Это имя соответствует, в основе своей, сангвистическому темпераменту, с уклоном к холерическому. Благородство, открытость настроения, легкость обращения с людьми характерны для этого имени; легкость, хотя и не поверхностность. К признакам имени относятся также сердечность и доброта. В отношении к женщинам — предупредительность, любезность, переходящая без задержек и внутреннего упора в ухаживание, но обыкновенно в силу предупредительности, как нечто такое, что принято, подразумевается и ждется: это есть готовность поскорее воздать должное, и она имеет внутреннюю меру остаться в пределах легкого флирта, который приканчивается с такою же готовностью, как и завязывается. Эти отношения, как и вообще отношения с людьми, не взрывают плугом внутренней жизни; если о них нельзя сказать как о скользящих по поверхности, то, пожалуй, самое верное слово будет «катятся»: так два соприкасающихся вала добросовестно вращают один другого, не испытывая страдания от этого временного соприкосновения, но — и тоска, когда соприкосновению наступает конец. При зубчатом сцеплении каждому из колес необходимо вращаться в ритм с другим или отодвинуться, чтобы не быть поломанным; а при скольжении валов этого соответствия скоростей может и не быть; и каждому из валов почти безразлично, как вращается с ним соприкасающийся. Это вот о жизненных отношениях Александров, но то же и о соприкосновениях умственных. Тут та же удобоподвижность и готовность, как и то же равнодушие или, скорее, то же недопущение мысли под кожу. Ум Александров четкий и трезвый, слегка иронический, быстр и многосторонен. Но это ум самоудовлетворенный своей гармоничностью, и он боится вопросов, разрывающих недра и могущих, естественно, нарушить установившееся равновесие. Поэтому это ум довольно широкий, но самооберегающийся от пафоса всеобъемлемости, — крепкий и быстрый, но без духовного натиска; справедливо взвешивающий многое, но не врывающийся в глубину, — не столько потому, что не может, как по самообереганию от потрясений.

Благородство этого духовного склада, рыцарственность не есть в нем вспышка и порыв, а склонность, оформленная вроде правила, и потому легко получает несколько искусственный характер. Тогда это благородство программно и отвлеченно, однако не как маска лукавства, а скорее, как искренне ценимая роль, за которую надо держаться отчасти по самолюбию. Готовность вступаться за всякую правду формальна, и правда вообще может быть у Александров неправдою в частности, в конкретной жизни. Некоторая холодность ума, ради поддержки гармонии, восполняется аффектацией.

Это «вообще» в характере делает имя Александр типическим для великих людей, наиболее им свойственно, ибо «вообще», сказанное в полный голос — а так именно оно говорится в великом, — становится общечеловеческим и истинно человечным.

…Впрочем, гениальность ли или жизненная неприлаженность, но и то, и другое, как свойство монады, ведет к внутреннему одиночеству. Приятели и любимые товарищи, ценные собеседники и охотно встречаемые гости в отношении всех и вообще, Александры не могут и не хотят делаться таковыми в частности и в отношении единственных лиц: такая единственность вторгалась бы требовательно в их гармонический мирок и распахивала бы окна, которые должны быть в нем закрыты. Лучшие, какие могут существовать приятели, Александры не суть лучшие други, именно потому не суть, что они, как круглые, катятся ко всем, ни в кого не втыкаясь острым ребром, но и ни за кого не зацепляясь. Может быть, дружбе, как цемент, нужны страдания, и там, где все гладко, нет почвы и для разрывающего монадные оболочки объединения. Приятность Александров вообще не дает им быть до конца близкими и до конца открытыми в частности: такая близость всегда сопровождается звучанием трагическим, а трагизм и дионисство неотделимы друг от друга. Александры же не хотят дионисства, как прямо противоположного их уже данной цельности. Близость до конца кажется Александрам и стеснительной, и несправедливой, а кроме того — аффектированной. Достойно внимания, трагедий, когда она сознательна, и боятся, как аффектированных, избытков жизни, когда они стихийны, — боятся греческой трагедии.

В силу своей самодовлеемости, в силу монархичности своей природы Александры могут быть очень тороваты, щедры и великодушны; они могут без оглядок жертвовать своим. Но они мало склонны на жертву собой, и это создает, при близости к ним, преграду для совсем близкого общения и обратно, отсюда чувство отрешенности их, как и с ними. Живые и веселые с поверхности, внутри они питают струйку пессимизма. Несмотря на успехи, несмотря на всеобщее признание, они не удовлетворены: все чего-то, главного, не хватает. Но этот пессимизм их не есть ни теоретическое убеждение, которое, напротив, скорее оптимистично, ни органическая боль, а вторичное и производное, хотя и необходимое: неразлучная с ними тень их самодовлеемости.

В итоге: Александр есть имя не самое глубокое, но самое гармоничное, самое внутри себя пропорциональное.

Женское имя Александра уже по этомологии своей и фонетически напрашивается на сопоставление с подобным ему именем мужским.

Но при обследовании, по крайней мере при поверхностном обследовании, между этими обоими именами не усматривается ничего общего, и Александра не только не похожа, но, пожалуй, даже противоположна Александру. Более глубокое проникновение в имя Александра заставляет признать его далеко не таким инородным соответственному имени мужскому, но, может быть вследствие своей однородности, проявляющимся отлично от того. Мы узнаём тогда в нем то же имя Александр, но искалеченное и смятое не свойственным ему применением. Если и Александр, настоящий Александр, нуждается в обильном питании и без такового личность легко вырастает несколько захиревшей, то тем более она хиреет и ломается, когда к женской природе предъявляются требования характерно мужские, настолько определенно мужские, что и мужская природа не имеет в большинстве случаев силы откликнуться на зов этого имени. В этом смысле Александру хочется сравнить с изувеченной китайской ножкой или с карликовым деревцом китайских садов; личности даются позывы к такому росту, которому ставят непреодолимые препятствия естественные условия ее жизни, внешней и внутренней, — естественные данной личности. Имя Александра толкает к величию в том направлении, на котором крепко удерживает ее женская, и притом в большинстве случаев ограниченная и, как женская, природа.

Естественно думать о каком-то тождестве имен Александр и Александра. Но естественно предполагать и то, что имя Александр, в себе законченное и чрезвычайно гармоничное, как имя мужчины, именно потому, будучи преобразовано в имя женское, должно дать дисгармонию и быть вестником и силою личности, решительно не находящей в себе равновесия. Когда знаменование имени побуждает женщину стать наиболее пропорционально в себе построенным мужчиной, то это, легко предвидеть, клонится к судьбе трагической. Не трагизм внешних бедствий, не удары судьбы, не вихрь налетающих несчастий свойственны, как типические, Александре. И это все может быть, пожалуй даже бывает, довольно часто; но суть дела не во внешнем нападении на Александру враждебных сил мира, а в вине трагической. Внутренняя дисгармония — таков порок бытия, и в нем заложено семя разлада внутреннего, а затем нередко и внешнего. Это не значит, чтобы Александра справедливо терпела за допущенный проступок против должного. Напротив, она вовлекается в жизненные столкновения именно тогда, когда с особой настойчивостью идет к тому, что почитается ею должным. Ее вина — роковая, как вытекающая из некоей онтологической бестактности, в силу которой у Александры весьма редко случается, чтобы «правда и истина облобызались», а если и случается, то именно тогда, когда Александра предоставляет себя течению событий.

Александра стремится к истине, и стремится в духе мужском, гораздо более, чем носительницы многих других имен. Но истина у нее выходит не по правде, — некстати, невпопад, отвлеченно, что тем опаснее, коль скоро эта рассудочность ведется женскою страстностью. Неправильно представлять себе Александру мужской натурой: это натура женская, но каким-то подсознательным усилием преобразующая себя в видимость мужской.

…Как и Александр, Александра благородна, т. е. хочет быть и думает быть благородной. Но если и в Александре-мужчине благородство бывает несколько нарочитым, несколько сценическим, то тем более, тем несравненно более это относится к Александре. Александру сравнительно легко быть великодушным и немелочным, поскольку он, замкнутый в себе, имеет мало внешних желаний и, по своей круглоте, не зацепляется за мир; напротив, Александре ни самозамкнутость, ни круглость не свойственны, и менее всего было бы справедливо сказать о женском имени Александра, что ей нечего хотеть вне себя и что она ничего вне себя не хочет. Напротив, она исполнена желаний, в которых себе не сознается, и менее всего может быть справедливой и беспристрастной, как судия. Она надтреснута, надтреснута онтологически, а потому — и психологически, и нравственно. Естественна отсюда ее внутренняя и внешняя неудовлетворенность, причина и вместе оправдание в ее глазах ее конфликта с жизнью. И потому, к жизни привязанная и, можно сказать, в жизнь вцепившаяся, Александра легко идет к гибели, способна на принесение себя в жертву до смерти, как способна и к пресечению своей жизни.

Едва ли случайность, а не последствие той же основной трагической вины Александр, что они очень часто умирают в младенчестве, как бы издали пресекая жизнь, предвещающую невольные страдания. И эта младенческая смерть тем знаменательнее, что имя Александры дается нередко детям, особенно прочувствованным родителями, в знак особенного внимания к кому-нибудь из нежно, скорее благоговейно, любимых Александров.

И в звуках, и в соотношениях признаков имени Александр есть равновесие и некое стояние, — не то чтобы непременно устойчивость, а отсутствие побуждений двинуться вследствие самозамкнутости; в этом имени есть какая-то геометрическая кубичность. И если Александр все-таки движется, то это движение определяется внутренними силами и потому выражается рядом раздельных между собою актов, восхождением по ступеням, вообще — шагом: Александр шагает, что всегда сопровождается соответственным стуком-звуком, соответственным внятным и раздельным проявлением вовне его продвижений. Напротив, и в звуках, и в свойствах имени Алексей, и еще больше в подлинной церковной форме этого имени Алексий, содержится неравновесность, потому неустойчивость, отсутствие стояния и потому — движение. Но движение это определяется не изнутри, а извне, внешним притяжением и, как не исходящее от раздельных актов самоопределения, как тяга, само не бывает раздельным. У Алексея нет шага, а — скольжение. И звук его движения, соответственно, должен быть сравниваем с шелестом, вроде звука сухих листьев. Движение Алексея не активно, как у Александра, а пассивно.

Сравнительная тонкость и несплоченность сознания характерна для Алексея. Это — рыхлое сознание, легко расторгающееся и обнаруживающее то, что под ним; его хочется сравнить со слабо сваленным и легко разлезающимся войлоком. Такое сознание свободно пропускает сквозь себя непосредственное воздействие внешнего бытия на внутреннюю сущность и обратно. Алексей соприкасается с миром почти что обнаруженною подсознательностью, и потому его отношение к миру бытийственно — в хорошем или плохом смысле — зависит от данного лица, но эмоционально, стихийно, мистично и мало ответственно. Бытие продувает Алексея, а он претерпевает это; но какое бытие — в разных случаях это бывает различно. Алексей словно лишен покрова, отъединяющего его от внешнего мира, мало сплочен в себе, совсем не микрокосм и не монада, в противоположность самообособленному Александру, Алексей — завиток мира и для временной хотя бы устойчивости непременно мыслится прислоненным к чему-то или к кому-то, а без этого внешнего прикрепления к месту непременно будет увлечен неизвестно куда, неизвестно какими ветрами.

В нем есть что-то онтологически болезненное: неприспособленность к самостоятельному существованию в мире — неприспособленность внутренняя и, легко может быть, хотя не необходимо, — внешняя. Предельно — оно есть, как сказано, юродивость. Алексей, в своем предельно высшем раскрытии, есть юродивый, или около того; и даже тогда, когда, на поверхностный взгляд, данное лицо не имеет ничего общего с юродивостью, внимательный анализ все же откроет в таком Алексее некие пробелы сознания или рыхлость сознания, сквозь которые сочатся непосредственные движения подсознательного, т. е. основную конституцию юродивости.

В Алексее — беззащитность, если не в грубом смысле, то в более внутреннем. В этой беззащитности и болезненности юродству — уродству соответствуют в той или другой мере признаки некоторого убожества: не то шепелявость, не то заикание, не то колченогость, не то бледность, не то немота и т. п.

Ум тонкий — понимая это слово в обе стороны. В смысле положительном — это способность ума улавливать нежные, едва намеченные оттенки, — то, что еще не сформировалось, это — чуткость к символам, и потому — склонность к символизму. Алексей — по натуре своей импрессионист, и мгновенное impression[21] овладевает им всецело, чтобы далее столько же всецело быть отвергнутым. А потом, при новой полосе впечатлений, он опять может вернуться к старым, подходя к ним по-новому, и с ним опять может стать хорошо.

Свойственное Алексею юродство, маска, есть вместе с тем некое ограждение себя от ответственности, объявление себя вне ответственности. Поэтому эта маска часто не дает Алексею держаться в должной мере. Опираясь на свою маскированность, он, как все маскированные, склонен позволять себе такое, на что не отважился бы без маски, и считает, что ему, объявившему свою безответственность, должно быть спускаемо недозволительное другим. Тогда Алексей позволяет себе — именно позволяет, а не просто есть такой — грубость, резкость, иногда, если взятая маска хамство, — какое-нибудь лакейство, пошлость.

Алексей непосредственен. Но непосредственность его преувеличенно показывается также и маскою непосредственности, маскою простоты, маскою не интеллектуального строения внутренней жизни. Эта маска есть способ восстановить отношения с миром, внутренним недостатком чего-то — в Алексее нарушенные. Делая возможною жизнь, эта маска не может, однако, всецело восполнить природную ущербность Алексеев, и они, живя в мире, все же не приспособлены: все что-то «не так» у них; и потому они неизбежно стремятся к своему верхнему пределу, юродству. Хотя и не в грубом виде маски, а в тончайшем покрове духовной отъединенности, непонятном всякому и невидимом большинству, они стараются искусственно создать себе оболочку, которой не дано им по природе, и отделить себя и скрыть себя от мира.

Как Александра есть женская параллель Александру, так мужскому имени Алексей соответствует в метафизике женских имен — Анна.

Но именно вследствие такой парности этих имен проявление их в средах — мужской и женской — весьма различных — оказывается само весьма различно, отчасти даже до противоположности. Относительно Александры это уже было рассказано. Нечто подобное теперь может быть вскрыто в имени Анны, хотя и не в той мере противоположности.

В Анне главное — это ее подсознательная почва, лежащая чаще всего не на скале, а на таких подпочвенных слоях, которыми носительница этого имени уходит в недра бытия. И недра эти, по высшему заданию имени, суть недра благодати, как гласит и этимологическое значение имени. Когда же высший план не достигается личностью, она получает приток благодатных сил через стихийную основу природы, — следовательно, может всасывать вместе и эти стихийно-мистические энергии, а может быть, и смешивать их, проводники благодати, с самою благодатью. На низших планах, наконец, усвояются главным образом эти стихийно-мистические начала, душа мира, но всегда в окраске благодатности, т. е. под такой формой восприятия. Анне стихийное некогда не является как только стихийное, ибо оно всегда мистично. Бытийственные энергии не появляются в сознании Анны оторванно от своих глубочайших основ, поверхностно и самодовлеюще, — никогда поэтому не расцениваются согласно позитивному. Как указано, причина этому в неотделенности нижних слоев подсознательного от мировой среды: Анна имеет непосредственное сообщение с подпочвенными водами, и всякое колебание их уровня и изменение их состава сказывается в ней, в ее самоощущении. В этом смысле можно даже сказать, Анна со стороны подсознательного не имеет определенной формы и сливается с мировою душой.

Имея знание не от разума и сытая своим знанием, она пренебрегает интеллектом, своим интеллектом. С другой стороны, глубины природы слишком непосредственно открыты ей, чтобы иметь потребность и острую нужду в искусстве, основною функцией которого и служит совлечение позитивистических покровов с бытия и помощь в прямом касании к ее глубинам. То, что дает искусство, в каком-то смысле гораздо глубже и полнее известно Анне, чем это можно получить посредством искусства; а кроме того, пользование искусством требует развития сознательной самодеятельности, самовоспитания, которого сторонится Анна не только по нежеланию быть деятельной, но и потому, что самовоспитание представляется ей искусственным. Художество чуждо ей. В особенности же чужда та отрасль его, которая предполагает наибольшую предварительную самодеятельность, а в виду имеет наиболее безобразное и мистическое прикосновение к бытию: музыка. Именно того, что могла бы дать музыка, у Анны уже сколько угодно, притом без труда.

Следовательно, нравственная область — вот что занимает преимущественно сознание Анны, т. е. именно то, чего нет в ее восприятиях из глубины.

Имя Василий этимологически означает царский, царственный. Если в царственности основным признаком признавать не величие или достоинство, которое может быть присущим самым различным нравственным и общественным состояниям, а необходимую царю способность охватывать с некоторой высоты широкий кругозор и сознательно вести в охватываемой области планомерную деятельность, то, действительно, царственность, так понимаемая, есть существенный признак Василия. Его интеллект быстро схватывает отношение вещей, людей и событий, не теряется в многосложности жизненных отношений. Все существующее взвешивается им и находит себе место, хотя и не в отвлеченной системе. Но из всего существующего истинным предметом внимания служит преимущественно задача культуры, а не метафизика и не естество — знание само по себе. И это занимает Василия, но собственно применительно к культуре. Не отвлеченное и пассивно хранимое знание влечет Василия, а такое, которое он может пустить в оборот культуры и организовать на его почве людей. Организаторство, организационная способность дороги Василию; но не то организаторство, которое служит внешнему единократному достижению поставленной цели, следовательно — не политика и не тактика сами по себе, а организация по внутреннему смыслу, в которой может быть и политика, и тактика, но в качестве подчиненных моментов. Василий хочет достигнуть некоторой внутренне-достойной, широко-объемлющей цели, предрасположение которой он усмотрел в некотором обществе. Но, поставя себе цель, Василий знает, чего он хочет, и настойчиво стремится к ней…

Эта способность к целесообразной деятельности в значительной мере определяется в Василии непосредственностью связи его воли с его разумом: ум переходит в волевое начало, как бы прорастая его, причем эмоции не то чтобы отсутствовали или были развиты мало, но они не стоят между умом и волею, а отодвинуты в сторону и потому, при общей большой активности характера, сами остаются пассивными, издали воспринимающими жизнь и действие в ней личности, которой принадлежат, и потому как бы фаталистичны.

Василий разделяет в себе свою активность, так что организующий разум, которым он действует в мире и который есть, по собственному его сознанию, его должность в мире, как бы царский сан, и свои чувства, лично свои и для себя хранимые, нежность, меланхоличность и субъективная тонкость их не должны отражаться на проявлении личности вовне, на целесообразном ходе всей деятельности.

Активный и направляющий события вовне своих собственно чувств, Василий мало помышляет о деятельности в пределах личной жизни, и затаеннейшие внутренние движения его представляются ему невоплотимыми, невыразимыми и потому — внежизненными.

Но это не значит, будто Василий не способен грешить. Конечно нет. Однако его грех совершается им не случайно и неожиданно для него самого, а как-то планомерно: этот грех не «происходит» как случай, не вторгается неожиданностью в ряд других действий, но, прочно и логически связанный с другими действиями, соизволяется как естественное последствие, как необходимость, как неотменимое звено на принятом пути, и потому — по-своему разумное и организованное.

Имя София есть женский аспект мужского имени Василий, но не в смысле проявления в женской личности имени мужского, а как явление параллельное этому последнему и от него независимое.

Отношение Софии к Василию — совсем не по типу отношения Александры к Александру, а скорее, например, по образцу отношения Анны к Алексею София не есть мужская норма, женщиной осуществляемая, а самостоятельная женская норма, аналогичная соответственной мужской. Если угодно даже, эта женская норма первенствует пред мужской, и София может быть признана типом более определенно выражающим некий духовный облик, нежели Василий. Этимологически σοφια отнюдь не есть мудрость в современном смысле слова, как преисполненность чистым созерцанием и теоретическим ведением. Если бы задаться передачею слова σοφια на наш современный язык, то наиболее правильно было бы сказать художество в смысле зиждительной способности, воплощение идеального замысла в конкретном мире, а по церковно-славянски «хитрость». Иначе говоря, этимологически имя София близко к тому содержанию, которое признано было выше за духовный строй Василия. Но в имени Василий менее собственно творчества и более организационной деятельности, чем это указывается этимологией имени София. Это последнее имеет в виду, т. е. этимологией своей более непосредственного воздействия на мир, чем то свойственно Василию, который более интеллектуален и потому в своей деятельности более опосредствован. Деятельность Василия доступнее разуму — и потому представляется более близкой собственно человеческой, нежели та духовная энергия, на которую указывает своим корнем слово σοφια, — энергия более высоких планов бытия, более творческая и менее доступная отвлеченному анализу. Но эта этимология Софии есть не только этимология, но и самый метафизический облик рассматриваемого имени.

София божественнее Василия. Впрочем, это и понятно, что женская деятельность — как более интуитивная, более из глубин идущая, менее сознательная и менее расчлененная — деятельность, которая по природе своей — собственно женской личности — может по общему своему характеру быть ближе к творчеству духовной силы в природе. Да к тому же женская деятельность в значительной мере, в более значительной, чем мужская, есть деятельность не самой женщины, а других сил в женщине. Поэтому понятно и большее сходство и сродство этой женской деятельности с зиждительством мировой души и глубочайшего ее духовного средоточия в зиждительной Премудрости Божией, Девы Софии…

Широкая по своему кругозору, София не предпримет мер к искоренению дионисического, может быть и потому, что природный такт дает ей заранее почувствовать неудачу таких попыток. Но он и не сумеет, а также не захочет признать собственную правду дионисического расторжения, с дионисическим не помирится, а будет его только терпеть, отчасти с презрением, отчасти с высокомерием. Приходя на безобразную землю из царства образов, София сознает себя несущей миссию и потому входит в мир не как член мирового целого, не как звено взаимной ответственности и усийной связи существ мира, а мироустроительно, законодательно (первое относится преимущественно к Софии, а второе — к Василию), словом — как власть. Ее снисходительность к миру имеет корнем не признание правды мира и не сознание своей, общей с миром, немощности, а выделение себя из мира и противопоставление себя как власти, как источника мироустроения, миру, долу погрязшему и потому, естественно, по ее суждению, помышляющему о дольнем. В Софии нет духовной гордости, в смысле объявления себя непременно первой в той, небесной области; и нет в Софии властолюбия, желания ради себя самое, во имя свое подчинить других…

Таким образом, строением своего духа София значительно отклоняется от женственности; но это не значит, что она имеет черты мужские: ее организация сближается с мужской, поскольку и эта последняя сама может, удаляясь от полярного раздвоения человеческой природы, подходить к ангельскому, общему обоим полам коренному типу человечности. И в Софии есть эта «ангельская крепость» — не крепость узловатого, твердого тела мужского, а упругая сила очень тренированного женского организма, столь же значительная, сколь и неприметная по внешним приметам. София не есть просто женщина, покоряющая того не желая, но и не есть власть, не спрашивающая о согласии. Она — Царь-Девица или, как выражались грузины о полумифической Тамаре, Царь-Царица. И в этом своем микрокосмическом самодовлении София перекликается с Александром, с тою разницей, что в Александре внутреннее равновесие дано статически, равновесие же Софии кинетично, и она находится если не во внешнем, то во внутреннем движении, в неустанной игре внутренней жизни.

Соотношению имен Александр и Александра соответствует соотношение: Алексей и Анна. Последнее дает четкости первых имен несколько расплыться, вследствие чего некоторая духовная форма может быть взята в регистре более глубокой подсознательности. Указанной выше онотомологической пропорции отвечает другая, в которой соотношение имен Василий и София приравнивается к таковому же имен Владимир и Ольга. Эти последние родственны между собой наподобие Василия и Софии, но относятся к плоскости с большей силой подсознательности, нежели первая. Вся же вторая пропорция есть повторное применение принципа первой, т. е. смещение вверх границы сознания и соответственного смягчения имен.

Раньше объясняли коренной состав имени Владимир из владеть и мир, так что Владимир истолковывался как «владеющий миром» или тот, кому надлежит или удастся таковое владение; вследствие этого и правописание требовало в конце этого имени буквы i. Лингвистически эта этимология не считается правильной, правописание Владимiр отменено, поскольку следовало бы писать окончание этого имени мер или мѣр, а самое имя признается этимологически сродственным скандинавскому Woldemar и тому подобным…

Что же касается до поступков и проступков, то Владимиру мало свойственны настоящие грехи, т. е. с острым ощущением жала, смерти. Скорее Владимир лучше среднего, в этом смысле, но в нем нет трезвящего холода, огненного мороза и чисто духовного вдохновения вследствие всегдашней заполненности сознания. Владимир всегда несколько полный, если говорить в духовном смысле. Поэтому Владимиру свойственна некоторая неотчетливость оценок, которая при недисциплинированности воспитанием легко дает распущенность поведения, может быть даже разгул. Но этот уклон Владимира не имеет у него злобно-греховного характера, идет от широты натуры, связан с творческими началами жизни, как-то благодушен; входя в него, Владимир раскрывается в блеске, словно цветет. Тут легче всего может проявиться его широкий ум, хотя и лишенный подлинной глубины, его доброта и другие его положительные свойства, весьма в нем изобильные. Владимир — дерево доброй породы, но ему нужна жирная почва.

Вот почему широкое поведение Владимира не кажется окружающим отвратительным, да и действительно, в самом крайнем безобразии Владимир не преступает какой-то, хотя и очень широкой, меры и умеет, разогнавшись весьма далеко, остановиться, хотя бы и за несколько вершков от пропасти. И повторяю: непосредственным чутьем окружающие почему-то всегда отличают такое поведение Владимира от подобного же других, хотя наглядно указуемых признаков может и почти не быть. Непременно заслужившее бы порицание в других встречается, когда оно исходит от Владимира, без негодования, с благодушной усмешкой и тайным потворством. «Руси есть веселие пити», — сказано Владимиром, вероятно, в назидание своим тезкам. Однако «пити» не нужно понимать непременно буквально, и было бы неправильно сказать, будто Владимиру свойственно пьянство. Он достаточно сыр и без того, чтобы нуждаться для опьянения в вине, и беспробудность пьянства, тяжелой повинности вину без веселия около него чуждо Владимиру. К Владимиру идет слово «молодец».

Но помимо правильного чутья в сути, в этом «молодец» сказывается и удовольствие окружающих, может быть, благодарность за то, что Владимир освободил их от чувства ответственности. Они чувствуют себя вырвавшимися из уважаемой ими, но строгой обстановки в веселую компанию, где легко разрешаются все мировые вопросы и где даже предосудительно стремиться к четкости мысли и поступков, тут это кажется мелочностью и педантизмом…

Владимиру свойственно распространительное о себе мнение, мечта о себе, мысленное предвосхищение будущего своего значения в мире, разговор о своих подвигах, открытиях, власти, и т. д., т. е. обо всем этом в будущем. Но, внушая себе мысль о будущем величии как о настоящем, Владимир сравнительно легко и окружающих вовлекает в магический круг своего нетрезвого сознания. Тогда нередко случается, что эти мечтания оказываются признанными, и на некоторое, короткое, время Владимир в самом деле представляется владетелем дум всего мира; это почти призрачное величие — чародейски построенный в ночь дворец.

Владимир обладает умом раскидистым и занятым обширными замыслами. Узкие и специальные темы — не его удел. Его влечет все общее, и притом не отвлеченно-теоретическое, а влекущее практические последствия, открывающие широкие организационные перспективы, говорящие жизни нечто небывалое и ошеломляющее широтою размаха. Отсутствие четкости таких построений, а следовательно, и режущих углов, делает их более или менее приемлемыми; они эластичны, и в их широте может уместиться разное, не испытывая крайней необходимости отмежевываться от всего прочего и соотноситься с ним. Получается мир, но ложный, самообольщение якобы упроченным благополучием…

В итоге: Владимир есть Василий, выросший на русской почве, и потому понятно, что для России это есть наиболее значительное из имен, типичное имя великого человека из русских только. Воздух России наиболее соответственное свое выражение имеет во Владимире. Но черты подлинного величия, свойственные Василию, во Владимире несравненно расплывчатее и грубее. Замыслы же и притязания его — несравненно больше: Владимир, как сказано, не значит «владеющий миром», но сознание русского народа, а следовательно, и его собственное, навязывают этому имени притязательный замысел на мировое господство. В этом извращении коренного национального имени сказались основная правда и основная неправда самого народа.

И по коренному значению, и по происхождению, и по историческому месту, и, наконец, по физическим и душевным свойствам имя Ольга близко к имени Владимир. Этимологически Ольга, или в первоначальном изводе Хельга, или Эльга, значит великая; ясное дело, это значение близко подходит по смыслу к мировладению, связанному с именем Владимир. И то и другое имя пришли к нам из Скандинавии, и оба, глубоко принятые русским народом и сделавшиеся именами особливо русскими, будучи усвоены русским языком, претерпели здесь звуковую перегласовку, далеко не случайную. Вольдемар во Владимире конечно утрачивает свою режущую отчетливость, смягчается и заволакивается некоторой мечтательностью и неопределенностью; точно так же режущая и даже жестокая четкость Эльги в протяжном и глубоком О своего русского извода смягчается, несколько расплывается и становится если не более ласковым, то во всяком случае более спокойным и неподвижным. Оба они, и Вольдемар и Эльга, на русских хлебах вырастают, делаются дородными и не имеют уже нужды наступать на мир пиратскими ли набегами или волшебными рунами: здесь, на новой почве, к ним и само пойдет все в руки, и все, без усилия с их стороны, признают их владетелями и великими. Естественно, они лишаются своей сухости и тренировки своих хищных навыков и если и не приобретают непременно доброты, то во всяком случае размягчается их жестокость. А вместе с тем они утрачивают и короткую определенность молниеносных своих желаний, теряются в себе самих и, романтичные в своем искании чего-то безмерного, неопределенного и им самим неясного, подготовляются у нас ко Святой Купели.

Сказанное относится, собственно, к звуку этих имен; но то же самое нужно было бы повторить, и более определенно, о духовной форме, этими именами выражаемою.

Как и имя Владимир, Ольга — Эльга в своем первом изводе — есть очень выразительно — языческое имя, и притом северного язычества, где божественные образы бледны, неоформленны и мало метафизичны, человеческая же воля сильна, непреклонна и сама представляется номеном — таинственной силой другого мира. Рослость и осанистость — вот в каком прежде всего смысле должно брать значение великая имени Ольга.

Физические свойства Ольги соответствуют языческой, и притом скорее северной, основе этого имени. Ольги обыкновенно имеют черты лица и фигуру значительные и скорее красивые, но не тонкие; в них дышит сила почти неженская, по крайней мере по современным понятиям, и она может переходить даже в некоторую грубоватость, грубоватость черт лица, которая выражалась бы грубоватым обращением, если бы Ольга не обладала умом. Но ум ее — тоже сильный, выше среднего, и притом — не формальный и не отвлеченный, а очень гибко применяющийся к обстоятельствам и находящий наиболее верный путь в достижении желаемого. В этом отношении есть некоторое сходство между Ольгой и Софией; но София действует по сознательно поставленным целям, а Ольга неудержимо увлекается своим хотением и притекает к ним сквозь препятствия, хотя, может быть, и сама очень плохо сознает, к чему влечется она в данный момент столь же непреодолимо, как не мотивированно в разуме. Она течет в жизни движимая силами, которые глубже и обычного уровня жизни, органичнее, стихийнее, более сродны воле, тогда как София не доходит и до органичности, свойственной хотя бы этому среднему уровню…

Такова Ольга по своим очень длинным стихийно-языческим корням. Благодатному преобразованию ее она, как и следует думать, крепко противится, живя своим, естественным благобытием, правдою недр земли, правдою мощи.

Ольга не такова, чтобы свет благодати мог постепенно озарять ее душу, и она закрыта от него, пока не произойдет некоего потрясения и даже сокрушения ее организации. Прикосновение к другому миру происходит в ней разом: вдруг падает стена и виднеются четкие очерки снежных вершин. В это мгновение так же внезапно сознается Ольгою тщета ее прежних замыслов и несоизмеримость всего мира, в котором жила она до сих пор, с миром ей вновь открывшимся. Она не хочет теперь воспользоваться собою как материалом для новой стройки душевного тела, и силы ее направляются теперь на самообуздание, на борьбу со своей пышностью. Тут самоотказ есть основная черта Ольги. Она крепко запирает в себе свою мощь, не проявляясь ничем особенным вовне, и наиболее стремится к скромности и смирению. В это уходит она тоже безостаточно, как ранее — в роскошь жизни. И достигает своего. Но свойственная всей ее личности, как фигуре, так и душевному облику, осанистость делает ее, и скромную и смиренную, все-таки выделяющеюся из ряда прочих и заметную достоинством, несмотря на отсутствие властности и желание господствовать.

Этимологическое значение имени Константин, как и других родственных: Констанц, Констанций и прочих, признается насквозь прозрачным и вполне бесспорным; сравнительно мало имен столь ясных в этимологическом отношении. А именно, своим корнем это имя указывает на постоянство, устойчивость, определенность.

В самом деле, нет характера с большим непостоянством, в чистом значении этого последнего слова, нежели характер Константина. Бывают люди непостоянные от легкомыслия, просто мало вдумывающиеся в свои поступки и отношения, у которых все впечатления текут без задержек. Бывает непостоянство другого рода, когда человек обуревается страстями, и каждое новое впечатление овладевает им всецело. Бывает еще коварное непостоянство, при котором ведется с помощью вероломства некоторая своя линия, тогда как все остальное служит лишь средством для нее и, сослужив свою службу, отбрасывается и предается как ненужное. Наконец, есть и непостоянство Дон Жуана, за которым скрывается некоторое смутное, но упорное искание чего-то вечного и безмерного. Эти виды непостоянства возникают как следствие некоторых внутренних движений и не могут потому почитаться за самостоятельную характеристику личности. Напротив, непостоянство Константина не зависит от чего-либо, а само есть первичная черта характера. Константин непостоянен не почему-либо и не для чего-либо, — а волею к непостоянству как к таковому. В Константине наиболее характерен какой-то немотивированный каприз, нетерпеливость к бытию, в том числе и к самому себе, нервическая реакция на жизнь, воля к непостоянству…

Константин — натура одаренная и, главным образом, тонкою чувствительностью ко всяким духам и всяким внушениям. Он мгновенно распознается в самых тонких оттенках и вкусах, но его чуткость пассивная и похожа на женскую. Он гордится своею чуткостью и привыкает считать ее за единственное достойное качество, за признак превосходства, утонченности, исключительности. Он не видит других качеств и достоинств, кроме изысканности. Но не имея в душе долга, он вообще лишен и тех переживаний, которые длятся долго. Импрессионизм — его стихия. Между тем всякий стиль и все действительно совершенное отстаиваются долгими годами. Поэтому Константин плохо понимает глубокую разницу между достижениями большой культуры и театральной или выставочной нарядностью теперешнего часа, точнее сказать, не то что плохо понимает, а скорее не желает считаться с ним и практически предпочтет мимолетное.

Неровный в своих мыслях и оценках, Константин неровен и в отношениях к людям. При своей чуткости он временами, чтобы не сказать минутами, может очень близко подходить к людям, угадывая их душевное состояние; когда хочет он, а точнее — когда ему захочется, он бывает добр и отзывчив. Но тут же может найти другой стих; Константин сделается угрюмым без какой-либо уловимой причины. И это не оттого, чтобы он хотел причинять зло за что-нибудь, он кусает ногти, злясь на открывшуюся ему собственную пустоту и чувствуя свое бессилие выйти из нее. Активный, когда найдет на него активность, сам он совсем не может действовать из себя, и, когда нет неизвестно почему прилившей к нему деятельности, он ничего не умеет предпринять, чтобы самостоятельно определиться в отношении к миру. Его душевное состояние напоминает мартовскую погоду, постоянную своим непостоянством и устойчивую в своей неустойчивости: за несколько минут трудно предугадать, что найдет на Константина, и не только окружающим, но и самому ему. Это — и в хорошую и в плохую сторону.

Когда говоришь о Константине, то неизменно всплывает в сознании образ: семя экзотического растения, принадлежащего благородному семейству, но выросшее на чахлой или, скорее, на очень неглубокой земле; этот росток имеет явные признаки своего благородства, но столь же явно наличная его жизненная сила не соответствует тем большим требованиям, которые предъявляются ему его видом. И растение это — то выше, то ниже обычных трав, в нем чувствуется неправильность его роста. Так и Константин — характерное имя декаданса, — и завершенных циклов истории, и падающих культур, и кончающихся направлений мысли, и отдельных родов. Тут, в среде упадочной, он находит себе наиболее выгодные условия, и не без причин именно с Константином связала себя угасающая Римская империя.

Одна из этимологии имени Елена приводит его к исходному слову «селена», т. е. «луна». Сейчас не важно углубляться в лингвистическую проверку этого объяснения, впрочем наиболее вероятного. Каков бы ни был корень имени Елена, несомненно участие, первичное или вторичное, в этом имени слова «селена», как несомненен и лунный характер родоначальницы всех Елен — дочери Леды…

Имя Елена знаменует женскую природу, но не в телесном моменте брака и рождения, как и не в духовном моменте вечной женственности: Елена — вечная женскость. Ее наиболее определяет душевный момент женской организации, душевные свойства женщины, те самые, что в обычном понимании составляют суть женского характера. Отсутствие в поведении и мыслях твердого начала норм, преобладание эмоций, не протекающих в строго определенном русле, разрозненность и прихотливость душевной жизни — вот эти черты. Это не значит, что Елена не обладает умом, как нельзя того же сказать и вообще о душевном складе типической женщины. Но ум несет тут явно подчиненную службу и всякий раз получает особые приказы от неожиданно выплывшего душевного побуждения. Поэтому Елене не свойственна теоретическая деятельность ума, как не свойственно и незаинтересованное размышление. Но она способна достигать поставленные цели и проявить тут большую умственную изворотливость и настойчивость. Это качество Елены, при духовной невоспитанности, легко переходит в хитрость…

Имя богини, Селена, не сопоставляется с возрастом и — вне вопроса о той или другой психологии возраста; оно блещет вечной неувядающей красотой, в которой сочетаются все возрасты, в духовной организации Селены мыслятся собранными лучшие свойства от младенца до престарелой старости. Елена, как имя народа древнего, заставляет думать о достигнутой умудренности, хотя и сочетается с образом полноты и расцвета телесных сил. Напротив, в Лене есть какая-то недозрелость, скорее подросток, чем взрослая, в некотором роде — неизменно подросток, до самой кончины. Может быть, тут много значит и возникновение имени Лена в народе молодом и недозрелом. Но во всяком случае в Лене есть много нерастраченных сил, а потому — свежесть и весна, хотя и не ранняя. Наконец и Элена (и Эля) — тихо лишены возраста, в юности иссушены интересами гораздо более старшего возраста, а к старости — не понимающая своего постарения и продолжающая ощущать себя почти тою же, что и в давние годы своего вступления в жизнь.

Есть имена, звуки которых плавно восходят дугою, чтобы потом так же плавно низойти, или, напротив, нисходят, чтобы подняться обратно. Принимающие участие в их произнесении голосовые органы выступают тут последовательно, и звук имени раскрывается словно почка. Тут невольно представляется образ туго свернутой ленты, брошенной наклонно, в то время как конец ее удерживается рукою: развертываясь, лента остается связною.

Напротив, есть имена, звук которых идет зигзагом. Подвижный и даже несколько судорожный в своем движении, он лишен связности и плавности; самые органы, служащие к его произнесению, выступают беспорядочно, или, точнее сказать, порядок их выступления заключается в том, что между ними всякий раз устанавливается расстояние чуть ли не наибольшее из возможных. Этот звук не описывает параболы, как диск, метнутый сильной рукою, а скорее вычерчивает ломаный путь, оставаясь в итоге в той же области, перебрасываемый как мяч в теннисе. Это — не столько звук, сколько звуки, беспокойные звуки, и тем более лишающие тихой ясности, что каждый из них порознь силен и не может быть пропущен как нечто безразличное.

Таково именно с звуковой стороны имя Николай, или еще более явно в его греческой форме Niχοlαος. Оно представляется разметываемым центробежными силами, и каждый звук его хочет двигаться независимо от прочих, внезапно сворачивая на последующий, словно не ради целого данного имени, а толчком о внешнее препятствие.

Так и характер Николая: он складывается из отдельных прямолинейных натисков, представляющихся не связанными между собою внутренними силами личности, но лишь ограниченными в своей неопределенной прямолинейности теми обстоятельствами внешнего мира, на которые направляется всякий раз этот натиск. Духовное пространство Николая ограничивается не потому, что именно так выражает себя вовне структура его личности, а потому что такова структура внешней среды, принимающей на себя его деятельность.

Николай рассматривает себя как центр действий, сравнительно мало ощущая иные силы над собою и под собою. Он переоценивает свое значение в мире, и ему кажется, будто все окружающее происходит не само собою, органически развертываясь и руководимое силами, не имеющими ничего общего с осуществлением человеческих планов, а непременно должно быть сделано некоторой разумной волею. Себя самого он склонен считать таковою, неким малым Провидением, долг и назначение которого — пещись о разумном благе всех тех, кто в самом деле или по его преувеличенной оценке попал в число опекаемых им. И, набрав себе без числа забот, действительных и выдуманных, Николай изнемогает под их бременем и мучительно для себя самого боится выпустить бразды правления из своих рук, потому что не доверяет ни силам жизни, ни чужому совершеннолетию, ни вообще способностям окружающих самим идти по своему жизненному пути.

Николаю хочется быть благодетелем, и он почитает долгом своим быть таковым. Но это не значит, будто только этим определяется его отношение к людям. Скорее напротив, самая мысль о благодетельстве возникает в нем как побочный продукт его настоящей доброты…

Этот ум не склонен к созерцательности. Он может подыматься высоко, в известных случаях, но он всегда остается помнящим о себе и потому не преходит в интеллектуальный экстаз. Он не парит. Его нельзя назвать корыстным, но в нем присутствуют какие-то элементы расчета и утилитарности. В своей теоретической деятельности Николай тоже видит нечто административное, — наведение какого-то порядка. Как бы ни была она отвлеченна, она не замозабвенна, а есть (или представляется ему) тоже своего рода — каретой «Скорой помощи», кого-то или что-то выручающая или спасающая. Даже наиотвлеченнейший вопрос математики представляется Николаю, раз уж он занялся таковым, предметом первой необходимости, так что без решения этого вопроса кто-то, выражаясь иносказательно, сломает себе ногу или останется не евши. Может быть, Николай и тут ошибается, как вообще он может ошибаться, опираясь преимущественно на выкладки рассудка; однако сам он оценивает это свое занятие как безусловно необходимое. Кто другой, а Николай слишком принципиален, чтобы предаться созерцанию вопреки делу и позволить себе то, что сам он оценивает как роскошь и красоту жизни… Николай доверяет лишь сознательному усилию. Это необходимо ведет к горячности, которая очень характерно отмечает это имя. Горячий по всему своему складу, он поддерживает в себе это свойство и своими убеждениями о ценности его. Медлительность и чужда, и противна ему. Ему чужды тщательно обдуманные жизненные ходы, выжидающие благоприятного момента; ему не только скучно распутывать жизненные узлы, но и враждебно как нечто, в чем он подозревает не то интригу, не то политику, не то хитрость. Между тем Николай прямолинейно и нарочито честен, нарочито прям, волит иметь горячую честность и честную горячность. Тут свои склонности он стилизует в себе и склонен делаться программно-честным, программно-прямым и программно-горячим. И без того склонный горячиться, не слыша музыки бытия, он еще подкидывает дров под себя и себя разгорячает, считая, что тут-то и достиг вершины человеческого достоинства.

Наиболее близкое к Николаю женское дополнение его есть имя Екатерина. Это тоже сильный характер, в котором можно усмотреть много, соответственно измененных, черт Николая; и так же как Николай, Екатерина держится преимущественно около слоя сознательно строимой человеческой культуры, в области человеческих норм и отношений, и взор ее направлен на устроение человеческих дел, но никак не в глубь природы. Прямота и честность Николая, эта чистота мужского облика, в Екатерине выражается подобным же образом. Правдивость, бескорыстие, открытость действий, избегание кокетства, вообще: стремление держать свой облик не запятнанным чем-либо низким, темным или смутным — характеризует Екатерину. Но, как и Николай, такие свойства свои Екатерина не только имеет, но и считает должным иметь; она несет их в себе подчеркнуто и несколько демонстративно. Это — не целомудрие и застенчивость, а пышная чистота, которая в собственном своем сознании строит себе великолепный футляр и которая настолько уверена в себе, что порою считает себя вправе и в силе величественно сходить со своего пьедестала, твердо убежденная, что никакая грязь пристать к ней не может. У Николая существенна его самолюбивость; этот признак в Екатерине тоже характерен, но с тою разницею, что он глубже уходит тут в недра личности и коренится в гордости. Самолюбивость Николая — более поверхностна и более мелочна, притом же сдерживается нравственною задачею, которую ставит себе Николай, и тем средоточно-устроительным местом в обществе, которое он себе приписывает. Екатерина же берет глубже и хотя в душе считает себя законною обладательницею власти, однако из гордости не станет слишком тянуться за нею. Кроме того, морализм, вследствие своей поверхности, представляется ей мелочным и несколько мещанским. Ей требуется больший жизненный размах, она готова на трагические потрясения, хотя и мыслит их как некоторую, взятую на себя великолепную роль. Если Николай готов к большому самопожертвованию и действительно часто жертвует собою, то Екатерина — натура героическая, а за неимением повода к красивому героизму склонна придумывать себе всякие безвыходности, как подходящую обстановку к высоким, и притом нарочито высоким, чувствам и поступкам.

Имя Екатерина имеет в корне своем значение чистоты, незапятнанности…

Екатерина занимает такое место в обществе, силою своего имени, что неизбежно служит предметом внимания. На это внимание можно было бы и не смотреть — как на что-то внешнее и возникающее по недоразумению; так и было бы, если бы нечто подобное случилось с носителем какого-нибудь другого имени. Но в том-то и дело, в том-то и трудность, что имя Екатерина для Екатерины — не внешняя одежда, которую можно мысленно отличить и отделить от себя; имя насквозь пронизывает личность и пребывает своими корнями в глубочайшем ее средоточии, и избавиться от него, хотя бы мысленно, труднее даже, чем от сознания себя — Я.

Екатерина обычно бывает красива, и притом общепонятной здоровой красивостью, суть которой в наличии всех статей на своих местах. Это — аналитическая красота, которая легко может быть рассказана, доказана и подведена под нормы. Росту выше среднего, осаниста, с чертами лица не мелкими, скорее крупными и определенными, Екатерина сразу заметна. Точно так же — и ее душевные свойства: неглупая, величественно-спокойная и несколько свысока благожелательная, порою добрая, имеющая достаточно вкуса и достаточно такта, Екатерина не поставит себя в унизительное, смешное или глупое положение, и качества ее настолько не встретят сомнений, что оцениваются сразу. Правда, за этим первым признанием уже не следует новое, углубленное, потому что сразу видные ее качества не имеют глубоких корней, в которые надо всмотреться, чтобы оценить их. Екатерина вся видна с первого своего появления и хочет быть такою. Впечатление это правдиво: дальнейшее знание ее его не разрушит. Но оно вместе с тем и полно: за ним ничего более глубокого не откроется. Нельзя назвать такой образ показным, поскольку он не есть обманная личина; но это — видный образ, красота тюльпана, которая вся тут, налицо, и дальше, при слишком близком соприкосновении, окажется застывшей, без внутренней игры, однообразно-красивой и несколько сделанной…

Но при всяком самом заведенном порядке возможны неожиданности и обстоятельства чрезвычайные. Тогда Екатерина способна проявить героизм и даже подняться над несколько элементарным кругом своих представлений о чистоте и тоже оказать решительность, неожиданно нарушающую образ мыслей о ней со стороны окружающих. Весьма и даже чрезмерно считаясь с их мнением о себе и болезненно чувствительная к нему, Екатерина слишком горда, чтобы сознаться в том не только другим, но и себе самой. Поэтому когда по внутренним или внешним причинам ей нужно сделать нечто способное испортить славу ее или, по ее преувеличенному мнению, ведущее к тому, она не просто делает что считает нужным, но подчеркивает свой поступок и свою независимость. Она бравирует общественным мнением о себе, и бравирует именно потому, что чересчур с ним считается, сама в себе не сомневается в его справедливости и знает, что сама, со стороны, она подумала бы как раз то же самое. Однако Екатерина напрасно смотрит свысока на окружающих и урезывает их, думая, что они не сумеют отнестись более широко, нежели сама она, и понять недопонимаемое ею. В своей подчеркнутой чистоте она переоценивает отрицательные добродетели, и ей ошибочно кажется бесспорным и самодовлеюще драгоценным то, что ценно лишь в известных условиях. Поэтому, делая в своем собственном сознании героический шаг; которым она выходит из замкнутого круга своей непорочности, она склонна преувеличивать степень этого героизма и делает трагедию там, где на самом деле материала лишь на водевиль.

Имя Дмитрий, или, в более точном церковном произношении, Димитрий, происходит от имени же, но божественного: хетоническая богиня Деметра, Мать Земля, своим именем отражается в Дмитрии. Имеет ли оно смысл притяжательный — Деметрин — или качественный — деметровский — в данном случае почти безразлично. В самом деле, принадлежность человека Богу не может быть только внешнею, без наличия в этом человеке соответственных данному Богу качеств, равно как и существование таких качеств не может пониматься как одно только сходство, но — не онтологическая связь между отобразом и первообразом, эктипом и прототипом.

Действительно, в Дмитрии весьма определенно сказывается его связь с землею, и через землю — с Землею-Матерью. Но насколько первая очевидна и выражена, настолько же вторая живет в нем как тончайший привкус, и преимущественно в детстве. Скорее даже материнство Земли вьется около Дмитрия и самим им смутно чается, как заветная и дорогая, но почти утраченная святыня детства. Это тайная и скрываемая не только от сторонних взоров, но почти что и от своих собственных надежда: ласка, тишина и кроткая умиренность, сияющие как один небесный образ из глубины собственного существа, до которой нет доступа, о которой не скажешь, так темно там все, кроме этой заветной звездочки, но которая, однако, есть на самом деле и — придет время — окажется всем. Но для этого надо спуститься к ней, в бездонность себя самого, sa ipsum transendere — а возможно последнее не иначе как кончиной. И вот до того времени благоразумно молчать о материнстве земли, затаив это знание в себе, а жить и действовать другим — землею как стихиею…

Дмитрий — характер и весь облик значительный, в отдельных своих возможностях нередко превышающий меру человечности и даже человеческого. Но проявлению вовне и закреплению в жизни этой безмерности чаще ставит препятствие сам он — другими словами, столь же безмерными желаниями. Это натура с могучими задатками, но крайне несогласованными между собою, негармоничная, с резкими углами и всяческими неожиданностями. В неустойчивости Константина есть капризность и прихотливая случайность воды, меняющей свой цвет и поверхность от самых легких внешних причин: так глубокие озера, окруженные горами, мирные и лазурные, вдруг, почти без уловимой причины, темнеют, покрываются барашками и топят доверившуюся им лодку, чтобы через полчаса снова заискриться золотыми блестками.

Напротив, неровности Дмитрия совсем в ином роде, они зависят от еще менее уловимых, но внутренних причин и напоминают скорее землетрясения вулканической местности и извержения нежданно прорвавшегося вулкана. Это какая-то Исландия, где в любом месте может рассесться каменная почва, выброситься струя пара или излиться огненным потоком расплавленная лава. Тут нет покойного места, потому что все содрогается внутренними усилиями, впрочем — не имеющими определенной цели и задерживающими друг друга, отчего напряжение делается еще большим. Может быть, сознание своей непочатой мощи у Дмитрия не было бы столь тревожным, если бы был предоставлен более легкий, более согласованный выход его страстям. И самые страсти, при бесспорной своей значительности, тоже, может быть, не были бы столь взрывчатыми и тяжелыми, не мешай они друг другу изливаться. Но в том-то и дело, что Дмитрий сложен в своей страстности и не имеет основной страсти, которая бы направляла и вела за собою все прочие. Правда, эта сложность его внутреннего строения, где страсти подпираются страстями и влечения сталкиваются с влечениями, делает Дмитрия до известной степени более терпимым в обществе и избавляет его как от высоких должностей и положений, так и от тюрьмы; но внешняя выносливость покупается ценою внутренней немирности и опасности Дмитрия прежде всего себе самому.

Дмитрий горд — гордостью, проходящей через все слои личности, от глубинного самоутверждения и до самолюбия на самой поверхности, которою соприкасается он с людьми. Эта гордость влечет за собою прямоту и правдивость, однако не ту подлинную, свободно идущую прямоту, которою отношения делаются легкими, а принуждение себя и надрыв, заставляющие окружающих предпочесть в таком случае простое умолчание и невыясненность: Дмитрий так трудно для себя самого извергает из себя — чтобы не показаться прикрашивающимся — свою правду, что собеседник чаще всего не знает, куда деваться от нее. Скрытный и себе самому даже не прозрачный в своих глубинах, Дмитрий вырывает из себя свои признания, без охоты к этому и насильственно над собой.

Но кроме такого саморегулятора его гордости в нем есть еще другая существенная страсть, или целый спектр страстей, который по существу своему борется в своих проявлениях с проявлениями гордости. Это именно чувственность, беря это слово прежде всего в прямом смысле, а затем — расширительно, в отношении всех видов цепкости за мир с вещественной его стороны. Дмитрий привязан к еде и питью, к роскошной обстановке, он склонен ценить внешний почет, а потому, как по гордости, так и из чувственности, ему хочется денег, дающих и власть и различные вещественные удовлетворения. Но как гордость его имеет внутреннюю заторможенность, так и тут чувственность борется с жадностью, а разгул со скупостью. То эти влечения просто задерживают друг друга, и тогда Дмитрий влачит бесцветное существование, раздираемый внутри неудовлетворенностью. То временами эта взаимная задержка страстей нарушается, и тогда на срок овладевает личностью какое-нибудь одно из этих влечений, которому Дмитрий и отдается, не зная ни внутренней, ни внешней меры, без удержа и пренебрегая какими бы то ни было законами, скорее даже не пренебрегая ими, а восставая на них и попирая с торжеством вырвавшихся на волю стихий. Тут ничто не остановит его: ни жестокость, хотя он отлично сознает, что делает, ни безобразие, хотя он обладает тончайшим и от природы безупречным вкусом. Даже напротив, и чужие страдания и всяческое неблагообразие доставляют ему жестокое удовлетворение, без которого в своей страсти он не чувствовал бы себя излившимся.

В Дмитрии есть чувство культуры и чувство природы, интерес к жизни в разных ее проявлениях. В том, что делает он, есть своя звонкость и ценность, это не бывает вялым, относится ли оно к разряду большого или малого. Но гордость заставляет Дмитрия требовать от себя большего, чем насколько он способен, и, понимая свою недостаточность для этого, он предпочитает вовсе воздержаться и от того, на что способен.

Дмитрий глубоко коренится в бытии, и потому рационализм, всегда указывающий на поверхность душевной жизни, чужд ему; если Дмитрий и пользуется этого рода приемами мысли, то только при сношениях с другими и ради других, избегая пред ними открывать свой внутренний мир. Сам же в себе он мыслит иначе и дешевость рационализма презирает. Вот почему рационалистическое безбожие не соблазняет его. Да из одной только гордости он не стал бы на этот путь: в рассудочном отрицании Вечного есть что-то глубоко унизительное, какое-то принижение себя самого, какое-то отречение от своего достоинства, — бессильный рабий бунт. На это Дмитрий не пойдет. Но его самосознание — как у своевольного непокорного сына, который отца в глубине души признает, уважает и сыновнюю связь с ним чувствует и тайно ценит, однако, содрогаемый порывами и внутренними толчками, ему самому мало понятными, отцу непокорствует. С матерью еще он ближе, отчасти потому, что с более легким сердцем не повинуется ее требованиям и снова приходит к ней, как не провинившийся. И эта безответственность перед матерью удерживает его, несмотря на все возмущающие силы, на орбите семейных связей.

Всякому памятно житие святой Великомученицы Варвары, одно из вообще наиболее запомнившихся в общем сознании, одно из наиболее разрабатываемых в искусстве. Необыкновенное воспитание Мученицы, с детства заключенной отцом в уединенную башню; не мотивированный внешне отказ от брака; мечтательные размышления обо всей вселенной, виденной, однако, лишь из окна башни; непреклонность пред отцом, столь же крепкая, как и не имеющая каких-либо убедительных оснований; властная уверенность в решенном, включительно до ничем внешним не вызванного оплевания идолов в отеческом доме; три окна, образ Пресвятой Троицы, устроенный по настойчивому повелению девицы в бане, где она жила; изобилие чудес, самых необыкновенных, поразительная красота и чрезвычайное по изобилию пыток мученичество, наряду с яростным ожесточением отца, пожелавшего собственноручно казнить дочь, которая по его же настоянию была мучима; сладостное предсмертное видение Христа, как Жениха возлюбленного; наконец, испрошенная у Бога благодать — быть избавленным от неожиданной смерти всем тем, кто вспоминает мученическую кончину святой Варвары, и сложная, полная приключений судьба ее останков — таковы некоторые из черт этого яркого и весьма своеобразного жития.

Варвара-Мученица издавна была окружена густым покровом поэтических и живописных вздыханий, и образ ее служил благодарною темою созданий, в которых их авторы хотели сказать или представить нечто чрезвычайно поэтичное и небесно-возвышенное. Позднее барокко, как и течение около прерафаэлизма, равно пользовались этим именем, когда тщились несколько безответственно явить миру то, в чем они видели superflu. И действительно, они двигались тут по линии наименьшего сопротивления. Житие Варвары-Мученицы, необыкновенное, яркое и поэтичное, доводит эти свойства свои до последнего предела, после которого весьма недалек уже и срыв. Еще чуть-чуть, и сказание из яркого делается цветистым, из прекрасного — поэтичным немного на польский лад, из тонкого — притязательным. Всего этого нет в житии, и сказание не навело бы на подобные мысли, если бы не невольная пародия на него; но тем не менее есть жития внутренноуравновешенные, которые могут воспроизводиться, хорошо или плохо, но около которых нечего делать поэтической бутафории; а есть и такие, слишком нежные и сами по себе полные художественной нарядности, чтобы дальнейшее украшение их не оказалось уже близким со слащавостью. Точно так же и священные образы: одни — крепкие и крепко стоящие на земле, их мудрено сделать мечтательными, даже злонамеренно. Другие — напротив: воздушные и не имеющие с землею ничего общего, они не терпят нетрезвенного прикосновения к себе, даже при благоговении, и легко исчезают, оставив в руках нарядную мечту…

Варвары идут по пути Варвары, но, не достигая ее ответственной и потому рискованной высоты, легко искажают в себе этот образ. Но, однако, и при всех искажениях в них явно усматриваются смятые и не достигающие заветной цели черты мученицы, отсюда трудность этого имени и для носительниц его, и для окружающих: этот образ не из тех, которые могут быть осуществленными постепенно и выработаны в той или другой мере. Он или удается вполне, или же срывается и дает совсем не то; Варварой-Мученицей нельзя быть лишь приблизительно.

Две основные черты характеризуют Варвару; и соединение их определяет своеобразие этого имени. Одна черта — страстная непреклонность, другая — мечтательность.

Сильный, властный, тяжеловесно-страстный, непреклонный и самонадеянный склад Варвары делает ее погоню за мечтою не смешною странностью, каковою она легко могла стать при других обстоятельствах, но настойчивым стремлением, вовлекающим в свой водоворот и многих других, связанных с Варварою.

Это не вялая фантазия о несбыточном, но акт воли, полной решимости и сосредоточенного жара. Ради своей мечты Варвара может порвать со всем привычным ей, близким и дорогим, с самым дорогим, что есть у нее, и сделать это молча и сдержанно. Тут нередки также разрывы с родительским домом и с родителями на почве любви и увлечения. И однако, родители бывают здесь значительно правее своей дочери, справедливо не усматривая в избраннике ее невероятного героизма и просветленного величия и потому не ставя себя в необходимость впоследствии истечь кровью разбитого сердца, когда герой не оказывается героем, а светлый гений линяет пред взором наградившей его нечеловеческим блеском.

В сознании всех народов христианских, как, вероятно, и нехристианских, имя Павел неотделимо от Апостола языков; с исключительною силою он прочеканил это имя сообразно своей личности, и среди имен, пожалуй, не найти другого, столь же тесно связанного с определенным носителем его. Этой трудности рассматривать имя Павел независимо от Апостола Павла способствует еще то обстоятельство, что во всей истории не появлялось носителя этого имени, хотя бы приблизительно равносильного Апостолу, и все исторические Павлы пред личностью Апостола обесцвечиваются и ускользают из памяти. Совсем иначе представлено в истории почти любое другое имя: всегда имеется несколько представителей его, приблизительно одного исторического веса, и ряд меньших, но не представляющихся ничтожно малыми сравнительно с первыми. Таким образом, история имени Павел начинается с Апостола.

Павел есть прежде всего хотение, влечение, томление. Как чистая воля, он не имеет повода обольщаться приблизительной нормативностью эмпирического, все равно, будет ли оно вне его или в нем. Зная себя как стоящего вне идеальных форм, по другую сторону духовного порядка, он остро сознает свою греховность, — не как тот или другой отдельный грех, а в качестве греховного закона, живущего в членах[22] в качестве томления воли. Но именно потому им же особенно остро сознается святость святого и идеальность духовного. Как бы ни проявлялось его хотение эмпирически, все-таки он не эмпирического хочет и эмпирическим не может удовлетвориться, хотя бы и самым возвышенным. Предмет его томления — совершенная форма, платоновская идея, духовность, но не как отвлеченная мысль, т. е. хотя истинная, но бытийственно-бессильная, а как сила, способная взять в себя и изнутри преодолеть и просветлить ту мощь, которая дана ему в бесспорном опыте его собственною волею.

Святое он берет как символ, а не как понятие, и понятие без силы его не покоряет и даже вызывает на борьбу с собою.

Павел томится по воплощении: со стороны воли оно есть самораскрытие ее в мире, а со стороны формы — победоносное явление идеи. Недоизлитость воли в мир, равно как и частичность явления идеи, оставляет Павла неудовлетворенным и томящимся. Его искание направлено на совершенное воплощение, столь же духовное, как и плотное в мире. И лишь до тех пор держится он данного воплощения, пока трепещет еще на эмпирическом луч небесного света и бьется пульс глубинной воли. Мало или много, это само по себе ему не важно, лишь бы этот трепет и пульс служили указанием на идущий рост и тем сулили будущее. Оценка окружающих и внешний успех вещи или человека не подчиняют его себе, и драгоценным ему нередко является именно незамечаемое, даже пренебрегаемое и осуждаемое обществом. Но в тот момент, когда равновесие уже будет достигнуто, а воплощение, пусть сколько угодно высокое, станет устойчивым и не обещающим совершенства, оно сейчас же превратится в сознании Павла в вещь, в только эмпирическое, и заставит его вновь начать свои поиски. Эти последние в нем — не программа деятельности, не правила жизни, даже не убеждения, а прямая потребность, непосредственная более, чем потребности тела, и непреодолимая — тоже более их; это — самое глубокое из проявлений Павла в мире, первичное проявляемое им качество…

Из всего сказанного выводится как итог одно слово: страдание. Павел имеет вообще скорее более среднего, — и по гибкости своего характера и ума мог бы обойти и на самом деле обходит многие жизненные столкновения, угрожающие большинству других имен. И жизненная траектория его поэтому должна была бы представляться плавной и упругой линией, дающей удовлетворение, благополучие и жизненный успех. Но ему не обойти зато других столкновений, несравненно более обремененных последствиями и несомненно более болезненных, чем те, обходить которые он приобрел преимущество перед другими именами. Внутреннее противоречие воплощается и вовне я ломает и разрывает плавную кривую его жизни. Основное ощущение поэтому есть тут страдание, связанное с самою природою имени, но вместе с тем лишь утверждающее основную веру Павла в необходимость воплотить в жизни начало духовное, — не потому что существовать без него неправильно, а потому что просто невозможно.

Может быть, это сказано и несколько заостренно, как всякая характеристика, втиснутая в слишком малое место. Но тем не менее это верная характеристика, верное наблюдение нередкой в ономатологии поляризации имен. Там, где имя очень ясно и бесспорно в своей этимологии, где его этимологическое значение навязывается сознанию и притом имеет характер не символический, а слишком явно тождественный, — там склад личности нередко оказывается в прямом противоречии с этимологическим значением имени. Не то чтобы между именем и личностью, точнее — между этимологическим значением энергетическим его нельзя было уловить связи вовсе. Напротив, внимательное проникновение в имя и в личность, носящую его, позволяет открыть нити, тянущиеся от имени к личности, позволяют уяснить себе ту первоначальную ткань, которая переродилась в данную личность, и ткань эта явно определяется рассматриваемым именем.

Нам представляются приторными и выдуманными старинные произведения, где действуют лица с именами, значение которых слишком явно указывает на добродетели и на пороки. Неприятны тут не только, или скорее не столько, чрезвычайность их добродетели или порока, как формальное заявление о тех и других самыми именами: по опыту, запасенному и отложенному в нас веками, но бесспорно присущему нам непосредственному чутью имен, как бы это чутье ни объяснялось, мы не верим этому прямолинейному совпадению отвлеченно-логической вывески с психологическим и нравственным, а тем более — телесным содержанием у личности, и представленный образ, в его цельности с именем, оценивается нами как невозможный и потому — художественно фальшивый.

Да что тут особенно отцеживать: Людмила — грубиянка и такова не по какой-либо случайности. У нее — сильные порывы, но грубоватые, грубые, — в басовом ключе несколько осипшие. Сбивает с ног всех встречных на пути ее порыва. Но порыв с расчетом — не ей; она грубиянит самому расчету, она ищет бурных столкновений с жизнью и в них не щадит себя. Но это — и не темперамент, не огонь в крови и в душе, который расплавленным потоком стекает в определенную ему вожделенную сторону. Людмила не хочет чего-либо определенного, не добивается этого и вообще сама не знает, чего она хочет, т. е. в смысле содержания: ей нужно не определенное содержание, то или это, а форма бурных столкновений, грубых проявлений. «Ищет бури, как будто в бурях есть покой». Ей тягостна тихая речь, а нужны выкрики. Тепло, уют, довольство ею не только не ищутся, но, напротив, отвергаются с негодованием, отбрасываются, отшвыриваются, как нечто презренное и гадкое. Ее облик, в собственном ее воображении, влекущий ее образ себя самое, это — потрясение, потрясение знаменем, флагом, может быть крестом, вообще потрясение чем-либо, довольно безразлично, чем именно. Бушует буря, громыхают марш барабаны и грубые медные трубы, свищут пули, кругом — напряжение страдания и ужаса. А она потрясает чем-то, куда-то ведет, какие-то толпы спасает и к чему-то выводит. Такою она представляет себя в своем расцвете, на вершине своих достижений. Но для нее остается неясным и более или менее безразличным, кого ведет она, куда выводит: важен самый подъем, бетховенский дух беспредметного восстания, натиск стихий, сметающий все тихое и уютное, хотя ей порою не важна какая-либо цель, внутренно оправдывающая эти порывы.

Людмила хочет эффекта, но не аффектации. Это честная натура, преувеличенная в своей честности, подчеркнутая в ней, грубая в честности. И внутренно, и внешне честная, «такая честная, такая правдивая, что всякому дам в морду, в честности и правдивости не спущу ни миллиметра». Все представляются ей дряблыми, вялыми, фальшивыми. Она признает только героев и склонна в том или другом время от времени усматривать идеальный облик героя. Но как только обнаружится малейшая слабость, мягкость, непрямолинейность признанного героя, как он мгновенно сшибается с пьедестала пинком и обливается презрением — он, обманщик, дряблый и трусливый, негодяй, не лучше всего прочего презренного стада человечишек, подлых и корыстных.

Ей ненавистно довольство, но там, где несчастие и горе, она — на своем месте, там она забывает о жестком осуждении людей и готова на всякую жертву, порывистую и без оглядки. Она делается тут находчивой, предприимчивой, может повести за собой, влить энергию, овладеть положением и — в самом деле вывести. Сестра милосердия, фельдшерица, маркитантка, революционная деятельница — она тут на своем месте. Не отличаясь вообще глубоким умом, чуждая созерцания, она оказывается тут нередко своим порывом, не знающим оглядки, своею грубостью, не задерживающейся подробностями и оттенками, умнее умных. Она рубит топором, хватается за топор согласно основному своему увлечению к действиям грубым, когда другие, более ее опытные, стали бы применять тонкие, ею презираемые инструменты; и в минуту опасности может оказаться более правой в своей грубости, нежели другие — в их тонкости и осмотрительности. Здесь она ведет, теперь милая людям, да, людям, а не человеку. Она, в героические моменты, мила толпе. Человеку же она не мила, да и не хочет быть милой, и потому грубиянит ему, человеку: слишком мелко, слишком мягко, слишком мало, по ее оценке, быть милою отдельным человекам.

Как имя насквозь прозрачной этимологии и притом не выходящей за пределы языка, из которого оно заимствовано, имя Вера не обросло еще мхом истории, и в нем нет таинственных закоулков, отношение которых к целому плану постигается интуитивно, но не выводится элементарными умозаключениями. Хотя и выражающее понятие вполне противоположное рассудочности, это имя далее развивает содержание своего понятия прямолинейно и почти рассудочно. В пределе можно уже говорить о нем как о рационалистической, по методу обработки, иррационального по содержанию понятия веры. Богословие XVII–XIX веков обращалось с глубочайшими тайнами духа прямолинейно-рассудочно и именно их особенно охотно делало предметом своего анатомирования, отчего тайна не делалась явною, однако становилась скучною. Так Вера, выбирая свои пути наперекор рассудку, и даже с азартом и упрямством опрокидывая рассудочные преграды, идет далее по избранным путям с рассудочною последовательностью, как если бы ехала по рельсам. В ней странное сочетание безрассудности и последовательности, именно рассудочной последовательности, поэтических исходов и добродетельной скуки: ибо идет она по путям своим, раз они выбраны, не силою вдохновения, интуиции или хотя бы темперамента, а именно с добродетельною последовательностью и почти математическим долгом переходит к пределу.

Ей чуждо символическое мышление, недоступно понимание, что тайна обличением разоблачается, как и наоборот — сокрывается, лишенная покровов.

Вера в основных своих решениях делает неожиданность не только окружающим, но и себе самой. Она вдруг ломает расчеты, традиции, приличия. Но далее она уже не возвращается к сломленному и делает свой поступок началом нового связного рода, — т. е. новых расчетов, новых традиций и новых приличий. Иначе говоря, она идет путем новым по направлению, но обычным по своему характеру. Вступление на него трагично и легко может повести к гибели. Но следование этому пути само по себе уже не есть прыжок, а — относительно покойное преследование поставленной цели. Идти по этому пути сознается Верою как долг и добродетель.

В своем мышлении, как и в своих поступках, Вера четка и определенна. Ее натура отличается честностью, и честность, кроме того, есть первая заповедь Веры, ставимая себе сознательно и исключительно, с подчеркиванием и противопоставлением многим другим заповедям. Все это делает мышление и поступки Веры расчлененно-ясными и упрощенными в их притязающей на безупречность и предельность ясности: нет ничего затаенного, ничего недосказанного. Однако ясность сообщает облику Веры некоторую нарочитую элементарность, не делая его, однако, тем действительно прозрачным. Вера — не хрустальный ручей и не музыка Моцарта; Вера лишь думает, что она такова. На самом же деле за поверхностным слоем общепонятности идут интуиции, предчувствия и немотивированные влечения, отнюдь не прозрачные, но в то же время не настолько глубокие, чтобы снова стать убедительными в качестве откровения иного мира. Они представляются поэтому чем-то произвольным, — если и не капризом и не взбалмошностью, то все-таки своеволием и своенравием.

За Михаилами прочно установилось сопоставление их с медведем, как и наоборот, общеусвоено имя этого последнего — Мишка. Это уравнивание Михаила и косматого зверя делается по признаку неповоротливости, неуклюжести, некоторой растрепанности. И этот признак взят как почва для сравнения не без основания. Однако сравнение, то же самое сравнение, может быть принято и на основании другого, даже других, признака, — мало того — по некоторому формальному соотношению нескольких признаков, вместе взятых. Этим устанавливается уже более глубокое сродство или формальное подобие типа человеческого и типа звериного.

Тот другой признак, который необходимо иметь в виду, будем ли мы говорить о Михаиле или медведе, есть горячность. Медведь — добродушный увалень, но он же и весьма ловок и яростен, когда придет время. Характерна для него не просто его неповоротливость и тяжеловесность, а двойственность его природы, окружившей внутреннюю яростность тяжелым мохнатым обличием. Так же и в Михаиле: было бы крайней ошибкой думать о вялости его темперамента, о внутренней медлительности и заторможенности душевных движений. Вопреки обычному толкованию, Михаил вовсе не флегматик, и стихия его отнюдь не вода, а огонь, благодетельно ли греющий или яростно жгущий, но сухое и горячее начало, а не влажное и холодное.

Тугой, тяжелый, может быть заржавелый, механизм управляется Михаилом, и неминуемы соответственные следствия — медлительность и неровность хода, трудность тонких движений, усталость самого управителя. Но это не означает таких же качеств Михаила самого в себе, по внутренней его жизни. В целом же характерна указанная противоречивость внутреннего и внешнего. Вероятно, так же именно следует представлять себе и строение зверя, с которым Михаил сравнивается…

По своей природе имя Михаил — противоположность земной косности, с ее и враждебным, и благодетельным торможением порывов и устремлений. И, попадая на землю, это имя живет на ней как чуждое земле, к ней не приспособляющееся и не способное приспособиться. Михаил — одно из древнейших известных в истории имен. Но и за много тысяч лет своего пребывания на земле оно остается откровением на земле и не делается здесь своим, хотя и обросло житейскими связями и бытовыми наростами. Этому имени трудно осуществлять себя в земных средах, слишком для него плотных. Птице, если бы она и могла как-нибудь просуществовать на дне океана, не летать под водою на крыльях, приспособленных к гораздо более тонкой стихии — воздуху. Так же и небесное существо. Михаил, попадая на землю, становится медлительным и неуклюжим, хотя сам в себе несравненно подвижнее тех, кто его на земле окружает.

В самом себе Михаил, как указано, полон энергии. Однако со стороны он представляется медлительным, мешковатым, излишне копотным. Он разбивается в мелочах, словно не умея различить важное от неважного и смело провести главные линии. Его дело загромождается частностями, которые лишают основной замысел цельности и понятности, или по крайней мере представляются таковыми. Поэтому дело Михаила, несмотря на значительность вложенных в него усилий, обычно бывает мало доступно и не находит себе полного признания и полной оценки. Отсюда— неудовлетворенность самого Михаила, а то и раздражение и гнев на несоответствие усилий и внешнего признания и успеха. В одних случаях Михаил благодушно терпит это несоответствие, прощая его миру, ввиду общей своей уверенности, что люди не чутки, неблагодарны и корыстны. В других случаях он впадает в мизантропию, жалуется, гневается, но обычно не добиваясь успеха и признания в желаемой мере.

Незнаю? милая Незнаю!

Краса пленительна твоя.

Незнаю я предпочитаю

Всем тем, которых знаю я.

1820

1825

Вспоминаю очень любимую народом, канонизированную в 1988 году Блаженную Ксенью Петербургскую. Ксенья… Потрясенная страшным событием — внезапной кончиной горячо любимого мужа, умершего без христианского приготовления, красивая двадцатишестилетняя вдова всецело посвятила свою жизнь служению Богу и людям в христианском подвиге юродства, исполненном истинной мудрости при кажущемся безумии, чтобы умолить этим Создателя о помиловании своего милого супруга Андрея Федоровича.

Мне всегда казалось, что она воскресила его…

Хотя нумерология и получила большую популярность сравнительно недавно, на самом деле она принадлежит к одной из древнейших наук. До некоторой степени уже сами числа образуют собственный язык, который понимали и которым пользовались многие первобытные племена, поддерживая связи между собой на языке чисел. А в древних алфавитах (например, в древнееврейском) численные значения приписывались и буквам.

Не погружаясь в лабиринты и глубины каббалистической космологии и ее эзотерических доктрин, современная нумерология отдает предпочтение упрощенному числовому и алфавитному коду, основанному на теориях Пифагора, великого древнегреческого математика и мистика, пришедшего к своей славе примерно в 550 году до нашей эры.

Как нам известно, Пифагор, его ученики и последователи сократили все числа до цифр от 1 до 9 включительно, поскольку они являются исходными числами, из которых могут быть получены все другие.

Двадцать столетий спустя знаменитый Корнелиус Агриппа в своем труде «Оккультная философия», вышедшем в 1533 году, назвал эти числа и их значения.

1 — число цели, которое проявляется в форме агрессивности и амбиции — всего, что называется с «А», первой буквы алфавита.

2 — число антитеза с такими крайностями, как день и ночь. Оно стоит за равновесие и контраст и поддерживает равновесие, смешивая позитивные и негативные качества.

3 — означает неустойчивость и символизируется треугольником, который представляет прошлое, настоящее и будущее. Оно объединяет талант и веселость и символизирует собой приспосабливаемость.

4 — означает устойчивость и прочность. Его надежность представлена квадратом — сторонами космоса, временами года и элементами «огня», «земли», «воздуха», «воды». Это самое примитивное число.

5 — символизирует риск, достигая своего окончательного результата через путешествие и опыт. Отсутствие в нем стабильности, с одной стороны, может привести к неуверенности, но, с другой стороны, это число является и самым счастливым, и самым непредсказуемым.

6 — символ надежности. Оно находится в гармонии с природой, представляя семь цветов радуги. Это идеальное число, которое делится как на четное число (2), так и на нечетное (3), объединяя, таким образом, элементы каждого.

7 — символизирует тайну, а также изучение и знание как путь исследования неизвестного и невидимого. Это семь правящих планет, семь дней недели, семь нот гаммы. Семь объединяет целостность 1 с идеальностью 6 и образует собственную симметрию, делающую его действительно психическим числом.

8 — число материального успеха. Оно означает надежность, доведенную до совершенства, поскольку представлено двойным квадратом. Разделенное пополам, оно имеет равные части (4 и 4). Если его еще разделить, то части будут тоже равными (2, 2, 2, 2), показывая четырехкратное равновесие.

9 — символ всеобщего успеха, самое большое из всех элементарных чисел. Оно объединяет черты целой группы, что делает его контролирующим фактором, если оно развито в полной степени. Как трехкратное число 3 число 9 превращает неустойчивость в стремление.

Для сокращения больших чисел в элементарные разработаны разные системы. Самый простой и популярный метод — сложить все цифры этого числа, затем, если образуется 10 или более, сложить и эти цифры. Этот процесс продолжают до тех пор, пока не получат элементарное число от 1 до 9.

В качестве простого примера берем число 125. Раскладываем его так: 1+2+5=8. Таким образом 8 будет представлять вибрирующий символ 125. Возьмем «звериное число» из Апокалипсиса — 666. Сложим: 6+6+6=18, а далее 1+8=9. Это очень уместная вибрация, учитывающая всеобщее влияние, представленное числом 9.

Более сложный пример — число 684371. Складываем: 6+8+4+3+7+1=29; далее: 2+9=11; далее 1+1 = 2. Таким образом 2 становится вибрирующим символом этого числа.

Многие считают, что числа 11 и 22 имеют собственное специальное значение. Таким образом, такое число следует проверить на качество: сначала рассматривать как число 11, а затем окончательно рассматривать как число 2, а затем как 4(2+2).

Сумма 13 будет сокращена до 4 (1 + 3), также как и 31 (3 + 1=4). Ни одно из этих чисел не будет иметь другого вибрирующего значения, кроме того, что представлено окончательным числом 4.

Даты могут быть сокращены в вибрирующие числа при помощи сложения дня, месяца и года (январь — 1, февраль — 2, декабрь — 12=3) и т. д. Например, 4 июля 1776 года — день подписания Декларации независимости. Здесь мы имеем 4-й день, 7-й месяц, 1776 год. Складываем: 4+7+1+7+7+6=32=3+2=5.

Никакая другая числовая вибрация не смогла бы более точно выразить риск и неуверенность, которые последовали с подписанием этого важного документа. Как если бы люди пускали новый государственный корабль в неисследованные воды, откуда он мог и не вернуться. Это все и отражает в полной степени число 5, символ риска.

Будут ли благоприятными или угрожающими нумерологические толкования дат истории, — это в сильной степени зависит от сопутствующих обстоятельств, а также и от основного побудительного мотива. Для доказательства возьмем пример — 11 ноября 1918 года, день подписания перемирия, конец первой мировой войны.

Складываем: 1+1+1+1+1+9+1+8=23=2+3=5. Значит, снова опасность и неуверенность стали движущей силой. Вместо того чтобы видеть в перемирии шаг к окончательной и большой победе, его приняли как основу для временного мира. Таким образом, он сделался жертвой небезопасности, которая находится в вибрации числа 5.

Каким бы увлекательным ни было изучение исторических дат, главная задача нумерологии — человеческая жизнь. Нас интересует, как присущие числам вибрирующие влияния действуют на каждого человека и как он может пользоваться ими с наибольшей пользой для себя. Некоторые даты находятся в гармонии с вибрирующими числами личности.

Самые простые из них — ч и с л а д н я р о ж д е н и я.

Это число получается, как и любая другая важная дата, при сложении числа, месяца и цифр года. Так, человек, родившийся 12 марта 1957 года, должен сложить 1+2+3+1+9+5+7=28=10=1. Получаем 1 — вибрирующее число дня рождения данного человека.

Число дня рождения неизменно, оно постоянно в жизни человека и представляет вибрирующее влияние, существующее со времени его рождения. Однако в какой степени оно может определить характер человека или управлять его судьбой, его будущим, как зависит от других нумерологических факторов, которые будут рассмотрены дальше?

По теории, два человека с одним и тем же числом дня рождения должны быть похожи друг на друга во многих отношениях, но так бывает весьма редко. Наверно, число дня рождения просто раскрывает унаследованные черты человека, заключающиеся в его способности управлять обстоятельствами, они служат скорее руководящими факторами, чем господствующими.

И все же число дня рождения имеет первостепенную важность, так как человек, действующий против своих природных склонностей, встретит явные препятствия в тех областях, которые заключены в силе его имени.

Работа над книгой вовлекает в поле ее воздействия помимо автора и других людей, не только тех, что причастны к созданию книги. Естественно, это случается тем более тогда, когда автор идеи сборника, владелец рукописи, начинает публично раскрывать общий замысел и приводить любопытные частности. Нечто подобное случилось с рукописью данной книги, ибо еще до выхода ее, продолжая разрабатывать тему национальной бытовой философии и духовности, составитель выступил с несколькими передачами по радио, на авторских вечерах и неожиданно для себя самого смог убедиться, как не хватает людям простых, коренных житейско-культурных знаний.

Это касается всего — и имянаречения тоже.

В издательство дозвонилась N. Стала рассказывать со слезами в голосе, что, прослушав радиопередачу, окончательно убедилась: не так назвала дочку! Все у той в жизни нескладно — от здоровья до быта.

— Сколько же ей лет?

— Двадцать четыре.

(Как долго сомневалась-то…)

— И как же ее зовут?

— Лилия.

— Да, имени такого в святцах нет. Не крестили, стало быть?

— Крестила. Да поздно — в семь лет. И как-то второпях, формально — побрызгали, и все… Может, перекрестить?

— Это не в мой адрес вопросы. Сходите в церковь ближайшую, посоветуйтесь.

— Была. Там как-то формально отнеслись, второпях поговорили. У них очередь на все, поточные обряды за деньги.

— Ну, в загородную церковь съездите. Там народу поменьше, служители, может, поспокойнее.

— Ну а вы-то как бы посоветовали назвать?

Вот задача. Обещал подумать, обратиться к записям и книгам.

Родилась Лилия 5 июля. Отсчитывая дни вперед, можно найти много красивых имен, которые есть в православных святцах. Но во мне возникала уверенность, что назвать надо было — Ольгой. Именины — 24 июля.

Об этом говорит и знак зодиака, и нумерология: вибрирующее число имени Ольга — 1, то есть оно как бы подчиняется числу дня рождения, тому, что заложено в натуру природой. Да и само языческое имя Ольга своей магической силой, связью с природой придает человеку дополнительные силы, земные соки. Поделился убежденностью.

— Что же теперь делать? Перекрещиваться?

А вот этот вопрос уже не ко мне. Литератор не может судить о канонах церковных, обрядах. Моя задача подсказать, что имя надо выбирать правильно. Католики имеют два имени — папа Иоанн Павел, средневековые японские поэты меняли имя через десять лет, меняя творческую манеру и меняясь как личность. Некоторые люди перекрещиваются в другую веру и берут новое имя, единицы постригаются в монашество и, коренным образом меняя судьбу, меняют имя. Наконец, есть же псевдонимы. Это сейчас их берут, чтобы скрыть подлинное имя-фамилию или для сценическо-литературной звучности, а когда-то их брали, чтобы «подправить» судьбу, попытать счастье под заступничеством другого святого. А может, достаточно решить для себя или в узком кругу близких: я — Ольга. Не знаю… И советов другим давать не могу, чтобы не быть проклинаемым или обвиняемым в недоле. Но повторяю! — надо понимать, чувствовать культуру и магию имянаречения. Хотя что молодежи объяснить! У племянника родилась 23 января дочка.

— Как назвать?

— Ну конечно же Татьяной!

— Лина тоже хорошее имя…

Какая Лина-то? Ангелина, Полина, Павлина? Ведь все — Лина. Да разбирайтесь сами! А я продолжу исследование и описание имен…

В этом имени — марево, ультрамарин, все то, что подтверждает перевод: Марина — «морская» (римск.). Но при всей своей средиземноморской умиротворенности и романтичности оно обладает твердым и резким даже звучанием, тяготеющим к скалистой бухте, к прочному причалу, к твердой суше. Сие заморское и несколько экзотическое имя давно утвердилось на русской почве и перекликнулось, срифмовалось с такими российскими образами и словесными понятиями, как равнина и рябина— пространства, превосходящие морские, и горько-сладкие вехи судьбы и ветровых путей среди холодной равнины.

Когда мне пришла в голову мысль попробовать написать характеристику именно этого противоречивого имени, редактор книги — Марина — заметила со всей прямотой: «Есть в этом имени нечто стервозное». Я попробовал дипломатично возразить, но каково же было удивление, когда буквально через несколько дней в фольклорном труде я встретил убийственное определение — «Маринка курвастравница»! Речь шла об отрицательной героине древней былины о Добрыне Никитиче. Так что из глубины веков передавалось в эпосе это обрусевшее имя коварной возлюбленной молодого богатыря, которая изменяла ему ради Змея Горыныча. Добрыня не смог перенести этого и убил злого соперника. Колдунья Марина обращает Добрыню в Золоторогого Тура (какой-то невольный намек усматривается в этом красивом, но рогатом животном). Однако, напуганная матерью Никитича, которая, как положено, оказалась сильнее самого богатыря, Марина возвращает ему человеческий образ, идет на мировую и даже просит принять заповедь великую — «принять со мной с Маришкой по злату венцу». Добрыня пообещал, но смахнул Марине «буйну голову за ее поступки неумильные». Конечно, тут и ответный поступок умиления не вызывает, но никакого осуждения былина также не содержит. Наоборот, Владимировы князи да бояре благодарят мгновенного холостяка, ибо «много казнила да народу она русского». Характерное обвинение. Ведь и мать русского богатыря — Авдотья Ивановна — строго наказывала сыну: «Только не ходи ко Маринушке, к той Маринушке Кайдальевне, к Кайдалевне да королевичне». Тут и отчество, и родословная указывают на заморское происхождение. Ну, не отечественное во всяком случае. Так вот испокон веков и повелось.

Имя Марина в нашем сознании связано с польским происхождением, с западенской кровью. В первую очередь, конечно, благодаря Марине Мнишек. Трагическая судьба этой легендарной полячки неразрывно слита с Россией, с ее буйной историей, засасывающей в свой водоворот иноземцев, обретающих здесь сверхрусскую судьбу. Марина Мнишек — исторический символ имени.

Литературный, трагедийно-поэтический — бесспорно, Марина Цветаева. Она писала в автобиографии: «Отец — сын священника Владимирской губернии… Мать — польской княжеской крови…» И далее: «Главенствующее влияние матери (музыка, природа, стихи, Германия. Страсть к еврейству. Один против всех…)». Но несмотря на все влияния и пристрастия, — поразительно русская судьба, сгоревшая на пронизывающем ветру эпохи одинокой рябиной. Самый характерный и самый, по-моему, «цветаевский» портрет — фото 1940 года. Снова в России: посветлевшие волосы, усталая улыбка, мудрый, проникающий в душу взгляд. Образы двух этих бессмертных Марин помимо воли автора царят над главой.

Итак, Марина. Сначала несколько внешних штрихов. Буколический, простонародный тип русской красавицы — несвойственен этому имени. Современники Мнишек вспоминают, что Марина была девицей небольшого роста, с черными волосами, красивыми чертами лица, но в ее сжатых губах и узком подбородке виднелась какая-то сухость, а глаза блистали более умом и силою, чем страстью. Да, это портрет весьма подходит Марине. Как правило, она не бывает красива безусловной, эталонной красотой. Но всегда чем-то выделяется среди остальных.

«Что-то в ней есть», — говорят про таких. Или так: она не красива, не чертовски мила, но — интересна. Интересней всего у Марины бывают глаза. Даже когда кавалер с дамой злословят в «Борисе Годунове» о Мнишек: «Да, мраморная нимфа: глаза, уста без жизни, без улыбки…», Пушкин как бы дает понять, что колкости отпускаются по поводу того, что выделяется в светской толпе. Если «глаза без жизни», значит, они живут. Это глаза Марины — они таят загадочность, нераспознанные движения души, невысказанную боль. Пусть не лучатся, не завлекают, но — завораживают и велят подчиниться взгляду… Да, улыбка редко бывает рекламно-ослепительной, с жемчужно-ровными зубами. Она, скорее, блуждает по лицу, подчеркивает настроение и переходит естественно в нервный смешок или откровенный, заразительный смех. И тут — души, смены подлинных настроений больше, чем декоративных ухищрений или мимических проявлений природной красоты.

Характер Марины, жизненное ее кредо довольно-таки определенно раскрывает нумерология, даже в том отцеженном виде, в каком она представлена на страницах сборника «Имя — судьба». Число имени Марина — 5. Как известно с времен Пифагора, это число символизирует риск, достигая конечного результата через путешествие и опыт. Отсутствие в нем стабильности, с одной стороны, может привести к неуверенности, а с другой стороны, это число является и самым счастливым, но и самым непредсказуемым. Носитель этого числа имени во многом сам реализует заложенные в нем возможности и сам же расплачивается за неверные шаги сторицею. Все это как нельзя более относится к Марине. Марина Цветаева, которая при постоянстве таланта, работоспособности и верности поэзии подтвердила всю нестабильность и непредсказуемость числа имени кочевой судьбой, пророчески писала в Берлине, когда скитания только начинались: «Быт. Тяжкое слово. Почти как: бык. Выношу его только, когда за ним следует: кочевников».

Маринам покровительствуют две святые — Преподобная Марина, по святцам — 13 марта, и мученица Марина — 30 июля. Преподобная Марина прожила с Кирой в пещере более 50 лет в непрестанных молитвах и строгом посте. Мирно скончалась около 450 года. А мученица Марина была схвачена Диоклетианом, подвергнута страшным пыткам за христианскую веру, но и огонь, и вбиваемые гвозди терпеливо снесла она ради Господа. Подвижница, казненная в VI веке, самим терпением своим обратила в христианство множество язычников.

Современная, реальная Марина, пустившаяся в плавание сквозь века по бурному житейскому морю, утратила это равновесие, терпеливое смирение святых-хранительниц, приобрела большую твердость и самостоятельность. Число ее имени 5 указывает на духовную свободу и независимость действий. Приобретенный и накопленный опыт она ценит больше, чем советы со стороны. Вслед за пожеланием Марины Мнишек она стремится «пуститься в жизнь — не с детской слепотой…». Больше всего она любит путешествия и приключения, к чему толкает ее душевное беспокойство. Последняя фраза ответов Марины Цветаевой на анкету была такова: «Жизнь — вокзал, скоро уеду, куда — не скажу». Вечный порыв и загадочность. Даже склонность к авантюризму. «Мой камень — авантюрин!» — говаривала одна из Марин, любуясь мерцающими золотыми точками, вкрапленными в коричневый полудрагоценный камень. Его безусловная ценность заключалась именно в этом призывном мерцании. Однако следует признать, что ее авантюризм всегда оплачен собственной судьбой, страданием, горем, здоровьем. Марина из тех, кто платит сам по счетам, не торгуясь с судьбой, хотя внешне кажется порой ее фавориткой. Марина Мнишек — одна из прославленных авантюристок в русско-польской истории — заплатила за честолюбие и жажду головокружительного приключения-вызова страшную цену. Димитрий пообещал сделать Марину московской царицей, дать во владение Новгород и Псков со всеми уездами. Свадебный договор был заключен в мае 1604 года, но свадьба откладывалась до вступления в Москву. Это произошло в следующем году, но только в апреле 1606 года Марина пересекла московскую границу, 3 мая въехала в столицу. Через 5 дней — венчание в Успенском соборе, а уже 17 мая — переворот и убийство молодого супруга. Жену самозванца помиловали, отправили с отцом в северный Ярославль. Потом отряд интервентов привез ее в Тушино, к Лжедимитрию II. За деньги и под напором соплеменников согласилась признать нового самозванца за спасшегося мужа. Родила сына Ивана, названного Димитриевичем, после смерти тушинского вора в 1610 году попала под покровительство Заруцкого, с которым проживала в захолустной Калуге. При попытке захвата власти Заруцкий и Трубецкой провозглашают сына Марины наследником престола. Снова царица — теперь уже мать-царица — на краткий миг в 1612 году. Потом крах, бегство с Заруцким в Лебедянь, на Дон, в Астрахань, на Яик. Там и были захвачены, доставлены скованными в Москву. Четырехлетнего сына всенародно повесили, Заруцкого посадили на кол. Дальше след перенесшей страшные испытания ради нескольких дней царства женщины теряется. Летописец краток: «Маринка умре на Москве». В Коломне существовало предание, что Мнишек была заключена в кремлевскую башню у Москворецкого моста, где и умерла в заточении. Польский историк Немцевиц утверждает, что Марину снова отвезли на Яик, где утопили в проруби…

Это уже не просто жажда власти, почестей и богатства, а испивание решительно поднесенной к устам чаши — до дна. Сколько раз могла бы Марина скрыться, уйти в тень. Нет — жребий брошен! Конечно, судьбы, поступки и высказывания подобных Марин — избранниц судьбы указывают на роковое стечение обстоятельств и явные крайности. Но тень их витает и над самой заурядной, не ввергнутой в судьбоносные события, Мариной. Когда обуревает жажда приключений, об этом следует помнить.

Марина обладает приворотной женской силой. В былине «Добрыня и Маринка» Добрыня заглядывает на двор королевичны, ослушавшись мудрой матушки, но высокомерно отвергает предложение хозяйки: «Сделаем, Добрынюшка, со мной любовь!» Добрыня опрометчиво отвечает: «Я тебе-ка-ва не полюбовничек». Тогда Маринушка выскочила вслед повернувшему добру молодцу, «брала тут ножище да кинжалище» и, настругав, вырезав из земли «следочки да Добрынины» (древнейший магический обряд!), бросила их в печку, приговаривая:

Воротился тут Добрыня с широка двора… А Марина уже чувствует над богатырем свою власть, делает ему выговор:

Да, Марина умеет не только намекнуть о вспыхнувшем чувстве, но и сказать о нем прямо, но — к месту, к обстоятельству, к настроению. Ее внутренний девиз: можно сказать и сделать все, но главное — место и время! Потому-то признание их не унижает, не роняет в дорогих глазах. Кроме того, Марина чувствует, что все достоинства ее, любовные и даже светско-развлекательные, раскрываются не при поверхностном адюльтере, а при подлинной близости. Потому в ее натуре — или короткая вспышка, эгоистическое наслаждение и поспешные отход, разрыв, или — отношения. Во всем значении этого странного русского слова, предполагающего протяженность, сложность, взлеты и отступления, муки и возвращения. Марины неисчерпаемы и физически желанны, пока сохраняются вот эти непростые, волнующие и многомерные отношения. Что-то одно — страсть, налаженный быт, благодарность — связывать с ней прочно не может, даже короткое время.

Единственно, что может сменить чувственную близость и тесные взаимоотношения, — профессиональные интересы, общее дело. Марина честолюбива, считает себя способной к любому роду занятий, хотя втайне мечтает заниматься только собой — нарядами, капризами, приятными встречами, вояжами и прочими атрибутами светской жизни. Впрочем, в этом она иногда не признается даже самой себе. Взявшись за что-то, делает свое дело добросовестно, профессионально, при этом знает свою «рабочую» цену и заслуженно требует, чтоб эту цену понимали окружающие. Даже врожденная щепетильность отступает перед сознанием: «Я стою большего!» Порой это демонстративно произносится вслух.

Такую уверенность Марине приносит настойчивое желание оставаться экономически независимой, поступать сообразно своим желаниям, а не поступаться ими. С другой стороны, она может быть абсолютно бескорыстной и даже расточительной, если увлечется благородной идеей, зримым благим делом, стремлением помочь по естественному порыву.

Ум Марины — как правило, неординарный, склонный к парадоксам, как характер — к противоречивости. Многие женщины, носительницы иных имен, сильны исполнительностью, аккуратностью, скрупулезностью, но Марина сверх того может решать творческие, неожиданные задачи. В общем, разгадать, на что она способна, — не просто.

В стихах, посвященных Марианне, поэт Владимир Соколов, рассуждая об этом составном как бы имени, писал:

Да, все точно. И обрусевшая поэтическая ипостась этого сложносочиненного и многоцветного имени, и упоминание о его долгосрочности: ведь Марину Мнишек по многим источникам звали Марианной. Но поразительно то, что число имени Анна — тоже 5, Марии — 4, то есть весьма близко по порядку, хотя уже отличается большей надежностью и стабильностью, добросовестностью и дружелюбием. Наконец, число имени Марианна — 3, как бы тоже соседствует с составляющими именами и добавляет в характеристику разносторонности, веселости, разнообразия талантов. Получается не просто замкнутый и весьма многоцветный мир имен, но какая-то широкая область магического не только звукового, но и сущностного воздействия. Даже нумерология при самом поверхностном применении доказывает, что в Марине, вокруг Марины заключено словно бы несколько миров. И только вечный путь по жизненному морю, наставники и попутчики, штормы и штили вычленяют главный вектор пути и решающие ипостаси многогранного характера. Отсюда — непредсказуемость и непреложимость готовых банальных характеристик. В том числе и этого зыбкого очерка.

Хотите понравиться Марине? Помните одно из сокровенных признаний Марины Цветаевой: «Каждый раз, когда узнаю, что человек меня любит, — удивляюсь, не любит — удивляюсь, но больше всего удивляюсь, когда человек ко мне равнодушен». Не будьте равнодушны… Из всего вышесказанного это — наиболее бесспорное!

В первые дни весны позвонила взволнованная бабушка и попросила совета: как назвать внучку, родившуюся 29 февраля 1992 года? Тень вроде мрачноватая на этом дне — последнем в високосном году. Но когда посчитаешь число дня рождения девочки, получается, что цифра выходит вполне благоприятная — 7. Она символизирует тайну и знание, аналитичность и интуицию, старательность и воображение. Именно 7 предвещает рождение поэта, скажем, или музыканта, но и отшельника, мыслителя. Да, противоречивость заложена в этом числе, а это в трагические времена может принести несчастье, но ведь и счастье тоже!

Теперь заглянем в святцы. 2 марта — именины Мариамны, что обозначает: «отвергающая», «горькая» (еврейск.). А если что-то попроще и посветлей? Смотрим дальше и доходим до двух прекрасных имен — Марина (13 марта) и Евдокия (14 марта). Характеристика имени Марина только что приведена. Основная характеристика числа ее имени — 5— противоречивость, а вот Евдокии — 4 — разумность и рациональность, более практичный, чем романтичный склад натуры. Вот тут уж и должен начаться выбор родителей, крестных и близких. Есть ли тяготение к простонародному, но замечательному имени Евдокия («благоволение» — греч.), Дуся, как называл мою мать отец? Что же хотят развить в новорожденной родители — поэтическое, но усложненное восприятие мира и жизни (тогда Марина) или более трезвое, логическое, цепкое (тогда Евдокия). Причем ведь и здесь нумерология не все решает: каковы традиции семьи, наследственность?

Рассказал это бабушке, добавив к тому же, что девочка родилась под знаком рыб, а Марина — «морская». Но и предупредил, что тем самым можно обречь ее на большую открытость и уязвимость…

Как же ее назвали? — не знаю. Выбор должен оставаться за самыми близкими, но этот случай еще раз показывает, что даже при знании элементарных вещей он сужается до вполне определенного.

Наталья — блистательное имя. И фатальное, подвластное небу, и очень земное, витальное, определенное личной жизнью носительницы. Наталья — «родная» (греч.) несет в себе не столько сентиментальную доброту, сколько добротность, сакраментальную веру, что добро, особенно в женщине, всегда перемогает зло. Имя это в равной степени и женственное, и женское, несущее напоминание о предназначении продолжательницы рода, матери, жены, но и — украшательницы жизни, гармоничного антипода мужчины.

Два прекрасных создания — художественно-вымышленное и реально существовавшее, во многом олицетворяют имя: Наташа Ростова и Таша, Наталья Гончарова — Натали Пушкина. Первая, пожалуй, больше всех подходила для идеального воплощения имени в жизни, если бы в Наташе Ростовой было бы поменьше… Льва Толстого. Ведь он сам признался: Наташа — это я. Особенно это чувствуется в нравоучительно-описательных кусках гениального романа, даже если они спрятаны за живой разговорной речью. «Все глупости, все пустяки, — говорила Наташа, — все его размышления, которые ни к чему не ведут, и все эти дурацкие общества, — говорила она о тех самых делах, в великую важность которых она твердо верила». Толстой любуется растворившейся в семье героиней, но так ему велит мораль, а живости было больше в той девушке, которая готова была совершить безумный поступок ради внезапной увлеченности Анатолем Курагиным. Кстати, не случайно это сочетание имен, наверное, — Наталья и Анатоль. Они, оба скользящие, на мгновенье сливаются и моментально отталкиваются.

Наталья Николаевна Пушкина, тип реальный, не испорченный «толстовством», тем не менее остается для нас тайной, не до конца разгаданной. «Чистейшей прелести чистейший образец» — так сказал Пушкин о своей Мадонне, но, по сути, несмотря на письма, воспоминания, стихотворные строки, мы можем сказать безусловно только одно: Гончарова была красива. Вот воспоминание о юной Таше из записок Н. М. Еропкиной: «Наташа была действительно прекрасна, и я всегда восхищалась ею. Воспитание в деревне на чистом воздухе оставило ей в наследство цветущее здоровье. Сильная, ловкая, она была необыкновенно пропорционально сложена, отчего и каждое движение ее было преисполнено грации. Глаза добрые, веселые, с подзадоривающим огоньком из-под длинных бархатных ресниц. Но покров стыдливой скромности всегда вовремя останавливал слишком резкие порывы. Но главную прелесть Натали составляли отсутствие всякого жеманства и естественность. Большинство считало ее кокеткой, но обвинение это несправедливо… Наталья Николаевна явилась в этой семье удивительным самородком. Пушкина пленила ее необычайная красота и, не менее вероятно, прелестная манера держать себя, которую он так ценил».

А вот впечатление от уже зрелой красавицы. Пушкину оставалось жить несколько дней, слухи и домыслы окутывали семью. Но светская дама, не склонная к сентиментальности, записывает в своем дневнике: «На балу я не танцевала. Было слишком тесно. В мрачном молчании я восхищенно любовалась г-жой Пушкиной. Какое восхитительное создание!» Сквозь раздражение М. К. Мердер прорывается воздействие ослепительной красоты. Но в обоих этих записях, как и в других воспоминаниях, взгляд скользит по поверхности, фиксирует лишь ясно видимое взору: грация, манера держаться, гармония стройного стана и красивого лица. Оно и не мудрено. Наталья Николаевна родилась под созвездием Девы — 27 августа. По новому стилю — 8 сентября (напоминаю, что в XIX веке разница между григорианским и юлианским календарем составляла в отличие от нашего века не 13, а 12 суток). Ныне 8 сентября мы отмечаем именины Натальи — день в день. К тому же Натальей была и мать Гончаровой. Наталья Ивановна, судя по воспоминаниям самого Пушкина и письмам родственников, в житейско-бытовом плане соответствовала своему имени и облику Девы — аккуратистки и самой большой реалистки всего зодиакального круга. Но Девой — по внешнему виду и глубинной сути была и младшая Наташа. По гороскопам Дева бывает обыкновенно черноволоса, невысока, но стройна. Несколько замкнутая, она не знает особой радости даже в семье. Еропкина вспоминает, что Наталья Николаевна не любила говорить о своем детстве, объясняя это тяжелой обстановкой, но замкнутость и сдержанность в выражении чувств вообще свойственны Девам, которые до конца не открываются даже интимным друзьям. В любви и в семейной жизни ее подстерегают несчастья и катастрофы. Отсюда сдержанность человека, ступающего по непрочному льду, особенно на глазах у других. Конечно, до конца свою жену знал только Пушкин, который признавался, что любит душу ее даже больше красоты. Это не комплимент и не влюбленное ослепление, а твердое и ясное знание. В дневнике А. Н. Вульфа есть запись, особо точная и лестная для поэта-лирика: «Нравы людей, с которыми встречается, узнает он чрезвычайно быстро; женщин же он знает как никто».

Лев Толстой тоже до тонкостей постиг женскую душу, тайну имени Наташа, но граф Толстой высоко почитал и знал до тонкости историю своего рода, которая связала Пушкина и Толстого узами не только духовными, но и родственными. И представляется далеко не случайным, что мать и дочь Ростовы — обе Натальи, как и Гончаровы, причем обе матери — Натальи Ивановны. Мы ведь и встречаемся с Наташенькой Ростовой в день двойных именин. Помните: «Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка…» вбегает в гостиную, и сразу в роман врывается главная сюжетная струя любви, семейственности, сложности человеческих взаимоотношений, всего того, что не война, а — мир.

— Какое милое существо ваша меньшая! — сказала гостья. — Порох!

— Да, порох, — сказал граф. — В меня пошла! И какой голос…

На этих страницах романа Наталья Ивановна промолчала, в кого пошла дочь. Только в заключительных главах Толстой окончательно подтверждает неслучайное тождество имен: «Все, знавшие Наташу до замужества, удивлялись происшедшей в ней перемене, как чему-то необыкновенному. Одна старая графиня, материнским чутьем понявшая, что все порывы Наташи имели началом только потребность иметь семью, иметь мужа, — одна мать удивлялась удивлению людей, не понимавших Наташи, и повторяла, что она всегда знала, что Наташа будет примерною женой и матерью». В этом пассаже снова проглядывает борода помудревшего Толстого, который знал то же самое с первых страниц романа, но опять же суть характера и имени очерчена верно. Самое время вспомнить, что и мученица Наталия, которая молится за всех тезок, была примерной женой чуть ли не прежде, чем примерной христианкой. Муж ее Адриан при императоре Максимилиане в IV веке был подвергнут гонениям за христианскую веру, заключен в темницу, где ему после истязаний, как и другим 23 мученикам, по повелению императора перебили голени. Святая супруга Наталия прислуживала мужу и единоверцам, облегчала их страдания и укрепляла в вере. После их кончины она и сама истаяла, мирно скончалась на могиле мужа в Византии.

Святую звали Наталия — через «и», в наше время привычней употреблять имя с мягким знаком. Вроде мелочь, но все-таки каждая Наталья должна задуматься (как Дмитрий — Димитрий по поводу начального звучания имени): слышит ли она в звучании и в самой себе это «и»? От этого зависит вибрирующее число имени: 5 или 3? Наталья (5) — более духовно независимая, верящая в собственный жизненный опыт, энергичная в повседневном труде. А Наталия (3) — более неустойчивая натура. Число имени символизируется треугольником, обозначающим прошлое, настоящее и будущее. Оно объединяет талант и веселость, говорит о гибкости и приспосабливаемости. Например, диктор телевидения Андреева настойчиво просит и в программах, и в титрах неизменно набирать ее имя как Наталия. Наверное, это не каприз, а подсознательное ощущение артистичности. Кстати, уменьшительное имя Таша, как звали Гончарову, имеет то же вибрирующее число — 3, свидетельствуя о заложенных сызмальства способностях. Раскрылись ли они? На сей счет что-то определенное сказать трудно. Во-первых, таланты Натальи вообще — не ошеломляющие, а скорее полудомашние, без шумного успеха, а во-вторых, быть женою гения и даже помогать ему вести издательские дела — надо иметь своеобразный талант, и немалый. Кстати, способность оценить женские таланты дается не всем. Самое занудное описание Натальи Николаевны оставил забытый литератор Туманский, который познакомился у Пушкина с «пригожею женой». «Пушкина беленькая, чистенькая девочка с правильными черными и лукавыми глазами, как у любой гризетки. Видно, что она неловка еще и неразвязна; а все-таки московщина отражается на ней довольно заметно. Что у ней нет вкуса, это было видно по безобразному ее наряду; что у нее нет ни опрятности, ни порядка — о том свидетельствовали запачканные салфетки и скатерть и расстройство мебелей и посуды». Недаром Пушкин в письме Плетневу просил простить Туманскому «некоторые мелочи характера малороссийского» — описание и правда мелочное, но, как ни странно, оно запоминается, может быть, потому, что Наталья зачастую не отличается абсолютным вкусом и волшебной способностью во все вносить мгновенный порядок. Есть в ней и разбросанность, и рассеянная ленца, но именно малоросу Туманскому она открылась тут же: ведь что-то вальяжно-малороссийское есть в самом имени — Наталья. Так и лезет на ум ария из оперы Лысенки:

То ли чернявость, то ли голос с музыкальным тембром, то ли характерный взгляд с легкой поволокой и часто лукавая улыбка, но что-то украинское в этом имени есть.

Наталья поет, рисует или играет на музыкальных инструментах или увлекается чем-то таким, что хотя бы опосредованно говорит о ее художественных наклонностях. Кстати, одной из первых драматургес на Руси была Наталья — младшая сестра Петра I. Царевна завела в Преображенском при своем дворе домашний театр (1707) и сама пробовала писать для сцены. Переселившись в Санкт-Петербург, также устроила общедоступный бесплатный театр. Наталья Алексеевна была дочерью Натальи Кирилловны Нарышкиной (еще одна пара — мать и дочь!) и царя Алексея Михайловича. Мать, не обладавшая такими театральными талантами, была тем не менее гораздо «наталистее» по судьбе и характеру. Красавица, вторая и любимая жена царя Алексея, она рано овдовела и была отдалена от двора при Софье, но посвятила себя будущему императору. После переворота 1689 года — снова почет, участие в делах государственных, религиозно-политических. Вела нежную переписку с сыном и сама приезжала к Петру в Переяславль. Но царю было не до нежного материнского сердца Натальи. Нежного и, как правило, скрытного, добавим мы. Все глубины любви, ласки, преданности Натальи раскрываются только любящему, близкому человеку. «У сердца есть своя стыдливость. Позволить читать свои чувства мне кажется профанацией. Только бог и немногие избранные имеют ключ от моего сердца» — это признание Натальи Пушкиной, как и все ее найденные сравнительно недавно письма, говорят о таланте точно и сжато излагать мысли, но главное — о целомудрии и сдержанности. Касаться темы ее невиновности в гибели поэта нет даже надобности. Собственно, эту версию поддерживали две, казалось бы, противоположные и темные стихии: высший свет и советское литературоведение определенного периода, искавшее во всем простых и социологизированных причин и следствий. Приведем выспренний отрывок из письма первой дамы — императрицы Александры Федоровны: «Эта молодая женщина возле гроба, как Ангел смерти, бледная, как мрамор, обвиняющая себя в этой кровавой кончине…» А закроем тему простым и честным слогом секунданта Пушкина К. К. Данзаса, заплатившего за верность дружбе сломанной судьбой: «Во весь промежуток этого времени, несмотря на оскорбительные слухи и дерзкие анонимные записки, Пушкин, сколько известно, не изменил с женой самых нежных дружеских отношений, сохранил к ней прежнее доверие и не обвинил ее ни в чем».

Наталья — одно из самых верных имен. Проверить это крайне просто и необычайно сложно: надо сохранять ей преданность. Измена или раздвоенность в чувстве для нее — мучительна. Это только в горячечном состоянии она может подумать наподобие Наташи Ростовой, готовой изменить чувству к князю Андрею: «Отчего же бы это не могло быть вместе? — иногда, в совершенном затмении, думала она. — Тогда только я бы была совсем счастлива, а теперь я должна выбрать, и ни без одного из обоих я не могу быть счастлива». Но как раз отсутствие твердого выбора — самое большое несчастье для Натальи.

Она бывает взбалмошна, дерзка, невыдержана, неубеждаема из-за упрямства. Даже недоступна, как пробует подчеркнуть частушка:

Но даже эта припевка в озорной форме намекает: какой праздник, какой выходной души и плоти может подарить внешне замкнутая и иронично-сдержанная обладательница этого имени, пахнущего талым снегом и ностальгией по свежим чувствам, — Наталья.

Частушка — доныне творящийся жанр фольклора — подтверждает необыкновенную гибкость и выразительность народного языка, бесконечное разнообразие его образных средств хотя бы тем, как вольно и филигранно по мастерству обыгрывает названия городов, весей, рек и самих имен своих лирических героев. Причем рядовое имя, поставленное в образный ряд, венчающее неизбитую рифму, начинает вдруг светиться новыми гранями, передавать характер адресата и поющего:

Вопреки поверхностному смыслу, девушка представляется куда смекалистей и ироничнее, нежели сам шибко образованный Витя.

Если посмотреть словарь русских имен, то легко прикинуть, что мужских имен заметно больше, чем женских. Это тем более несправедливо, что, как показывает фольклор, женское народное творчество, ряд мужских имен щедро увеличен множеством ласкательных вариаций и другими частушечными обращениями. Ведь это девушка поет:

А мужские частушки разнообразием обращений не отличаются, как правило:

Предлагаем ряд частушек, где звенят-переливаются, вспыхивают новыми красками, смыслами и созвучьями привычные имена. Эти припевки можно использовать на днях рождения и ангела, на семейных торжествах и в интимной переписке. Да мало ли на какие случаи жизни годится подлинная, дышащая здоровым юмором поэзия!

Здесь приведена лишь малая часть частушечных обращений в пляске, в веселой беседе, в дружеском подкалывании и в любовном фантазировании. Попробуйте использовать это богатство в быту, в общении, в переписке. Сами импровизируйте, присочиняйте, меняйте имена и поэтические детали. Творческих удач!

1 (19) Мчч. Вонифатия, Тимофея. Прп. Илии Муромца Печерского.

2 (20) Сщмч. Игнатия Богоносца, Свт. Даниила Сербского. Прав. Иоанна Кронштадтского.

3 (21) Мц. Иулиании, иже в Никомидии. Свт. Петра, митр. Московского.

4 (22) Вмц. Анастасии Узорешительницы. Мчч. Хрисогона, Феодотии, Евода и иных.

5 (23) Мчч. Феодула, Саторнина и иже с ними. Свт. Феоктиста, архиеп. Новгородского.

6 (24) Прмц. Евгении и с нею мчч. Прота, Иакинфа и Клавдии. Прп. Николая монаха.

24 (25) Рождество Господа Бога и спаса нашего Иисуса Христа.

25 (26) Сщмч. Евфимия, еп. Сардинского.

26 (27) Ап. Первомуч. и архидьяк. Стефана. Прп. Феодора Начертанного, исп.

10 (28) Мчч. 20000, в Никомидии сожженных: Гликерия пресвит., Зинона, Феофила дьякона, Дорофея и иных, мцц. Агафий, Домны и иных. Ап. от 70-ти Никанора.

11 (29) Мчч. 14000 младенцев, от Ирода в Вифлееме избиенных. Прп. Марка гробокопателя, Феофила и Иоанна Печерских.

12 (30) Мц. Анисий. Прп. Зотика пресвитера. Свт. Макария, митр. Московского. Ап. от 70-ти Тимона.

13 (31) Прав. Иосифа Обручника, Давида царя и Иакова, брата Господня. Прп. Мелании Римляныни.

14 (1) Обрезание Господне. Свт. Василия Великого, архиеп. Кесарии Каппадокийской, Мч. Василия Анкирского.

15 (2) Свт. Сильвестра, папы Римского. Прп. Серафима Саровского.

16 (3) Прор. Малахии. Мч. Гордия.

17 (4) Собор 70-ти апостолов. Прп. Феоктиста. Мч. Афанасия.

18 (5) Мч. Феопемпта и Феоны. Прп. Синклитикии. Прор. Михея.

19 (6) Крещение Господне. Богоявление.

20 (7) Собор Предтечи и Крестителя Господня Иоанна

21 (8) Прп. Георгия Хозевита. Прп. Домники. Прп. Емилиана исп. Прп. Паисия Угличского. Прп. Григория Печерского.

22 (9) Мч. Полиевкта Свт. Филиппа, митр. Московского. Прп. Евстратия.

23 (10) Свт. Григория, еп. Нисского. Прп. Дометиана. Свт. Феофана, Затворника Вышенского. Прп. Павла Обнорского. Прп. Макария Писемского.

24 (11) Прп. Феодосия Великого. Прп. Михаила Клопского, Новгородского.

25 (12) Мц. Татианы, Свт. Саввы Сербского. Мч. Петра Авессаломита. Прп. Мартиниана Белозерского.

26 (13) Мчч. Ермила и Стратоника. Прп. Иакова, еп. Низибийского. Прп. Елеаэара Анэерского.

27 (14) Прп. отец, в Синае и Раифе убиенных. Равноапостольной Нины, просветительницы Грузии.

28 (15) Прп. Павла Фивейского и Иоанна Кушника. Прпп. Прохора и Гавриила Сербских.

29 (16) Прав. Максима Тотемского.

30 (17) Прп. Антония Великого. Прп. Антония Дымского.

31 (18) Свтт. Афанасия и Кирилла, архиеп. Александрийский.

1 (19) Прп. Макария Египетского. Свт. Марка, архиеп. Ефесского. Обретение мощей прп. Саввы Сторожевского. Блж. Феодора, Христа ради юродивого, Новгородского.

2 (20) Прп. Евфимия Великого. Мчч. Инны, Пинны и Риммы, Васса, Евсевия, Евтихия и Василида.

3 (21) Прп. Максима Исповедника. Мч. Неофита. Мц. Агнии. Прп. Максима Грека.

4 (22) Ап. Тимофея. Прмч. Анастасия Персянина. Прп. Макария Жабынского, Белевского.

5 (23) Сщмч. Климента, еп. Анкирского, Мч. Агафангела. Собор Костромских святых. Прп. Геннадия Костромского.

6 (24) Прп. Ксении. Свт. Герасима Великопермского. Мч. Иоанна Казанского. Блж. Ксении Петербуржской.

7 (25) Свт. Григория Богослова, Архиеп. Константинопольского. Свт. Моисея, архиеп. Новгородского. Иконы Божьей Матери, именуемой «Утоли моя печали».

8 (26) Прпп. Ксенофонта, Марии, Аркадия, Иоанна.

9 (27) Перенесение мощей Свт. Иоанна Златоуста.

10 (28) Прп. Ефрема Сирина, Прп. Исаака Сирина. Прп. Феодосия Тотемского. Прп. Палладия пустынника.

11 (29) Перенесение мощей сщмч. Игнатия Богоносца. Свт. Лаврентия, еп. Туровского. Свтт. Герасима, Питирима и Ионы, епп. Великопермских. Мч. Романа и иже с ним.

12 (30) Собор вселенских учителей и святителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста

13 (31) Бссрр. мчч. Кира и Иоанна. Мц. Афанасии. Св. Никиты, еп. Новгородского.

14 (1) Мч. Трифона. Мцц. Перпетуи и Филицитаты. Прп. Петра Галатийского. Прп. Вендимиана, пустынника Вифинийского.

15 (2) Сретение Господне.

16 (3) Правв. Симеона Богоприимца и Анны пророчицы. Равноап. Николая архиеп. Японского. Блгв. кн. Романа Угличского.

17 (4) Блгв. кн. Георгия Владимирского. Прп. Кирилла Новоезерского. Прп. Николая исп., игумена Студийского.

18 (5) Мц. Агафий. Свт. Феодосия, архиеп. Черниговского. Мчч. Елладия, Макария и Евагрия. Иконы Божьей Матери, именуемой «Взыскание погибших».

19 (6) Прп. Вукола, еп. Смирнского. Прп. Варсонофия Великого. Свт. Фотия, патр. Константинопольского. Мч. Иулиана Мцц. Марфы и Марии.

20 (7) Прп. Парфения, еп. Лампсакийского и Луки Елладского.

21 (8) Вмч. Феодора Стратилата. Прор. Захарии Серповидца. Свт. Саввы II, архиеп. Сербского.

22 (9) Мч. Никифора. Обретение мощей свт. Иннокентия, еп. Иркутского. Прп. Панкратия Печерского.

23 (10) Сщмч. Харалампия и мч. Порфирия. Блгв. кн. Анны Новгородской. Прп. Лонгина Коряжемского. Прп. Прохора Печерского.

24 (11) Сщмч. Власия, еп. Севастийского. Прп. Димитрия Прилуцкого. Блгв. кн. Всеволода, во св. крещении Гавриила Псковского. Прав. Феодоры.

25 (12) Иверской иконы Божьей Матери. Свт. Мелетия, архиеп. Антиохийского. Свт. Алексия, митр. Московского.

26 (13) Прп. Мартиниана. Прпп. Зои и Фотинии (Светланы). Прп. Симеона Сербского.

27 (14) Прп. Авксентия. Равноап. Кирилла, учителя Словенского. Перенесение мощей блгв. кн. Михаила Черниговского и боярина его Феодора. Прп. Марона. Прп. Исаакия Печерского.

28 (15) Ап. от 70-ти Онисима. Прп. Пафнутия и дочери его Евфросинии. Прп. Евсевия.

1 (16) Мчч. Памфила пресвитера, Валента (Уалента) дьякона, Павла Порфирия, Селевкия, Феодула, Иулиана, Самуила, Илии, Даниила, Иеремии, Исайи.

2 (17) Вмч. Феодора Тирона Сщмч. Ермогена, патр. Московского. Прав. Мариамны.

3 (18) Свт. Льва, папы Римского. Прп. Космы Яхромского.

4 (19) Апп. от 70-ти Архиппа и Филимона и равноап. мц. Апфии. Мчч. Максима, Феодота, Исихия, мц. Асклипиодоты. Прпп. Евгения и Макария исповедников, пресвитеров Антиохийских. Прп. Досифея. Прп. Равулы.

5 (20) Прп. Льва, еп. Катанского. Прмч. Корнилия Псково-Печерского.

6 (21) Прп. Тимофея, иже в Символех. Свт. Евстафия, архиеп. Антиохийского. Свт. Георгия, еп. Амастридского.

7 (22) Обретение мощей мчч., иже во Евгениевых. Мч. Моврикия и иже с ним. Прп. Афанасия исп.

8 (23) Сщмч. Поликарпа, еп. Смирнского. Прп. Александра монаха. Поликарпа Брянского.

9 (24) Первое и второе обретение главы Иоанна Предтечи. Прп. Ераэма Печерского.

10 (25) Свт. Тарасия, архиеп. Константинопольского.

11 (26) Свт. Порфирия, архиеп. Гаэского. Мч. Севастиана

12 (27) Прп. Прокопия Декаполита, исп. Фалалея Сирийского. Прп. Тита Печерского.

13 (28) Прп. Василия исповедника. Блж. Николая, Христа ради юродивого, Псковского. Прпп. жен Марины и Киры. Сщмч. Нестора, еп. Магидийского. Прп. Кассиана Римлянина (память переносится с 29 февраля ст. ст.), прп. Иоанна, нареченного Варсонофия, еп. Дамасского (память переносится с 29 февраля по ст. ст.). Мч. Феоктириста (память переносится с 29 февраля по ст. ст.).

14 (1) Прмц. Евдокии. Мц. Антонины. Прп. Мартирия Зеленецкого.

15 (2) Сщмч. Феодота, еп. Киринейского. Свт. Арсения, еп. Тверского. Иконы Божьей Матери, именуемой «Державная».

16 (3) Мчч. Евтропия, Клеоника и Василиска.

17 (4) Прп. Герасима, иже на Иордане. Блгв. кн. Даниила Московского. Блгв. кн. Вячеслава чешского. Прп. Герасима Вологодского. Прп. Иосафа.

18 (5) Мч. Конона. Прмч. Адриана Пошехонского. Мц. Ираиды. Обретение мощей блгв. кн. Феодора Смоленского и чад его Давида и Константина Ярославских.

19 (6) 42-х мчч., иже в Амморее. Прп. Аракадия Кипрского.

20 (7) Сщмчч., в Херсонесе епископствовавших: Василия, Ефрема, Капитона, Евгения, Агафодора, Еферия и прочих. Иконы Божьей матери, именуемой «Споручница грешных».

21 (8) Прп. Феофилакта, еп. Никодийского. Прпп. Лазаря и Афанасия Олонецких. Ап. Ерма.

22 (9) 40 мчч., в Севастийском озере мучившихся. Св. Кесария, брата свт. Григория Богослова.

23 (10) Мчч. Леонида Кодрата, Павла, Виктора, Василисы, Галины.

24 (11) Свт. Софрония, патр. Иерусалимского. Свт. Евфимия, архиеп. Новгородского. Свт. Софрония, еп. Врачанского (болг.).

25 (12) Прп. Феофана, Сигрианского исп. Свт. Григория Двоеслова, папы Римского. Прп. Симеона Нового Богослова.

26 (13) Перенесение мощей свт. Никифора, патр. Константинопольского. Мц. Христины Персидской.

27 (14) Прп. Венедикта, свт. Феогноста, митр. Киевского. Блгв. кн. Ростислава-Михаила. Феодоровской иконы Божьей Матери.

28 (15) Мчч. Агапия, Дионисия, Александра и иже с ними.

29 (16) Мчч. Савина и Папы Серапиона, архиеп. Новгородского.

30 (17) Прп. Алексия, человека Божья. Прп. Макария Калязинского.

31 (18) Свт. Кирилла, архиеп. Иерусалимского. Мчч. Трофима и Евкарпия.

1 (19) Мчч. Хрисанфа, Дарии, Клавдия, Иларии и иже с ними. Прп. Иннокентия Вологодского. Иконы Божьей Матери, именуемой «Умиление», Смоленской.

2 (20) Прпп. Иоанна, Сергия и прочих, во обители св. Саввы убиенных. Мцц. Фотины (Светланы), Александры, Клавдии, Матроны, Феодосии, Параскевы. Мчч. Виктора. Прп. Евфросина.

3 (21) Прп. Иакова еп., исп. Свт. Кирилла, еп. Катанского. Свт. Фомы, патр. Константинопольского.

4 (22) Сщмч. Василия, пресвитера Анкирского. Прп. Исаакия Далматского.

5 (23) Прмч. Никона и 200 учеников его, с ним мучившихся. Прп. Никона, игумена Киево-Печерского. Мчч. Филита, Лидии, жены его, Македона, Феопретия, Кронида и Амфилохия.

6 (24) Прп. Захарии. Свт. Артемона, еп. Солунского. Мчч. Стефана и Петра Казанских.

7 (25) Благовещение Пресвятой Богородицы.

8 (26) Собор Арх. Гавриила. Мцц. Аллы, Анны, Ларисы и иже с ними. Прп. Василия Нового.

9 (27) Мц. Матроны Солунской. Прп. Иоанна Прозорливого, Египетского.

10 (28) Прп. Илариона Нового и Стефана Чудотворца. Мч. Бояна, кн. Болгарского.

11 (29) Мчч. Марка, ел. Арефусийского, Кирилла дьякона и иных. Прп. Иоанна пустынника. Свт. Евстафия исп., еп. Вифинийского.

12 (30) Прп. Иоанна Лествичника. Свт. Сафрония, еп. Иркутского.

13 (31) Сщмч. Ипатия, еп. Гангрского. Свт. Ионы, митр. Киевского. Свт. Иннокентия, митр. Московского.

14 (1) Прп. Марии Египетской. Прп. Евфимия Суздальского.

15 (2) Прп. Тита Чудотворца. Мчч. Амфиана и Едесия. Мц. Поликарпа.

16 (3) Прп. Никиты исповедника. Мч. Феодосии девы.

17 (4) Прп. Иосифа песнописца и Георгия, иже в Малеи. Прп. Зосимы Ворбозомского.

18 (5) Мчч. Феодула, Агафопода и иже с ними. Прп. Феодоры Солунской. Перенесение мощей свт. Иова, птр. Московского.

19 (6) Свт. Евтихия, архиеп. Константинопольского. Свт. Мефодия, архиеп. Моравского.

20 (7) Прп. Георгия исп., еп. Милитинского. Прп. Даниила Переяславского. Мчч. Руфина диакона, Акилины и с ними 200 воинов.

21 (8) Алп. Иродиона, Агава, Руфа и иже с ними. Свт. Нифонта, еп. Новгородского.

22 (9) Мч. Евпсихия. Прмч. Вадима Архимандрита.

23 (10) Мчч. Терентия, Максима, Александра, Феодора, Помпия и иже с ними.

24 (11) Сщмч. Антипы, еп. Пергама Асийского. Свт. Варсонофия, еп. Тверского. Прп. Иакова Железноборовского. Прп. Иоанна, ученика свт. Григория Декаполита.

25 (12) Прп. Василия, еп. Парийского. Прп. Исаака Сирина. Прп. Анфусы девы. Прп. Афанасии игумений.

26 (13) Сщмч. Артемона, пресвитера Лаодикийского. Мч. Крискента, из Мир Ликийских. Мц. Фомаиды Египетской.

27 (14) Свт. Мартина исп., папы Римского. Мчч. Антония, Евстафия и Иоанна Литовских.

28 (15) Апп. Аристарха, Пуда и Трофима. Мцц. Василиссы и Анастасии.

29 (16) Мцц. Агапии, Ирины и Хионии. Мч. Леонида.

30 (17) Сщмч. Симмеона, еп. Персидского. Прп. Акакия, еп. Мелитинского. Прп. Зосимы, игумена Соловецкого. Обретение мощей прп. Александра Свирского.

1 (18) Прп. Иоанна, ученика свт. Григория Декаполита. Мчч. Виктора, Зотика, Зинона, Акиндина и Севериана Свт. Космы исп., еп. Залкидонского. Иконы Божьей Матери «Живоносный источник».

2 (19) Прп. Иоанна Ветхопещерника. Свт. Георгия, исп., еп. Антиохии Писидийской. Свт. Трифона, патр. Константинопольского. Прп. Никифора игумена

3 (20) Прп. Феодора Трихины. Прп. Александра Ошевенского. Мч. Младенца Гавриила Белостокского. Свтт. Григория и Анастасия Синаита, патр. Антиохийских. Прп. Анастасия, игумена Синайской горы.

4 (21) Сщмч. Ианнуария и дружины его. Мч. Феодора, иже в Пергии.

5 (22) Прп. Феодора Сикеота. Апп. Нафанаила, Луки, Климента. Блгв. кн. Всеволода во св. крещении Гавриила Прп. Виталия.

6 (23) Вмч. Георгия Победоносца. Мц. царицы Александры. Мчч. Анатолия и Протолеона.

7 (24) Мч. Саввы Стратилата и с ним 70 воинов. Мчч. Пасикрата и Валентина Прп. Алексия Печерского. Прп. Елисаветы.

8 (25) Ап. и ев. Марка. Прп. Сильвестра Обнорского.

9 (26) Сщмч. Василия, еп. Амасийского. Свт. Стефана, еп. Великопермского. Прав. Глафиры. Прп. Иоанникия Девиченского (серб.).

10 (27) Прп. Стефана, игум. Печерского, еп. Владимиро-Волынского. Ап. и сщмч. Симеона, сродника Господня. Прав. Евлогия Странноприимца.

11 (28) Алп. от 70-ти Иасона и Сосипатра. Мчч. Дады, Максима и Квинтилиана. Мч. Витания и иже с ним. Свт. Кирилла, еп. Туровского.

12 (29) 9 мчч. Кизических. Прп. Мемнона чудотворца. Свт. Василия, еп. Захолмского (серб.). Мч. Иоанна Валаха (рум.).

13 (30) Ап. Иакова, брата св. Иоанна Богослова, еп. Ставропольского. Обретение мощей свт. Никиты, еп. Новгородского. Свт. Доната, еп. Еврии.

14 (1) Прор. Иеремии. Прп. Пафнутия Боровского. Блгв. Тамары, царицы Грузинской. Сщмч. Макария митр. Иконы Божьей Матери, именуемой «Нечаянная радость».

15 (2) Свт. Афанасия Великого. Перенесение мощей блгв. кн. Бориса и Глеба. Мчч. Еспера и Зои и чад их.

16 (3) Мчч. Тимофея и Мавры. Прп. Феодосия, игум. Печерского. Прп. Петра чудотворца, еп. Аргосского.

17 (4) Прмц. Пелагеи. Сщмч. Еразма, еп. Формийского. Старорусской иконы Божьей Матери.

18 (5) Вмц. Ирины. Обретение мощей прп. Иакова Железноборовского.

19 (6) Прав. Иова Многострадального. Прп. Михея Радонежского.

20 (7) Мч. Акакия, Прп. Нила Сорского.

21 (8) Ап. и ев. Иоанна Богослова. Прп. Арсения Великого. Прп. Пимена постника Печерского.

22 (9) Прор. Исайи. Мч. Христофора. Перенесение мощей свт. и чудотворца Николая из Мир Ликийских в Бар град.

23 (10) Ап. Симона Зилота. Блж. Таисии.

24 (11) Сщмч. Мокия. Равноапп. Мефодия и Кирилла, учителей Словенских. Сщмч. Иосифа, митр. Астраханского.

25 (12) Свтт. Епифания, еп. Кипрского, и Германа, патр. Константинопольского. Прп. Дионисия Радонежского. Сщмч. Ермогена, патр. Московского.

26 (13) Мц. Гликерии. Прмч. Макария. Мч. Александра Римского. Св. Георгия исп., Ирины и чад их.

27 (14) Мч. Исиодора. Блж. Исиодора, Христа ради юродивого, Ростовского, свт. Никиты, еп. Новгородского, свт. Леонтия, еп. Иерусалимского.

28 (15) Прп. Пахомия Великого. Свт. Исайи, еп. Ростовского. Блгв. царевича Димитрия Московского. Прп. Евфросина Псковского.

29 (16) Прп. Феодора Освященного. Прп. Ефрема Перекомского.

30 (17) Ап. Андроника и св. Иунии. Блгв. кн. Евдокии (Евфросинии) Московской.

31 (18) Свв. отцов семи Вселенских Соборов. Мч. Феодота и мчч. Петра, Дионисия и иже с ними. Мцц. Александры, Клавдии, Фаины, Иулии и иных.

1 (19) Сщмч. Патрикия и его дружины. Прп. Корнилия Комельского. Прп. Сергия Шухтомского. Блгв. кн. Димитрия Донского.

2 (20) Мчч. Фалалея, Александра и Астерия. Свт. Алексия, митр. Московского. Блгв. кн. Довмонта.

3 (21) Равноап. царей Константина и Елены. Сретение Владимирской иконы Божьей Матери. Блгв. кн. Константина и чад его Михаила и Феодора, Муромских.

4 (22) Мч. Василиска Память Второго Вселенского Собора.

5 (23) Прп. Михаила исп., еп. Синадского. Обретение мощей свт. Леонтия, еп. Ростовского. Собор Ростово-Ярославских святых. Прп. Евфросинии Полоцкой.

6 (24) Прп. Симеона, иже на дивной Горе. Прп. Никиты Столпника, Переславльского.

7 (25) Третье обретение главы Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. Сщмч. Ферапонта, еп. Кипрского.

8 (26) Апп. от 70-ти Карпа и Алфея. Вмч. Георгия Нового. Обретение мощей прп. Макария Калязинского.

9 (27) Сщмч. Феропонта. Прп. Нила Столобенского. Прав. Иоанна Русского, исп.

10 (28) Прп. Никиты, еп. Халкидонского. Свт. Игнатия, еп. Ростовского. Сщмч. Евтихия, еп. Мелитинского.

11 (29) Прмч. Феодосии девы. Блж. Иоанна, Христа ради юродивого, Устюжского. Иконы Божьей Матери, именуемой «Споручница грешных».

12 (30) Прп. Исаакия Далматского, исп.

13 (31) Ал. от 70-ти Ерма. Мч. Философа.

14 (1) Мч. Иустина Философа и иже с ним. Прп. Дионисия Глушицкого. Прп. Агапита Печерского.

15 (2) Свт. Никифора, исп., патр. Константинопольского. Вмч. Иоанна Нового, Сочавского. Прав. Иулиании, кн. Вяземской.

16 (3) Мчч. Лукиллиана, Клавдия, Ипатия, Павла, Дионисия и Павля девы. Блг. царевича Димитрия, Сщмч. Лукиана.

17 (4) Свт. Митрофана, патр. Константинопольского. Прп. Зосимы, еп. Вавилона Египетского.

18 (5) Сщмч. Дорофея, еп. Тирского. Блгв. кн. Феодора Ярославича, Новгородского. Блж. Игоря, вел. кн. Черниговского. Мч. Леонида и иже с ним.

19 (6) Прпп. Виссариона чудотворца и Илариона Нового. Свт. Ионы, еп. Великопермского. Прп. Паисия Угличского. Прпп. дев Архелаи, Феклы и Сосанны.

20 (7) Сщмч. Феодота, еп. Анкирского. Сщмч. Маркеллина, папы Римского. Мцц. Калерии (Валерии), Кириакии и Марии.

21 (8) Вмч. Феодора Стратилата. Блгв. кнн. Василия и Константина Ярославских. Свт. Феодора, еп. Суздальского. Ярославской иконы Божьей Матери.

22 (9) Свт. Кирилла, игум. Александрийского. Прп. Кирилла, игум. Белоезерского. Прп. Александра, игум. Куштского. Мцц. Феклы, Марфы и Марии.

23 (10) Сщмч. Тимофея. Мчч. Александра и Антонины. Свт. Иоанна, митр. Тобольского. Свт. Василия, еп. Рязанского.

24 (11) Апп. Варфоломея и Варнавы. Перенесение мощей прп. Ефрема Новоторжского.

25 (12) Прп. Онуфрия Великого. Прп. Петра Афонского. Блгв. кн. Анны Кашинской.

26 (13) Мц. Анилины. Свт. Трифиллия, еп. Левкусии Кипрской. Прпп. Андроника и Саввы Московских. Мц. Антонины. Прп. Анны и сына ее Иоанна.

27 (14) Прор. Елисея. Свт. Мефодия, патр. Константинопольского. Прп. Мефодия, игум. Пешношского. Блгв. кн. Мстислава, Новгородского.

28 (15) Неделя всех святых, в земле Российской просиявших. Прор. Амоса. Свт. Ионы, митр. Московского. Прпп. Григория и Кассиана Авнежских. Блаж. Августина

29 (16) Свт. Тихона, еп. Амафутского. Прп. Тихона Калужского.

30 (17) Мчч. Мануила, Савела и Исмаила.

1 (18) Мчч. Леонтия, Ипатия и Феодула. Боголюбской иконы Божьей Матери.

2 (19) Иуды, брата Господня. Прп. Варлаама Шенкурского. Мч. Зосимы. Прп. Паисия Великого.

3 (20) Сщмч. Мефодия, еп. Патарского. Блг. кн. Глеба Владимирского. Свт. Гурия, архиеп. Казанского.

4 (21) Мч. Иулиана Тарсийского. Сщмч. Терентия, еп. Иконийского.

5 (22) Сщмч. Евсевия, еп. Самосатского. Мчч. Галактиона и Иулиании.

6 (23) Мц. Агрипины. Сретение Владимирской иконы Божьей Матери. Свт. Германа, архиеп. Казанского. Прав. Артемия Веркольского.

7 (24) Рождество Предтечи и Крестителя Господня Иоанна. Правв. отроков Иакова и Иоанна Менюжских.

8 (25) Прмц. Февронии. Блгв. кн. Петра, во иночестве Давида, и кн. Февронии, во иночестве Евфросинии, Муромских.

9 (26) Прп. Давида Солунского. Явление Тихвинской иконы Божией Матери. Свт. Дионисия, еп. Суздальского.

10 (27) Прп. Сампсона странноприимца. Прп. Серапиона Кожеезерского. Прп. Георгия Святогорца (груз.).

11 (28) Перенесение мощей бессрр. и чудотворцев Кира и Иоанна. Прпп. Сергия и Германа Валаамских. Иконы Божьей Матери, именуемой «Троеручница».

12 (29) Первоверховных апостолов Петра и Павла.

13 (30) Собор 12-ти апостолов. Прп. Петра, царевича Ордынского. Прославление свт. Софрония, еп. Иркутского.

14 (1) Мчч. Бессрр. и чудотворцев Космы и Дамиана. Прп. Никодима Святогорца. Прав. Ангелины, деспотисы Сербской.

15 (2) Свт. Фотия, митр. Киевского. Свт. Иувеналия, патр. Иерусалимского. Ахтырской иконы Божьей Матери.

16 (3) Мч. Иакинфа. Перенесение мощей свт. Филиппа, митр. Московского. Прп. Анатолия Печерского.

17 (4) Свт. Андрея, архиеп. Критского. Прп. Марфы, матери Смеона Дивногорца. Прп. Андрея Рублева. Блгв. кн. Андрея Боголюбекого.

18 (5) Прп. Афанасия Афонского. Обретение мощей прп. Сергия, игум. Радонежского. Мцц. Анны и Кириллы.

19 (6) Прп. Сисоя Великого. Собор Радонежских святых. Обретение мощей прав, девы Иулиании, кн. Ольшанской.

20 (7). Прп. Фомы, иже в Малеи. Прп. Акакия, иже в Лествице. Блг. кн. Евдокии, во иночестве Ефросиний Московской.

21 (8) Вмч. Прокопия.

22 (9) Сщмч. Панкратия, еп. Тавроменийского. Сщмч. Кирилла, еп. Гортинского. Свт. Феодора, еп. Едесского.

23 (10) 45 мчч., иже в Никополе Армянском. Положение честной ризы Господа нашего Иисуса Христа в Москве. Прп. Антония Печерского.

24 (11) Мц. Евфимии. Равноап. вел. кн. Ольги, во св. крещении Елены.

25 (12) Мчч. Прокла и Илария. Прп. Михаила Малеина. Мчч. Феодора Варяга и сына его Иоанна Киевских. Иконы Божьей Матери, именуемой «Троеручница».

26 (13) Собор Арх. Гавриила. Прп. Стефана Савваита. Мч. Серапиона.

27 (14) Ал. Акилы. Прп. Стефана Махрищского.

28 (15) Равноап. вел. кн. Владимира, во св. крещении Василия. Мчч. Кирика и Иулиты.

29 (16) Сщмч. Афиногена и 10 его учеников. Мч. Павла и мцц. Алефтины (Валентины) и Хеонии.

30 (17) Вмц. Марины (Маргариты). Прп. Иринара Соловецкого. Иконы Божьей Матери Святогорской.

31 (18) Мчч. Емилиана и Иакинфа Амастридского. Прп. Иоанна. Многострадального и Памвы Печерских.

1 (19) Прп. Макрины. Прп. Дия. Обретение мощей прп. Серафима Саровского. Блгв. кн. Романа Рязанского. Прп. Паисия Печерского.

2 (20) Прор. Илии. Прп. Авраама Галичского. Обретение мощей прмч. Афанасия Брестского. Абалацкой (Знаменской) иконы Божьей Матери.

3 (21) Прп. Сименона, Христа ради юродивого, и Иоанна, спостника его. Прор. Иезекииля.

4 (22) Мироносицы и равноап. Марии Магдалины. Сщмч. Фоки. Прп. Корнилия Переяславского.

5 (23) Мчч. Трофима, Феофила и иже с ними. Почаевской иконы Божьей Матери, именуемой «Всех скорбящих Радость».

6 (24) Мц. Христины. Блгв. князей Бориса и Глеба, во св. крещении Романа и Давида. Прп. Поликарпа Печерского.

7 (25) Успение прав. Анны, матери Пресвятой Богородицы. Свв. жен Олимпиады и Евпраксии. Прп. Макария Желтоводского, Унженского.

8 (26) Сщмч. Ермолая и иже с ним. Мц. Параскевы. Прп. Моисея Угрина.

9 (27) Вмч. и целителя Пантелеймона. Прп. Германа Аляскинского. Блж. Николая Кочанова Новгородского. Прп. Анфисы игумений и 90 сестер ее. Равноап. Климента, еп. Охридского и иных.

10 (28) Св. апп. и дьяконов Прохора, Никанора, Тимона и Пармена. Смоленской иконы Божьей Матери, именуемой «Одигитрия». Свт. Питирима, еп. Тамбовского.

11 (29) Мч. Каллиника Прп. Константина и Космы Косинских, Старорусских. Прп. мч. Михаила. Мч. Евстафия Мцхетского в Грузии.

12 (30) Апп. Силы, Силуана, Андроника и иже с ними. Мч. Иоанна Воина. Прп. Германа Соловецкого» Сщмч. Валентина еп. и иже с ним.

13 (31) Прав. Евдокима Каппадокийского. Мц. Иулиты.

14 (1) Память 7 мчч. Маккавеев, матери их Соломонии и учителя их Елизара

15 (2) Первомч. архидьяк. Стефана. Блж. Василия, Христа ради юродивого, Московского. Прав. Никодима, Гамалиила и сына его Авива.

16 (3) Прп. Исаакия, Далмата и Фавста. Прп. Антония Римлянина, Новгородского. Прп. Космы отшельника.

17 (4) 7 отроков, иже во Ефесе. Прмц. Евдокии. Мч. Елеферия.

18 (5) Предпразднество Преображения Господня. Мч. Евсигния. Прав. Нонны, матери св. Григория Богослова.

19 (6) Преображение Господне.

20 (7) Прмч. Дометия. Свт. Митрофана, еп. Воронежского. Прп. Пимена Печерского.

21 (8) Свт. Емилиана, исп. Прпп. Зосимы и Савватия Соловецких. Прп. Григория Печерского. Мчч. Елевферия и Леонида. Толгской иконы Божьей Матери.

22 (9) Ал. Матфия. Мч. Антония Александрийского. Мчч. Иулиана, Маркиана, Марии и иных.

23 (10) Мчч. архидьяк. Лаврентия, Сикста папы, Феликиссима и Агапита дьяконов, Романа. Блж. Лаврентия Калужского.

24 (11) Мч. и архидьяк. Евпла. Прмчч. Василия и Феодора Печерских. Мц. Сосанны.

25 (12) Мчч. Фотия и Аникиты. Мчч. Памфила и Капитона. Сщмч. Александра, еп. Команского.

26 (13) Прп. Максима Исповедника. Св. Тихона, еп. Воронежского, Задонского. Иконы Божьей Матери, именуемой «Страстная».

27 (14) Прор. Михея. Прп. Феодосия Печерского. Прп. Аркадия Новоторжского. Сщмч. Маркела, еп. Апамейского.

28 (15) Успение Пресвятой Богородицы.

29 (16) Мч. Диомида. Феодоровской иконы Божьей Матери.

30 (17) Мч. Мирона. Прп. Алипия, иконописца Печерского. Мчч. Павла, Иулиании и прочих.

31 (18) Мчч. Флора и Лавра. Сщмч. Емилиана еп. и с ним: Илариона, Дионисия и Ермиппа.

1 (19) Мч. Андрея Стратилата и с ним 2593 мчч. Мчч. Агапия, Тимофея, Феклы. Св. Питирима, еп. Пермского.

2 (20) Прор. Самуила. Мчч. Севира и Мемнона и с ними 37 мучеников.

3 (21) Ап. Фаддея. Мц. Вассы. Прп. Авраамия Смоленского.

4 (22) Мч. Агафоника и иже с ним. Сщмч. Афанасия, еп., прп. Анфусы.

5 (23) Мч. Луппа. Сщмч. Иринея, еп. Лионского. Свт. Каллиника, патр. Константинопольского.

6 (24) Сщмч. Евтихия, ученика св. Иоанна Богослова. Прп. Арсения Комельского.

7 (25) Ап. Тита. Свт. Мины, патр. Константинопольского.

8 (26) Мчч. Адриана и Наталии. Сретение Владимирской иконы Божьей Матери.

9 (27) Прп. Пимена Великого. Прпп. сщмчч. Кукии, Пимена постника Печерских. Свт. Ливерия исп., папы Римского. Мц. Анфисы.

10 (28) Прп. Моисея Мурина. Прп. Иова Почаевского. Прп. Саввы Крынецкого. Прав. Анны пророчицы.

11 (29) Усекновение главы Пророка, Предтечи и Крестителя Иоанна.

12 (30) Прп. Александра Свирского. Прпп. Христофора Римлянина и Фантина чудотворца.

13 (31) Сщмч. Киприана, еп. Карфагенского. Свт. Геннадия, патриарха Константинопольского.

14 (1) Начало церковного новолетия. Прп. Симеона Столпника и матери его Марфы. 40 жен и мч. Аммуна, учителя их.

15 (2) Мч. Маманта, отца его Феодота и матери Руфины. Прп. Иоанна Постника, патр. Константинопольского.

16 (3) Сщмч. Анфима, еп. Никомидийского и с ним мчч. Феофила дьякона, Дорофея, Домны девы и др. Прп. Феоктиста. Мц. Василисы Никомидийской, Свт. Иоанникия, патр. Сербского.

17 (4) Сщмч. Вавилы, еп. Великой Антинохии. Прор. и Боговидца Моисея. Свт. Иосафа, еп. Белгородского. Прмч. Афанасия Брестского.

18 (5) Прор. Захарии и прав. Елисаветы. Мц. Раисы (Ираиды). Мч. Авдия.

19 (6) Мчч. Евдоксия, Макария и Зинона. Прп. Архиппа. Сщмч. Кирилла, еп. Гортинского.

20 (7) Мч. Созонта. Свт. Иоанна, архиеп. Новгородского. Прп. Серапиона Псковского.

21 (8) Рождество Пресвятой Богородицы.

22 (9) Правв. Богоотец, Иоакима и Анны. Мч. Севериана. Прп. Иосифа Волоцкого. Свт. Феодосия, архиеп. Черниговского.

23 (10) Мцц. Минидоры, Митродоры и Нимфодоры. Прп. Павла Послушливого, Печерского. Блгв. Пульхерии, царицы Греческой.

24 (11) Прп. Федоры Александрийской. Мчч. Димитрия, Еванфии и Димитриана.

25 (12) Сщмч. Автонома. Мч. Иулиана и с ним 40 мчч. Прав. Симеона Верхотурского. Прп. Вассиана Тиксенского.

26 (13) Сщмч. Корнилия. Мчч. Кронида, леонтия и Серапиона. Мчч. Луки.

27 (14) Воздвижение Животвоящего Креста Господня.

28 (15) Вмч. Никиты. Свт. Акакияисп., еп. Милитинского, Мч. Порфирия.

29 (16) Вмц. Евфимиии всехвальной. Свт. Киприана, митр. Московского. Мчч. Виктора и Сосфена. Мц. Людмилы, кн. Чешской.

30 (17) Мцц. Веры, Надежды, Любови и матери их Софьи.

1 (18) Прп. Евмения, еп. Гортинского. Мц. Ариадны. Мцц. Софии и Ирины.

2 (19) Мчч. Трофима, Савватия и Доримедонта. Блгв. кн. Феодора Смоленского и чад его князей Давида и Константина, Ярославских чудотворцев.

3 (20) Вмч. Евстафия Плакиды и иже с ним. Мчч и испп. вел кн. Михаила и болярина его Феодора Черниговских. Блгв. кн. Олега Брянского.

4 (21) Ап. Кондрата. Свт. Димитрия, митр. Ростовского.

5 (22) Прор. Ионы. Сщмч. Фоки, еп. Синопийского. Прпп. Ионы и Феодора Начертанного. Прав. Петра.

6 (23) Мц. Ираиды девы. Прославление свт. Иннокентия, Митр. Московского.

7 (24) Первомц. и равноап. Феклы. Прп. Никандра Псковского. Прп. Галактиона Вологодского. Св. Владислава Сербского.

8 (25) Прп. Евфросинии Александрийской. Прп. Сергия, игум. Радонежского. Прп. Евфросинии Суздальской. Свт. Германа, Казанского. Прмч. Пафнутия и иже с ним.

9 (26) Пресравление ап. и еп. Иоанна Богослова. Проставление свт. Тихона, патр. Московского. Прп. Ефрема Перекомского, Новгородского.

10 (27) Мч. Каллистрата и дружины его. Прп. Савватия Соловецкого. Апп. от 70-ти: Марка, Аристарха и Зины. Прп. Игнатия.

11 (28) Прп. Харитона Исповедника. Блгв. кн. Вячеслава Чешского.

12 (29) Прп. Кириака отшельника. Прп. Феофана Милостивого.

13 (30) Сщмч. Григоря еп. Просветителя Великой Армении. Прп. Григория Пелышемского. Свт. Михаила, первого митр. Киевского.

14 (1) Покров Пресвятой Богородицы. Ап. от 70-ти Анании. Прп. Романа Сладкопевца. Прп. Саввы Вишерского.

15 (2) Сщмч. Киприана и мц. Иустины. Мч. Феоктиста. Блж. Андрея, Христа ради юродивого. Представление блгв. кн. Анны Кащинской. Прп. Касиана Угличского.

16 (3) Сщмт. Дионисия Ареопагита, еп. Афинского, Рустика пресвит, и Елевферия дьякона.

17 (4) Сщмт. Иерофея, еп. Афинского. Свт. Гурия, еп. Казанского и Варсонофия, еп. Тверского. Мцц. Домнины, дщерей ее Виринеи (Вероники) и Проскудии.

18 (5) Мц. Харитины. Свт. Петра, Алексея, Ионы, Филиппа и Ермогена Московских.

19 (6) Апостола Фомы.

20 (7) Мчч. Сергия и Вакха. Прп. Сергия Нуромского. Прп. Мартиниана Белозерского. Мчч. Иулиана и Кесария.

21 (8) Прп. Пелагеи и прп. Таисии. Прп. Досифея Вехнеостровского. Прп. Трифона Вятского.

22 (9) Ап. Иакова Алфеева. Прп. Андроника и жены его Афанасии. Прп. Петра Галатийского. Прав. Авраама.

23 (10) Мчч. Евлампия и Евлампии. Прп. Амвросия Оптинского. Блж. Андрея, Христа ради юродивого, Тотемского.

24 (11) Ап. Филиппа, единого от 7 дьаконов. Прп. Феофана исп., еп. Никейского.

25 (12) Мчч. Прова, Тараха и Андроника. Прп. Космы, еп. Майумского. Прп. Амфилохия Глушицкого.

26 (13) Мчч. Карпа и Папиллы. Мч. Вениамина. Прп. Никиты исп., Иверской иконы Божьей Матери.

27 (14) Мчч. Назария, Гервасия, Протасия, Келсия. Прп. Параскевы. Прп. Николы Святоши, кн. Черниговского.

28 (15) Прп. Евфимия Нового. Прмч. Лукиана, пресвит. Антиохийского. Свт. Иоанна, еп. Суздальского.

29 (16) Мч. Лонгина сотника. Прп. Лонигина Яргенского.

30 (17) Прор. Осии. Прмч. Андрея Критского. Мчч. Бессрр. Космы и Дамиана. Прп. Антония Леохновского.

31 (18) Ап. и ев. Луки. Прп. Иосифа Волоцкого.

1 (19) Прор. Иоиля. Мч. Уара. Прп. Иоанна Рыльского. Блж. Клеопатры и сына ее Иоанна.

2 (20) Вмч. Артемия. Прав. Артемия Веркольского.

3 (21) Прп. Иллариона Великого. Прп. Феофила и Иакова Омучских. Прп. Иллариона, еп. Меглинского.

4 (22) Равноап. Аверкия, еп. Иерапольского. 7 отроков, иже во ефесе. Мчч. Александра еп., Ираклия воина, жен Анныи иных.

5 (23) Ап. Иакова, брата Господня. Прп. Иакова Боровичского. Свт. Игнатия, патр. Константинопольского.

6 (24) Мч. Арефы и иже с ним. Прп. Феофилакта Затворника Печерского. Мц. Синклитикии.

7 (25) Мчч. Маркиана и Мартирия. Прав. Тавифы.

8 (26) Вмч. Димитрия Солунского. Прп. Феофила Печерского.

9 (27) Мч. Нестора Солунского. Прп. Нестора Летописца Печерского. Мцц. Капитолины и Еротииды. Мч. Марка и иже с ним.

10 (28) Мчч. Терентия и Неонилы. Прп. Стефана Савваита. Свт. Арсения. Мц. Параскевы. Свт. Димитрия, митр. Ростовского. Прп. Иова.

11 (29) Прмц. Анастасии Римляныни. Прп. Авраамия Затворника. Прп. Авраамия Ростовского. Прп. Анны.

12 (30) Мчч. Зиновия и Зиновии. Апп. От 70-ти: Тертия, Марка, Иуста и Артемы.

13 (31) Апп. Стахия, Амплия, Урвана, Наркисса, Аппелия и Аристовула. Мч. Епимаха. Прпп. Спиридона и Никодима Печерских.

14 (1) Бессрр. чудотворцев Космы и Дамиана. Мцц. Кириены и Иулиании.

15 (2) Мчч. Акиндина, Пигасия, Аффония, Елпидифора и Анемподиста. Прп. Маркиана Киринейского.

16 (3) Мчч. Акенсима, Иосифа и Аифала.

17 (4) Прп. Иоаникия Великого. Сщмч. Никандра, еп. Мирского и Ермея пресвитера.

18 (5) Мчч. Галактиона и Епистимии. Свт. Ионы, архиеп. Новгородского. Свт. Григория, архиеп. Александрийского. Апп. от 70-ти: Патрова, Ерма и прочих.

19 (6) Свт. Павла Константинопольского. Прп. Варлаама Хутынского. Свт. Германа Казанского. Прп. Варлаама Керетского. Прп. Луки Печерского. Мцц. Александры, Клавдии, Евфросинии, Афанасии и Матроны.

20 (7) 33 мчч., иже в Мелетине. Прп. Лазаря Галисийского. Прп. Зосимы Ворбозомского. Прп. Кирилла Новозерского. Мч. Феодота Корчемника. Мчч. Меласиппа, Касании и Антонина.

21 (8) Собор Архистратига Михаила и прочих небесных сил бесплотных. Архангелов: Гавриила, Рафаила, Уриила, Селафиила, Иегудиила, Варахиилаи Иеремиила.

22 (9) Мчч. Онисифора и Порфирия. Прпп. Матроны и Феоктисты.

23 (10) Апп. Ераста, Олимпа, Родиона и иже с ними.

24 (11) Мчч. Мины, Виктора и Викентия. Прп. Феодора Студита.

Блж. Максима Московского. Прп. Мартирия Зеленецкого. Мц. Стефаниды.

25 (12) Свт. Иоанна Милостивого, Патр. Александрийского. Прп. Нила Постника. Блж. Иоанна Власатого, Ростовского.

26 (13) Свт. Иоанна Златоустого, архиеп. Константинопольского. Мчч. Антонина, Никифора и Германа. Мц. Манефы.

27 (14) Ап. Филиппа. Свт. Григория Паламы, архиеп. Фессалонитского.

28 (15) Мчч. и испп. Гурия, Самона, Авива. Мч. Димитрия. Прп. Паисия Величковского.

29 (16) Апостола и евангелиста Матфея.

30 (17) Свт. Григория Неокесарийского. Прп. Никона Радонежского. Лазаря иконописца.

1 (18) Мчч. Платона, Романа дьякона и отрока Варула.

2 (19) Прор. Авдия. Мч. Варлаама. Прпп. Варлаама и Иосафа, царевича Индийского.

3 (20) Прп. Григория. Свт. Прокла, архиеп. Константинопольского. Мч. Анатолия. Сщмчч. Нирсы еп., Иосифа. Мц. Анны и иных многих.

4 (21) Введение во Храм Пресвятой Богородицы.

5 (22) Ап. Филимона и Архиппа и равноап. Апфии. Блгв. кн. Михаила Тверского. Мч. Прокопия.

6 (23) Свт. Амфилохия, еп. Иконийского. Свт. Григория, еп. Акрагантийского. Блгв. кн. Александра Невского. Свт. Митрофана, в схиме Макария, еп. Воронежского.

7 (24) Вмч. Меркурия. Вмц. Екатерины, Мч. Меркурия Смоленского. Мц. Августы. Мчч. Порфирия Стратилата и 200 его воинов.

8 (25) Сщмчч. Климента, папы Римского и Петра, архиеп. Александрийского.

9 (26) Прп. Алипия столпника. Свт. Иннокентия, еп. Иркутского. Прп. Иакова отшельника.

10 (27) Мч. Иакова Персиянина. Прп. Палладия. Прп. Романа. Блгв. кн. Всеволода Псковского.

11 (28) Прмч. и исп. Стефана Нового. Мч. Иринарха. Свт. Феодора.

12 (29) Мчч. Парамона и Филумена. Прп. Акакия Синайского. Прп. Нектория Печерского.

13 (30) Ап. Андрея Первозванного. Свт. Фрументия, архиеп. Индийского.

14 (1) Прор. Наума. Прав. Филарета Милостивого. Мч. Анания.

15 (2) Прп. Афанасия, затворника Печерского, Прпп. Иоанна, Ираклемона, Андрея, Феофила. Св. Стефана Уроша, царя Сербского.

16 (3) Прор. Софонии. Прп. Саввы Сторожевского.

17 (4) Вмц. Варвары и мц. Иулиании. Прп. Иоанна Дамаскина.

18 (5) Прп. Саввы Освященного. Свт. Гурия, архиеп. Казанского. Мч. Анастасия.

19 (6) Свт. Николая, архиеп. Мир Ликийских, чудотворца.

20 (7) Свт. Амвросия. Прп. Антония Сийского. Прп. Нила Столбенского.

21 (8) Прп. Патапия. Прп. Кирилла Челмогорского. Мц. Анфисы.

22 (9) Зачатие прав. Анны, егда зачат Пресвятую Богородицу. Свт. Анны прор. Свт. Софрония.

23 (10) Мчч. Мины, Ермогена. Свт. Иосафа. Блж. Иоанна и родителей его блж. Стефана и блж. Ангелины, правителей Сербских.

24 (11) Прп. Даниила Столпника, прп. Луки. Прп. Никона Сухого.

25 (12) Свт. Спиридона, еп. Тримифунтского. Сщмч. Александра, еп. Иерусалимского. Прп. Ферапонта Монзенского.

26 (13) Мчч. Евстратия, Авксентия, Евгения, Мардария и Ореста. Прп. Аркадия Новоторжского. Прп. Арсения.

27 (14) Мчч. Фирса, Левкия, Филимона, Аполлония, Ариада и Каллиника.

28 (15) Сщмч. Елевферия. Свт. Стефана исп., архиеп. Сурожского. Прп. Трифона Печенгского.

29 (16) Прор. Аггея. Блж. царицы Феофании.

30 (17) Прор. Даниила и трех отроков Анании, Азарии и Мисаила.

31 (18) Мч. Севастина и дружины его: Никострата казнохранителя, жены его Зои, Кастория, Транквиллина и иных. Прп. Михаила. Прп. Севастиана Сохотского. Прав. Симеона Верхотурского.