А время тянулось так медленно! Бертиль не знал, чем заняться. Игрушки ему давно надоели. Да и было их не так уж много. А все книжки в доме он просмотрел от корки до корки. Читать он ещё не умел. Ему исполнилось всего шесть лет.

В комнате было холодно. Утром папа натопил кафельную печку, но сейчас, после обеда, тепло уже почти всё исчезло. Бертиль замёрз. В углах комнаты сгущалась темнота. Но мальчику не приходило в голову зажечь свет. Делать было нечего. Жизнь казалась до того печальной, что Бертиль решил прилечь ненадолго в постель и поразмыслить обо всей этой печали. Он не всегда был так одинок. Раньше у него была сестра. Её звали Мэрта. Но однажды Мэрта пришла домой из школы и заболела. Она проболела целую неделю. И умерла. Слёзы брызнули у Бертиля из глаз, когда он подумал о Мэртэ и о том, какой он теперь одинокий. И тут вдруг он услышал это. Он услышал под кроватью семенящие шажки. «Не иначе как привидение», — подумал Бертиль и перегнулся через край кровати, чтобы посмотреть, кто бы это мог быть. Он увидел нечто потрясающее. Под кроватью стоял маленький, ну да, малюсенький и притом совсем как настоящий, мальчик. Ростом не выше пальца.

— Привет! — сказал мальчик с пальчик.

— Привет, — смущённо ответил Бертиль.

— Привет-привет! — повторил малютка.

И оба на миг замолчали.

— Ты кто такой? — спросил, опомнившись, Бертиль. — И что ты делаешь у меня под кроватью?

— Я домовой. Меня зовут Крошка Нильс Карлссон, — ответил маленький мальчик. — Я здесь живу. Ну, не прямо под кроватью, а этажом ниже. Видишь вход вон там в углу?

И он показал пальцем на крысиную нору.

— Ты давно здесь живёшь? — снова спросил Бертиль мальчика.

— Да нет, всего дня два, — ответил малютка. — Я родился под корнем дерева в лесу Лильян, но, знаешь, когда приходит осень, жизнь на лоне природы становится просто невыносимой, только и мечтаешь о том, чтобы переселиться в город. Мне так повезло: я снял комнату у одной крысы, которая переехала к сестре в Сёдертэлье. А иначе!.. Ты же знаешь, сейчас просто беда с маленькими квартирами.

Да, действительно, Бертиль слышал об этом.

— Квартира, правда, не обставлена, — объяснил Крошка Нильс Карлссон. — Но это даже лучше. Не надо платить за меблировку. Тем более, когда есть кое-какая своя мебель… — добавил он после некоторого молчания.

— А у тебя есть своя мебель? — спросил Бертиль.

— Нет, вот этого-то у меня как раз и нет, — озабоченно вздохнул домовой.

Он поёжился и заметил:

— Ух, и холодно у меня внизу! Но и у тебя здесь, наверху, не теплее.

— Да, ты представляешь! — откликнулся Бертиль. — Я замёрз как собака.

— Кафельная-то печка у меня есть, — продолжал Нильс Карлссон. — А вот дров нет. Дрова нынче очень дорогие.

Он замахал руками, чтобы согреться. И посмотрел на Бертиля ясным взглядом.

— А что ты делаешь целыми днями? — спросил он.

— Да совсем ничего не делаю, — ответил Бертиль. — То есть ничего особенного.

— Я тоже, — сказал крошка-домовой. — Вообще-то очень скучно всё время сидеть одному, как ты считаешь?

— Очень скучно, — поддержал его Бертиль.

— А ты не мог бы зайти ко мне на минутку? — оживлённо спросил домовой.

Бертиль рассмеялся.

— Ты что, в самом деле думаешь, что я могу спуститься к тебе через эту дыру? — сказал он.

— Нет ничего проще, — заверил его малыш. — Тебе нужно только нажать на этот гвоздь, рядом с дырой, и сказать вёртыш-вёртыш-перевертыш. И ты станешь таким же маленьким, как я.

— Это правда? — засомневался Бертиль. — А как же я тогда снова стану большим, когда придут мама с папой?

— Точно так же, — успокоил его домовой. — Опять нажимаешь на гвоздь и говоришь вёртыш-вёртыш-перевёртыш.

— Странно, — сказал Бертиль. — А ты можешь стать таким же большим, как я?

— Нет, я не могу, — признался домовой- Жаль, конечно. А как всё-таки было бы здорово, если бы ты заглянул ко мне на минутку.

— Ладно уж, — сказал Бертиль.

Он заполз под кровать, нажал указательным пальцем на гвоздь рядом с крысиной норой и сказал вёртыш-вёртыш-перевёртыш. И правда, Бертиль вдруг стал таким же маленьким, как Крошка Нильс Карлссон.

— Ну что я говорил! Можешь называть меня просто Ниссе, — сказал домовой и протянул вперёд руку. — А теперь прошу ко мне в гости!

Бертиль чувствовал, что происходит что-то неслыхано интересное и удивительное. Он просто горел нетерпением поскорее войти в тёмную нору.

— Осторожнее на лестнице, — предупредил Ниссе. — Там в одном месте перила обрываются.

Бертиль стал медленно спускаться вниз по маленькой каменной лестнице. Надо же, он и не подозревал, что здесь есть лестница. Она привела их к запертой двери.

— Подожди, я сейчас зажгу свет, — сказал Ниссе и повернул выключатель. На двери висела табличка, на ней аккуратным почерком было выведено: «Домовой Нильс Карлссон».

Ниссе открыл дверь, повернул другой выключатель, и Бертиль вошёл в его жилище.

— У меня здесь довольно уныло, — сказал Ниссе, как бы извиняясь.

Бертиль огляделся по сторонам. Комната оказалась маленькой и холодной, с одним окошком и кафельной печкой в углу.

— Да, здесь могло бы быть поуютнее, — согласился он. — А где ты спишь ночью?

— На полу, — ответил Ниссе.

— Ой, разве тебе не холодно на полу? — воскликнул Бертиль.

— Ещё бы! Будь уверен. Так холодно, что каждый час я вынужден вскакивать и бегать, чтобы не замёрзнуть до смерти.

Бертилю стало очень жаль Ниссе. Сам-то он не мёрз по ночам. И вдруг ему в голову пришла одна идея.

— Какой же я глупый! — ахнул он. — Уж дров-то я, по крайней мере, могу раздобыть.

Ниссе крепко схватил его за руку.

— Неужели ты сможешь их достать? — воскликнул он.

— Конечно, — ответил Бертиль. И, озабоченно добавил:

— Но самое ужасное, что мне не разрешают зажигать спички.

— Ничего, — убеждённо сказал Ниссе, — Ты только достань дрова, а огонь я и сам разведу.

Бертиль кинулся вверх по лестнице, прикоснулся к гвоздю и… вдруг забыл, что надо сказать.

— Что я должен сказать? — крикнул он Ниссе.

— Всего лишь вёртыш-вёртыш-перевёртыш.

— Всего лишь вёртыш-вёртыш-перевёртыш, — повторил Бертиль, нажимая на гвоздь. Но никакого превращения не произошло. Бертиль как был маленьким, так и остался.

— Да нет же, скажи вёртыш-вёртыш-перевёртыш и больше ничего, — крикнул Ниссе снизу.

— Вёртыш-вёртыш-перевёртыш и больше ничего, — повторил Бертиль. Но всё осталось по-прежнему.

— Ой-ой! — закричал Ниссе. — Не говори ничего, кроме вёртыш-вёртыш-перевёртыш.

Тогда Бертиль наконец понял, произнёс вёртыш-вёртыш-перевёртыш и снова стал большим, да так быстро, что стукнулся головой о кровать. Он мигом выполз из-под кровати и помчался в кухню. Там, на плите, лежало много обгорелых спичек. Он разломал спички на мелкие-мелкие кусочки и сложил их в штабеля рядом С крысиной норой. Потом снова стал маленьким и крикнул Ниссе:

— Помоги мне перенести дрова!

Потому что теперь, когда Бертиль опять был маленьким, он не мог один снести вниз все дрова разом. Ниссе тут же примчался на помощь. Мальчики с трудом перетащили дрова в его комнату и свалили их на пол у кафельной печки. Ниссе даже запрыгал от радости.

— Настоящие первосортные дрова, — сказал он.

Он набил ими полную печку, а те дрова, что в неё не вошли, аккуратно сложил рядом в углу.

— Смотри! — сказал Ниссе.

Он уселся на корточки перед печкой и стал дуть в неё. Тотчас же в печке стало потрескивать и разгорелся огонь!

— А ты практичный, — заметил Бертиль. — Так можно сэкономить много спичек.

— Конечно, — подтвердил Ниссе. — Какой прекрасный огонь, какой огонь! — продолжал он. — Мне никогда ещё не было так тепло, разве что летом.

Мальчики уселись на пол перед пылающим огнём и протянули к живительному теплу свои замёрзшие руки.

— У нас ещё много дров осталось, — удовлетворённо, сказал Ниссе.

— Да, а когда они кончатся, я принесу тебе новых сколько угодно, — заверил его Бертиль.

Он тоже был доволен.

— В эту ночь я не так сильно замёрзну! — обрадовался Ниссе.

А что ты обычно ешь? — спросил Бертиль через минуту.

Ниссе покраснел.

— Да так, всего понемножку, — произнёс он неуверенно. — Что удастся раздобыть.

— А что ты ел сегодня? — поинтересовался Бертиль.

— Сегодня? — переспросил Ниссе. — Сегодня вообще ничего не ел, насколько я помню.

— Как? Ты же, наверное, ужасно голоден? — воскликнул Бертиль.

— Н-да, — смущённо ответил Ниссе. — Просто ужасно голоден.

— Дурачок! Что же ты мне сразу не сказал? Я сейчас принесу!

— Если ты и это сможешь… — Ниссе даже задохнулся, — если ты действительно раздобудешь мне что-нибудь поесть, я буду любить тебя всю жизнь!

Но Бертиль уже карабкался вверх по лестнице. Одним духом произнёс он вёртыш-вёртыш-перевёртыш — и стремглав помчался в кладовую. Там он отщипнул малюсенький кусочек сыра, малюсенький кусочек хлеба, намазал хлеб маслом, взял одну котлетку, две изюминки и сложил всё это у входа в крысиную нору. Потом снова сделался маленьким и крикнул:

— Помоги мне перенести продукты!

Можно было бы и не кричать, так как Ниссе уже поджидал его. Они снесли вниз всю провизию. Глаза у Ниссе сияли как звёзды. Бертиль почувствовал, что и сам проголодался.

— Начнём с котлетки, — сказал он.

Котлетка оказалась теперь здоровенной котлетищей величиной с голову Ниссе. Мальчики начали есть её с двух сторон сразу, чтобы посмотреть, кто быстрей доест до середины. Первым до середины добрался Ниссе. Потом они взяли бутерброд с сыром. Крошечный кусочек хлеба с маслом и с малюсеньким кусочком сыра превратился теперь в огромный бутербродище. Однако сыр Ниссе решил поберечь.

— Видишь ли, раз в месяц мне придётся платить крысе за квартиру сырными корочками, — сказал он. — А иначе она меня выселит.

— Не волнуйся, мы всё уладим, — успокоил его Бертиль. — Ешь сыр!

Дети принялись за бутерброд с сыром. А на десерт каждый из них взял по изюминке. Но Ниссе съел только половину своей изюмины, а половину припрятал до завтра.

— А то мне нечего будет есть, когда проснусь, — объяснил он. — Я лягу прямо на полу, у печки, там теплее, — продолжал Ниссе.

Бертиль снова воскликнул:

— Погоди! Я придумал что-то сногсшибательное!

И он исчез на лестнице. Через минуту Ниссе услышал:

— Помоги мне спустить кровать!

Ниссе заторопился наверх. У входа в крысиную нору он увидел Бертиля с очаровательной белой кроваткой. Мальчик взял её у Мэрты в старом кукольном шкафу, который всё ещё стоял в комнате. В этой кроватке лежала её самая маленькая куколка, но сейчас кровать была нужнее Ниссе.

— Я захватил с собой немножко ваты тебе на перинку и лоскуток зелёной фланели от моей новой пижамы, это будет тебе одеяло.

— О! — восхищённо вздохнул Ниссе. — О! — только и мог он сказать. А больше не в силах был вымолвить ни слова.

— Кукольную ночную рубашку я тоже на всякий случай захватил, — продолжал Бертиль. — Ты ведь не обидишься, что я предлагаю тебе кукольную ночную рубашку?

— Не-е, что ты! Почему это я должен обидеться? — удивился Ниссе.

— Ну-у, знаешь, всё-таки это девчоночья вещь, — сказал Бертиль, словно извиняясь.

— Зато тёплая, — Ниссе погладил рукой ночную рубашку. — Никогда не спал в кровати, — сказал он. — Я бы хоть сейчас с удовольствием заснул.

— И засни, — предложил ему Бертиль. — Мне пора возвращаться домой. А то мама с папой вот-вот должны прийти.

Ниссе проворно разделся, влез в ночную рубашку, забрался на кровать, зарылся в ватную перинку и натянул на себя фланелевое одеяло.

— О! — снова сказал Ниссе. — Сытно. Тепло. И спать ужасно хочется.

— Пока, — попрощался с ним Бертиль. — Я к тебе завтра зайду.

Но Ниссе уже не слышал его. Он спал.

На следующий день Бертиль насилу дождался, пока родители уйдут на работу. Они так долго собирались! Раньше Бертилю было очень грустно провожать их, он стоял в прихожей, долго прощался с ними, стараясь оттянуть время.

А сейчас — нет. Как только входная дверь захлопнулась за родителями, он сразу же пополз под кровать и спустился к Ниссе. Ниссе уже встал и неторопливо разводил в печи огонь.

— Больше и делать нечего, как только огонь разводить, — обратился он к Бертилю.

— Верно, — поддакнул тот, — можешь не торопиться! Разжигай сколько захочешь!

От нечего делать Бертиль стал оглядывать комнату.

— Знаешь что, Ниссе? — сказал он. — Здесь надо убраться.

— Не мешало бы, — согласился Ниссе. — Пол такой грязный, словно его ни разу не мыли.

Но Бертиль уже мчался вверх по лестнице. Надо было найти щётку и лохань для мытья полов. На кухне у мойки мальчик обнаружил старую отслужившую зубную щётку. От оторвал от неё ручку и заглянул в шкаф для посуды. Там стояла малюсенькая фарфоровая чашечка, в которой мама подавала к столу желе. Бертиль наполнил её тёплой водой из резервуара, стоявшего у плиты, и плеснул туда немного жидкого мыла. В чулане он нашёл тряпку и оторвал от неё крохотный уголок. Потом сложил всё это у входа в крысиную нору и вместе с Ниссе перетащил вниз.

— Какая огромная щётка! — воскликнул Ниссе.

— Такой щётки нам вполне хватит, — сказал Бертиль.

И они принялись за уборку. Бертиль драил пол щёткой, а Ниссе вытирал его тряпкой. Вода в чашечке, превратившейся теперь в огромную лохань, стала совсем чёрной. Зато пол заблестел от чистоты.

— Теперь жди меня вот здесь, на лестничной площадке, — сказал Бертиль, — Сейчас будет тебе сюрприз. Только закрой глаза! И не подглядывай!

Ниссе закрыл глаза. Он слышал, как Бертиль наверху чем-то гремит и скребёт по полу.

— Всё. Можешь открывать глаза, — сказал наконец Бертиль.

Ниссе открыл глаза и увидел стол, угловой шкаф, два изящнейших креслица и две деревянные скамеечки.

— Никогда не видел ничего подобного! — закричал Ниссе. — Ты что, умеешь колдовать?

Колдовать Бертиль, конечно же, не умел. Он взял всё это в Мэртином кукольном шкафу. И ещё принес ковёр, вернее, полосатый самодельный половичок, который Мэрта соткала на игрушечном ткацком станочке.

Сначала ребята расстелили ковер. Он покрыл почти весь пол.

— Ой, как уютно! — сказал Ниссе.

Но ещё уютнее стало, когда угловой шкаф занял своё место в углу, стол — посреди комнаты, кресла — вокруг стола, а скамеечки — у печки.

— Вот уж не думал, что можно жить в такой красоте! — с благоговением сказал Ниссе.

Бертилю тоже показалось здесь очень красиво, гораздо красивее, чем в его собственной комнате наверху.

Они уселись в кресла и стали беседовать.

— Да-а, — вздохнул Ниссе, — не мешало бы и самому стать хоть чуточку покрасивее. Во всяком случае, хоть немножечко почище.

— А что если нам искупаться? — предложил Бертиль.

Чашечка для желе была быстро наполнена чистой горячей водой, кусочки старого рваного махрового полотенца превратились в прекрасные банные простыни и, даже если мальчики и расплескали чашечку на лестнице, всё же оставшейся воды им вполне хватило для купания. Они быстро разделись и нырнули в лохань. Вот было здорово!

— Потри мне, пожалуйста, спинку, — попросил Ниссе.

Бертиль потёр. А потом Ниссе тёр Бертилю спинку. А потом они брызгались и плескались и пролили на пол много воды, но это было не страшно, потому что край ковра они завернули, а вода быстро высохла. Потом они закутались в купальные простыни, уселись на скамеечке поближе к огню и стали рассказывать друг другу интересные истории. Бертиль принёс сверху сахар и крошечный кусочек яблока, который они испекли на огне.

Вдруг Бертиль вспомнил, что скоро должны прийти мама с папой, и поспешно натянул на себя одежду. Ниссе тоже быстро оделся.

— Вот будет весело, если ты отправишься со мной наверх, — сказал ему Бертиль. — Я спрячу тебя под рубашкой, и мама с папой ничего не заметят.

Ниссе это предложение показалось на редкость заманчивым.

— Я буду тихо сидеть, — пообещал он.

— Что это у тебя волосы мокрые? — спросила мама Бертиля, когда вся семья уселась за стол ужинать.

— Я купался, — ответил Бертиль.

— Купался? — удивилась мама. — Где?

— Вот здесь! — И Бертиль, смеясь, указал на стол, на фарфоровую чашечку с желе.

Мама с папой решили, что он шутит.

— Приятно видеть Бертиля в хорошем настроении, — сказал папа.

— Бедный мой мальчик, — вздохнула мама. — Как жаль, что он целыми днями сидит один!

Бертиль почувствовал, как что-то шевельнулось у него под рубашкой, что-то тёплое-претёплое.

— Не волнуйся, мамочка, — сказал он. — Мне теперь очень весело одному!

И засунув под рубашку указательный палец, Бертиль осторожно похлопал им Крошку Нильса Карлссона.

Они были уверены, что я их не слышу. Целыми днями я лежу в кровати и читаю, или рисую, или строю что-нибудь из деталей моего Конструктора. Когда начинает смеркаться, мама входит в комнату и спрашивает:

— Зажечь лампу или ты, как всегда, хочешь посумерничать?

Я отвечаю, что хочу, как всегда, посумерничать. И мама снова уходит в кухню. И тогда в окно стучит господин Вечерин, один из жителей Сумеречной Страны, она ещё называется Страна, Которой Нет. И каждый вечер мы с господином Вечерином отправляемся в Сумеречную Страну.

Я никогда не забуду, как мы впервые туда полетели. Это случилось как раз в тот день, когда мама сказала, что я никогда больше не смогу ходить.

Дело было так. Смеркалось. По углам было уже совсем темно. Но я не хотел зажигать лампу, потому что услышал, что мама сказала папе там, в кухне, о моей ноге. Я лежал и размышлял, вправду ли я никогда больше не смогу ходить, я думал об удочке, которую мне подарили в прошлый день рождения, о том, что мне, может быть, никогда не доведётся поудить рыбу, и поэтому я — надо же такому случиться! — немножко всплакнул. И тут я услышал, как кто-то постучал в окно. Я очень удивился, потому что мы живём на третьем этаже в доме на Карлбергском шоссе. Ну и дела! Кто же мог стучать в окно? Представьте себе, что это оказался не кто иной, как господин Вечерин. Он вошёл прямо через окно. Хотя оно было закрыто. Это был очень маленький человечек в клетчатом костюме и в высокой чёрной шляпе. Он снял шляпу и поклонился.

— Меня зовут Вечерин, — представился он. — В сумерки я брожу по оконным карнизам по всему городу, чтобы посмотреть, кто из детей хочет отправиться со мной в Сумеречную Страну. Может быть, ты хочешь?

— Но я, к сожалению, никуда не могу отправиться, так как не могу ходить.

Господин Вечерин подошёл ко мне и взял меня за руку.

— Не имеет значения, — сказал он. — В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения.

И мы шагнули прямо через окно, даже не открывая его. На оконном карнизе мы остановились и огляделись вокруг. Весь Стокгольм лежал в мягких голубых сумерках. На улицах было безлюдно.

— Летим! — сказал господин Вечерин.

И мы полетели. Сначала к Светлой башне.

— Мне надо сказать пару слов Петушку, башенному флюгеру, — объяснил господин Вечерин.

Но Петушка на месте не оказалось.

— Он уже отправился в свой вечерний полёт, — пояснил господин Вечерин. — Петушок каждый день облетает этот квартал, чтобы посмотреть, нет ли тут детей, которым надо попасть в Сумеречную Страну.

Потом мы приземлились в городском парке Крунуберг. Там на деревьях росли красные и жёлтые карамельки.

— Ешь! — сказал господин Вечерин.

И я стал есть. Я никогда ещё не лакомился такими вкусными карамельками.

— Не хотел бы ты сам поводить трамвай? — спросил меня господин Вечерин.

— Но я не умею, — ответил я. — Я никогда не пробовал.

— Не имеет значения, — сказал господин Вечерин. — В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения.

Мы спустились вниз на улицу святого Эрика и подошли к ближайшей трамвайной остановке.

В трамвае сидели необычные люди. Странные маленькие старички и старушки.

— Это жители Сумеречной Страны, — сказал господин Вечерин.

Но в трамвае были и дети тоже. Я узнал одну девочку, на класс младше меня, с которой учился в одной школе, когда ещё мог ходить. Сколько я помню, она всегда была такой же доброй, как сейчас.

— Она долго жила у нас, в Сумеречной Стране, — сказал господин Вечерин.

Я повёл трамвай. Это оказалось удивительно легко. Трамвай с грохотом мчался вперёд, только свист стоял вокруг. Мы не останавливались ни на каких остановках, потому что никто не выходил из трамвая. Да нам и не нужны были остановки. Мы просто ехали, потому что ехать всем вместе было весело! Трамвай вкатился на Западный мост и вдруг сошёл с рельсов и нырнул в воду.

— Ой, что теперь будет! — закричал я.

— Не имеет значения, — успокоил меня господин Вечерин. — В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения.

В воде трамвай шёл даже лучше, и было очень интересно вести его. Когда мы очутились под Северным мостом, трамвай как ни в чём не бывало выпрыгнул из воды и встал на рельсы.

Мы с господином Вечерином вышли из трамвая у замка. Кто вёл трамвай после меня — я не знаю.

— А сейчас поднимемся в замок и поздороваемся с королём! — сказал господин Вечерин.

— Ладно! — ответил я.

Я думал, что это обыкновенный король, а оказалось — нет. Мы прошли в ворота, поднялись по лестнице и вошли в большой зал. Там на двух золотых тронах сидели король с королевой. На короле было одеяние из золота, а на королеве — из серебра. А их глаза… О, никто не смог бы описать их глаза! Когда король с королевой смотрели мне в лицо, у меня по спине пробегали огонь и лёд.

Господин Вечерин низко поклонился и сказал:

— О, король Сумеречной Страны! О, королева Страны, Которой Нет! Позвольте вам представить Ёрана Петерссона с Карлбергского шоссе.

Король обратился ко мне. Его голос звучал так, как звучал бы голос большого водопада, если бы тот вдруг заговорил. Но я совсем не помню, что он мне сказал. Вокруг короля и королевы стояли придворные дамы и кавалеры. Вдруг они запели. Когда я слушал эту песню, мне казалось, что волна огня и льда с ещё большей силой прокатывается по спине.

Король кивнул и сказал:

— Вот так поют у нас в Сумеречной Стране. Именно так поют в Стране, Которой Нет.

Минуту спустя мы с господином Вечерином снова, стояли на Северном мосту.

— Теперь ты представлен при дворе, — сказал господин Вечерин и добавил: — А сейчас едем в Скансен. Хочешь вести автобус?

— Не знаю, сумею ли я, — ответил я, ведь мне казалось, что водить автобусы сложнее, чем трамваи.

— Не имеет значения, — успокоил меня господин Вечерин. — В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения.

И сразу же рядом остановился красный автобус. Я вошёл в него, сел за руль и нажал на педаль газа. Оказалось, я мог отлично водить автобус. Я вёл его быстрее, чем настоящий шофёр, и сигналил, как машина Скорой помощи.

Когда входишь в ворота Скансена, с левой стороны, вверху на пригорке, стоит усадьба Эльврус. Это замечательный старинный хутор со множеством домов и с уютной лужайкой посередине. В старину эта усадьба находилась в Хэрьедалене.

Когда мы с господином Вечерином приехали в усадьбу Эльврус, на крылечке одного из домов сидела девочка.

— Здравствуй, Кристина, — сказал господин Вечерин.

На Кристине была совсем не обычная одежда.

— Почему ты так одета? — спросил я.

— Так одевались раньше в Хэрьедалене, когда Кристина родилась в усадьбе Эльврус, — объяснил господин Вечерин.

— Раньше? — снова спросил я. — Разве она живёт сейчас не здесь?

— Только во время сумерек, — ответил господин Вечерин. — Она принадлежит к сумеречному народу.

Из глубины двора доносилась музыка, и Кристина пригласила нас подойти поближе. Там трое музыкантов играли на скрипках, а люди танцевали.

— Что это за люди? — спросил я.

— В старые времена все они жили в усадьбе Эльврус, — ответил господин Вечерин. — А сейчас они встречаются здесь во время сумерек и веселятся.

Кристина танцевала со мной. Подумайте только, я так хорошо умел танцевать! Это с моей-то ногой!

После танцев мы ели разные аппетитные блюда, которые были расставлены на столе. Было так вкусно, потому что я проголодался. Но мне очень хотелось получше рассмотреть Скансен, и мы с господином Вечерином отправились дальше. За усадьбой Эльврус бродил лось.

— Как это так? — удивился я. — Он свободно здесь ходит?

— В Сумеречной Стране все животные свободны. Лосей не запирают в загоны в Стране, Которой Нет.

— Это не имеет никакого значения, — сказал лось.

Я ни капельки не удивился, что он мог говорить.

К маленькому кафе, где мы с папой и мамой обычно пили по воскресеньям кофе, когда у меня ещё не болела нога, семенили два славных маленьких медвежонка. Они уселись за столик и грозно закричали, что хотят лимонаду. И тотчас же к ним по воздуху подлетела гигантская бутылка лимонада и плюхнулась на столик перед медвежатами. Они пили из бутылки по очереди. Потом один из них вылил лимонад на голову другого. И хотя тот совсем промок, он лишь смеялся и повторял:

— Не имеет значения. В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения.

Мы с господином Вечерином ходили повсюду и разглядывали животных, которые разгуливали кругом, как хотели. Но людей не было видно, во всяком случае обыкновенных людей.

Наконец господин Вечерин спросил меня, не хотел бы я посмотреть, как он живёт.

— Да, спасибо, — ответил я.

— Тогда летим в Блокхусудцен, — сказал он.

И мы полетели.

Там, в Блокхусудцене, отдельно от других домов, стоял маленький-премаленький жёлтенький домик, утопающий в кустах сирени. Так что с дороги домика даже не было видно. Тоненькая тропинка вела от веранды к озеру. Там у мостков стоял кораблик. И домик, и кораблик были гораздо меньше, чем обычные дома и корабли. И сам господин Вечерин был маленьким человечком. Только сейчас я заметил, что и я стал таким же маленьким.

— Здесь так хорошо, — сказал я. — Как называется это место?

— Вилла Сиреневый Покой, — ответил господин Вечерин.

Сирень чудесно пахла, солнце светило, вода плескалась о берег, а на мостках лежала удочка. Да, как это ни странно, светило солнце. Я выглянул на улицу из-за куста сирени и увидел там всё те же голубые сумерки.

— Над виллой Сиреневый Покой всегда светит солнце, — сказал господин Вечерин. — И здесь постоянно цветёт сирень. И окуни всё время клюют у мостков. Хочешь поудить рыбу?

— О да, очень хочу! — воскликнул я.

— Хорошо, только, пожалуй, в другой раз, — заторопился Вечерин. — Время сумерек уже истекает. Мы должны успеть домой, на Карлбергское шоссе.

И мы снова пустились в путь. Мы пролетели над дубами Юргордена и над сверкающей водой, высоко над городом, где во всех домах зажигались огни. Я даже не представлял себе, что сверху город кажется особенно прекрасным.

Под Карлбергским шоссе строят метро. Папа иногда подносил меня к окну, чтобы я посмотрел на большие ковши, которые выгребали щебень и камни из-под земли.

— Хочешь поработать на ковше? — спросил меня господин Вечерин.

— Но я не разбираюсь в таких механизмах, — сказал я.

— Не имеет значения, — успокоил меня господин Вечерин. — В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения.

Разобраться в механизме оказалось совсем просто. Я ловко выгребал здоровенным ковшом щебень и высыпал его в стоящий рядом грузовик. Это было так весело! И вдруг я увидел в глубине земли странных маленьких красноглазых старичков — они смотрели через дыру в том месте, где будет проходить тоннель.

— Это Подземные Жители Сумеречной Страны, — объяснил мне господин Вечерин, — У них там, внизу, большие просторные залы, сияющие золотом и бриллиантами. В следующий раз мы обязательно заглянем к ним.

— А если линия метро пройдёт через их залы? — испугался я.

— Не имеет значения, — ответил господин Вечерин. — В Сумеречной Стране это не имеет никакого значения. Подземные Жители перенесут свои залы в другое место.

Мы влетели в наше закрытое окно, и я угодил прямо на кровать.

— До свидания, Ёран. Увидимся завтра в сумерки, — сказал на прощание господин Вечерин и исчез.

В ту же минуту вошла мама и зажгла лампу.

Так я впервые встретился с господином Вечериным. Но он прилетал каждый вечер и забирал меня в Сумеречную Страну. Как там прекрасно! Даже с больной ногой. Потому что в Сумеречной Стране можно летать!

Гуннар открыл дверь. За дверью стояли двое маленьких детей. Малюсеньких-премалюсеньких. Мальчик и девочка. Ростом не выше кукол. Они вошли в класс и направились прямо к Учительнице. Малыш поклонился, малышка сделала книксен. Потом они спросили:

— Мы хотим узнать, можно ли нам ходить в эту школу?

Учительница поначалу была так удивлена, что даже не могла ничего ответить, но наконец она произнесла:

— А кто вы, собственно, такие?

— Нас зовут Петер и Петра, — сказал мальчик.

— Мы карлики, — добавила девочка.

— Мама с папой считают, что карликам тоже надо учиться, — пояснил мальчик.

— А где вы живёте? — поинтересовалась Учительница. — Вы уверены, что это школа вашего района?

— Мы живём в парке имени Густава Васы, — ответил Петер.

— И это как раз школа нашего района, — поддержала его Петра.

Да, Учительнице пришлось согласиться, что так оно и есть.

Ученики в классе вытянули шеи, чтобы получше разглядеть Петера и Петру. До чего же интересным оказался этот понедельник, подумали дети, и всем очень захотелось, чтобы Петер и Петра стали их одноклассниками.

— Ну что ж, дорогие мои, можете садиться, — сказала Учительница карликам.

Но куда они могли сесть? Ведь в классе не было ни одной маленькой парты, вполне пригодной для таких крошек.

— Они могут сесть со мной! — оживлённо воскликнул Гуннар.

И тогда Петер и Петра направились прямо к парте Гуннара. Он поднял их по очереди и посадил перед собой на крышку парты. А потом показал им то место в книге, на котором они остановились, чтобы Петер и Петра увидели, как далеко они продвинулись в чтении. Учительница попросила Гуннара читать дальше, что он и сделал.

— МИЛАЯ БАБУШКА, — прочёл он.

Петер и Петра слушали его и понимающе кивали, хотя, разумеется, пока что не могли понять, каким образом все эти чёрненькие завитушечки в книге, именуемые буквами, стали вдруг МИЛОЙ БАБУШКОЙ.

Когда занятия в школе закончились, Петер и Петра уже многое умели. Кроме МИЛАЯ БАБУШКА они знали ещё, что два плюс три равняется пяти, и могли спеть песенку «На маленьких лягушечек так весело смотреть».

Гуннар возвращался домой вместе с Петером и Петрой, потому что им было по пути. Петер и Петра крепко держались за руки и осторожно оглядывались по сторонам, переходя улицы.

— Хуже всего переходить улицу Оден, — озабоченно сообщила Петра. — Там такое движение!

— Я помогу вам, — сказал Гуннар.

И он стал переводить Петера и Петру через улицу Оден, а когда приближался очередной автомобиль, Гуннар поднимал руку и делал ему знак остановиться, ну прямо как заправский постовой.

— Спасибо, до свидания, — сказали на прощание Петер и Петра и помахали Гуннару рукой, а потом бодро помчались к парку Васы.

Каждый день карлики приходили в школу. Одноклассники без устали глазели на них. А Учительница была так добра! Она дала задание столяру — смастерить для Петера и Петры две малюсенькие парты. Их поставили прямо перед учительским столом. И ещё по распоряжению Учительницы в коридоре перед входом в класс прибили на стенку две маленькие-премаленькие вешалочки, низко, почти у самого пола. Потому что куда бы иначе Петер смог повесить свою опрятную курточку, а Петра — своё опрятное пальтишко? Когда Петер и Петра писали на чёрной доске арифметические вычисления, Учительнице приходилось ставить их на высокий стул. На уроке чтения они всегда сидели у Гуннара на крышке парты, а когда читали по книге, становились прямо на середину страницы. Всё это выглядело так забавно, единодушно считали их школьные товарищи. А Учительница признавала, что Петер и Петра — необычайно прилежные дети, и ставила им только хорошие оценки.

Зимой, в конце учебного полугодия, вдруг наступили трескучие морозы, и в парке Васы, как обычно, залили каток. Сделав уроки, Гуннар отправлялся кататься на коньках. Он всё ещё не знал, где живут Петер и Петра, и ему очень хотелось увидеть их жилище. Однажды вечером, стянув с себя коньки, он решил попробовать разыскать малюток. Гуннар облазил весь парк и лишь в глубине его, в самом укромном уголке, заметил слабый луч света, пробивавшийся из-под густой ёлки. Мальчик пошёл на этот луч. Под ёлкой была вырыта землянка, а в землянке проделано крошечное окошечко. Из него-то и сочился свет. Гуннар опустился на колени и заглянул в окошечко.

Он увидел комнатку, где за круглым столом сидели Петер и Петра и делали уроки по арифметике. Их папа читал газету в кресле-качалке, а мама у плиты варила кофе. В комнате горел свет, но не электрический, это была керосиновая лампа, мягко и дружелюбно освещавшая склонённые головки Петера и Петры.

Гуннар осторожно постучал в окно. Через минуту дверца землянки отворилась. На пороге показался Петер.

— Привет, — сказал Гуннар. — Это я.

— Привет! — обрадовался Петер. — Вот здорово, что ты пришёл! Объясни мне, пожалуйста, сколько получится, если от семнадцати отнять девять.

— Восемь, — ответил Гуннар.

— Кто это там? — крикнул папа Петера.

— Просто один из моих одноклассников, — прокричал Петер в ответ.

Тут и Петра выпорхнула на крыльцо.

— Ты катался на коньках? — спросила она Гуннара.

— Если ты подождёшь до вечера, когда закроют каток для посетителей, то увидишь, как катаемся мы с Петрой, — сказал Петер. — Мы не отваживаемся выходить на лёд, пока там большие ребята.

— Жаль, что нам нельзя пригласить тебя в дом, — вздохнула Петра. — Ты слишком большой. Но ты можешь смотреть к нам в окошко.

Что Гуннар и сделал. Он снова опустился на колени и, заглянул в их уютную комнатку. Петер и Петра стояли у окна и строили ему забавные рожицы. Они написали что-то на бумажке и поднесли бумажку к оконному стеклу. Там было выведено печатными буквами:

ТЫ АТЛИЧНЫЙ ПАРИНЬ ГУНАР!

А потом они весело смеялись, все трое: Петер и Петра-в своём домишке, а Гуннар — за окном. Через некоторое время Петер указал на часы, висевшие на стене. Гуннар понял: малыш хочет сказать, что сейчас каток закрывается. Петер и Петра поспешно достали коньки, надели шапочки, варежки и курточки, помахали на прощанье маме с папой и побежали к Гуннару.

На катке было темно и пустынно. Петер и Петра живо натянули на ноги коньки, такие маленькие-премаленькие конёчки, и дружно выплыли на лёд. Они скользили, они танцевали на коньках, плавно наклоняясь то вперёд, то назад, очаровывая, завораживая зрителя. Вокруг малюток, пока они танцевали, словно разливалось лёгкое мерцание, и Гуннару казалось, что он слышит тихую музыку, доносящуюся откуда-то издалека; впрочем, музыка мальчугану, вероятно, лишь пригрезилась. Гуннар смотрел, затаив дыхание, на танец крохотных человечков, красивее которого ему ещё ничего не доводилось видеть, и думал, что, пока жив, никогда-никогда не забудет этого.

Наконец танец закончился. Петер и Петра, обняв друг друга, заскользили к Гуннару. Глаза их сияли. Петер спросил:

— Ведь правда, мы неплохо катаемся?

А Петра добавила:

— Мы тренируемся понемногу каждую ночь, пока большие люди спят. Забавней такого катания ничего не придумаешь.

Когда в этот вечер Гуннар с коньками через плечо возвращался домой, он потихоньку напевал. Мальчик был так счастлив! Он так любил Петера и Петру!

Приближалось Рождество, и в один прекрасный день у школьников начались каникулы. Петер и Петра получили отличные оценки.

Малюсенькими буковками Учительница заполнила два крошечных табеля. Петра получила по чтению пять с плюсом, чем была чрезвычайно горда. Петер же получил просто пятёрку, ну что ж!

На рождественские праздники Гуннар уезжал в Смоланд к бабушке с дедушкой. Когда он в последний раз, по своему обыкновению, переводил Петера и Петру через улицу Оден, то сказал малышам:

— До свидания, Петер. До свидания, Петра. Увидимся в следующем полугодии!

— До свидания, Гуннар, — ответили крошки. — Ты отличный парень!

И они исчезли в своем парке. Лишь крикнули на прощание: «До встречи!» — и помахали Гуннару рукой.

Но встретиться им не довелось. Когда после каникул занятия в школе возобновились, Петер и Петра на уроках не показывались. Все ребята в классе ждали, что вот сейчас послышится тихий стук в дверь. Все ждали… Но больше всех ждал малюток Гуннар. Однако человечки так и не пришли. Их крошечные парты стояли перед учительским столом. Только Петер и Петра уже не сидели за ними. Их миниатюрные вешалочки в коридоре тоже пустовали.

Но однажды в почтовый ящик Гуннара влетело малюсенькое-премалюсенькое письмецо. От Петера и Петры. В письме было написано:

«Дорогой Гунар! Мы переехали в Тьерп, так как мама сказала, что там нам дадут дом получше. Катка здесь нет, и мы катаемся на коньках по маленькому озеру, но всё же в парке Васы было лучше. Ты атличный паринь, Гунар! Привет тебе от Петера и Петры».

Гуннар по-прежнему катался зимой по вечерам на коньках в парке имени Васы. Но иногда останавливался, вглядываясь в вечерний сумрак. Ему казалось, что он видит маленького-премаленького мальчика и маленькую-премаленькую девочку: они танцуют на коньках под тихую музыку, доносящуюся откуда-то издалека.

Гуннар и Гунилла вытаращили глаза и замерли, сидя в кроватях. Им показалось, что всё это сон.

— Го… говорящая кукушка, — прошептал наконец Гуннар.

— Ну да, — сказала кукушка, — я умею говорить. А вы думали, я могу только куковать?

— Нет, — смущённо ответил Гуннар, — но…

— Я очень способная и вежливая, кукушка, — продолжала маленькая деревянная кукушка. Она слетела вниз и уселась на краешек кровати Гуннара. — Я летала по всему свету и повидала так много, что у меня даже голова идёт кругом, как подумаю об этом.

Гуннар и Гунилла всё шире раскрывали глаза.

— Разве ты не сидишь постоянно в часах? — очень деликатно спросила Гунилла.

— Конечно, нет, — укоризненно сказала кукушка. — Хотя люди именно так и думают.

В это время к двери детской подошла мама, чтобы послушать, почему в комнате шумно. Кукушка моментально впорхнула в часы, с треском захлопнув за собой дверцу. И не показывалась до тех пор, пока мама не ушла.

— Почему мама не должна знать, что ты живая? — спросила Гунилла.

— Это тайна, — ответила кукушка. — Это тайна, которую могут узнать только дети. Взрослые этому не поверили бы. Они думают, что во всех часах кукушки деревянные. Ха-ха-ха, сами они деревянные, это уж точно, а я — нет, и зовут меня Кукушка-Подружка.

«Кукушка-Подружка — это имя ей очень подходит», — подумали Гуннар и Гунилла. Им всё больше и больше нравились их новые часы. А Кукушка-Подружка летала по всей комнате и весело разговаривала с детьми.

— Поклянитесь, что никому не расскажете о том, что я живая, — потребовала она. — Потому что если вы это сделаете, я никогда больше не скажу ни слова, а буду только куковать в определённое время. Однако, — спохватилась она, — неплохо было бы вздремнуть. Иначе я боюсь проспать. Я всегда с таким трудом просыпаюсь, когда мне надо куковать в три часа ночи. Собственно говоря, мне нужен был бы будильник, — закончила кукушка и спряталась в часы.

На следующее утро Гуннар и Гунилла пили, как обычно, чай в постели. А мама в это время сидела рядом с ними. Кукушка-Подружка выскочила и прокуковала восемь раз. Она, конечно, ничего не сказала. Она только подмигнула детям. Гуннар и Гунилла восторженно переглянулись. Это был не сон. Она действительно живая. Удивительно, чудесно живая!

А мама Гуннара и Гуниллы, по мере того как проходил день, всё больше и больше удивлялась. Из детской никаких криков, никаких «мам, дай воды!», «мам, расскажи сказку!». Лишь изредка слышалось таинственное восхищённое хихиканье. Несколько раз она заходила в комнату, чтобы посмотреть, как там дети. Но дети послушно сидели в своих кроватях. Лишь щёки у них почему-то горели, и казалось, что они втихомолку над кем-то посмеиваются. Но в чём дело — этого мама не могла понять. И, озадаченная, возвращалась в кухню.

О, она ведь не знала, что Кукушка-Подружка демонстрировала перед Гуннаром и Гуниллой своё лётное мастерство. Она пикировала над кроватями, кувыркалась в воздухе и куковала изо всех сил. Это было так весело, что Гуннар и Гунилла визжали от восторга.

Потом Кукушка-Подружка, примостившись на подоконнике, рассказывала ребятам, что делается на улице. А там так красиво падал снег! Приближалось Рождество, и мимо окна постоянно пробегали дети со множеством пакетов и свёртков, в которых были рождественские подарки.

Гуннар и Гунилла вздохнули.

— А нам в этом году нечего будет подарить маме и папе, — печально сказал Гуннар.

— Потому что нам до самого сочельника не разрешили вставать с постели, — пояснила Гунилла.

— Я помогу вам, — сказала Кукушка-Подружка. — Только откройте окно, чтобы я могла побыстрее вылететь.

— Но как ты купишь подарки? — спохватился Гуннар. — У нас же совсем нет денег!

— Есть, только чуть-чуть, — поправила его Гунилла.

— Ничего, — успокоила их Кукушка-Подружка. — Я умею нести золотые яйца. Этой ночью я как раз снесла три штуки. Они лежат в часах.

Она мигом влетела в часы и вынесла оттуда в клюве красивейшее золотое яичко. Она положила его Гунилле на ладонь, и Гунилла поняла, что никогда не видела ничего более прекрасного.

— Возьми его себе, — сказала кукушка. — Я потом ещё снесу. А сейчас откройте окно, я должна лететь к гномам за рождественскими подарками.

— Но в Стокгольме же нет никаких гномов, — с сомнением произнесла Гунилла.

— Вы плохо знаете Стокгольм, — ответила Кукушка- Подружка. — У вас нет ни глаз, ни ушей, иначе вы могли бы увидеть, как весной по вечерам в городском саду Хумлегорден танцуют эльфы, и могли бы услышать, как гномы работают перед Рождеством в своей мастерской внизу под Старым Городом.

— Вот это да! — ахнули в один голос Гуннар и Гунилла.

И поспешили открыть окно, чтобы Кукушка-Подружка могла лететь в мастерскую гномов за рождественскими подарками.

Целый день она летала туда и обратно с золотыми яичками и пакетами. Нелегко ей пришлось, потому что она должна была следить и за часами, чтобы вовремя прилететь домой и куковать в положенное время. Но какие чудесные подарки она принесла, восхищались Гуннар и Гунилла. Брошь и браслет для мамы, бумажник и перочинный нож для папы и массу замечательных игрушек для двоюродных братьев и сестёр. А как интересно было распаковывать подарки! Как весело было с Кукушкой-Подружкой! Единственно, что беспокоило ребят, — это как объяснить маме и папе, откуда они взяли такие рождественские подарки. И они решили сказать родителям с самым таинственным видом, что это колоссальная тайна. И пусть те думают, что хотят.

Около восьми часов мама вошла в комнату, чтобы поцеловать перед сном детей, которые так хорошо вели себя целый день. Кукушка-Подружка была в этот момент очень весела и оживлена и, прежде чем влететь в часы и захлопнуть за собой дверцу, шепнула детям:

— Давайте немного подшутим над мамой.

И когда мама, укутав детей на ночь, сказала им: «А теперь — спать. Восемь часов», — дверца в часах отворилась, из неё выглянула маленькая деревянная кукушка и принялась куковать. Да как! Не восемь раз, нет, она прокуковала без перерыва целых двадцать шесть раз! Мама даже присела от удивления.

— Что случилось? — спросила она. — Неужели испортился механизм?

— Ага, — хмыкнули Гуннар и Гунилла. — Механизм испортился.

И, забравшись под одеяло, они хохотали до упаду!

И вот сейчас я подхожу к тому самому удивительному происшествию. Однажды весной — два года назад — папа с мамой, как обычно, повезли на базар подснежники и берёзовые листья. Я осталась дома! К вечеру, когда стало смеркаться, я вышла в сад послушать, не раздастся ли за холмом стук колёс нашей повозки, в которой едут мама с папой. Был такой странный вечер. И сад, и наш дом, и дорога, которая как змея извивалась на поворотах, — всё выглядело как-то странно. В самом воздухе чувствовалось что-то странное. Понимаете, я даже объяснить не могу, что именно было странным. Как раз когда я стояла у калитки и смотрела на дорогу, послышался стук колёс. Я так обрадовалась, решив, что возвращаются мама с папой. Но это были не они. Из-за поворота дороги показалась лошадь, запряжённая в повозку, в которой сидел странный маленький старичок. Я по-прежнему стояла в саду и смотрела, как повозка подъезжает всё ближе и ближе. Тут я опомнилась, выбежала за калитку и открыла старичку ворота, чтобы ему не пришлось самому вылезать из тележки. В те годы на всех просёлочных дорогах Швеции повсюду стояли закрытые ворота. Проезжавшему приходилось самому выходить из экипажа, открывать ворота, въезжать в них, а потом снова закрывать. На это уходило много времени. Одни такие ворота находились рядом с нашим домом, и я обычно открывала их всем, кто проезжал мимо. Иногда мне давали за это мелкую монетку, так называемую «приворотную плату». Однако, открывая ворота странному маленькому старичку, я немножко испугалась, ведь я была совсем одна, других людей поблизости не было, и я не знала, добрый это старичок или нет. Но выглядел он очень добродушным. Въехав в ворота, старичок остановил лошадь, посмотрел на меня и засмеялся. А потом сказал:

— Надо бы дать тебе монетку. Да вот беда: у меня нет ни одной. Но вместо неё ты получишь кое-что другое. Протяни-ка руку!

Я протянула ему руку. И тогда странный маленький старичок положил мне на ладонь крошечное жёлтое зёрнышко. Оно сверкало как золотое.

— Посади его в землю, аккуратно поливай каждый день, и у тебя вырастет что-то очень интересное, — сказал старичок.

А потом щёлкнул кнутом, и через минуту повозка скрылась из вида. Но я ещё долго стояла и слушала доносящийся издалека стук колёс и цокот лошадиных копыт.

Всё это было так странно!

Наконец я отправилась в свой собственный огород за домом и посадила в землю зёрнышко, подаренное мне старичком. Потом сходила за зелёненькой леечкой и аккуратно полила то место, куда посадила зёрнышко.

Прошло много времени. Каждый день я бегала в огород поливать зёрнышко. Мне было очень любопытно, что из него вырастет. Может, это будет розовый куст, думала я, а может, и ещё что-нибудь красивое. Но мне так и не удалось догадаться, что там вырастет на самом деле.

Однажды утром я по обыкновению пришла полить заветную грядку и вдруг увидела, как из земли проклюнулось что-то красное, маленький такой, малюсенький кусочек чего-то красного. С каждым днём это красное становилось всё больше и больше, пока наконец не стало ясно, что это такое. Угадайте, что это было? Это была красная кукольная шляпка. Надетая на голову куклы. А кукла росла у меня прямо на грядке. Ну разве не удивительно? Угадайте, поливала ли я её? Поливала, да ещё как! Утром, днём и вечером! Мама с папой даже сказали:

— Милая девочка, что ты там поливаешь? Редису не нужно столько воды!

Они ни разу не видели мой огород, потому что он находился в самом укромном уголке сада.

Однажды утром из земли показалась вся кукольная голова. У меня в огороде росла кукла с закрывающимися глазами. Сейчас глаза у неё были закрыты. У меня в огороде росла самая красивая кукла, какую я когда-либо видела. С белокурыми вьющимися волосами под красной шляпкой, с розовыми щёчками и алым ротиком.

Постепенно выросло и всё тело. На кукле было невероятно милое красненькое платьице из той же материи, что и шляпка. Когда кукла поднялась из-под земли до колен, я позвала маму с папой взглянуть на мой огород. Они, конечно, думали, что там растёт всего лишь редис и шпинат, но всё-таки пошли.

Никто ещё так не удивлялся, как мои мама с папой, увидев растущую в огороде куклу. Долгое время они стояли молча, во все глаза разглядывая это удивительное растение. Наконец папа произнёс:

— Никогда не видел ничего подобного!

А мама спросила:

— Каким образом кукла могла взойти на грядке?

— Кукла взошла на грядке потому, что я посадила здесь кукольное зерно, — объяснила я.

Тогда папа сказал, что неплохо было бы заиметь с килограммчик таких кукольных зёрен: ведь тогда он смог бы вырастить и продать на рынке целый вагон кукол и выручить за них гораздо больше денег, чем за редиску.

Весь день мама с папой только ходили и удивлялись.

И представьте себе, однажды утром в воскресенье, придя в огород, я увидела, что кукла выросла до конца. На ногах у неё были тоненькие беленькие чулочки и кожаные беленькие туфельки. Я уселась на траву, чтобы получше разглядеть красоту моей куклы. И тогда, как раз тогда это случилось: она открыла глаза и посмотрела прямо на меня. Глаза у неё были голубые, ну точно такие, как я и думала. Я ни разу не видела такой чудесной куклы и потому не могла удержаться и не похлопать её легонько. В тот же миг она подломилась внизу у корня. Ведь под ногами у неё был корень, на котором она росла. Мне стало ясно, что пора брать куклу. Я взяла её. И тотчас же побежала показывать маме и папе. А потом принесла её в комнату и постелила ей постельку в крышке от маминой швейной машинки, потому что у меня ведь не было для неё настоящей игрушечной кроватки. Весь день я возилась с ней и была так счастлива, что едва могла поесть немножко. Я назвала её Маргарэта. А вечером, заботливо уложив куклу спать в крышку от швейной машинки, сказала:

— Спокойной ночи, Маргарэта!

И знаете, что тогда случилось? Кукла открыла ротик и произнесла:

— Меня зовут не Маргарэта, с чего ты это взяла? Меня зовут Мирабэль.

Подумайте, она умела говорить! Она трещала, как маленькая трещотка, а я до того удивилась, что почти совсем не могла ей отвечать. Кукла заявила, что хочет настоящую кроватку и ночную рубашку. А ещё она сказала, что любит меня сильно-пресильно и страх как хочет, чтобы я была её мамой.

— Только не пытайся кормить меня кашей, — предупредила Мирабэль, — я её не ем.

Почувствовав, что мне надо обо всём поразмыслить, я забралась в свою кровать и притихла. Мирабэль тоже замолчала и притихла. Но вскоре стало ясно, почему она молчит. Оказывается, кукла пыталась влезть на комод. И влезла. А очутившись на комоде, спрыгнула вниз, в свою постель. Я имею в виду крышку от швейной машинки. Такое упражнение она проделала много раз подряд и, засмеявшись, восхищённо сказала:

— Знаешь, как это весело?!

Через некоторое время Мирабэль подошла к моей кровати и, склонив набок головку, спросила:

— Можно мне лечь с тобой? Ты ведь теперь моя мама.

Я подняла её и уложила в свою кровать. Она лежала со мной рядом и болтала. Так интересно оказалось слушать её! Я была очень рада, что у меня есть Мирабэль. Так рада, как никогда в жизни! Но наконец она угомонилась, зевнула пару раз — да как ещё сладко зевнула! — свернулась калачиком, положив голову мне на плечо, и заснула. Я не решилась подвинуть её. Так она и проспала со мной всю ночь. Я же долго не могла заснуть, долго-долго, и лишь прислушивалась, как она дышит в темноте.

Когда я утром проснулась, Мирабэль взобралась на тумбочку у моей кровати. Там стоял стакан с водой. Мирабэль взяла и вылила оттуда всю воду. А потом рассмеялась и спрыгнула вниз, в крышку от швейной машинки. И тут вошла мама будить меня. Мирабэль лежала в своей постели тихо и неподвижно, совсем как обычная кукла.

Вот уже два года, как Мирабэль живёт со мной. Не думаю, что на свете есть хоть одна девочка, у которой была бы такая же чудесная кукла, как у меня. Она настоящая шалунья, это уж точно! Но всё же я её очень люблю. Никто, кроме меня, не знает, что Мирабэль умеет говорить, и смеяться, и есть, — прямо как настоящий человек. Когда поблизости появляются мама или папа, Мирабэль замирает, уставившись в пространство пустыми кукольными глазами, и ни капельки не кажется живой. А когда мы остаемся одни — ой-ёй-ёй! Нам так весело! Кукла очень любит блинчики. У меня есть игрушечная сковородочка, на которой я каждый день пеку для неё блинчики. Мама думает, что Мирабэль ест понарошку. А она ест на самом деле. Однажды Мирабэль укусила меня за палец. Разумеется, в шутку. Папа смастерил для неё настоящую кроватку, и моя кукла не спит больше в крышке от швейной машинки. Мама сшила ей простынку и одеяльце. А я сшила своей любимице красивую ночную рубашечку, много фартучков и платье. Мирабэль так радуется, когда получает обновку! Мы играем с ней целыми днями, не играем только, когда я помогаю папе в саду.

Всякий раз, заслышав на дороге стук колёс, я бросаюсь к калитке посмотреть, не едет ли к нам опять тот странный маленький старичок. Я очень хочу поблагодарить его за свою красивую-прекрасивую куклу. Но он почему-то больше не едет.

Хотите взглянуть на мою куклу? На мою прекрасную, милую Мирабэль? Приходите ко мне в гости, и вы увидите её. Идите только всё время прямо, по узкой просёлочной дороге, и она сама приведёт вас к нашему дому. Мы с Мирабэль будем ждать вас у калитки. Честное слово!

— Почему ты плачешь? — спросила она эльфу.

Маленькая эльфа испуганно взглянула на неё.

— Я думала, ты спишь, — пробормотала она после минутного колебания. — Я пробралась сюда, потому что подумала, что здесь меня никто не побеспокоит.

— Конечно. Пожалуйста. Тебя здесь никто не побеспокоит! — дружелюбно сказала Лена. — Но почему ты так печальна?

Эльфа снова заплакала.

— У меня нет платья, — прорыдала она. — Как раз сегодня вечером, как назло, именно сегодня вечером мне нужно платье, а у меня его нет.

— А почему тебе нужно платье именно сегодня вечером? — поинтересовалась Лена.

— Почему? — воскликнула эльфа. — Да потому что вечером у нас в саду будет бал! Понимаешь? Сегодня наша очередь давать бал!

Ну и ну! Лена думала, сад принадлежит её папе с мамой, а может быть, даже немножко и ей самой, но тут приходит эльфа и говорит, что это, оказывается, их сад.

— Ты должна знать всё! — решила эльфа. — Мы, эльфы, обитающие в этом саду, даём сегодня ночью бал в честь нашего короля. Ему принадлежит сад у Майской Дороги, и сегодня он пожалует к нам со всей своей свитой. Знаешь, зачем? Он сейчас ищет себе невесту. И вот как раз сегодня вечером. У меня нет платья. Не могу же я танцевать совсем голой! Понимаешь?

И она снова заплакала.

— А куда ты дела свое платье? — удивлённо спросила Лена.

— Оно зацепилось за розовый куст и разорвалось. Его нельзя починить. Ах, как бы я хотела умереть!

— Ну почему же ты хочешь умереть? — снова спросила девочка, которой стало очень жаль маленькую эльфу.

— Потому что я так люблю короля! — тихо сказала эльфа. — Безумно люблю!

Она поднялась с подоконника и собралась было исчезнуть. Как вдруг, слегка вскрикнув, бросилась к столу, на котором лежали Ленины подарки.

— Какая чудесная материя! — воскликнула эльфа, перебирая тоненькими пальчиками Ленин носовой платочек. — Милая, хорошая моя, — умоляюще заговорила она.

Слова стремительно слетали с её уст.

— Дорогая моя девочка, будь добра, отдай мне этот материал! Я бы ни за что не попросила тебя, кабы это не было так важно. О, я даже не знаю, что делать, если ты мне откажешь!

С минуту Лена колебалась, но потом сказала:

— Правда, это подарок к моему дню рождения… Но ничего не поделаешь. Так и быть, бери его!

Маленькая эльфа прижимала к лицу тончайшую ткань и то смеялась, то плакала, то опять смеялась…

— Неужели это правда? — восклицала она. — Неужели такое может быть? Мне подарили чудесное-чудесное платье, и теперь я могу танцевать вместе со всеми.

— Но ведь платье ещё не сшито. Кто тебе его сошьёт? — удивилась Лена, которая знала, как трудно бывает с портнихами и со всем таким прочим.

— Смотри, — сказала эльфа. — Она взмахнула платочком, обернула его вокруг себя, и не успела Лена опомниться, как эльфа уже порхала в сверкающем белом платье с пышной юбкой, отделанной по подолу мережками и кружевами. Девочка признала, что на всём белом свете не нашлось бы платья краше этого.

Эльфа танцевала и кружилась по всему столу, смеясь от счастья.

— Муй, Муй, — донесся из сада тихий голос.

— Меня зовут, — сказала эльфа. — Мне пора идти. Но я никогда не забуду, что ты для меня сделала.

— Ну о чем тут говорить! Рада была помочь тебе, — ответила Лена точно так, как обычно отвечала её мама. — Прощай, Муй. Надеюсь, ты приятно проведёшь вечер.

— Ещё бы! В таком платье! — восторженно отозвалась Муй.

Уже собираясь исчезнуть, эльфа вдруг остановилась и посмотрела на Лену.

— А тебе не хотелось бы взглянуть на наш бал? — спросила она. — Ты могла бы влезть на яблоню, оттуда всю видно.

Лена живо вскочила с постели.

— Вот это да! — ахнула она. — Ты думаешь, мне можно посмотреть на ваш бал?

Муй кивнула.

— Только поторопись, — прошептала она. — Поторопись.

Лена заторопилась. Надела красные тапочки, завернулась в голубой плед и вылезла из окна. В саду росла особняком одна яблоня. А на яблоне была одна ветка, очень удобная для сидения. Лена частенько пряталась там от мамы, чтобы не вытирать вымытую после еды посуду. Ну вот, девочка забралась на своё привычное место, уселась поудобнее и выглянула из цветущих ветвей. Ей ни разу ещё не доводилось так поздно выходить из дому.

Сад был окутан сумраком. Деревья благоухали. Цветы яблонь ослепительно белыми огоньками светились на фоне синего весеннего неба. Весь сад застыл в ожидании чего-то.

Вдруг вдалеке заиграли трубы. По саду пронесся лёгкий шум, и Лена заметила у ворот толпу эльфов, которые усердно высматривали кого-то за оградой.

Звуки труб нарастали. Ворота растворились. Эльфы дружно присели в глубоком реверансе. В ворота вошёл король со всей своей свитой и с музыкантами во главе.

О, как прекрасен был король эльфов! Лена сразу поняла, отчего Муй так безумно его любила.

А сумрак всё сгущался. Отрадную тёплую майскую ночь наполнили нежные звуки танцевальной музыки.

Среди эльфов стояла и Муй. В платье, красивее которого не было ни у кого. Взявшись за юбочку кончиками пальцев, Муй скромно потупилась.

Король тоже нашёл, что Муй очаровательна в своём бальном платье и, тут же подойдя к ней, поклонился и пригласил её на танец. Вскоре весь сад превратился в море танцующих пар. Эльфы порхали над травой легче ветерка.

Но легче и изящнее всех были, конечно же, Муй и король эльфов. Муй вся светилась от счастья.

Лена не знала, сколько времени она просидела на дереве. Как вдруг снова заиграли трубы. Бал закончился. И сразу же, словно по мановению волшебной палочки, всё исчезло: король и его свита Муй и остальные эльфы.

Лена влезла в окно и улеглась в постель. И тут заметила что-то белое на подоконнике. Это была Муй. Её лицо светилось необычайным светом.

— Спасибо, — прошептала она, — спасибо. Я так счастлива!

— Вот увидишь, он обязательно женится на тебе! — убежденно сказала Лена.

Но Муй покачала головой.

— Об этом я и не мечтаю, — вздохнула она. — Но всё равно. Даже если бы я и стала королевой эльфов, ничто не сравнилось бы с этой ночью. Только раз в жизни можно быть такой счастливой, как я сейчас.

Она устремила на Лену взгляд странно блистающих глаз.

— И всё благодаря тебе, — с чувством произнесла Муй… И исчезла.

— Вернее, благодаря носовому платочку, — сказала себе Лена. Она поразмыслила немножко, как объяснить маме пропажу платочка.

— Скажу, что отдала его с благотворительной целью! — громко сказала Лена.

И сладко заснула в тот момент, когда первые лучи солнца заиграли на цветущих яблоневых деревьях весеннего сада.

Её мама, королева, очень печалилась, видя, как Лиза-Лотта с кислым видом сидит в этой прекрасной игровой комнате.

— Лиза-Лотта, — говорила королева, — разве ты не хочешь поиграть?

— Нет, это совсем не интересно, — отвечала Лиза-Лотта.

— Может быть, ты хочешь новую куклу? — предположила королева.

— Нет-нет, — отвечала Лиза-Лотта, — я совсем не люблю кукол.

Тогда королева решила, что Лиза-Лотта больна, и позвонила лечащему врачу принцессы. Врач тотчас же пришёл и дал принцессе новое лекарство. «Теперь она наверняка станет весёлой и жизнерадостной», — думал врач.

Но, увы, и это не помогло. Лиза-Лотта, конечно, пыталась угодить маме. Она взяла куклу в голубом платье и переодела её в красное. На маленьких-премаленьких вешалочках висело множество хорошеньких кукольных платьиц — только выбирай! Но когда Лиза-Лотта переодела куклу, то посмотрела на неё и сказала:

— Ты как была противная, так и осталась.

Она зашвырнула куклу в угол и заплакала.

Принцесса жила в ужасно красивом замке вместе с папой-королём, мамой-королевой, сотней придворных дам и таким же количеством придворных кавалеров. Она была единственным ребенком в замке, потому что братьев и сестёр у неё не было, а королева считала, что маленьким принцессам можно играть только с принцами и принцессами, а не с обыкновенными детьми. И поскольку Лиза-Лотта никогда не видела детей, она думала, что все на свете люди — взрослые и только она одна — ребёнок. Иногда кто-нибудь из придворных дам пытался играть с Лизой-Лоттой, но принцессе казалось, что они ведут себя совершенно по-идиотски, поэтому она усаживалась на стул и молчала.

Замок стоял в огромном саду, а сад был огорожен высокой каменной стеной, сплошь заросшей розами с острыми шипами. Да, это была настоящая каменная стена, через которую нельзя было заглянуть и посмотреть, что делается за пределами замка. В стене, конечно, были большие великолепные ворота с высокими решётчатыми створками, которые всякий раз открывались и закрывались за королём, когда он выезжал в золотой карете, запряжённой шестёркой белых лошадей. А у ворот всегда стояли на страже королевские солдаты, и Лиза-Лотта не ходила туда, потому что стеснялась.

Но в самом дальнем уголке сада принцесса заметила в стене крошечную решётчатую калитку. Вахтенных солдат там не было, потому что калитка была заперта, а ключ аккуратно висел рядом на крючке. Принцесса часто-часто стояла у этой маленькой калитки и смотрела наружу.

И однажды случилось нечто удивительное. Когда принцесса подошла к калитке, она увидела стоящего снаружи человека, который был ни капельки не больше её самой. По ту сторону калитки стояла простая маленькая девочка, такая же маленькая, как сама принцесса, только не в шёлковом платье, как Лиза-Лотта, а в хлопчатобумажном в клеточку.

Лиза-Лотта была поражена.

— Почему ты такая маленькая? — спросила она незнакомку.

— Ну, не меньше тебя, — ответила девочка, которую звали Майя.

— Конечно, не меньше, — сказала Лиза-Лотта, — но я думала, что я одна такая маленькая.

— А по-моему, мы с тобой большие, — возразила Майя. — Вот если бы ты видела моего братишку там, дома, так он вот какусенький.

Майя слегка развела руки, чтобы показать, какой маленький у неё братишка.

Лиза-Лотта ужасно обрадовалась. Подумать только, есть, оказывается, такие же маленькие, как она сама. И даже ещё меньше.

— Открой мне калитку, тогда мы сможем поиграть, — попросила Мая.

— Ну, нет, — сказала Лиза-Лотта. — Что может быть хуже игры?! А ты разве играешь?

— Конечно! Я так играю, так играю, я та-а-а-ак играю! — воскликнула Майя. — Вот с этой моей куклой.

И она протянула принцессе какую-то деревяшку, обмотанную тряпками. Это была кукла, выточенная из дерева. Когда-то у неё, вероятно, было лицо, но сейчас нос был отломан, а глаза Майя нарисовала сама.

Лиза-Лотта никогда не видала такой куклы.

— Её зовут Путтан, — сообщила Майя. — И она такая милая!

«А может быть, с Путтан лучше играть, чем с другими куклами, — подумала Лиза-Лотта. — Во всяком случае, это так интересно быть с кем-то, кто не больше тебя самой». Лиза-Лотта потянулась за ключом и открыла Майе калитку.

В этой части сада росли большие кусты сирени, образующие как бы беседку, где девочек никто не мог увидеть.

— Как хорошо! — восхищённо заметила Мая. — Давай играть, что мы здесь живём. Я — мама, ты — служанка, а Путтан — маленький ребёнок.

— Хорошо, — согласилась Лиза-Лотта.

— Но раз ты служанка, я буду звать тебя не Лиза-Лотта, а просто Лотта.

— Хорошо, — согласилась Лиза-Лотта.

И они стали играть. Вначале не всё шло гладко, потому что Лиза-Лотта не знала, что должны делать служанки и как надо нянчить маленьких детей. Но она быстро научилась.

«Как всё-таки весело играть!» — подумала принцесса.

Через некоторое время «мама» отправилась в город закупать провизию.

— А ты, Лотта, подметёшь пол! — решительно распорядилась она. — И не забудь в двенадцать часов накормить Путтан молочным супом, а если она обмочится, переодень её в сухое.

— Это я могу, — сказала Лиза-Лотта.

— Нет, так нельзя говорить, — объяснила Майя. — Ты должна ответить: «Хорошо, госпожа».

— Хорошо, госпожа, — поправилась Лиза-Лотта.

И госпожа ушла, а Лотта подмела пол веником из веток, которых она наломала с куста, а потом стала нянчить Путтан и кормить её молочным супом. Вскоре госпожа вернулась домой с сахарным песком, шпинатом и восхитительной телятиной. Лиза-Лотта, конечно, прекрасно видела, что сахарный песок был обычным песком, шпинатом оказались листья сирени, а куском телятины — простая деревяшка.

Но играть было так интересно! И так весело! Щёки принцессы раскраснелись, а глаза засияли.

Потом госпожа со служанкой делали домашний сыр: они нарвали малины, сложили её в принцессин изящный носовой платочек и прямо через платок выдавили из малины сок, которым залило всё розовое шелковое платье, но принцеса никогда ещё не была так довольна.

А в замке в это время было большое смятение и переполох. Куда делась принцесса? Придворные дамы и кавалеры бегали повсюду и искали её, а королева плакала и тоже искала дочь, пока наконец не нашла её в самом дальнем углу сада, в кустах сирени.

— Милое дитя! — воскликнула королева, недовольная внезапным знакомством дочери с какой-то простой девочкой. — Дорогая Лиза-Лотта, так делать не годится!

Но Лиза-Лотта заплакала.

— О, мама, уходи, пожалуйста, ведь мы же играем! — закричала она.

И тогда королева оглянулась вокруг и увидела сыр, и шпинат, и телятину, и Путтан, и всё остальное. И королева поняла, что это Майя научила Лизу-Лотту играть и что именно поэтому принцесса так оживилась и порозовела. Королева была умной женщиной и моментально решила, что отныне Майя будет каждый день приходить к ним в замок и играть с принцессой. Представляете, как девочки образовались?! Они взялись за руки и стали танцевать.

— Мама, а почему ты никогда не давала мне такой куклы, как Путтан, с которой можно играть? — спросила Лиза-Лотта.

На это королева могла ответить только, что никогда не видела подобных кукол в тех роскошных детских магазинах, где она обычно покупала игрушки для принцессы. А Лизе-Лотте ужасно хотелось такую куклу, как Путтан, и поэтому королева поинтересовалась, не хочет ли Майя сменять свою куклу на одну из кукол Лизы-Лотты. Но Майя и слышать об этом не хотела. Однако королева уговорила её, по крайней мере, пойти с ними в замок и самой взглянуть на кукол Лизы-Лотты.

Глаза у Майи стали круглыми, как два блюдца, когда она вошла в принцессину игровую комнату, так она была поражена. Она никогда не видела так много игрушек сразу, и поэтому сначала подумала, что попала в магазин.

— Милая, добрая Майя, возьми себе любую из них, какую хочешь, только отдай мне Путтан, — попросила принцесса.

Майя посмотрела на Путтан, а потом на всех этих прекрасных кукол с закрывающимися глазами. У Майи ни разу в жизни не было ни одной куклы с закрывающимися глазами.

— Н-да, — сказала она, — я ведь должна подумать и о благе Путтан тоже. Дома ей не будет так хорошо, как здесь. Там она спит в старой обувной коробке. Возьми её, так и быть!

— Спасибо тебе, милая, дорогая Майя! — просияла от счастья Лиза-Лотга. — Ты же будешь приходить сюда и видеться с ней каждый день.

— Конечно, — ответила Майя.

Теперь она смотрела не на Путтан, а на большую куклу с кудрявыми каштановыми волосами, в голубом шёлковом платье.

— Можно мне взять её? — прошептала она.

Конечно, можно. Когда Майя взяла куклу за живот, та сказала «мама».

— Мне надо пойти домой, показать её маме, — заторопилась Майя и помчалась вниз по дворцовой лестнице, через дворцовые ворота, крепко прижав к себе куклу. Она была так рада, что даже забыла попрощаться.

— Приходи завтра! — закричала ей вдогонку Лиза-Лотта.

— Обязательно! — крикнула Майя и исчезла.

— Ах ты, моя маленькая, моя красавица, моя умница, — сказала Лиза-Лотта своей Путтан. — А теперь пора спать.

У Лизы-Лотты было много прекрасных игрушечных колясок, но одна из них была самая красивая. В ней уже лежала кукла, но Лиза-Лотта вытряхнула её прямо на пол и положила в коляску Путтан.

Путтан лежала на розовой шелковой простынке, расшитой цветами, под светло-зелёным шёлковым одеялом. Путтан с отбитым носом лежала в прелестнейшей колясочке и глядела в потолок широко раскрытыми нарисованными глазами, словно не могла поверить, что всё это правда!

У Добряков нам было так весело! Мы слезли с лошадей и уселись на траву. А Золотинка и Серебринка катались в траве и ржали. Пришли краснощёкие, в мягких белых одеждах, Добряки и угостили нас пирожными и карамельками, которые они подавали на маленьких зелёных подносах. Мне никогда не доводилось пробовать таких вкусных карамелек, какими угощали нас Добряки. Посреди луга у Добряков стояла большая печь, на которой они готовили свои карамельки и пекли пирожные.

После этого мы отправились в Самую Красивую Долину На Свете. Кроме нас с Ульвой-Ли туда никто больше не мог попасть. Там с деревьев струилась удивительная музыка, и под этот аккомпанемент пели все цветы. Через долину протекал светлый ручеёк. Он не мог ни петь, ни аккомпанировать цветам, но он вызванивал одну мелодию. Я ни разу не слышала более прекрасной мелодии.

Мы с Ульвой-Ли стояли на мосту, перекинутом через ручей, и слушали, как цветы поют под музыку деревьев, а ручеёк вызванивает свою мелодию. Тогда Ульва-Ли крепко сжала мою руку и сказала:

— Любимая Сестра, ты должна это знать!

От ее слов у меня заныло сердце.

— Нет, — сказала я. — Я ничего не хочу знать.

— Да, ты должна это знать, — повторила Ульва-Ли.

И тогда цветы перестали петь, а деревья — звучать, и умолкла мелодия ручья.

— Любимая Сестра, — сказала Ульва-Ли. — Когда увянут розы Саликона, я умру.

Я бросилась на лошадь и поскакала прочь, а слёзы текли у меня по щекам. Я мчалась так быстро, как только могла. А Ульва-Ли летела за мною следом. Мы скакали так быстро, что когда приехали в Золотой Зал, Золотинка и Серебринка совершенно взмокли от пота.

Никко испёк нам такие великолепные блины! Мы ели их, сидя на полу у огня. Руф и Дуф прыгали вокруг нас. Кролики тоже сновали вокруг и жались к нам поближе.

В конце концов я должна была идти домой. Ульва-Ли проводила меня до двери. И мы крепко обнялись на прощание.

— Возвращайся скорее, Любимая Сестра! — сказала Ульва-Ли.

Я вышла за дверь, прошла галерею и взобралась по лестнице вверх. Я слышала, как Ульва-Ли снова крикнула мне:

— Возвращайся скорее, Любимая Сестра!

Когда я вошла в детскую, мама сидела там и укладывала спать младшего братишку. Она была бледна как смерть. Когда мама увидела меня, она бросила братишку в кроватку и метнулась ко мне. Она крепко обняла меня, заплакала и спросила:

— Родная моя, где ты была? Где ты была весь день?

— За розовым кустом, — ответила я.

— Слава Богу, о слава Богу, что ты здесь! — сказала мама и поцеловала меня. — А мы так волновались!

Потом она спохватилась:

— А ты знаешь, что папа купил тебе сегодня?

— Нет, а что? — спросила я.

— Посмотри у себя в комнате, — сказала мама.

Я во всю прыть помчалась туда. А там в корзинке, рядом с моей кроватью, спал маленький щенок, чёрный пудель. Он проснулся, подпрыгнул и залаял. Это был самый замечательный щенок, какого мне когда-либо доводилось видеть, он был даже ещё лучше того Руфы, который жил в Золотом Зале. Как будто бы живее, да, именно живее.

— Он твой, — сказала мама.

Я вынула щенка из корзинки и прижала к себе, а он залаял и попытался лизнуть меня в лицо. Да, это был самый милый щенок, какого я когда-либо видела.

— Его зовут Руф, — сказала мама.

Это оказалось поистине странно.

Мне так понравился Руф, я была так счастлива, что с трудом могла заснуть в эту ночь. Руф лежал в своей корзинке рядом с моей кроватью. И слегка поскуливал во сне.

Руф был только мой.

Сегодня утром, придя в сад, я увидела, что все розы на Саликоне завяли. А дыра под кустом исчезла.

— Нет в лесу никаких разбойников! — В углу стоял кукольный шкаф. Его подарили маме Петера, когда она была маленькой. Чудесный кукольный шкаф! На его полках размещались четыре комнаты с дверями, окнами и со всей игрушечной обстановкой: на нижнем этаже — кухня и столовая, на верхнем — спальная и гостиная. В гостиной сидела куколка в белом платьице. Звали её Мимми. Петер прицелился в Мимми игрушечным пистолетиком и снова прокричал:

— Нет в ле-су ни-ка-ких раз-бой-ни-ков!

Тогда Мимми поднялась со стула и подошла к Петеру.

— Всё ты врёшь, — сказала она. — В лесу обязательно есть разбойники!

Она так рассердилась, что Петер начисто забыл удивиться. Хотя в сущности удивительно ведь, чтобы кукла могла говорить. Такое случается только в сказках. Петер решил непременно поразмыслить об этом на досуге. Но сейчас ему некогда было размышлять, потому что Мимми насупила брови и сказала:

— Всё бегаешь тут, горланишь, что в лесу нет разбойников, а их здесь навалом, лес ними просто кишмя кишит. Иди сюда! Посмотри из окна в спальне — и ты сам увидишь!

Она взяла Петера за руку и провела его через гостиную в спальню. Петер решил обязательно поразмыслить на досуге, как это он смог уместиться в кукольном шкафу. Но сейчас ему было недосуг размышлять, потому что Мимми тянула его к окну.

— Выгляни потихоньку из-за шторы, чтобы Фиолито не заметил тебя, — велела она.

Петер очень осторожно выглянул в окно. Вообще-то из окна спальни, устроенной в кукольном шкафу, следовало бы увидеть не что иное, как бабушкино кресло-качалку и столик для рукоделия. Но их там и в помине не было. Тёмный лес — вот что увидал Петер. А за ближайшим деревом прятался здоровенный детина с чёрными усищами в плаще и в шляпе с широкими опущенными полями.

— Ну, что ты теперь скажешь? — торжествующе произнесла Мимми. — Или, может быть, это не разбойник? Впредь думай, когда говоришь!

— Это он… тот самый Фиолито? — спросил Петер.

— Он самый, будь уверен! — ответила Мимми. — Фиолито, разбойничий атаман. У него в шайке сорок разбойников, которые повинуются малейшему его жесту.

И тут Петер увидел, что за каждым деревом прячется по разбойнику.

— Ты заперла двери? — спросил он с беспокойством.

— Ещё бы! Думаешь, я совсем уж бестолковая? — ответила Мимми. — Конечно, заперла. Дом полон жемчугов, а в доме — девочка-сиротка, одна-одинёшенька. Разумеется, я заперла все двери!

— У тебя так много жемчуга? — удивился Петер.

— Полно! — заявила Мимми. — Смотри!

И она указала ему на два ряда бус, обвивавших её шею. Бусы были сделаны из перламутрового бисера, нанизанного на нитку.

В семилетнем возрасте мама Петера, которую бабушка называла в то время «Моя малышка», побежала однажды в магазин игрушек и купила там за десять эре пакетик перламутрового бисера. Она сама нанизала бисер на нитку и сделала Мимми ожерелье. Петер много раз слышал эту историю. Но ведь жемчуг-то не настоящий, — подумал он.

— Это бесценный жемчуг, вот что это такое! — убеждённо сказала Мимми. И Фиолито охотится за ним! Понимаешь?

Петеру стало не по себе. Но Мимми, по всей видимости, ничуть не боялась разбойников.

— А, ерунда! Пошли в кухню, сварим немного шоколада! — сказала она.

Между верхним и нижним этажами была лестница. Мимми перебросила ногу через перила и съехала вниз. Она угодила прямо в столовую и тяжело шлёпнулась на пол. Следом за ней съехал и Петер. Через минуту они уже сидели на кухне за столом и пили шоколад, обмакивая в него пшеничные булочки.

— Хочешь ещё булочку? — спросила Мимми.

И тут они услышали, как кто-то скребётся в дверь кухни!

— Фиолито, — прошептала Мимми и отодвинула чашку.

Теперь у неё был испуганный вид.

— Ты уверена, что дверь заперта? — тоже шёпотом спросил Петер.

Кто-то надавил на ручку замка и подёргал дверь.

— Ха-ха, получил? — обрадовалась кукла.

Петер и Мимми услышали крадущиеся шаги, медленно удалявшиеся в сторону леса, и поспешно выглянули в окно. Теперь в лесу было совсем темно. Но разбойники разбили лагерь вблизи от дома и развели костёр. Костёр горел, отбрасывая кругом зловещие отсветы.

— Они наверняка собираются остаться здесь на всю ночь, — рассудила Мимми. — Выстрели разок из пистолета! Посмотрим, не испугаются ли они.

Петер открыл в кухне окно и, прицелившись в тёмноту, спустил курок. Паф-ф-ф! — раздался жуткий выстрел. Сидевшие у костра разбойники с диким воплем повскакали со своих мест. Мимми высунулась из окна.

— Ага! — крикнула она. — Знаешь теперь, что тебя ждет, Фиолито? Этот господин, — она указала на Петера, — этот господин будет защищать меня до последней капли крови.

Мимми взяла Петера за руку.

— Ведь правда, ты защитишь меня? — оживлённо спросила она.

Петер кивнул. Да, он будет защищать её до последней капли крови, иного выхода не оставалось.

Мимми с треском захлопнула окно кухни и зевнула.

— Давай лучше вздремнём немножко, — предложила она. — Но сначала я спрячу ожерелье. На всякий случай, если…

— Если… что? — спросил Петер.

— Если вдруг придёт Фиолито, пока мы спим, — ответила Мимми и глубоко задумалась.

— Знаю! — сказала она наконец. — Иди сюда! Смотри!

На столе в гостиной стоял цветочный горшок. В нём росла азалия. Мимми вынула из горшка цветок вместе со всей землёй, прочно приставшей к корням. Потом положила в горшок ожерелье и воткнула азалию на прежнее место.

— Ищите теперь, господин Фиолито-Дуралито! — промолвила Мимми. — Он ведь слишком туп, чтобы найти такой хитроумный тайник, готова поклясться в этом!

Она снова зевнула, побежала в спальню и бросилась на одну из кроватей, а Петер улёгся на другую. Меч и пистолет он положил рядом с собой. Кто знает, когда они могут понадобиться!

— Здесь слишком жарко, — поморщилась Мимми. — Надо открыть окно.

— Да, но Фиолито… — произнес Петер.

— А, ерунда! Он ведь не сможет влезть на второй этаж, — ответила Мимми и настежь распахнула окно.

Сразу стало приятно, когда ночной ветерок повеял в комнату свежестью и прохладой. Петер только начал было засыпать, как вдруг Мимми подскочила на постели.

— Слышишь? — прошептала она.

И тут Петер услышал, как что-то скребёт по наружной стене.

Петер и Мимми одновременно подлетели к окну. У стены дома стояли все сорок разбойников, взгромоздившись друг другу на плечи. А на самом верху этой живой башни возвышался Фиолито. Его здоровенные усищи висели уже на оконном карнизе. Петер поднял меч и долбанул Фиолито прямо по голове, да так, что с него тут же свалилась широкополая шляпа. Послышался страшный грохот. Это рухнули на землю стоявшие друг у друга на плечах разбойники. Все сорок.

Все, кроме Фиолито, который крепко уцепился обеими руками за оконный карниз. Более того, он подтягивался на руках всё выше и выше. Наконец разбойник всунул в окно длинную ногу и отвратительно расхохотался. Вот так: ХА-ХА-ХА!

— Скорей в гостиную! — крикнула Мимми Петеру.

И как раз когда Фиолито переносил через подоконник вторую ногу, Мимми и Петер выскочили из спальни и захлопнули за собой дверь. Мимми повернула ключ в замке.

— Надо подтащить сюда мебель и забаррикадировать дверь, — распорядилась она, потому что Фиолито уже изо всех сил дёргал дверную ручку.

Они поспешно придвинули в двери комод и взгромоздили на него все стулья, что были-в комнате.

Им было слышно, как Фиолито колотил кулаками в дверь и грозно рычал. К сожалению, дверь была не слишком массивная и не слишком прочная. Она уступила бурному натиску разбойника. Комод отъехал в сторону, и Фиолито уже просунул было в щель свои противные усищи. Как вдруг наваленные в беспорядке на комод стулья посыпались ему на голову.

— Ой, если бы я не была так напугана, то умерла бы со смеху, — обронила Мимми.

Петер храбро заслонил ее собой и поднял высоко над головой меч, приготовившись в любую минуту поразить неприятеля.

Ждать пришлось недолго. Фиолито вломился в гостиную и стал стремительно наступать на Петера. В руках у него тоже был меч.

— Горе тебе, несчастный! — крикнул разбойник Петеру хриплым голосом и взмахнул мечом.

— Горе тебе, почтенный Фиолито-Дуралито! — ответила Мимми и показала ему длинный нос.

Начался бой. Четырнадцать раз прогнал Фиолито Петера по всей комнате, неустанно орудуя мечом. И тут случилось ужасное. Разбойник выбил меч у Петера из рук. Меч упал на пол, и в тот же миг Фиолито наступил на него ногой.

— Ступай домой, Фиолито, и ложись спать! — сердито сказала ему Мимми. — Чего ты сюда пришёл? Чего шумишь? Ожерелье ты всё равно не получишь?

— ХА-ХА-ХА! — захохотал разбойник омерзительнее, чем когда-либо. — А вот посмотрим! Вот посмотрим!

И он принялся искать ожерелье. Мимми и Петер подскочили и уселись на подоконник, наблюдая за разбойником.

— Он ни за что не найдет, — шепнула Мимми Петеру.

Фиолито рыскал в комоде и под ковром, откидывал диванные подушки и копался в настольной лампе, он шарил за картинами и в камине. Но не догадался поискать в цветочном горшке. Потому что разве он мог представить себе, что ожерелье лежит там?

Атаман перерыл весь дом. Мимми и Петер бегали за ним по пятам и хихикали, глядя, в каких дурацких местах он умудряется искать жемчуг.

— Если бы я была так же глупа, как ты, Фиолито, — сказала Мимми, — я бы повесилась на своих собственных усах!

И тут Фиолито до того разозлился, до того разозлился, что начал оглядываться вокруг — чем бы таким запустить в Мимми. Все трое снова были в гостиной, потому что незадачливому искателю жемчуга взбрело в голову проверить, не висит ли драгоценность где-нибудь на гвоздике в камине. Вот тогда-то он и рассердился на Мимми. Единственным метательным снарядом, который Фиолито смог раздобыть, оказался цветочный горшок. Разбойник поднял его над головой. Петер и Мимми закричал от ужаса при мысли об ожерелье! Фиолито швырнул горшок в Мимми, но она отскочила в сторону. Горшок грохнулся на пол и разбился. Среди обломков лежало ожерелье!

— ХА-ХА-ХА! — загоготал Фиолито, увидев то, что искал. — Я нашёл! Наконец-то!

Он поднял изящную вещицу своими гнусными разбойничьими пальцами. Тут уж Петер не в силах был ему помешать.

— ХА-ХА-ХА! — продолжал гоготать Фиолито, вылезая из окна спальни.

Сорок разбойников снова встали друг на друга, чтобы помочь своему предводителю спуститься вниз. Мимми поспешила к окну и, просунув в окно руку, дёрнула Фиолито прямо за длинный ус. Атаман ничего не мог поделать, лишь слегка дрыгнул ногой от боли. Живая башня пошатнулась, разбойники посыпались вниз, да так и остались лежать под окном большой кучей.

Но ожерелье… ах, ожерелье теперь находилось в руках Фиолито. А Фиолито вместе с сорока своими разбойниками исчез в дремучем тёмном лесу, когда они наконец выбрались из кучи-малы.

— Ты очень расстроилась, что у тебя отняли эту драгоценность? — спросил Петер Мимми.

Она же хлопнула себя по животу и так расхохоталась, что чуть было с ног не свалилась.

— Те бусы, что у Фиолито, можно купить в любом магазине игрушек, и стоят они не больше десяти эре, — произнесла Мимми, задыхаясь от смеха. Они ведь из искусственного жемчуга. А ожерелье из настоящего жемчуга — вот где!

Она подошла к цветочному горшку, стоявшему на окне в гостиной. В нем росла пеларгония. Плутовка подняла пеларгонию со всей землёй и вынула из горшка бусы из перламутрового бисера. На вид совсем как те, что забрал Фиолито.

И тут Петер вспомнил, как его мама говорила, что сделала для Мимми два ожерелья. Давным-давно, когда ей было ещё семь лет и бабушка называла её малышкой. Ведь в пакетике было так много бисера!

— Это бесценный жемчуг! — с гордостью произнесла Мимми и дважды обмотала шею с низкой бисерных бус. А потом посмотрела на Петера.

— Дурачок, — ласково сказала она. — В лесу полно разбойников, в другой раз будешь знать!

Кто-то открыл дверь и вошёл в гостиную. Это была бабушка. Она зажгла свет. В углу у кукольного шкафа сидел Петер и глядел на Мимми, маленькую куколку в белом платьице, с которой в детстве так часто играла его мама.

— Видно, не знать мне больше веселья в моей детской жизни, — сказала Анна и заплакала.

Она в это время доила корову, сидя на низенькой деревянной скамеечке.

— Да, — отозвался Маттиас, — здесь, в Трудолюбивом Муравье, все дни такие серые, как мыши на скотном дворе.

В годы скудости и нищеты с едой было туго, а хозяин Трудолюбивого Муравья и не подозревал, что детей следует кормить чем-то ещё, кроме картошки в мундире, которую они макали в селёдочный рассол.

— Недолгой будет моя детская жизнь, — говорила Анна. — На одной картошке да на рассоле мне не дотянуть до зимы.

— Тебе обязательно надо дожить до зимы, — убеждал её Маттиас. — Зимой ты пойдёшь в школу, и тогда наши дни не будут больше серыми, как мыши на скотном дворе.

Пришла весна, но Маттиасу и Анне не довелось ставить на ручьях водяные колёса и пускать в канавах кораблики, они только и делали, что доили на хуторе коров, чистили бычьи стойла, ели картошку, обмакивая её в селёдочный рассол, да часто плакали втихомолку.

— Только бы дожить до зимы и пойти в школу! — мечтала Анна.

Пришло лето, но Маттиасу и Анне не довелось собирать на лужайках землянику и строить шалаши на склонах холмов, они только и делали, что доили на хуторе коров, чистили бычьи стойла, ели картошку, обмакивая её в селёдочный рассол, да часто плакали втихомолку.

— Только бы дожить до зимы и пойти в школу! — вздыхала Анна.

Пришла осень, но Маттиас и Анна не бегали по хутору, не играли в сумерки в прятки, не сидели по вечерам под столом в кухне и не рассказывали друг другу шёпотом сказки, нет, они только и делали, что доили коров, чистили бычьи стойла, ели картошку, обмакивая её в селёдочный рассол, да часто плакали втихомолку.

— Только бы дожить до зимы и пойти в школу! — говорила Анна.

В годы скудости и нищеты сельские ребятишки ходили в школу только зимой, всего несколько недель в году. На это время в село приезжал учитель и останавливался в одной из хат. Туда-то и сходились дети со всей округи, чтобы научиться читать и считать. Хозяин же Трудолюбивого Муравья ни капельки не сомневался, что затеи глупее, чем эта школа, свет не видывал, и будь на то его воля — он оставил бы детей дома, на скотном дворе. Да вот беда — не мог он этого сделать. Ему удавалось не подпускать ребятишек к деревенским корабликам, шалашам и земляничным полянам, но не пустить их в школу ему не удалось, потому что сельский священник сказал: «Маттиас и Анна должны ходить в школу!»

И вот пришла зима, выпал снег, и сугробы на скотном дворе выросли до самых окон хлева. А в тёмном хлеву Маттиас и Анна танцевали от радости.

— Представляешь, я дожила до зимы и завтра пойду в школу! — ликовала Анна.

А Маттиас вторил ей:

— Эй вы, полевые мыши, дни на этом хуторе не будут больше серыми!

Когда вечером дети вошли в кухню, хозяин Трудолюбивого Муравья сказал им:

— Так и быть — ступайте в школу! Но упаси вас Боже опоздать к вечерней дойке.

Утром Маттиас и Анна взялись за руки и отправились в школу. Дорога туда была долгая, но в те времена никого не волновало, далеко ли детям до школы или близко. Дул холодный ветер, Маттиас и Анна до того озябли, что даже ногти полопались у них на ногах, а носы густо заалели.

— Ох, и красный же у тебя нос, Маттиас! — сказала Анна. — Вот здорово! Теперь ты стал не такой серый, как полевая мышь.

Хотя, конечно же, на мышек походили они оба, Маттиас и Анна. Их лица были серыми от нищеты, они носили серую убогую одежду, даже шаль на плечах у Анны была серой, и такой же серой была старая грубошёрстная куртка, которую, износив, хозяин Трудолюбивого Муравья отдал Маттиасу. Но сейчас дети шли в школу, где, как думала Анна, не было никакой тоски и серости, где наверняка с утра до вечера бурлила самая яркая на свете радость. Поэтому они ничуть не горевали, что им приходится целый час бежать, как серым мышкам, по длинной лесной дороге и жестоко мёрзнуть на суровом морозе.

Но заниматься в школе оказалось совсем не так весело, как думали вначале Маттиас и Анна. Нет, конечно, сидеть у пылающего очага вместе с другими деревенскими ребятишками и складывать по буквам слова было довольно весело, но уже на второй день учитель ударил Маттиаса розгами по пальцам за то, что он вертелся на уроке. А когда подошло время школьного завтрака, Маттиас и Анна застеснялись. Ведь они могли принести с собой лишь несколько холодных картофелин в мундире, тогда как другие ребята ели бутерброды с салом и с сыром, а Юэль, сын торговца, притащил в школу полный узелок блинов. Увидев блины, Маттиас и Анна смотрели на них до тех пор, пока в глазах не защипало от слёз. «Эй вы, голодранцы! — окликнул детей Юэль, — Вы что — ни разу жратвы не видали?» Маттиасу и Анне стало стыдно. Они вздохнули, отвернулись от Юэля и ничего ему не ответили.

Нет, тоска и серость не исчезли из их жизни, как о том мечтали Маттиас и Анна. Но хотя они были всего лишь бедными крестьянскими детьми безо всяких там бутербродов и блинов, хотя длинная лесная дорога утопала в сугробах, а ногти сильно трескались от мороза, Маттиас и Анна неизменно ходили каждый день в школу.

И каждый день хозяин Трудолюбивого Муравья угрожающе бурчал им вслед:

— Упаси вас Боже опоздать к вечерней дойке.

Нет, Маттиас и Анна не осмеливались опаздывать к дойке коров. Они мчались по лесу к своему хутору так, как только серые полевые мышки могут бежать к своей норке. Они так боялись опоздать!

Но однажды Анна остановилась посреди дороги и крепко ухватила Маттиаса за локоть.

— Знаешь, Маттиас, — сказала она, — школа не помогла. Моя детская жизнь не стала от этого веселее. Как бы мне хотелось умереть ещё до прихода весны!

Едва она произнесла эти слова, как дети увидели красную птицу. Она сидела на снегу и казалась удивительно красной на его слепящей белизне, просто неслыханно ярко-красной. Она пела так звонко, что густые снега, покрывавшие ели, рассыпались от её пения на тысячи снежных звёзд, которые безмолвно и тихо падали на землю.

Анна протянула к птице руки и заплакала.

— Она красная, — сквозь слёзы твердила Анна. — О, какая же она красная!

Маттиас тоже заплакал и сказал:

— Она даже не знает, что на свете есть серые полевые мыши.

И тут птица взмахнула крыльями и полетела. Анна крепко ухватила Маттиаса за локоть и сказала:

— Если эта птица улетит от меня, я лягу в снег и умру.

Маттиас взял её за руку, и они побежали за птицей.

Птица мелькала среди елей ярко-красным огоньком, и там, где она пролетала, на землю безмолвно и тихо падали снежные звёзды, настолько звонко она пела в полете. Она порхала туда-сюда и улетала всё дальше и дальше от дороги, в самую чащу леса. Анна и Маттиас бежали за ней по сугробам, спотыкаясь об огромные валуны, которые прятались в снегу, а стылые ветви деревьев хлестали детей по лицу. Но те ничего не замечали. Сияющими от счастья глазами смотрели они на свой красный путеводный огонёк и неотступно следовали за ним.

И вдруг птица исчезла.

— Если я не найду её, то лягу в снег и умру, — горестно вздохнула Анна.

Маттиас принялся утешать её. Он похлопал Анну по щеке и сказал:

— По-моему, птица поёт где-то за этими горами. Слышишь?

— Но как нам перебраться через горы? — недоумевала Анна.

— Пойдём по этому ущелью, — сказал Маттиас.

Он взял Анну за руку и повёл её в глубокое тёмное ущелье. И вдруг там на снегу дети увидали блестящее красное пёрышко и поняли, что они на правильном пути.

Ущелье становилось всё уже и уже и наконец сделалось таким тесным, что только исхудавший от голода ребёнок мог по нему проползти.

— Это ущелье до того узко! А тропинка, по которой мы идём, настолько тонка! — сказал Маттиас. — Но мы с тобой — ещё тоньше!

— Да уж, хозяин Трудолюбивого Муравья позаботился о том, чтобы моё бедное тельце смогло прошмыгнуть куда угодно, — согласилась с ним Анна.

Наконец ущелье кончилось.

— Вот мы и перебрались через горы! — воскликнула Анна. — А где моя птица?

Маттиас неподвижно стоял в зимнем лесу и прислушивался.

— Она здесь, за стеной, — сказал он. — Слышишь, как она поёт?

В самом деле, перед ними стояла высокая каменная стена, а в стене — ворота. Ворота были слегка приоткрыты, словно кто-то только что вошёл в них и забыл за собой закрыть.

Зимний день выдался холодный и морозный, перед каменной стеной возвышались огромные сугробы, а из-за стены весенняя вишня протягивала детям свои ветви, усыпанные белыми цветами.

— Дома, на хуторе Южный Луг, у нас тоже росли вишни, — сказала Анна, — но даже там они не цвели зимой.

Маттиас взял Анну за руку, и они вошли в ворота.

И тут дети увидели красную птицу, её первую увидели они за воротами. Птица сидела на берёзе, а берёза была покрыта маленькими зелёными курчавыми листочками, потому что по эту сторону каменной стены звенела светозарная весна. Сердца Маттиаса и Анны тотчас переполнились весенней отрадой. На деревьях ликующе распевали тысячи маленьких птичек, повсюду журчали весенние ручьи, куда ни глянь — полыхали яркие весенние цветы, а на лугу, зелёном, как в раю, играли дети. Да, здесь было множество детей, они играли, вырезали из древесной коры кораблики и пускали их в ручьях и канавах. Они выстругивали себе деревянные свистульки и насвистывали на них веселые мелодии, казалось даже, что это поют настоящие скворцы. Все дети были одеты в нарядные разноцветные платья и костюмчики: красные, голубые, белые. Мальчики и девочки походили на чудесные весенние цветы, блистающие яркостью красок на фоне зелёной травы.

— Они даже не знают, что на свете есть серые полевые мыши, — печально сказала Анна.

И в тот же миг заметила, что они с Маттиасом стали совсем не похожи на полевых мышей: Маттиас неожиданно оказался в ярком красном костюмчике, а она сама — в ярко-красном платье.

— За всю мою детскую жизнь со мной ни разу не случалось ничего более удивительного! — воскликнула Анна. — Но куда же мы всё-таки попали?

— Вы попали на Южный Луг, — ответили им ребята, игравшие поблизости у ручья.

— На Южный Луг? Но ведь мы жили там раньше, пока не переехали на хутор Трудолюбивый Муравей и не превратились там в серых полевых мышей. И всё-таки тот Южный Луг был не такой, как этот.

Дети рассмеялись.

— То был совсем другой Южный Луг, — сказали они.

И позвали Маттиаса и Анну играть вместе со всеми.

Маттиас вырезал из коры дерева кораблик, а Анна воткнула в него вместо паруса красное пёрышко, которое обронила в ущелье их замечательная птица.

А потом они спустили кораблик на воду, и он стремительно помчался вперёд по журчащему ручью под своим красным парусом — самый весёлый из всех самодельных кораблей.

А ещё они построили водяное колесо, которое тут же завертелось в ярком солнечном свете, и залезли в ручей, шлёпая голыми ногами по мягкому песчаному дну.

— Ах, до чего же мои ноги любят мягкий песок и нежную зелёную траву! — сказала Анна.

И вдруг чей-то голос позвал:

— Дети, идите скорее сюда!

Маттиас и Анна остановились как вкопанные возле своего колеса.

— Чей это голос? — спросила Анна.

— Это наша мама зовёт нас, — ответили дети.

— А-а, но ведь нас с Анной она не звала, — сказал Маттиас.

— Как не звала? — возразили дети. — Она всех звала.

— Но ведь это ваша мама, — сказала Анна.

— Наша, — ответили дети. — Но не только. Это мама всех детей.

И тогда Маттиас и Анна вместе со всеми детьми побежали через луг к маленькому домику, где их ждала Мама. Было сразу видно, что это Мама, у неё были Мамины глаза, которые ласкали взглядом каждого ребёнка, и Мамины руки, которые тянулись ко всем детям, толпившимся вокруг неё. Она испекла для них блины и свежий хлеб, сбила масло и приготовила сыр. Дети могли есть всё это сколько хотели, сидя прямо на траве.

— За всю свою детскую жизнь я не ела ничего более вкусного! — радостно воскликнула Анна.

А Маттиас вдруг побледнел и сокрушённо сказал:

— Но упаси нас Боже опоздать к вечерней дойке.

Маттиас и Анна поспешно вскочили и заторопились в обратный путь, они только сейчас сообразили, что им давно пора быть на хуторе. Они поблагодарили Маму за еду, а Мама нежно погладила каждого из них по щеке и сказала:

— Возвращайтесь к нам поскорее!

— Возвращайтесь скорее! — повторили за ней все остальные дети.

Они проводили Маттиаса и Анну до ворот. Ворота всё ещё были приоткрыты, и по ту сторону стены, как и прежде, стояли высокие сугробы.

— Почему ворота не закрыты? — спросила Анна. — Ведь сюда может намести снега.

— Если ворота закрыть, они уже никогда больше не откроются, — объяснили дети.

— Неужели никогда? — удивился Маттиас.

— Никогда. Ни-ког-да! — сказали дети.

Красная птица всё ещё сидела на той самой берёзе с курчавыми зелёными листочками, которые пахли так здорово, как только могут пахнуть весной берёзовые листья. За воротами земля была по-прежнему покрыта толстой снежной пеленой, а в вечерних сумерках высился всё тот же лес, холодный и суровый.

Маттиас взял Анну за руку, и они выбежали за ворота. И сразу же ледяная стужа пронизала их до костей, а животы подвело от голода, словно дети не ели только что никаких блинов, словно они и не пробовали вовсе свежеиспечённого хлеба.

Красная птица летела впереди, показывая им дорогу, но в хмурых зимних сумерках она не светилась больше, как красный огонёк. И одежда на детях тоже не была больше красной, она стала прежней, серой: и шаль на плечах у Анны, и старая грубошёрстная куртка Маттиаса, которую, износив, отдал ему хозяин Трудолюбивого Муравья.

Наконец они примчались на хутор и побежали на скотный двор доить коров и чистить бычьи стойла. А когда вечером они вошли в кухню, хозяин Трудолюбивого Муравья сказал:

— Это ещё хорошо, что занятия в школе не идут целую вечность.

А Маттиас и Анна забились в уголок темной кухни и долго вспоминали Южный Луг.

На скотном дворе, в грязном хуторском хлеву продолжалась серая жизнь двух маленьких полевых мышек.

Они каждый день ходили в школу, и каждый день у лесной дороги на снегу их поджидала красная птица и провожала на Южный Луг. А там они пускали кораблики, вырезали себе свистульки, строили шалаши на склонах холмов и каждый день ели, сколько душе угодно, всё, что готовила им Мать.

— Если бы не Южный Луг, я бы и гроша ломаного не дала за свою жизнь в Трудолюбивом Муравье, — говорила Анна.

А их хозяин всякий раз, когда они по вечерам приходили в кухню, твердил:

— Хорошо ещё, что занятия в школе не идут целую вечность. И наступит день, когда дети останутся дома, на скотном дворе.

И всякий раз Маттиас и Анна переглядывались и бледнели.

И вот этот день наступил. В последний раз Маттиас и Анна должны были идти в школу, и в последний раз могли они увидеть свой Южный Луг.

— Упаси вас Боже опоздать к вечерней дойке, — в последний раз пробурчал им вслед хозяин Трудолюбивого Муравья, как бурчал каждый день, провожая их в школу.

В последний раз сидели они у горячего школьного очага и составляли из букв слова. В последний раз ели на перемене холодную картошку в мундире и даже слегка улыбнулись, когда Юэль в последний раз окликнул их: «Эй, голодранцы! Вы что — ни разу жратвы не видали?» А улыбнулись они потому, что вспомнили про Южный Луг, где вскоре их сытно накормят.

В последний раз бежали они из школы на свой хутор по длинной лесной дороге, как две серые полевые мышки. День выдался такой морозный, какой только можно себе представить. Изо рта от дыхания валил густой пар, а ногти на руках и ногах полопались от нещадного холода. Анна как можно плотнее закуталась в свою серую шаль и сказала:

— Ну вот, замёрзнуть — я замёрзла, проголодаться — проголодалась, и ещё ни разу в жизни мне не было так плохо.

Стоял такой жгучий мороз, и дети так мечтали снова увидеть красную птицу, которая покажет им дорогу на Южный Луг! Птица ждала их на том же самом месте, она казалась просто неслыханно красной на ослепительно белом снегу. Увидав её, Анна засмеялась от радости.

— И всё-таки я попаду в последний раз на Южный Луг! — весело сказала она.

Короткий зимний день уже клонился к вечеру, наступали сумерки, а там недалеко и до ночи. Но птица мелькала среди елей ярко-красным огоньком и так звонко пела, что тысячи снежных звёзд медленно падали на землю в студёной лесной тиши. В лесу стоял такой леденящий холод, что даже сосны прервали свою шумливую песню, задохнувшись от мороза. Лишь звонкий голос красной птицы нарушал морозное безмолвие леса.

Птица порхала туда-сюда, а Маттиас и Анна бежали за ней по сугробам. Дорога на Южный Луг была такой долгой!

— Вот здесь и кончится моя детская жизнь, — сказала Анна. — Стужа убьёт меня, и я не успею добежать до Южного Луга.

Но птица вела детей всё вперёд и вперёд, и вот наконец они увидели перед собой столь хорошо знакомые им ворота. По эту сторону ворот лежал глубокий снег, а из-за высокой каменной стены протягивала детям свои ветви цветущая весенняя вишня. Ворота были приоткрыты.

— За всю свою детскую жизнь я никогда ещё не тосковала так по Южному Лугу! — сказала Анна.

— Но мы уже на месте, — успокоил ее Маттиас. — И тебе не надо больше тосковать, — согласилась с ним Анна.

Маттиас взял её за руку, и они шагнули за ворота. Прямо в вечную весну Южного Луга, туда, где благоухали только что распустившиеся берёзовые листочки, и тысячи птичек пели свои ликующие песни, и дети пускали кораблики в весенних ручьях, где на лугу стояла Мама и звала их: «Дети, идите скорее сюда!»

За спиной у Маттиаса и Анны простирался холодный морозный лес, а в лесной чащобе притаилась тёмная зимняя ночь. Анна обернулась, выглянула за ворота в беспросветный холод и мрак и вздрогнула всем телом.

— Почему ворота не закрыты? — спросила она.

— Ах, милая Анна, — сказал Маттиас. — Ты забыла? Если ворота закрыть, они уже никогда больше не откроются!

— Нет, я прекрасно это помню, — сказала Анна. — Они никогда, никогда больше не откроются!

Маттиас и Анна посмотрели друг на друга. Долго смотрели они друг на друга, и на их лицах промелькнула лёгкая улыбка. Бросив последний взгляд на заснеженный лес, они тихо и спокойно закрыли ворота.

«Какая же я несчастная, что придётся мне жить теперь в приюте! — думала Малин, поднимаясь на крыльцо. — Какая же я несчастная!»

Она отворила дверь. За дверью её встретила Помпадулла, неизменно хозяйничавшая здесь главная распорядительница, которую слушалась вся приютская беднота.

— Добро пожаловать в наше убогое жилище! — сказала Помпадулла. — Здесь тесно и скудно, но лучше не станет. Впрочем, такое худенькое дитя, как ты, занимает не слишком много места.

Малин молча стояла, опустив голову.

— Никакого прыганья, беганья и горлопанства нам здесь не надо! — сказала Помпадулла, — Это тебе должно быть известно с самого начала.

По всей комнате вдоль стен сидели приютские бедолаги и так печально взирали на Малин, что она подумала:

«Кому захочется здесь прыгать, бегать и горлопанить? Только не мне, да и никому другому тоже». Она довольно хорошо знала их, всех этих несчастных из нуркского приюта, ведь они каждый день бродили по всему приходу с нищенской сумой, прося людей помилосердствовать и подать им во Имя Божие кусок хлеба. Да, она знала их всех. И самого безобразного нищего в нуркском приходе по прозвищу Свиное Рыло, которым пугали детей, хотя он был на редкость кротким и добросердечным и ни разу никого не обидел; и того беднягу по прозвищу Юкки Ни Бум-Бум, которого Бог лишил разума; и Улу-Объедалу, который мог, и глазом не моргнув, съесть зараз целых десять кровяных запеканок. Знала она и Летнего Ниссе с деревянной ногой, и Старую Клушу Хильму со слезящимся глазом, и Малютку Ставу, и Пэркель-Анну, и ещё одну нищенку по прозвищу Божемой, и даже самую главную из всех, могущественную Помпадуллу, которую церковный приход выбрал управлять приютом для бедных.

Малин стояла у двери, оглядывала всё кругом и повсюду видела бедность и нищету. Девочка думала о том, что тут пройдут её детские и юношеские годы, что в этом убогом месте ей придётся жить до тех пор, пока она не вырастет настолько, чтобы уйти отсюда и наняться на работу. Тоска камнем легла ей на сердце, ведь Малин не знала, как можно жить здесь, где совсем нет ничего красивого и весёлого. Там, откуда она пришла, тоже было бедно, но зато как красиво и как весело! Под окном их дома росла яблоня, представляете? Она так чудесно цвела весной! А неподалёку от дома — представляете? — была ландышевая роща! А в самом доме — нет, вы только подумайте — стоял шкаф с прекрасными розами, нарисованными прямо на дверце, а из печи — представляете? — мама вынимала свежеиспечённый хлеб: красивые коричневые караваи. Даже пол в кухне — и тот был прекрасным, представляете? Особенно по субботам, когда его скребли ножом, чисто мыли и клали сверху только что срезанную ветку можжевельника. Ах, у неё в доме всё было таким красивым и весёлым, пока туда не пришла эта злосчастная болезнь.

А вот в приюте всё казалось до того безобразным! И под окном не росло ни одной цветущей яблони, нет, из окна виднелось лишь чахлое картофельное поле.

«Бедная я, бедная, — думала Малин, — я стала самой нищей во всём нуркском приходе, и всё красивое и весёлое исчезло из моей жизни навсегда».

Ночью она спала в уголке на голом полу. С вечера она долго не могла заснуть, всё слушала, как приютские бедолаги храпели и сопели, лёжа по двое на каждой койке. Здесь они отдыхали от дневных трудов и странствий: Свиное Рыло и Летний Ниссе, Юкки Ни Бум-Бум и Ула-Объедала, Старая Клуша Хильма и Божемой, Малютка Става и Пэркель-Анна. Одна только Помпадулла жила отдельно от всех, в мансарде, и делила койку разве что с клопами.

Малин проснулась, едва забрезжил рассвет, и в холодном сером предутреннем свете заметила, как по обоям во все стороны расползаются мириады клопов. Они спешили домой, в свои тайные укрытия и щели. Но на следующую ночь они снова приползут обратно — высасывать кровь из тощей приютской братии.

«Будь я клопом, я бы навсегда уползла отсюда, — подумала Малин. — Хотя, может быть, клопам нужны, совсем не красота и веселье, а всего лишь восемь нищих бедолаг на четырёх койках и один маленький бедолажка на полу».

Со своего места Малин могла видеть, что лежит под койками у обитателей приюта. Всё, что им подавали жители прихода, всё, что им самим удавалось сцапать, они прятали в мешки да в сундуки. У каждого из них был свой хлеб, у каждого были свой горох, крупа и даже маленький кусочек сала, каждый хранил немного кофейных зёрен и котелок со старой прокисшей кофейной гущей.

И вот старики проснулись один за другим и принялись браниться, кому первому варить кофе. Они столпились с котелками вокруг очага, заскулили и захныкали, но тут в комнату вошла могущественная Помпадулла. Она разогнала своих подопечных и приладила над огнём свой собственный котелок на трёх ножках.

— Сначала чашечку кофе выпью я с моей маленькой служанкой, — сказала Помпадулла.

Это она ночью додумалась до того, что ей неплохо было бы обзавестись своей служанкой, маленькой девочкой, когда идёшь собирать милостыню. Не могут же прихожане, проповедующие милосердие Божие, позволить умереть с голоду невинному дитяти! Поэтому Помпадулла ласково похлопала Малин по щеке, налила ей полную кружку кофе и дала сухарик. Так Малин стала маленькой служанкой могущественной Помпадуллы.

Она грустно пила кофе и, прикрываясь кружкой, осторожно рассматривала нищенски скудное убранство приюта. Ей так хотелось отыскать здесь хоть что-нибудь красивое. Но ничего красивого здесь не было, совсем ничего.

А потом она отправилась с Помпадуллой просить милостыню. Они ходили по всему приходу, стучались во все дома и просили хлеба. Помпадулла нарадоваться не могла на свою маленькую служанку, она совала ей лучшие кусочки, какие только им удавалось выпросить, а вечером хвалилась своей Малин перед остальными приютскими нищими, у которых маленькой служанки не было.

Но у Малин оказалось доброе сердце, и она старалась услужить всем приютским беднякам. Когда Старая Клуша Хильма не могла зашнуровать ботинки своими больными скрюченными пальцами, Малин сама их ей зашнуровывала. Когда Божемой роняла на пол клубки, Малин их поднимала. Когда Юкки Ни Бум-Бум пугался странных голосов, которые, как ему чудилось, звучали прямо у него в голове, Малин успокаивала и утешала его. Но сама она была безутешна, ведь тому, кто не может жить без красоты, в нуркском приюте для бедных нельзя обрести утешение.

Во время своих странствий с Помпадуллой Малин забрела однажды в усадьбу священника. Жена его дала им с собой хлеба и угостила их в кухне лапшой. Но Малин в тот день получила гораздо больше, чем хлеб и лапшу. Именно тогда, именно там, в доме священника, в кухне, случилось удивительное: Малин получила себе в утешение что-то очень красивое. Когда Малин сидела за столом и ела лапшу, ни о чём не ведая, из соседней комнаты через полуоткрытую дверь до нее донеслись слова, слова настолько прекрасные, что она даже задрожала, услышав их. В той комнате кто-то из взрослых читал маленьким детям священника сказку, и её сладостные слова текли через приоткрытую дверь прямо к Малин. Она и не знала прежде, что слова могут быть так прекрасны, она только теперь узнала это. Слова сказки западали ей в душу так же, как капли утренней росы выпадают на летний луг. Ах, как бы ей хотелось сохранить их в сердце до конца своих дней! Но когда Малин с Помпадуллой вернулись к себе в приют, оказалось, что большая часть слов исчезла из памяти. Из всей этой красоты осталась лишь пара строк, их-то она и повторяла потихоньку, снова и снова.

Звучит ли моя липа, Поёт ли соловей? —

вот каковы были те слова, которые читала наизусть Малин, и в их сиянии растворилось всё убожество, вся нищета церковноприходского приюта для бедных. Малин не знала, почему так случилось, но раз уж случилось, значит слова эти были благословенными.

А жизнь шла своим чередом. И конца-краю не предвиделось жалобам и вздохам приютских бедняков, их голоду и нужде, их горькому ожиданию лучшей доли. Но Малин знала теперь слова сердечного утешения, они помогали ей выстоять. Ведь на многое в приюте невозможно было смотреть без душевной боли, многое невыносимо было слушать. Вот сидит старая Божемой, целые дни напролёт безостановочно и бессмысленно перематывает пряжу с одного клубка на другой и плачет, вспоминая всю ту шерсть, какую перематывала и из какой вязала в детстве. Малин смотрит на это и… звучит ли моя липа, поёт ли соловей? — надеждой и утешением наполняют её сердце прекрасные слова. А вот Юкки Ни Бум-Бум снова пугается, услыхав странные голоса. Ему кажется, что они раздаются прямо в его воспалённом мозгу. Он начинает биться головой о стену и умоляет остальных нищих дать ему другую голову. Все смеются, а Малин… звучит ли моя липа, поёт ли соловей? — борется со своими слезами. А когда в приют для бедных приходит вечер, и нельзя зажечь свет — свечи все вышли, — то нищие бедолаги рассаживаются по кроватям и, глядя в темноту, вспоминают свою жизнь, что- то бормочут, о чём-то вздыхают и жалобно стонут. Малин слушает их и… звучит ли моя липа, поёт ли соловей? — пред сиянием этих слов отступают тьма, тоска и сердечная боль.

А время всё шло и шло, и Малин вдруг стало мало одних только слов. Слова зародили в ней безумное желание, преследовавшее её день и ночь. Наконец она поняла, чего хочет. Ей хотелось, чтобы у неё в самом деле была звучащая липа и поющий соловей, совсем как у той королевы из сказки, которую Малин слышала в доме священника. Это желание не давало девочке покоя, и ей пришло в голову посадить на картофельном поле семечко липы и посмотреть, не вырастет ли из него целое дерево.

«Будь у меня семечко, — думала она, — у меня появилась бы и липа, а будь у меня липа, на ней появился бы соловей, а будь у меня соловей, в нашем приюте сразу стало бы красиво и весело».

Однажды, проходя по пастбищу, Малин спросила Помпадуллу:

— А где можно найти семена липы?

— На липе, осенью, — ответила Помпадулла.

Но Малин не могла ждать до осени. Ведь соловьи поют и липы звучат только весной, а весенние дни пробегают так быстро, как горные ручьи, и если она не посадит семечко сейчас, потом уже будет поздно.

И вот как-то раз она проснулась спозаранку, когда все в приюте ещё спали. Клопы разбудили её или солнце, заглянувшее в окно, — неизвестно. Но когда она лежала, почёсывая искусанное насекомыми, зудящее тельце, и смотрела, как скользит по полу солнечный луч, она заметила в его свете под кроватью Летнего Ниссе что-то маленькое, жёлтенькое и круглое. Это была всего лишь горошина, выкатившаяся из его мешка, но Малин тут же решила посадить её на картофельном поле вместо семечка липы. Кто знает, может, Бог по своей доброте один-единственный раз на свете сделает так, чтобы из горошины выросла настоящая липа.

«Желанием и Верой всё осилишь», — подумала Малин и отправилась на картофельное поле. Она голыми руками вырыла в земле ямку и опустила в неё горошину, из которой должна была вырасти липа.

С этого дня Малин с Желанием и Верой стала ждать звучащую липу и поющего соловья. Она так отчаянно, всем сердцем ждала их появления, так безгранично верила в них, что каждое утро, просыпаясь, усаживалась в постели и, трепеща, прислушивалась, не звучит ли на картофельном поле чудесная липа, не поёт ли там соловей. Но до неё доносился лишь храп приютской бедноты да чириканье воробьёв за окном.

«Чтобы вырастить липу, нужно время, — думала Малин, — но Желанием и Верой всё осилишь».

Она заранее радовалась тому, как красиво и весело станет у них в приюте. Когда однажды Юкки Ни Бум-Бум снова заплакал, услышав голоса, и стал биться головой о стену, Малин рассказала ему о том чуде, которое скоро произойдёт.

— Как только липа зазвучит и соловей запоёт, ты не будешь больше слышать своих странных голосов, — успокоила она его.

— А это правда? — спросил Юкки Ни Бум-Бум.

— Ну конечно! Желанием и Верой всё осилишь, — сказала Малин.

Юкки Ни Бум-Бум был вне себя от радости. Теперь и он с Желанием и Верой стал ждать звучащую липу и поющего соловья. Просыпаясь, он тоже каждое утро прислушивался, не звучит ли на картофельном поле чудесная липа, не поёт ли там соловей. Но однажды он не выдержал и рассказал Уле-Объедале о том отрадном чуде, которое скоро должно случиться. Ула так и заржал во всё горло и тут же пообещал, что если там и вырастет липа, то он её срубит.

— Потому что на картофельном поле должна расти картошка, — наставительно произнес Ула. — И вообще никакой липы там не будет.

Юкки Ни Бум-Бум в слезах прибежал к Малин и спросил:

— Это правда, что сказал Ула? Будто на картофельном поле должна расти только картошка и никакой липы там не будет?

— Желанием и Верой всё осилишь, — стояла на своем Малин. — И потом, когда липа зазвучит, а соловей запоёт, Уле не понадобится никакая картошка.

Но Юкки Ни Бум-Бум всё ещё не мог избавиться от своего страха.

— А когда у нас вырастет липа? — спросил он.

— Может, и завтра, — сказала Малин.

Ночью ей долго не удавалось заснуть. Она была одержима Желанием и Верой. Ещё никто и никогда не ждал чуда так отчаянно, не верил в него так безгранично. Её Вера была такова, что, казалось, сама земля должна расступиться и произрастить из себя липы во всех рощах и лесах.

Наконец Малин заснула. На следующее утро она проснулась, когда солнце стояло уже высоко, и сразу же поняла: что-то случилось. Ведь все бедняки из их приюта столпились у окна и, разинув рты, изумленно взирали на картофельное поле. А там и в самом деле стояла липа, красивейшее деревце, какое только можно себе представить. Её украшали нежные зелёные листочки, прекрасные тонкие веточки и стройный изящный ствол. Малин так обрадовалась, что сердце готово было выпорхнуть у неё из груди… Перед ней росла настоящая липа!

А Юкки Ни Бум-Бум был просто вне себя от счастья, он едва мог владеть собой. Даже Ула больше не смеялся, а лишь повторял:

— Надо же! В Нурке случилось чудо!.. Это самая настоящая липа!

Да, это была самая настоящая липа. Но она не звучала. Вовсе нет. Она стояла безмолвно, не шевеля ни единым листочком. Бог по своей доброте вырастил из горошины липу, но — ах! — почему же Он забыл вдохнуть в неё душу и жизнь?

Они собрались на картофельном поле, все приютские бедолаги, и ждали, когда липа зазвучит и соловей запоёт, как обещала им Малин. Но липа молчала. Малин в отчаянии потрясла деревце. Ведь если оно не зазвучит, то и никакого соловья не будет — уж она-то знала! Ведь соловьи — они такие! Но липа молчала.

Юкки Ни Бум-Бум целый день сидел на крыльце, всё прислушивался и ждал, а вечером со слезами на глазах подошел к Малин и сказал:

— Ты же обещала, что она зазвучит! Ты говорила, что прилетит соловей и запоёт!

А Ула-Объедала больше не считал выросшее за одну ночь дерево чудом.

На что нам липа, которая не звучит? — сказал он. — Завтра спилю её! На картофельном поле должна расти картошка!

И тут Малин заплакала; теперь она поняла, что в приюте для бедных никогда не будет красоты и веселья.

А обитатели приюта отправились спать, они больше не ждали никаких соловьёв, они ждали только клопов. А клопы сидели в тайных укрытиях и щелях и дожидались, когда приютские бедолаги разлягутся по своим постелям.

И вот на нуркский приход тихо опустилась весенняя ночь.

Малин лежала в постели и не могла заснуть. Тогда она бесшумно встала и вышла на картофельное поле. Ночное небо светло и ясно простиралось над тёмным приютом, безмолвной липой и спящим селом. Кроме Малин в приходе спали все, и однако она чувствовала, что ночь полна жизни. Листья и цветы, трава и деревья сплошь были проникнуты животворным и родным весенним духом, да, во всех самых крошечных травинках и былинках чувствовалась жизнь и одухотворённость. Только липа была мертва. Она стояла на картофельном поле, прекрасная, безмолвная и безжизненная. Малин провела рукой по стволу и вдруг всем существом своим ощутила, каким страшным казалось липе её мёртвое и беззвучное одиночество. Внезапно девочка поняла, что если она отдаст мёртвому дереву свою живую душу, то жизнь сразу же потечёт по его стволу в прекрасные тонкие веточки, шевельнёт нежные зелёные листочки, и ликующая липа зазвучит так, что её услышат все соловьи на земле, во всех лесах и рощах.

«Да, моя липа зазвучит, — подумала Малин, — и мой соловей запоёт, а в приюте станет красиво и радостно!»

И ещё она подумала:

«Но меня тогда уже не будет, ведь жить без души невозможно. Хотя нет, я останусь жить в липе, я до скончания века буду жить в своём прохладном зелёном доме, и весной по вечерам и по ночам соловей будет петь мне прекрасные песни».

Да, она поняла, что может отдать липе свою душу…

Весь церковный приход спал глубоким сном, поэтому никто доподлинно не знает, что случилось в нуркском приюте для бедных в ту весеннюю ночь много лет назад. Известно одно: на рассвете обитателей приюта разбудила прекрасная нежная музыка, она лилась с картофельного поля. Это звучащая липа и поющий соловей пробуждали нищих бедолаг к новой жизни, полной сердечной радости и веселья. Ибо липа звенела так сладостно, а соловей пел так чудесно, что весь приют засиял красотой и счастьем.

Малин нигде не могли найти, видно, она ушла да так никогда и не вернулась. В приюте очень скучали по ней и удивлялись, куда она подевалась. Лишь Юкки Ни Бум-Бум, у которого было не всё в порядке с головой, рассказывал, что когда он стоял возле липы и слушал её дивные звуки, все мучившие его голоса вдруг исчезли. Остался лишь один добрый и ласковый голос. Он тихо шептал:

— Это же я… Малин!

День, когда в Капеле стригли овец, был счастливым днем, правда, не столько для овец и ягнят, сколько для дедушки, Стины Марии и всех остальных хуторян. В тот день на пригорок за овчарней вытаскивали большую лохань для стирки белья; в тот день из сарая, где стояли повозки, доставали висевшие там на стене ножницы для стрижки шерсти; в тот день мать ходила по хутору с красивыми красными лентами, которые она сама соткала. Этими лентами связывали ноги овцам, чтобы они не могли убежать. Ведь овцы были напуганы, они не хотели, чтобы их купали в большой лохани, они не хотели, чтобы их связывали лентами и валили на пригорок, они не хотели, чтобы по их телу гуляли холодные ножницы, они вовсе не хотели отдавать жителям Капелы свою мягкую тёплую шерсть, из которой те изготовляли себе зимнюю одежду. Но более всех были напуганы маленькие ягнята. Они отчаянно блеяли, лёжа на коленях у дедушки, они не понимали, зачем их стригут. Огромными ножницами для стрижки шерсти всегда орудовал дедушка. Никто не умел стричь шерсть так уверенно, как он. А когда он стриг ягнят, Стина Мария обеими руками придерживала им головки и напевала песенку, которой дедушка научил её:

Ах, бедные ягнятки, теперь им пришлось куда хуже, чем раньше. Ведь волчьи зубы оказались страшнее ножниц, а купаться в собственной крови было намного ужаснее, чем в большой лохани.

— И никогда-то мы больше не обстрижём здесь, в Капеле, ни одного ягнёнка, — сокрушалась Стина Мария.

Но разве она могла предвидеть…

Когда дедушка вернулся вечером к себе в комнату, он заметил, что с ним нет его палки.

— Наверняка я оставил её за овчарней, да, наверняка она там, — сказал он Стине Марии. — Сбегай-ка туда на своих здоровых быстрых ножках да принеси мне палку.

— Сейчас будем ужинать, — предупредила мать. — Так что поторопись, Стина Мария, если хочешь есть вместе со всеми ржаную кашу.

А время шло, к осени, наступил вечер и на дворе уже смеркалось, когда Стина Мария побежала за дедушкиной палкой. Кругом стояла тишина, не слышно было ни звука. В душе Стины Марии творилось что-то странное, ей было боязно. Она вспомнила все рассказы о лесовичке и троллях, об эльфах, о водяном и о подземных гномах. Перед ней возникали разные видения. Пугающе-тёмные скирды на поле казались девочке троллями, которые крались к ней, неслышно ступая по земле мохнатыми лапами. А вечерние туманы над лугами — ой, да это же эльфы, которые медленно подплывали по воздуху к Стине Марии, всё ближе и ближе, чтобы наслать на неё вихрь и унести неизвестно куда. А разве вон там, в лесу, не стоит лесовичка, уставившись жутким взглядом на бедного ребёнка, который вышел из дому один на ночь глядя? А что делают сейчас гномы, те самые, которых вслух нельзя называть?

На пригорке за овчарней, где сидел дедушка, валялась его палка. Стина Мария подняла её и, сжав ладонью гладкую ручку, тут же перестала бояться кого бы то ни было. Она уселась на большой камень и оглядела поле, луг, лес и дом. Да это же её собственная дорогая Капела со скирдами в поле, из которых потом получается хлеб; с туманом, плывущим над лугом; с тёмными лесными деревьями; с оконными стеклами родного дома, в которых отражается мирно пылающий в печи огонь; ну да, всё это — её собственная дорогая Капела, потому-то Стина Мария и не боялась больше.

Даже сам камень, на котором она сидела, тоже был частью её Капелы. Дедушка называл его «лисий камень», потому что под ним в земле была старая нора. Дедушка говорил, что это лисья нора, хотя в Капеле никто не мог припомнить, чтобы здесь когда-нибудь водились лисы. Стина Мария представила себе лису, представила волка, но не испугалась. Она ухватилась покрепче за палку и принялась стучать ею о землю, совсем как дедушка, повторяя при этом заклинание, такое же древнее, как и хутор Капела:

Тук-тук-тук! Та-ра-ра! Столько же овец сегодня, Сколько было их вчера, Ну а изгородь овечья вот насколько высока!

И вдруг в тот же миг случилось невероятное. Перед Стиной Марией предстал так внезапно, что она и не поняла, откуда он появился, маленький человечек, — сумрачно-серый, он скользил над землёй подобно вечернему туману. Его глаза были древними, как сама земля и камни на ней, а голос был древним, как журчание ручья и шум деревьев на ветру. Человечек говорил так тихо, что Стина Мария едва могла расслышать его.

— Прекрати, — прошелестел он. — Прекрати свое «тук-тук-тук», и не греми больше палкой у нас над головой! Прекрати!

И тут Стина Мария поняла, что перед ней стоит один из подземных гномов. Она до того перепугалась! Ей никогда прежде не доводилось так пугаться. Она не могла произнести ни слова, не могла пошевельнуться, лишь сидела неподвижно на «лисьем камне» да слушала этот шелестящий голос.

— У тебя ведь нет «столько же овец сегодня, сколько было их вчера». Мы прекрасно видели того волка, который задрал ночью ваше стадо. Но если ты пообещаешь мне покончить со своим «тук-тук-тук», я дам тебе других овец.

Стина Мария дрожала от страха, но, услышав об обещанных овцах, встрепенулась и шёпотом спросила серого человечка:

— Это правда? Ты в самом деле дашь мне других овец?

— Ну да, если ты пойдёшь со мной и заберёшь их, — ответил серый человечек.

И не успела Стина Мария сообразить, что к чему, как он поднял её с «лисьего камня» и одним махом отодвинул камень в сторону. А потом взял девочку за руку и спустился с ней в глубокую тёмную нору, которая оказалась настоящим подземным ходом, длинным и чёрным, как ночь. Стина Мария даже подумала:

— Разве лисьи норы бывают такими? Вот и пришла моя смерть.

И тут Стина Мария очутилась в подземном царстве, где в глубоком сне застыли сумрачные леса, не тронутые ветром, который отродясь не проникал в эти края, где густой туман окутывал безбрежные сумрачные воды, в которых никогда не отражались ни солнце, ни луна, ни звёзды. Здесь царил первобытный мрак. Здесь в горных пещерах и подземных гротах жили гномы. Теперь же они повылезали из своих обиталищ и, словно тени, столпились вокруг Стины Марии. Серый человечек, который привёл её сюда из наземного мира, сказал им:

— У неё будет «столько же овец сегодня, сколько было их вчера». Ко мне, овцы, ко мне! Идите скорее сюда из сумрачных лесов! Пусть вас придёт столько, сколько волк загрыз!

Стина Мария услышала звон множества колокольчиков, и из леса потянулась к ней длинная вереница овец и ягнят. Только были они не белыми, как в Капелле, а серыми, и у каждой возле уха висел маленький золотой колокольчик.

— Забирай их и возвращайся к себе в Капелу, — сказал серый человечек.

Гномы расступились, чтобы пропустить Стану Марию с её овцами. Лишь одна сумрачная фигура не двинулась с места. Это была женщина из подземного царства гномов.

Она неподвижно стояла перед Стиной Марией, похожая на серую тень, древняя, как земля и камни, и нежно гладила золотую косу девочки.

— Дитя света, — бормотала она, — прекрасная малютка, о такой, как ты, я всю жизнь мечтала.

Её сумрачная рука тенью легла на лоб Стины Марии, и в тот же миг Стина Мария забыла всё, что прежде было ей так дорого. Она не вспоминала больше о солнце, луне и звёздах, она забыла голос матери, имя отца, всех своих братьев и сестёр, которых так любила, старого дедушку, который сажал её на колени, — она их больше не помнила, вся Капела начисто стерлась из её памяти. Единственно, о чём она не забыла, — это о том, что овцы с золотыми колокольчиками принадлежат ей. Она погнала их обратно в сумрачные леса, где они паслись, она спустилась с ними к сумрачным водам, чтобы дать им напиться, а самого маленького ягнёнка взяла на руки и, баюкая его, напевала:

Так, ягненочек ты мой, Бедненький ягнёнок!

Эта песенка почему-то осталась у неё в памяти, и когда она её пела, ей вдруг представилось, что именно она и есть тот бедненький ягнёнок, который не может отыскать дорогу домой. Она даже всплакнула немножко. Но кто она на самом деле — этого девочка не помнила. Ночью она спала в одной подземной пещере с той самой женщиной, похожей на серую тень, и звала её матерью. Овцы Стины Марии были всегда при ней, они спали рядом с девочкой в той же пещере, и Стина Мария очень любила слушать в темноте звон их колокольчиков.

Шли дни и ночи, уплывали месяцы и годы. Стина Мария всё пасла овец и ягнят в сумрачных подземных лесах, всё грезила и пела возле сумрачных вод, а время шло.

Вечное безмолвие непроницаемой пеленой окутывало подземное царство гномов. Стина Мария ни разу не слышала здесь ничего, кроме собственного голоса, мурлыкавшего песенку, кроме тихого позвякивания колокольчиков да птичьих криков, доносившихся из тумана, когда она вела своих овец на водопой.

Однажды она сидела на берегу в этом привычном безмолвии, смотрела, как пьют ягнята, перебирала пальцами в воде и ни о чём не думала. Как вдруг раздался такой грохот, что даже воздух задрожал и загудел над сумрачной водой, и откуда ни возьмись прозвучал голос такой оглушительный, что все деревья в сумрачных лесах склонились до самой земли, и над подземным царством громом раскатились слова, такие же древние, как сам хутор Капела:

Тук-тук-тук! Та-ра-ра! Столько же овец сегодня, Сколько было их вчера, Ну а изгородь овечья вот насколько высока!

И тут Стина Мария словно пробудилась ото сна.

— Дедушка, милый, здесь я, здесь! — закричала девочка.

Внезапно память вернулась в ней, и Стина Мария вспомнила всё: дедушку, голос матери, имя отца, вспомнила, кто такая она сама и где её дом.

И что живёт она теперь не на хуторе Капела, а в подземном царстве гномов — об этом Стина Мария тоже вспомнила; живёт пленницей в стране, где нет ни солнца, ни луны, ни звезд, — это Стина Мария тоже поняла. И бросилась бежать. А её овцы и ягнята следовали за ней по пятам, они нескончаемым серым потоком струились за ней по сумрачным лесам.

Гномы, заслышав грохот и оглушительный голос, повылезли из своих гротов и горных пещер. Они злобно шептались друг с другом, а их глаза почернели от гнева. Гномы свирепо глядели на Стину Марию, и в их толпе нарастал ропот, они указывали на девочку, а серый человечек, который привел её сюда из наземного мира, кивал.

— Пускай она уснёт вечным сном в наших сумрачных водах, — бормотал он. — Хотя тишины у нас ни за что не будет, пока в Капеле не переведётся её род. Но всё равно, пускай она лучше уснёт в наших сумрачных водах.

И тут же гномы, словно серые тени, окружили со всех сторон Стину Марию. Они схватили её и потащили к воде, туда, где колыхались густые туманы.

Но женщина, которую Стина Мария называла матерью, эта женщина вдруг закричала страшно и хрипло, так, как никто никогда не кричал в подземном царстве гномов.

— Моя прекрасная малютка! — раздался её крик. — Дитя света!

Она растолкала гномов и крепко обняла Стину Марию своими похожими на тени руками. Её глаза были черны от гнева, когда она обвела ими гномов, её голос стал совсем хриплым, когда она выкрикнула:

— Никому не отдам мое дитя, никому! Я сама уложу мою малютку спать, когда придёт время сна!

Женщина взяла Стину Марию на руки и понесла её к воде, а гномы молча стояли в стороне и ждали.

— Пойдём, пойдём, прекрасная моя малютка, — бормотала она. — Пойдём! Тебе надо заснуть!

Над сумрачными водами клубился густой туман. Он с головы до ног окутал как покрывалом Стину Марию и женщину, которая её несла. Но когда вода заблестела совсем рядом, прямо под ногами, тогда Стина Мария немного всплакнула и подумала:

Так, ягнёночек ты мой, Не видать тебе больше Капелы.

Но женщина, которую она называла матерью, погладила её по щеке похожей на тень рукой и прошептала:

— Прекрасная моя малютка, ступай за своими овцами и ягнятами.

И вдруг Стина Мария осталась в тумане совсем одна. Она ничего не могла разглядеть вокруг себя, только слышала звон золотых колокольчиков, которые носили её овцы, и шла следом за ними. Так и двигалась она за вереницей своих овец, но куда они шли — девочка не знала. Долго странствовала она в кромешной тьме и неожиданно почувствовала под ногами траву, невысокую траву, совсем как та, на которой паслось в Капеле уничтоженное волком стадо.

«Где это я? — подумала Стина Мария. — Странно, что здесь растёт такая же трава, как дома на лугу».

В тот же миг туман рассеялся, и она увидела луну. Луну, светившую над Капелой, — вот что увидела Стина Мария. Луна висела в небе над самой овчарней. А на «лисьем камне» сидел дедушка с палкой в руке.

— Где ты была так долго? — спросил он. — Пошли скорее домой, пока каша не простыла!

Внезапно дедушка замолчал. Он увидел овец. Красивых белых овец и пухленьких ягнят, которые щипали траву в лунном свете. Он видел их совершенно отчетливо, прямо перед собой, и слышал на лугу мелодичный звон колокольчиков.

— Господи, спаси и помилуй меня, старого! — ахнул дедушка. — Что-то звенит у меня в ушах. И овцы мерещутся, которых волк задрал.

— Это совсем не те овцы, которых волк задрал, — сказала Стина Мария.

Дедушка поглядел на внучку и по лицу её догадался, откуда она пришла, ведь тот, кто побывал в подземном царстве гномов, всю жизнь носит на себе какую-то особую печать. Даже если он пробыл там совсем недолго, пока в печи не поспела каша и над овчарней не взошла луна, печать эта остается на всю жизнь.

Дедушка привлёк к себе Стину Марию и посадил её на колени.

— Так, ягнёночек ты мой, — сказал он. — И долго ты у них пробыла, бедненький ягнёнок?

— Долго: целые месяцы и годы, — ответила Стина Мария. — А если бы ты меня не позвал, я бы так до сих пор и жила у них.

Дедушка перевёл радостный взор на внучкино стадо. Он пересчитал всех овец и ягнят; их было ровно столько, сколько задрал волк.

— Ишь ты, теперь мы снова начнём стричь в Капеле овец! — сказал он Стине Марии. — Ишь ты! Придётся мне наточить сегодня вечером ножницы. Если и впрямь те овцы, что пасутся в лунном свете, — твои.

— Конечно, мои, — заверила его Стина Мария. — Только теперь они белые, а раньше были серые. Мне дали их…

— Тише, — прервал её дедушка.

— …дали их те, кого вслух нельзя называть, — закончила Стина Мария.

Висевшая над самой овчарней луна поднималась всё выше и выше. Она заливала своим светом весь луг и пасущихся на лугу овец и ягнят, которые принадлежали теперь Капеле. Дедушка взял палку и ударил ею в землю.

— Тук-тук-тук…

— Тише, — остановила его Стина Мария.

Она крепче прижалась к дедушке и чуть слышно прошептала ему на ухо заклинание, такое же древнее, как сама Капела:

Тук-тук-тук. Та-ра-ра. Столько же овец сегодня, Сколько было их вчера, Ну а изгородь овечья вот насколько высока.

Единственно, чем богаты были подобные хуторки, так это детьми. Но таких детей, как Нильс, было там не слишком много. И вот теперь он тяжело заболел, и его мать боялась даже, что он умрёт, поэтому она положила его в горницу, самую лучшую в доме комнату, куда в будни никто из её детей и носа не смел показать. Он впервые в жизни лежал на кровати не с кем-нибудь из братьев, а совершенно один.

От высокой температуры он горел как в огне, сознание едва проблёскивало в нём, и тем не менее он всем своим существом чувствовал, как это замечательно — лежать одному на своей собственной постели в нарядной горнице, казавшейся ему прекрасней Царства Небесного, в которое он, как думала мать, держал сейчас путь.

В горнице царили прохлада и полумрак, потому что подъёмная штора была опущена, в открытое окно до Нильса долетали голоса и ароматы лета, которые он воспринимал словно сквозь сон.

На дворе стоял июнь, и весь лесной хуторок утопал в цветущих кустах сирени и «золотого дождя», а кукушка, где-то совсем рядом с домом, куковала как сумасшедшая. Мать с ужасом слушала её, и когда вечером отец вернулся с работы, она была белее мела.

— Нильс уходит от нас, — сказала мать. — Слышишь, как она кукует? Она кличет смерть в дом.

В те времена существовало поверье, что если кукушка будет бесстрашно куковать возле самого дома, то в доме вскоре кто-нибудь умрёт. И никогда ещё кукушка ни на одном лесном хуторе не куковала так громко и отчаянно, как здесь, в эти июньские дни.

Меньшие братья и сестры Нильса тоже слышали её. Они стояли в сенях перед закрытой дверью горницы и покорно кивали.

— Слышите, как она кукует? — перешёптывались они. — А всё потому, что наш брат умирает.

Но Нильс об этом ничего не знал. Жар испепелял его, он лежал в забытьи и едва мог открыть глаза. Лишь иногда он глядел по сторонам сквозь полусомкнутые веки и понимал, что происходит чудо… Ведь он лежит в парадной комнате и смотрит на замок, изображённый на подъёмной шторе.

Подъёмная штора на валёчке была единственной драгоценностью и достопримечательностью их бедной крестьянской избы. Отец купил её на распродаже барского имущества, и штору, к великому удивлению и радости его детей, повесили на окно в горнице. На шторе был изображён замок, настоящий рыцарский замок с башнями и зубчатыми стенами, — подобной диковинки бедные крестьянские дети за всю свою жизнь не видывали. «Кто бы это мог жить в таком удивительном месте? — спрашивали они Нильса. — И как замок называется?» Нильс наверняка должен знать, ведь он старший брат! Но он не знал, и вот теперь он заболел, так тяжело заболел, что младшие братья и сёстры уже ни о чем больше не могли его расспрашивать.

Вечером семнадцатого июня Нильс остался в избе совсем один. Отец ещё не вернулся с подённой работы, мать ушла на скотный двор доить корову, а братья и сёстры побежали в лес — посмотреть, скоро ли поспеет земляника. Нильс остался в доме совсем один. Он тяжело дышал и от внутреннего жара впал в забытьё. Он не знал, что сегодня семнадцатое июня и что земля вокруг такая зелёная-презелёная, словно только что вышла из рук Творца. На огромном дубе перед домом громко куковала кукушка. Нильс услышал её и пришёл в себя. Он открыл глаза, чтобы ещё раз взглянуть на замок, изображённый на подъёмной шторе. Замок стоял на зелёном острове в тёмно-синем морском заливе, отделённом узким проливом от моря, и тянулся всеми своими зубцами и башнями в тёмно-синее небо. Этот мягкий синий полусвет делал комнату такой тёмной и прохладной. В ней так хорошо было спать. Да, Нильс хотел спать… А штора медленно колыхалась, и картина, изображённая на ней, словно оживала…

О, тёмный замок, полный тайн, чьи это стяги развевает на твоих башнях вечерний ветер? Кто живёт в твоих покоях? Кто танцует в твоих залах под музыку виол и флейт? И что это за пленник томится в западной башне, дожидаясь казни, которая должна свершиться ещё до рассвета?

Смотри, он стоит у зарешечённого окна, похожего на бойницу, и машет своей узкой королевской рукой, взывая о помощи, ведь он так юн и совсем не хочет оставлять эту зелёную цветущую землю. Смотри же, юнкер[2] Нильс из Эки, смотри! Ты королевский оруженосец, так неужели ты забыл своего господина?

Нет, юнкер Нильс не забыл. Он знает, что часы идут, и он должен спасти своего короля, скорее, о, как можно скорее, а не то будет слишком поздно. Ведь сегодня семнадцатое июня, и ещё до восхода солнца его господин лишится жизни. Кукушка уже знает об этом, она сидит на дубе во дворе замка и кукует как сумасшедшая, она знает, что вскоре в замке кто-то умрёт.

А у берега тёмно-синего залива спрятана в тростниках лодка. Не печальтесь, юный король, ваш верный оруженосец спешит к вам на помощь. Июньские сумерки уже спускаются на зелёный берег и на тихий залив. По его сверкающей водной глади медленно скользит лодка, тихо опускаются в воду вёсла, не слышно ни единого всплеска, спокойна ночная стража. А ночь полна угрозы, и судьба государства находится в руках гребца. Всё медленнее и всё тише скользит лодка, всё ближе высокие каменные стены… О, тёмный замок, ты попираешь своей громадой зелёный остров, ты отбрасываешь на воду чёрную-пречёрную тень и не знаешь, что к тебе приближается тот, кто не ведает страха! Юнкер Нильс из Эки — запомни навсегда это имя, о горный замок! Ведь в руках у этого юноши судьба государства! А может, чьи-то очи высматривают его в ночи? Может, заметят его золотые волосы, ореолом света обрамляющие лицо? Если жизнь дорога тебе, юнкер Нильс, греби к той башне, где томится узник, сокройся в её тени, поставь свою лодку под самыми окнами королевской темницы, слушай и жди… Кругом всё тихо, лишь волны слабо плещутся о неровные каменные стены замка. Слышишь?

И вдруг с высот башни, из узилища, белым голубем слетает в лодку письмо, написанное кровью.

«Юнкеру Нильсу из Эки», — видны в темноте отчётливые буквы.

«Мы, Магнус, милостью Божией законный Король страны, не знаем больше в этой жизни покоя и радости из-за происков Герцога, Нашего кузена. Как тебе, по всей вероятности, известно, он уготовляет Нам этой ночью жалкую кончину. Посему обдумай план действий и незамедлительно спеши Нам на помощь. Не мешкай, ибо Нашей жизни угрожает смертельная опасность.

Магнус Рекс.

Послание сие писано в Замке Тирана ночью июня семнадцатого дня сего года».

Юнкер Нильс выхватывает кинжал, всаживает его себе в руку и пылающей огненно-красной кровью принимается писать своему господину. Потом он протыкает послание стрелой, берёт лук и натягивает тетиву. Стрела молнией взвивается в светлое ночное небо, влетает в окно башни и вместе с письмом падает к ногам узника, получившего наконец утешительную весть.

«Мужайтесь, мой Господин! Вам Одному принадлежит моя жизнь, и я с радостью отдам её ради спасения моего Короля. Да поможет мне Бог!»

Да поможет тебе Бог, юнкер Нильс! Будь ты быстр и крепок, как стрела, и умей ты взлетать в ночное небо, ты с лёгкостью пришёл бы на помощь королю. Но как простому оруженосцу проникнуть в королевскую темницу, да ещё в такую ночь, которая должна стать последней в жизни короля? Разве герцог не грозил жестокой казнью всякому, кто решился бы проникнуть в его крепость до наступления утра? Разве ворота замка не заперты, а подъёмный мост не поднят? И разве двести вооружённых до зубов стражников не охраняют этой ночью Замок Тирана?

Сам же герцог танцует сейчас в рыцарском зале, ему не спится. Июньская ночь чересчур светла, и сон бежит того, кто замышляет злодеяние. О, рассвет скоро, скоро, и тогда король лишится своей головы, а государство — своего короля. Герцог прекрасно знает, кто после короля стоит ближе к трону. О, как он ждет рассвета! А до той поры он желает танцевать. Пойте же, пойте, виолы, флейты и свирели! Танцуйте, юные благородные девы! Мелькайте же, мелькайте, их быстрые маленькие ножки! Герцог желает сегодня танцевать и веселиться! Но тот, кто творит зло, не знает в жизни мира и покоя. Страх как червь точит сердце герцога. Король и впрямь заключён в западной башне, но у него есть приверженцы и, кто знает, не мчатся ли они сейчас на конях с тысячей своих воинов к Замку Тирана? Охваченный жгучим беспокойством, герцог покидает танцующих и встаёт у окна, напряжённо вглядываясь и вслушиваясь в ночной сумрак. Не гул ли это лошадиных копыт доносится до него? Не звон ли вражеских копий? Не бряцанье ли мечей? Нет, это всего лишь скальд, бедный странствующий певец, бредет по берегу залива меж высоких дубов.

Он перебирает струны лютни и чистым голосом выводит песню, она несётся, как на крыльях, над узким Проливом Тирана.

Дороги бегут в необъятные дали, Я видел, как по лесу войны скакали. Кукушка кукует всю ночь напролёт. Чу! Кто-то печальную песню поёт. Дороги бегут в необъятные дали.

Герцог бледнеет.

— Поди сюда, юный скальд, поди сюда и расскажи, что за всадников ты видел этой ночью в лесу!

— Ах, милостивый государь, слова бедного певца падают с уст бездумно и свободно, как дождевые капли. Позвольте же мне с миром удалиться отсюда под звуки моей лютни. Ночь так прекрасна, а воды так спокойны, земля вся в цвету и кукует кукушка. И, верьте мне, скоро поспеет уже земляника, её я видел в лесу этой ночью.

Герцога охватывает гнев.

— А знаешь ли ты, юный певец, что в Замке Тирана есть глубокие подземные казематы, и певцы там созревают быстрее лесной земляники, а когда они созревают, то рассказывают обо всём, что от них хотят услышать.

— Ах, милостивый государь, ну конечно, и я тоже непрочь рассказать обо всём, что видел, но ворота вашего замка закрыты, а подъёмный мост поднят, и ни одной живой душе не удастся пробраться в Замок Тирана.

Герцог угрюмо кивает.

— Ты прав, юный скальд, но для тебя сейчас опустится подъёмный мост и распахнутся ворота замка. Иди же сюда, мой друг, я хочу знать, что за всадников ты видел в лесу этой ночью!

Чу, грохочат цепи, подъёмный мост со скрежетом и скрипом опускается, и тяжёлые дубовые ворота растворяются. Скальд трогает струны лютни и извлекает из нее несколько тихих печальных звуков. Бедный скальд! Он одет в лохмотья, и лишь его золотые волосы сияют во мраке, ореолом света обрамляя лицо. Смотрите, он входит в Замок Тирана, куда до восхода солнца не могла бы проникнуть ни одна живая душа… Да поможет тебе Бог, юнкер Нильс! Завернись поплотнее в свои отрепья, чтоб сквозь них не просвечивал твой шитый золотом воротник! Ступай неуверенно, сгорбившись, опусти взгляд долу, пробормочи что-нибудь слюнявым ртом! Помни — ты жалкий бродяга, низкий скальд, который и сам не знает, что плетёт языком.

— Я видел тысячи вооружённых воинов — что правда, то правда, милостивый государь! Их было страсть как много, но не больше ста — это я точно знаю! Все они скакали на лошадях, только пыль летела из-под копыт! Хотя некоторые из них ехали на быках, а один — даже на свинье. У всех были на руках мечи и дротики, а у многих — только мётлы. Они стремительно продвигались в сторону Замка Тирана и, усевшись в корыта, поплыли через пролив. И верьте мне, милостивый государь, скоро поспеет уже земляника, её я и видел в лесу этой ночью!

От таких слов герцог приходит в бешенство, но в то же время ему становится страшно. Да, заронить смятение в его чёрную душу так же легко, как бросить в тёмную землю семя.

Какой-то нищий скальд, совсем ещё мальчишка, пропел себе небольшой куплетец о королевских воинах, которых он якобы видел в лесу сегодняшней ночью, и из этого крошечного семени в сердце герцога тут же выросла целая лесная чащоба непроходимого ужаса и тоски: ведь тот, кто творит зло, не знает в жизни мира и покоя.

И тут же все защитники замка подняты на ноги по тревоге, в замке начинается страшный переполох. Воины, не зевайте! Готовьте стрелы, натягивайте тетиву! Несите камни! Устанавливайте метательные орудия! Вставайте, ратники, у каждой бойницы! Десятикратно усильте охрану подъёмного моста! Штурм замка может начаться в любую минуту, если в словах бродячего певца есть хоть доля правды.

Но, герцог, а как же быть с охраной западной башни? Разве её не надо усилить? Ведь у королевской темницы стоит сейчас лишь один-единственный страж, твоя верная тварь, Монс, по прозвищу Кровавый Топор.

Нет, усиливать охрану западной башни герцог не желает, в своём чёрном, как ночь, сердце он вынашивает план — самому лишить короля жизни, если только начнётся штурм замка. Его, несомненно, больше всего тешит мысль, что пленник едва ли доживёт до рассвета. Так решил Высший Государственный Совет, который по желанию герцога осудил злосчастного короля на смерть. Всё решено, и решено окончательно, и никому не удастся вызволить короля живым из плена. Но тому, кто совершает злодеяние, не нужны свидетели. Поэтому царственного пленника стережёт в полном одиночестве Монс Кровавый Топор — он молчалив как скала и следит только за тем, чтобы ни один враг не проник в Замок Тирана!

Ни один враг, о всемогущий герцог? Но разве твой недруг уже не пробрался сюда, хотя ты об этом ещё не знаешь? А тот юный скальд, которого ты только что впустил в свою крепость, где он теперь? Ты собираешь лучников, устанавливаешь метательные орудия, укрепляешь оборону… А тот незнакомый бродячий певец, чьи волосы ореолом света обрамляют лицо? О нём ты забыл! Этот бедняга сидит себе на полу в уголке, скромно обгладывая цыплячью ножку. Он несколько придурковат и потому никак не понимает, отчего среди ночи в замке забили такую ужасную тревогу. Да он, наверное, ещё и вшивый! А то зачем бы ему скрестись и рыться в своей драной одежонке? Смотрите-ка, что это он зажал в руке? Не иначе как вошь. Ой, да этот скальд просто сумасшедший! Он суёт вошь в штоф с пивом. Сразу видно, несчастный не в своем уме! Кому нужен бедный идиот? Даже собак у камина, и тех не интересует, что он делает и куда идёт. И вот сейчас в его дурную голову приходит мысль — угостить пивом Монса по прозвищу Кровавый Топор. Он выходит из дверей так тихо, он ковыляет по галереям и лестницам замка так неуклюже, но штоф с пивом он держит ловко и крепко, а если кого-то и встречает на своем пути, то улыбается так кротко и нежно… Ведь сам герцог приказал ему отнести пиво Монсу по прозвищу Кровавый Топор!

Монс здоров как бык. Да он может выпить с десяток таких штофов! Он уже целую ночь стоит на часах у королевской темницы и как никто томится от жажды. И — гляди-ка! — юные руки бережно подносят ему пиво.

— Каков юнец! Ты кто же будешь? Что-то не видал я такого золотоволосого в Замке Тирана!

Но золотоволосый юноша улыбается так кротко, у него явно не в порядке с головой.

— Герцог прислал тебе пива, и я не расплескал ни капли. Правда, иногда я едва не падал, но штоф держал с умом — уж это я умею!

Монс Кровавый Топор жадно припадает губами к штофу. Уж ты, какое пиво! Так и освежает горящее нутро! Монс удовлетворённо рыгает и треплет юного скальда по светлым волосам.

— Ишь ты, какие волосы! Ну чистый лён, прямо как у короля! Можно подумать, вы братья. Благодари Создателя, что это не так и ты не брат злосчастному пленнику, а не то и оглянуться б не успел, как слетела бы с плеч твоя головушка.

Больше ни слова не сказал в ту ночь Монс Кровавый — Топор. Он как мешок повалился на пол и тут же захрапел.

Нет, вы только посмотрите, какую пользу принесла та вошь, которую юный скальд бросил в штоф с пивом!

А теперь, юнкер Нильс, теперь вопрос стоит о жизни и смерти! Где же ключ? Торопись, торопись! Ищи у Монса в карманах и за кушаком!.. Вдалеке слышатся шаги. Неужели кто-то идёт? Торопись, торопись, пока не поздно! Бери ключ и отпирай скрипучую дверь, скорей, скорей, беги вверх по лестнице в королевскую темницу, скорей же, скорей!.. А теперь замедли шаги! Ступай тише! Ведь ты входишь к своему королю! Но — ах! — король ждал свободы так долго и тосковал по ней так сильно, что совсем побледнел и осунулся. Он сидит у похожего на бойницу окна, его огромные глаза печальны, его золотые волосы ореолом света обрамляют лицо. Он смотрит на верного своего оруженосца и тихо плачет.

— Юнкер Нильс, возлюбленный мой соратник, какое счастье, что у меня есть хоть один-единственный друг на этой земле!

Юнкер Нильс, обливаясь горькими слезами, падает к ногам короля. Он любит его больше родного брата, его сердце готово разорваться от боли и отчаяния, когда он видит помазанника Божия, коронованного властелина государства в таком плачевном состоянии. Два долгих года просидел король Магнус в этой страшной темнице, неудивительно, что щёки его поблёкли, а в глазах застыла такая печаль. Юнкер Нильс в слезах целует ему руку, но король Магнус поднимает своего оруженосца и заключает его в объятия.

— Довольно, юнкер Нильс, всё кончено, часы мои сочтены. Хочешь ли ты быть со мной в мой последний час?

Но юнкер Нильс почтительно дотрагивается до руки своего господина.

— Ах, мой король, к чему эти страшные слова? Поторопитесь, нам надо бежать отсюда!

Однако король Магнус печально качает головой.

— Куда нам бежать, юнкер Нильс? И как мы отсюда выйдем, ведь ворота замка заперты, а подъёмный мост поднят, и люди герцога роятся здесь как пчёлы в своем улье? Нет, никто не в состоянии вырваться отсюда живым, всё кончено, часы мои сочтены.

Видно, король Магнус ничего не знает про тот тайный подземный ход, который, к счастью, хорошо знаком юнкеру Нильсу. Разве юнкер Нильс не играл в детстве в этом тёмном и страшном замке? Разве его мать не была одно время фрейлиной жестокой госпожи Эббы, тётки короля и матери герцога, знатной и суровой властительницы? Она железной рукой правила в Замке Тирана, пока её подонок-сын вел войну в чужой стране. Юнкер Нильс был тогда маленьким проказником, и однажды жестокая госпожа Эбба в наказание заперла его в восточной башне. Ох, как бы она сейчас пожалела об этом! Потому что в детстве юнкер Нильс чувствовал в руках прямо зуд какой-то, он во всё лез, ему всё хотелось открыть и потрогать. Он мигом нащупал в стене кнопку и открыл потайную дверцу, за которой оказался узкий коридор, ведущий из восточной башни в длинный и глубокий подземный ход, вырытый прямо под Проливом Тирана. Кончался же ход в лесу, где-то в укромном месте.

Так что видите, король Магнус, ещё не всё потеряно. Не медлите же более, поторопитесь, ради всего святого! Ночь на исходе, скоро над зелёной цветущей землёй взойдёт солнце, и с его восходом кончится ваша жизнь, ведь герцог и Высший Государственный Совет неумолимы. Взгляните, во дворе замка уже собираются толстобрюхие господа и палач держит наготове свой остро наточенный топор, он ждёт вас. И в любую минуту здесь появится достопочтенный святой отец, чтобы исповедать бедного узника и выслушать его последнее прости. Подумайте, что случится, когда он найдёт Монса по прозвищу Кровавый Топор, лежащего в беспамятстве у дверей темницы! Священник поднимет крик на весь замок, и тогда слишком поздно будет помышлять о бегстве. У вас мало времени, король Магнус, вам следует поторопиться, если вы хотите спасти свою жизнь. О, сей путь ужасен и полон опасностей: вам придётся петлять и кружить по всему замку, кишмя кишащему вооружёнными стражниками, пока вы не доберётесь до восточной башни. Но не отчаивайтесь, юнкер Нильс знает, что делать!

— Скорей же, скорей, король Магнус, сбросьте с себя ваше красное бархатное одеяние и соблаговолите надеть мои жалкие лохмотья. Если нас ждёт неудача и мы наткнёмся на часового, он подумает, что король — я, а скальд — вы. Он схватит меня и пока опомнится и сообразит, что к чему, вы будете уже далеко. Он поймает воробья, тогда как царственный орёл улетит навстречу своей свободе.

Но король Магнус печально качает головой.

— Юнкер Нильс, возлюбленный мой соратник, а что станется с тобой? Разве ты не знаешь, что сделает герцог с тем, кто поможет бежать его сородичу?

Но юнкер Нильс с невыразимой теплотой смотрит на своего господина.

— Вам одному принадлежит моя жизнь, и я с радостью отдам её ради спасения своего короля. Да поможет мне Бог!

Прочь, прочь все сомнения! Скорей же, скорей переодевайтесь! Скорей же, скорей бегите вниз по лестнице, туда, где валяется на полу и стонет во сне Монс Кровавый Топор. Он слегка взмахивает руками и ногами, словно силясь проснуться. Нет, Монс Кровавый Топор, спи, не просыпайся, так хорошо ты никогда ещё не спал! Ты просто бессловесный наемник. Ты даже не замечаешь, какую милость тебе сейчас оказывают, ты и не ведаешь, что королевская нога, перешагивая через тебя, касается твоего раздутого от пива брюха! А ведь это сам король бежит из замка, чтобы спасти свою жизнь и государство.

Во дворе замка раздаются звуки труб и барабанов. Слышится многоголосый гул. Настаёт время казни. К собравшимся выходит герцог, гул голосов сразу же смолкает. Герцог действует так коварно! Ну и хитёр же этот прохвост! Вид у него до того печальный, словно ему искренне жаль юного короля, тогда как чёрная душа его преисполнена радости. Он ликует при мысли о том, что этим утром во дворе замка он под гул барабанов кровью впишет своё имя на страницы истории.

Но в это время в западной башне раздаётся ужасающий крик… Пленника нет на месте, король сбежал!

О, чудовищная весть! Герцог бледнеет. Он дрожит, он трясётся от злости и свирепо рычит:

— Стража, сюда! Обыщите весь замок, все ходы и выходы, все залы и лестницы, все башни и галереи!.. Обшарьте каждый уголок и доставьте мне короля живым или мёртвым!

Чу! Бьют в набат! Под массивными сводами замка ему вторит эхо, по лестницам крепости громыхают подкованные железом сапоги. Наёмные солдаты герцога начинают облаву. Идёт охота на благородного оленя, который убегает, спасая свою жизнь и своё государство.

— Где же он? Ничего, скоро мы его сцапаем! Смотрите, вон блеснули его золотые волосы, ореолом света обрамляющие лицо! А вон промелькнул и его красный бархатный камзол! Смотрите-ка, смотрите, он пробирается к восточной башне! Ишь ты, как ловко он захлопнул дверь у нас перед носом! Ну погоди! Давайте сюда топоры и ломы! Мы всё равно вытащим тебя отсюда, юный король!

Но тот феодал, что приказал построить возле пролива замок, был хитёр, как лиса. И как лиса прорывает из своей норы тайный лаз, так и владелец замка проложил под Проливом Тирана потайной подземный ход, чтобы в случае жестокой битвы или осады потихоньку бежать из замка. Существование подземного хода было окружено глубокой тайной, хозяин замка так и сошёл в могилу, не открыв своей тайны ни единой живой душе. И вот уже двести лет, как он покоится в земле, а о существовании подземного хода до сих пор никому не известно. Кроме одного. Какое счастье, что есть на свете мальчишки, которым всё надо открыть и построгать! Какое счастье, что в детстве юнкера Нильса заперли в восточной башне.

Однако посмотрим, сможет ли он сейчас найти ту потайную кнопку. А найти её надо как можно скорее, ведь дверь башни уже трещит под ударами топоров, и с каждым ударом король Магнус бледнеет всё сильнее. Ах, король был в детстве слишком благовоспитанным мальчиком, он не стремился всё открыть и потрогать, он не искал потайных кнопок, и вот теперь, обливаясь потом, глядит, как его оруженосец шарит руками по резной панели, пытаясь отыскать нужную кнопку среди всех этих выступов, шариков и завитушек. Он просто не верит, что юнкер Нильс сможет её найти. Он слышит звон топоров, видит, как толстые дверные доски разлетаются под их ударами, и, что всего ужасней, слышит полный ярости голос герцога:

— Доставьте мне короля живым или мёртвым!

Король Магнус становится белым как полотно. О, ему так страшно умирать во цвете лет!

— Довольно, юнкер Нильс, нет больше смысла убегать! Всё кончено, часы мои сочтены.

Но не думайте, что руки мальчишек забывают, где прячутся те потайные кнопки, которые им когда-то довелось найти! Смотрите, смотрите, вот медленно открывается потайная дверца — дорога к свободе.

Юнкер Нильс поспешно берет короля за руку.

— Скорее, король Магнус, сюда, в темноту!

Ух, как здесь, под землей, затхло, холодно и страшно! Из Пролива Тирана в подземный ход коварно просачиваются меж камней тоненькие струйки воды, нога так и норовит оступиться на осклизлом полу. Осторожнее, Ваше Величество, не упадите, ведь каждая секунда сейчас дороже всего золота вашей короны! Слышите этот яростный крик за своей спиной? Это герцог ворвался в башню и обнаружил, что его добыча ускользнула от него. Он мечется по темнице — болван! — и не может понять, куда делся король. Он задыхается, он того гляди лопнет от злости и вдруг… замечает приоткрытую потайную дверцу! Святые угодники, что это такое? Подземный ход, о котором он ничего не знал? О, как он вопит от негодования на своего пра-пра-пра-пра-прадеда, не открывшего тайну подземного хода никому из своих потомков! Но не думайте, герцог не сдаётся!

— Сюда, мои воины! Скорее спускайтесь в это тёмное подземелье, король там! Хватайте его, рвите на куски, тащите в башню! Доставьте мне короля живым или мёртвым! Сюда, мои лучники! Садитесь на ваших быстрых коней, спускайте подъёмный мост, скачите, скорее скачите за ним! Где-то в лесу должен быть выход из этого подземелья! Ищите его, ищите! И если увидите за деревьями короля Магнуса, пустите ему в спину стрелу! Доставьте мне его живым или мёртвым!

Волны пролива ласково плещутся и сверкают в лучах утреннего солнца. Маленькие рыбешки резвятся в воде. Им так весело! Они и не подозревают, что глубоко внизу, под ними, по тёмному подземному тоннелю бежит король Магнус, спасая свою юную жизнь.

Юнкер Нильс, юнкер Нильс, не спеши так! Жестокое заключение обессилело короля. Он задыхается от бега, он того гляди упадёт. Этот потаённый подземный ход так длинен и мрачен! А за спиной у беглецов уже раздаётся гулкий топот подкованный железом сапог. Топот всё ближе и ближе.

Король Магнус становится белым как полотно. О, ему так страшно умирать во цвете лет!

— Довольно, юнкер Нильс, нет больше смысла убегать! Всё кончено, часы мои сочтены.

— Не отчаивайтесь, Ваше Величество! Видите в стене эту нишу? Скорее сюда! Спрячьтесь, застыньте в темноте, затаите дыхание и ждите! Вот идут свирепые наёмники герцога. Это всего лишь кучка марионеток, слепые орудия в руках своего господина. Ничего более. Они бегут, как стадо кабанов в свою дубраву, не глядя по сторонам, они несутся всё прямо и прямо, туда, куда наставлено их рыло. А рыло их устремлено вперёд, к концу тоннеля, где уже брезжит слабый свет. Эти тупицы уверены, что король уже выбрался из подземного хода на яркое солнце, которого он больше не должен был увидеть. И они мчатся вдогонку за своим монархом — вот и всё, на что они способны.

А король Магнус стоит в нише, сердце его неистово колотится, когда мимо, грохоча подкованными железом сапогами, пробегает толпа наёмников. Как жутко было бы стоять здесь одному. Но вы не один, король Магнус, с вами ваш друг. Он стоит рядом, в темноте. Вы его не видите, но слышите его дыхание, чувствуете его верное плечо.

— Побудьте ещё немного здесь, в этом подземелье, мой король, ибо наёмники герцога уже вовсю бушуют в лесу. Их острые стрелы летают повсюду, их быстрые кони вихрем проносятся среди деревьев. Но у меня тоже есть две лошади, они спрятаны в ближних зарослях. Я сейчас же приведу их!

Целых два года провёл король в темнице… О, небо, какое это счастье — снова сесть на коня и ехать верхом под светло-зелёными кронами дубов! Какое счастье — созерцать это июньское утро, такое светлое и прохладное! Кругом всё тихо. Поют птицы, жужжат шмели, сверкает роса на лесной траве и на цветах. А по лесу скачет верхом на лошади король Магнус, и с ним — его верный оруженосец. Их золотые волосы сверкают на солнце, окружая лица ореолами света.

Но не забывайте об опасности, король Магнус! Пришпорьте лучше коня! Скачите так, чтобы пена стекала с лошадиной морды! Спешите, спешите в Замок Рыцарского Благородства! Там вы будете в безопасности, там вас ждут друзья, там собрались все королевские рыцари. О, когда они увидят короля на свободе, готового вести в бой свои войска, тогда, кровавый тиран, жестокий угнетатель, тогда, проклятый герцог, дни твои будут сочтены!

Ах, король Магнус, слишком рано вы возликовали! Слышите за спиной стук копыт, от которого гудит земля? Более ужасного гула вы ещё не слыхали! То вихрем мчатся на своих быстрых скакунах ратники герцога. Их острые стрелы сулят вам, о король, совсем иную свободу, нежели та, о которой вы мечтали.

Король Магнус становится белым как полотно. О, ему так страшно умирать во цвете лет!

— Довольно, юнкер Нильс, нет больше смысла убегать, всё кончено, часы мои сочтены.

Но юнкер Нильс быстро хватает королевскую лошадь под уздцы.

— Вон в той скале есть пещера, скачем туда, там мы и укроемся!

С незапамятных времен существовала в скале эта пещера, она возникла здесь на заре земной жизни, когда людей ещё в помине не было. Тогда огромные валуны насели друг на друга, оставив меж собой свободное пространство. С незапамятных времён существовала эта безымянная пещера, но с того дня, как в ней укроется царственный пленник, она станет называться Пещерой Короля. Будет пролетать за годом год, и всё, что сейчас происходит здесь, забудется, но Пещера Короля навсегда сохранит своё название. Дети часто станут играть тут в свои весёлые игры: в прятки и в «ловцы-беглецы»[3], и будут называть свое тайное укрытие Пещерой Короля, не ведая даже, что давным-давно, ранним июньским утром, здесь прятались король и его верный оруженосец.

И вот сейчас король Магнус стоит в пещере, и сердце его неистово колотится. Тяжело преследуемому охотниками зверю отыскать в лесу потаённую нору, но вы, король Магнус, нашли прибежище от врагов, ведь вы не одиноки, у вас есть друг. Он стоит рядом с вами, в темноте, вы его не видите, но слышите его дыхание, чувствуете его верное плечо.

— Думаю, мы натянули им нос! Подождём немного и поедем дальше. В течение часа вы будете в Замке Рыцарского Благородства.

Но едва он вымолвил эти слова, как в лесу послышалось конское ржание, и тут же из пещеры отозвался королевский конь. Так неразумное животное без всякого умысла предало своего хозяина.

О, жестокая судьба! Всё звонче и звонче раздаётся стук копыт вражьих лошадей, всё громче и громче звучат вражьи голоса.

— Смотрите-ка, смотрите — пещера! Отсюда и доносилось конское ржание! Наверняка здесь прячется тот, кого мы ищем. Пошли-ка, вытащим оттуда этого мальчишку- короля!

Король Магнус становится белым как полотно. О, ему так страшно умирать во цвете лет!

— Довольно, юнкер Нильс, нет больше смысла убегать! Всё кончено, часы мои сочтены. Такова, видно, моя судьба!

Юнкер Нильс преклоняет пред своим королем колени и, обливаясь слезами, с благоговением и любовью целует ему руку.

— Ваша судьба, король Магнус, — управлять государством, а моя — спасать королевскую жизнь.

Но король Магнус печально качает головой.

— Ах, юнкер Нильс, ты так честно боролся за мою свободу! Но всё напрасно, я должен погибнуть. Прощай, верный друг мой, самый любимый на этой земле!

Юнкер Нильс снова целует руку королю.

— Вам одному принадлежит моя жизнь, и я с радостью отдам её ради спасения моего Короля. Прощайте, мой господин, нам не придётся более свидеться. Вспоминайте обо мне иногда, когда снова будете стоять у руля государства!

Целую мошну золота пообещал герцог тому, кто доставит его сородича обратно в темницу. Потому и ликуют так у входа в пещеру пятеро его лучников, потому и горят у них глаза такой беспощадной алчностью!

— Ну конечно, король здесь! Сейчас мы его вытащим отсюда!

Надо же, глядите-ка! Король выходит из пещеры сам, ведя на поводу свою лошадь. О святые угодники, он стоит перед наёмниками герцога такой юный и прекрасный, и его золотые волосы ореолом света обрамляют лицо! Правда, его красный бархатный камзол несколько пострадал при побеге, однако сразу видно, что это королевская одежда. Ликуйте же, лучники, — вот он, пленник, перед вами! Хватайте его! Отчего же вы застыли на месте, пристыженно глядя себе под ноги?

Не оттого ли, что в облике этого юноши столько величия и поистине королевского благородства? Нелегко, ох, как нелегко — поднять руку на короля! Но юноша сам протягивает им руки.

— Что ж, вяжите меня, ведите в Замок Тирана! Думаю, мой кузен просто жаждет меня увидеть!

Ладно уж, так тому и быть! Но если то, что они сейчас делают, незаконно и постыдно, то пусть этот стыд и позор ляжет на герцога! Пошлите к нему гонца с известием, что его сородич схвачен, и пускай палач держит наготове свой топор! Вот уже два часа, как этот топор дожидается короля, пока тот плутает по лесу, пытаясь спасти себе жизнь. И вот — глядите-ка! — пленника под конвоем везут обратно. Он сидит в седле, такой стройный и хрупкий! Его руки связаны верёвками за спиной, его взгляд так спокоен и лоб так чист!..

А в лесу так прекрасно! Он слушает пение птиц и жужжание шмелей — ах, он никогда больше этого не услышит! Он смотрит, как сверкает роса на лесной траве и на цветах, как играют на солнце лёгкие волны залива, — ах, он никогда больше этого не увидит! Потому что уже опускается со скрежетом и скрипом подъёмный мост, уже отворяются тяжёлые дубовые ворота и пленный всадник въезжает в Замок Тирана.

…Только вот куда подевался герцог? Отчего он не встречает возлюбленного своего кузена? Ах, вот оно что! Он болен. Он лежит на постели за тяжёлым пологом. Когда король убежал, герцог до того разозлился, что гнилая кровь его слишком сильно ударила ему в голову, и с герцогом приключился один из его припадков. Однако весть о поимке короля он воспринял с радостью, и с радостью приказал палачу быть наготове, а Высшему Государственному Совету — собраться во дворе замка. И вот сейчас его безмерно огорчает только одно — что сам он так болен и слаб и потому вынужден лежать в постели в такую минуту, когда он готовится кровью вписать своё имя на страницы истории.

Ах, он так долго ждал этой минуты, а она что-то слишком затягивается, ведь узник имеет законное право исповедаться священнику и с ним передать миру своё последнее прости. Да-а, видно, много тяжких грехов лежит у пленника на сердце! Исповедь длится так долго, а песок в песочных часах сыплется так медленно! Во дворе замка становится совсем тихо. О, как терзает герцога это ожидание! Но так всегда бывает с тем, кто творит злодеяние, он не знает в жизни мира и покоя.

Наконец во дворе раздаются звуки труб и барабанов. Герцог понимает, что настало время казни. И хотя его трясёт в ознобе, он с трудом поднимается и встаёт у окна. Он желает в последний раз поглядеть на своего кузена, короля Магнуса.

Он видит двор своего замка, залитый лучами солнца, и толстобрюхих членов Совета в роскошных одеяниях. Он видит своих наемников с длинными копьями, окруживших со всех сторон четырёхугольный помост, крытый красным сукном. А на помосте он видит какого-то юношу — да это же его сородич, король Магнус! Взгляните на эти золотые волосы, ореолом света обрамляющие лицо, — как они сверкают на солнце! Взгляните на эту чёрную повязку, сокрывшую его взор, и на эти руки, связанные за спиной! О, как тебе будет сейчас страшно умирать во цвете лет, дорогой мой кузен, король Магнус!

Но нет, он ничуть не боится умирать во цвете лет, этот юноша в красном одеянии! В его сердце нет страха, он счастлив отдать жизнь ради спасения своего короля!

Во дворе замка на дубе громко кукует кукушка, а гулкие барабаны молчат.

Да поможет тебе Бог, юнкер Нильс!.. И да возрадуешься ты на небесах!

Но лишь только пленник пал под ударом палача, далеко в лесу раздались трубные звуки боевого рога. Сначала одного, потом другого, третьего… И вот уже грозный устрашающий гул несётся над сушей и над морем, эхом отдаётся в горах. Слышите неистовый стук копыт? Слышите дикое ржание лошадей? Слышите бряцание мечей и лязг копий? То мчатся верхом королевские рыцари! Их доспехи сверкают на солнце, пышные султаны на их шлемах колышутся под нежно-зелёными кронами деревьев! Кажется, что по лесу катится огромная морская волна. Ну, герцог, ну, мерзкий интриган, готовься к битве и моли небо ниспослать прощение за все свои грехи!

Герцог взирает на рыцарей короля, и ужас объемлет его душу, но смех его страшно слышать.

— О, доблестные рыцари, вы пришли слишком поздно! Короля Магнуса больше нет! Поворачивайте своих лошадей и скачите домой! Теперь я — король этой страны!

Но едва отзвучал его смех и умолкли последние слова, как перед ним предстало страшное видение, от которого вся кровь в жилах герцога заледенела. Святые угодники! Кто это скачет во главе войска на молочно-белом жеребце? Чьи это волосы ореолом света обрамляют лицо? Чьи глаза смотрят так печально?

Неужели король и впрямь сошёл с небес на землю? Или это привидение?

Нет, герцог, нет, мерзкий интриган! Тот, на кого ты смотришь, — живой король Магнус, твой сородич!

Вострепещи от ужаса, чёрная как ночь душа, и моли небо ниспослать тебе прощение за все твои грехи!

О, жестокая битва, как бурно ты разразилась! О, кровавое июньское утро, какой страшный конец ты уготовило Замку Тирана и какую злосчастную судьбу предопределило герцогу! Тучи стрел, носящиеся в воздухе, закрывают собой небо.

Ратники короля приставляют к стенам замка переносные лестницы, яростно готовясь к штурму. Через пролив плывут норовистые лошади.

Без устали бьёт набатный колокол. Замок стоит, объятый пламенем. Дым пожарища заслоняет собой солнце. Герцог умирает, пронзённый стрелой в самое сердце… Так кончается его нечестивая жизнь!

И ещё до захода солнца Замок Тирана будет сметён с лица земли. Его разнесут по камню, по кусочку. Он навсегда прекратит своё существование. О, тёмный замок, твоя сказка рассказана до конца! Сгинь же, сгинь с этого зелёного острова!

А пока битва закончена, и король Магнус, обливаясь горькими слезами, стоит на том самом месте, где юнкер Нильс пал во цвете лет, спасая своего короля. Юного монарха окружают его верные рыцари, одержавшие победу над кровавым тираном, и, обращаясь к ним, король сквозь слезы говорит:

— Юнкер Нильс из Эки — да останется на века это имя! Запомните его, доблестные мои рыцари и храбрые шведские воины, запомните навсегда! Ибо в руках этого юноши находилась судьба государства!

На одном бедном крестьянском хуторке, что стоял в самой чаще леса, заболел мальчик. Звали мальчика Нильс, а хуторок назывался Эка. Вечером семнадцатого июня Нильс остался в избе совсем один. Он был тяжело болен, и когда мать вернулась в дом со скотного двора, где она доила корову, и в который раз подошла к сыну, лежавшему в забытьи, испепеляемому жаром, она снова подумала, что он скоро умрёт и никогда больше не увидит восхода солнца над этой зелёной цветущей землёй. Всю ночь пролежал он в забытьи, казалось, жизнь оставила его. Но утром восемнадцатого июня Нильс открыл глаза, он был совсем здоров. Какое ликование началось тут в бедной крестьянской избушке! Отец, мать, все меньшие братья и сестры Нильса столпились в горнице вокруг его постели. Они так радовались, что он не умер! Мать подняла штору на окне, и в горницу потекли тёплые лучи утреннего солнца. Братья и сестры угостили Нильса земляникой, они собрали её в лесу и нанизали на соломинку. Правда, её оказалось немного, всего лишь несколько недозрелых ягодок, зато это была первая в нынешнем году земляника, и Нильс с удовольствием съел её. А дети смотрели, как их старший брат ест ягоды, и радовались, что он жив и здоров.

— Мы нашли их на пригорке, недалеко от Пещеры Короля, — рассказывали они. — А сейчас возьмём лодку и поплывём к Острову Тирана. Может, и там тоже удастся что-нибудь найти? В прошлом году на острове было очень много земляники! Помнишь, Нильс?

— Нильс сейчас, наверное, ничего не помнит, — возразила им мать. — Он так тяжело болен, вы же знаете!

Сквозь открытое окно в горницу струились голоса и ароматы лета. На дворе стоял июнь, и весь лесной хуторок утопал в цветущих кустах сирени и «золотого дождя», а кукушка куковала как сумасшедшая. Но всё это было по другую сторону залива, вдали от Острова Тирана.

— Ох-ох-ох! — заохала бабушка в своей постели. — Дитя моё, ты же не сможешь. Мы спросим фру Ларссон, не возьмёт ли она тебя к себе на Рождество. Только узнаем сначала, положат ли меня в больницу.

Вот теперь вид у Кайсы стал отнюдь не задорный.

Неужели ей надо будет перебраться к Ларссонам? Неужели бабушка ляжет в больницу? Неужели они с бабушкой не отпразднуют Рождество вместе, как всегда бывало? Нет, уж что-что, а Рождество они отпразднуют! Так сказала Кайса. Та самая Кайса, которой скоро исполнится семь лет и у которой самые карие и самые счастливые глаза на свете.

И она принялась за рождественскую уборку. Но сначала она должна была спросить у бабушки — а как её делать-то, эту уборку? У Кайсы осталось лишь смутное представление о том, что сначала всё в доме переворачивают вверх дном, мебель беспорядочно сдвигают, и кругом становится так некрасиво и неуютно. Потом всё приводят в порядок, расставляют вещи по местам, и наконец приходит Рождество.

Бабушка сказала, что в этом году им не удастся так тщательно убраться, да и окна мыть тоже не стоит. Но Кайса об этом и слышать не хотела. Какое же Рождество без чистых штор? Но разве можно вешать чистые шторы на грязные окна? Пришла фру Ларссон, чтобы хоть немного помочь. Да, она действительно помогла им. Она вымыла и выскоблила пол в маленькой кухонке и комнатке — в бабушкином доме была всегда одна маленькая комнатка. Окна фру Ларссон тоже вымыла. А всё остальное сделала Кайса. Видели бы вы, как она расхаживала по всему дому в косыночке на голове и с пыльной тряпкой в руке! И вид у неё был до того задорный, что даже поверить трудно! Она развесила на окнах чистые шторы, расстелила на полу в кухне чистые домотканые половички и протёрла тряпкой всю мебель. А потом пришло время варить бабушке кофе и жарить колбасу с картошкой. Кайсе надо было самой развести огонь в печи. Какое счастье, что печь оказалась такой доброй и послушной! Кайса сунула в неё полено, кусок газеты, подожгла всё это и стала прислушиваться, не начнёт ли в печи потрескивать. И вдруг — точно! — в печи стало потрескивать! И бабушка получила горячий кофе! Она лишь качала головой и приговаривала:

— Моя малышка, благословенное дитя моё, что бы я без тебя делала?!

А Кайса с измазанным сажей носиком сидела на краешке её кровати и макала в бабушкину чашку кусочки сахара. Потом она продолжила свою уборку.

Ой, а как же мятные леденцы? Ведь они уже готовы! Осталось только продать их! Кто же теперь отнесёт их на рыночную площадь? Ну конечно же Кайса Задорочка! Кто ж еще?! Правда, Кайса пока не умела считать и взвешивать леденцы на маленьких весах, как это делала бабушка за своей стойкой в конфетном ряду. Зато Кайса знала, как выглядят монетки в пятьдесят эре. Что-что, а это она знала! Тогда бабушка уселась в своей кровати и принялась взвешивать леденцы и раскладывать их по маленьким кулёчкам. По сто граммов в каждый. А стоил такой кулек ровно пятьдесят эре.

За три дня до Сочельника открылась большая Рождественская ярмарка. В то утро Кайса встала рано и подала бабушке кофе в постель.

— Благословенное дитя моё, — сказала бабушка. — На улице так холодно, ты же отморозишь себе нос.

Но Кайса лишь рассмеялась. Она была уже готова отправиться в большое, удивительное леденцовое путешествие. Ой, а как она оделась! Под пальто она натянула две толстые кофты, на голове её красовалась тёплая меховая шапка, надвинутая прямо на уши, шея была обмотана шерстяным шарфом, на руках — большие красные варежки, а ноги утопали в огромных бабушкиных валенках — в такой обуви ногти на ногах уж никогда не растрескаются от мороза! На руке у неё висела полная корзинка леденцов.

— До свидания, бабушка! — сказала Кайса Задорочка и шагнула с порога прямо в зимнюю тьму. На улицах города уже было людно и оживлённо. Ещё бы! Я думаю! Ведь сегодня открывалась Рождественская ярмарка!

И мороз стоял крепкий. Снег хрустел у Кайсы под ногами, пока она шла к рыночной площади. А на востоке небо так красиво заалело. Начинался прекрасный день.

Фру Ларссон была так любезна, она поставила бабушкину стойку на её обычное место. И Кайсе оставалось только разложить на ней все свои леденцы.

Другие торговки взирали на Кайсу, разинув от удивления рты.

— Матильда сошла с ума! Неужели она отпустила такую малышку одну торговать на рыночной площади?! — изумлялись они.

— Отпустила! — сказала Кайса Задорочка.

От её дыхания поднимался пар, карие глаза горели от усердия, когда она доставала кулёчки с леденцами.

— Да это же самая маленькая и милая продавщица на свете, какую мне когда-либо доводилось видеть! — восхищался бургомистр, проходя по дороге в ратушу мимо стойки Кайсы Задорочки.

Он купил у неё целых два кулька леденцов и протянул ей блестящую крону.

— …Ой, нет, — возразила Кайса. — За это я беру две монетки. По пятьдесят эре каждая.

Бургомистр рассмеялся и вынул две монетки по пятьдесят эре.

— Вот, держи, — сказал он. — И крону тоже оставь себе, мой маленький задорный карапузик.

Но Кайса не захотела брать больше, чем положено.

— Мне надо только две монетки по пятьдесят эре. По одной за каждый кулёк. Так бабушка сказала.

И тут к Кайсе повалили покупатели. Всем хотелось купить леденцов у самой маленькой на свете продавщицы. К тому же бабушкину леденцы были самыми лучшими в городе — такие тягучие, вкусные, красно-белые! Деньги Кайса складывала в коробку из-под сигар, которая вскоре наполнилась монетками. И все, как одна, были по пятьдесят эре. Других денег Кайса не признавала.

Остальные рыночные торговки даже слегка позавидовали её блестящим коммерческим успехам. Сама же Кайса была такой радостной и оживлённой, что едва могла устоять на месте. О, она могла бы торговать без устали! Ей хотелось наделать миллионы леденцов и каждый день носить их на площадь!

Бабушка лежала в своей постели и дремала, когда Кайса ворвалась в дом и высыпала ей на одеяло всё содержимое сигарной коробки. Корзинка, с которой Кайса ходила на площадь, была пуста. В ней не осталось ни одного леденца.

— Благословенное дитя моё, — сказала, как всегда, бабушка, — что бы я без тебя делала?!

А потом пришла пора позаботиться о рождественских подарках. Ведь бабушка не смогла купить их заранее, у неё не было денег, и она дожидалась Рождественской ярмарки. И вот теперь она лежала в постели и даже пошевельнуться не могла. А ведь Кайсе так безумно хотелось куклу! И не какую-нибудь там, нет, а самую красивую куклу на свете, которая продавалась в лавке Седерлундов на Церковной улице. Бабушка с Кайсой много раз любовались ею. И бабушка потихоньку попросила фрекен Седерлунд попридержать куклу до тех пор, пока она не выручит деньги на Рождественской ярмарке. Эта кукла с закрывающимися глазами, в розовом кружевном платьице, была самой прекрасной из всех, выставленных в лавке.

Но не могла же бабушка послать теперь Кайсу в лавку, чтобы та сама покупала себе рождественский подарок! Да что поделаешь? Иного выхода не оставалось. Зато на какую уловку они пустились, бабушка с Кайсой! Бабушка написала фрекен Седерлунд записку, тайную записку. Начиналась она словами: «Совершенно секретно!» Хотя в этом не было необходимости, ведь Кайса ещё не умела читать. Зажав в кулаке записку, Кайса помчалась к Седерлундам. Фрекен Седерлунд читала записку очень долго и внимательно. Потом она увела Кайсу в одну из внутренних комнат, где так удивительно пахло! Через некоторое время фрекен Седерлунд вошла в комнату, отдала Кайсе большой, хорошо упакованный свёрток и сказала:

— А теперь возьми вот это и сразу же ступай домой, к бабушке! Только смотри не урони!

Нет, Кайса ни разу не уронила свёрток. Она лишь осторожно пощупала его. Ведь ей так хотелось, чтобы там оказалась кукла, но полной уверенности в этом у неё не было.

Кайса и для бабушки тоже купила рождественский подарок — красивые вязаные перчатки, которые той давно уже хотелось приобрести.

Может, кое-кто и думал, что у бабушки с Кайсой не получится настоящего веселого Рождества, а? В таком случае хотелось бы мне, чтобы он заглянул в Сочельник в одно из маленьких окошек их домика! Он бы увидел тогда чистые шторы, домотканые половички и красивую ёлку, стоящую возле бабушкиной кровати. Кайса сама купила её на ярмарке и украсила свечами, флажками, яблоками и леденцами. А ещё он бы увидел Кайсу, сидящую на краешке бабушкиной кровати, и рождественские подарки, разложенные на одеяле. Он увидел бы, как заблестели её глаза, когда она развернула хорошо упакованный сверток и вынула оттуда куклу. Но пожалуй, ещё больше заблестели её глаза, когда бабушка развернула свой подарок.

А на большом круглом столе горели свечи в красном подсвечнике и стояли все рождественские блюда, которые Кайса сама приготовила. Хотя, конечно, бабушка объяснила ей, как что делается.

И ещё Кайса пела бабушке рождественские песни, а бабушка качала головой и приговаривала:

— Какое благословенное Рождество!

Когда же наконец в Сочельник вечером Кайса улеглась на свой диванчик в кухне, она была такой сонной, что, казалось, тут же заснёт, не успев дотронуться головой до подушки. Невнятным голосом прочитала она вечернюю молитву про того ангела, который охраняет их с бабушкой в ночи и ходит дозором вокруг их дома. Уже в полудрёме она бросила беглый взгляд в окно, выходящее в сад. На улице шёл снег, и в тёмном ночном воздухе было белым-бело.

— Ой, бабушка! — воскликнула Кайса. — Ты знаешь, у нас весь сад полон ангелов!

И хотя бабушка лежала в комнате, окна которой выходили на горбатую улочку, она покачала головой и сказала:

— Да, дитя моё, да, у нас весь сад полон ангелов!

Через минуту Кайса Задорочка уже спала.

И произнёс он свои слова по-смоландски, ведь это был единственный язык, который Калле знал, но был это также и единственный язык, который Адам Энгельбрект понимал. Но хотя Адам Энгельбрект и понял Калле, он вовсе не собирался слушаться его. Во всяком случае, не сразу. Пока что он собирался злиться. Однако с забора непрерывно доносился тоненький, нежный детский голосок:

— Подь сюда, я потешу тебя меж рог!

Наверное, долго злиться не так уж весело, как представлял себе вначале Адам Энгельбрект. Он стал сомневаться. А пока Адам Энгельбрект сомневался, он приблизился к забору, где сидел Калле. И Калле почесал его между рогов своими маленькими грязными пальчиками, дружески приговаривая при этом всякие ласковые словечки.

Адам Энгельбрект был несколько смущён тем, что стоит так тихо и позволяет себя чесать. Но тихо он всё-таки стоял. Тогда Калле крепко ухватился за кольцо у быка в носу и перелез через забор в усадьбу.

— Ты с ума сошёл, малыш! — крикнул ему кто-то из взрослых.

А Калле уже медленно и с достоинством вёл Адама Энгельбректа за кольцо прямо к воротам скотного двора. Адам Энгельбрект был большим-пребольшим быком, а Калле был маленьким-премаленьким крестьянским мальчишкой, и выглядела эта пара довольно трогательно, когда она чинно шествовала по усадьбе. Те, кто видел её, всю жизнь потом не могли забыть.

Матадор на испанской корриде не мог бы заслужить более громких криков одобрения, чем те, что получил Калле, когда он возвращался обратно со скотного двора, поставив Адама Энгельбректа в его стойло. Да, громкие крики одобрения и две кроны наличными, да ещё два десятка яиц в кульке — такова была награда юному тореадору.

— Я ж привычен к быкам-то, — объяснил Калле. — Всего лишь чуток доброты — и их запросто можно взять.

Он круто повернулся и отправился домой, в Бэкторп, с двумя кронами в кармане и кульком яиц в руках. Очень довольный этим пасхальным днём.

Так и шагал он, смоландский тореадор, среди светло-пресветло зеленеющих берёз.

Эва медленно плетётся в кухню. А Берит остаётся в беседке из вьющейся зелени и, глядя ей вслед, самодовольно ухмыляется. Бывает иногда, что какая-нибудь из этих больших тарелок выскальзывает из маленьких ручек Эвы и разбивается. Тогда в кухне возникает тётя Грета и начинает изо всех сил трясти Эву. А Берит снова самодовольно ухмыляется. Тётя Эстер треплет Берит по щеке и спрашивает, не замёрзла ли она и не хочет ли надеть кофту.

— Эва! — кричит тётя Эстер. — Принеси Берит кофту!

— Она же сама может её принести, — возражает Эва, сердито глядя в окно на сидящую в беседке Берит.

— Фу, как нелюбезно с твоей стороны! — возглашает тётя Эстер. — Ты же ещё в кухне! А кофта лежит там на диванчике!

Эва откладывает в сторону полотенце и выносит из дома кофту. Берит самодовольно ухмыляется.

— Нет, я не замёрзла! — капризничает она, отталкивая кофту от себя. — Не хочу её надевать!

Эва швыряет кофту на качели и уходит.

— Не нужна мне никакая кофта, слышишь?! — кричит ей вслед Берит. — Унеси её обратно!

Тогда Эва оборачивается. Не говоря ни слова, показывает Берит язык. И уходит.

— Никогда ещё не видала такой дерзкой девчонки! — говорит тётя Эстер тёте Грете.

— Вся в Лену пошла, — объясняет тётя Грета. — Та в детстве была точно такой же, ты ведь помнишь!

— Ну да, зато теперь, в больнице, ей, вероятно, не приходится дерзить, — говорит тётя Эстер, качая головой. — Думаю, она уже не поправится. И тогда придётся тебе мучиться с этой девчонкой. Ведь я не могу взять её, когда снова уеду в Америку.

А Эва стоит в кухне и всё слышит. О, как бы ей хотелось наподдать тёте Эстер, которая болтает, что мама никогда уже не поправится. Мама обязательно поправится. Она обязательно, обязательно, обязательно поправится и тогда придёт и заберёт отсюда «своё Золотко».

— Эва — не слишком приятная компания для Берит, — доносится из беседки голос тёти Греты. — Они постоянно ссорятся, когда вместе играют.

Вот тут тётя Грета права. Они постоянно ссорятся.

Недавно, когда тёти пошли собирать к обеду клубнику, обе маленькие кузины играли вместе в беседке. Эва держала на руках Фиа-Лису. Фиа-Лиса — Эвина кукла. Когда-то это была очень красивая тряпичная кукла с обтянутым розовым трикотажем тельцем и с золотыми локонами. Но со временем она утратила свой розовый цвет, эта Фиа-Лиса, и стала почти чёрной, а от некогда золотых локонов осталось лишь несколько жалких клочков волос. Но Эва всё-таки любит её, ведь Фиа-Лиса — единственное, что сохранилось у Эвы с тех времен, когда её называли «Золотко моё» и целовали в затылок.

Протянув свою тоненькую ручку, Берит ухватила Фиа-Лису за один из её реденьких клочков волос.

— Ку-кла-по-ган-ка, ку-кла-по-ган-ка! — громко и презрительно пропела она.

И тут Эва так вмазала ей, что обе тётки сразу же примчались на помощь, услышав оглушительный рёв малышки Берит.

Тётя Грета крепко схватила Эву за руку и потащила её в зелёный павильон, используемый теперь как сарай, где и оставила среди леек, граблей и прочих садовых принадлежностей.

— Посиди-ка ты здесь, маленькая мерзавка, пока не одумаешься, — сказала она, запирая Эву на замок.

Берит тут же перестала плакать и самодовольно ухмыльнулась. А Эва горько рыдала в старом садовом павильоне. Фиа-Лису тётя Грета вырвала у неё из рук. И теперь кукла лежала на дорожке сада, грустно глядя в синее небо.

— Ку-кла-по-ган-ка, ку-кла-по-ган-ка, — злобно повторила Берит, наступая ногой в сандалии Фиа-Лисе на живот.

На следующий день началась страшная жара. Да-а, жара стоит такая, что Берит с Эвой не в состоянии, как обычно, бежать наперегонки до купальни. Они медленно плетутся рядом с тётями всю эту долгую дорогу через луг к озеру! Ой, какое пекло!

— Кажется, будет гроза, — говорит тётя Эстер.

— Хоть бы только не было грозы! — опасается Эва, на всякий случай накидывая на голову, как капюшон, конец большого купального полотенца.

— Ты что, не можешь обращаться с полотенцем поосторожней? — раздражённо говорит тётя Грета. — Оно у тебя волочится прямо по коровьим лепёшкам.

— Посмотри на Берит, — вторит ей тётя Эстер. — Как аккуратно она повесила полотенце на руку.

Берит самодовольно ухмыляется, стараясь нести своё полотенце ещё аккуратней.

Пока они купаются, из-за леса выплывает большая тёмная туча. Но солнце ещё светит, и жара стоит такая, что едва можно дышать. Дорога до дома кажется страшно утомительной. Луговая тропинка теперь всё время идет вверх.

— К чему нам было это купание? — стонет тётя Эстер. — После него стало ещё жарче, и чувствуешь себя более усталой, чем раньше.

— Как придём домой, — растянусь где-нибудь в тенёчке и отдохну, — говорит Эва кузине.

— И я тоже, — пыхтит Берит.

Туча становится всё больше и больше. Теперь она покрывает уже полнеба.

— Что у нас сегодня на обед, Грета? — спрашивает тётя Эстер, когда они входят через калитку в сад.

— Тефтельки в суфле из ревеня, — отвечает тётя Грета.

Она развешивает мокрые купальники на верёвку, натянутую между яблонями, и отправляется в огород резать ревень. Берит и Эва ложатся на траву за кустом жасмина. Там так тенисто и прохладно! Эва чувствует, что ни за что не сможет подняться с этого места. Фиа-Лиса лежит рядом с ней.

А тётя Грета собирается варить суфле из ревеня. Но подумайте, какая досада! В доме нет ни щепотки картофельного крахмала. А без него сварить суфле просто невозможно. Тётя Грета озабоченно осматривает тёмную тучу на небе и переводит взгляд на девочек за кустом жасмина. Она раздумывает, но совсем недолго.

— Эва! — кричит она, — Ты должна сбегать в магазин! Мне нужен картофельный крахмал!

Эва закрывает глаза. Она очень хорошо слышит тётю. Но ей кажется, что если она будет лежать совсем тихо и с закрытыми глазами, то, может быть, тётя Грета забудет о её существовании. Или может, случится ещё какое-нибудь чудо. А что если тётя Грета поищет получше и обнаружит в доме целые залежи крахмала?!

— Эва! Разве ты не слышишь?! — снова кричит тётя Грета. — Сбегай в магазин за крахмалом!

Эва с трудом поднимается.

— О нет, только, пожалуйста, не с этой угрюмой миной! — язвительно произносит тётя Грета. — Теперь твоя очередь идти в магазин. Берит уже была там в четверг.

Да, это правда, Берит в четверг была в магазине. Но не одна. Тётя Грета возила её туда на велосипеде. Берит сидела у неё за спиной на багажнике. Эва с превеликим удовольствием согласилась бы хоть каждый день ездить в магазин за крахмалом. Ехать на багажнике велосипеда — что может быть лучше?!

А идти до магазина пешком — долго-долго, да ещё по такой жаре, да ещё когда ты так устала.

— Но Грета, — говорит тётя Эстер, — ведь надвигается гроза…

Эве становится страшно. Ей не хочется остаться на улице одной в такую непогоду, это уж точно!

— Ерунда! Если ты поспешишь, ты сможешь вернуться домой до начала грозы! — изрекает тётя Грета, выталкивая Эву из дома.

Но Эва упирается.

— Можно, я хотя бы возьму с собой Фиа-Лису? — спрашивает.

Когда, с тобой Фиа-Лиса, ты не чувствуешь себя такой одинокой. Но тётя Грета говорит, что так дело не пойдёт. Нельзя идти в магазин с такой грязной куклой.

— Нельзя идти с такой куклой-поганкой, — вторит ей Берит из-за куста жасмина.

Эва вспыхивает от гнева, еле сдерживая рыдания. Она поднимает Фиа-Лису, которая всё ещё лежит на траве за кустом жасмина. И усаживает её на веранду, чтобы Фиа-Лиса не промокла, если начнётся дождь.

— Не грусти, Фиа-Лиса, — шепчет она. — Мама скоро вернётся домой.

И уходит. Она медленно бредёт по пыльной просёлочной дороге, ноги кажутся совсем тяжёлыми, словно налитыми свинцом.

— Когда я вырасту большая, то ни за что не стану покупать картофельный крахмал, — думает Эва.

А небо до того потемнело! Эва чувствует себя такой маленькой и испуганной!

И туг вдруг начинается! Едва Эва подходит к большой сосне, что растёт на полпути к магазину, как раздаётся раскат грома. О, какой это страшный грохот! Эва в ужасе вскрикивает. И тут на землю с шумом обрушивается стена дождя. Дождь громко барабанит по земле, и пыльная просёлочная дорога в одно мгновение превращается в огромную лужу. Среди этой воды бредёт Эва. Её голубое ситцевое платьице липнет к телу. С вымокших насквозь волос падают дождевые капли. Падают капли и из глаз. Нет, это даже не капли, это целый поток слёз — горьких слёз печали, отчаяния, страха и одиночества. А вокруг неё всё сверкает и грохочет, и при каждом раскате грома она начинает икать от ужаса. Она бросается бежать. Нет, мама была права, когда говорила, что в грозу нельзя бегать.

Ах, если бы мама была сейчас с ней! Она прижала бы Эву к себе, и они спрятались бы вместе где-нибудь под кустом. И мама согревала бы «своё Золотко», и говорила, что ничего не надо бояться. Мама! Ах, мама!

Эва громко и горько рыдает, но никто её не слышит.

Когда Эва подходит к магазину, гроза стихает. Снова светит солнце, но в воздухе становится прохладно, и Эва в мокром платьице вся дрожит.

— Говоришь, полкило крахмала? — Стоящая на прилавком фру Сванберг с изумлением разглядывает промокшую насквозь малышку. — Крахмал-то — вот он, пожалуйста! Да только как можно было отпускать тебя в такую погоду, бедняжка ты моя?!

Почти всю дорогу до дома Эва бежит без остановки, стуча зубами от холода. И вдруг на обочине дороги возле самой виллы, где живут тётки, она замечает что-то знакомое. Да это же Фиа-Лиса! Насквозь промокшая и ещё более грязная, чем прежде! Бедняжка Фиа-Лиса! Эва с криком бросается к ней. Что они сделали с её дочкой? Её любимую крошку тоже выгнали из дома в такую непогоду! Эва обнимает Фиа-Лису, крепко прижимает её к себе и нежно целует в грязный затылок.

— Не плачь, моя малышка, не плачь, Золотко моё! Мама с тобой! Не бойся! Ведь мама уже с тобой!

Тётя Грета вытерла в беседке мокрые от дождя стол и стулья. И теперь они с тётей Эстер распивают там послеобеденный кофе. Берит пьёт сок. Она самодовольно ухмыляется, вспоминая о кукле-поганке, которую выбросила с веранды на обочину дороги возле самой канавы.

И тут на дорожке сада появляется чья-то фигура. Крохотная, насквозь промокшая фигурка в голубом платьице. Да это же Эва идёт! Это же Золотко! В одной руке она держит пакет с крахмалом, в другой — Фиа-Лису. Её губы плотно сжаты, а глаза широко открыты.

И что же Золотко делает? Она делает нечто ужасное, о чём даже страшно рассказывать! Нечто настолько вопиющее, что тётки буквально подпрыгивают от ужаса! Они никогда этого не забудут, они помнят об этом и много лет спустя, когда Эву после долгого ожидания, после столь долгого ожидания забирает наконец домой выздоровевшая мама. Мама, которая целует её в затылок — и называет «Золотко моё».

Да, вот оно, Золотко-то распрекрасное! Какой чудовищный поступок! Ведь так делать нельзя. Вот уж воистину распрекрасное Золотко!

Она поднималась вверх по дорожке сада. Подойдя к накрытому на веранде столу, она в упор посмотрела на тёток и Берит. Она швырнула пакет с крахмалом на поднос, так что чашки задребезжали. И сказала, очень спокойно и очень разборчиво:

— Плевать я на вас хотела!

В очаге не было заслонки, которую закрывают, чтобы удержать в печи тепло, когда огонь уже потух. Лишь большая дыра темнела вверху, в печной трубе. Через эту дыру и увидел впервые Саммэльагуст месяц на небе. А случилось всё в тот день, когда он встал на камни очага и заглянул под печной колпак. Месяц висел прямо посреди отверстия в трубе. Ну разве это не забавно — смотреть на месяц сквозь печную трубу?

Зимой, по ночам, у них в избушке было холодно. Каждый вечер отец Саммэльагуста нагревал у огня большую овчину, которой укутывал на ночь пятерых своих мальчишек. Под овчиной было тепло и здорово! А вот каково было выползать из-под овчины по утрам — можете себе представить! В избушке стоял такой холод, что в бочке на кухне замерзала вода! Отцу Саммэльагуста приходилось пестиком из ступки колоть в бочке лёд — это первое, что он делал зимой по утрам.

Пестик со ступкой были самыми любимыми игрушками Саммэльагуста. Никаких других игрушек в те времена в маленьких смоландских домишках не водилось. Саммэльагуст называл ступку «большим поездом», а пестик — «малым поездом» и катал их по полу. Но так он играл, когда был совсем маленьким. А как только он чуть-чуть подрос, то нашёл себе множество других забав.

Зимой Саммэльагуст катался с братьями на салазках. Не многим деревенским ребятишкам в Швеции доводилось кататься с таких «горок», как этим мальчикам. Их избушка стояла так высоко! И на целые полмили от неё, до самого железнодорожного поселка внизу, шли сплошные горы ужасающей высоты. Да, поистине это были самые высокие горы в Швеции. И с них мальчишки со свистом съезжали на своих дровнях. Дровни — это большие сани, на которых возят брёвна и дрова.

Надо же, и как только Саммэльагуст и его братья не разбились, катаясь с таких гор! И — знаете что? — кое-где вдоль горного спуска шли отвесные обрывы, и почти под полозьями саней, в которых ехали ребята, мелькали верхушки деревьев, росших на дне оврагов. Править санями надо было умело. Почти на середине горного склона санный путь делал крутой поворот. И представляете, что было бы, если бы дети не сумели свернуть! Сани съехали бы тогда прямо на верхушки деревьев! Но Саммэльагуст и его братья умели сворачивать! В другом месте санный путь шёл через узкий горный проход и был крепко зажат с двух сторон огромными каменными глыбами. Это место называлось очень забавно — «Тиски-Для-Сырной-Запеканки». А почему оно так называлось? И не спрашивайте! Ведь сырная запеканка считается в Смоланде праздничным блюдом, так что горный проход получил прекрасное имя. Саммэльагуст с братьями бодро и уверенно проезжали в санях через «Тиски-Для-Сырной-Запеканки». Они и не думали о том, какое страшное несчастье могло бы произойти, столкнись они здесь с настоящей санной повозкой, с запряжёнными в неё лошадьми. Разминуться друг с другом в «Тисках-Для-Сырной-Запеканки» было невозможно и притормозить на такой скорости — тоже.

Но зима длилась не вечно. Наступало и лето тоже, длинное, тёплое, дивное лето, когда на горных склонах огоньками светилась земляника, ели и сосны благоухали живицей, а в поросших кувшинками озёрах можно было ловить раков.

И по мере того, как проходили лета и зимы, Саммэльагуст всё рос и рос, становился всё выше и выше. И как он умел бегать, этот мальчишка! Шёл он однажды по просёлочной дороге, и нагнала его повозка.

— Не могли бы вы меня подвезти? — спросил Саммэльагуст сидевшего в повозке крестьянина. Ведь так обычно и просят тех, кто разъезжает по дорогам. Но этому крестьянину не хотелось возиться с детьми.

— Нет, не могу! — отрезал он.

Понукая лошадь, крестьянин натянул поводья, и лошадь понеслась вскачь. Саммэльагуст тоже понёсся вскачь. Возле самой повозки. Он всё бежал, бежал и бежал. Крестьянину никак не удавалось его обогнать. Саммэльагуст ни на шаг не отставал от повозки. Увидал крестьянин, что Саммэльагуст не уступает в прыти его лошадям, и остановил повозку.

— Да ты, малец, горазд бегать, — сказал он.

— А то как же! — Тут и Саммэльагуст наконец остановился. Ну и запыхался же он тогда!

Больше всего Саммэльагуст мечтал вот о чём. Он мечтал о кроликах. О двух маленьких, симпатичных, беленьких кроликах, самце и самочке. Потом они выросли бы и принесли ему кучу детишек, множество крошечных крольчат, так что в целом Смоланде ни у кого не было бы столько кроликов, сколько у Саммэльагуста. Всё лето он постоянно думал о них. Он мечтал о них так сильно, так безумно, так упорно, что даже странно было, как это они не выросли перед ним прямо из-под земли.

Саммэльагуст знал, где можно купить кроликов. На одном дальнем хуторе в соседнем церковном приходе. А рассказал ему об этом батрак Пера Юхана из села Верхнее. Но стоили они по двадцать пять эре за штуку. Целых пятьдесят эре — откуда было Саммэльагусту взять такие деньги? С тем же успехом он мог бы мечтать о луне с неба. Просить у отца с матерью не имело смысла. В крошечных избушках Смоланда с деньгами в те времена было туго. По вечерам Саммэльагуст просил Бога, чтобы Тот совершил чудо и послал бы ему какого-нибудь подходящего миллионера. Ведь ясно же, каковы они, эти миллионеры, — разгуливают себе повсюду, набив карманы деньгами, и роняют, где ни попадя, по двадцать пять эре.

Но Бог послал ему не миллионера. Он послал Саммэльагусту оптового торговца Серенсена.

Однажды в июле, в субботу после обеда, Саммэльагуст, ни о чём не думая, сидел на обочине дороги среди подмаренников. Да нет, думать-то он наверняка думал о своих кроликах, которых у него скорее всего никогда не будет, — об этом он часто размышлял. Как, вдруг он услышал вдалеке шум повозки и вскочил, чтобы открыть ворота, одни из многочисленных ворот, преграждавших в те времена путь многим ездокам на смоландских дорогах. Ведь тогда люди так не спешили, и автомобилей ещё в помине не было.

К Саммэльагусту подъезжал оптовик Серенсен в красивых дрожках, с запряжёнными в них двумя лошадьми, Титусом и Юлле, и с кучером на козлах. Оптовик был важной персоной в округе. В посёлке при железнодорожной станции у него был свой магазин, большой магазин. А сейчас он ехал в село, в гости к местному пономарю. Титус и Юлле уже протащили дрожки оптовика вверх по всем горным склонам и холмам. Вот наконец они добрались до дома Саммэльагуста. И теперь, когда самые высокие горные склоны остались позади, почти до самого села шла прямая, ровная дорога. Ровная дорога со множеством преграждавших её ворот. А возле первых из них, распахнутых настежь, стоял маленький мальчик с льняными волосами.

Он вежливо поклонился оптовику. Оптовик, много раз проезжавший по этой дороге, знал, насколько хлопотно кучеру без конца соскакивать с козел и открывать все подряд ворота. Поэтому торговец высунулся из дрожек и приветливо улыбнулся Саммэльагусту.

— Послушай, — сказал он, — Хочешь ехать со мной до села и открывать мне по дороге ворота? За каждые плачу по пять эре.

У Саммэльагуста потемнело в глазах. По пять эре за каждые ворота! Если только он согласится ехать до села! Если согласится?! Да за эту цену он согласен ехать на другой конец света, открывая по дороге все ворота!

Саммэльагуст запрыгнул в дрожки. В глубине души он сомневался, что оптовик сдержит своё обещание. Может, это всего лишь шутка, очередная выдумка взрослого? Но как бы там ни было, а ехать в дрожках — это же целое событие! И потом кто знает, а вдруг оптовик думал, что говорил.

Всю дорогу до села Саммэльагуст лихорадочно открывал ворота. И когда он подсчитал в уме выручку — у него зашумело в голове. Ворот было тринадцать на пути, длиной в полмили, — тринадцать благословенных ворот!

— Ну, — сказал оптовик, когда они подъехали к церкви. — И сколько же ты заработал? Подсчитай-ка сам!

Однако Саммэльагуст никак не решался назвать эту неслыханную сумму.

— Тринадцать раз по пять эре, — продолжал оптовик. — И сколько же это будет?

— Шестьдесят пять, — прошептал Саммэльагуст, побледнев от волнения.

Оптовик Серенсен не шутил. Он достал большое портмонэ и положил в загорелую дрожащую ладонь Саммэльагуста одну блестящую монетку в пятьдесят эре, одну — в десять эре и один пятачок. Саммэльагуст поклонился так низко, что едва не окунулся светлой чёлкой в пыль просёлочной дороги.

И помчался домой. Он пробежал без остановки целых полмили, перепрыгнув через все тринадцать ворот. Ни разу ещё по этой дороге не бегали столь лёгкие ножки.

А дома его с нетерпением ждали братья. Они видели знаменательный отъезд Саммэльагуста в дрожках оптовика.

Но тот, кто на бегу вынырнул из-за поворота, тот, с кого пот лил градом, — разве это бедный смоландский мальчуган по прозванию Саммэльагуст? Нет, это страшный богач, финансовый воротила и толстосум, кроликовый магнат Саммэльагуст, без пяти минут оптовик! Если только можно представить себе такого пыхтящего и сопящего носом оптовика!

Какой триумф! Братья тесно обступили его со всех сторон и всё спрашивали, спрашивали! А какое счастье — вот так разжать ладонь и показать им своё огромное, неслыханное богатство!

В воскресенье утром Саммэльагуст встал пораньше и принялся обустраивать свою ферму. Прежде всего ему предстояло отшагать целую милю до того хутора в соседнем приходе, где продавались кролики. Он так рьяно рвался в путь, так безудержно мечтал о своих кроликах, что даже не догадался захватить с собой хоть пару бутербродов.

Этот день был длинным-предлинным, а путешествие Саммэльагуста — долгим-предолгим. Лишь поздно вечером вернулся он домой. За весь день он не съел ни крошки. И всё шёл и шёл. Он так устал, что едва не падал с ног.

Но в корзинке он нёс своих кроликов. Двух маленьких белых кроликов. Они стоили целых пятьдесят эре. И всё-таки Саммэльагуст не обеднел. У него оставалось ещё целых пятнадцать эре, которые он мог проматывать и на которые мог жутко роскошествовать и в этом году, и даже в следующем.

Ну что ещё можно рассказать о Саммэльагусте? Пожалуй, больше ничего. Да, правда, больше не о чем рассказывать. Думаю, не о чем. Но мне кажется, это так здорово, что Саммэльагуст заработал шестьдесят пять эре! Ой, до чего же здорово, что в те времена в Смоланде было так много ворот!

Итак, Аннастина сидела под столом и покусывала свою косичку. Она всегда так делала, когда о чём-то размышляла.

— Ковылялочка, до Рождества осталась всего неделя. И если Вертушка не поспешит, нам несдобровать!

Ковылялочка испугалась и вытаращила глаза.

— Неужто правда, Аннастина? Неужто нам несдобровать? И почему несдобровать?

— А-а, ерунда! Просто это так говорится, — объяснила ей Аннастина.

Вот теперь Ковылялочка всё поняла. Аннастина иногда говорила: «Я щас лопну от злости!» Но так ни разу и не лопнула. Значит, и это «несдобровать» — тоже не слишком страшно. Однажды Ковылялочка осторожно спросила Аннастину, с сильным треском она думает лопнуть или нет. Но Аннастина ответила, что Ковылялочка ещё несмышлёныш и ничего не понимает.

Аннастина сурово посмотрела кошке Вертушке в глаза и сказала:

— Ну так что? Принесёшь ты нам детишек или нет? Если ты не успеешь до Сочельника, то можешь вообще их не заводить!

— Не говори так, Аннастина, — умоляюще прошептала Ковылялочка. — А то вдруг она и вправду их не заведёт. А я так люблю маленьких котят!

— Н-да, а кто их не любит! — рассудительно заметила Аннастина. — Только Каль-Паралитик любит их больше всех. Но теперь всё зависит от Вертушки…

Казалось, Вертушка поняла Аннастинины слова, потому что тут же обиженно убралась из кухни.

— А что если нам пойти приободрить немного Каля- Паралитика?! — предложила Аннастина.

Ковылялочка чмокнула на прощание свою Викторию, куклу с закрывающимися глазами, и приготовилась сопровождать Аннастину в её «приободрительном путешествии».

Каль-Паралитик жил на самом верху, под крышей, в доме живописца. А живописцем был отец Аннастины и Ковылялочки! Каль-Паралитик со своей мамой снимали у него в мансарде маленькую-премаленькую комнатку с маленькой-премаленькой кухонкой. Калю-Паралитику было шестнадцать лет. В раннем детстве он однажды тяжело заболел, и с тех пор у него парализовало ноги. Так что он постоянно нуждался в некотором «приободрении», ведь его мама работала уборщицей, и он целыми днями был один в своей комнате и даже не мог встать с постели.

— Кроме нас, у него нет ни одной живой души, которая бы его развеселила и приободрила, — удовлетворённо объяснила Аннастина, пока они с сестрой карабкались вверх по лестнице и стучали в дверь к Калю-Паралитику.

Каль очень обрадовался, увидав Аннастину и Ковылялочку.

— Мы идём приободрить тебя, — просопела запыхавшаяся Ковылялочка.

— Вот здорово! — ликующе произнёс Каль, — Что ж, давайте — приободряйте!

— Скоро Рождество, — начала в качестве небольшого предисловия Аннастина. — Правда, это весёлый праздник?

— Ну-у… в некотором роде… — протянул Каль-Паралитик.

— Вроде?! — возмутилась Ковылялочка, — А по мне так очень даже весёлый праздник!

— Что бы ты хотел получить в подарок на Рождество? — спросила Аннастина. — Как всегда, какую-нибудь живность?

— Да, — вздохнул Каль-Паралитик. — Именно — какую-нибудь живность. Но такого подарка мне ни за что не дождаться.

— Все зависит от… — таинственно начала Аннастина и замолчала.

— Все зависит от… — повторила за ней Ковылялочка.

Тут сестры захихикали, а потом долго шептались друг с другом.

— А какую живность тебе хотелось бы? — продолжала свои расспросы Аннастина. — Кого ты больше всех любишь? К примеру, котёнка? Или щенка? Или, может, маленькую змейку? — добавила она, чтобы посильнее запутать Каля-Паралитика, так чтобы он ничего не заподозрил.

— Да ну её, змею-то! — отмахнулся Каль-Паралитик. — Вот котёнка или щенка — это было бы…

Он тоскливо вздохнул. Эх, лежал бы у него на одеяле такой маленький, тёпленький клубочек! Вот и был бы у него друг, о котором он столько мечтал!

— Но может, маленькую змейку тебе всё-таки подарят, — лукаво сказала Аннастина.

И они с Ковылялочкой так расхохотались, что чуть не подавились от смеха.

Но вы подумайте только! Эта кошка Вертушка — какой же она оказалась прохиндейкой! Дни, оставшиеся до праздника, пролетали один за другим, а о котятах не было ни слуху ни духу.

Дожидаясь их, Аннастина с Ковылялочкой пекли пряники, варили ириски с миндалём, даже вышили крестом скатерть для мамы и навели рождественский порядок в кукольном шкафу.

Ночевала Вертушка в мастерской живописца. Но каждое утро приходила в дом за своим завтраком, который давали ей Аннастина и Ковылялочка. И вот однажды Вертушка исчезла. Напрасно Аннастина и Ковылялочка ждали её. Кошка объявилась в доме, только когда они сели обедать. Аннастина толкнула Ковылялочку в бок и указала пальцем на Вертушку. Ковылялочка ничего не поняла.

— Дело ясное, — прошептала Аннастина.

И тут Ковылялочка увидела, как изменилась Вертушка, — она стала совсем другой. Это могло означать только одно. Что у Вертушки появились котята. Ковылялочка так обрадовалась, что уронила на скатерть кусочек черничного суфле.

Но может, они рано радовались? Конечно же, у Вертушки появились котята. Но где она их спрятала? Она была умной мамой-кошкой и рассудила, что лучше всего подождать несколько дней и лишь потом передать своих детишек в крепкие ладошки Аннастины и Ковылял очки. Ах, Вертушка же не знала, что им ужасно нужны котята именно в Сочельник!

— Надо её перехитрить, — сказала Аннастина.

И они с Ковылялочкой стали внимательно следить за Вертушкой. А та нисколько не торопилась возвращаться к своим малышам. Наевшись, Вертушка уютно устроилась в кухне у печки и удовлетворённо заурчала. Первые десять минут Аннастина с Ковылялочкой упорно сидели возле Вертушки. Следующие десять минут они играли под столом в кухне, не выпуская кошку из вида. Потом в кухню вошла мама и спросила, не хотят ли девочки помочь ей соскрести ножом с противня испечённые безе. Сестрички ужасно любили снимать с противня безе, потому что когда какая-нибудь из «безешек» лопалась, им разрешалось тут же съесть её. Но когда противень был разгружен, тут-то и оказалось, что Вертушка исчезла.

— Я щас просто лопну от злости! — возопила Аннастина.

И они бросились в отцовскую мастерскую в поисках кошки. Но нигде даже хвостика её не мелькнуло! Седерквист, помогавший папе в мастерской, расписывал шкаф красивыми розами. Ковылялочка спросила его, не видал ли он Вертушку. Но нет — Седерквист сделал кисточкой мазок — нет, кошки он нигде не видел. Ну что ж, может, посмотреть в дровяном сарае? Или в домашней прачечной? Нет, нигде ни следа Вертушки.

Аннастина уныло вошла в дом и уселась читать библейскую историю. Но Ковылялочка не желала так легко сдаваться. Подумать только, что было бы, если бы она, Ковылялочка, нашла котят! Ковылялочка нахмурилась и принялась размышлять. Где ещё можно их поискать? А поразмыслив, затопотала пухленькими ножками вверх по лестнице на чердак отцовской мастерской. Это предприятие могло оказаться опасным: ведь лестница была такая крутая, а Ковылялочка — такая маленькая. На чердаке валялись пустые ящики, картонные коробки и кучи всякого хлама. А в одном из ящиков, в опилках, уютно устроилась кошка Вертушка и трое её маленьких чёрненьких котят.

— А как мы их назовём? — спросила Ковылялочка через некоторое время, когда они с Аннастиной с триумфом приволокли котят в кухню.

Аннастина снова заглянула в Библейскую историю.

— Седрах, Мисах и Авденаго! — решительно заявила она. — Совсем как тех отроков в печи огненной. Очень звучные имена! Вот этот котёночек с белым пятнышком на лбу будет Седрах. Он самый славный. Его-то мы и подарим Калю-Паралитику!

— Наконец-то у него появится кое-какая живность! — мечтательно вздохнула Ковылялочка.

А Каль-Паралитик даже в Сочельник почти весь день просидел в одиночестве. Его мама должна была вернуться домой только вечером. Время тянулось так медленно. Начинало смеркаться, и Каль-Паралитик раздумывал, зажигать ему свет или нет, как вдруг услыхал на лестнице хорошо знакомый топот.

— А вот и ангелочки летят приободрить меня, — сказал себе Каль-Паралитик, с радостным ожиданием глядя на дверь.

Да, правда, это были почти что ангелочки — они внезапно возникли в дверях. Только ангелочки особые — с весёлыми, сияющими глазами и круглыми, румяными щеками.

Один ангел нёс в руке подсвечник с горящими свечами, а другой — корзинку. Свечи наполнили комнату Каля радостным мерцанием, и здесь сразу же стало по-рождественски празднично.

— А вот тебе кое-какая живность! — восторженно воскликнула Ковылялочка, протягивая Калю корзинку.

— Открой её! — закричала Аннастина. — Там совсем не змея, так что можешь не бояться!

Каль-Паралитик, который так любил всякую живность, сияя от счастья, прижал к груди маленького чёрненького Седраха. Отныне ему не придётся больше сидеть здесь в полном одиночестве!

— Но нельзя же заполонить кошками весь дом, — терпеливо объясняла мама своим девочкам. И теперь в саду живописца под вишнёвым деревом стоит маленький белый крест. А на кресте корявым детским почерком выведена надпись:

«Здесь покоятся Мисах и Авденаго к глубокой скорби Аннастины, Ковылялочки и всех прочих кошков».

— Да пойми ты — это же было не обычное яблоко. Это было чудесное яблоко! Стоило только больному понюхать его, и он сразу же выздоравливал.

— Ничего! Мог бы и касторкой обойтись, я уверен! И на поезд не пришлось бы раскошеливаться. А то, ишь, в чужую страну захотел! Платить такие бешеные деньги за билеты! — серьезно заметил младший брат, расковыривая дырку у себя на чулке, после чего дырка стала ещё больше.

— Принц поехал туда совсем не на поезде, — сказала старшая сестра.

— Не на поезде? Ну и что! Путешествовать на пароходе тоже не дёшево!

— Да не ездил он туда ни на поезде, ни на пароходе! Он туда полетел!

Наконец-то на лице брата появился живой интерес.

— Полетел? На боинге? — спросил он, оставив на минуту свой чулок.

— Ни на каком не на боинге, — недовольно проворчала старшая сестра. — Он полетел в чужедальнюю страну на ковре-самолете.

— Ой, ну перестань! — остановил её младший брат. — Ты думаешь, можно вбивать мне в голову всякую чушь?!

— Да нет! — заверила его сестра. — Так всё и было. Принц просто сел на ковёр и сказал: «Лети, лети за океаны, лети в заморские страны!» Ковёр тут же взвился в поднебесье и полетел над морями, над долами.

— И ты поверила! — с чувством собственного превосходства сказал младший брат. — Сейчас я покажу тебе ковёр-самолет!

Он спрыгнул со стола и уселся перед печкой на маленький домотканый половичок.

— Лети, лети за океаны, лети в заморские страны! — обратился он к половичку.

Но тот и не шелохнулся.

— Вот видишь! — сказал младший брат. — Я так и знал! На простом половике и до Седертэлье не доедешь. Куда уж там — в заморские страны!

— Раз ты такой дурачок, я не буду рассказывать тебе никаких сказок, — обиделась старшая сестра. — И как ты не понимаешь, что это был не простой половик, а настоящий волшебный ковёр, сотканный индийским ведуном.

— А какая разница — кем он был соткан: индийским едуном или малоежкой-шведом? — полюбопытствовал младший брат.

— Прекрати сейчас же свои глупые расспросы! — рассердилась старшая сестра. — Я сказала — ведун, а не едун, а это то же самое, что колдун. Так что принц полетел на ковре — и точка. Он всё летел, летел и летел…

— Какая же ты зануда! Ты так долго рассказываешь, что король сто раз успеет умереть, пока принц вернётся домой с яблоком, — сказал младший брат. — И вообще мне кажется, принц сам слопал яблоко по дороге.

— А вот и нет! — возразила старшая сестра. — Это был добрый и умный принц, а не какой-нибудь там дурачок, вроде тебя. Но прежде чем ему досталось яблоко, он должен был победить могущественного заморского колдуна.

— И за сколько раундов? — поинтересовался младший брат.

— О чём ты говоришь! Не было у них никаких раундов!

— Так он что — сразу влепил колдуну нокаут?

— Будешь ты меня слушать или нет? — возмутилась старшая сестра и продолжала свой рассказ: — Увидав принца, колдун воскликнул: «Ха-ха! Сейчас здесь прольётся кровь христианская!»

— А это ещё что за кровь крестьянская? — удивился младший брат. — Из носа, что ли? Да я бы на месте принца так залепил этому колдуну по носу! Я бы ему показал кровь крестьянскую! Такого бы шороха задал!

— Да-а, для меня это не лучшая забава — рассказывать тебе сказки, — заявила старшая сестра.

— А по-моему, сказка очень даже забавная! — возразил ей младший брат.

— Ну так вот, когда принцу наконец улыбнулось счастье и колдун был убит, он схватил яблоко и прижал его к своей груди.

— Колдун прижал яблоко к своей груди? — удивился младший брат. — Но его же убили!

— Ой! — воскликнула старшая сестра. — О-о-ой!!! Это принц прижал яблоко…

— Принц прижал яблоко к груди колдуна? А это ещё зачем? Хватал бы лучше яблоко да задавал бы стрекача!

— Ты сведёшь меня с ума! — закричала старшая сестра. — Принц прижал колдуна… Нет, что я говорю?.. Яблоко прижало… Фу, ты совсем запутал меня своей глупой болтовнёй, паршивец этакий!

— Не волнуйся, я расскажу тебе, как всё было на самом деле, — успокоил её младший, брат. — Сначала принц прижал яблоко к роже колдуна, а потом колдун прижал половик-самолёт к роже принца. И сказал: «Лети, лети за океаны, лети в заморские страны!» Тогда принц уселся на яблоко и полетел в Седертэлье, а вслед за ним поскакал половик верхом на колдуне, который оказался таким толстомясым едуном, что стоило только понюхать его — и ты здоров! А король, который уже давно скукожился от твоих нудных росказней, прижал колдуна к груди принца, а половик слопал яблоко, и они зажили на славу, все вместе, в счастье и радости!

— Никогда больше не стану рассказывать тебе сказки, — пообещала старшая сестра.

— Правда? — обрадовался младший брат.

Пелле надевает красивое светло-голубое пальто, меховую шапку и варежки. В одну руку он берёт большой бумажный кулёк с мячиком, губной гармоникой и свечкой, а в другую — книжку «Дети гномов». И уходит из дома через кухню, чтобы мама видела, что он переезжает.

— Как, Пелле, ты уже собрался погулять? — спрашивает мама.

Пелле ничего не отвечает, лишь слегка фыркает. Собрался погулять, ха-ха! Если бы она только знала!

Мама замечает наморщенный лоб Пелле и его помрачневшие глаза.

— Пелле, малыш, что случилось? Куда это ты собрался?

— Я уезжаю! — заявляет Пелле.

— Куда? — ахает мама.

— В конфузку, — мрачно сообщает Пелле.

— Пелле, ну как же так? И надолго ты от нас уезжаешь?

— Навсегда! — Пелле угрюмо берётся за дверную ручку.

И пусть теперь папа сваливает вину на кого-нибудь другого, когда потеряет свою самописку!

— Милый, славный Пелле! — говорит мама, обнимая его. — А ты не хочешь остаться с нами? Мы, наверное, бываем иногда несправедливыми, но мы так любим тебя, так любим!

Пелле медлит в нерешительности. Но совсем недолго. Потом он вырывается из маминых объятий, бросает на неё последний укоризненный взгляд и спускается вниз по лестнице.

Мама смотрит на Пелле из окна столовой и видит, как маленькая светло-голубая фигурка исчезает за дверью с вырезанным на ней сердечком.

Проходит с полчаса. И тут мама слышит тихие звуки губной гармоники, доносящиеся из конфузки. Это Пелле играет «Ах, как ты прекрасен, Вэрмланд!»[4]

Конфузка — очень даже уютное место, думает Пелле. Поначалу. Он как можно аккуратнее раскладывает там свои вещи: книжку, мячик и гармонику, А свечечку пристраивает на окне. Мама с папой увидят, как печально она будет светить в Сочельник! Если, конечно, выглянут во двор. Из окна столовой.

В столовой у окна обычно ставят ёлку. Да-а, ёлку! И… и кладут рождественские подарки!

Пелле судорожно сглатывает слюну. Нет, он не станет принимать никакие подарки от тех, кто утверждает, будто он берёт чужие ручки!

Он снова играет мелодию «Ах, как ты прекрасен, Вэрмланд!» А время в конфузке тянется так медленно! Так медленно! Интересно, что сейчас делает мама? Папа тоже должен уже вернуться домой — вот как долго Пелле здесь сидит! Ему бы очень хотелось подняться вверх по лестнице и посмотреть, сильно ли они плачут. Но чтобы зайти домой, нужно придумать какой-нибудь предлог. А это так трудно! И тут он придумывает вот что. Он быстро откидывает крючок и идёт, нет, он почти бежит про двору к дому, стремительно взлетает вверх по лестнице.

Мама все ещё в кухне.

— Мама, — запыхавшись, говорит Пелле, — если мне придут рождественские открытки, скажи почтальону, что я переехал.

Конечно, мама всё ему скажет, она обещает. Пелле медленно плетётся к входной двери. Ноги кажутся такими тяжёлыми!

— Пелле, — говорит мама этим своим нежным голосом. — Скажи, Пелле, а что нам делать с твоими рождественскими подарками? Послать их тебе в конфузку или ты сам придёшь к нам и заберёшь их?

— Не нужно мне никаких подарков! — твёрдо отвечает Пелле.

— Ах, Пелле, какое же печальное нас ждёт Рождество! — говорит мама. — И никто-то не зажжёт нам ёлку. И никто не откроет дверь Деду Морозу. И не будет с нами нашего Пелле!

— Поищите себе другого сына, — хрипло говорит Пелле.

— Ни за что на свете! — отвечает мама. — Никто нам не нужен, кроме Пелле! Одного Пелле, одного только Пелле любим мы так сильно!

— Ну да? — голос Пелле ещё больше хрипнет.

— И мы с папой будем сидеть здесь целый Сочельник и плакать. И не надо нам зажигать никакую ёлку! Ох, как же мы будем плакать!

И тут Пелле прислоняется головой к двери и тоже плачет. Из его груди вырываются такие громкие, такие душераздирающие, такие пронзительные рыдания! Ведь ему так жалко папу с мамой! И когда мама обнимает его, и он утыкается мокрым лицом ей в шею, он начинает плакать ещё сильнее, так что мама насквозь промокает от его слёз.

— Я прощаю вас, — всхлипывая, шепчет Пелле.

— Спасибо, милый Пелле, — говорит мама.

Через много-премного часов папа возвращается домой из конторы и, кдк всегда, кричит ещё в коридоре:

— Где мой малютка Пелле?

— Здесь! — звонко откликается Пелле и бросается в папины объятия.

Наверное, надо было родиться в крошечном домишке на чужой земле и иметь шестерых братьев и сестёр, дерущихся за редкие здесь лакомства, чтобы так сильно обрадоваться маленькой зелёной подарочной коробочке. Но тому, кто почти никогда не получал ни единой карамельки, такая коробочка, полная марципановых свинок, могла показаться сказочным великолепием.

Мэрит быстро съела весь марципан. А коробочку с колечком спрятала. Это стало ей тайным сокровищем, с которым она никогда не расставалась.

Нет, Юнас Петтер и в самом деле не знал, что он сделал, подарив Мэрит коробочку. Потому что с тех пор она почти неотступно следовала за ним с упорным обожанием, которому Юнас Петтер не придавал большого значения. Правда, она никогда не заговаривала с ним, лишь держалась от него поблизости, и лицо её всякий раз расцветало улыбкой, когда он смотрел в её сторону. Мальчишки это заметили и стали его дразнить.

— Ха-ха, Мэрит влюбилась в Юнаса Петтера! — кричали они.

И тут Юнас Петтер разозлился. Но не на мальчишек — вот странно! А на Мэрит.

— Чё лыбишься? — сердито сказал он ей.

Тогда Мэрит смутилась, и улыбка исчезла с её лица. Но ненадолго. Когда в следующий раз Юнас Петтер снова взглянул на неё, лицо Мэрит выражало всё тот же восторг!

Однажды перед самым Рождеством учительница читала в классе сказки. Книга, которую она им читала, — о, это был чудесный сборник сказок! Со множеством красивых картинок!

— Посмотрите! — громко сказал вдруг Юнас Петтер. — Эта сказочная принцесса как две капли воды похожа на Мэрит!

Все в классе рассмеялись и тут же согласились с ним — да, правда, сказочная принцесса была очень похожа на Мэрит! И учительница тоже это заметила. А Мэрит покраснела, сидя за своей партой.

На перемене Юнас Петтер случайно оказался поблизости от Мэрит и чуточку лукаво сказал:

— Принцесса Мэрит!

Мэрит снова покраснела. А Юнас Петтер убежал заниматься более важными делами — бросать камешки в школьный флагшток и мериться силами с беззубым мальчишкой по имени Гарри.

Мэрит ещё долго после этого размышляла о том, что похожа на сказочную принцессу из книжки.

Время шло, и вот наконец наступила весна.

А когда наступает весна, в детей словно что-то вселяется.

«Мне кажется, дети стали совсем невменяемыми», — говорит каждый взрослый, когда оказывается, что его чада по весне ни единого дня не могут прийти домой вовремя. И взрослые правы. Дети становятся совершенно невменяемыми. Они живут какой-то удивительной жизнью, забыв о времени и о часах. Обычно это начинается в марте, когда тает снег. По дороге от школы до дома у детей появляется столько новых забав. Большие лужи на дорогах, которые можно так пробороздить ногами, что вода начинает кипеть и плескаться вокруг сапог. Иногда вода в лужах и канавах подёргивается тонким ледком, который обязательно надо разбить, чтобы слышен был громкий хруст. На всё это требуется время — взрослые должны понимать, а не шуметь, что обед остывает. В апреле становится ещё похлеще. На всех лугах бегут-шумят ручьи, кое-где образуются настоящие водопады, которые надо обследовать, чтобы узнать, можно ли через них прыгать. А иногда начинается такое веселье, когда кто-нибудь падает в воду и промокает насквозь. Потому что более или менее мокрыми в это благодатное время бывают все дети. Талая вода — какое счастье! — заливается в резиновые сапоги. Ну а уж если кто-нибудь шлёпнется в воду и весь вымокнет до нитки, тут уж начинается такое ликование, что детский смех разливается и журчит по всей округе так же бурно и весело, как весенние ручьи. А позднее, в мае, ну кто может вернуться вовремя к обеду и ужину?! Ведь тогда во всех крестьянских дворах, на всех хуторах рождаются ягнята и щенки, а на полях расцветают весенние первоцветы, и тёплое майское солнце ласково светит на всех «индейцев» и «бледнолицых», которые прячутся в кустах.

В тот год выдалась необычайно ранняя весна. Ах, как Мэрит было весело в эту её последнюю весну! Она следовала по пятам за Юнасом Петтером, как маленькая радостная собачонка. А Юнас Петтер попал в бурный водоворот — предводитель мальчишек, он лазал со своим отрядом по всем окрестным горам и холмам.

Восхождение на горы тоже является для детей необходимым занятием по весне. И однажды после обеда в мае весь класс, где учились Мэрит и Юнас Петтер, предпринял такую вылазку в горы. Конечно, горы — это слишком громко сказано. Их вылазка была не настоящим восхождением на вершины, а лишь скромной экскурсией по предгорьям, поросшим сосняком, которые возвышались позади школы. Но были здесь и ущелья, и крутые обрывы, и Юнас Петтер тут же окрестил эти предгорья Гималаями.

— Осторожней, господа, осторожней! — повторял он.

Но он не сказал, что и дамам тоже следует остерегаться.

А он должен был бы это сказать!

Наверху, на взгорье, лежал большущий камень.

— Глядите, ребята! — указал на него беззубый Гарри. — Глядите, эта глыба того гляди сорвётся!

Последним в цепочке восходящих шел Юнас Петтер. Он забыл, что в Гималаях нужна осторожность. Неподалёку на солнцепёке грелась маленькая ящерка. И Юнасу Петтеру захотелось подойти поближе и посмотреть на неё.

А в это время семеро мальчишек обступили едва держащийся на горном склоне валун — должен же он наконец прийти в движение! Он и пришёл. С ужасающей скоростью покатился огромный камень по склону вниз, прямо на Юнаса Петтера.

— Вот чёрт! Берегись! — закричал Гарри.

Но Юнас Петтер ничего не заметил.

Мэрит стояла в двух шагах от него. Она увидела несущийся к ним валун, увидела, как он приближается к склонённой голове Юнаса Петтера.

Юнаса Петтера, который запросто раздавал подарки!

Но зловещий камень даже не коснулся Юнаса Петтера. Его остановило мягкое, хрупкое тело Мэрит. Даже странно было, как подобный пустяк мог его остановить. Вероятно, так случилось потому, что на том самом месте из земли торчал твёрдый край другого камня, послужившего опорой крошечному, хрупкому тельцу девочки. Между этими двумя камнями её и защемило.

Юнас Петтер первым подскочил к Мэрит. На сей раз её лицо не смогло расцвести, как прежде. Лишь слабая улыбка озарила его. Мэрит слегка улыбнулась и закрыла глаза.

Кто может сказать, что Мэрит спасла жизнь Юнасу Петтеру, пожертвовав своей жизнью? И кто может знать, попал бы камень в Юнаса Петтера, если бы продолжал катиться по горному склону? Никто об этом всерьёз не задумывался, а меньше всего — Юнас Петтер.

— Как это случилось? — спрашивали потом взрослые.

Но дети не знали, что им ответить. Они не понимали, отчего камень покатился, или почему он угодил именно в Мэрит.

— Она просто засмеялась и бросилась камню наперерез, — сказала одна из одноклассниц Мэрит.

— Она всегда смеялась, эта девчонка! — с досадой произнес Юнас Петтер.

— Смотрите-ка, что лежало у неё в кармане фартучка! — сказала районная медсестра, прибывшая на место происшествия. — Жестяная подарочная коробочка! Она совсем расплющилась! Ой-ёй-ёй! Бедное дитя!

А дома, в серой избушке, отсутствие Мэрит было не слишком заметно. Просто в кровати, где всегда спали трое ребятишек, в ту ночь лежали только двое. Вот и вся разница. Нет, её отсутствие не было слишком уж заметным.

И вот наступило воскресенье. То воскресенье, когда Мэрит должны были хоронить. Во главе школьной колонны шёл Юнас Петтер со шведским флагом. Стояла жара. На холме у церкви в знойном мареве курились березы. Весенние первоцветы и ландыши, зажатые в детских руках, повесили головки. Священник вытер пот со лба белым носовым платком и сказал слова утешения всем, кто оплакивал Мэрит. А её и в самом деле оплакивали. Мать с отцом, младшие братья и сестры, одетые в чёрное, учительница — все-все! Тут же, чуть поодаль от других, толпились её одноклассники. «Цветут прекрасные долы, сулят они сердцу покой», — пропели дети чистыми, ясными голосами. Им было так грустно, что Мэрит умерла.

А потом, когда всё закончилось, они гурьбой отправились к сложенным в штабеля дровам, чтобы взглянуть на птичье гнездо, которое Юнас Петтер там обнаружил. О, это было такое славное гнёздышко, и в нем лежало пять маленьких голубых яичек. Светловолосые головки детей вплотную придвинулись друг к другу — всем хотелось получше рассмотреть это прелестное гнёздышко.

И больше никто из них уже не думал о Мэрит.