«О, кто я? кто?» — вот слова, воплем звучавшие в моем сердце. «Я Аманта Старр», — вновь и вновь, как заклинание, твердила я, словно повторение этого имени могло помочь мне воплотиться и стать реальностью. Но и имя таяло в воздухе, улетучивалось в безмерности пространства. Мир безмерен, огромен, и ты теряешься в нем — огромность расступается, разлетается во все стороны бескрайней песчаной пустыней, посверкивающей миражами вокруг. А иногда огромность эта надвигается, нависает, грозя раздавить и уничтожить. Ибо ничтожность двояка — ничтожность и одиночество песчинки, когда пространство улетает от тебя, превращается в недостижимость и ничтожность того, кто стиснут стенами, грозящими раздавить.

Если б только освободиться, думала я, освободиться от невыносимого одиночества, ощущения собственного ничтожества, когда мир расступается и пространство улетает от тебя, и освободиться от давящего страха, когда стены вокруг растут, надвигаются и вот-вот раздавят тебя, сокрушат.

И вдруг перед глазами возникает картина — зеленая солнечная лужайка, иногда с журчащим ручьем, иногда — без, но всегда излучающая ясность и солнечный свет, мир и покой, и я на лужайке. Даже себе самой невозможно описать ее, как невозможно описать свой сон: начинаешь описывать и вдруг понимаешь, что погружаешься в другой сон, все становится иным, меняется, и даже настроение — то, что было, уже не вернешь.

А настроение, которым полнится мой сон — если только можно назвать его сном, — это настроение легкости и свободы: словно всплескиваешь руками, внезапно пробуждаясь, в счастливом озарении. «Вот она я, Аманта Старр!»

Но это не только сон — в моей жизни и вправду была зеленая лужайка с можжевеловыми зарослями и ивами, склоняющими ветви над речной протокой, на одном берегу и с могилой на другом — могилой, местом низким и сырым, поросшим мягкой кентуккийской травой, аккуратно выщипанной овцами. В изголовье — памятник, небольшой могильный камень, на нем вырезан ангел со сложенными крыльями и выбита надпись: Рени, а рядом даты: 1820–1844.

Я — маленькая девочка, и я играю здесь с куклами и кукольной посудой. Здесь хорошо играть: вода журчит и поблескивает в кружевной тени, а в ветвях мелькает пересмешник, вновь и вновь мелодично и печально выкликая свое имя.

Здесь похоронена моя мать, это ее могила.

Порою место, что видится мне в воображении, сон, где все дышит свободой, радостью и легкостью, и лужайка реальная сливаются. Непостижимо, как такое возможно, если место воображаемое — это начало, а место реальное, которое запомнилось мне в действительности, это могила — знак и символ конца; если первое говорит о легкости и свободе, а второе — о скованности, неподвижности? И тем не менее это так: образы эти в моем сердце со счастливой легкостью соединяются воедино.

Я вижу себя ребенком, вижу, как, оторвавшись от игры, ложусь на могильную траву и, лежа на спине, вглядываюсь туда, где за ветвями простирается небо. И мне кажется тогда, что чьи-то руки с нежностью и любовью обнимают меня. Лица же моей матери я не помню.

Из этого эпизода, действительного или воображаемого мною, можно заключить, что меня, девочку, потерявшую мать, никто не любил. Это не так. Меня любили и очень баловали. Правильно будет даже сказать — портили. Тетушка Сьюки, моя чернокожая нянька, портила меня, потому что очень любила. Ведь женщины, подобные тетушке Сьюки, не мыслят жизни без любви к какому-нибудь слабому и маленькому существу. С покорностью и печальной иронией относятся они к тому, что, как им отлично известно, существо это потом вырастет и отдалится от них, уйдет, безразличное и презрительно-снисходительное даже в самой любви к ним. И отец тоже меня баловал.

Моего отца звали Арон Пендлтон Старр. Он был сыном Родни Старра, приехавшего в Кентукки в 1790-х годах вместе с имуществом, говорившим о достатке и высоком положении — серебром и фарфором, полотном и дамастом и портретами в облупленных золотых рамах. Было бы неверно преувеличивать роскошь всех этих вещей. Серебряный чайник был залатан, постельное белье — аккуратно заштопано, фамильное сходство на портретах, не слишком хорошо переданное живописцем, возмещалось дотошной скрупулезностью в изображении алых мундиров, нежной белизны кружев и блеска бриллиантов, вызывавших легкое сомнение в их подлинности.

С тех пор в Луизиане довелось мне видеть вещи и пошикарнее, ибо там богатство приобрело размах, который виргинцы былых времен, вроде моего отца, сочли бы вульгарностью, как считается вульгарностью чрезмерная суетливая деловитость. Но тогда, в шестилетнем возрасте, ограниченному моему воображению все это представлялось пределом роскоши.

Дом к югу от Лексингтона и возле Данвилла, построенный еще Родни Старром, был кирпичным, двухэтажным, с двумя трубами по краям и портиком с колоннами. По форме он напоминал перевернутую букву «L» и ни высотой, ни особой внушительностью не отличался. Возле него, однако, росли большие, красивые деревья, потому что деревья хорошо растут в этой части Кентукки, и деревья у дома были очень старыми, сохранившимися с тех времен, когда белые поселенцы еще не пришли сюда из-за гор. Воображению моему представляются зеленые купы этих деревьев — характерная примета поместья Старвуд — буки, белые дубы и клены, тюльпанные деревья, освещенные солнцем, зеленые сплетения ветвей, террасы и ярусы и тенистые укромные уголки в кущах. На вершинах листочки трепещут от дуновения, слишком легкого, чтобы зваться ветром, но достаточного, чтобы приносить прохладу и овевать разгоряченные щеки, а под деревьями залегли синеватые тени, и подстриженная трава, такая зеленая, свежая. А потом, возвращаясь к реальности, я вспоминаю, что усадебный дом давным-давно мог обратиться в прах и пепел, сгореть от небрежения, варварства солдат или удара молнии, деревья — тоже сгореть дотла, пасть под топором лесоруба или сгнить от старости.

Счастливое время, проведенное в усадьбе, прежде чем в девятилетнем возрасте я покинула ее, мне помнится лишь урывками, ибо раннее детство в памяти живет как картины — яркие и странным образом разрозненные.

Я помню кукол. Помню Джесси — красавицу куклу с фарфоровой головкой и рыжими волосами, приклеенными так мастерски, что казались живыми, словно они росли у куклы на голове. Глаза у Джесси были синие, а платье — настоящее чудо искусства — с лентами, бантами, оборками, отделками. Не скажу, чтобы я любила Джесси. Знакомство мое с ней было слишком мимолетным, а для того чтобы завоевать любовь, кукла должна немало претерпеть в неловких руках ребенка, в ежедневном и постоянном общении с ним.

Однажды весенним днем я была с тетушкой Сьюки на чердаке, где она убирала на лето зимние вещи. Роясь в сундуке, она вдруг сказала:

— Гляди-ка! Нет, ты только глянь сюда! — и вытащила куклу, прекрасную куклу, слишком прекрасную, как потом решила я, чтобы стать частью моей жизни, да и жизни любой другой девочки. — Чего ей без дела-то тут валяться! — говорила тетушка Сьюки, передавая мне куклу.

Помню, с каким благоговением разглядывала я это чудо. Потом я взяла куклу и немного покачала ее на руках, охваченная ощущением собственной недостойности. Мне чудилось, что кукла может разлететься на куски или испариться от грубой реальности моих прикосновений. Ведь столько раз бранила меня тетушка Сьюки, обвиняя в неаккуратности, в том, что, врываясь, все порчу и грязню: «Словно слоненок какой… весь пол в кухне истоптала… чистый пол был такой — ни соринки…» Все мои грехи, припомнившись сейчас, собрались воедино, готовые сокрушить.

Но Джесси не разлетелась на куски и не испарилась, и когда тетушка Сьюки направилась вниз, я последовала за ней с чудо-куклой в руках. К благоговению теперь примешивалось любопытство. Когда Сьюки опять появилась в кухне, я спросила, как мне назвать куклу.

— Джесси… Дженси… По мне — так как угодно назови. Какая разница!

Я объявила, что назову ее Джесси, а потом спросила, чья это кукла.

— Теперь твоя. Чья же еще?

Я спросила, чьей кукла была раньше.

— Мисс Айлин, — отвечала Сьюки, гремя кастрюлями, преувеличенно деловая, как всегда во время моих приступов любознательности, когда я, по ее выражению, донимала ее вопросами.

Я спросила, кто это мисс Айлин.

— Была такая, — ответила Сьюки, и тон ее моментально словно уничтожил мисс Айлин — Сьюки умела испепелять все вокруг словом и тоном.

— Какая такая?

— Такая, — подтвердила тетушка Сьюки, а затем неохотно вернула свою жертву к жизни: — Мисс Айлин была той леди, что папаша твой взял в жены когда-то и сюда привез.

— Она играла с этой куклой?

— Не играла она ни в какие куклы. Берегла ее, хранила, вот и все.

— Берегла для своей дочки?

— Дочка какая-то… — Тетушка Сьюки пожала плечами, и вся ее фигура — и плечи, и мощная грудь выразили крайнюю степень презрения. — Да откуда у нее дочка-то? Разве у таких, как она, бывают дочки? Пороху не хватило!

— А теперь она где?

— Где? — переспросила тетушка Сьюки. Потом сказала: — Да там, где ей все равно — дождь ли льет, снег ли метет.

— Где же это?

— А на кладбище. В земле. Померла она.

Вечером после ужина — долгими летними вечерами, если я хорошо себя вела, папа разрешал мне ужинать с ним — я показала папе куклу. Он похвалил ее, сначала не узнав, а потом узнал, и мне пришлось рассказать ему все, что стало мне известно о мисс Айлин: как не играла она ни в какие куклы и как не было у нее дочек, потому что пороху у нее не хватило, и что теперь она померла и лежит на кладбище в земле, и ей все равно, дождь ли льет, снег ли метет.

Внезапно резко, но не грубо он снял меня с колен и встал, а встав, замялся в нерешительности, словно позабыл, зачем хотел встать, и встал лишь от какой-то внезапно охватившей его неловкости.

Отец мой был роста среднего или чуть выше среднего, крепким, чуть полноватым. Волосы у него были черные, с легкой сединой, а лицо, на котором уже обозначились морщины, оставалось румяным, красновато-смуглым от полнокровия и свежего воздуха. Несмотря на достаток и видное положение в обществе, он, как и многие виргинцы и жители Кентукки старого закала, одевался с подчеркнутой небрежностью и носил старую вытертую одежду. Таким он и видится мне в этой сцене — крепкая фигура в темном сюртуке, седоватые волосы взъерошены, а глаза на румяном лице встревоженно перебегают с маленькой девочки на зажатую в его руке изящную куклу. Я вижу эту руку с куклой — большую, красную, с выступающими венами, поросшую жесткими черными волосками, и вновь чувствую прежний страх: что рука сломает куклу, сломает невольно, сама того не желая, случайно стиснет — и всё.

Потом отец, слегка склонившись ко мне, спросил:

— Кто это тебе рассказал?

— Тетушка Сьюки, — отвечала я и подробно, обстоятельно описала все, что знала, — как он взял ее в жены и привез сюда, а она померла. Оттого ли, что у нее пороху не хватило иметь дочек?

Отец, казалось, не слышал моего вопроса.

— А моя мама отчего умерла? — спросила я. — Ведь у нее же пороху было в самый раз, если она родила дочку, родила меня. Так отчего же, — все допытывалась я, — мама умерла?

Через силу, словно превозмогая себя, словно и слушать-то меня ему было трудно, отец ответил:

— Просто умерла, и все. От лихорадки.

Я задумалась над этими словами. Потом спросила:

— А почему она не на кладбище? Там, где мисс Айлин и остальные?

Сначала мне показалось, что он не услышал вопроса, хотя глаза его и были устремлены прямо на меня, и от пристальности этого взгляда было как-то неловко.

Потом он дернулся, словно прогоняя назойливого комара, и ответил очень спокойным, ровным голосом:

— Я хотел, чтобы мама была поближе к дому. Поближе ко мне и к тебе.

Серьезность тона, каким это было сказано, и пристальный взгляд его смутили меня и заставили замолчать. После паузы я спросила:

— А у моей мамы была кукла?

— Полагаю, была, — сказал отец.

— Такая, как эта? — и я указала на зажатую в его руке Джесси. В невинном эгоизме своем я предусмотрительно интересовалась, могу ли я рассчитывать на вторую куклу, запрятанную где-нибудь в доме и никому не нужную.

— Нет, — решительно ответил он, — другая.

Я потянулась к Джесси, но он поднял ее повыше в невольном желании не дать, уберечь ее от меня.

— Тебе пора спать, — сказал он. — Скажи Марти, чтобы уложила тебя.

Я опять потянулась за куклой.

— Ты слышала, что я сказал? — произнес он.

Испугали меня, заставив похолодеть, не сами эти слова. Их нередко говорил мне отец — говорил с шутливой яростью, когда я не слушалась. Он повторял их, грозно хмурясь, и я в сладком ужасе убегала от него со всех ног, а он догонял меня с рычанием, устремляясь по коридорам, я пряталась от него в спальнях и кладовых, в столовой и гостиной, с бьющимся сердцем забиралась под столы и кресла, а он крался на цыпочках, по-звериному сопя и урча, а найдя, притворялся, что не видит, нарочно промахивался, в то время как я тряслась от страха и восторга где-нибудь за занавеской, зажав рот ладонью, чтобы и дыхания моего не было слышно, пока в конце концов он не находил меня — выхватывая из моего убежища, вскидывал меня высоко в воздух, и я дрыгала ногами, посверкивая голыми пятками, путаясь в ночной рубашке, потому что игра эта начиналась обычно уже после того, как Марти одевала меня ко сну и я отправлялась вниз сказать отцу «спокойной ночи». Тут-то и происходило все это — преследование, сладкий ужас и бешеный щенячий восторг.

Но на этот раз ужас — нет, возможно, не ужас, это слово слишком сильное, но испуг был неподдельным. Отец не шутил. И все же у меня хватило храбрости сделать еле заметное движение рукой: еще раз потянуться за куклой.

— Отправляйся спать! — сердито бросил отец, и я поспешно отступила к двери. — Возьми с собой в постель Бу-Бьюлу!

— Нет! — отчаянно выкрикнула я, опрометью выбегая из комнаты и быстро-быстро карабкаясь по лестнице. Сердце мое переполняли смущение и гнев. Слышно было, как отец направился в кухню, как требует к себе тетушку Сьюки.

Куклу Джесси я больше никогда не видела. Что сталось с ней, куда дел ее отец, я не знала, как не знаю и сейчас, спустя много лет. У меня никогда не хватало духу спросить его.

Позднее, из следующей своей поездки в Лексингтон, отец привез мне другую куклу, великолепную, рядом с которой даже Джесси выглядела жалкой замарашкой. Я назвала ее Мелинда — именем, выбранным после серьезных консультаций с отцом. Но, как ни странно, полюбить эту куклу всем сердцем я так и не смогла. Что-то мешало робким росткам чувства, привязанность моя с самого начала была отравлена. Помню, как в присутствии отца я притворялась, что кукла нравится мне больше, чем это было на самом деле, лишь для того, чтобы выглядеть перед ним хорошей, воспитанной девочкой, благодарной за подарок. Помню также, что раз-другой я, повинуясь какому-то непонятному импульсу, наоборот, не хотела играть в его присутствии с Мелиндой, недовольно и пренебрежительно отбрасывая куклу.

Во всяком случае, искренне любила я Бу-Бьюлу. Даже в тот вечер, хотя я негодующе и громогласно отвергла Бу-Бьюлу, предложенную мне отцом в качестве замены Джесси, заснула я, все же держа ее в объятиях. Укладывая меня в постель, Марти принесла мне Бу-Бьюлу, которую я живо швырнула на пол. Сказав несколько успокоительных слов, Марти оставила меня в слезах и вышла из комнаты. Выплакалась я не сразу, а лишь когда погасла весенняя заря, сумерки превратились в ночь и замолкли малиновки. Вылезая из постели, я подняла с пола Бу-Бьюлу и приготовилась спать. Перед сном я думала о маме, думала о том, какая она была. У ней пороха хватало. Ведь она родила дочку — родила меня.

Бу-Бьюла, сумерки, я в постели — все это повторяется и в другом воспоминании: опять весна, а может быть, лето того же года, или следующего, или дело происходит за год до этого — не помню. Меня уложили в постель, и Марти обещала принести мне Бу-Бьюлу, забытую возле можжевеловых зарослей. Лежа в постели, я жду, следя, как меркнет день и как вдали посверкивают молнии и отблески их играют на стене, мерцая муаровым шелком. Вот раздаются раскаты грома — приглушенный рокот, — и листва за окном начинает шуметь, значит, скоро будет дождь. Я понимаю, что Марти забыла о Бу-Бьюле. Бу-Бьюла лежит в траве, где скоро будет совсем темно, где ее станет мочить дождь. Бедная Бу-Бьюла!

Когда, спустившись по лестнице, выбегаю во двор, там уже совсем темно и ветрено. Ветер треплет мою ночную рубашку и завывает в деревьях. Вспышки молнии освещают клубящиеся черные тучи, очерчивая небосвод за ними — то огромный и светлый, то опять проваливающийся во тьму. Но громовые раскаты раздаются издали и дождя еще нет. И все же я помню, как холодит трава мои голые пятки, когда я устремляюсь к можжевеловым зарослям.

Очутившись там, я вижу, что спустилась тьма. В темноте я не могу найти Бу-Бьюлу, сколько бы ни шарила в траве, и я начинаю звать ее, вновь и вновь повторяя ее имя, в то время как глаза мои наполняются слезами. Жалость к бедной Бу-Бьюле, брошенной в темноте под дождем, претерпевает странную трансформацию. Вначале я зову ее, чтобы найти и защитить, но вдруг понимаю, что это она должна меня защитить от мрака и одиночества. И тут хлынул дождь, хлесткий ледяной ливень. В ту же секунду рука моя нащупывает Бу-Бьюлу. Без куклы, к которой можно приникнуть, прижаться, не знаю, что сталось бы со мною. Гроза сотрясает землю под ногами, и вспышки молний, казалось, выкорчевывают деревья, заливая листву мертвенным бледным светом, раскачивая толстые стволы. Гром звучит непрерывно, поглощая все звуки, все пространство вокруг. Крика моего не слышно, хотя я и знаю, что кричу, и даже теперь помню ощущение сведенного криком рта и дождевых капель, попадающих мне в рот, заливающих глотку. Я не слышу собственного крика, и от этого мне страшно вдвойне.

Отчаяние мое достигает предела, когда при свете молнии надо мной нависает движущаяся тень, и в следующую же секунду, когда молния гаснет и темнота отзывается громовым раскатом, меня выхватывают из темноты чьи-то руки. Оглушенная громом и страхом, я слышу голос, повторяющий мое детское прозвище:

— Мэнти… бедная Мэнти… Мэнти, милая…

Это мой отец. Он нашел меня и сейчас прячет под свой сюртук, тихонько повторяя мое имя.

Дома все хлопочут надо мной. Я все еще дрожу как осиновый лист, сотрясаемая сильнейшими, без слез, непрекращающимися рыданиями. Тащат горячую воду, моют меня, сушат волосы, заворачивают в теплую фланель, растирают грудь пахучим жиром, и все время отец не выпускает меня из объятий, бормочет что-то ласково-успокоительное. Но вот я наконец в безопасности моей постельки и одной рукой обнимаю Бу-Бьюлу — бедняжка, несмотря на все заботы, которых и ей перепало немало, все еще влажноватая и холодная, — другой же держу отца, крепко вцепившись в палец его левой руки. Правой рукой он гладит мой лоб, волосы, гладит нежно и все твердит: — Крошка Мэнти… храбрая Крошка Мэнти…

Если в Цинциннати, под лучезарным влиянием мисс Айдел, я приобрела любовь к красоте и тщеславие, то в доме Терпинов в Оберлине я научилась пренебрегать первым и осуждать второе. Там я узнала, что наряды мои, приобретенные и созданные под эгидой мисс Айдел, вовсе не подходят добродетельной христианке, особенно добродетельной христианке девяти с половиной лет.

И не то чтобы миссис Терпин ополчилась на мой гардероб единым мощным наскоком — нет, просто она спорет то ленту, то кружево на манжете, то, орудуя ножницами, мимоходом обронит замечание насчет того, как суетна забота о красоте в нашем бренном мире.

Но при всей бренности нашего мира ребенок в нем жаждет похвалы взрослых, и потому я жаждала сдержанных похвал миссис Терпин. И в то же время мне было мучительно жаль какой-нибудь несчастной ленточки, и я тосковала по сияющей красоте мисс Айдел и по собственной моей красоте, которую она обещала мне в будущем.

Позднее, когда с созреванием тела во мне начало вызревать и религиозное чувство, я стала молиться, чтобы Господь искоренил во мне эту тягу к красоте. Иной раз я даже заставляла себя плакать о том, как неисправимо тщеславна, и радовалась, когда глаза мои краснели от выжатых слез. Конечно, ходить с постоянно красными глазами я не могла, зато могла зачесывать назад туго, как только можно, мои кудри и с выражением сурового самопорицания скорбно опускать вниз уголки губ.

А после вновь наступила пора ехать в Цинциннати на свидание с отцом и мисс Айдел и вновь чувствовать там, как зыбко еще мое спасение.

Неуязвимой для всяческого рода искушений я по-настоящему ощутила себя, лишь когда под конец моего пребывания в Оберлине я влюбилась в Сета Партона, беднягу Сета — большерукого и неловкого деревенского паренька, в чудесных темно-карих глазах которого сиял свет истинного благочестия. Помню, как, гуляя с ним зимой по лесам графства Лорейн в штате Огайо, я наслаждалась чувством полного и радостного единения тела и души в сиюминутности действительного существования.

Да, Сет хранил в себе горячую веру и истинное, искреннее благочестие отцов-основателей — той горстки переселенцев, которые, осудив вырождение церкви и испорченность цивилизации, приехали сюда в поисках идеала. Кратко их можно охарактеризовать как реформаторов старого закала, принадлежавших к племени, ныне исчезнувшему, вытесненному волной спекулянтов с их жаждой успеха и обогащения, асторами и вандербильдтами, заправляющими всем вокруг, вытесненному железными дорогами, протянутыми из конца в конец континента, толпою, копошащейся на равнинах или вгрызающейся в горы в поисках сокровищ; теперь лишь неудачники, растерявшиеся в этой суматохе, еще нет-нет да заводят иной раз речь о реформах и преобразованиях или с грустью вспоминают старые времена.

Отцов-основателей, приехавших в графство Лорейн, настолько удручало современное состояние цивилизации, что они предпочли ей место, безобразнее которого не придумаешь: место плоское, болотистое и нездоровое.

Но крепкие спины и умелые руки кое-что значат в этом мире, и студиозусы в штопаных панталонах, корпевшие над Евклидовой геометрией или премудростями языка пророков, несли в себе исконную крестьянскую мудрость амбара и сметку лесопильни.

Потому к моменту моего приезда в Оберлин он превратился в уютный городок, выросший вокруг красивой главной площади, так называемой Таппан-сквер с ее старой ратушей, с часовней и другими зданиями колледжа неподалеку, стройными и красивыми, с обсаженными вязами улицами. Жизнь внутри аккуратных домиков была уютной и удобной, зимой там в каминах потрескивало пламя, а перины были теплыми и мягкими, и если Писанию и коленопреклоненным молитвам там уделяли времени чуть больше, чем это казалось разумным детским сердцам и коленкам, то это искупалось материнской любовью, которую дарили даже самые неулыбчивые из женщин, и тонкими бледноватыми шутками мистера Терпина, предназначенными для малышни.

Рацион, состоявший из хлеба и воды, к тому времени изжил себя. Надо сказать, что былая привычка к скудости объяснялась не только первоначальной бедностью. Старозаветные реформаторы полагали, что тело и душа — едины, и заботились, чтобы воспитанники Оберлина являли собой образцовых христиан, чистых и крепких не только духом, но и телом. Потому они с убежденностью и азартом налегали на черный хлеб, запивали его водой, чурались соли, перца и специй, воспламеняющих кровь, а также животной пищи, гасящей в человеке высокие порывы и приземляющей дух его. Но искоренить страсть фермерских мальчишек к хорошему бифштексу и яблочным пирогам оказалось невозможно, и еда в Оберлине в мое время была не столь уж скудной.

Нет, голодной из-за стола Терпинов я не вставала, но меня не покидали и видения-воспоминания о копченом окороке или вкуснейших сладких пирогах тетушки Сьюки. В домах, где всем заправляют тетушки Сьюки, в отместку или в качестве воздаяния за былые лишения и варварскую простоту той жизни, что вели их сородичи в прошлом, а может, и из попустительства хозяев, еда призвана не просто насыщать, но восхищать своею роскошью и изобилием.

Отец придерживался подобных же представлений и, видимо, во время моих наездов улавливал мои желания, потому что в Цинциннати он буквально закармливал меня разными вкусностями и щипал за щечку или плечо, приговаривая:

— Должен же я подкормить ребенка! Худые, как жердь, девчонки нам не нужны! Верно ведь, мисс Айдел?

На что супруг мисс Айдел мистер Мюллер разражался басовитым смехом: «Хо-хо!», сочным, словно только что пропустил стаканчик, и поглаживал золотистую курчавую бороду, а мисс Айдел, критически оглядев меня, говорила:

— Думаю, все будет как надо.

И слова эти странным образом меня радовали и наполняли надеждой.

А потом я возвращалась в Оберлин, где жизнь, как я выяснила, тоже имела свои приятные стороны. Например, успех, которым я пользовалась, и особое внимание, которым меня окружали, — так относились бы, наверное, к новообращенному индейцу, к подвергшемуся гонениям и изгнанному из родных мест аболиционисту, беглому рабу, которого судьба забросила в наши края, дав маленькую передышку в его странствии на пути к свободе, или возвратившемуся от дикарей миссионеру, все еще мучимому тропической лихорадкой и переполненному необыкновенными впечатлениями от первобытных ужасов Золотого Берега. Только мое положение было неопределеннее, двойственнее.

Я не принадлежала ни к проповедникам спасения, неожиданно и театрально являвшимся среди нас, ни к спасенным ими. Спастись окончательно мне мешало бремя таинственного греха, несомого всеми, кто жил южнее реки Огайо, ибо в Оберлине считалось, что грех рабовладения неизбежно влечет за собой и все прочие грехи — странные, манящие.

Двойственность эту можно было уподобить положению раскаявшегося людоеда, от которого все еще с опаской ждут того, что, отправившись домой, он поспешит скинуть с себя христианскую одежду и, разукрасив во все цвета кожу, предастся своему дьявольскому магическому ритуалу. И как можно было счесть мое спасение полным и окончательным, если мой отец все еще владел рабами? Как сказал однажды мой приятель, я жирела на негритянском поте.

Слова эти произвели на меня сильнейшее впечатление, меня даже затошнило, а ночью вырвало, хотя следует сказать, что тошноту вызвало не столько раскаяние мое, сколько возникшая перед глазами картина. Мне представилось, как, сидя перед дымящимся котелком, я радостно уписываю похлебку из негритянского пота. После того случая и той рвоты во мне зародилась идея о счастливом и высоком моем предназначении. Я увидела себя — и картина эта и сейчас всплывает в памяти — в белых развевающихся одеждах, маленькая девочка со скромно потупленными глазами, но горящая огнем благородного предначертания, девочка, умоляющая отца исправиться, спастись, и в конце концов убеждающая его ступить на праведный путь, и он делает этот шаг под восторженные крики темнокожих, в таких же, как у меня, развевающихся белых одеждах, что было странно, ибо темнокожие в Старвуде — ни тетушка Сьюки, ни старый Джейкоб, ни Марти и никто из слуг — белых одежд, конечно, не носили.

Я доверила этот спасительный план моей лучшей подруге Элли Петтигрю, розовощекой и бойкой Элли, чей бодрый дух и здоровое животное начало умели противостоять любым строгим постам и изнурительным молитвам. Элли сочла мой план превосходным. Она, как я заметила, даже чуточку позавидовала открывшейся передо мной замечательной возможности. Ее собственный отец самым унылым и безнадежным образом был уже спасен.

Человек подошел ко мне, невысокий, не толстый, но коренастый, какой-то квадратный, плотный, из тех, чья комплекция заставляет опасаться за швы на их сюртуке или прислушиваться, не заскрипит, не взвоет ли по-звериному кожа их сапог или ремня, когда они отдыхают, тяжело развалясь в кресле. О, как ясно помнится мне это лицо! Небритая щетина подбородка и глаза, совершенно необыкновенные: выпуклые, серые и очень внимательные, словно направлены они исключительно вовне, а внутри за непроницаемым стальным забралом взгляда нет никакой жизни.

Но, возможно, внешность эта была и обманчива, потому что, приблизившись и пригвоздив меня взглядом, человек произнес слова, вовсе не подходившие к такому лицу.

— Леди, — произнес он и запнулся, словно усомнившись в правильности сказанного. — Леди, — повторил он, — не очень-то хочется мне делать то, что я сейчас сделаю, однако, леди… — Он опять запнулся, а потом закончил решительно и определенно: — Я шериф этого округа.

Кое-кто из стоявших возле могилы подтянулся к нам, и шериф обращался теперь к этим людям:

— Призываю вас всех в свидетели, — сказал он официальным тоном, после чего опять повернулся ко мне: — Заявляете и подтверждаете ли вы, что ваше имя Аманта?

— Да, сэр, — сказала я, чувствуя ток крови в жилах.

— Заявляете и подтверждаете ли вы, что зоветесь Аманта Старр?

— Да, конечно! — воскликнула я. — Это же мой отец здесь… — И я метнулась к свежей могиле.

Квадратный человек тут же выбросил вперед руку и, как стальными клещами, стиснул мне плечо.

— Аманта Старр, — по-прежнему официальным тоном сказал он, — если вы зоветесь именно так, то тем самым подтверждается, что вы являетесь отпрыском некой Рени, невольницы, принадлежавшей Арону Старру, ныне скончавшемуся, и…

И я мгновенно поняла, что это правда, поняла с абсолютной ясностью, словно понимала это всю жизнь, и в безотчетном смутном порыве, в последней отчаянной надежде всем существом своим потянулась к бедной могилке возле зарослей можжевельника, и, в мгновенном прозрении перенесясь в прошлое, вновь стала ребенком, лежащим в уютной могильной колыбели под солнечным небом в тени деревьев.

А голос все бубнил:

— … и в качестве ее отпрыска законодательством штата вы определяетесь частью движимого имущества Арона Старра, ныне скончавшегося, и все притязания на его имущество, буде они воспоследуют, распространяются и на…

— Послушайте, шериф, — прервал его один из участников траурной церемонии, — возможно, у этой леди… этой девушки есть бумаги…

— Хм… — буркнул шериф и обратился ко мне: — У вас есть бумаги?

— Бумаги?

— Да, бумаги! Документ! — пояснил шериф. — Бумаги, по всей форме выправленные вашим папашей. Он сделал вам бумаги? Столько денег угрохал, на Север учиться послал, так неужели же бумаг не выправил? — На лице его отразилось возмущение. Теперь его голос звучал негодующе. — Подумайте хорошенько. — Негодование нарастало, как снежный ком. — Если вы не найдете бумаг, мне придется сделать то, что делать очень не хочется, что будет очень неприятно и мне и вам! — Он раздраженно потряс меня за плечо, словно вознамерился всеми силами заставить меня вспомнить.

Но вспоминать мне было нечего.

— Ну а завещание? — произнес кто-то из толпы. — Может, в завещании…

— Я должен выполнить положенное, — сказал шериф.

— Да, но если есть завещание…

— Да, сэр, завещание, конечно же, есть, — послышался голос сзади, и я обернулась к этому лучу надежды в сгустившемся мраке кошмара. Это был пожилой состоятельный господин, встреченный мною на извозчичьем дворе, господин, так любезно принявший во мне участие. — Завещание есть, — повторил он, — и вам, джентльмены, отлично известно, когда оно вступает в силу, — ведь все вы землевладельцы, несомненно, пекущиеся о том, чтобы привести в порядок дела, прежде чем отправиться к берегам блаженных!

Состоятельный господин, видимо, наслаждался наступившей вслед за этим тишиной. Участники траурной церемонии молча глядели на него.

— Я имею в виду, джентльмены, что сначала требуется уплатить долги. — И он еще раз просмаковал наступившую тишину. — И поэтому, джентльмены, — заключил он, — если вы толкуете об Ароне Пендлтоне Старре, то можете не продолжать, так как из газет вы, должно быть, знаете, что суд округа Файет штата Кентукки наложил арест на все его имущество, вплоть до последнего цента и последнего комка грязи на его плантации и…

— Мистер Мармадьюк, — холодно прервал его первый возражающий, — понимать ли вас так, что именно вы претендуете на отчужденное имущество и в том числе на… — и он кивнул в мою сторону.

Мистер Мармадьюк пожал плечами.

— Суд присудил его мне, — сказал он, — потому что в него вложены мои деньги. Только с их помощью сей достопочтенный джентльмен мог блудить сколько душе угодно, и денег я ему передал столько, что если продать все, что здесь есть, — и широким жестом господин охватил окрестный пейзаж: поля, надгробные плиты, усадебный дом вдали и меня, стоявшую рядом, — и то не окупится.

— Вы хотите забрать ее прямо сейчас, здесь, с могилы ее…

— Господи Боже! — ужаснулся кто-то. — Забрать на кладбище, с похорон, и кого!..

И тут с лицом мистера Мармадьюка произошла какая-то страшная перемена. Теперь оно не было лицом пожилого господина, которого я видела в конторе извозчичьего двора. Что-то внутри исказило, искорежило его черты. И это новое лицо произнесло:

— Я уступлю права на эту рабыню за тысячу двести долларов. Уступлю любому. Прямо сейчас.

Внезапно я увидела даму в густой вуали и черном манто; она стояла поодаль от остальных, и фигура ее показалась мне странно знакомой. Потом я увидела, как она поспешно двинулась к усадебному дому, возле которого были оставлены экипажи. Гибкое, неуловимо характерное движение торса, когда она садилась в экипаж, подсказало мне, кто эта женщина. Это была мисс Айдел. Нет, невозможно, немыслимо! И тем не менее это так.

— Мисс Айдел! О мисс Айдел!.. — тоскливо выкрикнула я, вырываясь из стальных тисков квадратного джентльмена.

Но экипаж уже был далеко.

И опять голос мистера Мармадьюка:

— Да, джентльмены, я готов принять долговую расписку от любого из вас, после чего вы вольны освободить ее. — Он вновь пожал плечами. — Что же касается меня, я себе такой роскоши позволить не могу.

Лицо его расплылось от какой-то извращенной радости.

— Но это чудовищно! — выкрикнула какая-то женщина.

Казалось, мистер Мармадьюк хмуро обдумывает, взвешивает эти слова. Он поднял глаза на женщину.

— Мэм, — сказал он, — вам известно, кто я такой?

— Да, — отвечала та, — да! Вы Сай Мармадьюк.

— Вот именно, — согласился мистер Мармадьюк. — Я Сай Мармадьюк. — Речь его вдруг изменилась. Если раньше он говорил как и все прочие — все эти плантаторы, поверенные, адвокаты, — то теперь в тоне его звучал оттенок угодливости, легкой пародии на речь белого простолюдина. — Вот именно, мэм, Сай Мармадьюк. Не я выбрал это место, чтобы пустить здесь корни, жить и умереть. Нет, мэм, не я! Но случилось так, что я здесь. Я, родившийся в дыре, голодавший и холодавший, росший в хлеву вместе со свиньями, я, чей папаша, когда на дороге показывался экипаж какого-нибудь фу-ты ну-ты джентльмена, тут же отступал в грязь, в канаву, и меня учил поступать так же. Да, так же, и я исходил пешком весь этот край, исходил его вдоль и поперек, с мешком за плечами, в любую погоду, пробавлялся мелкой торговлей — всякими там орешками да наперстками, всяким галантерейным товаром из мешка, таким, какой не вы, мэм, а простой народ покупает, пока не приобрел себе колченогого мула, а там уж стал развозить товар на нем и давать деньги в рост — тоже по мелочи. И вот разбогател, мэм, здорово разбогател, и лет-то прошло всего ничего, каких-нибудь сорок, не больше. Сорок лет пота и крови и хождения по дорогам в любую погоду, чтобы наконец-то иметь удовольствие ссужать деньги благородным господам, вроде мистера Старра, чтобы жилось им вольготнее, чтобы блядовали на Севере сколько влезет, а уж отпускать их черномазых — хошь направо, хошь налево — это уж особое удовольствие.

— Черномазых! — возмутился кто-то из участников похоронной церемонии. — Да ты погляди на нее, Мармадьюк, какая она тебе…

— Черномазые — это те, кого продать можно, — прервал его мистер Мармадьюк, — потому что никакие негры мне не нужны и держать их я не собираюсь. По мне, связать бы их всех одной веревкой, и провались они в тартарары! И эту девку я продам в два счета, она и оглянуться не успеет.

Тут опять раздался голос все той же дамы:

— О пожалуйста, повремените, мистер Мармадьюк! Мы сделаем подписку, благотворительную подписку через церковь Сент-Томаса. Ведь вы же, надеюсь, не откажетесь подержать ее у себя до тех пор, пока не закончится подписка?

— Если ваши вшивые благотворители, мэм, думают выторговывать моих негров и увозить их из Кентукки, чтобы отпускать там на свободу, то им будет легче уломать мистера Астора сесть на хлеб и воду! — Тон мистера Мармадьюка опять артистически переменился. Он вновь заговорил как истинный джентльмен — с безукоризненной, изысканной вежливостью. — Так что с вашего любезного соизволения, мадам, я почтительнейше откланиваюсь и отбываю!

Галантным жестом он приподнял шляпу и поклонился, после чего обратился к шерифу:

— Теперь давайте вашу бумагу, и мы отправляемся.

— Давай-ка иди, девушка, — сказал шериф, слегка подталкивая меня в спину.

Вывернувшись из-под его руки и оглянувшись, я бросила последний, полный отчаяния взгляд на участников траурной церемонии и, протянув к ним свободную руку, крикнула:

— Мой отец!.. Вы же все его знали! Он был вашим другом, другом!

Я увидела их всех разом, всю группу: мужчин в черных сюртуках, дам тоже в черном — цвете, приличествующем скорби, их белые лица выжидательно уставились на меня.

Вперед рванулся не кто иной, как тетушка Сьюки. Из последних сил старуха бросилась на шерифа и, вцепившись в него ногтями, крикнула:

— Девочка моя! Детка! Не дам продавать мою девочку!

Шериф отрывал от себя ее руки и пятился, отстраняясь.

— Если она не заткнется, шериф, — сказал мистер Мармадьюк, — так вдарь ей как следует.

Шериф оттолкнул тетушку довольно сильным движением, так что она упала на одно колено.

— Ты, чучело негритянское, — ровным голосом проговорил мистер Мармадьюк, — я и тебя продам тоже. Тебя в первую очередь! — Он обернулся к пришедшим на похороны неграм, кучкой державшимся поодаль, у самого входа на кладбище: — И вы все, черномазые! — Зычно, так, чтобы те услышали, крикнул он. — Знайте, что будете проданы! На торгах ли или частным порядком, но проданы! Все! До последнего! И никакие хитрости вам не помогут.

И повернувшись, он направился в аллею, туда, где была оставлена пролетка. Подойдя к ней, он обратился к кучеру:

— Если у нее есть чемодан или сундук или еще какие-то вещи, заберите и их. Заберите сразу же, пока черномазые их не сперли. Вещи к ней прилагаются.

— Ладно, — сказал шериф.

В утро новоорлеанских торгов всю нашу партию собрали в задней комнате невольничьего барака, или попросту тюрьмы, где царил и заправлял всем мистер Кэллоуэй. Сидя на скамье и прислонясь к стене, я ждала, что со мной будет. Я видела, как надсмотрщик-мулат выкликнул из толпы самого пожилого из всей партии негра, еще крепкого, но уже поседевшего. Старика стали причесывать. Какая-то женщина выщипала у него из шевелюры отдельные седые волосы, остальные аккуратно подкрасила черной ваксой. Однако и после всех ухищрений мистер Кэллоуэй не смог бы его продать и был бы вынужден отправить негра на свою собственную плантацию, если б тот не вызубрил так, чтобы отвечать без запинки, свой новый возраст. «Да, сэр маса, сорок три мне, как раз к осени родился, к уборке, так мне мамаша говорила, а холода в тот год наступили позже…»

Невольник твердил свой урок старательно и напряженно, а глаза мои застилали слезы отчаяния и гнева. И вдруг внезапно они высохли, и я подумала, что никогда, никогда не стала бы делать подобного.

Кентуккийцы, которых выбрал мистер Кэллоуэй, были гладкими и упитанными — другие не выдержали бы долгого путешествия вниз по реке, однако в Мемфисе партия пополнилась еще тремя, и эти трое были уже похуже: кожа их была сероватой и шелушилась, волосы — тусклыми и рыжеватыми у корней — признак недоедания у негров. Во время краткого пути от Мемфиса их, по распоряжению мистера Кэллоуэя, усиленно кормили со зловещей заботливостью страсбургца, откармливающего гуся для фирменного своего паштета.

В глубине комнаты напротив мистер Кэллоуэй наблюдал, как в деревянную лохань льют кипяток, после чего по его знаку один из приобретенных в Мемфисе негров, стянув рубашку и выпутавшись из штанов, подгоняемый тычками трости мистера Кэллоуэя, ступил в лохань. Все произошло так быстро, что я глазам своим не поверила. Чернокожий стоял в лохани совершенно голый, и белый пар клубился вокруг его исхудалого темного тела, а я глядела на него, и мне казалось, что я вижу это во сне, дурном и непристойном, и после первого шока, наблюдая эту картину уже хладнокровно, я чувствовала, когда вновь обрела способность чувствовать, себя виноватой, будто сама воображением своим нарисовала эту непристойность.

А потом я заметила обращенные на меня взгляды и ухмылки.

И я просто зажмурилась, как будто стоило плотно закрыть глаза — и все тут же исчезнет. Однако хихиканья не прекращались.

Тогда я устыдилась собственной слабости. Нечего трусить, надо открыть глаза.

Сгрудившиеся вокруг лохани трудились над негром — терли его щеткой, потом вытирали мешковиной, а после, впихнув в него очередную принудительную порцию кукурузного хлеба с салом, вдобавок натерли его жиром, смешанным с золой, так, чтобы кожа его блестела. В довершение негра обрядили в полосатые брюки, рубаху из набивного ситца, широкополую шляпу и рыжие башмаки — вид умопомрачительный, знай наших!

Что касается меня, то мистер Кэллоуэй, сочтя мою одежду «какой-то невеселой», приказал принести красную ленту. Ленту эту мне было велено обвязать на талии, сделав бант. Я честно попыталась выполнить распоряжение, но не смогла. Пальцы словно распухли, раздулись как тыквы или, вернее, как свиные пузыри, которыми я вместе с цветными детьми некогда играла в Старвуде, когда кололи свиней. Шэдди всегда припасал для меня эти пузыри и делал из них маленькие воздушные шарики.

— Черт! — рявкнул мистер Кэллоуэй, выхватывая у меня ленту. Тяжело дыша и посапывая, он кое-как завязал мне злополучный бант. Вот теперь веселья хоть отбавляй!

Надсмотрщик-мулат, выбрав из партии десяток невольников, построил нас и вывел на улицу.

— Только без глупостей, девочка! — приказал мне перед этим мистер Кэллоуэй.

Возможно, эти слова, возможно, вид прохожих на улице, обычных людей, спокойно идущих по своим делам, а возможно, свежий воздух, солнце и красота цветущей камелии, розовой на желтоватом фоне облупившейся стены, так подействовали на меня, что я совершенно неожиданно и непредумышленно совершила странный поступок. Поступок этот удивил даже меня саму. Я попыталась бежать.

Но не успела я сделать и двух шагов, как почувствовала на своем плече железную хватку руки мистера Кэллоуэя. Он с силой развернул меня к себе лицом, отчего я закричала, но прохожие лишь с любопытством оглянулись на нас. И по сей день я помню лицо одного из прохожих, как помню и того джентльмена, что стоял с поднятой рукой, когда меня увозили от отцовской могилы, — застывшая фигура эта навеки запечатлелась в моей памяти. Подобной застылости мистер Кэллоуэй, однако, отнюдь не проявил. Рванув меня за плечо, он приблизил ко мне лицо, губы его под черными усами раздвинулись, сердито зашевелились, обнажив желтоватые зубы.

— Дура, — произнес он, — дура проклятая! Хотела мне торги сорвать? Лучше не пытайся! Я и не таких обламывал, и тебе шею сверну, если на торгах не получу свои пять долларов!

Цепочка невольников под предводительством мулата-надсмотрщика между тем успела уже уйти далеко вперед. Люди двигались медленно, согнувшись, как двигаются батраки в поле, опасливо ставя ноги в башмаках на непривычно гладкий тротуар и слегка вытянув шею, поматывая головой из стороны в сторону, мерно, как бредущая к хлеву скотина.

— Давай поторапливайся, — скомандовал мистер Кэллоуэй, и я поспешила за ним по banquette — так в Новом Орлеане зовется тротуар, — держась поближе к оштукатуренным стенам домов, таким живописным в своем изящном многоцветье — разных оттенков серого, светло-бежевого, с резными балконами, утопающими в цветах и вьющейся зелени, свисающей фестонами под стать резным узорам балконов, мимо старой желтолицей мулатки в красном тюрбане и необъятной черной юбке; мулатка эта торговала сладкими пирожками, как я узнала позже, из рисовой муки и предложила мне пирожок: «Мадемуазель, мадемуазель, сюда, купите!»; мимо собора, где через открытые двери я увидела в сумеречной глубине теплившиеся свечи. И все время возле меня поскрипывали наваксенные сапоги мистера Кэллоуэя.

Мы приблизились к высокому красивому зданию на пересечении двух улиц, а точнее, Ройял-стрит и Сент-Луис-стрит, и через маленькую дверь черного хода вошли внутрь, где долго шли по каким-то коридорам, пока надсмотрщик не остановился и вся партия не собралась вокруг него; в полумраке, теснясь друг к другу, все ждали, и в тишине слышалось напряженное взволнованное дыхание.

Потом мистер Кэллоуэй провел нас в большой, благородных пропорций зал, украшенный колоннами, настенной росписью, с черно-белым мраморным полом — словом, красивее этого зала мне еще не доводилось видеть. В этом зале освещенные солнечными лучами сидели дамы и господа. И когда мы вошли, жмурясь от неожиданного солнечного света, взоры всех собравшихся обратились к нам. Под этими взглядами мистер Кэллоуэй вызывающе молодцеватой походкой, закусив сигару еще более лихо, чем обычно, прошел к возвышению, где стоял стол. Мы потянулись за ним.

Я забыла сказать, что здание это назвалось отель «Сент-Луис».

Торги начались, совершенно обычные, как я думаю, если не считать того, что элегантность обстановки заставляла аукциониста несколько приглушать зычные свои крики. Он выкликал тот или иной выставленный на продажу живой товар, перечисляя его стати и особенности и предлагал заинтересовавшимся осмотреть товар самолично. После этого следовал осмотр: проверяли зубы, осторожно выворачивали веки, сгибали и разгибали суставы, чтобы посмотреть, не хрустят ли, задирали юбки, приподнимали штанины, проверяя ноги, расстегивали ворот рубашки, чтобы удостовериться, нет ли на коже клейма — клейменный раб почитался плохим рабом, — внимательно изучали руки (если покупатель был владельцем хлопковой плантации, то его интересовали негры с сильными руками и гибкими ловкими пальцами — руки профессионального сборщика хлопка). И в течение всего осмотра тот или другой невольник стоял молча и неподвижно, с отсутствующим видом или же с легкой улыбкой, уверяя, что «Да, сэр, да, сорок три годочка прошло с той жатвы», как лгал седовласый негр, в то время как я ненавидела и его, и всех остальных.

Я стояла, глядела и чувствовала, что вынести это не в состоянии. Нет, я плюну в лицо тому, кто вывернет мне веко, вцеплюсь зубами в палец, который приподнимет мне губу; я не допущу, не допущу этого!

Потом настал мой черед. Я поднялась на помост и, повинуясь приказу, стала медленно вертеться.

Когда аукционист приглашал желающих осмотреть невольника лично и кто-то первым выходил вперед, обычно наступало легкое замешательство: будущие соперники вежливо пропускали друг друга. Но тут ко мне сразу же двинулся молодой человек, стал протискиваться, расталкивая всех, и тянуть вверх, к аукционисту, палец правой руки. Я видела его поднятую руку и как поблескивал бриллиант на оттопыренном пальце — ах, вот и он, этот палец! И я почувствовала, как стискиваю зубы.

При этом я не сводила глаз с этого человека, молодого, щеголеватого, чрезмерно щеголеватого, потому что сквозь внешний лоск в нем проглядывала какая-то неотесанность, словно лишь недавно он переехал сюда из какой-нибудь миссисипской глубинки, вылез из тростниковых зарослей, из-под кустов хлопчатника, расфуфырился и, нацепив бриллиантовое кольцо, которое купил, заложив своих негров, отправился на аукцион. Пробираясь вперед, он толкнул локтем какого-то мужчину и не извинился.

Мужчина, слегка отстранив от него свое плотное тело, окинул быстрым взглядом молодого человека, его поднятый кверху палец и не спеша вскинул собственную правую руку с зажатой в ней наперевес тяжелой, с серебряным набалдашником тростью.

— Сэр, — сказал он уверенным звучным голосом, — я ставлю две тысячи долларов.

В наступившей тишине молодой человек обернулся и изумленно воззрился на соперника. Тот был немолод, роста чуть выше среднего, одет в черный сюртук, с лицом квадратным и очень румяным, с квадратным же подбородком, серыми, широко расставленными и чуть навыкате глазами, серыми со стальным отливом волосами, аккуратно зачесанными назад — их можно было бы стянуть бантом на затылке. Мужчина стоял подняв трость и, видимо, забыв об окружающих.

Придя в себя, молодой человек сказал:

— Эй, погодите-ка, я все-таки взгляну на девушку.

И с этими словами он сделал шаг по направлению ко мне.

— Предлагаю, — по-прежнему звучно сказал мужчина постарше, — джентльмену отказаться от осмотра, если он не собирается перекрыть мою ставку.

Молодой человек так и вскинулся:

— Послушайте, — заметил он, — не мешайте мне!

До моего слуха вдруг донесся обрывок разговора в передних рядах:

— Это вы о нем? — сказал кто-то, видимо отвечая на вопрос о мужчине с тростью, и добавил с непонятной мне многозначительностью: — Но это… это же Хэмиш Бонд!

Между тем тот, о ком шла речь, чуть опустив свою трость, заговорил опять:

— Я вовсе не мешаю, но я…

— Нет, мешаете, хамите! — Молодой человек вспрыгнул на помост. Положив руку мне на плечо, он повернул к себе мое лицо и сказал: — А сейчас, девушка, давай-ка…

— Я могу, — очень спокойно сказал Хэмиш Бонд, обращаясь к аукционисту, — снять свою ставку, если джентльмен желает продолжать осмотр. Только вряд ли его ставка будет выше, если он вообще намеревается сделать ее.

— Чего-чего? — Молодой человек соскочил с помоста и бросился к Хэмишу Бонду.

Но тот не обратил на него ни малейшего внимания. Глядя на аукциониста, он продолжал:

— А присутствующим дамам и господам я советую не тратить время на человека, который пришел сюда лишь для развлечения, более приличествующего веселым кварталам, нежели солидным торгам.

Молодой человек теперь наскакивал на Хэмиша Бонда с криком:

— Нет, вы скажите прямо, что это про меня!

Остановив на нем тяжелый взгляд своих глаз навыкате, Хэмиш, казалось, только сейчас заметил молодого человека.

— Да, — неспешно, даже меланхолично сказал он, — в веселых кварталах вам только и место!

С первым да Хэмиша рука молодого человека нырнула куда-то за пазуху и на секунду замерла, а с последним его словом в руке сверкнула сталь — бритвы или лезвия ножа, — четко и неумолимо.

Какая-то женщина вскрикнула.

Но драка окончилась так же мгновенно, как и началась. В воздухе мелькнул набалдашник трости. Как опустилась трость, я не видела, не слышала я и крика боли. Просто когда толпа отпрянула, я увидела скорчившегося молодого человека, который с искаженным от страдания лицом держал левой рукой сломанную кисть правой.

Увидела я, и как Хэмиш Бонд, тяжело опираясь на трость, шагнул вперед, топча выроненный на пол нож; свесив крупную голову и слегка вытянув шею, он пристально разглядывал стонущего от боли молодого человека, и на лице его читалось хмурое и невеселое удовлетворение. И еще я помню чувство, какое испытала сама — в нем было все: и волнение, и надежда, и благодарность за поступок, как я думала, сделанный, чтобы защитить меня, и легкая дрожь опасения, страха. Страха, перемешанного с необъяснимым воодушевлением.

Движением правой ноги Хэмиш Бонд отшвырнул нож в сторону и подошел к помосту. Я увидела, что он слегка хромает, правая нога его плохо сгибалась в колене, так что каждый шаг свой он неспешно помечал тростью. Уже на помосте он оперся о трость и, не обращая на меня никакого внимания, протянул аукционисту банкноту.

— Сдачу пришлете мне на дом после обеда, — сказал он. — И бумаги девушки тоже пришлите.

Нацеливаясь взять банкноту, аукционист все же сказал:

— Знаете, мистер Бонд… все это дело… как-то не очень…. Молодой человек хотел произвести осмотр… вы же… Я это не в порядке осуждения, но… не положено…

Он еще мямлил что-то, но Хэмиш Бонд не стал слушать, а руку с банкнотой слегка отвел.

— Если вы недовольны сделкой, — заметил он, — я ее аннулирую.

Сердце мое упало.

Но аукционист судорожно выхватил банкноту.

— О нет, нет, — заверил он Хэмиша Бонда, — я не хотел вас обидеть, мистер Бонд! Я просто… просто…

Под взглядом Хэмиша Бонда поток его извинений иссяк, как ушедший в песок ручей.

В наступившем молчании Хэмиш Бонд повернулся ко мне.

— Идем, девочка, — сказал он.

Но сам он пошел впереди. Он шел, не глядя ни вправо, ни влево, слегка припадая на правую ногу, твердо, с четкостью метронома, постукивая своей тростью по мраморному полу, и квадратная в черном сюртуке спина его удалялась по черно-белым квадратам, сливаясь с колоннами и настенными росписями.

И вот он уже далеко, и я чувствую себя одинокой, покинутой. Хотелось закричать, броситься за ним следом.

Хозяин мой уже открывал тяжелую входную дверь, когда я нагнала его.

— Очень красивое платье, — сурово сказал Хэмиш Бонд, дотрагиваясь кончиком трости до моего подола, в то время как я стояла перед ним в столовой, вызванная для осмотра.

Платье действительно было очень красивым. Склонив перед ним голову, я не удержалась, чтобы не погладить легонько розовую юбку с буфами и шоколадно-коричневой отделкой. Кончик трости все еще касался моего подола.

Потом я услышала его голос:

— Я велел Мишель попросить тебя показать какую-нибудь из обновок только потому, что… — Он замялся, и я услышала, как он переминается с ноги на ногу, — …потому что, — докончил он, — я собирался пригласить тебя поужинать со мной.

Я по-прежнему стояла потупившись.

— Конечно, — продолжал он, — если тебе так больше нравится, можешь поужинать как всегда с Мишель, но…

Он опять замялся, потом вдруг спросил:

— Ты не возражаешь?

— Нет, сэр, не возражаю, — сказала я, по-прежнему не поднимая глаз. Что мне еще оставалось делать?

Итак, он сел во главе большого стола напротив серебряного шандала, я устроилась сбоку, немного справа от него, а Джимми, на сей раз не в рваной, растерзанной на груди рубашке, обнажавшей его потное мальчишески худое тело, а в застегнутом на все пуговицы черном сюртуке, разливал нам кларет. Хэмиш Бонд старался поддерживать беседу, говоря на всевозможные отвлеченные темы: о погоде, своей поездке на плантацию в верховьях и выращивании сахарного тростника; я же поднимала глаза от тарелки лишь для односложных «да, сэр», «нет, сэр». Вскоре беседа иссякла и наступила тишина. Я не глядела ему в лицо, но видела его руку на белой скатерти, видела, как тянется его правая рука к рюмке, рука сильная, узловатая, загорелая, поросшая редкими, но жесткими черными волосками. Потом я вдруг изумленно увидела то, чего раньше не замечала: указательный палец этой руки был изуродован, на нем не хватало фаланги и оканчивался обрубок круглой, в шрамах культей.

Я смотрела, как пальцы его медленно вертят рюмку, а затем замирают.

Потом своим звучным, заполняющим всю комнату властным голосом он сказал с каким-то сдержанным негодованием:

— Глупость какая!

Я бросила на него быстрый взгляд, но в лице он не изменился, разве только глаза блестели больше обычного.

— Глупость! — повторил он уже спокойнее. — Незачем тебе здесь ужинать, и мне незачем слышать, как несу бог знает какую чушь! Я просто думал, что мне будет не так одиноко, если ты поужинаешь со мной…

Он осекся и, неожиданно подавшись ко мне, спросил с оттенком свирепости в голосе:

— Десерта не хочешь?

Я покачала головой.

— Долли принесет его прямо сейчас.

— Нет, спасибо, — сказала я.

— Тебе больше не придется здесь ужинать, — продолжал он.

Соскользнув со стула, я встала, беспомощно свесив руки.

— Простите, — сказала я.

Он ничего не ответил, и я стала отступать к двери. Возле самой двери я уже чуть не бежала. Взбежав по лестнице в темный холл, я остановилась, чувствуя, как неестественно громко бьется мое сердце. Почему оно так бьется? От бега вверх по лестнице, от страха, от волнения? От всего этого вместе взятого, но еще и от сознания своей победы, своей силы, к которому странным образом примешивалось зримое воспоминание о его руке на белой, освещенной светом свечей скатерти — крепких, смуглых, поросших черными волосками пальцах, вертящих рюмку, культе указательного со страшными шрамами на ней.

Ты живешь во времени, в том коротком отрезке его, который принадлежит тебе, но отрезок этот не только твоя собственная жизнь, но и завершение, итог жизней, протекающих одновременно с твоей. Иными словами, это история, а ты — воплощение этой истории, и ты не столько проживаешь свою жизнь, сколько жизнь, можно сказать, проживает тебя, ибо ты есть то, что делает из тебя История.

Слыша это много раз, зная это доподлинно, мы все-таки стараемся разобраться, понять наше прошлое, то, что прожили или что прожило нас, и вопросы теснятся, требуя ответа, неотступные, как жмущиеся к коленкам дети, выпрашивающие конфетку. Нет, вернее будет другое сравнение: дети, жмущиеся к коленям и требующие сказку на ночь, и если ты выберешь хорошую сказку, они, то есть вопросы, угомонятся и уснут, и ты тоже сможешь отдохнуть.

Ты чувствуешь: стоит только ответить на вопросы — и вот она, свобода.

Что я пытаюсь постигнуть, так это откуда нам известна связь, что существует между путаной твоей отдельностью и историей, что проживается тобой.

Вымокшая в грозу до нитки девушка и перепуганный до смерти одинокий ребенок сливаются воедино в коротком, как миг, отрезке времени, девушку кладет на постель пожилой мужчина, который бормочет ее имя голосом, похожим на стон, и нежно и яростно делает с ней это, а она кричит и плачет. Я чуть было не повторила сейчас то слово, которое говорил мне в Кентукки старый мистер Мармадьюк, предсказывая мою судьбу. Мне захотелось повторить это слово в приступе негодующего презрения к пожилому мужчине и этой девушке, совокупившимся на этой постели, но что-то остановило меня, наверное, потому, что презрение мое было все-таки мимолетным.

Так вот, девушку положили на постель, но как, каким образом случившееся с ней связано с поздними дебатами неких банкиров в ту же ночь в Нью-Йорке, споривших в едких клубах сигарного дыма, споривших запальчиво, сверкая глазами, попивая французский коньяк, или с ночными кошмарами и смертным потом некоего политика в Вашингтоне, или с суровой каменной челюстью старика, сидящего при свече в фермерском доме в Мэриленде, неподалеку от Харперс-Ферри — он отрывает глаза от Священного писания, и гордые губы его шевелятся в молитве о том, чтобы вновь возникло перед его мысленным взором кровавое видение — оправдание всех и вся?

О, кто же есть жертва и кто ее палач?

И рука Хэмиша Бонда ложится на мое бедро, и по животу расползаются щекочущие мурашки от прикосновения шершавого, как наждак, большого пальца. Мускулы бедра расслабляются, тают, и это такая же часть Истории, как предсмертный вопль солдата на бруствере окопа или за колючей проволокой ограждений.

К концу лета 1861 года, первого военного лета, жизнь переменилась. Одерживались победы — происходили победоносные сражения в Виргинии. Однако банки перестали выплачивать деньги монетами. Расплачивались конфедератскими ассигнациями и мелкими купюрами. Взлетели цены. Солдатские семьи бедствовали. Для них собирали деньги, и я знаю, что Хэмиш тоже пожертвовал большую сумму. Все реже и реже суда снимались с якоря, чтобы попытаться прорвать блокаду. Причал замер, на судах царило безлюдье, корабельные палубы стояли опустелые, голые, как деревья в зимнем лесу. Укрытые брезентом буксиры съежились в укрытии Слотерхаус-Пойнт.

А на верфях кипела работа. В Элджирсе под руководством адмирала Семмеса маленький пароходик был превращен в капер «Самтер». Буксиры укрепляли рельсами и мешками с хлопком, готовясь к обороне.

Хэмиша включили в какой-то оборонный комитет.

Так наступил март 1862 года. Большинство воинских соединений теперь ушло из города, отправившись кто куда — в Теннесси, в Борегард. Много, кошмарно много солдат полегло в Шилохе. Затем к заливу вышел Фаррагут; стянувшись к Шип-Айленду, его корабли угрожали штурмом Новому Орлеану. Фаррагут, некогда бедный новоорлеанский мальчишка, теперь стал адмиралом и рвался на родину. День и ночь на верфях стучали молотки — это обшивали броней «Луизиану» и «Миссисипи».

«Это их остановит, — говорили люди. — Такие корабли пройдут всюду, как нож по маслу». — «Не успеют, — возражал Хэмиш, — Фаррагут вот-вот нагрянет».

В устье укрепили форты — Форт-Джексон и Форт-Сент-Филипс. Говорили: «Форты они не возьмут. Линию обороны им не прорвать».

— Взорвут они вашу линию обороны, — возражал Хэмиш. — Что им какие-то железные цепи и остовы старых шхун! Возьмут они форты как миленькие! А тогда… — И он взмахивал рукой в безнадежном отчаянии. — Чтобы какая-то рухлядь остановила противника… А что эти старые посудины как не рухлядь?

Однажды Хэмиш взял меня с собой в Форт-Джексон, самый мощный из фортов на правом берегу реки. Сидя в коляске, я глядела на кирпичную громаду, выступающую из влажных зарослей, поросшую мхом, позеленевшую, как ископаемая ящерица; две маленькие человеческие фигурки на парапете совершенно терялись на фоне закатного неба. Мимо текли грязные воды реки, на берегу темнел лес. Место подавляло унынием — и за такое умирать?

Из глубины форта донеслись звуки горна. Сигнал замер вдали, и слышнее стали стрекот цикад и жужжанье комаров на болотах.

Наверное, я обязана этим генералу Батлеру. Зверю-Батлеру, как стали звать его в Новом Орлеане и всюду до самого Лондона после печально знаменитого приказа номер двадцать восемь, по которому каждая жительница, выразившая пренебрежение к солдату или офицеру Федеральной армии, тем самым ставит себя в положение платной жрицы любви и как к таковой к ней и следует относиться. Или же, если отступить еще на шаг дальше, я обязана этим некой новоорлеанке, ехавшей с дочкой в конном омнибусе, вернее сказать, не конном, а тащимом мулами. А сделав еще один шаг к истокам, я обязана этим золотым нашивкам на мундире одного из командиров армии Фаррагута, нашивкам столь ярким, что сидевший рядом ребенок потянулся к ним, сказав матери: «Смотри, какие красивые!» В ответ на это захватчик погладил ребенка и назвал девочку «милой крохой». Но патриотически настроенная мать плюнула в лицо офицеру, что и побудило генерала издать приказ.

Вскоре после того я шла по улице. Дело было ранней осенью, месяцев шесть спустя после сдачи города, в один из тех дней, когда луизианское лето все еще медлит уйти и цветут вьющиеся розы и бугенвилеи во всем своем южном великолепии, но дующий с моря ветерок уже по-осеннему прохладен и пощипывает горло, как терпкое вино. Я шла по улице в сонном оцепенении, которое хранила все эти дни, несмотря на бешеное возбуждение вокруг, и которое заставляло меня смотреть на события отстраненно. Мне казалось, что все это не мое, не про меня.

В руке я несла сверток. В свертке было тонкое нижнее белье, а точнее говоря, два корсетных чехла, которые мне предстояло вышить, потому что с некоторых пор в моей небольшой, но пристойной комнатке на окраине я зарабатывала этим на жизнь. Надо ли говорить о том, что чехлы эти принадлежали не местным дамам. У местных дам в то время просто не было денег, а кроме того, им было не до нарядов и обновок, так как думали они лишь о сыне, сражавшемся в Виргинии, или о муже, павшем в Шилохе, которому никогда больше не коснуться кружева их корсета, не восхититься изяществом тонкой вышивки. Нет, чехлы, что я несла, должны были скрыть жесткий китовый ус, поддерживающий стойкую добродетель верных жен офицеров-федералов.

Ибо жизнь, которую вели эти все еще необстрелянные федералы, пришедшие в город через неделю после предпринятого Фаррагутом штурма, с каждым днем становилась все вольготнее и пышнее. Театр военных действий переместился в верховья, к Батон-Руж, к Порт-Хадсону и Виксбергу. Господь благоволил к янки, даруя им победы. Что же до Батлера, то он был слишком занят устрашением гражданского населения, чтобы вникать в безумные проекты Фаррагута и предоставлять в его распоряжение военные силы.

Итак, мне предстояло сделать вышивку на корсетных чехлах.

Идя со свертком, я свернула за угол и совершенно неожиданно лицом к лицу столкнулась с тремя солдатами-федералами, двое из которых были румяными и растрепанными фермерскими пареньками в мундирах нараспашку и колечками кудрей, застенчиво выбивавшимися из-под строгих форменных фуражек; третий же был капрал с внешностью приказчика — острый нос, плотно сжатые тонкие губы, бледное лицо и фуражка, посаженная на голову аккуратно и очень прямо, с математической точностью. Так насаживают на изгородь чугунный горшок для просушки. Я едва не наскочила на них и на секунду застыла, словно окаменев.

Парнишки тоже окаменели или же, что вероятнее, реакцию их, и без того небыструю, замедлила утренняя порция рома. Во всяком случае, они стояли передо мной как вкопанные, неуклюжие и расхристанные, в криво сидевших на них мундирах, вылупив на меня глаза — голубые и слегка помутневшие. Переведя дух, я пришла в себя и отступила, сойдя с banquette и слегка придерживая кринолин, чтобы солдаты могли пройти.

Парнишки пробурчали что-то невнятно-учтивое, а один из них, вяло заигрывая со мной, даже улыбнулся улыбкой, сильно обнажавшей зубы и десны. Я тоже улыбнулась, уверенная, что на этом столкновение наше окончилось.

Но я ошиблась.

Бледное лицо похожего на приказчика капрала вновь возникло передо мной, и в меня уперся, метя мне в лицо, как пистолет, его бледный палец, дрожащий в праведном гневе школьного учителя-педанта. Бледные губы, тоже подрагивая, произнесли:

— Я солдат Соединенных Штатов Америки, и вы меня оскорбили!

Думаю, у меня слегка отвисла челюсть. Я онемела.

Мой обвинитель бросился за поддержкой к товарищам:

— Вы же видели, — запальчиво принялся он объяснять, — как она нас оскорбила!

Парнишки поглядели на него, на меня, потом переглянулись.

— Вот тупицы! — раздраженно воскликнул капрал. — Неужели вам не ясно, что она вас оскорбила!

Но парнишки лишь улыбнулись, криво и застенчиво, совсем потерявшись под плетью его резкого голоса.

— Ничего я такого не видел, — выговорил наконец один из них, переминаясь с ноги на ногу.

Обвинитель задохнулся от возмущения, но сделал еще одну попытку воззвать к их разуму.

— Она сошла с тротуара, — пояснил он, — разве не так?

Те закивали.

— Ну вот, — сказал капрал, словно выдвигая в споре веский аргумент.

Но один из парнишек-фермеров к этому времени все же успел оценить ситуацию.

— Может, она просто пройти хотела, — заметил он.

Для бледного капрала это оказалось слишком. Я подумала, что ему дурно. Но взяв себя в руки, он продолжал отстаивать свою правоту.

— Послушайте, — сказал он, — мы в Новом Орлеане, верно?

Солдаты кивнули.

— Если эта… если она, — с гримасой отвращения он дернул подбородком в мою сторону, — если она здесь живет, значит, она местная, так или не так? Она бунтовщица и бунтует против Союза, а если она бунтует против Союза, значит, она владеет неграми и воображает себя знатной дамой, а если она воображает себя знатной дамой, значит, считает вас отребьем, ничтожными янки! Дама не будет сходить с тротуара просто так перед всяким, нет, не будет! Неужели вы не понимаете? Не понимаете, да?

И не давая им времени осмыслить услышанное, он продолжал:

— А если она сошла с тротуара перед вами, значит, она считает, что вы отребье, и не хочет пачкаться об вас. И об меня она тоже боится испачкаться!

И напрочь забыв о своих спутниках, он принялся тыкать пальцем мне в лицо. Он тряс этим пальцем, крича:

— Да! Ты, ты! Ты думаешь, что я ничтожество, что я отребье!

Я попыталась что-то сказать. На самом деле сказать можно было многое. Дикая нелепость этой сцены начала постепенно доходить до моего сознания. Если б этот кретин только знал, кто я такая! Рабыня, совсем недавно получившая драгоценную вольную, девчонка-негритоска, выторгованная Хэмишем Бондом, дитя, зачатое во грехе, долго-долго шедшее к свободе!

Наверное, видно было, как я с трудом удерживаюсь от смеха.

— Так ты еще смеешься надо мной! — взвизгнул он. — Ладно! Я проучу тебя, б… ты этакая!

Он схватил меня за левую руку.

Я дала ему пощечину. Увесистую, звонкую пощечину — влепила прямо по щеке, ударила, удовлетворенно хмыкнув вместе с ударом. Удар был такой силы, что, когда я отняла руку, на бледной щеке его осталось розовое пятно. Мне стало весело, хотелось захихикать ему в лицо. Напряжение ослабло, странная оцепенелость, длившаяся сколько? — не минуты или часы, а годы — сменилась ощущением легкости, словно спало заклятье.

Я сказала, что мне стало весело, но в то же время я понимала всю серьезность происходившего.

Серьезность нарастала, грозя перейти в нечто ужасное. Он схватил теперь меня за обе руки и заявил, что я арестована. Сказал, что я проститутка и дерзкая бунтовщица. Он тряс меня, и мне было больно. И тут я услышала этот голос.

Голос скомандовал:

— Капрал, смирно!

Но капрал по-прежнему не отпускал меня.

И опять этот голос — чудесный, звонкий, сильный и чистый, как звук трубы, прекрасный голос:

— Отпустите женщину, капрал! Отпустите немедленно, если не хотите попасть под трибунал!

Голос этот наконец сумел прорваться сквозь обуявшую капрала ярость. Капрал вытянулся в струнку. Лицо его еще больше побледнело, ноздри задрожали, дрожали и губы. Потом губы выговорили:

— Я действовал в соответствии с генеральским приказом номер двадцать восемь, сэр!

— Приказ номер двадцать восемь не дает вам права чинить насилие над дамами, — произнес голос, и я слегка повернула голову в сторону, откуда несся голос, и вот он, в это мгновение я могла отчасти разглядеть его — довольно рослый, в синем мундире, стройный, прямой, широкоплечий молодой капитан, сверкавший глазами от ярости.

— Я брал ее под арест, — сказал капрал, указав на меня. — Она меня оскорбила! — почти выкрикнул он в новом приступе истерики.

— Смирно! — опять скомандовал капитан.

Бедный капрал, весь дрожа, вытянулся в струнку.

Между тем капитан принялся расспрашивать солдат.

— Эта леди оскорбила вас? — спросил он.

Парни подумали.

— Нет, сэр, — решил наконец один. — Она просто хотела пройти, так я думаю.

Капитан опять повернулся к капралу, спросил его фамилию, часть и записал сведения.

Я глядела в белое дергающееся лицо капрала и думала, что навсегда запомню произошедшее, запомню эту злобу, эту долго копившуюся обиду на жизнь, обиду, так неожиданно излившуюся, но запомню из-за чистого, звонкого, как звук трубы, так не похожего на гнусавое шипенье капрала, голоса красавца капитана, легко, четко и непринужденно отдающего команды, которые впечатали это в мое сознание.

Теперь красавец обратился ко мне:

— Могу я попросить вас, мадам, проследовать с нами и дать показания?

Я почувствовала смятение, дрожь в коленках.

— О сэр, — взмолилась я, — отпустите его, пожалуйста, и меня отпустите. Мне надо домой, я ведь домой шла, я…

И тут я увидела возле капитана еще одну фигуру, внезапно выступившую вперед. Человек этот вглядывался в меня, силясь рассмотреть мои черты, затемненные полями шляпы. Сама я находилась в таком волнении, что лицо этого человека расплывалось передо мной. И я услышала голос, вскрикнувший:

— О, Мэнти! Мисс Старр!

Лицо и голос принадлежали Сету Партону. И впервые он назвал меня Мэнти.

Потом вернулся Тобайес.

Он выполнил свой долг — был при Чикамоге, Нэшвиле, Франклине, участвовал в бесчисленных мелких стычках и перестрелках, проводил томительные часы, охраняя военные объекты, находился среди выдержавших внезапную ночную атаку на посты федералов кавалеристов Форреста, когда люди едва не поддались панике.

Но теперь все это было позади. Как и моя работа в школе. Мы снова были вместе, готовясь начать жить заново и заново отстроить наш мирок, полный любви, доброты и нежности.

Но внешний мир не оставлял нас в покое. Нас навещала мисс Айдел, одна или с полковником, привозила вино и фрукты, много смеялась и со смехом рассказывала о Сете, называя его при этом очаровательным. (Я же думала о том, как не подходит такая характеристика Сету.) Заходили офицеры, переполненные рассказами и спорами о войне и политике. Один из них собирался обосноваться в Луизиане и был очень увлечен своим проектом. «Дело верное, — говорил он. — Да что там, я знаю человека, который два года назад приехал сюда и арендовал у правительства 2000 акров конфискованной земли. Так, господи боже, он теперь богатый человек. И негров имеет от правительства, и все, чего только ни пожелаешь, — вот вам прелесть свободного труда. Это то, что нужно…»

— Да, за восемь долларов в месяц, — съехидничал Тобайес.

Но другой офицер немедленно парировал:

— Да, плата невелика, но и этого слишком много, если они напрочь отказываются работать! Впрочем, теперь черномазые знают, что если начнут волынить, военный комендант отправит их на общественные работы, где они вообще не получат ни цента!

— Но не можем же мы держать здесь армию вечно! — сухо заметил Тобайес.

Так внешний мир проникал в призрачный мирок моего счастливого благополучия — улыбка мисс Айдел, которой она одаряла, как одаряла вином и фруктами, планы на будущее и споры, и расшитые золотом офицерские мундиры, — а я ненавидела все это.

Даже приезд Сета — а приехал он вскоре после Аппоматокса и убийства мистера Линкольна, — когда схлынула радость встречи, вызвал у меня приступ раздражения, хотя я и угрызалась чувством вины — ведь в конце концов он был лучшим другом моего мужа и, при всей его странности, другом верным ему и необходимым. Мучительное и болезненное правдоискательство Сета, его сдержанная страсть казались необходимым контрастом ясному и непоколебимому свету души Тобайеса, и оба они побуждали друг друга неустанно и страстно стремиться к добру. Они сидели и беседовали, а я тем временем орудовала иглой, стараясь победить в себе зло и греховную свою природу, в чем, правда, не слишком преуспела, потому что, когда Тобайес спросил Сета, что он теперь намерен делать и собирается ли демобилизовываться, я поймала себя на скверной мысли, что мне совершенно наплевать на то, что будет делать Сет, лишь бы это происходило подальше от нас и не мешало моему счастью.

Сет объяснял, что не знает еще в точности, чем займется. Не знает, сможет ли вернуться к служению Господу в качестве священника. Он не уверен, не оскверняет ли насилие, даже насилие по отношению к явному злу, того, кто это насилие творит, и теперь ему нужно время, чтобы очиститься душой самому, прежде чем начать проповедовать другим и говорить пастве о мире, превосходящем разумение человеческое. Его большие костистые руки медленно шевелились, пальцы сжимались и разжимались, теребя синюю материю панталон, в то время как он вымучивал свой ответ.

— Пока же, — заключил он, — я буду исполнять свои обязанности и делать, что потребуется, размышляя о погибших.

— О, но как же ваша семья! — воскликнула я не без тайного злорадства, которое уловила и сама. — И ваша бедная жена…

Он повернулся ко мне, и во взгляде его читалось страдание.

— Ты можешь привезти семью сюда, — заметил Тобайес.

Сет перевел взгляд на него.

— Да, — сказал он, — да.

И опять погрузился в молчание. Потом вдруг поднялся.

— Я должен идти, — объявил он, глядя куда-то поверх наших голов.

— Ни в коем случае, — сказал Тобайес. — Ты пошлешь за вещами и остановишься у нас.

— Я должен идти, — повторил Сет.

— Посмотри сюда, Сет, — строго сказал Тобайес. — Посмотри на меня.

Сет не сразу, но повиновался. Тобайес с улыбкой глядел на него снизу вверх.

— Видишь, — сказал Тобайес. — Я твой старый друг, Тобайес Сиерс, и ты останешься!

— Да, да! — вскочив, подала голос и я. — Конечно, оставайтесь! Ну пожалуйста!

Сет взглянул мне в глаза.

— Сожалею, но это невозможно, — сказал он. — Видите ли, я уже согласился остановиться у полковника и миссис Мортон, приняв их приглашение. Они написали мне заранее.

Наверное, я даже охнула. В мгновенно наступившей тишине Сет встал, прямой и жесткий, как шпицрутен. Потом он сказал:

— Мне пора.

Он обменялся рукопожатием с Тобайесом и сделал шаг ко мне. Я проводила его в прихожую до дверей. Уже выходя, он вдруг замешкался и окинул меня суровым взглядом.

— Тобайес Сиерс, — сказал он, — человек высокодуховный. Ему предстоят великие дела. С Господней помощью мы должны всячески способствовать этому.

Вспыхнув от негодования, я все же пересилила себя и сказала ровным голосом:

— Нет нужды разъяснять мне достоинства моего мужа.

Гнев мой нисколько не смутил его. Он продолжал глядеть на меня внимательно и пытливо. Потом сказал:

— Как нет нужды разъяснять и мне ваши достоинства.

Я оторопела. Все еще не придя в себя от изумления, я услышала вдруг вопрос, заданный все тем же пытливо-суровым тоном:

— Вы счастливы?

Я хотела было ответить «да, да, счастлива», но он продолжал, и голос его был суров как никогда:

— Я желаю счастья вам и Тобайесу. Это очень важно для вас — быть счастливыми, идти к той чистой, совершенной радости, о которой я когда-то говорил вам…

— О, я хочу простого счастья! — воскликнула я. — Быть счастливой как все, как люди вокруг… о, вы должны понять меня… как первый встречный, как любой прохожий на улице…

— Как люди вокруг… как люди, — эхом отозвался он и замолчал. Казалось, слово это чем-то его озадачило, потому что он повторил его.

Внезапно встрепенувшись, он откланялся и ушел.

На секунду я даже прислонилась к дверному косяку, давая улечься непонятному волнению. Потом направилась в заднюю гостиную к Тобайесу.

— Господи, — воскликнул он, — о чем можно было так долго разговаривать?

— О тебе, — со смехом отвечала я, — и ни о ком другом, милый! Бедняга Сет хочет удостовериться, что ты счастлив. А ты и вправду счастлив, милый? — Я подошла к нему пританцовывая и, чуть приподняв подол кончиками пальцев, пропела: — Ты счастлив, милый, счастлив, милый, счастлив, милый, счастлив? — После чего увидела, как лицо Тобайеса расплылось в этой его изумительной, неподражаемой улыбке. Он протянул ко мне руки, и сердце мое рванулось к нему, подпрыгнув самым натуральным образом.

О, зачем только понадобилось внешнему миру вторгнуться в нашу жизнь!

Но мир этот был тут как тут, вползал незаметно, как сквозняк в дверную щель, гнездился по углам, как пух, вламывался, как слон в посудную лавку, — все эти люди, речи, бумаги и письма, письма от друзей по Кембриджу, споривших, дававших советы, письма из Личфилда от отца Тобайеса, старинного приятеля Эмерсона, фабриканта, помогавшего деньгами и оружием истекавшему кровью Канзасу, банкира, знатока греческого, прогрессивного предпринимателя и реформатора труда на своих фабриках, верившего в Христа как в идеал человека, бесстрашного яхтсмена, чье красивое немолодое лицо я видела на портрете: лоб ученого, глубоко посаженные глаза с морщинками по углам от ветра и непогоды, нос — дерзкий и острый, как сабля пирата, решительность выдвинутого вперед подбородка чуть смягчают бакенбарды — лицо сына без ослепительной красоты его, камень, из которого высечена была эта красота; сын показал мне его портрет со словами: «Вот, это отец», а потом добавил: «Тебе надо познакомиться с ним. Он, можно сказать, человек образцовый».

Письма от отца приходили каждую неделю — толстые, исписанные черными чернилами, твердым решительным почерком, так же решительно судящие обо всем на свете:

«…как мне представляется, против твоей идеи постепенного и ограниченного введения избирательного права можно выставить один довод с точки зрения свободных негров. Ты прав, когда говоришь, что судьба Республики зависит от просвещенности электората и о просвещении его надо заботиться. К просвещению способен всякий, иначе зачем бы Господу посылать к нам в мир человека во всех отношениях совершенного в качестве недосягаемого образца, к которому мы тем не менее должны стремиться? Nulla gens tam fera… eius mentem non imbruerit deorum opinio.[37] Избирательное право само по себе будет воспитывать черных, мы же будем стоять поодаль с букварем и мушкетом, осуществляя контроль и защищая черных в их правах. Но постоянно держать армию в этой стране невежества и мятежа для защиты прав черного населения мы не собираемся — это было бы как непозволительно дорого, так и чревато большими сложностями. Избирательное право, раз установленное, явится защитой самому себе. К тому же черные станут голосовать за республиканцев, что предотвратит возможность сговора между покоренным Югом и неукротимым Западом в желании пренебречь национальными интересами и нашими либеральными ценностями и подорвать нашу экономику. Не хочу выглядеть так, будто интересы денежного мешка для меня дороже идеи справедливости, и ты, сын мой, знаешь, как твердо верю я в конечное братское единение. Но Господь так симметрично устроил мир, что Добродетель, вначале, по-видимому, одетая в лохмотья, в конечном счете является нам в облике добропорядочного исправно платящего налоги джентльмена».

Тобайес прочел мне это письмо, как читал мне и каждое из отцовских писем, и когда он читал, я заметила морщинки в форме буквы «V», появившиеся у него между бровей, морщинки, всегда свидетельствующие о том, что его что-то тревожит. Так или иначе, но письмо он отложил в сторону, не дочитав до конца.

Но однажды он вернулся к этому письму, подойдя к письменному столу и вытащив его из ящика, когда у нас были гости, в том числе полковник Мортон с мисс Айдел, и спор разгорелся не на шутку.

Полковник Мортон защищал ограниченное избирательное право.

— Большее пока невозможно, — твердил он, — особенно в ситуации, когда половина северных штатов не дает им права голоса!

— Да, — сказал Сет, — но Север достаточно добродетелен, чтобы самостоятельно провести реформы; здесь же, — он обвел вокруг себя руками, держа их ладонями вниз, — добродетель следует прививать насильно.

— Ну, некоторые из мятежников, — заметил полковник, — неплохие ребята. Я имел с ними кое-какие дела.

В ответ на это Тобайес и пошел к столу за письмом.

— Кстати, о делах, — сказал он. — Я хочу привести вам довод в пользу избирательного права для черных, основанный на деловых соображениях. Мой отец ведь тоже человек деловой.

Он прочитал письмо, после чего, тщательно сложив его, в заключение спросил:

— Ну, что вы на это скажете, полковник?

Полковник погрузился в раздумье.

— Мнение такого человека, как ваш отец, — сказал он, — действительно очень важно. Но разрешите мне высказать и мое скромное мнение. В настоящий момент — я подчеркиваю, именно в настоящий момент следует дать ситуации устояться, определиться.

— В сторону возвращения к рабству? — вмешался Сет.

— Боже упаси! — добродушно отозвался полковник. — Я хочу сказать, что когда положение стабилизируется, южане, я имею в виду лучших представителей южан, вспомнят о национальных интересах и внесут свой вклад.

— Добродетель по интересам, — пренебрежительно бросил Сет.

Но полковник, великодушно пропустив мимо ушей это презрительное замечание, продолжал:

— Наш патриотический долг развивать эту часть страны. Я и сам подумываю о том, чтобы обосноваться в Луизиане навсегда. — Он повернулся ко мне: — Миссис Сиерс, я сделал Тобайесу одно небольшое предложение. Стать моим деловым партнером. Вам, как южному цветку, тоже, наверное, страшновато отправляться в холод Севера, правда?

Тобайес встал.

— Я не поеду на Север, — сказал он.

— Ах, так, — воскликнул полковник и, подойдя к Тобайесу бодрой походкой военного, с улыбкой протянул ему руку: — Значит, вы решили поработать со мной?

— Нет, — ответил Тобайес. Он улыбался, но в улыбке этой я углядела след каменной отцовской решительности — его выдвинутой вперед челюсти. — Нет, полковник, — продолжал между тем Тобайес. — Я решил войти в Бюро свободных чернокожих.

Я видела, как слиняла с лица полковника улыбка и опустилась протянутая Тобайесу рука, но больше всех, думаю, была удивлена я сама. Ибо что касалось наших планов, то помимо мечтаний о том, чтобы быть вместе, и собственных моих тайных видений — шелковистых головок возле моих колен, улыбок через стол над белой скатертью, нежных пожатий рук в сумерках у окна, — единственной нашей мыслью было поселиться в Массачусетсе и там учиться и учить, преподавать в каком-нибудь колледже, и я уже представляла себе, как иду по обсаженной вязами улице, раскланиваюсь со знакомыми, на чьих добрых лицах светятся необычно голубые глаза, и лица эти рождают чувство безопасности самой необычностью своей, отдаленностью от всего, чем я была и что я есть, и мне спокойно, потому что Тобайес идет рядом со мной под вязами.

Теперь же, крайне удивленная, я почувствовала себя в ловушке, словно стены этой освещенной свечными канделябрами комнаты внезапно сомкнулись и пахучая летняя тьма лезет в щели ставень, грозя задушить. Нестерпимо захотелось вскочить и с места в карьер бежать прочь, чтобы освободиться. Взгляд мой упал на Тобайеса, прямого, стройного, с гордо поднятой головой, и все заслонил гнев: Да как смел он мне даже не сказать!

Казалось, он высится над всеми и, поднимаясь все выше, уходит, уплывает вдаль, все еще улыбаясь своей прекрасной улыбкой.

Но улыбался он полковнику со словами:

— Давайте пожмем друг другу руки, полковник, если вы не против пожать руку негритянскому прихвостню.

А потом я услышала:

— И еще, полковник, должен сказать, что убежден в необходимости избирательного права абсолютно для всех.

И полковник отвечал что-то. К тому времени он совершенно оправился, пришел в себя, но я не вникала в их разговор, потому что неожиданно вспомнила, как Тобайес отстаивал идею ограниченного избирательного права, вводимого постепенно — ведь именно это и заставило его отца взяться за перо. Потом вспомнилась буква «V» между бровей, как морщился он, читая мне вслух письмо отца, как отложил письмо, не дочитав, дойдя до рассуждений об общенациональных интересах и о том, как связана в конце концов добродетель с благосостоянием. Неужели отцу удалось убедить его?

Но в разговор вмешался Сет.

— Я за абсолютно равное для всех избирательное право, так как оно представляется мне абсолютным благом! Иных доводов я привести не могу.

Нет, это не отец убедил Тобайеса, догадалась я. И не Сет. Убедил его полковник Морган. Убедил бежать без оглядки от общих дел с ним. Но если не это, значит, пойти по стопам отца. И тут явилась внезапная мысль работать в Бюро, и он ухватился за это как за единственное спасение — и от полковника, и от отца. И опять передо мной возникло это видение — Тобайес, который силится подняться и уплыть вдаль, оторваться от чего-то вязкого, топкого, серого и порочного.

А Тобайес говорил:

— Да, полковник, я опять буду заниматься неграми. Знаете, кто был самый храбрый на войне? Самый черный из всех! Его звали Оливер Кромвель Джонс, и он сумел возглавить отряд в ту ночь, когда Форрест предпринял внезапную атаку на наши позиции. Мятежники тогда свалились как снег на голову, и некоторые из наших ударились в панику. Разумеется, большинство были негры. Но среди паникеров оказались и белые. Да и что удивительного, когда из темноты прямо на тебя прут эти волосатые черти и как бешеные кричат «ура» срывающимися визгливыми голосами. От этой картины потом годами не отделаться — во сне являться будет. Со мной, во всяком случае, это так и было, сознаюсь. А если ты еще и негр, и в памяти твоей это прочно засело, и ты безоружный со сна, а черти эти наседают и орут «Бедфорд! Бедфорд!», а ты знаешь, что Бедфорд — это сам дьявол из преисподней, а еще они кричат «Смерть ниггерам!», а ведь ты ниггер и есть, а черти эти наклоняются в седле и стреляют чуть ли не в упор, и негде укрыться, и горящие факелы освещают палатки, где тоже дерутся, и фургоны полыхают огнем.

Но этот Оливер Кромвель стоял как скала, орудуя мушкетом, он выбил из седла одного-двух атакующих и собрал отряд воедино, ей-богу. Я выхлопотал ему офицерский чин, хоть даже и с черным отрядом это было нелегко.

Вот этот Оливер Кромвель будет у нас в городе на этой неделе. Приглашаю вас на обед, где будет и он. Вы пожали руку негритянскому прихвостню, так почему бы не пожать руку и негру?

Полковник похлопал Тобайеса по плечу.

— Ох, старина Тоби! — с непоколебимым добродушием воскликнул он. — Ничего-то вы не делаете наполовину! Если уж нравится, так непременно за стол сажать! — И он расхохотался, в восторге от собственной проницательности.

Мисс Айдел бросила взгляд на меня.

— Так вы действительно его пригласите? — спросила она.

— Конечно, — сказала я. — Почему бы и нет?

Взгляд мисс Айдел был ласков.

— Действительно, почему бы и нет, — сказала она.

Этот второй удар, так же как и первый, удар легкий, почти щелчок, несмотря на то, что черный кулак был довольно увесистым, я также снесла молча и невозмутимо, лишь проведя языком по деснам и чувствуя во рту вкус крови.

После этого лейтенант Джонс, по-настоящему — Рору, наклонившись ко мне, спросил негромко, почти шепотом, с большим участием:

— Больно?

И когда я вместо ответа лишь поглядела в это незнакомое лицо, правая рука его, медленно, брезгливо поднявшись, коснулась моего плеча.

Еле заметно я отпрянула, и рука с чуткостью усиков насекомого почти в ту же секунду поднялась и застыла в воздухе.

— Помнишь, — хриплым шепотом проговорил он, — помнишь, как ты велела мне отнести тот саквояж? Ты стояла на banquette, глядела на меня сверху вниз. А потом передала мне в руки саквояж и пошла не оглядываясь, а я шел за тобой, таща его.

Рука его опять опустилась мне на плечо.

— Погоди, — сказала я, дернувшись от этого прикосновения.

В горле его булькало — негромкий звук удовлетворения.

— Погоди, — торопливо продолжала я, — знаешь, он ушел, отправился к мэру Монро и…

— Кто он? — Рору снял руку с моего плеча.

— Тобайес, майор Сиерс, отправился к мэру Монро. Он хочет остановить все это, хочет, чтобы мэр Монро арестовал офицеров, главарей еще ночью, прямо сейчас. Он встал с постели и ушел… да!

— Белый сукин сын, предатель, — медленно процедил Рору.

— Нет! — воскликнула я. — Нет! — И протест этот, вырвавшись, удивил и меня саму.

— Если ты так считаешь, — строго проговорил Рору, — то какого черта ты здесь?

От этого вопроса захолонуло сердце. А потом оно словно подпрыгнуло в пустоте.

— Слушай, — заговорил он опять. — Ведь он знает, что ты черная? Ты ведь не врешь?

Я молчала, глядя на него.

— Отвечай! — сказал он.

Я кивнула.

— Так вот, — сказал он, — на чьей ты стороне?

Я все глядела, не сводя с него глаз.

— Ну так если ты не можешь сказать, — проговорил он, — это сделаю за тебя я. Ты на стороне черных.

Я почувствовала, как вокруг меня сжалось какое-то кольцо, сжалось и душит.

— И я скажу почему, — произнес он.

Он приблизил ко мне лицо, осклабился, сверкнув зубами с жестоким злорадством.

— Потому что другая сторона тебе заказана.

И лицо отодвинулось, оскал исчез. Он метнулся от меня к ящикам шкафа и из верхнего вытащил револьвер. Он осмотрел барабан — заряжен ли — и, вертя револьвер в руках, повернулся ко мне.

— Этот сукин сын пожал мне руку, — сказал он. — Пожал руку! Я собирался сдержать слово. Попытаться остановить их. Господом клянусь, я хотел это сделать. Ну а теперь, — продолжат он, — все будет иначе.

Сунув револьвер в карман, он достал из ящика складной нож и опустил его в другой карман.

На крышке секретера лежала белая шляпа. Он надел ее, потом снял и, порывшись в ящике, извлек оттуда черную шапку.

— Мне пора, — сказал он. — Надо дать знать Хоуэллсу, Дости и остальным.

Казалось, он секунду размышляет.

— Знаешь, — сказал он потом, — я не верю, что Монро этого хочет. Думаю, он хочет, чтобы вышли на улицы.

И он нахлобучил шапку.

— Ладно, — сказал он, — на улицы так на улицы.

Подойдя ко мне, он произнес будничным тоном:

— Сегодня я могу не вернуться. Ведь если Монро решил действовать, то это коснется и меня. Ну а ты… Нехорошо будет, если они застанут тебя здесь.

Он направился к двери.

— Идем, — безразлично бросил он мне через плечо.

И не успела я сделать шаг, как добавил:

— Если хочешь, конечно.

Я поспешила за ним по двору, затем на улицу.

Он не оборачивался и не замедлял больших и плавных своих шагов. Мне приходилось чуть ли не бежать, чтобы поспевать за ним.

Дойдя до двери в каком-то закоулке, он порылся в кармане и достал ключ. Открыл дверь и жестом пригласил меня следовать за ним. Я повиновалась, после чего он закрыл дверь и, чиркнув спичкой, зажег свечу.

— Это мое убежище, — сказал он. — На всякий случай.

Я огляделась. Это была небольшая, скудно обставленная комната, с белеными стенами и с оконцами под потолком.

— На передней двери прочный засов, — сказал он. — Не открывай, пока не услышишь мой голос или мое имя. — Протянув руку, он показал мне своего рода нишу в задней стене. — Тут сзади есть вторая дверь с выходом на другую улицу. В этом и прелесть убежища. Утром к задней двери подойдет человек. Старуха. Она постучит и назовет свое имя. Зовут ее Джабби. Впусти. Она принесет тебе еды. Предложит погадать, поколдовать, дать тебе приворотного зелья. Она считает, что знает толк в вуду. На самом деле ничего подобного. Просто старая хрычовка, к тому же пустоголовая. Но меня она слушается. Вели ей оставить тебя в покое.

Он окинул последним взглядом комнату. Казалось, все распоряжения были отданы. Но поставив свечу, он вновь обернулся ко мне.

— У меня будет много дел, — сказал он. — Я не вернусь, пока все не кончится.

Я не ответила.

— Если захочешь, — сказал он, — можешь просто уйти через эту дверь.

Я покосилась на дверь.

Внезапно он бросил на меня испытующий взгляд.

— Знаешь, — сказал он, — когда-то в Пуант-дю-Лу… — Он помолчал. — Помнишь, заросли за конюшней? Там еще мимоза росла?

Я кивнула.

— По ночам я прятался и все думал о тебе. Сидел там в кустах, слушая уханье сов, и думал, как ты, что ты. И как тебе в постели со стариком Бондом.

— У Долли, — спросила я, — от тебя был ребенок?

Он все еще не сводил с меня испытующего взгляда. Потом с ленивой грацией пожал плечами.

— Тебе-то что? — сказал он и направился к двери.

И, не оглядываясь, вышел.

Я бросилась к двери, прислонилась к ней. Мне захотелось уйти, убежать.

Но я все стояла прислонившись к двери. Потом пальцы мои нащупали дверной засов. Я чувствовала, какой он старый, проржавевший. Я задвинула засов, и он скрипнул в тишине.

Остаток ночи и следующий день, проведенный в этой комнате, были удивительно похожи на время после похорон отца, когда, схватив прямо возле его могилы, меня сделали невольницей — то же ощущение пустоты, а может быть, пустоты этой тогда и не было, а возникла она лишь в воспоминаниях. Помнится, я дунула на свечку, легла на узкую койку и погрузилась в беспокойный, прерывистый сон. Один раз я проснулась от тошноты, чиркнув спичкой, зажгла свечку, отыскала помойное ведро и, склонившись над ним, безуспешно попыталась вызвать рвоту. После этого, внезапно охваченная здоровой усталостью, я опять погрузилась в сон. Но и на этот раз сон мой был беспокойным и чутким. В темноте мне что-то мерещилось — полусон-полуявь, — потом образы эти померкли и исчезли, уступив место более глубокому сну.

Утром меня навестила пустоголовая хрычовка — принесла еды и питья, предложила свои сомнительные услуги, после чего удалилась. Немного поев, я опять легла, и день прошел, как и ночь, смутный, полный неотвязных вопросов вокруг единственной мысли: что это? что происходит?

Потому что откуда мне было знать, что происходит в мире, за дверью, запертой на засов?

А ответ на этот вопрос я нашла лишь годы спустя, после того, как в письменном столе моего мужа, в кабинете, куда я пошла наполнить чернильницу, я обнаружила фолиант, от названия которого у меня защемило сердце: Протоколы специальной комиссии расследования новоорлеанского мятежа 1866 года.

И я прочла материалы проводившегося Конгрессом следствия. Была назначена специальная комиссия, вызывавшая на свои заседания сотни людей, которых заставляли давать показания, людей самых различных, говоривших кто правду, кто ложь, иные говорили ложь, на поверку оказывавшуюся правдой, другие же правду, но насквозь лживую, каждый соответственно своему характеру и сообразуясь с собственной выгодой, а потом все эти показания, все до последнего, были сведены и собраны в напечатанном огромном фолианте, чтобы пылиться теперь в темных шкафах, на затхлых чердаках, с желтизной, расползающейся по страницам, а то, что было так давно, что уже и не упомнишь, лучше бы, право, забыть, весь тот кошмар, канувший в прорву истории, хронику давних заблуждений и свежих предательств, извечных надежд и святой верности.

Мне тоже мучительно хотелось бы изгладить это из памяти, забыть, но разве можно забыть, когда вот она я, а рядом — то, что так невыносимо помнить, втиснутое в выцветший красновато-коричневый коленкоровый переплет с облупившейся позолотой. И вот я уже наугад листаю страницы, и со страницы в сознание врывается имя:

Генерал Абсалом Бэрд приведен к присяге и допрошен.

Далее следует запротоколированный вопрос под номером 6497:

Ваши должность и воинское звание? И ответ: Я заместитель начальника штаба, получивший внеочередной чин генерал-майора.

И вопрос под номером 6498: Сообщите вашу должность и чем вы занимались в армии в июле прошлого года.

Положив фолиант, я наполнила чернильницу и поспешила уйти. Я поспешила укрыться в прохладе двора и поджидать там в тени, когда муж войдет в кабинет и уберет протоколы, когда дочь вернется в гостиную, а я сама вернусь в дом, потому что куда еще могла я идти?

И спустя немного я действительно вернулась и принялась за оставленное шитье — я шила платье для дочери, первое ее взрослое платье — прелестное, темно-розового цвета, так шедшего к матовой бледности ее кожи и темным волосам; мне очень хотелось, чтобы платье получилось красивым.

Дочь бесшумно вошла в комнату и села. Украдкой я наблюдала за ней. Она сидела поодаль, почти спиной ко мне.

— Милая, — сказала я, — сядь поближе, ты испортишь глаза при таком свете.

— Я не читаю, — тихо ответила дочь.

— Но, милая, ведь у тебя книга…

— Я просто держу ее, — сказала она. — Надо же что-то держать в руках.

И я с легким испугом и каким-то смятением мысленно с ней согласилась.

Я сказала:

— Подойди. Иди сюда и взгляни на свое платье! — И я показала ей платье издали.

Она поглядела на платье, но с места не поднялась. Однако все же улыбнулась и сказала:

— Это будет потрясающее платье!

Вскочив, я бросилась к ней, растроганная этой ее улыбкой.

Склонившись к ней, я воскликнула:

— О милая моя, мне так хочется видеть тебя счастливой!

Она глядела на меня с выражением, в котором я неожиданно различила жалость.

— Да, мамочка, — сказала она. — Я знаю, что тебе хочется видеть меня счастливой.

Я вернулась к шитью. Я не решалась поднять на нее глаз. Я боялась пролегшего между нами и разлетавшегося сейчас во все стороны пустынного пространства, его туманной неопределенности. Потом я пошла спать. Я лежала в темноте и думала о муже, представляла себе, как он внизу склоняется над фолиантом, как листает страницы, и, представляя это, я замирала в ожидании того, что может оказаться на следующей странице, озаглавленной:

Аманта Старр приведена к присяге и допрошена.

Вопрос: Вы Аманта Старр? Но ответ? Где он? Я не нахожу ответа!

И я лежала там без сна, обливаясь потом в жаркой летней ночи.

Много позднее, когда муж уже лег, я украдкой проскользнула вниз в кабинет. Я зажгла лампу и, закрыв дверь, погрузилась в чтение.

Но, разумеется, моего имени там не было.

Он был ненамного старше меня, почти мальчишка, высокий, худой, с жестким лицом и беспокойным взглядом, с редкими усиками. Даже если б и показалась луна, я не смогла бы разглядеть его глаз, потому что на нем была широкополая шляпа. Но потом, когда, ухватив меня за плечо, он приказал мне подняться и идти с ним, я все-таки увидела эти глаза — узкие, как щелки, глаза, привыкшие, щурясь, вглядываться вдаль.

Опустив тогда взгляд, я заметила, что рука его, правая рука, державшая винтовку, была маленькой и изящной, слишком маленькой для его роста, и хорошей формы, и это удивило меня, потому что хватка у него, когда он схватил меня за плечо, была железной. Но сейчас, когда мы стояли, освещенные луной, рука его касалась моего плеча очень легко, и мы были похожи на влюбленную парочку, выбравшую местом любовного свидания романтические развалины дома, где можно без помех заключить друг друга в объятия.

Оттуда, где мы стояли, был виден холл, освещаемый неярким светом из задней гостиной. Мы сейчас глядели с крыльца, куда он вывел меня, крепко ухватив за плечо, через холл мимо безжизненного тела Джимми, громоздившегося на полу. Мы видели свет и слышали крики.

Когда раздался крик, я почувствовала, как рука его опять сильно сжала мне плечо. Он смотрел на меня, но я не могла различить выражения его глаз, скрываемых полями шляпы, но видела, как он облизнул пересохшие губы.

— Леди, — сказал он, — вот уж пять лет, как я в этом аду, привык и даже нахожу в этом вкус. Но вам это нелегко, леди…

Потом я услышала крик совы, фырканье лошадей.

Он сказал:

— Леди, думаю, некоторые из моих товарищей находят в этом вкус даже больше, чем я. Предлагаю вам следующее. Мне все равно, черная вы или белая, бегите, толкните меня хорошенько, сбейте меня с ног — это будет нетрудно, — хватайте лошадь и скачите без оглядки. Некоторые из моих товарищей люди грубые.

Теперь рука его на моем плече была легкой, как перышко.

— По вкусу им это не придется, но с ними я как-нибудь справлюсь.

Я сделала как он сказал. Оглянулась я всего один раз, когда была уже далеко и когда услышала выстрелы, крики и опять выстрелы. Наверное, это прибыли пироги. Я надеялась, что прибыли они вовремя, чтобы помочь. Помочь лейтенанту Оливеру Кромвелю Джонсу, а по-настоящему — Рору.

Моя тропинка круто шла в гору, неподалеку от дороги на Пуант-дю-Лу, но южнее — незнакомая лесная тропа, на которой я прежде не бывала.

Я ехала, а перед глазами все стояло лицо Рору, каким оно запомнилось мне.

Выстрел в холле должен был нас предупредить — это когда выстрелили в Джимми. Конечно, времени между этим выстрелом и их появлением в дверях прошло немного, но сколько бы ни прошло, мне показалось, что Рору вовсе и не пытался бежать. Прислоненным к столу стояло ружье, и, думаю, он вполне мог бы выстрелить здоровой рукой или хотя бы попытаться выстрелить. И пистолет у него был. Но он лишь ждал, ждал, чтобы они вошли, сколько бы времени это ни заняло, и они вошли.

— Вот он, — сказал один из вошедших, чернобородый мужчина, но еще прежде, чем он произнес это, ружья нацелились на Рору.

Рору слегка поднял голову навстречу направленным на него дулам, потом перевел взгляд на лица вошедших — взгляд медленный, пытливый.

Один из мужчин разглядел меня на полу возле ножки стола, в полумраке.

— Это еще какого черта? — возмутился он и наставил на меня ружье.

Это вывело меня из оцепенения. Известно, что, если пропустить электрический разряд через лапку дохлой лягушки, лапка станет дергаться, как у живой. Нечто подобное произошло и со мной — словно пропущенный через меня мощный электрический разряд вернул меня к жизни. Я порывисто вскочила, не из страха, а повинуясь какому-то более настоятельному чувству, вырвавшему у меня слова.

Слова эти были:

— Я не черная, не черная, это он заставил меня… Он!

Трясясь, словно под действием тока, я указала на Рору.

Когда я закричала, все взоры обратились ко мне. Теперь же все глядели туда, куда я указывала пальцем, — на Рору.

Рору чуть шевельнулся на диване, глядя на меня. За ним находилось большое зеркало, поцарапанное, треснувшее от пуль, затянутое серой паутиной. Рору глядел на меня, свеча освещала капельки пота на черном лице, глядящем из темной, мучительно-скорбной дали.

— Да, — сказал он усталым хриплым шепотом. — Она не черная. И правда, что это из-за меня, это я ее заставил!

Чернобородый повернулся к высокому парню.

— Уведи ее! — приказал он, и парень, стиснув мое плечо маленькой железной рукой, велел мне двигаться.

Вот как это было и вот какая картина стояла у меня перед глазами всю эту дорогу. Не думаю, чтобы мои слова могли что-то изменить: мужчины из отряда знали, зачем пришли.

Но самое странное, что слова мои были вызваны вовсе не страхом. Они вырвались у меня сами собой.

Перед рассветом меня охватила такая усталость, что трудно было держаться в седле. Лес кончился, и потянулись перелески, перемежающиеся кукурузными полями. Укрывшись в каком-то старом сарае на краю поля, я слушала ночь, а потом глядела, как наступает рассвет — синеватый, как снятое молоко, — как бледнеют звезды и какими неправдоподобно черными на синевато-молочном фоне кажутся верхушки сосен, словно тушью обведенные на рассветном небе, и все это время я не чувствовала ничего, совершенно ничего, ибо никакая пустота не сравнится с пустотой рассветного часа. Потом я заснула.

Проснулась уже днем. Разбудило меня топотанье лошади. Я поела зеленых кукурузных початков, запивая их водой из ручья, и чудо еще, что осталась жива после такого завтрака. К вечеру я нашла приют в хижине у местных жителей, сказав им, что я из Теннесси, приехала разыскивать брата, раненного при Шилохе и, как мне стало известно, отправленного в Луизиану. Рассказывая эту историю о бог весть когда раненном брате, которого мне вдруг понадобилось разыскать или чью могилу оросить своими слезами, я почти поверила в нее и умилялась собственной верности, разом перенесясь в другое измерение, укрывшись в кругу иных чувств и ощущений, пока вдруг не поняла, что именно эту историю велел мне рассказывать Хэмиш Бонд в новоорлеанском отеле, когда он прогнал меня из дома.

Увлеченная этой трогательной ложью, делавшей меня не тем, чем я была на самом деле, я не заметила, как слушают меня обитатели хижины — мужчина, женщина и старуха, — не заметила поджатых губ, прищуренных глаз, выражения лиц, с каким они меня слушали. Потом старуха сказала:

— Мы-то за Союз… — и скрестила руки на груди, словно закрывая передо мной дверь.

— Угу, — подтвердил мужчина, — два года против мятежников воевали. — Он сплюнул, а потом, отвернув от меня землистое нездоровое свое лицо, проговорил: — Но что было, то было, мертвые тут ни при чем. Входите.

Наутро я опять была в седле — ехала по пыльным и ослепительным августовским полям, мимо черных рукавов дельты, вдыхала острый и едкий, щекочущий ноздри запах разогретой на солнцепеке сосновой смолы, слушала металлическое жужжание насекомых в полях и перелесках, жужжание неумолчное, вечное. Меня преследовало чувство, что этот мой побег уже когда-то был: и вот этот поворот дороги, и вот этот падающий лист, и этот рельеф местности — все это было. А потом, пристально вглядываясь вперед в ослепительную даль дороги, я поняла, что вспоминается мне так и не совершённый героический побег из дома Хэмиша Бонда, тот, давний, еще до всего потом случившегося побег, и в голове моей возникла картина снежного леса, искрящегося снега и переполнявшей все чистой, незамутненной радости, в которую я, убежав, вот-вот должна была погрузиться. Ведь побег, так и не совершённый, не оставляет тебя, а убежать можно, только совершив это — несовершённое же вечно держит в плену неиспользованной, так и невоплощенной возможности, которая всю жизнь станет преследовать тебя, мучить невоплощенностью.

И в то же время я знала, что побег мой теперь ведет не к той картине снежного леса, не к той радости, а ведет он на юг, обратно в Новый Орлеан.

В пригородном поселке я продала свою прекрасную лошадь и прекрасное седло, продешевила, о чем прекрасно знала, продешевила намеренно, потому что молодая женщина, прискакавшая в поселок на дорогой и с дорогим седлом, но взмыленной и заморенной лошади, женщина в одежде хорошей, но порванной, измятой и вовсе не предназначенной для верховых прогулок, без вещей и без правдоподобной истории своих приключений в запасе, не может позволить себе торговаться. Прежнюю слезливую ложь о себе повторять я больше не могла — теперь она внушала мне отвращение.

Забирая жалкие доллары, вырученные от этой сделки, я не знала, пригодятся ли мне деньги: планы мои были весьма смутны. Я собиралась пробраться домой, в дом, где жила с Тобайесом Сиерсом, раздобыть там подходящую одежду, взять денег, сколько их было в доме — немного, но достаточно, как я подсчитала, для моего путешествия. Если же я встречу Тобайеса — что ж, придется выдержать и это. В глубине души воображаемая эта встреча меня смущала. Я представляла себе, как он вдруг натолкнется на меня в холле или в спальне — так даже лучше — и спросит, что случилось, скажет, что он чуть с ума не сошел, разыскивая меня всюду.

А я тогда скажу: Ты бросил меня, потому что я черномазая, ну и я бросила тебя по этой же причине. Или нет, лучше: Ты бросил меня ради своих черномазых, ну а я сделала это ради своих.

И передо мной опять возникло его лицо — несчастное и очень белое, шевелящиеся губы произносят какие-то слова, но слов не слышно.

Да, да, я так и скажу: Ты бросил меня ради них, ну и что хорошего ты сделал?

Но тут же слова эти отозвались во мне, вернулись, как эхо из темной пещеры, но обращенные уже ко мне: Ну и что хорошего ты сделала?

Ничего, ровным счетом ничего, ибо то, к чему я стремилась, что бы это ни было, я не обрела, и вот почему я бежала и сейчас еще бегу. Вот почему я заберу деньги из дома, где была счастлива — но так ли? была ли я там счастлива? — и потом уйду, удалюсь в повседневность, растворюсь в обычной жизни прохожих на улице, жизни во всей ее бессмысленности или же, наоборот, осмысленности — не важно, лишь бы это была жизнь, непохожая на ту, которой я жила прежде. Я укроюсь в серых и скучных буднях обыкновенной жизни, во мраке, который темнее темноты самого глубокого сна, полного кошмаров, ибо темнота эта полнится светом и преображает все вокруг.

Я поеду в незнакомое место, стану ходить по незнакомым улицам — одна из многих, — стану жить, свив кокон тишины, чудесной жизнью, когда всё, чего хочешь, это покой, и ничего нет, кроме покоя и тишины.

Из пригородного поселка меня подвезли на телеге. Я заплатила вознице два доллара, велев ему высадить меня не возле дома, а за квартал от него, среди белых особняков, окруженных садиками, где росли магнолии и махровые мирты — мирты как раз были в цвету, — и возница с тупым удивлением уставился на меня, недоумевая, что я, оборванная и грязная, собираюсь делать здесь, в этом месте.

Передняя дверь была отперта. Пройдя в спальню, я собрала там одежду, вымылась, переоделась и уже спускалась вниз, в кабинет Тобайеса, к маленькому сейфу, как вдруг в полумраке холла увидела нашу кухарку, во все глаза глядевшую на меня с огромным удивлением на черном лице.

Я спустилась еще ступеньки на две, прежде чем она смогла выговорить:

— Вы… вы… миссис Сиерс…

— Конечно, — едко парировала я. — И почему бы мне не быть здесь? — сказала я, словно отстаивая свое право находиться в этом доме.

Едва я спустилась, как она протянула ко мне руки и обхватила меня за плечи, восклицая:

— Доченька… доченька, уж как тебя искали, доченька бедненькая… а он, считай, при смерти… Голубушка…

— О ком ты? — испуганно спросила я.

— О нем, — отвечала женщина. — Его ведь чуть не прибили. Вот он и слег и пролежал все это время без памяти и не знал ничего… И тебя разыскивать не мог, доченька бедненькая.

— Да кто это он? — все допытывалась я, уже предвидя ответ, а в голове, как эхо, все звучали слова: пролежал без памяти… и не знал ничего…

— Мистер ‘байес, — отвечала женщина. — Он цветных спасал, а белые его чуть не прибили…

Пролежал без памяти и не знал ничего.

— Где он?

— В лазарете, — сказала кухарка. — Там, где раненые солдаты лежат.

Уже бросившись к входной двери, я вернулась, поднялась наверх и собрала в узел изорванную одежду. Узел я взяла с собой, решив избавиться от него во что бы то ни стало. Да, где-нибудь по дороге я оставлю этот узел.

Едва услышав слова, как эхо отозвавшиеся в голове, пролежал без памяти… ничего не знает… я заключила, что Тобайес, оставив меня дома накануне мятежа, домой, вероятно, не вернулся и что он не знает и никогда не должен узнать, что я тоже покидала дом. Оценив такую вероятность, я стала и действовать соответственно, не думая о причине, заставлявшей меня поступать так, а не иначе. Причина, конечно, слово неточное. О, если бы только причинность являлась нам в таком незамысловатом виде — в качестве одной-единственной причины, — как просто было бы испытать счастье! Даже в поражении, потому что и поражение было бы ясно и объяснимо!

Но и тут причин было много. Отдавая мне должное, следует признать, что во мне зашевелилась жалость, пробудилось желание протянуть руку и коснуться этого красивого, мужественного и белого, как мрамор, лица, такого неподвижного сейчас на своей подушке, лица с плотно сомкнутыми глазами — коснуться и исцелить. Но даже и в этом желании, как я теперь понимаю, была другая сторона: не только исцелить, но и исцелиться, тем самым получив свободу.

Ну а что же случилось с решимостью моей укрыться в повседневности, раствориться в белесых серых буднях, обрести свободу, утратив имя?

Ничего не случилось, потому что и эта решимость оставалась во мне: Тобайес больной, Тобайес раненый, изувеченный, и я склоняюсь над ним, день за днем, ночь за ночью, даруя ему жизнь, и жить ли ему или умереть, зависит от моей преданности — да, это не кошмар, а избавление от кошмара. Я создам убежище, вырою глубокую пещеру, где можно скрыться, я отнесу в эту пещеру его белое, как мрамор, бесчувственное тело и вылечу его, тем самым привязав к себе на всю жизнь невидимыми путами любви. Во всепоглощающей этой преданности я обрету наконец силу и свободу, а может быть, и отомщу ему или судьбе за то, что они не смогли все-таки дать мне эту свободу.

Тобайес болел долго. Его жестоко избили, а вдобавок дважды ударили ножом. Лишь через два дня после моего возвращения, когда я стала дежурить возле него, то есть целую неделю спустя после его ранения, он впервые пришел в себя. Когда сознание вернулось к нему, он, хоть я и сидела у его изголовья, держа его за руку, поначалу не узнал меня. У меня даже появилась страшная мысль, что он ослеп — ведь один из ударов пришелся как раз по голове, — и подумав так, я тайно и смутно, как промелькнувший в водной глуби рыбий силуэт, вдруг ощутила радость свершившейся мести: ведь теперь мне придется стать ему вечным поводырем!

Но в следующую же секунду в глазах его зажглось узнавание, лицо тронула еле заметная улыбка, и, склонившись к нему, я увидела, как губы его беззвучно пытаются выговорить мое имя: Мэнти. И увидев эти его беззвучные и безуспешные потуги, которые тем не менее были моим именем, были мною, лучшей, чистейшей моей частью, я залилась слезами радости.

Прошел еще месяц, и наступил сентябрь, когда Тобайеса разрешили перевезти из лазарета. Жара все еще стояла несусветная, и под этим предлогом я забрала его в верховья, в Батон-Руж, на плантацию, купленную северянином, поклонником Тобайеса, искренне восхищавшимся его мужеством и очень кстати пригласившим нас погостить. Собственный наш дом я к тому времени давно уж ликвидировала, прекратив аренду и переселившись в гостиницу. Слугам я на прощанье выделила приличную сумму денег, и они бесследно погрузились в пучину независимого существования, унося с собой все, что знали и думали обо мне. Что же до врачей в лазарете, для них я выдумала какую-то подходящую историю, устроившую всех своей запутанностью и сомнительностью.

На плантации Хартвела мы прожили почти всю осень. Тобайес поправлялся, но, несмотря на попытки скрыть это, страдал от приступов ипохондрии, которую испытывал даже сидя на красивой веранде и наслаждаясь видом идеально подстриженного газона и убегавшей вдаль аллеи элегантных, поросших мхом виргинских дубов, в тени которых там и сям виднелись мраморные статуи богов и богинь — извечные символы величия, плодовитости и любви, любуясь ясным и чистым багрянцем осени, казавшейся вечной и непреходящей в мире, счастливо избежавшем превратностей времени и суетливой невнятицы истории.

По субботам местные негры, жившие в аккуратных кирпичных домиках, выкрашенных в белый цвет, как и большой дом, собирались попеть. В одну из суббот Тобайес лег раньше обычного, и я села почитать ему вслух, но мысли его, казалось, витали далеко. До нас доносилось пение негров.

— Черт побери, — неожиданно прервал мое монотонное чтение Тобайес, — с чего это они так распелись?

— Тебе это мешает слушать? — спросила я.

— Нет, — ответил он, и я продолжила чтение.

Но вскоре он опять прервал меня.

— Что ж, — сказал он, — по крайней мере, он им деньги платит.

— Ты про мистера Хартвела?

— Про кого же еще? — раздраженно заметил Тобайес и добавил: — Хартвел… если так дело пойдет, то лет через пять он самым настоящим демократом заделается.

Пение стало глуше. Я опять принялась за чтение. Потом я услышала первый порыв ветра. Луна скрылась за тучей, и я мысленно представила себе тучи, плывущие одна за другой, застящие лунный свет; потом упали первые капли дождя, пение замолкло, певцы разбежались, спрятались. Дождь хлынул по-настоящему.

Неожиданно Тобайес сказал:

— Надо уезжать. Хочется уехать прочь из этих мест.

— Да, дорогой, — сказала я.

Я долго ждала этого момента. Единственное, чего я боялась, ожидая, это то, что Тобайесу захочется вернуться в Массачусетс. Если раньше я мечтала о Новой Англии, о том, чтобы жить в чистеньком аккуратном университетском городке, гулять по вечерам под звездами по хрусткому снежку, опираясь на руку Тобайеса, брести под вязами, под сплетением ветвей, убегать в безлюдье, оставив позади огни городка, то теперь меня перестала привлекать эта картина, ибо, отвергая мою прежнюю жизнь и то место, где я прежде жила, будучи той, кем я была раньше, я отвергала и старого остроносого Леонидаса Сиерса, ибо чувствовала инстинктивно, что, попади Тобайес в его орбиту — здоровый ли, больной ли — он перестанет принадлежать мне, а значит, и я перестану быть собой и никогда уже не испытаю свободы.

Старик написал Тобайесу, предлагая ему вернуться домой, «к исполнению своих обязанностей в этом средоточии власти и используя ту малую толику власти, которую я с Божьей помощью приобрел, что позволит и тебе с пользой послужить Добродетели и Справедливости. Ибо здесь ты менее будешь зависеть от превратностей фортуны и каждое твое движение или действие возымеет эффект более мощный».

Тобайес прочитал мне это письмо, пришедшее несколько дней назад. Он ничего не сказал мне, и я тоже ничего не сказала. Письмо лежало на столе, испуская флюиды молчания.

— Хочется уехать прочь из этого места! — вскричал Тобайес и попросил меня принести перо и чернила.

Приподнявшись на подушках, он написал письмо, запечатал его и положил на прикроватный столик. И соскользнул вниз, неожиданно побледневший, измученный, сделав слабый жест со словами:

— Милая, я так устал…

Естественно, приставать к нему с расспросами я не могла. Я лишь прикрыла лампу и, приготовившись ко сну, легла на диван в его комнате, чтобы слышать каждое его движение.

Наутро он объявил, что в Новую Англию мы не вернемся.

— Да, дорогой, — только и сказала я.

Дожди лили еще две недели. Когда они прекратились, подоспел ответ от отца Тобайеса: «И хотя я и разочарован твоим решением, давить на тебя я не стану. Полагаю, что в том западном краю, куда ты держишь путь, люди нашего положения и сорта способны сделать много, для того чтобы в мире возобладала ответственность и был обуздан наконец дух гордыни, грубого честолюбия и корыстолюбия, который, в конечном счете, расшатывает устои того миропорядка, который мы с Божьей помощью создали, и расшатывает ничуть не менее, чем это делали преступления рабовладельцев».

«Западным краем», куда мы намеревались держать путь, был Сент-Луис.

О городе этом ни я, ни Тобайес не имели ни малейшего представления. Потому-то, как мне кажется, мы и выбрали его для нового радостного возрождения. Мы поедем в незнакомое место, и все, что до сего времени произошло, будет стерто, как не бывало. Сердце мое и разум замкнулись для прошлого, как бы закрыв некий клапан.

Опять вернулась ясная погода, и солнце золотило речную гладь, мощно взрезаемую носом нашего судна. Первую ночь мы провели стоя на палубе и наблюдая, как летящие из наших труб искры проносятся мимо, озаряя туманные и темные береговые откосы. Потом неспешно взошла луна, пролив на берега свое царственное золото. Рука Тобайеса сжала мою руку.

Он привлек меня к себе и вскоре, обняв за талию, повел в каюту. Там на столике в серебряном ведерке со льдом стояла бутылка вина. Молча, с мальчишеской улыбкой, в которой я углядела легкую тень самоиронии, Тобайес выпустил мою талию, открыл бутылку и наполнил бокалы пенистой живительной влагой. Он передал мне бокал, и когда я взглянула на него поверх золотистого напитка, он поднял свой бокал и с видом торжественным и серьезным возгласил:

— За тебя, дорогая Мэнти, потому что ты для меня — все!

— Как и ты для меня, — ответила я, и мы пригубили вино.

Мы оба сказали несомненную правду, и это было самым ужасным.

После того, как мы сказали эту правду, он бросил бокал, обнял меня, а свободной рукой налил себе еще один бокал и выпил его, не выпуская меня из крепких объятий, и эти объятия, отрезав прошлое, вернули меня вновь к взаимной зависимости и необходимости, к роковому предначертанию, которое казалось счастьем и радостью. Нет, не казалось — это и вправду было радостью. Потому что чем на самом деле определяется реальность — фактом или тем или иным его последствием? А если последствием, то каким именно?

Но даже и в самой радости в наивысшем ее выражении, в короткие минуты затишья между пиками этой радости мелькала мысль: Он принес вино в честь этой радости или же потому, что без него радость была бы невозможна?

На следующую ночь, прежде чем нам ложиться, я сама выпила два бокала.

Вскоре после нашего приезда в Сент-Луис я узнала, что жду ребенка.

Что касается самого Сент-Луиса, то бурная кипучая его жизнь пришлась нам по душе. Кипение этой жизни позволяло Тобайесу достаточно успешно заниматься юриспруденцией, имея при этом досуг для более свойственных ему ученых занятий, а насыщенность ее делала тем более ценным, полным и уютным наше уединение, центром которого стал наш сын Леонидас, названный так в честь отца Тобайеса, но внешне — вылитый Тобайес.

Так мы и жили: по одну сторону от сына я, по другую — Тобайес, и руки наши, как на фотографии, сомкнуты над колыбелью, а на лицах выражение полного счастья, неуязвимого ни для превратностей судьбы, ни для исторических катаклизмов. Я на самом деле именно так представляла себе нашу жизнь — в виде фотографии — жизнь, застывшую в покое, в бесконечной, вне времени, неподвижности, без прошлого, без будущего, без сердечного трепетания.

Но несмотря на тихую ее невозмутимость и благопристойность, у жизни нашей имелась и другая сторона. У нас были друзья, образовавшие вокруг нас небольшой кружок, прекрасные друзья, очень милые, некоторые из них весьма ученые, другие — очень остроумные, все они были молоды, а кое-кто лишь недавно покинул стены Гарварда или Амхерста, другие пришли с войны — моложавые, с мальчишескими манерами полковники и майоры, с веселым презрением несшие следы ранений и славу, но все так или иначе отмеченные перстом Судьбы, все, кого старый Сиерс назвал «людьми нашего положения и сорта», просы́павшиеся, как яркие пуговицы из дамской шкатулки, на край этого устремившегося к западу континента.

Мы жили в хорошеньком домике в престижной части города, и я разливала чай друзьям из красивейшего серебряного чайного прибора, некогда принадлежавшего еще бабке Тобайеса, и прислушивалась к разговорам за столом, и иногда до меня долетали отзвуки слов, отдаленно напоминавших те, которые давным-давно говорил бедняга Герман Мюллер, крутя завитки золотистой фермерской бородки, доверительно наклоняясь к отцу: «Ах, друг мой, Арон, здесь пахнет деньгами, и немалыми». Нет, разумеется, молодые люди употребляли другие слова и выражения: «интересная возможность», «перспектива развития», «необходимость расширять дело», «логика ситуации». Нет, на беднягу Мюллера они были вовсе не похожи, и ни один из них никогда не угодил бы в тюрьму.

Но и тут во время этих разговоров я нередко наблюдала, как каменеет вдруг лицо Тобайеса, какими отсутствующими вдруг становятся его глаза, и мне вспоминался вечер, когда Тобайес объявил о своем намерении работать в аболиционистском Бюро, вспоминалась отчаянная его борьба с серым и вязким вещизмом, так жестоко затягивающим человека в свою трясину. Но речи Тобайеса, даже критику того, как устроен мир, молодежь эта слушала с почтением. Конечно, не следовало забывать о том, что в Тобайесе они видели и сына старого Сиерса, как раз или два я напомнила себе, одновременно угрызаясь такой моей неверностью по отношению к мужу и тут же уверяя себя, что Тобайеса есть за что уважать и самого по себе. Разве он не самый ученый из них, разве не ожидает его большое будущее, слава выше, чем у президентов всевозможных банков и строителей железных дорог? Я уверяла себя, что эти высокообразованные юноши несомненно должны уважать таланты, открывающие путь к такой славе. За чашкой чая или рюмкой портвейна гости слушали стихи Тобайеса еще раньше, чем стихи эти появлялись в газетах, а порою и в «Атлантик Мансли».

Да, стихи эти производили на молодежь сильное впечатление, потому что говорилось в них о войне, а молодежь эта и сама помнила залитые кровью деревенские подворья, заброшенные поля, сейчас уже ставшие историей, стихи же эти, воскрешая былые минуты страха и ярости, растворяли их затем в спокойствии достигнутого идеала, в высоком пафосе смерти во имя долга. Да, герой этих стихов, под каким бы именем или обличьем он ни выступал, всегда обращался к читателям из могилы, голос его слышался в грустном шелесте сосновой хвои, несся над лунной дорожкой реки, серьезный, строгий, с примесью сладостной печали. Молодые люди, пробуждаясь от этого сна о дымных пожарищах и кровавых ужасах войны, возвращались опять в нашу уютную маленькую гостиную, сначала погружались в тихое молчание, и молчание это уже само по себе льстило автору, потом они начинали нахваливать стихи и предрекать Тобайесу почести и славу. Тобайес благодарил, а после, когда они вновь обращались к насущным заботам и суетливым хлопотам реальной жизни, я перехватывала его взгляд — рассеянный, еще более отрешенный, чем всегда; он сидел неподвижно, зажав в руке листок со стихами.

Конечно, я гордилась его стихами и этими похвалами. Самое известное его стихотворение, напечатанное в «Атлантик Мансли» и повсеместно цитируемое, называвшееся «Мертвый патруль», я вырезала и повесила в рамочке на стену. Тобайес был доволен, хотя смущался и корил себя за слабость и тщеславие, а когда я показывала стихотворение гостям, делал вид, что посмеивается над таким моим восторженным к нему отношением.

Потом пришло время, когда я стала понимать по наклону его головы, что он ждет, когда я скажу гостям: «Это стихотворение, которое Тобайес написал много лет назад, когда еще писал стихи», скажу это неприятным, самой мне отвратительным тоном гордой и преданной жены.

Однажды утром я увидела, что стихотворения на стене нет. А ведь еще накануне вечером я демонстрировала его судье Толли; значит, ночью Тобайес встал с нашей общей постели и снял стихотворение, чтобы потом уж наверняка уничтожить. На стене, там, где оно висело, остался бледный прямоугольник, и видно было, как изменили цвет потемневшие обои в комнате. Необходимо переклеить обои, подумала я, хотя и знала, что мы не можем себе этого позволить. Но все это было позже, когда мы перебрались в Силлс-Кроссинг в Канзасе.

А пока жизнь в Сент-Луисе шла своим чередом и не без приятностей. Радовал маленький Леонидас — крепкий, красивый ребенок, а еще появилась у нас дочка Марта — кареглазая, с кудрявыми волосами, все говорили, вылитая я, а я никак не верила — так хороша была девочка. Я любила моих детей, мне нравилось разливать чай из старинного и благородного серебряного прибора, оставшегося еще со времен Георга II. Я восхищалась красивым лицом Тобайеса, глядя на него через стол в гостиной, и не чувствовала одиночества по ночам, когда спала на его руке. Короче говоря, мы были замечательной и верной молодой супружеской парой — да, именно так я себе это представляла: замечательная молодая супружеская пара, позирующая, как я говорила, для фотографа, а разве не фотограф только и нужен всем нам, дабы увериться в реальности существующего?

А потом к Тобайесу пришла слава. Не из-за стихов. Из-за книги, над которой он, втайне даже от меня, работал около десяти лет, книги, которую он выстрадал в тиши кабинета, куда я никогда не вторгалась, вымучил в бессонные часы на своей подушке, куда я также вторгалась крайне редко — все это время, пока действительность втаптывала в грязь его юношескую мечту об идеале, призванном искупить зло и кровавое смертоубийство войны. Книга его называлась «Великое предательство».

Теперь, в 1877 году, говорилось в книге, идея свободы оказалась преданной, и предал ее Большой Бизнес, сперва введя адвокатов различных компаний в состав Верховного Суда якобы для защиты Национальных Интересов, потом утихомирив Юг пересмотром Четырнадцатой поправки и заключением сделки с демократами Юга — согласием на выдвижение в президенты Резерфорда Хейеса в обмен на вывод войск и предоставление негров милости плантаторов.

Но это, писал Тобайес, лишь один из симптомов, пускай и красноречивых, царящего вокруг Зла. Было время, когда в Новой Англии — Тобайес указывал, что он намеренно пишет о части Америки, ему близкой, — все стремились жить во имя идеи Добра, стремились жить по Правде, в соответствии с заповедями Божьими, людей привлекала не форма, но сущность — идея Прогресса, Свободы, Братства, ценности более глубокие, нежели ценности вещизма. Ради этих идей люди вели кровопролитную войну, но, победив, они сами же бросили эти идеи под ноги молоху вещизма, и ныне край, давший миру государственных мужей, пророков, путешественников, ученых, поэтов и мудрецов, населяют политики, пресмыкающиеся перед чистоганом, судьи, служащие только звонкой монете, пророки на процентах, продажные халтурщики-ученые, замшелые учителя и философы, готовые оправдать все что угодно.

«Мы взялись за оружие, чтобы отстоять Союз, — пылко восклицал он, — и мы отстояли его, но теперь это союз с долларом, ведущий к погибели. Мы спасли Союз, но не потеряли ли мы наши души?»

Не знаю, потеряли ли мы души, но друзей мы почти потеряли. Молодые люди из нашего кружка, теперь уже повзрослевшие и сами, по большей части вступившие на стезю Успеха, все реже и реже посещали нашу уютную гостиную, да и то только лишь потому, как я это чувствовала, что Тобайес Сиерс даже в безумии своем оставался сыном старого Сиерса. Знай они о язвительных письмах, которыми обменивались сын с отцом, они вряд ли заглядывали бы к нам вообще.

А через шесть месяцев посещения эти прекратились. Некуда стало приходить: мы бежали из города, тем самым подтвердив их глубочайшие инстинктивные подозрения.

Существовал тогда в Сент-Луисе некий преуспевающий молодой делец по имени Брюс Кэкстон, человек властный и энергичный, происхождения не самого лучшего, но очень перспективный. Жена его, хорошенькое бледнолицее создание, напротив, была, как мне говорили, происхождения весьма замечательного, будучи мисс Колфел из Кембриджа, однако единственной ее перспективой оставалась, и тут уж я основывалась не на разговорах и слухах, а на собственных наблюдениях, в очередной раз стать мишенью мужниных издевок и шуток, не всегда самого тонкого свойства. Особенно издевался Брюс Кэкстон над единственной отрадой и единственным утешением жены, или, как он это называл, «ее сопливой тягой к прекрасному». В интерпретации Брюса Кэкстона все это было сплошной глупостью: ее увлечение альбомами, гравюрами, живописными полотнами, бронзой и мелкой пластикой — память о тех годах, которые она провела в Риме, живя с престарелой теткой в палаццо среди античных сокровищ, местных аристократов и заезжих ученых знаменитостей. Однако глупостью это вовсе не было. Женщина обладала вкусом и образованием, а если искусство, как это порой казалось, и значило для нее слишком много, то только потому, что реальная жизнь значила слишком мало, будучи чересчур мелкой и ничтожной, но уж никак не по ее вине.

Настал день, когда жизнь стала представляться Айрин Колфел не просто ничтожной, но ничтожной невыносимо, и в десять часов утра, когда муж ее отбыл к предназначенным ему триумфам и разочарованиям, Айрин Колфел отпустила на время слуг, тщательно оделась и расположилась на диване в гостиной, включив газ.

Ее вовремя обнаружили. Но с нею вместе обнаружили и записку. Оказывается, у дамы этой был роман с джентльменом, чьи тонкость и благородство были выше всех похвал и чья красота тронула ее сердце, как ветер трогает струны арфы, но которому, как, к несчастью своему, она обнаружила, недоставало решительности. Он намеревался уехать с ней вместе в Италию, где некогда она была так счастлива, но в последнюю минуту жестоко разрушил эти планы, разрушив и их любовь. Возможно, это было и к лучшему, писала она, возможно, и не смогли бы они построить счастье на несчастье других. Поэтому все, что ей остается, — это умереть. Имени джентльмена она не упомянула.

Но ей не было необходимости его упоминать, ибо Брюс Кэкстон выведал у нее это имя методами, которые я страшусь даже вообразить. Имя это, как и следовало ожидать, было Тобайес Сиерс.

Брюс Кэкстон распространил эту историю и содержание записки по всей округе, никак не делая из этого тайны. По всей вероятности, он желал избавления от надоевших ему супружеских уз, и случившееся явилось для него поистине Божьим благословением: не прошло и нескольких месяцев, как городу была представлена новая миссис Кэкстон. Но существовала и другая причина столь широкой огласки и раздувания скандала, попавшего во все газеты и на язык всех городских сплетников, — причина особого злорадства Брюса Кэкстона, бывшего едва ли не главным среди местных апостолов вещизма: ведь если автор «Великого предательства», ведший яростную атаку на вещизм, оказался всего лишь жалким прелюбодеем и к тому же трусом, а вдобавок и обманщиком, у которого даже не хватило мужества открыто заявить о своих мужских притязаниях, то чего сто́ят все его красивые слова о высоких идеалах? Вещизм так или иначе получил свое оправдание. К такому выводу пришли все газеты от Бостона до Нового Орлеана, мусолившие эту историю. Да, Брюс Кэкстон оказался прав: не Тобайесу Сиерсу судить его, теперь у него развязаны руки или, по крайней мере, скоро будут развязаны, как только кончится финансовый спад.

О Тобайесе Сиерсе можно было теперь забыть.

Забыть, но не мне.

Мне предстояло по ночам мучиться бессонницей от мысли, что десять счастливых лет, когда прошлое было предано забвению, на самом деле никаким забвением не являлись, а были лишь имитацией забвения, тонкой оболочкой, прикрывающей глубинные слои памяти, как прикрывает темную лужу тонкий ледок или незажившую рану струп, который так легко сковырнуть. Мне вспоминалось, что Тобайес Сиерс однажды уже уходил от меня, а почему, почему уходил? Уходил из отвращения к темному пятну моей крови? Из страха перед темной страстью, разбуженной во мне этой кровью, и преданностью ему? Из чувства долга по отношению к высокой миссии, из жажды правды, которую я не смогла ни утолить, ни понять? Неужели пришло время опять копаться в причине или причинах этого его ухода, заново переживать его?

А потом вдруг явилась дразнящая мысль о том, что причина его ухода от меня не так важна, как причина прихода его в мою жизнь, и что если переживать заново, так именно ее. Только теперь не ко мне он пришел, а к Айрин Колфел, увидев ее, такую одинокую, несчастную, отвергнутую, и с благородным великодушием склонившись к ней. От мысли этой я буквально похолодела, и меня затрясло, как в ознобе. Значит, для Тобайеса Сиерса я была ничем, всего лишь средством проявить великодушие. Какой же пустотой обернулась вся моя жизнь!

Встав, я принялась бродить по дому. Даже в темноте он был мне знаком до мелочей, но и в темноте я видела, что и дом покидает меня, потому что не могли мы теперь оставаться в Сент-Луисе. Я прошла в комнату, где спала моя малышка и как в последний раз склонилась к затененным сумраком прекрасным ее чертам. Прошла к сыну, словно говоря ему последнее «прости». Мне нужно было мысленно произносить слова прощания, как бы больно и трагично ни было расставание, пусть оно будет полным и окончательным. Почему я не умерла? Не покончила жизнь самоубийством? Неужели суждено мне жить и жить, вновь и вновь видя, как все повторяется, раз за разом, как на круге? Неужели жизнь — это только вечный повтор, воплощение, казалось бы, немыслимого, невыносимого, что на поверку оказывается самой сущностью твоею?

Захваченная этими мыслями, вернее, ощущениями, я все бродила по темным комнатам. Наступал рассвет. Стихотворение Тобайеса в рамке на стене блеснуло в рассветных лучах. «Мертвый патруль». Я скорбно провела пальцем по стеклу, прощаясь и с этим стихотворением или, точнее, с горделивым сознанием, что и я причастна к успехам Тобайеса, его достижениям.

В тусклом свете глаза мои различили первую строку:

Когда я одиноко сквозь ночь и лес бреду…

Когда я одиноко…

И внезапно меня осенило, что никогда, никогда я не имела ни малейшего отношения к поэзии Тобайеса. Нет, героем этих стихов, каким бы именем или безымянностью он ни прикрывался, героем, погибшим в сотнях могил, чей голос звучал печальным шелестом сосновой хвои, чья тень скользила по лунной дорожке в реке, на самом деле был Тобайес, погибавший из-за меня в вечном самоповторяющемся стремлении прочь от меня, в самоубийственном множественном акте измены, творивший в воображении своем то, что клинок и побои новоорлеанских хулиганов не смогли довершить в действительности во время первого его побега от меня, но погибавший вечно во имя прекрасной идеи, чистоты и белизны своего незамутненного авторитета.

И в рассветном сумраке мне вновь почудился Тобайес, идущий ко мне, как шел он в гостинице в день нашей свадьбы — шел медленно, сияя своей белизной и наготой, твердо ставя белые ноги и улыбаясь.

Нет, это уж чересчур. Я не понимала своих чувств, не знала, что с нами будет.

Единственное известное мне было то, что с Тобайесом мы будем по-прежнему вместе, потому что примирение между нами уже произошло. Как только просочился слух о неудавшемся самоубийстве и еще неведомо было, что к этому причастен он, Тобайес пришел ко мне и все рассказал начистоту, добавив:

— Кажется, я утратил способность приносить добро кому бы то ни было. Но по крайней мере я вернусь к тебе, если ты меня примешь. Потому что ты, моя Крошка Мэнти, для меня все на свете.

Он также был для меня всем на свете, но примирение, которое могло стать радостным началом новой жизни, таковым не стало. Несмотря на ложь, которой я убаюкивала себя, где-то в темной глубине самой сердцевины существа я чувствовала, что слезы наши, как влага, пролитая на раскаленный песок пустыни, моментально впитываются пустотой и так же бесполезны, как эта влага, а ласки наши непонятны, как шарада. Все это я знала, потому что прекрасно понимала неотвратимость примирения.

Оно было неотвратимым, ибо, не сказав ему: «Знаешь, я ведь однажды убежала от тебя», я вынуждена была по слепой логике вещей терпеть и его бесчисленные бегства.

Но ни ему, ни себе я в этом не призналась.

И мы скрылись, перебравшись в Силлс-Кроссинг в Канзасе. Трудные времена, вызванные биржевой паникой, подходили к концу, и у Тобайеса появилась кое-какая адвокатская практика. К тому же, у него были небольшие средства, доставшиеся ему по завещанию от матери, так что нужды мы не испытывали. Он был со мной так нежен, так предупредителен, так спешил исполнить все мои желания и прихоти, что я не могла не чувствовать себя счастливой, счастливой, несмотря на редкие минуты мрака, когда я подавляла в себе желание жестоко обидеть его, заставив тем самым сбросить маску любви и внимательности, показать свое истинное неприязненное ко мне отношение, которое, как казалось мне, по крайней мере в такие минуты, преобладало в душе Тобайеса.

И тогда я думала, как хорошо было бы, если б он все-таки убежал с Айрин Колфел, и тешила себя, находя в этой мечте грустное удовлетворение, ибо справедливость в таком случае восторжествовала бы и Тобайес с Айрин рука об руку направились бы к светлым вершинам идеального, и достигли бы их, вкусив блаженства и красоты, оставив меня внизу — умирать.

Но он не оставил меня умирать. Он был со мной, и был ко мне добр, и усердно занимался юриспруденцией, и корпел, ночь за ночью, в своем кабинете над книгой, которая, по его словам, должна была прояснить глубинную Идею нашей Истории.

Потом умер Леонидас Сиерс. Умер, не оставив по завещанию ни цента Тобайесу, единственному своему отпрыску. Причина такого решения была сформулирована им четко: «Не из-за его вольнодумства или недостатка сыновней почтительности. Но ввиду непонимания им обязательств, налагаемых богатством».

— Да, — сказал Тобайес. — Он намекает на «Великое предательство». — Он аккуратно сложил письмо из Бостона от поверенного его отца. — Что ж, — добавил он хмыкнув, — не дождался он моей новой книги!

И Тобайес вернулся к своим занятиям — адвокатуре и книге — и был по-прежнему добр ко мне и ласков к детям, и все было как всегда, потому что о деньгах он вообще заботился мало, а я, как ни странно, даже рада была, что отец обделил его наследством, потому что так, мне казалось, он полностью переходит в мое владение, что подтверждается документально.

Но как же я оказалась слепа! Потому что тонко, очень тонко действуя орудием осуждения, старый Сиерс оторвал от меня Тобайеса и сделал его игрушкой в руках взыскательной и капризной богини Успеха. А возможно, то были руки другого бога, бога-близнеца, называемого Поражением, чей культ еще строже и загадочнее. И Тобайес, даже работавший за закрытой дверью кабинета над книгой о пороках нашего времени, сам стал порождением этого времени, потому что однажды вечером, не заходя в кабинет, он сказал:

— Я тут познакомился с неким мистером Лоусоном, человеком весьма сведущим, не нашего круга, но сведущим в вопросах местной экономики и ее перспектив. Кажется, здесь затевается строительство железнодорожной ветки до Мордена. Есть шанс поучаствовать, то есть, как говорит мистер Лоусон, отхватить свой кусок пирога. — И Тобайес чуть-чуть скривил губу, выражая этим легкую иронию, как мне показалось, не совсем и не только по отношению к мистеру Лоусону. — Одним словом, получить акции на общих основаниях, став соучредителями, а дальше уж, мистер Лоусон говорит, дело техники, и если…

И если б это оказалось правдой, мы могли бы разбогатеть. Но правдой это не оказалось, и мы стали бедны или, по крайней мере, несколько беднее, чем были до тех пор.

Потом Тобайес загорелся идеей сконструировать какую-то особую сноповязалку и создал мастерскую, где работал вечерами и по воскресеньям. Дело продвигалось медленно, хотя и был момент, когда изобретением заинтересовалась крупная компания. Однако в результате Тобайес всерьез занялся техникой и не раз говорил, иронически кривя губу, как делал это, цитируя высказывание мистера Лоусона насчет пирога, что самое важное — это отыскать, в какой именно простой вещи все нуждаются, а тогда остается только придумать ее, и дело с концом. К тому времени я уже обнаружила бутылку виски, которую Тобайес держал в верхнем ящике стола в своей конторе.

Однако в Блер-Сити, когда умер наш сын, бутылка эта долгое время оставалась нетронутой. Смерть эта подкосила Тобайеса и чуть не убила его, как и меня. Долгие месяцы, чувствуя боль во всем теле, я не могла не вспоминать вечер на пароходе, когда мы плыли в Сент-Луис, и то, как, прежде чем лечь, мы с Тобайесом выпили вина: теперь мне казалось, что в самом зачатии нашего сына присутствовала какая-то фальшь, а значит, и смерть. И, вероятно, Тобайес чувствовал то же самое, потому что долгие месяцы не прикасался к спиртному, все это время, когда и он и я жили как в густом тумане и все чувства были приглушены, и очень редко, урывками, лишь когда туман рассеивался, мы начинали видеть друг друга, но тут же вновь теряли в густой и плотной пелене. А после того, как лопнул банк — в Блер-Сити мы приехали, чтобы открыть здесь банк, — Тобайес опять пристрастился к виски.

На следующий год мы уехали из Блер-Сити. Причины оставаться здесь, где единственной памятью о нашем мальчике был свежий могильный холм, за которым начинались степные заросли, а на вывеске банка, основанного Тобайесом, значилось имя нового владельца, здесь, где в купленном нами некогда домике поселилась зловредная особа, проявлявшая ко мне при встречах чрезмерную любезность, что заставляло меня подозревать Тобайеса в сожительстве с нею, у нас теперь не было.

Поэтому мы перебрались в Кайова-Сити, где Тобайес занялся продажей пшеницы — с переменным успехом, в зависимости от урожайных и неурожайных лет — и продолжал свою адвокатскую практику, а по вечерам уединялся в кабинете для какой-то неизвестной мне работы, если это вообще была работа, потому что, когда я перестала заходить в кабинет, чтобы сменить ему перья и наполнить чернильницу, как продолжала делать по привычке еще некоторое время, он не обратил на это ни малейшего внимания. Он никогда не раздражался на меня, был ровен и ласков, а иногда даже шутил, потому что, как ни странно, с годами в нем все больше стал проявляться юмор — порою сардонический и полный грустной самоиронии, а порою просто забавный. Он сохранил свою былую красоту, и на его высокий лоб по-прежнему падала поэтичная волнистая и ничуть не поседевшая прядь, морщин на лице его почти не было, хотя выглядело оно теперь и не таким свежим и румяным, а левую щеку его передергивал легкий тик. Он был сама любезность, и всех восхищали его безукоризненно-джентльменские манеры; он пользовался успехом как оратор, и его нередко приглашали выступить с речью на университетских празднествах, торжествах по случаю Четвертого июля и прочих сборищах и пикниках с барбекю. Он даже баловался политикой. Практически никто в Кайова-Сити понятия не имел о том, что перу его принадлежит книга «Великое предательство».

Никто, кроме одного человека, бывшего одно время партнером Тобайеса в его торговле пшеницей. Человек этот звался Кэмероном Перкинсом, и был он уроженцем Иллинойса, но выпускником колледжа на Востоке; претендуя на звание человека культурного и даже рафинированного, он, как и Тобайес, не любил Канзаса. Под конец неурожайного года, расстроившего их партнерство, я обнаружила, что мистеру Перкинсу об авторстве «Великого предательства» известно. Войдя в тот вечер в комнату, я сразу почувствовала напряжение в воздухе: мистер Перкинс, чьим манерам была свойственна любезность даже несколько преувеличенная, ответил на мое приветствие хмуро, коротко и не сразу привстав со стула. Очень скоро он поднялся и, невнятно пробурчав, что торопится, направился к двери.

В тот день я перетирала книжные полки и не закончила переставлять книги — часть книг была сложена стопкой на стуле возле двери. Одна из этих книг, видимо, привлекла внимание мистера Перкинса, потому что, задержавшись возле стула, он взял ее в руки. Это было «Великое предательство».

Он тут же с живостью повернулся к Тобайесу.

— Да! — воскликнул он с таким видом, словно ему удалось наконец отыскать неопровержимый аргумент. — Чего и ждать от вас, как не такой книги! Потому что вы богаты! Да, богатому хорошо рассуждать об Идеале, клеймить тех, кто пытается заработать и как-то пробиться в жизни. Знаю я вашу братию! Еще в Гарварде встречал, ведь и я в Гарварде подвизался, как и вы, — это я вам на случай, если подзабыли, с кем имеете дело! Еще в Гарварде такие, как вы, вечно рассуждали об идеалах!

Его прямо трясло от ярости, рука, державшая книгу, ходила ходуном.

— Вещизм! Вещизм, еще бы! — воскликнул он, когда смог вымолвить слово. — Да, ваш отец был богат, ну а мой… — Он швырнул книгу на пол, — … мой был распоследним бедняком, который сломал глаза, чиня конскую сбрую в каморке размером со шкаф в нашей иллинойсской дыре, в сорок с небольшим он загибался от чахотки и загнулся бы, если бы дорога на Запад не пролегла прямиком через наше подворье — так путь был удобнее, короче, — если б не построили мост и отец не получил кое-какие деньги. Он основал фабрику, и дела пошли хорошо, да-да, вот вам и вещизм. Вещизм — это когда неохота помирать от чахотки и корчишься, чтобы выжить, чтобы немножко повезло, чтобы можно было прокормить семью, послать сына учиться в Гарвард, если все восхищаются, какой он смышленый парнишка. Я и был смышленый, уж будьте спокойны! И вот поглядите на меня сейчас!

Ярость его неожиданно стихла, потускнела, уступив место какой-то заискивающей и тоскливой злобной зависти, которую, оказывается, он всегда испытывал к Тобайесу, но которую скрывал под напускными манерами, напускной элегантностью, напускной ученостью, заемными мечтами и надеждами. Тобайес стал для него воплощением всей этой высоколобой шушеры, которой наплевать на человека. Бедный Тобайес, и сам-то по большому счету всего лишь неудачник!

Итак, Кэмерон Перкинс, оставив нас в нашей убогой комнате при свете одной-единственной керосиновой лампы, отправился штурмовать ночь и зимний холод и человеческое равнодушие, вышел в бескрайнюю степь навстречу своему успеху, потому что, нащупав эту свою правду, он мог теперь идти прямиком к успеху. И суждено ему было стать сенатором в большой черной шляпе, сенатором с седоватыми, некоротко, по местной моде, подстриженными локонами, сенатором с вышитым кожаным поясом на бедрах, неподкупным борцом с коррупцией, с засильем Уолл-стрита, «с этими бонзами и воротилами с Востока, что превращают человеческую руку в машину, а душу человека подменяют цифрой в гроссбухе».

Он вышел из нашей двери навстречу своей, еще не приоткрывшейся судьбе, и Тобайес с минуту смотрел ему вслед, а потом, спокойно придвинув стул к столу, сел. Затем он бросил взгляд на меня и как бы через силу проговорил:

— Думаю, он прав. Это действительно глупая книга.

Я ничего не ответила и лишь покосилась на книгу на полу, переплет которой от столь варварского с ней обращения теперь еле держался.

— Да, — сказал Тобайес и, поднявшись, криво усмехнулся с этим привычным теперь выражением самоиронии, возведенной чуть ли не в степень экстаза. — Да, мистер Перкинс подлинный философ реальности, и он нашел истину. Истина эта — прибыль, деньги, доллары.

Не глядя в глаза Тобайесу, я подняла книгу и положила ее обратно в стопку на стуле. Я не сделала того, что могла бы сделать. А могла бы подойти к Тобайесу, взять его за руку и сказать: Та правда, что есть в этой книге, есть сейчас и в тебе, Тобайес, и я хочу жить с тобой по этой правде.

Но ничего этого я не сказала.

И мы продолжали жить как умели; переехав в Гейлсберг в Канзасе, продвигаясь, можно сказать, все дальше и дальше на Запад, жить, всячески экономя и поджимаясь, вздыхая о том, как замечательна могла бы быть наша жизнь, будь она немножко иной, слыша хруст собственных костей и порою поутру не узнавая собственного лица в зеркале, не в силах уже вспомнить то, другое лицо. А потом я прочла в газете о смерти Сета Партона.

Сет стал важной шишкой, разбогатев настолько, что о смерти его сообщили многие газеты. Жил он в Чикаго, в шикарном особняке, так как выручил много денег, спекулируя на хлебной бирже, спекулируя дерзко и хладнокровно. Игрок Партон — так его называли газеты. Он вкладывал деньги в железные дороги и банки. По бытовавшему в то время выражению, он создал собственную империю, не создав себе друзей. В громадном особняке он жил один с женой, детей у них не было. Жену свою он считал своей музой и источником вдохновения. Если б она была мужчиной, обмолвился он как-то репортеру, она стала бы вторым Астором. Сейчас фразу эту цитировали газеты. Вдова, единственная наследница его огромного состояния, после кончины мужа вела жизнь очень замкнутую и обществом ей служили только несколько старых слуг.

И передо мной вставало видение: мисс Айдел одна за огромным столом в полумраке особняка, мисс Айдел безмерно растолстела, но чудесная ее персиковая кожа все та же, и все так же вываливается из декольте грудь, обтянутая шелком и атласом, голые плечи округлые, как окорока, и белые, как молоко, белые жирные пальцы похожи на сосиски, кисти рук, как колбасы — с них, как сосульки свисают поблескивающие бриллиантами браслеты. Маленькие пальчики почти теряются в пухлых ладонях, а руки тянутся к серебряной ложке, огромной, как лопата, вот-вот готовой вонзиться в гору персикового крема со взбитыми сливками, рот на жирном лунообразном лице уже полуоткрыт в предвкушении, а ясные голубые глаза с маниакальным вниманием вперились в восхитительное содержимое этой ложки. Да, а веселые дни и ночи, когда на жизнь приходилось зарабатывать раздвиганием ног, все-таки остались для нее позади, думала я не без злорадства с примесью тайной боли.

Да, без сомнения, они остались позади, не сменившись, однако, горами персикового крема со взбитыми сливками, и это я узнала очень скоро. Потому что когда примерно через год я увидела в газете фотографию мисс Айдел, то на ней была изображена женщина худая, как спичка, с лицом строгим и изможденным, с плоской грудью, закутанной во что-то черное, и никаких драгоценностей и украшений, даже камеи.

Она старуха, старуха! — отчаянно вскрикнуло что-то во мне. Я вспомнила, что она гораздо старше меня и старше Сета. Я поняла, что, думая о ней, не учитывала времени и его разрушительной силы. В моем представлении возраст словно не затрагивал ее, оставляя все такой же бело-розовой, с мягким и податливым, как спелый плод, телом и благоуханной кожей, округлостью бедер, по которым она так задорно хлопнула в тот день, когда разом показала мне свою истинную сущность, чувственно разомкнутыми губами, распутной и неутомимой алчностью.

И вот теперь на фотографии не та распутная, кочующая из постели в постель вакханка, но исхудалая женщина в черном, и, глядя на нее, я чувствовала лишь бесконечную печаль и утрату. Словно я простила ей что-то.

С непонятными слезами на глазах я принялась читать газетную заметку. Миссис Партон заявляла о том, что предварительная стадия работ по созданию Богословской школы имени Сета Партона завершена. Цитировались слова вдовы о том, что покойный муж ее некогда готовился стать священником, но трагические события войны вторглись в его жизнь, изменив ее ход. Однако она знает, что муж был бы рад такому решению, потому что оба они всегда считали, что земные блага, которыми Провидению угодно было так щедро их одарить, следует, во славу Божию, посвятить изучению Путей Господних и великих чудес его творения. Заметка оканчивалась напоминанием об истинной и строгой набожности миссис Партон.

Так вот оно, оказывается, как все было. И я представила себе их вдвоем — Сета и мисс Айдел, одинокую бездетную пару, запертую в огромном мрачном доме, в этом их богатстве, в недрах темной и мрачной кровати, когда оба мучимы неутолимой жаждой обладания, жадной потребностью друг в друге и в то же время заперты в своем одиночестве, и я подумала: интересно, кто из них однажды ночью встал с кровати, отбросив другого, как ненужную выношенную тряпку, отбросил, оставил после всех этих ласковых сюсюканий и бормотаний, и скользкого пота, и царапаний, и сплетений рук и ног, встал и, пройдя по темным комнатам, вышел на берег холодного северного озера, подумав: после всего, что было — взбитые сливки и персиковый крем, после всего, что было — бренди и сигары, не мало ли?

Кому бы из них ни пришла в голову эта мысль, для мисс Айдел это оказалось весьма серьезно. Если когда-то замыслив соблазнить Сета Партона и сделать его своим любовником, она с веселым цинизмом возносила с ним вместе молитвы, то потом она молилась с ним уже с полной искренностью, и не о персиковом креме молилась, и не о взбитых сливках. Я почувствовала, как губы мои искривились в усмешке над такой шуткой.

Что ж, если не персиковый крем, то, может быть, покой она все-таки обрела…

К горлу моему подступили слезы, и сквозь них я мысленно восклицала: Это несправедливо, несправедливо! Она получила моего отца, а потом Сета, так неужели же дать ей еще и покой!

Желание простить, которое я испытала, увидев ее на фотографии — старую, изможденную, — бесследно исчезло, и я готова была вновь ее ненавидеть, теперь за дарованный ей покой.

Но и ненависть эта оказалась недолговечной. Она затихла, спустившись в темное логово души, а я опять погрузилась в труды и радости повседневного существования. Занималась домом. Выдавала замуж дочку, после свадьбы уехавшую с мужем в Калифорнию. Днем и ночью исполняла свой долг перед Тобайесом, хранила спокойствие, даже когда он возвращался с работы выпивши и, дыша алкоголем, целуя меня в щеку, восклицал: «Мой привет, милашка!», «Моя прелесть», «Мой кролик» — какими только прозвищами не награждал он меня, черпая их из старых поэтов, награждал с театральной напыщенностью, в которой все же чувствовался легкий, но довольно отчетливый оттенок издевки.

А иногда он ничего не говорил, лишь целовал меня в щеку, и, подставляя эту щеку, я думала, уж не призраком ли вижусь ему, сгустком тумана или пеленой на глазах, застилающей зрение, когда вот-вот польются слезы и предметы расплываются — так мимо, куда-то вдаль и сквозь меня смотрел он, как будто я была туманным облачком, застящим белый свет, в котором расположились этот стол, стул, ваза с искусственными цветами — все приметы обиталища, к которому привело нас время.

Поцеловав меня, он пройдет в кладовку, и я, замерев, стану прислушиваться к звяканью стакана: я не посмею войти в темную кладовку, притянуть к себе на грудь его голову, прижать, твердя «Милый, милый…», пока он не поверит моему голосу и сердцу, не уверится, что нет на свете успеха и нет поражения, а есть лишь сладость бытия, радостная возможность считать себя собою, быть вместе наперекор одиночеству из милосердия, которое превыше любви, потому что питает любовь, как подземный источник питает искрящийся ключ.

Но нет, это невозможно. Мы потерпели поражение и в нашем бегстве на Запад, в пространстве, как и во времени. И вот мы в Гейлсберге, в Канзасе. Как и другие, тоже пришедшие сюда за нами.

Весной 1888 года, в ранний послеполуденный час я шла по Главной улице Гейлсберга. Был еще только май, но пыльная улица уже исходила зноем. Зноем дышали металлические жалюзи в витринах лавок и всё на улицах, убегавших вдаль, к белесым просторам пшеничных полей, со всех сторон подступавших к городку. Цвет этого пышущего зноем марева — желто-зеленый, потому что в это время года зеленя постепенно желтеют, становясь бледно-золотистыми.

Свернув с Главной улицы на Вермонт-стрит (поперечные улицы Гейлсберга названы в честь новоанглийских штатов, но городок такой маленький, что названий улиц здесь почти никто и не помнит), я внезапно увидела прямо перед собой фигуру человека. Это был старый негр, сидевший прямо на тротуаре возле шорной лавки мистера Хобсона — в месте, где, находясь, как я поняла, в относительной тени, можно было приставать к проходящим по Главной улице.

Я вздрогнула от неожиданности. Во-первых, я чуть было не наткнулась на него. А во-вторых, человек был незнакомый, а все негры в городке были наперечет — несколько почтенных и трезвых семейств, искони нанимавшихся в услужение, кое-кто из рабочих на фермах, возниц и свежевателей шкур — пена, оставленная могучим прибоем героических покорителей Запада, — и, конечно же, старый Дядюшка Гниль — мусорщик, собиравший свой улов в старые жестяные бачки из-под масла и ездивший на тележке, которую тащил слепой мул; жил Дядюшка Гниль в хижине-развалюхе, тоже выстроенной из расплющенных жестянок, и пахло от него ужасающе — перегаром дешевого виски, смешанного с ароматами его профессии. У него была деревянная култышка вместо ноги, которую, как не слишком правдоподобно объяснял он, ему оторвало пушечным ядром во время Мятежа.

Но этот человек, скорчившийся сейчас на тротуаре, был мне незнаком — я поняла это с первой минуты. Сидел он по-турецки, опустив руки на согнутые колени и понурив голову в безнадежной позе крайней усталости и отчаяния. Седоватые курчавые волосы кое-где поредели, образовав проплешины, через которые виднелась морщинистая кожа на черепе, голова его казалась неодушевленной — просто предмет, выброшенный на улицу за ненадобностью. В ту же минуту через дыры его рубашки я углядела, что посеревшие плечи и верхняя часть спины исполосованы старыми рубцами и шрамами, образующими правильный, симметричный, как елочка, узор.

Человек поднял голову, и я увидела его лицо, морщинистое, траченое временем и человеческой жестокостью, подслеповато мигающие глаза с красными прожилками и обломки зубов, торчащие из желтых десен, когда, протянув руку, он произнес:

— Будьте так добры, мистис…

И сразу же сознание мое отвергло эту возможность. Нет, он больше ростом! Нет, ведь мало ли на свете стариков негров со шрамами на плечах! Нет, и в лице ни малейшего сходства! Нет, не обратился бы он к «мистис», скорее умер! Нет, он и умер, погиб давным-давно в Луизиане…

Но еще глубже этого отрицания было утверждение, проявлявшееся и в самом отрицании, нет, именно в нем, и только в нем, и еще в сжавшем внутренности тошнотворном спазме, в то время как рука моя рылась в ридикюле, рылась отчаянно, словно сунув в эту корявую с серой ладонью клешню металлическую мелочь или замусоленную бумажку, которая у меня осталась, я способна была купить прощение, освобождение от грехов, забвение их, знание, значение, смысл и самоценность. Я нащупала монетки и ассигнацию — все, что осталось в ридикюле, сунула это в протянутую руку и бросилась бежать.

А бежала я от человека, являвшегося, как я твердо была уверена, лейтенантом Оливером Кромвелем Джонсом, он же Рору.

Что бы ни совершили с ним тогда патрульные, что бы ни означал тот крик, раздавшийся из руин усадьбы Бойда, сейчас он здесь, он, выследивший меня сквозь время и пространство, как старая ищейка, прилежно унюхавшая слабый, еле заметный запах остывшего следа, он здесь, измученный, ослабевший от погони, и слабость эта страшнее, чем последнее усилие, с которым он мог бы обрушить на меня месть за старое предательство — тот мой выкрик в разоренной комнате усадьбы.

Со всех ног бросившись домой, я стояла в пустом доме, сосредоточенно направляя взгляд то на один, то на другой из привычных потертых и облупленных предметов обихода, стараясь в самой привычности и скучной будничности их обрести спасение. Я думала о муже и его адвокатской конторе среди обычных его дневных забот. Я думала о дочери в Калифорнии. Думала о сыне, о маленьком холме — нет, теперь уж он, наверное, сровнялся с землей — на самом краю кладбища, там, где начинается степь и степное разнотравье тянется, тянется до следующего городка. На меня накатила душная, в пятнах света и тени волна, обдала, закрутила, как в водовороте, и я поняла, что это было мое прошлое.

Я стояла посреди комнаты, ошеломленная силой, напором этой волны, а потом произнесла: черномазая — громко произнесла, несколько раз.

Странно, что все эти годы я не думала об этом, просто не думала и все.

На следующий день в город я не пошла. Сослалась на нездоровье. Придумала, как и впредь не ходить. Можно каждое утро давать Тобайесу список необходимых покупок, а лавочник будет присылать все на дом. Или Тобайес захватит пакет с провизией. Нет, не годится заставлять его таскать пакеты — не с этим его гордым, отрешенным лицом.

А на следующее утро я все-таки отправилась в город сама. Мне было это необходимо — знать, будет ли там на прежнем месте тот оборванец со шрамами и станет ли он тянуть ко мне руку в страшном и непонятном своем порыве.

Мучительно было, приближаясь каждый день к перекрестку, думать, что вот сейчас человек этот поднимет голову и узнает меня. Я заподозрила, что он нарочно оттягивает встречу, чтобы меня помучить. Я приближалась к нему, зажав в руке полдоллара или доллар, торопясь дать эту взятку, умилостивить его. А потом бегом домой, остаться в комнате, где воздух дрожит от зноя и крыша прогибается под мощным кулаком безжалостного канзасского солнца, стоять, повторяя вслух: «Я этого не вынесу, просто не вынесу».

Никто бы не вынес, говорила я. Это невозможно. Что-то должно случиться.

Оно и случилось. Однажды вечером, когда мы с Тобайесом сидели за ужином из сандвичей с ветчиной и зеленого салата со шкварками, сдобренного уксусом и подслащенного — в такую жару трудно думать о более плотной еде даже на закате, — Тобайес вдруг поднял глаза от тарелки, нарушив молчание.

— Знаешь, — сказал он, — сегодня такая забавная вещь произошла.

Он так давно перестал рассказывать мне о событиях дня, что, услышав эти слова, я ушам своим не поверила.

— Но я на ней десять долларов заработал.

Я промолчала.

— Угу, — сказал он. — Десять долларов, не больше не меньше.

— Десять долларов — они и есть десять долларов, — сказала я.

— Верно подмечено, — заметил он, откусив кусочек сандвича, маленький, аккуратный, прожевал. — Черт бы побрал эту жарищу, — сказал он и отмахнулся салфеткой от кружившей над столом мухи.

— Действительно жарко, — сказала я.

Когда он наконец принялся рассказывать, я уже забыла начало — что произошло что-то забавное.

— Меня сегодня сыщик навестил, — сказал он.

— Сыщик?

— Ну да, от Пинкертона, — сказал он. — Это большое агентство. Там много сотрудников, и он тоже оттуда. Ты в жизни не догадаешься, по какому делу он приходил.

— Конечно, — сказала я, — и пытаться не стану.

— Ну так вот, — сказал он, подавшись вперед в некотором ожидании и искусно интригуя меня, намеренно не спеша с ответом. — Ну так вот, это по поводу Дядюшки Гниля.

— Что тот сделал? — спросила я.

— Сыщики же не преступлениями занимаются, ты что, не знала? — раздраженно спросил он.

— Нет, это я знала.

— Так что речь не о том, что сделал или не сделал Дядюшка Гниль, если, конечно, не считать преступлением, достойным взятия под стражу, его лень вкупе с чудовищным запахом, потому что Всемилостивый Господь, кажется, не создавал еще существа более бессмысленного и вонючего. Да… — Он наклонился ко мне: — Между прочим, он закончил разборку погреба?

— Нет, — сказала я.

— Так за что же ты ему платила? — с досадой воскликнул он. — Ты заплатила ему пятьдесят центов, ведь так? Ты что, считаешь, что деньги на деревьях растут?

Я потупилась, уставилась в тарелку. Мне казалось, я вот-вот расплачусь.

— Да, — продолжал он, — платить этому благоухающему потомку эфиопов и пресмыкаться перед ним! Ради этого мы проливали кровь и погибали! Большая благодарность Уильяму Гаррисону, Гарриет Бичер-Стоу, Эйбу Линкольну и мне!

Я не смела поднять на него глаза. Ждала, пока он заговорит снова.

— Мне казалось, тебе должно быть интересно послушать про сыщика, — заметил он.

— Мне и интересно, — сказала я и попыталась изобразить заинтересованность. — Нет, право же, очень интересно… Просто эта жара…

— Ладно, — сказал он. — Заявился ко мне этот сыщик и стал задавать вопросы, что мне известно о Дядюшке Гниле. Между прочим, ты знала, что фамилия его Лоунберри?

— Нет, не знала.

— Думаю, и никто не знал. Но тем не менее это так. Сыщик назвал некоего Лоунберри из Чикаго и по тому, как он это сделал, я понял, что человек это весьма обеспеченный, даром что цветной. И вот этот Лоунберри разыскивает своего отца. Он уже угрохал на это кучу денег, как объяснил сыщик. Похоже, Дядюшка Гниль может уйти на заслуженный отдых и слезть со своей тележки.

— Это интересно, — сказала я, постаравшись, чтобы слова мои прозвучали правдоподобно.

— Ну, — сказал он, — интересно или неинтересно, но открывает кое-какие перспективы для некоего блестящего молодого человека, жаждущего попытать счастья на Западе и расширить дело, возрастая вместе со страной.

На это я не нашла, что ответить. Единственное, что я могла, это сидеть неподвижно и чувствовать, как медленно вянут зеленые ростки надежды в душе.

— И к черту Канзас, — сказал он.

А потом:

— Канзас этот чертов…

И резко встав со стула, объявил, что должен приниматься за дела. Возле самой двери он обернулся со словами:

— Очень вкусный ужин, Мэнти! — и улыбнулся.

— Спасибо, — сказала я, думая, скоро ли он направится в кладовку.

Нет, к Рору случившееся отношения не имело, но это было только начало. Следующие две-три недели прошли как обычно. Каждый день меня словно выталкивало что-то из дома, каждый день, кроме воскресенья, потому что я знала: в воскресенье старика на месте не будет. Меня не занимала мысль, где проводит он воскресенья, как и где коротает ночи. Может быть, как жаба, прячется под камень, или же растворяется в воздухе, исчезая во мраке, чтобы с первыми лучами опять материализоваться из тумана воспоминаний и на несколько часов стать печальной тягостной реальностью на залитом солнечным светом перекрестке.

Потом, в один прекрасный день, в понедельник, его там не оказалось. Я не верила собственным глазам, а его отсутствие наполняло паникой, но по-новому. Ту, прежнюю панику я сумела преодолеть, подчинить. Теперь же возникло что-то новое, какой-то дьявольский трюк, уловка, специально выдуманная, чтобы мучить меня.

Вернулся с работы Тобайес. Сел обедать и рассказал о новом забавном случае.

— Знаешь старика-нищего, цветного, который слоняется по городу?

Сердце мое замерло. Вот оно. Значит, я оказалась права. Это была уловка, хитрость! Наверняка старик знает все, он выведал, кто я такая, и с сыщиком тем тоже связан, иначе почему сыщик пришел именно к Тобайесу? И на кого он работает? Кто эти люди, что преследуют меня? Они ли подослали Рору или Рору подослал сыщика? Все это пронеслось в голове, завертелось в бешеном, безумном коловращении, и я ощущала собственное безумие, но сделать ничего не могла, потому что знала, знала доподлинно, что цветной этот приходил к Тобайесу. Теперь он примется за Тобайеса, и с каждым днем тайна моя станет приоткрываться все больше, и каждый день я буду думать, не последний ли это день.

— Тебе ведь попадался он, да? — спросил Тобайес.

Я ответила, да, попадался.

— Ну так он умер, — сказал Тобайес.

Думаю, что первую мою реакцию нетрудно предугадать. Помнится, я испытала облегчение: кончились эти месяцы страха, подкупа, умасливания. Смерть Рору освободила меня.

Но это было лишь первой реакцией, и длилась она недолго. Уже через минуту меня сокрушило сознание потери — так вот в чем заключалось коварство этой уловки: заставить меня мучиться вечно, потому что как мне теперь узнать, но что?

Что узнать?

И это оказалось хуже всего — вопрос, ответ на который мне не суждено было узнать, необходимость жить с вопросом, не зная даже, в чем он состоит.

А в это время Тобайес продолжал говорить. Днем, рассказывал он, ему пришло письмо от адвоката из Чикаго с просьбой получить подпись Гарри Лоунберри на ряде документов касательно пенсии Гарри. Как выразился Тобайес, «на сумасшедшее количество лет и на столь же сумасшедшую сумму».

— Только подумай, — сказал он, — представь себе старого пройдоху — как он собирал мусор, когда судьба готовила ему такой сюрприз!

— Наверное, он считал, что пенсии платят только белым, — услышала я собственный голос.

— Наверное, — согласился Тобайес. — Но этот адвокат прислал письмо на шикарной бумаге, на бланке с внушительным вензелем и огромной шапкой. Это действительно крупная контора, там человек десять перечислено — все люди, которых обыватели называют важными шишками, люди состоятельные, преуспевающие. И… да, еще адвокат этот пишет, что подпись, вероятно, чистая формальность, так как уже собраны соответствующие официальные бумаги и мистер Джошуа Лоунберри, его клиент, получил полные и убедительные доказательства родства и имеет в своем распоряжении медаль, которой награжден его отец за храбрость, проявленную в сражении при Чикамоге, вместе с наградным листом на имя Гарри Лоунберри, медаль, доставшуюся ему от матери. Сам он отца не помнит, а может, и вообще никогда в глаза его не видел, но, похоже, Дядюшка Гниль теперь заимел не только сумасшедшую пенсию, но в придачу и сынка-богача. Одним словом, прощай тележка с мусором!

Он погрузился в задумчивое молчание, а потом сказал, вскинув голову:

— А богач сынок, мистер Джошуа Лоунберри, человек, несомненно, воспитанный, джентльмен, хоть и цветной, заимел в семью папашу-героя. Которого перво-наперво, конечно, неплохо бы отмыть.

— Но Рору… — начала было я и тут же в ужасе осеклась, чуть не подавившись.

— Что ты сказала? — удивленно переспросил Тобайес, встрепенувшись.

— Это я так, закашлялась, — ответила я. — Я хотела расспросить у тебя про старика-нищего.

— Я отвлекся, — сказал Тобайес. — Потрясающая история с этим Дядюшкой Гнилем: от мусорных баков — да во дворец, из помойки — к райскому блаженству! Хорэс Элджер отступает в тень.

— Ну а все-таки, что там этот нищий? — спросила я.

— Так вот, получил я это письмо, — сказал Тобайес, — и направился прямиком туда, где обретается Дядюшка Гниль. Ты и представить себе не можешь, что это за ужас. Запах такой, что дышать невозможно. Но я задержал дыхание и как-то вытерпел. Я сказал себе, что нищему нечего привередничать и что если мистер Тобайес Сиерс, дипломированный адвокат из города Гейлсберга, Канзас, задолжал в бакалейном магазине семьдесят три доллара сорок восемь центов, то он уж постарается содрать с этого цветного богатея, мистера Джошуа Лоунберри, кругленькую сумму. И я вошел.

— Ну а старик-нищий?

— Вошел я, — продолжал Тобайес, — темнота, от мух все черным-черно, и жужжание такое, будто циркулярной пилой корягу пилят, а она никак не пилится. Кажется, все канзасские мухи там собрались на заседание. Когда уши мои пообвыкли, то за жужжанием я различил и другой звук. Храп. Дядюшка Гниль валялся на койке мертвецки пьяный. И косвенная улика, как говорят в суде, тоже была в наличии: на груди у него покоилась пустая бутылка.

— Ну а старик-нищий? — спросила я.

— Ах, этот, — сказал Тобайес. — Он тоже там лежал — на соломенном тюфяке в углу. Мертвый.

Вот, значит, где ночевал старик-нищий, не под камень забивался, подобно жабе, и не растворялся во мраке, как призрак.

— Похоже, он помер ночью, но Дядюшка Гниль об этом не ведал, потому что напился еще накануне — возле койки валялась еще одна порожняя бутылка, а поутру его ничто, кроме новой порции, не интересовало, и ему даже в голову не пришло пожелать доброго утра гостю. Так что новость о дорогом покойнике ему с грехом пополам втолковал я.

— Да, — продолжал свою ироническую тираду Тобайес, — хлопотливый оказался денек. Коронера надо было звать, насчет останков распорядиться. А растолкал я Дядюшку Гниля, оказывается, лишь затем, чтобы узнать, что расписываться он не умеет. Так что я засвидетельствовал его закорючку и отправил документы обратно в Чикаго вместе со счетом за оказание услуг. Но не знаю, право, получит ли что-нибудь лавочник, которому я должен, потому что, боюсь, транспортные расходы могут оказаться непомерными.

— Что они с ним сделают? — спросила я.

— Пришлют за ним огненную колесницу и целое воинство ангелов, — сказал Тобайес. — И под райские песнопения ангельских хоров быстро, как молния, перенесут в Чикаго.

Дождавшись, когда он докончит фразу, я сказала:

— Я не о Дядюшке Гниле говорю. Я про старика-нищего.

— Ах, вот ты о ком… — сказал Тобайес. — Что ж… Он сейчас в похоронном бюро в Бендид-Хед. Но с ним… с телом то есть… производить ничего не будут, потому что тело, побывавшее в домишке у Дядюшки Гниля, в бальзамировании не нуждается. И без того задубело. Ночь оно пробудет на столе в морге, а утром переселится в сосновый ящик классического фасона и отправится на кладбище в Поттерс-Филд.

Тобайес допил кофе, поставил чашку.

— Поттерс-Филд, — сказал он, — больше ему ничего не светит, но знаешь, этот тип, оказывается, смог чуть ли не похороны себе оплатить. На нем нашли двадцать шесть долларов и тридцать два цента.

Он поднялся из-за стола.

— Так-то, — сказал он. — Видимо, на углу Главной улицы и Вермонт-стрит клюет неплохо — лучше, чем можно было думать. Я уж прикидываю, — словоохотливо и весело продолжал он, — не обзавестись ли и мне жестяной кружкой и разрешением зарабатывать тем же путем и на том же месте?

Вежливо извинившись, что уходит, он удалился, а я осталась в комнате, думая о том, что хотя бы оплатила или чуть не оплатила похороны лейтенанта Оливера Кромвеля Джонса, он же Рору.

На следующий вечер Тобайес сообщил, что старого негритоса отвезли на кладбище пораньше, чтобы не разбивать рабочий день.

Я спросила, воспользовались ли они катафалком.

— Я сказал отвезли, — заметил Тобайес, — и сказал обдуманно. Что-что, а в том, что речь моя не взвешенна, обвинить меня трудно.

Назавтра, уже во второй половине дня, я вышла из дому. Я направлялась не в центр. По узким боковым улочкам я вышла к юго-западной окраине городка, где на пологом холме раскинулось кладбище с двумя каменными столбами ворот, увенчанными поломанными фигурами ангелов, железной оградой метров пять — десять длиной с каждой стороны от столбов и могилами за нею — теми, что успели вырыть с тех пор, как бегущая на запад железная дорога оттеснила кладбище сюда, на этот холм, у подножия которого вдаль убегали рельсы.

Кладбище, типичное для степных этих мест — голая земля, могильные возвышения и впадины, экономные куски мрамора, привезенного издалека, припорошенные песком, выветрившиеся, растрескавшиеся от жары, покоробившиеся деревянные памятники с красноречивыми следами нищеты и ущербности — и мрамор, и дерево одинаково неуместные под этим бескрайним небом. Я прошла к дальнему, южному краю кладбища.

Да, вот он холмик недавно нарытой и уже спекшейся под солнцем земли, холмик, аккуратно подровненный лопатой профессионала. Эта аккуратность была единственной данью усопшему, если не считать криво воткнутого в землю колышка с великодушно прицепленной к нему бумажкой. На бумаге карандашом было нацарапано: Старик, цветной, безымянный.

Минуты две я простояла, глядя на эту могилу. Что ж, вот она, я ее все-таки увидела, хоть и не совсем понятно, зачем мне это было нужно: возможно, чтобы доказать себе, что он мертв, в земле, и что я свободна. Но я все продолжала стоять, чувствуя, как что-то точит мою душу. Может быть, лишь воткнув кол в эту могилу на шестифутовую глубину, в это старое черное сердце, я ощутила бы себя в безопасности, поняв, что подняться и прийти ко мне он уже не сможет, что теперь я свободна.

Я огляделась вокруг, окинула взглядом все четыре стороны горизонта — сверкающие на солнце рельсы на западе, затерянный в степных просторах городок на востоке. Пространство убегало, улетало от меня во все стороны, унося с собой все, даже самый воздух, оставляя меня в пустоте, так что трудно было дышать, и я задыхалась, как рыба на суше.

В нескольких шагах от себя я заметила поломанную тачку без одного колеса. Я подошла к ней, села, потом подтащила ее поближе к могиле, села опять.

Он был мертв.

Но меня это не освободило.

И от чего освобождаться? — думала я. — От чего?

Этого я не знала, но знала, что никому на свете не дано было меня освободить. Никому, даже отцу, который сделал так, что меня продали в рабство прямо у его могилы; ни Сету в заснеженной роще, ни страшному мистеру Мармадьюку, кравшемуся в темноте к чердачной двери, мучимому тягостными мыслями о неудавшейся жизни, а наутро подарившему мне доллар. Ни Хэмишу Бонду — о, мне впору было ненавидеть его за его доброту! — и клочок бумаги с вольной под конец, любовь, а потом этот взгляд, глаза, освещаемые факелами, и последние его слова, и прыжок. И Тобайесу в этом его ореоле освободителя не было дано это совершить, Тобайесу, обратившемуся в бегство как раз в тот самый момент, когда я впервые смогла почувствовать себя свободной, испугавшемуся правды обо мне. И Рору это не удалось, когда я бросилась к нему, Рору, который выбрал не любовь, а ненависть, а потом предпочел мне смерть во мраке бойдовского дома. Но смерть не приняла его, и он стал моим наваждением, преследовавшим меня все эти годы, чтобы окончить наконец свои дни здесь и подтвердить своей смертью, что не бывать мне свободной.

Всех их я ненавидела. Нет, неправда. Слабость, усталость не давали мне упиться ненавистью.

Я глядела на могильный холмик и дальше, за кладбище, на городские крыши, железнодорожные пакгаузы и водокачку, желтую, облупленную, взывавшую к кисти маляра. Потом повернулась и стала глядеть в степь. Я думала о других городках, бесчисленных, затерянных в степи и дальше — в Кентукки, Луизиане, Огайо, Массачусетсе — местах, виденных мной и не виденных. И хотелось плакать, когда вспоминала о жителях этих мест, о том, как они живут и стараются жить лучше, а потом умирают — это и была та обыденность, к которой я стремилась, простая будничная жизнь, пробуждение от кошмара.

Но если все они добрые, хорошие люди, воскликнула я мысленно, то почему же они меня не освободили?

И четко, с абсолютной ясностью я увидела их всех — отца и всех других. Они корчились сейчас на растрескавшейся от жары земле в нескольких шагах от меня, они тянули ко мне руки, смиренно моля о чем-то. А за ними виднелись еще люди, множество людей, бессчетное множество — тысячи и миллионы, черные, белые, до самого горизонта, бесплотные тени, почти прозрачные, но глаза их обращены ко мне, и ко мне тянут они руки.

Я поморгала, и они исчезли, растворились в ослепительной дали.

Что ж, ничем не могу помочь. Ведь и мне не помогли. Никто так и не освободил меня.

Никто не в силах освободить, подумала я.

Но мысль эта была слишком ужасной, чтобы додумать ее до конца.

Следующая же была еще ужаснее — она заполняла сознание, темная, всепоглощающая, невыразимая словами, как мысль о смерти.

А потом пришли слова: кроме тебя самой.

Это было намного страшнее, чем мысль о смерти. Страшнее, потому что говорило о жизни. Кроме тебя самой, кроме тебя самой — это значило, что надо жить, зная, что я не просто Крошка Мэнти, девочка, которая столько перенесла, перестрадала, с которой столько всего произошло, чего только не происходило с ней, вся жизнь со сладкой ее несправедливостью. О нет, мысль эта подразумевала во мне волю и силу, подразумевала, что я причастна причинам и первоосновам, и все, что ни происходило каким-то непостижимым образом, было связано со мной и с тем, что гнездилось во мне, и если даже не сама я это порождала, ясно было, что происходит это и по моему желанию, из-за меня, что если бы не я, все было бы иначе. Хэмиш Бонд никогда не совершил бы того прыжка, Рору не медлил бы в пустой, разрушенной усадьбе, когда Джимми умолял его бежать, а Тобайес не превратился бы в невеселого, сардонически настроенного раба бутылки и горького разочарования, прелюбодея и соблазнителя, и мысль об этой моей причастности всему была поистине ужасной.

Сгорбившись на поломанной тачке под палящим и жгучим августовским канзасским солнцем, я дрожала, как будто меня застигли голой.

Губы мои шептали: кроме тебя самой.

Потом я подумала, что нет никакого толку знать что-то, не зная, как с этим быть. И мне вспомнилось, как много лет назад я призналась Тобайесу, рассказав, кто я такая, и как внезапно почувствовала свободу, преисполнившись радости, радости в совершенном ее выражении. Радость оказалась мимолетной, но ведь была же она, была! И вспомнив это, я почувствовала, как в сердце вновь затеплилась надежда. Я быстро встала со своей тачки.

Решено. Я пойду домой и после ужина выложу Тобайесу правду — после всей этой бесконечной лжи. Мысль эта воодушевляла.

Правду! — с волнением думала я. А потом подумалось: А какую правду?

Ну попробую я что-то рассказать Тобайесу, а он взглянет на меня сверху вниз и увидит женщину, почти четверть века жившую в его доме бок о бок с ним, и разве можно ручаться, что слова мои будут что-то значить для него?

Предположим, я скажу ему: «Послушай, я уходила к Рору».

А он посмотрит на меня недоуменно и скажет: «Рору? А кто это — Рору?»

Я бросила взгляд вниз, на могилу, что была теперь возле моих ног, и мне стало ясно, что Рору, кем бы он ни был, находится не здесь. Нет, здесь лежал обычный старик, безымянный цветной со шрамами на спине, оставленными давним и страшным временем рабства.

Ведь узнала-то я его по шрамам. А шрамов на спине у Рору я никогда не видела. Просила его показать мне шрамы, это правда, а он в ответ ударил меня по лицу. Я просто вообразила себе эти шрамы, и это был вовсе не Рору, а призрак, вызванный моим воображением из тьмы времен по какой-то глубокой внутренней потребности, которую я испытывала здесь, сейчас, в Гейлсберге, что в Канзасе.

О, зачем так нужны нам наши старые кошмарные видения? Неужели для того, чтобы с их помощью что-то прятать, укрывать? Но что? Дневной свет обыденности? Нет, чтобы прятать, как мне стало вдруг ясно, свою невеселую человеческую суть.

Я глядела по сторонам в степную даль и думала о людях с их человеческой сутью, а значит, и с их кошмарными видениями, о мире с его кошмарами, о кошмарах истории и о том, как люди гонят эти кошмары из своей памяти, чтобы продолжать жить.

День клонился к вечеру. Я собралась идти домой, в город. Никогда еще я не чувствовала себя такой постаревшей. Но и такого покоя я раньше не чувствовала. Что ж, и это неплохо — наконец-то обрести покой.

Но прежде чем уйти, я, наклонившись над могилой, сорвала с колышка в ее изголовье бумажную табличку, ее подхватило ветром и погнало в степь.

В обычный час Тобайес домой не вернулся. Пришел он, когда уже стемнело.

— Ну и денек! — возгласил он из темной прихожей голосом, полным возбуждения. — Вот денек так уж денек!

Он пьян, подумала я. Он стая крепко пить.

Он вошел, голый до пояса, с подбитым глазом.

И я спросила:

— Что случилось?

— Ничего не случилось, — сказал он, — кроме того, что я пил с незнакомым негром.

Я не проронила ни слова, лишь повернулась к нему спиной, вся напружинясь.

Но он схватил меня за плечо, развернул к себе лицом, потом позвал: «Эй!» — и расцеловал прямо в губы, обдав сильным запахом виски.

Но прежде чем я отпрянула, он успел сказать:

— Спокойно, не дергайся. С незнакомым негром я пил не для удовольствия. Я деньги зарабатывал. Я привлекал капитал в Гейлсберг. Я…

— Ты пьян, — сказала я, садясь в стоящую возле стола качалку.

Он полез в карман.

— Но не настолько, чтобы не суметь заполучить это. — Он бросил мне на колени чек. — Разверни-ка, — сказал он. — Такая бумажка растопит и камень.

Я развернула. Чек был на сто долларов.

— Вот теперь, — сказал он, — ты сможешь рассчитаться с бакалейщиком.

Я бросила чек на стол.

— Ты пьян, — сказала я.

— Я не пьян, — возразил он. — Я это утверждаю, как утверждаю и то, что не грех выпить, если помогал купать Дядюшку Гниля!

Надо было что-то сказать, но нелепость последней фразы буквально лишила меня дара речи.

— Да, — сказал он, — и голый я тоже не потому, что напился. Я скинул сюртук, сорочку и нижнюю рубашку на заднем крыльце, потому что от них пахнет Дядюшкой Гнилем и его жилищем. Может, и от меня так пахнет. Пахнет от меня, цыпленок?

— У тебя синяк под глазом, — сказала я.

— Это знак моей доблести, — сказал он. — Я горжусь им. Погоди, и до него очередь дойдет, а пока расскажу о том, как купал Дядюшку Гниля. Нет, начну с начала, а купанье — это апогей.

Я не отрывала глаз от ковра.

— Хочешь послушать? — спросил он.

— Естественно, хочу, — сказала я, по-прежнему не поднимая глаз. — Когда муж является домой пьяным, полуголым и с подбитым глазом, то совершенно естественно проявить некоторое любопытство.

— Да, кстати, о купании, — сказал он. — Вода горячая найдется? Приготовь мне ванну.

— Сам приготовь, — сказала я.

— Конечно, конечно, — произнес он с веселой покладистостью, тоном, каким давно уже не говорил со мной, что и заставило меня поднять глаза на него. Он улыбался мне и не выглядел пьяным, если только капельку, — просто был странно весел.

Удивляясь сама себе, я вдруг встала и сказала:

— Нет, ванну приготовлю я.

Возможно, недовольно сказала, сварливо и неохотно, но сказала.

— Добрая моя Крошка Мэнти, — сказал он, пытаясь поцеловать мою макушку.

— Не называй меня так, — с внезапной горечью проговорила я, резко отодвигаясь.

Но ванну я приготовила.

— Иди сюда и сядь возле ванны, — позвал он, — а я расскажу тебе, как было дело.

Сразу после полудня и вскоре после прибытия дневного поезда с Востока к Тобайесу в контору пришел незнакомец — цветной, вида весьма солидного, гораздо солиднее своих тридцати с небольшим лет, строго одетый, в широкополой шляпе. Это был мистер Джошуа Лоунберри, приехавший за своим отцом. Он сказал, что снял двойной номер в местном отеле «Биггерс» — там они с отцом переночуют, а наутро уедут.

— Что только доказывало, — сказал Тобайес, — что мистер Лоунберри не имел понятия о мистере Биггерсе. Однако, — задумчиво продолжал Тобайес и, откинувшись на спину, намылил себе грудь, — кое-какое понятие он все-таки имел, потому что, когда я попытался намекнуть ему на то, как обстоит дело, он прервал меня словами:

— Думаю, я понял вас, мистер Сиерс. Когда я спросил номер, то заметил некоторую нерешительность портье и положил ему на конторку двадцать долларов, и тогда портье переглянулся с другим человеком постарше, толстым таким, с рыжими усами, и тот джентльмен как бы кивнул. И выделили они мне своего рода служебное помещение и в таком состоянии, что бедный мой отец его не испортит. Туда можно было втащить нечто вроде корыта, принести горячей воды. Я куплю ему новую одежду. И войти мы можем с черного хода.

— Он, конечно, понимал ситуацию, но не до конца, — сказал Тобайес. — Меня так и тянуло объяснить ему, что в таком городке, как Гейлсберг, что с черного хода входи, что с белого, разницы никакой, все равно каждый знает, кто куда вошел и кто вышел, выйди он даже через окно. И если Дядюшке Гнилю удастся проникнуть в отель — это будет удивительно. Больше того, я чуть было не сказал ему для ясности, что, стоит мистеру Биггерсу разнюхать про это, и у него возникнет дополнительный повод для недовольства: ведь ему принадлежит участок земли, на котором выстроена хижина Дядюшки Гниля, и тот вот уже который год платит ему доллар в неделю. Мистер Биггерс посчитает весь этот план заговором против него лично, попыткой подорвать его платежеспособность и подкоп под его могущество. Поэтому я спросил, знает ли о намеченном мистер Биггерс и договаривался ли он с ним, на что Лоунберри ответил мне, что нет и что в некоторых вопросах он считает разумнее поставить заинтересованные стороны перед fait accomplit[39].

Тобайес намылился еще немного.

— Странно, конечно, — заметил он, — слышать от цветного в Гейлсберге французские слова, но в разговоре с ним странным мне это не показалось. А вот сейчас, когда вспоминаешь, — странно. — И добавив еще мыла, он проговорил:

— Мистер Лоунберри мне показался состоятельным отпрыском эфиопского племени.

— Он встретился с отцом? — спросила я.

— Да, — сказал Тобайес. — И удивительное дело — старик еще кочевряжился. Как будто это не от него, а от сына несет как из хлева. Дядюшка Гниль сидел возле домика, когда мы подъехали, — я забыл сказать, мы в городе наняли экипаж. И вот мы подъехали и видим, что Дядюшка Гниль чинит упряжь для своей тележки. Остановились мы от него шагах в тридцати, и я показал сынку его папашу. Признаться, меня донимало болезненное любопытство — посмотреть, какое лицо у него станет, когда он впервые увидит такого папочку. Но когда я сказал: «Вот он, мистер Лоунберри!», тот только посмотрел на старика долгим взглядом и тут же повернулся ко мне и сказал тихо, доверительно, словно давнему другу, с которым привык делиться секретами: «Знаете, мистер Сиерс, я так долго ждал этой минуты! И вот он, мой отец, которого я разыскивал столько лет, чтобы отдать ему наконец дань уважения».

— Наверное, удивление выразилось на моем лице, — продолжал Тобайес, — потому что он тут же сказал: «Видите ли, мистер Сиерс, я человек верующий и стараюсь жить по заповедям». И с этим он вылез из экипажа, подошел к Дядюшке Гнилю и, назвав его папа, поцеловал в лоб. Сыщик, должно быть, уж как-то предупредил старика, да и я, вероятно, говорил ему что-то, когда брал у него подписи на пенсионные документы, не подписи, конечно, а закорючки. Но одно дело разговоры, а другое — реальность.

— Мне показалось, что старик вот-вот грохнется в обморок, но он взял себя в руки. Он попытался ускользнуть, глядя на обретенную родню с нескрываемой подозрительностью, а потом сделал движение, словно желая стереть поцелуй со лба. Но мистер Лоунберри все-таки прижал его к стенке возле самой двери, там, где аромат был гуще, а мухи жирнее, сам же он, мистер Лоунберри-младший, опустился на старый ящик из-под галет, обмахиваясь шляпой, и они принялись беседовать. Обмахивание шляпой было единственной уступкой человеческой слабости и чуткости к запахам, которую допустил мистер Лоунберри-младший.

— Я ждал в экипаже, и вот наконец они подошли, сели сзади, и я отвез их в город, вызвав, надо думать, немало шуток и иронических замечаний у завсегдатаев Главной улицы, веселившихся, словно увидели живого йеху. Не скажу, чтобы я не испытывал смущения.

Я представила себе его холодное отрешенное лицо среди всех этих шуточек и насмешек — как если бы он нес пакет с провизией, только хуже, гораздо хуже.

Хуже настолько, что, когда они добрались до отеля, в душе у него, видимо, накопилось нечто, что только и ждало повода выплеснуться.

До дверей отеля их сопровождало несколько зевак и уличных мальчишек. Тобайес прошел внутрь поговорить с мистером Биггерсом, которого знал, как знал всех в маленьком Гейлсберге, и которому время от времени оказывал кое-какие юридические услуги. Мистер Биггерс вышел навстречу, полный, как всегда, чувства собственного достоинства, этот Индюк-Биггерс, Горлан-Биггерс, но все равно можно было бы уговорить его использовать черную лестницу, если б решения его не ожидали также и наблюдатели.

Поэтому он разбушевался. Он сказал, что Дядюшка Гниль задолжал ему арендную плату. В ответ на это мистер Лоунберри-младший, вытащив бумажник, осведомился, сколько именно он ему должен. Пять долларов, ответил мистер Биггерс. Два доллара, сказал Дядюшка Гниль. Мистер Лоунберри-младший заплатил пять. После чего со всей учтивостью вновь был поднят вопрос о черной лестнице, но мистер Биггерс как с цени сорвался.

Мистер Лоунберри сохранял полнейшее хладнокровие, что распаляло мистера Биггерса еще больше. Ему надо было найти какой-то выход. Но когда наконец он нашел этот выход, то лучше бы он его не находил. Мистер Лоунберри совершенно спокойно и просто заявил, что, поскольку его не могут разместить, как он того желает, не соблаговолит ли мистер Биггерс спустить вниз его саквояж. Мистер Биггерс предложил ему сделать это самому, но предложение это мистер Лоунберри отклонил, сказав, что ноги его не будет в этом отеле, если он хочет сохранить к себе хоть каплю уважения. Мистер Биггерс сказал, что в таком случае пусть сгниет этот саквояж, на что мистер Лоунберри возразил, что тогда это будет поводом для судебного иска об ущербе, нанесенном его собственности.

Наверное, выражение «судебный иск» переключило мистера Биггерса на Тобайеса. Повернувшись к нему, он спросил, не Тобайес ли подучил негра так с ним разговаривать. Тобайес ответил, что нет, но что и он считает: клиент вправе требовать назад свои вещи, тем более что счет был оплачен заранее и в двойном размере, учитывая двадцатидолларовую взятку.

«Взятку!» — заревел мистер Биггерс и спросил, уж не хочет ли этим сказать Тобайес, что больше доверяет слову черномазого, чем тому, что говорит он, мистер Биггерс.

Тобайес сказал, что вполне доверяет слову мистера Лоунберри, назвав клиента, конечно, мистером Лоунберри.

— Знаешь, — заметил Тобайес, рассказывая мне всю эту историю, — я просто вляпался в это дело. Не желал вмешиваться, но что-то потянуло, не удержался.

Так или иначе, сказал мистер Биггерс, плевать он хотел на то, что считает Тобайес, задрипанный адвокатишка, который ни бельмеса не смыслит в своем деле и к которому он больше не собирается обращаться за юридической помощью, а в придачу еще и пьяница.

— Вот оно как, — спокойно сказал мне Тобайес. — Живешь в Гейлсберге, так приходится терпеть, общаться с людьми такими, какие они есть, и даже вести с ними дела помаленьку, деньги зарабатывать, перебиваться. Но тут я об этом не думал, хотя все эти годы думал именно так. Я просто сказал.

Он замолчал, потом повернулся ко мне:

— Принеси мне еще, пожалуйста, горячей воды, Мэнти.

Я принесла воды и вылила в ванну.

— Что ты сказал? — спросила я, чувствуя, как важен ответ и страшась его.

— Честно говоря, — признался Тобайес, — поначалу я, по-моему, страшно удивился. Думаю, буквально рот открыл. А потом я увидел, каким взглядом смотрит на меня этот цветной. Очень красноречивым взглядом, словно говоря: значит, и ты тоже.

Человек, вынужденный глотать что угодно.

И я не вытерпел — сорвался. Я услышал свой голос словно со стороны — очень спокойный, мне нравилось, как он звучит.

— Что ты сказал? — повторила я.

— Сказал, что полностью доверяю словам мистера Лоунберри. Сказал, что мистеру Биггерсу только честь делает присутствие в отеле Дядюшки Гниля, потому что, хоть он и мусорщик, но, как мне доподлинно известно, имеет награду от правительства Соединенных Штатов за храбрость, проявленную в бою, в то время как мистер Биггерс — и это мне тоже известно доподлинно, а также известно всему городу, — мистер Биггерс от войны открутился и, как трусливый заяц, сбежал в Индиану, чтобы не дай бог не понюхать пороху, и что если в городе об этом помалкивают, то только из-за его богатства, но всему городу известен источник этого богатства, о котором тоже помалкивают, а источник этот, откуда все его богатство и пошло, это сеть пристанционных борделей в ста милях к востоку от города по железной дороге. Вот тут, — Тобайес тронул свой синяк под глазом, — он меня и ударил, и я еще удивился, что он так долго выжидал.

Я тоже ждала чуть ли не целую минуту.

Потом он заговорил опять.

— Я попытался дать ему сдачи и тоже ударил его, но удар, кажется, вышел несильным. — Тобайес помолчал еще немного, а потом сказал: — Да, два старых козла затеяли боксерский поединок. Наверное, больше было бы толку, если б мы стали царапаться или лягаться.

— И что было потом?

— Ну, нас схватили, растащили, — сказал он. — Наверное, оно и к лучшему. Но знаешь, хоть у меня с самого утра капли во рту не было, я чувствовал себя на все сто.

Потом все постепенно утряслось. Саквояж выкинули из заднего окна прямо на тротуар в проулке. Очень громким голосом я посоветовал мистеру Лоунберри кинуть в проулок чаевые. Возможно, когда стемнеет, швейцар подберет монетку. Или сам мистер Биггерс подошлет его за деньгами. Последнее мое предположение было встречено смехом, и мне стало совсем хорошо.

— Потом я пошел и написал исковое заявление по поводу рукоприкладства мистера Биггерса. Иск достаточно бессмысленный, но все-таки будет стоить ответчику кое-каких деньжонок, так как придется нанимать адвоката. А потом я пригласил моего клиента вместе с престарелым его отцом к себе в контору и раскупорил бутылку виски, и мы выпили, а недопитую бутылку я сунул в карман, и мы поехали оживлять розничную торговлю Гейлсберга. Мы купили лохань. Купили полотенца и мыло, и щетку, и одеколон. Мы купили для старика новую одежду и шелковый платок — словом, чертову уйму вещей. Мы скупили весь город. Нас сопровождала ватага мальчишек, и Дядюшка Гниль оставался на передке экипажа, пока мы в лавке занимались покупками. Относили очередную порцию в экипаж и шли в следующую лавку, а Дядюшка Гниль с экипажем следовал за нами.

Потом мистер Лоунберри и я влезли в экипаж — он устроился спереди рядом с отцом, а я сзади, возле трофеев, и мы отправились домой. А дома мы выскоблили нашего папашу. Это заняло немало времени: воду приходилось греть в старом котелке, а воды надо было много. Но папаша наш стал чистым как стеклышко. А в довершение мы сбрызнули его одеколоном. К тому времени виски мы прикончили. И я отправился домой. И теперь все никак успокоиться не могу, взбудоражен очень — так это все меня перевернуло.

Поднявшись, я стояла возле ванны.

— Ты считаешь меня пьяницей? — спросил Тобайес.

Я сделала вид, что не слышу.

— Пойду приготовлю ужин, — сказала я.

— Ты считаешь меня пьяницей? — повторил он вопрос.

Опустив взгляд, я увидела мужчину средних лет, лежавшего откинувшись на спинку большой жестяной ванны, погрузившись в мыльную воду, так что над водой торчали только острые колени и костлявая грудь, видела его лицо — белое, чисто вымытое и какое-то вдруг очень молодое, глядевшее на меня снизу вверх, вопросительно. И мне тут же вспомнилось, что было днем, и вспомнились лица — тысячи лиц, глядевших на меня из призрачной туманной дали, фигуры и лица, тонкие, бесплотные, просвечивающие на свету, вспомнилось, как умоляюще глядели они на меня.

— Я не считаю тебя пьяницей, Тобайес, — сказала я, — но очень боюсь, что ты можешь превратиться в него.

— Думаю, мне лучше одеться, — сказал он вскоре и поднялся из ванны, мокрый, нескладный; тело его блестело под лампой, и с него стекали струи воды.

Я пошла в кухню, зажгла свет и начала готовить ужин. Я не могла разобраться в своих чувствах — так все было странно. Мысленно я прокручивала случившееся. Из Гейлсберга теперь, может быть, придется уехать. Ну что ж, поедем куда-нибудь еще по железной дороге, дальше на Запад.

Но не было ни горечи, ни отчаяния. Возможно, они появятся завтра, но сегодня я их не чувствовала. А чувствовала лишь усталость и словно умиротворение.

Я думала о Тобайесе в наемном экипаже, как едет он по Главной улице к отелю «Биггерс», апофеозу и финалу всей нашей жизни здесь, и лицо у него спокойное и застывшее, а голова поднята высоко, поверх всех насмешек и издевательств. Бедный Тобайес, страдавший от уязвленного самолюбия, от обид все эти годы, не мог по улице и пакета от бакалейщика пронести, и вот, пожалуйста: явиться в качестве йеху перед дикарями неграми.

Но даже это он мог бы стерпеть, даже оскорбление от мистера Биггерса — криво усмехнувшись, отшутился бы. Если бы не взгляд этого цветного, выражавший братское сочувствие: значит, и ты тоже должен терпеть и сносить обиды.

И вот это переполнило чашу: докатился, он брат дикаря негра.

Да, когда-то он был их освободителем, глашатаем свободолюбивых идей, героически рисковал для этого жизнью. Но тогда это было совсем другое: повседневность слабости, униженности его не касалась, не всасывала в свою трясину, он лишь снисходил к ней, склоняя свой белый греческий мерцающий светом профиль.

Теперь же все обернулось иначе, над чем впору было посмеяться: в уязвленной гордости поражения, в последней попытке отвергнуть родство свое с дикарем негром он бросился на защиту этого дикаря негра. Братание, стало быть, явилось непредумышленным, случайным, но какое значение имели его истоки и происхождение, если все-таки оно случилось, и Тобайес, веселый, вольный и вновь молодой, гордо едет по городу на колеснице победы, колеснице, груженной добычей завоевателя, едет, чтобы в сумрачной хижине вершить символический обряд, чьи ритуальные знаки — неверный мерцающий свет очага, дымящаяся лохань и бутылка, торжественно передаваемая из рук в руки, ото рта ко рту, мыльная пена, жесткая щетка, брызги одеколона — дань старику и искупление прошлого с его тщеславным героизмом.

Я тяжело осела у кухонного стола. У меня попросту подкосились ноги. Я опустила голову на край стола и стала думать об отце, который предал меня, и о том, что я его ненавижу. О Дядюшке Гниле, который бросил сына, устремившись на Запад, к свободе, успеху и ремеслу мусорщика. А потом я представила себе его в чистой красивой комнате в Чикаго, хорошо одетым, с красивым шейным платком на черной сморщенной шее, взимающего дань уважения. И меня пронзило мучительное чувство зависти к мистеру Лоунберри, сумевшему заплатить эту дань своему отцу.

Я позавидовала мистеру Лоунберри не только потому, что он заплатил ее, но и потому, что заплатил эту дань отцу, его бросившему, отвергшему. Да, тут есть чему завидовать. Я ощутила облегчение. Может быть, если постараться, то научишься. Может, мистер Лоунберри научит меня, если я постараюсь.

И вдруг, как пушинка чертополоха, сверкнувшая на солнце, я почувствовала, что отец любил меня. Я поверила в это, как будто решимость моя отдать отцу дань уважения и принесла мне эту веру. Я слышала это от мисс Айдел, но теперь отнеслась к этому иначе. Я поверила ее словам и знала, что сказала бы она мне тогда, разреши я ей сказать.

Она сказала бы мне, что, как это ни странно, ни грустно и ни смешно, но именно любовь его привела к тому, что меня продали прямо у его могилы. Он просто не мог выправить мне необходимые документы и завещание, которые умаляли бы меня по сравнению с тем, чем я оставалась для него, чему он приучил меня верить — его единственной и драгоценной девочкой; он боялся причинить мне боль, искал возможность отослать меня на Север, устроить меня там, на чужбине, не веря в свою смерть, по крайней мере, столь раннюю, на ложе любви и наслаждения. Нет, меня он не предавал. Возможно, даже на этом ложе, удовлетворив свою страсть и вожделение, он возвращался мыслями ко мне и, уставясь в потолок, поверял лежавшей на его руке растрепанной золотистой головке мисс Айдел эти свои затаенные мысли.

Да, должен же он был их кому-то поверять, а она, по собственному ее выражению, была с ним так ласкова. Я опустила голову на стол и закрыла глаза. Ко всему этому мне надо было привыкнуть. Пошевелиться я еще не могла. Сколько даром потраченных лет утекло сквозь пальцы… Может быть, теперь они перестанут течь сквозь пальцы. Но надо подождать.

Потом в дверях возник Тобайес, и я еле успела оторвать голову от стола. Он здорово проголодался, сказал он. И мы стали ужинать. Мы ужинали молча. Потом, откинувшись на спинку кресла, Тобайес сказал:

— Да, совсем забыл рассказать тебе одну вещь про моего клиента. Он ведь изобретатель! Работал учителем в негритянской школе где-то на Юге и кое-что изобрел. Мы с ним очень подружились сегодня, и он мне много рассказывал о себе.

— Да, — рассеянно отозвалась я, все еще занятая собой и тем, что чувствовала.

— Ты в жизни не догадаешься, что он изобрел.

— Конечно.

— Особый фен для волос.

— Ах, вот оно что… — сказала я. — Ты имеешь в виду фен, чтобы убирать… — Я поймала себя на том, что запнулась на слове завитки, потому что вспомнила о собственной своей курчавости, потом подумала, сколько раз спотыкалась я на этом слове, на извечной моей тайне, и вдруг поняла, что никогда больше этого не произойдет, что я и сейчас с легкостью могу произнести это слово. И глядя поверх головы Тобайеса, я сказала:

— Фен, чтобы убирать завитки?

— Нет, — ответил он. — Чтобы их делать. Фен, которым белые завивают волосы. Так объяснил мне мистер… нет, на самом деле он доктор, доктор Лоунберри, а объясняя, он чуть не лопнул от смеха. Может потому, что мы тогда уже были здорово тепленькие.

Тобайес поднялся.

— Это и я ведь всегда говорил, — сказал он. — Надо лишь отыскать, в какой именно простой вещи все нуждаются, и тогда остается только придумать эту вещь — и дело с концом, отхватить свой кусок пирога, возрастая вместе со страной.

От этих знакомых слов у меня сжалось сердце, и я испуганно взглянула на него — не искривит ли его рот самоирония. Но ее не было. Он просто улыбался — весело и широко.

Он вышел, и я услыхала, как он возится на заднем дворе, видимо собирая скинутые там вещи. Я встала и направилась в его кабинет.

Я зажгла там лампу. Наполнила чернильницу. Приготовила перья, сменив одно.

Вернувшись в кухню, я вымыла посуду. Я слышала, как он прошел в кабинет. Сама я устроилась в гостиной, села там, не зажигая света. Я не могла разобраться в том, что чувствовала. Наверное, это была усталость, но старой себя я не ощущала. Был покой, но непохожий на тот, что охватил меня днем у могилы безымянного цветного, нет, не лейтенанта Оливера Кромвеля, не Рору.

Теперешний покой был приятен, потому что в нем были надежда и твердая вера, какие испытываешь в детстве.

Я слышала шаги Тобайеса в кабинете. Потом он появился у двери.

— Почему ты сидишь в потемках? — спросил он.

— Так, думаю… — ответила я.

— Думаешь… — сказал он. — А вот я не могу сейчас думать. Никак в себя не приду, очень уж взбудоражен, как мальчишка, которого с уроков отпустили.

Он подошел ко мне и, наклонившись, положил мне на плечи руки.

— Дьявол, — сказал он. — Давай прогуляемся.

От удивления я не сразу ответила.

— Дьявол, — повторил он. — Такой чудесный лунный вечер, — сказал он. — Ты хочешь сидеть здесь и кукситься?

Я не могла отвечать. Грудь сдавило что-то — не то страшное, не то прекрасное.

— Ведь не поздно еще, всего десять часов, — говорил Тобайес. — Ведь ты же не думаешь, что поздно, правда, бедненькая моя Крошка Мэнти?

— Не называй меня так! — вырвалось у меня. — Никогда больше так меня не называй!

— Хорошо, — сказал он. — Вы ведь не думаете, мисс Мэнти, что сейчас слишком поздно, не правда ли?

— Нет, — ответила я, — не думаю.

По крайней мере, мне показалось, что я так ответила. Попыталась ответить, но, может быть, не смогла, потому что прижималась лицом к его груди, в то время как слезы мои все лились и лились, слезы сокрушительной радости, и сумрачные тени прошлого растворялись в этой радости, а рука его все продолжала похлопывать меня по спине, и он повторял: «Милая… милая…», твердя это вновь и вновь.