на ум подозрение, не могут ли они в добавление ко всему служить в качестве украшения, подобно головным и грудным рогам различных описанных выше видов. Самец южно-чилийского Chiasognathus Grantii, великолепного жука, принадлежащего к тому же семейству, имеет непомерно развитые челюсти (рис. 24), он смел и драчлив; если ему угрожают, он поворачивается, открывая свои огромные челюсти, и в то же время громко стрекочет.

Но челюсти были недостаточно сильны, чтобы причинить действительную боль, когда жук щипал ими мой палец.

Половой отбор, предполагающий обладание значительными умственными способностями к восприятию и сильными страстями, оказался, по-видимому, более действительным у пластинчатоусых, чем у какого-либо другого семейства жуков. У некоторых видов самцы обладают оружием для драки; некоторые живут парами и выказывают взаимную привязанность; многие обладают способностью стрекотать, когда они возбуждены; многие снабжены самыми необыкновенными рогами, по-видимому, ради украшений, а некоторые, ведущие дневной образ жизни, великолепно окрашены. Наконец, некоторые из самых больших жуков на свете принадлежат к этому семейству, которое было поставлено Линнеем и Фабрицием во главе всего отряда.[629]

Жуки, принадлежащие ко многим и чрезвычайно различным семействам, обладают такими органами. Звуки, производимые таким образом, слышны иногда на расстоянии нескольких футов или даже ярдов,[630] но не сравнимы со звуками, издаваемыми Orthoptera. Тёрка состоит обыкновенно из узкой, слегка приподнятой поверхности, исчерченной очень тонкими параллельными ребрами, иногда настолько тонкими, что получаются радужные отливы, и имеющими очень изящный вид под микроскопом. В некоторых случаях, например, у Typhoeus, можно проследить, что мелкие щетинистые или чешуйчатые выросты, которые почти параллельными линиями покрывают всю окружающую тёрку поверхность, переходят в ребра тёрки. Переход совершается так, что они сливаются друг с другом, выпрямляются и в то же время становятся выше и глаже. Твердый гребень на смежной части тела служит скребком для этой тёрки, но иногда он бывает специально видоизмененным для этой цели. Он быстро двигается поперек тёрки или, наоборот, тёрка — поперек скребка. Эти органы расположены самым различным образом. У могильщиков (Necrophorus) две параллельные тёрки (r, рис. 25) помещаются на спинной поверхности пятого брюшного сегмента, причем каждая из них[631] состоит из 126—140 тонких ребрышек.

Эти ребрышки скребут о задние края надкрыльев, маленькая часть которых выдается за общие контуры. У многих Crioceridae и у Clythra 4-punctata (один из Chrysomelidae), равно как у некоторых Tenebrionidae,[632] тёрка расположена на спинной поверхности кончика брюшка, на pygidium или propygidium, и об нее таким же образом скребут надкрылья. У Heterocerus, принадлежащего к другому семейству, тёрки помещены по бокам первого брюшного сегмента и о них скребут гребни на бедрах.[633] У некоторых Curculionidae и Carabidae[634] положение этих органов совершенно обратное: так, тёрки сидят на нижней поверхности надкрыльев близ их вершин или вдоль их наружных краев, а края брюшных сегментов служат скребками. У Pelobius Hermanni (одного из Dytiscidac или плавунцов) параллельно срединному краю надкрыльев и вблизи этого края проходит мощный гребень, исчерченный ребрышками, грубыми в середине и постепенно утончающимися к обоим концам, особенно к верхнему; если держать это насекомое под водой или в воздухе, то оно производит стрекочущий звук трением о тёрку наружного рогового края брюшка. У многих усачей (Longicornia) эти органы расположены совершенно иначе: тёрка лежит на среднегруди, которая трется о переднегрудь. Мистер Ландис насчитал 238 чрезвычайно тонких ребрышек в тёрке у СеrаmЬух heros.

Многие Lamellicornia обладают способностью стрекотать, и органы их значительно разнятся по положению. Некоторые виды стрекочут очень громко, так что, когда мистер Ф. Смит поймал Trox sabulosus, стоявший поблизости лесник подумал, что он поймал мышь, но мне не удалось найти особых органов у этого жука. У Geotrupes и Typhoeus по ляжке каждой задней ноги идет в косом направлении узкий гребень (r, рис. 26) (он имеет у G.stercorarius 84 ребра), о который скребет особая выступающая часть одного из брюшных сегментов.

У близкородственного Copris lunaris чрезвычайно узкая, мелкая тёрка идет вдоль срединного края надкрыльев, а другая короткая тёрка помещается близ основания наружного края, но у некоторых других Coprinae тёрка лежит, согласно Леконту,[635] на спинной поверхности брюшка. У Oryctes она расположена на propygidium, а у некоторых других Dynastini, согласно тому же энтомологу, на нижней поверхности надкрыльев. Наконец, Вестринг утверждает, что у Omaloplia brunnea тёрка лежит на переднегруди, а скребок на среднегруди, и эти части занимают, таким образом, нижнюю, а не верхнюю поверхность тела, как у усачей.

Мы видим, таким образом, что органы стрекотания в различных семействах жесткокрылых удивительно разнообразны по положению, но не особенно разнообразны по строению. В одном и том же семействе некоторые виды снабжены этими органами, а другие лишены их. Эта разнообразие понятно, если мы предположим, что первоначально различные жуки производили шелестящий или шипящий звук трением друг о друга любых жестких и шероховатых частей тела, которые случайно приходили в соприкосновение, и что, поскольку производимый таким образом шум оказался в каком-то отношении полезным, эти шероховатые поверхности постепенно развились в настоящие органы стрекотания. И теперь некоторые жуки намеренно или ненамеренно производят при движениях шуршащие звуки, не имея специальных органов для этой цели. Мистер Уоллес сообщает мне, что Euchirus longimanus (из пластинчатоусых, у самца которого передние ноги необычайно удлинены) «производит во время движения низкий шипящий звук, вытягивая и сокращая брюшко; если же его схватить, то он производит скрипучий звук трением задних ног о края надкрыльев». Шипящий звук явно обязан узенькой тёрке, расположенной на внутреннем крае каждого надкрылья; мне удалось также произвести скрипучий звук, потирая шагреневую поверхность бедра о зернистый край соответствующего надкрылья, но я не мог найти здесь настоящей тёрки, причем маловероятно, чтобы я мог проглядеть ее на таком большом насекомом. Исследовав Cychrus и прочитав написанное об этом жуке Вестрингом, мне кажется весьма сомнительным, чтобы жук этот обладал какой-нибудь настоящей тёркой, хотя он и способен издавать звуки.

По аналогии с Orthoptera и Homoptera, я ожидал, что и у Coleoptera органы стрекотания будут различаться сообразно полу, но Ландис, тщательно исследовавший несколько видов, не наблюдал подобных различий; не наблюдали этого также и Вестринг и мистер Г. Р. Кротч, — последний при препаровке многих экземпляров, которые он любезно прислал мне. Впрочем, вследствие большой изменчивости открыть половые отличия, если они невелики, бывает трудно. Так, у первой пары экземпляров Necrophorus humator и Pelobius, исследованных мной, тёрка была гораздо больше у самца, чем у самки, но у последующих экземпляров этого не было. У Geotrupes stercorarius тёрки у трех самцов показались мне толще, менее прозрачными и более выпуклыми, чем у того же числа самок; на этом основании мой сын, мистер Ф. Дарвин, с целью решить вопрос, не различаются ли особи разного пола по способности к стрекотанию, собрал пятьдесят семь живых экземпляров и разделил их на две группы, сообразно тому, производили ли они более сильный или менее сильный шум, когда их держали одинаковым образом. Затем он исследовал все эти экземпляры и нашел, что в обеих группах было почти одинаковое соотношение самцов и самок. Мистер Ф. Смит держал много живых экземпляров Mononychus pseudacori (Curculionidae) и убежден, что стрекочут оба пола и приблизительно в одинаковой степени.

Тем не менее, у некоторых Coleoptera способность стрекотать является несомненно половым признаком. Мистер Кротч обнаружил, что у двух видов Heliopathes (Tenebrionidae) одни только самцы имеют органы стрекотания. Я исследовал пять самцов Н. gibbus, и у всех них имелась хорошо развитая тёрка, частью разделенная надвое, на спинной поверхности конечного брюшного сегмента, тогда как у того же количества самок не было даже и следа тёрки и покровы соответствующего сегмента были прозрачны и значительно тоньше, чем у самца. У Н. cribratostriatus самец имеет подобную же тёрку, но только не разделенную частично надвое, а самка совершенно лишена этого органа: вдобавок самец имеет на вершинных краях надкрыльев, с каждой стороны шва, по три или четыре коротких продольных гребня, исчерченных чрезвычайно тонкими ребрышками, идущими параллельно ребрышкам брюшной тёрки и похожими на них; служат ли эти гребни самостоятельными тёрками или скребками для брюшных тёрок, этого я не мог решить; самка не имеет и следов этих образований.

Далее, у трех видов рода Oryctes — из пластинчатоусых — мы имеем почти параллельный случай. У самок О. gryphus и nasicornis ребрышки тёрки на propygidium менее непрерывны и менее явственны, чем у самцов, но главная разница состоит в том, что вся верхняя поверхность этого сегмента, как обнаруживается при надлежащем освещении, покрыта волосками, которые у самца или отсутствуют, или представлены чрезвычайно тонким пушком. Следует заметить, что у всех вообще Coleoptera действующие части тёрки лишены волосков. У О. senegalensis разница между полами выражена резче, и это всего лучше видно после отчистки соответствующего брюшного сегмента и при рассматривании его в проходящем свете. У самки вся поверхность покрыта отдельными маленькими гребешками, несущими шипики, тогда как у самца эти гребешки становятся, в направлении к верхушке, более и более слитыми, правильными и голыми, так что три четверти этого сегмента покрыты чрезвычайно тонкими параллельными ребрышками, совершенно отсутствующими у самок. Однако у самок всех трех видов Oryctes если сдвигать и раздвигать брюшко размягченного экземпляра получается легкий скрипучий или стрекочущий звук.

В случае Heliopathes и Oryctes едва ли может быть какое-либо сомнение, что самец стрекочет с целью призыва или возбуждения самок, но у большинства жуков стрекотание, очевидно, служит обоим полам для взаимного призыва. Жуки стрекочут под влиянием различных эмоций, так же как птицы пользуются своим голосом для разных целей, помимо пения для своих подруг. Большой Chiasognathus стрекочет в гневе или чтобы напугать; многие виды делают то же самое с отчаяния или страха, если их держать так, чтобы они не могли вырваться. Постукивая по пустым стволам деревьев на Канарских островах, мистеры Уолластон и Кротч могли обнаружить присутствие жуков, принадлежащих к роду Acalles, по их стрекотанию. Наконец, самец Ateuchus стрекочет для поощрения самки к работе, а также от отчаяния, если самку удалить.[636] Некоторые натуралисты полагают, что жуки производят этот шум, чтобы отпугивать врагов, но я не думаю, чтобы четвероногое или птица, способные пожирать больших жуков, могли испугаться такого слабого звука. Убеждение, что стрекотание служит половым признаком, подкрепляется тем обстоятельством, что точильщики Апоbium tessellatum, как общеизвестно, отвечают на тиканье друг друга и, как я убедился сам, — на искусственно производимое постукивание, Мистер Дёблдей также сообщает мне, что он иногда замечал тиканье самки[637] и час или два спустя находил ее соединенной с самцом, а один раз — окруженной несколькими самцами. Наконец, вероятно, что у многих видов жуков оба пола сначала могли отыскивать друг друга по слабому шороху, производимому взаимным трением прилегающих друг к другу жестких частей их тела, и что, поскольку самцам или самкам, производившим больший шум, легче удавалось находить себе пару, шероховатости на различных частях их тела постепенно развились путем полового отбора в настоящие органы стрекотания.

Ухаживание у бабочек. — Бои. — Тикающие звуки. — Окраска одинаковая у обоих полов или более яркая у самцов. — Примеры. — Она не зависит от непосредственного воздействия жизненных условий. — Окраски, служащие защитой. — Окраска ночных бабочек. — Выставление себя напоказ. — Способности Lepidoptera к восприятию. —Изменчивость. — Причины различия в окраске между самцами и самками. — Мимикрия; более яркая окраска самок дневных бабочек сравнительно с самцами. — Яркая окраска гусениц. — Общий обзор и заключительные замечания относительно вторичных половых признаков у насекомых. — Сравнение птиц с насекомыми

В этом обширном отряде самым интересным пунктом являются для нас различия в окраске между полами одного и того же вида и между различными видами одного и того же рода. Почти вся настоящая глава будет посвящена этому предмету, но сначала я сделаю несколько замечаний относительно одного или двух пунктов. Часто можно видеть, что самку преследуют или около нее толпятся много самцов. Их ухаживание является, по-видимому, длительным, потому что я часто наблюдал, как один или более самцов порхают вокруг самки, пока, наконец, я не уставал, не видя окончания ухаживания. Мистер Батлер также сообщает мне, что он несколько раз наблюдал, как самец ухаживал за самкой в течение целой четверти часа, но она упорно отвергала его и, наконец, садилась на землю и складывала крылья, чтобы таким образом избегнуть его любезностей.

Хотя дневные бабочки являются слабыми и хрупкими созданиями, они очень драчливы; раз был пойман самец радужницы большой с кончиками крыльев, изломанными в сражении с другим самцом.[638] Мистер Коллингвуд, касаясь частых драк между бабочками Борнео, говорит: «Они кружатся друг около друга с величайшей быстротой и, по-видимому, подстрекаемы величайшей яростью».

Ageronia feronia производит шум, подобный шуму вертящегося зубчатого колеса, на которое нажимает пружинный стопор; этот шум можно слышать на расстоянии нескольких ярдов. В Рио-де-Жанейро я слышал его только тогда, когда две такие бабочки гонялись друг за другом, беспорядочно порхая, так что он, вероятно, производится во время ухаживания.[639]

Некоторые ночные бабочки тоже производят звуки, например, самцы Thecophora fovea. Мистеру Бёкэнену Уайту[640] два раза случалось слышать резкий, короткий звук, издаваемый самцом Hylophila prasinana; он думает, что звук этот, как у цикад, производится при помощи упругой перепонки, снабженной мышцей. Ссылаясь на Гюэнэ, он утверждает также, что Setina производит звук, сходный с тиканьем часов, по-видимому, при помощи «двух больших тимпановидных пузырьков, расположенных в грудной области», которые «более развиты у самца, чем у самки». Отсюда следует, что органы, производящие звуки у Lepidoptera, стоят, по-видимому, в некоторой связи с половыми функциями. Я не указываю на хорошо известный шум, производимый бражником Мертвой головой, потому что он обыкновенно слышится вскоре после того, как бабочка вышла из своего кокона.

Жиар постоянно наблюдал, что мускусный запах, издаваемый двумя видами бражника, свойствен только самцам;[641] в высших классах животных мы встретим много примеров, где одни только самцы издают запах.

Всякий восхищался, конечно, необыкновенной красотой многих дневных и некоторых ночных бабочек; можно спросить, являются ли их окраска и разнообразные рисунки результатами прямого воздействия физических условий, которым подвергались эти насекомые, без того, чтобы это приносило какую-нибудь выгоду? Или же здесь последовательные изменения накапливались и определялись в целях защиты, или ради других неизвестных целей, или же для того, чтобы сделать один пол более привлекательным для другого? И далее, какое значение имеет то, что у известных видов самцы и самки окрашены чрезвычайно различно, а у других видов того же рода сходно? Прежде чем попытаться ответить на эти вопросы, следует привести ряд фактов.

У наших прекрасных английских бабочек, адмирала, павлиньего глаза и крапивницы (Vanessae), а также у многих других, особи разного пола сходны между собой. То же самое имеет место у великолепных тропических Heliconidae и большинства Danaidae. Но у некоторых других тропических групп, а также у некоторых из наших английских бабочек, каковы радужница, аврора и пр. (Apatura iris и Anthocharis cardamines), особи разного пола то сильно, то слабо отличаются друг от друга по окраске. Нет слов, достаточных, чтобы описать великолепие самцов некоторых тропических видов. Даже в пределах одного и того же рода мы часто находим виды с необычайными различиями между полами, тогда как у других особи разного пола близко сходны. Так, мистер Бэтс, которому я обязан за большинство последующих фактов, равно как за просмотр всего этого отдела, сообщает мне, что он знает у южноамериканского рода Ерikalia двенадцать видов, оба пола которых водятся в одних и тех же местах (а это не всегда бывает у бабочек) и не могли, следовательно, подвергнуться воздействию различных внешних условий.[642] У девяти из этих двенадцати видов самцы должны быть причислены к самым великолепным из всех бабочек и до такой степени отличаются от сравнительно не нарядных самок, что их помещали прежде в отдельные роды. Самки этих девяти видов походят друг на друга по общему типу окраски и, кроме того, схожи с обоими полами нескольких родственных родов, находимых в различных странах света. Отсюда мы можем вывести, что эти девять видов, а вероятно и все остальные виды этого рода, произошли от прародительской формы, которая была окрашена приблизительно таким же образом. У десятого вида самка все еще удерживает ту же общую окраску, но самец похож на нее, так что он окрашен гораздо менее нарядно и контрастно, чем самцы предыдущих видов. У одиннадцатого и двенадцатого видов самки уклоняются от обыкновенного типа, так как они нарядно окрашены, почти как самцы, но в несколько меньшей степени. Отсюда вытекает, что у этих двух видов яркая окраска самцов, по-видимому, перешла к самкам, тогда как самцы десятого вида удержали или вновь приобрели не нарядную окраску самок и родительской формы всего рода. Таким образом, в этих трех случаях оба пола стали почти сходными, хотя достигли этого противоположными способами. У родственного рода Eubagis оба пола некоторых видов окрашены просто и почти одинаково, тогда как у большинства самцы разнообразнейшим образом разукрашены прекрасными металлическими оттенками и сильно отличаются от своих самок. Самки во всем этом роде удерживают один общий стиль окраски, так что они и похожи друг на друга гораздо больше, чем на своих самцов.

В роде Papilio все виды группы Aeneas замечательны своими заметными и сильно контрастирующими цветами и представляют пример часто встречающейся склонности к постепенному нарастанию различий между полами. У немногих видов, например, P. ascanius, самцы и самки сходны, у других самцы то несколько ярче, то гораздо великолепнее самок. Род Junonia, сродный нашим Vannessae, представляет почти такой же случай, потому что, хотя особи разного пола большинства видов походят друг на друга и лишены богатой окраски, однако у некоторых видов, например, у J. oenone, самец окрашен несколько ярче самки, а у немногих (например, у J. andremiaja) самец настолько отличается от самки, что его можно ошибочно принять за совершенно особый вид.

Мистер А. Батлер указал мне в Британском музее на другой поразительный случай, именно на одну из тропических американских Theclae, у которой оба пола почти одинаковы и удивительно великолепны, а у другого вида самец окрашен столь же пышно, тогда как у самки вся верхняя поверхность тусклого однообразного бурого цвета. Наши обыкновенные маленькие английские голубые бабочки из рода Lycaena представляют почти столь же ясный, хотя и не столь поразительный, как приведенные выше тропические роды, пример разнообразных различий в окраске полов. У Lycaena agestis оба пола имеют крылья бурого цвета, окаймленные маленькими оранжевыми глазастыми пятнами, и таким образом сходны между собой. У L. oegon крылья самца прекрасного голубого цвета с черной каймой, а у самки бурые с такой же каймой и очень похожие на крылья L. agestis. Наконец, у L. arion оба пола голубые и очень сходны, хотя у самки края крыльев несколько темнее и черные пятна проще, а у одного ярко-голубого индийского вида оба пола еще более похожи друг на друга.

Я привел предыдущие подробности с целью показать, прежде всего, что когда особи разного пола у бабочек различаются, то, как общее правило, самец красивее и более уклоняется от обычного типа окраски той группы, к которой принадлежит данный вид. Поэтому в большинстве групп самки разных видов гораздо более походят друг на друга, чем самцы. Однако в некоторых случаях, о которых я упомяну позднее, самки окрашены великолепнее, нежели самцы. Во-вторых, эти подробности были приведены с целью сделать ясным, что в пределах одного и того же рода оба пола часто представляют всевозможные переходы, начиная от полного отсутствия различий в окраске и кончая различиями, столь значительными, что прошло много времени, прежде чем энтомологи поместили оба пола в один и тот же род. В-третьих, мы видели, что, когда оба пола близко напоминают друг друга, это, очевидно, происходит или оттого, что самец передал свою окраску самке, или оттого, что самец удержал, а может быть и приобрел вновь первичную окраску данной группы. Заслуживает быть также отмеченным, что в тех группах, где особи разного пола различаются, самки обыкновенно до известной степени напоминают самцов, так что если последние прекрасны в необычайной степени, то самки почти неизменно также проявляют некоторую степень красоты. На основании многочисленных случаев переходов в различиях между полами и на основании преобладания одного общего типа окраски во всей группе мы можем заключить, что причины, определившие яркую окраску только самцов у некоторых видов и обоих полов у других видов, были обычно одними и теми же.

Так как тропики населены таким множеством пышных бабочек, то часто предполагали, что последние обязаны своими красками сильному зною и влажности этих поясов, но мистер Бэтс[643] доказал путем сравнения различных близкородственных групп насекомых из умеренных и тропических областей, что это воззрение не может быть поддерживаемо, и это доказательство становится решающим, когда ярко окрашенные самцы и скромно окрашенные самки одного и того же вида населяют одну и ту же местность, питаются одной и той же пищей и ведут совершенно одинаковый образ жизни. Даже когда особи разного пола похожи друг на друга, трудно поверить, чтобы их яркие и красиво подобранные цвета были бесцельным результатом, [вытекающим из] природы тканей и действия окружающих условий.

У животных всякого рода, если только окраска изменилась с какой-нибудь целью, это происходило, насколько мы можем судить, либо ради прямой или косвенной защиты, либо для привлечения полов друг к другу. У многих видов дневных бабочек верхние поверхности крыльев темные, и это, по всей вероятности, позволяет им избегать обнаружения и опасности. Но дневные бабочки особенно подвержены нападению своих врагов, когда они находятся в покое, и большинство из них, отдыхая, поднимают крылья вертикально над спиной, так что видна одна лишь нижняя поверхность крыльев. Поэтому-то именно эта поверхность часто бывает окрашена в подражание тем предметам, на которых обыкновенно отдыхают эти насекомые. Доктор Рёсслер впервые, как мне кажется, заметил сходство сложенных крыльев некоторых Vannessae и других дневных бабочек с древесной корой. Можно было бы привести много подобных поразительных фактов. Наиболее интересный из них описан мистером Уоллесом[644] и относится к бабочке, обыкновенной в Индии и на Суматре (Kallima), которая исчезает, как по волшебству, когда опускается на кустарник, потому что она прячет свою голову и усики между сложенными крыльями, которые по форме, окраске и жилкованию невозможно отличить от завянувшего листа с его черешком. В некоторых других случаях нижние поверхности крыльев ярко окрашены, но все же имеют защитное значение; так, у Theck rubi сложенные крылья имеют изумрудно-зеленый цвет и напоминают молодые листья куманики, на которой эту бабочку часто можно видеть сидящей весной. Замечательно также, что у весьма многих видов, у которых особи разного пола резко различаются по окраске верхней поверхности, нижняя поверхность очень сходна или тождественна у обоих полов и служит для защиты.[645]

Хотя темные оттенки как верхней, так и нижней стороны многих дневных бабочек несомненно служат для того, чтобы скрывать их, однако мы не можем распространить это воззрение на яркую и заметную окраску верхней поверхности крыльев таких видов, как наш адмирал, дневной павлиний глаз, наша белая капустница (Pieris) или большой махаон Papilio, который летает по открытым болотистым местам, потому что эти бабочки, вследствие своей окраски, становятся видимыми любому живому существу. У этих видов оба пола сходны, но у обыкновенной лимонницы Gonepteryx rhamni самец интенсивно желтого цвета, тогда как самка гораздо бледнее, а у авроры (Anthocharis cardamines) только самцы имеют ярко-оранжевые концы крыльев. Во всех этих случаях и самцы, и самки заметны, и нельзя поверить, чтобы их различие в окраске стояло в какой-либо связи с обычной защитой. Профессор Вейсман замечает,[646] что самка одного вида Lycaena расправляет свои коричневые крылья, когда садится на землю, и тогда почти невидима; самец, с другой стороны, как бы сознавая опасность, навлекаемую на него ярко-голубым цветом верхней поверхности его крыльев, отдыхает, сложив их, и это показывает, что голубая окраска отнюдь не является защитной. Тем не менее вероятно, что заметная окраска может быть косвенно полезна для многих видов в качестве предупреждения об их несъедобности. Действительно, в некоторых других случаях красота была приобретена путем подражания другим красивым видам, населяющим ту же самую округу и пользующимся безопасностью от нападения по той причине, что они каким-нибудь образом угрожают своим врагам, но в таком случае нам приходится как-то объяснить красоту тех видов, которые служат образчиками для подражания.

Самки нашей упомянутой выше авроры и одного американского вида (Anth. genutia), как заметил мне мистер Уолш, вероятно, показывают нам первичную окраску родоначального вида этого рода, потому что оба пола четырех или пяти широко распространенных видов окрашены почти одинаковым образом. Как и в нескольких предыдущих случаях, мы можем здесь заключить, что именно самцы Anth. cardamines и genutia уклонились от обычного родового типа. У Anth. sara из Калифорнии оранжевые концы крыльев отчасти развились у самки, но они бледнее, чем у самца, и слегка отличаются в некоторых других отношениях. У родственной индийской формы, Iphias glaucippe, оранжевые концы вполне развиты у обоих полов. У этого вида, как указал мне мистер А. Батлер, нижняя поверхность крыльев поразительно напоминает бледно окрашенный лист, а у нашей английской авроры нижняя поверхность напоминает цветочную головку дикой петрушки, на которой эта бабочка часто садится на ночлег.[647] Те же соображения, которые заставляют нас думать, что нижние поверхности крыльев окрашены ради защиты, побуждают нас отрицать подобную цель в случае ярких оранжевых концов крыльев, особенно если этот признак присущ только самцам.

Большинство ночных бабочек в течение целого дня или большей его части неподвижно сидят с опущенными книзу крыльями, и вся верхняя поверхность крыльев, как заметил мистер Уоллес, часто оттенена и окрашена у них самым подходящим образом для того, чтобы избегнуть обнаружения. У Bombycidae и Noctuidae[648] во время отдыха передние крылья обычно налегают на задние и скрывают их, так что последние могут быть без большого риска ярко окрашенными, и действительно они часто окрашены таким образом. Во время полета ночным бабочкам часто удается ускользать от своих врагов; однако, так как задние крылья бывают тогда вполне видны, то их яркие цвета, вообще говоря, должны были приобретаться не без некоторого небольшого риска. Но следующий факт показывает нам, насколько осторожно следует делать подобные выводы. Обыкновенные желтые ленточные земляные совки Triphaena часто летают днем и бросаются тогда в глаза окраской задних крыльев. Естественно было бы думать, что это должно быть источником опасности, но мистер Дж. Дженнер Уир думает, что в действительности это служит для них средством избегать ее, потому что птицы бьют клювом в эти ярко окрашенные и ломкие поверхности, не попадая в тело. Так, например, мистер Уир пустил в свою вольеру с птицами сильный экземпляр Triphaena pronuba; за ним тотчас же погналась зорянка, но так как внимание птицы было отвлечено окрашенными крыльями, то бабочка была поймана только после примерно пятидесяти попыток, и она много раз лишалась клочков своих крыльев. Тот же опыт он повторил на открытом воздухе с ласточкой и Т. fimbria, но, вероятно, большая величина этой ночной бабочки помешала ее поимке.[649] Это напоминает нам замечание, сделанное мистером Уоллесом,[650] а именно, что в бразильских лесах и на Малайских островах многие обыкновенные и ярко окрашенные бабочки являются слабыми летунами, несмотря на то, что крылья у них широки в размахе; «их часто ловят с продырявленными и сломанными крыльями, как будто они увернулись от хватавших их птиц. Если бы крылья были значительно меньше по отношению к телу, то, вероятно, эти бабочки чаще бывали бы поражаемы или ранены в жизненную часть тела и поэтому увеличение размаха крыльев могло быть косвенно выгодным».

Яркие краски многих дневных и некоторых ночных бабочек специально предназначены для выставления их напоказ так, чтоб их легко было заметить. Окраска не видна ночью и не подлежит сомнению, что ночные бабочки, взятые в целом, окрашены гораздо менее нарядно, чем бабочки, ведущие дневной образ жизни. Но ночные бабочки некоторых семейств, каковы Zygaenidae, некоторые Sphingidae, Uraniidae, некоторые Arcliidae и Saturnidae, летают днём или ранним вечером и между ними многие чрезвычайно красивы, будучи окрашены гораздо ярче, чем строго ночные виды. Однако отмечены немногие исключительные случаи яркой окраски и у ночных видов.[651]

Относительно выставления себя напоказ есть еще указания и другого рода. Дневные бабочки, как выше было отмечено, поднимают крылья кверху, когда отдыхают, но, греясь на солнышке, они непременно то опускают, то поднимают их, выставляя таким образом совершенно напоказ обе поверхности, и, хотя нижняя поверхность часто окрашена в темные тона ради защиты, однако у многих видов она столь же разукрашена, как и верхняя, и иногда очень отличным от последней образом. У некоторых тропических видов нижняя поверхность окрашена даже ярче, чем верхняя.[652] У английских перламутровок (Argynnis) одна только нижняя поверхность украшена блестящим серебром. Тем не менее, как общее правило, верхняя поверхность, которая, вероятно, больше выставляется напоказ, окрашена ярче и разнообразнее нижней. Поэтому нижняя поверхность обыкновенно доставляет энтомологу наиболее пригодные признаки для определения родства между различными видами. Фриц Мюллер сообщает мне, что три вида Castnia встречаются возле его дома в южной Бразилии: у двух из них задние крылья темные и всегда прикрыты передними, когда бабочка отдыхает, но у третьего вида задние крылья черного цвета с великолепными красными и белыми пятнами; когда бабочка отдыхает, они совершенно расправлены и выставлены напоказ. Можно было бы привести и другие подобные случаи.

Если мы обратимся теперь к огромной группе ночных бабочек, которые, как я слышал от мистера Стейнтона, обыкновенно не выставляют напоказ нижней поверхности своих крыльев, то найдем, что эта сторона очень редко окрашена ярче верхней или даже столь же ярко, как верхняя. Необходимо отметить некоторые исключения из этого правила, действительные или мнимые, как, например, случай Нуроруrа.[653] Мистер Траймэн сообщает мне, что в большом сочинении Гюэнэ изображены три ночных бабочки, у которых нижняя поверхность гораздо ярче верхней. Так, например, у австралийской Gastrophora верхняя поверхность переднего крыла бледного, серовато-охристого цвета, тогда как нижняя великолепно украшена кобальтово-синим глазком, расположенным посредине черного пятна, окруженного оранжево-жёлтым, а последнее — голубовато-белым. Однако привычки этих трех ночных бабочек неизвестны, так что нельзя дать объяснения необычайному типу их окраски. Мистер Траймэн сообщает мне также, что у некоторых других Geometrae[654] и у Noctuae quadrilinae нижняя поверхность крыльев либо пестрее, либо ярче окрашена, чем верхняя, но некоторые из этих видов имеют привычку «держать крылья поднятыми над спиной совершенно кверху, удерживая их в этом положении продолжительное время», и, таким образом, выставляют напоказ нижнюю поверхность. Другие виды по временам внезапно слегка приподнимают крылья, когда садятся на землю или на траву. Поэтому более яркая окраска нижней поверхности крыльев по сравнению с верхней у некоторых ночных бабочек вовсе не представляет такой аномалии, как кажется с первого взгляда. К Saturniidae относятся некоторые из самых прекрасных среди всех ночных бабочек; крылья украшены у них изящными глазками, как, например, у нашего английского ночного павлиньего глаза, и мистер Т. У. Вуд[655] отмечает, что они похожи своими движениями на дневных бабочек, «например, легкими колебаниями крыльев вверх и вниз, как бы с целью пощеголять ими, что более характерно для дневных, чем для ночных Lepidoptera».

Замечателен тот факт, что все ярко окрашенные британские ночные бабочки, да едва ли, насколько я могу судить, и не все чужестранные виды, не представляют значительных половых различий в окраске, хотя это имеет место у многих ярких дневных бабочек. Однако, согласно описанию, самец одной американской ночной бабочки, Saturnia Io, имеет передние крылья тёмно-жёлтого цвета с любопытными отметинами в виде фиолетово-красных пятен, тогда как у самки крылья фиолетово-бурые с серыми полосками.[656] Британские ночные бабочки, обладающие половыми различиями в окраске, все либо бурые, либо разнообразных тусклых желтых оттенков, либо почти белые. У некоторых видов самцы гораздо темнее самок,[657] и эти виды принадлежат к группам, которые обычно летают после полудня. С другой стороны, как сообщает мне мистер Стейнтон, во многих родах задние крылья самцов белее, чем у самок, чему хорошим примером является Agrotis exclamationis. У хмелевого тонкопряда Hepialus humuli эта разница выражена сильнее: самцы белые, а самки желтые с более темными отметинами.[658] Возможно, что в этих случаях самцы таким образом делаются более заметными и легче бросаются в глаза самкам, в то время как порхают в сумерках.

На основании предшествующих фактов невозможно допустить, чтобы яркая окраска дневных и немногих ночных бабочек обыкновенно приобреталась ради защиты. Мы видели, что их краски и изящные рисунки расположены и выставляются как будто напоказ. Это приводит меня к заключению, что самки предпочитают более ярких самцов или сильнее всего возбуждаются ими, потому что при всяком другом предположении выходило бы, насколько я могу судить, что самцы разукрашены без всякой цели. Мы знаем, что муравьи и некоторые пластинчатоусые жуки способны к чувству взаимной привязанности и что муравьи узнают своих товарищей по прошествии нескольких месяцев. Поэтому, отвлеченно говоря, нет ничего невозможного, что Lepidoptera, которые стоят почти или даже совсем на такой же ступени развития, как эти насекомые, обладают достаточными умственными способностями, чтобы восхищаться яркими окрасками. Они несомненно отыскивают цветы по их окраске. Сфинкса-колибри часто можно видеть бросающимся вниз с некоторого отдаления на гроздь цветов среди зеленой листвы, и меня уверяли два лица, живущие заграницей, что эти бабочки многократно посещают цветы, нарисованные на стенах комнаты и тщетно пытаются ввести в них свой хоботок. Фриц Мюллер сообщает мне, что некоторые дневные бабочки южной Бразилии выказывают несомненное предпочтение одним краскам перед другими: он наблюдал, что они очень часто посещали яркие красные цветы пяти или шести родов растений, но никогда не посещали белых и желтых цветов тех же или других родов, росших в том же саду; я получил и другие подобные сообщения. Обыкновенная белянка, как я слышал от мистера Дёблдея, часто опускается на клочок белой бумаги на земле, без сомнения, принимая его за одну из особей своего вида. Мистер Коллингвуд,[659] говоря о трудности собирания некоторых дневных бабочек на Малайских островах, утверждает, что «мертвый экземпляр, приколотый булавкой на какую-нибудь заметную ветку, часто останавливает стремительный полет насекомого того же вида и заставляет его спуститься настолько, что его легко достать сачком, особенно если оно принадлежит к противоположному полу».

Ухаживание бабочек, как было отмечено уже раньше, длится долго. Самцы иногда дерутся, соперничая друг с другом, и можно видеть многих самцов, гоняющихся или толпящихся около одной и той же самки. Если при этом самка не предпочтет одного самца другим, спаривание будет зависеть от чистого случая, что кажется невероятным. Если, с другой стороны, самки предпочитают, обыкновенно или даже по временам, самых красивых самцов, то окраска последних должна становиться постепенно более и более яркой и будет передаваться одному или обоим полам, соответственно господствующему в данном случае закону наследственности. Процесс полового отбора значительно облегчится, если справедлив вывод, сделанный на основании разного рода данных, приведенных в добавлении к девятой главе, а именно, что самцы многих Lepidoptera. по крайней мере в состоянии imago, значительно превышают самок численностью.

Некоторые факты, однако, противоречат мысли, что самки бабочек предпочитают наиболее красивых самцов; так, несколько коллекционеров уверяли меня, что часто можно видеть свежих самок, спарившихся с истрепанными, потускневшими или запачканными самцами, но это обстоятельство должно быть частым следствием того, что самцы выходят из коконов раньше самок. У ночных бабочек из семейства Bombycidae особи разного пола спариваются тотчас после перехода в стадию imago, потому что, вследствие зачаточного развития рта, они не могут питаться. Самки, как сообщали мне несколько энтомологов, находятся почти в оцепенелом состоянии и, по-видимому, не производят ни в малейшей степени выбора своих партнеров. Это же наблюдается у обыкновенного шелкопряда (В. mori), как говорили мне некоторые континентальные и английские шелководы. Доктор Уоллес, обладающий большим опытом в разведении Bombyx cynthia, убежден, что самки не делают выбора и не обнаруживают никакого предпочтения. Он держал вместе более 300 штук этих ночных бабочек и часто находил самых сильных самок, спарившихся с чахлыми самцами. Обратное случается, по-видимому, редко, потому что, как он думает, более сильные самцы обходят слабых самок и привлекаются теми, которые проявляют наиболее живости. Хотя представители семейства Bombycidae и окрашены в темные цвета, тем не менее, на наш взгляд, они часто очень красивы благодаря своим изящным пестрым пятнышкам.

Я до сих пор указывал только на виды, у которых самцы окрашены ярче самок, и приписывал их красоту тому, что самки в течение многих поколений выбирали и спаривались лишь с более привлекательными самцами. Но бывают, хотя и редко, и обратные случаи, когда самки бывают окрашены ярче самцов, и здесь, я думаю, самцы выбирали более красивых самок и таким образом медленно усиливали их красоту. Мы не знаем, почему изредка в различных классах животных самцы некоторых видов выбирали более красивых самок, вместо того, чтобы охотно брать любых, что составляет, по-видимому, общее правило во всем животном царстве. Но если бы, вопреки тому, что обычно имеет место у Lepidoptera, самки были бы многочисленнее самцов, то последние, вероятно, выбирали бы наиболее красивых самок. Мистер Батлер показал мне в Британском музее несколько видов Callidryas, — у некоторых из них самки по красоте равнялись самцам, а у других даже значительно превосходили их, так как только у одних самок края крыльев окрашены в малиновый и оранжевый цвета и усеяны черными пятнами. Менее нарядные самцы этих видов очень похожи друг на друга, из чего видно, что изменения коснулись здесь [только] самок. Наоборот, там, где самцы украшены сильнее, изменялись именно они, а самки остались очень похожими друг на друга.

В Англии мы имеем несколько аналогичных случаев, хотя и не столь выраженных. У двух видов Thecla одни только самки имеют по ярко-пурпурному или оранжевому пятну на передних крыльях. У Hipparchia особи разного пола различаются слабо, у Н. janira опять-таки самка имеет заметное светло-бурое пятно на крыльях, а у некоторых других видов самки окрашены ярче самцов. Далее, самки Colias edusa и hyale имеют «оранжевые или желтые пятна на черной кайме, у самцов пятна эти представлены лишь тоненькими черточками», а у Pieris опять-таки самка «украшена на передних крыльях черными пятнами, которые имеются у самцов только частично». Известно, что самцы многих бабочек поддерживают самок во время брачного полета, но у только что названных видов самки поддерживают самцов, так что оба пола поменялись ролями, а также своей относительной красотой. Во всем животном царстве более деятельное участие в ухаживании обыкновенно принимают самцы, и красота их, по-видимому, возросла вследствие того, что самки принимали более привлекательных самцов; но у этих бабочек более деятельное участие в заключительном акте брака принимают самки, почему мы можем предположить, что они более деятельны и при ухаживании, и если это так, то становится понятным, почему они стали более красивыми, чем самцы. Мистер Мелдола, у которого заимствованы предыдущие сведения, говорит в заключение: «Хотя я и не убежден в том, что половой отбор воздействует на образование окраски насекомых, но нельзя отрицать, что факты эти поразительно подтверждают взгляды мистера Дарвина».[660]

Так как половой отбор зависит прежде всего от изменчивости, то следует прибавить несколько слов об этом предмете. Относительно окраски трудности здесь нет, так как можно назвать любое число в высшей степени изменчивых Lepidoptera. Достаточно будет одного хорошего примера. Мистер Бэтс показывал мне целый ряд экземпляров Papilio sesostris и Р. childrenae; у последнего самцы значительно различались по величине чудесно эмалированного зеленого пятна на передних крыльях, а также по величине белой отметины и великолепной малиновой полосы на задних крыльях, так что между наиболее и наименее нарядными самцами была огромная разница. Самцы Papilio sesostris значительно уступают по красоте P. childrenae; они также немного изменчивы по величине зеленого пятна на передних крыльях и по случайному появлению узкой малиновой полоски на задних, заимствованной, как кажется, от собственной самки, потому что у этого и у многих других видов группы Aeneas самки имеют эту малиновую полоску. Таким образом, между наиболее яркими экземплярами P. sesostris и наиболее тусклыми P. childrenae был только небольшой разрыв, и очевидно, что, поскольку это зависит только от изменчивости, не трудно было бы путем отбора постоянно увеличивать красоту любого из этих видов. Изменчивость здесь ограничена почти только мужским полом, но мистер Уоллес и мистер Бэтс показали,[661] что самки некоторых видов чрезвычайно изменчивы, а самцы почти постоянны. В одной из дальнейших глав я буду иметь случай показать, что великолепные пятна, похожие на глаза или глазки, на крыльях многих Lepidoptera в высшей степени изменчивы. Могу здесь добавить, что глазки эти представляют затруднение для теории полового отбора, потому что, хотя они и представляются нам столь украшающими, никогда не бывает, чтобы они имелись у одного только пола и отсутствовали у другого, и они никогда не различаются резко у обоих полов.[662] В настоящее время факт этот необъясним, но если впоследствии будет найдено, что образование глазка обязано известным изменениям в тканях крыльев, наступающим, например, в очень раннем периоде развития, то на основании того, что мы знаем о законах наследственности, мы можем ожидать, что глазок передастся обоим полам, хотя он возник и совершенствовался только у одного из них.

В общем, хотя можно выдвинуть многие серьезные возражения, кажется вероятным, что большинство ярко окрашенных видов Lepidoptera обязаны своей окраской половому отбору, за исключением известных случаев, о которых сейчас будет упомянуто, где заметная окраска была приобретена в качестве защиты посредством мимикрии. По свойственной самцу во всем животном царстве пылкости, он, вообще говоря, готов взять любую самку, и именно самка обыкновенно делает выбор. Поэтому, если у Lepidoptera половой отбор был эффективным, то, в случае различия полов, самец должен быть ярче окрашен, а это, несомненно, так и бывает. Там, где оба пола ярко окрашены и похожи друг на друга, признаки, приобретенные самцами, по-видимому, были переданы обоим полам. К этому заключению нас приводят встречающиеся даже в пределах одного и того же рода случаи постепенного перехода от необычайно сильного различия до полного тождества в окраске обоих полов.

Но можно спросить, разве эти различия в окраске обоих полов нельзя объяснить как-нибудь иначе, кроме как половым отбором? Так, известно несколько случаев,[663] когда самцы и самки одного и того же вида дневных бабочек водятся в различных местах: первые обыкновенно порхают на солнцепеке, а последние держатся в темных лесах. Поэтому возможно, что различные условия жизни могли непосредственно действовать на оба пола; но это мало вероятно,[664] потому что во взрослом состоянии они подвергаются этим различным условиям в течение слишком короткого времени, личинки же обоих полов подвержены одинаковым условиям. Мистер Уоллес полагает, что различие между полами зависит не столько оттого, что изменились самцы, сколько оттого, что самки во всех или почти во всех случаях приобрели ради защиты темную окраску. Мне кажется, наоборот, гораздо более вероятным, что преимущественно именно самцы изменились посредством полового отбора, а самки изменились сравнительно мало. Таким образом, нам становится понятным, почему самки родственных видов обыкновенно гораздо более похожи друг на друга, чем самцы. Они показывают нам этим, какова приблизительно была первичная окраска родоначальных видов той группы, к которой они принадлежат. Однако они почти всегда несколько видоизменялись в результате передачи им некоторых из последовательных изменений, накопление которых самцами сделало их красивыми. Я не намерен, однако, отрицать, что у некоторых видов одни только самки могли специально измениться в целях защиты.

В большинстве случаев самцы и самки разных видов подвергались различным условиям на протяжении своего продолжительного личиночного состояния, и это могло подействовать на них, хотя у самцов всякое вызванное таким путем незначительное изменение в окраске должно было обычно затемняться яркостью красок, приобретенных посредством полового отбора. Когда мы будем говорить о птицах, я рассмотрю весь вопрос о том, насколько различия в окраске между полами зависят от видоизменения самцов половым отбором в целях украшения и от видоизменения самок естественным отбором ради защиты; поэтому здесь я ограничусь немногим.

Во всех случаях, где преобладала более обычная форма равного наследования обоими полами, отбор ярко окрашенных самцов должен был стремиться сделать и самок ярко окрашенными, отбор же тускло окрашенных самок должен был стремиться сделать тусклыми и самцов. Если бы оба процесса происходили одновременно, они стремились бы противодействовать друг другу, и окончательный результат зависел бы от того, удавалось ли оставить более многочисленное потомство большему числу самок благодаря хорошей защите их тусклой окраской или большему числу самцов благодаря их яркой окраске, помогавшей им находить подруг.

С целью объяснить частую передачу признаков только одному полу мистер Уоллес высказывает свое убеждение, что более обычная форма равного наследования обоими полами могла измениться путем естественного отбора в наследование только одним полом, но я не нахожу никаких доказательств в пользу этого взгляда. Из того, что происходит при одомашнивании, мы знаем, что часто появляются новые признаки, которые с самого начала передаются лишь одному полу, и посредством отбора подобных изменений не представлялось бы ни малейшей трудности придать яркую окраску одним только самцам, и, одновременно с этим или впоследствии, — тусклую окраску одним только самкам. Вероятно, именно таким образом самки многих дневных и ночных бабочек сделались незаметными ради защиты и стали чрезвычайно отличаться от своих самцов.

Я, однако, не склонен без достаточных доказательств допускать, что у множества видов происходили два сложных процесса отбора, каждый из которых требовал передачи новых признаков только одному полу, то есть допускать, что самцы становились более яркими посредством побед над своими соперниками, а самки делались более тускло окрашенными посредством ускользания от своих врагов. Так, например, самец обыкновенной дневной бабочки — лимонницы (Gonepteryx) окрашен в гораздо более яркий желтый цвет, чем самка, хотя последняя не менее заметна; кажется невероятным, чтобы она специально приобрела свои бледные оттенки в целях охраны, хотя вероятно, что самец приобрел свой яркий цвет как половую приманку. У самки Antkocharis саrdamines нет прекрасных оранжевых концов крыльев, свойственных самцу, поэтому она очень похожа на белянок (Pieris), столь обычных в наших садах; но у нас нет каких-либо указаний на то, что сходство это ей выгодно. С другой стороны, так как она похожа на оба пола многих других видов того же рода, населяющих разные страны света, то вероятно, что она просто удержала в значительной степени свою первичную окраску.

Наконец, как мы видели, различные соображения приводят к выводу, что у большинства ярко окрашенных Lepidoptera видоизменялись посредством полового отбора преимущественно именно самцы, а степень различия между полами зависит от преобладающей формы наследственности. Наследственность управляется столь многими неизвестными законами или условиями, что нам кажется, будто она действует произвольным образом,[665] и это позволяет нам до некоторой степени понять, почему у близкородственных видов особи разного пола то изумительно отличаются друг от друга, то тождественны по окраске. Так как все последовательные ступени в процессе изменения необходимо передаются через самку, то большее или меньшее число этих ступеней может легко развиться в ней, и таким образом мы можем понять частые переходы от самых крайних различий до полного отсутствия их между полами у родственных видов. Эти случаи переходов, можно добавить, слишком часты, чтобы говорить в пользу предположения, будто мы здесь видим самок, действительно подвергающихся процессу превращения и теряющих свою яркость ради защиты, потому что мы имеем полное основание думать, что в любое время большинство видов находится в установившемся состоянии [in a fixed condition].

Этот принцип был впервые разъяснен в превосходной статье мистера Бэтса,[666] который пролил этим потоки света на многие темные вопросы. Уже прежде замечали, что некоторые дневные бабочки в Южной Америке, принадлежащие к совершенно различным семействам, до такой степени походили каждой полоской и оттенком окраски на Heliconidae, что их мог различить только опытный энтомолог. Так как Heliconidae все окрашены обычным для них образом, тогда как другие виды уклоняются от обычной окраски тех групп, к которым они принадлежат, то ясно, что последние суть подражатели, a Heliconidae — образцы для подражания. Далее, мистер Бэтс заметил, что подражающие виды сравнительно редки, тогда как образцы водятся в изобилии, и что обе формы живут вперемежку друг с другом. Из того, что Heliconidae — это заметные и красивые насекомые, в то же время изобилующие особями и видами, он заключил, что они должны быть защищены от нападения врагов какими-нибудь выделениями или запахом, и это предположение в настоящее время прекрасно подтверждено[667] главным образом мистером Белтом. Мистер Бэтс заключил из этого, что бабочки, подражающие защищенным видам, приобрели свою нынешнюю изумительно обманчивую наружность посредством изменчивости и естественного отбора с целью быть ошибочно принимаемыми за защищенные виды и таким образом избегать пожирания. Мы не пытаемся объяснить здесь яркую окраску бабочек, которым подражают, но только тех, которые подражают. Окраска первых должна быть объяснена в общем таким же образом, как в других случаях, обсуждавшийся раньше в этой главе. Со времени выхода в свет статьи мистера Бэтса подобные и столь же поразительные факты наблюдались мистером Уоллесом в Малайской области, мистером Траймэном в Южной Африке и мистером Райлеем в Соединенных Штатах.[668]

Так как некоторые авторы находили очень трудным для понимания, каким образом естественный отбор мог произвести первые шаги процесса мимикрии, то не мешает заметить, что процесс этот, вероятно, начался давно у форм, не слишком различавшихся по окраске. В этом случае даже слабое изменение было бы благотворно, если бы оно делало один вид более похожим на другой; впоследствии вид, которому подражают, мог бы измениться в чрезвычайной степени посредством полового отбора или другими способами, и если эти изменения были постепенными, то и подражатели могли легко пойти тем же путем, пока они не стали бы отличаться в такой же крайней степени от своего первоначального состояния; таким образом, они в конце концов могли принять внешность или окраску, совершенно не похожую на внешность прочих членов той группы, к которой они принадлежат. Следует также помнить, что многие виды Lepidoptera склонны к значительными внезапным изменениям в окраске. Несколько примеров было приведено в этой главе, а множество других можно найти в работах мистера Бэтса и мистера Уоллеса.

У некоторых видов особи разного пола сходны и подражают обоим полам другого вида. Но мистер Траймэн приводит в указанной выше статье три случая, когда особи разного пола у форм, служащих предметом подражания, различаются друг от друга по окраске и подобным же образом различаются особи разного пола форм, подражающих им. Описано также несколько случаев, где одни только самки подражают ярко окрашенному и защищенному виду, тогда как самцы сохраняют «обычную внешность своих ближайших сородичей». Ясно, что здесь последовательные изменения, преобразившие самку, передавались по наследству только ей одной. Однако некоторые из многих последовательных изменений, вероятно, должны были передаться также и самцам и развиться у них, если бы такие самцы не вымирали вследствие того, что этим самым они становились менее привлекательными для самок. Таким образом, сохранились лишь те изменения, которые с самого начала были строго ограничены в своей передаче женскому полу. Замечания эти до известной степени подтверждаются мистером Белтом,[669] показавшим, что самцы некоторых Leptalidae, подражающие защищенным видам, все еще сохраняют в скрытом состоянии некоторые из своих первичных признаков. Так, у самцов «верхняя половина нижнего крыла чисто белая, между тем как вся остальная часть крыльев испещрена черными, красными и желтыми полосами и пятнами, подобно видам, которым они подражают. У самок это белое пятно отсутствует, и самцы обыкновенно прикрывают его верхним крылом, так что я не могу представить себе, чтобы оно приносило им какую-нибудь пользу, за исключением привлечения самок во время ухаживания, когда они выставляют крыло напоказ перед самками и таким образом удовлетворяют глубоко укоренившуюся в самках склонность к обычной окраске отряда, к которому принадлежат Leptalidae».

В то время как я размышлял о красоте многих дневных бабочек, мне пришло в голову, что и некоторые гусеницы великолепно окрашены, и так как половой отбор никак не мог здесь действовать, то казалось опрометчивым приписывать красоту зрелых насекомых этому фактору, пока как-нибудь не объяснена яркая окраска их личинок. Прежде всего следует заметить, что окраска гусениц не стоит ни в какой тесной связи с окраской зрелого насекомого.

Во-вторых, их яркая окраска никак не может служить каким-либо обыкновенным образом в качестве защиты. Мистер Бэтс сообщает мне, как один из примеров этого, что наиболее заметная гусеница, какую только приходилось ему видеть (гусеница бражника), живет на больших зеленых листьях деревьев в открытых льяносах Южной Америки; она имеет около четырех дюймов длины, с поперечными черными и желтыми полосами, с ярко-красной головой, ногами и хвостом. Поэтому она бросается в глаза всякому проходящему мимо человеку даже на расстоянии многих ярдов и, конечно, всякой пролетающей птице.

Я обратился за объяснением к мистеру Уоллесу, который обладает прирожденным талантом разрешать трудности. После некоторого размышления он ответил: «Большинство гусениц нуждается в защите, как можно заключить из того, что некоторые из них снабжены колючками или жгучими волосками, а также из того, что многие окрашены в золеный цвет подобно листьям, которыми они питаются, или удивительно похожи на веточки тех деревьев, на которых они живут». Можно добавить и другой пример защиты, сообщенный мне мистером Дж. Мэнсслом Уилом, а именно, что гусеница одной ночной бабочки, живущая на мимозах в Южной Африке, устраивает себе чехлик, совершенно неотличимый от окружающих шипов. На основании таких соображений мистер Уоллес считает вероятным, что заметные окраской гусеницы защищены своим противным вкусом, но так как кожа у них чрезвычайно нежна и внутренности легко выпячиваются из раны, то слабый клевок птицы был бы для них столь же губителен, как если бы их просто съели. Поэтому, как замечает, мистер Уоллес: «Одного противного вкуса было бы недостаточно для защиты гусеницы, если бы какой-нибудь внешний знак не показывал бы нападающему, что его добыча представляет далеко не лакомый кусок». При этих обстоятельствах для гусеницы было бы в высокой степени выгодно, чтобы птицы и другие животные мгновенно и наверняка узнавали ее, как несъедобную. Таким образом, наиболее пышные цвета были бы ей полезны и могли быть приобретены путем изменений и выживания наиболее легко узнаваемых особей.

Эта гипотеза на первый взгляд кажется очень смелой, но, когда она была представлена Энтомологическому обществу,[670] ее поддержали различными доводами. Мистер Дж. Дженнер Уир, который держит большое количество птиц в вольере, уведомляет меня, что он произвел много проб и никогда не находил исключений из того правила, что все гусеницы с мягкой кожей, ведущие ночную уединенную жизнь, равно как все зеленые и все, подражающие веточкам деревьев, жадно пожираются птицами. Покрытые волосами виды неизменно отвергаются, так же, как и четыре заметные своей окраской вида. Когда птицы отвергали гусеницу, они трясли головой и чистили клюв, ясно показывая этим, что вкус добычи им противен.[671] Мистер А. Батлер давал некоторым ящерицам и лягушкам три, заметные своей окраской, породы гусениц и ночных бабочек, и они были отвергнуты, хотя другие породы жадно пожирались. Таким образом, подтверждается вероятность воззрения мистера Уоллеса, а именно, что некоторые гусеницы стали заметными ради их собственного блага, чтобы быть легко узнаваемыми своими врагами, примерно на том же основании, как аптекари отпускают некоторые яды в цветных пузырьках ради безопасности человека. Однако мы не можем пока объяснять таким образом изящное разнообразие окраски многих гусениц; но всякий вид, который приобрел в какой-либо прошлый период темную, пятнистую или полосатую внешность, ради ли подражания окружающим предметам или под непосредственным воздействием климата и пр., почти наверное не мог бы приобрести однообразной окраски, когда окраска его сделалась более насыщенной и яркой, потому что для того только, чтобы сделать гусеницу заметной, нет нужды, чтобы отбор шел в каком-нибудь определенном направлении.

Бросая ретроспективный взгляд на различные отряды, мы видим, что особи разного пола часто различаются разнообразными признаками, значение которых совершенно непонятно. Особи разного пола часто также различаются своими органами чувств и передвижения для того, чтобы самцы могли быстро обнаруживать и настигать самок. Еще чаще они различаются тем, что самцы обладают разнообразными приспособлениями для удерживания самок после того, как они найдены. Но половые различия этого рода являются для нас здесь второстепенными.

Установлено, что почти во всех отрядах самцы некоторых видов, даже у слабых и нежных пород, очень драчливы, а некоторые снабжены специальным оружием для драки с соперниками. Но закон боя не господствует так широко у насекомых, как у высших животных. Вероятно, по этой причине лишь в немногих случаях самцы сделались более крупными и сильными, чем самки. Наоборот, они обыкновенно мельче самок, что дает им возможность развиваться в более короткий срок, чтобы быть наготове в большом числе к моменту появления самок.

В двух семействах Homoptera и в трех семействах Orthoptera одни только самцы обладают производящими звуки органами, находящимися в деятельном состоянии. Этими органами они беспрестанно пользуются в пору размножения не только для призыва самок, но, по-видимому, и для того, чтобы пленять и возбуждать их, соперничая с другими самцами. Никто, допускающий действие какого бы то ни было рода отбора, не станет оспаривать, прочитав вышеизложенные рассуждения, что эти музыкальные инструменты приобретены посредством полового отбора. В четырех других отрядах особи одного пола, или чаще обоих полов, снабжены органами для произведения различных звуков, служащих, по-видимому, просто призывными сигналами. Когда оба пола снабжены этими органами, особи, способные производить наиболее громкие или наиболее непрерывные звуки, должны легче находить себе пару, нежели менее шумливые, так что, вероятно, и эти органы были приобретены путем полового отбора. Поучительно подумать об удивительном разнообразии средств для произведения звуков, которыми обладают одни самцы или же оба пола не менее, чем в шести отрядах. Таким образом, мы узнаем, насколько успешно половой отбор приводил к изменениям, касающимся иногда, как например, у Homoptera, важных частей организации.

На основании доводов, приведенных в предыдущей главе, вероятно, что большие рога, которыми обладают самцы многих пластинчатоусых и некоторых других жуков, были приобретены как украшения. Вследствие малого роста насекомых мы склонны не обращать должного внимания на их наружность. Если бы вообразить самца Chalcosoma (рис. 16) с его отполированным бронзовым панцирем и огромными сложными рогами, увеличенным до размеров лошади или даже собаки, это было бы одно из самых внушительных животных на свете.

Окраска насекомых представляет вопрос сложный и темный. Когда самец мало отличается от самки и оба пола окрашены не ярко, то вероятно, что оба пола изменялись несколько по-разному и что изменения передавались от каждого пола тому же полу без нарастания от этого какой-либо пользы или вреда. Когда самец ярко окрашен и заметно отличается от самки, как у некоторых стрекоз и многих дневных бабочек, то вероятно, что он обязан своей окраской половому отбору, тогда как самка удержала первичный или очень древний тип окраски, слегка измененный рассмотренными выше влияниями. Но в некоторых случаях самка, по-видимому, получила темную, служащую прямой защитой, окраску посредством изменений, передававшихся ей одной; почти достоверно, что иногда самка становилась яркой, чтобы подражать другим защищенным видам, населяющим ту же область. Когда особи разного пола похожи друг на друга и оба окрашены темно, то несомненно, что в огромном числе случаев они стали окрашенными таким образом ради защиты. То же относится и к некоторым случаям, когда оба пола окрашены ярко, потому что они этим подражают защищенным видам или напоминают окружающие предметы, например, цветы, или же предупреждают своих врагов, что они несъедобны. В других случаях, когда особи разного пола похожи друг на друга и оба ярко окрашены, особенно когда окраска выставляется напоказ, мы можем заключить, что окраска приобретена мужским полом, как средство привлечения, и затем передана женскому полу. Мы приходим к этому заключению в особенности в тех случаях, когда один и тот же тип окраски преобладает в целой группе и мы обнаруживаем, что самцы некоторых видов сильно разнятся по окраске от самок, в то время как другие отличаются слегка или не отличаются вовсе, а промежуточные ступени связывают эти крайние состояния.

Подобно тому, как яркая окраска нередко частично передавалась от самцов самкам, передавались и необычайные рога многих пластинчатоусых и некоторых других жуков. Точно так же звуковые органы, свойственные самцам Homoptera и Orthoptera, обыкновенно переда вались самкам в зачаточном или даже почти совершенном состоянии, не достигая, однако, такого совершенства, чтобы приносить какую-нибудь пользу. Интересен, как имеющий отношение к половому отбор), факт, что органы стрекотания у самцов некоторых Orthoptera не вполне развиты до последней линьки, и что окраска самцов у некоторых стрекоз развивается вполне лишь несколько времени спустя по вылуплении из куколки, когда они станут готовыми к размножению.

Половой отбор предполагает, что более привлекательные особи одного пола предпочитаются особями другого пола, и так как у насекомых, в случае различий между полами, за редкими исключениями самец более украшен и сильнее уклоняется от того типа, к которому принадлежит данный вид, и он же усердно ищет самку, то мы должны предположить, что самки обыкновенно или иногда предпочитают более красивых самцов, и самцы таким путем приобрели свою красоту. Самки в большинстве или во всех отрядах, вероятно, обладают достаточной силой, чтобы отвергнуть любого данного самца, о чем говорят многочисленные своеобразные приспособления для схватывания самки, которыми обладают самцы, каковы огромные челюсти, присасывающиеся подушечки, шипы, удлиненные ноги и пр.; эти приспособления показывают, что акт представляет некоторые трудности, так что согласие самки кажется необходимым. Судя по тому, что нам известно о способностях к восприятию и чувствах различных насекомых, нет ничего заранее невероятного в том, что половой отбор играет в их жизни значительную роль, но пока мы не имеем никаких прямых доказательств в пользу этого, а некоторые факты противоречат этому мнению. Тем не менее, если мы видим, что за самкой гоняется много самцов, трудно поверить, чтобы спаривание было делом слепого случая, — чтобы самка не делала выбора, и чтобы на нее не влияли блестящие цвета или другие украшения, свойственные самцу.

Если мы допустим, что самки Homoptera и Orthoptera ценят музыкальные тоны своих самцов и что различные инструменты совершенствовались посредством полового отбора, тогда едва ли невероятно и то, что самки других насекомых ценят красоту форм или окраски и, следовательно, подобные признаки приобретались их самцами таким же путем. Но по причине столь большой изменчивости окраски и частых видоизменений ее ради защиты, трудно решить, насколько велико число случаев, где играл роль половой отбор. Это особенно трудно в тех отрядах, у которых, подобно Orthoptera, Hymenoptera и Coleoptera, особи разного пола редко значительно различаются по окраске, так как здесь мы руководимся только простой аналогией. Однако у Coleoptera, как выше было замечено, в большой группе пластинчатоусых, которую некоторые авторы помещают во главе отряда и где мы иногда видим взаимную привязанность между полами, оказывается, что самцы некоторых видов обладают оружием для половой борьбы, другие снабжены удивительными рогами, многие — органами стрекотания, некоторые украшены великолепными металлическими оттенками. Отсюда становится вероятным, что все эти признаки были приобретены одними и теми же путями, именно посредством полового отбора. Для бабочек мы имеем наилучшие доказательства, так как самцы иногда стараются выставить напоказ свои прекрасные цвета, и нельзя поверить, что они стали бы поступать так, если бы это щегольство не приносило им пользы в их ухаживании.

Когда будет идти речь о птицах, мы увидим, что они в своих вторичных половых признаках представляют ближайшую аналогию с насекомыми. Так, многие самцы птиц чрезвычайно драчливы, и некоторые вооружены специальным оружием для драк со своими соперниками, обладают органами, употребляемыми в брачный период для произведения голосовой и инструментальной музыки. Они часто украшены разнообразнейшими гребнями, рогами, мясистыми наростами и перьями, а также прекрасной расцветкой, и все это, очевидно, с целью щегольства. Мы найдем, что, как и у насекомых, в некоторых группах оба пола одинаково красивы и одинаково снабжены украшениями, обычно присущими только мужскому полу. В других группах оба пола одинаково скромно окрашены и лишены украшений. Наконец, во многих уклоняющихся случаях самки красивее самцов. Мы часто можем находить в одной и той же группе птиц все переходы от отсутствия различий между полами до крайнего их различия. Мы увидим, что самки птиц, как и самки насекомых, обладают более или менее явными следами или рудиментами признаков, принадлежащих собственно самцам и полезных только им. Во всех этих отношениях аналогия между птицами и насекомыми в самом деле удивительно велика.

Такое объяснение, приложимое к одному классу, вероятно приложимо и к другому, и этим объяснением, как мы постараемся впоследствии показать подробнее, является половой отбор.

Рыбы: Ухаживание и бои самцов. — Большие размеры самок. — Яркая окраска и придатки, украшающие самцов; другие странные признаки. — Окраска и придатки, приобретаемые самцами только в брачную пору. — Рыбы, у которых оба пола ярко окрашены. — Защитная окраска. — Менее заметная окраска самки не может быть объяснена принципом защиты. —Самцы рыб, строящие гнезда и заботящиеся о яйцах и молоди. — Земноводные: Различия в строении и окраске между полами. — Голосовые органы. — Пресмыкающиеся: Черепахи. — Крокодилы. — Змеи; окраска в некоторых случаях защитная. — Ящерицы, бои между ними. — Придатки, служащие украшением. — Странные различия в строении обоих полов. — Окраска. — Половые различия почти так же велики, как у птиц.

Половые различия. — Закон боя. — Особое оружие. — Голосовые органы. — Инструментальная музыка. — Любовные телодвижения и пляски. — Украшения постоянные и сезонные. — Однократные и двукратные годичные линьки. — Щегольство самцов украшениями.

Почти все самцы птиц чрезвычайно драчливы и при своих драках друг с другом пускают в дело клюв, крылья и ноги. Мы видим это каждую весну на наших зорянках и воробьях. Самая маленькая из всех птиц, а именно колибри, — одна из наиболее драчливых. Мистер Госс[746] описывает бой, в котором два колибри схватили друг друга за клювы и кружились в воздухе, пока почти не упали на землю, а господин Монтес-де-Ока, говоря о другом роде колибри, замечает, что встреча двух самцов редко обходится без яростной воздушной схватки. При содержании в клетках «их драки кончаются большей частью тем, что у одного из двух язык бывает разорван надвое и птица неизбежно умирает из-за невозможности питаться»[747]. Из голенастых птиц самцы обыкновенной камышницы (Gallinula chloropus) «в период спаривания сильно дерутся из-за самок; они держатся почти стоймя в воде и наносят удары ногами». Двоих наблюдали в такой схватке в течение получаса, до тех пор, пока одному не удалось схватить другого за голову; последний был бы убит, если бы не вмешался наблюдатель. Самка все время смотрела в качестве спокойной зрительницы[748]. Самцы одного родственного вида (Gallicrex cristatus), как сообщает мне мистер Блис, на одну треть больше самок и так драчливы в пору размножения, что жители восточной Бенгалии держат их для боев. Различные другие птицы содержатся в Индии для той же цели, например, бюль-бюль (Pycnonotus haemorrhous), который «дерется с большим мужеством»[749].

Полигамный турухтан (Machetes pugnax, рис. 37) известен своей крайней драчливостью.

Весной самцы, которые значительно крупнее самок, собираются день за днем в определенном месте, где самки намереваются класть яйца. Охотники узнают эти места по тому, что дерн здесь несколько вытоптан. Тут самцы дерутся почти также, как бойцовые петухи, хватая один другого клювом и нанося удары крыльями, широкий воротник из перьев вокруг шеи при этом оттопыривается и, по словам полковника Монтегю, «метет землю, представляя как бы щит, защищающий более нежные части», и это единственный известный мне у птиц пример какого-либо образования, служащего щитом. Впрочем, воротник из перьев, судя по его разнообразной и богатой окраске, вероятно, служит главным образом украшением. Подобно большинству драчливых птиц, турухтаны всегда готовы к драке и, когда находятся в тесном заключении, часто убивают друг друга; но Монтегю заметил, что их драчливость усиливается весной, когда длинные перья на их шее достигают своего полного развития. В это время малейшее движение одной из птиц вызывает общую битву[750]. Относительно драчливости водоплавающих птиц достаточно привести два примера: в Гвиане «между самцами дикой мускусной утки (Cairina moschata) в пору размножения происходят кровавые драки; в местах, где происходили эти драки, река на некотором расстоянии бывает покрыта перьями»[751]. Птицы, по-видимому, мало приспособленные к дракам, вступают в жестокие схватки; так, у пеликанов более сильные самцы прогоняют более слабых, хлопая своими громадными клювами и нанося тяжелые удары крыльями. Самцы бекасов дерутся между собой, «таская и толкая друг друга своими длинными клювами самым забавным образом, какой только можно представить». Некоторые птицы, как полагают, не дерутся никогда; это относится, по Одюбону, к одному из дятлов Соединенных Штатов (Picus auratus), хотя «за самками следует по полудюжине их веселых обожателей»[752].

Самцы многих птиц крупнее самок, и это, несомненно, является следствием преимущества, приобретенного более крупными и сильными самцами над их соперниками в течение многих поколений. Разница в размерах обоих полов достигает крайних пределов у некоторых австралийских видов. Так, самец мускусной утки (Biziura) и самец Cincloramphus cruralis (родственного нашим конькам), как показывают измерения, ровно вдвое больше своих самок[753]. У многих других птиц самки крупнее самцов, и, как было замечено раньше, часто даваемое объяснение этого тем, что на долю самки приходится большая часть работы при кормлении птенцов, здесь недостаточно. В некоторых немногих случаях самки, как мы увидим далее, по-видимому, приобрели большую величину и силу, чтобы побеждать других самок и овладевать самцами.

Самцы многих куриных птиц, в особенности полигамных пород, снабжены особым вооружением для драки со своими соперниками, именно шпорами, которые могут причинять страшные повреждения. Автор, заслуживающий доверия[754], сообщает, что в Дербишире ястреб налетел на бойцовую курицу, сопровождаемую цыплятами; петух бросился на выручку и пронзил насквозь своей шпорой глаз и череп неприятеля. Шпору с трудом вытащили из черепа, и так как ястреб, хотя мертвый, все еще не распускал когтей, то обе птицы были тесно сцеплены вместе, но когда петуха высвободили, то оказалось, что он пострадал очень мало. Неукротимая храбрость бойцового петуха известна: один джентльмен, бывший некогда свидетелем этого жестокого зрелища, рассказывал мне, что одна из птиц каким-то образом сломала себе обе ноги в петушьем бою, и хозяин ее предложил пари на то, что птица будет продолжать драку, если положить ей ноги в лубки так, чтобы она могла стоять прямо. Это исполнили тут же на месте, и птица сражалась с неослабевающей храбростью до тех пор, пока не получила смертельного удара. На Цейлоне близкородственный дикий вид Gallus Stanleyi, как известно, дерется отчаянно «для защиты своего сераля», так что одного из соперников часто находят мертвым[755]. Индейская куропатка (Ortygornis gularis), самец которой снабжен крепкими и острыми шпорами, до такой степени драчлива, что «рубцы, сохранившиеся от прежних драк, обезображивают грудь почти каждой убитой нами птицы»[756].

Самцы почти всех куриных птиц, даже те, которые не вооружены шпорами, вступают в жестокие схватки в пору размножения. Глухарь и тетерев-косач (Tetrao urogallus и Т. tetrix), которые оба полигамны, имеют определенные места, куда в течение многих недель они собираются в большом числе для драк друг с другом и для того, чтобы выставлять свои прелести напоказ перед самками. Доктор В. Ковалевский сообщает мне, что в России ему случалось видеть снег «покрытым кровью на местах, где дрались глухари, а у косачей перья летят по всем направлениям», когда несколько из них вступят «в генеральный бой». Брэм старший дает любопытный рассказ о «бальцё», как называют в Германии токование, то есть любовные пляски и любовные песни тетерева. Самец почти беспрерывно издает самые странные звуки, «он поднимает хвост кверху и распускает его наподобие веера, вытягивает голову и шею с взъерошенными перьями и отводит крылья от тела. Затем он делает несколько прыжков в разные стороны, иногда описывает круг и прижимает нижнюю часть клюва так близко к земле, что стирает себе перья на подбородке. Во время этих движений он хлопает крыльями и беспрестанно кружится. Чем сильнее он распаляется, тем он становится оживленнее, и приходит, наконец, в совершенное исступление». В это время тетерева увлекаются до того, что становятся почти слепыми и глухими, но все же в меньшей мере, чем глухари; поэтому можно перестрелять одну птицу за другой на том же месте или даже поймать рукой. Проделав эти телодвижения, самцы начинают драться, и один и тот же тетерев, чтобы помериться своей силой с несколькими противниками, посещает в течение одного утра несколько токовищ, которые не меняются по несколько лет[757].

Павлин, со своим длинным хвостом, больше похож на щеголя, чек на воина, но и он вступает иногда в жестокие схватки. Преп. У. Дарвин Фокс сообщает мне, что недалеко от Честера два павлина пришли во время драки в такое возбуждение, что пролетели над всем городом, продолжая драться, пока, наконец, не опустились на верхушку башни Сент-Джон.

Куриные птицы, которые снабжены шпорами, имеют обыкновенно только по одной на каждой ноге, но у Polyplectron (см. рис. 51) имеется по две и больше, а у одного из кроваво-красных фазанов (Ithaginis cruentus) случалось видеть по пяти шпор. Шпоры обыкновенно свойственны только самцам, а у самок заменяются простыми бугорками или зачатками, но у яванского павлина (Pavo muticus) и, как мне сообщил мистер Блис, у малого красноспинного фазана (Euplocamus erythrophtalmus) самки тоже обладают шпорами. У рода Galloperdix самцы обыкновенно имеют по две, а самки по одной шпоре на каждой ноге[758], следовательно, можно рассматривать шпоры как мужское образование, порою передающееся в большей или меньшей степени самкам. Подобно большинству других вторичных половых признаков, шпоры крайне изменчивы, как по числу, так и по развитию, у одного и того же вида.

Различные птицы имеют шпоры на крыльях. Но у египетского гуся (Chenalopes aegyptiacus) есть только «голые, тупые бугры», которые, вероятно, представляют первые ступени, из которых развились настоящие шпоры у других видов. У шпорцевого гуся, Plectropterus gambensis, самцы имеют гораздо более крупные шпоры, нежели самки, и они пользуются ими, как сообщает мне мистер Бартлет, при драках друг с другом, так что в этом случае крыловые шпоры служат половым оружием, но, по Ливингстону, их главное назначение — защита птенцов. Рalamedea (рис. 38) вооружена парой шпор на каждом крыле, и они представляют столь мощнее оружие, что известны случаи, когда от одного удара собака убегала с воем.

Но, по-видимому, в этом случае, как и у некоторых пастушков, обладающих крыловыми шпорами, шпоры у самцов не крупнее, чем у самок[759]. У некоторых ржанок, однако, крыловые шпоры следует рассматривать как половой признак. Так, у самцов нашей обыкновенной пигалицы (Vanellus cristatus) бугорок на плече части крыла становится более выдающимся в пору размножения и самцы дерутся между собой. У некоторых видов Lobivanellus подобный же бугор развивается в пору размножения «в короткую роговую шпору». У австралийского L. lobatus оба пола имеют шпоры, но у самцов они гораздо крупнее, чем у самок. У родственной птицы Ноmopterus armatus шпоры не увеличиваются в размерах в пору размножения, но этих птиц наблюдали в Египте дерущимися между собой таким же образом, как наши пигалицы, то есть делающими внезапные повороты в воздухе и нападающими друг на друга сбоку, иногда с роковыми последствиями. Таким же образом прогоняют они и других неприятелей[760].

Пора любви вместе с тем и пора битв; но самцы некоторых птиц, например, бойцовых кур и турухтана, и даже молодые самцы диких индеек и шотландского тетерева[761] готовы драться при всякой встрече. Присутствие самки представляет собою teterrima belli causa [самую ужасную причину войны]. Бенгальцы заставляют красивых маленьких самцов амандавы (Estrelda amandava) драться, поставив в ряд три маленькие клетки с самкой посредине; спустя некоторое время самцы выпускаются и немедленно начинается отчаянное сражение[762]. Когда много самцов собираются в одном и том же определенном месте и дерутся друг с другом, как, например, у шотландского тетерева и разных других птиц, то их обыкновенно сопровождают самки[763], которые потом спариваются с победителями. Но в некоторых случаях спаривание предшествует поединкам, а не следует за ними; так, по Одюбону[764], несколько самцов виргинского козодоя (Caprimulgus virginianus) «ухаживают крайне забавным образом за самкой, и, как только последняя остановит свой выбор на одном из них, избранник бросается на всех пришельцев и выгоняет их за пределы своих владений». Обыкновенно самцы стараются отогнать или убить своих противников перед спариванием. Впрочем, самка, по-видимому, не всегда предпочитает победителя. Доктор В. Ковалевский уверял меня, что глухарка иногда уходит украдкой с молодым самцом, не осмелившимся выступить на арену со старыми петухами, так же как иногда это случается с самками благородных оленей в Шотландии. Когда двое самцов соревнуются в присутствии одной самки, то, несомненно, победитель обыкновенно добивается желаемого, но некоторые из этих драк вызываются бродячими самцами, пытающимися нарушить мир уже сочетавшейся пары[765].

Даже у самых драчливых видов образование пар зависит, вероятно, не исключительно от одной силы и храбрости самца 78, потому что самцы бывают здесь обыкновенно снабжены различными украшениями, которые часто становятся более яркими в пору размножения и которые они усердно выставляют напоказ перед самками. Самцы стараются также пленить или возбудить своих подруг любовными призывами, песнями и телодвижениями, и во многих случаях ухаживание является продолжительным делом. Поэтому невероятно, чтобы самки были безразличны к прелестям другого пола или что они неизменно принуждены отдаваться победившим самцам. Более вероятно, что некоторые самцы возбуждают самок до или после поединка, и что самки бессознательно предпочитают их. Относительно Tetrao umbellus один хороший наблюдатель[766] доходит до того, что допускает, будто поединки самцов «чистый балаган, разыгрываемый с целью показать себя в наилучшем виде перед собравшимися восхищенными самками, потому что мне никогда не удавалось видеть изувеченного героя и я редко находил что-либо, кроме сломанного пера». Мне придется еще вернуться к этому предмету, но здесь я могу добавить, что у Tetrao cupido Соединенных Штатов около двух десятков самцов собираются в определенное место и, важно расхаживая, наполняют воздух своими необычайными звуками. После первого же ответа самки между самцами начинается свирепая драка, и слабейшие уступают. Но затем, по Одюбону, как победители, так и побежденные ищут самку, так что или самки должны сделать выбор, или драка должна возобновиться. Далее, у одного из полевых скворцов Соединенных Штатов (Sturnella ludoviciana) самцы вступают в свирепые схватки между собой, «но при виде самки все летят к ней, как безумные»[767].

У птиц голос служит для выражения эмоций, например, тревоги, страха, гнева, торжества или просто счастья. Иногда он употребляется, видимо, для того, чтобы нагонять страх, как, например, в случае шипящего звука, издаваемого некоторыми птенцами. Одюбон рассказывает[768], что ночная кваква (Ardea nycticorax, Linn.), жившая у него ручной, пряталась обыкновенно при приближении кошки и затем «внезапно выскакивала, испуская один из самых страшных криков, видимо наслаждаясь испугом и бегством кошки». Обыкновенный домашний петух клохчет курице, а курица — цыплятам, когда попадется лакомый кусок. Курица, снесшая яйцо, «повторяет[769] очень часто одну и ту же ноту и кончает секстой выше, которую тянет дольше других», выражая таким образом свою радость. Некоторые из общественных птиц, по-видимому, зовут друг друга на помощь, а при перелетах с дерева на дерево вся стая держится вместе, чириканьем перекликаясь друг с другом. Во время ночных странствований гусей и других водяных птиц звучные клики передового отряда слышны в темноте над головой, и в ответ слышны откликающиеся звуки с тыла. Некоторые крики служат сигналом опасности, и, как охотникам известно из горького опыта, эти крики понимаются птицами не только того же самого вида, но и других. Домашний петух кричит, а колибри чирикают, торжествуя над побежденным соперником. Однако настоящее пение и различные странные крики большинства птиц издаются по преимуществу в пору размножения и служат средством очарования или просто любовным призывом другого пола.

Между натуралистами существуют значительные разногласия относительно цели пения у птиц. Немного существовало наблюдателей, более тщательных, чем Монтегю, а он утверждал, что «самцы певчих и многих других птиц обыкновенно не ищут самок, но, напротив, их дело весной состоит в том, что они садятся на каком-либо видном месте и испускают полной грудью любовные ноты, которые самка инстинктивно узнает и является к этому месту выбирать себе друга»[770]. Мистер Дженнер Уир сообщает мне, что это, несомненно, справедливо в случае соловья. Бехштейн, державший птиц всю свою жизнь, уверяет, что «у канареек самка всегда выбирает лучшего певца и что на воле самка вьюрка выбирает из сотни самцов того, чья песня ей наиболее нравится»[771]. Не может быть сомнения, что птицы внимательно слушают пение друг друга. Мистер Уир рассказывал мне случай с одним снегирем, которого выучили насвистывать немецкий вальс и который был такой хороший исполнитель, что стоил десять гиней; когда этого снегиря в первый раз поместили в комнату, где содержались другие птицы, и он начал петь, то все прочие, около двадцати коноплянок и канареек, уселись на ближайшей к певцу стороне своих клеток и слушали с величайшим интересом нового исполнителя. Многие натуралисты полагают, что пение птиц есть почти исключительно «следствие соперничества и соревнования» и что оно не имеет целью пленять их подруг. Такое мнение высказывали Денс Баррингтон и Уайт из Селборна, которые специально занимались этим вопросом[772]. Впрочем, Баррингтон допускает, что «превосходство в пении дает птицам удивительное преобладание над другими, как хорошо известно птицеловам». Несомненно, что между самцами существует сильнейшее соперничество в пении. Любители сводят иногда своих птиц, чтобы посмотреть, которая будет петь дольше, и мистер Яррел говорил мне, что первоклассная птица поет иногда до тех пор, пока не упадет почти замертво или, по Бехштейну[773], совсем мертвой, вследствие разрыва сосуда в легких. Какова бы ни была причина, но самцы птиц, как я слышал от мистера Уира, часто внезапно умирают в пору пения. Ясно, что привычка петь иногда совсем не зависит от любви, потому что бесплодный гибрид канарейки пел, судя по описаниям[774], глядя на самого себя в зеркало, и затем бросился на свое отражение; он также нападал с яростью на канарейку-самку, когда ее посадили в ту же клетку. Птицеловы постоянно пользуются чувством ревности, возбуждаемым у птиц актом пения: они прячут и укрывают самца, умеющего хорошо петь, а чучело птицы, окруженное прутьями, намазанными клеем, выставляется на вид. Таким способом, как сообщает мне мистер Уир, один человек поймал в течение одного единственного дня пятьдесят, а в другой раз семьдесят зябликов-самцов. Уменье и наклонность петь так различны у птиц, что, хотя цена обыкновенного зяблика-самца не более шести пенсов, мистер Уир видел одного, за которого птицелов просил три фунта; испытание настоящего хорошего певца состоит в том, что он будет продолжать петь, в то время как хозяин вращает клетку вокруг своей головы.

Нет ничего несовместимого в том, что самцы птиц поют из соревнования так же, как с целью очаровывать самок, и следует ожидать, что эти обе привычки будут существовать рядом, как существуют вместе привычки щеголять и драться. Однако некоторые авторы уверяют, что песня самца не может служить для очарования самки, потому что самки немногих видов, например, канарейки, зорянки, жаворонка и снегиря, особенно в состоянии вдовства, по замечанию Бехштейна, сами поют довольно мелодично. В некоторых из этих случаев привычка к пению может быть отчасти приписана тому, что этих самок кормили очень сытно и содержали в неволе[775], потому что это нарушает все обычные отправления, связанные с воспроизведением вида. Было уже приведено много примеров частичной передачи вторичных мужских признаков самкам, так что нет ничего удивительного в том, что самки некоторых видов обладают способностью петь. Утверждали также, что песня самца не может служить для прельщения, потому что самцы некоторых видов, например, зорянки, поют осенью[776]. Но нет ничего обыкновеннее у животных, как находить удовольствие в проявлении любого инстинкта, которому они в другие времена следуют ради какого-нибудь действительного блага. Как часто видим мы птиц, носящихся, скользящих и парящих в воздухе очевидно ради удовольствия. Кошка играет с пойманной мышью, а баклан с пойманной рыбой. Птица-ткачик (Ploceus), заключенная в клетку, развлекается тем, что аккуратно вплетает травинки между проволоками клетки. Птицы, имеющие обычай драться в пору размножения, обыкновенно готовы драться во всякое время, и глухари иногда токуют осенью на обычных местах сборища[777]. Поэтому нисколько не удивительно, что самцы птиц продолжают петь для собственного удовольствия после того, как пора ухаживания миновала.

Как показано в одной из прошлых глав, пение — это, до некоторой степени, искусство, и оно значительно совершенствуется упражнением. Птиц можно научить разным мелодиям, и даже немузыкальный воробей выучивался петь, как коноплянка. Они усваивают себе песни своих приемных родителей[778], а иногда и песни своих соседей[779]. Все обыкновенные певцы принадлежат к отряду Insessores, и их голосовые органы гораздо сложнее, чем у большинства других птиц; странно, однако, что некоторые из Insessores, как вороны, вороны и сороки, обладают надлежащим голосовым аппаратом[780], хотя никогда не поют и в естественном состоянии не видоизменяют голоса сколько-нибудь значительно. Гёнтер[781] уверяет, что у настоящих певцов мышцы гортани сильнее у самцов, нежели у самок, но за этим небольшим исключением между голосовыми органами обоих полов нет никакой разницы, несмотря на то, что самцы у большинства видов поют гораздо лучше и продолжительнее, чем самки.

Замечательно, что только маленькие птицы поют по-настоящему. Однако австралийский род Menura следует исключить, потому что Menura Alberti (птица-лира), ростом приблизительно с полу-взрослую индюшку, не только передразнивает других птиц, «но и ее собственный свист чрезвычайно красив и разнообразен». Самцы собираются и образуют площадки для «корробори», где они поют, опустив крылья, поднимая и развертывая хвосты подобно павлину[782]. Замечательно также, что птицы, которые хорошо поют, редко бывают наделены яркой окраской или другими украшениями. Из наших британских птиц за исключением снегиря и щегла, все лучшие певцы окрашены скромно. Зимородок, щурка, сизоворонка, удод, дятел и так далее, издают резкий крики, а яркие птицы тропиков почти никогда не бывают певцами[783]. Следовательно, яркие цвета и способность петь как бы заменяют друг друга. Можно предполагать, что если бы оперение не было изменчиво в смысле яркости или если бы яркая окраска была опасна для вида, то были бы применены другие средства для очарования самок, и одним из таких средств является мелодичность голоса.

У некоторых птиц голосовые органы сильно различаются у обоих полов. У Tetrao cupido (рис. 39) самец имеет два голых оранжевых мешка по обеим сторонам шеи, которые сильно раздуваются, когда самец в пору размножения издает свои странные гулкие звуки, слышимые с большого расстояния.

Одюбон доказал, что этот звук тесно связан с указанным аппаратом (напоминающим нам воздушные мешки по бокам рта у некоторых лягушек-самцов), так как он нашел, что этот звук значительно ослабевает, если проколоть один из мешков ручной птицы, а если проколоть оба, то он совсем прекращается. Самка имеет «несколько похожее, хотя и меньших размеров, голое место кожи на шее, но оно не способно раздуваться»[784]. Самец другого тетерева (Tetrao urophasianus) во время ухаживания за самкой «раздувает свое голое желтое горло до чудовищных размеров, ровно в половину величины туловища», затем, он издает различные скрипучие, низкие, гулкие звуки. Подняв дыбом перья на шее, опустив крылья и производя ими шуршание по земле, распустив длинный остроконечный хвост наподобие веера, он принимает разнообразные причудливые позы. Горло самки ни в каком отношении не замечательно[785].

Теперь, по-видимому, прочно установлено, что большой горловой мешок самца европейской дрофы (Otis tarda) и, по крайней мере, четырёх других видов служит не вместилищем для воды, как думали прежде, но имеет связь с издаваемым в пору размножения своеобразным звуком, похожим на «ок»[786]. Воронообразная птица, живущая в Южной Америке, Cephalopterus ornatus (рис. 40), названа зонтичной птицей вследствие громадного хохла, образованного из голых белых стержней, оканчивающихся тёмно-синими опахалами, которые она может поднимать в виде большого купола, покрывающего всю голову и имеющего не менее пяти дюймов в диаметре.

Эта птица имеет на шее длинный, тонкий, цилиндрический мясистый придаток, густо покрытый похожими на чешую голубыми перьями. Он, вероятно, отчасти служит украшением, но также и резонатором, потому что мистер Брэм нашел, что он связан с «необычайным развитием трахеи и голосовых органов». Он раздувается, когда птица издает свои необыкновенно низкие, громкие и протяжные звуки, напоминающие флейту. Хохол на голове и шейный придаток находятся у самки в зачаточном состоянии[787].

Голосовые органы различных водоплавающих и голенастых птиц чрезвычайно сложны и до некоторой степени различны у обоих полов. В некоторых случаях трахея изогнута, как охотничий рог, и глубоко погружена в грудину. У дикого лебедя (Суgnus ferus) она глубже вдается в грудину у взрослого самца, чем у самки или молодого самца. У самца Merganser расширенная часть трахеи снабжена добавочной парой мышц[788]. Однако у одной из уток, именно у Anas punctata, костное расширение развито у самца лишь немногим более, чем у самки[789]. Но значение этих различий в трахее у обоих полов Anatidae непонятно, потому что самец не всегда более голосист; так, например, у обыкновенной утки самец шипит, тогда как самка крякает[790]. У обоих полов одного из журавлей (Grus virgo) трахея проникает в грудную кость, но представляет «некоторые половые видоизменения». У самца черного аиста также существует хорошо выраженное половое различие в длине и кривизне бронх[791]. Таким образом, очень важные части изменились в этих случаях соответственно полу.

Часто трудно догадаться, служат ли многие странные крики и звуки, издаваемые самцами птиц в пору размножения, для очарования или только для призыва самки. Нежное воркование горлицы и многих голубей, можно полагать, нравится самке. Когда самка дикой индюшки издает утром свой зов, самец отвечает звуком, совершенно отличным от того бормотания, с которым он, подняв перья, шурша крыльями и раздув сережки, пыхтит и важничает перед ней[792]. Бормотание косача определенно служит призывом для самки, так как известны случаи, когда этот звук привлекал четырех или пятерых самок с известного расстояния к самцу в неволе, но так как косач продолжает бормотать по целым часам день за днем, а глухарь делает это «в агонии страсти», то это приводит нас к предположению, что таким образом очаровываются присутствующие самки[793]. Известно, что голос самца обыкновенного грача изменяется в пору размножения и поэтому до некоторой степени имеет половой характер[794]. Но что сказать относительно резких воплей издаваемых, например, некоторыми видами макао; имеют ли эти птицы столь же дурной вкус относительно музыкальных звуков, как и относительно цветов, если судить по негармоничному контрасту их ярко-жёлтого и голубого оперения? Возможно, в самом деле, что громкие голоса многих самцов птиц, без всякой выгоды для них, являются просто следствием унаследования действия постоянного упражнения их голосовых органов при возбуждении сильными страстями любви, ревности и гнева; но мы вернемся к этому вопросу, когда будем рассматривать четвероногих.

До сих пор мы говорили только о голосе, но самцы различных птиц во время своего ухаживания пускают в ход то, что можно назвать инструментальной музыкой. Павлины и райские птицы трещат стержнями своих перьев. Индюки шаркают о землю крыльями, а некоторые породы тетеревов производят таким образом жужжащий звук. Другой северо американский тетерев, Tetrao umbellus, согласно мистеру Р. Хеймонду, быстро барабанит, хлопая друг о друга крыльями над спиной, а не по бокам, как думал Одюбон, когда, подняв хвост и распустив воротник, тетерев «показывается во всей красоте самкам, спрятавшимся поблизости». Звук, производимый таким образом, сравнивается некоторыми с отдаленным громом, другими — с быстрой барабанной дробью. Самка никогда не барабанит, «но летит прямо к месту, где занимается этим самец». На Гималаях самец фазана-каледжи «часто барабанит своими крыльями, производя своеобразные звуки, несколько похожие на те, которые получаются при встряхивании куска жесткого полотна». На западном берегу Африки маленькие черные ткачики (Ploceus?) собираются небольшими стайками на кустах вокруг маленькой открытой полянки, поют и носятся по воздуху, трепеща крыльями, «отчего получается быстрый дребезжащий звук, как от детской погремушки». Одна птица за другой упражняется так целыми часами, но только в период ухаживания. В такую же, но ни в какую иную пору, самцы некоторых козодоев (Caprimulgus) производят странный гудящий шум своими крыльями. Различные виды дятлов ударяют клювом по сухому звучному суку с такими быстрыми колебательными движениями, что «кажется, будто голова находится одновременно в двух местах». Звук, производимый таким образом, слышен со значительного расстояния, но его невозможно описать; я уверен, что, услышав его в первый раз, никто не угадает его источника. Так как этот дребезжащий звук слышен только в пору размножения, то его считали любовной песнью, но может быть вернее было бы назвать его любовным призывом. Наблюдали, как самка, выгнанная из гнезда, звала такими звуками своего супруга, который отвечал таким же образом и вскоре появился. Наконец, самец удода (Upupa epops) соединяет голосовую музыку с инструментальной, так как в пору размножения эта птица, как наблюдал мистер Суинго, сначала втягивает воздух и затем ударяет концом клюва перпендикулярно вниз о камень или о древесный ствол, причем «воздух выталкивается вниз через вытянутый в виде трубки клюв и производит надлежащий звук». Если клюв не ударяется таким образом о какой-нибудь предмет, звук совершенно иной. В то же время воздух заглатывается, так что пищевод сильно раздувается и, вероятно, действует как резонатор не только у удода, но и у голубей, и у других птиц[795].

В предыдущих случаях звуки производились с помощью уже существующих образований, нужных для других целей, но в последующих случаях некоторые перья специально были видоизменены с единственной целью производить звуки. Треск, блеяние, ржанье или рокотанье (как выражаются различные наблюдатели), производимые обыкновенным бекасом (Scolopax gallinago), должны поражать всякого, кто их когда-нибудь слышал. Эта птица в пору спаривания взлетает «быть может на высоту тысячи футов» и, после продолжающихся некоторое время зигзагов, с изумительной быстротой спускается на землю по кривой, с распущенным хвостом и трепещущими кончиками перьев. Звук издается только во время этого быстрого спуска. Никто не мог объяснить его причины, пока господин Мевес не обнаружил, что по обе стороны хвоста наружные перья имеют особую форму (рис. 41): твердый стержень пера изогнут саблеобразно, косые бородки имеют необычайную длину, и наружные края опахала тесно скреплены между собой.

Он нашел, что, если дуть на эти перья или, привязав их к тонкой, длинной палке, быстро махать ими в воздухе, можно в точности воспроизвести трещащие звуки, производимые живой птицей. Оба пола снабжены такими перьями, но у самца они обыкновенно крупнее, нежели у самки, и издают более низкий тон. У некоторых видов, как, например, у S. frenata (рис. 42), столь сильно изменены четыре пера, а у S. javensis (рис. 43) — не менее восьми перьев по обе стороны хвоста.

Если размахивать в воздухе перьями разных видов, получаются различные звуки; Scolopax Wilsonii Соединенных Штатов производит свистящий звук, когда он быстро спускается к земле[796].

У самца Chamaepetes unicolor (большой американской птицы из куриных) первое маховое перо первого порядка изогнуто к концу и заострено гораздо более, чем у самки. У родственной птицы Penelope nigra мистер Сэлвин наблюдал самца, который, во время спуска «с распростертыми крыльями, издавал род скрипа или треска», вроде звука падающего дерева[797]. У одной индийской дрофы (Sypheotides aurituv) только самец имеет сильно заостренные маховые перья первого порядка, а самец одного родственного вида производит жужжащий звук во время ухаживания за самкой[798]. В совершенно иной группе птиц, именно у колибри, только самцы некоторых пород имеют или очень расширенные стержни маховых перьев первого порядка, или круто срезанные по направлению к концу опахала. Так, например, у взрослого самца Selasphorus platycercus первое маховое перо первого порядка (рис. 44) вырезано таким образом.

Перелетая с цветка на цветок, он производит «пронзительный, почти свистящий звук»[799], но мистер Сэлвин не думает, чтобы этот звук производился намеренно. Наконец, у нескольких видов подрода Pipra, или манакина, маховые перья второго порядка самцов видоизменены, как описывает мистер Склетер, еще более странным образом. У ярко окрашенной Pipra deliciosa первые три маховых пера второго порядка имеют толстые стержни и изогнуты по направлению к телу;

четвертое и пятое маховые перья (рис. 45, а) изменены еще более, а у шестого и седьмого (b, е) стержень утолщен до «чрезвычайной степени, образуя плотный роговой обрубок». Форма бородок также сильно изменена сравнительно с соответствующими перьями (d, e, f) самки. Даже кости крыла, поддерживающие эти своеобразные перья у самца, по словам мистера Фрезера, значительно утолщены. Эти птички производят необыкновенный шум, причем первая «резкая нота имеет некоторое сходство со щелканьем бича»[800].

Разнообразие звуков, как голосовых, так и инструментальных, производимых самцами многих птиц в пору размножения, и разнообразие средств, производящих эти звуки, чрезвычайно замечательны. Мы получаем, таким образом, ясное понятие об их важности для половых целей и припоминаем выводы, к которым пришли относительно насекомых. Нетрудно вообразить те ступени, посредством которых издаваемые птицей звуки, служившие первоначально просто призывом или для другой какой-либо цели, могли усовершенствоваться до превращения в мелодичную любовную песню. Что касается видоизмененных перьев, производящих, трескучие, свистящие или грохочущие звуки, то мы знаем, что некоторые птицы во время ухаживания взмахивают, встряхивают или трещат своими не измененными перьями; и если самки были склонны выбирать лучших исполнителей, то самцы, обладающие наиболее крепкими, толстыми или наиболее заостренными перьями, расположенными на какой-нибудь части тела, имели бы наибольший успех и таким образом мало-помалу перья могли видоизмениться почти до любых пределов. Самки, конечно, не замечали бы последовательных незначительных изменений формы, а только производимые таким образом звуки. Любопытно, что в одном и том же классе животных звуки столь различные, как дребезжание хвоста бекаса, стук клюва дятла, резкий, похожий на звук трубы, крик некоторых водяных птиц, воркование горлицы и песня соловья, могут нравиться самкам разных видов. Но мы не должны судить о вкусах разных видов по одной общей мерке и не должны применять к ним мерку людского вкуса. Не следует забывать, что даже у человека нестройные звуки вроде ударов в там-там и пронзительных нот тростниковых дудок приятны слуху дикарей.

Сэр С. Бейкер замечает[801], что «подобно тому, как желудок араба предпочитает сырое мясо и дымящуюся печень, вырезанную из животного, так его ухо предпочитает свою такую же грубую и нестройную музыку всякой другой».

Я уже упоминал в нескольких случаях о странных любовных телодвижениях некоторых птиц, так что здесь остается добавить немного. В Северной Америке большие стаи тетеревов (Tetrao phasinellus) в пору размножения собираются каждое утро на выбранное ровное место и здесь бегают кругами по площадке около пятнадцати или двадцати футов в поперечнике, так что земля вытаптывается совсем догола, как на току. В этих «плясках куропаток», как выражаются охотники, птицы принимают самые странные позы и бегают кругами, одни направо, другие налево. Одюбон описывает, как самцы одного вида цапли (Ardea herodias) с большим достоинством прогуливаются на своих длинных ногах перед самками, как бы вызывая соперников. Про одного из отвратительных стервятников (Cathartes jota) тот же наблюдатель пишет, что «жестикуляция и марширование самцов в начале периода любви крайне комичны». Некоторые птицы принимают свои любовные позы не на земле, а налету, как мы это видели на примере черного африканского ткача. Весной наша маленькая серая славка (Sylvia cinerea) часто поднимается на несколько футов пли ярдов в воздухе над каким-нибудь кустом и «порхает порывистыми, причудливыми движениями, не переставая все время петь, а затем сразу опускается на насест». Большая английская дрофа принимает невообразимо странные позы, ухаживая за самкой, как изображено Вольфом. Родственная индийская дрофа (Otisbengalensis) «поднимается в это время вертикально в воздух, торопливо хлопая крыльями, подняв хохол, взъерошив перья на шее и груди, а затем падает на землю»; самец повторяет этот маневр несколько раз, производя притом особенный гудящий шум. Самки, находящиеся поблизости, «идут на эти призывные прыжки; при их приближении самец волочит свои крылья и распускает хвост подобно индейскому петуху[802]. Но наиболее любопытный пример представляют три родственных рода австралийских птиц, знаменитые беседковые птицы — без сомнения общие потомки какого-нибудь древнего вида, приобретшего впервые странный инстинкт строить беседки для своих любовных игр. Эти беседки (рис. 46), которые, как мы увидим впоследствии, украшены перьями, раковинами, костями и листьями, строятся на земле исключительно в целях ухаживания, потому что гнезда тех же птиц вьются на деревьях.

Оба пола участвуют в сооружении беседок, но главным работником является самец. Инстинкт этот так силен, что проявляется в неволе, и мистер Стрендж описал[803] поведение нескольких атласных беседковых птиц, которых он держал в вольере в Новом Южном Уэльсе: «Иногда самец гоняется за самкой по всей вольере, затем идет к беседке, подбирает яркое перо или крупный лист, испускает странный крик, взъерошивает все перья, бегает вокруг беседки и приходит в такое возбуждение, что глаза его готовы кажется вылезти из орбит; он всё время распускает то одно, то другое крыло, издает низкий свистящий звук и, подобно домашнему петуху, как будто подбирает что-то с земли пока, наконец, самка осторожно не приблизится к нему». Капитан Стокс описал повадки и «дома для игрищ» другого вида, так называемой большой беседковой птицы. Видели, как она «забавлялась тем, что летала взад и вперед, подбирая раковину по очереди то с той, то с другой стороны и пронося ее в клюве под сводом отверстия». Эти любопытные постройки, сооружаемые только для сборищ, где оба пола забавляются и ухаживают друг за другом, должны стоить птицам много труда. Так, например, беседка серогрудой беседковой птицы имеет почти четыре фута длины, восемнадцать дюймов вышины и воздвигнута на толстом помосте из хвороста.

Я рассмотрю сначала случаи, когда украшены исключительно самцы или же они украшены в значительно большей степени, чем самки, а в одной из следующих глав будут рассмотрены случаи, когда оба пола одинаково украшены, и, наконец, те редкие случаи, когда самка окрашена несколько ярче, чем самец. Как для искусственных украшений, употребляемых дикарями и цивилизованными людьми так и для естественных украшений птиц главным местом, оказывается голова[804]. Украшения, как было упомянуто в начале этой главы, удивительно разнообразны. Хохлы на передней или задней части головы состоят из перьев различной формы и иногда способны подниматься или распускаться, причем полностью выказываются их великолепные краски. Порою встречаются изящные кисточки на ушах (см. ранее приведенный рис. 39). Голова иногда покрыта бархатистым пухом, как у фазана, или же обнажена и ярко окрашена. Шея тоже порою украшена бородкой, сережками или мясистыми наростами. Такие придатки обыкновенно ярко окрашены и, без сомнения, служат украшением, хотя и не всегда красивы на наш глаз; значение их видно из того, что во время ухаживания самца за самкой они часто раздуваются и принимают более яркие оттенки, как, например, у индюка. В подобных же обстоятельствах мясистые придатки вокруг головы самца фазана трагопана (Ceriornis Temminckii) раздуваются в виде широкой ленты на шее и двух рогов с каждой стороны великолепного хохла, при этом они окрашиваются в самый интенсивный голубой цвет, какой мне когда-либо случалось видеть[805]. Африканский рогатый ворон (Bucorax abyssinicus) раздувает свою киноварно-красную пузыревидную сережку на шее, и со своими опущенными крыльями и развернутым хвостом «имеет величественный вид»[806]. Даже радужная оболочка глаза у самца иногда бывает окрашена ярче, чем у самки; то же часто справедливо для клюва, например, у нашего обыкновенного черного дрозда. У Buceros corrugatus [птицы-носорога] весь клюв и громадный шлем окрашены у самца ярче, чем у самки, а «косые борозды по обеим сторонам нижней челюсти свойственны только мужскому полу»[807].

На голове также часто находятся мясистые придатки, волокна и твердые выросты. Если они не общи обоим полам, то всегда присущи одним самцам. Твердые выросты были подробно описаны доктором У. Маршаллом[808], показавшим, что они образуются либо из обтянутой кожей губчатой кости, либо из кожных и других тканей. У млекопитающих настоящие рога всегда поддерживаются лобными костями, но у птиц для этой цели подверглись изменениям различные кости; у видов одной и той же группы эти выросты могут то иметь костный стержень, то быть совершенно лишенными его, то представлять различные переходы между этими крайностями. Отсюда, как справедливо замечает доктор Маршалл, изменения самого различного рода служили для развития посредством полового отбора этих украшающих придатков. Удлиненные перья или опахала возникают почти на любом месте тела. Перья на горле и груди иногда развиваются в великолепные брыжи и воротники. Хвостовые перья часто удлиняются, как мы видим на кроющих хвостовых перьях павлина и на самом хвосте фазана-аргуса. У павлина даже кости хвоста изменились для поддержки тяжелых кроющих хвостовых перьев[809]. Туловище аргуса не больше, чем у курицы, однако длина от конца клюва до оконечности хвоста не менее пяти футов и трех дюймов[810], а длина великолепных глазчатых маховых перьев второго порядка достигает у аргуса почти трех футов. У одного маленького африканского козодоя (Cosmetornis vexillarius) одно из маховых перьев первого порядка в пору размножения доходит до двадцати шести дюймов в длину, хотя сама птица не длиннее десяти дюймов. У другого близкородственного рода козодоев стержни удлиненных перьев оголены, кроме концов, где имеется опахало в форме диска[811]. Далее, у другого рода козодоев хвостовые перья развиты еще более непомерно. В общем, хвостовые перья удлиняются чаще, чем крыловые, потому что всякое значительное удлинение последних мешает полету. Таким образом, мы видим, что у близкородственных птиц украшения одного и того же рода приобретались самцами посредством развития чрезвычайно различных перьев.

Любопытно, что перья видов, принадлежащих к очень различным группам, видоизменились почти совершенно одинаковым своеобразным способом. Так, крыловые перья одного из упомянутых козодоев имеют голый стержень и кончаются диском, или, как иногда говорят, имеют ложковидную или ракетовидную форму. Перья такой же формы встречаются в хвосте момота (Eumomota superciliaris), у одного зимородка, вьюрка, колибри, попугая, нескольких индийских дронго (Dicrurus и Edolius, у одного из которых диск стоит вертикально) и в хвосте некоторых райских птиц. У последних подобные же перья с великолепными глазками украшают голову, что встречается и у некоторых из куриных птиц. У одной индийской дрофы (Sypheotides auritus) перья, образующие ушные кисточки и имеющие около четырех дюймов длины, также кончаются дисками[812]. В высшей степени странен тот факт, что момоты, как ясно показал мистер Сэлвин, придают своим перьям вид ракетки, обкусывая бородки, и это постоянно повторяемое уродование произвело некоторый наследуемый эффект[813].

Далее, бородки перьев у весьма разнородных птиц бывают нитеобразные, пушистые, как у некоторых цапель, ибисов, райских птиц и Gallinaceae. В других случаях бородки исчезают и стержни остаются на всем протяжении голыми; такие стержни достигают в хвосте Paradisea apoda длины в тридцать четыре дюйма[814]. У Paradisea Papuana (рис. 47) они гораздо короче и тоньше.

Меньшие перья, обнаженные таким образом, имеют вид щетин, как на груди индейского петуха. Подобно тому, как люди восхищаются любой мимолетной модой в одежде, так у птиц почти любое изменение в цвете или строении перьев самцов по-видимому, нравится самке. То обстоятельство, что перья весьма отдаленных друг от друга групп изменены аналогичным образом, без сомнения, зависит прежде всего от того, что все перья имеют почти одинаковое строение и способ развития, и, следовательно, стремятся видоизменяться сходным образом. Мы часто замечаем склонность к аналогичной изменчивости в оперении наших домашних пород, принадлежащих к разным видам. Так, хохлы появились у нескольких видов. У вымершей разновидности индюков хохол состоял из голых стержней, увенчанных пуховыми султанами, так что они до некоторой степени напоминали описанные выше ракетовидные перья. У некоторых пород голубей и кур перья рассеченные, с некоторой наклонностью стержней к оголению. У севастопольского гуся плечевые перья значительно удлинены, курчавы или даже спирально закручены и имеют пушистые края[815]. Едва ли нужно говорить здесь что-нибудь относительно окраски, потому что всякому известно, как великолепны краски многих птиц и как гармонично они сочетаются. Окраска часто имеет металлический и радужный отливы. Круглые пятна окружены иногда одним или несколькими различно оттененными кольцами и превращены, таким образом, в глазки. Нет также надобности много говорить об удивительных различиях между полами у многих птиц. Обыкновенный павлин представляет поразительный пример. Самки райских птиц темно окрашены и лишены всяких украшений, между тем как самцы украшены, вероятно, богаче всех птиц и столь разнообразно, что их надо видеть, чтобы оценить. Удлиненные золотисто-оранжевые перья, выходящие из-под крыльев Paradisea apoda, поднятые вертикально и приведенные в колебательные движения, образуют, по описаниям, род сияния, из центра которого голова «выглядывает, подобно маленькому изумрудному солнцу, в лучах, образуемых двумя султанами перьев»[816]. У другого великолепного вида голова лысая и «роскошного кобальтово-синего цвета с несколькими поперечными полосками из черных бархатистых перьев»[817]. Самцы колибри (рис. 48 и 49) почти соперничают по красоте с райскими птицами, как согласится всякий, видевший роскошные книги мистера Гульда или его богатую коллекцию.

Очень замечательны многочисленные и разнообразные способы украшения этих птиц. Почти каждая часть их оперения использовалась и видоизменялась, и изменения эти доведены, как показал мне мистер Гульд, до изумительного совершенства у нескольких видов почти каждой подгруппы. Подобные случаи представляют любопытное сходство с тем, что мы видим у наших любительских пород, выведенных человеком ради их красоты: у одних особей изменялись первоначально одни признаки, у других, принадлежащих к тому же виду,— другие; такие изменения были подхвачены человеком и значительно усилены, как это показывают хвост трубастого голубя, хохол якобинца, клюв и мясистый нарост гонца и так далее. Единственная разница между этими случаями состоит в том, что в одном случае результат обязан отбору, произведенному человеком, тогда как в другом случае, как у колибри, райских птиц и так далее, результат обязан тому, что самки выбирали наиболее красивых самцов.

Я упомяну еще только об одной птице, замечательной по крайнему контрасту в окраске обоих полов, именно о знаменитых южноамериканских птицах-колокольчиках (Chasmorhynchus niveus), голос которых можно различить на расстоянии около трех миль; этот голос изумляет всякого, слышащего его в первый раз. Самец чисто белый, тогда как самка грязно-зеленого цвета, а белый цвет — большая редкость у сухопутных видов средней величины и безобидного нрава. Кроме того, самец, по описанию Уотертона, обладает спиральной трубкой, приблизительно в три дюйма длины, поднимающейся от основания клюва. Она черная, как смоль, и покрыта сверху, словно пятнами, мелким пушистыми перьями. Эта трубка может надуваться воздухом, сообщаясь с нёбом, а когда не надута, то свисает на одну сторону. Род этот состоит из четырёх видов, самцы которых весьма различны, тогда как самки, как описал мистер Склетер в очень интересной статье, очень похожи друг на друга и, таким образом, представляют превосходный пример общего правила, что в пределах одной и той же группы самцы отличаются друг от друга гораздо более самок. У второго вида (С. nudicollis) самец тоже снежно белый, за исключением широкого пространства голой кожи на горле и вокруг глаз, которое в пору размножения окрашено в превосходный зеленый цвет. У третьего вида (С. tricarunculatus) только голова и шея самца белые, остальное же тело каштаново бурое, и самец этого вида снабжен тремя нитевидными выростам длиной в половину туловища; один из них отходит от основания клюва, а два других — от углов рта[818].

Цветное оперение и некоторые другие украшения взрослых самцов либо сохраняются на всю жизнь, либо периодически возобновляются летом и в период размножения. В это же время клюв и голая кожа головы и прилегающих частей часто меняют окраску, как у некоторых цапель, ибисов, чаек, у одной из только что упомянутых птиц-колокольчиков и др. У белого ибиса щеки, раздувающаяся кожа на шее и основание клюва становятся тогда багровыми[819]. У одного из пастушков Gallicrex cristatus, в этот период на голове самца развивается большой красный мясистый нарост. То же относится к тонкому роговому гребню на клюве одного из пеликанов, P. erythrorhynchus, так как после поры размножения эти роговые гребни сбрасываются, подобно рогам с головы оленя, — берег одного острова на озере в Неваде был найден усеянным этими странными остатками[820].

Перемены в окраске оперения соответственно времени года зависят, во-первых, от линьки, повторяющейся два раза в год, во-вторых, от действительного изменения цвета в самих перьях и, в-третьих, оттого, что темные края перьев периодически сбрасываются, или же от того или другого сочетания этих трех процессов. Отпадение отмерших краев можно сравнить с выпадением пуха у очень молодых птиц, потому что пух этот в большинстве растет на верхушках первых настоящих перьев[821].

Что касается птиц, линяющих по два раза в год, то существует, во-первых, несколько пород, например, бекасы, тиркушки (Glareolae) и кроншнепы, у которых оба пола похожи друг на друга и не меняют окраски ни в какое время года. Я не знаю, бывает ли у них зимнее оперение гуще и теплее летнего, но теплота кажется наиболее вероятной целью двукратной линьки в тех случаях, когда не происходит изменения окраски. Во-вторых, есть птицы, например, некоторые виды Totanus и других Grallatores, у которых особи разного пола походят друг на друга, летнее и зимнее оперения слегка различаются по цвету. Однако отличие в этих случаях так мало, что едва ли может быть им полезно, и, вероятно, может быть приписано прямому действию различных условий, которым подвергаются птицы в эти два времени года. В-третьих, существует много других птиц, у которых оба пола сходны, но и летнее и зимнее оперения чрезвычайно различны. В-четвертых, есть птицы, у которых полы отличаются друг от друга окраской, но самки, несмотря на то, что линяют дважды, сохраняют один и тот же цвет в течение всего года, тогда как самцы претерпевают изменение в окраске, и иногда очень сильное, как, например, у некоторых дроф. В-пятых, наконец, существуют птицы, у которых особи разного пола отличаются друг от друга как своим летним, так и зимним оперением, но где самец подвергается более значительному изменению, чем самка, при каждой перемене времени года — хорошим примером этого может служить турухтан (Machetes pugnax).

Что касается причины или цели различий в окраске летнего и зимнего оперений, то в некоторых случаях, как, например, у белой куропатки[822], окраска может и зимой, и летом служить для защиты. Если разница между обоими оперениями мала, ее, может быть, можно приписать, как уже замечено, прямому действию жизненных условий. Но едва ли можно сомневаться, что для многих птиц летнее оперение служит украшением, даже если оба пола схожи. Мы можем прийти к этому заключению в отношении многих цапель, чепур и др., потому что они приобретают свои прекрасные султаны только в пору размножения. Сверх того, такие султаны, хохлы и так далее, хотя имеются у обоих полов, но иногда несколько более развиты у самца, нежели у самки, и походят на султаны и украшения, имеющиеся у одних только самцов других птиц. Известно также, что неволя, действуя на воспроизводительную систему самцов птиц, часто задерживает развитие их вторичных половых признаков, но не имеет непосредственного влияния ни на один из других признаков, и мистер Бартлет сообщает мне, что восемь или девять экземпляров песочников (Tringa canutus) сохраняли в Зоологическом саду в течение всего года свое скромное зимнее оперение, из чего можно заключить, что летнее оперение, хотя оно и свойственно обоим полам, разделяет свойства исключительно мужского оперения многих других птиц[823].

На основании предыдущих фактов, и особенно на основании того, что у некоторых птиц ни один из полов не меняет окраски ни при одной из ежегодных линек или же меняет ее так слабо, что это изменение едва ли может быть им полезно, а также на основании того, что у других видов самки линяют дважды и тем не менее сохраняют одну и ту же окраску в течение целого года,— можно заключить, что привычка линять дважды в год образовалась не для приобретения самцом украшений в пору размножения, но что двойная линька, возникшая первоначально для какой-нибудь иной цели, впоследствии пригодилась в некоторых случаях для приобретения брачного оперения.

На первый взгляд кажется удивительным, что некоторые близкородственные между собой виды регулярно подвергаются двум линькам в год, а другие — только одной. Например, белая куропатка линяет два или даже три раза в год, а тетерев-косач только один раз; некоторые из великолепно окрашенных индийских медососов (Nectariniae) и некоторые подроды темно окрашенных коньков Anthus линяют дважды, а другие только один раз[824]. Но переходы в способе линьки, встречающиеся, как известно, у разных птиц, показывают нам, каким образом виды или целые группы могли первоначально приобрести привычку линять по два раза в год или каким образом, раз приобретя эту привычку, они могли снова потерять ее. У некоторых дроф и ржанок весенняя линька далеко не полна: некоторые перья возобновляются, другие меняют цвет. Есть также основание думать, что у определенный дроф и пастушковых, которые нормально подвергаются двойной линьке, некоторые более старые самцы удерживают брачное оперение в течение всего года. Весной к оперению могут просто прибавиться несколько сильно измененных перьев, как это бывает с дискообразными рулевыми перьями некоторых индийских дронго (Bhringa) и с удлиненными перьями спины, шеи и хохла некоторых цапель. Посредством подобных переходов весенняя линька могла становиться все более и более полной, пока не была, наконец, приобретена настоящая двукратная линька. Некоторые райские птицы сохраняют свои брачные перья в течение всего года и, таким образом, имеют только единственную линьку; другие сбрасывают их сразу после периода размножения и, таким образом, имеют двукратную линьку; наконец, третьи сбрасывают их в этот период только в течение первого года, но не в последующие годы, так что по способу линьки эти последние виды являются промежуточными.

Существует также большое различие у многих птиц в продолжительности времени, в течение которого сохраняются оба годичных оперения, так что одно может сохраниться в течение целого года, а другое будет совершенна утеряно. Так, Machetes pugnax весной сохраняет свои брыжи всего только в течение двух месяцев. В Натале самцы вдовушки (Chera progne) приобретают свое красивое оперение и длинные хвостовые перья в декабре или январе, а теряют их в марте, следовательно, удерживают их только около трех месяцев. Большинство видов, линяющих дважды, сохраняют украшающие их перья около шести месяцев. Однако самец дикой Gallus bankiva удерживает шейные косицы девять или десять месяцев, и когда они выпадают, полностью становятся видны лежащие под ними на шее черные перья. Но у домашнего потомка этого вида шейные косицы самца немедленно заменяются новыми, так что мы видим здесь, по отношению к одной части оперения, превращение двукратной линьки в одиночную под влиянием одомашнения[825].

Хорошо известно, что обыкновенный селезень (Anas boschas) по истечении поры размножения теряет свое мужское оперение на три месяца, надевая на это время оперение самки. Самец шилохвоста (Anas acuta) теряет свое оперение на более короткий срок — на шесть недель или на два месяца, и Монтегю замечает, что «эта двойная линька в течение столь короткого времени представляет весьма необыкновенное обстоятельство, превышающее, по-видимому, всякое человеческое разумение».

Но тот, кто верит в постепенное изменение видов, будет далек от удивления, встретив переходы всякого рода. Если бы самец шилохвоста приобретал свое новое оперение в еще более короткий срок, то новые мужские перья почти, наверное, смешались бы со старыми, и те, и другие с некоторыми перьями, свойственными самке, и, по-видимому, такой случай встречается у самца не очень дальнего их родича, именно у Merganser serrator [крохаля длинноносого], где самцы, говорят, «подвергаются смене оперения, которая до некоторой степени уподобляет их самке». Еще немного большее ускорение процесса повело бы к полной утрате двукратной линьки[826].

Самцы некоторых птиц, как выше указано, получают весной более яркую окраску не посредством весенней линьки, а либо оттого, что перья действительно меняют цвет, либо оттого, что они теряют темноокрашенные отпадающие края перьев. Причиняемые таким образом изменения в окраске могут сохраняться более или менее продолжительное, время. У Pelecanus onocrotalus [розового пеликана] прекрасный розовый цвет, с лимонно-жёлтыми отметинами на груди, распространяется весной по всему оперению, но эти краски, как утверждает мистер Склетер, «держатся недолго и исчезают обыкновенно приблизительно через шесть недель или два месяца после того, как они были приобретены». Некоторые вьюрки теряют весной края перьев и становятся тогда ярче окрашенными, а другие вьюрки не подвергаются подобному изменению. Так, Fringilla tristis Соединенных Штатов (равно как многие другие американские виды) щеголяют своей яркой окраской только по прошествии зимы, тогда как наш щегол, совершенно сходный с ним по повадкам, и наш чиж, еще более сходный по строению, не подвергаются такому ежегодному изменению. Но различие этого рода в оперении родственных видов не удивительно, потому что у обыкновенной коноплянки, принадлежащей к тому же семейству, малиновый цвет лба и груди в Англии держится только летом, а на Мадере весь год[827].

Украшения всякого рода, как постоянно, так и временно приобретаемые, усердно выставляются самцами напоказ и, по-видимому, служат, чтобы возбуждать, привлекать или очаровывать самок. Но иногда самцы щеголяют своими украшениями и не в присутствии самок, как это случается с тетеревами на току, и как можно заметить у павлина; последний, однако, очевидно желает иметь какого-нибудь зрителя и, как я часто видел, выставляет напоказ свои украшения перед курами или даже свиньями[828]. Все натуралисты, близко изучавшие повадки птиц — как в диком состоянии, так и в неволе, — единогласно держатся мнения, что самцы находят наслаждение в выставлении напоказ своей красоты. Одюбон часто говорит о том, что самец старается на разные лады прельстить самку. Мистер Гульд, описав некоторые особенности самца колибри, говорит, что нисколько не сомневается в его способности выставлять эти признаки в самом лучшем виде перед самкой. Доктор Джердон[829] настаивает на том, что прекрасное оперение самца служит для «очарования и привлечения самки». Мистер Бартлет, из Зоологического сада, высказал мне это же мнение в самых решительных выражениях.

Великолепная картина открывается в лесах Индии, когда «внезапно наталкиваешься на двадцать или тридцать павлинов, самцы которых, распустив свои пышные хвосты, с гордой торжественностью важно прохаживаются перед довольными самками». Дикий индюк взъерошивает свое блестящее оперение, распускает свой изящно разрисованный хвост и полосатые маховые перья и со своими малиновыми и синими сережками имеет гордый, хотя на наш глаз и комичный, вид. Подобные факты были уже сообщены относительно различного рода тетеревов. Обратимся к другому отряду. Самец Rupicola сrосеа (рис. 50) — одна из самых красивых птиц на свете; он окрашен в великолепный оранжевый цвет, и некоторые из перьев затейливо обрезаны и пушисты.

Самка буровато-зеленая с красным отливом, и хохол у нее гораздо меньше. Сэр Р. Шомбург описал их ухаживание; он нашел одно из мест их сборищ, где находилось десять самцов и две самки. Пространство имело от четырех до пяти футов в поперечнике и оказалось очищенным от каждой травинки и выровненным как будто человеческими руками. Одни самец «выделывал прыжки к очевидному удовольствию нескольких других. Он то распускал крылья и вскидывал голову кверху или распускал веером хвост; то важно ходил вприпрыжку, пока не утомлялся, затем испускал особый крик, и его сменял другой. Таким образом, трое самцов поочередно выступали на полянке и затем самодовольно отходили отдохнуть». Чтобы добыть их шкурки, индийцы поджидают на одном из таких сборных мест до тех пор, пока птицы не войдут в азарт пляски, тогда отравленными стрелами можно убить друг за другом четырех или пятерых самцов[830]. У райских птиц по дюжине и более вполне оперившихся самцов собирается на одном дереве, по словам туземцев, «для танцев»; здесь они летают взад и вперед, поднимают крылья и свои прелестные опахала и приводят их в колебательное движение, так что, по замечанию мистера Уоллеса, все дерево кажется покрытым развевающимися султанами. Занявшись этим, они до того поглощены, что умелый стрелок из лука может перестрелять почти всю стаю. Говорят, что когда этих птиц держат на Малайском архипелаге в неволе, то они очень заботятся о чистоте своих перьев, часто их распускают, осматривают и удаляют всякое пятнышко грязи. Один наблюдатель, державший несколько пар живыми, не сомневается, что щегольство самцов имеет целью нравиться самкам[831].

Золотой и Амхерстов фазаны во время ухаживания не только распускают и поднимают свои великолепные ошейники, но и поворачивают их, как я сам видел, наклонно по направлению к самке, с какой бы стороны она ни стояла, очевидно, для того, чтобы щегольнуть перед ней большей поверхностью[832]. Они также поворачивают немного в ту же сторону прекрасные хвосты и кроющие перья хвоста. Мистер Бартлет наблюдал самца Polyplectron (рис. 51) во время ухаживания и показывал мне экземпляр, набитый в позе, которую он тогда принимал.

Хвостовые и крыловые перья этой птицы украшены прелестными глазками, вроде глазков на хвосте павлина. Когда павлин выставляет себя напоказ, он распускает и поднимает свой хвост перпендикулярно телу, потому что он стоит перед самкой и должен щегольнуть в то же время своей роскошной синей шеей и грудью. Но у Polyplectron грудь темно окрашена, а глазки находятся не на одних только хвостовых перьях, поэтому Polyplectron не становится перед самкой, но он поднимает и распускает свои хвостовые перья несколько наклонно, опуская распущенное крыло с той же самой стороны и поднимая другое с противоположной. В этой позе глазки на всем теле выставляются одновременно перед глазами восхищенной самки в виде одной большой, покрытой блестками поверхности. В какую бы сторону она ни повернулась, распущенные крылья и наклонно поставленный хвост оборачиваются к ней. Самец фазана-трагопана действует приблизительно таким же образом, потому что он поднимает перья туловища, но не самое крыло, на стороне, противоположной самке (иначе они остались бы скрытыми), так что почти все перья с прелестными пятнами выставляются в одно и то же время.

Фазан-аргус (рис. 52) представляет гораздо более замечательный пример. Необычайно развитые маховые перья второго порядка свойственны одному самцу и каждое из них украшено рядом из двадцати — тридцати трех глазков, около дюйма в диаметре.

Кроме того, эти перья изящно разрисованы косыми полосами и рядами пятен темного цвета, похожими на сочетание полос и пятен шкуры тигра и шкуры леопарда. Эти великолепные украшения остаются скрытыми, пока самец не начнёт щеголять перед самкой. Тогда он поднимает свой хвост и развертывает перья крыльев в виде большого, стоящего почти вертикально круглого веера или щита, который он несет перед туловищем. Шею и голову он отклоняет в сторону, так что они скрываются за веером, но, чтобы видеть самку, перед которой он красуется, он просовывает по временам голову между парой длинных маховых перьев (как это видел мистер Бартлет), и тогда имеет комичный вид. У птиц, живущих на свободе, это, по-видимому, является частой привычкой, потому что мистер Бартлет и его сын, исследуя некоторые присланные с востока превосходные шкурки, нашли на них, между парою перьев, сильно вытертое место, как будто голова часто просовывалась сюда. Мистер Вуд полагает, что самец может также поглядывать на самку сбоку из-за края веера.

Глазки на маховых перьях — удивительные украшения; они оттенены так, что, по замечанию герцога Аргайльского[833], выступают как шары, свободно лежащие в углублениях. Когда я смотрел на экземпляр в Британском музее, монтированный с распущенными и волочащимися по земле крыльями, я был очень разочарован, потому что глазки казались мне плоскими или даже вогнутыми. Но мистер Гульд вскоре разъяснил мне все дело, держа перья вертикально в том положении, и котором они выставляются напоказ перед самкой в естественных условиях, и вот, при свете, падающем сверху, каждый глазок сразу стал похожим на орнамент, называемый шаром в гнезде. Эти перья были показаны некоторым художникам, и все выразили восхищение совершенству оттенков. Естественно спросить, могли ли развиться столь художественно оттененные украшения посредством полового отбора? Однако удобнее будет отложить ответ на этот вопрос, пока в следующей главе мы не рассмотрим принцип градации.

Предыдущие замечания относятся к маховым перьям второго порядка, но маховые перья первого порядка, окрашенные у большинства куриных в однообразный цвет, у фазана-аргуса не менее удивительны. Они окрашены в нежный коричневый цвет с многочисленными темным пятнами, из которых каждое состоит из двух или трех черных точек с темной каймой вокруг. Но главное украшение составляет пространство, идущее параллельно тёмно-синему стержню и кажущееся по очертаниям настоящим вторым пером, лежащим внутри истинного пера. Эта внутренняя часть окрашена в более светлый каштановый цвет и густо искроплена маленькими белыми точками. Я показывал это перо многим лицам, и многие любовались им даже больше, чем перьями с шарами в гнезде, и заявляли, что оно скорее похоже на произведение искусства, чем природы. При всех обыкновенных обстоятельствах эти перья остаются совершенно скрытыми, но они выставляются напоказ вместе с длинными маховыми второго порядка, когда все они распускаются вместе, так что образуется большой веер или щит.

Случай самца фазана-аргуса в высшей степени интересен, так как он служит ясным доказательством, что самая утонченная красота может служить половыми чарами и ни для какой другой цели. Мы должны заключить, что это так, потому что маховые перья второго и первого порядка не выставляются вовсе, а орнамент шаров в гнезде не выставляется во всей красоте до тех пор, пока самец не примет позы ухаживания. Фазан-аргус не обладает яркими красками, так что весь его успех в любви, по-видимому, зависит от большой величины его перьев и от выработки самых изящных узоров. Многие признают совершенно невероятным, чтобы самки птиц были способны ценить тонкость оттенков и изящество узоров. Обладание такой почти человеческой степенью вкуса представляет, без сомнения, удивительный факт. Если кто думает, что он может с уверенностью измерить у низших животных способность различения и вкуса, тот должен отрицать и способность самки фазана-аргуса ценить столь утонченную красоту; но тогда он должен будет допустить бесцельность тех необыкновенных поз, принимаемых самцом во время ухаживания, посредством которых выказывается во всем блеске удивительная красота его оперения, а с таким заключением я, по крайней мере, никогда не соглашусь.

Хотя столь многие фазаны и родственные им куриные птицы так старательно щеголяют своим оперением перед самками, однако замечательно, что, как сообщает мне мистер Бартлет, этого не бывает у темно окрашенного ушастого фазана (Crossoptilon auritum) и фазана Уоллича (Pltasianus wallichxi), так что эти птицы как будто сознают, что у них не хватает красоты, чтобы щеголять ею. Мистер Бартлет никогда не видел, чтобы самцы какого-нибудь из этих видов дрались между собой, впрочем, он не имел случая так же хорошо наблюдать крикливого фазана, как ушастого. Мистер Дженнер Уир тоже находит, что самцы птиц с богатым или очень характерным оперением драчливее самцов тускло окрашенных видов, принадлежащих к тем же самым группам. Так, например, щегол гораздо драчливее коноплянки, а черный дрозд драчливее певчего. Те птицы, которые подвержены сезонной смене оперения, становятся гораздо более драчливыми в пору, когда они всего ярче окрашены. Нет сомнения, что самцы некоторых темно окрашенных птиц отчаянно дерутся между собой, но очевидно, что там, где половой отбор влиял всего сильнее и где он дал самцам того или иного вида яркую окраску, он также очень часто придавал им сильную склонность к драчливости. Мы еще встретимся с почти аналогичными случаями, когда будет идти речь о млекопитающих. С другой стороны, у птиц способность к пению и блестящая окраска редко приобретались обе разом самцами одного и того же вида, но в этом случае не возросла бы выгода, то есть успех в очаровании самки. Тем не менее, нужно признаться, что самцы некоторых ярко окрашенных птиц обладают перьями, специально видоизмененными с целью производить инструментальную музыку, хотя прелесть последней, по крайней мере для нашего уха, не может сравниться с прелестью голосовой музыки многих певчих птиц.

Обратимся теперь к самцам птиц, которые, хотя и не слишком заметно украшены, но тем не менее выставляют напоказ во время ухаживания все привлекательные черты, которыми они обладают. В некоторых отношениях эти случаи любопытнее предыдущих, но мало обращали на себя внимание. Я обязан нижеследующими фактами мистеру Уиру, который долго держал в неволе разных птиц, включая всех английских Fringillidae и Emberizidae. Факты эти были выбраны из большого числа ценных заметок, любезно присланных им мне. Снегирь во время ухаживания становится перед самкой и раздувает грудь таким образом, что можно видеть гораздо больше малиновых перышек, чем при всяком другом положении. В то же время он вертит своим черным хвостом и качает его из стороны в сторону самым уморительным образом. Самец зяблика тоже становится перед самкой, показывая таким образом свою красную грудку и «голубой колокольчик», как называют английские любители его голову; крылья его в это время слегка расправлены, так что чисто белые полосы на плечах становятся заметными. Обыкновенная коноплянка раздувает свою розовую грудь, слегка распускает свои бурые перья и хвост, чтобы выставить их в самом лучшем виде, показывая их белые края. Мы должны, однако, быть осторожными, заключая, что крылья распускаются только для показа, потому что это же делают некоторые птицы, крылья у которых некрасивы. Это делает, например, домашний петух, но он всегда распускает и скребет по земле тем крылом, которое лежит с противоположной стороны от самки. Самец щегла ведет себя иначе, чем все другие вьюрки: крылья у него прекрасны, плечи черные, а маховые перья с белыми крапинами, темными верхушками и золотисто-желтыми краями. Когда он ухаживает за самкой, то покачивает туловищем из стороны в сторону и быстро повертывает слегка распущенные крылья то на один бок, то на другой, создавая впечатление золотых блесток. Ни один из вьюрков, как сообщает мне мистер Уир, не вертится таким образом из стороны в сторону во время ухаживания, не исключая даже близко родственного чижа, потому что он не мог бы этим усилить свою красоту.

Большинство английских овсянок — скромно окрашенные птицы, но весной перья на голове у самца Камышовой овсянки (Emberiza schotniculus) приобретают красивый черный цвет вследствие стирания тусклых кончиков, и эти перья приподнимаются вовремя ухаживания. Мистер Уир держал два вида австралийских Amadina; A. castanotis представляет очень маленького, скромно окрашенного вьюрка, с темным хвостом, белой грудкой и черными, как смоль, верхними кроющими перьями хвоста, из которых каждое отмечено тремя большими бросающимися в глаза овальными белыми пятнами[834]. Этот вид, ухаживая за самкой, слегка распускает эти частично окрашенные кроющие перья хвоста и колеблет ими очень своеобразным способом. Самец Amadina Lathami поступает совсем иначе, выставляя перед самкой свою ярко пятнистую грудку, алую гузку и алые верхние кроющие перья хвоста.

Я могу прибавить здесь, ссылаясь на доктора Джердона, что у индийского буль-буля (Pycnonotus haemorrhous) нижние кроющие хвостовые перья малинового цвета, так что можно было бы думать, что они никогда не могут быть хорошо показаны; однако «возбужденная птица часто распускает их в стороны, так что их можно видеть даже сверху»[835]. Малиновые нижние кроющие перья хвоста некоторых других птиц, как, например, у одного из дятлов, Picus major, видны без всякого особого показывания. У обыкновенного голубя на груди есть перья с радужными отливами, и всякий, конечно, видел, как самец надувает грудь, когда ухаживает за самкой, показывая, таким образом, эти перья в самом выгодном виде. Один из прекрасных австралийских голубей, имеющих бронзовые крылья (Ocyphaps lophotes), поступает, по описанию мистера Уира, совсем иначе: самец, стоя перед самкой, наклоняет голову почти до земли, распускает и поднимает хвост и наполовину распускает крылья. Затем он попеременно медленно поднимает и опускает туловище, так что перья с радужно-металлическим отливом становятся видны все сразу и блестят на солнце.

Теперь приведено достаточно фактов, чтобы показать, с каким старанием самцы птиц щеголяют своими разнообразными прелестями, делая это с величайшим искусством. Чистя свои перья, они имеют много случаев любоваться собой и изучить, каким образом всего лучше выставить напоказ свою красоту. Но так как все самцы одного и того же вида щеголяют перед самками совершенно одинаковым образом, то кажется, что действия, бывшие сначала, может быть, намеренными, стали инстинктивными. Если это так, то мы не должны обвинять птиц в сознательном тщеславии; и, однако, когда мы видим павлина, выступающего с расправленными и дрожащими хвостовыми перьями, он кажется нам настоящей эмблемой гордости и тщеславия.

Различные украшения, которыми обладают самцы, несомненно в высшей степени важны для них, потому что в некоторых случаях они были приобретены ценой сильно пострадавшей способности летать или бегать. У африканского козодоя (Cosmetornis), у которого в пору спаривания одно из маховых перьев первого порядка вырастает в вымпел огромной длины, полет от этого сильно замедляется, хотя в другое время эта птица замечательна своей быстротой. Говорят, что «несуразная длина» маховых перьев второго порядка у самца аргуса «почти совсем лишает его возможности летать». Прелестные перья самцов райских птиц мешают им во время сильного ветра. Чрезвычайно длинные рулевые перья самца южноафриканской вдовушки (Vidua) делают «его полет тяжелым», но как только эти перья сбрасываются, самцы летают так же хорошо, как и самки. Так как птицы всегда плодятся, когда пища в изобилии, то самцы, вероятно, не очень страдают при отыскивании корма от уменьшения своей подвижности, но едва ли можно сомневаться, что они могут быть легче истребляемы хищными птицами. Мы не можем также сомневаться и в том, что длинный шлейф павлина, а также длинный хвост и длинные маховые перья арго должны делать их более легкой добычей любой подкрадывающейся тигровой кошки, чем было бы без этих украшений. Яркая окраска многих самцов птиц также не может не делать их незаметными для врагов разного рода. Этим, как замечает мистер Гульд, вероятно, объясняется, почему такие птицы обыкновенно бывают робкими, как бы сознавая, что их красота является источником опасности, и их гораздо труднее найти или приблизиться к ним, чем к темноокрашенным и сравнительно ручным самкам или к молодым и еще не украшенным самцам[836].

Еще любопытнее то обстоятельство, что самцы некоторых птиц, снабженные специальным боевым оружием и настолько драчливые в естественном состоянии, что они часто убивают друг друга, страдая от обладания некоторыми украшениями. Любители петушиных боёв подрезают косицы и отрезают гребень и бородки своим петухам; такие птицы называются у них мечеными. Мистер Тегетмейер говорит, что не меченая птица «находится в крайне невыгодном положении; гребень и бородка представляют удобные места, за которые противник может ухватиться клювом, а так как петух всегда бьет, если вцепится, то, вцепившись в противника, он вполне держит его в своей власти. Если предположить даже, что птица не будет убита, все-таки потеря крови у не меченого петуха будет гораздо значительнее, чем у подрезанного»[837]. Молодые индюки во время драки всегда хватают друг друга за мясистые сережки, и я полагаю, что старые птицы дерутся таким образом. Возразят, может быть, что гребень и сережки не составляют украшения и не могут служить птице для этой цели; но даже на наш глаз красота лоснящегося черного испанского петуха значительно повышается его белым лицом и малиновым гребнем, и никто, кому случалось видеть великолепные синие сережки самца трагопана, раздувшиеся во время ухаживания, не усомнится ни на мгновение, что они приобретены ради красоты. Из предыдущих фактов мы ясно видим, что султаны и прочие украшения самцов должны иметь для них величайшую важность; далее мы видим, что порою красота даже важнее, нежели успех в битве.

Выбор, делаемый самкой. — Продолжительность ухаживания. — Птицы, оставшиеся без пары. — Умственные способности и вкус к прекрасному. — Предпочтение и антипатия, выказываемые самкой к некоторым самцам. — Изменчивость птиц. — Изменения иногда внезапны. — Законы изменения. — Образование глазков. — Переходные признаки. — Примеры павлина, фазана-аргуса и Urosticte.

Продолжительность времени, в течение которого оба пола некоторых птиц встречаются изо дня в день в определенном месте, вероятно, отчасти зависит от того, что ухаживание является длительным делом, частью же от повторения акта спаривания. Так, в Германии и Скандинавии токование косачей продолжается с половины марта, весь апрель и до мая. На току собирается до сорока, пятидесяти или даже более птиц, и часто одно и то же место посещается в течение нескольких лет подряд. Токование глухарей продолжается с конца марта до середины или даже до конца мая. В Северной Америке «пляски куропаток» Tetrao pkasianellm [острохвостый тетерев] «продолжаются месяц или более». Другие виды тетеревов как в Северной Америке, так и в восточной Сибири[838], следуют почти тем же привычкам. Охотники узнают пригорки, на которых собираются турухтаны, по вытоптанной догола траве; это показывает, что одно и то же место посещается в течение долгого времени. Гвианские индейцы хорошо знакомы с расчищенными площадками, где они ожидают найти прекрасных скалистых петушков, а туземцы Новой Гвинеи знают деревья, на которых собираются от десяти до двадцати самцов райских птиц в полном оперении. Относительно последнего случая не существует положительных указаний, что самки собираются на тех же деревьях, но охотники без особых расспросов, вероятно, не упомянули бы о самках, так как их шкурки не имеют никакой цены. Маленькие стаи африканских ткачиков (Ploceus) собираются в пору размножения и часами производят свои грациозные движения. Дупеля (Scolopax major) в большом числе собираются в сумерках на болотах и посещают в течение нескольких лет для этой цели одно и то же место. Здесь можно видеть, как они снуют «точно множество больших крыс», нахохлив перья, хлопая крыльями и испуская самые странные крики[839].

Некоторые из вышеупомянутых птиц — тетерев-косач, глухарь, острохвостый тетерев, турухтан, дупель и, может быть, также другие, как полагают, являются полигамными. Относительно таких птиц можно было бы думать, что более сильные самцы будут просто прогонять слабейших и завладевать возможно большим количеством самок; и если самцу необходимо возбудить самку и понравиться ей, то нам становятся понятными продолжительность ухаживания и столь многочисленные сборища особей обоего пола на одном и том же месте. Некоторые строго моногамные виды тоже устраивают брачные сборища; это, кажется, имеет место в Скандинавии у одного вида белых куропаток, и их токование продолжается с середины марта до половины мая. В Австралии птица-лира (Menura superba) делает «маленькие круглые холмики», а М. Alberti выгребает мелкие ямки, или, как их называют туземцы, «места для корробори», где, как думают, собираются оба пола. Сборища М. superba бывают иногда очень велики; недавно было напечатано сообщение[840] одного путешественника, который услышал внизу в долине, густо поросшей кустарником, «шум, крайне поразивший его»; проползши вперед, он увидел, к своему изумлению, около полутораста великолепных самцов птицы-лиры, «выстроившихся в боевом порядке и дравшихся с неописуемой яростью». Беседки беседковых птиц служат убежищем для обоих полов в пору размножения; «здесь самцы встречаются и соперничают друг с другом за благосклонность самки и здесь же собираются самки, чтобы кокетничать с самцами». У двух родов этих птиц одна и та же беседка посещается в течение многих лет[841].

Обыкновенные сороки (Corvus pica, Linn.), как сообщил мне преп. У. Дарвин Фокс, собирались со всех концов Делемерского леса, чтобы праздновать «большую сорочью свадьбу». Несколько лет тому назад эти птицы встречались в необыкновенном количестве, так что один лесник убил за одно утро девятнадцать самцов, а другой с одного выстрела убил семь сидевших вместе птиц. Сороки имели тогда привычку собираться ранней весной в определенных местах, где их можно было видеть стаями; они трещали, иногда дрались, суетились и летали около деревьев. Все это, очевидно, представлялось птицам чрезвычайно важным делом. Вскоре после собрания сороки разлетались и, по наблюдению мистера Фокса и других, встречались в течение всего лета уже парами. Конечно, в местности, где какой-нибудь вид водится не в большом количестве, многочисленных сборищ быть не может, и один и тот же вид в разных странах может иметь разные повадки. Например, я слышал от мистера Уэдербёрна только об одном случае регулярных сборищ косачей в Шотландии, в Германии же и Скандинавии эти сборища до такой степени общеизвестны, что получили особые названия.

Из приведенных фактов мы можем заключить, что ухаживание у птиц, принадлежащих к весьма различным группам, часто является продолжительным, утонченным и беспокойным делом. Есть даже основание подозревать, как это ни кажется невероятным на первый взгляд, что некоторые самцы и самки одного и того же вида, живущие в одной местности, не всегда нравятся друг другу и, следовательно, не спариваются. Много сообщений напечатано о том, что когда самца или самку в какой-нибудь паре застрелят, то их место быстро занимают другие. Это чаще наблюдалось у сороки, чем у любой другой птицы, может быть, благодаря ее заметной наружности и гнезду. Знаменитый Дженцер утверждает, что в Уилтшире ежедневно подстреливали одну птицу из пары не менее семи раз подряд, «но все напрасно, потому что остающаяся сорока вскоре находила другого супруга», и последняя пара вывела птенцов. Новый супруг находится обыкновенно на следующий день, но мистер Томпсон приводит случай, когда замещение произошло вечером того же дня. Супруг отыскивается часто даже в том случае, если одна из старых птиц погибла уже после вылупления птенцов; в подобном случае, который недавно наблюдал один из лесников сэра Дж. Лёббока, такая замена произошла после двухдневного промежутка[842]. Первое и наиболее очевидное предположение состоит в том, что самцы у сорок, должно быть, гораздо многочисленнее самок и что в вышеприведенных случаях, равно как во многих других, которые можно было бы привести, убиты были только самцы. Это, по-видимому, верно для некоторых случаев, так как лесники в Делемерском лесу уверяли мистера Фокса, что сороки и вороны, которых они прежде убивали подряд во множестве около гнезд, все были самцами; они объясняли это тем, что самцов легко убивать в то время, как они приносят пищу насиживающим самкам. Макджилливрей, однако, приводит, ссылаясь на показания одного прекрасного наблюдателя, случай, когда на одном и том же гнезде было убито раз за разом три сороки, и все они были самками, а также другой случай, когда было убито последовательно друг за другом шесть сорок во время насиживания одних и тех же яиц; это делает вероятным, что большинство из них были самками, хотя, как я слышал от мистера Фокса, и самец садится на яйца, если убита самка.

Лесник сэра Дж. Лёббока подстреливал неоднократно, но не мог сказать, сколько именно раз, одну птицу из парочки соек (Garrulu glandarius), и всякий раз неизменно оказывалось, что в скором времени оставшаяся в живых птица вновь находила пару. Мистер Фокс, мистер Ф. Бон и другие подстреливали по одной птице из пары черных ворон (Corvu corone), но гнездо вскоре снова было занято парочкой. Эти птицы довольно обыкновенны, но сокол-сапсан (Falco peregrinus) редкая птица, и, однако, мистер Томпсон утверждает, что в Ирландии, «если старого самца или самку убьют в пору размножения (обстоятельство не необыкновенное), то новый супруг отыскивается в течение очень немногих дней, так что, несмотря на такие несчастные случаи, в гнезде все-таки, наверное, выведется надлежащее количество молодых птиц». Мистер Дженнер Уир наблюдал то же у сокола-сапсана в Бичи-Хед. Тот же самый наблюдатель сообщает мне, что у одного и того же гнезда были убиты друг за другом три пустельги (Falco tinnunculus), все самцы; двое из них были во взрослом оперении, а третий — в оперении предыдущего года. Даже у редко встречающегося беркута (Aquila chrysaetos), как уверял мистера Биркбека один достойный доверия шотландский лесник, если убита одна птица, то вскоре отыскивается другая. У совы-сипухи (Stryx flammea) также «оставшаяся в живых птица легко находила себе пару, и вред, наносимый ими, продолжался».

Уайт из Селборна, приведя пример совы, прибавляет, что он знал человека, который, думая, что драки самцов куропаток расстраивают спаривание, обыкновенно стрелял их, и, хотя ему случалось делать одну и ту же самку вдовой по несколько раз, она всегда вскоре находила себе нового спутника. Тот же самый натуралист приказал перестрелять воробьев, выгнавших ласточек из их гнезд, но оставшийся в живых, «будь то самец или самка, тотчас добывал себе пару, и это случалось несколько раз подряд». Я мог бы прибавить сходные примеры, относящиеся к зяблику, соловью и горихвостке. Относительно последней птицы (Phoenicura ruticilla) один писатель выражает крайнее изумление, каким образом сидящая на гнезде самка могла так скоро дать надлежащее уведомление о том, что она овдовела, так как этот вид нечасто встречался в окрестности. Мистер Дженнер Уир упоминал мне почти о таком же случае: в Блэкхисе он никогда не видел и не слышал свиста дикого снегиря, а между тем, когда у него в клетке умирал самец, через несколько дней обыкновенно прилетал дикий снегирь и садился возле овдовевшей самки, призывные звуки которой не громки. Я приведу еще один только факт, основанный на показаниях того же наблюдателя: один из пары скворцов (Sturnus vulgaris) был застрелен утром; в полдень был найден новый супруг, его снова застрелили, но прежде наступления ночи пара опять пополнилась, так что неутешный вдовец или вдовица трижды утешились в течение одного дня. Мистер Энглхирт также сообщает мне, что он в течение нескольких лет обыкновенно пристреливал одну птицу из пары скворцов, гнездившихся в дыре одного дома в Блэкхисе, но потеря всегда немедленно возмещалась. В течение одного лета он вел запись и нашел, что подстрелил тридцать пять птиц из одного гнезда; это были как самцы, так и самки, но, в каком соотношении, он не мог сказать; однако после такого истребления птенцы были выведены[843]. Эти факты заслуживают внимания. Каким образом оказывается достаточное количество птиц, готовых тотчас же заместить потерю супруга того или другого пола? Сороки, сойки, черные вороны, куропатки и некоторые другие птицы весной всегда встречаются парами и никогда поодиночке, и эти птицы представляют на первый взгляд особенно трудно объяснимые примеры. Впрочем, птицы одного и того же пола иногда живут попарно или маленькими стаями, как это известно относительно голубей и куропаток, хотя, конечно, это не настоящие пары. Иногда птицы живут тройками, как это наблюдалось у скворцов, черных ворон, попугаев и куропаток. У куропаток известны случаи, когда две самки живут с одним самцом и два самца с одной самкой. Во всех таких случаях союз, вероятно, легко может быть расторгнут, и одна из трех птиц будет готова спариваться с вдовой или со вдовцом. Порою можно слышать, как самцы некоторых птиц поют свою любовную песню долго спустя после надлежащего времени, показывая этим, что они либо потеряли подругу, либо еще не приобрели ее. Смерть от несчастного случая или от болезни одного из членов пары оставит другого свободным и одиноким, и есть основание полагать, что самки особенно часто преждевременно умирают в пору размножения. Далее птицы, у которых разорены гнезда, а также бесплодные пары или запоздалые особи легко побуждаются к тому, чтобы покинуть своих супругов и, вероятно, были бы рады разделить радости и заботы выведения потомства, хотя бы и не их собственного[844]. Подобные стечения обстоятельств, вероятно, объясняют большинство предыдущих случаев[845]. Тем не менее, странно, что в одной и той же местности в самый разгар поры размножения существует такое множество самцов и самок, всегда готовых заместить потерю одного из супругов. Почему такие лишние птицы тотчас же не спариваются между собой? Не имеем ли мы некоторого основания подозревать, — и такое предположение уже приходило в голову мистеру Дженнеру Уиру, — что так как ухаживание у птиц во многих случаях оказывается продолжительным и скучным делом, то иногда случается, что некоторым самцам и самкам не удается возбудить взаимной любви в надлежащую пору и они поэтому не спариваются? Это предположение покажется несколько менее невероятным после того как мы увидим, какие сильные антипатии и предпочтения выказывают иногда самка по отношению к некоторым самцам.

Прежде чем дальше обсуждать вопрос, выбирают ли самки наиболее привлекательных самцов или принимают первого встречного, следует вкратце рассмотреть умственные способности птиц. Вообще разум их ценится низко, и, может быть, это справедливо, однако можно привести некоторые факты, ведущие к противоположному заключению[846]. Впрочем, слабые умственные способности могут совмещаться, как мы видим и у людей, с сильными привязанностями, острым восприятием и вкусом к прекрасному, а нас здесь как раз занимают последние качества. Часто утверждали, что попугаи так сильно привязываются друг к другу, что если один из них умрет, то другой чахнет долгое время, но Дженнер Уир думает, что относительно большинства птиц сила их привязанностей значительно преувеличивалась. Тем не менее, когда в диком состоянии одна птица из пары застрелена, то часто слышат, как оставшаяся в живых целые дни после этого испускает жалобный призыв; мистер Сент-Джон приводит различные факты[847], доказывающие привязанность спарившихся птиц. Мистер Беннет рассказывает[848], что в Китае, когда украли великолепного мандаринового селезня, утка оставалась безутешной, хотя за ней усердно ухаживал другой мандариновый селезень, щеголяя перед ней всеми своими прелестями. Спустя три недели украденный селезень был возвращен, и немедленно оба с крайней радостью узнали друг друга. С другой стороны, скворцы, как мы видели, могут утешиться трижды в течение одного дня после потери супруга. Голуби так прекрасно помнят местность, что известны случаи их возвращения в прежние жилища спустя девять месяцев, однако, как я слышал от мистера Гаррисона Уира, если пару голубей, которые естественно оставались бы всю жизнь вместе, разлучить зимой на несколько недель и затем спарить с другими птицами, то эти голуби, будучи снова сведены вместе, редко или даже никогда не узнают друг друга. Птицы иногда проявляют чувство сострадания; они кормят покинутых птенцов даже другого вида, но, возможно, это следует признать лишь ошибкой инстинкта. Они кормят также, как было показано в одной из предыдущих частей этого сочинения, ослепших взрослых птиц своего собственного вида. Мистер Бакстон приводит любопытный рассказ об одном попугае, который заботился о полузамерзшей и изувеченной птице другого вида, чистил ей перья и защищал ее от нападения других попугаев, которые свободно летали по его саду. Еще более любопытен факт, что эти птицы, по-видимому, проявляют некоторую симпатию к удовольствиям своих товарищей. Когда пара какаду устроила себе гнездо на акации, то «было смешно видеть тот необычайный интерес, с которым относились к этому другие птицы того же вида». Эти попугаи проявляли также беспредельное любопытство и явно имели «представление о собственности и владении»[849]. У них хорошая память, ибо в Зоологическом саду после промежутка в несколько месяцев они явно узнавали своих прежних хозяев.

Птицы обладают острой способностью к наблюдению. Всякая спарившаяся птица, конечно, узнает свою пару. Одюбон утверждает, что некоторое количество дроздов-пересмешников (Mimus polyglottus) остается в Луизиане круглый год, тогда как другие мигрируют в восточные штаты; их южные братья тотчас же узнают последних при их возвращении и всегда на них нападают. Птицы в неволе различают разных людей, что доказывается сильной и постоянной антипатией или привязанностью, которые они обнаруживают без всякой видимой причины, к известным лицам. Я слышал о многих таких примерах, относящихся к сойкам, куропаткам, канарейкам и особенно снегирям. Мистер Хёссей описал, до чего поразительно одна ручная куропатка узнавала каждого; ее любовь и неприязнь были очень сильны. Этой птице, по-видимому, «нравились яркие цвета, и нельзя было надеть ни нового платья, ни новой шляпы, не обратив на себя ее внимания»[850]. Мистер Хьюитт описал повадки нескольких уток, недавно выведенных от диких родителей, которые при приближении чужой собаки или кошки стремглав бросались в воду и до изнеможения старались убежать, но они так хорошо знали собственных собак и кошек мистера Хьюитта, что садились и грелись на солнце подле них. Они всегда сторонились чужого человека, а также дамы, ухаживавшей за ними, если она значительно изменяла свою одежду. Одюбон рассказывает, что он воспитал и приручил дикую индейку, которая всегда убегала от всякой чужой собаки; эта индейка убежала в лес, и несколько дней спустя Одюбон увидел, как он думал, дикую индейку и пустил на нее собаку, но, к его удивлению, птица не убежала, а собака, приблизившись к ней, не напала на нее, потому что они взаимно узнали друг в друге старых друзей[851].

Мистер Дженнер Уир убежден, что птицы обращают особенное внимание на окраску других птиц иногда из ревности, а порою видя в ней признак родства. Так, он пустил к себе в вольеру камышовую овсянку (Emberiza schoeniculus), уже приобретшую свое черное головное оперение, и на пришельца не обратила внимания ни одна птица за исключением снегиря, такого же черноголового. Этот снегирь был очень смирной птицей и никогда перед тем не ссорился ни с кем из товарищей, не исключая другой овсянки, которая еще не стала черноголовой, но с черноголовой овсянкой он обращался так беспощадно, что ее пришлось удалить. Spiza суаnеа в пору размножения бывает ярко-голубого цвета и, хотя она обыкновенно миролюбива, но напала на S. ciris, у которой голубая только голова, и совершенно скальпировала эту несчастную птицу. Мистер Уир был также принужден удалить зорянку, так как она яростно нападала на всех птиц в его вольере, у которых был в оперении красный цвет, но не на других; при этом она убила красногрудого клеста и чуть не убила щегла. С другой стороны, он наблюдал, что некоторые птицы, впервые впущенные в вольеру, летят к тем видам, которые больше всего походят на них по окраске, и садятся подле них.

Так как самцы птиц столь тщательно выставляют напоказ перед самками свое красивое оперение и другие украшения, то очень вероятно, что самки ценят красоту своих ухаживателей. Однако трудно назвать прямые доказательства их способности ценить красоту. Когда птицы смотрят на себя в зеркало (чему есть много записанных примеров), то мы не можем быть уверены, не зависит ли это от ревности к воображаемому сопернику, хотя некоторые наблюдатели думают иначе. В других случаях трудно отличить простое любопытство от восхищения. Вероятно, первое из этих чувств привлекает турухтана ко всякому яркому предмету, как утверждает лорд Лилфорд[852], так что на Ионических островах «он бросается к ярко окрашенному носовому платку, не обращая внимания на повторяющиеся выстрелы». Обыкновенных жаворонков приманивают с высоты и ловят в большом количестве на маленькое зеркальце, которое двигают и заставляют сверкать на солнце. Восхищение или любопытство побуждает сороку, ворона и некоторых других птиц воровать и прятать блестящие предметы, как, напри» серебряные вещи или драгоценные камни?

Мистер Гульд утверждает, что некоторые колибри украшают свои гнёзда снаружи «с величайшим вкусом; они инстинктивно прикрепляют к ним красивые кусочки плоских лишайников, более крупные в средине, а более мелкие в местах, которыми гнездо прикрепляется к веткам. Там и сям вплетено или прикреплено снаружи хорошенькое перышко и стержень всегда укреплен таким образом, что перо выступает над поверхностью». Однако самое лучшее доказательство вкуса к прекрасному представляло три рода уже упомянутых австралийских беседковых птиц. Их беседки (рис. 46), где оба пола собираются и выделывают странные телодвижения, по-разному устроены и, что более всего интересно для нас, у различных видов украшены различным образом. Атласная беседковая птица собирает ярко окрашенные предметы, например, голубые перья из хвостов парракитов, выцветшие кости и раковины, втыкая их между ветвями или раскладывая у входа. Мистер Гульд нашёл в одной беседке искусно сделанный каменный томагавк и лоскуток голубой бумажной материи, очевидно, добытые из туземного поселения. Эти предметы беспрерывно перекладываются и перетаскиваются птицами с места на место во время игр. Беседка пятнистой беседковой птицы «красиво обрамлена стеблями высоких трав, расположенными так, что верхушки их почти сходятся, и богато украшены». Для удержания травяных стеблей в надлежащем положении и для устройства расходящихся дорожек, ведущих к беседке, птицы употребляют круглые камешки. Камешки и раковины часто приносятся издалека. Птица-регент, по описанию мистера Рамсея, украшает свою короткую беседку выцветшими раковинами наземных улиток, принадлежащих к пяти или шести видам, и «разноцветными — синими, красными и черными ягодами, которые, пока свежи, придают беседке очень красивый вид. Кроме того, здесь было несколько свеже сорванных листьев и молодых побегов розоватого цвета, что все вместе положительно указывало на вкус к прекрасному». Мистер Гульд справедливо говорит, что «эти прекрасно украшенные залы следует считать самыми удивительными примерами птичьей архитектуры, какие только известны», и, как мы видим, вкус у разных видов несомненно различен[853].

Сделав эти предварительные замечания о способности различать и о вкусе у птиц, я приведу все известные мне факты, относящиеся к предпочтению, оказываемому самкой определенным самцам. Несомненно, что птицы различных видов порою спариваются между собой в диком состоянии и производят гибридов. Можно было бы привести много примеров; так, Макджилливрей рассказывает, как черный дрозд-самец и самка певчего дрозда «влюбились друг в друга» и произвели потомство[854]. Несколько лет тому назад было отмечено восемнадцать случаев нахождения в Великобритании гибридов тетерева-косача и фазана[855], но большинство этих случаев, может быть, объясняется тем, что одинокие птицы не находили себе пары из птиц своего собственного вида. У других птиц, как имеет основание думать мистер Дженнер Уир, гибриды происходят иногда от случайного спаривания птиц, гнездящихся в близком соседстве друг от друга. Но эти замечания не приложимы ко многим описанным примерам ручных или домашних птиц, принадлежащих к разным видам, и решительно очарованных друг другом, хотя они жили среди особей своего собственного вида. Так, Уотертон[856] утверждает, что из стаи двадцати трех канадских гусей одна самка спарилась с единственным гусаком-немком, столь отличным от нее и по внешнему виду, и по размерам, и они дали гибридное потомство. Один самец свиязи (Mareca penelope), живший с самками того же вида, спарился с самкой шилохвоста, Querquedula acuta. Ллойд описывает замечательную привязанность между селезнем пеганки (Tadorna vulpanser) и обыкновенной уткой. Можно было бы привести много добавочных примеров. Преп. Э. С. Диксон замечает, что «те, кто держали вместе много гусей разных видов, хорошо знают, какие необъяснимые привязанности часто возникают у них; они также охотно спариваются и выводят потомство с особями, принадлежащими к расе (виду), по-видимому, наиболее им чуждой, как и со своей собственной породой». Преп. У. Д. Фокс сообщает мне, что у него была одновременно пара китайских гусей (Anser cygnoides) и обыкновенный гусь с тремя гусынями. Обе группы держались совершенно особняком, пока китайский гусак не соблазнил одну из обыкновенных гусынь жить с ним. Более того, из молодых гусят, вылупившихся из яиц обыкновенных гусынь, только четверо оказались чистой породы, а остальные восемнадцать были гибридными, так что китайский гусак представлял, по-видимому, большую привлекательность, чем обыкновенный гусак. Приведу еще только один случай. Мистер Хьюитт утверждает, что дикая утка, воспитанная в неволе, «после того, как в течение двух лет плодилась со свои собственным селезнем, сразу бросила его, когда я пустил на воду самца шилохвоста. Это, очевидно, был случай любви с первого взгляда, потому что она плавала, ласкаясь вокруг нового пришельца, хотя он был, очевидно, встревожен и не расположен к ее любовным заигрываниям. С этого часа она забыла своего прежнего супруга. Прошла зима, и следующей весной самец-шилохвост, по-видимому, поддался ее ухаживаниям, потому что они свили гнездо и произвели семь или восемь утят».

В чем заключалось обаяние в этих случаях, кроме простой новизны, мы не можем даже гадать. Однако иногда играет роль окраска, так как для того, чтобы получить гибридов от чижа (Fringilla spinus) и канарейки, наилучший способ, по Бехштейну, — поместить вместе одинаково окрашенных птиц. Мистер Дженнер Уир пустил самку-канарейку в свою вольеру, где были самцы коноплянок, щеглов, чижей, зеленушек, зябликов и других птиц, чтобы посмотреть, кого она выберет, но у канарейки не было ни малейших колебаний, и зеленушка одержала полную победу. Они спарились и произвели гибридное потомство.

То, что самка при спаривании оказывает предпочтение одному самцу перед другим того же вида, не так легко обращает на себя внимание, как в том случае, когда это происходит, как мы только что видели, в отношении разных видов. Случаи первого рода можно всего лучше наблюдать у домашних, содержимых в неволе, птиц; но такие птицы часто бывают избалованы усиленным кормлением и порою их инстинкты в высшей степени извращены. Последнему обстоятельству я мог бы привести достаточно доказательств у голубей и особенно у кур, но здесь невозможно излагать их. Извращенными инстинктами можно также объяснить и некоторые из вышеприведенных гибридных связей, но во многих из этих случаев птицам предоставлялась полная свобода передвижения на больших прудах, и нет оснований предполагать, что они были неестественно возбуждены усиленным кормлением.

Что касается диких птиц, первое и наиболее очевидное предположение, которое придет на ум каждому, это то, что самка в надлежащее время года принимает первого встречного самца; но во всяком случае она имеет возможность произвести выбор, так как ее почти всегда преследует много самцов. Одюбон, — а мы должны помнить, что он провел значительную часть жизни, бродя по лесам Соединенных Штатов и наблюдая птиц, — не сомневается в том, что самка сознательно выбирает супруга; так, говоря об одном из дятлов, он замечает, что за самкой следует полдюжины веселых поклонников, непрерывно проделывающих странные телодвижения, «пока одному не будет оказано явного предпочтения». Самку краснокрылого скворца (Agelaeus phoenicm) также преследуют несколько самцов, «пока, устав, она не сядет; тогда она принимает их любезности и вскоре делает выбор». Он описывает также, как несколько козодоев-самцов с поразительной быстротой ныряют в воздухе, делая внезапные повороты и производя таким образом своеобразный шум; «но как только самка сделала выбор, другие самцы прогоняются прочь». У одного из грифов Соединенных Штатов (Cathartes aura) стаи из восьми, десяти и более самцов и самок собираются на упавших стволах, «проявляя сильнейшее желание понравиться друг другу», и после многих ласк каждый самец улетает со своей подругой. Одюбон тщательно наблюдал также стаи диких канадских гусей (Аnser canadensis) и живо описывает их любовные телодвижения; он говорит, что птицы, жившие прежде' парами, «возобновляют свое ухаживание уже в январе, тогда как другие в это время еще состязаются и кокетничают целыми часами ежедневно, пока все не удовлетворятся сделанным ими выбором; после этого, хотя птицы и остаются вместе, но всякому легко заметить, что они старательно держатся парами. Я замечал также, что чем птицы старше, тем короче у них предварительное ухаживание. Холостяки и старые девы, с досады или не желая беспокоиться этой суматохой, спокойно удаляются в сторону и держатся в некотором отдалении от остальных»[857]. Много подобных рассказов касательно других птиц можно было бы привести со слов того же наблюдателя.

Обращаясь теперь к одомашненным и содержимым в неволе птицам, сообщу сначала то немногое, что я узнал об ухаживании у кур. Я получил длинные письма по этому предмету от мистера Хьюитта, мистера Тегетмейера и почти целую статью от покойного мистера Брента. Каждый признает, что эти джентльмены, столь хорошо известные по их печатным трудам, очень тщательные и опытные наблюдатели. Они не думают, чтобы самки предпочитали некоторых самцов за красоту их оперения, но следует принимать во внимание те искусственные условия, в которых эти птицы уже давно содержатся. Мистер Тегетмейер убежден, что бойцовый петух, хотя и обезображенный операцией и удалением его косиц, будет принят самкой не менее охотно, чем самец со всеми своими естественными украшениями. Мистер Брент допускает, однако, что красота самца, вероятно, содействует возбуждению самки, а ее согласие необходимо. Мистер Хьюитт убежден, что союз отнюдь не предоставляется простому случаю, потому что самка почти неизменно предпочитает самого сильного, смелого и задорного самца; поэтому, по его замечанию, почти бесполезно «стараться разводить чистую породу, если в окрестности бродит здоровый, сильный бойцовый петух, потому что почти всякая курица, сойдя с насеста, подойдет к бойцовому петуху, хотя бы он прямо и не прогонял самца ее собственной разновидности». При обыкновенных условиях петухи и куры, по-видимому, приходят к взаимному согласию при посредстве особенных движений, которые описал мне мистер Брент. Но куры часто избегают назойливого внимания молодых самцов. Старые куры и куры драчливого нрава, как сообщает мне тот же автор, не любят чужих самцов и не уступают до тех пор, пока их сильными побоями не приведут к послушанию. Фергюсон описывает, однако, как драчливая курица была укрощена нежным ухаживанием шанхайского петуха[858].

Есть основания полагать, что голуби обоих полов предпочитают спариваться с птицами той же породы, а обыкновенные домашние голуби не любят всех сильно улучшенных пород[859]. Мистер Гаррисон Уир недавно слышал от одного достойного доверия наблюдателя, который держит сизых голубей, что они отгоняют все иначе окрашенные разновидности, например, белых, красных и желтых голубей, а от другого наблюдателя слышал, что одну рыжую самку гонца нельзя было, несмотря на многократные попытки, спарить с черным самцом, но что она тотчас же спарилась с рыжим. Далее, у мистера Тегетмейера была самка сизого турмана, которая упорно отказывалась спариваться с двумя самцами той же породы, с которыми ее поочередно запирали на целые недели, но, когда ее выпустили, она немедленно приняла первого попавшегося голубого драгуна (dragon или Persian carrier). Так как она была ценной птицей, её затем заперли на много недель с серебристым (то есть очень бледно-сизым самцом, с которым она в конце концов и спарилась. Тем не менее, как общее правило, окраска оказывает лишь малое влияние на спаривание голубей. Мистер Тегетмейер по моей просьбе окрасил некоторых из своих птиц красно-бурой краской, но другие не обратили на это особого внимания.

Самки голубей иногда чувствуют, без всякой заметной причины сильное отвращение к некоторым самцам. Так, господа Буатар и Корбье[860], обладающие сорокапятилетним опытом, утверждают:

 («Когда самка испытывает антипатию к самцу, с которым ее хотят спарить, и несмотря на весь его любовный пыл, несмотря на канареечное и конопляное семя, которыми ее кормят, чтоб увеличить ее страстность, несмотря на заключение в течение шести месяцев и даже года, она упорно отвергает его ласки, ухаживание, приставание, кружение вокруг и нежное воркование; ничто ей не нравится и не трогает; надутая, сердитая, забившись в угол своей тюрьмы, она выходит оттуда только чтобы пить и есть, или с какой-то яростью оттолкнуть слишком настойчивые ласки»]. С другой стороны, мистер Гаррисон Уир сам наблюдал и слышал от некоторых любителей, что голубка иногда сильно увлекается каким-нибудь определенным самцом и покидает для него своего собственного супруга. По показаниям другого опытного наблюдателя, Риделя[861], некоторые самки отличаются склонностью к разврату и предпочитают почти всякого чужого самца своему собственному супругу. Некоторые влюбчивые самцы, которых наши английские любители называют «веселыми птицами», имеют такой успех в ухаживании, что, как сообщает мне мистер Г. Уир, их нужно запирать, чтобы они не набедокурили. По Одюбону, в Соединенных Штатах дикие индюки «иногда ухаживают за домашними индейками и обычно принимаются ими с большим удовольствием». Таким образом, эти самки, по-видимому, предпочитают диких самцов своим собственным[862].

Вот еще более любопытный случай. Сэр Р. Хирон в течение многих лет вел записи о повадках павлинов, которых он разводил в больших количествах. Он утверждает, что «павы часто оказывают значительное предпочтение определенному павлину. Всем им так нравился один старый пятнистый павлин, что в тот год, когда его заперли, хотя и на виду, они постоянно собирались около решетчатых стен его тюрьмы и не позволяли прикасаться к себе чернокрылому павлину. Когда его выпустили осенью, самая старая из пав тотчас же начала ухаживать за ним, и ее старания увенчались успехом. На следующий год его заперли в конюшню, и тогда все павы стали ухаживать за его соперником»[863]. Соперник этот был «лакированный», или чернокрылый павлин, который на наш взгляд красивее, чем обыкновенная порода.

Лихтенштейн, бывший хорошим наблюдателем и имевший прекрасную возможность производить наблюдения на мысе Доброй Надежды, уверял Рудольфи, что самка вдовушки (Chera progne) отвергает самца, лишившегося длинных хвостовых перьев, которыми он украшен в пору размножения. Я предполагаю, что это наблюдение было сделано над птицами в неволе[864]. Вот еще аналогичный случай: доктор Иегер[865], директор зоологического сада в Вене, утверждает, что у одного серебристого фазана, бывшего победителем всех других самцов и признанного любовника всех самок, попортилось украшающее его оперение, и он тотчас же был замещен соперником, который взял верх и стал во главе стаи.

Какое важное значение имеет окраска в ухаживании птиц, показывает тот замечательный факт, что мистеру Бордмэну, хорошо известному собирателю птиц Северо американских Штатов, наблюдавшему их в течение многих лет, никогда в течение всей его большой практики не приходилось видеть, чтобы альбинос спаривался с другой птицей, несмотря на то, что он имел случай наблюдать многих альбиносов, принадлежавших к нескольким видам[866]. Вряд ли можно утверждать, что альбиносы в диком состоянии не способны к размножению, потому что в неволе их разводить чрезвычайно легко. Следовательно, тот факт, что они не спариваются, мы должны приписать тому, что их отвергают нормально окрашенные товарищи.

Самки птиц не только делают выбор, но в некоторых редких случаях они ухаживают за самцом и даже дерутся между собой из-за обладания им. Сэр Р. Хирон утверждает, что у павлинов первые подходы всегда делаются самками; нечто подобное имеет место, по Одюбону, у более старых диких индеек. У глухарей самки летают вокруг самца в то время, как он парадирует на токовище, и привлекают его внимание[867]. Мы видели, что прирученная дикая утка прельстила после продолжительного ухаживания неподатливого селезня шилохвоста. Мистер Бартлет полагает, что Lophophorus, подобно многим другим птицам, в диком состоянии полигамен, но двух самок нельзя сажать в одну клетку с самцом, так как они сильно дерутся между собой. Следующий пример соперничества более удивителен, так как он касается снегирей, обыкновенно образующих пары на всю жизнь. Мистер Дженнер Уир впустил в свою вольеру тусклую и некрасивую самку, и она тотчас же до того безжалостно напала на другую самку, уже имевшую пару, что эту самку пришлось отделить. Новая самка взяла все ухаживание на себя и наконец достигла успеха, так как спарилась с самцом, но спустя некоторое время она понесла должное возмездие, потому что, перестав быть драчливой, была вытеснена старой самкой, и самец тогда покинул новую любовь и вернулся к старой.

Во всех обыкновенных случаях самец до того пылок, что берет любую самку и, насколько мы можем судить, не предпочитает одну другой, но, как мы увидим впоследствии, в некоторых группах встречаются исключения из этого правила. Что касается домашних птиц, то я слышал только об одном случае, когда самцы отдавали некоторое предпочтение известным самкам, именно о домашнем петухе, который, согласно высокоавторитетному мнению мистера Хьюитта, предпочитает более молодых кур старым. С другой стороны, осуществляя гибридные союзы между самцом фазана и обыкновенной курицей, мистер Хьюитт убедился, что фазан неизменно предпочитает более старых птиц. На него, по-видимому, нисколько не влияет их окраска, но «он в высшей степени капризен в своих привязанностях»[868]: по какой-то необъяснимой причине он выказывает самое определенное отвращение к некоторым курам, которое не в силах преодолеть все старания птицевода. Мистер Хьюитт сообщает мне, что некоторые куры совсем не привлекательны даже для самцов своего вида, так что их можно держать с несколькими петухами в течение целого лета и ни одно из сорока или пятидесяти яиц не окажется оплодотворенным. С другой стороны, относительно длиннохвостой полярной утки-морянки (Harelda gracicdis), по словам господина Экстрёма, было замечено, что «за некоторыми самками ухаживают гораздо больше, чем за остальными. В самом деле, часто можно видеть особь, окруженною шестью или восемью влюбленными самцами». Не знаю, насколько можно верить этому сообщению, но туземные охотники стреляют таких самок, чтобы набить их чучела в качестве приманки[869].

Что касается предпочтения, оказываемого самками птиц определенным самцам, то мы должны помнить, что мы можем судить о производимом выборе только по аналогии. Если бы обитатель другой планеты увидел, как деревенские парни на ярмарке любезничают с хорошенькой девушкой и ссорятся из-за нее, подобно птицам на месте их сборищ, то по пылкому желанию ухаживающих понравиться ей и щегольнуть своими обновами, он заключил бы, что она обладает возможностью выбора. Относительно же птиц факты показывают следующее: они обладают острой способностью к наблюдению и, по-видимому, имеют некоторый вкус к прекрасному как в окраске, так и в звуках. Несомненно, что самки иногда выказывают, по неизвестным причинам, сильнейшие антипатии или предпочтения к определенным самцам. Когда особи разного пола отличаются окраской или другими украшениями, то, за редкими исключениями, самцы бывают более нарядными либо постоянно, либо временно в течение периода размножения. Они усердно выставляют напоказ свои разнообразные украшения, упражняют голоса и проделывают странные телодвижения в присутствии самок. Даже хорошо вооруженные самцы, успех которых, можно было бы думать, должен зависеть только от хода битвы, в большинстве случаев сильно украшены, и их украшения были приобретены за счет некоторой потери в силе. В других случаях украшения были приобретены за счет увеличения риска стать добычей хищных птиц и зверей. У различных видов многие особи обоих полов собираются в одном и том же месте и ухаживание у них является продолжительным делом. Есть даже основания подозревать, что самцам и самкам в одной и той же местности не всегда удается понравиться друг другу и спариться.

Какое же заключение можно вывести из этих фактов и соображений? Неужели самец, соревнуясь, щеголяет своими прелестями с такой помпезностью без всякой цели? Не имеем ли мы оснований полагать, что самка делает выбор и отвечает на ухаживания самца, который больше всего нравится ей? Невероятно, чтобы она сознательно рассуждала, но она всего более возбуждается и привлекается наиболее красивыми, лучше других щеголяющими и поющими самцами. Нет нужды предполагать, что самка изучает каждую полоску или цветное пятно, что пава, например, любуется каждой деталью великолепного хвоста павлина, — ее, вероятно, поражает лишь общий эффект. Тем не менее, узнав с каким старанием самец фазана-аргуса выставляет напоказ свои элегантные маховые перья первого порядка и для полного эффекта поднимает кверху в надлежащее положение глазчатые перья, или как самец щегла поочередно щеголяет своими отливающими золотом крыльями, мы не можем быть слишком уверенными в том, что самка не обращает внимания на каждую красивую черту. Как было замечено выше, о том, что самка делает выбор, мы можем судить только по аналогии, умственные же способности птиц в своей основе не отличаются от наших. На основании этих различных соображений мы можем заключить, что спаривание птиц не предоставлено случаю, но что при обыкновенных обстоятельствах самки принимают тех самцов, которые наиболее способны понравиться им или возбудить их своими различными прелестями. Если допустить это, то нетрудно понять, каким образом самцы птиц постепенно приобрели свои украшающие признаки. Все животные представляют индивидуальные различия, и подобно тому как человек может видоизменять своих домашних птиц, подбирая особей, которые кажутся ему наиболее красивыми, точно так же обычное или даже случайное предпочтение, оказываемое самкой наиболее привлекательным самцам, почти, наверное, должно было повести к их видоизменению, а такие видоизменения с течением времени могут усилиться почти до любой степени, совместимой с существованием вида.

Изменчивость и наследственность составляют основы действия отбора. Несомненно, что домашние птицы широко изменялись и их изменения наследовались. Теперь общепризнанно, что птицы в естественном состоянии видоизменялись в отдельные расы[870]. Изменения можно подразделить на два класса: такие, которые кажутся, по причине нашего незнания, возникающими самопроизвольно, и такие, которые непосредственно связаны с окружающими условиями, так что все или почти все особи одного и того же вида изменяются сходным образом. Случаи последнего рода недавно тщательно наблюдались мистером Дж. А. Алленом[871], который показал, что в Соединенных Штатах многие виды птиц постепенно становятся более ярко окрашенными, если продвигаться к югу, и более светлыми — если продвигаться к западу, в сторону бесплодных равнин внутри материка. Оба пола, по-видимому, обыкновенно изменяются одинаковым образом, но иногда один пол в большей степени чем другой. Этот вывод не противоречит мнению, что окраска птиц обязана главным образом накоплению последовательных изменений посредством полового отбора, потому что даже после того как оба пола сильно дифференцировались, климат может оказать одинаковое влияние на оба пола или же большее влияние на один из них, в зависимости от некоторых конституциональных различий.

Общепризнанно, что в естественных условиях наблюдаются индивидуальные различия между особями одного и того же вида. Внезапные и резко выраженные изменения редки; сомнительно также, чтобы даже благодетельные из них могли часто сохраняться отбором и передаваться последующим поколениям[872]. Тем не менее, стоит привести те немногие случаи, главным образом касающиеся окраски, за исключением простого альбинизма и меланизма, которые мне удалось собрать. Мистер Гульд, как хорошо известно, признает существование лишь немногих разновидностей, так как он считает видовыми уже очень слабые различия; однако он утверждает[873], что близ Боготы некоторые колибри, принадлежащие к роду Cynanthus, подразделяются на две или на три расы или разновидности, отличающиеся друг от друга окраской хвоста: «У одних все перья хвоста голубые, а у других восемь средних перьев имеют прелестные зеленые кончики». По-видимому, ни в этом, ни в следующих случаях промежуточных ступеней не наблюдалось. Только у самцов одного из австралийских парракитов «бедра у некоторых пунцовые, а у других травянисто зелёные». У другого парракита той же страны «у некоторых особей полоса поперек кроющих перьев крыла ярко-жёлтая, а у других та же часть имеет красный цвет»[874]. В Соединенных Штатах самцы алой танагры (Tanagra rubra) иногда имеют «прекрасную поперечную полосу огненно-красного цвета на малых кроющих перьях крыла»[875]; но это уклонение, по-видимому, довольно редко, так что сохранение его путем полового отбора могло бы произойти лишь при особенно благоприятных обстоятельствах. В Бенгалии медовый сарыч или осоед (Pernis cristata) либо имеет на голове маленький рудиментарный хохол, либо вовсе лишен его; это ничтожное различие, однако, не стоило бы внимания, если бы тот же самый вид в южной Индии не обладал «ясно выраженным хохлом на затылке, состоящим из нескольких, расположенных в ступенчатом порядке, перьев»[876].

Следующий случай в некоторых отношениях более интересен. Пестрая разновидность ворона с белой головой, белой грудью, белым брюхом и отчасти с белыми крыльями и хвостом, живет исключительно на Фарерских островах. Она там не очень редка, потому что Граба во время своего посещения видел их от восьми до десяти живых экземпляров. Хотя признаки этой разновидности не вполне постоянны, однако некоторые выдающиеся орнитологи принимают ее за отдельный вид. То обстоятельство, что этих пестрых птиц преследуют и гоняют с большим гамом другие вороны острова, было главной причиной, приведшей Брюнниха к заключению, что это — особый вид, но теперь известно, что это ошибка[877]. Этот случай, по-видимому, аналогичен приведенному выше случаю альбиносов, не спаривающихся потому, что они отвергаются их товарищами.

В разных частях северных морей встречается замечательная разновидность обыкновенной кайры (Uria troile), а на Фарерских островах, по оценке Граба, одна на каждые пять птиц представляет такое изменение. Последнее характеризуется[878] чисто белым кольцом вокруг глаз и отходящей от него назад изогнутой узкой белой полоской в полтора дюйма длиной. Этот заметный признак был причиной, что некоторые орнитологи признали эту птицу за отдельный вид, под именем Ultra lacrimas, но теперь известно, что это лишь разновидность. Она часто спаривается с обыкновенной породой, однако промежуточных форм никогда не видели, да это и неудивительно, так как изменения, возникающие внезапно, как я показал в другом месте[879], часто либо передаются без всяких перемен, либо не передаются вовсе. Таким образом, мы видим, что могут существовать совместно две различные формы одного и того же вида в одной и той же местности, и нет сомнения, что, если б одна из них обладала каким-нибудь преимуществом перед другой, она вскоре размножилась бы до вытеснения этой последней.

Если бы, например, пестрые вороны-самцы, вместо того чтобы терпеть преследования со стороны товарищей, были бы особенно привлекательны (подобно приведенному выше пестрому павлину) для чёрных самок, то их численность быстро возросла бы. И это было бы случаем полового отбора.

Что касается малых индивидуальных различий, свойственных большей или меньшей степени всем членам одного и того же вида, то мы имеем все основания полагать, что они гораздо важнее всех прочих для действия отбора. Вторичные половые признаки в высшей степени склонны к изменчивости как у животных в естественном состоянии, так и у домашних[880]. Кроме того, есть основание полагать, как мы это видели в восьмой главе, что изменения чаще встречаются у мужского пола, чем у женского. Все это стечение обстоятельств в высшей степени благоприятно для полового отбора. Передаются ли приобретенные таким образом признаки одному или обоим полам, зависит, как мы увидим в следующей главе, от преобладающей формы наследственности.

Иногда трудно составить себе мнение о том, представляют ли известные слабые половые различия у птиц просто результат изменчивости и ограниченной полом наследственности, без содействия полового отбора, или же они были усилены этим последним процессом. Я не ссылаюсь здесь на многочисленные примеры, где самец выставляет напоказ великолепную окраску или другие украшения, которыми самка наделена лишь в слабой степени, потому что эти признаки почти, наверное, первоначально были приобретены самцами и в большей или меньше степени передались самке. Но к какому выводу прийти относительно некоторых птиц, у которых, например, цвет глаз слегка разнится обоих полов[881]? В некоторых случаях глаза заметно различаются; так у аистов из рода Xenorhynchus у самцов они черновато-карие, а у самок гуммигутово-жёлтые [красновато-желтые]. У многих птиц-носорогов (Buceros), как я слышал от мистера Блиса[882], самцы обладают интенсивно-пунцовыми, а самки белыми глазами. У Buceros bicornis задний край нароста и одна из полос на гребне клюва черные у самца, но не у самки. Должны ли мы предположить, что эти черные отметины и пунцовый цвет глаз были сохранены или усилены у самцов посредством полового отбора? Это весьма сомнительно, потому что мистер Бартлет показал мне в Зоологическом саду, что у этого вида Buceros внутренняя часть рта у самца черная, а у самки телесного цвета, а такая особенность не имеет отношения к их внешности или красоте. Я наблюдал в Чили[883], что у приблизительно годовалого кондора-самца радужная оболочка тёмно-коричневая, а в зрелом возрасте становится желтовато-коричневой у самца и ярко-красной у самки. Самец имеет, кроме того, небольшой продольный мясистый гребешок свинцового цвета. У многих куриных птиц гребень служит видным украшением и приобретает во время ухаживания яркую окраску; но что следует думать о тускло окрашенном гребне кондора, который, на наш взгляд, никак не может быть отнесен к украшениям? Тот же вопрос можно задать по поводу различных других признаков, вроде шишки у основания клюва китайского гуся (Anser cygnoides), которая у самцов гораздо больше, чем у самок. Нельзя дать никакого точного ответа на эти вопросы; но мы должны быть осторожными в своих заключениях, что наросты и различные мясистые придатки не могут быть привлекательными для самок; стоит припомнить, что у диких человеческих рас различные отвратительные уродования, например, глубокие шрамы на лице с выдающимися мясистыми буграми, носовые перегородки, проткнутые палочками или костями, широко растянутые дыры в ушах и губах, возбуждают восхищение и рассматриваются, как украшения.

Независимо от того, сохранились ли незначительные различия между долами, вроде упомянутых выше, посредством полового отбора, во всяком случае они, как и всякие другие, должны были первоначально зависеть от законов изменчивости. Согласно принципу соотносительного развития, оперение часто одинаковым образом изменяется на различных частях тела или на всем теле. Мы видим хорошую иллюстрацию этого у некоторых пород кур. У самцов всех пород перья на шее и на боках удлинены и называются косицами, если же случается, что оба пола приобретают хохол, что является новым признаком для данного рода, то перья на голове самца принимают форму косиц, очевидно в силу принципа корреляции, тогда как на голове самки они имеют обычную форму. Равным образом и цвет перьев, образующих хохол у самца, часто находится в определенном соотношении с окраской косиц на шее и боках, что можно видеть при сравнении этих перьев у золотистой и у серебристой польской курицы, гуданов и кревкёров. У некоторых диких видов мы можем наблюдать совершенно такое же соотношение окраски тех же самых перьев, как, например, у самцов великолепных Золотого и Амхерстова фазанов.

Строение каждого отдельного пера, вообще говоря, обусловливает симметричность всякого изменения в его окраске; мы видим это у различных полосатых, крапчатых и узорчатых пород кур, и в силу закона корреляции перья на всем теле часто окрашены одинаковым образом. Поэтому мы без большого труда можем выводить породы со столь же симметрично разрисованным оперением, как и у диких видов. У полосатых и крапчатых кур цветные края перьев резко очерчены, но у помеси, полученной мною от черного с зеленым отливом испанского петуха и белой бойцовой курицы, все перья были зеленовато-чёрные, исключая их концов, которые были желтовато-белыми; но между белыми концами и черными основаниями на каждом пере находился симметричный дугообразный тёмно-коричневый пояс. В некоторых случаях стержень пера определяет расположение красок; так, на туловищных перьях помеси от того же черного испанского петуха и серебристо-крапчатой польской курицы, стержень вместе с узким пространством с каждой стороны были зеленовато-черные и окаймлены правильным темно-коричневым поясом с буровато-белой оторочкой. В этих случаях мы имеем на перьях симметричные оттенки, подобные тем, которые придают столько изящества оперению многих диких видов. Я заметил также одну разновидность обыкновенного голубя, у которой полосы на крыльях были симметрично окаймлены тремя яркими оттенками, вместо того чтобы быть просто черными на шиферно-голубом фоне, как у родительского вида.

Во многих группах птиц оперение окрашено различно у разных видов, но известные пятна, крапины или полосы сохраняются у всех. Аналогичные случаи встречаются у голубиных пород, которые обыкновенно сохраняют обе крыловые полосы, хотя последние могут быть красными, желтыми, белыми, черными или голубыми, а остальное оперение совсем другого цвета. Вот еще более любопытный случай, когда известные отметины сохраняются, получая окраску, почти совершенно противоположную естественной: у родоначального дикого голубя хвост сизый, а концевые половинки внешних бородок на двух крайних рулевых перьях белые; но существует подразновидность, у которой вместо сизого — хвост белый, а как раз та часть пера, которая окрашена у прародительского вида голубя в белый цвет, имеет черный цвет[884].

Так как нет более прекрасных украшений, чем глазки на перьях различных птиц, на волосяных покровах некоторых млекопитающих, на чешуе пресмыкающихся и рыб, на коже земноводных, на крыльях многих Lepidoptera и других насекомых, то они заслуживают особого рассмотрения. Глазок состоит из пятна, окруженного кольцом другого цвета, подобно зрачку внутри радужной оболочки, но центральное пятно бывает часто окружено добавочными концентрическими поясами. Глазки на кроющих хвостовых перьях павлина являются знакомым примером, так же, как и глазки на крыльях бабочки дневной павлиний глаз (Vanessa). Мистер Траймэн сообщил мне описание одной южноафриканской ночной бабочки (Gyananis Isis), близкой к нашему ночному павлиньему глазу; у нее великолепный глазок занимает почти всю поверхность каждого из задних крыльев; он состоит из черного центра, заключающего в себе полупрозрачное пятно в виде полумесяца и окруженного последовательно поясами охристо-желтого, черного, охристо-жёлтого, розового, белого, розового, бурого и беловатого цвета. Хотя мы не знаем ступеней развития этих удивительно прекрасных и сложных украшений, но этот процесс, вероятно, был прост, по крайней мере, у насекомых, потому что, как пишет мне мистер Траймэн, «нет признака, относящегося к рисунку или к окраске, который был бы столь неустойчив у Lepidoptera, как число и величина глазков». Мистер Уоллес, первый обративший мое внимание на этот предмет, показал ряд экземпляров нашей обыкновенной большой крупноглазки (Hipparchia janira), представляющий многочисленные переходы от простого маленького черного пятна до изящно оттененного глазка. У одной южноафриканской бабочки (Cyllo leda, Linn.), принадлежащей к тому же семейству, глазки еще более изменчивы. У некоторых экземпляров (А, рис. 53) большие пространства на верхней поверхности крыльев окрашены в черный цвет и включают неправильные белые отметины; начиная с этого состояния, можно проследить все переходы до довольно совершенного глазка (А'), образующегося здесь от сокращения неправильных цветных пятен.

В другом ряду экземпляров можно видеть постепенные переходы от совсем крошечных белых крапинок, окруженных едва заметной черной линией (В), до совершенно симметричных и больших глазков (В')[885]. В случаях, подобных этим, развитие совершенного глазка не требует продолжительного действия изменчивости и отбора.

Что касается птиц и многих других животных, то сравнение родственных видов, по-видимому, показывает, что круглые пятна часто происходят от перерыва и сокращения полос. Бледные белые полоски у самки фазана-трагопана представляют у нее великолепные белые пятна самца[886]; нечто подобное можно наблюдать и у обоих полов фазана-аргуса. Как бы то ни было, наблюдения говорят сильно в пользу предположения, что, с одной стороны, темное пятно часто образуется перемещением красящего вещества к центральной точке из окружающего пояса, который, таким образом, становится бледнее, и что, с другой стороны, белое пятно часто образуется удалением красящего вещества от центральной точки, так что оно накапливается в окружающем более темном поясе. В обоих случаях результатом будет глазок. Количество красящего вещества остается почти неизменным, но перераспределяется либо центростремительно, либо центробежно. Перья обыкновенной цесарки представляют хороший пример белых пятен, окруженных более темными поясами; везде, где пятна велики и лежат близко одно к другому, окружающие темные пояса сливаются между собой. На одном и том же маховом пере фазана-аргуса можно видеть темные пятна, окруженные бледным поясом, и белые пятна, окруженные темным поясом. Таким образом, образование глазка в его наиболее упрощенном состоянии оказывается простым делом. Каковы дальнейшие ступени, приведшие к образованию более сложных глазков, окруженных многими последовательными цветными поясами, я не берусь сказать. Но полосатые перья помесей различно окрашенных кур и чрезвычайная изменчивость глазков у многих Lepidoptera, приводят нас к заключению, что их образование не представляет сложного процесса и зависит от какого-нибудь малого и постепенного изменения в природе прилегающих тканей.

Случаи постепенных переходов важны, показывая нам, что чрезвычайно сложные украшения могут быть приобретены путем малых последовательных изменений. Для того, чтобы обнаружить действительные ступени, по которым самец любой современной птицы приобрел свою великолепную окраску или другие украшения, нам нужно было бы видеть длинный ряд его вымерших прародителей, но это, очевидно, невозможно. Однако мы обычно можем найти указания, сравнивая между собой все виды одной и той же группы, если только она обширна, потому что некоторые из видов, вероятно, удержали, хотя бы отчасти, следы их прежних признаков. Вместо того, чтобы входить в утомительные подробности относительно различных групп, у которых можно было бы дать поразительные примеры постепенных переходов, мне кажется, лучше будет взять один или два особенно выразительных случая, например, павлина, чтобы посмотреть, нельзя ли пролить свет на этапы приобретения птицей таких великолепных украшений. Павлин замечателен главным образом необычайной длиной кроющих перьев хвоста; самый же хвост не особенно удлинен. Бородки почти по всей длине этих перьев стоят отдельно друг от друга или рассечены; но то же имеет место у перьев многих видов и некоторых разновидностей домашних кур и голубей. Бородки сходятся к верхушке стержня, образуя овальный диск, или глазок, несомненно представляющий одну из прекраснейших вещей в мире. Глазок состоит из ярко-синего зазубренного центра с радужными отливами, окруженного роскошным зеленым поясом; этот пояс в свою очередь окружен широким медно-коричневым, а затем идут пять других узких поясов слегка различных радужных оттенков. Одна мелкая особенность глазка заслуживает упоминания: бородки на пространстве одного из концентрических поясов более или менее лишены бородочек, так что эта часть диска окружена почти прозрачной зоной, которая придает перу чрезвычайно законченный вид. Но я уже описал в другом месте[887] совершенно аналогичное изменение косиц у одной подразновидности бойцового петуха, у которой кончики, имеющие металлический отлив «отделены от нижней части пера симметричным прозрачным поясом образованным голыми частями бородок». Нижний край или основание тёмно-синего центра глазка имеет глубокую вырезку со стороны стержня. Окружающие пояса тоже носят следы (как можно видеть на рис. 54) вырезок, или, вернее, разрывов.

Эти вырезки свойственны индийскому и яванскому павлинам (Pavo cristatus и. P. muticus), и они, по-видимому заслуживают особенного внимания, как связанные, вероятно, с развитием глазка; но в течение долгого времени я не мог догадаться об их значении. Если мы допустим принцип постепенной эволюции, то раньше должно было существовать много видов, представлявших все последовательные ступени между изумительно удлиненными кроющими хвостовыми перьями павлина и короткими кроющими хвостовыми перьями всех обыкновенных птиц и, далее, между великолепными глазками павлина и более простыми глазками или просто цветными пятнами других птиц; то же относится и ко всем другим признакам павлина. Взглянем на родственных куриных птиц в поисках каких-либо еще существующих переходов. Виды и подвиды Polyplectron живут в странах, смежных с родиной павлина; они настолько напоминают эту птицу, что их иногда называют павлиньими фазанами. Мистер Бартлет сообщает мне также, что они походят на павлина своим голосом и некоторыми из своих привычек. Весной самцы, как было ранее описано, важно выступают перед сравнительно просто окрашенными самками, распуская и поднимая свой хвост и крыловые перья, украшенные множеством глазков. Я прошу читателя вернуться к рисунку Polyplectron (рис. 51). У Р. napoleonis глазки имеются только на хвосте, а спина — роскошного металлически-синего цвета; в этих отношениях он приближается к яванскому павлину. Р. hardwickii обладает своеобразным хохлом, также несколько сходным с хохлом яванского павлина. У всех видов глазки на крыльях и хвосте или круглые иди овальные и состоят из прекрасного радужного зеленовато-синего или зеленовато-пурпурного диска с черной каймой. Эта кайма у Р. chinquis переходит постепенно в коричневый цвет, окаймленный кремовым, так что здесь глазок окружен различно оттененными, хотя и не яркими концентрическими поясами. Необычайная длина кроющих перьев хвоста представляет другую замечательную особенность шпорника (Polyplectron), так как у некоторых видов они равны половине, а у других - двум третям длины настоящих рулевых перьев. Кроющие перья хвоста глазчаты, как у павлина. Таким образом, разные виды Polyplectron очевидно, представляют постепенные переходы, приближающиеся к павлину по длине кроющих перьев хвоста и по поясам, окружающим глазки, и по некоторым другим признакам.

Несмотря на это приближение, первые исследованные мною виды Polyplectron почти заставили меня отказаться от поиска, потому что я нашел, что не только настоящие рулевые перья, которые у павлина совершенно одноцветны, украшены здесь глазками, но что эти глазки на всех перьях существенно отличаются от павлиньих, и что их по два на каждом пере (рис. 55), по одному с каждой стороны стержня.

Отсюда я заключил, что древние предки павлина не походили на Polyplectron. Но продолжая мои поиски, я заметил, что у некоторых видов оба глазка поставлены близко друг к другу, и что на рулевых перьях hardwickii они соприкасаются и, наконец, на кроющих хвостовых перьях этого вида, так же, как и у P. malaccense (рис. 56), они действительно сливаются.

Так как вполне сливается только центральная часть, то на верхнем и нижнем краях остается вырезка, и окружающие цветные пояса тоже имеют зазубрины. Таким путем на каждом хвостовом кроющем пере образуется одиночный глазок, хотя все еще ясно обнаруживающий свое двойственное происхождение. Эти слившиеся глазки отличаются от одиночных глазков павлина тем, что у них имеются вырезки на обоих концах, а не на одном только нижнем, или основном. Впрочем, объяснить это различие нетрудно: у некоторых Polyplectron оба овальные глазка на одном и том же пере расположены параллельно друг другу, у других (например, Р. chinquis) они сходятся на одном конце; но частичное слияние двух сходящихся глазков, очевидно, оставит гораздо более глубокую вырезку на расходящемся конце, чем на сходящемся. Очевидно также, что если такое схождение было бы резко выражено и слияние было полным, то вырезка на сходящемся конце имела бы склонность исчезнуть.

Рулевые перья у обоих видов павлина совершенно лишены глазков и это, вероятно, связано с тем, что они прикрыты и спрятаны под длинными кроющими хвостовыми перьями. В этом отношении они значительно отличаются от рулевых перьев Polyplectron, которые у большинства видов украшены более крупными глазками, чем кроющие перья. Это побудило меня тщательно исследовать рулевые перья различных видов, чтобы обнаружить, не показывают ли их глазки некоторого стремления исчезнуть, и, к великому моему удовольствию, это оказалось так. Средние рулевые перья P. napoleonis имеют два совершенно развитых глазка по обе стороны стержня, но внутренний глазок становится все менее и менее заметным на более крайних рулевых перьях, пока, наконец, на внутренней стороне самого крайнего пера от него остается лишь тень, или рудимент. Далее, у Р. malaccense глазки на кроющих перьях хвоста, как мы видели, сливаются, и эти перья необычайно длинны, составляя две трети длины рулевых перьев, так что в обоих этих отношениях они приближаются к кроющим хвоста павлина. Но у P. malaccense только два средних рулевых пера украшены каждое двумя ярко окрашенными глазками, тогда как внутренний глазок на всех других рулевых перьях совершенно исчез. Следовательно, кроющие перья хвоста и рулевые перья этого вида Polyplectron по строению и украшениям весьма приближаются к соответствующим перьям павлина.

Итак, постепенные переходы настолько проливают свет на те последовательные ступени, которыми был приобретен великолепный шлейф павлина, что едва ли нужно требовать большего. Если мы вообразим себе предка павлина в состоянии, почти точно промежуточном между современным павлином с его чудовищно удлиненными кроющими перьями хвоста, украшенными одиночными глазками, и обыкновенной птицей из куриных с короткими кроющими хвоста, покрытыми только какими-либо цветными крапинами, мы увидим тогда птицу, родственную Polyplectron, то есть птицу с кроющими перьями хвоста, способными распускаться и подниматься, украшенными двумя, отчасти слипшимися глазками и достаточно длинными, чтобы почти совершенно скрыть рулевые перья, которые уже отчасти утратили свои глазки. Вырезка на центральном диске и окружающих поясах глазка у обоих видов павлина ясно говорит в пользу такого взгляда и иначе не объяснима. Самцы Polyplectron, несомненно, прекрасные птицы, но, если смотреть на них вблизи, их красота не может сравниться с красотой павлина. Многие самки предки павлина должны были в течение длинного ряда поколений оценивать это превосходство, потому что они бессознательно, постоянным предпочтением наиболее прекрасных самцов, сделали павлина самой великолепной из живущих птиц.  

Другой превосходный предмет для исследования представляют глазки на маховых перьях фазана-аргуса, которые оттенены столь удивительным образом, что походят на шары, свободно лежащие в углублениях, стало быть, отличаются от обыкновенных глазков. Никто, я думаю, не припишет этой тушёвки, возбуждавшей восхищение многих искусных художников, случаю — беспорядочному скоплению атомов красящего вещества. Предположение, что эти украшения образовались путем отбора многих последовательных изменений, из которых ни одно первоначально не имело целью производить впечатление шара в углублении, представляется настолько же неправдоподобным, как предположение, что одна из мадонн Рафаэля была образована отбором случайных мазков краски, сделанных длинным рядом поколений молодых художников, из которых ни один не имел сначала в виду изобразить человеческое лицо. Для того, чтобы обнаружить, каким образом развились эти глазки, мы не можем обратиться ни к длинному ряду предков, ни ко многим близкородственным формам, потому что они теперь не существуют. Но, к счастью, различные перья крыла в достаточной мере дают нам ключ к этой задаче и вполне наглядно показывают по крайней мере возможность постепенного перехода от простого пятна к законченному глазку в виде шара в углублении. Маховые перья, несущие глазки, покрыты темными полосами (рис. 57) или рядами темных пятен (рис. 59), причем каждая полоса или ряд пятен направлены наискось вниз по наружной стороне стержня к какому-либо из глазков. Эти пятна обыкновенно удлинены в направлении, поперечном к линии, по которой они расположены. Они часто сливаются то вдоль с пятнами того же ряда, образуя тогда продольные полосы, то поперек, то есть с пятнами смежных рядов, образуя тогда поперечные полосы. Пятно иногда дробится на более мелкие пятна, которые продолжают оставаться па своих собственных местах. Удобнее описать сначала совершенный глазок, имеющий вид шара в углублении. Он состоит из насыщенно-черного круглого кольца, окружающего пространство, оттененное так, что оно в точности походит на шар. Рисунок, приведенный здесь, мастерски исполнен мистером Фордом и хорошо гравирован, но гравюра на дереве не может передать изящной тушёвки оригинала. Кольцо почти всегда слегка прервано или разомкнуто (см. рис. 57) в одной точке на верхней половине, несколько вправо и вверх от белого блика на включенном шаре; иногда оно также прервано близ основания с правой стороны.

Эти маленькие перерывы имеют важное значение. Кольцо всегда сильно утолщено и края его слабо очерчены по направлению к левому верхнему углу, если держать перо прямо в том положении, как оно здесь нарисовано. Под этой утолщенной частью на поверхности шара находится косое, почти чисто белое пятно, которое постепенно переходит книзу в бледный свинцовый тон, а последний в желтоватые и коричневые тона, становящиеся нечувствительно темнее и темнее к нижней части шара. Эти-то оттенки создают так успешно эффект света, падающего на выпуклую поверхность. Если внимательно рассмотреть один из шаров, то оказывается, что нижняя его часть коричневого цвета и неясно отделена искривленной косой линией от верхней части, которая желтее и более свинцовая; эта искривленная косая линия идет под прямым углом к длинной оси белого блика и, собственно говоря, всей теневой части; но это различие в окраске, которое, конечно, нельзя воспроизвести на гравюре, нисколько не мешает совершенству оттенения шара. Нужно в особенности отметить, что каждый глазок стоит в очевидной связи либо с темной полосой, либо с продольным рядом темных пятен, потому что те и другие встречаются безразлично на одном и том же пере. Так, на рис. 57 полоса А идет к глазку а; В — идет к глазку b; полоса С прервана в верхней части и идет вниз к ближайшему следующему глазку, не представленному на рисунке; D идет к следующему, находящемуся еще ниже; то же относится и к полосам Е и F. Наконец, различные глазки отделены друг от друга бледной поверхностью, покрытой неправильными черными отметинами. Опишу теперь другой крайний член ряда, именно первый след глазка. Короткое маховое перо второго порядка (рис. 58), ближайшее к туловищу, покрыто, подобно другим перьям, косыми продольными, несколько неправильными рядами очень темных пятен.

Лежащее у основания, или ближайшее к стержню пятно, в пяти нижних рядах (за исключением самого нижнего) немного крупнее других пятен того же ряда и несколько более вытянуто в поперечном направлении. Оно отличается от других пятен также тем, что верхняя часть его окаймлена некоторой тусклой желтоватой тушёвкой, но это пятно нисколько не более примечательно, чем пятна на оперении многих птиц, и его легко можно было бы не заметить. Следующее кверху пятно ничем не отличается от верхних пятен в том же ряду. Более крупные, лежащие у основания пятна занимают совершенно то же относительное положение на этих перьях, как и совершенные глазки на более длинных маховых перьях. Рассматривая ближайшие два или три следующих маховых пера, можно проследить совершенно нечувствительный переход от одного из только что описанных лежащих у основания пятен вместе с ближайшим верхним того же ряда к любопытному украшению, которое нельзя назвать глазком и которое я, за недостатком лучшего термина, назову «эллиптическим орнаментом». Такие пятна изображены на прилагаемом рисунке (рис. 59).

Мы видим здесь несколько косых рядов А, В, С и так далее (см. схему с буквами справа) темных пятен обычного рода. Каждый ряд пятен спускается к одному из эллиптических орнаментов и соединен с ним точно таким же образом, как каждая полоса на рис. 57 спускается к одному из глазков в виде шара в углублении и соединена с ним. Рассматривая любой ряд, например, В на рис. 59, мы увидим, что нижнее пятно (b) толще и гораздо длиннее верхних пятен и что его левый конец заострен и загнут кверху. Это черное пятно резко отграничено с верхней стороны довольно широким пространством роскошных цветных оттенков, начинающихся с узкого коричневого пояса, переходящего в оранжевый, затем в бледно свинцовый, с гораздо более бледным концом, обращенным к стержню. Эти цветные оттенки все вместе заполняют все внутреннее пространство эллиптического орнамента. Пятно (b) во всех отношениях соответствует лежащему у основания оттененному пятну простого пера, описанному в последнем параграфе (рис. 58), но более развито и ярче окрашено. Выше и вправо от этого пятна (b, рис. 59) с его яркими оттенками находится длинное узкое черное пятно (с), принадлежащее к тому же ряду и изогнутое несколько вниз так, что оно обращено к (b). Это пятно иногда разорвано на две части. Кроме того, оно с нижней стороны имеет узкую кайму желтоватого цвета. Влево и над (с) также наискось, но всегда более или менее отдельно от него, лежит другое черное пятно (d). Это пятно имеет обыкновенно неправильную форму, приближающуюся к треугольнику, но пятно, обозначенное данной буквой, на схеме необычно узко, вытянуто и правильно. Оно, по-видимому, состоит из прерванного бокового продолжения пятна (с), слившегося с прерванной и удлиненной частью ближайшего пятна сверху; но я в этом не совсем уверен. Эти три пятна (b, с, d) с лежащими между ними светлыми оттенками образуют вместе так называемый эллиптический орнамент. Эти орнаменты расположены параллельно стержню и явно соответствуют по своему положению глазкам в виде шаров в углублениях. Их чрезвычайно изящный вид нельзя оценить по рисунку, потому что на нем не могут быть показаны оранжевые и свинцовые оттенки, так хорошо контрастирующие с черными пятнами.

Между одним из эллиптических орнаментов и совершенным глазком в виде шара в углублении существуют такие совершенные переходы, что почти невозможно решить, где следует впервые употребить последнее название. Переход от одного к другому осуществляется посредством удлинения и более сильного изгибания в противоположных направлениях нижнего черного пятна (b, рис. 59) и особенно верхнего (с), вместе с сокращением удлиненного более или менее треугольного или узкого пятна (d), так что, наконец, эти три пятна сливаются, образуя неправильное эллиптическое кольцо. Это кольцо становится мало-помалу все более и более круглым, и правильным и в то же время увеличивается в диаметре. Я поместил здесь рисунок (в естественную величину) глазка, не достигшего еще полного совершенства (рис. 60).

Нижняя часть черного кольца гораздо более изогнута, чем нижнее пятно в эллиптическом орнаменте (b, рис. 59). Верхняя часть кольца состоит из двух или трех отдельных частей, и здесь имеется лишь след утолщения той части, которая образует черное пятно над белым бликом. Сам этот белый блик еще недостаточно сосредоточен, и пространство ниже его окрашено светлее, чем у совершенного глазка в виде шара в углублении. Следы соединения трех или четырех удлиненных черных пятен, из которых образовалось кольцо, можно часто открыть даже на самых совершенных шаровидных глазках. Неправильное более или менее треугольное или узкое пятно (d, рис. 59) явно образует, посредством сокращения и выравнивания, утолщенную часть кольца над белым бликом совершенного глазка в виде шара в углублении. Нижняя часть кольца неизменно несколько толще прочих частей (см. рис. 57), и это происходит от того, что нижнее черное пятно эллиптического орнамента (b, рис. 59) было первоначально толще верхнего пятна (с). Можно проследить каждый шаг процесса слияния и видоизменения. Черное кольцо, окружающее шар в глазке, без сомнения, образуется слиянием и видоизменением трех черных пятен (b, с, d) эллиптического орнамента. Неправильные зигзагообразные черные пятна между последовательными глазками (см. опять рис. 57) явно обязаны разрыву несколько более правильных, но сходных пятен между эллиптическими орнаментами.

Последовательные степени оттенения глазков в виде шара в углублении могут быть прослежены с такой же ясностью. Можно видеть, как коричневые, оранжевые и бледно-свинцовые пояски, окаймляющие нижнее черное пятно эллиптического орнамента, постепенно все более и более смягчаются и переходят один в другой, причем верхняя более светлая часть левого угла как делается все светлее, так и становится, наконец, почти белой, и в то же время сильнее сокращается. Но даже в наиболее совершенном глазке в форме шара в углублении можно заметить легкое различие в цветах, хотя и не в тушёвке, между верхней и нижней частью шара, как это было отмечено ранее, и разделяющая черта лежит наискось в том же направлении, как и ярко-окрашенные оттенки эллиптических орнаментов. Таким образом, можно показать, как каждая мелкая деталь в форме и окрасе глазков в виде шара в углублении произошло путем постепенных изменений эллиптических орнаментов, а развитие последнего может быть прослежено при посредстве таких же малых переходов, начиная от соединения двух почти простых пятен, нижнее из которых (рис. 58) имеет некоторый тусклый желтоватый оттенок на верхней стороне.

Кончики более длинных маховых перьев второго порядка, несущих совершенные глазки в виде шаров в углублениях, украшены особенным образом (рис. 61).

Косые продольные полосы внезапно оканчиваются сверху и становятся спутанными, а над этим пределом весь верхний конец пера (а) покрыт белыми крапинками, окруженными черными колечками и лежащими на тёмном поле. Косая полоса, принадлежащая самому верхнему глазку (b), едва представлена очень коротким неправильным черным пятном с обычным изогнутым поперечным основанием. Так как эта полоса, таким образом, внезапно обрезана, то для нас, на основании предыдущего, становится, может быть, понятным, как произошло, что здесь недостает верхней утолщенной части кольца, потому что, как было указано ранее, эта утолщенная часть, очевидно, как-то связана с прерванным продолжением ближайшего верхнего пятна. Вследствие отсутствия верхней и утолщенной части кольца, самый верхний глазок, хотя и совершенный во всех других отношениях, кажется косо срезанным на верхушке. Я думаю, что каждый, кто верит, что оперение фазана-аргуса было создано таким, как мы его видим теперь, затруднится объяснить несовершенное состояние этого верхнего глазка.

Я должен прибавить, что на маховом пере второго порядка, наиболее удаленном от туловища, все глазки мельче и менее совершенны, чем на других перьях, и что у них недостает верхней части кольца, как в только что упомянутом случае. Это несовершенство здесь, по-видимому, связано с тем, что пятна на этом пере обнаруживают меньшее, чем обычно, стремление к слиянию в полосы; напротив, они часто распадаются на более мелкие пятна, так что два или три ряда идут вниз к одному и тому же глазку.

Остается еще один весьма любопытный пункт, впервые отмеченный мистером Т. В. Вудом[888] и достойный внимания. На фотографии (данной мне мистером Уордом) с экземпляра, монтированного в позе, которую птица принимает, когда выставляет себя напоказ, можно видеть, что на тех перьях, которые подняты вертикально, белые блики на глазках, представляющие свет, отраженный выпуклой поверхностью, находятся на верхнем или крайнем конце, то есть направлены вверх, и птица, щеголяющая своим убранством, стоя на земле, естественно, должна освещаться сверху. Но вот что любопытно: наружные перья птица держит почти горизонтально и их глазки также должны казаться освещенными сверху, и, следовательно, белые блики должны лежать на верхних сторонах глазков; и как ни удивителен этот факт, они действительно расположены именно так! Поэтому глазки на различных перьях, хотя расположены очень по-разному по отношению к свету, все кажутся как бы освещенными сверху, то есть выглядят как раз так, как оттушевал бы их художник. Тем не менее, они не освещены строго из одной и той же точки, как бы следовало, ибо белые блики на глазках тех перьев, которые птица держит почти горизонтально, расположены несколько слишком близко к дальнему концу, то есть они недостаточно сдвинуты вбок. Однако мы не имеем никакого права ожидать полного совершенства от какой- либо части, сделавшейся украшением благодаря половому отбору, совершенно так же, как нельзя ожидать этого от какой-либо части, видоизмененной путем естественного отбора для действительной пользы, например, от такого удивительного органа, как глаз человека. А мы знаем, что сказал о человеческом глазе Гельмгольц, величайший европейский авторитет по этому предмету: если бы оптик продал ему прибор, сделанный столь небрежно, он счел бы себя вправе вернуть его обратно[889].

Мы видим, таким образом, что возможно проследить совершенно постепенный ряд переходов от простых пятен до удивительных украшений в виде шаров в углублениях. Мистер Гульд, любезно давший мне несколько таких перьев, вполне согласен со мной относительно полной постепенности переходов. Очевидно, что ступени развития, обнаруживаемые перьями одной и той же птицы, вовсе не обязательно показывают нам те ступени, которые пройдены вымершими предками этого вида, но они, вероятно, дают нам ключ к пониманию истинных ступеней и, покрайней мере, наглядно доказывают возможность постепенных переходов. Принимая во внимание, как старательно самец фазана-аргуса выставляет напоказ свои перья перед самкой, равно как многие факты, делающие вероятным, что самки птиц предпочитают более привлекательных самцов, каждый, кто признаёт действие полового отбора, ни в каком случае не станет отрицать, что простое темное пятно с несколько желтоватым оттенком могло быть превращено, путем сближения и изменения двух смежных пятен, при некотором усилении окраски, в один из так называемых эллиптических орнаментов. Такие орнаменты были показаны многим лицам, и все признали, что они прекрасны; некоторые находили даже, что они красивее глазков в виде шаров в углублениях. Так как маховые перья второго порядка удлинились путем полового отбора, а эллиптические орнаменты увеличились в диаметре, их цвета стали, по-видимому, менее яркими; поэтому украшение перьев должно было достигаться усовершенствованием узора и оттенков, и этот процесс продолжался до тех пор, пока не развились, наконец, удивительные глазки в виде шаров в углублениях. Таким образом, мы можем понять — и, по-моему, другого объяснения нет — современное состояние и происхождение украшений на маховых перьях фазана-аргуса.

Ясность, которую вносит в этот вопрос принцип постепенности; то, что нам известно о законах изменчивости; изменения, имевшие место у многих из наших домашних птиц, и, наконец, особенности (как мы яснее увидим далее) незрелого оперения молодых птиц — все это дает нам возможность иногда указать с некоторой уверенностью вероятные ступени, путем которых самцы приобрели свое блестящее оперение и разнообразные украшения; тем не менее, во многих случаях мы остаемся в полном мраке. Мистер Гульд указал мне несколько лет тому назад одного колибри Urosticte benjamini, замечательного любопытными различиями, существующими между полами. Самец отличается, помимо великолепного горлышка, зеленовато-черными рулевыми перьями, из которых четыре средних имеют белые кончики; у самки, как у большинства родственных видов, три наружных рулевых пера с каждой стороны хвоста имеют белые кончики, так что у самца украшены белыми кончиками четыре средних, а у самки шесть наружных перьев. Случай этот особенно любопытен потому, что, хотя цвет хвоста бывает чрезвычайно различен у обоих полов многих колибри, мистер Гульд не знает ни одного вида, за исключением Urosticte, у которого самцы имели бы белые кончики на четырех средних хвостовых перьях.

Герцог Аргайльский, разбирая этот случай[890], оставляет без внимания половой отбор и спрашивает: «Какое объяснение дает закон естественного отбора подобным видовым различиям?» Он отвечает: «Ровно никакого», и я вполне согласен с ним. Но можно ли с той же уверенностью сказать это о половом отборе? Видя, как разнообразны различия хвостовых перьев колибри, можно спросить, почему бы четырем средним перьям данного вида не измениться таким образом, чтобы у них появились белые кончики? Изменения могли быть постепенными или до некоторой степени внезапными, как в случае, недавно сообщенном относительно некоторых колибри близ Боготы, у которых лишь некоторые особи имеют «центральные рулевые перья, украшенные великолепными зелеными кончиками». У самки Urosticte я заметил чрезвычайно маленькие или зачаточные белые кончики на двух внешних из четырех средних рулевых перьев, так что здесь мы имеем указание на какое-то изменение в оперении этого вида. Если мы допустим возможность изменчивости белизны центральных рулевых перьев самца, то не будет ничего странного в том, что такие изменения подвергались половому отбору. Белые кончики, вместе с небольшими белыми ушными кисточками, несомненно, увеличивают красоту самца, что допускает и герцог Аргайльский, а белизна ценится, по-видимому, и другими птицами, судя по таким случаям, как снежно-белый самец птицы-колокольчика. Не следует забывать сообщения сэра Р. Хирона, а именно, что его павы, когда им прекратили доступ к пятнистому павлину, не хотели спариваться ни с каким другим самцом и в течение этого лета не произвели потомства. Нет ничего странного и в том, что изменения рулевых перьев Urosticte специально подвергались отбору в качестве украшений, потому что ближайший род этого семейства носит название Metallura вследствие великолепия этих перьев. Сверх того, у нас есть хорошие доказательства, что колибри с особенным старанием щеголяют своими рулевыми перьями. Мистер Белт, описав красоту Florisuga mellivora, говорит[891]: «Я видел самку, сидевшую на ветке, и двух самцов, щеголявших перед ней своими прелестями. Один взвивался вверх с быстротой ракеты, затем внезапно развертывал свой белый как снег хвост наподобие перевернутого парашюта и медленно спускался перед ней, постепенно повертываясь кругом, чтобы показать себя и сзади и спереди... Белый развернутый хвост покрывал большее пространство, чем вся остальная птица и, очевидно, играл главную роль в этом представлении. В то время как один самец спускался вниз, второй взвивался вверх и также затем медленно опускался, распустив хвост. Представление оканчивалось дракой между обоими артистами; но я не знаю, кого из ухаживателей принимала самка: более красивого или более драчливого».

Мистер Гульд, описав своеобразное оперение Urosticte, прибавляет: «Что украшение и разнообразие являются единственной целью, в этом я сам почти не сомневаюсь»[892]. Если допустить это, мы поймем, что самцы, которые в прежние времена были оперены наиболее изящно и по-новому, одерживали верх не в обыкновенной борьбе за существование, а в соперничестве с другими самцами, и должны были оставлять более многочисленное потомство, наследовавшее их новоприобретенную красоту.

Соотношение между оперением молодых птиц и характером оперения обоих полов в зрелом возрасте. — Шесть групп случаев. — Половые различия между самцами близкородственных или замещающих видов. — Самки, принимающие признаки самцов. — Соотношение между оперением молодых птиц и летним и зимним оперением взрослых. — О возрастании красоты у птиц всего земного шара. — Защитная окраска. — Ярко окрашенные птицы. — Обаяние новизны. - Общий обзор четырех глав о птицах.

 Из предыдущего ясно, что я не могу следовать мистеру Уоллесу в его теории, по которой невзрачная окраска, встречающаяся только у самок, в большинстве случаев, приобретена специально в качестве защитной. Однако нельзя сомневаться в том, что, как было замечено раньше, окраска того и другого пола у многих птиц изменилась так, чтобы враги не могли их заметить, а в других случаях так, чтобы сами они могли незаметно приблизиться к добыче; так, например, оперение совы сделалось мягким, чтобы полет ее был неслышен. Мистер Уоллес замечает[974], что «только под тропиками, в лесах, никогда не теряющих свою листву, можно найти целые группы птиц, у которых преобладает зеленый цвет». Каждый, кто испытал это на деле, согласится, до какой степени трудно различить попугаев на дереве, покрытом листьями. Тем не менее, мы должны помнить, что многие попугаи украшены красными, синими и оранжевыми оттенками, которые едва ли могут рассматриваться, как защитные. Дятлы держатся почти исключительно на деревьях, но, кроме зеленых видов, между ними есть много черных и черных с белым, и все эти виды подвергаются, по-видимому, одним и тем же опасностям. Поэтому вероятно, что резко выраженные окраски были приобретены древесными птицами путем полового отбора, но что зеленый оттенок приобретался чаще [благодаря естественному отбору], чем какой-нибудь другой, так как давал добавочное преимущество защиты.

Относительно птиц, которые держатся на земле, каждый признает, что они окрашены в подражание окружающей среде. Крайне трудно заметить куропатку, бекаса, вальдшнепа, некоторых ржанок, жаворонков и козодоев, прижавшихся к земле. Животные, водящиеся в пустынях, дают нам наиболее поразительные примеры, потому что голая поверхность не представляет никаких убежищ, и безопасность почти всех мелких четвероногих, рептилий и птиц зависит только от их окраски. Как заметил мистер Тристрам[975] относительно обитателей Сахары, все они защищены своей «серовато-желтой или песчаной окраской». Припоминая пустынных птиц Южной Америки, так же как и многих держащихся на земле птиц Великобритании, мне казалось, что оба пола в этих случаях обыкновенно окрашены приблизительно одинаково. Поэтому я обратился к мистеру Тристраму за сведениями о птицах Сахары, и он любезно сообщил мне следующие данные: существует двадцать шесть видов, принадлежащих к пятнадцати родам, у которых оперение имеет, очевидно, защитную окраску, и такая окраска тем более поразительна, что у большинства этих птиц она отличается от оперения других видов того же рода. Оба пола у тринадцати из этих двадцати шести видов окрашены одинаково, но они принадлежат к родам, у которых вообще преобладает подобная правильность в окраске, так что они ничего не говорят нам о защитных окрасках, одинаковых у обоих полов пустынных птиц. Из тринадцати других видов три принадлежат к родам, у которых и тот и другой пол обыкновенно отличаются друг от друга, но здесь [в Сахаре] у них оба пола похожи. У остающихся десяти видов самец отличается от самки, но различие ограничивается главным образом нижней поверхностью оперения, которая скрыта, когда птица прижимается к земле, голова же и спина одинакового песочного цвета у обоих полов. Таким образом, у этих десяти видов верхние поверхности оперения у обоих полов подверглись действию естественного отбора и сделались одинаковыми в целях защиты, нижние же поверхности изменились при посредстве полового отбора с целью украшения у одни только самцов. Здесь, где оба пола одинаково хорошо защищены, мы ясно видим, что естественный отбор не помешал бы самкам унаследовать окраску своих мужских предков. Следовательно, мы должны снова обратиться к закону передачи, ограниченной полом.

Во всех частях света оба пола у многих мягкоклювых птиц, в особенности у тех, которые держатся в тростниках и осоке, темно окрашены, Нет сомнения, что при яркой окраске они стали бы гораздо заметнее для своих врагов; но была ли их невзрачная окраска специально приобретена как защитная, представляется мне, насколько я могу судить, несколько сомнительным. Еще более сомнительно, чтоб такие тусклые цвета были приобретены как украшение. Мы должны помнить, однако, что и тускло окрашенные самцы птиц часто сильно отличаются от своих самок, как у домового воробья; а это ведет нас к заключению, что такая окраска была приобретена путем полового отбора вследствие своей привлекательности. Многие из мягкоклювых птиц принадлежат к певчим, и не нужно забывать сказанного в одной из прошлых глав, именно, что лучшие певцы редко бывают украшены яркой расцветкой. По-видимому, как общее правило, самки птиц выбирали себе супругов или за сладкий голос, или за яркую окраску, но не за оба качества, соединенные вместе. Многие виды, которые имеют явно защитную окраску, например, бекас, вальдшнеп и козодой, отличаются в то же время, на наш вкус, чрезвычайным изяществом рисунка и оттенков. В таких случаях мы можем заключить, что естественный и половой отбор действовали совместно для защиты и украшения. Сомнительно, чтобы существовала какая-либо птица, не обладающая специальными привлекательными качествами, чтобы пленять ими другой пол. Когда оба пола окрашены так темно, что трудно допустить действие полового отбора, и когда нельзя привести никаких положительных доказательств, что такая окраска является защитной, всего лучше сознаться в нашем совершенном незнании причин или, что почти одно и то же, приписать результаты прямому влиянию условий жизни.

У многих птиц оба пола заметно, хотя и не ярко окрашены, как, например, многочисленные черные, белые или пегие виды птиц, и эта окраска, вероятно, представляет результат полового отбора. У обыкновенного черного дрозда, глухаря, тетерева, турпана-нырка (Oidemia) и даже у одной из райских птиц (Lophorina atra) одни самцы черные, тогда как самки коричневые или крапчатые; едва ли можно сомневаться, что в этих случаях чернота есть признак, приобретенный при помощи полового отбора. Поэтому до известной степени вероятно, что полная или частичная чернота обоих полов у таких птиц, как вороны, некоторые какаду, аисты, лебеди и многие морские птицы, есть также результат полового отбора, сопровождаемого одинаковой передачей признаков обоим полам, так как черный цвет едва ли в каком-нибудь случае может служить защитой. У некоторых птиц, где один только самец черный, и у других, где оба пола черного цвета, клюв или кожа на голове бывают ярко окрашены, и проистекающий отсюда контраст сильно увеличивает красоту. Мы видели это на ярко-желтом клюве самца черного дрозда, на красной коже над глазами тетерева-косача и глухаря, на ярко и разнообразно окрашенных клювах самца турпана- нырка (Oidemia), красном клюве клушицы (Corvus graculus, Linn.), чёрного лебедя и черного аиста. Отсюда, по-моему, нет ничего невероятного в том, что туканы обязаны полевому отбору громадными размерами своих клювов, позволяющими выказать во всей красе разнообразные и яркие цветные полосы, которыми украшены эти органы[976]. Голая кожа у основания клюва и вокруг глаз также бывает часто блестяще окрашена, и мистер Гульд по поводу одного вида[977] замечает, что окраска клюва «несомненно всего красивее и наиболее блестяща в брачный период». Предположение, что обременяющие туканов огромные клювы (хотя губчатая структура обычно облегчает их насколько возможно) служат для щегольства прекрасной окраской (что ошибочно кажется нам маловажным),— не более невероятно, чем обременение для той же цели самца фазана-аргуса и некоторых других птиц такими длинными перьями, что они мешают их полету.

Подобно тому, как у разных видов одни самцы отличаются черным цветом, а самки тускло окрашены, так в немногих случаях одни самцы бывают совершенно или отчасти белые, как, например, у некоторых из южноамериканских колокольчиков (Chasmorhynchus), у немка (Веrnicla antarctica), серебряного фазана и так далее, тогда как самки у них коричневые или с темным пятнистым оперением. Поэтому, на основании указанного выше принципа, вероятно, что оба пола многих птиц, например, белых какаду, некоторых белых цапель с их великолепными перьями, ибисов, чаек, крачек и так далее, приобрели свое более или менее белое оперение путем полового отбора. В некоторых из этих случаев оперение становится белым только в период зрелости. То же замечается у различных олуш, тропических птиц и так далее и у белого гуся (Ansel hyperboreus). Так как последний размножается на «голой земле», когда она не покрыта снегом, и отлетает к югу зимой, то нет причины думать, чтобы его снежно-белое взрослое оперение имело значение защитной окраски. У Anastomus oscitans мы имеем еще лучшее доказательство того, что белее оперение является брачным нарядом, потому что оно развивается только летом, молодые птицы в неполовозрелом состоянии и взрослые в их зимнем оперении бывают серые или черные. У многих родов чаек (Larus) голова и шея становятся чисто белыми летом, тогда как зимой, а также в молодом возрасте они серые или пятнистые. С другой стороны, у маленьких белых чаек (Gavia) и некоторых крачей (Sterna) встречается совершенно обратное, потому что голова у молодых птиц в течение первого года и у взрослых в течение зимы бывает или чисто белая, или гораздо бледнее, чем в брачный период. Эти последние случаи представляют другой пример того, насколько, по-видимому, капризно бывает действие полового отбора[978].

То обстоятельство, что водяные птицы гораздо чаще сухопутных приобретают белое оперение, зависит, вероятно, от их большей величины и сильного полета, вследствие чего они легко могут защищаться или спасаться от хищных птиц, нападениям которых, впрочем, мало подвержены. Следовательно, факторы защиты здесь не мешали действию полового отбора или не направляли его. Нет сомнения, что у птиц, летающих над волнами океана, самцы и самки гораздо легче могут найти друг друга, если они резко бросаются в глаза своим совершенно белым или совершенно черным цветом; таким образом, эта окраска может служить у них той же цели, как и призывные звуки многих сухопутных птиц[979]. Белая или черная птица, которая находит падаль, плавающую на море или выброшенную на берег, и летит к ней, будет видна на большом расстоянии и привлечет других птиц того же и других видов к добыче. Но так как это было бы невыгодно для первой птицы, нашедшей добычу, то особи, наиболее белые или черные не могли бы получить больше пищи, чем особи менее резко окрашенные. Поэтому окраска, бросающаяся в глаза, не могла быть постепенно приобретена для этой цели с помощью естественного отбора.

Так как половой отбор зависит от столь колеблющегося элемента, как вкус, то понятно, почему в пределах той же самой группы птиц, имеющих почти одинаковые привычки, могут существовать белые, почти белые, так же как черные или почти черные виды, например, белые и черные какаду, аисты, ибисы, лебеди, крачки и буревестники. Пестрые птицы тоже иногда встречаются в одной и той же группе, таковы, например, чёрношейный лебедь, некоторые крачки и обыкновенная сорока. Что резкий контраст цветов должен нравиться птицам, можно заключить, просматривая любую большую коллекцию, потому что полы часто отличаются друг от друга тем, что у самцов бледные части более чисто-белого цвета, а различно окрашенные темные части еще более темных оттенков, чем у самок.

По-видимому, даже просто новизна сама по себе, сами изменения, как таковые, действуют иногда на самок птиц привлекающе, подобно тому, как действуют на нас перемены моды. Так, едва ли можно сказать, что самцы некоторых попугаев красивее самок, по крайней мере на наш вкус; но они отличаются от них, например, тем, что у самца розовый воротник вместо яркого изумрудно-зеленого узкого ошейника самки; или тем, что у самца — черный ошейник вместо желтого полуошейника спереди и бледно-розоватая, а не синяя, как слива, голова[980]. Так как у столь многих самцов птиц главным украшением служат длинные рулевые перья или удлиненный хохол, то короткий хвост, описанный раньше у самца одного колибри, и укороченный хохол самца крохаля, по-видимому, подобны одним из тех многих изменений моды, которыми мы восхищаемся в нашей собственной одежде.

Некоторые члены семейства цапель представляют еще более любопытный пример того, что новизна окраски, по-видимому, ценилась сама по себе. Молодые птицы Ardea asha белые, а взрослые темного аспидно-серого цвета; у родственного Buphus coromandus не только молодые птицы, но и взрослые в зимнем оперении белые, тогда как в брачный период этот цвет изменяется в роскошный золотисто-ржавый. Невероятно, чтобы молодые птицы этих двух видов, равно как и некоторые другие члены того же семейства[981], сделались для какой-нибудь особой цели белыми и, следовательно, заметными для своих неприятелей, или чтобы взрослые птицы одного из этих двух видов сделались специально белыми зимой в стране, которая никогда не бывает покрыта снегом.

С другой стороны, мы имеем достаточное основание думать, что белизна приобреталась многими птицами как половое украшение. Поэтому мы можем заключить, что какие-то древние предки Ardea asha и Buphus приобрели белое оперение для брачных целей и передали эти цвета своим птенцам, так что молодые и старые птицы стали белыми подобно некоторым из современных белых цапель, и что, далее, белизна удержалась впоследствии у молодых птиц, тогда как у взрослых заменилась более резкими оттенками. Но если бы мы могли бросить взгляд еще далее назад, на еще более древних предков этих двух видов, то, вероятно, нашли бы взрослых птиц темными. Я предполагаю это на основании аналогии со многими другими птицами, темными в молодости и белыми в зрелом возрасте, и в особенности на основании примера Ardea gularis, окраска которой представляет противоположность окраске Ardea asha, потому что здесь молодые птицы темные, а взрослые белые, и, следовательно, молодые удержали прежнее состояние оперения. Таким образом, взрослые предки Ardea asha, Buphus и некоторых родственных видов в течение долгого ряда поколений подвергались, по-видимому, следующим изменениям в окраске: сначала темная окраска, во-вторых, чисто белая и, в-третьих, вследствие другой перемены моды (если я могу так выразиться), их нынешние аспидно-серые, красноватые или золотисто-ржавые оттенки. Эти последовательные изменения становятся понятными только в том случае, если допустить, что птиц привлекала новизна сама по себе.

Некоторые авторы возражают против теории полового отбора на том основании, что как у животных, так и у дикарей вкус самки к известным окраскам или другим украшениям не мог оставаться неизменным в продолжение многих поколений; что восхищение должен был вызывать то один, то другой цвет, и что, следовательно, не мог быть достигнут постоянный результат. Мы допускаем, что вкус изменчив, но он не совсем произволен. Вкус сильно зависит от привычки, как мы это наблюдаем у человека, и следует допустить, что это справедливо как для птиц, так и для других животных. Общий характер сохраняется долго даже в покрое наших платьев и изменения совершаются до известной степени постепенно. В двух местах следующей главы мы приведем многочисленные доказательства того, что дикари, принадлежащие к различным расам, в течение многих поколений восхищались одними и теми же рубцами на коже, теми же отвратительно продырявленными губами, ноздрями, ушами, изуродованной формой головы и пр.; а все эти уродства представляют некоторое подобие естественных украшений различных животных. Тем не менее у дикарей эти моды не длятся вечно, о чем свидетельствуют различия, существующие в этом отношении между родственными племенами, живущими на том же материке. Точно также любители породистых животных в течение многих поколений продолжали восхищаться и восхищаются до сих пор одними и теми же породами; легкие изменения, считающиеся улучшением породы, им весьма желательны, но всякое значительное и внезапное изменение они считают величайшим пороком. Что касается птиц в их естественном состоянии, то мы не имеем никакого основания предполагать, что они будут восхищаться каким-нибудь совершенно новым родом окраски, даже если бы значительные и внезапные изменения происходили часто, чего на самом деле не бывает. Мы знаем, что домашние голуби неохотно сходятся с разнообразно окрашенными особями любительских пород, что альбиносы обыкновенно не находят себе пары и что черный ворон на Фарерских островах прогоняет своих пестро окрашенных братьев. Но это отвращение к резким изменениям вовсе не исключает того, что они могли ценить незначительные изменения, точно так же как это имеет место у человека. Итак, в отношении вкуса, который находится в зависимости от многих причин, но отчасти подчиняется привычке, отчасти любви к новизне, нет ничего невероятного в том, что животные, восхищаясь в течение очень долгого времени одним и тем же общим стилем украшений и других привлекающих их качеств, тем не менее способны были ценить и легкие изменения в окрасках, форме или звуках.

 Большинство самцов у птиц чрезвычайно драчливы в брачный период и некоторые снабжены оружием, приспособленным для борьбы с соперниками. Однако успех наиболее драчливых и наилучше вооруженных самцов редко или никогда не зависит только от возможности прогонять или убивать соперников, но и от особых способов прельщать самок. У некоторых — это способность петь или издавать странные крики, или инструментальная музыка, и самцы вследствие этого отличаются от самок своими голосовыми органами или строением некоторых перьев. Причудливо разнообразные способы производить различные звуки дают нам понятие о высокой важности этого рода ухаживания. Многие птицы стараются очаровать самок любовными танцами и странными телодвижениями, исполняемыми на земле или в воздухе, а иногда на особо приготовленных местах. Но украшения всякого рода, самые блестящие оттенки, гребешки и мясистые придатки, великолепное оперение, удлиненные перья, хохлы и так далее представляют гораздо более обыкновенные средства привлечения. В некоторых случаях привлекает, по-видимому, сама новизна. Украшения самцов должны быть для них чрезвычайно важны, потому что в довольно большом числе случаев они приобретались, несмотря на увеличение опасности, грозящей от врагов, и даже ценой некоторой утраты способности драться с соперниками. Самцы очень многих видов не приобретают украшающего наряда, пока они не достигнут зрелости, или приобретают его только в брачный период, и их оттенки становятся тогда более яркими. Некоторые украшающие придатки увеличиваются, набухают и становятся ярче во время самого акта ухаживания. Самцы щеголяют своими прелестями с особым старанием, чтобы достичь наилучшего эффекта, и это делается в присутствии самки. Ухаживание длится иногда долгое время и большое число самцов и самок собирается в определенном месте. Предположить, что самки не ценят красоты самцов, значит допускать, что их великолепные украшения, вся их роскошь и щегольство бесполезны, а это невероятно. Птицы имеют тонкую способность различения, и в немногих случаях можно показать, что у них есть вкус к прекрасному. Кроме того, самки, как известно, выказывают иногда явное предпочтение или отвращение к некоторым самцам. Если признать, что самки действительно предпочитают наиболее красивых самцов или бессознательно возбуждаются ими, то самцы должны были медленно, но наверняка становиться все более и более привлекательными путем полового отбора. Что именно этот пол преимущественно изменялся, можно видеть из того, что почти в каждом роде, в котором полы отличаются друг от друга, самцы отличаются друг от друга гораздо больше, чем самки. Это хорошо видно на некоторых близких, замещающих друг друга, видах, где самок едва можно отличить, тогда как самцы совершенно различны. Птицы в естественном состоянии представляют индивидуальные различия, которых совершенно достаточно для действия полового отбора; но, как мы видели, они иногда представляют и более резкие уклонения, повторяющиеся столь часто, что они немедленно упрочились бы, если бы могли привлекать самок. Законы изменчивости должны были определить характер первоначальных уклонений и иметь значительное влияние на окончательный результат. Постепенные переходы, которые можно наблюдать, сравнивая самцов родственных видов, как бы показывают пройденные [в развитии] этапы. Они объясняют также чрезвычайно интересным образом происхождение некоторых признаков, например, зазубренных глазков на перьях хвоста павлина и глазков в форме «шара в углублении» на маховых перьях фазана-аргуса. Очевидно, что блестящие цвета многих самцов птиц, их хохлы, великолепные рассеченные перья и так далее не могли быть приобретены для защиты; напротив, эти украшения иногда подвергают их опасности. Мы можем быть уверены, что эти украшения не зависят от прямого и определенного действия условий жизни, потому что самки подвергались тем же условиям и, несмотря на это,часто крайне отличаются от самцов. Хотя вероятно, что измененные условия, действовавшие в течение продолжительного периода, вызывали в некоторых случаях определенный эффект у того и другого пола, а иногда только у одного,— все же наиболее важным результатом было усиление способности варьировать или представлять более резко выраженные индивидуальные различия, а такие различия могли представить великолепную основу для действия полового отбора.

Законы наследственности, по-видимому, независимо от отбора, определяли передачу признаков, приобретенных самцами ради украшения или для того, чтобы производить различные звуки и бороться друг с другом,— определяли передачу этих признаков одним самцам или обоим полам, притом или постоянно, или периодически в известные времена года. Почему различные признаки передавались иногда одним, а иногда другим образом, в большинстве случаев неизвестно, но возраст, когда появлялась изменчивость, служит, по-видимому, часто определяющей причиной. Если оба пола совместно унаследовали все признаки, они, очевидно, должны походить друг на друга; но так как последовательные изменения могут передаваться различным образом, то можно найти даже в пределах одного рода всевозможные переходы от самого близкого сходства до величайшего несходства между полами. У многих близкородственных видов, ведущих приблизительно одинаковый образ жизни, самцы стали отличаться друг от друга преимущественно вследствие действия полового отбора, тогда как самки стали различаться преимущественно тем, что они в большей или меньшей степени разделили с самцами признаки, приобретенные последними. Кроме того, результаты определенного действия жизненных условий у самок не маскируются, как это бывает у самцов, накоплением путем полового отбора резко выраженной окраски и других украшений. Особи обоих полов, как бы они ни изменялись, сохранятся в каждом последующем периоде почти однообразными вследствие свободного скрещивания многих особей.

Что касается видов, у которых полы различаются по окраске, возможно или вероятно, что часто существовало стремление передавать последовательные изменения одинаково обоим полам, но когда это случалось, самкам мешало приобрести яркую окраску самцов уничтожение, которому они подвергались во время насиживания. Нет доказательств, чтобы посредством естественного отбора можно было обратить одну форму наследственной передачи в другую. Но, с другой стороны, нет никакого затруднения сделать самку тускло окрашенной, оставляя в то же время самца ярко окрашенным, посредством отбора последовательных вариаций, передача которых была с самого начала ограничена тем же полом. Таким ли образом, действительно, изменились самки многих видов, в настоящее время остается сомнительным. Когда, в силу закона одинаковой передачи признаков обоим полам, самки делались столь же заметно окрашенными, как самцы, их инстинкты, по-видимому, часто изменялись так, что они стали строить куполообразные или скрытые гнезда.

В одной небольшой, но любопытной группе случаев признаки и привычки обоих полов совершенно поменялись местами, так что самки сделались больше, сильнее, крикливее и ярче окрашенными, чем самцы. Они стали также настолько драчливы, что дерутся друг с другом за обладание самцами, подобно тому, как самцы наиболее драчливых видов дерутся за обладание самками. Если такие самки, как можно ожидать, обыкновенно прогоняют своих соперниц и, щеголяя своими яркими красками или другими прелестями, стараются привлечь самцов, то для нас становится понятным, каким образом под влиянием полового отбора и передачи, ограниченной полом, они сделались постепенно красивее самцов, тогда как последние остались не измененными или изменились очень мало.

В тех случаях, когда господствует закон наследования в соответствующем возрасте, но не закон передачи, ограниченной полом, то, если родители изменяются в позднюю пору жизни,— а мы знаем, что это постоянно имеет место у наших домашних кур и иногда у других птиц,— молодые птицы остаются не измененными, тогда как взрослые обоих полов подвергаются изменениям. Если действуют оба эти закона наследственности и какой-нибудь из полов изменяется в позднем возрасте, то видоизменение ограничивается одним только полом, а особи другого пола и молодые птицы остаются не измененными. Когда вариации в яркости и других бросающихся в глаза признаках происходят в раннем возрасте, что бесспорно случается часто, то они не подвергаются влиянию полового отбора до наступления поры размножения; если же они опасны для молодых, то уничтожаются естественным отбором. Таким образом, мы можем понять, почему изменения, появившиеся в позднюю пору жизни, так часто сохраняются для украшения самцов, тогда как самки и молодые птицы остаются почти не измененными и поэтому походят друг на друга. У видов, имеющих различное летнее и зимнее оперение и самцы которых или сходны с самками, или отличаются от них в течение обоих времен года или только летом, черты сходства и степень сходства между молодыми и старыми птицами чрезвычайно сложны, и эта сложность зависит, по-видимому, от того, что признаки, приобретенные первоначально самцами, передавались различными путями и в различной степени, будучи ограничены возрастом, полом и временем года.

Так как окраска и другие украшения молодых птиц столь многих видов изменялись лишь незначительно, то мы имеем возможность составить себе некоторое понятие об оперении их древних предков, можем, далее, заключить, что красота существующих теперь видов, если мы охватим взглядом весь класс, значительно увеличилась с того времени, на которое указывает нам косвенным образом оперение молодых птиц. Многие птицы, в особенности те, которые держатся главным образом на земле, без всякого сомнения, приобрели свои тусклые перья для защиты. В некоторых случаях подобным образом окрашена верхняя заметная поверхность оперения у обоих полов, тогда как нижняя поверхность разнообразно украсилась только у самцов путем полового отбора. Наконец, на основании фактов, приведенных в этих четырех главах, мы можем заключить, что оружие для борьбы, органы, служащие для произведения звуков, украшения различного рода, яркая и бросающаяся в глаза окраска обыкновенно приобретались самцами посредством изменений полового отбора, а затем передавались тем или другим способом согласно различным законам наследственности, тогда как самки и молодые птицы оставались сравнительно мало измененными[982].

Закон боя.— Специальное оружие, свойственное самцам.— Причина отсутствия оружия у самок.— Оружие, общее обоим полам, но первоначально приобретенное самцом.— Различное употребление этого оружия.—Его важное значение.— Большая величина самцов.— Способы защиты.— Предпочтение, выказываемое тем и другим полом четвероногих при спаривании.

Прежде чем перейти в следующей главе к описанию различий между полами по голосу, запаху и украшениям, будет уместно рассмотреть здесь, проявляют ли оба пола какой-либо выбор, сочетаясь друг с другом. Предпочитает ли самка какого-либо определенного самца до или после того, как самцы дрались за первенство? Выбирает ли самец, если он не полигамен, какую-нибудь определенную самку? По общему мнению животноводов, самец берет, по-видимому, всякую самку, и вследствие пылкости это, в большинстве случаев, вероятно, справедливо. Гораздо сомнительнее, чтобы самка, как общее правило, принимала безразлично всякого самца. В XIV главе о птицах было приведено значительное количество прямых и косвенных доказательств того, что самка выбирает себе пару; было бы странной аномалией, если бы самки четвероногих млекопитающих, стоящих на более высокой ступени развития обладающих более высокими умственными способностями, не обнаруживали вообще или, по крайней мере, часто некоторого выбора. В большинстве случаев самка может спастись бегством от преследований самца который ей не нравится или не возбуждает ее, а если ее преследуют, как обыкновенно случается, несколько самцов, самка часто пользуется случаем, пока они дерутся друг с другом, чтобы убежать с каким-нибудь одним самцом или, по крайней мере, на некоторое время образовать с ним пару. Случаи последнего рода часто наблюдались в Шотландии у самок благородного оленя, как сообщают мне сэр Филип Эджертон[1026] и другие.

Едва ли возможно много узнать о том, производят ли самки четвероногих млекопитающих в природных условиях выбор при своих брачных союзах. Следующие любопытные подробности об ухаживании одного из морских котиков (Callorhinus ursinus) приведены[1027] со слов капитана Брайента, имевшего много удобных случаев для наблюдения. Он говорит: «Многие из самок, прибыв на остров, где они размножаются, обнаруживают, по-видимому, желание вернуться к какому-нибудь определенному самцу и часто взбираются на окрестные скалы, чтобы обозреть лежбище, издавая при этом крики и прислушиваясь, как будто в ожидании знакомого голоса. Затем они переходят на другое место и повторяют тот же маневр... Как только самка выйдет на берег, ближайший самец спускается ей навстречу, производя особый звук, похожий на клохтанье наседки с цыплятами. Он наклоняется к ней и ласкается, стараясь стать между нею и водой, чтобы она не могла ускользнуть от него; после того его обращение изменяется, и он с грубым ворчаньем гонит ее к определенному месту своего гарема. Эти маневры повторяются до тех пор, пока нижний ряд гарема не наполнится. Тогда самцы, расположенные выше, выбирают время, когда их более счастливые соседи перестанут сторожить, и похищают их жен. Для этого они хватают их зубами и, поднимая их над головами других самок, осторожно относят их в собственный гарем, подобно тому как кошка переносит своих котят. Расположенные еще выше самцы следуют тому же методу, пока не будет занято все пространство. Часто между двумя самцами происходит борьба за обладание одной самкой; оба хватают ее и разрывают надвое или страшно изувечивают зубами. Когда все лежбище заполнено, старый самец прогуливается, самодовольно оглядывая свое семейство, ворчит на толпящихся или мешающих другим, и свирепо прогоняет всякого пришельца. Этот надзор занимает все его время».

Так как об ухаживании животных в их естественном состоянии известно очень мало, то я старался исследовать, насколько наши домашние четвероногие обнаруживают свободный выбор при своих союзах. Для наблюдения наиболее удобны собаки, потому что за ними внимательно ухаживают и хорошо их понимают. Многие люди, занимавшиеся разведением собак, составили себе определенное мнение на этот счет. Так, мистер Мейхью замечает: «Самки способны к привязанностям, и нежные воспоминания у них столь же сильны, как у высших животных. Суки не всегда благоразумны в своих увлечениях и склонны отдаваться дворняжкам низшего сорта. При совместном воспитании с товарищем вульгарной наружности между парой возникает иногда такая привязанность, которую никакое время не в состоянии ослабить. Страсть — ибо иначе это нельзя назвать — имеет более чем романтическую прочность». Мистер Мейхью, занимавшийся преимущественно мелкими породами, убежден, что самок сильно привлекают самцы большого роста[1028]. Известный ветеринар Блен утверждает[1029], что его собственная моська так привязалась к спаниелю, а самка сеттера к дворняжке, что обе эти самки не хотели спариваться с собаками собственной породы, пока не прошло несколько недель. Два подобных и достоверных случая были сообщены мне относительно самок ретривера и самки спаниеля, которые обе влюбились в терьеров.

Мистер Кёпплс сообщил мне, что он может лично ручаться за верность следующего замечательного случая: ценная и чрезвычайно умная самка-терьер до такой степени влюбилась в самца-ретривера, принадлежащего соседу, что ее нужно было часто оттаскивать от него. Когда их разлучили навсегда, она совершенно перестала обращать внимание на ухаживание других собак, и хотя у нее несколько раз появлялось молоко в сосках, она, к крайнему сожалению хозяина, никогда не имела щенков. Мистер Кёпплс утверждает также, что в 1868 г. самка шотландской гончей из его псарни три раза имела щенков и всякий раз выражала предпочтение одному из самых крупных и красивых, но не самых пылких из четырех молодых самцов шотландских гончих, живших с ней: все они были в цветущем возрасте. Мистер Кёпплс наблюдал, что самка обыкновенно обнаруживает расположение к самцу, с которым она уже прежде сходилась и которого знает; ее сдержанность и робость настраивают ее сначала против чужой собаки. Самцы, наоборот, склоняются скорее в пользу незнакомой самки. Кажется очень редко случается, чтобы самцы выказывали отвращение к какой-либо самке, но мистер Райт из Иелдерслей-Хауза, крупный собаковод, сообщает мне, что знает несколько таких примеров: он приводит случай с одним из самцов шотландских гончих, который не хотел обращать ни малейшего внимания на меделянскую суку, так что нужно было отыскать для нее другого самца из шотландских гончих. Было бы излишне приводить, хотя я мог бы, еще и другие примеры. Я прибавлю только, что мистер Барр, тщательно выводивший большое число кровяных гончих, утверждает, что почти всегда отдельные самцы и самки обнаруживают положительное предпочтение друг к другу. Наконец, мистер Кёпплс еще раз исследовавший этот вопрос в течение года, написал мне недавно: «Я получил полное подтверждение моих прежних наблюдений, что собаки при выборе пары руководствуются решительным предпочтением друг к другу, на которое часто влияют величина, яркая окраска и индивидуальные особенности, а также и степень прежней близости».

Относительно лошадей мистер Бленкайрон, крупнейший коннозаводчик скаковых лошадей, сообщает мне, что жеребцы часто так капризны в своем выборе, пренебрегая одной кобылой и без всяких видимых причин предпочитая другую, что обыкновенно нужно употреблять различные уловки. Знаменитый Монарх, например, ни за что добровольно не смотрел на мать Гладиатора, так что пришлось прибегать к хитрости. Можно отчасти понять, почему ценные скаковые жеребцы, на которых спрос так велик, что количество их исчерпывается, столь разборчивы в своем выборе. Мистер Бленкайрон не знает случая, чтобы кобыла отвергла жеребца, но и такой случай произошел в конюшне мистера Райта, так что кобылу пришлось обмануть. Проспер Люка[1030] цитирует различные данные из французских источников и замечает: «Встречаются жеребцы, которые увлекаются одной кобылой и пренебрегают всеми остальными». Он приводит подобные же факты относительно быков, ссылаясь на Баелена, а мистер Рикс уверяет меня, что знаменитый бык шортгорнской породы, принадлежащий его отцу, «неизменно отказывался спариваться с черной коровой». Гофберг, описывая домашнего северного оленя в Лапландии, говорит: «Самки предпочтительно подпускают более крупных и сильных самцов и бегут к ним от приставания более молодых, которых те обращают в бегство»[1031]. Один священник, много занимавшийся свиноводством, утверждает, что свиньи часто отгоняют одного кабана и немедленно принимают другого.

На основании всех этих фактов не может быть сомнения, что у большинства наших домашних четвероногих часто обнаруживаются сильные индивидуальные антипатии и предпочтения, и притом гораздо чаще у самок, чем у самцов. А если так, то невероятно, чтобы союзы четвероногих в естественном состоянии были предоставлены простой случайности. Гораздо более вероятно, что самка привлекается или возбуждается определенными самцами, обладающими некоторыми признаками в большей степени, чем другие самцы. Но какие именно это признаки, мы редко или никогда не можем с уверенностью решить.

Голос. — Замечательные половые особенности тюленей. — Запах. — Развитие волос. — Цвет волос и кожи. — Аномальные случаи, когда самка украшена больше самца. — Окраска и украшения, обусловленные половым отбором. Защитная окраска. — Окраска, хотя и одинаковая у обоих полов, часто обусловливается половым отбором. — Об исчезании пятен и полос у взрослых четвероногих. — Об окраске и украшениях четвероруких. — Общий обзор.

У некоторых животных, как, например, у известного американского скунса, нестерпимый запах, издаваемый ими, служит, по-видимому, исключительно средством защиты. У землероек (Sorex) оба пола снабжены пахучими брюшными железами, и ввиду того, что трупы их остаются нетронутыми птицами и хищными животными, нельзя сомневаться, что запах служит им охраной; тем не менее, в брачный период железы увеличиваются у самцов. У многих других четвероногих железы имеют одинаковую величину у обоих полов[1040], но их употребление неизвестно. У других видов железы встречаются только у самцов или развиты у них более, чем у самок, и деятельность их почти всегда увеличивается в период яра. В это время железы, расположенные с обеих сторон на морде у самца-слона, увеличиваются и выделяют жидкость с сильным мускусным запахом. Самцы и реже самки многих видов летучих мышей имеют железы и выпячивающиеся мешковидные образования на различных частях тела; полагают, что они служат для выделения запаха.

Хорошо известен вонючий запах козла. У самцов некоторых оленей запах чрезвычайно силен и устойчив. На берегах Ла-Платы я почувствовал, что воздух заражен запахом самца Cervus campestris на расстоянии полумили от стада с подветренной стороны; шелковый платок, в котором я принес домой оленью шкуру, несмотря на частое употребление и стирку, сохранял при первом разворачивании следы этого запаха в течение года и семи месяцев. Это животное не издает своего сильного запаха раньше однолетнего возраста, а при кастрации в молодости запаха никогда не бывает[1041]. Кроме общего запаха, проникающего все тело некоторых жвачных (например, Bos moschatus) в брачный период, многие олени, антилопы, овцы и козы обладают пахучими железами в различных местах тела, в особенности на морде. Так называемые слезные, или подглазничные, ямки относятся сюда же. Эти железы выделяют полужидкое вонючее вещество, которое иногда так обильно, что покрывает всю морду, как я раз видел у одной антилопы. «Обыкновенно эти железы у самца крупнее, чем у самки, и их развитие приостанавливается кастрацией»[1042]. По Демарэ, их совершенно нет у самки Antilope subgutturosa. Нельзя поэтому сомневаться, что они стоят в близком отношении к половым функциям. Иногда они имеются у близко родственных форм, а иногда их нет. У взрослого самца кабарги (Moschus moschiferus) голое место вокруг хвоста покрыто пахучей жидкостью, тогда как у взрослой самки и у самца до двухлетнего возраста это пространство покрыто волосами и не пахуче. Собственно, мускусный мешок по своему положению по необходимости составляет принадлежность самца и служит придаточным пахучим органом. Замечательно, что, по наблюдениям Палласа, вещество, отделяемое последней железой, не изменяется по составу и не увеличивается по количеству во время периода яра; тем не менее, этот натуралист допускает, что присутствие его имеет какую-то связь с актом воспроизведения. Он, однако, дает только гадательное и неудовлетворительное объяснение его значения[1043].

В большинстве случаев, когда в брачный период только самец издает сильный запах, последний, вероятно, служит для возбуждения или привлечения самки. Мы не должны в этом случае судить по собственному вкусу, потому что нам хорошо известно пристрастие крыс к некоторым эфирным маслам, а кошек к валериане — веществам, которые для нас далеко не привлекательны. Известно также, что собаки если и не едят падали, то нюхают ее и валяются на ней. На основании соображений, изложенных по поводу голоса оленя, мы можем отвергнуть мысль, что запах служит для того, чтобы на расстоянии привлекать самок к самцам. Деятельное и продолжительное употребление не может играть здесь роли, как в случае голосовых органов. Запах, издаваемый самцом, должен иметь для него большое значение, потому что в некоторых случаях развились большие и сложные железы, снабженные мышцами для выворачивания мешка и для замыкания или открывания отверстия. Развитие этих органов путем полового отбора становится понятным, если наиболее пахучие самцы являются наиболее преуспевающими при овладении самками и оставляют потомство, могущее наследовать их постепенно совершенствующиеся железы и запах.

Мы видели, что у самцов четвероногих волосы на шее и плечах развиты гораздо сильнее, чем у самок, и можно было бы привести еще много других примеров. Волосы эти служат иногда защитой самцу во время драки, но весьма сомнительно, чтобы в большинстве случаев волосы развивались специально для этой цели. Мы можем быть почти уверены, что этого не было в тех случаях, когда только узкая и жидкая грива идет вдоль всей спины, потому что такого рода грива едва ли может служить защитой, а спинной хребет — место, которое не так легко поранить; тем не менее, такие гривы присущи иногда одним только самцам или развиты у них гораздо сильнее, чем у самок. Примером могут служить две антилопы: Tragelaphus scriptus[1044] (см. рис. 70) и Portax picta. Когда олени и дикие козлы испуганы и разъярены, эти гривы встают дыбом[1045], но нельзя предполагать, что они были приобретены только для устрашения врагов. У одной из только что названных антилоп, Portax picta, на горле имеется большой, резко очерченный пучок черных волос, который у самца гораздо больших размеров, чем у самки. У североафриканского Ammotragus tragelaphus, принадлежащего к семейству баранов, передние ноги почти закрыты чрезвычайно разросшейся шерстью, идущей от шеи и верхних частей ног, но мистер Бартлет не думает, чтобы этот плащ приносил малейшую пользу самцу, у которого он гораздо более развит, чем у самки.

Самцы различных четвероногих отличаются от самок или большим обилием волос или характером их на различных частях морды. Так, только у быка имеется курчавая шерсть на лбу[1046]. В трех близкородственных подродах семейства коз только самцы имеют бороды, иногда большой величины; в двух других подродах оба пола имеют бороды, но у некоторых домашних пород обыкновенной козы борода исчезает, а у Hemitragus оба пола безбородые. У альпийского каменного козла летом бороды не бывает, а в другие времена года она так мала, что может быть названа рудиментарной[1047]. У некоторых обезьян борода встречается только у самца, например, у орангутанга, или бывает гораздо больше у самца, чем у самки, как, например, у Mycetes саrауа и Pithecia satanas (рис. 68).

То же самое можно сказать о бакенбардах некоторых видов макаков[1048] и, как мы уже видели, о гривах некоторых видов павианов. Но у большей части обезьян различные пучки волос на лице и голове одинаковы у обоих полов.

Самцы различных членов семейства быков (Bovidae) и некоторых антилоп снабжены подгрудком — большой складкой кожи на шее, которая у самки развита гораздо меньше.

К какому же заключению должны мы прийти относительно подобных половых различий? Никто не станет утверждать, что борода некоторых козлов, подгрудок быка или гребень волос вдоль спины у некоторых самцов антилоп приносят им какую-нибудь пользу в их обычной жизни. Возможно, что громадная борода самца Pithecia и большая борода самца орангутанга защищают их шею во время драк; сторожа Зоологического сада говорили мне, что многие обезьяны хватают друг друга за горло. Но невероятно, чтобы борода была развита для иной цели, чем та, которой служат бакенбарды, усы и другие пучки волос на морде, и невозможно предполагать, чтоб они служили для защиты. Можем ли мы приписать все эти придатки волос и кожи просто бесцельной изменчивости у самца? Нельзя отрицать, что это возможно, потому что у многих домашних четвероногих некоторые признаки, очевидно, не представляющие случаев возврата к какой-либо дикой родительской форме, встречаются у одних только самцов или бывают у них гораздо более развиты, чем у самок; таковы, например, горб у самцов зебу в Индии, хвост или бурдюк у жирнохвостых баранов, горбатое очертание лба у баранов некоторых пород и, наконец, грива, длинная шерсть на задних ногах и подгрудок у берберийского козла[1049]. Грива, которая встречается только у баранов одной африканской породы овец, представляет настоящий вторичный половой признак, потому что ее не бывает, как я слышал от мистера Уинвуда Рида, у кастрированных животных. Хотя, как показано в моей книге «Изменения домашних животных», мы должны быть чрезвычайно осторожны в своих заключениях, что тот или другой признак — даже у животных, содержимых полу цивилизованными народами, — не подвергся отбору со стороны человека и не был усилен таким образом, однако в только что перечисленных случаях это было бы невероятным, тем более, что эти признаки встречаются только у самца или развиты у него гораздо более, чем у самки. Если бы было положительно известно, что вышеуказанный африканский баран произошел от того же первоначального корня, как и другие породы овец, или что берберийские козлы с их гривой, подгрудком и так далее произошли от одного общего корня с другими козлами, то, предполагая, что отбор никогда не затрагивал этих признаков, их можно было бы отнести за счет простой изменчивости, действовавшей совместно с наследственностью, ограниченной полом.

Поэтому, по-видимому, вполне разумно распространить этот взгляд и на все аналогичные случаи у животных в естественном состоянии, Тем не менее я не могу убедиться, чтоб этот взгляд в общем оказался верным, как, например, в случае чрезвычайного развития шерсти на шее и передних ногах самца Ammotragus или громадной бороды самца Pithecia. Мои естественно-исторические исследования убеждают меня, что высоко развитые части или органы были приобретены в известный период ради какой-нибудь особой цели. Для тех антилоп, у которых окраска самца в зрелом возрасте выражена более резко, чем у самки, и для тех обезьян, у которых волосы на лице изящно расположены и различным образом окрашены, кажется вероятным, что гривы и пучки волос были приобретены в качестве украшения. Я знаю, что некоторые натуралисты придерживаются этого взгляда. Если же он верен, то почти нельзя сомневаться, что эти придатки были приобретены или, по крайней мере, изменены путем полового отбора, но сомнительно, в какой мере подобный взгляд может быть распространен на остальных млекопитающих.

Я приведу сначала вкратце все известные мне случаи, где самцы четвероногих отличаются по цвету от самок. У сумчатых, как сообщает мне мистер Гульд, оба пола редко различаются в этом отношении, но большой красный кенгуру представляет поразительное исключение, потому что «бледно-голубые оттенки преобладают у самки на тех частях, которые красны у самца»[1050]. У кайенской Didelphis opossum самка, как говорят, несколько краснее самца. Относительно грызунов доктор Грей замечает: «У африканских белок, в особенности в тропических областях, мех лоснится и ярче окрашен в одни времена года, чем в другие. Мех у самца обыкновенно лоснится больше, чем у самки»[1051]. Доктор Грей сообщает мне, что он обратил особое внимание на африканских белок потому, что вследствие чрезвычайной яркости их окраски эти различия видны у них всего лучше. Самка Mus minutus в России отличается от самца более бледным и грязным оттенком. У многих летучих мышей мех самца светлее, чем у самки[1052]. Относительно этих животных мистер Добсон также замечает, что «различия, заключающиеся частью или всецело в окраске меха, гораздо более яркой у самцов, или отмеченной разными пятнами, или в большей длине волос на некоторых частях тела, встречаются, в сколько-нибудь заметной степени, лишь у питающихся плодами летучих мышей, обладающих хорошо развитым органом зрения». Это последнее замечание достойно внимания, так как относится к вопросу, полезны ли яркие цвета самцам животных, помимо их значения как украшения. По словам доктора Грея, теперь установлено, что у одного вида ленивцев «самцы украшены иначе, чем самки, именно, они имеют между плечами пучки мягких, коротких волос более или менее оранжевого цвета, а у одного вида совершенно белые. Самки, наоборот, лишены этого пятна».

Наземные хищные и насекомоядные редко обнаруживают какие бы то ни было половые различия, включая окраску. Оцелот (Felis pardalis) представляет, однако, исключение, потому что окраска самки, сравнительно с окраской самца,—

 [менее заметна, желтый цвет тусклее, белый менее чист и полосы менее широки, а пятна меньшего диаметра][1053]. Оба пола у родственного Felis mitis тоже отличаются, но в меньшей степени: общая окраска самки несколько бледнее, чем у самца, и пятна у нее не так черны. С другой стороны, морские Carnivora, или ластоногие, иногда значительно отличаются по окраске и представляют, как мы уже видели, и другие замечательные половые различия. Например, самец Otaria nigrescens южного полушария сверху насыщенного коричневого цвета, тогда как самка, приобретающая свою окончательную окраску раньше самца, сверху темно-серая, а детеныши обоих полов — темно-шоколадного цвета. Самец северной Phoca groenlandica буровато-серый со странным седлообразным темным пятном на спине. Самка гораздо меньше и внешность ее совсем другая, «она грязного белого или желтовато-соломенного цвета с коричневатым налетом на спине». Детеныши сначала совершенно белы, «так что их едва можно отличить между ледяными холмами и на снегу; их цвет, очевидно, служит им охраной»[1054].

У жвачных половые различия в окраске встречаются чаще, чем в каких-нибудь других отрядах. Различия такого рода постоянны у винторогих антилоп. Например, самец нильгау (Portax picta) голубовато-серый и гораздо темнее самки; кроме того, у него краевое белое пятно на шее, белые отметины на щетках ног и черные пятна на ушах гораздо более отчетливы, чем у самки. Мы уже видели, что у этого вида грива и пучки волос тоже более развиты у самца, чем у безрогой самки, Самец, как сообщил мне мистер Блис, не теряя шерсти, регулярно становится темнее в брачный период. Молодых самцов нельзя отличить от самок до двенадцатимесячного возраста, а при кастрации раньше этого срока самцы, согласно этому автору, никогда не изменяют цвета. Важность последнего факта, как доказательства, что окраска Portax - полового происхождения, становится очевидной, когда мы узнаем[1055], что ни рыжая летняя шерсть, ни голубая зимняя у виргинского оленя не подвергаются никаким изменениям вследствие кастрации. У большинства или у всех чрезвычайно сильно украшенных видов Tragelaphua самцы темнее безрогих самок и грива у них развита сильнее. У самца великолепной антилопы, дербийского оленебыка, туловище краснее, вся шея гораздо чернее и белая полоса, отделяющая эти два цвета, шире, чем у самки. У капского оленебыка самец тоже несколько темнее самки[1056].

У индийской гарны (Antilope bezoartica), принадлежащей к другому разряду антилоп, самец очень темного цвета, почти черный, тогда как безрогая самка светло-бурая. Этот вид, как сообщает мне мистер Блис, представляет совершенно параллельные особенности с Portax picta, а именно: самец периодически изменяет свою окраску в брачный период, кастрация имеет такое же влияние на эту перемену, и молодых животных обоих полов нельзя отличить друг от друга. У Antilope niger самец черный, самка и детеныши коричневые; у A. sing-sing самец гораздо ярче окрашен, чем безрогая самка, и грудь и живот у него чернее. У самца А. caama пятна и полосы на различных частях тела черные, тогда как у самки коричневые. У полосатого гну (А. gorgon) «окраска самца приблизительно такая же, как и у самки, но только интенсивнее и ярче»[1057]. Можно было бы привести еще другие аналогичные примеры.

У бантенга (Bos sondaicus) на Малайском архипелаге бык почти черный с белыми ногами и задом. Корова яркого серо-коричневого цвета, как и молодые самцы до трехлетнего возраста, когда они быстро меняют окраску. Вол представляет возврат к окраске самки. Самка козьей антилопы кемас бледнее, и она так же, как и самка Capra aegagrus, окрашена однообразнее своих самцов. У оленей очень редко замечается различие в окраске. Судья Кэтон, впрочем, сообщает мне, что у самцов вапити (Cervus canadensis) шея, живот и ноги гораздо темнее, чем у самки, но зимой темные оттенки постепенно бледнеют и исчезают. Прибавлю здесь, что судья Кэтон имеет в своем парке три породы виргинского оленя, отличающиеся незначительно по окраске, но различие ограничивается почти исключительно голубоватым зимним или брачным нарядом. Таким образом, этот случай можно сравнить с приведенными в одной из прошлых глав примерами близкородственных или замещающих видов птиц, которые отличаются друг от друга только в брачном оперении[1058]. Самки Cervus paludosus Южной Америки так же, как и детеныши обоих полов, не имеют черных полос на носу и черновато-коричневых полос на груди, отличающих взрослых самцов[1059]. Наконец, как сообщает мистер Блис, взрослый самец великолепно окрашенного и пятнистого оленя аксиса гораздо темнее самки. Темный оттенок никогда не появляется у кастрированных самцов.

Последний отряд, который нам надо рассмотреть, это — отряд приматов. Самец Lemur macaco обычно черен, как смоль, тогда как самка бурая[1060]. Из четвероруких Нового Света самки и детеныши Mycetes саrауа серовато-желтые и сходны друг с другом; на втором году молодой самец становится красновато-бурым, на третьем году черным, за исключением живота, который, впрочем, делается также совершенно черным на четвертом или пятом году. Существуют также резкие различия в окраске между полами у Mycetes seniculus и Cebus capucinus; детеныши первого и, мне кажется, второго вида походят на самок. У Pithecia leucocephala детеныши тоже походят на самок, которые окрашены сверху в буровато-черный цвет, а снизу в слегка ржаво-красный, тогда как взрослые самцы черные. Волосяной воротник вокруг лица Ateles marginatus у самца желтоватый, а у самки белый. Что касается Старого Света, то самцы Hylobates hoolock всегда черные, за исключением белой полосы над бровями. Самки варьируют в окраске, начиная от беловато-коричневого до темно-коричневого цвета с примесью черного, но никогда не бывают совершенно черными[1061]. У прекрасной Cercopithecus diana голова взрослого самца интенсивно черного цвета, у самки же темно-серая. У первого мех между бедрами красивого красно-бурого цвета, а у последней бледнее. У красивой и странной усатой мартышки (Cercopithecus cephus) все различие между полами ограничивается тем, что у самца хвост каштановый, а у самки серый. Но мистер Бартлет сообщает мне, что у самца все оттенки становятся более определенными по достижении зрелого возраста, тогда как у самки они остаются такими, какими они были в молодости. Судя по раскрашенным рисункам Саймона Мюллера, Semnopithecus chrysomelas почти черный, a самка бледно-коричневая. У Cercopithecus cinosurus и griseoviridis одна часть тела, свойственная только мужскому полу, самого яркого голубого и зеленого цвета и представляет поразительный контраст с ярко-красной голой кожей на задней части тела.

Наконец, в семействе павианов взрослый самец Cinocephalus hamadryas отличается от самки не только громадной гривой, но слегка и по цвету волос а также голых мозолей. У дрила (С. leucophaeus) самки и детёныши гораздо бледнее и с меньшим количеством зеленого цвета, чем у взрослого самца. Нет другого животного в целом классе млекопитающих, который был бы окрашен столь необыкновенным образом, как взрослый самец мандрила (С. mormon). Лицо его в этом возрасте становится красивого голубого цвета, а гребень и кончик носа самого яркого красного. Согласно некоторым авторам, лицо украшено, кроме того, беловатыми полосами и местами оттенено черными, но краски, по-видимому, изменчивы. На лбу находится хохол из волос, а на подбородке желтая борода.

 [«Все верхние части бедер и большая обнаженная поверхность ягодиц также окрашены в самый яркий красный цвет с примесью голубого и в самом деле не лишенный изящества»][1062]. Когда животные возбуждены, то все голые части принимают гораздо более яркую окраску. Некоторые авторы употребляли весьма сильные выражения при описании той яркой окраски, которую они сравнивали с окраской самых блестящих птиц. Другая замечательная особенность мандрила состоит в том, что когда большие клыки его достигают полного роста, вдоль носа появляются большие костяные выступы с глубокими продольными бороздами, а голая кожа, покрывающая их, принимает описанную выше яркую окраску (рис. 69).

У взрослой самки и у детенышей обоих полов эти выступы почти незаметны, и голые места окрашены гораздо менее ярко; лицо у них почти черное с голубым оттенком. У взрослой самки, впрочем, нос через известные правильные промежутки времени отливает красным.

Во всех приведенных выше случаях самец окрашен интенсивнее и ярче самки и отличается в значительной степени от детенышей обоих полов. Но подобно тому, как у некоторых птиц самка ярче окрашена, чем самец, так и у самки бундера (Macacus rhesus) большое пространство голой кожи вокруг хвоста блестящего карминового цвета, и оно, как уверяли меня сторожа Зоологического сада, становится периодически еще ярче; лицо у нее бледно-красное. С другой стороны, у взрослого самца и у детенышей обоих полов (как я видел в Зоологическом саду ни голая кожа на задней части тела, ни лицо не обнаруживают и следа красного цвета. Однако на основании некоторых опубликованных описаний кажется, что самец в некоторых случаях или в определенные времена года обнаруживает следы красного цвета. Впрочем, несмотря на то, что он менее украшен, чем самка, он по своим большим размерам, более крупным клыкам, более развитым бакенбардам и выступающим надбровным дугам следует общему закону, по которому самцы превосходят самок.

Я привел все известные мне случаи различия окраски между полами млекопитающих. Некоторые из них могут быть следствием изменений, ограничивающихся одним полом и передающихся по наследству тому же самому полу, причем не достигается никаких преимуществ, и, следовательно, отбор здесь не участвует. Нам известны подобные примеры у наших домашних животных, например, самцы некоторых кошек бывают ржаво-красные, тогда как самки - черепаховые [tortoise-shell]. Подобные случаи встречаются и в естественном состоянии. Мистер Бартлет видел много черных разновидностей ягуара, леопарда, сумчатых — кускуса (Phalanger) и вомбата, и он уверен, что все или почти все эти животные были самцами. С другой стороны, у волков, лисиц и, по-видимому, американских белок оба пола иногда родятся черными. Отсюда вполне возможно, что у некоторых млекопитающих разница в окраске, в особенности, когда она прирожденная, может быть совершенно независима от действия отбора и является результатом появления одного или нескольких изменений, передача которых с самого начала ограничивалась одним полом. Тем не менее, невероятно, чтобы различная, яркая, представляющая резкие контрасты, окраска некоторых четвероногих, например, перечисленных обезьян и антилоп, могла объясняться таким образом. Мы должны помнить, что эта окраска появляется у самца не при рождении, а лишь в период зрелости или около того и что, в противоположность обыкновенным изменениям, она теряется после кастрации самца. В общем, вероятно, что резко выраженная окраска и другие украшающие признаки самцов четвероногих давали им преимущества при соперничестве с другими самцами и, следовательно, были приобретены путем полового отбора. Такой взгляд подкрепляется тем, что различия в окраске полов появляются, как в этом можно убедиться из приведенных выше примеров, почти исключительно в тех группах и подгруппах млекопитающих, где встречаются и другие сильно выраженные вторичные половые признаки, которые также обязаны своим происхождением половому отбору.

Млекопитающие, несомненно, обращают внимание на цвет. Сэр С. Бейкер не раз наблюдал, что африканские слоны и носороги с особой яростью бросались на белых или серых лошадей. Я показал в другом месте[1063], что одичавшие лошади, по-видимому, предпочитают спариваться с лошадьми той же масти, и что стада лани различных оттенков, живя вместе, долгое время остаются не смешанными. Еще более замечательно, что самка зебры не подпускала к себе осла, пока его не выкрасили, как зебру. Тогда, замечает Джон Гёнтер, «она приняла его очень охотно. В этом любопытном случае мы видим, что инстинкт возбуждался одной окраской, которая произвела такое сильное впечатление, что одержала верх над всем прочим. Но самец был не так разборчив, и достаточно было самке быть животным сколько-нибудь похожим: на него, чтобы его возбудить»[1064].

В одной из прежних глав мы видели, что умственные способности высших животных не отличаются по роду, хотя весьма отличаются по степени, от соответствующих способностей человека, в особенности у низших и варварских рас. По-видимому, даже и их вкусы в отношении красивого немногим отличаются от вкусов четвероруких. Подобно тому как африканский негр поднимает кожу на своем лице в параллельные гребни «или рубцы, выдающиеся над ее естественным уровнем, и считает такие отвратительно обезображенные черты за нечто весьма привлекательное»[1065]; подобно тому, как негры и дикари различных частей света расписывают свое лицо красными, голубыми, белыми или черными полосами, так и самец африканского мандрила приобрел, по-видимому, свое глубоко изборожденное и пестро-окрашенное лицо вследствие того, что в этом виде становился привлекательным для самок. Конечно, нам кажется крайне странным, что задняя часть тела окрашена ради красоты даже ярче лица, но это не более удивительно, чем то, что у многих птиц особенно украшены хвосты.

Относительно млекопитающих мы не имеем в настоящее время никаких доказательств того, чтобы самцы старались показать свои прелести перед самкой. Но сложные приемы, к которым для этого прибегают многие птицы и другие животные, представляют самый сильный довод в пользу мнения, что самки любуются или возбуждаются украшениями и окраской, которые выставляются перед их глазами. Существует, впрочем, поразительный параллелизм между млекопитающими и птицами во всех вторичных половых признаках, именно в оружии для драк с соперниками-самцами, в украшающих придатках и в окраске. В обоих классах, когда самец отличается от самки, детеныши обоих полов почти всегда походят друг на друга и в огромном большинстве случаев похожи на взрослую самку. В обоих классах самец приобретает признаки, свойственные его полу, незадолго до наступления половой зрелости; в случае кастрации в раннем периоде он их теряет. В обоих классах изменение цвета связано иногда с определенным временем года, и оттенки голых мест кожи становятся иногда более яркими во время ухаживания. В обоих классах самец почти всегда окрашен ярче или интенсивнее самки и украшен большими хохлами волос или перьев, или другими подобными придатками. В немногих, исключительных случаях в обоих классах самка украшена больше, чем самец. У многих млекопитающих и, по крайней мере, в одном случае у птиц самец издает более сильный запах, чем самка. В обоих классах голос самца сильнее, чем голос самки. Принимая в соображение этот параллелизм, едва ли можно сомневаться, что одна и та же причина, какова бы она ни была, действовала на млекопитающих и птиц, и результаты, насколько дело касается украшающих признаков, могут быть, как мне кажется, с уверенностью приписаны продолжительному предпочтению, которое особи одного пола оказывали определенным особям другого пола, в сочетании с тем, что эти последние оставляли большее число потомков, унаследовавших их большую привлекательность.

У многих птиц украшения, которые, судя по аналогии, первоначально приобретались самцами, передавались в одинаковой или почти одинаковой степени обоим полам. Посмотрим теперь, насколько этот взгляд приложим к млекопитающим. У большого числа видов, в особенности у мелких, оба пола окрашены защитно независимо от полового отбора, но, насколько я могу судить, во многих случаях это не так сильно выражено, как у большинства низших классов животных. Одюбон замечает, что он часто принимал ондатру[1066], сидящую на берегу мутной речки, за комок земли, — до такой степени полно было сходство. Заяц у своей норы представляет подобный же пример, скрываясь благодаря своей окраске. Однако этот принцип отчасти неприменим к очень близкому виду — кролику, потому что, когда кролики бегут в свои норы, они становятся очень заметными для охотника и, конечно, для всех хищных животных, по поднятому кверху белому хвосту. Никто не сомневается, что четвероногие, водящиеся в снежных областях, приобрели белый цвет для защиты от врагов или для того, чтобы лучше подкрадываться к добыче. В странах, где снег никогда долго не лежит на земле, белый мех был бы опасен, вследствие этого виды с такой окраской встречаются крайне редко в жарких частях света. Замечательно, что многие четвероногие, водящиеся в умеренно холодных областях, хотя и не получают белой зимней окраски, но все же в это время года становятся более бледными; вероятно, это прямой результат условий, которым они долго подвергались. Паллас[1067] утверждает, что в Сибири изменение такого рода встречается у волка, двух видов Mustela, домашней лошади, Equus hemionus, домашней коровы, двух видов антилоп, кабарги, косули, лося и северного оленя. Косуля имеет, например, летом рыжий, а зимой серовато-белый мех, и последний может, вероятно, служить защитой животному, когда оно бродит в безлиственной чаще, покрытой снегом и инеем. Если бы перечисленные выше животные постепенно распространились в области, постоянно покрытые снегом, их бледный зимний мех становился бы, вероятно, путем естественного отбора все белее и, наконец, достиг бы снежной белизны.

Мистер Рикс указал мне интересный пример животного, для которого особая окраска является выгодной. Он вывел у себя в огороженном плодовом саду от пятидесяти до шестидесяти пестрых, белых с коричневым, кроликов; в то же время в доме его находилось несколько кошек совершенно подобной окраски. Такие кошки, как я сам часто наблюдал, весьма заметны днем; так как в сумерки они ложились сторожить у входа в норки, то кролики, очевидно, не отличали их от своих сходно окрашенных собратьев. В результате через восемнадцать месяцев не осталось ни одного пестрого кролика; очевидно это было делом кошек. Окраска, по-видимому, благоприятствует и другому животному, именно вонючке, притом тем же способом, какой мы имели случай наблюдать у животных из других классов. Вследствие ужасного запаха, который испускает вонючка в состоянии раздражения, ни одно животное не нападает на нее добровольно, но в сумерках вонючку не легко было различить, и она могла бы подвергаться нападению хищников, если бы, как думает Белт[1068], она не была бы снабжена большим белым пушистым хвостом, который служит заметным предостерегающим сигналом.

Хотя мы должны признать, что многие четвероногие приобрели свою современную окраску или для своей защиты, или чтобы легче доставать добычу, тем не менее у массы видов окраска слишком заметна и цвета распределены слишком своеобразно, чтоб позволить нам думать, что она служит для этих целей. Для примера можно привести некоторых антилоп. Когда мы видим, что квадратное белое пятно на горле, белые пятна на щеках и круглые черные пятна на ушах у самца Portax pieta более заметны, чем у самки; когда мы видим, что цвета интенсивнее, узкие белые линии на боках и широкая белая полоса на плечах гораздо резче у самца Oreas derbyanus, чем у самки; когда мы видим подобное же различие между полами странно украшенного Tragelaphus scriptus (рис. 70), — то не можем думать, что эти различия были бы полезны которому-нибудь полу в обыденной жизни.

Гораздо более вероятно, что различные отметины были приобретены самцами, и их яркая окраска была усилена половым отбором и затем частично передана самкам. Если принять такой взгляд, то почти нельзя будет сомневаться, что столь своеобразная окраска и отметины многих других антилоп, хотя они и общи обоим полам, были приобретены и переданы подобным же образом. Например, оба пола куду (Strepsiceros kudu, рис. 64) имеют узкие белые вертикальные линии на задней части боков и изящные угловатые белые пятна на лбу. Оба пола рода Damalis окрашены чрезвычайно странно: у Damalis pygarga спина и шея пурпурно-красные с красным отливом на боках; эта окраска резко отделяется от белого живота и большого белого пространства на крупе. Голова окрашена более странно: широкая продолговатая белая маска с узкой черной оторочкой покрывает лицо до глаз (рис. 71); на лбу три белых полосы, уши тоже с белыми отметинами.

Молодые животные этого вида равномерно бледного желтовато-бурого цвета. У Damalis albifrons окраска головы отличается от окраски последнего вида тем, что вместо трех полос на лбу находится только одна белая полоса, а уши почти совершенно белые[1069]. Изучив, по мере моих сил, половые различия животных, принадлежащих ко всем классам, я не мог не прийти к заключению, что странное распределение окраски у многих антилоп, даже в тех случаях, когда она одинакова у обоих полов, представляет результат полового отбора, действовавшего первоначально на самца.

То же заключение может быть, по-видимому, распространено и на тигра, одного из великолепнейших животных на земле, пол которого не могут различать по окраске даже торговцы дикими животными. Мистер Уоллес думает[1070], что полосатый мех тигра «так сливается с вертикальными стволами бамбука, что в значительной степени помогает тигру скрываться от глаз приближающейся к нему добычи». Но такое объяснение не кажется мне удовлетворительным. Мы имеем несколько небольших доказательств, что красота тигра может быть обусловлена половым отбором, потому что у двух видов Felis аналогичные отметины и окраска у самцов несколько ярче, чем у самок. У зебры очень заметные полосы, которые на открытых равнинах южной Африки, конечно, не могут служить ей защитой. Бёрчелл[1071], описывая стадо, говорит: «Их гладкие бока блестели на солнце, а яркость и равномерная исчерченность их полосатых шкур представляли чрезвычайно красивое зрелище. Вероятно, ни одно четвероногое животное не превосходит их в этом отношении». Но так как во всей группе Equidae оба пола тождественны по окраске, то здесь мы не имеем никаких доказательств в пользу полового отбора. Тем не менее, тот, кто приписывает белые и темные вертикальные полосы на боках различных антилоп половому отбору, вероятно, распространит этот взгляд и на королевского тигра и прекрасную зебру.

Мы видели в одной из прежних глав, что в том случае, когда молодые животные, принадлежащие к любому классу, ведут приблизительно одинаковый образ жизни с родителями и несмотря на это окрашены отлично от них, можно предположить, что они удержали окрас какого-либо древнего вымершего предка. В семействе свиней и тапиров детеныши отмечены продольными полосами и отличаются этим от всех современных взрослых видов этих двух групп. У многих родов оленей детеныши украшены изящными белыми пятнами, которых у их родителей нет и следов. Можно проследить постепенный переход от аксиса, у которого оба пола во всех возрастах и во все времена года покрыты красивыми пятнами (самец окрашен несколько ярче самки), к видам, у которых ни взрослые, ни детеныши не имеют пятен. Укажу некоторые из ступеней этого рода. Маньчжурский олень (Cervus mantshuricus) покрыт пятнами в течение всего года; пятна, как я видел в Зоологическом саду, гораздо явственное в течение лета, когда общий тон шкуры светлее, чем зимой, когда общая окраска темнее и рога вполне развиты. У свиного оленя (Hyelaphus porcinus) пятна чрезвычайно заметны летом, когда мех красновато-бурый, но совершенно исчезают зимой, когда он становится коричневым[1072]. У обоих видов детеныши пятнисты. У виргинского оленя детеныши тоже пятнисты, и около пяти процентов взрослых животных, живущих в парке судьи Кэтона, как он сообщает мне, имеют в то время, когда рыжий летний мех заменяется голубоватым зимним, ряд пятен на боках, которые всегда одинаковы по числу, но чрезвычайно изменчивы по отчетливости. От этого состояния остается только небольшой шаг к полному отсутствию пятен во все времена года у взрослых животных и, наконец, к их отсутствию во всех возрастах и сезонах, как это мы видим у некоторых видов. Существование столь полного ряда переходных ступеней и еще более то обстоятельство, что оленята большого числа видов пятнисты, позволяют заключить, что живущие теперь члены семейства оленей произошли от какого-то древнего вида, который, подобно аксису, был пятнистым во всех возрастах и во все времена года. Еще более древние предки, вероятно, до некоторой степени походили на Hyomoschus aquaticus, потому это животное пятнистое, и безрогие самцы отличаются большими клыками, следы которых сохранились до сих пор у немногих настоящих оленей. Hyomoschus представляет весьма интересный пример формы, соединяющей особенности двух групп, потому что он по некоторым остеологическим признакам занимает промежуточное положение между толстокожими и жвачными, которые в прежние времена считались совершенно раздельными[1073].

Здесь возникает любопытное затруднение. Если мы допустим, что цветные полосы и пятна были первоначально приобретены как украшение, то спрашивается, почему столь многие из существующих оленей, потомков первоначально пятнистого животного, и все виды свиней и тапиров, потомков первоначально полосатого животного, утратили в зрелом возрасте свои прежние украшения? Я не могу ответить на этот вопрос удовлетворительным образом. Мы можем быть почти уверены, что полосы и пятна исчезали у древних родоначальников существующих теперь видов в зрелом или почти зрелом возрасте и еще сохранялись у детенышей, а в силу закона наследственности в соответствующем возрасте они должны были сохраниться также у детенышей всех последующих поколений. Для пумы и льва, вследствие открытого характера местности, где они обыкновенно держатся, могло быть чрезвычайно выгодно утратить свои полосы и сделаться таким образом менее заметными для их добычи, а если последовательные изменения, посредством которых была достигнута эта цель, появлялись в довольно позднюю пору жизни, то детеныши должны были удержать свои полосы, как это и имеет место. Относительно оленей, свиней и тапиров Фриц Мюллер высказал мнение, что эти животные, благодаря утрате их пятен и полос путем естественного отбора, должны были сделаться менее заметными для своих врагов и что им в особенности нужна была такая защита, когда в третичном периоде число и размеры хищных животных увеличились. Быть может, это объяснение верно, но странно, что детеныши также не нуждались в защите, и еще более странно то, что у некоторых видов взрослые животные сохранили свои пятна, отчасти или вполне, в течение известного времени года. Мы знаем, хотя и не можем объяснить себе причины, что когда домашний осел видоизменяется и становится рыжевато-бурым, серым или черным, то полосы на плечах и даже на спинном хребте у него часто исчезают. Весьма немногие лошади, за исключением караковых, имеют полосы на какой-либо части тела, тем не менее у нас есть положительные основания думать, что первобытная лошадь имела полосы на ногах, вдоль спины и, вероятно, также на плечах[1074]. Итак, исчезновение пятен и полос у наших теперешних взрослых оленей, свиней и тапиров могло произойти от изменения общей окраски их волосяного покрова, но невозможно решить, было ли это изменение обусловлено половым или естественным отбором, прямым действием условий жизни или другой какой-либо неизвестной причиной. Наблюдение, сделанное мистером Склетером, ясно показывает наше незнание законов, управляющих появлением и исчезновением полос. Виды Asinus, населяющие азиатский материк, лишены полос и не имеют даже поперечной полосы на плечах, между тем как виды, живущие в Африке, отличаются явственными полосами, за исключением отчасти одного А. taeniopus который имеет лишь поперечные плечевые полосы и обыкновенно несколько неясных поперечных полос на ногах; этот же последний вид водится в почти промежуточной области между Верхним Египтом и Абиссинией[1075].

Прежде чем мы закончим эту главу, будет уместно прибавить несколько замечаний к тому, что уже было сказано относительно украшений у обезьян. У большинства видов оба пола похожи друг на друга по окраске, но у некоторых, как мы видели, самцы отличаются от самок особенно по окраске голых мест кожи и развитию бороды, бакенбард и гривы. Многие виды окрашены так странно или так красиво и снабжены такими удивительными и изящными волосяными хохлами, что трудно думать, чтобы эти особенности были приобретены не ради украшения. Прилагаемые рисунки (рис. 72—76) показывают расположение волос на лице и голове у различных видов.

Едва ли можно допустить, чтобы эти пучки волос и резкие контрасты цвета меха и кожи были результатом простой изменчивости без участия отбора, и невероятно, чтобы они могли служить для какой-либо обыденной цели у этих животных. Если это так, они были приобретены, вероятно, путем полового отбора, хотя и перешли в одинаковой или почти одинаковой степени к обоим полам.

У многих четвероруких мы имеем еще и другие доказательства действия полового отбора — в большей величине и силе самцов и в большем развитии их клыков сравнительно с самками. Достаточно будет привести несколько примеров странной окраски у обоих полов некоторых видов и красоты других. Лицо Cercopithecus petaurista (рис. 77) — черное с белыми бакенбардами и бородой и резко очерченным круглым белым пятном на носу, покрытым короткими белыми волосами, что придает животному почти смешной вид.

Semnopiihecus frontatus тоже имеет черноватое лицо с длинной черной бородой и большим голым синевато-белым пятном на лбу. Лицо Macacus lasiotus грязного мясного цвета с резко очерченным красным пятном на каждой щеке. Наружность Cercocebus aethiops крайне комична благодаря черному лицу, бакенбардам и воротнику белого цвета, каштановой голове и большому голому белому пятну над каждым веком. У очень многих видов борода, бакенбарды и пучки волос вокруг лица отличаются по цвету от остальной головы и в таком случае бывают всегда светлее[1076], часто совершенно белые, иногда ярко-желтые или красноватые. Все лицо южноамериканской обезьяны Brachyurus calvus огненного алого цвета, но эта окраска проявляется только, когда животное достигает приблизительно зрелого возраста[1077].

Голая кожа на лице чрезвычайно различна по цвету у различных видов. Она часто бывает коричневого или мясного цвета, а местами совершенно белая или черная, как у самого черного, как сажа, негра. У Brachyurus алый цвет ярче, чем у самой стыдливой девицы кавказского племени. У некоторых кожа бывает более выражено-оранжевого цвета, чем у любого монгола, а у иных видов она синего цвета, переходящего в фиолетовый или серый. У всех известных мистеру Бартлету видов, у которых взрослые обезьяны обоих полов имеют ярко окрашенные лица, эта окраска бывает тускла или вовсе не проявляется в ранней молодости. То же замечается у мандрила и бундера, у которых лицо и задняя часть тела ярко окрашены только у одного пола. В двух последних случаях мы имеем основание думать, что окраска была приобретена путем полового отбора, и естественно распространить тот же взгляд и на предыдущие виды, несмотря на то, что у них оба пола в зрелом возрасте имеют одинаково окрашенные лица.

Хотя многие обезьяны на наш вкус очень некрасивы, зато есть виды, которые по своей изящной наружности и яркой окраске вызывают всеобщее восхищение. Semnopithecus nemaeus, несмотря на свою своеобразную окраску, считается очень красивым; его оранжевое лицо окружено длинными шелковисто-белыми бакенбардами, над бровями каштаново-красная полоса; шерсть на спине нежного серого цвета с четырехугольным пятном на заду, хвост и предплечье чисто белые; над грудью каштановый ошейник; бедра черные, ноги каштаново-красные. Упомяну еще только о двух обезьянах, отличающихся красотой; я выбрал именно эти виды, потому что они представляют небольшие половые различия в окраске, вследствие чего становится до некоторой степени вероятным, что оба пола обязаны своей изящной наружностью половому отбору. У усатой мартышки (Cercopithecus cephus) общая окраска шерсти зеленоватая в пятнах, а горло белое; у самца кончик хвоста каштановый, но наиболее украшенная часть это — лицо. Кожа на нем главным образом голубовато-серая, с черноватым оттенком под глазами; верхняя губа нежного голубого цвета и нижний край ее покрыт тонкими черными] усами. Бакенбарды оранжевые; верхняя часть их черная и образует полосу, идущую назад к ушам; последние покрыты беловатыми волосами. В саду Зоологического общества мне часто приходилось слышать, как посетители выражали восхищение красотой другой обезьяны, справедливо названной Cercopithecus diana (рис. 78).

Общий цвет шерсти у нее серый, грудь и внутренняя поверхность передних конечностей белые, большое, хорошо очерченное треугольное пространство на задней части спины прекрасного каштанового цвета. У самца внутренняя поверхность бедер и живот нежного красно-коричневого, а верхушка головы черного цвета. Лицо и уши интенсивно черные и красиво отделяются от белой поперечной полосы, идущей над бровями, и от длинной белой заостренной бороды, основание которой черное[1078]. Красота и странное распределение окраски у этих и многих других обезьян, а еще более — разнообразное и изящное расположение хохлов и пучков волос на их голове заставляют меня думать, что эти признаки были приобретены путем полового отбора исключительно как украшение.

Закон боя за овладение самкой преобладает, по-видимому, во всем обширном классе млекопитающих. Большинство натуралистов согласится, что большая величина, сила, смелость и драчливость самца, его особые оружия нападения, равно как и особые способы защиты, — были приобретены или видоизменены той формой отбора, которую я назвал половым отбором. Последний не стоит в связи с какими-либо преимуществами в общей борьбе за существование, а обусловливается только тем, что известные особи одного пола, обыкновенно самцы, одерживают верх в битвах с соперниками того же пола, и оставляют большее количество потомков, способных наследовать их превосходящие качества, чем самцы, пользовавшиеся меньшим успехом. Существует другой и более мирный род соперничества, при котором самцы стараются возбудить и привлечь самок различными приятными качествами. Для этой цели может служить сильный запах, издаваемый самцами в брачный период: их пахучие железы были приобретены путем полового отбора. Сомнительно, чтобы этот взгляд мог быть распространен и на голос, так как голосовые органы самцов могли быть усилены упражнением в зрелом возрасте под влиянием сильных возбуждений, любви, ревности или ярости и затем могли быть переданы по наследству тому же полу. Различные гребни, пучки волос и волосяные гребни, которые встречаются у одних только самцов или развиты у последних гораздо сильнее, чем у самок, имеют, по-видимому, в большинстве случаев значение лишь украшений, хотя иногда служат и защитой против других самцов-соперников. Есть основание подозревать даже, что ветвистые рога оленя и изящные рога некоторых антилоп, хотя собственно служат орудиями нападения и защиты, были отчасти видоизменены для украшения.

Когда самец отличается по окраске от самки, у него обыкновенно проявляются более темные и резче контрастирующие оттенки. В этом классе мы не встречаем великолепных красных, голубых, желтых или зеленых цветов, столь обыкновенных у птиц и других животных. Однако голые места кожи у некоторых четвероруких составляют исключение, потому что эти места, часто странно расположенные, у некоторых видов ярко окрашены. В других случаях окраска самца обусловлена, по-видимому, простым изменением, без участия отбора. Но когда окраска разнообразна и резка, когда она не развивается до почти зрелого возраста и теряется после кастрации, трудно избежать заключения, что она была приобретена путем полового отбора ради украшения и передавалась исключительно или почти исключительно тому же полу. Когда же оба пола окрашены одинаковым образом и окраска их очень заметна или расположена причудливо, не имея, по-видимому, ни малейшего защитного значения, в особенности же когда она связана с различными другими украшающими придатками, то мы по аналогии приходим к прежнему заключению, — именно, что она была приобретена с помощью полового отбора, хотя и была передана обоим полам. Бросающаяся в глаза и разнообразная окраска, находимая только у самца или же свойственная обоим полам, встречается, как общее правило, в одних и тех же группах и подгруппах вместе с другими вторичными половыми признаками, служащими для борьбы или в качестве украшения; мы можем убедиться в справедливости этого заключения, если бросим взгляд назад на разнообразные случаи, приведенные в этой и предыдущей главах.

Закон равномерной передачи признаков обоим полам, поскольку дело касается окраски и других украшений, значительно преобладал у млекопитающих, по сравнению с птицами, но оружие, например, рога и клыки часто передавались исключительно или в гораздо большей степени самцам, чем самкам. Это удивительно, потому что самцы пользуются обыкновенно своим оружием для защиты против врагов всякого рода, и оно могло быть также полезным и самкам. Насколько можно судить, их отсутствие у этого пола объясняется только преобладавшей формой наследственности. Наконец, у четвероногих мирные или кровавые состязания между особями одного пола, за редчайшими исключениями, были свойственны только самцам, так что последние гораздо обычнее, чем самки, видоизменялись путем полового отбора для борьбы друг с другом или для привлечения другого пола.

Различия между мужчиной и женщиной. — Причины таких различий и некоторых признаков, общих обоим полам. — Закон боя. — Различия в умственных способностях и голосе. — О влиянии красоты при заключении браков в человеческом роде. — Внимание, обращаемое дикарями на украшения. — Их понятия о женской красоте. — Стремление преувеличивать каждую природную особенность.

У дикарей, например, у австралийцев, женщины служат постоянным поводом для раздоров между членами одного племени и между различными племенами. То же было, вероятно, и в давние времена:

 [«уже и до Елены самая мерзкая из женщин была причиной войны»]. У некоторых северо американских индейцев соперничество приведено даже в систему. Как замечает превосходный наблюдатель Хирн[1100]: «В этом народе всегда существовал обычай между мужчинами драться за каждую женщину, которая им нравилась, причем, конечно, награда доставалась более сильному. Слабому человеку, если только он не отличный охотник и не особенно любим, никогда не позволят взять жену, которую более сильный считает достойной внимания. Обычай этот распространен во всех племенах и возбуждает сильный дух соревнования в молодежи, которая при всех случаях с самого детства пробует свою силу и искусство в борьбе». У гуанов Южной Америки, по словам Азары, мужчины редко женятся до двадцати лет и больше, потому что ранее этого возраста-они не в силах победить своих соперников. Можно привести много подобных фактов, но даже если бы мы не имели положительных доказательств в этом отношении, то, по аналогии с высшими четверорукими[1101], могли бы быть уверены, что закон боя преобладал у человека в раннюю пору его развития. Случайное появление в настоящее время клыков, выдающихся над другими зубами, вместе со следами диастемы, или свободного промежутка, для помещения клыка противоположной челюсти, представляет, по всей вероятности, случай возврата к прежнему состоянию, когда родоначальники человека были снабжены этим оружием подобно столь многим самцам теперешних четвероруких. В одной из предыдущих глав было замечено, что по мере того, как человек принимал мало-помалу вертикальное положение и употреблял свои руки для борьбы при помощи камней и палок, равно как и для других целей, он должен был все менее и менее упражнять свои челюсти и зубы. Челюсти вместе с их мышцами должны были постепенно уменьшаться вследствие неупражнения, как должны были уменьшаться и зубы, на основании еще не вполне понятных принципов корреляции и экономии роста; в самом деле, мы видим всюду, что части, которые долго не употреблялись в дело, уменьшаются в размерах. Такими постепенными ступенями исчезло, наконец, у человека первоначальное неравенство между челюстями и зубами обоих полов. Случай этот почти параллелен с тем, что мы видим у многих самцов жвачных, у которых клыки остались в форме слабых рудиментов или совсем исчезли, по-видимому, вследствие развития рогов. Так как значительное различие между черепами обоих полов у гориллы и орангутанга стоит в тесном отношении с развитием громадных клыков у самцов, то мы можем заключить, что уменьшение челюстей и зубов у древних родоначальников человека привело к весьма резкому и благоприятному изменению в его наружности.

Едва ли можно сомневаться, что больший рост и сила мужчины сравнительно с женщиной, вместе с его более широкими плечами и более развитыми мышцами, резкими очертаниями тела, большей храбростью и воинственностью, обязаны своим происхождением главным образом унаследованию их от самцов его полу человеческих предков. Особенности эти должны были сохраниться или даже развиться в течение долгих веков, когда человек оставался еще в диком состоянии, вследствие того, что самые смелые и сильные мужчины имели постоянно наибольший успех в общей борьбе за жизнь и в их соперничестве из-за женщин. Успех этот давал им возможность оставить более многочисленное потомство, чем их менее благоприятствуемым собратьям. Неправдоподобно, чтобы большая сила мужчины была приобретена первоначально как наследственный результат более тяжелых трудов, которые пришлись на его долю для поддержания собственной жизни и жизни семьи потому что у всех диких народов женщины принуждены исполнять, пс крайней мере, столь же трудную работу, как и мужчины. У цивилизованных народов вопрос об обладании женщинами давно уже перестал решаться шансами битвы, но, с другой стороны, мужчины, как общее правило, принуждены работать более напряженно, чем женщины, для поддержания обоюдного существования; таким образом, перевес в силе должен был сохраниться на их стороне.

Относительно различий этого рода между мужчиной и женщиной половой отбор играл, вероятно, чрезвычайно важную роль. Я знаю, что некоторые авторы сомневаются в существовании такого врожденного различия между полами, но оно, по крайней мере, вероятно на основании аналогии с низшими животными, представляющими другие вторичные половые признаки. Никто не станет оспаривать, что бык отличается по своему нраву от коровы, кабан от дикой свиньи, жеребец от кобылы и, как хорошо известно содержателям зверинцев, самцы больших обезьян — от самок. Женщина, по-видимому, отличается от мужчины по своим психическим наклонностям, преимущественно по большей нежности и меньшему эгоизму. Это верно даже относительно дикарей, как показывает известный эпизод из путешествия Мунго-Парка и, кроме того, наблюдения многих других путешественников. Женщина, в силу материнского инстинкта, выказывает эти качества в отношении свой детей с изумительной силой; поэтому весьма естественно, что она должна часто распространять их и на других близких людей. Мужчина выступает как соперник других мужчин; он находит удовольствие в соревновании, которое ведет к честолюбию, а последнее, в свою очередь, легко переходит в эгоизм. Эти свойства оказываются его природным и неблагоприятным наследственным достоянием. Общепризнанно, что у женщины способность интуиции, быстрое восприятие и, может быть, даже подражание выражены резче, чем у мужчин, но, по крайней мере, некоторые из этих свойств характеризуют низшие расы, а следовательно — прошлое или низшее состояние цивилизации.

Главное различие в умственных способностях обоих полов проявляется в том, что мужчина во всем, за что он берется, достигает совершенства, недостижимого для женщины. Это проявляется как в области глубокой мысли, разума или воображения, так и в вещах, требующих простого употребления органов чувств и рук. Если составить два списка мужчин и женщин, наиболее замечательных в поэзии, живописи, скульптуре, музыке (как в отношении композиции, так и исполнения), в истории, науках и философии, поставив с полдюжины имен в каждом, то эти списки, конечно, не выдержат сравнения. Мы можем, далее, заключить, на основании закона уклонений от среднего уровня, столь превосходно изложенного мистером Гальтоном в его сочинении «Hereditary Genius», что так как мужчины обладают положительным превосходством над женщинами во многих отношениях, то и средний уровень умственных способностей у мужчины должен быть выше, чем у женщины.

У полу человеческих прародителей человека и у дикарей в течение многих поколений происходила борьба между мужчинами за обладание женщинами. Но одной физической силы и роста было бы недостаточно для победы, если бы эти качества не были соединены с храбростью, настойчивостью и энергией. У общественных животных молодые самцы должны выдержать большое соперничество, прежде чем добудут себе самку, а старые самцы принуждены много раз возобновлять поединки для удержания своих самок. Они должны также, если говорить о человеческом роде, защищать своих жен, а также и детей от разного рода неприятелей и охотиться для общего пропитания. Но для того, чтобы избегать неприятелей или успешно нападать на них, для того, чтобы ловить диких животных, выделывать оружие, необходима помощь высших умственных способностей, именно — наблюдательности, рассудка, изобретательности и воображения. Таким образом, эти разнообразные способности должны были находиться в постоянном испытании и подвергаться отбору в период возмужалости; кроме того, они должны были усиливаться вследствие упражнения в тот же период жизни. Следовательно, на основании часто упоминаемого нами принципа, мы должны ожидать, что эти способности будут, по крайней мере, стремиться переходить преимущественно к мужским потомкам в соответствующее время периода возмужалости.

Возьмем случай конкуренции между двумя мужчинами или мужчиной и женщиной, причем оба обладают всеми умственными способностями в одинаковой степени совершенства, с тем только исключением, что один из соперников наделен большей энергией, настойчивостью и смелостью. Последний непременно достигнет большего совершенства, каков бы ни был предмет соревнования, и получит перевес[1102]. Его можно было бы назвать гениальным, потому что, по словам одного великого авторитета, гениальность есть результат терпения; а терпение в этом смысле, конечно, обозначает ни перед чем не отступающую непреклонную настойчивость. Тем не менее, такое определение гениальности, по-видимому, неудовлетворительно, потому что без участия высших способностей — воображения и ума нельзя добиться выдающегося успеха в очень многих предметах. Эти же способности, равно как и предыдущие, развились у мужчины частью путем полового отбора, то есть путем борьбы между соперничающими мужчинами, частью — путем естественного отбора, то есть успеха в общей борьбе за жизнь. А так как в обоих случаях борьба происходила в зрелом возрасте, то приобретенные эти путем особенности должны были передаваться мужним потомкам полнее, чем женским. Явление это поразительным образом согласуется с воззрением на изменение и укрепление многих наших умственных способностей чрез посредство полового отбора: во-первых, способности эти подвергаются значительным "изменениям в период достижения половой зрелости[1103], а во-вторых, у скопцов они остаются в течение всей жизни на более низкой ступени развития. Отсюда развилось в конце концов превосходство мужчины над женщиной. В самом деле, хорошо, что закон одинаковой наследственной передачи признаков обоим полам преобладает у всех млекопитающих, — иначе, мужчина, вероятно, превосходил бы женщину по умственным дарованиям настолько же, насколько павлин превосходит паву по красоте оперения.

Не нужно забывать, что стремление признаков, приобретенных в позднюю пору жизни тем или другим полом, передаваться тому же полу в соответствующем возрасте и стремление признаков, приобретенных в юности, передаваться обоим полам, хотя и представляют общие правила, но имеют и свои исключения. Будь эти правила верны для всех случаев, мы могли бы заключить (но я здесь выхожу уже за пределы моей задачи), что наследственные результаты первоначального воспитания мальчиков и девочек должны передаваться в одинаковой степени обоим полам, так что теперешнее неравенство между полами в умственных способностях не может быть сглажено одинаковым способом первоначального воспитания, как оно и не могло быть обусловлено неравенством первоначального воспитания. Для того, чтобы женщина достигла одного уровня с мужчиной, ей следовало бы, приблизительно в зрелой возрасте, развивать в себе энергию и настойчивость и упражнять до высшей степени разум и воображение; в таком случае она, вероятно, передала бы эти качества преимущественно своим взрослым дочерями Но вся масса женщин могла бы, конечно, подняться [в своем умственном уровне] только в том случае, если бы в течение многих поколений женщины, отличавшиеся такими выдающимися достоинствами, вступали в брак и производили большее число потомков, чем другие женщины. Но, как уже было замечено выше относительно физической силы, хотя между мужчинами не происходит теперь борьбы из-за обладания женами, и эта форма отбора отжила свое время, они, тем не менее, должны выдерживать в зрелые годы ожесточенную борьбу для поддержания себя и своих семейств. Это же обстоятельство должно вести к поддержанию или даже к усилению их умственных способностей и, как неминуемое следствие, к сохранению ныне существующего неравенства между полами[1104].

У некоторых видов четвероруких существует большое различие между взрослыми особями обоих полов в силе голоса и развитии голосовых органов, и мужчина, по-видимому, наследовал это различие от своих древних прародителей. Его голосовые связки приблизительно на одну треть длиннее, чем у женщины или у мальчиков; кастрация оказывает на него такое же влияние, как и на низших животных, потому что она «останавливает развитие щитовидного хряща и так далее, которое сопровождает удлинение связок»[1105]. Относительно причин различия между полами мне не остается ничего прибавить к замечанию, сделанному в последней главе, о вероятных результатах продолжительного упражнения голосовых органов у самца под влиянием возбуждения, вызванного любовью, яростью и ревностью. По мнению сэра Дункана Джибба[1106], голос и форма гортани различаются у различных человеческих рас; но у татар, китайцев и так далее голос мужчин не отличается, как говорят, от голоса женщин настолько, как у большинства других рас.

Хотя способность и наклонность к пению и музыке и не составляют полового признака у человека, они не могут быть оставлены здесь без внимания. Звуки, издаваемые животными всех родов, служат, правда, различным целям, но существуют сильные доводы в пользу того, что первоначальное употребление голосовых органов и их усовершенствование стояло в связи с размножением видов. Насекомые и некоторые из пауков суть самые низшие из животных, которые произвольно издают какие-либо звуки. Это совершается у них обыкновенно с помощью превосходно устроенных органов стрекотания, встречающихся часто исключительно у самцов. Звуки, производимые таким образом, состоят, мне кажется, во всех случаях из одной и той же ноты, повторяемой ритмически[1107], и бывают иногда приятны даже для человеческого уха. Их главная и в некоторых случаях исключительная задача заключается в том, чтобы призывать или пленять особей другого пола.

У рыб звуки издаются, как говорят, в некоторых случаях только самцами в период размножения. Все позвоночные, дышащие воздухом, по необходимости обладают для вдыхания и выдыхания воздуха аппаратом с трубкой, способной закрываться, на одном конце. Следовательно, когда первобытные члены этого класса были сильно возбуждены и их мышцы сильно сокращались, они должны были, по всей вероятности, издавать бесцельные звуки, но эти звуки, если они каким-либо образом оказывались полезными, могли легко быть видоизменены или усилены путем сохранения изменений, наиболее приспособленных к цели. Земноводные — это низшие из позвоночных, дышащих воздухом, и многие из них, именно лягушки и жабы, обладают голосовыми органами, находящимися в беспрерывной деятельности в период размножения и весьма часто развитыми гораздо более у самца, чем у самки. У черепахи только самец производит звуки и то лишь в период любви; самцы-аллигаторы кричат или ревут в эту же пору. Всякому известно, в каких обширных размерах птицы употребляют свои голосовые органы как средство ухаживания, а некоторые виды их способны также производить [звуки], которые можно назвать инструментальной музыкой.

В классе млекопитающих, который интересует нас здесь по-преимуществу, самцы почти всех видов употребляют свои голоса в период размножения более, чем во всякое другое время, а некоторые совершенно безгласны вне этой поры. У других видов оба пола или одни самки употребляют свои голоса для любовного призыва. Ввиду этих фактов и того, что голосовые органы некоторых четвероногих развиты гораздо более у самца, нежели у самки, притом постоянно или временно в период размножения, и, далее, ввиду того, что у большинства низших классов звуки, издаваемые самцом, служат не только зовом, и средством возбуждать или привлекать самок, нужно удивляться каким образом у нас до сих пор нет еще положительных доказательств употребления этих органов самцами млекопитающих с целью очаровывать самок. Американский Mycetes саrауа представляет, может быть исключение, как и одна из обезьян, родственная человеку, именно Hylobates agilis. Последняя обезьяна обладает чрезвычайно громким музыкальным голосом. Мистер Уотергаус говорит[1108]: «Мне казалось, в восходящей и нисходящей гамме интервалы были всегда настоящими полутонами, и я уверен, что высшая нота была действительно октавой по отношению к низшей. Эти звуки по своему характеру очень музыкальны, и я не сомневаюсь, что хороший скрипач мог бы дать возможно верное понятие о музыкальном произведении гиббона, за исключением силы звука». Затем мистер Уотергаус приводит ноты. Профессор Оуэн, также знающий музыку, подтверждает предыдущее замечание и указывает, хотя и ошибочно, что этот гиббон «лишь один из всех млекопитающих может считаться поющим». Он кажется сильно взволнованным после исполнения этой музыки. К сожалению, никогда не удавалось наблюдать с точностью его нравов в естественном состоянии, но, по аналогии с другими животными, весьма вероятно, что он использует свои музыкальные способности преимущественно в период ухаживания.

Гиббон — это не единственный вид из всего рода, умеющий петь, ибо мой сын, Френсис Дарвин, слушал со вниманием, как Н. leucis пел в Зоологическом саду песню, состоявшую из трех явно музыкальных нот, с правильными музыкальными интервалами. Еще замечательнее, что некоторые грызуны издают музыкальные звуки. Много упоминалось о поющих мышах, которых даже показывали, хотя все в этом случае подозревали обман. Но, наконец, мы получили ясное указание от известного наблюдателя С. Локвуда[1109], который говорит о музыкальных способностях одного американского вида, Hesperomys gnatus, принадлежащего к роду, отличному от нашей английской мыши. Маленькое животное это жило в неволе, и музыкальное исполнение слышали неоднократно. В одной из двух его главных песен «последний музыкальный такт растягивался на два и на три; по временам голос переходил от C-dur и D-dur к С и D, колебался некоторое время трелью на этих двух нотах и снова быстро возвышался до С и D-dur. Разница между полутонами была резко выражена, так что хорошее ухо легко могло это уловить». Мистер Локвуд приводит обе песни в нотах и прибавляет, хотя эта маленькая мышь «не соблюдала тактов, однако держалась ключа В (дубль-бемоль) и строго в мажорном тоне... Ее нежный ясный голосок спускался на октаву со всей возможной точностью и затем при обратном подъеме восходил быстрой трелью до С и D-dur». Один критик спрашивал, каким образом человеческое ухо (ему следовало бы прибавить: и ухо других животных) могло путем отбора учиться разбирать музыкальные ноты. Но вопрос этот свидетельствует о некотором непонимании им предмета. Шум есть ощущение, проистекающее от сочетания нескольких «простых колебаний» воздуха различных периодов, из которых каждое повторяется столь часто, что отдельно не может быть уловлено ухом. Шум тем только и отличается от музыкального звука, что ему недостает продолжительности однородных колебаний и гармонического сочетания тонов между собой. Таким образом, ухо, способное воспринимать негармонические звуки — а большое значение этой способности для всех животных признается всеми, — должно обладать чувствительностью и в отношении к музыкальным звукам. Мы имеем доказательства существования такой способности у самых низко организованных животных; так, ракообразные снабжены слуховыми волосками различной длины, которые отвечают колебаниями на музыкальные звуки определенной высоты[1110]. Выше было указано, что подобные же наблюдения были сделаны над волосками на антеннах комаров. Добросовестные наблюдатели утверждают положительно, что пауки привлекаются музыкой. Известно, далее, что собаки воют при некоторых звуках[1111]. Тюлени, видимо, любят музыку, и этим пристрастием, которое «было хорошо известно древним, часто пользуются современные охотники»[1112].

Поэтому, что касается простого восприятия музыкальных нот, то оно свойственно не только человеку, но, по-видимому, и всякому другому животному. Гельмгольц разъяснил, исходя из физиологических принципов, почему гармония приятна, а дисгармония неприятна человеческому уху; но это мало касается нашего исследования, ибо музыка, основанная на гармонии, есть позднейшее изобретение. Нас занимает более мелодия, и здесь опять становится понятным, на основании разъяснений Гельмгольца, почему вошли в употребление ноты нашей музыкальной шкалы. Ухо разлагает все звуки на составляющие их «простые колебания», хотя мы и не осознаем этого процесса анализа. В музыкальной ноте преобладающим является обыкновенно самый низкий тон; остальные, менее явственные, представляют октаву, дуодециму, вторую октаву и так далее, то есть гармоничные тоны к основному. В состав любых двух нот нашей шкалы входит несколько общих обертонов. Вполне ясно поэтому, что в случае, когда животное желает петь непременно одну и ту же песню, оно будет последовательно выводить те ноты, которые имеют много общих обертонов, то есть оно будет выбирать для своей песни ноты, принадлежащие к нашей музыкальной шкале.

Но если нас спросят, далее, почему музыкальные тоны при известной последовательности и ритме доставляют человеку и другим животным удовольствие, то мы в состоянии объяснить это так же мало, как и то, почему приятны различные запахи и вкусовые ощущения. Что звуки эти в какой-то мере приятны слуху животных, мы можем заключить из того, что они издаются в период ухаживания многими насекомыми, пауками, рыбами, земноводными и птицами, ибо если бы самки не умели ценить их, если бы эти звуки не возбуждали и не очаровывали их, то настойчивые усилия самцов и сложные органы, развитые часто исключительно у них, были бы бесполезны, — а этого невозможно допустить.

Принимают обыкновенно, что у человека пение послужило основой или началом инструментальной музыки. Так как ни наслаждение музыкой, ни способность производить музыкальные звуки, не принадлежат к способностям, сколько-нибудь полезным человеку в обыденной жизни, то их нужно отнести к наиболее загадочным из всех его способностей! Они встречаются, хотя в очень грубом состоянии, у людей всех рас даже самых диких; только вкусы различных рас так несходны, что наша музыка не доставляет ни малейшего удовольствия дикарям, а их музыка в большинстве случаев для нас отвратительна и бессмысленна. Доктор Зееман в своих весьма интересных заметках по этому предмету[1113] «сомневается, чтобы даже между народами Западной Европы, близко связанными тесными и частыми сношениями, музыка одного понималась совершенно одинаково другими. Подвигаясь к востоку, мы убеждаемся, что существует на самом деле различный музыкальный язык. Веселые песни и плясовая музыка бывают там не в мажорном тоне, как у нас, а всегда в минорном». Но отличался ли полу человеческий родоначальник человека, подобно упомянутому выше гиббону, способностью производить, а поэтому несомненно и оценивать, музыкальные звуки или нет,— мы во всяком случае знаем, что человек обладал этими способностями уже в очень отдаленное время. Господин Ларте описал две флейты из кости и рога северного оленя, которые были найдены в пещерах вместе с кремниевыми орудиями и остатками вымерших животных. Пение и пляски также очень древни, они и теперь в ходу у всех или почти у всех низших человеческих рас. Поэзия, которая, по-видимому, возникла из песни, также настолько древнее искусство, что многие были удивлены, узнав, что она возникла в самые древние времена, о каких только мы имеем какие-либо сведения.

Музыкальные способности, которых не лишена вполне ни одна из рас, способны к быстрому и высокому развитию; так, готтентоты и негры становятся превосходными музыкантами, несмотря на то, что на их родине они редко практикуют то, что мы могли бы назвать музыкой. Швейнфурт, однако, хвалит некоторые простые мелодии, слышанные им в центральной Африке. В том обстоятельстве, что в латентном состоянии человек обладает музыкальными способностями, нет ничего удивительного; некоторые виды птиц, никогда не поющие в естественном состоянии, могут без большого труда выучиваться этому; так, например, домовый воробей выучивается песне коноплянки. Так как эти два вида близко сродни и принадлежат к отряду Insessores, который заключает в себе почти всех существующих в мире певчих птиц, то весьма возможно или даже вероятно, что прародитель воробья был певчей птицей. Гораздо замечательнее то, что попугай, принадлежащий к другой группе, отличной от Insessores и имеющий совершенно иначе устроенные голосовые органы, может выучиваться не только говорить, но и насвистывать мелодии, составленные человеком, что доказывает наличие у него известных музыкальных способностей. Тем не менее, было бы чрезвычайно поспешно принять, что попугаи произошли от какого-либо древнего прародителя, бывшего певцом. Можно привести много аналогичных случаев, где органы и инстинкты, первоначально приспособленные для одного какого-либо употребления, были впоследствии использованы

для какой-нибудь совершенно иной цели[1114]. Следовательно, способность к высокому музыкальному развитию, которой обладают дикие расы людей, может быть обязана своим происхождением или тому обстоятельству, что нашим полу человеческим прародителям был известен какой-нибудь грубый род музыки, или просто тому, что собственно голосовые органы были приобретены ими для какой-нибудь другой цели. Но в последнем случае мы должны принять, что они уже обладали, как попугаи в вышеприведенном случае и, как кажется, многие другие животные, некоторым чувством мелодии.

Музыка пробуждает у нас различные эмоции, но не самые ужасные из них, такие, как ужас, страх, ярость и так далее Она пробуждает более мягкие чувства нежности и любви, переходящие легко в благочестивое настроение. В китайских летописях мы читаем: «Музыка обладает силой низводить небо на землю». Далее, музыка возбуждает в нас чувство торжества и воодушевления к войне. Эти могучие и смешанные ощущения легко могут дать начало самым возвышенным чувствам. Мы можем выразить, как замечает доктор Зееман, большую силу чувства в одной музыкальной ноте, чем в целых писанных страницах. Почти те же эмоции, но далеко не столь сильные и сложные, ощущаются, по-видимому, птицами, когда раздается полнозвучная песня самца, соперничающего с другими самцами, чтобы очаровать самку. Любовь составляет до сих пор самую обыкновенную тему наших собственных песен. Как замечает Герберт Спенсер, музыка «пробуждает спящие чувства, возможности, которых мы не предполагали и смысл которых для нас непонятен, или, по выражению Рихтера, она говорит о вещах, которых мы не видели и никогда не увидим». С другой стороны, когда сильные душевные движения испытываются и выражаются в ораторской речи или даже в обыкновенном разговоре, инстинктивно употребляются музыкальные модуляции и ритм. Африканский негр нередко выражает свое возбуждение песней; «другой отвечает ему тем же, а остальные вторят в унисон хором, как бы увлеченные волной музыкального настроения»[1115]. Даже обезьяны также выражают сильные ощущения различными тонами: гнев и нетерпение — низкими, страх и боль — высокими нотами[1116]. Ощущения и мысли, возбуждаемые в нас музыкой или модуляциями оратора, кажутся нам по своей неопределенности и вместе с тем глубине как бы психическим возвратом к эмоциям и мыслям давно прошедшего времени.

Все эти факты, относящиеся к музыке и вдохновенной речи, становятся до известной степени понятными, если мы предположим, что музыкальные тоны и ритмы употреблялись нашими полу человеческими предками в период ухаживания, когда животные всех родов возбуждены не только любовью, но также сильными страстями — ревностью, соперничеством и торжеством. В этом случае, вследствие глубоко заложенного в нас начала врожденных ассоциаций, музыкальные тоны могли бы возбуждать в нас смутным и неопределенным образом сильные эмоции давно прошедшего времени. Так как мы имеем все основания полагать, что членораздельная речь возникла позже всех искусств и является несомненно самым высоким из искусств, приобретенных человеком, и что инстинктивная способность ритмично издавать музыкальные звуки развита у самых низших животных, то мы впали бы в противоречие с принципом эволюции, если бы решились допустить, что музыкальные способности человека развились из интонаций вдохновенной речи. Мы должны скорее предположить, что ритмы и модуляции в речи оратора возникли из развившихся ранее музыкальных способностей[1117]. Этим путем нам удается уразуметь, почему музыка, пляски, пение и песни возникли так давно. Но идя далее, мы, как было указано в одной из предыдущих глав, могли бы даже допустить, что музыкальные звуки представляют одну из основ, из которых развился впоследствии язык[1118].

Ввиду того, что голосовые органы у самцов многих четвероруких животных развиты гораздо более, чем у самок, и что одна из человекообразных обезьян, гиббон, издает целую октаву музыкальных нот и, можно сказать, поет, нам недалеко до мысли, что прародители человека, женского или мужского пола, или обоих полов, прежде чем они приобрели способность выражать свою взаимную любовь членораздельной речью, старались пленять друг друга музыкальными звуками и ритмом. Мы знаем так мало относительно употребления голоса у четвероруких в период любви, что не имеем возможности решить, была ли привычка петь приобретена первоначально нашими мужскими или женскими предками. По общему мнению, женщины обладают более нежными голосами, чем мужчины. Насколько это в состоянии служить нам руководством, мы можем заключить, что женщины первые приобрели музыкальные способности, чтобы привлекать особей другого пола[1119]. Но если так, то это должно было иметь место в очень отдаленное время, прежде чем предки человека в такой мере очеловечились, что стали

смотреть на своих жен только как на полезных рабынь и обращаться с ними соответственным образом. Страстный оратор, певец или музыкант, который своими разнообразными звуками или модуляциями голоса возбуждает самые сильные эмоции в своих слушателях, едва ли подозревает, что пользуется теми же средствами, которыми в очень отдаленной древности его полу человеческие предки возбуждали друг у друга пламенные страсти во время ухаживания и соперничества.

В цивилизованной жизни выбор жены мужчиной определяется в значительной степени, хотя, конечно, не исключительно, внешностью. Но мы занимаемся преимущественно первобытными временами и не имеем другого средства, чтобы судить об этом предмете, кроме изучения нравов полу цивилизованных и диких народов. Если окажется, что мужчины различных рас предпочитают женщин с известными качествами, или, наоборот, что женщины предпочитают определенных мужчин, то мы должны будем рассмотреть, может ли подобный выбор, продолжающийся в течение многих поколений, оказать какое-либо заметное влияние на расу, на один или оба пола — в соответствии с преобладающей формой наследственности.

Будет уместным показать сначала несколькими примерами, что дикари обращают величайшее внимание на свою внешность[1120]. Их страсть к украшениям известна, и один английский философ доходит даже до предположения, что одежда была первоначально придумана для украшения, а не для тепла. По замечанию профессора Вайтца, «как бы ни был человек беден и жалок, он все-таки находит удовольствие в украшении себя». Экстравагантность в украшениях у нагих индейцев Южной Америки видна из следующего: «Крепкий мужчина с трудом зарабатывает в две недели довольно денег, чтоб купить то количество chica, которое нужно для того, чтоб выкрасить себя в красный цвет»[1121]. Древние европейские дикари периода северного оленя приносили в свои пещеры всякую блестящую или своеобразную вещь, попадавшуюся им на глаза. И в настоящее время дикари везде украшают себя перьями, ожерельями, запястьями, серьгами и так далее; они раскрашивают себя со всевозможным разнообразием. «Если бы народы, раскрашивающие себя, — замечает Гумбольдт,— были изучены с тем же вниманием, как народы, носящие одежду, то оказалось бы, что в изобретении различных мод живописных украшений самое богатое воображение и самые изменчивые капризы играли такую же роль, как и относительно мод одежды».

В одной части Африки принято красить веки черной краской, а в другой — красить ногти в желтый или пурпурный цвет. Во многих местах красят волосы в различные цвета. В различных странах красят зубы черной, красной и голубой краской и так далее, а на Малайском архипелаге считается даже позором иметь белые зубы, «как у собаки». Нельзя назвать ни одной обширной страны, начиная от полярных областей на севере до Новой Зеландии на юге, где бы туземцы не татуировались. Это обыкновение существовало также у евреев древних времен и у древних британцев. В Африке некоторые туземцы также татуируются, но еще более употребительны у них рубцы на коже, которые образуются втиранием соли в разрезы на различных частях тела и считаются у жителей Кордофана и Дарфура «большим украшением». В странах, населяемых арабами, полная красота немыслима без насечек на щеках или висках[1122]. В Южной Америке, по замечанию Гумбольдта, «мать обвинили бы в самом преступном равнодушии к детям, если бы она не употребила искусственных средств, чтобы придать икрам ног форму, соответствующую моде страны». В Старом и Новом Свете форма черепу изменялась в прежние времена в раннем возрасте самым странным образом; то же делается еще и теперь в разных местах, и такие уродливости считаются украшением. Например, дикари Колумбии[1123] считают плоскую голову «чрезвычайно красивой».

Волосы служат предметом особой заботливости в различных странах. Им то дают расти до полной длины, почти до земли, то сбивают их в плотные «курчавые вальки, составляющие гордость и славу папуасов»[1124]. В Северной Африке «мужчине нужно от восьми до десяти лет, чтобы довести прическу до полного совершенства». Другие народы бреют головы, а в некоторых частях Южной Америки и Африки вырывают даже брови и ресницы. Туземцы верхнего Нила выбивают четыре передних зуба, говоря, что они не желают походить на скотов. Далее к югу люди племени батоков выбивают себе только два верхних резца, что, как замечает Ливингстон[1125], придает лицу отвратительный вид вследствие того, что нижняя челюсть выдается; но эти люди считают присутствие резцов крайним безобразием, и, увидав однажды нескольких европейцев, закричали: «Посмотрите на большие зубы!» Их главный предводитель Себитуани тщетно старался изменить эту моду. В различных частях Африки и Малайского архипелага туземцы стачивают резцы в виде зубцов пилы или проделывают в них отверстия, в которые вставляют колышки.

Подобно тому как мы восхищаемся по преимуществу красотой лица, у дикарей лицо составляет главный объект уродований. Во всех частях света носовая перегородка и реже ноздри пронизываются и в отверстие продеваются кольца, палочки, перья и другие украшения. Уши бывают всегда проколоты и украшены подобным же образом, а у ботокудов и ленгуасов в Южной Америке отверстие мало-помалу увеличивается до того, что нижний край уха касается плеча. В Северной и Южной Америке и в Африке прокалывают верхнюю или нижнюю губу, а у ботокудов отверстие в нижней губе так велико, что в него вкладываются деревянные кружки четырех дюймов в диаметре. Мантегацца приводит любопытный анекдот и о стыде, который чувствовал один южноамериканский уроженец, и о насмешках, которым он подвергался, продав свое tembeta, большой крашеный деревянный кружок, продеваемый в отверстие губы. В центральной Африке женщины прокалывают нижнюю губу и носят в ней кусок кристалла, который при движениях языка во время разговора «производит особенное колебание, чрезвычайно смешное на наш взгляд». Жена начальника Латуки говорила сэру Бейкеру[1126], что «госпожа Бейкер была бы гораздо красивее, если бы вырвала себе четыре передних зуба нижней челюсти и вставила длинный, заостренный, полированный кристалл в нижнюю губу». Далее к югу, в племени макалоло прокалывается верхняя губа и в отверстие вдевается большое металлическое или бамбуковое кольцо, называемое pelele. «Благодаря ему губа одной женщины выдавалась на два дюйма за кончик носа, а когда эта женщина улыбалась, то вследствие сокращения мышц губа поднималась выше глаз». «Зачем ваши женщины носят такие вещи?» спросил кто-то почтенного предводителя Чинсурди. Видимо удивленный столь нелепым вопросом, он отвечал: «Для красоты! Это единственное украшение женщин. Мужчины имеют бороды, у женщин их нет. Что бы такое была женщина без пелелё? Со ртом как у мужчины и без бороды ее нельзя было бы даже назвать женщиной»[1127].

Едва ли какая-либо часть тела, которую можно изменить неестественным образом, избегла уродования. Страдание, причиняемое таким образом, должно быть чрезвычайно велико; многие операции требуют нескольких лет для полного окончания, из чего ясно, что убеждение в их необходимости должно быть очень сильно. Побуждающие причины различны: мужчины красят свое тело, чтобы казаться грозными в битвах; некоторые уродования связаны с религиозными обрядами или служат знаком возмужалости или положения, занимаемого человеком, или, наконец, служат отличительными признаками племен. Так как у дикарей одна и та же мода держится очень долго[1128], то эти уродования, от каких бы причин они ни произошли первоначально, вскоре становятся отличительными признаками. Однако украшение само по себе, тщеславие и возбуждение удивления других были, по-видимому, самыми обыкновенными мотивами. Относительно татуирования мне говорили новозеландские миссионеры, что, когда они старались убедить некоторых девушек бросить этот обычай, те отвечали: «Мы должны иметь хоть несколько черточек на губах, иначе, когда мы состаримся, мы будем такими безобразными». Относительно мужчин в Новой Зеландии очень компетентный судья говорит[1129]: «Иметь красиво татуированное лицо было предметом желаний всей молодежи, чтобы сделать себя привлекательными для женщин и заметными на войне». Звезда на лбу и пятнышко на подбородке считаются женщинами одной части Африки неотразимой прелестью[1130]. В большей части, но не во всех частях света, мужчины украшены более женщин и часто различно; иногда, хотя редко, женщины не носят никаких украшений. Так как у дикарей женщины принуждены исполнять большую часть работы и так как им не дают лучшей пищи, то, согласно с характерным эгоизмом мужчины, им не позволяют добывать себе или носить наиболее ценимых украшений. Наконец, весьма замечателен факт, доказываемый вышеприведенными примерами, что те же приемы в изменении формы головы, украшении волос, раскрашивании тела, татуировке, прокалывании носа, губ и ушей, вырывании или обтачивании зубов и так далее преобладают и преобладали в течение долгого времени в самых отдаленных друг от друга частях света. Крайне невероятно, чтобы эти обычаи, общие столь многим различным народам, развились по преданию из какого-нибудь общего источника. Они скорее указывают на близкое сходство ума у всех людей, к каким бы расам они ни принадлежали, в чем убеждает нас и почти повсеместный обычай плясок, замаскировываний и грубой живописи.

После этих предварительных замечаний о восхищении, которое испытывают дикари в отношении различных украшений и деформаций, крайне уродливых на наш взгляд, посмотрим, в какой степени мужчины привлекаются внешностью их женщин и какие у них понятия о красоте. Мне приходилось слышать, что дикари вообще совершенно равнодушны к красоте своих женщин и ценят их только как рабынь, поэтому не мешает заметить, что это заключение стоит в противоречии с заботливостью, с которой женщины украшают себя, или с их тщеславием. Бёрчелл[1131] приводит забавный рассказ об одной бушменке, которая употребляла столько жира, красной охры и блестящего порошка, что «должна была разорить всякого не очень богатого мужа». Она обнаруживала также «большое тщеславие и слишком заметное сознание своего превосходства». Мистер Уинвуд Рид сообщает мне, что негры Западного берега часто рассуждают о красоте своих женщин. Некоторые компетентные наблюдатели приписывают страшно распространенный обычай детоубийства отчасти желанию женщин сохранить свою красоту[1132]. В некоторых местах женщины носят талисманы и ладанки для приобретения любви мужчин, и мистер Броун приводит название четырех растений, употребляемых с этой целью женщинами северо-западной Америки[1133].

Хирн[1134], превосходный наблюдатель, который провел много лет с американскими индейцами, замечает, говоря о женщинах: «Спросите северного индейца, что такое красота, и он ответит: широкое, плоское лицо, маленькие глаза, высокие скулы, три или четыре широких черных полосы на каждой щеке, низкий лоб, большой широкий подбородок, толстый крючковатый нос, желто-коричневая кожа и груди, висящие до пояса». Паллас, посетивший северные части Китайской империи, говорит: «Наиболее ценятся женщины маньчжурского типа, то есть с широким лицом, высокими скулами, очень широким носом и громадными ушами»[1135], и Фогт замечает, что косоглазие, общее китайцам и японцам, преувеличивается на их картинах, «по-видимому, с целью выявить вполне их красоту в отличие от глаз красноволосых варваров». Известно, как несколько раз замечал Хёк, что жители внутреннего Китая считают европейцев крайне безобразными за их белые лица и выдающиеся носы. На наш взгляд носы далеко не слишком длинны у туземцев Цейлона, но «китайцы VII столетия, привыкшие к плоским чертам лица монгольской расы, были поражены выдающимися носами сингалезцев, и Тсанг, описывая их, говорит, что «у них — клюв птицы на человеческом туловище»».

Финлейсон после подробного описания жителей Кохинхины говорит, что их главная характеристика — круглые головы и лица; он прибавляет: «Округлость всего их облика выражается всего резче у женщин, которые считаются тем красивее, чем сильнее выражена у них эта форма лица». Сиамцы отличаются маленькими носами с расходящимися ноздрями, большим ртом, довольно толстыми губами, чрезвычайно большим лицом и очень выдающимися широкими скулами. Поэтому неудивительно, что «красота в нашем смысле им совершенно чужда, а своих женщин они считают гораздо красивее европеянок»[1136].

Известно, что у многих готтентоток задняя часть тела чрезвычайно развита; они обладают стеатопигией, и сэр Эндрю Смит уверен, что эта особенность кажется особенно привлекательной для их мужчин[1137]. Он раз видел готтентотку, которая считалась красавицей и у которой задняя часть тела была так велика, что, сидя на ровной земле, эта женщина не могла встать и должна была ползти на корточках до первой покатости. Некоторые женщины у различных негритянских племен отличаются такой же особенностью. По рассказам Бёртона, «сомалийцы, выбирая себе жен, ставят их в ряд и предпочитают ту, которая больше всех выдается after go [задней частью тела]. Ничто не может быть противнее для негра, чем противоположная форма тела[1138].

Что касается цвета кожи, то негры смеялись над Мунго-Парком за белизну его кожи и его длинный нос, считая это «отвратительным и неестественным уродством». Он, наоборот, восхвалял блестящий черный цвет их кожи и изящную уплощенность их носа. Это, говорили они, «медовые речи», и давали ему есть. Африканские мавры также «морщили брови и ужасались» перед белизной его кожи. На восточном берегу мальчики-негры, увидав Бёртона, начали кричать: «Посмотрите на белого человека, разве он не похож на белую обезьяну?» На западном берегу, как сообщает мне мистер Уинвуд Рид, негры ценят совершенно черную кожу выше той, которая имеет более светлый оттенок. Но их ужас перед белизной может быть отчасти объяснен, по мнению того же путешественника, верованием большинства негров, что демоны и духи бывают белые, или же тем, что этот цвет они считают признаком болезни.

Баньяи в южной части материка — негры, но «между ними встречаются часто особи светлого кофейного цвета, и этот оттенок считается красивым во всей стране». Таким образом, мы встречаем здесь совершенно другой вкус. У кафров, значительно отличающихся от негров, «кожа, за исключением племен близ Делагоа-Бей, не всегда черная: преобладающий цвет — смесь черного с красным, и самый обыкновенный оттенок — шоколадный. Темная кожа, будучи наиболее естественной, конечно, ценится всего больше. Сказать кафру, что у него светлая кожа или что он похож на белого человека, было бы плохим комплиментом. Я слышал об одном несчастном, который был так красив, что ни одна девушка не желала выйти за него замуж». Один из титулов короля зулусов гласит: «Ты, который черен»[1139]. Мистер Гальтон, рассказывая мне о туземцах Южной Африки, заметил, что их понятия о красоте крайне отличаются от наших, потому что в одном племени две стройные, светлые и хорошенькие девушки совсем не пользовались вниманием туземцев.

Перейдем теперь к другим частям света. На Яве желтая, а не белая, девушка считается, по словам госпожи Пфейфер, красавицей. Один кохинхинец «отзывался с большим презрением о жене английского посланника, говоря, что у нее зубы белые, как у собаки, а цвет лица розовый, как картофельные цветы». Мы видели, что китайцы не любят нашей белой кожи и что североамериканцы восхищаются желтовато-коричневым цветом. В Южной Америке племя юракара, которое живет на лесистых сырых склонах восточных Кордильер, известно по замечательно светлому оттенку кожи, что выражает и его название на родном языке; тем не менее, и юракары считают, что европейские женщины далеко уступают их собственным[1140].

У некоторых северо американских племен волосы на голове вырастают до чрезвычайной длины, и Кетлин приводит любопытное доказательство уважения, которым пользуется этот признак; именно, предводитель племени крау был избран на это место потому, что волосы его были длиннее, чем у всех других мужчин племени: они имели десять футов и семь дюймов длины. Аймары и квехи в Южной Америке также отличаются длинными волосами, и длина волос, как сообщает мне мистер Д. Форбс, считается такой красотой, что отрезание волос служит для них самым страшным наказанием. На обеих, то есть северной и южной, половинах материка туземцы иногда увеличивают видимую длину волос, вплетая в них волокнистые вещества. Несмотря на то, что волосы на голове так ценятся, иметь волосы на лице считается северо американскими индейцами «крайне вульгарным», и они тщательно вырывают каждый волосок. Этот обычай преобладает на всем американском материке от острова Ванкувер на севере и до Огненной Земли на юге. Когда Йорк-Минстер, уроженец Огненной Земли, находившийся на «Бигле», был привезен обратно на родину, соотечественники говорили, что ему следует вырвать немногие короткие волосы, росшие у него на лице. Они также грозили молодому миссионеру, остававшемуся некоторое время у них, раздеть его до нага и вырвать волосы на его лице и теле, несмотря на то, что он далеко не отличался обилием волос. Этот обычай доведен до такой крайности, что индейцы в Парагвае вырывают себе брови и ресницы, говоря, что они не желают быть похожими на лошадей[1141].

Замечательно, что на всем земном шаре племена, почти совершенно лишенные бороды, не терпят волос на лице и теле и старательно вырывают их. Калмыки безбороды, и, как известно, они, подобно американцам, уничтожают всякий волосок на лице; то же делают и полинезийцы, некоторые малайцы и сиамцы. Мистер Вейч говорит, что японские дамы «все восставали против наших усов и бакенбард, считая их крайне безобразными, и советовали срезать их, чтобы походить на японских мужчин». Новозеландцы имеют короткую курчавую бороду, но прежде они вырывали волосы на лице. У них есть пословица: «Нет жены для волосатого мужчины». Впрочем, взгляд этот, кажется, изменился в Новой Зеландии, может быть, благодаря соседству с европейцами, и я убежден, что в настоящее время бороды составляют предмет гордости у маори[1142].

С другой стороны, бородатые расы восхищаются своими бородами и высоко ценят их. У англосаксов каждая часть тела по закону имела известную ценность: «потеря бороды ценилась в двадцать шиллингов, тогда как перелом бедра только в двенадцать»[1143]. На востоке мужчины торжественно клянутся своими бородами. Мы видели, что Чинсурди, вождь племени макалоло в Африке, считал бороду большим украшением. У обитателей островов Фиджи на Тихом океане «бороды густые и курчавые и составляют главную их гордость», тогда как жители соседних архипелагов Тонга и Самоа, «без бороды и ненавидят шершавый подбородок». На одном только острове из всей Эллисской группы «мужчины отличаются густыми бородами и немало гордятся этим»[1144]. Мы видим, таким образом, насколько различные расы людей отличаются в своих понятиях о красоте. У каждого народа, достаточно развитого, чтобы делать изображения своих богов или обоготворяемых правителей, скульпторы, без сомнения, старались выразить свой высший идеал красоты и величия[1145]. С этой точки зрения неплохо сравнить в нашем воображении Юпитера или Аполлона греков с египетскими или ассирийскими статуями, а последние с вызывающими отвращение барельефами на развалинах сооружений Центральной Америки.

Я встречал весьма мало утверждений, противоречащих только что высказанному заключению. Мистер Уинвуд Рид, однако, имевший много случаев для наблюдения не только над неграми западного берега Африки, но и над обитателями внутренних областей, никогда не встречавшимися с европейцами, убежден, что их понятия о красоте в общем одинаковы с нашими, а доктор Ролфс пишет мне, что то же самое он наблюдал в Борну и в странах, населенных племенами пулло. Мистер Рид должен был соглашаться с неграми в их отзывах о красоте туземных девушек, и их понятия о красоте европейских женщин соответствовали нашим. Они ценят длинные волосы и употребляют искусственные средства, чтобы заставить их казаться густыми; они находят также бороды красивыми, хотя у них они чрезвычайно редки. Мистер Рид не мог решить, какая форма носа ценится у них всего больше. Он слышал, как одна девушка говорила: «Я не желаю выйти замуж за него: у него нет носа». Это показывает, что плоский нос не считается красивым. Мы не должны, однако, забывать, что плоские и широкие носы и выступающие челюсти негров Западного берега представляют исключительный тип между обитателями Африки. Несмотря на приведенные выше замечания, мистер Рид полагает, что «негры не любят цвета нашей кожи; на голубые глаза они смотрят с отвращением и думают, что носы наши слишком длинны, а губы слишком тонки». Он не считает вероятным, чтобы негры когда-либо предпочли самую красивую европейскую женщину, физическими качествами которой они бы восхищались, пригожей негритянке[1146].

Общая правильность принципа, уже давно указанного Гумбольдтом[1147], что человек восхищается всеми особенностями, которыми наделила его природа, и часто старается преувеличить их, доказывается многими примерами. Обычай безбородых племен уничтожать малейшие следы бороды и вообще все волосы на теле представляет один из таких примеров. Череп был значительно видоизменяем в древние и новые времена у многих народов, и едва ли можно сомневаться, что это делалось, в особенности в Северной и Южной Америке, с целью усилить какую-нибудь естественную и ценимую особенность строения. Многие американские индейцы восхищаются, как известно, головой, сплющенной до такой степени, что на наш взгляд она напоминает голову идиотов. Туземцы северо-западного берега сдавливают голову в заостренный конус, и у них существует обычай собирать волосы пучком на верхушке головы с целью, как замечает доктор Вильсон, «увеличить кажущуюся вышину их любимой конусообразной формы». Жители Аракана «восхищаются широким гладким лбом, и для образования его привязывают свинцовую пластинку к голове новорожденных детей». С другой стороны, «широкий, округлый затылок считается весьма красивым у жителей островов Фиджи»[1148].

То, что мы видели относительно черепа, повторяется и в отношении носов; древние гунны во времена Аттилы имели обычай сдавливать носы своих детей особыми повязками для того, чтобы усилить свойственный им тип. У таитян название длинноносого считается оскорблением, и они сдавливают носы и лбы детей в видах красоты. То же встречается у малайцев на Суматре, готтентотов, некоторых негров и туземцев Бразилии[1149]. Китайцы от природы имеют чрезвычайно маленькие ноги[1150], и известно, что женщины высших классов уродуют свои ноги, чтобы сделать их еще меньше. Наконец, Гумбольдт полагает, что американские индейцы красят свое тело в красный цвет, чтобы усилить свой естественный оттенок. До настоящего времени европейские женщины усиливают свой природный цвет лица белилами и румянами. Но я сомневаюсь, чтобы многие дикие племена руководились подобными соображениями при окрашивании своего тела.

В модах нашей собственной одежды мы встречаем то же начало и то же желание довести всякую особенность до крайних пределов; мы обнаруживаем, следовательно, тот же дух соревнования. Но моды у дикарей гораздо постояннее наших, и в тех случаях, когда они изменяют искусственным образом свое тело, это и не может быть иначе. Арабские женщины Верхнего Нила употребляют около трех дней для прически волос; они никогда не подражают другим племенам, «но соперничают друг перед другом в совершенстве прически, принятой в их стране». Доктор Вильсон, описывая сдавленные черепа различных американских рас, прибавляет: «Такой обычай искореняется труднее всех других и надолго переживает революционные перевороты, сменяющие династии и изглаживающие более важные национальные особенности»[1151]. То же начало играет важную роль в искусстве отбора, и мы можем таким образом понять, как я объяснил в другом месте[1152], изумительное развитие всех пород животных и растений, которые содержатся только в качестве украшения. Любители постоянно стремятся достичь высшего развития всякого признака; им не нравится что-либо среднее. Конечно, они вовсе не желают какой-либо большой и крутой перемены в общем типе своих пород и любуются только тем, что привыкли видеть; но они страстно желают, чтобы всякая характерная черта была развита несколько более нормы.

Нет сомнения, что чувства человека и низших животных устроены так, что яркие цвета и известные формы, равно как и гармонические или ритмические звуки, доставляют им наслаждение и называются прекрасными; но почему это так, этого мы не знаем. Конечно, неправильно думать, чтобы в уме человека существовала какая-то всеобщая мерка для оценки красоты человеческого тела. Впрочем, возможно, хотя нет ни одного доказательства в пользу такого мнения, что некоторые вкусы становятся с течением времени наследственными. Если же это справедливо, то каждая раса должна обладать своим собственным врожденным идеалом красоты. Утверждали[1153], что безобразие заключается в приближении к строению низших животных, и это, конечно, отчасти верно по отношению к более цивилизованным народам, у которых так высоко ценится ум, но это объяснение вряд ли приложимо ко всем видам безобразия. Люди каждой расы предпочитают то, что привыкли видеть; они не выносят никаких резких перемен, но любят разнообразие и восхищаются всякой характерной чертой, доведенной до умеренной крайности[1154]. Люди, привыкшие к приблизительно овальному лицу, прямым и правильным чертам лица и светлому цвету кожи, восхищаются, как это хорошо известно нам, европейцам, когда эти особенности резко выражены. С другой стороны, люди, которые привыкли к широкому лицу, выдающимся скулам, плоскому носу и черной коже, восхищаются обыкновенно усиленным развитием этих признаков. Нет сомнения, что любого рода признаки могут легко быть выражены слишком резко для того, чтобы быть красивыми. Отсюда совершенная красота, которая требует особенного изменения многих признаков, будет во всех племенах редкостью. Как давно сказал великий анатом Биша, если бы все люди были отлиты в одну и ту же форму, то не существовало бы такой вещи, как красота. Будь все наши женщины так же красивы, как Венера Медицейская, мы были бы очарованы на время, но скоро пожелали бы разнообразия; и как только достигли бы разнообразия — стали бы желать, чтобы известные признаки у наших женщина были развиты несколько больше против существующей общей нормы.

О результатах продолжительного отбора женщин согласно различным мерилам красоты в каждой расе. — О причинах, противодействующих половому отбору у цивилизованных и диких народов. — Условия, благоприятные для полового отбора в первобытные времена. — О способе действия полового отбора у человека. — Женщины диких племен имеют некоторую возможность выбирать себе мужей. — Отсутствие волос на теле и развитие бороды. — Цвет кожи. — Итоги.

Главные причины состоят в следующем: во-первых, в так называемых общинных браках, или свободном смешении полов; во-вторых, в убийстве рождающихся девочек; в-третьих, в ранних помолвках, и, наконец, в униженном положении женщин, на которых смотрят, как на простых рабынь. Эти четыре пункта должны быть рассмотрены с некоторой подробностью.

Очевидно, что до тех пор, пока образование пар у человека или других животных предоставлено случайности, без всякого выбора со стороны того или другого пола, не может иметь место никакой половой отбор, и успехи некоторых особей пред другими в ухаживании должны в таком случае оставаться без всякого влияния на потомков. Известно, что до сих пор существуют племена, у которых в обычае то, что сэр Дж. Лёббок из деликатности называет общинным браком, — это значит, что все мужчины и женщины племени являются мужьями и женами друг друга. Несомненно, распущенность среди многих дикарей поразительна, но мне кажется, что необходимо иметь больше доказательств для того, чтобы мы могли с полным основанием допустить, что хотя бы в одном каком-либо случае у них существует полная беспорядочность в отношениях полов. Тем не менее все, кто внимательно изучали этот вопрос[1159] и чье мнение заслуживает гораздо большего доверия, чем мое, считают, что на всем земном шаре общинный брак, включая сюда и брачные союзы между братьями и сестрами, был первоначальной и всеобщей формой брака. Покойный сэр Э. Смит, совершивший обширные путешествия по Южной Африке и много знавший о нравах дикарей как здесь, так и в ряде других мест, высказывал мне свое решительное убеждение в том, что нет ни одной расы, которая рассматривала бы женщину как собственность общины. Думаю, что суждение его в значительной мере определялось тем, что мы подразумеваем под термином «брак». При дальнейшем обсуждении вопроса я буду пользоваться этим термином в том смысле, в каком натуралисты говорят о моногамных животных, подразумевая под этим, что только один самец принимается самкой или сам избирает одну единственную самку и живет с ней в течение брачного сезона или на протяжении всего года, владея ею по праву сильного; либо же в том смысле, в каком они говорят о полигамных видах, понимая под этим, что самец живет с несколькими самками. Только браки этого рода интересуют нас здесь, ибо их вполне достаточно, чтобы половой отбор мог действовать. Я знаю, однако, что некоторые из упомянутых выше авторов подразумевают под термином «брак» некое признанное право, охраняемое племенем.

Косвенные доказательства в пользу мнения о господстве в прежние времена общинного брака чрезвычайно сильны и основаны главным образом на тех терминах, которыми обозначается родство между членами одного и того же племени, — эти термины подразумевают связь с племенем, а не с одним из родителей. Но вопрос этот слишком обширен и сложен, чтобы я мог коснуться его здесь даже в общих чертах; я ограничусь лишь несколькими замечаниями. Очевидно, что в случае общинных браков или таких, где брачные узы весьма свободны, родство между ребенком и отцом не может быть известно. Но кажется почти невероятным, чтобы родственная связь между ребенком и матерью всегда была совершенно неизвестна, тем более, что у большинства диких племен женщины долго кормят грудью своих детей. Согласно с этим во многих случаях родословная ведется по одним только матерям, оставляя совершенно в стороне отцов. Но во многих других случаях употребляемые термины выражают связь только с племенем и оставляют в стороне даже матерей. Возможно, что у дикого племени, подверженного всякого рода опасностям, вследствие необходимости взаимной защиты и помощи — связь между членами племени может быть гораздо важнее связи между матерью и ребенком, и что это обстоятельство и послужило основанием к образованию терминов, выражающих только первую форму родства. Но мистер Морган считает такое объяснение далеко не удовлетворительным.

Названия родства, употребляемые в различных частях света, могут быть разделены, по мнению только что упомянутого автора, на два больших класса: на классификационные и описательные, — последние употребляются у нас. Классификационная система и ведет нас к убеждению, что общинная или другая какая-либо чрезвычайно свободная форма брака была первоначально общепринятой. Но, насколько я могу судить, это не дает нам еще права принимать существование неограниченного полового смешения, и я рад слышать, что этого же взгляда держится сэр Лёббок. Мужчины и женщины, подобно многим низшим животным, могли в первобытное время вступать в тесные, хотя и временные союзы для произведения каждого ребенка, и в этом случае в терминах, определяющих родство, произошла бы приблизительно такая же сбивчивость, как и в случае общего смешения. Что касается полового отбора, то вполне достаточно существования выбора при союзе родителей, и в этом отношении все равно, продолжается ли союз всю жизнь или только известное время года.

Независимо от доказательств, которые дают нам термины родства, существуют и другие факты в пользу преобладания общинных браков, в древности. Сэр Дж. Лёббок очень талантливо объясняет[1160] странный и весьма распространенный обычай экзогамии, — то есть обычай брать жен из другого племени — тем, что при [первобытном] коммунизме общинный брак был первоначальной формой брака. Вследствие этого мужчина мог иметь жену для себя только тогда, если похищал ее из соседнего враждебного племени, и в таком случае она естественно становилась его исключительной и ценной собственностью. Таким образом мог возникнуть обычай похищения жен, и вследствие преимуществ, даваемых им, мог сделаться всеобщим. Отсюда мы можем, по мнению сэра Дж. Лёббока, понять и «необходимость выкупа или пени за брак, как за нарушение прав племени, если, согласно со старыми понятиями, человек не имел права присвоить себе того, что принадлежало всему племени». Сэр Дж. Лёббок приводит далее чрезвычайно любопытные факты, доказывающие, что в древние времена крайне развратные женщины пользовались большим почетом; это, с его точки зрения, вполне понятно, если допустить, что общее смешение полов было первоначальным и, следовательно, издавна почитаемым обычаем племени[1161].

Хотя способ развития брачного союза является неясным предметом, как можно видеть из разноречивых мнений относительно различных пунктов между тремя авторами, изучавшими его наиболее внимательно, именно мистерами Морганом, МакЛеннаном и сэром Дж. Лёббоком, тем не менее, на основании вышеприведенных и некоторых других фактов[1162] кажется несомненным, что обычай брака в узком смысле слова развивался постепенно и что почти общее смешение полов или очень свободные половые связи были некогда чрезвычайно распространены на всем земном шаре. Несмотря на это, зная силу чувства ревности у всех животных и по аналогии с низшими животными, в особенности с теми, которые всего ближе к человеку, я не могу думать, чтобы полное смешение полов в прошлые времена преобладало незадолго до того, как человек достиг настоящего своего положения в ряду животных. Человек, как я старался доказать, произошел несомненно от какого-то обезьяноподобного существа. У существующих же четвероруких, насколько известны их нравы, самцы некоторых видов моногамны, но остаются только в течение одной части года со своими самками, примером чего может быть орангутанг. Другие роды обезьян, например, некоторые из индийских и американских, живут в строгой моногамии и остаются целый год со своими самками. Существуют между ними и полигамные виды, например, горилла (и некоторые американские обезьяны, у которых каждая семья живет отдельно. Но даже в таких случаях семьи, населяющие один участок, до известной степени общежительны; шимпанзе, например, попадается иногда большими стадами. Далее, у некоторых полигамных видов несколько самцов, каждый со своими самками, живут группами, например, некоторые виды павианов[1163]. Мы можем в самом деле заключить из того, что известно о ревности самцов четвероногих, часто вооруженных особым оружием для драк с соперниками, что в естественном состоянии общее смешение крайне невероятно. Союзы могут продолжаться не на всю жизнь, а только для рождения одного детеныша; но, если бы самцы, более сильные и более способные защищать или другим образом помогать своим самкам и детенышам, выбирали наиболее привлекательных самок, этого было бы уже достаточно для действия полового отбора.

Поэтому, бросив взгляд довольно далеко в область прошлого и судя по общественным нравам человека в его теперешнем состоянии, наиболее вероятный взгляд будет, что первобытный человек жил маленькими обществами, причем каждый мужчина жил с одной женой или, будучи сильным, имел несколько жен и ревниво оберегал их от всех других мужчин. Или же он мог быть не общественным животным и жить с несколькими женами отдельно подобно горилле. Относительно последнего все туземцы «согласны в том, что в стаде встречается один только взрослый самец; когда подрастают молодые, между ними начинается борьба за первенство, и сильнейший, убив или прогнав других, становится главой общества»[1164]. Молодые самцы, выгнанные таким образом, ведя бродячую жизнь, могли бы, найдя себе, наконец, пару, избежать близкородственного скрещивания в пределах одной и той же семьи.

Хотя дикари в настоящее время крайне распущены и хотя общинные браки могли в древнее время господствовать в значительной степени, тем не менее у многих племен встречается известная форма брака, но, конечно, гораздо менее строгая, чем у цивилизованных народов. Многоженство признано почти всеобщим обычаем для предводителей каждого племени. Несмотря на это, существуют племена, стоящие на самом низком уровне, которые живут в строгой моногамии. Такой пример мы видим у веддов на Цейлоне; у них, по словам сэра Дж. Лёббока[1165], существует пословица: «Только смерть может разлучить мужа и жену». Очень умный предводитель племени канди, конечно полигамист, был «совершенно скандализован крайним варварством сожительства с одной женой и необходимостью не разлучаться с ней до гроба». Это, говорил он, «совершенно как у обезьян вандеру». Сохранили ли дикари, придерживающиеся теперь какой-либо формы брака, одноженства или многоженства, этот обычай от древних времен или вернулись к известной брачной форме, пройдя фазис общего смешения полов, я не берусь решить.

Этот обычай теперь чрезвычайно распространен на свете, и есть основание думать, что он господствовал в гораздо больших размерах в древние времена[1166]. Дикари находят слишком трудным прокормить себя и детей, и, конечно, видят очень простой выход — в убийстве новорожденных. В Южной Америке некоторые племена, по словам Азары, уничтожали прежде такую массу детей обоих полов, что были близки к вымиранию. На островах Полинезии женщины убивают по четыре, пяти или даже десяти детей, а в Эллисе нельзя найти ни одной женщины, которая не убила бы, по крайней мере, одного ребенка. Везде, где преобладает детоубийство, борьба за существование будет гораздо менее серьезной, и у всех членов племени будет почти одинаково хороший шанс вырастить своих немногих выживших детей. В большинстве случаев уничтожается большее число детей женского пола, чем младенцев мужского пола, поскольку очевидно, что последние представляют большую ценность для племени, поскольку, когда вырастут, они помогут защитить его и могут поддержать себя. Но проблемы, с которыми сталкиваются женщины при воспитании детей, их последующая потеря красоты, более высокая оценка, которую они получают, когда их мало, и их более счастливая судьба определяются самими женщинами и различными наблюдателями в качестве дополнительных мотивов детоубийства.

В одном селе на восточной границе Индии полковник МакКёллоч не нашел ни одной девочки[1167]. Везде, где преобладает детоубийство, борьба за существование должна быть несравненно легче, и все члены племени должны иметь почти одинаковые шансы вырастить небольшое число детей, оставшихся в живых. В большинстве случаев уничтожается большее число девочек, чем мальчиков; последние имеют, очевидно, большую ценность для племени, потому что, достигнув зрелого возраста служат ему защитой и могут содержать себя. Но труды, выпадающие на долю женщин при воспитании детей, быстрая потеря красоты, обусловленная этим, большее уважение и более счастливая участь, которые выпадают на их долю, если они малочисленны, — все это вместе считается самими женщинами и многими наблюдателями дополнительными побуждениями к детоубийству.

Когда, вследствие убийства девочек, женщины в племени станут малочисленны, то естественно должен возникнуть обычай похищать жен у соседних племен. Сэр Дж. Лёббок, впрочем, как мы видели, приписывает этот обычай главным образом древнему господству общинных браков и тому, что мужчины похищали жен у других племен, чтобы иметь их своей нераздельной собственностью. Можно привести еще другие побочные причины, например, малочисленность общин, вследствие чего мог бы часто обнаруживаться недостаток женщин, способных вступать в брак. Что обычай похищать жен был чрезвычайно распространен в древние времена, даже у предков цивилизованных народов, видно ясно из сохранения многих любопытных обычаев и церемоний, которые мистер МакЛеннан описывает чрезвычайно интересным образом. В наших собственных браках «best man» [шафер на свадьбе], по-видимому, первоначально был главным помощником жениха при похищении. Но пока мужчины доставали себе жен большею частью силой и хитростью, мало вероятно, чтобы они могли выбирать наиболее привлекательных женщин; они должны были быть рады захватить первую попавшуюся женщину. Когда же возник обычай доставать жен из другого племени с помощью обмена, как делается теперь во многих местах, то, очевидно, мужчины стали выбирать наиболее привлекательных женщин. Постоянные скрещивания между племенами, которые необходимо проистекали из любого из этих обычаев, должны были стремиться сделать все племена, обитающие в одной стране, почти сходными по своим признакам, а это должно было значительно мешать влиянию полового отбора при дифференцировке племен.

Малочисленность женщин, являющаяся следствием убийства девочек, ведет также к другому обычаю, именно полиандрии, которая до сих пор распространена в некоторых частях света, а в прежние времена, по мнению мистера МакЛеннана, преобладала почти повсеместно. Впрочем, мистер Морган и сэр Дж. Лёббок сомневаются в справедливости последнего заключения[1168]. Когда двое или больше мужчин принуждены вступить в брак с одной женщиной, то, конечно, все женщины в племени будут замужем, и мужчины не будут иметь возможности выбирать наиболее привлекательных женщин. Зато при таких обстоятельствах женщины будут, без сомнения, иметь возможность выбора и предпочтут наиболее привлекательных мужчин. Азара, например, описывает, как старательно женщины у гуанов торгуются о различного рода преимуществах, прежде чем согласятся принять одного или несколько мужей, и мужчины вследствие этого чрезвычайно заботятся о своей внешности. То же у тода в Индии, где господствует многомужество — девушка может согласиться или не согласиться принять любого мужчину[1169]. Очень некрасивые мужчины в этих случаях вероятно или совсем не получают жены или получают ее в очень позднюю пору жизни, но красивые, хотя и имеют больший успех в приобретении жены, не оставляют, насколько мы можем судить, более многочисленного потомства, к которому могла бы перейти их красота, сравнительно с менее красивыми мужьями тех же самых женщин.

У многих дикарей существует обычай обручать девочек в самом раннем возрасте, и это должно существенно противодействовать выбору с обеих сторон, основанному на личных качествах. Но это не может помешать наиболее привлекательным женщинам быть впоследствии похищенными или насильно отнятыми у их мужей более сильными людьми, как это часто случается в Австралии, Америке и других частях света. Относительно полового отбора должны получиться до известной степени те же результаты в тех случаях, когда женщины ценятся только как невольницы или рабочие животные, что мы видим у многих дикарей. Впрочем, мужчины во все времена должны были отдавать предпочтение наиболее красивым невольницам, в соответствии со своими понятиями о красоте.

Мы видим, таким образом, что у дикарей существуют различные обычаи, которые должны значительно противодействовать влиянию полового отбора или совершенно задерживать его. С другой стороны, условия жизни, которым подвержены дикари, и некоторые из их привычек благоприятствуют естественному отбору, а последний часто действует наряду с половым отбором. Известно, что дикари жестоко страдают от периодического голода; они не увеличивают количества пищи искусственными средствами, редко удерживаются от браков[1170] и обыкновенно женятся очень рано. Следовательно, они должны быть подвержены по временам жестокой борьбе за существование, причем наиболее благоприятствуемые особи одни только могут оставаться в живых. Многие условия жизни человека в очень ранний период, когда он еще не достиг настоящего своего положения в ряду животных, должны были отличаться от того, что мы в настоящее время находим у дикарей. Судя по аналогии с низшими животными, он жил либо с одной самкой, либо был полигамным. Наиболее сильные и способные мужчины имели наибольший успех в приобретении привлекательных женщин. Они должны были также лучше преуспевать в общей борьбе за жизнь и лучше защищать своих самок и потомков от любых врагов. В этот ранний период родоначальники человека, вследствие слабо развитых умственных способностей, не имели большой предусмотрительности относительно отдаленных событий; они не могли предвидеть, что воспитание всех детей, а особенно девочек, увеличит для племени трудности борьбы за жизнь. Ими управляли преимущественно инстинкты, а разум играл еще меньшую роль, чем у дикарей настоящих времен. Они не могли утратить в это время одного из наиболее сильных и общих всем низшим животным инстинктов, именно любви к своему потомству. Вследствие этого убийство девочек не могло быть у них в ходу. Число женщин не было искусственно уменьшено, и многомужество не могло войти в обычай; вряд ли какая-либо иная причина, кроме недостатка в женщинах, в состоянии устранить столь естественное и столь широко господствующее чувство, как ревность и желание всякого самца обладать особой самкой. Полиандрия была бы естественной ступенью к общественному браку или даже к беспорядочному общению полов; но лучшие авторитеты держатся того мнения, что последнее предшествовало полиандрии. Ранние помолвки не должны были заключаться в первобытные времена, ибо явление это предполагает способность предвидеть будущее. Не могло быть также, чтобы женщина ценилась исключительно как полезная раба или рабочий скот. Оба пола, в случае если выбор производился свободно, выбирали себе пару, руководясь не духовными прелестями, богатством или общественным положением избираемого, а исключительно его внешним видом. Все взрослые были женаты, и все потомки, насколько это возможно, достигали зрелых лет, так что борьба за существование была по временам крайне жестокой. Таким образом, в эти времена все условия для полового отбора должны были быть гораздо благоприятнее, чем в позднейший период, когда человек подвинулся в умственном развитии, но регрессировал по своим инстинктам. Отсюда, какое бы влияние ни имел половой отбор при образовании различий между племенами людей и между человеком и высшими четверорукими, это влияние должно было быть гораздо сильнее в очень отдаленный период, чем в настоящее время, хотя вероятно, что оно не совсем еще потеряло свою силу и ныне.

У первобытных людей, при перечисленных благоприятных условиях, и у дикарей, которые в настоящее время вступают в какие-либо брачные союзы, половой отбор, встречая большие или меньшие препятствия, смотря по степени распространения таких обычаев, как убийство девочек, ранние помолвки и так далее, должен был, вероятно, действовать следующим образом. Наиболее сильные и энергичные мужчины, те, которые могли лучше всего защищать свою семью и охотиться для ее прокормления, снабженные наилучшим оружием и обладавшие большими богатствами, например, большим числом собак или других животных, могли воспитать большее в среднем число потомков, чем более слабые и бедные члены того же племени. Нельзя также сомневаться, что такие мужчины имели обыкновенно возможность выбирать наиболее привлекательных женщин. В настоящее время предводители почти всех племен на свете имеют возможность добыть себе более одной жены. Еще в недавнее время в Новой Зеландии, как я слышал от мистера Мантелла, почти каждая девушка, красивая или обещавшая быть красивой, считалась табу, то есть предназначалась какому-нибудь начальнику. У кафров, по словам мистера Гамильтона[1171], «начальники пользуются правом выбирать себе жен на пространстве в несколько миль в окружности и чрезвычайно заботливы в установлении и упрочении своих привилегий». Мы видели, что каждое племя имеет свое особое понятие о красоте, и мы знаем, что человеку нравится, когда характерные черты у его домашних животных, равно как в одежде, украшениях и собственной наружности, несколько переступают за обыкновенный уровень. Если принять различные приведенные выше положения, которые мне не представляются сомнительными, то было бы совершенно непонятным, если бы отбор наиболее привлекательных женщин самыми сильными из мужчин каждого племени, которые, средним числом, должны были вырастить большее число детей, по прошествии многих поколений не изменил бы до некоторой степени характера племени.

На наших домашних животных видно, что когда в страну ввозится иноземная порода или когда какая-либо туземная порода становится предметом продолжительного и внимательного ухода — в виду приносимой ею пользы или для украшения,— то во всех случаях, если только существует возможность сравнения, оказывается, что животные после нескольких поколений изменились в большей или меньшей степени. Это происходит от бессознательного отбора в течение долгого ряда поколений, то есть вследствие сохранения наиболее ценимых особей, без всякого желания или ожидания подобного результата со стороны хозяина. Далее, когда два старательных хозяина разводят в течение многих лет животных того же семейства и не сравнивают их между собой или с общим для них стандартом, то эти животные [спустя некоторое время] оказываются обыкновенно, к удивлению хозяев, несколько измененными[1172]. Каждый хозяин отпечатлевает, как выразился фон-Натузиус, на своих животных склад собственного ума, свой вкус и суждения. Какие же основания могут заставить думать, чтобы подобные результаты не обнаружились бы в результате продолжительного отбора наиболее привлекательных женщин теми мужчинами каждого племени, которые имели возможность вырастить наибольшее число детей? Здесь мы снова встречаем случай бессознательного отбора, так как известные результаты получаются независимо от желания или ожидания со стороны тех мужчин, которые отдали предпочтение одним женщинам перед другими.

Предположим, что члены племени, в котором существует известная форма брака, расселяются на незанятом еще материке. Они вскоре разделятся на особые орды, отделенные друг от друга различными естественными преградами и еще более беспрестанными войнами, которые столь обыкновенны между дикарями. Отдельные орды будут, таким образом, подвержены влиянию несколько различных жизненных условий и обычаев и рано или поздно сделаются в незначительной степени отличными друг от друга. Как только последнее совершится, каждое племя составит себе несколько различное представление о красоте[1173], затем бессознательный отбор начнет свое действие вследствие того, что наиболее могущественные и сильные мужчины будут предпочитать одних женщин другим. Таким образом, различия между племенами, сначала очень слабые, будут постепенно и неминуемо усиливаться все более и более.

У животных в естественном состоянии многие признаки, свойственные самцу, например, рост, сила, особое оружие, смелость и воинственность, были приобретены в силу закона борьбы за самку. Полу человеческие родоначальники человека, подобно своим родичам четвероруким, почти, наверное, изменялись таким же образом; а так как дикари до сих пор еще борются за обладание своими женщинами, то сходный процесс отбора существовал, вероятно, в большей или меньшей степени до настоящих дней. Другие признаки, свойственные самцам низших животных, например, яркие окраски и различные украшения, были приобретены вследствие того, что самки оказывали предпочтение наиболее привлекательным самцам. Существуют, однако, исключительные случаи, в которых самцы не были выбираемы, а выбирали сами. Мы узнаем такие случаи по большей красоте самок сравнительно с самцами, причем их украшающие признаки передавались исключительно или преимущественно женским потомкам. Один такой случай встречается в отряде, к которому принадлежит человек, именно у обезьяны-резуса.

Мужчина физически и умственно сильнее женщины, и в диком состоянии он держит ее в более унизительном рабстве, чем самцы какого-либо другого животного. Поэтому нет ничего удивительного, что он забрал в свои руки право выбора. Женщины везде сознают цену своей красоты и, если имеют возможность, находят большее наслаждение украшать себя различным образом, чем мужчины. Они заимствуют перья у самцов птиц, которых природа украсила таким образом, чтобы пленять самок. Так как женщины долгое время выбирались за красоту, то неудивительно, что некоторые из последовательных изменений передавались по наследству исключительно тому же полу и что, следовательно, женщины передали свою красоту в несколько большей мере своим женским, чем мужским потомкам, и поэтому женщины стали вообще красивее мужчин, с чем согласится всякий. Впрочем, не подлежит сомнению, что женщины передают большинство своих признаков, не исключая и некоторой степени красоты, потомкам обоих полов; так что постоянное предпочтение мужчинами каждого племени наиболее привлекательных женщин, в соответствии с их представлением о красоте, должно было повести к изменению в том же направлении всех особей обоих полов, принадлежащих к данной расе.

Что касается другой формы полового отбора (которая у низших животных наиболее распространена), именно тех случаев, когда выбор выпадает на долю самок и когда они принимают только тех самцов, которые наиболее пленяют или возбуждают их, то мы имеем право думать, что эта форма существовала первоначально у предков человека. Мужчина, по всей вероятности, обязан своей бородой, а может быть и некоторыми другими отличительными признаками, наследованию от древнего родоначальника, приобрёвшего таким образом свои украшения. Впрочем, эта форма отбора должна была в некоторых случаях существовать и в менее глубокой древности, потому что у совершенно диких племен женщины имеют большее право соблазнять, выбирать и отвергать своих обожателей, а впоследствии переменять мужей, чем можно было ожидать. Так как этот пункт довольно важен, то я приведу подробно те факты, которые мне удалось собрать.

Хирн описывает, как одна женщина одного из племен арктической Америки несколько раз убегала от мужа к любовнику; а у племени карруас Южной Америки, по словам Азары, развод совершенно свободен. У абипонов мужчина, выбравший жену, торгуется с родителями о цене; но «часто случается, что девушка не соглашается на условия, заключенные между родителями и женихом, и упорно отвергает всякую мысль о браке». Она часто убегает, прячется и спасается таким образом от жениха. Капитан Мастерс, живший между патагонцами, говорит, что у них браки заключаются всегда по склонности: «Если выбор родителей противен желанию невесты, она отказывается, и принуждение никогда не имеет места». На Огненной Земле молодой человек сначала получает согласие родителей, оказав им какую-нибудь услугу, и затем старается похитить девушку, «но если она не согласна, то прячется в лесах до тех пор, пока ее поклонник не устанет искать ее и не бросит поисков, что, однако, редко случается». На островах Фиджи мужчина берет женщину, которую он желает иметь женой, силой — притворно или действительно: но «дойдя до дома своего похитителя, женщина, не согласная на брак, убегает к кому-нибудь, кто может защитить ее: если же она удовлетворена, то дело считается решенным». У калмыков в обычае род бега между женихом и невестой, причем она имеет право начинать бежать раньше его, и Кларка уверяли, «что нет случая, где бы девушка была поймана, если она не имеет склонности к преследователю». У диких племен Малайского архипелага существует подобное же состязание в беге, и, как замечает сэр Дж. Лёббок, опираясь на описание господина Бурьена, «в беге одерживает верх не самый быстрый и в борьбе не самый сильный, а тот из молодых людей, который имеет счастье понравиться избранной невесте». Сходный обычай, заканчивающийся таким же образом, господствует у коряков северо-восточной Азии.

Обратимся к Африке. Кафры покупают своих жен, и отцы жестоко бьют дочерей, если они не соглашаются принять избранного для них супруга. Однако, на основании многих фактов, приведенных мистером Шутером, очевидно, что девушки имеют в значительной степени право выбора. Так, очень безобразным, хотя и весьма богатым мужчинам не удается иногда найти себе жены. Прежде, чем девушки согласятся дать слово, они заставляют мужчину показаться им сначала спереди, затем сзади, и смотрят на его походку. В некоторых случаях они сами делают предложение мужчинам и нередко убегают с любимым человеком. Мистер Лесли, близко знакомый с бытом кафров, говорит: «Было бы ошибкой полагать, что отец продает дочь таким же образом и с таким же правом, с каким продает корову». У грубых бушменов Южной Африки «в тех случаях, когда девушка достигла полного возраста, не быв помолвленной, что, впрочем, не часто случается, жених должен сперва заслужить ее одобрение, равно как и родителей»[1174]. Мистер Уинвуд Рид собирал для меня сведения относительно негров западной Африки, и сообщает мне, что «женщины, по крайней мере между более развитыми языческими племенами, не встречают затруднений в желании выйти замуж за человека, которого любят, хотя у них считается неприличным сделать мужчине предложение. Они вполне способны влюбляться и чувствовать нежную, страстную и постоянную привязанность». К этим примерам можно было бы добавить много других. Мы видим, таким образом, что у дикарей женщины вовсе не находятся в таком униженном положении относительно брака, как часто полагали. Они могут увлекать мужчин, которых предпочитают, и иногда отвергать тех, которые им не нравятся, как до, так и после брака. Предпочтение со стороны женщины, действующее постоянно в каком-нибудь направлении, должно под конец изменить признаки племени; в самом деле, женщины будут обыкновенно выбирать не только наиболее красивых мужчин, в соответствии со своим вкусом, но и тех, которые наиболее способны защищать и поддерживать их. Такие хорошо одаренные пары, конечно, вырастят большее число потомков, чем пары, менее благоприятствуемые. Тот же результат получился бы, очевидно, в еще более определенной форме, при свободе выбора с обеих сторон, то есть в том случае, если бы наиболее привлекательные и в то же время способные мужчины имели возможность выбирать самых привлекательных женщин и были предпочитаемы ими. И эта двойная форма отбора существовала, по-видимому, на самом деле, в особенности в более ранние периоды нашей долгой истории. Рассмотрим теперь несколько подробнее [по отношению к половому отбору] некоторые из признаков, которыми отличаются различные расы людей друг от друга и от низших животных: именно более или менее совершенное отсутствие волос на теле и цвет кожи. Нам не придется говорить о большом разнообразии в форме черепа и чертах лица у разных рас, потому что в предыдущей главе мы видели, до какой степени идеал красоты различен в этом отношении. Эти признаки, по всей вероятности, подверглись влиянию полового отбора, но мы не имеем возможности судить, происходило ли это влияние преимущественно с женской или с мужской стороны. Музыкальные способности человека также были разобраны выше.

Из присутствия шерстистых волос, или lanugo, у человеческого зародыша и рудиментарных волос, рассеянных по телу в зрелом возрасте, мы можем заключить, что человек произошел от какого-нибудь животного, покрытого волосами при рождении и остававшегося в этом состоянии на всю жизнь. Потеря волос составляет неудобство и, вероятно, приносит вред человеку даже в жарком климате, потому что таким образом он подвержен палящим лучам солнца и быстрому охлаждению, в особенности в сырую погоду. Туземцы всех стран, как замечает мистер Уоллес, охотно защищают свои голые плечи и спину каким-нибудь легким покровом. Никто не будет думать, чтобы отсутствие волос на коже приносило прямую пользу человеку; поэтому волосы не могли исчезнуть на его теле путем естественного отбора[1175]. Мы также не имеем никаких оснований думать, как показано в одной из прежних глав, что это могло произойти вследствие прямого влияния климатических условий, которым человек был долго подвержен, или видеть в этом результат соотносительного развития.

Отсутствие волос на теле до некоторой степени представляет вторичный половой признак, потому что во всех частях света женщины менее волосаты, чем мужчины. Отсюда мы вправе предположить, что этот признак приобретен путем полового отбора. Нам известно, что лица у некоторых видов обезьян и большое пространство на задней части тела у других видов лишены волос, и это мы с полной уверенностью можем отнести за счет полового отбора, потому что эти части не только ярко окрашены, но иногда, как, например, у самца мандрила и самки резуса, гораздо ярче у одного пола, чем у другого, особенно в период ухаживания. По мере того, как эти животные достигают возмужалости, голая поверхность, по наблюдению мистера Бартлета, увеличивается относительно размеров тела. Впрочем, в этих случаях волосы исчезли не с целью обнажения этих частей, но для того, чтобы окраска кожи могла быть лучше видна. Точно так же у многих птиц голова и шея лишены перьев путем полового отбора с целью открыть ярко окрашенную кожу.

Так как у женщин на теле меньше волос, чем у мужчин, и так как это признак, общий всем расам, то мы вправе заключить, что именно наши полу человеческие родоначальницы первыми лишились волос и что это происходило в очень отдаленный период, прежде чем различные расы уклонились от общего корня. По мере того, как наши родоначальницы постепенно приобретали этот новый признак — наготу кожи, они должны были передать его почти в одинаковой степени молодым потомкам обоих полов, так что передача этой особенности, как и многих украшений у животных и птиц, не была ограничена ни возрастом, ни полом. Нет ничего удивительного, что частичная утрата волос считалась украшением у обезьяноподобных родоначальников человека, так как мы видим, что у животных всех видов бесчисленные странные особенности имели подобное же значение и вследствие этого были изменены половым отбором. Нет также ничего удивительного в том, что признак, в незначительной степени вредный, мог быть приобретен таким образом, потому что нам известны подобные же случаи относительно перьев у некоторых птиц и рогов у некоторых оленей.

Самки некоторых человекообразных обезьян, как было показано в предыдущей главе, на нижней поверхности тела беднее волосами, чем самцы; здесь мы видим начало процесса обнажения. Что касается довершения этого процесса путем полового отбора, то полезно припомнить новозеландскую пословицу: «Нет жены для волосатого мужчины». Все, видевшие фотографию волосатого сиамского семейства, согласятся, до какой степени смешна и отвратительна противоположная крайность — чрезмерная волосатость. Сиамский король должен был подкупить мужчину для женитьбы на первой волосатой женщине этого семейства, которая и передала этот признак потомкам обоих полов[1176].

Некоторые расы гораздо богаче других волосами, особенно с мужской стороны; но не нужно думать, что наиболее волосатые расы, например, европейцы, сохранили первобытное состояние в большей степени, чем безволосые расы, например, калмыки или американцы. Вероятнее, что обилие волос у европейцев произошло вследствие частичной реверсии [к прежнему типу], потому что признаки, ранее передававшиеся долгое время по наследству, вообще склонны к возврату. Мы видели, что идиоты часто очень волосаты; они склонны также к реверсии и по другим признакам к низшему животному типу. Нельзя думать, чтобы холодный климат повлиял на проявление этого рода реверсии; исключение составляют, может быть, негры, которые в течение нескольких поколений жили в Соединенных Штатах[1177], а также айны, живущие на северных островах Японского архипелага. Но законы наследственности так сложны, что мы редко можем уяснить себе их действие. Если большое обилие волос у некоторых рас представляет результат реверсии, не задержанной никакого рода отбором, то крайняя изменчивость этого признака, даже в пределах одной и той же расы, перестает быть странной[1178].

Что касается бороды, то если мы обратимся к самому верному показателю, именно к четвероруким, то найдем бороды одинаково развитыми у обоих полов многих видов обезьян, но у некоторых видов найдем их или только у самцов, или же более развитыми у последних, чем у самок. На основании этого факта и странного расположения, равно как и ярких цветов волос на головах многих обезьян, становится крайне вероятным, как уже было сказано, что самцы первоначально приобрели бороды для украшения путем полового отбора и передали их в большинстве случаев в одинаковой или приблизительно одинаковой степени потомкам обоих полов. Мы знаем из работы Эшрихта[1179], что у человека лицо как женского, так и мужского зародыша обильно покрыто волосами, в особенности вокруг рта, и это показывает, что мы произошли от родоначальника, у которого оба пола имели бороды. Поэтому с первого взгляда кажется вероятным, что мужчина удержал свою бороду с очень давнего времени, тогда как женщина утратила ее в тот период, когда волосы почти совершенно исчезли с ее тела. Даже цвет бороды у человека унаследован, по-видимому, от обезьяноподобного родоначальника, потому что во всех случаях, где существует какое-либо различие в оттенке между волосами головы и бороды, последняя всегда светлее у всех обезьян и у человека. У тех четвероруких, у которых самец обладает более длинной бородой, чем самка, она развивается вполне лишь при наступлении половой зрелости, совершенно как у человека; возможно, что у человека сохранились лишь последние ступени ее развития. Мысль, что борода у человека сохранилась от отдаленных времен, стоит в противоречии с ее крайней изменчивостью у различных рас и даже в пределах одной и той же расы, ибо этот факт указывает на реверсию — давно утраченные признаки склонны к большой изменчивости при возврате.

Как бы то ни было, мы не должны терять из виду роли, которую половой отбор мог играть здесь даже в позднейшее время: мы знаем, что у дикарей мужчины безбородых рас с крайней заботливостью вырывают каждый волосок на лице как нечто отвратительное, тогда как у мужчин бородатых рас бороды составляют предмет гордости. Женщины, без сомнения, разделяют эти чувства, и таким образом половой отбор едва ли мог не иметь некоторого влияния и в позднейшее время. Возможно также, что долгая привычка вырывания волос произвела наследственный эффект. Доктор Броун-Секар показал, что некоторые животные, оперированные известным образом, передают следы этой операции своему потомству. Можно привести и другие доказательства в пользу наследования результатов увечий; но наиболее прямое отношение к рассматриваемому вопросу имеет факт, недавно удостоверенный мистером Сэлвином[1180]: он показал, что момоты, имеющие привычку откусывать бородки двух средних рулевых перьев, имеют на этих перьях бородки, естественно несколько недоразвитые[1181]. Что касается человека, то обычай вырывать волосы бороды и на теле мог, по-видимому, возникнуть не ранее того периода, когда волосатость вообще значительно уменьшилась.

Несколько труднее объяснить, каким образом у многих рас развились длинные волосы на голове. Эшрихт[1182] говорит, что у человеческого зародыша волосы на лице в течение пятого месяца длиннее, чем на голове: отсюда следует, что наши полу человеческие родоначальники не имели длинных кос и что последние представляют приобретение позднейшего времени. На это указывает и чрезвычайное различие в длине волос у различных рас; у негров волосы образуют курчавую шапку; у нас они очень длинны, а у туземных жителей Америки нередко достигают до земли. У некоторых видов Semnopithecus голова покрыта волосами умеренной длины, которые служат им, вероятно, украшением и были приобретены путем полового отбора. Тот же взгляд может быть распространен и на человека, потому что длинные косы как нам известно, служили и служат предметом удивления. Доказательства этого встречаются в произведениях почти каждого поэта; апостол Павел говорит: «Если женщина имеет длинные волосы — слава ей»; наконец, мы видели, что в Северной Америке один из предводителей был избран исключительно благодаря длине своих волос,

Наиболее верное доказательство, что цвет кожи у человека был видоизменен половым отбором, не может быть представлено потому, что у рас человека между полами в этом отношении нет различий, или они, как мы уже показали, только слабые. Но, с другой стороны, мы уже знаем на основании многих приведенных прежде фактов, что цвет кожи считается людьми всех рас чрезвычайно важным элементом красоты; следовательно, это признак, который, по всей вероятности, подвергался влиянию [полового] отбора у человека, как и в бесчисленных случаях у низших животных. С первого взгляда может показаться чудовищным предположением, чтобы черная, как смола, кожа негра могла быть приобретена путем полового отбора, но в пользу такого предположения говорит много аналогичных случаев, и нам известно, что негры восхищаются цветом своей кожи. У млекопитающих, если между полами существует разница в цвете, самец бывает часто черного или более темного цвета, чем самка, а передача того или другого оттенка обоим полам или одному зависит только от преобладающей формы наследственности. Сходство Pithecia satanas, с его черной, как смола, кожей с глазами на выкате и волосами, разделенными на верхушке головы, с негром в миниатюре доходит до смешного.

Цвет лица у различных видов обезьян представляет гораздо большие различия, чем у человеческих рас, и мы имеем полное основание предположить, что красные, голубые, оранжевые, белые и черные оттенки их кожи, даже когда они свойственны обоим полам, далее, яркие цвета их шерсти, равно как и украшающие пучки волос на голове, были все приобретены путем полового отбора. Так как порядок развития [признаков] в течение роста в общем указывает на последовательность, в которой развивались и изменялись видовые признаки в предыдущих поколениях, и так как новорожденные дети различных рас не отличаются по цвету кожи даже приблизительно в той степени, как взрослые, несмотря на то, что их тело совершенно лишено волос, то это дает нам некоторые указания на то, что оттенки различных рас были приобретены после исчезновения волос, которое, как уже было сказано, должно было совершиться в очень отдаленный период.

Мы можем прийти к заключению, что больший рост, сила, смелость, воинственность и энергия мужчины сравнительно с теми же качествами у женщины были приобретены в первобытные времена и усилены впоследствии преимущественно вследствие борьбы соперников-мужчин из-за обладания женщинами. Большая умственная сила и изобретательность мужчины, вероятно, обязаны своим происхождением естественному отбору вместе с наследственными результатами привычки, потому что наиболее способные мужчины должны были иметь больший успех в защите и прокормлении как самих себя, так и своих жен и детей. Насколько позволяет судить крайняя запутанность этого вопроса, кажется, что наши мужские обезьяноподобные родоначальники приобрели бороды как украшение с целью пленять или возбуждать особей другого пола и передавали их только своему мужскому потомству. Родоначальницы наши, вероятно, первоначально лишились волос [на теле] также в качестве украшения полового характера, но передали этот признак почти в равной степени обоим полам. Нет ничего невероятного, что женщины подверглись другого рода видоизменениям для той же цели и с помощью тех же средств. Таким образом женщины приобрели более нежные голоса и стали красивее мужчин.

Заслуживает внимания, что в человеческом роде условия для полового отбора были гораздо благоприятнее в очень ранний период, когда человек только что развился до степени человека, чем в позднейшее время. Причины лежат в том, что в эту пору, как мы можем с уверенностью заключить, им руководили в большей мере инстинктивные побуждения и в меньшей — предусмотрительность и рассудок. Каждый мужчина должен был ревниво охранять свою жену или своих жен. Человек не мог в то время убивать детей или смотреть на своих жен только как на полезных рабынь; помолвки в детском возрасте также не могли иметь места. Отсюда мы можем заключить, что дифференцирование человеческих рас, насколько оно зависело от полового отбора, совершилось преимущественно в очень отдаленную эпоху; а такое заключение бросает свет на тот замечательный факт, что в наиболее отдаленные времена, от которых до нас дошли еще кое-какие следы, расы людей уже отличались между собой приблизительно или совершенно так же, как и в настоящее время.

Развитым здесь взглядам о роли, которую половой отбор играл в истории человека, недостает научной точности. Тот, кто не признает этого влияния для низших животных, вероятно, оставит без внимания все, что я сказал в последней главе о человеке. Мы не можем сказать с уверенностью, что именно тот, а не другой признак был видоизменен подобным образом. Было, однако, показано, что человеческие расы отличаются друг от друга и от своих ближайших родичей некоторыми признаками, которые не приносят им никакой пользы в их повседневной жизни и которые, весьма вероятно, были видоизменены половым отбором. Мы видели, что у низших дикарей члены каждого племени восхищаются своими характерными признаками — формой лица и головы, шириной скул, выдающимися или приплюснутыми носами, цветом кожи, длиной волос на голове, отсутствием волос на лице и теле или наличием большой бороды и так далее Отсюда едва ли возможно, чтобы эти и другие подобные признаки не были медленно и постепенно усилены вследствие того, что наиболее сильные и способные мужчины каждого племени, которые имели возможность вырастить наибольшее число потомков, выбирали себе в жены в течение многих поколений наиболее типичных и, следовательно, наиболее привлекательных для них женщин. Я с своей стороны прихожу к заключению, что из всех причин, которые повели к различиям во внешности между расами людей, а также до известной степени между человеком и низшими животными, половой отбор был причиной наиболее эффективной.