Не знаю, право, с чего и начать свою историю. Может быть, с того дня, когда я видела венчание Нэйпира и Эдит в маленькой церкви в Ловат-Милле? Или когда я уже сидела в поезде, увозящем меня на поиски следов исчезновения моей сестры Ромы? Так много произошло еще до этих по-своему важных событий; пожалуй, следует начать с поезда, поскольку как раз к этому времени я окончательно запуталась.

Рома, моя практичная сестра, на которую всегда можно положиться, исчезла… Сразу возникло множество вопросов, больше предположений, но ничего определенного в отношении того, куда она могла пропасть. Я считала, что разгадку этой тайны следовало искать там, где ее видели в последний раз, и что именно мне предназначено выяснить, что же с ней случилось. Как ни странно, но тревога за Рому помогала мне держаться в тот трудный период жизни: в поезд села одинокая, лишившаяся всего женщина с разбитым сердцем, которую можно было бы назвать сентиментальной и которая в действительности не была такой. Я себя считала циником, по крайней мере, верила в это. Жизнь с Пьетро сделала меня такой. И вот я одна, без Пьетро, растерянная, с крохотной суммой денег, несусь куда-то по течению, подобно обломку дерева, воспользовавшись возможностью, которая показалась мне перстом судьбы.

Когда стало ясно, что надо что-то предпринять, чтобы нормально питаться и иметь прочную крышу над головой, я попыталась взять несколько учеников, и мне это удалось, но денег, зарабатываемых уроками, не хватало. Я верила: со временем сложится своя “клиентура” и даже случится обнаружить юного гения, который сделает мою жизнь стоящей, — но пока бесконечные “Колокольчики Шотландии” в ужасно хромающем исполнении учеников продолжали терзать мой слух, а начинающий Бетховен так и не объявлялся на табурете у фортепьяно.

Я была женщина, уже попробовавшая жизни вкус, и он показался мне горьким; хотя нет, пожалуй, горько-сладким, какой всегда и бывает жизнь. Но сладость ее ушла, а горечь осталась. Со мной остались и мои сомнения, и опыт; о чем свидетельствовал толстый золотой ободок на безымянном пальце левой руки. Слишком молода, чтобы испытывать такую горечь? Мне исполнилось уже двадцать восемь лет, но, согласитесь, в этом возрасте все-таки рано становиться вдовой.

Поезд шел по живописным местам графства Кент, этим “садам Англии” с их недолговечной бело-розовой кипенью цветущих вишен, слив и яблонь, пустыми еще хмельниками с мелькающими кое-где трубами сушилок для хмеля, — и вот нырнул в тоннель, чтобы через несколько мгновений ворваться в неяркое солнце раннего мартовского вечера. Берег от Фолкстона до Дувра был девственно белым на фоне серо-зеленого моря, и резкий восточный ветер бешено гнал по небу несколько серых облаков. Мчавшиеся по морю волны с треском разбивались об утесы, брызги от них сверкали, как серебро.

Может быть, и я, как этот поезд, вырвусь, наконец, из темного тоннеля своей жизни на солнечный свет?

Именно подобные фантазии могли вызвать насмешку Пьетро. Он часто повторял, что за моей светской сдержанностью скрывается весьма романтическая натура.

И сразу еще сильнее ощутилась жесткость пронизывающего ветра, переменчивость неяркого солнца и непредсказуемость моря.

Снова нахлынуло горе, знакомая боль — от несбывшихся надежд, желаний, и лицо Пьетро выплыло из прошлого, как бы говоря: “Новая жизнь? Ты имеешь в виду, жизнь без меня. Ты надеешься от меня убежать?”

Ответ мог быть только отрицательный. Нет. Никогда. Ты всегда будешь здесь, Пьетро, со мной. Убежать невозможно… даже в могилу.

В гробницу прозвучало бы гораздо лучше, — легкомысленно подумала я тут же. Как-то больше похоже на «Гранд опера». Так мог бы пошутить сам Пьетро, мой возлюбленный и мой соперник, человек, который чаровал и резал правду, язвил, воодушевлял и уничтожал. Убежать невозможно. Он всегда будет рядом, в тени, этот человек, ни с которым, ни без которого счастье невозможно, как и бегство.

Но я отправилась в это путешествие не для того, чтобы думать о Пьетро. Моя цель была — забыть его. Я должна, должна думать о Роме.

Теперь надо бы сказать несколько слов о предыдущих событиях, о том, как Рома оказалась в Ловат-Милле и как мы с Пьетро познакомились.

Рома на два года старше меня, и нас было только двое у родителей. И отец, и мать были фанатично преданы науке, и какие-нибудь археологические древности брали верх над их родительскими чувствами. Они постоянно пропадали на своих “черепках”, и их отношение к нам носило характер скрытой благосклонности, по меньшей мере ненавязчивой и потому не лишенной приятности. Мать была своего рода феноменом, ибо для того времени женщина, принимающая участие в археологических исследованиях, — явление необычное, но именно благодаря своей увлеченности она и познакомилась с отцом. Они поженились, думая, что впереди их ждет жизнь, полная исследований и открытий, и наслаждались ею поначалу, пока эту жизнь не прервало сперва рождение Ромы, а потом и мое. Нельзя сказать, что наше появление на свет вызвало у них восторг, но свой долг по отношению к нам они решили выполнять, и потому с очень юного возраста нам показывали изображения кремневого и бронзового оружия, найденного в Британии, и ожидали от нас интереса, который большинство маленьких детей проявило бы к непонятным зазубренным предметам. Вскоре стало ясно, что Роме это и в самом деле интересно. Для меня отец делал скидку на возраст. “Это придет, — говорил он. — В конце концов, Рома на два года старше. Взгляни, Каролина, настоящая римская ванна. Почти неповрежденная. Что ты об этом думаешь, а?”

Рома была их любимицей. Нельзя сказать, что она особенно выставляла напоказ свой интерес, но ей и не нужно было притворяться: всепоглощающая страсть уже зародилась в ее сердце. Тогда я решила, что должна попытаться обрести собственную ценность в глазах родителей, хотя это решение и было, возможно, несколько циничным для такого юного существа. Могла ли я соперничать с изящным двойным ожерельем бронзового века? Не думаю. Ни в какое сравнение не шла я и с мозаичным римским полом. Кремневое рубило каменного века? Пожалуй, поскольку они очень часто попадались.

— Как бы я хотела, — часто говорила я Роме, — чтобы наши родители были обычными людьми. Пусть бы они иногда сердились, может быть, даже били, — для нашей же, разумеется, пользы, как обычно потом оправдываются все родители. Это было бы довольно забавно.

Рома же резко возражала в своей прозаически-трезвой манере:

— Не говори глупостей. Ты бы взбесилась, если б тебя хоть пальцем тронули. Брыкалась бы и визжала, я тебя знаю. Просто тебе хочется того, чего нет… Папа обещал взять меня на “черепки”, когда я стану постарше. — Ее глаза сияли. Она с явным нетерпением ждала этого дня.

— Нам постоянно твердят, что мы должны подрасти, чтобы делать полезную работу.

— Пожалуй, так оно и есть.

— Да, но это означает только одно: мы должны вырасти и стать археологами.

— Нам повезло, — констатировала Рома. Она не говорила, а именно констатировала, настолько была убеждена в правильности сказанного ею. Но надо отдать должное: она и не высказывалась, пока не обретала уверенность. Такой уж была Рома.

Я же была эксцентричной, легкомысленной, предпочитала играть словами, а не ископаемыми останками и всегда находила нечто забавное именно в тот момент, когда следовало сохранять серьезность. Так что я не очень-то подходила собственному семейству.

Мы с Ромой часто бывали в Британском музее, с которым был связан наш отец. Особое удовольствие мы получали оттого, что свободно могли проходить в святая святых музея. Помню, как я бродила по этим священным камням, останавливалась и, прижав нос к холодному стеклу витрин, старалась получше рассмотреть старинное оружие, глиняную посуду, драгоценности. Рома была в восторге от них; позднее она даже носила чудные четки, обычно из плохо обработанной бирюзы, или янтаря, или грубо отшлифованного темно-красного халцедона. Вообще, ее украшения всегда выглядели какими-то доисторическими, будто их откопали в древней пещере. Думаю, именно поэтому они и шли ей.

Потом я обнаружила кое-что интересное и для себя. Сколько помню, меня всегда привлекали звуки: капающей воды, играющего фонтана, цоканье лошадиных копыт по мостовой, призывы уличных торговцев. Мне нравился шум ветра в ветвях грушевых деревьев в крохотном, обнесенном стеной садике нашего дома, находившегося неподалеку от музея, крики детей и пенье птиц весной, неожиданный лай собаки. Музыка слышалась мне даже в капанье воды из крана, которое других так раздражает. Всего пяти лет от роду я уже могла подобрать несложную мелодию и, случалось, часами восседала на высоком табурете у фортепьяно, наслаждаясь чудом звуков, создаваемых мною, моими ручками, тогда еще едва утратившими детскую пухлость. “Да пусть ее, лишь бы не проказничала…” — пожимали плечами няньки.

Родители, заметив наконец мою страсть, не проявили большой радости. Конечно, это была не археология, но все же достойная замена, а принимая во внимание все происшедшее в последующие годы, придется, боюсь, признать, что мне были предоставлены все возможности.

Тем временем Рома продолжала радовать родителей; даже свои школьные каникулы она проводила с ними на “черепках”. Я же занималась музыкой и оставалась дома на попечении нашей экономки, чтобы практиковаться в игре на фортепьяно. Я делала заметные успехи, и мне взяли самых лучших учителей, хотя мы были небогаты. Жалованья отца едва хватало на жизнь, тем более что большую часть своих доходов он тратил на раскопки. Рома изучала археологию, и родители часто говорили, что Рома пойдет значительно дальше них, ибо помимо последних открытий она хорошо знала не только историю, но и методику археологических исследований.

Я часто слышала, как они разговаривали. Эти разговоры звучали прежней тарабарщиной, но парией я себя больше не чувствовала: ведь все прочили мне успех. Уроки были в радость и мне, и моим учителям, и сейчас, когда я вижу на клавишах эти спотыкающиеся ученические пальцы, то всегда вспоминаю те дни, когда открывала совершенно новые чувства — полного наслаждения и удовлетворенности. Я стала более терпимой к родным, понимая теперь, что они испытывали ко всем своим каменным и бронзовым штукам. Жизнь действительно приготовила мне подарок. Это Бетховен, Моцарт и Шопен.

Когда мне исполнилось восемнадцать, я поехала учиться в Париж. Рома уже училась в университете, и, поскольку все каникулы она по-прежнему проводила на “черепках”, виделись мы редко. Отношения у нас всегда были хорошими, хотя и не очень близкими: слишком разными были наши интересы.

Именно в Париже я и встретила Пьетро, пылкого латинянина, наполовину француза, наполовину итальянца. Нашему преподавателю музыки принадлежал большой дом недалеко от улицы Риволи, в котором мы, студенты, и жили. Мадам, его жена, держала пансион, а это означало, что все мы время от времени собирались под одной крышей.

Какие же это счастливые дни, когда мы гуляли в Буа, присаживались за столики уличных кафе, шумно обсуждая свое будущее. Каждый верил в свою избранность и в то, что в один прекрасный день наши имена прогремят по всему миру. Пьетро и я, оба честолюбивые и решительные, оказались самыми многообещающими студентами. Все началось с соперничества, но вскоре мы поняли, что совершенно очарованы друг другом. Мы были юны, а весенний Париж — лучшее место для влюбленных, и мне казалось, что до этого времени я и не жила по-настоящему. Я впадала то в экстаз, то в отчаяние и говорила себе: “Это и есть счастье”. Я жалела всех, кто не учился музыке в Париже и не был при этом влюблен. Пьетро был беззаветно, фанатично предан музыке. В глубине души я сознавала его превосходство, и потому он значил для меня все больше и больше. Мы были совершенно разными по характеру. Я изображала обособленность, которой не испытывала, хотя вначале была такой же увлеченной и решительной, как и он. Его же, хотя он все понимал, эта моя скрытность и раздражала и завораживала. В своей преданности музыке он был совершенно серьезен, я же могла сколько угодно притворяться легкомысленной. Впрочем, я хорохорилась редко, он же только это и делал, так что моя безмятежность выглядела постоянным вызовом: его настроение менялось каждый час. Он мог вспыхнуть огромной радостью, причиной которой являлась его вера в собственную гениальность, и тут же, без перехода, впасть в отчаяние, потому что сомневался в своем божественном и недоступном для других даре. Как и многие артисты, он бывал совершенно безжалостным и неспособным скрывать зависть. Когда меня хвалили, он замыкался в себе, злился и старался сказать какую-нибудь колкость. Если же я играла плохо и нуждалась в утешении, то он был само сочувствие. В такие минуты не было человека добрее, и именно за это сочувствие и абсолютное понимание я его и любила. Ах, если б я могла тогда видеть его так же ясно, как вижу сейчас этот призрак, не покидающий меня никогда!

Мы стали ссориться.

— Прекрасно, Ференц Лист, — кричала я ему, бывало, когда он, играя одну из Венгерских рапсодий, колотил по клавишам, откидывая назад свою львиную голову, и пытался, впрочем, небезуспешно, подражать самому маэстро.

— Зависть пагубна для артиста, Caro[1].

— Ты-то с ней накоротке.

Он пропустил колкость мимо ушей.

— В конце концов, многое можно простить величайшему артисту. В свое время ты в этом убедишься.

Он оказался прав. Я убедилась.

Он говорил, что я прекрасный исполнитель, что отлично играю на фортепьяно упражнения, но артист — это творец.

— Так что ж, разве это ты сочинил пьесу, которую только что играл? — парировала я.

— Если бы ее автор услышал мое исполнение, он бы понял, что жил не напрасно.

— Хвастун, — насмехалась я.

— Нет, просто я уверен в себе, Caro.

Это было шуткой только наполовину, Пьетро, действительно, уверен в себе. Он жил ради музыки, но я не переставала дразнить его. Я упорствовала в соперничестве, и вела себя так, может быть, потому, что подсознательно понимала: именно соперничество и привлекало его в наших отношениях. Нельзя сказать, что я не желала ему самого шумного успеха. Нет, я любила его, я была готова пожертвовать для него своими собственными устремлениями. Наши ссоры являлись своего рода любовной игрой, а иногда мне казалось, что его желание непременно доказать свое превосходство было неотъемлемой частью его любви ко мне.

Оправдываться бесполезно. Все, что Пьетро говорил мне, правда. Я действительно была исполнителем, прекрасно игравшим фортепьянные упражнения, а не артисткой, ибо артисты не позволяют себя увлечь сторонним желаниям и чувствам. Я не работала над собой. В какой-то определяющий момент развития своей карьеры я проявила нерешительность, потерпела неудачу, и надежды, которые я подавала, так никогда и не оправдались. Пока я мечтала о Пьетро, Пьетро мечтал о славе.

Жизнь моя неожиданно расстроилась. Позднее я обвиняла в случившемся свою судьбу. Мои родители уехали в Грецию на очередные раскопки. Рома собиралась отправиться с ними, поскольку была уже вполне оперившимся археологом, но неожиданно написала, что у нее поручение в Уолле и поехать с родителями не сможет. Если бы она отправилась с ними, то мне, возможно, не пришлось бы ехать в этот Ловат-Милл: я и представить не могла, что в таком месте окажется что-нибудь значительное.

Родители мои погибли в железнодорожной катастрофе на пути в Грецию. Я приехала домой на похороны, и мы с Ромой провели несколько дней в нашем старом доме около Британского музея. Потеря меня потрясла, а бедная Рома, которая была очень близка с родителями, сильно тосковала. Тем не менее она не утратила философский взгляд на мир. “Они прожили счастливую жизнь и даже умерли вместе, — говорила она. — Одному из них пришлось бы худо, останься он в живых”. Преодолевая горе, она сделала необходимые приготовления и вернулась к работе в Уолле. Она была практична, педантична и, в отличие от меня, никогда не позволила бы себе запутаться в чувствах. Она предложила продать наш дом и обстановку, а полученные деньги разделить. Выручили мы немного, но эти средства позволили мне закончить музыкальное образование, и я благодарна за это.

Смерть всегда является ударом, и я вернулась в Париж в смятении и растерянности. Я много думала о родителях и испытывала благодарность за все то, что мне дали. В конце концов, сказала я себе, это ведь из-за своей утраты моя жизнь сложилась подобным образом. Пьетро ждал меня. Он превзошел всех нас в мастерстве и держался теперь сдержанно: он уже начал выстраивать между собою и нами ту пропасть, которая всегда отдаляет гениального артиста от просто талантливых.

Он сделал мне предложение. Сказал, что любит и что за время моего отсутствия понял, как сильно любит. Когда он увидал меня, потрясенную смертью родителей, то самым сильным его желанием было защитить меня, сделать снова счастливой. Стать женой Пьетро! Пройти по жизни вместе с ним! Это наполняло меня радостью, хоть я все еще оплакивала родителей.

Наш преподаватель музыки знал, что происходит; ведь он внимательно наблюдал за нами все это время. Он-то понимал, что мне нужно пройти долгий путь, чтобы добиться успеха, а вот Пьетро обещал вскоре стать одной из самых ярких звезд на музыкальном небосклоне. Теперь я понимаю, что учитель спрашивал себя, будет ли брак для Пьетро опорой или обузой в его музыкальной карьере. А я? Ну что ж, ведь просто способный исполнитель всегда уступает гению.

Мадам, жена учителя, была более романтична. Она улучила минутку, чтобы поговорить со мной наедине.

— Итак, ты любишь его? — сказала она. — Ты любишь его настолько, что хочешь выйти за него замуж?

Я с пылкостью ответила, что люблю его до самозабвения.

— Погоди. Ты недавно пережила сильное потрясение. Тебе надо все обдумать. Понимаешь, что это значит для твоей карьеры?

— А что это должно значить? Все будет прекрасно. Два музыканта вместе.

— Таких музыканта, — напомнила она мне. — Он жаден до успеха, как и все артисты. Я-то его хорошо знаю. Он, конечно, великий артист. Маэстро убежден, что он единственный гений среди вас. Твоя карьера, дорогая моя, отойдет на второй план. Если ты выйдешь за него, станешь хорошей пианисткой, даже, без сомнения, очень хорошей. Но с мечтами о большом успехе, о славе и богатстве придется распрощаться. Об этом ты думала?

Я была молода, влюблена и, конечно, не поверила ей. Двум честолюбцам действительно трудно жить в согласии, но там, где другие терпят неудачу, мы-то преуспеем.

Пьетро рассмеялся, когда я рассказала ему о предостережении мадам, и я посмеялась вместе с ним.

— Жизнь по-прежнему чудесна, — уверял он меня. — До конца наших дней, Caro, мы будем работать вместе.

Итак, я стала женой Пьетро и быстро поняла, что не следовало с такой легкостью отвергать советы мадам. Я перестала думать о себе. Мои стремления изменились: я уже не ощущала такой настоятельной потребности в собственном успехе. Я желала его лишь для Пьетро и в течение нескольких месяцев верила, что достигла цели в жизни: быть с Пьетро, работать с Пьетро, жить для Пьетро. Но как же я могла быть настолько глупой, чтобы воображать, будто жизнь пойдет как в сказке: “Они сыграли свадьбу и зажили себе счастливо и благополучно”?

Первый же концерт Пьетро решил его судьбу: ему бурно аплодировали. То были дивные дни исполнившейся мечты, когда он шел от успеха к успеху… Но жизнь с ним отнюдь не стала для меня легче. Он требовал, чтобы ему служили, ведь он был артистом, а я — всего лишь имела музыкальное образование, достаточное, чтобы выслушивать его планы и внимать его игре. Успех превзошел даже самые смелые мечты Пьетро. Теперь-то я ясно вижу: он был еще слишком молод, чтобы совладать с тем вниманием, которое ему оказывали. И неизбежно было появление удушающей лести и тех, кто эту лесть источал: женщин, молодых, красивых и богатых… И все-таки самой отдаленной частью своей души он желал только меня, единственную, к которой всегда мог вернуться, которая и сама была почти что артисткой и которая так хорошо понимала все капризы его артистического Я. По-своему он меня любил.

Будь у меня другой темперамент, мы бы ужились. Но кротость — качество, которым я никогда не обладала. Я не была податливой глиной, о чем не упускала случая ему напоминать. И вскоре горько пожалела, что так опрометчиво оставила свою карьеру. Я снова начала упражняться. Пьетро смеялся надо мной. Думала ли я, что, вот так упустив Музу, стану умолять ее вернуться, потому что буду снова нуждаться в ней? Судьба давала мне шанс, но я его отвергла, и теперь из меня может получиться в лучшем случае только хороший исполнитель. Пьетро оказался прав.

Мы постоянно ссорились. Я говорила, что не останусь с ним, и действительно мечтала уйти, хорошо понимая, что не сделаю этого никогда. Понимал это и он, несмотря на все свои безумства. Я беспокоилась за его здоровье, так безрассудно им растрачиваемое и потому сильно пошатнувшееся в последнее время. Я заметила у него небольшую одышку, но на мое замечание он лишь пренебрежительно пожал плечами.

Пьетро выступал с концертами в Вене и Риме, Лондоне и Париже, и о нем уже начинали говорить. Он воспринимал свой успех как нечто само собой разумеющееся, становился все высокомернее и заносчивей, но притом с жадностью впивался в каждое напечатанное о нем слово. Ему очень нравилось видеть, как я наклеиваю в альбом газетные вырезки о нем. Вот это он и считал по праву моим местом в своей жизни: преданная возлюбленная, оставившая свою собственную карьеру ради его славы. Но, как и все остальное, этот альбом был для него сомнительным благом, ибо малейшая критика могла повергнуть его в такую ярость, что жилы выступали на висках, а дыхание прерывалось.

Он работал с усердием и с неменьшим усердием отмечал свои концертные успехи застольями, которые затягивались далеко за полночь. Вставать же для многочасовых упражнений ему приходилось рано. Его окружали льстецы и низкопоклонники, но он, похоже, нуждался в них, чтобы поддерживать свою веру в себя. Я ругала его, не понимая, что он слишком молод и что огромный успех в юном возрасте — скорее трагедия, нежели благо. Это была ненормальная, беспокойная жизнь, за которую я поняла, что он никогда не даст мне счастья, но и жизнь без него я страшилась даже представить.

Мы отправились в Лондон, где он должен был дать несколько концертов, а у меня появилась счастливая возможность повидаться с Ромой. У нее была квартира около Британского музея, в котором она работала, когда не уезжала на раскопки.

Она была все такая же независимая и здравомыслящая, носила свои чудные доисторические браслеты, позванивавшие при движении, а на шее — ожерелье из непрозрачных неровных темно-красных халцедонов. С какой-то живой печалью вспоминала она наших родителей, расспрашивала и о моих делах, но я, конечно, не смогла рассказать ей всего. Я видела: она считает странным то, что, потратив столько времени и сил на учебу, я оставила профессию, и все это — ради замужества. Но Рома всегда была самой терпимой из всех, кого я знала, и никого никогда не осуждала.

— Как хорошо, что ты застала меня здесь. Через неделю я уже уезжаю. Собираюсь в Ловат-Милл[2].

— На мельницу?

— Это просто название. Местечко находится на побережье Кента, недалеко от древнего лагеря Цезаря. Мы обнаружили там развалины римского цирка, и я уверена, что там можно найти еще много интересного, поскольку, как ты знаешь, такие цирки всегда находят за пределами городов.

Я не знала, но промолчала.

Рома между тем продолжала:

— Раскопки придется вести в частных владениях некоего местного богача. Чего стоило получить у него разрешение!

— В самом деле?

— Этому сэру Вильяму Стейси принадлежит большая часть земель в округе… Тяжелый человек, можешь мне поверить. Он поднял шум из-за своих фазанов и деревьев. При встрече я задала ему вопрос: “Не думаете ли вы, что ваши фазаны и деревья важнее истории?” И в конце концов его добила. Он дал согласие на раскопки в своих владениях. Между прочим, дом действительно старый, настоящий старинный замок. А свободной земли вдоволь. Так что может уделить нам маленький клочок.

Я слушала ее уже рассеянно, потому что до моих ушей долетел второй такт Четвертого концерта для фортепьяно Бетховена, который Пьетро должен был исполнять этим вечером, и я спрашивала себя, нужно ли мне ехать на концерт. Я испытывала сильнейшую душевную муку, пока он был там, на сцене, мысленно проигрывая вместе с ним каждую ноту, замирая от ужаса, что он вот-вот запнется или ошибется. Как будто это когда-нибудь с ним случалось. Единственное, чего он боялся, так это того, что сыграет чуть хуже.

— Интересное старинное местечко, — продолжала между тем Рома. — Думаю, сэр Вильям втайне надеется, что мы откопаем в его владениях что-нибудь важное.

Она продолжала болтать о своих планах, время от времени внимательно поглядывая на людей, находившихся в большом доме поблизости. Я не слушала ее. Откуда мне знать, что эти раскопки — последние для нее и мне бы лучше повнимательнее слушать все, что она рассказывала об этом месте.

Смерть! Она всегда подстерегает нас, когда мы меньше всего ее ждем. И еще я заметила: она никогда не приходит в одиночку. До гибели родителей мысли о смерти никогда не приходили мне в голову.

Мы с Пьетро вернулись из Лондона в Париж. В тот день ничего необычного не произошло, и у меня даже не было никаких предчувствий. Пьетро должен был играть несколько Венгерских танцев и Вторую рапсодию Листа. Нервы его были напряжены, но так всегда случалось перед концертом. Я сидела в первом ряду партера и была очень хорошо видна ему. Временами являлось ощущение, что он играет только для меня одной, как бы желая сказать: “Видишь, ты никогда не достигнешь этого уровня. Ты только исполнитель фортепьянных упражнений”. Все как всегда.

Потом он ушел в свою артистическую уборную и там упал с сердечным приступом. Умер он, правда, не сразу. У нас было еще два дня. Я не отходила от него ни на минуту, надеясь, что он очнется, узнает меня и посмотрит своими темными, всегда такими живыми глазами в мои, уже не притворяющиеся. Потом он умер, а я освободилась от обязанности вечно оплакивать эти любимые узы. Рома, как и подобает любящей сестре, оставила свои раскопки и приехала в Париж на похороны, которые стали целым событием. Музыканты со всего света прислали соболезнования, а многие приехали, чтобы лично отдать последние почести. А как бы он сам торжествовал! Но вот закончились погребальные вопли, шум и суета похорон, и я погрузилась в такую черную бездну скорби, безутешности и одиночества, что большее отчаяние и представить трудно.

Милая Рома! Каким утешением она для меня была в то время! Ее готовность на все ради меня глубоко меня тронула. Когда-то при ее разговорах с родителями об их работе я иногда ощущала себя посторонней. Теперь я этого не чувствовала. Таким утешением было ощущать свою принадлежность к семье, чувствовать эту семейную связь. Я была благодарна Роме.

Она дала мне гораздо большее утешение, чем могла представить.

— Поедем в Англию, — сказала она. — Посмотришь, что мы раскопали. Наши находки превзошли все ожидания — одна из лучших римских вилл под Веруланиумом.

Я улыбнулась, и мне захотелось сказать, как я ее люблю.

— Я ведь буду там совершенно бесполезна, — запротестовала я. — Только помешаю. — Глупости! — Она снова была старшей сестрой и намеревалась заботиться обо мне, хотела я этого или нет. — Как бы там ни было, ты едешь.

Итак, я отправилась в Ловат-Стейси и нашла утешение в обществе Ромы. Когда она представляла меня своим друзьям на раскопках, я почувствовала гордость за свою сестру — такое явное уважение они к ней проявляли. Она обращалась ко мне с обычным энтузиазмом и старалась не подчеркивать того влияния, которое всегда имела на меня, а я просто радовалась и этому влиянию, и ее обществу и потихоньку начала интересоваться работами. Эти люди проявляли столько горячности и рвения, что не подпасть под их влияние было просто невозможно. Недалеко от римской виллы стоял маленький домик, который сэр Вильям Стейси разрешил Роме занять. В нем мы и поселились. Мебели совсем мало: две кровати, стол, несколько стульев да еще кое-какая мелочь. Комната на первом этаже забита археологическими инструментами: лопатами, вилами, кирками, скребками, мехами для обдува. Рома была в восторге от этого места, потому что от него близко к раскопкам, а все остальные жили довольно далеко, в деревне и в местной гостинице.

Рома показала мне находки, в том числе и мозаичный пол, приводивший ее в восторг. Она с умилением демонстрировала геометрические узоры из белого мела и красного песчаника и настояла, чтобы я обследовала три ванны, которые, как она сообщила, свидетельствовали о том, что вилла принадлежала довольно состоятельному патрицию. Эту ванны назывались — тепидарий, калидарий и фригидарий[3]. Латинские термины слетали с ее языка, как молитва, и, слушая ее восторженные рассказы, я оживала.

Мы вместе ходили гулять, и Рома была как никогда близка мне. Мы ездили в Фолкстон смотреть римский лагерь Цезаря и ходили к меловому холму “Сахарная голова” и к колодцу Св. Томаса, у которого останавливались напиться воды паломники, идущие к храму Св. Томаса Бекетского. Вместе мы взбирались на высоту четырехсот футов к вершине холма, на котором находился римский лагерь; я никогда не забуду, как она стояла там и ветер трепал ее чудные волосы, а глаза сияли от восторга, когда она показывала мне окопы и укрепления. День был ясный, море спокойное и прозрачное, и на расстоянии 20 миль я могла отчетливо видеть землю, когда-то называвшуюся Римской Галлией, и совсем нетрудно было представить себе легионы на марше.

В другой раз мы отправились в замок Ричборо, развалины одной из самых замечательных крепостей римской Британии, как сказала Рома. Она называла их “рутупии”.

— Император Клавдий сделал эту крепость основным местом высадки своих легионов, пересекающих канал из Булони. Стены дадут тебе представление о том, какой замечательной когда-то была эта крепость.

Она получала несказанное удовольствие, показывая винные погреба, амбары и развалины храмов, и невозможно было не разделить ее восторги, когда она рассказывала обо всех этих чудесах: развалинах массивных каменных стен в Портленде, бастионах и подземных переходах.

— Тебе следовало бы сделать археологию своим хобби, — сказала она задумчиво и с явной надеждой. Она и в самом деле верила, что, занявшись археологией, я непременно обрела бы ту замену, в которой так отчаянно нуждалась. Мне так хотелось сказать, что это она заменила собою все утраченное мной, что именно ее забота и любовь помогли мне, ибо дали почувствовать, что я не одинока.

Однако говорить такие вещи Роме было нельзя. Если бы я попыталась поблагодарить ее, она тут же вскричала бы: “Глупости”. И я дала себе обещание, что в будущем стану чаще видеться с ней, интересоваться ее работой и всячески давать понять, как я счастлива иметь сестру.

Стараясь дать мне возможность отвлечься, Рома послала меня помогать в реставрации мозаичной настенной тарелки, найденной на раскопках. Это была работа для специалистов, и мои обязанности ограничивались тем, что я подносила всякие нужные кисти, щетки и растворы. Тарелка представляла собой желтоватый диск с чем-то вроде картины, которую мы и намеревались восстановить. Рома сказала, что кусочки мозаики хрупкие и работать нужно осторожно, но зато когда мы закончим, находка займет достойное место в Британском музее. Я была очарована той бережностью и тщательностью, с которой велась реставрация, и поймала себя на том, что испытываю нечто вроде восторга, когда кусочки точно подходят один к другому.

А потом я обнаружила и сам Ловат-Стейси — огромное здание, господствовавшее над окрестностями. Именно благодаря его владельцу Рома и ее друзья и получили разрешение на раскопки.

Оно возникло неожиданно, и от удивления у меня перехватило дыхание. Над окружающим пейзажем, возвышаясь, господствовала огромная башня с воротами. Она состояла из центральной башни, укрепленной по обеим сторонам двумя еще более высокими восьмиугольными башнями с выступами. Ее злобная мощь произвела на меня впечатление. В башне проглядывали высокие узкие окошки. Через ворота я могла видеть высокие каменные стены. К воротам вела дорога, с обеих сторон, огороженная каменными стенами, поросшими мхом и лишайниками. Я была зачарована и в первый раз после смерти Пьетро перестала думать о нем хоть на несколько минут. В следующее мгновение я ощутила почти непреодолимое желание пройти по этой дороге, войти в ворота и посмотреть, что же там, на той стороне. Я даже сделала несколько шагов, но, ступив на дорогу, я увидела высеченные над воротами водостоки: ядовитые, жестокого вида существа — и заколебалась. Они как будто предупреждали о чем-то, и я вовремя остановилась. Не стоило входить в чужой дом только из праздного любопытства. Я вернулась в наш домик, полная впечатлений.

— О, Ловат-Стейси! — воскликнула Рома. — Благодарение Богу, они не построили этот дом прямо над виллой.

— А что эти Стейси, — спросила я, — они живут в этом доме?

— О да.

— Хотела бы я знать хоть что-нибудь о людях, которые могут жить в подобном доме.

— Я общалась с сэром Вильямом, стариком. Он — владетельный лорд, только он мог дать нам разрешение.

Милая моя Рома. Ничего я от нее не узнаю. Она видит жизнь только через призму своей археологии.

Но я нашла Эсси Элджин.

Когда еще только я начинала заниматься музыкой, меня послали в музыкальную школу, где одной из моих преподавательниц была мисс Элджин. Прогуливаясь по городку Ловат-Милл, находившемуся в миле или около того от раскопок, я встретила Эсси на Верхней улице. Некоторое время мы смотрели друг на друга в замешательстве, а затем она произнесла с обычным своим шотландским акцентом:

— А ведь это ты, малышка Каролина.

— Я уже не малышка, — ответила я. — А вы, конечно, мисс Элджин.

— И что же ты здесь делаешь? — поинтересовалась она.

Я рассказала ей. Она печально покачала головой, когда я упомянула Пьетро.

— Ужасная трагедия, — сказала она. — Я слушала его в Лондоне, в его последний приезд. Специально поехала на концерт. Какой мастер!

Она грустно смотрела. Я знала, она думала обо мне с тем сожалением, с которым учителя обычно думают об учениках, не оправдавших надежд.

— Зайдем в мой домик, — пригласила она. Она произнесла “домок”. — Я поставлю чайник, и мы мило поболтаем.

И я пошла, и она рассказала, что приехала в Ловат-Милл, потому что хотела жить у моря и еще не была готова лишиться своей независимости. У нее была младшая сестра, жившая в трех-четырех милях от Эдинбурга и приглашавшая ее туда жить. Мисс Элджин намеревалась поехать когда-нибудь к сестре, но пока наслаждалась здесь тем, что называла последними годами свободы.

— Преподаете? — спросила я.

Она скорчила гримаску.

— К чему приходят некоторые из нас, дорогая моя? У меня здесь есть свой домик, и это прекрасно. Я иногда даю уроки юным леди в Ловат-Милле. Этого маловато, чтобы жить, но все же немножко больше, чем когда я обучала молодых леди из большого дома.

— Из большого дома? Вы имеете в виду Ловат-Стейси?

— А что ж еще? Это наш единственный большой дом, и, слава милости Божьей, там есть три юных леди, которых нужно обучать музыке.

Эсси Элджин всегда любила посплетничать, и ее не пришлось наводить на разговор. Она понимала, что моя карьера — слишком болезненная тема, и потому с удовольствием принялась болтать о своих ученицах из большого дома.

— Какое место! Могу сказать, там вечно что-то случается. Например, скоро свадьба. Чего очень желает сэр Вильям. Он жаждет видеть этих двоих мужем и женой. Тогда он будет счастлив.

— Каких двоих? — спросила я.

— Мистера Нэйпира и юную Эдит… А она еще возрастом не вышла. Не знаю, есть ли ей семнадцать. Конечно, некоторые в семнадцать уже… Но не Эдит, нет-нет, только не Эдит.

— Эдит — дочь хозяина дома?

— Ну, можно и так сказать. Она не дочь сэру Вильяму. Ой, в этом доме, вообще, все так запутано, что ни одна из молодых леди вроде бы не имеет с ним родственных уз. Сэр Вильям — опекун Эдит. Она живет в доме уже пять лет, с тех пор как потеряла отца. Мать умерла еще раньше, когда она была совсем крошкой. Ее отец был большим другом сэра Вильяма. Он имел обширное поместье по Мейдстонской дороге, но все распродали, когда владелец умер, и деньги перешли к Эдит. Она наследница немалого состояния, вот потому-то… Да, отец назначил сэра Вильяма ее опекуном, и когда умер, она приехала в Ловат-Милл и жила здесь как дочь сэра Вильяма. А теперь он, конечно, вызвал Нэйпира, чтобы тот женился на ней.

— А Нэйпир?

— Сын сэра Вильяма. Его прогнали. Ладно, вот тебе вся история. Там есть еще Аллегра. Она имеет какое-то отношение к сэру Вильяму, как я слышала. Во всяком случае, она называет его дедушкой. Маленькая капризуля и воображала. А мать Алисы, миссис Линкрофт, — экономка, она там всем и заправляет. Вот тебе все три моих юных ученицы: Эдит, Аллегра и Алиса. Хотя Алиса всего-навсего дочь экономки, ей позволяют заниматься музыкой вместе с другими, вот она и приходит ко мне. А уж воспитана как настоящая маленькая леди.

— А Нэйпир? — спросила я. — Какое странное имя.

— Это фамилия семьи. У них, видишь ли, есть обычай давать мальчикам в качестве имен фамилии семей, когда-либо присоединившихся к ним в браке. Нэйпир замешан в странной истории. Я не знаю подробностей, но его брат Бомон умер. Бомон, кстати, фамилия другой семьи. Его убили и обвинили в этом Нэйпира. Он уехал, а теперь вернулся, чтобы жениться на Эдит. Ему поставили такое условие, я думаю.

— Каким образом его обвинили?

— В округе мало говорят о семействе Стейси, — с сожалением сказала она. — Боятся сэра Вильяма. Он тоже очень капризный, а большинство местных жителей — его арендаторы. Говорят, что он тверд как кремень. Должно быть, это так, если прогнал Нэйпира. Хотела бы я знать подробности всей истории, но не говорить же мне об этом с юными леди.

— Этот дом притягивает. В нем есть что-то угрожающее. Издали он выглядит таким красивым, но стоит подойти поближе к большим воротам… бр-р-р.

Эсси рассмеялась.

— Твое воображение тебя далеко заводит, — сказала она. Потом попросила сыграть что-нибудь для нее, и я села к фортепьяно.

И словно вернулись прежние времена, когда я была еще девочкой, не уезжала на учебу за границу, еще не встречала Пьетро, еще не упустила свою судьбу.

— О, — сказала она, — у тебя прекрасное туше. Что ты намерена делать? Продолжать?

Я отрицательно покачала головой.

— Эх, деточка, — сказала она. — Неправильно это. Тебе надо вернуться в Париж, в ту же школу, и посмотреть, не сможешь ли продолжить занятия с того места, где остановилась.

— Где остановилась… До замужества?

Она не ответила. Наверное, все же понимала, что, оставаясь хорошей пианисткой, способной быть хорошим преподавателем, свою искру божью я утратила. Пьетро похитил ее у меня. Хотя нет, если б она действительно была, я бы никогда не предпочла замужество карьере.

Наконец она произнесла:

— Подумай об этом и скорей приходи снова.

Я отправилась обратно, думая об Эсси, о прошлом и будущем. Но перед моим внутренним взором ежесекундно вставал большой дом, населенный смутными, неясными тенями, которые для меня были только именами и жили своей жизнью.

Я живо помню те дни: иногда я сидела дома, наблюдая, как из-под опытных рук реставратора появляются кусочки мозаики, а иногда шла на прогулку к домику Эсси и заходила к ней на чашку чая или поиграть часок на фортепьяно. Думаю, Эсси хотела предостеречь меня, чтобы я не пыталась подбирать крохи, дабы не оказаться в ее положении.

Однажды она сказала мне:

— Свадьба в субботу. Хочешь посмотреть?

Так я оказалась в церкви и увидела венчание Нэйпира и Эдит. Они вошли в церковь вместе: она — хрупкая и светлая, он — тощий и смуглый, хотя глаза у него, как я заметила, были пронзительно-голубыми на смуглом лице. Мы с Эсси сидели у дальней стены храма, когда они вошли под органные звуки Свадебного марша Мендельсона. Когда они проходили мимо, у меня появилось странное чувство, я бы даже сказала — предчувствие. Оно возникло, скорее всего, от того, что я ясно ощутила их отчужденность: нет, эти двое не были единым целым. Девушка выглядела такой юной, нежной, а на лице ее мелькал страх, или мне показалось? Я подумала: она боится его. И вспомнила день нашей свадьбы с Пьетро; как мы улыбались, поддразнивая друг друга, как мы любили! Бедное дитя, подумала я. Да и он не выглядел счастливым. Какое же у него на лице было выражение? Пожалуй, смесь покорности, скуки и цинизма.

— Из Эдит вышла прелестная невеста, — заметила Эсси. — И она продолжит занятия музыкой после медового месяца. Сэр Вильям так хочет.

— В самом деле?

— О да. Сэр Вильям делает для этого все… сейчас. Хотя было время, когда он и слышать не хотел ни о какой музыке в своем доме. А у Эдит неплохие способности. О, ничего из ряда вон выходящего, но играет она хорошо, и ошибкой было бы бросать.

На обратном пути я зашла к Эсси на чай, и она много говорила о юных леди из Ловат-Стейси, об их занятиях и о том, что Эдит способна, Аллегра ленива, а Алиса прилежна.

— Бедная малышка Алиса, она чувствует, что должна стараться. Раз уж ей так много разрешили, надо этим пользоваться.

Рома соглашалась с Эсси, что мне нужно ехать в Париж и продолжать занятия музыкой.

— Я знаю, — говорила она, — самое правильное для тебя — закончить образование. Хотя не уверена, что это следует делать именно в Париже. Ведь как раз там… — Она рассеянно коснулась пальцами своей бирюзы и решила не заговаривать о моем замужестве. — Впрочем, если ты считаешь это невозможным… что ж, мы могли бы придумать что-нибудь еще.

— О Рома! — вскричала я. — Ты так добра. Не сказать словами, как ты мне помогаешь.

— Глупости, — отозвалась она ворчливо.

— Я счастлива иметь такую сестру.

— Конечно, мы всегда будем близки, как сейчас. Тебе нужно только приезжать ко мне почаще.

Я улыбнулась и поцеловала ее. Потом уехала в Париж. Это было ошибкой. Мне следовало бы знать, что я не смогу долго находиться там, где все напоминало о Пьетро. И поняла, насколько другим стал Париж без него и что глупо надеяться, что я смогу начать все сначала. Это было невозможно, ибо фундамент, на котором я собиралась строить свое будущее, остался в прошлом.

Как же прав Пьетро, утверждавший, что нельзя сперва призвать Музу, а потом, покинув ее, ждать, что она вернется.

Я пробыла в Париже около трех месяцев, когда пришло известие об исчезновении Ромы.

Это было странно. Раскопки закончились. Все уже готовились к отъезду через несколько дней. Утром Рома наблюдала за сборами, а к вечеру исчезла. Ее нигде не могли найти, как будто она ушла в никуда.

Здесь крылась какая-то тайна. Она не оставила даже записки, просто исчезла. Я вернулась в Англию подавленная, растерянная и в глубоком унынии. Я не переставала вспоминать, с какой нежностью она ко мне относилась, как пыталась облегчить горе. Все эти тяжелые недели в Париже я говорила себе, что у меня всегда будет Рома и что именно благодаря своим несчастьям я пришла к новым отношениям с сестрой.

Меня допрашивали в полиции. Думали, Рома могла потерять память и в таком состоянии бродить по стране. Потом предположили, что она пошла искупаться и утонула: берега в тех местах опасны. Я ухватилась за первое предположение: оно оставляло хоть маленькую надежду, — но не могла представить себе Рому в состоянии амнезии. Каждый день я ждала известий, но они все не приходили. Кое-кто из ее друзей высказал мысль, что она могла получить неожиданное сообщение о каком-нибудь секретном проекте и уехала в Египет или еще куда-нибудь. Я попыталась заставить себя принять эту утешительную мысль, но все же знала, что на пунктуальную и обязательную Рому это не похоже. Что-то помешало ей рассказать мне, что произошло. Что-то? Да ведь помешать ей могла только смерть.

Я сказала себе, что так настойчиво размышляю о смерти только потому, что за такое короткое время потеряла и родителей, и Пьетро. Потерять еще Рому я не могла. Я была отчаянно несчастна и через некоторое время все же вернулась в Париж, чтобы еще раз убедиться, что жить там не в силах. Тогда я вернулась в Лондон, сняла квартиру в Кенсингтоне и поместила объявление, что даю уроки игры на фортепьяно.

Возможно, я была не очень хорошим педагогом, возможно, нетерпелива с посредственными учениками. В конце концов, я ведь была женой Пьетро Верлена и теперь задумалась над своей собственной судьбой. Заработанного не хватало на жизнь, деньги таяли с ужасающей быстротой. Каждый день я надеялась получить сведения о Роме и ощущала безнадежность, потому что не знала, что предпринять в поисках Ромы. А потом мне повезло.

Эсси написала, что едет в Лондон и хотела бы повидать меня.

Едва увидев ее, я поняла, как она сильно взволнована.

Эсси была прирожденной интриганкой, но что-то не припомню, чтобы она хоть когда-нибудь интриговала в свою пользу.

— Я уезжаю из Ловат-Милла, — сказала она. — Последнее время что-то неважно себя чувствую и думаю, пора уже перебираться к сестрице в Шотландию.

— Это далеко, — заметила я.

— А, подумаешь, далеко… Я приехала, чтобы предложить тебе кое-что. Почему бы тебе не поехать туда?

— Поехать… — я задохнулась.

— В Ловат-Стэйси. Обучать девочек. Я говорила с сэром Вильямом. Он маленько побуйствовал, когда я ему сообщила о своих планах. Он, видишь ли, хочет, чтоб Эдит продолжала заниматься, и другие тоже. Да и привыкли они за все годы к этой музыке по вечерам. И еще он хочет напомнить всем, что у них в доме новобрачная. Это его идея — поселить преподавательницу у себя в доме, чтоб она и девочек обучала, да еще играла бы по вечерам для гостей. Он заговорил об этом, когда я сообщила, что уезжаю, а я сразу же подумала о тебе и сказала, что знаю одну прекрасную музыкантшу, вдову Пьетро Верлена. Ну, а коль ты согласна, то напиши ему, как он хочет, и вы договоритесь.

Дыхание вернулось ко мне.

— Подождите минутку, — сказала я.

— А теперь ты, как скромная юная леди, конечно, скажешь: “Это слишком неожиданно”. В жизни, видишь ли, случаются иногда неожиданности, и тебе нужно быстро решать, принимаешь предложение или нет. Если нет, сэр Вильям тут же даст объявление, что ищет для девочек учительницу с проживанием, но он ждет тебя с нетерпением, раз я подала ему эту идею.

Я так ясно видела: раскопки, маленький домик, большой дом и эти двое, вместе входящие в церковь. И, конечно, Рома… Она призывала меня не забывать ее.

Я резко спросила:

— Вы верите, что Рома жива?

Ее лицо сморщилось. Она отвернулась и ответила:

— Я… мне не верится, что она могла уйти, не сказав никому, куда идет.

— Тогда ее унес Святой дух… Или она там, откуда не может нам ничего сообщить. Я хочу, я должна это выяснить.

Мисс Элджин кивнула.

— Я не говорила сэру Вильяму, что ты ее сестра. Это дело уж очень его раздражает. Больно много шуму было вокруг. Я слышала, как говорили, будто он заявлял, что никогда не давал им разрешения на раскопки. Это привлекло внимание, и когда твоя сестра исчезла… — Она пожала плечами. — Так что я не сказала ему, что ты сестра Ромы Брендон, а просто назвала тебя Каролиной Верлен, вдовой великого пианиста.

— Итак, мне следует отправиться туда инкогнито, из-за моего родства с Ромой?

— Честно говоря, я не уверена, разрешил бы он тебе остаться, если б узнал. Он, кажется, считает, что у тебя для приезда туда есть и другие причины кроме преподавания.

— Если я поеду, — заметила я, — он будет прав.

Мне хотелось все обдумать, и мы с Эсси отправились в Кенсингтонский парк, где Рома и я в детстве часто катались на лодке. В эту ночь я видела Рому во сне: она стояла в Круглом пруду, протягивая ко мне руки, а вода поднималась все выше и выше. Она умоляла: “Сделай же что-нибудь, Каро”.

Может быть, именно из-за этого сна я и приняла окончательное решение ехать в Ловат-Стейси.

Я продала кое-что из мебели, принадлежавшей мне, отвезла фортепьяно на хранение и уложила чемоданы.

Наконец-то я обрела цель в жизни. Пьетро потерян для меня навсегда, но Рому я попытаюсь найти.

Поезд остановился у Дуврского аббатства, и несколько человек вышли. Остановка была недолгой — минут пять, пока грузили почту. Те, кто вышел из поезда, проходили через турникет, и тут я увидела женщину с девочкой лет двенадцати-тринадцати, торопливо идущую по перрону. Она тоже заметила меня, когда я выглядывала из окна. Тогда она остановилась, вернулась, и они вошли в мое купе.

Усаживаясь напротив, обе украдкой посмотрели в мою сторону. Женщина вздохнула и сказала:

— О Боже, магазины всегда так утомляют.

Девочка ничего не сказала, но я чувствовала, что обе они с любопытством меня рассматривают. Интересно, почему? Потом меня осенило, что поезд-то ходит между маленькими станциями, следующими за Дуврским аббатством, и ездят на нем местные жители, хорошо знающие друг друга в лицо. Так что во мне, понятно, сразу же распознали приезжую.

Женщина положила свои свертки на сиденье рядом с собой. Один из них упал прямо к моим ногам, я его подняла, и возник повод для разговора.

— Эти поезда ужасно утомляют, — сказала женщина. — Да еще чувствуешь себя так скверно. Вы едете до Ремсгейта?

— Нет, я выхожу в Ловат-Милле.

— В самом деле? И мы тоже. Слава Богу, это уже недалеко, каких-нибудь двадцать минут — и мы будем на месте. Если, конечно, поезд не опаздывает. Как странно, что вы едете именно туда. Хотя у нас там в последнее время очень оживленно. Вы знаете, у нас обнаружились римские развалины.

— Да что вы? — отозвалась я с недоверием.

— Надеюсь, вы не из тех, которые там все разрыли?

— О нет, я направляюсь в дом под названием Ловат-Стейси.

— Боже мой, тогда вы, должно быть, та самая молодая леди, которая будет обучать девочек музыке.

— Да.

Она была в восторге.

— Когда я вас увидела, мне это сразу пришло в голову. У нас ведь мало приезжих, а мы слышали, что вас ждут сегодня.

— А вы из тамошних домочадцев?

— Нет-нет. Мы просто живем в Ловат-Милле, вернее, в окрестностях. Мы из прихода. Мой муж — пастор. Мы дружим с семьей Стейси. Девочки занимаются у моего мужа в приходской школе. Мы живем всего в миле от их дома. Сильвия занимается вместе с ними, правда, Сильвия?

— Да, мама, — отозвалась Сильвия очень тихим голоском. И я подумала, что ее мать, должно быть, пользуется немалым влиянием, в том числе и в приходской школе.

Сильвия казалась кроткой и покорной, но было что-то в линии ее рта и подбородка, наводившее на мысль о притворстве, и я подумала, что смиренность улетучится, как только уйдет ее мама.

— Полагаю, пастор попросит, чтобы Сильвия могла заниматься музыкой с девочками Стейси.

— А сама Сильвия хочет заниматься музыкой? — Я улыбнулась, видя, как Сильвия смотрит на мать.

— Она захочет, — сказала женщина твердо.

Сильвия робко улыбнулась и перебросила косу с правого плеча на спину. Я заметила лопатообразные пальцы, неподходящие для пианистки, и даже представила, как ужасно она играет.

— Я так рада, что вы не из этих, археологов. Я была категорически против того, чтобы пускать их в Ловат-Стейси.

— Вам не нравятся такие открытия?

— Открытия! — фыркнула она. — Что пользы в их открытиях? Если бы нам хоть на секунду пришло в голову, что за штуки там могут находиться, им не удалось бы их припрятать, уж будьте уверены!

Эта потрясающая логика была мне совершенно недоступна, но напористая собеседница явно ждала ответа, а вступать с ней в спор мне не хотелось, потому что я надеялась услышать от нее кое-что о Ловат-Стейси. Поэтому я лишь мило улыбнулась, мысленно извинившись перед родителями и Ромой.

— Они туда понаехали, перерыли там все… Боже святый, нельзя ведь было шагу ступить, не наткнувшись на кого-нибудь из них. Какие-то ведра, лопаты… перекопали всю землю, почти разрушили несколько акров парка. А для чего, я вас спрашиваю? Чтобы обнаружить эти древнеримские штуки! Да их по всей стране сколько хочешь поверху валяется. Я так и сказала пастору: “Они нам здесь не нужны”. Тем более, что некоторые из них вообще странно кончили… а может, и нет. Кто что говорит. Одна пропала.

По спине у меня побежали мурашки, и я почувствовала, что вот-вот выдам себя, а этого допустить нельзя. Я быстро сказала:

— Пропала?

— Да-да. Все очень странно. Еще утром она была там, а вечером ее уже нигде не могли найти. Исчезла в течение дня.

— Куда же она делась?

— Как раз это многие и хотели бы знать. Ее звали… Как, бишь, ее звали, Сильвия?

Лопатообразные пальцы Сильвии с обгрызенными ногтями сжались в кулаки, выдавая напряжение, и на мгновение я подумала: она нервничает, потому что знает что-то об исчезновении Ромы, но потом поняла, дочка просто боится матери, особенно когда та задает вопрос, на который она не может ответить.

Но она ответила:

— Ее звали мисс Брендон… Мисс Рома Брендон.

Женщина кивнула.

— Да-да. Одна из этих неженственных женщин. — Ее передернуло. — Рыться в земле! Копаться! Я бы сказала, что это противоестественно для женщины. Похоже, Бог покарал ее за вмешательство. Некоторые говорят, так оно и есть. Конечно, это всего лишь суеверие. В общем, что бы там ни случилось, но случилось из-за того, что она вмешалась. Бог ее наказал. Думаю, это послужит другим хорошим уроком.

— Но теперь-то они уехали? — спросила я.

— Да, конечно. Они уже и так собирались уезжать, когда это произошло, но начавшийся переполох задержал их. А я считаю, она пошла купаться и ее унесло течением. Купаться! Какая неосмотрительность! Ведь легко может унести в море. Это — наказание Божье. Следует быть более осторожными. Впрочем, местные жители скажут вам, что это была своего рода месть одного из этих римских богов или кого-то там еще, кто не любит, когда лезут в его жилище. Они-то якобы и наслали наказание. Мы с пастором пытались внушить им, что это чепуха, но, с другой стороны, наказание-то справедливое.

— А вы когда-нибудь встречались с ней… этой… исчезнувшей?

— Встречалась ли я с ней? О нет. Мы с такими людьми не общаемся, хотя к некоторым из них довольно дружелюбно относились в доме. Сэр Вильям несколько эксцентричен. Видите ли, семья у них большая, и мы, разумеется, дружим. Люди нашего круга должны держаться вместе, да еще из-за девочек мы часто встречаемся. Да, кстати, я ведь так и не спросила, как вас зовут?

— Каролина Верлен. Миссис Верлен.

Я с беспокойством наблюдала за ней, опасаясь, не свяжет ли она мое имя с Ромой. Хотя Эсси заверяла меня, будто сэр Вильям не знает, что я сестра Ромы, но ее исчезновение наделало слишком много шуму. В конце концов, он знаменит, а Рома была свояченицей Пьетро, и это могло стать известно. Я чувствовала себя смущенной до ужаса, но беспокоилась напрасно: мое имя ничего не говорило жене пастора.

— Да, я слышала, что вы вдова, — сказала она. — Честно говоря, я считала вас старше.

— Я овдовела меньше года назад.

— О, печально, печально. — Она помедлила, как бы в знак сочувствия. — А меня зовут миссис Рендолл, а это, конечно, мисс Рендолл.

Я слегка поклонилась.

— Слышала, у вас масса дипломов.

— Да, есть несколько.

— Как это, должно быть, приятно.

Я нагнулась, чтобы скрыть улыбку.

— Думаю, Аллегра покажется вам негодной ученицей. Пастор говорит, она не может ни на чем сосредоточиться дольше нескольких секунд. Не стоит и обучать ее. Ведь даже какая-то дочь служанки… Но нет, это нехорошо… Такое большое семейство… и никто никому не родня. Весьма странно, что сэр Вильям позволяет маленькой Алисе Линкрофт быть со всеми. Правда, она такая спокойная, старается не вызвать ничьего недовольства. С ней и обращаются, как с другими… Сильвии тоже позволяют с ними общаться. — Она пожала плечами. — Все это тяжело переносить, но если сэр Вильям принимает их, что мы можем поделать?

Сильвия вся напряглась и слушала очень внимательно. Бедная Сильвия! Она была из тех детей, которые говорят только тогда, если к ним обращаются. Я снова почувствовала благодарность к своим родителям.

— А кто такая Алиса Линкрофт?

— Дочь экономки, с вашего позволения. Видите ли, миссис Линкрофт превосходная экономка. Она служила в этой семье еще до своего замужества и была компаньонкой леди Стейси. Потом уехала и вернулась, когда овдовела… Вернулась с Алисой. Девочке тогда было всего два года, так что большую часть своей жизни она провела в Ловат-Стейси. Это было бы невыносимо, не обладай она таким тихим нравом. Но она-то не причиняет никакого беспокойства, в отличие от Аллегры. Эта девочка еще доставит кучу неприятностей, часто говорю я пастору, и он всегда соглашается со мной.

— А леди Стейси?

— Она умерла очень давно… Еще до того, как миссис Линкрофт вернулась в качестве экономки.

— Там ведь есть еще одна девушка, которую я должна обучать. Миссис Рендолл ухмыльнулась.

— Эдит Ковен… нет, теперь Эдит Стейси. Вышла замуж… бедняжка.

— Потому что вышла замуж?

— Замуж! — фыркнула миссис Рендолл. — Надо заметить, это очень странный союз. Я так и сказала пастору и сейчас продолжаю это утверждать. Мне, конечно, ясно, почему сэр Вильям затеял подобное.

— Сэр Вильям? — вставила я. — А разве сами молодые ничего не решали в этом вопросе?

— Моя милая юная леди, прожив в Ловат-Стейси хотя бы один день, вы поймете, что решать что-либо там может только один человек, сам сэр Вильям. Сэр Вильям взял Эдит в дом и стал ее опекуном, а потом решил вернуть Нэйпира и поженить их. — Она понизила голос. — Конечно, — она спохватилась собственной неосмотрительности, — скоро вы станете одним из домочадцев, так что рано или поздно сами все увидите. Ведь только деньги Ковенов заставили сэра Вильяма вернуть Нэйпира домой.

— Ну-ну, — я понуждала ее рассказывать дальше, но она, поняв, что и так наговорила лишнего, откинулась на спинку сиденья, поджала губы, стиснула руки на коленях и стала похожа на мстительную богиню.

Поезд постукивал колесами, мы молчали, а я пыталась придумать, как бы заставить эту болтливую даму разговориться, как вдруг Сильвия воскликнула:

— Мама, мы уже почти приехали.

— Да, действительно, — отозвалась миссис Рендолл, поднимаясь на ноги и собирая свои свертки.

— Ах, милочка, не знаю даже, можно ли из этой шерсти связать пастору носки.

— Уверена, можно, мамочка. Ведь ты же сама ее выбирала.

Я внимательно смотрела на девочку. В ее голосе явно слышалась ирония. Однако мамочка, похоже, ничего не заметила.

— Вот, — сказала она девочке, — возьми это.

Я тоже поднялась и сняла с багажной полки свои чемоданы. И спиной чувствовала, что миссис Рендолл пожирает их глазами, как совсем недавно меня.

— Полагаю, вас встретят, — сказала она и, слегка подтолкнув Сильвию, выскочила на перрон.

— Да, действительно, вот и миссис Линкрофт.

Она окликнула ее резким, пронзительным голосом.

— Миссис Линкрофт! Вот та, кого вы встречаете.

Я вышла следом и ждала, поставив чемоданы рядом. Жена пастора коротко кивнула мне и подходившей женщине и ушла, таща за собой Сильвию.

— Вы миссис Верлен? — Она оказалась высокой худощавой женщиной лет тридцати пяти, со следами былой красоты, почему-то напоминавшая мне цветы, которые я когда-то засушивала между страницами книг. На ней была большая соломенная шляпа с легкой цветной вуалью, завязанная лентами под подбородком; большие глаза ее были блекло-голубыми, а лицо из-за общей худобы казалось слегка изможденным. Одета она была во все серое, только блуза яркого василькового цвета, которая, очевидно, и придавала несколько больше синевы выцветшим глазам. Решительно ничего примечательного.

Я назвала себя.

— Эми Линкрофт, — ответила она. — Экономка из Ловат-Стейси. У меня бричка. Багаж пришлют следом.

Она сделала Знак носильщику, дала ему указания, и через несколько минут мы уже шли по станционному двору.

— Вижу, вы уже познакомились с женой пастора.

— Странно, но она догадалась, кто я такая.

Миссис Линкрофт улыбнулась.

— Ничего удивительного, она все продумала заранее. Зная, что вы приедете этим поездом, она решила встретить вас, пока никто не опередил.

— Ну что ж, я польщена, что подвигнула ее на это.

Мы дошли до брички, забрались на нее, и она взмахнула вожжами.

— Нам ехать от станции добрых две мили, почти три. — Я обратила внимание на ее изящные запястья и тонкие длинные пальцы. — Надеюсь, вам нравится деревня, миссис Верлен?

Я ответила, что, конечно, привыкла жить в городе, но надеюсь и здесь найти для себя что-нибудь приятное.

— В большом городе? — спросила она.

— Выросла я в Лондоне, потом жила за границей с мужем, а когда он умер, вернулась в Лондон.

Она помолчала, может быть, потому, что тоже была вдовой и вспомнила своего мужа. Я попыталась представить, была ли она с ним счастлива. Думаю, нет.

Как она не похожа на жену пастора, не закрывавшую рта и чего только не рассказавшую мне за короткое время. Да, подумала я, миссис Линкрофт куда более скрытна.

Она рассеянно рассказывала мне, что одно время жила в Лондоне, но недолго, упомянула и о восточных ветрах, характерных для здешнего побережья.

— Они тут дуют в полную силу. Надеюсь, вы не боитесь холода, миссис Верлен? Впрочем, весна уже почти наступила, а весна здесь прекрасна, как и лето.

Я спросила ее о своих будущих ученицах, и она подтвердила, что предстоит учить ее дочь Алису, а также Аллегру и Эдит, миссис Стейси.

— Миссис Стейси и Алиса покажутся вам хорошими ученицами. Аллегра тоже неплохая девочка, только большая шалунья и егоза. Думаю, они вам понравятся.

— С нетерпением жду встречи.

— Которая произойдет очень скоро, им ведь тоже не терпится взглянуть на вас.

Дул пронзительный ветер, и мне даже показалось, что он несет с собой запах моря, но тут мы подъехали к римским руинам. Миссис Линкрофт сказала:

— Их открыли совсем недавно. У нас здесь были археологи, и сэр Вильям дал им разрешение на раскопки. Позже он, правда, пожалел об этом. Руины привлекли сюда толпы зевак, а потом и вовсе случилось несчастье. Вы, наверное, слышали. Поднялся большой переполох. Один из археологов пропал, и до сих пор никто ничего не знает.

— Да, миссис Рендолл что-то упоминала.

— Одно время здесь вообще говорили только об этом. У нас встречаются любители совать нос в чужие дела. Крайне неприятно. Я видела эту молодую женщину однажды. Она приходила к сэру Вильяму.

— И пропала, — сказала я. — Как вы думаете, что могло произойти?

Она покачала головой.

— Очень разумная молодая женщина. Невозможно себе представить, что она могла так поступить.

— Как же?

— Уйти и никому не сказать, куда направляется.

— Нет, она, конечно, не могла так поступить. Она бы сказала сестре.

— О, так у нее была сестра?

Я слегка покраснела. Как глупо. Если я буду так неосторожна, то непременно выдам себя.

— Или брату, или родителям, — продолжила я.

— Да, — согласилась миссис Линкрофт. — Конечно, так. Все так таинственно.

Я подумала, что проявляю слишком большой интерес, и поспешила сменить тему.

— Здесь чувствуется запах моря.

— О да, скоро вы его увидите. И дом тоже.

Я затаила дыхание, потому что как раз увидела дом. Именно таким я его и помнила — с впечатляющими воротами, фризами, арочными окнами и резными рамами.

— Он великолепен, — сказала я.

Она была довольна.

— Сад очарователен. Я иногда сама занимаюсь цветами и нахожу, что они очень… успокаивают.

Я едва слушала, настолько была взволнована. Дом имел и притягательную, и отталкивающую силу. Зубчатые башни с бойницами, казалось, предупреждали тех, кто по неосторожности намеревался войти в его ворота. Я живо представила себе, как с высоты башен во врагов летят стрелы и льется кипящая смола.

Миссис Линкрофт заметила, какое впечатление произвел на меня дом, и улыбнулась.

— Мы-то уже привыкли к нему.

— Я думаю, как должны чувствовать себя те, кто живет в таком доме.

— Скоро вы это узнаете.

Мы проехали по гравиевой дорожке, идущей между замшелыми стенами прямо к воротам. Когда мы миновали арку, я увидела двери привратницкой. Интересно, был ли там сейчас кто-нибудь.

Миссис Линкрофт въехала в мощеный внутренний двор.

— Здесь два двора, — сказала она, — нижний и верхний. — Она показала рукой на четыре высоких стены, окружавших его. — Там в основном живут слуги, — продолжала она, потом кивнула в сторону арки, через которую я мельком увидала ведущие вверх каменные ступени. — Над этими воротами находятся спальни девочек, а в верхнем дворе живут остальные члены семьи.

— Да, огромный дом, — сказала я.

Она рассмеялась.

— Еще убедитесь, какой он огромный. Конюшня здесь. Так что выходите, а я позову грума, а потом провожу вас в дом и представлю. Багаж скоро привезут. Я как раз успею приготовить чай. Отведу вас в классную, там вы познакомитесь с девочками.

Она завела бричку в конюшню, а я осталась во дворе. Воцарилась тишина, и, оставшись одна, я ощутила себя в прошлом. Сколько веков этим стенам? четыре… пять? Я взглянула вверх. Два скрытых водостока угрожающе выступали из стены прямо надо мной. Готическая резьба на трубах выглядела исключительно изящной и рядом с гротескными фигурами. Дубовые двери, а их было четыре, обиты массивными гвоздями. Я смотрела на окна со свинцовыми стеклами и думала о людях, живущих там, за ними.

Я стояла словно загипнотизированная, пока меня не охватило другое чувство. Непонятно почему, но мне вдруг захотелось бросить все и убежать, уехать обратно в Лондон, написать в Париж своему преподавателю музыки и выпросить для себя еще один шанс. Может, это чувство появилось из-за злобного выражения на мордах каменных существ, выступающих из стен, а может, из-за мертвой тишины, давящей атмосферы прошлого, которая увлекала меня из нынешнего времени куда-то в ушедшие века. Я представила, как Рома входит через ворота во двор, требует встречи с сэром Вильямом и спрашивает, действительно ли он считает, что его парк и деревья важнее истории. Бедная Рома. Если бы он не дал тогда разрешения, может быть, она осталась бы жива.

Казалось, дом ожил и эти гротескные фигуры перестали быть просто каменными изваяниями. Может, так подействовали тени в окне над вторыми воротами? Там спальни девочек, сказала миссис Линкрофт. Возможно. Но ведь вполне естественно, что мои ученицы, любопытствуя, решили посмотреть на новую учительницу, пока она их не видит.

Я вспомнила, что никогда раньше не была внутри такого старинного дома. Это обстоятельства привели меня сюда. “Рома, — прошептала я, — где ты, Рома?”

Мне казалось, водостоки смеются надо мной. Я чувствовала какое-то предостережение, словно что-то останавливало меня, говоря: “Беги отсюда, а то тебе придется плохо”. Но вместе с этим ощущением пришла и странная уверенность, что разгадка исчезновения Ромы таится в этом доме.

Чистое безумие, убеждала я себя, так, как это делала бы Рома. Уж она бы посмеялась над такими мыслями. А Пьетро непременно поддержал бы ее, заявив, что во мне все еще жив романтик, который иногда выглядывает из-под маски светской сдержанности.

Появилась миссис Линкрофт, и от ее фигуры повеяло таким спокойствием, что мои фантазии тут же улетучились.

В самом деле, продолжала я уговаривать себя, я ведь приехала сюда не столько для того, чтобы решить загадку исчезновения Ромы, сколько заработать на приличную жизнь, приобрести хоть какую-то уверенность в завтрашнем дне. Коль скоро я приняла такое завершение своих честолюбивых устремлений и смотрела на свой поступок как на практичный и весьма здравый шаг, то уж следовало более разумно расценить и всю ситуацию.

Миссис Линкрофт повела меня через вторые ворота, над которыми были окна классной. Я задержалась, чтоб прочесть надпись.

— Ее трудно разобрать, — сказала она. — Это на средневековом английском. “Страшись Бога и почитай Короля”.

— Благородная мысль, — заметила я.

Она улыбнулась и сказала:

— Осторожнее на ступенях. Они крутые и кое-где истерты.

Я насчитала двенадцать ступенек, ведущих в верхний двор; он оказался больше нижнего и огорожен высокими серыми стенами. Я заметила окна со свинцовыми стеклами, водосточные трубы и сложный узор на водостоках.

— Сюда, — произнесла миссис Линкрофт и с усилием толкнула тяжелую дверь.

Мы очутились в огромном зале длиной около 60 футов со сводчатым потолком и четырьмя большими окнами-амбразурами. Маленькие стекла на больших окнах вставлены так, что в зале лежали темные тени, хотя был полдень. В одном конце зала находился помост, на котором стоял рояль, в другом конце находилась галерея для оркестра. Около галереи была лестница и два арочных прохода, за которыми я заметила темный коридор. На беленых известью стенах висело оружие, а у подножия лестницы стояли рыцарские доспехи.

— Теперь залом редко пользуются, — произнесла миссис Линкрофт, — а раньше здесь задавали балы и устраивали музыкальные вечера. Но после смерти леди Стейси и после ее… В общем, с тех пор сэр Вильям редко устраивает развлечения. Так, от случая к случаю бывают гости к обеду. Но теперь, когда появилась молодая хозяйка, зал снова понадобится. Думаю, будем устраивать и концерты.

— И я, конечно, должна?..

— Полагаю, да.

Я попыталась представить себя сидящей за роялем на этом помосте и услышала смех Пьетро: “Наконец-то и ты даешь концерт. Правда, попала на него через черный ход. Хотя нет, через ворота замка.”

Когда миссис Линкрофт вела меня по лестнице, я положила руку на перила и увидела, что там вырезаны драконы и какие-то злобные существа.

— Уверена, — заметила я, — что таких животных не существует в действительности. — Миссис Линкрофт снова спокойно улыбнулась, и я продолжала: — Интересно, почему Жившим здесь раньше так хотелось всех напугать. Люди, которым так хочется устрашать других, на самом деле часто сами живут в страхе. Наверное, они действительно сами жили в страхе, отсюда и эти злобные существа.

— Считалось, они должны вселять ужас в сердца захватчиков.

— Что им удавалось, я уверена. Эти бесконечные длинные тени рядом с резьбой, причудливой, фантастичной… Все вместе создает ощущение угрозы.

— Вы очень чувствительны к окружающей обстановке, миссис Верлен. Лучше надеяться, что в этом доме нет привидений. Кстати, вы не суеверны?

— Существует нечто такое, что мы все отрицаем, пока судьба нас не испытает. Тогда оказывается, что большинство из нас все же суеверны.

— Здесь не следует быть суеверной, уверяю вас. В таком доме, где люди веками жили в одних и тех же стенах, все время рассказывают какие-то истории. А то вдруг служанка увидит на стене свою тень и потом клянется, что видела привидение. В доме, как этот, миссис Верлен, это обычное дело.

— Не думаю, что испугаюсь собственной тени.

— Я испытала все на себе. Помню, как впервые вошла в этот зал и замерла от ужаса, — она содрогнулась при одном воспоминании.

— Но все кончилось благополучно, надеюсь?

— Я нашла… местечко в этом доме… в свое время, — она тряхнула головой, как бы отгоняя мысль. — Ну, пойдемте сперва в классную. Я попросила накрыть чай там. Думаю, вы уже готовы.

Мы прошли галереей, в которой висело несколько портретов и великолепные гобелены. Их я решила позднее рассмотреть получше, поскольку сюжеты показались интересными.

Она открыла двери и объявила:

— Миссис Верлен!

Я последовала за ней в высокую комнату, где увидела троих девочек. Они представляли прелестную картинку: одна сидела на подоконнике, другая — у стола, а третья стояла спиной к камину, по обеим сторонам которого были два тагана. Та, которая сидела на подоконнике, подошла поближе, и я сразу же узнала: именно ее я видела входящей в церковь рука об руку с женихом. Она казалась смущенной, полагаю, из-за своего нового положения хозяйки дома, в котором была не уверена. Она и в самом деле выглядела скорее ребенком, нежели хозяйкой.

— Как поживаете, миссис Верлен? — Приветствие прозвучало так, будто его долго репетировали. Она протянула руку, и я приняла ее. За те несколько секунд, пока эта слабая, безвольная ручка лежала в моей, я поняла, что жалею ее и хочу защитить. — Мы рады, что вы благополучно доехали, — продолжала она тем же безжизненным голосом.

Волосы, короной венчавшие головку, без сомнения, были ее гордостью. Волнистые пряди цвета спелой пшеницы, обрамляли небольшой белый лоб, сбегали к затылку. Они единственно казались в ней живыми.

Я сказала, что рада приезду сюда и с нетерпением жду, когда можно будет начать занятия.

— Я тоже с нетерпением этого жду, — сказала она, слабо улыбнувшись. — Аллегра! Алиса!

Аллегра отошла от камина и направилась ко мне. Ее густые черные вьющиеся волосы были перехвачены на затылке красной лентой; глаза, черные и дерзкие, а кожа отдавала желтизной.

— Вы приехали, чтобы учить нас музыке, миссис Верлен? — сказала она.

— Надеюсь, вы хотите учиться, — ответила я не без резкости, припомнив предостережения миссис Рендолл, что от этой девочки следует ждать неприятностей.

— Вы считаете, я должна? — Да, с ней будет трудно-.

— Если вы хотите научиться играть на фортепьяно, то должны.

— Не уверена, что вообще хочу учиться, по крайней мере, тому, чему учат учителя.

— Когда ты станешь старше и мудрее, возможно, изменишь свое мнение. — О Боже, подумала я, словесная стычка в самом начале — очень плохой признак.

Я отвернулась и взглянула на третью девочку, сидевшую у стола.

— Подойди, Алиса, — сказала миссис Линкрофт.

Алиса поднялась и сделала скромный книксен. Похоже, ей столько же лет, сколько и Аллегре, но она была меньше ростом и потому выглядела младше. Она буквально излучала опрятность, и поверх ее серого габардинового платья был надет белый фартучек с оборками. Длинные светло-каштановые волосы зачесывались назад от строгого маленького личика и удерживались голубой бархатной лентой.

— Алиса будет хорошей ученицей, — произнесла ее мать с нежностью.

— Я постараюсь, — ответила Алиса с застенчивой улыбкой. — А вот Эдит… простите, миссис Стейси… очень хорошей.

Я улыбнулась Эдит, которая ответила слегка покраснев:

— Надеюсь, миссис Верлен сама убедится.

Миссис Линкрофт сказала Эдит:

— Я попросила принести чай сюда. Вы хотите остаться?

— Да-да, — сказала Эдит. — Я хотела бы побеседовать с миссис Верлен.

Я заметила, что все несколько смущены тем новым положением, которое Эдит приобрела, выйдя замуж.

Мое внимание привлек чай, который нам подали точно так, как это делалось и в нашем доме: в большом коричневом глиняном чайнике, а молоко — в фарфоровом кувшинчике. Стол накрыли скатертью и поставили хлеб, масло и печенье.

— Быть может, вы продемонстрируете миссис Верлен свои успехи? — предложила миссис Линкрофт.

— С удовольствием послушаю.

— Вас рекомендовала мисс Элджин, не так ли? — сказала Аллегра.

— Да, так.

— Значит, и вы были ученицей?

— Конечно.

Она кивнула, прыснув от смеха, словно мысль о том, что и я была ученицей, показалась ей невероятной. Я начинала понимать, что Аллегре нравилось актерствовать и чувствовать себя в центре внимания. Однако меня интересовала Эдит, и не только ее жизнь и почему она, такая юная, стала хозяйкой такого большого дома, но и то, что она любила музыку и уже неплохо играла. А это я чувствовала по тому, как она менялась, заговаривая о музыке: загоралась, вспыхивая лицом, становясь почти смелой.

Пока мы разговаривали, вошла служанка сообщить, что сэр Вильям зовет миссис Линкрофт.

— Спасибо, Джейн, — кивнула она, — скажи ему, пожалуйста, что я приду через несколько минут. Алиса, когда вы допьете чай, ты можешь показать миссис Верлен ее комнату.

— Хорошо, мама, — сказала Алиса.

С уходом миссис Линкрофт атмосфера неуловимо переменилась. Непонятно, что это могло значить, ибо экономка произвела на меня впечатление чрезвычайно мягкой и кроткой женщины. И все же в ней был внутренний стержень, но не думаю, чтобы она могла влиять на девочек, особенно на такую взбалмошную, как Аллегра.

— А мы ждали кого-нибудь постарше, — сказала Аллегра. — Для вдовы вы не такая уж и старая.

Три пары глаз пристально изучали меня. Я ответила:

— Да, я овдовела всего через несколько лет после свадьбы.

— А от чего умер ваш муж? — допытывалась Аллегра.

— Возможно, миссис Верлен неприятно говорить об этом, — тихо произнесла Эдит.

— Чепуха! — отрезала неукротимая Аллегра. — Всем нравится говорить о смерти.

Я подняла брови.

— Да-да, — продолжала Аллегра. — Посмотрите на эту Кук. Вечно она ужасно подробно рассказывает об этом своем последнем сиянии, как она его называет. Стоит только ее спросить, а то и спрашивать не нужно. Она прямо упивается этими подробностями. Враки, будто люди не любят говорить о смерти, очень даже любят.

— Но миссис Верлен, может быть, не похожа на Кук, — вставила Алиса тихим, едва слышным голоском.

Бедная крошка Алиса, подумала я, как дочь экономки ее не очень-то принимают за свою, хотя и разрешают заниматься вместе со всеми. Я повернулась к ней и сказала:

— Мой муж умер от сердечного приступа. Такое может произойти с каждым в любую минуту.

Аллегра взглянула на своих подруг, как будто ожидая, что они тут же упадут от приступа.

— Бывает, — продолжала я, — что этого никак нельзя избежать. Когда человек слишком много работает, сильно нервничает…

Эдит сказала робко:

— Может быть, переменим разговор?.. Миссис Верлен, вам нравится преподавать, вы уже многих обучили?

— Мне нравится преподавать, только когда ученики меня слушаются, и обучила я уже довольно многих.

— А как надо слушаться? — спросила Аллегра.

— Любить фортепьяно? — предположила Эдит.

— Именно так, — сказала я. — Если вы любите музыку, хотите своей игрой доставить другим такую же радость, какую получаете сами, то будете играть хорошо и радоваться своим успехам.

— Даже если нет таланта? — спросила Аллегра почти с вызовом.

— Даже если в начале и нет таланта, то усердным трудом можно приобрести, по крайней мере, опыт. Но я верю, что вам всем музыкальный дар дан от рождения. Я послушаю вас по очереди, и мы решим, у кого действительно талант.

— А почему вы приехали сюда? — допытывалась Аллегра. — Что вы делали раньше?

— Тоже преподавала.

— А ваши последние ученики? Они не будут скучать по вам?

— У меня их было не так много в последнее время.

— А нас вообще только трое. Это место не очень счастливое.

— Что ты имеешь в виду?

Аллегра таинственно посмотрела на остальных.

— Тут были какие-то люди, они раскапывали наш парк. Они, как это…

— Археологи, — вставила Алиса.

— Да, верно. Люди говорили, что нельзя тревожить мертвых. Они уже ушли и почиют с миром и не желают, чтобы кто-то раскапывал их могилы и дома. Говорят, они наложили заклятие: кто их потревожит, того ждет месть. Вы верите в это, миссис Верлен?

— Нет, это суеверие. Если римляне строили прекрасные дома, то, думаю, они хотели, чтобы и мы знали, какие они были мудрецы и мастера.

— А вы знаете, — сказала Алиса, — что они обогревали свои дома с помощью труб, по которым текла горячая вода? Молодая леди, которая умерла, рассказывала нам. Ей нравилось, когда мы задавали вопросы о руинах.

— Алиса вечно старается понравиться всем, — сказала Аллегра. — Это потому, что она — дочь экономки и знает, что должна всем угождать.

Я подняла брови, удивившись такой грубости, и посмотрела на Алису, пытаясь взглядом выразить ей сочувствие и дать понять, что я-то не собираюсь делать между ними никаких различий.

— Итак, чтобы доставить удовольствие археологам, вы делали вид, что вам интересно?

— Но нам действительно было интересно, — запротестовала Алиса, — а мисс Брендон столько рассказывала нам о римлянах, которые давно жили здесь. Но когда она услышала о заклятии, то испугалась, а потом они унесли ее.

— Это она сказала вам, что испугалась?

— Я думаю, что она именно это имела в виду, когда говорила: “В конце концов, мы действительно вмешиваемся в дела мертвых. Так что нет ничего удивительного”.

— Она имела в виду, что нет ничего удивительного в слухах о заклятии.

— Может быть, она верила в заклятие, — предположила Аллегра. — Это все равно, что верить в Бога. Люди в Библии излечивались, потому что верили в Бога. Может, это подействовало каким-то другим образом, и мисс Брендон исчезла именно потому, что верила.

— Так вы думаете, что если бы она не верила в заклятие, то и не исчезла бы? — спросила я.

В классной воцарилось молчание. Потом Алиса произнесла:

— Может быть, это я потом решила, что она испугалась. Так легко навоображать себе, когда что-то уже случилось.

Алиса явно была умненькой девочкой, несмотря на всю свою скромность или благодаря ей. Я могла себе представить, как обращалась с ней Аллегра, когда они оставались одни. Думаю, жизнь ее была сплошным смирением — удел тех, кому даруют крышу над головой и кое-какие внешние привилегии в обмен на мелкие, но неприятные услуги и кого третируют покровители. Я прониклась к Алисе теплым чувством.

— У Алисы богатое воображение, — издевательски сообщила Аллегра. — Пастор Рендолл говорит это всякий раз, как мы пишем сочинение.

Алиса вспыхнула, а я сказала:

— Это очень похвально, — и улыбнулась девочке. — Я уже с нетерпением жду, когда же мы начнем заниматься музыкой.

Пришел лакей сказать, что мой багаж прибыл и его отнесли в желтую комнату, которую приготовили для меня.

Я поблагодарила, а Алиса тут же предложила:

— Хотите, я провожу вас туда, миссис Верлен?

Я с удовольствием согласилась. Она поднялась, остальные смотрели на нее, и я решила, что провожать гостя до его комнаты — обязанность слуг высокого ранга, к которым принадлежала и Алиса. Она сказала вежливо:

— Позвольте, миссис Верлен, я пойду вперед и покажу вам дорогу. — И стала подниматься по лестнице.

— Это место долго было для тебя домом? — сказала я, приглашая ее к разговору.

— Я никогда и не знала другого. Мама вернулась сюда, когда мне было всего два года.

— Это трогательно.

Алиса положила руку на перила и посмотрела на вырезанные на них фигуры.

— Это милый старый дом, не так ли, миссис Верлен? Я бы никогда не уехала отсюда.

— Может, ты изменишь свое мнение, когда станешь старше. Ты выйдешь замуж, и это станет для тебя важнее, чем оставаться здесь.

Она обернулась и с некоторым испугом посмотрела на меня.

— Я надеюсь остаться здесь и стать компаньонкой Эдит.

Она вздохнула и, повернувшись, пошла дальше по лестнице. У нее был такой покорный, безропотный вид, что я без труда представила себе ее сперва молодой, потом средних лет и наконец старухой, — ни служанка, ни член семьи, а так, существо, которое зовут на помощь в критические моменты. Маленькая Алиса, по мановению чьей-то руки или по звонку покорно бегущая выполнять любой, даже неприятный приказ.

Она неожиданно обернулась и опять улыбнулась мне.

— В конце концов, это все, чего я хочу, — она пожала плечиками. — Я люблю этот дом. Здесь столько интересного.

— Я не сомневаюсь.

— Да, — сказала она, почти не дыша. — Здесь есть комната, где, как говорят, скрывался король. Наверное, сам Карл I во время Гражданской войны. Думаю, он побоялся ехать в Дуврский замок и укрывался здесь. Теперь это комната новобрачных. Говорят, там живет нечистая сила, но мистер Нэйпир не боится ее. Большинство людей боится. Эдит боится до ужаса… Она часто ужасается. Нэйпир считает, что для нее это лучше, что она научится лицом к лицу встречать то, чего так боится. Ей нужно учиться быть смелой.

— Расскажи-ка подробнее, — попросила я, надеясь услышать больше о Нэйпире и его юной жене, но девочка продолжала просто описывать комнату.

— Это одна из самых больших комнат в доме. Ведь королю отдали бы самую большую комнату, правда? Там есть кирпичный камин, а за ним, как говорит пастор, сводчатая камера. Пастор, вообще, очень интересуется всем старинным… вещами, мебелью… всякой стариной.

Мы прошли по такой же, как внизу, галерее, и Алиса остановилась, чтобы открыть дверь.

— Комнату выбрала для вас мама. Ее называют желтой из-за желтых занавесей и ковров. Покрывало на кровати тоже желтое. Смотрите.

Она широко открыла дверь. Я увидела свои чемоданы, стоящие на полу, и тут же мое внимание привлекли желтые занавеси на окнах, ковры и покрывало на четырехспальной кровати. С очень высокого потолка свисала люстра, но в комнате лежали темные тени, потому что в окнах здесь, как по большей части во всем доме, были вставлены свинцовые стекла, скрадывавшие значительную часть света. Комната оказалась, по моему мнению, слишком велика для простой учительницы музыки, и мне стало любопытно, какова же тогда та комната, которую сейчас занимал Нэйпир и в которой когда-то укрывался король.

— Здесь есть совсем небольшой альков, он может служить туалетной. Хотите, я помогу вам распаковаться?

Я поблагодарила и ответила, что справлюсь сама.

— Вид из окна очень мил, — заметила она, подходя к окну.

Я пересекла комнату и встала рядом. За лужайкой был виден ельник, а еще дальше море билось о белые утесы.

— Вот, — она стояла сзади, глядя на меня, — вам нравится, миссис Верлен?

— Да, очаровательно.

— Очень красиво, как и все здесь. Правда, в округе все говорят, что дом приносит несчастье.

— Почему? Потому что молодая женщина исчезла, когда…

— Вы вспомнили эту женщину с раскопок? Но она не имеет никакого отношения к дому.

— Но ведь ты знала ее, да и работала она недалеко от дома.

— Я не о ней думала.

— А был кто-то еще?

Алиса кивнула.

— Когда умер старший сын сэра Вильяма, все кругом говорили, что этот дом приносит несчастье.

— Но Нэйпир ведь здесь.

— Он был братом Нэйпира. Его звали Бомон, но все называли его Бью. Это прозвище очень подходило ему: ведь он был так красив[4]. Потом он умер… а Нэйпира прогнали, и он вернулся только недавно, чтобы жениться на Эдит. Ни сэр Вильям, ни леди Стейси так и не простили его.

— Как он умер? Это был несчастный случай?

— Может быть, да, а может быть и нет, — она прижала палец к губам. — Мама не велит мне говорить об этом.

Я не решилась пытать ее дальше, но она прибавила:

— Я думаю, вот почему дом называют несчастливым. Говорят, в нем поселилась нечистая сила… это дух Бью. То ли он — настоящее привидение, которое по ночам бродит по дому, то ли просто хотят сказать, что воспоминания о нем еще живы, — никто не знает, и я тоже. Но все равно, какая-то чертовщина, правда? Ой, мама рассердится, если узнает, что я поминала черта. Пожалуйста, не говорите ей, миссис Верлен, и забудьте об этом, ладно?

Она выглядела так трогательно, уговаривая меня, что я пообещала никому не говорить и немедленно оставила эту тему.

Потом она сказала:

— Сегодня ясный день. Правда, французский берег отсюда нельзя увидеть, а вот Гудвиновы пески — можно, если у вас хорошее зрение. Ну, по правде говоря, видны не сами Пески, а торчащие из них корабли.

Я посмотрела в ту сторону, куда она показывала.

— Действительно, я вижу какие-то останки.

— Это они и есть… мачты кораблей, давным-давно захваченных Песками. Вы ведь слышали о Песках, миссис Верлен? Движущиеся пески… зыбучие пески… Корабли заплывают в них и не могут выбраться. Они попадают в такую ловушку, что никакая сила не может их освободить, и они начинают медленно погружаться в зыбучие пески, — она посмотрела на меня.

— Ужасно, — воскликнула я.

— Да, действительно! А мачты остаются, чтобы служить нам предостережением. В ясный день их хорошо видно. Там есть маяк, предупреждающий проходящие корабли. Ночью вы увидите, как он мигает. Но некоторые корабли все равно попадают в зыбучие пески.

Я отвернулась от окна, и Алиса сказала:

— Теперь вы, наверное, начнете распаковывать багаж. Мы с мамой ждем вас к ужину. Я спрошу, что нам сегодня приготовили. А потом, наверное, сэр Вильям захочет вас видеть. Я вернусь через час.

Она тихонько выскользнула за дверь. Я стала распаковывать вещи, но мысли мои вертелись вокруг миссис Линкрофт, ее дочери и Аллегры, которая очень скоро может доставить мне кучу неприятностей, бедной Эдит, жены Нэйпира, и духа Бью, с которым произошел несчастный случай и который, как считали некоторые, поселился в доме…

Я слушала, как волны бьются о скалы, и мысленно видела мачты, выступающие из коварных песков.

Через пятнадцать минут, умывшись в туалетной и распаковав вещи, я была готова к встрече, а пока решила осмотреть свою комнату. Стены ее обиты желтой парчой, слегка уже потертой местами; в стене сводчатый альков, на паркетном полу лежали ковры, в канделябрах свечи. Потом я снова подошла к окну и посмотрела на ельник за садом и на море. Я искала мачты затонувших кораблей и не видела их.

Ждать мне оставалось еще добрых три четверти часа, так что я решила прогуляться по саду. Я была уверена, что вернусь раньше, чем через час.

Надев пальто, я направилась вниз, в зал, а потом в верхний двор. Под аркой спустилась по нескольким каменным ступеням, за которыми открылась терраса, протянувшаяся до газонов, окаймленных цветами, которые, по-видимому, должны цвести поздней весной и летом. На каменных клумбах рядом с белым вьюнком и голубой камнеломкой росли горные растения. Все это выглядело очаровательно.

Из деревьев там были только разросшиеся вековые тисы, а вот кустов росло великое множество. Сейчас цвела только мать-и-мачеха, желтые цветы которой были так ярки, что напоминали солнце, может быть, потому еще, что сейчас была ранняя весна, и я опять живо представила себе тот разгул красок, который наступит здесь позднее.

Я пробралась через кусты и вышла к каменной арке, по которой стлалось какое-то растение. Я прошла под аркой и оказалась в огороженном мощеном саду четырехугольной формы, с двумя деревянными скамьями, стоявшими друг против друга на берегу пруда с водяными лилиями. Они выглядели так маняще, что я представила, как прихожу сюда теплым летним днем в перерыве между занятиями. Найдется же у меня свободное время, хоть я уже начала мысленно составлять программу для девочек, по которой намеревалась даже заниматься с каждой отдельно ежедневно. Да, но ведь предполагалось, что я должна еще играть для сэра Вильяма. Во что это выльется по времени? Пока неизвестно. Я видела себя в том большом зале, сидящей на возвышении… в большом обществе.

Выйдя из сада я направилась обратно, через террасу, мимо мощных контрфорсов и, посмотрев вверх на серые стены эркеров и скрытые водостоки, подумала, как легко здесь можно заблудиться.

Пытаясь выйти во внешние дворы, я добралась до конюшни. Проходя мимо большого, сильно истертого камня, с которого не одно поколение дам садилось на лошадь, я увидела Нэйпира, выходящего из конюшни и ведущего под уздцы лошадь. Я почувствовала неловкость и хотела ускользнуть, но было поздно, он уже заметил меня.

Он замер, глядя на меня в замешательстве, явно недоумевая, кто же осмелился вторгнуться в его владения. Высокий, тощий, он стоял, расставив ноги, и выглядел воинственным и высокомерным. Я тут же вспомнила хрупкую Эдит, которая вышла замуж за такого человека. Бедное дитя, подумала я, бедное, несчастное дитя. Он не нравился мне. Широкие темные брови хмурились над пронзительно-голубыми глазами. Нет, они не могут быть такими голубыми на таком смуглом лице, подумала я без всякой логики. Длинный, с легкой горбинкой нос, а губы слишком тонкие и извилистые, словно он насмехался над всем миром. Нет, он решительно не нравился мне.

— Добрый день, — произнесла я с явным вызовом, ибо только так можно реагировать на подобного человека.

— Не думаю, чтобы я имел удовольствие… — последнее слово он произнес с пренебрежением, подчеркивая, что имел в виду противоположное; впрочем, это мне могло и показаться.

— Я — учительница музыки. Недавно приехала.

— Учительница музыки? — Он поднял свои черные брови. — А, припоминаю, я что-то такое слышал. Итак, вы недавно приехали, чтобы проверить мою конюшню?

— Я вовсе не собиралась делать этого, — возразила я резко, с досадой, — а попала сюда совершенно случайно.

Он покачался на каблуках, и его отношение явно изменилось. Правда, непонятно, в какую сторону.

Я добавила:

— Не вижу вреда в прогулке.

— Действительно, разве можно предположить какой-нибудь вред от такого невинного поступка?

— Я подумала, что, возможно, вы… — Я помедлила. Он терпеливо ждал, наслаждаясь, да, наслаждаясь моим смущением. Я продолжала дерзко: — Я подумала, что, возможно, вы будете против.

— Не припомню, чтобы говорил что-либо подобное.

— Ну что ж, а если вы не против, то я, пожалуй, продолжу свою прогулку.

Я двинулась дальше, но когда обходила лошадь, та взбрыкнула. В мгновение ока Нэйпир Стейси оказался около меня, грубо схватил за руку и с силой отдернул. В его голубых глазах сверкнула гневная молния, а лицо покрылось румянцем презрения:

— Боже, вы ничего лучшего не придумали?

Я посмотрела с негодованием: он все еще клещами сжимал мою руку, а его лицо было так близко от моего, что я могла видеть чистые белки его глаз и блеск крупных белых зубов.

— Что это вы?.. — начала я.

Но он оборвал меня:

— Милочка, разве вы не знаете, что лошадь нельзя обходить сзади? Она могла лягнуть вас и сильно зашибить или даже убить.

— Я… я не подумала.

Он выпустил мою руку и похлопал лошадь по шее. Выражение его лица изменилось. Каким оно стало нежным! Свою лошадь он находил куда более привлекательной, нежели какую-то излишне любопытную учительницу музыки!

Потом он снова повернулся ко мне:

— На вашем месте я бы не приходил в конюшню в одиночестве, мисс… э… э…

— Миссис, — сказала я с достоинством, — миссис Верлен. — И посмотрела на него, ожидая, какое это произведет на него впечатление. Увы, мое семейное положение не произвело на него никакого впечатления.

— Так вот, Бога ради, никогда не приходите больше в конюшню, если и дальше собираетесь вести себя так же глупо. Лошадь чувствует движение за спиной и тут же лягается, защищаясь. Никогда не поступайте так больше.

— Полагаю, — сказала я холодно, — вы напоминаете, что я должна поблагодарить вас.

— Я напоминаю, что впредь следует вести себя более разумно.

— Вы необыкновенно добры. Благодарю, что вы спасли мне жизнь, хоть и несколько нелюбезно.

Слабая улыбка появилась на его лице, но я не стала ждать дальше, повернулась и пошла, удивляясь своему внутреннему трепету.

Я все еще чувствовала его пальцы, клещами сжимавшие руку, и подумала, что синяки будут сходить несколько дней, напоминая о нем. Это особенно неприятно. Откуда было знать, что его злосчастная лошадь вздумает лягаться? Он сказал, надо быть разумнее. А между тем для некоторых люди все же гораздо интереснее лошадей. Какое выражение осенило лицо этого человека, когда он смотрел на лошадь — и как оно изменилось, когда он повернулся ко мне! Он категорически не нравился мне. Я продолжала думать о свадьбе Эдит, вспоминая, как она входит в храм рука об руку с ним. Она боялась его. Что это за человек, если юная девушка была так напугана?.. Я могла себе представить и потому надеялась не слишком часто сталкиваться с мистером Нэйпиром Стейси. Нужно выбросить его из головы. Пьетро, увидев его, состроил бы презрительную мину. Такая ярко выраженная, кричащая мужественность вызвала бы в нем раздражение. Он назвал бы его филистером, человеком без музыки в душе.

Однако изгнать его из своих мыслей не удалось.

Я направилась обратно к себе в комнату и там уселась на подоконник. Я смотрела на серо-зеленую воду, но видела презрение в пронзительно-голубых глазах.

Потом пришла миссис Линкрофт и сказала, что сэр Вильям хочет меня видеть.

Едва увидев сэра Вильяма, я поняла, как они с Нэйпиром похожи. Те же проникающие в душу голубые глаза, тот же длинный, несколько крючковатый нос, губы даже еще более тонкие и то же высокомерие на лице.

По дороге миссис Линкрофт рассказала мне, что в прошлом году у сэра Вильяма был удар и теперь он частично парализован, то есть передвигается с большим трудом. Мое представление об этом семействе потихоньку складывалось, и я поняла, что удар, возможно, явился еще одной причиной возвращения Нэйпира.

Он сидел в кресле, одетый в суконный халат с темно-синим бархатным воротником и манжетами; рядом с ним стояла толстая трость с набалдашником, инкрустированным чем-то вроде ляпис-лазури. Он явно очень высокий, и мне стало бесконечно жаль его, такого беспомощного сейчас, потому что когда-то он был таким же сильным и мужественным, как и его сын. Тяжелые велюровые занавеси на окнах полуспущены, и он сидит спиной к свету, как будто хочет спрятаться и от этого слабого освещения. Толстый ковер скрадывает звук моих шагов. Мебель — большие часы из позолоченной бронзы, инкрустированное бюро, столы и стулья — все тяжелое, массивное и производит угнетающее впечатление.

Миссис Линкрофт сказала тихо, но повелительно:

— Сэр Вильям, это миссис Верлен.

— А, миссис Верлен, — речь звучала нечетко и с запинками. Возможно, из-за недавнего столкновения с сыном, подумала я. Как сильно болезнь изменила этого человека. — Пожалуйста, садитесь.

Миссис Линкрофт поставила стул прямо перед сэром Вильямом, так близко, что я поняла: зрение у него тоже ослабло. Я села, и он сказал:

— У вас высокая квалификация, миссис Верлен. Я рад. Думаю, у миссис Стейси есть некоторые способности, и хотелось бы, чтобы она их развивала. Полагаю, у вас еще не было времени…

— Нет, — ответила я, — но я говорила с юными леди.

Он кивнул:

— Когда я узнал, кто вы, то сразу же заинтересовался.

Сердце у меня застучало. Если он узнал, что я сестра Ромы, он может догадаться, зачем я приехала.

— К сожалению, никогда не имел удовольствия слушать вашего мужа, — продолжил он, — но читал о его огромном таланте.

— Он был великим музыкантом, — сказала я, пытаясь скрыть свое смущение.

— Миссис Стейси покажется вам далеко не такой талантливой.

— С ним вообще мало кто мог сравниться, — произнесла я с достоинством, а он склонил голову, отдавая краткую дань уважения Пьетро.

— Я хотел бы попросить вас время от времени играть для меня, — продолжал он, — и иногда — для гостей. Это станет частью ваших обязанностей.

— Понимаю.

— Сыграйте что-нибудь прямо сейчас.

Миссис Линкрофт неожиданно оказалась рядом со мной.

— Фортепьяно в соседней комнате, — сказала она. — Там же вы найдете и пьесу, которую сэр Вильям хочет услышать.

Миссис Линкрофт отдернула тяжелую портьеру, за которой оказалась дверь. Она открыла ее, и я последовала за ней в комнату. Первое, что бросилось мне в глаза, — рояль. Он был раскрыт, и на пюпитре раскрытые ноты. Комната обставлена так же, как и та, из которой я только что вышла, и в ней так же ощущалось желание владельца спрятаться от света. Я подошла к роялю и взглянула на ноты. Это была пьеса Бетховена “К Элизе” — на мой взгляд, одна из лучших на свете. Я знала наизусть каждую ноту.

Миссис Линкрофт кивнула, я села за рояль и заиграла. Я была сильно взволнована, ибо пьеса вызвала воспоминания о доме в Париже и Пьетро. О пьесе он сказал как-то: “Романтичная… колдовская, таинственная. На такой пьесе даже ты не сможешь наделать ошибок. Если хочешь убедить себя, что ты великая пианистка, играй ее.”

И я играла, боль моя утихала, и я забыла печального старика в соседней комнате и невежливого юношу, встреченного мной в конюшне. Музыка оказала свое действие. Во мне сидят два человека — музыкант и женщина. Женщина практична, несколько резка в своем восприятии мира, но это потому, что она уже испытала боль и, не желая и боясь повторения ее, подавляет свои чувства, притворяясь, будто их нет.

Но музыкант, он весь — само чувство. Играя, я воображаю, что уношусь из этого мира, что у меня особое сознание и мне свойственна тонкая проницательность, недоступная другим. Я почувствовала, как комната, столь долго печальная и темная, снова оживает, как я возвращаю ей нечто, чего она долгие годы была лишена. Конечно, это только мое воображение, но и музыка принадлежит неземному. Великие музыканты черпали свое вдохновение из божественного источника, а я хоть и не великий, но все же музыкант.

Я закончила играть, волшебство исчезло, комната вернулась в свое прежнее состояние. Я поняла, что раньше не воздавала должного пьесе, и если бы сам Маэстро преодолел свою глухоту и смог меня услышать, он был бы доволен.

Воцарилось молчание. Я сидела за роялем в ожидании. Потом, поскольку ничего не происходило, я поднялась и, отодвинув портьеру, отворила полуоткрытую дверь. Сэр Вильям полулежал, откинувшись в кресле, закрыв глаза. Миссис Линкрофт, стоявшая около него, поспешно подошла ко мне.

— Это замечательно, — прошептала она. — Он очень взволнован вашей игрой. Вы найдете дорогу обратно?

Я сказала, что найду, и ушла, недоумевая, не музыка ли подействовала на сэра Вильяма, так что он почувствовал себя плохо. Ведь миссис Линкрофт поняла, что должна остаться с ним. Каким утешением она для него является, гораздо большим, чем обычная экономка! Неудивительно, что он решил вознаградить ее, давая Алисе воспитание и образование.

Размышляя о сэре Вильяме, о миссис Линкрофт и, конечно, о Нэйпире Стейси, я заблудилась. Дом был огромен, со множеством похожих друг на друга коридоров и лестниц, и неудивительно, что я свернула не туда.

Я подошла к двери, спрашивая себя, приведет ли она меня в ту часть дома, где находилась моя комната, и открыла ее. Первое, что я заметила, — шнурок от звонка, и мне подумалось, а не позвонить ли и не спросить слугу проводить меня.

Едва войдя в комнату, я почувствовала в ней что-то странное, какую-то нарочитость. Возникло впечатление, что ее только что покинули. На столе лежала раскрытая книга. Я прошла дальше и увидела коллекцию марок, на стуле — хлыст для верховой езды, а на стене — изображения военных в различной форме. Над камином висел портрет молодого человека. Я подошла поближе, чтобы рассмотреть как следует, и поняла, что он стоил того. У него были каштановые волосы и ярко-синие глаза, нос — длинный и слегка крючковатый, а губы изогнулись в улыбке. Это было одно из самых красивых лиц, которые я когда-либо видела. Я, разумеется, поняла, кто он. Именно тот красивый брат, который умер, я случайно забрела в его комнату. Я вздрогнула, ибо поняла, что не имею права находиться в святая святых, но оторвать взгляд от лица на холсте было трудно. Портрет был написан так мастерски, что глаза, казалось, следовали за вами всюду, и я отступила назад, неотрывно глядя на изображение; синие глаза казались мне то печальными, то веселыми.

— Хи-хи-хи, — послышалось громкое, пронзительное хихиканье, вызвавшее у меня дрожь. — Вы ищете Бью?

Обернувшись, я увидела на секунду перед собой молоденькую девушку. Потом я заметила, что она совсем даже не молода — по-видимому, около семидесяти. Но на ней было бледно-голубое батистовое платье, а талию охватывал голубой шелковый шарф. В седых волосах, по обеим сторонам головы, красовались два бантика, таких же голубых, как и шарф. Юбка с оборками больше подошла бы Эдит.

— Да-да, — произнесла она почти застенчиво, — вы ищете Бью, я знаю, так что не отпирайтесь.

— Я новая учительница музыки, — сказала я.

— Я знаю. Мне известно все, что происходит в доме. Но ведь это не доказывает, что вы не могли искать Бью, не так ли?

Я внимательно рассматривала ее маленькое треугольное личико: в юности оно, наверное, было весьма привлекательно. Без сомнения, она была очень женственна и до сих пор старательно сохраняла эту женственность, — о чем ясно свидетельствовали и платье, и бантики. Ее бледно-голубые глаза лукаво поблескивали из мелких морщинок, а плоский носик напоминал кошачий.

— Я недавно приехала, — пояснила я, — и пыталась…

— Найти Бью, — закончила она. — Я знаю, что вы только что приехали, и хотела видеть вас. Но вы, конечно, слышали о Бью. О нем все слышали.

— Я бы хотела, чтобы вы представились.

— Конечно, конечно. Какая оплошность с моей стороны, — она хихикнула. — Я думала, может, вы и обо мне слышали, как и о Бью. Я — мисс Сибилла Стейси, сестра Вильяма, и я живу в этом доме всю свою жизнь, так что все видела и слышала и все обо всех знаю.

— Должно быть, это доставляет вам удовольствие.

Она пронзительно взглянула на меня.

— Вы вдова, — сказала она. — Так что вы женщина с прошлым. Вы были замужем за знаменитым человеком, не так ли? А он умер. Это печально. Смерть всегда печальна. В этом доме много смертей…

Губы у нее затряслись, и я подумала, что мисс Стейси вот-вот расплачется, но неожиданно она просияла, совсем как ребенок.

— Но теперь Нэйпир вернулся. Он женился на Эдит, и у них будут детки. Тогда все исправится. Детки все исправляют. — Она посмотрела на портрет. — Может быть, тогда и Бью уйдет.

Ее лицо сморщилось.

— Он ведь умер, правда? — сказала я мягко.

— Мертвые не всегда уходят. Иногда они остаются. Они не могут оторваться от тех, с кем жили. Иногда их удерживает любовь, а иногда — ненависть. Бью все еще здесь. Не может успокоиться, бедняга. Знаете, он был такой милый. Все ему было дано: красота, обаяние, блестящий ум. А как он играл на фортепьяно! От его игры слезы сами лились из глаз. У Бью было все. Вот он и не хочет уходить из той жизни, в которой ему так хорошо, правда?

— А может, он нашел еще лучшую.

Она тряхнула головкой и как-то по-детски топнула ножкой.

— Это невозможно, — сказала она сердито. — Бью нигде не мог быть счастливее… ни на земле, ни на небесах. Зачем ему было умирать, как вы думаете?

— Очевидно, его время пришло, — предположила я. — Случается сплошь и рядом, что умирают молодые.

Пьетро, Рома, подумала я, и у меня задрожали губы.

— О, как он красив, — сказала мисс Стейси, подняв глаза к портрету, будто к иконе. — Таким он и был в жизни. Кажется, будто портрет говорит с тобой. И я никогда не забуду того дня. Кровь… кровь…

Ее лицо сморщилось, и я произнесла:

— Пожалуйста, не думайте об этом. Ведь горе еще так свежо.

Она подошла поближе, и горестное выражение улетучилось из ее голубых глаз. Они сверкнули такой хитростью, которая была гораздо более тревожным признаком, чем ее горе.

— Они взяли у него клятву перед смертью. Доктор на этом настоял. Он сказал, что Нэйпир не виноват. Они играли в войну, как все мальчишки. Нэйпир закричал: “Руки вверх, или я стреляю!” А Бью ответил: “Я тебя раньше достану”. По крайней мере, так нам рассказывал Нэйпир. Но никто этого не видел. Они были в оружейной. Бью достал свое ружье, но Нэйпир выстрелил раньше. Нэйпир говорит, они оба думали, что ружья не заряжены. Но они оказались заряжены.

— Какое ужасное несчастье.

— С тех пор все здесь по-другому.

— Но это же несчастный случай.

— Вы очень уверенная женщина, миссис?..

— Верлен.

— Я запомню. Я никогда не забываю имен. Я никогда не забываю лиц. Так вот, миссис Верлен, вы очень уверенная женщина. А ведь вы еще и дня не прожили здесь.

— Я, конечно, не могу знать точно, — произнесла я, — но могу себе представить, что такая игра двух юношей могла закончиться несчастьем. Такое иногда встречается.

Она таинственно прошептала:

— Нэйпир завидовал Бью. Все об этом знали. А как могло быть иначе? Бью так красив, ему так все легко удавалось. Он всячески задевал Нэйпира.

— Значит, он не был таким уж замечательным, — сказала я резко и удивилась, почему мне хочется защищать Нэйпира. Мне хотелось справедливости ради того мальчика, а не ради надменного мужчины в конюшне.

— Какое мальчишество. Он был таким ребячливым… А вот Нэйпир, он-то был совсем другим.

— Как это?

— Тяжелым. Он поступал по-своему, он всегда поступал по-своему. Никогда не упражнялся на фортепьяно, например.

— А в этом доме всегда любили музыку?

— Их мать прекрасно играла на фортепьяно. Как и вы. Да, конечно, я слышала сейчас вашу игру. Мне даже показалось, это Изабелла вернулась. Изабелла могла бы стать великой пианисткой, я слышала, как это говорили. Но, выйдя замуж, она перестала заниматься. Вильям этого не хотел. Он хотел, чтобы она играла только для него, представляете, миссис Верлен?

— Нет, — сказала я с силой. — Думаю, ему следовало разрешить ей продолжать занятия. Если есть талант, его нельзя зарывать в землю.

— А, притча о талантах, — вскричала мисс Стейси, и глаза ее вспыхнули радостью. — Изабелла тоже так думала. Она была… обижена.

Я почувствовала симпатию к Изабелле. Она тоже пренебрегла карьерой ради замужества… как и я.

Я почувствовала, что эти детские, но проницательные глаза пристально смотрят на меня. Потом она еще раз посмотрела на портрет.

— Я открою вам секрет, миссис Верлен. Это моя работа.

— Тогда вы настоящий художник.

Она свела руки за спиной и медленно кивнула.

— Как интересно!

— О да, это я написала портрет.

— А он позировал вам задолго до смерти?

— Позировал… Никогда он мне не позировал. Чтобы Бью сидел спокойно! Да и зачем просить об этом? Я его и так хорошо знала. Я и сейчас вижу его так же ясно, как и тогда. Мне не нужно было просить его позировать, миссис Верлен. Я пишу только тех, кого хорошо знаю.

— Очень разумно с вашей стороны.

— Не хотите ли взглянуть на мои картины?

— Было бы интересно.

— Изабелла была и музыкальной, и умной, но не только она одна. Пойдемте. У меня свои небольшие покои. Я в них провела всю жизнь. Правда, было время, когда могла уехать. Я собиралась выйти замуж… — Ее лицо опять сморщилось, и я опять подумала, что она вот-вот разразится слезами. — Но я не вышла… осталась здесь, где провела всю жизнь. Здесь мой дом и мои картины.

— Простите, — сказала я.

Она улыбнулась.

— Возможно, я и вас напишу когда-нибудь, миссис Верлен. Но это когда узнаю получше. Тогда посмотрим, как я вас напишу. Ну, пойдемте.

Я была очарована этой странной маленькой женщиной. Она грациозно повернулась, и из-под ее голубой юбки мелькнули черные шелковые туфельки. В ее улыбке сквозило лукавство, и я подумала, что она похожа на маленькую шаловливую девочку, а ее поведение в сочетании с морщинистым личиком волновали меня, и все же мне чудилось в ней что-то зловещее. Я спрашивала, что хочу увидеть в ее комнате и действительно ли это она написала портрет Бью, висящий над камином в его комнате.

Мы прошли наверх коридорами. Мисс Стейси взглянула на меня через плечо, как проказливый ребенок, и сказала:

— Миссис Верлен, а ведь вы заблудились, правда?

Я согласилась, но добавила, что надеюсь вернуться к себе вовремя.

— Вовремя, — прошептала она. — Возможно. Но ведь время ничему не учит, не так ли? Время, говорят, лечит, но ведь не все, что говорят, — правда, а?

Я не хотела вступать с ней в спор, поэтому согласилась. Улыбаясь, она пошла дальше.

Наконец мы пришли, и я увидела то, что она называла своими покоями, которые находились в одной из угловых башенок. Она сразу же принялась показывать свои апартаменты. В большой башне было три комнаты.

— Это круг, — обвела она рукой. — Вы можете пойти из одной комнаты в другую и вернетесь туда, откуда вышли. Разве это не оригинально, миссис Верлен? Но я хочу показать вам свою мастерскую. Знаете, она выходит на север. Освещение ведь так важно для художника. Давайте войдем, и я покажу вам некоторые свои работы.

Я вошла. Окна в комнате шире и выше, чем в других, и света поэтому больше. И хозяйка сразу утратила свою мнимую юность. Бантики, голубое платье с шелковым шарфом, шелковые туфельки не соответствовали ее морщинам и коричневым старческим пятнам на тощих, похожих на лапки, ручках. Но живости она не утратила. Комната обставлена просто: в каждом конце ее по двери, открывавшейся, как я знала, в соседние комнаты. На стенах висело несколько картин, а в углу сложенные холсты. На столе лежала палитра и стоял открытый мольберт с незаконченным портретом трех девочек, которых я сразу узнала: Эдит, Аллегры и Алисы. Она перехватила мой взгляд.

— А, — сказала она таинственно, — подойдите и посмотрите.

Я подошла поближе. Она с нетерпением наблюдала за моей реакцией. Я рассматривала портрет: Эдит с золотыми волосами, Аллегру с густыми черными локонами и Алису, гладко причесанную, с белой лентой, удерживающей ее длинные прямые светло-каштановые волосы.

— Вы их узнаете?

— Конечно, они очень похожи.

— Они юны, — сказала она. — Их лица ничего не говорят, правда?

— Юность… невинность… неопытность…

— Они ничего не говорят, — продолжала мисс Стейси, — но если их хорошо знаешь, то под внешней невыразительностью можешь увидеть целый мир. В этом и заключается дар художника, вы согласны? Увидеть то, что пытаются скрыть.

— Это должно доставлять художнику немало неприятностей.

— Человек, которого стараются избегать. — Ее смех был звонким, как у девочки. Она посмотрела на меня своими детскими глазами, и я почувствовала неловкость. Может, она пыталась узнать и мои тайны? Видела мою бурную жизнь с Пьетро? Пыталась проникнуть в мои побуждения? А если она догадается, что я сестра Ромы?

— Все зависит от того, — заметила я, — есть ли что скрывать.

— У всех есть, что скрывать, уверяю вас, миссис Верлен. Это может быть и мелочь, но все равно очень глубокая и личная. Взрослые интереснее юных. Ведь природа тоже художник. Она рисует на лицах людей все, что они хотели бы скрыть.

— Но природа рисует также и более приятные вещи.

— Вы оптимист, миссис Верлен, я вижу. Вы похожи на ту молодую женщину, которая приезжала сюда… на раскопки.

Мое смущение усилилось.

— Похожа?.. — начала я.

Она продолжила:

— Вильям не хотел, чтобы покой этих мест нарушили, но она проявила такую настойчивость… Она не оставила его в покое, поэтому он и согласился. А они пустились на поиски римских развалин. С тех пор все здесь не так.

— Вы видели ту молодую женщину?

— О да. Мне было интересно, что у них там происходит.

— Это та, которая потом пропала?

Мисс Стейси с удивлением кивнула, а глаза ее почти исчезли в морщинках.

— Знаете, почему? — спросила она.

— Нет.

— Вмешательство. Они не любят этого.

— Кто они?

— Те, кто умер и ушел. Они ведь не уходят совсем, вы знаете. Они возвращаются.

— Вы имеете в виду римлян?

— Нет, мертвых, — сказала она. — Разве вы не чувствуете их вокруг? — Она подошла ближе и зашептала: — Не думаю, чтобы Бью понравилось, что Нэйпир вернулся. Я знаю, что не понравилось бы. Он сказал мне.

— Бью… сказал вам?

— Во сне. Он был очень близок мне. Он был моим мальчиком. Я могла иметь такого сына. И писать его, как Бью. Правильно, что Нэйпира не было здесь. Это правильно и хорошо, что его отослали. Почему это Бью должен был уйти, а Нэйпир остаться? Это было бы несправедливо, неправильно. А теперь он вернулся, и это плохо, говорю вам. Подождите только, — она подошла к сложенным холстам, вытащила одну из картин, прислонила ее к стене, и я содрогнулась от ужаса. На ней в полный рост был изображен мужчина. Лицо его было искажено, крючковатый нос изогнулся еще сильнее, глаза сузились, а рот искривился в отвратительном оскале. Я узнала Нэйпира.

— Вы узнали его? — спросила она.

— Да, но он, конечно, не похож, — ответила я.

— Я написала его после того, как он убил свою мать.

Я разозлилась. Такое обвинение на мальчика! — сказала я про себя с возмущением. Она увидела выражение моего лица и рассмеялась.

— Я смотрю, вы начинаете его оправдывать. Вы его не знаете. Он одержим. Он завидовал своему брату, прекрасному Бью. Ему понадобилось то, что имел Бью, и тогда он убил его. Это похоже на него, я знаю. Да и другие знают.

— Я уверена, что если люди, которые…

Она прервала меня:

— Как вы можете быть так уверены, миссис Верлен? Что вы знаете? Вы думаете, если Вильям вернул его и женил на Эдит… Вильям тоже жесткий человек. Все мужчины в этой семье всегда были жесткими, кроме Бью. Бью был красив, Бью был добр. И ему пришлось умереть, — она отвернулась. — Простите меня. Я все еще переживаю и никогда не смогу забыть это.

— Понимаю, — я отвернулась от изображения юного Нэйпира. — Очень мило, что вы показали мне свои картины. Пожалуй, попытаюсь найти дорогу в свою комнату. Думаю, я могу понадобиться.

Мисс Стейси кивнула:

— Надеюсь, как-нибудь вы зайдете еще и познакомитесь с моими картинами поближе.

— С удовольствием, — сказала я.

— А скоро вы придете? — Она обрадовалась, как дитя.

— Как только вы пригласите.

Она радостно кивнула и дернула шнурок звонка. Пришла служанка, и старая леди попросила ее проводить меня.

Вернувшись в комнату, я увидела Алису.

— Я пришла сказать, что сегодня вы обедаете со мной и с мамой, и я приду за вами в семь часов.

— Спасибо, — ответила я.

— У вас испуганный вид. Сэр Вильям был добр с вами?

— Да. Я сыграла ему. Думаю, ему понравилось. Но потом я заблудилась и встретила мисс Стейси.

Алиса понимающе улыбнулась:

— Она немного… странная. Надеюсь, это не она напугала вас.

— Она показывала мне свою мастерскую.

Алиса удивилась:

— Должно быть, вы заинтересовали ее. А картины она вам показывала?

Я кивнула:

— Я видела одну — с тобой, миссис Стейси и Аллегрой.

— В самом деле? Она не говорила, что пишет нас. Хорошо получается?

— По-моему, замечательно, и вы очень похожи.

— Хотелось бы увидеть.

— Конечно, она ведь покажет вам.

— Она временами бывает немножко не в себе. Это потому, что когда-то давно ее бросил жених. Она очень страдала. Кстати, миссис Верлен, вы не замечали ничего странного в наших именах?

— В ваших именах?

— В наших, в именах ваших трех учениц?

— Алиса, Эдит, Аллегра. Аллегра, пожалуй, несколько необычно.

— О да, но в наших трех именах вместе? Они есть в одной поэме. Я люблю стихи, а вы?

— Некоторые — да, — ответила я. — Какую поэму ты имеешь ввиду?

— Это поэма Лонгфелло. Прочесть кусочек, который нравится мне больше всего? Я знаю его наизусть.

— Пожалуйста.

Она встала рядом со мной, завела руки за спину, прикрыла глаза и начала читать:

Она подняла на меня сияющие глаза и сказала:

— Видите, Аллегра — хохочет, Эдит — с косой золотою, а я — серьезна, разве не так? Видите, это же мы.

— А вы готовите кому-нибудь сюрприз?

Она улыбнулась своей слабой, мягкой улыбкой и сказала неожиданно мрачно:

— Думаю, всех нас ждет сюрприз, миссис Верлен.

В тот вечер я ужинала вместе с миссис Линкрофт и Алисой. Миссис Линкрофт сама все приготовила в маленькой кухне, примыкавшей к ее спальне и гостиной.

— Я решила, что так проще, — пояснила она, — еще раньше когда хозяева принимали гостей, и теперь частенько пользуюсь ей. Мне самой нравится готовить, да и слугам меньше хлопот. Теперь и вы, миссис Верлен, можете есть здесь, со мной. А когда Алиса не ужинает со всеми, то и она присоединится к нам. Сэр Вильям так добр, что приглашает ее время от времени. Он и вас станет иногда приглашать.

Это была милая трапеза, и все было очень вкусно. Алиса тихо сидела с нами. Теперь я всегда могу думать о ней как о “серьезной Алисе”.

Миссис Линкрофт говорила о болезни сэра Вильяма и о том, как он изменился после удара, хотя это случилось меньше года назад.

— Жена часто играла ему на фортепьяно. Когда мистер Нэйпир вернулся домой, это, наверное, напомнило сэру Вильяму о прежних днях, вот он и решил вернуть музыку в дом.

Я молчала, думая о том, как сильно должен был сэр Вильям любить свою жену, чтобы после ее смерти наложить запрет на музыку в доме.

— Теперь-то все изменится, — продолжала миссис Линкрофт. — И конечно, сейчас, когда мистер Нэйпир и Эдит поженились, музыки будет больше, — она улыбнулась. Одна из служанок, подававших нам за столом, вышла в кухню, и миссис Линкрофт прибавила: — Дом станет больше походить на нормальный. И очень хорошо, что мистер Нэйпир, вернувшись, взял на себя управление поместьем. Он очень деятельный. А как прекрасно ездит верхом: везде на лошади проберется. И так замечательно заботится обо всем… Даже сэр Вильям должен это признать.

Я помолчала, но она, кажется, поняла, что и так сказала слишком много.

— Не хотите ли еще кусочек пирога?

Я поблагодарила и отказалась, похвалив ее умение готовить.

— А вы умеете ездить верхом, миссис Верлен? — спросила она неожиданно.

— Мы с сестрой ходили в школу верховой езды и иногда катались в Роу. Видите ли, когда живешь в Лондоне, то возможностей ездить верхом гораздо меньше, чем в деревне, к тому же у нас было много других интересов, занимавших все наше время.

— Сестра тоже музыкантша?

— Э… э… нет-нет… — возникла тягостная пауза, и я, понимая, как легко могу выдать себя, подумала: “Интересно, как бы они отреагировали, если бы узнали, что я — сестра молодой женщины, таинственным образом исчезнувшей”.

Я прибавила неуверенно:

— Мой отец был профессором, а сестра помогала ему в работе.

— Наверное, вы из очень образованной семьи, — сказала она.

— Мои родители придерживались передовых взглядов на воспитание детей и, хотя мы были девочками, воспитывали нас как мальчиков.

Если бы в нашей семье росли мальчики, все повернулось бы по-другому, но их, к сожалению, не было.

Тут заговорила Алиса.

— А мне бы очень хотелось, чтобы меня так воспитывали, миссис Верлен. Как вас и вашу сестру. Думаю, вам сейчас хочется быть с нею, а не с нами.

— Она умерла, — ответила я отрывисто.

По-моему, Алисе хотелось порасспрашивать меня, но миссис Линкрофт взглядом приказала ей молчать. Сама же сказала:

— О, извините нас. Это печально.

Затем возникла короткая сочувственная пауза, которую я прервала сама, поинтересовавшись, хорошо ли девочки ездят верхом.

— Мистер Нэйпир настаивает, чтобы Эдит училась этому, и берет с собой каждое утро. Кажется, она уже гораздо лучше ездит.

— Нет, не лучше, а хуже, — вставила Алиса. — Потому что теперь она боится.

— Боится? — повторила я.

— Эдит очень боязлива, а мистер Нэйпир хочет сделать ее смелее, — пояснила Аписа. — Думаю, Эдит лучше было бы трястись на старом Сильвере, чем гарцевать на лошади, которую выбрал мистер Нэйпир.

Мисс Линкрофт снова глянула на дочь, и я подумала, что несколько показная покорность девочки объясняется тем, что ее все-таки подавляют.

После ужина я посидела еще около часу, болтая с миссис Линкрофт, а потом отправилась в постель, но спала плохо. Путаные мысли, беспорядочные отрывки дневных впечатлений бродили в голове, я все время просыпалась, пока не сказала себе, что раз уж я составила себе программу на много дней вперед, то надо ее выполнять.

Завтрак принесли в комнату на подносе, и только я с ним покончила, как постучалась Эдит и попросила разрешения войти. Она была очень хорошенькой в голубой амазонке и черной шляпке-котелке.

— Вы собираетесь поехать верхом? — спросила я.

Она едва заметно вздрогнула. Я заметила, что она не умеет скрывать своих чувств.

— Пока нет, — ответила она, — попозже, но могу не успеть переодеться. Я хотела поговорить с вами о занятиях.

— Да, конечно.

— А потом мы пойдем в приходскую школу, там у девочек занятия. Может быть, вы захотите совместить их со своими уроками. Я надеюсь не разочаровать вас, миссис Верлен.

— Полагаю, не разочаруете. Я чувствую, как вы любите фортепьяно.

— Да, я люблю играть. Игра помогает мне, когда… — Я ждала, и она закончила неуверенно: — Когда на меня находит уныние.

— Это отрадно слышать. Не начать ли нам прямо сейчас?

Она провела меня через классную в соседнюю комнатку, которую называла “музыкальной”. Там стояло фортепьяно.

Эдит сыграла, и мы поговорили о ее дальнейшей учебе; нескольких минут было достаточно, чтобы понять, как развита эта девушка. Я почувствовала, что она будет хорошей ученицей, трудолюбивой и жадной до учебы, а талант, хоть и небольшой, у нее все же есть. Игра приносит Эдит радость, но большим музыкантом она не станет никогда. Я так и предполагала и теперь знала, как следует с ней работать.

Говоря о музыке, она оживилась.

— Понимаете, — сказала она в порыве откровенности, — игра — единственное, что мне удавалось.

— Думаю, вы достигнете еще больших успехов, если будете трудолюбивы.

Мои слова вселили в нее надежду, и, довольные друг другом, мы решили, что пора идти в приходскую школу.

— Туда всего пятнадцать минут ходьбы, миссис Верлен. Пройдемся пешком или вы хотите поехать на бричке?

Я решила, что приятнее пройтись, и мы отправились.

— Полагаю, сегодня уроки ведет мистер Джереми Браун. — Она слегка покраснела, что было ей свойственно. — Он младший приходской священник, — пояснила Эдит.

— Он был и вашим учителем тоже?

Она кивнула и улыбнулась. Потом неожиданно помрачнела.

— Конечно, после того как я… вышла замуж, я уже не посещаю уроков. А мистер Браун очень хороший учитель. — Она вздохнула. — Думаю, он понравится вам, и пастор тоже.

Мы подошли к школе, симпатичному старинному зданию из серого камня около церкви с высокой серой башней.

Миссис Рендолл приветствовала меня, как старую знакомую, и, пообещав отвести в кабинет пастора, вопросительно взглянула на Эдит. Я обратила внимание, что многие не знают, как обращаться к Эдит. Наверное, потому, что она не похожа ни на девушку, ни на замужнюю женщину.

— Не беспокойтесь обо мне, миссис Рендолл, — сказала Эдит. — Я пойду в класс и побуду немного с учениками.

Миссис Рендолл пожала плечами, давая понять, что считает поведение Эдит несколько странным.

Кабинетом пастора служила очаровательная комната, с высокими окнами, выходящая на ухоженный газон, спускающийся к церковному двору. Невдалеке я заметила надгробные камни и подумала, что при лунном свете они выглядят жутковато. Долго размышлять не пришлось, пастор поднимался со стула, сдвинув на лоб очки, едва державшиеся там. Редкие седые волосы тщательно закрывали лысеющую макушку. Он показался мне очень милым, особенно по сравнению с его энергичной женой, и выглядел не от мира сего.

— Его преподобие Артур Рендолл, — объяснила миссис Рендолл церемонно. — Артур, а это — миссис Верлен.

— Рад… весьма рад, — пробормотал пастор. Он смотрел не на меня, а на стол, и я поняла почему, когда миссис Рендолл крикнула:

— На лбу, Артур!

— Спасибо, дорогая, спасибо, — он дотянулся до очков, взял их в правую руку и взглянул на меня.

— Рад приветствовать вас здесь, — сказал он. — Я весьма одобряю решение сэра Вильяма продолжать музыкальное образование девочек.

— Я хочу уточнить, когда им удобно заниматься. Не должно быть никаких накладок.

— О, мы сейчас посмотрим вместе, — сказал пастор, радостно улыбаясь.

— Прошу, миссис Верлен, садитесь, — вставила миссис Рендолл. — Артур, что же ты заставляешь миссис Верлен стоять? Уверена, его преподобие захочет поговорить с вами о Сильвии. Я бы очень желала, чтоб и она продолжала занятия музыкой.

— Думаю, это легко устроить, — сказала я.

Пастор прочитал расписание занятий, и мы решили, что я буду давать уроки в приходской школе, где хорошее фортепьяно, на котором девочки играли раньше. Эдит, Аллегра и Алиса могли также упражняться в Ловат-Стейси, а Сильвия — в школе. Все устроилось наилучшим образом.

Миссис Рендолл оставила нас, пока мы это обсуждали, и, когда она уходила, пастор сказал:

— Не представляю, как бы я существовал без моей дорогой жены. Она так умно всем управляет, — он будто извинялся за свое подчиненное положение. Когда мы обо всем договорились, пастор начал рассказывать мне о древностях, обнаруженных по соседству, и как он был взволнован недавним открытием римских развалин.

— Я часто ходил на раскопки, — рассказывал он, — и меня всегда встречали приветливо. — Он с беспокойством посмотрел на дверь, а я вспомнила замечания его жены и живо представила себе пастора, наносящего тайные визиты на раскопки. — Надо сказать, я всегда верил, там обязательно найдут что-нибудь интересное. Амфитеатр обнаружили давно, а как вы знаете, амфитеатры всегда находят за городом, и недалеко вполне могли находиться другие развалины.

Живо вспомнилась Рома, сердце мое забилось, когда я спросила:

— А вы не встречались с женщиной-археологом, которая потом так таинственно исчезла?

— О Боже, какое ужасное, из ряда вон выходящее происшествие! Вы знаете, я бы не удивился, если бы оказалось, что она уехала куда-нибудь далеко… за границу… Какой-нибудь проект…

— Но если бы существовал какой-то другой проект, разве об этом не стало бы известно? Она бы не уехала одна. Ведь там была целая археологическая партия, которые часто организует Британский музей и…

Я запнулась, а он сказал:

— Вижу, вы очень хорошо во всем разбираетесь, миссис Верлен. Гораздо лучше меня!

— Вы ошибаетесь. Но меня действительно удивляет это… исчезновение.

— Такая практичная молодая леди, — медленно произнес пастор. — Потому-то все и кажется странным.

— Если вы так интересовались развалинами, то, наверное, часто говорили с ней. Полагаете, она была способна на?..

— Кто может судить о ее жизни? — пастор выглядел шокированным. — И это предполагали. Несчастный случай? Должно быть, так. Но все же она не из тех, с кем происходят несчастные случаи… подобного рода. Я много думал об этом, пока не зашел в тупик. И вернулся к своему прежнему мнению, что она куда-то уехала. Срочный вызов… Не было времени для объяснений…

Я видела, что ему очень не хотелось отказаться от такого милого разрешения этой тайны, а поскольку ничего нового о Роме он мне сообщить не мог, я с радостью приняла его предложение показать мне церковь.

Мы вышли из дома, прошли через сад по дорожке между надгробьями и через портик, в котором висела доска с объявлениями, вошли в церковь. Нас встретила привычная прохладная и тихая атмосфера. Пастор явно гордился витражными стеклами, которые сделаны, как он сообщил, по заказу семьи Стейси. Это богатая и владетельная семья, и от их милостей зависели многие.

Он подвел меня к алтарю, чтобы я могла полюбоваться прекрасной резьбой.

— Она уникальна, — сообщил он, сияя от гордости.

Я заметила на стене мемориальную доску, над которой в нише стояла статуя юноши в длинных одеждах со сложенными руками. Под ней слова:

Я опять сидела в комнате, соседней с комнатой сэра Вильяма, и играла для него. Сперва “К Элизе”, а затем ноктюрны Шопена. Мне казалось, здесь играется лучше всего, может быть, потому, что комната принадлежала прежде той, которая, как и я, любила музыку, и поэтому здесь сохранилась некая благоприятная аура. Пьетро опять посмеялся бы над моими фантазиями. “Артист не нуждается ни в какой особой атмосфере, — говаривал он, а сам ее создает.”

Образ Пьетро тускнел в моей душе, когда я думала об Изабелле, матери Нэйпира, которая любила музыку, могла стать известной пианисткой, но оставила честолюбивые мечты ради замужества. Да, судьбы наши в чем-то схожи. Но у нее было двое сыновей, одного из которых она любила гораздо больше, чем другого, и когда любимый сын погиб, она взяла ружье и ушла в лес…

Отыграв час, я остановилась и направилась к дверям. Миссис Линкрофт, сидевшая с сэром Вильямом, попросила меня зайти и кивком пригласила сесть.

— “Сэр Вильям хочет поговорить с вами”, — сказала она.

Я села рядом, и он медленно повернулся ко мне.

— Ваше исполнение берет за душу, — сказал он. Миссис Линкрофт на цыпочках вышла из комнаты и оставила нас вдвоем. — Оно напоминает мне, — продолжал он, — манеру моей жены. Правда, она играла не так блестяще.

— Наверное, у нее было меньше практики.

— Да, конечно. Ее обязанности хозяйки…

Я поспешно произнесла:

— Да, разумеется.

— Как вы находите своих учениц?

— У миссис Стейси есть некоторые способности.

— Незначительные, да?

— Достаточные, чтобы получать огромное удовольствие от игры на фортепьяно.

— Понимаю. А остальные?

— Их игра… удовлетворительна.

— Что ж, и это неплохо.

— Даже очень неплохо.

Мы замолчали, и я, решив, что он задремал, вознамерилась удалиться на цыпочках.

Я уже поднялась, как он вдруг сказал:

— Надеюсь, вам здесь комфортно, миссис Верлен?

Я уверила, что так оно и есть.

— Если что-нибудь понадобится, скажите миссис Линкрофт. Она распоряжается по хозяйству.

— Благодарю вас.

— Вы уже познакомились с моей сестрой?

— Да.

— И, наверное, нашли ее несколько странной.

Я не нашлась, что ответить, но он продолжал:

— Бедная Сибилла, в юности она пережила несчастную любовь. Она собиралась замуж, но что-то разрушилось. С тех пор она никогда не была прежней. Мы все вздохнули с облегчением, когда она снова начала интересоваться семейными делами, но прежнего благоразумия уже не проявляла. Она стала одержимой. Вероятно, Сибилла говорила с вами о наших семейных делах. Она со всеми говорит. Вы не должны принимать ее слова всерьез.

— Да, она говорила со мной.

— Я так и думал. Гибель моего сына сильно на нее повлияла. Как и на всех нас. Но на нее особенно… — Его голос упал. Он явно вспоминал тот ужасный день, когда умер Бомон… а потом и жена ушла с ружьем в лес. Двойная трагедия. Мне было так жаль его. Мне было жаль даже Нэйпира. Сэр Вильям говорил о Нэйпире, и его голос только обострял мои чувства.

— Теперь, когда мой сын женился, у нас будет немножко больше развлечений, чем раньше. Как вам известно, миссис Верлен, я хотел бы, чтобы вы играли моим гостям.

— Буду рада. Что бы вы хотели услышать?

— Решим позднее. Обычно для гостей играла моя жена…

— Понимаю, — сказала я мягко.

— А теперь это будете делать вы, и все снова станет похоже…

Казалось, он не сознавал, что уже перестал говорить. Он наклонился вперед и коснулся звонка, и миссис Линкрофт вошла так быстро, что мне стало понятно: она стояла за дверьми и слушала.

Я поняла, чего от меня ждут, и ушла.

Я начала понемногу оживать — не то чтобы чувствовать себя счастливой, но просто интересоваться происходящим вокруг. В моей душе росло сильное любопытство, объектом которого стал Нэйпир Стейси, как в Париже Пьетро был предметом моего обожания. Тогда это была любовь, теперь же — ненависть. Нет, слишком сильно сказано. Неприязнь, не более. Но в одном я была уверена: мое отношение к Нэйпиру Стейси никогда не смягчится. Неприязнь легко могла перерасти в ненависть. Он страдал из-за случившегося, и в глубине души я нисколько не сомневалась, что это был несчастный случай, но он не имел никакого права мучить свою бедную жену. Он являлся человеком, который, причинив боль себе, находит удовлетворение в том, чтобы мучить других, и я презирала его, не верила ему, он был мне неприятен. Но чтобы восстановить справедливость, скажу, что была ему благодарной: именно он заставил меня снова испытывать какие-то чувства. Возможно, мне тогда нужна была именно сильная неприязнь.

Последние недели я все меньше думала о Пьетро. Случалось часами, я уже не вспоминала его. Я была поражена тем, что оказалась способна предать свои воспоминания.

Однажды, освободившись от занятий, я решила отправиться в дальнюю прогулку, чтобы как следует обдумать перемену в себе, и тропинка привела меня к морю. Выдался яркий день, дул свежий ветер. Я с радостью наполняла легкие бодрящим воздухом.

Что мне делать дальше? — спрашивала я себя. В Ловат-Стейси я не могу остаться навсегда, положение мое здесь непрочно. Все три девочки, которым я преподаю музыку, за исключением Эдит, не отличаются способностями. Она же — замужняя женщина, у которой скоро могут появиться дети. Эта мысль поразила своей нелепостью. Нэйпир — отец… и отец ребенка Эдит! Но ведь они женаты, так что почему бы и нет? А когда она станет матерью, покажутся ли ей необходимыми уроки музыки? Я должна еще играть для гостей сэра Вильяма, но кто же станет держать пианиста на постоянном жалованье для случайных музыкальных вечеров. Нет, мое положение весьма ненадежно, и меня могут скоро уволить. А что потом? Я одна в целом мире. Денег мало. Молодость ушла. Разве мне не следует позаботиться о будущем? Но как можно знать, что тебя ждет… Однажды я уже запланировала, что мы с Пьетро будем вместе до конца наших дней. Конечно, наперед не угадаешь, но мудрые люди планируют и строят свою жизнь так, чтобы потом не сидеть без гроша в кармане.

Я пошла по тропинке, извилисто спускающейся к морю, и вышла на песчаный берег. Надо мной поднимался совершенно белый утес, еще выше находился Ловат-Стейси, но видеть его мне мешал утес, нависавший надо мной наподобие полки.

Печальные крики чаек навевали покой, и тут я услышала голос, зовущий меня: “Миссис Верлен, миссис Верлен. Куда вы идете?”

Я обернулась и увидела Алису, бегущую ко мне, с развевающимися светло-каштановыми волосами.

Она подбежала, запыхавшаяся, раскрасневшаяся.

— Я видела, как вы спускались сюда, — сказала она, задыхаясь. — И побежала, чтобы остановить. Здесь опасно.

Я смотрела на нее, не веря.

— Да-да, — повторила она. — Здесь опасно. Смотрите, — она взмахнула руками. — Мы находимся как бы в пещере. Прямо в нее заливается вода — и вы оказываетесь отрезанной еще задолго до того, как прилив достигнет своей высшей точки. Что вы тогда станете делать? — Она опять свела руки за спиной и посмотрела на нависающий утес. — Этим путем вы уже не пройдете, сами видите: вы окажетесь отрезаны и уже не выберетесь, пока вода окончательно не спадет.

— Благодарю тебя за предупреждение.

Она сказала:

— Сейчас еще все в порядке, но минут через десять начнется прилив. Пойдемте, миссис Верлен.

Она повела меня тем же путем, которым я пришла сюда, и, когда мы обогнули скалу, я увидела, как высоко поднялась вода. Она была права: эта часть берега оказывалась полностью отрезанной.

— Видите, — сказала она.

— Да.

— Здесь может быть опасно. Некоторые здесь тонули.

Я сказала неожиданно:

— А не могло это случиться с Ро… с той женщиной-археологом?

— Отчего же, это вполне вероятно. А она вас очень интересует, правда?

— В исчезновении любого человека кроется тайна, что само по себе уже интересно.

— Да, конечно. — Она протянула мне руку, чтобы помочь взобраться на скалу. — Пришла сюда и утонула. Это было вполне возможно.

Я взглянула на воду и представила, как она подкрадывается к Роме. Рома плохо плавала, и ее вполне могло унести в море.

— Но тогда ее тело должно было всплыть.

— Да, — согласилась Алиса, — но иногда тела уносит в море. Думаю, нужно соблюдать осторожность. Особенно тем, кто здесь впервые.

Я рассмеялась.

— Я буду осторожна.

— Она облегченно вздохнула и, улыбнувшись, стала прехорошенькой.

— Предпочтете дальше идти одна? — спросила Алиса.

— А ты хочешь пойти со мной?

— Только если вы не возражаете.

— Я буду рада, если ты составишь мне компанию.

Ее улыбка была ослепительной, и я опять ощутила симпатию к ней. Непонятно, почему Аллегра всегда так старается подчеркнуть, что Алиса — дочь экономки.

Она неторопливо вышагивала рядом со мной и рассказывала о цветах, росших на обочине.

— Смотрите, какие прелестные голубые цветочки, миссис Верлен. Это вероника и земляной плющ. Мистер Браун рассказывает нам и водит нас на прогулки, чтобы показать цветы. Разве не прекрасная мысль?

— Замечательно.

— Наука называется ботаника. Эдит ее очень любит. Думаю, ей очень не хватает наших уроков. Наверное, она с удовольствием пришла бы на занятия. Но замужняя леди ведь не может ходить в школу, правда? Ой, смотрите, миссис Верлен, стриж! Вон он, видите его? Я люблю приходить сюда в сумерки. Тогда можно увидеть сову. Мистер Браун рассказывал нам о птицах. Голоса у них похожи на скрип старой прялки, и они охотятся за ночными бабочками.

— Тебе, наверное, нравятся уроки ботаники.

— О да, но теперь, когда Эдит больше не ходит, уже не так нравятся. Да и мистеру Брауну они раньше, кажется, нравились больше.

Я опять почувствовала тревогу, пробудились мои старые подозрения.

— Чайки улетают с побережья, миссис Верлен. Верный признак шторма на море. Они летят прямо сотнями, и я, когда вижу их, вспоминаю моряков.

И она запела высоким чистым детским голосом:

Она вздрогнула.

— Как это, наверное, ужасно — тонуть. Говорят, когда тонешь, то заново переживаешь всю свою жизнь. Вы верите?

— Не знаю, а проверять как-то очень не хочется.

— Дело в том, — продолжала Алиса задумчиво, — что утонувшие не могут сказать нам, правда ли это. Если бы они возвращались… Говорят, те, кто умер насильственной смертью, возвращаются. Они не могут упокоиться. А в это вы верите?

— Нет, — сказала я твердо.

— Слуги говорят, что Бомон иногда возвращается.

— Я так не думаю.

— Это они так говорят. А еще они считают, что Бомон стал приходить чаще после возвращения мистера Нэйпира.

— Да что ты! И почему же?

— Он сердится на Нэйпира за то, что тот вернулся. Ведь это Нэйпир заставил его уйти, вот он и хочет, чтобы Нэйпира прогнали.

— А я думала, Бомон был добрым. Видимо, это не так, если он хочет наказать брата за тот несчастный случай.

— Да, — произнесла она медленно. — Но, может, он вынужден. Умершие таким образом бывают иногда вынуждены преследовать живых. Вы согласны?

— Я согласна, что это полная чепуха.

— А как же тогда огоньки в разрушенной часовне? Говорят, в ней живут духи. А там действительно есть огоньки. Я сама их видела.

— Ты их просто вообразила.

— Я так не думаю. Моя комната находится на верхнем этаже, как раз над классной. Из нее далеко видно, и я своими глазами видела огоньки. Честное слово.

Я молчала, и она продолжала совершенно серьезно:

— Вы мне не верите. Считаете, я все вообразила. Можно, я покажу их вам, когда снова увижу? Но, может, вы не захотите их видеть.

— Если они существуют, я их увижу.

— А я увижу обязательно.

Я улыбнулась:

— Удивляюсь тебе, Алиса. Ты казалась мне очень практичной.

— О, миссис Верлен, я такая и есть, но если там что-то существует, то как раз непрактично притворяться, будто этого нет.

— Практичным будет попытаться найти причину.

— Причина в том, что Бомон не может упокоиться.

— Или кто-то устраивает трюки. Я дождусь и увижу огоньки, а уж потом стану искать причину.

— Вот уж кто практичен, так это вы, миссис Верлен, — сказала Алиса.

Я молча согласилась с ней и перешла к музыке и музыкантам. Об этом мы и говорили до самого дома.

Я отобедала с Алисой и ее матерью и направилась в свою комнату приготовиться к завтрашним урокам. С Нэйпиром мы не встречались с того самого вечера, и с трудом верилось, что я не навоображала себе сцену в саду при луне. В тот вечер я была слишком утомлена и взволнована, и он, конечно, хорошо это понимал. Мне следует помнить, что он — муж Эдит и вполне может оказаться простым соблазнителем. Аллегра — тому свидетельство. А как глупо я вела себя в ту ночь. Правда, я не особенно долго находилась в саду, но, оглядываясь назад, должна признать, что готова была поддаться самообману. Не вспоминает ли он нашу встречу с усмешкой?

Нет, надо решительно выкинуть этого человека из головы и сосредоточиться на работе.

В дверь постучали. Это была Алиса, взволнованная или испуганная, — в общем, не такая спокойная и серьезная, как всегда.

— Вы просили сообщить, миссис Верлен. Я видела огонь в часовне. Вы просили…

— Где? — спросила я, подходя к окну.

— Из моей комнаты лучше видно, — сказала она. — Пойдемте.

Она направилась в классную, которая рядом с ее комнатой и комнатой матери. Мы поднялись по небольшой винтовой лестнице, и она ввела меня в маленькую аккуратную комнатку с безупречно чистыми занавесками и узкой кроватью, накрытой ситцевым покрывалом. Это была очень опрятная комнатка, полностью отражающая внутренний мир Алисы. Она подвела меня к окну, и мы встали рядом, вглядываясь в темноту.

— Из вашей комнаты тоже видно, — пояснила она, — но отсюда понятно, что огонь именно в часовне.

Почти полная луна заливала пейзаж холодным светом. Ветра не было.

— Какая ясная, тихая ночь, — сказала я.

— Именно в такую ночь и приходят привидения, — прошептала Алиса.

Я взглянула на нее: серые глаза расширились, маленькая фигурка напряглась.

— Ты не боишься? — спросила я.

Она вздрогнула.

— Не знаю. Наверное, я бы испугалась, если б увидела… дух Бью.

— Не надо, — успокоила я ее. — Не бойся, Алиса.

— А если он… придет?

— Мертвые не ходят, я уверена в этом.

— Но если они сердятся, если ненавидят кого-нибудь из живых… если кто-то зажигает в святилище огонь…

— Алиса, — сказала я, — ты даешь слишком большую волю своему воображению.

— Но ведь там же есть огонь, миссис Верлен.

— Может быть, это только показалось или ты внушила себе.

— Нет, я его видела несколько раз. Там, в часовне, действительно горит огонь. Мне не показалось.

— По дороге мог кто-то идти.

— Она слишком далеко. И потом, огонь прямо в часовне… Его видно из моего окна. Он движется по часовне и выходит наружу. Я наблюдала не однажды с тех пор, как мистер Нэйпир вернулся.

— Объяснений великое множество. Например, там могут находиться люди.

— Вы имеете в виду влюбленных, миссис Верлен?

— Да кто угодно.

— Во-первых, там страшно. Во-вторых, влюбленные таятся от людей и не станут зажигать огонь, ведь правда? Смотрите! Смотрите! Вот он!

Она была права. Казалось, огонь замер у единственного, как я помнила, целого оконного проема сгоревших руин.

Я в изумлении смотрела на него и не могла сдержать дрожи. Кто мог зажечь там огонь? Кто пришел в темноте в эти развалины, чтобы изобразить привидение? Я твердо решила выяснить это. Алиса прошептала:

— Это дух Бью.

— Абсурд! Скорее всего, кто-то притворяется им.

— Но кто? Кто может осмелиться?

Вместо ответа я предложила ей:

— Пойдем туда сейчас?

Она отпрянула.

— Ах нет, миссис Верлен. Он… он может рассердиться. И сделать с нами что-нибудь ужасное. Он может…

— Кто?

— Бью.

— Я не верю. Бью мертв. А тот, кто зажигает там огонь, несомненно, жив. И я хочу знать, кто же он. А ты?

Она опустила глаза, а потом взглянула прямо на меня.

— Я тоже хочу знать, но если мы пойдем туда, с нами может случиться что-то ужасное.

— И что же может случиться, как ты думаешь?

— Нас могут превратить в камень. Или в одну из тех фигур, что стоят на алтаре. Мне всегда казалось, что они когда-то были людьми.

— О Алиса!.. — я едва сдержала улыбку.

Она издала нервный смешок.

— Знаю, как это глупо, но мне страшно.

Она, казалось, поверила, что я собираюсь идти туда сейчас, потому что, схватив за руку, закричала:

— Миссис Верлен, пожалуйста, не ходите туда! Ну, пожалуйста… пожалуйста!

Тронутая ее беспокойством, я сказала мягко:

— Алиса, это странное явление в часовне необходимо расследовать, чтобы положить ему конец. Никому не позволительно разыгрывать подобные шутки.

— Да, но сейчас не ходите туда, миссис Верлен. Может, потом кто-нибудь из нас и пойдет с вами. Но сейчас… пожалуйста.

— Хорошо, Алиса, но в привидения я не верю, ты знаешь. Уверена, если хорошенько подумать, всему можно найти простое логическое объяснение.

— Действительно уверены?

— Конечно.

— Вы меня успокоили.

— А теперь, Алиса, тебе нужно постараться забыть об этом огне.

— Да, — вздохнула она, — а то я стану думать о нем ночь напролет и не смогу уснуть.

— У тебя есть что почитать на ночь?

Она кивнула.

— Да, “Эвелина”. Замечательная книга, миссис Верлен. О приключениях молодой светской дамы.

— Надеюсь, тебе по вкусу воображать себя молодой светской дамой.

Она улыбнулась, и я рада была этому, потому что видела: ее болезненные страхи и фантазии, вызванные огнем в часовне, наконец отступили.

— Да, — сказала она, — я могу вообразить себя светской дамой, чего на самом деле никогда не случится. Аллегра постоянно напоминает мне, что, хоть я и живу в большом доме и пользуюсь всеми семейными привилегиями, я всего лишь дочь экономки.

— Не обращай внимания, Алиса. Важно, какая ты, а не кто ты.

— Вы так думаете?

— Убеждена. А теперь займись своей “Эвелиной” и больше не думай о таинственном огне, который скоро перестанет быть таинственным, я тебе обещаю.

— Разве вам не нравятся тайны?

— Ну что ты, кому же не интересно решать загадки?

— Множество людей предпочитают не утруждать себя. Может, они, как я, воображают себе, что происходит. Но вы-то хотите знать… то, что случилось с мисс Брендон.

— Полагаю, узнать это хотелось бы многим.

— Но они никогда не узнают, я уверена.

— Никогда нельзя знать заранее, что может выясниться.

— Нет. — Она задумалась, а потом сказала: — Потому все это так и волнует, правда?

Я согласилась и ушла к себе в комнату.

Как-то, придя в школу, я обнаружила миссис Рендолл в состоянии величайшего негодования. Джереми Браун уехал, и пастор перегружен работой больше обычного. Она решительно не представляла, как он управится и с обучением девочек, и со своими приходскими обязанностями до приезда нового помощника, и хотела, чтобы я передала миссис Линкрофт, что он пока не может проводить занятия в школе.

Я обещала немедленно сообщить все миссис Линкрофт и предложила девочкам вернуться вместе со мной, чтобы пастор мог сразу же возвратиться к своим церковным обязанностям.

— Давать уроки музыки можно и в Ловат-Стейси, — объяснила я. Она несколько смягчилась.

— Зайдите, выпейте стаканчик моей бузинной настойки. Сегодня, наверное, уже не стоит прерывать их занятия, раз уж вы обещали переговорить с миссис Линкрофт, а о будущем мы быстро договоримся.

Я взглянула на часы. До начала моего урока оставалось десять минут.

Миссис Рендолл привела меня в гостиную, открыла кабинет и принесла бутылку с наклейкой, надписанной ее аккуратным почерком.

— Пожалуй, бузинная лучше всего удалась мне в этот раз, — сказала она с удовлетворением. — Хотя и терновая тоже хороша, я думаю, даже лучше этой. Но я решила, что вы предпочтете бузинную.

Я подтвердила, и она разлила настойку по стаканчикам и протянула один мне, говоря при этом, что всегда готовит свои настойки сама, потому что в наше время совершенно нельзя доверять слугам. А пастору иногда так полезно пропустить стаканчик-другой, да она и сама настаивает на этом, особенно когда он страдает грудью.

— Получше всякого лекарства, — произнесла она горделиво, смакуя настойку и присматриваясь, выражаю ли я соответствующее восхищение, что я и не замедлила сделать.

— Да, — резюмировала она удовлетворенно, — мы организуем все по-другому… на какое-то время.

— Вы хотите сказать, что придется нанимать гувернантку?

— Едва ли это необходимо. Теперь гувернантки малоквалифицированы. Миссис Линкрофт была одно время гувернанткой. Думаю, она справится, пока мы тут все устроим.

— Миссис Линкрофт, похоже, умеет делать все.

— Умная женщина, вне всяких сомнений. Она вела дом еще при жизни бедной леди Стейси. Кое-кто даже поговаривал, что сэр Вильям от нее в восторге… гораздо больше, чем следовало бы.

— Он, наверное, очень ценил ее таланты.

Смех миссис Рендолл прозвучал резко и неприятно.

— Да уж, таланты! Потом она уехала ненадолго, а вернулась уже с Алисой и снова заняла свое старое место — вести хозяйство и быть под рукой для всяких нужд… А теперь-то уж она почти хозяйка всего дома, да и Алиса почти член семьи.

— Наверное, не следует подчеркивать разницу в социальном положении девочек.

— А почему бы и нет, скажите на милость? Алиса и в самом деле всего лишь дочь экономки, и я нахожу несколько странным, что она так свободно общается с Эдит. Аллегра, конечно, не в счет, но она все-таки внучка сэра Вильяма. Мне, конечно, пришлось позволить Сильвии быть приветливой с Алисой. А что прикажете делать?

— Вы ничего не можете поделать, если хотите, чтобы Сильвия училась вместе с остальными.

— Разумеется, но сути дела это не меняет. Кстати, как у Сильвии дела с музыкой?

— Боюсь у нее маловато способностей.

Миссис Рендолл вздохнула.

— В мое время если у ребенка не было способностей, его били, пока они не проявлялись.

— Боюсь, если способностей нет, вбить их в ребенка невозможно.

— Я бы наказала ее, если б считала, что она не работает. А в битье нет необходимости. Несколько дней на хлебе и воде, миссис Верлен, и она прекрасно заиграет на фортепьяно. Я никогда еще не видела такого аппетита. Она всегда голодна.

— Девочка растет.

— Надеюсь, вы сообщите, если она не выучит заданный урок.

— Она старается изо всех сил, — заметила я торопливо.

Взглянув на часики, приколотые к блузке, я поднялась.

— Уже пора начинать урок. Я непременно поговорю с миссис Линкрофт, как только вернусь в Ловат-Стейси.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Игра слов: Каро — сокращение от Каролина; caro — дорогая (итал.).

Дословно: “мельница в Ловате (или у Ловата)”.

Ванны для теплой, горячей и холодной воды.

Игра слов. Бью (Beau) — основа слова, означающего в переводе “красота”.

Пять крупных портов на юго-востоке Англии со старинными привилегиями (Фолкстон, Дувр, Портсмут, Пул и Плимут), объединенных в средние века в торговый союз и имевших одного губернатора.

До свидания.

Помещение для печи в древнеримском доме.

“Пришел, увидел, победил” (Veni, Vidi, Vici) — слова Цезаря из письма другу в Рим, написанного им после победы над боспорским царем, победы быстрой и триумфальной, одержанной малым войском. Эта быстрота и отражена во фразе.