Утверждено к печати Институтом востоковедения Академии наук СССР

Во второй половине XVIII в. история Индии сделала крутой зигзаг. В середине века казалось, что будущее страны зависит от исхода столкновений между могольскими императорами, сидевшими в Дели, их непокорными вассалами в Касимбазаре, Лакхнау и Хайдарабаде, и Маратхской конфедерацией. А в конце столетия выяснилось, что судьба огромного субконтинента уже решена в борьбе между английской и французской ост-индскими компаниями, что Индия уже приговорена к завоеванию. Уже не было силы, которая могла бы помешать англичанам.

Долгий колониальный период, борьба индийских народов за независимость, незаконченное до сих пор изживание наследия чужеземного господства — все это может рассматриваться как последствия того бурного и далекого полустолетия. Не удивительно, что вторая половина XVIII в. всегда привлекала внимание историков, экономистов, философов, политических деятелей, писателей. Почему Индия не смогла противодействовать иноземному завоеванию? Почему эта страна, состоявшая из нескольких сильных самостоятельных государств, позволила, чтобы ее судьба решалась в Париже и Лондоне?

Нельзя сказать, чтобы ответы на эти вопросы представляли сейчас загадку. Обычно указывают на экономическую и, как следствие, военную отсталость индийских государств. У них было мало пушек и другого огнестрельного оружия. У них не было флота, и европейцы господствовали в Индийском океане с XVI в. Индийские армии были построены по феодальному принципу: они подчинялись только своим непосредственным начальникам и легко рассеивались, если убивали командира. Отсутствовали военная дисциплина и военное обучение. Индийская пехота представляла собой толпу плохо одетых и плохо вооруженных людей, а конница — отряды искусных наездников и рубак, не знавших регулярного строя. Многотысячные индийские армии обычно не могли выдерживать штыковой атаки сомкнутых пехотных частей, обученных на европейский лад.

Ясно также, что превосходство европейцев в военном деле оказалось бы недостаточным, если бы не другие факторы. Их было много, хотя они объединяются одним термином — разобщенность. Были разобщены индийские государства, воевавшие друг с другом. Были разобщены индийские народы — бенгальцы, хиндустанцы, маратхи, каннада, тамилы, андхра и др. Сохранялось отчуждение между индусами (хинду) и мусульманами. А это имело громадные последствия для дальнейшей судьбы индийских государств и княжеств, где большинство подданных неизменно составляли индусы, а правителями нередко были мусульмане. Наконец, внутри народов и религиозных общин высшие и низшие касты относились друг к другу с недоверием или с презрением.

Разобщенность, в конце концов, и определила трагический исход борьбы. Англичане получили возможность не только постоянно натравливать одни индийские государства на другие, но и создавать «сипайские» полки, т. е. составленные из индийцев войска, обученные и вооруженные по-европейски. Число сипаев во всех войнах Ост-Индской компании раз в пять — десять превышало число английских солдат. Потому-то столь точно замечание К. Маркса, отметившего, что Англия завоевала Индию руками индийцев.

Следует еще добавить, что Индия не выдвинула вождя, который был бы в состоянии объединить все ее народы. Разумеется, это имеет свое объективное объяснение. Ведь вождь может вести только тот народ, который имеет представление об общей цели, а Индия была слишком раздроблена политически и социально, чтобы в ней созрела идея об общем враге.

Тем интереснее судьбы людей, которые обладали широтой взглядов, способностями, политическим весом, могли по своим личным качествам претендовать на роль всеиндийских вождей, но не стали ими из-за стечения неблагоприятных обстоятельств. Первое место среди таких людей занимают правители княжества Майсур Хайдар Али и его сын Типу Султан. Драматическое в истории вообще наиболее привлекательно, но судьба этих двух людей будет вновь и вновь приковывать внимание еще и потому, что в ней отразилась вся история страны на ее крутом изломе.

Предлагаемая вниманию читателей повесть не содержит сухих рассуждений и объяснений. Она рассказывает о времени другими средствами — через воссоздание атмосферы, показ характеров, вовлечение героев с их личными судьбами в исторические события. Но кусок живой истории, выведенный в книге, будет лучше понят читателем, если сопроводить повесть тем, чему не место в ее тексте, — краткой исторической справкой о предшествующих и последующих событиях.

Политическая карта Индии того времени, характеризовавшаяся, по выражению К. Маркса, «войной всех против всех», стала создаваться с 60-х годов XVIII в. Почти одновременно произошло несколько событий, внешне не связанных друг с другом, но приведших в совокупности к одному результату. Первое из них — сокрушительное поражение маратхской армии от войск афганского шаха Ахмада в битве при Панипате в 1761 г. До этого казалось, что дряхлеющая власть могольского императора просто сменится властью маратхов, быстро прибиравших к рукам Центральную и часть Северной и Южной Индии. Маратхская легкая кавалерия беспрепятственно проникала почти во все уголки страны, заставляя навабов, низамов и махараджей откупаться тяжелой данью. И вдруг обнаружилось, что маратхский колосс столь же беспомощен, как и его могольский предшественник.

Глава Маратхской конфедерации — пешва, сидевший в Пуне, после Панипата фактически потерял возможность приказывать своим вассалам — князьям Гвалиура, Индура, Бароды и Нагпура. Сплоченность маратхов с тех пор уже не восстанавливалась. Гораздо решительнее стали отстаивать свою независимость другие государства — не только в Северной Индии, но и находившийся под боком у маратхов Хайдарабад. История Индии наполнилась дипломатическими интригами, внезапными альянсами, ни для кого не обязательными договорами о «вечной» дружбе и нарушением их и т. п. К «ловле рыбки в мутной воде» английские и французские дипломаты были подготовлены лучше, чем кто бы то ни было. И они приняли в ней живейшее участие.

Хотя вмешательство европейцев в дела Южной Индии и их борьба за влияние в ней начались раньше, но именно в начале 60-х годов сложилась та расстановка сил, которая просуществовала до конца XVIII в. Французы были разбиты, потеряли влияние в Хайдарабаде и Карнатике; их укрепленные пункты на побережье, прежде всего Пондишери, были разрушены. Англичане захватили богатую Бенгалию и стали использовать ее ресурсы для финансирования своих войн. Отныне французы могли продолжать сопротивление только при условии союза с какой-то серьезной военной силой внутри Индии.

В год Панипатской битвы произошло еще одно событие, как будто бы незначительное. В княжестве Южной Индии — Майсуре произошел переворот: была свергнута индуистская династия и власть захватил безвестный и безродный военачальник-мусульманин Хайдар Али. В считанные годы он сумел преобразовать армию, наладить финансы, подавить сепаратизм феодалов и превратить Майсур в сильнейшую державу Южной Индии. Расширяя государство, Хайдар Али вступил в конфликт с маратхами, Хайдарабадом и Карнатиком, а через последние два — с их сюзереном — английской Ост-Индской компанией. В связи с этим, естественно, возник союз Хайдара Али с французами.

Двадцатилетняя карьера Хайдара Али была сложной и тернистой, изобиловавшей взлетами и падениями, но целеустремленной. Территория Майсура все расширялась, его мощь росла.

В 1767 г. Хайдар Али впервые открыто столкнулся с англичанами. Это была первая война в Индии, которую англичане не выиграли. Они вынуждены были просить мира, когда Хайдар Али находился буквально у ворот Мадраса — центра английской Ост-Индской компании. Обе стороны начали осознавать особый характер их конфликта. Хайдар Али понял, что англичане не просто один из противников, а главный противник Майсура. Если их не сбросить в море, все его усилия будут напрасны. А англичане поняли, что им не завоевать Индии, пока они не разделаются с Майсуром.

Но эта убежденность была достоянием лишь двух сторон. Несмотря на то что Хайдару Али к 1780 г. удалось сколотить союз Майсура, маратхов и Хайдарабада против англичан и начать свою вторую войну с ними в наиболее благоприятных дипломатических условиях, последующие события окончательно похоронили надежду на возможность согласованной борьбы всех индийцев против колонизаторов. Хайдарабад вышел из борьбы, еще не начав военных действий: англичане сразу же посулили возвратить его правителю — низаму — некоторые захваченные у него ранее земли. Вскоре несколько поражений заставили и маратхов заключить мир.

Хайдар Али снова остался один на один с англичанами. В самый разгар войны, в декабре 1782 г., он умер.

С обстоятельств второй англо-майсурской войны и смерти Хайдара начинается повесть В. Л. Крашенинникова. Пересказывать события, изображенные в произведении, нет необходимости. Отмечу лишь, что историческая основа повести очень солидна. Автор прибегает к вымыслу в самой минимальной степени. Подлинные события изобиловали драматическими моментами, так что автору достаточно было ввести своего героя Джеймса Батлера в обстоятельства того времени, чтобы его судьба стала приключенчески интересной.

В. Л. Крашенинников ограничивает свое повествование кратким периодом в четыре с половиной года. Но эти годы выбраны со знанием дела: они позволяют рассказать многое об Индии XVIII в. Столкновения Майсура с англичанами, маратхами, Хайдарабадом, подавление внутренних мятежей и дворцовых заговоров — все это случилось в те четыре с половиной года, и все это повторялось снова и снова впоследствии. И сын Хайдара Али — Типу Султан успел проявить все основные свои качества: беззаветную храбрость, мудрость дипломата, рачительность хозяина, выдающийся военный талант, страсть реформатора, жестокость, бывшую в те годы непременным и обязательным условием сохранения власти. Автор наделяет его еще двумя качествами, редко приписываемыми Типу: доверчивостью и благородством характера. Некоторые намеки хроник и воспоминаний того времени позволяют полагать, что автор прав. Во всяком случае, давно известно, что старая традиция рассматривать Типу как вероломного и капризного тирана оказалась грубой клеветой.

Повесть заканчивается в момент, когда Лев Майсура — Типу достиг зенита могущества. Он отбил все атаки противников и получил короткую передышку.

Но англичане были сильнее индийцев: в 1790 г. они сами спровоцировали войну с Майсуром. На их стороне теперь были маратхи, Хайдарабад и княжество Траванкур. Вражеские армии вступили в Майсур со всех сторон и осадили его столицу Шрирангапаттинам. Типу был вынужден заключить тяжелый договор. К врагам отходила половина территории Майсура. Типу должен был выплатить большую контрибуцию.

Разбитый и униженный, Типу продолжал оставаться опасным для Англии. Напрягая финансы, он снова перестраивал армию, развивал производство оружия, особенно пушек. Он лихорадочно искал союзников: отправлял послов не только к французскому, теперь уже революционному, правительству (и даже устроил «революцию» в собственной столице, самолично посадив «дерево свободы»), но и к турецкому султану, персидскому и афганскому шахам. Но все было тщетно. Серьезной помощи Типу не мог получить ни от кого.

В 1799 г. английская армия легко прошла по Майсуру, осадила Шрирангапаттинам и 4 мая после жесточайшего штурма взяла его. Типу Султан пал в уличном бою от безвестной руки, не желая спасаться, когда дело его жизни погибло. Большие «поклонники законности», англичане возвели на трон Майсура династию Водеяров, свергнутую фактически еще до Хайдара Али, и стали править ее именем.

Разгром Майсура как бы прорвал плотину, сдерживавшую английскую экспансию. В 1799 г. англичане аннексировали Танджавур. В 1800 г. низам Хайдарабада «добровольно уступил» английской Ост-Индской компании округа, которые он получил в награду за помощь против Майсура в 1792 и 1799 гг. В 1801 г. «попросил» избавить его от власти в Карнатике наваб Мухаммад Али. Плотина прорвалась и на севере. В 1801 г. Ауд «уступил» Компании свои южные округа. В 1803 г. были захвачены Дели и другие районы Северной Индии, в 1818 г. — разгромлена и присоединена к британским владениям конфедерация маратхов. Крупных самостоятельных государей в Индии не осталось.

Рассуждая сейчас в тиши кабинетов о событиях того периода, анализируя причины побед и поражений, легко видеть их закономерность и неизбежность. Легко видеть, что дело Хайдара Али и Типу Султана было безнадежным. Но это не мешает нам отдавать искреннюю дань уважения памяти выдающихся деятелей, цельных личностей, до последнего дыхания следовавших благородной цели борьбы за независимость Индии.

Конец февраля 1782 года выдался в Лондоне дождливый и промозглый. Пронизывающий ветер с моря, раскачивая на свинцовой волне стоящие в порту военные и торговые корабли, гулял по обезлюдевшим пирсам. Зато портовые таверны были переполнены.

Жарко и тесно в кабачке «Золотой лев». Оловянные кружки тяжело сотрясали столы, заставляя вздрагивать неверное желтое пламя свечей, еле видное сквозь густые клубы табачного дыма.

Джеймс Батлер жевал в своем углу картофельный пудинг и смотрел, как капитан Монней обрабатывает очередную жертву — Томми О’Брайена. «Вот бы заглянул сюда аптекарь! — подумал он. — Досталось бы Томми!»

Капитан был красноречив, словно приходский поп. Навалившись брюхом на край стола, отчего пустой левый рукав вылезал из кармана его засаленного мундира, он решительно наседал на захмелевшего Томми.

— Мыть бутылки в аптеке — да твое ли это дело, парень! — говорил он. — В твои годы я уже воевал, и, видит бог, в носу у меня было черно от пороховой копоти! Таким орлам, как ты, только и служить в войсках Компании!

Джеймс усмехнулся. Какой там орел бедняга Томми! Что ни день, аптекарь клянет его за рассыпанные порошки и разбитые бутылки, а то гоняется за ним по улице с тростью...

— В Индии, парень, весело, — продолжал капитан. — Там сейчас война. Например, идет в атаку батальон. Впереди — знамя, барабанщики. За ними оркестр — играет гренадерский марш. Кругом пули, ядра. А солдатам на них наплевать. Добрались до врага... Ура! И в штыковую!

Воодушевленный собственным красноречием, бравый капитан смахнул со стола объедки, поднял к желтым усам кружку и единым духом ополовинил ее.

— Ну как, решил? — спросил он.

А Томми, конопатый ирландец с шапкой рыжих волос, только икал, таращил глаза на собеседника и бессмысленно улыбался. У него кружилась голова от рома, которым его почти насильно потчевал капитан.

— Да я бы... Да вот хозяин... — тянул он.

— Плюнь на хозяина! — напирал Монней. — Вернешься из Индии богачом. Шикарно разоденешься, возьмешь в руки тросточку да и закатишься в аптеку. У хозяина — глаза на лоб. Согнет он толстую шею: «Добрый день, мистер О’Брайен! Чего изволите»? А ты, значит, зажимаешь нос раздушенным платком и делаешь вид, будто тебя тошнит от аптечной вони. Каково, а?

Моннею так понравилась картина будущего благополучия Томми, созданная его небогатой солдатской фантазией, что он затрясся от хохота, отчего лысина и большой с кровяными прожилками нос капитана еще больше побагровели.

Откашлявшись и отплевавшись, Монней открыл было рот, чтобы сказать еще что-то, но осекся на полуслове. Томми клюнул носом в стол и норовил поудобней приладиться щекой на грязных досках...

— Э, постой, парень! — просипел капитан.

По его знаку из-за печки у задних дверей вылезли двое верзил с испитыми рожами. Один из них, схватив Томми за вихор, хлопнул его лбом об стол. А капитан вытащил из-за пазухи мятую бумагу, развернул ее, сунул в руку Томми перо и рявкнул:

— Подписывай, сукин сын!

Ирландец решительно ничего не соображал. Он кое-как накарябал на бумаге свое имя, и верзилы тут же поволокли его к задней двери — отсыпаться под замком.

Когда ноги Томми скрылись за дверью, капитан с довольным видом снова взялся за кружку. Джеймс решил: пора. Он отправил в рот последний кусок пудинга, поглядел еще раз на заросшую седой щетиной физиономию Моннея и поднялся из-за стола.

— А где служить, сэр? В Бомбее? — спросил он, опускаясь на скамью, с которой только что стащили ирландца.

— Ясное дело, в Бомбее, — ответил слегка опешивший вербовщик. — Или, может, в Мадрасе. А ты кто такой?

— Джеймс Батлер.

— Тебе сколько лет?

— Шестнадцать.

Капитан ощупал глазами фигуру юноши. Товар был явно не первого сорта: парень тощ и слабосилен, лицо бледное, правое плечо чуть выше левого. За таких платят меньше. Но что поделаешь, самых крепких парней почти силой забирают в королевские армию и флот!

— Сразу видно, что молодец! — похвалил капитан. Он потянулся через стол и потрепал Джеймса по плечу. — Будешь служить в Индии королю и отечеству. Компания платит солдатам так, будто они принцы. А удалось взять вражеский город — все твое...

— Уговаривать меня нечего, сэр, — сказал Джеймс. — Я согласен ехать в Бомбей.

— Ну и отлично!

Капитан отодвинул кружку и принялся рыться за пазухой. Он спешил — как бы не передумал парень! Но Джеймс не собирался менять своего решения.

От крепкого пинка с треском распахнулась дверь, и вместе с клубами холодного воздуха в кабачок ввалилась очередная подгулявшая компания. Посетители «Золотого льва» — матросы с военных и торговых кораблей, докеры, солдаты и просто бродяги — горланили песни, ссорились, дрались и тут же мирились.

Джеймс Батлер старательно вывел свое имя на контракте, становясь отныне рекрутом войск благородной Ост-Индской компании...

Через две недели Джеймс с командой рекрутов уныло плелся под дождем к военному порту. По обеим сторонам команды шли пожилые солдаты-конвоиры в форме войск Компании. Вид у рекрутов был неважный. Лица худые и землистые. Одеты во что попало, на ногах почти у всех опорки. На целых сто ярдов разносились ароматы прелого тряпья, немытого тела, табака и вина...

Заметив пухлого господина, который неожиданно вынырнул из соседней улицы, Джеймс толкнул в спину ирландца:

— Томми, хозяин!

Томми испуганно охнул. Он попытался было спрятаться за своими соседями, но аптекарь был уже рядом:

— Так ты отблагодарил меня и мою жену! — накинулся он на Томми. — Я принял вас с матерью, как добрых людей! Взял на работу, задаток хороший дал! А ты удирать, неблагодарная ирландская скотина!

Весь пунцовый от злости, аптекарь семенил рядом со строем, норовя ткнуть тростью в бок своего бывшего помощника.

— Отцепись! — отталкивал его локтем горбоносый и сутулый сосед Томми. — Не надо было морить парня голодом. Гляди — тощ, как драная кошка. У него и фартинга не было, пока нас гноили в распроклятых бараках! Тоже, благодетель!

— Не ввязывайся, чертов каторжник! — взвизгнул аптекарь. — Отработал бы долг, а потом хоть на все четыре стороны!

— Он тебе потом заплатит, — захохотал сосед Томми.

Подошел старший солдат-конвоир.

— Заткнись, Сандерс! — прикрикнул он. Затем повернулся к аптекарю и рассудительно проговорил: — Вам бы лучше отойти, сударь. Все эти молодчики подписали с Компанией контракты на пять лет. Они себе больше не хозяева. Так что, хоть тычь их палкой, хоть не тычь — ничего не изменится.

Аптекарь отступил. Остановившись у фонарного столба, он недобрым взглядом провожал рекрутов до тех пор, пока команда не повернула за полосатую будку с часовым — в военный порт.

А еще через пару дней из устья Темзы в открытое море выходил «Ганнибал» — линейный корабль флота Его Величества. «Ганнибал» весь в клубах порохового дыма салютовал береговым батареям, заглушая бравурные звуки оркестра, выстроенного на верхней палубе.

Могучий корабль набирал скорость, и матросы, а с ними и рекруты, размахивая шапками, кричали «ура» в честь доброй старой Англии. Все они со стесненным сердцем провожали глазами удаляющийся берег, «Ганнибалу» предстоял далекий и опасный поход. И кто знает — может быть, французские шпионы пронюхали об отплытии «Ганнибала» и где-нибудь в море его уже подкарауливает вражеский флот! За три года войны, бушующей между Англией и Францией, такое случалось не раз. Мимо французских берегов с опаской ходили не только караваны «купцов», которые с полными трюмами возвращались из далеких южных стран, но и военные корабли.

Дул порывистый холодный ветер. Море волновалось. Над ним ползли низкие тяжелые тучи, волоча по темным волнам серые шлейфы мелкого дождя и пронизывающей водяной пыли...

У плохо одетых и голодных рекрутов зуб на зуб не попадал. Стараясь не путаться под ногами у работавших на верхней палубе матросов, они держались друг друга и с опаской поглядывали на хмурое море.

— Ребята, не робей! — подбадривал рекрутов Билл Сандерс — тот самый сутулый парень, который защищал Томми от аптекаря. — За Францией теплее станет. А уж у Африки...

— До Африки еще надо дойти! — оборвал его капрал, который сопровождал рекрутов до Бомбея. — Становись, начальство идет!

К строю рекрутов подошел старший помощник капитана. Обшлага и эполеты его мундира так и сияли золотом. Капрал рявкнул «Смирно!» и доложил, что команда рекрутов в тридцать человек едет служить в войсках Ост-Индской компании.

Рекруты с замиранием сердца смотрели на офицера. У старшего помощника было хмурое обветренное лицо и стальные глаза. От такого пощады не жди. На корабле этот человек воплощал в себе суровые морские законы.

Взглянув на рекрутов, старший помощник брезгливо дернул носом и повернулся к артиллерийским офицерам.

— На флоте дармоедов нет! — бросил он. — Адмиралтейство не задаром перевозит людей Компании. Распределить их между палубами и орудийными расчетами. Доложить!

Вызванные с боевых палуб старшие канониры вмиг поделили рекрутов — на корабле не хватало артиллеристов.

— Значит, вместе служим? — прохрипел седой канонир, опуская тяжелую руку на плечо Джеймса. — Ну, коли так — пошли!

Джеймс спустился за своим новым начальником на среднюю палубу. Канонир подвел Джеймса к носовой пушке правого борта, тщательно укутанной в парусину, и ласково похлопал ладонью по ее казеннику.

— «Розалинда»! Прошу любить и жаловать. Будешь помогать вот этим джентльменам, — кивнул он в сторону дюжих парней, которые суетились вокруг пушки, особо стараясь в тот момент, когда мимо со скучающим видом проходил молодой щеголеватый лейтенант — командир батареи правого борта. Судя по опухшим физиономиям, они славно погуляли на берегу, пока «Ганнибал» стоял в лондонском порту. Слабосильный новичок в засаленной блузе им не понравился.

— На кой черт нам эта грязная обезьяна, дядя Том? — буркнул один из них, с большим синяком под глазом. — Путаться под ногами?

— Заткнись, Боб! — оборвал его старик. — Поплавает и, глядишь, станет хорошим канониром. — Он обернулся к Джеймсу: — А ты, парень, заруби себе на носу: отныне ты номер расчета при моей «Розалинде». И думать тебе не положено ни о чем, кроме одного: чтобы палила она без отказа. Понял?

— Понял! — поспешил ответить Джеймс. — А что делать?

— Дел хоть отбавляй. Забьют наверху тревогу — бросай все и живо к пушке. Перво-наперво хватай вот этот ящик и сыпь песочек вокруг «Розалинды». Потом — живо за баграми. Набери забортной воды. В пороховой погреб за припасами сбегай... Чем это от тебя несет?

— Краской, — смутился Джеймс. — В типографии работал.

— Вон оно что! Как тебя зовут?

— Джеймс. Джеймс Батлер.

— Джимми, значит? Так вот, Джимми, бери ведро, тряпку и принимайся за работу. Да живо!

Так началась для Джеймса жизнь на «Ганнибале».

Первый день был донельзя тяжелым: Как ни старался Джеймс, сварливые канониры то и дело награждали его увесистыми оплеухами и пинками, сопровождая их каскадами отборной брани. Старик не вмешивался — исстари все юнги так начинали службу на флоте.

Вечером, вконец измученный, Джеймс едва добрался до кубрика. В тесной деревянной клетке спирало дыхание от чада свечей, испарений и едкого запаха пота. Свободные от вахты канониры и матросы укладывались спать, а за столом резались в карты рекруты. Верховодил среди них Билл Сандерс. Карты то пестрым веером развертывались у него в руках, то лягушками скакали на середину стола.

— Сыграем? — подмигнул он Джеймсу.

— Неохота.

— Ну, чудак! — засмеялся Сандерс. — Береги, береги свой задаток!

Вступился седой канонир.

— Отстань, носатый! Не видишь — устал человек. Ложись-ка сюда, Джимми, — он показал на койку у себя над головой. — Спал тут раньше один пушкарь из Уэльса, да убило его ядром с французского фрегата. Куда гонят вашу команду?

— В Индию. В Бомбей.

— Своей волей едешь или нет?

— Своей.

Явное расположение старика подкупило Джеймса. Свесившись с койки, он рассказал ему свою короткую историю.

Лет восемь назад его отец отправился в Бомбей на заработки. Сначала присылал деньги, потом словно в воду канул. А три года назад умерла мать, оставив Джеймса одного на белом свете.

— Хочу поискать отца, дядя Том. Может, найдется.

Канонир с сомнением покрутил головой.

— Смотря как повезет. Индия, брат, большая.

— А вы в Индии бывали, дядя Том? — поинтересовался Джеймс.

— Довелось.

По словам канонира, он провел в войсках Компании двадцать лет. Индия исхожена им вдоль и поперек. Компания вечно в ссоре — то с французами, то с каким-нибудь махараджей[1]. И то и дело пускает она в ход свои батальоны. Идут солдаты, а навстречу — ядра, пули и стрелы. Глядь — одного продырявило, потом другого. И отправляются грешные солдатские души прямиком в ад, к самому сатане...

Джеймсу казалось, что старик повторяет рассказ, слышанный им в Лондонской таверне от капитана Моннея, только все получается совсем наоборот.

— А заработали, дядя Том?

Тот махнул рукой.

— Как же — покарябанная рожа, матросская роба да парусиновая койка в кубрике— чем не заработок! В Индии, парень, зарабатывают те, у кого и в Англии не пустые карманы. А нашему брату достаются больше штык да пуля...

Старик вел долгий рассказ о нелегкой службе в войсках Компании. Солдатам месяцами не выплачивают жалованья. А проворуется начальство — хоть волком вой. Не ограбишь, не убьешь, так и не проживешь.

— Там, Джимми, кто смел, тот и съел, — заключил он. — Офицеры и чиновники Компании — что акулы, которые рвут на части вываленного с корабля за борт дохлого быка. Хвать добрый кусок — и прочь. Мелкой рыбе там делать нечего...

Джеймс молчал и слушал. Неужто в Индии будет хуже, чем в Лондоне? Может, зря он подошел тогда к капитану. Старик словно угадал его мысли.

— Кто же все-таки завербовал тебя?

— Капитан Монней.

— Ах, однорукий мерзавец!

— Знаете его?

— А кто его не знает, он народу погубил — не счесть. Напоит какого-нибудь раззяву до одурения да и заставит подмахнуть контракт с Компанией. Ему за это — деньги. Или, глядишь, поможет сбежать рекруту — и с него сдерет. За это и отшибли ему руку в Бомбее.

Чувствуя, что расстроил Джеймса, старик прибавил:

— А духом падать нечего, парень. До Бомбея пооботрешься возле пушки. В Индии пушкарь — первый человек. Только вникни в дело. Деньги-то есть у тебя?

— Есть, полгинеи.

Старик с кряхтеньем вытащил из-под койки желтый матросский сундучок на низких ножках и отомкнул его ключом, который висел у него на шее на просмоленном шнуре. Замок был с музыкой. Джеймс ахнул от восхищения — кто-то мастерски выжег на внутренней стороне крышки силуэт «Ганнибала» под всеми парусами, лебедем плывшего по вспененному морю.

Полгинеи — задаток Компании, который Джеймс с трудом уберег, пока рекрутов морили голодом в бараках‚ — были завернуты в чистую тряпицу и упрятаны в уголок сундучка. Поверх канонир уложил чистую матросскую робу.

— Здесь они будут целее, — заметил он. — А то все равно украдут или отнимут.

— Дядя Том, спрячьте и это.

Старик принял спущенную ему сверху книгу. Повертев в руках, с трудом прочитал: «Путешествие в Индию. Доктор Вильямс».

— Эй, парень! Не из-за этой ли книги оказался ты на «Ганнибале»?

Джеймс промолчал. Укладываясь спать, он еще раз оглядел кубрик. Храпели после тяжелой вахты матросы. На соседней койке, спрятав лицо в подушку, лежал аптекарский помощник Томми О’Брайен. Плечи его мелко вздрагивали — крепко ему досталось сегодня от одного из пушкарей. Внизу за столом сражались в карты. Среди игроков то и дело вспыхивали короткие яростные перебранки, и к носу виновного разом придвигалась целая батарея тяжелых кулаков.

Джеймс снова свесился с койки.

— Дядя Том, а сколько нам плыть до Бомбея?

— Месяца три-четыре. Полгода — тоже неплохо. А при встречных ветрах не уложимся и в восемь. До Бомбея, брат, далеко...

Со вздохом опустив голову на жесткую подушку, Джеймс закрыл глаза. В памяти одна за другой вставали знакомые картины. В грязном подвале он возится с набором у печатного станка. Кругом на выщербленных столах и на полу — пачки бумаги и жестянки с краской. Седой мастер, беззубый от свинцовой пыли, гулко кашляя, кладет под пресс чистые листы и просматривает при тусклом свете готовые оттиски.

— Наше дело такое... — бормочет он. — Пока жив — набирай да дави. А раз упал, значит пропал...

Куда интересней на первом этаже. Там, лицом к окну, сидят за столом граверы. Над головами у них подвешены пузатые колбы с водой, которые собирают скупой свет в окнах и бросают его на отполированные деревянные доски с рисунками. Граверы острыми резцами наносят на эти рисунки штрихи. Когда с готовых форм делают оттиски, получаются занятные картинки: диковинные храмы, слоны и пальмы, темнокожие люди...

В граверной Джеймсу удалось прочесть о далеких странах, об опасных путешествиях и морских сражениях. Таких книг последнее время печаталось множество. Но книжка, для которой граверы делали иллюстрации, показалась Джеймсу особенно интересной — в ней шла речь о стране, куда уехал отец.

Дочитать до конца ее тогда не удалось. В кладовку, куда он забился подальше от людских глаз, вдруг ввалилась грузная фигура. Хозяин крепко схватил Джеймса за ухо.

— За что получаешь деньги, негодяй! — зашипел хозяин. — Марш в подвал!

«Все равно — правильно сделал, что удрал из типографии. Сгниешь там в подвале! С хозяином — квиты. Он мне ничего не заплатил, а я стащил у него книгу... Не очень-то сладко чистить пушку. Канониры все злые, один старик Том ничего... Зато впереди — неизвестная страна... может, найдется отец».

Внизу загремели лавки. Опрокинув стол, картежники дубасили Билла Сандерса за нечистую игру. Однако Джеймс не слышал уже ни шума драки, ни глухих всплесков волн за бортом корабля — он спал глубоким сном.

Далеко обойдя опасные берега Франции, «Ганнибал» шел вдоль Западной Африки. По левому борту пенился прибой, а за ним видны были оранжевые пляжи и ярко-зеленые рощи, в которых прятались туземные деревни. По вечерам с берега доносились удары тамтамов и протяжные песни.

На «Ганнибале» шла нескончаемая боевая учеба. На верхней палубе вдруг раздавалась тревожная барабанная дробь, и боевые расчеты, матросы палубной и трюмной команд, плотники и морские пехотинцы стремглав кидались по своим местам.

— А ты молодец, Джимми! — хвалил старый канонир. — Окреп, загорел. Оплеух от моих ребят почти не ловишь. Ей-богу, молодец!

Джеймс и сам чувствовал, что окреп. У пушки он действовал теперь не хуже других. Не мог он привыкнуть лишь к ежедневной обязательной чарке рома. Но тут с великой охотой являлся на помощь дядя Том.

У мыса Доброй Надежды спокойное плавание «Ганнибала» было нарушено двумя событиями.

Однажды на горизонте появилось плоское облачко, которое стремительно разрасталось, пока не закрыло все небо. Стало темно и душно. Над океаном повисла гнетущая тишина. Внезапно раздался могучий удар грома, и в один миг океан встал на дыбы. В такелаже яростно завыл ветер. Огромные волны с белыми, светящимися гребнями обрушились на корабль. Потоки клокочущей воды перекатывались через палубы..

Изрядно потрепанный «Ганнибал» с неделю простоял у берега, залечивая раны. А когда, наконец, под аккомпанемент надсадной матросской песни завертелся кабестан, вытаскивая якорь, и «Ганнибал» был готов снова направиться в океан, с марса раздался крик:

— Справа по борту эскадра из восьми кораблей!

Тревожная барабанная дробь разнеслась по палубам, и моряки ринулись по местам, чувствуя, что предстоит горячее дело.

Джеймс схватил ящик с песком и посыпал им палубу вокруг пушки, чтобы не скользили ноги канониров. Затем вместе с другими юнгами побежал в пороховой погреб за боеприпасами. Когда он снова оказался у пушки, все было уже готово: канониры распеленали «Розалинду», выбили из-под ее колес колодки и оттащили орудие в глубь палубы. Наготове стояли брезентовые ведра с забортной водой, банники. Дымил запальник. Джеймс принялся спешно разжигать горн, на котором раскаливают ядра.

Вдоль бортов понеслись громкие рапорты: «Первое орудие готово к бою! Второе орудие готово к бою! Третье...»

Не успели отгрохотать барабаны, как «Ганнибал» был уже готов к неравному бою. Встретиться в одиночку с целой вражеской эскадрой — не шутка даже для линейного корабля! Против орудий восьми неприятельских судов «Ганнибал» мог выставить всего шестьдесят четыре пушки. А в том, что это были враги, никто не сомневался.

Прильнув к щелям орудийных портов, канониры смотрели, как «Ганнибал» сближается с неизвестными кораблями.

Восемь против одного! — пробормотал старый Том. — Совсем никудышное дело, ребята!

И он безнадежно покрутил седой головой. Канониры снова приникли к щелям. Мачты кораблей неизвестной эскадры все вырастали и вырастали над водой. Уже стали видны развевающиеся на ветру белые флаги. Бурбонов — христианнейших королей Франции.

И вдруг на верхней палубе раздалось громкое «ура»! Старый канонир повернулся к своему расчету.

— Братцы, да это же «купцы»! — прохрипел он.

Из груди у всех вырвался вздох облегчения. В самом деле — навстречу им шел караван из шести неповоротливых посудин и двух конвойных фрегатов, которые никак не могли состязаться с «Ганнибалом» в огневой мощи. Полчаса назад самый последний матрос на «Ганнибале» мечтал лишь о том, чтобы прорваться сквозь вражеский строй и уйти в открытое море, но теперь каждый прикидывал — сколько перепадет на его долю, если удастся захватить несколько судов противника. Адмиралтейство платит звонкой монетой за каждый трофейный корабль, за каждого взятого в плен вражеского моряка!

«Ганнибал» был уже на расстоянии пушечного выстрела от вражеского каравана. Орудийные порты были плотно захлопнуты, а за кормой развевался большой французский флаг, поднятый предусмотрительным капитаном. Французские фрегаты, ничего не подозревая, готовились уже пропустить «Ганнибала» между собой. В одном из них все узнали знаменитую «Беллону», которая нанесла уже немалый урон английскому торговому мореплаванию. Наступил решительный момент.

— Британский флаг поднять! — раздалась команда.

Над «Ганнибалом» взвился английский флаг. Открылись орудийные порты, и из них на французов глянули недобрые пушечные жерла.

Все это произошло в считаные секунды, однако капитан «Беллоны», опытный моряк, взял круто к ветру, и, когда с «Ганнибала» рявкнула носовая пушка, «Беллона» уже удирала, бросив на произвол судьбы второй фрегат и «купцов».

Французы были ошеломлены тем, что вошедший в их строй линейный корабль оказался английским. Словно овцы при виде волка, французские суда бросились врассыпную. Однако участь второго конвойного фрегата была решена. Залп из тридцати двух пушек с одного борта «Ганнибала» неминуемо отправил бы его в морскую пучину, и он спустил флаг после второго выстрела носовой пушки. Сдался и ближайший к фрегату «купец».

От «Ганнибала» отвалили шлюпки с морскими пехотинцами. Вскоре, подталкиваемые прикладами, на борт начали подниматься пленные французы. Их уже успели обобрать до нитки. Стараясь не глядеть на матросов «Ганнибала» и не слышать насмешек и ругани по своему адресу, французы спускались в трюм.

Старый канонир оттащил Джеймса от пушечного люка, через который расчет «Розалинды» глазел на пленных и отводил душу в остротах и ругательствах. Не обращая внимания на своих подчиненных, канонир приводил в порядок «Розалинду» и выговаривал:

— Не будь ослом вроде моих парней, Джимми! Потешаться над чужой бедой — самое расподлое дело...

— Так ведь мы победили! — оправдывался Джеймс.

— Ну и что с того? Сегодня они в плену, а завтра, может, и мы...

Старик начал рассказывать, как пленные моряки месяцами сидят в зловонных трюмах, питаясь объедками, от которых стошнит голодную собаку. Всяк норовит их пнуть и оскорбить. Спят они на жестких канатах. Под ногами — трюмные решетки. Если угодит корабль в морское сражение, то пленникам приходится совсем худо. В трюмах не продохнешь тогда от порохового дыма, голова лопается от грохота пушек. Погибнет корабль — вместе с ним идут на дно и пленники. А кто остался в живых — изволь в морскую тюрьму!

Захваченные французские суда «Ганнибал» отвел на остров Святой Елены — базу английских линейных кораблей. Там всему экипажу была выдана крупная премия за ценную добычу.

От Святой Елены «Ганнибал» направился к берегам Индии. Обогнув мыс Доброй Надежды, он под всеми парусами шел теперь на северо-восток старинной морской дорогой, по которой когда-то плавали неповоротливые португальские и испанские каравеллы с крестами на парусах.

Все чаще шли разговоры об Индии, о битвах с французами и их союзниками, о сказочных богатствах индийских владык, о тех, кто разбогател или все потерял в этой стране. Многие на «Ганнибале» бывали в Индии уже не раз.

Однажды вечером Джеймс решил подышать свежим воздухом. На верхней палубе он спрятался между канатными бухтами — подальше от взоров начальства. Сквозь мерный шум волн, скрип снастей и мачт, сквозь легкое похлопывание парусов до него доносился неторопливый разговор трех офицеров. Осторожно выглянув, Джеймс узнал пожилого пехотного полковника и надменного рыжеусого капитана Макдональда. Третьим был какой-то майор.

— Да, джентльмены! С «Беллоной» от нас ускользнули большие деньги, — говорил полковник. — Ведь она везла полугодовое жалование французскому гарнизону на острове Святого Маврикия...

— Все равно нам повезло, — возразил Макдональд. — У французов не хватает сил охранять свои торговые караваны и морские пути. Ныне весь их флот крейсирует у берегов Америки.

— Может быть, так оно и есть, — сказал полковник. — Впрочем, и на трофейных кораблях оказалось немало добра. В каюте у капитана фрегата нашли великолепную саблю. Людовик XVI отправил ее в подарок Хайдару Али. Одна рукоять стоит добрых пять тысяч фунтов.

— Знакомое имя! О Хайдаре я что-то слышал еще в Америке, — заметил Макдональд. — Кто он такой?

— Чрезвычайно одиозная фигура, доложу я вам. Правитель Майсура — одного из самых сильных княжеств Южной Индии. Заклятый враг Англии, — ответил полковник, много лет прослуживший в Индии.

— А как он оказался на стороне французов? — спросил Макдональд.

— Это довольно запутанная история. Хайдар Али выступил на стороне Франции вскоре после того, как в феврале 1778 года Людовик XVI объявил нам войну. Войска Компании тогда отняли у французов Пондишери, к югу от Мадраса, а потом — порт Маэ на Малабаре[2]. Хайдар Али рассвирепел, когда ему стало известно, что мы прошли к Маэ через его малабарские владения, даже не сообщив ему об этом. Затем он узнал, что мы поддерживаем его давних врагов — маратхских[3] сардаров[4]. Словом, назревала война с Майсуром — вторая по счету. Французы, конечно, были в восторге. Они поспешили заверить Хайдара Али, что помогут ему людьми и вооружением, и тот со стотысячной армией спустился с майсурского плато в Карнатик[5]. Типу совершил несколько опустошительных конных рейдов по владениям Компании. Положение стало трудным...

— Типу? — переспросил капитан Макдональд. — А это что за птица?

— Сын и наследник Хайдара Али, — процедил полковник сквозь зубы. — Старательный исполнитель его воли и редкий негодяй.

— Надо было бы вывести их из игры, сэр. Посулить им что-нибудь, — заметил капитан.

— К сожалению, это не так-то просто. Хайдар Али — главная пружина коалиции. Французы для него — временные союзники. Он добивается верховной власти над всей Южной Индией, и сил у него немало. Из-за этого канальи Компания последнее время почти не выплачивает дивидендов... — полковник с минуту свирепо пыхтел трубкой. — Но мы найдем управу и на Хайдара Али, и на его сына... Впрочем, пора спать, джентльмены. Спокойной ночи!

Полковник ушел к себе в каюту. Двое оставшихся некоторое время хранили молчание.

— Как видно, с именами Хайдара Али и Типу у полковника связаны неприятные ассоциации, — заговорил, наконец, майор. — И не только в смысле материальном. Насколько я понял — вы из Америки?

— Недавно оттуда, — подтвердил капитан.

— Я слышал, что дела там обстоят неважно.

— Не то слово, сэр! Они идут из рук вон плохо! В прошлом году лорд Корнуоллис сдался мятежникам под Йорктауном. А сейчас французский флот приносит там массу неприятностей коммодору Джонсону. Шансов поправить дела в Америке — никаких. Еду попытать счастья в Индии. Говорят, там можно быстро сколотить состояние...

— Что ж, в добрый час, капитан!

От капитана не укрылась нотка сарказма в голосе собеседника.

— А вы, майор Вильямс? Разве вы не за тем же отправились в такую даль? — холодно спросил он.

— Видите ли, в Индии мне уже приходилось бывать не однажды. Я этнограф и лингвист. На этот раз я хотел бы поближе познакомиться с языками и обычаями народов Декана[6]...

— В Америке для вас тоже нашлось бы немало всяких занимательных штучек, — усмехнулся капитан. — Взять хотя бы милый обычай индейцев скальпировать своих врагов..

— Увы! Это стали делать и европейцы, — возразил майор. — И особенно при лорде Корнуоллисе.

— Отличный метод вести счет убитым краснокожим!

Капитан и майор потолковали еще немного и разошлись. Джеймс, который не дыша слушал интересный разговор, подумал: «Уж не этот ли Вильямс написал книжку об Индии?»

Плавание подходило к концу. В безоблачном небе парили птицы. Матросы и рекруты целыми днями чинили паруса, скоблили палубы, до блеска драили пушки и медные поручни. Под бушпритом была заново побелена деревянная фигура карфагенского полководца, имя которого носил корабль.

Однажды, ранним утром, с марса раздался, наконец, долгожданный крик «Земля!», и канониры бросились на верхнюю палубу. Джеймс тоже кинулся наверх. На горизонте он ясно увидел затянутые дымкой вершины гор, над которыми подымалось громадное, словно обагренное кровью солнце. Индия! Там ждут его необыкновенные приключения. Там отец...

Несколько дней «Ганнибал» шел на юг, к Бомбею, не теряя из виду индийского берега. Барабаны всякий раз играли боевую тревогу, когда вдали показывался высокий узкий парус. Это были маратхские пираты. По ночам они подкрадывались так близко, что их приходилось отгонять пушечными выстрелами. Пираты могли взять на абордаж даже крупный военный корабль, как уже бывало у берегов Малабара.

Смутные очертания полуострова Колаба возвестили, наконец, о близости Бомбея. Вскоре на борт был принят лоцман — здоровенный краснорожий детина, и «Ганнибал», неся лишь нижние паруса, начал медленно втягиваться на рейд Бомбея. Отсалютовав пушечными выстрелами бомбейскому форту и военным кораблям на рейде, «Ганнибал» спустил якоря в сине-серую воду залива и замер на месте. Долгое и опасное путешествие во много тысяч морских миль было закончено.

Из порта вышел большой черный баркас Компании, чтобы принять с «Ганнибала» рекрутов.

Канонир, вернув Джеймсу деньги, говорил ему на прощание:

— Жаль мне расставаться с тобой, Джимми! Славный ты парень. Об отце своем по здешним кабакам порасспроси. Может, встретишь кого-нибудь, кто слышал о нем.

Старик помолчал немного.

— Напоследок два совета, Джимми. Не прикасайся и впредь к чарке с ромом — губит он нашего брата. А на поле боя не суйся в те места, где много народу, — туда как раз и летят вражеские пули. Понял?

— Понял, дядя Том. Спасибо вам!

— Ну, желаю тебе успехов. Прощай!

Старик протянул руку, и Джеймс горячо потряс ее. Канонир отправился к своей пушке, а Джеймс побежал к капралу, который уже строил рекрутов.

Темнокожие лодочники в белых тюрбанах и набедренных повязках взялись за весла и шесты. Баркас отошел от «Ганнибала». Глядя на медленно удалявшийся высокий, обшитый медью борт корабля с плотно захлопнутыми орудийными портами, Джеймс испытывал чувство, будто он теряет нечто надежное и прочное.

А с берега надвигался незнакомый мрачный город с высокими крепостными стенами, с башнями и рвами. В стороне виднелся лес мачт — там были доки.

Первым с баркаса соскочил Сандерс. На сгибе руки у него болтался увесистый узел. То была его добыча — результат ночных карточных баталий в кубрике «Ганнибала».

— Нижайший поклон, мамаша Индия! — крикнул он и, сорвав с головы шапку, шутовски раскланялся на все четыре стороны. — Принимай джентльменов Альбиона!

Вслед за Сандерсом на мокрый песок спрыгнули и остальные рекруты. Каждому хотелось поскорее оказаться на твердой земле. Однако капрал, едва очутившись на берегу, заорал:

— По ранжиру становись! Отсюда — прямо в казармы. Из строя не выходить — иначе военный трибунал!

Из рекрутов один Билл Сандерс имел мужество препираться с ретивым капралом. Так было и сейчас.

— Черт тебя побери, капрал! Где твоя совесть? — возмутился он. — Дай хоть оглядеться немного. Налижешься еще, успеешь!

Капрал, с презрением оглядев тощую фигуру Сандерса, глубоко вздохнул и смачно сплюнул. Судя по всему, Сандерс попал в точку. Капрал действительно был одержим именно этим желанием.

Рекруты кое-как построились в колонну.

— Смирно! — рявкнул капрал. — Шагом марш!

И будущие солдаты благородной Ост-Индской компании зашагали к городу, навстречу неизвестной жизни.

В самом начале декабря 1782 года по дороге на Читтур со стороны Мадраса брел одинокий путник, гоня перед собой пару быков. Темнолицый, с гривой тронутых сединой волос, он ничем не отличался от странников и пилигримов, которых всегда множество на дорогах Декана. Лишь могучее сложение и сабля у пояса выдавали в нем воина. Он походил на ветерана сипая[7], который после долгой службы в армии какого-нибудь деканского владыки возвращается в родную деревню.

На спине у одного быка болталась торба с нехитрым скарбом хозяина. Усталые животные едва шли, низко опустив головы с выкрашенными охрой рогами. Хозяин тоже устал, и ему тяжелее обычного казались сабля и длинная бамбуковая палка.

Солнце уже начинало клониться к западу. Вершины далеких горных цепей окрасились в сине-фиолетовый цвет.

— Чало, бете![8] — покрикивал путник на быков и колол их острым концом палки или крутил им хвосты. Быки нехотя убыстряли ход, почти бежали, отчего начинали громко звенеть подвешенные у них на шее колокольчики, но вскоре снова переходили на прежний тяжелый шаг.

Где-то неподалеку разместился военный лагерь. На отдаленных холмах маячили конные дозоры. По обе стороны дороги в поле маршировали сипаи — в белой форме и таких же белых тюрбанах. На всех были пояса с перекинутыми через плечо кожаными ремнями, которые поддерживали сумки с боевым припасом. Некоторыми отрядами командовали французские унтер-офицеры. Их голубые брюки и красные мундиры резко выделялись среди одетых в белое сипаев. Французы посвящали сипаев в таинства европейского военного строя, учили их ходить в штыковые атаки; команды на персидском языке перемежались крепкими галльскими выражениями.

Путник зорко наблюдал за всем, что происходило вокруг. Вдруг он услышал цоканье множества копыт и заливистое ржание, и из-за соседнего холма появился большой конный отряд. Щетинясь длинными пиками, колонна всадников стремительно двигалась прямо на восток. В голове колонны развевалось зеленое знамя.

— Знамя Хайдара Али! — пробормотал путник. — Они направляются к Мадрасу...

Путник невольно схватился за саблю, но тотчас же отдернул руку, увидав, что слева к нему скачут совары[9] боевого охранения. Их командир круто осадил коня.

— Кто ты и откуда? — спросил он.

— Я бывший сипай наваба[10] Мухаммада Али. Ушел со службы и иду наниматься к Хайдару Али, — сказал ветеран. — А быков хочу продать на базаре. Скажи, далеко ли до лагеря?

Командир оглядел мощную фигуру ветерана и не спеша ответил:

— Полтора коса[11], не больше. Сдается мне — ты хороший воин. Поступай ко мне в отряд. Я дам тебе доброго коня и положу хорошее жалованье. У меня не хватает соваров.

— Спасибо, хан! — сложив на груди руки, отвечал путник. — Но я уже договорился с одним джукдаром[12] Хайдара Али. И я держу свое слово...

— Ну, гляди...

С этими словами командир поправил на плече небольшой круглый щит, подтянул пояс с заткнутыми за него пистолетами и махнул рукой. Отряд взял с места в карьер, догоняя ушедшую колонну.

— Пронесло! — выдохнул с облегчением путник. — Слава тебе, святой Ранга! Хуже нет оказаться одному в открытом поле. Видно со всех сторон, как цаплю на болоте...

С недоброй усмешкой ветеран долго глядел вслед отряду.

— Нет, хан! Я тебе не слуга, и не горстку монет получу я за свою службу. Э, чало, чало! — вновь заторопил он быков.

На повороте дороги ветеран увидел, наконец, лагерь. С самого края, чуть в стороне от дороги, расположились батареи. Ровными рядами выстроились пушки и двуколки с боеприпасами. Тут же лежали крупные быки серой масти. Часть пушкарей возилась у орудий, остальные сидели на корточках вокруг костров, помешивая палочками варево в котелках. А дальше, то прячась под кронами могучих деревьев, то четко вырисовываясь на открытых местах, бесконечными рядами стояли палатки. Среди них выделялись своими размерами шатры военачальников. Они были разукрашены голубыми, красными и синими полосами, а над их полотняными куполами реяли на ветру клинообразные алые полотнища с зеленой окантовкой и бахромой. Возле этих шатров гуще был дым походных кухонь и больше сновало народу.

Вдалеке, в самом центре лагеря, высился огромный зеленый шатер с государственным знаменем Майсура.

— Вот ты где, могучий Хайдар! — невольно вырвалось у путника.

Быки прибавили шагу, почуяв запахи базара — неотъемлемой части каждого военного лагеря в Индии. Путник шел следом за ними, а навстречу ему с базара шли и шли совары и сипаи, слуги и водоносы с полными бурдюками, крестьяне окрестных деревень. На все лады расхваливали свой товар горластые продавцы всяческой снеди: круглые подносы они несли на головах. Приминая пыль тяжелыми колесами и отчаянно скрипя, ползли среди разноязыкой толпы неуклюжие арбы.

Ветеран привязал к рогам быков веревки и пошел впереди, то и дело оглядываясь на свой узел.

Базар шумел вовсю, хотя севшее солнце уже залило пурпуром западную сторону горизонта. Многолюдье здесь было такое же, как и на базарах больших городов. Путник с трудом прокладывал себе путь между тесно сдвинутыми арбами, лежащими быками и сваленными как попало грудами мешков и узлов. Из-за пологов на арбах выглядывали женские и детские лица. Люди лежали под арбами и рядом с ними — у костров, на которых в черных таганах варилась еда. Они толпились в базарных рядах, гомоня, торгуясь, чихая от пыли, споря и смеясь. Зазывали покупателей мусульманские и индусские купцы; перед их палатками сидели здоровенные работники, зорко охраняя хозяйское добро.

— Дада![13] — обратился путник к старому халваи — торговцу сладостями. — Где тут найти палатку купца Шетти?

Старик ответил не сразу. Он держал над кипящей водой половинку скорлупы кокосового ореха, из которой через узкое отверстие вытекало струйкой жидкое маслянистое тесто. Попав в кипяток, тесто ложилось на дно котла тонкими переплетающимися змейками — джелабис. Когда они всплывали, халваи брал золотисто-желтые, аппетитно пахнущие джелабис шумовкой и кидал их на деревянный поднос.

— Чего тебе? — поднял он, наконец, раскрасневшееся от пара морщинистое лицо.

— Мне нужен купец Шетти из Шрирангапаттинама[14].

— Ищи его вон там, на другом конце лагеря, — махнул рукой халваи в сторону шатра, над которым развевалось знамя Майсура, и снова принялся священнодействовать над своим котлом.

Путник направился было в обход главного шатра, как вдруг дорогу ему преградил высокий молодой совар-мусульманин с орлиным носом. Его сопровождали несколько товарищей, тоже мусульман. Они только что расплатились с толстым сумрачным купцом, который торговал шербетом и европейскими винами в больших темных бутылках. Молодой совар был слегка навеселе. На его лице играла улыбка.

— Откуда пожаловал? — спросил он.

— Издалека, — ответил путник, стараясь боком обойти совара и его приятелей.

— Зачем тебе палка? Отдай мне. Я буду бить ею ангрезов[15].

Молодой совар потянул палку к себе, но в тот же миг, словно щенок, был отброшен в сторону. Путник схватился за рукоять сабли.

— Отстань, хан! — проскрежетал он. Глаза его мрачно сверкнули из-под густых бровей. — Не на слабого напал...

Совар опешил. С него мигом соскочил весь хмель, и он тоже схватился за саблю. Отовсюду начали сбегаться любопытные, чтобы не пропустить интересной схватки. Однако вмешался старший из соваров — благообразный пожилой мусульманин с рукой на перевязи.

— Стой, Садык! Разве ты забыл о том, что в армии Майсура запрещены раздоры между мусульманами и хинду? — Он обернулся к путнику. — Прости, брат, и ступай своей дорогой. Садыку вино ударило в голову...

Путник и его быки быстро затерялись в базарной толчее, а Садык, теребя короткую смоляную бородку, все старался что-то припомнить.

— Клянусь Кораном, я где-то уже видел этого человека! Только одет он был совсем по-другому. Может, он попадался мне в Шрирангапаттинаме? Надо бы его задержать на всякий случай...

Товарищи подняли Садыка насмех.

— Откуда тебе его знать‚ — заметил пожилой мусульманин. — А потом не годится лезть в драку с каждым встречным и поперечным. Видел, какие у него плечи? Он бы вмиг разрубил тебя надвое — как гроздь бананов...

Садык пошел вместе со всеми дальше, то и дело посматривая туда, где исчез случайный встречный.

А путник, которому удалось так счастливо отделаться от соваров, гнал своих быков мимо главного шатра. Этот громадный зеленый шатер со множеством крытых переходов и примыкающих к нему пестрых навесов был сердцем лагеря. Его стерегли рослые сипаи, вооруженные длинными пиками, и французские солдаты в красно-голубой форме. Ко входу в шатер один за другим прибывали курьеры и ординарцы. Навстречу им выходили степенные бородатые мунши[16].

Не спуская глаз с шатра, ветеран обошел его стороной и после недолгих расспросов остановился у просторной серой палатки, стоявшей на краю лагеря в окружении целого табора арб. Навстречу ему поднялся с земли слуга.

— Кого тебе?

— Позови хозяина.

Работник нырнул в палатку, и оттуда тотчас же вышел полный лысый купец. Он пристально посмотрел на пришельца, который низко ему поклонился, коснувшись пальцами земли.

— Здравствуйте, Шетти-сааб!

— Здравствуй. Отведи быков за палатку. Работники зададут им корм.

Путник снял со спины быка узел и прошел в палатку. Хозяин пододвинул гостю горку вареного риса, блюдца с расамом[17], простоквашей. Пока пришелец утолял голод, оба не проронили ни слова. Повинуясь знаку хозяина, работники вышли наружу и заняли места по углам палатки.

— Кругом джасусы[18] Хайдара Али, — пробормотал купец. — Давно из Мадраса?

— Недели полторы...

— Видел Тирумаларао?

— Видел. Я делал все так, как было велено. По дороге пришлось дважды менять обличье. Отпустил космы, чтобы кто-нибудь не вспомнил ненароком джетти[19], который боролся по праздникам на аренах Шрирангапаттинама. Шел то следом за банджарами, то с паломниками. Прибил джасуса, который начал приставать в дороге. Раза два попадал в крупные переделки. Но добрался до лагеря, и вот она, моя бамбуковая палка...

— Ты молодец, Мурти! — похвалил хозяин.

— Что нового в лагере, Шетти-сааб?

— Нового? — подумав, купец наклонил голову почти к самому уху Мурти. — Хайдар Али при смерти — мне это доподлинно известно...

Мурти вскочил на ноги, словно его ужалила оса.

— Мне нужно в Шрирангапаттинам! Как обрадуется махарани![20] Ведь сколько лет мечтала она услышать эту новость...

Купец остановил его.

— Сядь! Махарани уже уведомлена. Пойдешь завтра. Мне еще нужно приготовить письмо.

— Жаль, что не я первый принесу махарани эту новость! Пойду тогда послушаю; о чем толкуют люди на базаре. Уже темно, и меня никто не узнает. Палка пусть останется у вас.

Купецкивнул головой.

— Буду беречь ее пуще глаза. Ступай. Но накинь все-таки вот это одеяло. В лагере каждый десятый — житель Шрирангапаттинама...

Мурти ничего не ответил. Он принял из рук купца темное одеяло и, выскользнув из палатки, направился туда, где шумел и светился огнями базар.

Между тем совары, с которыми столкнулся Мурти, неторопливо шли по улицам палаточного лагеря, пока не оказались на неширокой площади, заставленной грубо сколоченными столами.

— Давайте поужинаем, — предложил Садык. — Я знаю тут одного дукандара[21]. Еда у него хорошая, и он не подмешивает к гхи[22] всякой дряни.

В этот поздний час у столов толпилось много народу. Горели фитили в плошках с жиром, и их слабое колеблющееся пламя неярко освещало то темные лица сипаев — каннадига[23] и телинга[24] под большими тюрбанами, то более светлые резкие профили соваров-мусульман. Разговор шел на местных наречиях и на дакхни[25].

Толстяк, хозяин стола, гнал прочь изможденного оборванца.

— Уходи, уходи! — размахивал он черпаком перед самым носом оборванца. — В долг больше ничего не дам. Ни щепотки риса.

— Давно не воевал, — оправдывался оборванец. — Да и не везло мне последнее время...

— Иди с богом! Уплатишь долг, так милости просим. А сейчас нет тебе ничего!

Служилые люди кто с усмешкой, кто с сочувствием смотрели на оборванца, который, глотая слюну, нехотя пятился в темноту.

— Вот она бедняцкая доля! — бормотал он. — Вечно в долгах. И нет никому дела до того, что пал конь, а тебя самого проткнули пикой...

Садык и его товарищи положили на стол по медной монете, и хозяин, расстелив перед каждым сшитые пальмовые листья, стал накладывать черпаком вареный рис и густо наперченное варево из гороха. Совары принялись за еду, прислушиваясь к общему разговору.

— Мы вчера пришли из-под Мадраса. Наш командир хотел видеть Хайдара Али, а к нему не пускают. Говорят — дел у него много, диктует приказы своим мунши, толкует с иностранными вакилями[26]...

— Это верно. Последнее время его не видать. А как дела под Мадрасом?

— Хороши дела! Ангрезы из крепости нос высунуть боятся. В городе есть нечего, падает скот. Говорят, вот-вот разразится моровая язва. Наваб Мухаммад Али совсем перестал платить своим людям, и они с семьями бегут в Майсур. Знают, что у Хайдара Али не придется голодать.

Вокруг стола заговорили наперебой:

— Что верно, то верно!

— Иначе не собрались бы под его знамена со всего Декана лучшие конники...

— Мне тоже довелось служить навабу Мухаммаду Али, — сказал один из соваров. — Так сбежал от него. Голодом заморил, окаянный! Отдал весь Карнатик на разграбление ангрезам. Пошли ему Аллах скорую смерть!..

Из темноты к говорящим придвинулся приземистый пожилой человек в огромной пестрой чалме, с торбой за плечом и дхоляком-барабаном у пояса.

— Э, джаван![27] — нараспев сказал он. — Следует ли поминать поганое имя Мухаммада Али вместе с именем Аллаха? Наваб для Декана хуже, чем болезнь для человека. Не видать навабу райских садов после смерти. Фереште — небесные ангелы не будут о нем плакать и вытирать слезы белыми рукавами. Сам шайтан запряжет наваба в арбу и будет на нем кататься по аду за все его прегрешения...

Кругом засмеялись. Было видно, что многие знают этого седоволосого человека с опаленным солнцем морщинистым лицом.

— Бхат![28] — улыбнулся старший из соваров. — Ты ли это? Может, опять надумал служить Хайдару Али? Помню — весело было ходить в бой под твои песни. И сам ты, видит Аллах, был неплохим воином.

— Нет, Хамид-сааб! — замотал головой бхат. — Стар я уже. Живу тем, что рассказываю молодым о былых подвигах, о славе предков... Куда уж мне теперь...

— Так ведь и это немало. Откуда ты?

— От сестры. Умерла, бедная — как убили ее мужа, десятника Хайдара Али.

— Стало быть, один ты теперь, как перст.

— Э нет! Есть у меня еще одна сестра в Шрирангапаттинаме. А потом, гляди-ка! — и бхат подтолкнул к столу мальчика лет десяти, в широкой красной рубахе. — Вот прихватил с собой сироту-племянника. Хочет служить Хайдару Али. Хайдар Али знает куда идти, а следовать за тем, кто знает дорогу, — все равно, что есть сладкий сахар. Верно, Хасан?

— Верно, дядя, — застенчиво, глядя в сторону, отвечал Хасан.

Кругом раздались одобрительные возгласы, и множество рук принялось ласково хлопать по плечам и спине Хасана, который переминался с ноги на ногу, смущенный общим вниманием.

— Молодец, Хасан!

— Из твоего Хасана выйдет славный совар, бхат!

Бхат сказал, улыбаясь:

— Отец Хасана был славным десятником. Не отстанет от него и Хасан. Взять хотя бы Типу — в чем он отстал от Хайдара Али? Да ни в чем!

Разговор пошел о Типу — наследнике Хайдара Али.

— Типу — храбрец!

— Кто о нем не слыхал в Декане!

Бхат, лихо подкрутив усы, вступил в разговор и мигом завладел общим вниманием.

— Я вижу — тут все больше зеленая молодежь. Откуда вам знать о Типу? А я видел его в бою, и в походе, и на отдыхе. Жаль, дела у меня, а то бы рассказал вам об одной охоте Типу...

— Что ты, бхат! — взмолился Садык. — Какие могут быть дела ночью? Рассказывай свою историю!

— Ну ладно, так и быть, — сдался бхат. — Случилось это, братья, лет десять назад, когда Типу только что встретил свою двадцатую весну. Отправился он с одним франком[29] охотиться на тигров. Франк был отважным человеком, а смутился душой, когда раненый тигр с ревом выскочил из-за деревьев. Франк было прицелился, но Типу вырвал у него мушкет и закинул в кусты. Глаза у Типу горели не хуже, чем у самого тигра, который бежал прямо на них. «В сабли его!» — крикнул он. И оба храбреца кинулись навстречу могучему зверю и изрубили его в куски. Вот каков Типу!

Громкие возгласы заглушили слова рассказчика:

— Храбрец!

— За таким — в огонь и в воду!

— Недаром прозвал его народ Львом Майсура!

Бхат заложил за щеку большую порцию бетеля.

— А храбрецом Типу прослыл еще в ту пору, когда был мальчиком с блестящими от любопытства глазами, — продолжал он. — Однажды Хайдар Али, да славится его имя, взял Типу с собой на Малабар. Звезда Хайдара Али тогда восходила в зенит. Он завоевывал Малабар и жестоко бился с тамошними раджами и махараджами. В самый разгар той войны майсурцы напали на Балам[30]. Махараджа Балама был разбит, но сдаться отказался. И кто знает, чем бы кончилось дело, не вмешайся Типу. В свои пятнадцать лет он проявил военную мудрость и отвагу, присущие только поседевшим в битвах полководцам. Узнав от джасусов, где укрылся с семьей и казной махараджа, Типу с тремя тысячами сипаев прошел сквозь дремучие леса и болота в горы к его тайному убежищу. Многие из слуг махараджи полегли в битве, остальные сдались. Махараджа пал духом и сложил оружие. Следом за ним сдались и остальные вожди Малабара.

Воины вокруг столов не дыша слушали рассказ бхата, представляя себе, как Типу штурмует горное гнездо владыки Балама.

— Когда Хайдар Али узнал о подвиге сына, радости его не было конца, — заканчивал свой рассказ бхат. — Он встретил юного героя с великими почестями и назначил его начальником над двумя сотнями всадников своей личной гвардии...

— Прости, бхат-сахиб, — несмело сказал один совар, такой молодой, что через его редкую бородку просвечивала нежная смуглая кожа. — Правда ли, что Типу еще и ученый человек?

— Ну конечно! — подхватил бхат. — Когда наследнику исполнилось четыре года, четыре месяца и четыре дня, его, как водится, засадили за Коран. А потом искусный полководец Гази Хан научил его верховой езде и сабельной рубке, научил командовать войсками. От других учителей Типу постиг многие полезные науки и был так старателен и прилежен, что даже вызвал неудовольствие отца. Однажды он, высунув от усердия язык, переписывал какую-то персидскую касыду[31]. Хайдар Али увидел это и спросил: «Зачем ты так стараешься над ней?» «Хочу стать великим ученым», — ответил Типу. Наваб нахмурился и сказал: «Сын мой! Нашему государству меч нужнее пера!» Только напрасно хмурился Хайдар Али. Типу стал великим воином, и многие победы Майсура связаны с его именем.

Хамид, старший из соваров, уже кончивший ужинать, заметил:

— Об этом знает в Майсуре и стар и млад. Три года назад Типу разбил полковника Бейли с его четырьмя тысячами белых солдат и сипаев, а совсем недавно — полковника Брайтуэйта. Приехали эти полковники за деньгами и славой, а попали в плен.

— И поделом! Не зарься на чужое добро! — воскликнул Садык. — Типу сейчас на Малабаре. Задает там ангрезам жару!

Бхат закинул за плечо свою торбу и поклонился всем:

— Спасибо, братья! Пора нам с Хасаном искать местечко для ночлега. Мне-то все равно где спать, а Хасану подавай мягкую подстилку.

Хамид предложил:

— Пойдем к нам. Переночуешь, а заодно и расскажешь, что творится на белом свете. Наверное, полмира обегал.

— Вот и нашелся нам ночлег, Хасан! — обрадовался бхат. — Свет не без добрых людей.

Сидевшие у стола дружно распрощались с бхатом и соварами.

Мурти ужинал по соседству, внимательно прислушиваясь к разговорам. Когда бхат ушел, он расплатился с хозяином стола, который начал уже собирать в короб свою нехитрую утварь. Пора было возвращаться к палатке купца Шетти.

Вступала в свои права ночь. Улеглись спать совары и сипаи. Запахнув полы палаток и выставив наружу сторожей, чутко дремали рядом со своими товарами купцы. Угомонились горластые лотошники. Слышнее стали протяжные окрики на дальних сторожевых постах.

Осторожно ступая босыми ногами по крупному песку, Мурти медленно шел по затихшему лагерю мимо темных палаток, неподвижных фигур у костров, мимо бесчисленных арб и дремлющих быков. Недалеко от палатки Шетти, из дерюжного шалашика, в котором ночевали аробщики, до него донеслись тихие голоса. Словно здесь продолжался разговор, который шел недалеко у стола дукандара. Говорили двое на каннада — исконном языке жителей Майсура.

— ...Извоз дело нелегкое, но терпимое. До Хайдара Али, я помню, носа из деревни было не высунуть: всюду воры, грабители. Поедет пахарь в город, — так этому палаяккару[32] плати, тому плати. Иной раз отнимут у бедняги товары и быков, а самого до смерти изобьют. И пожаловаться некому.

— Что правда, то правда, брат Паркаш! — вздыхал невидимый собеседник. — Совсем забыла Лакшми[33] о нашем брате-крестьянине.

— Вот-вот! При Хайдаре Али стало вроде бы полегче. Палаяккаров сейчас и не видно. Показал им Хайдар Али! Раньше в майсурских деревнях что ни год — то голодный бунт. Подвесят крестьяне на окранне деревни плуг к баньяну — и в леса. Мочи нет! А Хайдар Али такого не допускает. Велит всем гаудам[34] чинить плотины, чистить каналы. А кто ослушается — вызывает в Шрирангапаттинам и велит при всем честном народе сечь на площади кнутом...

— Верно, брат Паркаш! Наш гауда не разбойничает как бывало. Побаивается.

— А потом — хоть сам они мусульманин, а нас — хинду в обиду не дает, — продолжал Паркаш. — Я помню, было дело в Шрирангапаттинаме. Прибежал как-то к Хайдару Али пир[35] Ладха. Жалуется, что хинду избили на базаре мусульманина. Хайдар Али разобрался — мусульмане виноваты. Так ведь отказался взять сторону пира Ладхи. Тот грозится: «Уйду из города!» А Хайдар Али ему: «Ну и ступай на все четыре стороны!» Пир Ладха говорит тогда: «Сам мусульманин, а мусульман в обиду даешь?» Хайдар Али ему в ответ: «А кто тебе сказал, что в Майсуре мусульманское правительство?» Так и ушел пир Ладха ни с чем.

— Неужто правда, брат Паркаш?

— Спроси любого в городе. Не помнишь разве — брахманы Пурнайя, Аянгары, Кишан Рао, раджа Канкери — самые доверенные его люди. А в Бангалуре сидит фауджадаром хинду Шитаб Рао.

— А ведь и правда! Как это я раньше не подумал.

— В Шрирангапаттинаме у самого его дворца три наших храма стоят, и ничего — Аллаху молиться они ему не мешают...

Пригнув голову, Мурти вслушивался в разговор крестьян, пока он не сменился зевками и молитвами в честь святого Ранги — покровителя Шрирангапаттинама.

«Небось возликует махарани, узнав о смертельной болезни Хайдара Али, — размышлял Мурти по пути к палатке купца. — Экая жалость, что кто-то другой сообщит ей об этом! А принеси я вместе с добрыми вестями из Мадраса еще и новость о болезни наваба, так махарани наградила бы меня вдвое. Когда она рада, так всегда щедрее. Завтра чуть свет пойду в Шрирангапаттинам. О том, что я слышал сейчас, — ни слова! Иначе разгневается махарани и не видать мне награды...»

В Бомбее Джеймс Батлер хотел сразу же начать поиски отца. Однако не тут-то было. Рекрутов никуда не выпускали из-за полосатых заборов казармы. Самовольный уход карался самое малое розгами. Приходилось ждать удобного момента.

Между тем в Бомбее день и ночь шли спешные военные приготовления. Из порта подвозили пушки, боеприпасы и обмундирование. Плотники и кузнецы сооружали большие крытые фургоны для перевозки пороха и раненых, делали передки, пушечные лафеты и зарядные ящики.

Из Англии прибывали крупные воинские части и команды рекрутов. Шел набор новых сипаев в туземные батальоны Компании.

Рекруты еще не успели обжиться в душных бараках, в которых изводили комары, блохи и клопы, не успели привыкнуть к дрянной солдатской еде, когда их погнали в каптерку. Каптенармус, высунувшись из оконца, смерил взглядом голую фигуру Джеймса, ненадолго исчез, а затем выкинул ему красную форменную куртку, белые брюки, связку патронташей, ремни и ранец. Тут же в каптерке ему был выдан видавший виды мушкет со штыком.

— Здорово, приятель! — приветствовал свой мушкет Сандерс. — Давненько, брат, не держал я тебя в руках!

— Говорят, ты служил здесь, — сказал Джеймс.

— Было такое. Пяток лет назад...

— Что ж уехал?

— Ха, уехал! — осклабился Сандерс. — Не то слово. Скажи вышибли!

— За что?

— Да так, за ерунду! — сплюнул Сандерс. — Нарвался на патруль. Черт их таскает по ночам! А при мне была пара хороших ковров — позаимствовал у одного здешнего парса[36]. Откуда мне было знать, что парс — пайщик того же самого морского дока в Бомбее, что и сам генерал-губернатор, и они вместе дуют по вечерам мадеру. Ну, взяли меня под руки и впихнули в трюм тюремного корабля — есть такие у Компании...

— Ну и что же потом?

— Что потом? Отсидел сколько положено. Потом — война, Чуть-чуть не забрили в королевские войска. Воевать бы мне сейчас где-нибудь в Канаде. Но по мне лучше Индия...

Джеймс с невольным уважением поглядел на Сандерса. Ловкач! Такой нигде не пропадет. Никто не умел так ловко раздобыть съестного или увернуться от тяжелой работы, которой изводят рекрутов.

Едва успели рекруты переодеться в выданную им подержанную амуницию, как запела труба.

— Бежим, Топсфилд строит роту! — сказал Джеймс.

Оба солдата вскинули на плечи тяжелые мушкеты и побежали строиться. Из барака уже высыпали молодые солдаты. Тот самый капрал, который привез их из Лондона, командовал:

— Рота, по ранжиру становись!

Молодые солдаты, толкаясь, выстроились перед бараком. Лейтенант Топсфилд — детина на полголовы выше самого крупного солдата в роте, не спеша прошел перед неровным строем. У лейтенанта был крутой характер и железные кулаки.

— С сегодняшнего дня вы служите Компании, — сказал он, вглядываясь холодными бесцветными глазами в лица солдат. — Деньги вам зря не будут платить. За дезертирство — расстрел. За неподчинение — розги. Советую запомнить. А сейчас — марш на плац!

Капрал вывел роту мимо полосатой будки на улицу. Солдаты часто путали ногу, чем вызывали гнев ретивого унтер-офицера.

Перед большими красивыми бунгало, где жили офицеры и высшие чиновники Компании, на ровных зеленых лужайках молодые слуги-хинду развешивали на шестах и веревках хозяйское белье и выбивали пыль из больших персидских ковров. За ними приглядывали горничные — девицы деревенского вида, в чулках и темных сарафанах — точь-в-точь как в старой Англии. Поравнявшись с двумя такими горничными, капрал скомандовал «Смирно!» и заставил солдат пройти мимо них церемониальным маршем. Девицы зарделись и прыснули. Капрал галантно козырнул:

— Здравствуйте, девочки! Не нужно ли вам мальчиков?

— Вашего брата тут хоть отбавляй, — храбро ответила одна из горничных.

Солдаты дружно заржали. Недоволен остался один Сандерс.

— Еще натопаемся сегодня, а тут ходи на цыпочках!

Большой восточный город, по которому проходила рота, понравился Джеймсу. Все здесь было красочней и интересней, чем на рисунках, которые он видел в книгах. По обеим сторонам улиц тянулись бесконечные торговые ряды, лотки и лавки. Важно вышагивали полные темнолицые мужчины в белых одеждах. Лбы у них были в белой краске, а с полуобритых макушек свисали косички. За ними семенили женщины с выводками детей. В толпе сновали поджарые носатые люди в барашковых шапках. Распевая песни, плелись гуськом нищие с медными кружками в руках...

Толпа пропускала строй солдат, но тотчас же смыкалась за ними. Иногда в ней мелькали лица европейцев. Чаще всего это были английские матросы и солдаты, приглядывавшиеся к местным женщинам.

— Смотри-ка! — указал глазами Джеймс на массивного темнолицего человека в военной форме Компании.

— Негр с Мадагаскара. Компания покупает их у арабских пиратов и купцов, — равнодушно объяснил Сандерс. — Стоят они совсем пустяк.

По улицам скакали всадники на хороших, ухоженных лошадях. Трусили бычки, таща причудливые колымажки. Однако больше всего было паланкинов, задрапированных дорогими тканями, с густой позолотой и шелковыми занавесками на оконцах. В паланкинах полулежали дородные индийцы или же англичане — чиновники и купцы. Надсадно дыша, их тащили на плечах полуголые носильщики. Впереди каждого паланкина шел старший носильщик с серебряной палочкой в руке и разгонял толпу, выкрикивая титулы хозяина. За паланкином брели сменные носильщики. В самом конце плелся мальчишка-кашевар с припасами и котелками.

При виде одного особенно большого паланкина капрал снова заорал «Смирно!» Из оконца на солдат равнодушно посмотрел одутловатый лысый человек с рыжими баками, куривший длинную трубку.

— Господин советник! — сказал Сандерс. В Совет президентства направляется. Раньше он не таким толстым был. Разъелся, негодяй, пока я был в Англии!

За паланкином шла целая процессия ярко разодетых сипаев и слуг. По бокам с криком бежали мальчишки. Джеймс долго провожал глазами бесколесный экипаж.

— Целый дом на носилках! Послушай, Билл. А ведь нести его, наверное, тяжело.

Сандерс усмехнулся.

— Жрать захочешь — понесешь! За горсть риса носильщики хоть на край света утащат. Лежи себе да покуривай. В иных паланкинах имеются даже стулья и кровати. Ей-богу, не вру! Хотел бы проехаться в таком паланкине, Джимми?

— Хорошо бы.

Сандерс захохотал.

— Сейчас нам такой паланкин покажут, что свету не взвидишь!

Рота остановилась на краю огромного, еще кое-где зеленого поля, на котором одновременно проводили учения несколько батальонов. Все оно было забито солдатами-англичанами и джаванами. На джаванах были голубые тюрбаны с кисточками, легкие красные куртки, перепоясанные голубыми кушаками и короткие белые брюки, на ногах — грубые сандалии. Ремни крест-накрест. В руках мушкеты.

Над полем звучали надсадный барабанный бой, резкие звуки труб, топот тысяч ног и командные выкрики. За тем, что происходило на поле, с интересом наблюдали толпы местных жителей; останавливались и англичане, проходившие мимо. Опершись на мушкеты, Джеймс и Сандерс с любопытством разглядывали удивительную картину массового военного учения.

— Ну и народу! — бормотал Сандерс. — Тысячи две, не меньше...

— Билл, — толкнул его локтем Джеймс. — А солдаты-то все больше черные.

— Дешевле стоят, — рассеянно ответил тот.

— Послушай. Как же это они воюют против своих?

Сандерс пожал плечами.

— Что значит против своих! Индия велика. Компания набирает джаванов по всей стране. Хорошие вояки получаются из патанов и раджпутов. Все они тут чужаки, вот и воюют. А я, брат, кажется, встретил знакомого. Ей-богу, он!

Один из унтер-офицеров подогнал джаванов к самому краю поля и подал команду «Стой!». Джаваны, как видно, понимали его плохо, потому что остановились не сразу и приклады стукнули о землю не одновременно. Унтер-офицер выругался и, отдуваясь, принялся вытирать платком потную шею.

— Проклятые негры! Легче выучить медведей — пожаловался он, обращаясь к молодым солдатам. — Откуда, новички?

— Из Лондона, — ответил за всех Джеймс.

Взгляд унтер-офицера упал на Сандерса, который уже давно с усмешкой наблюдал за ним.

— Что за черт! — удивился тот. — Не верю своим глазам!

— Протри их получше! — засмеялся Сандерс.

— Ты, Билл?

— Собственной персоной.

— Не ужился в Англии?

— Увы, Гарри. Как всегда — нелады с полицией...

Унтер-офицер захохотал.

— А ты не изменился.

— Зато ты посинел. Пьешь?

— А что тут делать, как не пить.

Старые друзья отошли в сторонку.

— Небось сколотил деньжонок, пока я лобызался со старушкой родиной? — спросил Сандерс.

— Не удалось. Завел тут одно дельце, да пришлось его прикрыть.

— Послушай, Гарри! Судя по тому, сколько народу гоняют по плацу, Компания опять ввязалась с кем-то в крупную драку...

Унтер-офицер кивнул.

— С Хайдаром Али. Он крепко прижал мадрасцев. В апреле отсюда отправили на Малабар десант, чтобы отвлечь часть его сил от Мадраса. Вскоре загремите туда и вы.

— Значит, повоюем. Может, повезет на этот раз...

— Если только тебе не сшибет башку какой-нибудь майсурский кавалерист.

Джаваны переминались с ноги на ногу, вытирали лица обшлагами рукавов, пока унтер-офицер и Сандерс вели свой разговор.

— Ну, прощай, Билл! Поговорим как-нибудь за чаркой, — сказал унтер-офицер и погнал джаванов дальще.

Лейтенант Топсфилд развел роту по отделениям. Началась строевая учеба. Часов шесть без перерыва гоняли по жаре молодых солдат злые и придирчивые унтер-офицеры. Джеймс напрягал все силы. Ему казалось, что еще немного —и он не в состоянии будет держать тяжелый мушкет, не сможет идти. Но он все-таки шел, не зная, откуда берутся силы.

Наконец, разрешили отдохнуть. Джеймс без сил грохнулся на землю. Куртка на нем насквозь пропотела, и он жадно глотал воздух, словно выброшенная на берег рыба. Сандерс присел рядом.

— Что, брат, кисло? — посмеивался он. — Вот бы попался тебе сейчас капитан Монней! Пропорол бы его насквозь штыком, а?

— Долго нас будут гонять, Билл?

— Недели две. Потом отправят воевать. Оно и лучше.

— Лучше? — удивился Джеймс.

Сандерс бросил на него быстрый взгляд.

— Чудак! Не для того я напросился в армию Компании, чтобы топать по этому чертову плацу. Война — та же игра в карты. Убили или ранили — значит, проиграл. Лежи в гробу или скачи на костыле. А вернулся в Бомбей живым с золотишком или дорогими камешками в ранце — значит, выиграл. Из-за этого стоит рисковать шкурой. Здешний народ любит копить всякие дорогие штучки. На каждой здешней бабе — целый клад: браслеты, кольца, перстни. А если вломишься в богатый дом, так там...

— Билл, но ведь это нехорошо! — вырвалось у Джеймса.

Смысл его слов дошел до Сандерса не сразу. Несколько секунд он озадаченно смотрел на Джеймса, потом захохотал.

— Ну и птенец же ты! — вытирая слезы, проговорил он. — Ей богу, уморил! Не смеши меня, Джимми, не надо!

И Сандерс снова весело захохотал.

— Что тут смешного, Билл? Это же не война, а грабеж...

— Полегче, парень! — оборвал его Сандерс. Он быстро оглянулся вокруг. — Ты кому приехал служить?

Слова Сандерса застали Джеймса врасплох.

— Королю и отечеству, — вспомнил он, наконец, слова Моннея.

— Брось валять дурака! Ост-Индская компания — вот кто твой хозяин, понял? А в Лондоне недаром говорят, что Компания — это шайка грабителей, что от ее дел воняет до самых небес, что все ее служащие и чиновники — казнокрады. Пайщики в Англии получают от торговли с Индией крупные барыши, а местное начальство, где только может, старается урвать лакомые куски. Например, когда меня выпроваживали из Бомбея, тут разразился крупный скандал. Ревизоры из Лондона недосчитались целого полка, на который директора давали деньги — на оружие, обмундирование, жалованье и жратву солдатам. Его вовсе и не было.

— Как же так?

— А вот так. Денежки делило между собой начальство. Подумай только — сколько они загребли! Впрочем, ревизоры особого шума не подымали. Догадываешься, почему?

Джеймс пожал плечами. Глядя на недоуменное выражение его лица, Сандерс снова расхохотался:

— Ну и теленок ты, Джимми! Ревизорам сунули жирные взятки, и они уехали довольные. А здешнее начальство, выпроводив ревизоров, вмиг набрало еще один такой же полк. Эх, просто обидно смотреть, как денежки плывут мимо твоего носа в чужие карманы...

Поучительный этот разговор был прерван командой строиться, и солдаты снова принялись топать по плацу.

Вырваться в город Джеймсу удалось лишь дня за два до того, как бомбейские батальоны погнали грузиться на десантные суда. С моря дул свежий ветер, но в городе было убийственно душно и жарко. Воздух был густо пропитан влагой, отчего военная куртка неприятно прилипала к лопаткам. Держа кивер в руке, Джеймс побежал сначала в порт. Отец был морским артиллеристом. Искать его нужно было там, где море и пушки.

На просторном бомбейском рейде уже не видно было «Ганнибала». Корабль давно ушел в Мадрас. Поглядев на лес высоких мачт, на черные парусные баркасы, которые перевозили на берег солдат, лошадей, пушки, бочки с ромом и бесчисленные кипы и ящики разных военных грузов, Джеймс решил сначала обойти кабаки, которые во множестве лепились к гавани.

Толстые кабатчики — отставные матросы и местные парсы — с помощью здоровенных вышибал едва справлялись с буйной клиентурой. В ответ на вопросы Джеймса они только пожимали плечами. Мало ли народу побывало в Бомбее за последние годы!

Выйдя из последнего кабака, Джеймс с минуту постоял в раздумье среди мертвецки пьяных людей, которые спали под солнцем на песке. «Надо будет заглянуть в доки», — решил он.

В доках шла лихорадочная работа. Бригады босых темнолицых плотников в тюрбанах и белых рубахах ремонтировали военные корабли, чьи высокие мачты торчали из глубоких каменных колодцев, отгороженных от моря крепкими деревянными воротами. Корабли были изранены в морских битвах — разбитые мачты и реи, проломленные борта. Плотники сдирали с бортов и днищ кораблей медные пластины и разбитую ядрами обшивку и нашивали на их место новые. Кипела смола в котлах, распространяя вокруг удушливый запах. Стоя на лесах, конопатчики смолили длинные пеньковые жгуты. Рабочих подгоняли мастера и морские офицеры — скоро кораблям предстояло снова уходить в море.

Здесь тоже никто не слыхал об отце Джеймса. После долгих расспросов, уже совсем отчаявшись, Джеймс наткнулся на мастера-англичанина. Сидя в тени под брюхом корабля, он командовал плотниками-индийцами, менявшими шпангоуты. На вопрос Джеймса мастер, подумав, ответил:

— Вроде был такой. Работал оружейником у старика Смита, а потом куда-то пропал. Народ тут долго не задерживается: один заболел, да скоро и на кладбище, другой нанялся на корабль, третий уплыл обратно в Англию.

— А где старик Смит?

— Помирает, бедняга. Лежит желтый, как лимон, и не сегодня — завтра отдаст концы. Живет он в Черном городе — женился на здешней бабе...

Джеймс поблагодарил мастера и направился в Черный тород. Дело шло к вечеру, и приходилось торопиться. В Черном городе среди глиняных, крытых пальмовыми листьями лачуг слонялись без дела моряки и солдаты. Они то и дело приставали к женщинам, которые выходили к колодцам с медными кувшинами и бельем. При виде англичан женщины тотчас же скрывались в хижинах.

Кое-как объясняясь с жителями, Джеймс добрался, наконец, до хижины побольше, в которой, несомненно, жил европеец. У нее был дымоход, застекленное окно и порожек перед крашеной дверью. Постучавшись и войдя в хижину, Джеймс с трудом разглядел в полутьме длинного исхудалого англичанина с седыми усами, который лежал на топчане, устланном дерюжкой. Рядом, пригорюнясь, сидела пожилая индианка в старом вылинявшем сари. Это были старик Смит и его жена.

— Похож! Вылитый отец! — задыхаясь, сказал больной, когда Джеймс объяснил ему, кто он такой и что ему нужно. — Хороший он был пушкарь. Только нет его сейчас в Бомбее...

Больной не договорил. Хватаясь костлявыми руками за впалую грудь, он закашлялся. В легких у него хрипело и клокотало. Старик Смит был болен чахоткой.

— Где же он? — спросил Джеймс.

Больной неопределенно махнул рукой.

— Накопил твой отец денег, да обокрал его какой-то негодяй. С горя он запил, а потом пропал. Слышно было, что нанялся к Хайдару. А где он сейчас — не знаю...

Больной стал горько жаловаться на свою долю. Не судьба ему лежать у приходской церкви в родной деревне. Останется он на чужой постылой стороне! Посочувствовав старику Смиту, Джеймс распрощался и пошел восвояси. Вот, оказывается, какая беда стряслась с отцом! Наверное, он все еще пытается раздобыть деньги, не зная о том, что матери Джеймса уже давно нет в живых, а сам Джеймс — в Индии. Уже входя в казарму, он подумал: «Зря я связался с Компанией. Ходи теперь в хомуте целых пять лет!»

Правитель Майсура Хайдар Али, в борьбе с которым напрягала силы Ост-Индская компания, проигрывал свою последнюю битву. Сартан[37], оседлавший его, все рос да рос, пока не стал похожим на громадного краба, который протянул зловещие клешни к горлу жертвы. И когда клешни сжимались, Хайдар начинал биться на своем ложе, приводя в смятение сановников и слуг.

Этой ночью, словно убедившись в том, что жертва уже никуда не уйдет, сартан ослабил хватку, и Хайдар Али очнулся от забытья. Тяжело дыша, лежал он в своем большом зеленом шатре и вслушивался в ночные шумы, которые проникали сквозь полотняные стенки.

Эти ночные лагерные шумы хорошо знакомы ему — старому солдату. Вот послышались неторопливые шаги. Это ходят вокруг шатра его телохранители — рослые, до зубов вооруженные молодцы, на которых можно положиться и в бою, и на привале. Издалека донесся конский топот и негромкое ржанье. Хайдар Али знает — это отправляются в ночной поиск неуловимые луути-вала. Враги боятся его луути-вала. Страх перед ними не позволяет вражеским сипаям удаляться ночью от костров, от составленных в пирамиды мушкетов и ротных барабанов. А отойдет неосторожный сипай, железная рука майсурца зажмет ему рот. Завернут ему руки за спину, перекинут через седло, и через минуту, уже не таясь, во весь опор унесутся в темноту стремительные всадники. Прощай, родная рота, сипайское жалованье, жена и дети в обозе!

Вот глухо звякнул бубенчик. Мягко прошаркал верблюд. Это отправляется в дальний путь харкара[38] — верблюжий курьер. В его дорожной сумке — приказ командиру дальней армии или депеша в Шрирангапаттинам. Харкара знает все кратчайшие пути и потайные тропинки. И горе местным властям, если они не сделают все, что в их силах, для того чтобы харкара вовремя прибыл к цели здравым и невредимым.

Там, за полотняной стенкой, отдыхают в палатках десятки тысяч людей. Гаснущие костры источают едкий дым. Где-то всхлипывает ребенок. Нет-нет да слышится лязг оружия, протяжные окрики дозорных. А он, Хайдар Али, обессилевший, в своем шатре ожидает Азраила — ангела смерти! Мысль эта была непереносима для Хайдара Али. Умереть в самый разгар войны с ненавистным врагом! Конечно, он понес от ангрезов немалые потери, но все же и сам сумел разбить несколько их крупных отрядов. Еще немного, и, может быть, удалось бы окончательно перекрыть коммуникации ангрезов, отрезать их от баз снабжения, затянуть вокруг Мадраса железное кольцо блокады, раз и навсегда уничтожить красномундирные армии чужеземцев. И тогда он, Хайдар Али, стал бы господином Декана и Южной Индии!

Чувствуя, что сартан вот-вот снова ухватит его за горло, Хайдар Али приказал окружающим:

— Позовите Аббаса Али и оставьте нас одних.

Дежурные лекари и приближенные неслышно выскользнули из отделения шатра, где лежал Хайдар, а на пороге тенью вырос и склонился в низком поклоне мунши Аббас Али — секретарь властителя Майсура.

Аббас Али смотрел и не верил своим глазам — за полтора месяца так обострилась страшная болезнь, что ничего не осталось от Хайдара Али. На мертвенно-бледном бородатом лице — лишь одни глаза. Челюсти сведены судорогой. По лбу и щекам стекают крупные капли пота, сверкая на густых, сросшихся на переносице бровях и в тронутых сединой усах.

Превозмогая боль, сковавшую все тело, Хайдар Али сказал мунши:

— Садись, сынок! Садись и пиши мое последнее письмо. В нем важно каждое слово. Слышишь?

— Слышу, джахан панах! Но почему последнее? Иншалла![39] Я напишу тебе еще не одно письмо.

— Нет. Азраил уже близко...

С жалостью поглядев на Хайдара Али, Аббас Али сел на ковер и придвинул к себе светильник. Из резного ящичка он достал чернильницу и свиток бумаги, который раскатал на особой дощечке, уложенной на колени. Тщательно очистив перо, повел им справа налево, выводя на бумаге узоры затейливой персидской вязи:

«Бисмилла-ур-рахман-ур-рахим![40]

30 зу-ль-хиджжа 1196 года хиджры, Нарасингарайянпет, что возле Читтура. Главная ставка. Типу Султану от наваба Хайдара Али».

Медленно, то и дело останавливаясь, чтобы передохнуть, Хайдар Али начал диктовать:

«Мой сын и наследник Типу!

Получив это письмо, тотчас же возвращайся в Главную ставку. По воле Аллаха нам не суждено более свидеться. Жить мне осталось совсем немного.

Аллах щедро одарил тебя зрелой мудростью и проницательностью, которые необходимы для правителя. Тебе завещаю я государство и дело, которое Аллах не позволил мне довести до конца самому, — изгнание ангрезов, преградивших нам дорогу к власти над Деканом.

Ангрезы ослабли в этой войне, но сил у них еще немало. В их руках Бенгалия. Наваб Карнатика — их раб. К ним льнет махараджа Траванкура[41] и вожди малабарских племен, которые я искоренял всю жизнь. У ангрезов сильный флот, и они могут неожиданно высаживаться на Конкане[42], Малабаре и Короманделе[43]. А нашего флота едва хватает для того, чтобы охранять от пиратов торговые караваны.

Ангрезы стремятся разбить Майсур и, перешагнув через него, завладеть Деканом, а потом и всем Хиндустаном. Будь отважен, мудр и дальновиден в борьбе с ними. Ангрезы не остановятся ни перед чем ради достижения своей цели.

В нашей борьбе с ангрезами низам — плохой союзник. Он считает себя наследником владений Великих Моголов на Декане, и его гложет злоба, что вещая птица Хума, пролетая, бросила на меня свою тень и сделала меня повелителем и что я, простой наик[44], своими руками создал государство, не зависимое от Хайдарабада. Поэтому он охотно прислушивается к тому, что нашептывает ему агент[45] из Мадраса, и при его дворе плетутся все новые и новые интриги и заговоры против Майсура.

Не доверяй низаму ни в чем, хотя он, как и мы, мусульманин. Его мечта — усилить Хайдарабад за счет Майсура и добиться верховной власти на Декане.

Маратхи — хорошие воины, но и они считают Майсур частью своей империи. Они тоже полны желчи, что я не плачу дани, которую они наложили когда-то на старых правителей Майсура. Подобно низаму, они с легким сердцем оставили меня одного против ангрезов. В глазах маратхского пешвы сильный Майсур страшнее Ост-Индской компании.

Не доверяй и нашим союзникам франкам. Склоняя меня к войне с ангрезами, они сулили высадить на Декане большую армию. Два года воюем мы на их стороне, а большой армии все нет и нет. Их отряды, которые высадились в Порто-Ново с кораблей адмирала Сюффрена, бездействуют. Почти полтора года выплачиваю я франкам по лакху[46] рупий в месяц, а пользы от них никакой. Французские командиры боятся сделать шаг по своей воле, ожидая прибытия королевского главнокомандующего с основными силами. А прибудут ли они?

Франки, как и ангрезы, хотят завоевать Декан и Хиндустан, но они слабы и ищут нашей поддержки. Несмотря ни на что — они наши единственные союзники в борьбе с ангрезами.

Хочу предостеречь тебя — не спускай глаз с моих вазиров[47]. Они верно служили мне, но многих из них обуревают честолюбивые замыслы.

И еще не забывай о Водеярах — махараджах Майсура, которых я держу в Шрирангапаттинаме, словно попугаев в золотой клетке. Они никчемные люди, прожигатели жизни и сластолюбцы. Мечта вернуть утерянную власть над страной, которой они недостойны, заставит их без конца плести против тебя козни. Но прогнать их нельзя, потому что у народа Майсура к ним древняя привязанность. Уничтожив их, ты погубишь государство.

Таковы мои последние тебе заветы.

Оставь надежных людей оборонять Малабар, а сам скорей возвращайся к главной армии. Меня уже не будет в живых, и один Аллах знает, что могут натворить в твое отсутствие люди, желающие воспользоваться моей смертью.

Спеши, мой сын! Да поможет и поддержит тебя Аллах! Прощай!»

Хайдар Али обессиленно откинулся на подушки и закрыл глаза. Аббас Али уложил обратно в ящичек перо и чернильницу и поднялся с ковра. Бережно держа в руках письмо, он выжидающе смотрел на Хайдара Али.

— А теперь прочти написанное, сынок. Но учти, что никто из моих вазиров не должен знать об этом письме!

Хайдар Али, напрягая остатки сил, слушал, как мунши читает только что продиктованное им письмо. Правитель Майсура был неграмотен. Сын профессионального военного, которому приходилось кочевать от одного деканского владыки к другому в поисках работы и хлеба, Хайдар Али так и не научился грамоте, хотя свободно говорил на нескольких языках Южной Индии. За вольные или невольные ошибки его мунши расплачивались головой.

— Так. Все правильно, — прослушав письмо, сказал Хайдар Али. — Готовы ли гонец и конвой?

Словно в ответ на его слова из-за полога появился начальник конвоя — молодой майсурец в квадратном кавалерийском шлеме с железной сеткой по бокам. За спиной начальника был крепко прилажен круглый щит, за поясом блестели пистолеты и кинжал.

— Береги харкару пуще глаза, сынок, — сказал ему Хайдар. — Не жалея верблюда и коней, птицами летите к Малабару.

— Будет исполнено, джахан панах!

Аббас Али и начальник конвоя покинули шатер. Они не видели, что Хайдар Али снова впал в беспамятство.

Выйдя из шатра, Аббас Али поднял фонарь. Из темноты выступили надменная верблюжья морда, уздечка с красными кистями, широкая узорчатая попона. На верблюде сидел смуглолицый майсурец, вооруженный длинной пикой и саблей.

— Хорошо ли отдохнул твой верблюд?

Харкара сверкнул зубами.

— Да, сааб. Он побежит, как сам шайтан.

Аббас Али протянул харкаре пакет, и тот, с поклоном приняв его, заботливо уложил в кожаную сумку по соседству с притороченной к седлу саблей.

— Дело государственной важности. Передашь письмо в руки самому Типу Султану. Понял?

— Не впервые, Аббас-сахиб, — подбирая поводья, с достоинством ответил харкара. — Глаз не сомкну, пока он не получит депешу.

Харкара тронул верблюда и исчез в предрассветной тьме. За ним двинулся отряд отборных соваров-гвардейцев. Мягкий топот коней вскоре затих на западе, не потревожив лагеря, — немало отрядов уходило каждую ночь.

Аббас Али, понурившись, стоял у шатра и мысленно представлял себе долгий путь харкары. Вначале ему предстояло подняться по склонам Восточных Гат до плоской каменной груди Декана. Дальше долгий бег поперек всего полуострова. Потом кручи Западных Гат с их дремучими лесами, в которых обитают полудикие малабарские племена. Харкара должен был иглой пройти сквозь все преграды на пути к синим водам Аравийского моря, на берегах которого Типу ведет борьбу с ангрезами, вторгшимися в западные владения Майсура.

В шатре ярче вспыхнули светильники. По полотняным стенам замелькали расплывчатые тени. «Не умирает ли Хайдар Али!» — подумал Аббас Али. Вздохнув, он поспешил обратно в шатер, уверенный в том, что харкара сумеет распутать петли длинной и опасной дороги.

На другое утро бхат пошел с племянником на базар искать попутчиков до Шрирангапаттинама. Джукдар Хамид, Садык и остальные совары еще затемно отправились в дозор. Им предстояло целый день рыскать на конях вокруг лагеря и всматриваться с бугров в синюю даль: не крадется ли где вражеский лазутчик, не подымает ли на горизонте столбы пыли вражеская пехота?

На пути к базару Хасан без конца прикладывался к кожаной фляге. И все из-за чатни[48], который оставил им позавтракать джукдар. Чатни был так наперчен, что в животе у Хасана полыхал огонь. Бхат с усмешкой поглядывал на племянника.

— Любишь перец, Хасан?

— Ага, люблю, — соврал Хасан.

— Знаешь, почему ест его народ?

Хасан решил отмолчаться. Кто его знает — почему ест перец народ. Дядя говорлив — другим рта раскрыть не даст. Сам и ответит на свой вопрос.

— Не знаешь, стало быть? Так вот. В старину, говорят, народ что хотел, то и ел. А нынче — другая жизнь. И гостеприимство старинное вывелось. Ждет, положим, хозяин гостей. Ожидал дюжину, а явились две. Всякому задаром поесть охота. Гостей не прогонишь. Бежит тогда хозяин на кухню и шепчет своему хансаману[49]: «Вали, брат, в котел перцу, да побольше! Он съесть много не даст!» Так вот, кормили-кормили друг друга перцем, да и привыкли к нему!

Хасан фыркнул. А бхат закинул торбу на плечо и потянул племянника в самую гущу базара.

— Народу-то сколько! — радовался бхат, протискиваясь сквозь толпу, которая запрудила большое поле у края лагеря. — Берегись, Хасан! Потеряешься — пропадешь!

Хасан крепко ухватился за конец дядиной рубахи. Так надежней. Теперь можно без опаски глазеть по сторонам. Весело здороваясь и перекликаясь со старыми знакомыми, бхат расспрашивал их, не идет ли кто вскоре в столицу. Когда попутчики нашлись, бхат уговорился с ними и пошел по торговым рядам поглядеть, что продают и почем.

Базар был полон всевозможных товаров. Под рогожными навесами торговцы разложили на земле груды красного перца и всяческой зелени, горки апельсинов, гранатов и манго. Нахваливали свой товар корзинщики из касты бхатта. Продавцы гура[50] отгоняли мух от желтых сладких кусков.

— Набегай, налетай, расхватывай! — кричали они. — А то вдруг подорожает гур!

Ближе к середине базара пошли добротные палатки богатых купцов.

— Эй, заходите, любезные! — зазывали покупателей бородачи-купцы. — Лучшие кожи из Харихара! Седла из них такие, что хоть век езди, все равно не протрешь до дыр. А чувяки — с ними даже ночью расставаться жаль. Как с милой в обнимку ляжешь!

Тут же продавались крепкие веревки с Малабара, ковры и шелка из Бангалура. Малурские купцы выставили напоказ красивые шерстяные одеяла. Умельцы из Чапрасдрага и Хагалвари привезли свои знаменитые железные поделки. В других палатках торговали затейливой стеклянной посудой и сахаром, которым исстари знаменита Ченнапатна.

— Сахар, сахар! Такой сладкий, что язык проглотишь! Двадцать семь фанамов за ман[51], — кричал купец, осторожно встряхивая края мешка, в котором белели крупные куски сахара, секрет изготовления которого передавался из поколения в поколение.

Хасану стало скучно. Зато когда пошли палатки оружейников, бхату пришлось чуть ли не силой тащить племянника по рядам, где купцы разложили на коврах сабли с затейливыми рукоятками, кинжалы, ножи, наконечники для пик, боевые топоры и страшное оружие воинов Голконды[52] — короткие тройчатые кинжалы, которые, войдя в тело жертвы, вдруг раскрывают свои ужасные лепестки и рвут человеческую плоть...

Покупатели тут были особенные. Рослые воинственные рохиллы из Северной Индии примеривали по руке добротные круглые щиты майсурской работы, выбирали сбрую, удила, шпоры. Не выпуская из рук длинных ружей, приценивались к оружию свирепые чауши[53]-арабы. По рядам ходили широконосые, черные, как уголь, негры. Но больше всех было на базаре сипаев — темнолицых крепких каннадига, тамилов и андхра из соседнего Хайдарабада.

Бхат и племянник не заметили, как очутились в углу базара, где, привалясь к ковровым подушкам, сидели сахукары[54]. У сахукаров смоляные бороды и сытые лица. Рядом — увертливые разбитные помощники. Такому мигни — все сделает и все достанет.

— Адаб арз[55], бхат-сахиб! — окликнул бхата один из сахукаров. — Давненько не видели тебя на базаре. Никак за деньгами пришел?

— Нет-нет, махаджан![56] — поспешно ответил бхат. — Деньги мне ненадобны.

— А то бери — процент пустяковый запрошу. Не один год друг друга знаем!

Бхат торопливо отошел от сахукара.

— Один раз попался к тебе в лапы — хватит, — недовольно ворчал он. — Я теперь ученый. Хасан!

— Чего?

— Запомни — никогда не связывайся с сахукаром. Разутым, голодным ходи, а деньги не занимай. Обманет сахукар, окрутит, и пропал человек. Недаром говорят в Майсуре: «Баньян не имеет цветов, а одалживание денег — конца».

Хасан устал и проголодался. Без всякого интереса глядел он на толкущийся кругом народ, на святых и факиров, на слепцов, которые, на все лады славя Аллаха или бога Раму, гуськом брели за поводырями. Вдруг раздался возглас:

— Мадари[57] идет, мадари!

Народ качнулся в ту сторону, откуда несся веселый галдеж и смех. Слышались выкрики:

— Хорош он у тебя!

— Молодец, мадари! А ну-ка, потешь народ!

— Начинай прямо здесь!

Хасан оживился и дернул бхата за рубаху. Уж он-то знал, что такое мадари. Разве мало прошло их по родной его Чампаке, собирая на пыльной деревенской площади детей и взрослых.

— Пойдем дядя, поглядим!

Бхат улыбнулся:

— Ну что ж, пойдем.

Над толпой плыла хитрая усатая физиономия под здоровенным алым тюрбаном. Мадари был одет в яркие лохмотья. В руке у него был высокий посох, с плеча свисал большущий, набитый всякой всячиной кожаный короб, в который норовили заглянуть сгоравшие от любопытства ребятишки. Слева от мадари мягким шаром катился большой медведь с бубенчиками на лапах, разодетый в майсурскую одежду. Держа зверя за цепь, привязанную к ошейнику, мадари отвечал на ходу.

— В лесу, в лесу поймал. Сам, конечно, — не сосед. Потешу, братцы, потешу. Обождите малость!

Наконец, мадари остановился и стукнул посохом о землю, отчего неистово задребезжали и затрепыхались привязанные к его ручке бубенчики, золотые нити и кисти.

— Тут вот и начнем! Ну-ка, Раджу! Покажи свою удаль! Не посрами хозяина!

Добрая половина базара сбежалась поглазеть на мадари и его зверя. Явились даже осторожные купцы, оставив лавки на попечение доверенных приказчиков: И хоть не силен был бхат, но и он протолкался с Хасаном поближе к мадари, который, сняв тюрбан, напялил на себя вытащенный из короба мятый английский кивер. Толпа ахнула — вылитый ангрез!

— Эй, Раджу! — гаркнул на весь базар мадари. — Ты майсурец, а я ангрез. Давай дружбу водить — чарас[58], тари[59] пить!

Медведь оскалил желтые зубы и презрительно фыркнул. Шерсть у него на загривке встала дыбом.

Толпа захохотала.

— Не желает Раджу водить дружбу с ангрезом!

— Ах, так! — вознегодовал мадари. — Тогда давай драться. Покажу тебе, майсурский дурень, как не дружить с ангрезом!

Мадари смачно плюнул на обе ладони и звонко шлепнул ими по бедрам, потом присел и, сделав страшное лицо и выставив вперед растопыренные пальцы, пошел на медведя.

— Покажи ему, Раджу! — орали зрители. — Покажи проклятому ангрезу, как умеют биться майсурцы!

Медведь тяжело поднялся на дыбы, хлопая лапами по животу. Мадари подступал все ближе.

— Сдавайся, майсурец! Ложись кверху лапами, не то худо будет!

— Раджу, не осрами Майсур! — вопил народ.

Бойцы сошлись и начали ломать друг другу спины. Майсурцы — великие знатоки в борцовом искусстве — с живым интересом следили за поединком. Медведь действовал как заправский борец. Рассвирепев, Раджу начал всерьез трепать мадари. Наконец, подбадриваемый всем народом, он окончательно подмял мадари, а потом великодушно слез с поверженного противника.

Восторгу зрителей не было предела.

— Ай да Раджу!

— Майсур победил!

Растроганный представлением, бхат подошел к запыхавшемуся мадари, взял у него кивер и пошел по кругу.

— Эй, народ Майсура! — кричал он. — Наградите отважного майсурца Раджу за то, что побил он проклятого ангреза!

Хитер был мадари и знал, чем затронуть души майсурцев. Ну как не наградить Раджу за победу над ангрезом? Зрители стояли с сияющими лицами, словно именинники, обсуждая детали схватки. Многие охотно бросали деньги в кивер. Бери монетку, мадари, не жалко! Раскошеливались даже прижимистые купцы.

— Молодец, мадари! — сказал бхат, вручая ему кивер. — Медведь у тебя — заправский джетти!

— Сам поймал в лесу, сам выучил, — отдуваясь и стряхивая с себя пыль, бормотал мадари. — Умный оказался. Пойду, попью. Замучил проклятый медведь! Что ни день, все трудней с ним бороться.

— Ступай с ним по всему Майсуру. Заработаешь кучу денег.

— А мне и так хватает, — отвечал мадари. Намотав на руку конец цепи, он крикнул зрителям: — Эй, люди! Спасибо за щедрость! Дай бог, чтобы каждому из вас достался в жизни хороший ломоть.

— Не стоит благодарности, мадари! — отвечали ему из толпы. — Приходи завтра. Может, одолеешь Раджу.

— Ладно, приду.

— Мадари и его медведь тоже Майсуру служат, — с улыбкой сказал бхат, глядя вслед мадари, который в сопровождении толпы мальчишек — горячих и верных его поклонников — зашагал в другой конец базара. — Хасан! Не стать ли тебе мадари? Будешь так вот по городам и деревням ходить да народ потешать!

— Нет! — упрямо сказал Хасан, который уже решил наперед свое будущее. — Соваром лучше. У него конь, сабля да пика!

Поздним вечером усталые бхат и Хасан едва доплелись до палаток джукдара Хамида и его соваров. Те уже ели у костра, оживленно толкуя о минувшем дне. От долгой ходьбы у Хасана гудели ноги, но он все-таки побежал к коновязям, чтобы погладить шелковистые ноздри коней и посмотреть на уздечки и седла, на составленные в высокие конусы пики. А когда он подошел к костру, то увидел, что совары смеются. Улыбался даже степенный джукдар Хамид.

— Дядя сказки рассказывает, — подумал Хасан.

Молодые совары понукали бхата, который в самом интересном месте рассказа вдруг замолк и принялся чесать затылок. Нетерпеливее всех был Садык.

— Ну и что ж тогда? — допытывался он. — Да не тяни ты, бхат-сахиб!

— ...тогда Абдулла Кутб Шах, славный правитель Голконды, решил испытать всех чужаков, которые пришли на Декан, — нараспев продолжал историю бхат. — Повелел он застрелить оленя и разрубить его на части — по куску на чужака. Велел созвать их.

Голландец принял в руки свою долю, поклонился правителю Голконды и ушел. Абдулла Кутб Шах решил, что это торговая и деловая нация.

Португалец не взял своей доли, а бросил ее слуге. Абдулла Кутб Шах тотчас же решил, что португальцы — народ чванливый и честолюбивый и что португалец скорее умрет, чем уронит свою честь.

Франк выхватил меч, разрубил свою долю на два куска, швырнул их на землю и ушел посвистывая. Абдулла Кутб Шах решил, что франки — народ отважный и беспечный и любят широко жить. Вот какие дела, друзья!

Бхат опять замолчал, с хитрым видом поглаживая бороду.

— А как же ангрез, бхат-сахиб? — спросил Садык. — Чтобы Абдулла Кутб Шах делил оленя и рядом не было ангреза? В жизни не поверю!

Бхат усмехнулся:

— Ясное дело — был ангрез. Только он не стал ожидать дележки, а схватил самую большую часть туши и задал деру...

Взрыв хохота покрыл слова бхата. Соварам такой конец истории понравился.

— Это на них похоже...

— Они лютее тигров-людоедов. Разорили весь Карнатик.

Бхат поднял руку.

— А слыхали вы, как ангрезы обманули славного Шах-Джахана?[60]

— Нет, не слыхали!

— Дело было так. Когда ангрезы приплыли в Хиндустан на своих больших кораблях под парусами, они попросили у Шах-Джахана совсем немного места, чтобы вести торговлю[61], — кусок земли с воловью шкуру. Шах-Джахан согласился. Но ангрезы умудрились отхватить такой кусок, что смогли выстроить крепость и порт.

— Как же так, бхат-сахиб? — спросил джукдар. — На воловьей шкуре уместятся три человека, от силы пять...

Бхат объяснил:

— А вот как. Ангрезы разрезали шкуру на полоски тоныше нитки и огородили ими столько земли, что хватило на целый город.

— Не следовало славному Шах-Джахану пускать ангрезов, — покачал головой джукдар. — Поди выгони их теперь. Ангрез что пиявка: не отвалится до тех пор, пока не напьется вдоволь свежей крови.

— Хайдар Али выгонит их и станет падишахом всего Хиндустана, — сказал Садык.

— Слава Хайдару Али! — раздались возгласы вокруг костра.

Джукдар заметил:

— Спасибо тебе, бхат-сахиб, за твои рассказы. Не просто служим мы Хайдару Али за жалованье. Вместе с ним ангрезов со своей земли гоним. И теперь сабли наши и пики будут верней разить врага.

— Не мне, а вам спасибо, что пустили к своему костру бездомных путников.

Совары заговорили наперебой:

— Оставайся с нами, бхат-сахиб! Найдем дело тебе и твоему племяннику.

— Полюбились нам твои истории.

— В самом деле, оставайся, — вмешался джукдар. — Нелегко ведь без пристанища.

— Может, позже, — отвечал растроганный бхат. — А сейчас надо нам идти в столицу.

— Что там делать? Слыхал, наверное, поговорку: «Где шах, там и столица».

— Года три не был я в Шрирангапаттинаме, — объяснил бхат. — Тянет меня поглядеть на жемчужину городов Декана, потолкаться среди тамошнего народа.

— Ну, как хочешь, — сказал джукдар.

Совары начали расходиться по своим палаткам, и вскоре никого не осталось у гаснущего костра. Бхат расстелил на теплой земле старое шерстяное одеяло, пристроил сбоку торбу и дхоляк и сказал Хасану:

— По дороге в столицу, Хасан, увидим мы с тобой новые города и деревни, новых людей. Гляди да запоминай. Интересно жить на свете! У меня вон и борода седая, а все вроде молод. Ну, спи, Хасан!

В последнюю ночь, отпущенную ему судьбой, Хайдара Али посетили странные видения. Ему вдруг показалось, будто он снова маленький ребенок и слушает рассказы бабушки о пророке Мухаммеде, о священных городах Мекке и Медине.

Там, в далекой Мекке, в центре жаркой и бесплодной пустыни, стоит божий храм. Внутри него покоится большой черный камень — Кааба. Он священен, этот камень, и, чтобы поклониться ему, в Мекку стекаются мусульмане со всего света. Они разбивают палатки вокруг храма, черпают воду из священного колодца Замзам, откуда пил некогда сам пророк, и ходят вокруг Каабы, чтобы очиститься от грехов...

Плохо, что он, Хайдар Али, так и не побывал в Мекке!

Хайдару Али чудится, будто бабка ласково треплет его по щеке и заводит новый рассказ о фереште — слугах Аллаха. Великое множество фереште, небесных ангелов, трудится день и ночь, донося волю Аллаха до смертных. Они бесплотны и бесполы, не едят и не пьют. А еще у Аллаха есть архангелы. Архангел Джабраил вдохновляет людей. Архангел Мисаил смотрит за тем, чтобы люди и божьи твари имели вдоволь пищи, Архангел Азраил принимает души усопших и уносит их на небеса.

Кутаясь в темные тучи, в стороне от них витает над землей Иблис — дьявол, которого Аллах изгнал из числа своих слуг за отказ поклониться Адаму — первому человеку на земле. Иблис смущает и искушает людей, толкая их на недобрые дела.

Маленькому Хайдару Али страшно. Он еще теснее прижимается к бабушке. Огонек очага пером райской птицы сверкает в темной хижине, отгоняя таящиеся по углам злые силы. А бабушка все ведет рассказ...

Есть у Аллаха два черных фереште — Мункир и Накир. Едва оставят родственники могилу усопшего мусульманина, как оба фереште являются и расспрашивают мертвеца, что он делал в жизни. И если был мусульманин честным человеком, то до могилы его будут долетать чудесные неземные ароматы и стены ее осветят отблески райского сияния. А если он был злодеем, то Мункир и Накир станут каждую ночь прилетать к умершему и каменными молотами стучать по его груди, до самого Страшного суда...

— А разве нельзя обмануть Мункира и Накира? — наивно спрашивает маленький Хайдар Али. — Откуда им знать, что делал человек в жизни?

— Нет, внучек, — качает головой старуха. — Их не обманешь. Есть у Аллаха еще два фереште, которые день и ночь ведут счет всему хорошему и плохому, что совершает каждый человек в жизни...

И бабушка рассказывает Хайдару Али о чудесных фереште, которых зовут Кираман и Катибин. Кираман сидит на правом плече человека и записывает добрые дела, а Катибин — на левом и ведет счет недобрым делам и поступкам.

И вдруг, в полузабытьи, Хайдар Али ясно увидел обоих фереште у себя на плечах. У Кирамана — прекрасный лик, и весь он светел и ясен. А Катибин темен и хмур. Хайдар Али прислушивается к их разговору, пытаясь узнать, чего больше совершил он в жизни, плохого или хорошего. Заглядывая в свою черную книгу, Катибин говорит с укоризной:

— Он редко вспоминал об Аллахе. Вся его жизнь прошла в войнах, в которых были пролиты реки крови. Он хитростью и силой отнял трон у Водеяров, законных раджей Майсура, и стал править страной от их имени. Разве это хорошо?

Хайдар Али припоминает: и в самом деле почти вся его жизнь прошла в войнах. На долю ему выпали беспрестанные изнурительные походы — под беспощадным солнцем и под проливными дождями, смертельно опасные переправы через вспухшие от дождей реки. Он не щадил себя, когда был простым наиком на службе у Водеяров. Презирая смерть, он первым лез по штурмовым лестницам на стены вражеских крепостей, откуда навстречу атакующим летели камни, пули и стрелы, лился крутой кипяток и разбавленное коровьим навозом кипящее масло. А став правителем Майсура, он сам водил в бой свои войска, с неукротимой волей стремясь к победе. Из-за бесконечных войн он лишь наездами бывал в своей столице...

Не смея спорить с хмурым фереште, Хайдар Али готов признать, что он великий грешник, но вот заглядывает в свою зеленую книгу Кираман.

— Верно, много крови пролил Хайдар Али. Но когда не лилась она в этой несчастной стране? И потом — против кого воевал Хайдар Али? Против грабителей-палаяккаров. Против маратхов, когда из Пуны на Майсур вдруг надвигались их бесчисленные конные орды, словно стаи саранчи, когда она красным облаком летит на крестьянские поля, пожирая все на своем пути. Против хитрого «брадобрея»-низама — славную кличку дал ему народ!

А сейчас Хайдар Али ведет вторую войну с коварными белыми шайтанами, которые стравливают между собой владык Декана, а сами втихомолку, кусок за куском, заглатывают страну. Разве не долг сынов Декана проливать кровь ради спасения родины?

Хайдар Али облегченно вздыхает. Правильно говорит Кираман! И жаль ему умирать, не закончив этой войны. Помоги ему маратхи и низам — разгромил бы он ангрезов.

— Все это так! — соглашается Катибин, перебивая мысли Хайдара Али. — Но силой отнимать власть и трон у Водеяров!

— Водеяры! — улыбнулся светлоликий Кираман. — Разве счастлив был при них народ Майсура? Сильные соседи постоянно разоряли страну. В ней без конца затевали смуты и восстания мятежные палаяккары. Спускаясь из своих горных гнезд, они грабили и жгли деревни, вытаптывали поля и угоняли скот. А слабые духом Водеяры ничего не могли поделать с непокорными вассалами. При них государство было на краю гибели. Но когда хозяином Майсура стал Хайдар Али, все пошло по-другому. Буйные палаяккары были раздавлены и изгнаны из своих крепостей. Его верные слуги зорко следят за порядком в стране. Прогнав чванливых полководцев Майсура, не желавших служить вчерашнему наику, Хайдар Али окружил себя дельными людьми, которые помогли ему втрое расширить государство.

И разве можно забывать изречение из благородного Корана, которое гласит: «Меч принадлежит тому, кто может им владеть, а владения — тому, кто может их завоевать».

— Но он был жесток, — с укоризной качает головой Катибин, — и плеть его нередко гуляла по спинам подданных. Даже его любимый сын — молодой герой Типу, и тот не миновал этого позора, когда совсем не по его вине майсурские войска были разбиты маратхом Мадху Рао. Оскорбленный Типу бросил тогда саблю и поклялся, что не возьмет ее в этот день, что бы ни случилось. И он сдержал клятву. Разве это хорошо? Вазиры и придворные трепещут при одном взгляде Хайдара Али. И потом во время своих военных походов он не раз приказывал выжигать поля вокруг столицы, обрекая крестьян на голод.

— Ну что ж‚ — опять улыбнулся Кираман. — Это так! Хайдар Али не расставался с плетью. Но по чьим спинам она чаще всего гуляла? По спинам вымогателей — сборщиков налогов, у которых нет ни чести, ни совести, по спинам нерадивых и нерасторопных. Его боятся и ненавидят уцелевшие палаяккары, которые раньше безнаказанно рвали на куски государство. Его страшатся хитрые придворные. Но разве часто случалось такое с его верными помощниками, которых он сам поднял на высокие государственные посты?

А что касается крестьян, то можно ли осуждать Хайдара Али за то, что, когда враги подступали к самым стенам Шрирангапаттинама, он выжигал окрестные поля, стремясь лишить вражеских воинов пищи, а их коней — корма?..

Темноликий Катибин собрался было снова заглянуть в свою черную книгу, но вдруг оба фереште исчезли, а сам Хайдар Али вернулся в реальный мир, чтобы до конца испить чашу своих страданий.

Открыв глаза, Хайдар Али понял, что уже далеко за полдень. Солнечный свет с трудом проникал сквозь двойные стенки шатра. С его телом, которое уже не повиновалось ему, что-то делали доктора, которых любезно прислал из Куддалура д’Оффлиз, командир франков, и его личный врач-венгр. У ложа, как всегда, стояли вазиры и полководцы.

Хайдар Али вдруг ясно почувствовал, что жить ему осталось считанные часы, и начал отдавать последние распоряжения.

— Сынок! — позвал он главного вазира Майсура брахмана Пурнайю. — В подарок от меня раздай армии месячное жалованье. Пусть будут щедро оделены деньгами и зерном больные и убогие в моем лагере...

Стоявший у изголовья брахман сложил на груди ладони и низко склонил голову:

— Будет исполнено, джахан панах.

Хайдар Али провел по лицу почти неповинующейся рукой:

— Оденьте меня. А потом пусть явятся все...

— Будет исполнено, джахан панах.

Доверенные люди Хайдара Али — его помощники в ратных и государственных делах, явились тотчас же, чувствуя, что подходит конец долгому ожиданию и неопределенности. Входя в шатер, они приветствовали Хайдара Али каждый на своем языке и согласно обычаям и правилам своей веры.

Принимал их Пурнайя, брахман в самом расцвете сил. Он прекрасно говорит на тамили, телугу, маратхи, урду и персидском, необычайно деятелен и превосходно знает все дела страны. Хайдар Али глядит на него и вспоминает, как лет десять назад приезжий купец из города Тируччираппалли представил ему Пурнайю — своего молодого сметливого помощника. Он тогда почуял в этом юноше редкие способности и почти сразу назначил его на высокую должность. Пурнайя оправдал его надежды. Хайдар Али многим обязан ему. Однажды, с необычайной сноровкой и хитростью, брахман увел из-под носа вражеских всадников целый караван верблюдов почти со всей казной Майсура...

Рядом с Пурнайей вырос Бадр уз-Заман Хан — прекрасный полководец и отважный солдат. Бадр уз-Заман Хан происходит из наваятов, которые гордятся тем, что ведут свою родословную от самого пророка Мухаммеда, и поэтому одет во все зеленое. Хайдар Али отлично знает о том, что чванливые наваяты втихомолку презирают его — простолюдина. Но ему это совершенно безразлично. Пускай себе чванятся. Главное — всегда можно положиться на слово и воинскую доблесть Бадр уз-Заман Хана.

Вот неслышно подошел к ложу и низко поклонился Мир Садык. На нем, как обычно, плоская чалма и пестрая рубаха. Много лет назад при осаде крепости Аркот Мир Садык попал в плен к Хайдару Али, но вскоре стал мир-махсилем[62] Майсура. У этого человека необычайно острый ум, удивительная ловкость и изворотливость. Руки Мир Садык сложил на груди. Приветствуя недвижимого Хайдара Али, он, как всегда, упомянул имя Аллаха. Тонкие его губы под висячими татарскими усами крепко сжаты, а в темных глазах горит острый огонек...

Близко придвинулся к ложу Хайдара Али скуластый темнолицый Мухаммад Али — ближайший его друг и соратник. Он словно никак не мог понять, что такое происходит с человеком, возвышению которого он содействовал всю жизнь. Хайдар Али всегда смеялся над странной привычкой Мухаммада Али раздавать все свое жалованье факирам и нищим, которые целыми табунами пасутся у его палатки. Но вместе с тем Мухаммад Али — лучший полководец Майсура. Его любят сипаи, он свиреп и распорядителен на поле боя. Где он — там рекой льется вражеская кровь...

Вошли в шатер и стали в ряд начальник почты Майсура Шамайя, казначей Кишан Рао, полководцы Абу Мухаммад, Гази Хан, Маха Мирза Хан и многиемногие другие...

Хайдар Али смотрел на своих помощников, полных сил и энергии, и все больше росло в нем острое чувство зависти и досады. Ведь это он, Хайдар Али, собрал их всех вокруг себя! С неслыханными трудностями подымаясь к верховной власти, перешагивая через трупы малодушных и предателей, он привел этих людей к славе и богатству и с их помощью превратил Майсур в мощное процветающее государство. С их поддержкой он надеялся стать властелином Декана.

А ему пора уже уходить!

Мальчик-слуга помог Хайдару Али повернуться на правый бок.

— Дети мои! Аллах зовет меня, — сказал он, слабым, но решительным жестом прерывая готовые политься из их уст слова утешения и надежды. — Незачем лгать себе. Доктора — франки, табибы[63] и пандиты[64], которые толкутся у моего ложа, не в силах изменить воли Аллаха. Смерть — над моим изголовьем, но я не боюсь ее...

Хайдар Али тяжело перевел дух.

— Все вы служили мне преданно, и в ваших руках будет находиться судьба Майсура, пока не прибудет Типу. Поклянитесь же, что вы будете вести государственные дела... как обычно... до прибытия... наследника...

Волна страшной слабости затмила разум Хайдара Али. Сартан с чудовищной силой сдавил ему горло, но он успел услышать гул нестройных голосов: «Клянемся!» и слова Пурнайи:

— Будь покоен, джахан панах! Мы свято выполним твою волю.

Правителю Майсура не суждено было более очнуться. Распахнув черные крылья, к нему уже спешил вестник смерти архангел Азраил, чтобы смежить ему веки и принять его усталую от страданий душу.

Когда в ночь на седьмое декабря 1782 года лекари сообщили Пурнайе, что их пациент скончался, главный вазир велел тотчас же снова созвать всех высших государственных деятелей и военачальников.

Гасали[65] обряжали тело покойного в белый саван. Безучастный ко всему на свете, Хайдар Али спал беспробудным сном, не слыша всхлипываний плакальщиц, которым было велено исполнять их обязанности потише. А за пологом, сдвинувшись в тесный кружок, сидели на большом ковре вазиры и полководцы и тихо, чтобы не слышали люди, хлопотавшие у тела Хайдара Али, обсуждали создавшееся положение.

Выпали железные поводья из могучих рук! Что делать? В тревоге за свое будущее участники совещания шептались между собой, и им чудилось, будто душа усопшего владыки Майсура незримо присутствует среди них, прячась в тенях на полотнищах и углах шатра, отбрасываемых колеблющимися язычками светильников.

Уже под утро Пурнайя заключил:

— Итак, до прибытия Типу Сахиба смерть Хайдара Али должна держаться в строжайшей тайне. Разглашение ее равносильно государственной измене. Конечно, доктора-франки, лечившие Хайдара Али, сообщат д’Оффлизу о его кончине. Но франкам невыгодно, чтобы об этом узнали все. Майсур — их единственный союзник на Декане. Раздоры в нашем лагере ослабят и их. Верно ли я говорю?

— Да, верно! — почти в один голос отозвались собравшиеся.

— Сохранив спокойствие и уверенность армии мы облегчим восшествие Типу на престол в грозный час борьбы с сильным и коварным врагом, — добавил брахман.

Конный отряд проскакал по палаточному городу, миновал заставы и сторожевые охранения на окрестных холмах и растаял в предутренней темени. Его начальник Маха Мирза Хан вез Типу скорбную весть о кончине отца.

Возле шатра тем временем при свете смоляных костров шли спешные приготовления. Стараясь не шуметь, слуги грузили на повозку длинный свежесколоченный ящик: Гвардейцы бдительно следили за тем, чтобы не было непрошеных свидетелей.

— Уже светает. Скорей! — торопил слуг Пурнайя. — Готова ли охрана?

— Готова, хузур[66], — отвечал начальник личной гвардии Хайдара Али. — Я отобрал самых надежных людей.

И не успела затеплиться утренняя заря, как, повинуясь негромким окрикам возниц, могучие быки стронули тяжелую повозку и, круто изогнув шеи, поволокли ее прочь из лагеря. Пурнайя, вазиры и военачальники провожали глазами повозку до тех пор, пока она не скрылась из вида.

Чауши — неустрашимые и в то же время осторожные воины, до конца верные своему господину в этой чужой для них стране, были твердо убеждены в том, что их послали охранять важный транспорт с казной или богатыми военными трофеями. Сопровождать такие грузы до Шрирангапаттинама было для них обычным делом.

Однако, сами того не ведая, они провожали в последний путь повелителя Майсура. В ящике, доверху набитом абиром — смесью благовонных порошков, ароматических кореньев и опилок благородного сандала, закутанный в саван, лежал Хайдар Али. Могучие его руки покоились на груди, а бледное суровое лицо несло печать долгих страданий. Согласно приказу Пурнайи, начальник конвоя должен был вскоре свернуть с главного столичного тракта и следовать к городу Колару.

Война принесла Карнатику неслыханные беды и страдания. Земля была вытоптана, города и деревни разграблены и выжжены дотла. Разразился голод, и охваченные отчаянием крестьяне толпами устремились к Мадрасу...

В Черном городе Мадраса было неспокойно. Его обитатели — хинду, мусульмане, парсы, армяне, португальцы, англо-индийцы и топассы[68], со страхом глядели на толпы беженцев из тех районов Карнатика, откуда еще не так давно на городские базары привозили зерно и отличную зелень. Худые, словно скелеты, беженцы целыми семьями бродили по улицам, протягивая руки с глиняными горшочками за подаянием.

— Айя! Айя! — несся по городу голодный стон.

Военный комендант Мадраса приказывал гнать беженцев на север, к городу Неллуру, где не было военных действий, но измученные голодом люди не могли идти и сотнями умирали на улицах, задавая работу похоронным командам, состоявшим из арестантов — обитателей городской тюрьмы. Трупы кидали в арбы и сваливали в поле, где они становились добычей разжиревших хищных зверей и птиц. Но положение не улучшалось: на место умерших являлись новые толпы беженцев.

Особый страх наводили на жителей Черного города белые бродяги — отставные солдаты, беглые моряки, а также отбывшие сроки каторжники из Австралии и всякий мелкий ремесленный люд, который явился сюда в надежде быстро разбогатеть.

Однако все эти беды нимало не беспокоили хозяев Белого города — губернатора лорда Макартнея, его чиновников, офицеров, сборщиков налогов, купцов, комиссионеров, спекулянтов, перекупщиков и барышников. Для населения Белого города имелись запасы провианта на многие-многие месяцы.

Несмотря на кордоны, беженцы массами проникали в Белый город и голодными глазами смотрели на красивые бунгало с колоннами, заглядывали в их окна и двери. Свирепые дворники гнали беженцев прочь, чтобы не возиться потом с мертвецами, но они не уходили, и сотни их умирали под белыми стенами среди аккуратно подстриженных лужаек...

Так обстояли дела в Мадрасе, когда туда долетела молва о кончине грозного Хайдара Али. Подобные слухи доходили до мадрасского правительства и раньше. Им хотели верить, но предпочитали выжидать. Первое официальное донесение о смерти Хайдара Али поступило от коменданта крепости Веллур. Его разведка доносила, кроме того, что майсурские войска теперь концентрируются у Читтура.

О смерти Хайдара Али заговорили в офицерском собрании, в конторах Компании и городских кабаках. Английское население Мадраса горячо обсуждало радостную новость, надеясь на скорые перемены.

В одном из больших светлых залов резиденции губернатора собрались у ломберного столика с полдюжины джентльменов в париках и камзолах. Разговор, естественно, вертелся вокруг смерти Хайдара Али. Дородный коммерсант, вытирая батистовым платком потное лицо, горячо доказывал:

— У них всегда так — умрет принц, и тотчас же разгорается борьба за престол, смуты и заговоры. Преступно не воспользоваться таким моментом. Нужно ударить по майсурцам и раз и навсегда разделаться с ними!

— Ударить! — едко улыбнулся сухопарый откупщик. — Только чем? Вы, мистер Казенс, с вашими компаньонами так вздули цены на провиант, что мадрасские сипаи сидят на голодном пайке...

У Казенса побагровела широкая лысина и воинственно сверкнули заплывшие водянистые глазки.

— Помолчали бы лучше, дорогой мой! Конечно, провиант вздорожал. Но его не хватает уже несколько лет. И как раз ваша фирма особенно похозяйничала в Карнатике. Другие откупщики хоть что-то оставляют крестьянам. А вы забирали все под метелку, да еще применяли при этом методы, которые, как бы сказать...

— Чепуха!

Казенс пожал плечами.

— Хорошенькая чепуха! Сходите разок в собор святого Фомы! Преподобный Шварц говорит, что голодающие перекрещенцы рассказывают ему такие вещи, от которых кровь стынет в жилах... Ведь факт, что за неуплату налогов ваши агенты пытали райатов[69].

— А что прикажете делать? — не сдавался откупщик. — Я заплатил громадные деньги за откуп и еще должен церемониться с ними? Я и так уже два года не получаю никаких доходов и почти разорен.

— Не знаю, что вам нужно было делать. Однако именно ваши райаты завели армию несчастного полковника Бейли в болота, под пушки Типу! Половина их ушла в Майсур! Кому же кормить армию?

— Вы еще скажете, пожалуй, что сами заботитесь о ней? — брызгал слюной откупщик. — Войскам Компании никогда не поставляли столь гнилого провианта. Половина сипаев страдает желудочными болезнями. Экипировку вы поставляете мерзкую. Я тут ни причем! Глядите, как бы голодающие не разнесли вдребезги ваши склады, где вы придерживаете рис...

— За наши склады, дорогой сэр, не беспокойтесь! В городе, слава богу, достаточно английских войск, — вмешался еще один коммерсант, компаньон Казенса. — А насчет того, что вы разорены, верится с трудом! Мы-то знаем, какие суммы были переведены вами в лондонские банки за минувшую четверть века!

Зеленый от злобы откупщик схватил трость и выбежал из зала, громко хлопнув дверью. С его уходом беседа потекла более спокойно.

— Как бы там ни было, джентльмены, а последняя новость просто великолепна. Следует ожидать скорого перелома в этой несчастной войне! Я предвижу новые подряды. Оживится коммерция! — потирал руки Казенс. — А ведь, откровенно говоря, джентльмены, я уже заказал место на корабле...

Парадные двери широко распахнулись. Вслед за лакеями в красном оттуда вышел губернатор Мадрасского президентства лорд Макартней — дородный человек со скошенным лбом и крутым энергичным подбородком. Тяжелые насупленные брови и резкие складки в углах рта говорили о сильном характере. Купцы у ломберного столика подобострастно поклонились.

— Могу вас обрадовать, джентльмены! — громко сказал губернатор. — Смерть Хайдара Али — бесспорный факт. Вот депеша.

Послышались радостные возгласы. Лорд Макартней быстро прошел к подъезду, у которого остановился роскошный паланкин с золоченой крышей, окруженный толпой слуг и вооруженных сипаев.

Через несколько минут в зал парами вошли ярко разодетые слуги в тюрбанах из драгоценной парчи с серебряными булавами в руках. За ними — наваб Мухаммад Али, высокий представительный мусульманин в белой муслиновой одежде и лорд Макартней. Наваб одарил всех присутствующих милостивым кивком.

— Поистине это радостная новость! — говорил он губернатору, проходя по залу. — Мой заклятый враг Хайдар Али мертв. Аллах покарал-таки презренного наика. И ничто теперь не помешает мне утвердить в Карнатике свою власть, дарованную Великими Моголами!

Джентльмены у столика вновь склонили головы, стараясь подавить кривые усмешки. Всем им была хорошо известна история наваба Мухаммада Али. Бывший наместник обессиленных Великих Моголов, он откупился на деньги Компании от притязаний на Карнатик со стороны хайдарабадского низама, став после этого игрушкой в руках мадрасского губернатора. Роскошный дворец наваба Чапак-Махал стал центром скандальных финансовых афер и бесконечных интриг против государств Южной Индии.

В своей роскошной приемной лорд Макартней, усадив именитого гостя в кресло, предложил ему сладости, фрукты и хукку[70] и сел напротив.

— Счастлив видеть вас, наш старый испытанный друг! — сказал он навабу. — Чем могу быть вам полезен?

— Да продлит Аллах ваши бесценные годы, лат-сахиб![71] Следует как можно быстрее воспользоваться золотой возможностью! Наследник Хайдара Али сейчас далеко — на Малабарском побережье. Аллах да поможет благородной Компании сокрушить империю безбожника Хайдара Али!

— Конечно, дорогой наваб! — поддакнул губернатор. — Хайдар Али был нашим общим врагом...

Наконец, наваб с горечью заговорил о том, ради чего он явился к губернатору.

— Как обстоит дело с прибавкой мне пенсии? Я так и не получил ответа, хотя не однажды посылал к вам человека с этой просьбой. Ведь вам известно, что четыре пятых моих доходов идет в казну Компании. Меня обдирают ваши откупщики и поставщики, но я ничего не могу с ними поделать, потому что за ними стоят важные сахибы в Мадрасе и самой Англии. Еще немного, и я вынужден буду продать с торгов свой Чапак-Махал, все свои паланкины и экипажи и, словно простой дервиш, пешком ходить по городу.

— Ну что вы, дорогой наваб! — запротестовал Макартней. — Компания не забывает о своих друзьях. Я позабочусь о том, чтобы вы не испытывали никаких затруднений. Но, ради бога, разгоните дармоедов, которыми кишит ваш дворец, прекратите всякие сомнительные операции, в которые вас то и дело втягивают мошенники. С деньгами сейчас туго!

— Спасибо, лат-сахиб! —с чувством сказал наваб и добавил, вставая: — Умоляю вас сделать в этот решительный момент все для сокрушения нашего общего врага!

— Конечно, конечно, наваб! — отводя взгляд в сторону, поспешно ответил губернатор. — Я отлично понимаю и разделяю ваши чувства...

С почетом проводив наваба, от имени которого он вершил делами Карнатика, лорд Макартней прошел в кабинет, где его уже добрый час ожидал высокий брахман. Губернатор с минуту молча ходил по кабинету, сосредоточенно раздумывая над чем-то и хмуря брови.

— Так вот, шри[72] Тирумаларао! — сказал он, наконец. — Компания принимает ваши условия. Договор с махарани Майсура — само собой. Она оплатит наши военные расходы. А вам, учитывая ваши заслуги, мы согласны выплачивать десять процентов доходов с тех районов, которые нам удастся отнять у преемников Хайдара Али. Кроме того, в случае восстановления Водеяров на престоле за вами будет обеспечен пост министра финансов Майсура. Довольно с вас?

Не меняя бесстрастного выражения лица, брахман медленно покачал головой из стороны в сторону в знак согласия.

— Наследственный пост, — уточнил он.

— Хорошо, но мы надеемся, что вы будете и впредь оказывать ценные услуги Компании в нашей борьбе с Майсуром, — продолжал лорд Макартней. — Уведомлена ли махарани о смерти Хайдара Али?

Брахман снова покачал головой.

— Мой агент в лагере Хайдара Али сообщит об этом махараджам.

— А могут ли Водеяры предпринять сейчас что-либо для восстановления своего положения? — спросил губернатор.

— Нет. Они утратили власть свыше сорока лет назад. Однако без них вам не обойтись. Приятно знать, что за спиной у ваших врагов — верные союзники. А потом в глазах майсурцев Водеяры — законные правители страны. Не забывайте об этом!

Брахман поклонился и вышел. А лорд Макартней снова забегал по кабинету. «Да! Богато одаренной натурой был этот неграмотный капрал, — размышлял он о Хайдаре Али. — Пробить себе путь среди туземной знати и вознестись до положения суверена. Какая удача, что его уже нет в живых!»

Губернатор остановился у большого, заваленного бумагами зеленого стола, побарабанил по нему пальцами, потом позвонил в колокольчик. Из-за двери тотчас же появился секретарь.

— Да, сэр!

— Что ответил генерал Стюарт?

— Он говорит, что сможет выступить недели через две, сэр, — ответил секретарь.

— Какого же дьявола он заверял меня, что готов выступить в любой момент? — взорвался лорд Макартней.

— Генерал говорит, что это не его вина. Половина армии больна. Сипаи сотнями умирают от дизентерии. Нет провианта, палаток и транспортных средств...

— Не его вина! Сам же разогнал войска по всему Карнатику. Поди собери их сейчас. Спесивый павлин!

Секретарь молчал, поглядывая на лорда Макартнея. Он привык к нелестным оценкам, которыми губернатор щедро награждал генерала.

— И все-таки я заставлю его выступить к Читтуру! — ворчал лорд Макартней. — Пускай хоть в одиночку атакует майсурцев на своей култышке!

У лорда были основания сердиться. Генерал-майор Стюарт, назначенный недавно главнокомандующим мадрасской армией, всячески стремился добиться полного единовластия в управлении войсками. Строптивый и упрямый старик, он потратил немало времени на препирательства со старшими офицерами, но теперь, в решительный момент, когда нужно было ударить по майсурской армии, оставшейся без вождя, он ничего не мог сделать.

Мысли лорда Макартнея снова вернулись к покойному повелителю Майсура.

«Да! Хайдар Али — это не Мухаммед Али, которому хоть плюй в бороду — он все равно будет лизать тебе руку. Наследник Хайдара Али — тоже незаурядная личность. Тирумаларао прав — приятно знать, что за спиной твоего врага таятся завистники с ножом за пазухой. А еще приятней сознавать, что, когда минует нужда, можно будет свернуть шею и самим завистникам».

Секретарь попятился было. к двери, но губернатор остановил его.

— Разыскали вы отчет этого пройдохи — преподобного Шварца — о его поездке в Серингапатам?[73] Нужно будет еще раз перечитать его записки. Он, помнится, оказался неплохим разведчиком.

— Совершенно верно, сэр! В отчете масса ценных сведений о дорогах и крепостях Майсура, о встречах с махарани и о заключении Водеярами договора с Компанией.

— Что ж! Договор уже подписан и вступил в силу. Бомбейские войска начали действовать в тылу майсурцев. В ближайшем будущем и наши силы выступят, — вслух размышлял губернатор. — С юга мы бросим на Майсур отряды полковников Ланга и Фуллартона и, если их продвижение будет успешным, двинемся на Серингапатам. Их поддержит махараджа Траванкура — наш вассал. У Тирумаларао есть проводники, хорошо знающие те места.

У лорда Макартнея несколько поднялось настроение, испорченное было вестью о плохом состоянии мадрасской армии. Всего неделю назад он всей душой стремился к заключению мира с Хайдаром Али, но теперь, после неожиданной смерти майсурского владыки, он был полон самых дерзких замыслов и планов.

— По всему Майсуру взбунтуются местные князьки. Они готовы будут на все, чтобы вернуть владения, отнятые у них Хайдаром Али, можно посулить и новые за его счет. Надо будет снова подослать лазутчиков к этому сорвиголове Мухаммаду Али — пехотному командиру Хайдара Али. Соглашался же он однажды свергнуть своего повелителя за две тысячи хунов![74] Вообще у нас найдется немало союзников среди созданной Хайдаром Али новой знати. Не так ли, Фрэнк?

— Именно так, сэр!

— На кого еще можем мы рассчитывать в борьбе против Майсура? Конечно, маратхи и низам. Далее — наиры[75], кодагу[76] и мопла[77] на Малабаре. Надо заставить все эти силы ударить в одну точку...

Молодой секретарь осмелел:

— И еще необходимо вбить клин между мусульманами и хинду в самом Майсуре. Прошу прощения, сэр!

Лорд Макартней повернулся и внимательно поглядел на секретаря.

— У вас неплохая голова на плечах, дорогой мой! Разделяй и властвуй — суть нашей политики в Индии. Она стара как мир, эта политика, но приносит великолепные плоды! И с ее помощью мы сумеем в конце концов навеки закрепить за собой эту богатейшую страну, которая станет бесценной жемчужиной в британской короне!

Лорд Макартней взял со стола резную табакерку и втянул в нос солидную понюшку. Стряхнув крошки табака с груди, он направился в зал, где его ожидали члены мадрасского совета для обсуждения экстренных новостей.

Первую серьезную попытку отвлечь от Мадраса хотя бы часть сил Хайдара Али бомбейское правительство сделало еще в начале 1782 года. Тогда на Малабарском побережье у города Каликут был высажен крупный десант полковника Хамберстона. Макхдум Али — командир майсурских войск в этом районе Малабара, совершил непростительную ошибку. Понадеявшись на свои силы, он не обратил внимания на то, что его части заняли позиции перед глубокой рекой с отвесными берегами. Когда бомбейские ветераны пошли в атаку, они штыковым ударом выбили майсурцев с их позиций, сбросив в реку почти весь их правый фланг. Из семи тысяч сипаев и соваров Макхдума Али уцелела едва половина, а сам он погиб во время отчаянных, но бесплодных контратак.

Полковник Хамберстон мог, наконец, поздравить себя с крупным успехом. У ног его лежал приморский край с неисчерпаемыми запасами пряностей, рыбы и дичи, с великолепными лесами и крупными торговыми портами, приносившими казне Майсура огромные доходы. Однако, чтобы закрепиться на побережье, нужно было взять еще и крепость Пальгхат в семидесяти пяти милях в глубь страны. Пальгхат — важный опорный пункт и военная база Хайдара Али, перекрывал дороги, связывающие Малабар с внутренними районами полуострова, и контролировал обширный район с богатыми землями и густыми тиковыми лесами. В подземельях крепости хранились несметные богатства.

Но как раз в это время пришел муссон...

В начале июня темные тучи, которые угрожающе клубились над Аравийским морем, вдруг ринулись на Малабар и обрушили на узкое побережье могучие ливни. Горные реки вспухли и стремительно понеслись к морю, окрасив его далеко от берегов в мутный глинистый цвет. Муссон перевалил через Западные Гаты и обрушился на Декан, яростно бичуя землю молниями. В природе совершилось великое чудо. Безжизненные, дочерна выжженные скалистые Западные Гаты вдруг оделись в роскошный наряд из нежно-зеленых лишаев и мхов. Буйно зацвели деревья «пламя леса», затопив алой кровью своих цветов все побережье. Для пахарей Декана муссонные ливни были дороже сказочного дождя «нисан», который по слухам идет раз в сто лет и капли которого, попав в раковины улиток, рождают в них бесценный жемчуг.

Но для армии Хамберстона муссон обернулся бедой. От сырости и пронизывающих ветров болели солдаты и сипаи, гибли запасы продовольствия, сырел порох. Выступить к Пальгхату удалось лишь в сентябре.

Оставив в Каликуте тяжелую артиллерию, армия Хамберстона втянулась в опасные горные проходы Западных Гат. Легкие пушки приходилось тащить на себе. Батальоны двигались почти наощупь. От наиров, которые нестройными толпами следовали за бомбейцами, невозможно было добиться вразумительного ответа о расположении крепости. Зная каждое дерево вокруг родных деревень, наиры плохо ориентировались в чужих горах, куда их неизвестно зачем гнали раджи.

После долгого и трудного марша бомбейская армия подошла, наконец, к Пальгхату и остановилась в замешательстве. Мощные стены крепости с зубчатыми бастионами выглядели необыкновенно внушительно. А под ее стенами, стоявшими на естественном пьедестале из несокрушимого гранита, вился глубокий, заросший бамбуком ров, полный отвратительных змей и насекомых. С трех сторон вокруг Пальгхата одна выше другой громоздились сизые горные цепи.

Со смешанным чувством растерянности и злобы Хамберстон осмотрел крепость со всех сторон и не нашел в ней ни единого изъяна. Из бойниц глядели на полковника грозные жерла пушек, отбитых майсурцами у Компании, купленных у португальцев и французов или же сработанных в оружейных мастерских Шрирангапаттинама и Бангалура. Среди них виднелись и гинджаули — местные малабарские пушки из железных полос, стянутых крепкими обручами — одинаково опасные и для врагов, и для своих.

Меж бойниц мелькали белые и зеленые тюрбаны майсурских сипаев. Из-за стен доносились звуки военных команд, певучие призывы муэззина к молитве в положенный час, перезвоны храмовых колокольчиков, рев скота и крики местных жителей, укрывшихся в крепости со всем своим скарбом.

Крепким орешком оказался Пальгхат. Хамберстон попробовал было пойти на штурм, но штурм был отбит так жестко и круто, что он счел за лучшее отступить к морю. Однако не успели походные колонны бомбейцев отойти от крепости, как их настигли майсурские сипаи. Размахивая кривыми саблями и подбадривая друг друга боевыми криками, они с отчаянной отвагой ударили по арьергарду Хамберстона.

Лихую эту атаку удалось отразить лишь с большим трудом. Построившись в каре, бомбейцы отбивались штыками, так как порох безнадежно отсырел. Тем не менее почти весь провиант был потерян, и поспешное отступление бомбейской армии скорее походило на бегство.

Двадцать первого и двадцать второго октября на Западные Гаты во второй раз обрушились тяжелые ливни. Снова вспухли реки. Между гор в низинах образовались непролазные топи. В одной из таких топей пальгхатцы внезапно атаковали наиров, которые отходили вместе с Хамберстоном. Те в панике разбежались, побросав свои длинные ружья и боевые ножи.

Вскоре после ухода Хамберстона к защитникам Пальгхата подошла подмога. С востока донесся глухой гром отсыревших барабанов и пение труб, затем послышался гомон людских голосов и конское ржание. Из-за гор вынеслись всадники, поползли белые колонны сипаев.

Вслед за авангардом подходившего войска показался эскадрон богатырей-соваров на арабских полукровках. В середине эскадрона, под зеленым знаменем с тяжелыми золотыми кистями, гарцевал на белоснежном коне всадник с посадкой великого воина и повелителя многих людей.

— Глядите-ка, Таус! — радостно галдели высыпавшие на стены пальгхатцы, указывая друг другу на белого коня. — Это сам шахзада[78] Типу Сахиб!

При виде знатного всадника фаудждар[79] Пальгхата велел спешно поднять на флагштоке майсурское знамя, а пушкарям палить «салами» в честь прибытия шахзады. И пушки, недавно грозившие бомбейским сипаям, жарко рявкнули салют в низко нависшее небо, окутав стены серым вонючим дымом.

Это был в самом деле Типу. Обеспокоенный Хайдар Али послал его на Малабар, поставив перед ним нелегкую задачу — опрокинуть в море непрошеных гостей. Немалые силы привел с собой шахзада: тысяч двадцать сипаев и соваров, европейский корпус Лалли, обоз с осадными орудиями и несколько батарей легких пушек.

Со всеми своими помощниками, муллами и старейшинами фаудждар Пальгхата поспешил навстречу принцу. Сойдя с коней, все они низко поклонились Типу.

— Добро пожаловать в Пальгхат, шахзада! Сердца твоих усердных слуг полны ликования при виде тебя, о опора трона! — произнес традиционное цветистое приветствие фаудждар.

Окруженный блестящей свитой, шахзада неподвижно сидел на своем Таусе. На нем был иранский шлем с крепкой стрелкой и золотыми ветвями по бокам, вышитый золотом халат. С пояса свисала сабля с драгоценной рукоятью.

— Ты и твои люди показали себя настоящими воинами, — сказал Типу, засовывая за пояс боевые рукавицы. —А Майсур ценит отважных. Пойдемте в крепость...

И Типу, а вслед за ним фаудждар и прибывшие с армией полководцы двинулись по алой ковровой дорожке к воротам Пальгхата, приветствуемые местными жителями, которые успели вернуться из окрестных лесов.

— Я спешил к Пальгхату, чтобы отбросить ангрезов, но ты сам справился с ними, — говорил фаудждару Типу, пытливо рассматривая лежащие под стенами сломанные лестницы, груды камней и обгорелые бревна — следы недавнего штурма. — Слава всем вам! Пусть будут достойно награждены все, кто отличился в бою.

— Будет исполнено, шахзада! — радостно сказал фаудждар.

А вечером, при ярком свете факелов и свеч, состоялся пир в честь прибытия наследника. Слуги раскатали во дворце фаудждара большой дастархан[80]; его уставили блюдами с желтым от шафрана вареным рисом, высокими медными кувшинами с вином, шербетом и чистой водой, серебряными тарелочками со сластями.

— Садитесь, — пригласил Типу полководцев и старейшин. Подавая пример, он первым опустился на ковер. Вслед за ним, придерживая оружие, уселись и остальные. — А ты, отважный фаудждар, садись рядом со мной. Велики ли твои потери?

— Всего полтора десятка человек, шахзада, — отвечал фаудждар. Его так и распирало от гордости при виде того, как Типу своей рукой накладывает ему в тарелку рис и мясо. Многим ли выпадает такая честь! — А ангрезы потеряли множество сипаев и белых солдат. Мои люди напали на их арьергард в узком горном проходе и с помощью Аллаха отбили все пушки и провиант. Ангрезы убегают от Пальгхата голодные и злые...

— Это пойдет им на пользу. Далеко они отсюда?

— Всего в трех-четырех переходах, шахзада. Они отступают к крепости Поннани. Ты найдешь ангрезов по брошенной амуниции и солдатским могилам.

— Что ж, мы этого следа не потеряем.

Типу сидел на ковре, поджав под себя ноги и слегка наклонив вперед широкие сильные плечи. При свете факелов сверкала его досиня выбритая голова. Кусочками лепешки шахзада захватывал горстки риса, клал их в рот и медленно пережевывал янтарные зерна, думая о чем-то своем.

Фаудждар искоса поглядывал на шахзаду. Он казался ему воплощением силы и отваги, этот молодой герой Майсура, непревзойденный наездник, искусный полководец и мастер дерзких конных атак. Слава его гремит по всему Декану, и о нем распевают по городам и деревням бродячие певцы.

— Бомбейскому командиру, как видно, очень хотелось взять Пальгхат, — осмелился нарушить мысли Типу фаудждар. — Он подсылал сюда джасусов, обещая большие деньги за сдачу крепости. Только ничего из этого не вышло.

Типу не спеша повернулся к фаудждару и пытливо посмотрел ему в глаза.

— Командир ангрезов понимает, что Пальгхат — сердце этой части Малабара, — сказал он. — А Малабар богат тиковым лесом и перцем, которыми мы торгуем с Аравией, Ираном и Пегу[81]. Товары эти нынче дороже золота.

Покончив с едой, Типу приложил к губам платок и потянулся за медным стаканом с водой.

— Ангрезы пришли на Малабар, чтобы выручить Мадрас, — продолжал он. — Но мы все равно сорвем с высокой мачты мадрасского форта их паучье знамя...

Когда с ужином было покончено, Типу достал из кармана великолепные английские часы, посмотрел на их черный циферблат и сказал приближенным:

— Уже поздно. Ступайте по частям! Позаботьтесь о том, чтобы сипаи были сыты и хорошо отдохнули. Завтра отправимся в погоню.

Поблагодарив Типу, майсурские полководцы разошлись. Во дворце остался лишь отряд телохранителей шахзады. Пробили отбой барабаны. Пропели вечернюю зорю боевые трубы.

А наутро, когда солнце проглянуло на миг сквозь рваные тучи, просторное поле у стен Пальгхата, где недавно шумел лагерь, уже было пустынным. В нем виднелись лишь гаснущие кострища, следы кольев от военных палаток да пара охромевших быков, которые мирно щипали примятую траву.

Армия Хамберстона отступала от Пальгхата вдоль реки Поннани. Кутаясь в клубы сизых туманов, на нее угрюмо смотрели окрестные высокие горы. Вся в пене и брызгах река с грохотом ворочала камни. Вода в ней была мутно-желтой от мхов и лишайников, в изобилии росших на окрестных скалах. На коротких ночных привалах бомбейские сипаи укрывались в палатках от ливней, прислушиваясь, как вслед за ослепительными вспышками молний гремит небесная канонада, тысячекратно усиленная горным эхом. «Богиня Сита полощет в реке свои прекрасные волосы! — в страхе шептались они. — Хну с них смывает. К добру это или к беде?.. »

А едва занимался рассвет, измученные солдаты и сипаи вновь плелись на запад, скользя по размокшей тропе и спотыкаясь о камни, облепленные изумрудно-зеленым мхом и лишайником. Многие умирали от скоротечных болезней...

Скоро Хамберстона начали теснить авангардные части шахзады. Двигаясь боковыми тропами, они сжимали бомбейцев с обеих сторон. Особенно донимали вражеские пушки. Майсурские канониры все чаще заезжали вперед и открывали меткий перекрестный огонь по отступающим частям. Попытки атаковать их не давали никакого результата. Майсурцы мигом подпрягали сильных быков, и те резво утаскивали пушки в горы.

— Черт-те что! — пожимал плечами Хамберстон. — Откуда такая прыть? Мы несем ощутимые потери...

— Следовало бы ускорить движение колонн, сэр, — заметил майор Абингтон — второй по старшинству офицер в армии.

— Что ж! Отдайте команду батальонным командирам. У Типу, я вижу, великолепный тягловый скот.

— Да, сэр, — подтвердил Абингтон. — В Майсуре есть особая порода сильных тягловых быков — так называемые амрит-махал. Мы видим сейчас этих быков в действии...

Потрепанная армия Хамберстона не шла, а бежала. Лучше всякого приказа солдат и сипаев подгоняли пушечные выстрелы и трескотня мушкетов, которые не смолкали за их спинами.

Со стороны Поннани вернулся отряд скаутов[82], поссланный на разведку брода. Их командир круто осадил коня перед Хамберстоном.

— Река на месте переправы сильно вздулась, сэр, — доложил он. — Пехота не сможет переправиться в брод. Кругом — непролазные болота из-за ливней.

Полковник побледнел.

— Черт побери! Сохранились ли там средства переправы?

— Никак нет, сэр. Все туземные лодки и плоты угнаны, охрана переправы перебита. В Поннани прибыл с подкреплениями полковник Маклеод из Каликута. Завтра он вышлет саперов.

Хамберстон только скрипнул зубами.

— Завтра Типу перетопит всех нас, словно крыс!

Река оказалась союзницей майсурцев. Поздним вечером, сгрудившись у переправы, бомбейцы со стесненными сердцами глядели на отблески бесчисленных вражеских костров, мерцавших в отдалении в ночной мгле. Это майсурские сипаи безмятежно варили ужин, зная, что Хамберстону некуда уйти.

А Хамберстон метался по узкой полоске речного берега. Обычная выдержка совсем оставила его.

— Ищите брод! — кричал он. — В этом наше единственное спасение!

Сипаи раздевались и входили в чернильно-темную клокочущую реку, однако тотчас же выскакивали на берег. Многие из них не умели плавать.

— Послать англичан! — распорядился Хамберстон.

За дело принялись английские солдаты — ядро наемных войск Компании. У Хамберстона их было несколько сот. Солдаты побросали на камни форму и оружие и цепочкой растянулись вдоль берега, ощупывая ногами дно реки. |

И случилось невероятное. Один из гренадеров медленно перешел вброд самый бурный участок реки и встал на противоположном берегу, четким белым пятном выделяясь в ночной темноте. Гренадер тут же вернулся и, не одеваясь, побежал докладывать полковнику.

Тот отер со лба холодный пот.

— Благодарю тебя, боже!

Переправа началась немедленно. Держа над головами связанные в узлы куртки и брюки, мушкеты, боеприпасы и остатки провианта, солдаты и сипаи чередой темных речных духов переходили беснующуюся Поннани. Торопливо строясь на другом берегу поротно, они форсированным маршем направлялись к крепости, стремясь подальше уйти от Типу.

Так была спасена армия Хамберстона.

Наутро, обнаружив, что англичане ушли из-под самого его носа, Типу проклял себя за промедление, тотчас же перешел реку и кинулся в погоню. Однако было уже поздно. Когда его авангард подошел к крепости Поннани, ее ворота захлопнулись за последним солдатом Хамберстона.

Полковник Маклеод, недавно назначенный старшим командиром войск Компании на Малабаре, не терял понапрасну времени. Он значительно усилил подступы к крепости, которую с трех сторон защищали море, река и болота. Поздравив Хамберстона с благополучным прибытием, Маклеод повел его на угловой бастион, чтобы тот мог спокойно поглядеть на майсурцев, от которых без оглядки удирал все последние дни.

Укрываясь за валунами и в складках местности, вплотную подходили к предмостным укреплениям Поннани густые колонны вражеской пехоты. Завязывалась перестрелка. Кое-где на возвышенных местах уже сверкали лопаты майсурских саперов, готовивших позиции для осадных пушек.

Хамберстон покрутил головой.

— Черт побери! — с облегчением произнес он, — Типу раздавил бы меня у переправы, не найди мой солдат вчера ночью брода. У него тысяч двадцать сипаев, не меньше...

Маклеод указал в правую сторону:

— Полюбуйтесь! Легок на помине...

На открытый пригорок невдалеке от крепости вынеслась блестящая кавалькада майсурских и французских офицеров, среди которых резко выделялся всадник на прекрасном белом коне. Взяв у одного из своих спутников подзорную трубу, всадник начал разглядывать стены Поннани.

— Типу! Типу! — закричали на бастионах артиллеристы англичане.

По конной группе тотчас же ударили из пушек. На глазах у обоих полковников Типу властным окриком приказал свите, которая готова была броситься врассыпную, оставаться на месте. Ядра упали неподалеку, подняв к небу фонганы ржавой болотной воды. И лишь только тогда отряд не спеша скрылся из вида.

— Храбрец! — пробормотал Маклеод. — Клянусь честью, возведенные мною предмостные укрепления окажутся как нельзя кстати. А вам, Хамберстон, из осаждающего придется стать осажденным.

Хамберстон хмурился. Он не любил Маклеода, который всегда старался выпятить свою персону среди старших офицеров бомбейской армии.

— Судьба переменчива, — наконец, сказал он. — Впрочем, уйти из-под носа у такого противника — тоже успех.

— Трудно было добираться до Пальгхата?

— Адски! К нему не ходил никто из наших соотечественников. Выручали проводники — малабарские христиане.

Маклеод ухмыльнулся.

— Да! Миссионеры не зря трудились на Малабаре — тут немало христиан. Кстати, у христианских купцов Каликута мне удалось вырвать кое-какие деньги на снаряжение десантных судов и покупку провианта.

Осматривая окрестности Поннани, Хамберстон спросил:

— Скажите, Маклеод, как вообще идут наши дела на Малабаре? Последнее время мне было трудно следить за событиями.

— Дела идут совсем неплохо, — охотно заговорил тот. — Агенты Компании уже заключили массу договоров со здешними князьками, которых в свое время покорил Хайдар Али. Им не терпится скорей обрести прежнюю власть, и они сами приходят к нам за помощью.

Хамберстон пренебрежительно махнул рукой:

— Все равно нам придется полагаться только на своих солдат и сипаев. На Пальгхат со мной ходило несколько тысяч наиров, а что в них толку? Ни малейшего понятия о дисциплине. Действуют вразброд. Ночью их разбил в пух и прах небольшой отряд из Пальгхата:

— Это потому, что они ушли с вами слишком далеко от своих деревень. А у себя дома они дерутся как львы. В лесу им лучше не попадаться — налетят со всех сторон, изрубят и поминай как звали. Если их выдрессировать в нашем духе — получится отличный военный материал...

Хамберстон не мог поддерживать разговор. Лицо у него вдруг позеленело, его стала бить дрожь. Начался очередной приступ болотной лихорадки, подхваченной им еще в Бомбее.

Утром двадцать девятого ноября майсурцы пошли на штурм Поннани. Колонны их быстро пересекли трясину по фашинам и гатям. Придвинулся и корпус Лалли. Затем все четыре штурмовые колонны разом пошли в атаку на земляные укрепления вокруг крепости. Завязались рукопашные схватки.

Защитникам Поннани отступать было некуда — за спинами у них плескалось пустынное Аравийское море, в котором не видно было ни паруса. Роты английских солдат и ветеранов-сипаев отчаянно кидались на майсурцев, и те отходили, непривычные к штыковому бою.

Взять намеченный редут удалось только европейцам Лалли. Переколов всех его защитников, они водрузили на нем знамя Майсура. Положение спас Хамберстон. С криком «За короля, за Британию!» он повел за собой английских солдат.

Несколько минут противники с руганью и проклятьями бились в рукопашную на небольшой площадке редута. Солдаты Лалли отбили англичан, но затем в полном порядке отошли с занятых было позиций. Немало убитых и раненых осталось лежать на редуте.

Защитникам Поннани лишь ценой больших потерь удалось отразить атаки и остальных трех колонн. Поэтому следующим утром Маклеод и Хамберстон были рады видеть на рейде Поннани корабли адмирала Хьюза — командующего всеми английскими военно-морскими силами в индийских водах, который шел с эскадрой из Мадраса в Бомбей. Оба полковника тотчас же отправились на флагманский корабль, где у трапа их встретил сам адмирал.

Тучный, с одутловатым лицом, Хьюз медленно ходил по своей роскошной каюте, то приглаживая парик, то теребя пальцами широкую красную ленту на груди.

— Я заглянул в Поннани узнать, как у вас идут дела, и помочь в случае необходимости, — сказал он. — Из того тяжелого положения, в котором вы оказались, джентльмены, есть два выхода: либо я забираю ваш десант на корабли, либо высаживаю вам в помощь четыреста пятьдесят английских солдат. Больше дать не могу. Каждый европейский солдат сейчас на вес золота. На наши туземные батальоны рассчитывать трудно — им не платили много месяцев. Мадрасская казна пуста...

— Откуда же ей быть полной? Предшественник лорда Макартнея слишком уж ретиво отрясал золотые яблоки, — желчно заметил Хамберстон.

Хьюз промолчал. Полковник Маклеод отставил в сторону бокал, из которого он маленькими глотками с наслаждением отпивал прохладное вино из адмиральских запасов.

— Я предпочел бы второй вариант, сэр, — сказал он, избегая смотреть на трясшегося в ознобе Хамберстона. — Вскоре сюда прибывает новый крупный десант во главе с бомбейским главнокомандующим. В него войдут все английские и туземные солдаты, которых сейчас муштруют в Бомбее. До его прибытия мы как-нибудь продержимся.

Полковник Маклеод давно уже мечтал о генеральских погонах. И сейчас ему представлялся отличный случай доказать, что он их вполне достоин.

— А каковы цели десанта? — спросил Хьюз.

— Расширение театра военных действий и захват богатых приморских городов на Малабаре. Это поможет нам встать на обе ноги и получить средства для дальнейшей борьбы с Хайдаром Али.

Хьюз согласно кивнул головой.

— Ну что ж, отлично! Оставайтесь в Поннани. Четыре с половиной сотни солдат — в вашем распоряжении.

— Спасибо, адмирал! Не оставите ли вы нам немного провианта и вина?

Скуповатый Хьюз замялся:

— У меня на кораблях несколько тысяч матросов и морской пехоты, а провианта — в обрез.

— Поделитесь, адмирал! — твердо сказал Маклеод. — У нас все на исходе — провиант, спиртное, боеприпасы. Лазареты забиты больными и ранеными. Каждый день растет число дезертиров. Все держится на голой дисциплине. А нам противостоит искусный полководец, располагающий крупными силами.

Хьюз молчал.

— Типу ждет прибытия тяжелых осадных орудий, — продолжал Маклеод. — С пустыми желудками нам долго не продержаться.

— Ладно! Даю вам провиант, даю боеприпасы, — сдался адмирал. — Кстати, много ли у вас людей?

— Сущая ерунда. Восемьсот англичан, считая ваших четыреста пятьдесят, тысяча бомбейских сипаев, полторы тысячи сипаев нашего союзника — траванкурского махараджи.

— М-да! Действительно, негусто. Но у вас хорошо укрепленные позиции, джентльмены. Держитесь! Вы отвлекаете на себя большие силы Хайдара Али от Мадраса. А там положение... Адмирал махнул рукой.

На том и договорились. Маклеод и Хамберстон сошли в адмиральский бот, который доставил их в крепость. А с кораблей начали отваливать большие шлюпки, набитые солдатами, провиантом и боеприпасами.

Эскадра Хьюза снялась с якорей и ушла к Бомбею. А осажденные с новой энергией принялись рыть окопы и возводить укрепления, готовясь к отражению решительного штурма. Тяжелой этой работой занимались преимущественно молодые сипаи — козлы отпущения в войсках благородной Ост-Индской компании.

— Наш штурм был отбит лишь из-за неслаженных действий сипайских колонн. Поддержи как следует сипаи моих европейцев — Поннани была бы уже в наших руках, шахзада! — энергично жестикулируя, говорил Лалли. — Штыковая атака венчает дело, а сипаи, как правило, ее не выдерживают!

Типу и Лалли, начальник европейских войск на службе Майсура, оба верхом на конях с прибрежной возвышенности разглядывали крепость. Вокруг по пригоркам и кустам рассыпались совары личной гвардии Типу во главе со своим командиром Саэдом Мухаммадом.

Типу, прищурившись, задумчиво смотрел то на стены Поннани, то на синюю гладь Аравийского моря.

— Я немало думал над этим, Лалли-сахиб, — обратился он к собеседнику. — В единоборстве мои сипаи не уступят никому. И никто в целом мире не отважится на одиночную конную схватку с майсурскими луути-вала[83]. Однако ни те, ни другие не умеют действовать совместно с другими отрядами.

— В этом-то вся беда! — горячо подхватил Лалли. — И еще одна беда — в местных армиях все держится на деньгах. Погиб вождь, и сипаи разбегаются кто куда: они не знают, заплатят им или нет. В европейских же войсках — дисциплина и преданность королю. Падает командир — его место тотчас же занимает младший по чину. И армия сражается, пока есть в живых хоть один офицер...

Типу молча слушал Лалли.

— А кавалерия индийских принцев, — продолжал Лалли, — летит тучей, земля дрожит под копытами. Думаешь — ничто перед ней не устоит. Но если противник не дрогнул, если он готов к отпору — она рассыпается во все стороны, и нет ее.

Лалли посмотрел на Типу: не обиделся ли он?

— Я слушаю, Лалли-сахиб.

— Нужно перенимать европейские методы ведения боя, шахзада! Даже небольшие европейские отряды сильны своей стойкостью, дисциплиной и, конечно, вооружением. Перестройте свою армию, и перед ней не устоит никто.

— Мой отец уже немало сделал, — заметил Типу. — Армия Майсура может теперь потягаться с кем угодно на Декане.

— Это действительно так! Но все победы Майсура над англичанами были одержаны, как правило, при почти десятикратном численном превосходстве...

Лалли был неплохим солдатом. За долгие годы службы в армиях раджей и навабов Декана он приобрел качества настоящего полководца, умеющего отыскать слабое место в боевых порядках противника и искусно обрушить туда могучий удар пехоты или кавалерии. Попав в плен к Хайдару Али, он понравился ему своим истинно галльским остроумием, отвагой и распорядительностью и мало-помалу стал одним из его доверенных людей.

Типу понимал, что Лалли прав. Но так уж повелось в Индии испокон веков, что армии обычно состоят из отрядов наемников и войск вассалов, которые прежде всего думают о своих собственных интересах. А потом — вооружение! У ангрезов такие пушки и мушкеты, каких нет даже у земляков Лалли. Конечно, майсурцы сами умеют делать пушки, но еще больше приходится их закупать у франков и португальцев.

— И наконец, флот, шахзада! — продолжал Лалли. — Несколько дней назад корабли Компании бросили якоря у Поннани. Там, на чужом рейде, англичане чувствовали себя как дома, ибо знали, что у Майсура нет флота.

— Да. Все это так, — согласился Типу. — Нам необходимо учиться у европейцев военному искусству, умению лить пушки и делать хорошие мушкеты. А что касается флота, то ангрезам недолго осталось безнаказанно крейсировать у наших берегов. В Мангалуре, Онуре и Каннануре мой доблестный отец заложил могучие боевые корабли. Вы слышите, Лалли-сахиб?

— Да, шахзада. Ваш отец — замечательный человек. Не в пример другим он не проводит время в лени и роскоши, не морит своих сипаев голодом и не слушает на сон грядущий сказки глупых старух. В майсурской армии все крепче, надежнее и разумнее, чем в армиях других деканских владык. Поэтому я и служу вам...

Лалли не кривил душой. Грубоватый, бесстрашный наемник, он верой и правдой служил Хайдару Али, и Хайдар Али доверял ему. Вот и сейчас тоже не случайно послан Лалли в подмогу молодому наследнику.

Типу проводил целые дни у стен Поннани. Вместе с Лалли и другими майсурскими полководцами он намечал пути, которыми вскоре пойдут штурмовые колонны. По вечерам Типу и Лалли подолгу сидели над планом крепости. Когда наступала пора уходить к себе, Лалли с трудом вставал с ковра, кряхтя от боли в ногах и пояснице. Типу сдержанно улыбался.

— Что поделаешь, мой шахзада! — смущенно оправдывался франк. — В Индии я пережил немало тяжелых сражений. Ко многому привык. Перец ем теперь не морщась. Говорю по-персидски и на дакхни. Но сидение на ковре! Увы! Этот враг непобедим. Когда я встаю с ковра, мне кажется, будто меня хватили палкой по пояснице. К тому же чертовы обозники разломали мое любимое походное кресло!

— Ничего, Лалли-сахиб, — утешал его Типу. — Если будет Аллаху угодно, чтобы мы взяли Поннани, тогда вы сможете подобрать в багаже ангрезов отличное новое кресло. Итак, все готово к штурму?

— Да, все готово. Тяжелые орудия на местах. Штурмовые лестницы — тоже. Осталось развести войска по исходным позициям. Осечки на этот раз, я думаю, не будет.

— Что ж, отлично. Скоро и начнем.

Однако судьбе было угодно распорядиться иначе. После недельного безостановочного перехода через весь Декан в лагерь прибыл харкара. Когда изнуренный тяжелым пробегом верблюд подогнул длинные ноги и с жалобным ревом лег на брюхо возле палатки Типу, харкара уронил пику и не слез, а рухнул с седла — так у него затекли ноги. К нему уже спешил Саэд Мухаммад с десятком своих людей.

— Важная депеша от бахадура![84] — прохрипел харкара. — Доложи шахзаде!

Саэд Мухаммад кинулся в палатку Типу и тотчас же ввел туда гонца. Харкара, достав из сумки металлическую трубку с запечатанной в ней бумагой, коснулся ею лба и обеими руками передал Типу. Тот с удивлением и тревогой смотрел на всклокоченного вестника. Харкара прибыл, как видно, в великой спешке и был до предела измучен. Тюрбан его и одежда были в густой пыли.

— Что такое?

— Джахан панах велел мне не останавливаться в пути и передать письмо только тебе, шахзада, и больше никому. Вот оно! Я берег его пуще глаза...

Нетерпеливым жестом сорвав с трубки личную печать Хайдара Али, Типу выхватил свиток, резко расправил его и впился глазами в строки. Лицо у него вдруг стало пепельно-серым. Одинокая слеза поползла по щеке к смоляным усам. Весь он как-то сразу постарел и осунулся.

— Что случилось, шахзада? — спросил пораженный этой переменой Лалли, который минуту назад спокойно беседовал с Типу. Видеть Типу плачущим ему довелось всего два или три раза, когда тот у края могильной ямы или у погребального костра навсегда прощался с ближайшими и преданнейшими сподвижниками.

Типу медленно повернул к франку искаженное лицо. Широкая его грудь содрогалась. Руки машинально скатывали бумагу в свиток.

— Несчастье... — проговорил он глухим голосом. — Мы снимаем осаду и завтра утром выступаем в Читтур.

Это был приказ. Лалли тотчас же вышел из палатки, догадываясь в чем дело. Ему предстояла масса хлопот.

Весть о смерти Хайдара Али застигла Типу врасплох. Конечно, он знал, что последнее время отца мучил сартан и что болезнь обострилась за время войны в Карнатике. Но чтобы он умер — в это нелегко было поверить!

Типу развернул свиток и еще раз прочитал заключительные строки послания: «... скорей возвращайся к главной армии. Меня уже не будет в живых, и один Аллах знает, что могут натворить в твое отсутствие люди, желающие воспользоваться моей смертью». Умирая, Хайдар Али нашел в себе силы дать ему совет, которому он должен немедленно последовать.

До самого похода просидел Типу в одиночестве в своей палатке, погруженный в глубокое раздумье. Саэд Мухаммад, который сунулся было доложить о чем-то шахзаде, осторожно прикрыл полог и решительно запретил беспокоить своего господина.

Типу вспоминал отца. Суровый Хайдар Али заботился о нем. Сам не умея ни читать, ни писать, он приставил к нему хороших учителей. Посадил маленького Типу в седло своего боевого коня, а потом брал его в опасные военные экспедиции, приучая к тяготам походной и боевой жизни...

Лагерь вокруг палатки шахзады гудел, как потревоженный улей. Сипаи и совары готовились в дорогу: чинили разбитые сандалии, поправляли белые на проволочных каркасах тюрбаны, латали куртки и брюки, точили клинки и чистили мушкеты. Иные варили немудреную солдатскую кашицу из темных зерен «раги»[85], по очереди пекли на раскаленных железных листах доса — рисовые лепешки. Путь предстоял нелегкий. Однако все они побросали свои дела, чтобы посмотреть на то, как по улицам палаточного города пронеслась на взмыленных конях новая группа вестников во главе с Маха Мирза Ханом.

Маха Мирза Хан и его люди спешились перед железным заслоном телохранителей, и Саэд Мухаммад тотчас же повел Маха Мирза Хана к шахзаде. Тот встретил его, спокойный и суровый. С непроницаемым лицом шахзада принял и прочитал депешу Пурнайи о том, что сам Пурнайя, Кишан Рао, Мир Садык и другие государственные деятели и полководцы образовали в отсутствие Типу временное правительство. В высших интересах государства они держат смерть Хайдара Али в строжайшей тайне и продолжают вести дела от имени покойного наваба.

Как и Хайдар Али, Пурнайя просил Типу прибыть в Читтур как можно скорее, чтобы злонамеренные люди не вызвали волнений, смертельно опасных во время войны с коварным и сильным противником.

От себя лично Маха Мирза Хан заверил Типу, что главная армия, полководцы и правительство Майсура преданы ему.

— Не мешкай, шахзада! — сказал он под конец. — Ставь ногу в золоченое стремя и спеши в Читтур. Тебя ждут слава и победа!

На рассвете большой отряд майсурской армии во главе с Типу двинулся в обратный путь. От быстроты его марша зависела судьба Майсура и, может быть, всего Декана.

Этим же утром солдаты и сипаи Маклеода, которые не смыкая глаз бдительно охраняли подступы к Поннани, удивились, не обнаружив легкой майсурской пехоты, без устали наблюдающей за работой саперов. Английские скауты осторожно двинулись к майсурскому лагерю. Стоявший посредине его большой шатер Типу с зеленым знаменем исчез — словно его никогда и не было. Армия противника заметно уменьшилась и была в каком-то странном замешательстве.

Часом позже, изумленный и обрадованный, Маклеод слушал доклад скаутов о том, как вдали, следуя изгибам горных дорог, ломаными белыми линиями уходит ощетинившаяся штыками и пиками большая колонна вражеских войск.

Типу с непонятной стремительностью двигался на восток, оставив у Поннани с десяток тысяч сипаев во главе с одним из своих командиров. И как это было недавно с Хамберстоном, Маклеод облегченно вздохнул и, не понимая еще в чем дело, горячо возблагодарил бога за избавление от тяжких испытаний.

Богат и прекрасен Майсур. Много в нем плодородных долин с россыпями валунов, ласковых синих озер и рек. Вершины гор увенчаны седыми крепостями. В густых лесах никем не считанные и не пуганные, бродят стада слонов, оленей, кабанов и буйволов. А ночами там наводит ужас на все живое хриплый рык тигров.

Не обижен Майсур и водой. В положенные сроки густые муссонные тучи щедро изливаются грозовыми дождями. По груди его течет Кавери — великая река Декана. Кавери пробивает себе дорогу в непроходимых лесных зарослях, низвергается с круч, спеша выбраться поскорее на равнины Майсура, где она течет мимо древних городов, среди плодородных полей, на которых трудолюбивые пахари кидают драгоценные зерна в щедрую землю.

И воздух в этой стране всегда чист и приятен...

По мягкой пыли майсурских дорог уже который день все шли да шли бхат и его племянник. Выйдя из Читтура, они поднялись по горным перевалам на каменное майсурское плато, пересекли его и теперь были недалеко от Шрирангапаттинама.

Земля в ту пору была дивно хороша. Стояла мягкая прохлада. Качая темно-зелеными кронами, кокетливо гляделись в воду каналов пальмы. На окрестных полях работали крестьянки, а их мужья и сыновья молотили на токах зерно или отвозили в деревни тяжелые желтые снопы.

Кормиться в Майсуре легко. Здешние крестьяне добры и хлебосольны. Почему не накормить прохожих людей, если самим хватает и зерна, и молока!

Бхату и племяннику часто встречались группы богомольцев, мелкие отряды, спешившие к армии Хайдара Али. Нередко видели они на дорогах беженцев из Карнатика. Беженцы рассказывали страшные истории о белых шайтанах, которым их наваб — Мухаммад Али отдал на откуп свою страну. Не выплатишь налога белому откупщику, так он отнимет корову, быков, арбу и дом. А нет их, так велит привязать крестьянина к дереву и бить кнутом, загонять ему под ногти бамбуковые шипы или прижигать пятки каленым железом. Чтобы выпытать, где крестьянин спрятал последнюю корзину с зерном, у него на глазах казнили детей, на грудь жене сажали ядовитых скорпионов, от укусов которых чернеет лицо, а тело сводят ужасные судороги...

Бедняки с завистью смотрели на цветущие поля Майсура.

— А наши-то поля заросли чертополохом и кустарником, — говорили они со вздохом, — вытоптаны солдатскими ногами, выжжены огнем. Колодцы наши опоганены, завалены трупами да дохлой скотиной. Деревни разорены. В развалившихся домах ухают по ночам нечистые птицы. Разорил нас наваб с его ангрезами!

Беженцы жили надеждой, что Хайдар Али разрешит им поселиться в Майсуре. До них доходили слухи, что Хайдар Али зовет народ в свою страну. А крестьянина и на голом месте посади, так он вскоре обрастет мясом, скот заведет, рис вырастит — только дай ему подняться немного на ноги!

Бхат все чаще пускался в длинные рассказы о Хайдаре Али и Типу, о славных боевых делах майсурцев, о коварных ангрезах. И сегодня тоже, едва они затоптали костер, отправляясь в дорогу, как бхат уже завел историю:

— Смелый всегда удачлив, Хасан. Вот и Хайдар Али тоже. Полжизни был он простым наиком. А когда началась война в Карнатике и хитрец Мухаммад Али пообещал майсурскому далаваи[86] Нанджараджу город Тируччираппалли, если он поможет ему победить франков, тогда показал Хайдар Али свою удаль. Отвел он смерть от Нанджараджа. И себя тоже не обидел — отбил у врага двух верблюдов с казной и припрятал их. Припрятал еще триста добрых коней, пятьсот мушкетов...

Отблагодарил Хайдара Али Нанджарадж — назначил его фаудждаром крепости Диндигал. И за пять лет накопил Хайдар Али тьму денег и сил. Франки ему в Диндигале порох делали. Свои у него и пушки (и сипаи появились. Народ у него был сыт, обут и одет. А в майсурской казне ни гроша — все ушло на дурацкую войну в Карнатике, в которой остался Нанджарадж с носом, потому что не отдали ему Тируччираппалли.

Тем временем ворвались в Майсур сперва маратхи, а потом хайдарабадцы. Едва от них откупились. А своим сипаям платить нечем. Явился тогда из Диндигала Хайдар Али, рассчитался с сипаями, уплатил все долги. А вскоре он занял место Нанджараджа и сам стал править Майсуром. Вот каков Хайдар Али!

Долгим был рассказ бхата об удивительной судьбе Хайдара Али, о заговорах и интригах его врагов и завистников. Круто расправлялся с ними Хайдар Али, ловко распутывал их хитрости. Наконец, бхат заметил, что Хасан его почти не слушает.

— Что молчишь, Хасан? — спросил он. — Может, ты заболел или у тебя тяжелая дума на сердце?

Хасан и вправду загрустил. Вспомнились ему родная деревня Чампака и мать. Лежит сейчас мать на деревенском кладбище под одиноким голым деревом, на котором серые грифы чистят клювы и высматривают добычу.

— А о чем говорить-то? — нехотя спросил он.

— Мало ли о чем могут говорить путники, чтобы скоротать дорогу. Не будь таким молчальником, как вон тот...

И словоохотливый бхат с укоризной кивнул на шагавшего впереди плечистого молодца с черным одеялом на плече. Они давно уже растеряли попутчиков, с которыми вышли из Читтура, а с этим человеком почти все время шли рядом, рядом разжигали вечерами костры, но странный попутчик так ни разу и не обмолвился с ними даже словом, что возмущало бхата.

— Палка ему дороже разговора с бывалыми людьми! — ворчал он про себя. — Ложится спать, так кладет ее рядом — словно это молодая жена. Что, как не поучительная беседа, делает человека мудрее?

Убедившись, что на Хасана нашла грусть и что разговора с ним не получится, бхат со вздохом замолчал, а потом замурлыкал старинные стихи о Майсуре:

Мурти, который не доходя до Шрирангапаттинама отстал от бхатаи его племянника, прошел в город через северные Водяные ворота: там было меньше народа. Спустя некоторое время он появился возле храма Шри Ранги. Голова у него была досиня выбрита, и одет он был совсем по-другому.

Возле приземистого темного гопурама было полно прокаженных, нищих и паломников. Отбиваясь от них, Мурти вошел в храм. Перед алтарем молился высокий седой жрец с белыми полосами на лбу. Мурти прилег рядом с ним на теплых камнях и прошептал:

— Важное письмо для махарани...

Жрец словно ничего и не слыхал. Закончив молитву, он неторопливо пошел к выходу. Мурти последовал за ним. Через полчаса оба они оказались на площади в центре города, у старого дворца Водеяров. Веранда дворца была затянута широкими полосами разноцветных тканей. У заднего входа перед ними скрестили пики два чернобородых стражника.

— Кто такие?

Жрец указал на Мурти:

— Это джетти — новый банщик при семье махараджей.

Сипаи зорко осмотрели мощную фигуру Мурти и не спеша убрали пики. Великие любители смотреть на поединки гладиаторов — джетти, что происходят по праздникам перед дворцами Водеяров и Хайдара Али, сипаи отлично знали, что джетти с незапамятных времен служили еще и банщиками при Водеярах. Знали они также и то, что не один член правящего рода пал от руки подкупленного джетти, когда во время омовения тот внезапно резким движением свертывал голову жертве, ломая шейные позвонки.

Жрец прошел по коридору, в котором толпились приживальщики и челядь, и стал перед дверью, ведущей во внутренние покои.

— Тс-с-с! — приложил к губам палец страж у двери. Махарани молится и размышляет. К ней нельзя...

Жрец и Мурти беспрекословно повиновались.

За дверью, в роскошно убранной комнате, сидела на ковре еще молодая красивая женщина. Неподвижный взгляд ее был устремлен на темную статуэтку, по бокам которой курились палочки агрбатти[93], источавшие сладкий дурманящий аромат. Она сидела так уже не один час, погруженная в глубокие раздумья.

Это была Лакшми Аннаманни — махарани Майсура.

Двадцать два года назад юная Аннаманни — дочь киладара крепости Тируччираппалли, вместе с еще одной девушкой была выдана замуж за Кришнараджа Водеяра, когда у того умерла жена. Кришнарадж Водеяр, слишком слабый душой и телом, не мог и мечтать о борьбе с Хайдаром Али. Мало чем отличался от него и нынешний махараджа — Чамрадж Водеяр VIII. И Лакшми Аннаманни, женщина непреклонной воли, наделенная на редкость гибким умом, мало-помалу стала душой интриг и заговоров против Хайдара Али, которые без конца плелись во дворце махараджей.

Все эти годы в махарани жила жажда мести. Она неустанно молила бога Вишну, чтобы тот ниспроверг узурпатора Хайдара Али. В своей молельной комнате, глядя на лежащую на боку фигурку божества — точную копию идола в храме Шри Ранги, — махарани нередко в исступлении шептала: «Восстань же, наконец, великий Вишну! Пробудись ото сна! Порази Хайдара Али и его семью стрелами гнева за оскорбление моего древнего рода! Ввергни в огонь, затопи водой дерзкого наика за унижение Водеяров, за то, что он посмел отнять у них власть и самодержавно править Майсуром!» Однако Вишну был глух к этим страстным призывам. И словно злой рок преследовал Водеяров. Все попытки свергнуть Хайдара Али оказывались тщетными. Мыльными пузырями лопались заговоры. Хайдар Али был неуязвим.

О, как ненавидела Лакшми Аннаманни презренного наика! Выглядывая тайком из-за занавесей, она видела, как в стоящем напротив дворце Хайдара Али кипит жизнь, как к его порогу прибывают гонцы со всех концов государства. Еще больше негодовала махарани, видя, как Хайдар под приветственные клики народа поднимается по лесенке на слона, отправляясь в очередной военный поход. Все нити управления Майсуром сходились к нему, а не к ее дворцу. И махарани, задыхаясь от ненависти, лихорадочно изыскивала все новые и новые пути свержения узурпатора.

Хадар Али не считал нужным уничтожать Водеяров. Зная о древней слепой преданности майсурцев Водеярам, он не желал восстанавливать народ против себя. Да и зачем? Он был регентом и далаваи. Вся власть была сосредоточена в его руках, хотя государственные дела он вел от имени махараджей.

Поэтому Водеяры могли спокойно жить в Шрирангапаттинаме. Поэтому в дни досехры[94] махараджа Чамрадж Водеяр VIII, восседая на своем мишурном троне, мог наблюдать с веранды дворца, как мимо проходят майсурские войска и пышные процессии. Сипаи и народ кричали Чамраджу слова преданности. Сам Хайдар Али складывал к его ногам очередные военные трофеи. Но махараджа был лишь жалкой игрушкой в руках узурпатора. Сипаи Хайдара Али стерегли все входы и выходы его дворца. Водеярам принадлежали какие-то жалкие сто тысяч хунов — доход от их личного джагира[95], а не вся казна.

При народе Хайдар Али низко кланялся махарадже, но, раскрыв очередной заговор против себя, он с таким холодным презрением выговаривал ему, словно тот был провинившимся мальчишкой. И махарадже не оставалось ничего, как молча глотать оскорбления да мысленно жестоко казнить дерзкого наика.

Порой, помимо своей воли, махарани восхищалась успехами Хайдара Али на полях битв, его дипломатическим талантом. На ее памяти майсурские сипаи, которым истощенная казна не платила по многу месяцев подряд, не раз толпами приходили к дворцу Водеяров, проникали во внутренние покои и даже в спальню самого махараджи, требуя уплаты жалованья. Это было невероятным унижением для правящего рода. При Хайдаре Али такого не случалось ни разу.

И сам Майсур расцвел и окреп. Жить в нем стало легче и безопаснее. Маратхи и войска низама, которые раньше то и дело подступали к стенам города с требованием уплаты старых долгов, боялись армии Хайдара Али. Казна была полным-полна. В тихом доселе Шрирангапаттинаме ключом била жизнь — он становился поистине столичным городом. На острове вырастали дворцы, разбивались прекрасные сады. Окрестности расцветали. И все — благодаря узурпатору.

Хайдар Али не разрешал Водеярам выезжать за пределы города, и они могли встречаться с верными людьми лишь в старинном храме Шри Ранги. Чернотелый идол мог бы, вероятно, немало рассказать о том, сколько раз собирались у его алтаря заговорщики, сколько планов уничтожения Хайдара Али замышляли они и какая лютая ненависть клокотала в их сердцах. Право, не бога Вишну, созидателя и охранителя, почитали эти люди, а свирепую богиню Кали или самого бога смерти Яма.

Но вот как будто бы блеснул луч надежды для Водеяров. Из далекого Читтура купец Шетти прислал гонца с известием о болезни и возможной смерти Хайдара Али. Махарани ликовала: «Наконец-то! Старая хитрая собака издыхает!» И в ее красивых, подведенных каджалом[96] глазах впервые засверкали торжество и жестокая радость: «О Вишну! Наконец-то ты услышал мои молитвы!»

Между тем с Малабара спешно прибыл новый фаудждар Саэд Мухаммад — бывший начальник личной гвардии Типу. Все поняли в столице, что Хайдар Али свел последние счеты с жизнью. По городу поползли тревожные слухи. Невесть откуда взявшиеся кликуши начали предвещать конец мира...

Самое бы время для решительных действий! Но Саэд Мухаммад железной рукой быстро навел порядок в столице. Караулы у дворца Водеяров были утроены, и махарани оказалась отрезанной от всего мира. Не в силах предпринять что-либо, она рассчитывала на приход маратхов, низама или англичан, с которыми была в деятельной переписке. Все последние дни она провела в напряженном ожидании вестей. И вести эти, как всегда, пришли из храма Шри Ранги...

Слуга доложил, что главный жрец храма Шри Ранги явился с важной новостью. Через минуту жрец и Мурти распластались на полу перед легкой занавеской, за которой сидела махарани. Древний запрет не позволял ей появляться перед мужчинами.

— Поднимитесь! — властно приказала махарани. — Рассказывай, Мурти.

Джетти, встав на одно колено, заговорил:

— Я прибыл сегодня из Мадраса от твоего верного прадхана[97] Тирумаларао, махарани. Он велел доставить тебе важную бумагу, которая, по его словам, дороже Кох-и-Нура[98]. Я нес ее в бамбуковом посохе. Вот она!

И Мурти с поклоном передал махарани тугой свиток с сургучной печатью канцелярии Мадрасского президентства. Махарани приняла свиток, проверила, целы ли печати, и, не вскрывая, положила рядом.

— Хорошо! Что говорил Шетти?

— Шетти говорил, что дни Хайдара Али сочтены. Вазиры Пурнайя, Мир Садык и Кишан Рао твердят, что наваб поправляется, но все это только для отвода глаз и успокоения армии...

На смуглых щеках махарани вдруг пробился румянец. Надежда горячей волной прилила к ее сердцу.

— Ты был в хайдаровом лагере, Мурти. Скажи, помнят ли сипаи Майсура о своем законном господине?

У Мурти захватило дух, однако он сумел сказать вполне искренним тоном:

— Помнят, махарани. Им надоело служить Хайдару Али. Они все с Чамраджем Водеяром...

Махарани испытующе поглядела на него.

— Что ж! Как бы там ни было, я довольна тобой, Мурти. Не однажды отправлялся ты в Мадрас и Бомбей, в Пуну и Хайдарабад и всегда верно выполнял все наши приказы...

Махарани протянула руку к красивой резной шкатулке и достала из нее небольшой туго набитый кошелек.

— Вот награда за твою верность. Ты уже стареешь, и тебе нелегко будет биться с молодыми джетти на аренах столицы. Ступай! Нужно будет, я пошлю за тобой...

Прижимая к груди кошелек, Мурти попятился к двери и исчез. После его ухода махарани обратилась к жрецу:

— Может, пора его уничтожить? Он слишком много знает.

— Не стоит, махарани. Он предан тебе, словно собака, и не выдаст даже на плахе.

Махарани принялась за свиток, из которого на колени ей выпали два плотных густо исписанных листка бумаги. По мере того как махарани читала эти листки, на лице ее отражались то радость и надежда, то сожаление и разочарование.

— Вот он — договор с Компанией о восстановлении Водеяров на троне Майсура! — сказала она, указывая на листки. — Губернатор согласен поддержать нас. Теперь дела пойдут по-иному! Ты помнишь, как бесплодно оканчивались все наши попытки опрокинуть Хайдара Али? Сколько раз возвращались ни с чем наемные убийцы, устрашенные бдительностью охраны Хайдара Али! Сколько заговоров было открыто его джасусами! Семнадцать лет назад мы призвали маратхов, чтобы они разбили узурпатора. Хайдар Али был разбит, но он сумел перехитрить пешву Мадхава Рао и заставил его подписать мир. В первую войну с Компанией мы ожидали, что ангрезы, маратхи и низам общими силами уничтожат Хайдара Али. Но он победил их всех, а ангрезов принудил к позорному миру. Он даже развесил на дверях мадрасского форта карикатуры на губернатора. И ангрезам ничего не оставалось, как проглотить оскорбление. Годом позже мы снова пытались натравить на него маратхов, но он чуть не повесил за это нашего верного прадхана Тирумаларао, и тот едва сумел бежать в Мадрас. Сколько неудач!

— Да, махарани, — качнул головой жрец. — Будем молиться, чтобы было покончено с этой мусульманской семьей. Хайдар Али был хитер, как лиса. Его можно было разбить на поле боя, но не обмануть. А с Типу справиться будет легче. Он молод и не так опытен в интригах. Думается, с помощью ангрезов его удастся в конце концов затравить, словно зверя на охоте...

— На это я и рассчитываю. Я обещала губернатору Макартнею четыреста тысяч золотых пагод[99] за взятие Шрирангапаттинама. Кроме того, обещала джагир, приносящий ежегодно сто тысяч золотых пагод, — махарани улыбнулась. — Помнишь ты притчу о лягушке, которая, желая спасти своих детей от поселившейся рядом змеи, приманила к змеиной норе мангуста? Она наловила рыбы и разбросала ее от болота до змеиной норы. Поедая рыбешек, мангуст добрался до змеи и растерзал ее. Так и я. Я усыплю золотом всю дорогу от Мадраса до Шрирангапаттинама, чтобы ангрезы пришли и покончили с богопротивными мусульманами!

Красивое лицо махарани исказила гримаса ненависти. Ее руки судорожно сжались и разжались, словно она душила своего лютого врага.

Умудренный опытом и годами жрец молча слушал махарани и думал про себя: «Смотри, моя махарани! Мангуст может разорвать и саму лягушку!» Однако он не сказал ничего. Не дело путаться под ногами боевых слонов, когда их стравливают на потеху толпе. Одурманенные бешеные слоны и не заметят, как сомнут неосторожного смельчака! По правде говоря, брахманам отлично жилось и при Хайдаре Али. Хиндуистские храмы он не трогал, а брахманов не облагал налогами. От имени наваба храму то и дело преподносились богатые дары. Хайдар Али был не дурак. Он знал, что брахманы — большая сила! Не глупее Хайдара Али и его наследник Типу. Но если Водеяры изгонят мусульман — брахманы все равно не окажутся в накладе...

— Ангрезы падки на золото, — продолжала между тем махарани. — Ради него они пойдут на все.

— Что же они собираются делать сейчас? — спросил жрец.

Лицо махарани омрачилось:

— Видимо, ничего. У Компании мало сил — Хайдар Али основательно ее измотал. И когда они придут к Шрирангапаттинаму — неизвестно. Но я все равно буду ждать их прихода — хоть десять, хоть двадцать, хоть сто лет, чтобы дождаться гибели семьи ненавистного узурпатора!

Жрец придвинулся ближе к занавеске.

— Кто знает, махарани. Возможно, все решится вскоре и без ангрезов. Тебе известно о заговоре, который зреет в столице. Заговорщики — люди самого Хайдара Али, они все занимают высокие посты. И большинство их — хинду. Они помогут Водеярам снова утвердиться на троне Майсура. Только подожди немного...

— Ждать! Опять ждать! — стоном вырвалось из груди махарани. — До каких же пор? Кажется, можно умереть от ненависти...

А про себя подумала: «Еще одна банда узурпаторов! Как бы не так! Лучше иметь дело с ангрезами, чем с хитрыми вазирами, которые спят и видят, как бы захватить место издохшего Хайдара Али...»

Жизнь в лагере у Читтура шла своим чередом. С пяти часов утра майсурские сипаи маршировали на временных плацах и атаковали никем не занятые пригорки. Раз в неделю к Мадрасу отправлялись летучие отряды кавалерии.

В положенный срок войскам было выдано жалованье. У палатки мир-бахши — главного казначея армии — нетерпеливо ждали своей очереди оживленные командиры. Мир-бахши дотошно проверял наличие людей в частях, придирчиво опрашивал своих помощников — верно ли говорят командиры, и по его знаку сараф[100] вытаскивал из сундука увесистые мешочки с деньгами.

Иные из командиров, выйдя из палатки, ругались и поминали шайтана — мир-бахши трудно было провести. Хайдар Али так организовал выдачу жалованья, что разжиться за счет казны было невозможно.

В своих частях командиры созывали сипаев и соваров, и те толпились вокруг ковра, на котором лежали драгоценные мешочки. Это — самое счастливое время в армии! А каких только денег не было в этих мешочках! Мадрасские рупии, древние виджайянагарские варахи, старинные голкондские хуны, фанамы и даже венецианские цехины, высоко ценимые на Малабаре. Немало было и других монет, которые остались со времен давно исчезнувших государств.

Сипаи и совары взвешивали монеты на ладони, щелчком подкидывали их вверх и слушали звон, надкусывали края. Кто его знает! Времена нынче лихие. Мало ли ходит по свету фальшивых денег, которые ни за что не возьмет многоопытный торговец... И лишь убедившись, что монеты настоящие, майсурские воины завязывали деньги в длинные полосы холста и обматывались этими полосами, пряча их под рубахами. Так надежней!

Возле лагеря день и ночь шумел многолюдный базар. К шатру Хайдара Али подлетали курьеры и потом скакали обратно с приказами по войскам. Аккуратно отписывались ответы на письма многочисленных дворов Индии. Шла переписка с властями в Шрирангапаттинаме.

Словом, все было как обычно. Однако внимательный наблюдатель заметил бы, что в армии зародилось сомнение. То один, то другой сипай, взглянув на зеленый шатер, со вздохом задумывался, хотя там не видно было никаких изменений. Вокруг шатра постоянно толклись гренадеры и изнывающие от безделья французские гусары Будело — почетная охрана при Верховной ставке.

Армия давно не видела своего вождя — в этом было все дело! Раньше Хайдар Али постоянно находился у всех на виду. Он отлично помнил имена ветеранов, вместе с которыми ему доводилось воевать лет двадцать назад. И нередко случалось, что на параде или в походе Хайдар Али вдруг останавливался со своей блестящей свитой перед какой-нибудь военной частью и, назвав по имени старика сипая, у которого давно уже побелели волосы, а продубленное ветрами, солнцем и дождями лицо было изборождено глубокими морщинами, расспрашивал, здоров ли он и доволен ли жалованьем и службой. Затем следовала какая-нибудь крепкая шутка, от которой сипаи и свита покатывались со смеху, и Хайдар Али ехал дальше, а сердца сипаев были покорены, и они готовы были идти за Хайдаром Али в огонь и воду.

На виду у всех Хайдар Али вершил и государственные дела. Любо было смотреть, как, сидя под навесом шатра, он слушал мунши, которые чуть не хором! читали ему письма соседей-государей, и как он тут же диктовал им ответы на нескольких языках, поражая присутствующих быстротой принятых решений и их обдуманностью. Нередко Хайдар Али уходил в особое отделение шатра с двойными стенками, чтобы выслушать только что продиктованное письмо. Убедившись, что в письме все правильно, он прикладывал к нему перстень с большой персидской буквой «Х». Скатанное письмо вкладывалось в короткую медную трубку, и Хайдар Али запечатывал ее перстнем-печатью. А через минуту от палатки уже скакал нарочный.

Устав от дел, Хайдар Али устраивал бои слонов, баранов и тигров или же вызывал храбрецов подраться с медведем, а сам сидел наготове с мушкетом. Если бойцу приходилось плохо, он без промаха укладывал зверя наповал.

Как бы ни шли дела, раз или два в неделю Хайдар Али непременно ездил на охоту. Участники охоты гурьбой скакали по окрестным лесам и долинам. Всяк норовил блеснуть перед Хайдаром Али удалью, ибо было известно, что он отмечает хороших охотников. Кто смел и упорен на охоте, тот не оробеет и на бранном поле!

Хайдар Али сам водил на поводке охотничьих гепардов «чита». Могучие звери бежали рядом с храпящими конями, низко опустив бульдожьи морды. Стальные мускулы хищников так и ходили под алыми попонами. На головах у чита — колпаки. Дерни за особую веревочку — колпак надвинется на глаза свирепому зверю, и, ослепнув, смирится чита. Гепарды, от которых не могло уйти ничто живое в поле, боялись Хайдара Али. Они чувствовали мощь его десницы и ластились к нему, словно собаки...

А вечерами, глядя на танцы красивых девушек, слушая красноречивых поэтов, которые славили наваба, Хайдар Али замышлял новые военные экспедиции, советовался с военачальниками и вазирами, вникал во все дела, касавшиеся его любимого детища — армии. И ничто не проходило незамеченным мимо его бдительного взора — вплоть до веревок к сипайским палаткам!

Таков был Хайдар Али. Таким привыкла его видеть армия. И долгое затворничество вождя вселяло тревогу и неуверенность в сердца командиров и сипаев.

Больше всех волновались старшие кавалерийские и пехотные начальники. Смерть Хайдара Али сделала бы неизбежными значительные перемены в армии и государстве, и легко можно было бы потерять положение, завоеванное ценой долгих лет службы, геройских подвигов и пролитой крови. У наследника — свои доверенные люди, свои любимцы. Как-то он поступит?

В лагере шептались, что арестованы главный казначей Шамс уд-Дин и сипахдар[101] Мухаммад Амин, под началом у которого было четыре тысячи соваров. Обоих вдруг вызвали в шатер наваба, и оружейники тотчас же набили им на руки и ноги колодки. Той же ночью их увезли в Шрирангапаттинам...

Слухи, один тревожнее и фантастичнее другого, ползли по лагерю, и послы соседних государств, давно не видевшие Хайдара Али, в смятении не знали, что делать: то ли еще немного подождать, то ли слать гонцов к своим правителям с известием о кончине грозного владыки Майсура?

Каждое утро к зеленому шатру сходились вазиры, полководцы и иностранные послы. Принимал их обычно Пурнайя.

— Как здоровье джахан-панаха?[102] — в один голос спрашивали послы, с надеждой глядя на главного вазира. Но лицо Пурнайи было непроницаемо.

— Джахан-панах поправляется.

— А скоро ли можно будет его увидеть?

— Будем надеяться, что скоро, — невозмутимо отвечал Пурнайя, и послы спешили к себе в палатки строчить письма с предположениями и догадками своим правителям, которые спали и видели тучные земли Майсура и сокровища казны Шрирангапаттинама.

На собраниях высших офицеров и должностных лиц, в надежности которых не было никаких сомнений, Пурнайя говорил иное:

— Ваша верность — залог сохранности Майсура.

Нужно всеми силами подавлять слухи о смерти Хайдара Али, иначе неизбежна смута. Да будет вам известно, что арестованы Шамс уд-Дин и сипахдар Мухаммад Амин. Они хотели поднять бунт в армии и посадить на трон Майсура шахзаду Карима — младшего брата Типу Сахиба.

— Но ведь Карим слабоумный! — удивился кто-то из командиров.

— За его спиной они хотели сами править государством. В Шрирангапаттинаме их ждет суровое наказание за измену. Кстати, получено известие от шахзады. Его войска находятся в нескольких переходах от Читтура. Завтра мы выступаем ему навстречу...

Полководцы, большинство которых были преданы Хайдару Али и Типу, салютовали главе регентского совета и спешили к своим частям сообщить о том, что Хайдар Али жив и что завтра армия выступает в поход.

Ночью к палатке Пурнайи прокрался купец Шетти и попросил аудиенции. Когда они остались в палатке с глазу на глаз, Шетти сказал главному вазиру:

— Мы с тобой из одного города, Пурнайя, и давно знаем друг друга. Сульба высоко вознесла тебя, а мне уготовила долю скромного купца. Усердно служа Хайдару Али, не вспоминал ли ты иногда о том, что предки наши были доверенными людьми махараджей Виджаянагара, а потом владык Тируччираппалли? Не вспоминал ли ты иногда о печальной судьбе махараджей Майсура, власть у которых отнял безвестный пришелец-мусульманин? Разве религиозный долг не велит тебе воспользоваться теперешним моментом для того, чтобы вернуть власть законной хиндуистской династии?

Полный, пышущий здоровьем Пурнайя жевал губами и молча смотрел на лысого купца, с которым был знаком много лет. Он великолепно знал о том, что делает Шетти в лагере, но не трогал ни его, ни людей махарани. Кто знает, как повернется судьба! Опытный игрок должен всегда иметь в запасе надежную карту. Честолюбивый от природы, Пурнайя был вполне удовлетворен положением доверенного человека Хайдара Али. Он был убежден, что сохранит свое влияние и при Типу. А развали он Майсур, закатится и его звезда. Что могут дать ему бессильные Водеяры?

— Как ты думаешь, Шетти, пойдут ли за мной майсурские полководцы и армия, если я скажу им: низвергнем Типу и пойдем служить Водеярам? — спросил он. — За кем пойдет армия Майсура — за мной или за Типу, который тысячи раз доказал свое мужество и государственные способности?

Пурнайя старался казаться предельно искренним, когда он втолковывал купцу:

— Нет, Шетти! Время еще не пришло. Я не забыл о махарани и Водеярах, о своих единоверцах. Но пойди я против воли армии, которая верна наследнику Хайдара Али, меня поднимут на копья. Ступай к себе, Шетти...

И Шетти ушел, понуро опустив голову.

Наутро — почти через две недели после смерти Хайдара Али — вся армия построилась в каре вокруг главного шатра. В положенное время из-за зеленого матерчатого забора появился отряд гвардии. Строй красиво разодетых богатырей-гвардейцев выглядел необыкновенно внушительно. Они шли в полном молчании, и над их рядами беззвучно колыхался лес темно-коричневых, перевитых серебром бамбуковых пик в восемнадцать футов длиной.

По шеренгам пробежал шелест, тут же подавленный властными взмахами рук командиров, когда вслед за пышной свитой и любимыми конями и слонами Хайдара Али выступили чобдары[103] с серебряными жезлами. Следом за ними восемь рослых кули понесли обтянутый драгоценной парчой большой паланкин. Их сопровождали еще две команды носильщиков, готовые подменить уставших. Шествие замыкали гвардейцы.

Не гремели как обычно установленные на арбы наккары[104], не слышно было пронзительного свиста бансри — флейт. Армия берегла покой наваба. И лишь когда гвардия ушла далеко вперед, под зычные выкрики командиров сипаи вскинули на плечи мушкеты и пики и зашагали вслед за паланкином.

За несколько дневных маршей главная армия подошла к местечку Чакмалур. Отсюда недалеко было до горного перехода Чангам, который ведет на высокое плато Майсура. В Чакмалуре был разбит лагерь, сделан смотр войскам.

Весь день второго января 1783 года прошел в лихорадочных приготовлениях. Навстречу шахзаде были направлены славнейшие полководцы, вазиры и мунши. Регентский совет собирался было послать несколько пехотных кушунов[105], а всю армию построить в две шеренги по пути следования наследника. Однако Типу дал знать, что он не хочет никаких пышных церемоний.

Затопив весь горизонт алой кровью заката, село за буграми солнце. Вступала в свои права ночь, полная прохлады и покоя, бесшумными быстрыми тенями заметались в небе летучие лисицы, когда далеко на западе вдруг возникло целое море огней...

Пурнайя, Кишан Рао, Мир Садык, сипахдары, главные мунши и офицеры корпуса Будело стояли на пригорке у большого шатра и смотрели на эти огни. Позади них глухо шумел палаточный город.

— Идет, — негромко сказал Пурнайя.

Никто не сказал ни слова. Все с волнением глядели на быстро приближавшееся факельное шествие. Казалось, с запада встает новая утренняя заря. Это шла армия Типу, которая совершила богатырский переход через весь Декан.

Наконец, в темноте смутно забелели передовые колонны. Боевые кушуны приближались без грохота барабанов, без рева труб, без возгласов сипаев, радующихся встрече с главной армией. Боевые знамена были опущены. Впереди с омраченным лицом ехал Типу. На нем была простая запыленная одежда, и он ничем не отличался от других командиров.

Когда Типу остановил Тауса перед шатром отца, Пурнайя и все остальные члены регентского совета поспешили к стремени шахзады. И тут раздались стенания, вопли и горестные причитания. Все плакали, рвали на себе одежду, посыпали головы пригоршнями дорожной пыли. Вопли и стенания перекинулись на весь огромный лагерь. Смерть Хайдара Али в один миг перестала быть тайной. В этом не было больше нужды...

Типу сошел с коня. Толпа приближенных расступилась, и он прошел в освещенный изнутри шатер, над которым большой темной птицей реяло знамя Майсура. Ничто не изменилось в солдатской простоте убранства шатра. Ровно горели расставленные по углам светильники, освещая приколотый к земле серебряными штырями персидский ковер, кресло, столик и темное ложе Хайдара Али.

Задумавшись, Типу вспоминал о том, как вместе с отцом он замышлял в этом шатре стремительные конные рейды против ангрезов, брадобрея-низама, маратхов и непокорных палаяккаров. Он не замечал, как, стараясь не шуметь, входят и становятся у него за спиной вазиры и полководцы, как усердные слуги раскатывают расшитый золотом и серебром маснад и кладут на него удобные подушки.

— Хазрат! — негромко сказал Пурнайя. — Маснад доблестного Хайдара Али расстелен для тебя.

Типу очнулся и посмотрел на главного вазира, на набившихся в шатер приближенных, на маснад — символ верховной власти, на телохранителей.

— Еще рано мне садиться на маснад отца, — сказал он. — Я сяду на него после первой победы...

Тотчас же принесли и расстелили другой ковер. Типу опустился на него и жестом разрешил сесть приближенным. Никто из них не осмеливался нарушить молчания.

— Мы были за много косов отсюда — у самых волн Аравийского моря, и немало долгих изнурительных переходов отделяли нас от главной армии, когда Азраил унес душу наваба в райские сады Аллаха, — заговорил, наконец, Типу. — Сердце его переполняла тревога за армию и государство в этот грозный час, когда армии ангрезов стремятся взять Майсур в клещи. Но вы уберегли армию. Душа моего доблестного отца витала над вами и вашими делами, вдохновляя на поступки, достойные истинных сынов Майсура. Я никогда этого не забуду. Спасибо!

Все, кто был в палатке, задвигались, зашептались. На лицах заиграли сдержанные улыбки. Послышались вздохи облегчения. Слова Типу были лестны каждому.

Типу помолчал немного.

— Да. Я доволен всеми вами, и особенно тобой, Пурнайя, тобой, Кишан Рао, и тобой, Мир Садык, — медленно проговорил он.

Все молча слушали Типу. Когда он кончил говорить, первым поднялся Пурнайя:

— Покойный наваб поднял нас из дорожной пыли, хазрат. Мы верно служили ему и так же верно будем служить тебе!

— Да! Мы так же верно будем служить тебе! — хором подхватили остальные приближенные и полководцы.

— Весь народ Майсура готов служить тебе, хазрат, — продолжал Пурнайя. — Бахадур не видел разницы между мусульманином и хинду, и народ был предан ему...

Среди присутствующих половина были хинду. Типу отлично понял намек Пурнайи. Хайдар Али был прав в своей политике, раз вся армия, вазиры и полководцы остались верны ему и сами обезвредили заговорщиков. А одолей отца религиозный зуд и нетерпимость к своим подданным хинду, разве стали бы сипаи с такой отвагой биться с врагами в рядах его армии? Не случайно ведь развалилась империя Аурангзеба[106] — гонителя хиндуистов. И Типу ответил на затаенный вопрос многих:

— Будет все так, как было при моем отце. Ссора в доме — радость недоброму соседу. Рознь между мусульманами и хинду не даст нам выполнить завет Бахадура — изгнать белых шайтанов из Декана.

— Ангрезы никогда не оставят нас в покое, — продолжал он. — Их агенты никогда не перестанут плести заговоры против Майсура, потому что Майсур для них — словно кость в глотке. Все попытки Хайдара Али жить с ними в мире терпели неудачу. Его договоры с Компанией оказывались клочками бумаги. Он видел, что ангрезы мечтают о захвате Декана, и поклялся на благородном Коране изгнать их с нашей земли. Он заставил поклясться и меня. Я остаюсь верным этой клятве!

— Мы все с тобой, хазрат! — раздались возгласы.

Полководцы и вазиры оставили шатер Типу далеко за полночь, когда на востоке начала чуть заметно рассеиваться ночная тьма. Направляясь к своим коням и уставшим от долгого ожидания людям, каждый из них с удивлением вспоминал о том, с какими уверенностью и твердостью держался в этот вечер Типу. Пожалуй, он ни в чем не уступает отцу. Под его знаменем Майсур будет одерживать победу за победой!

А Типу еще долго не мог заснуть на своем ложе. Широко раскрытыми глазами смотрел он на парусиновый верх шатра и мысленным взором пытался охватить свое государство. Богатое и обильное, населенное трудолюбивыми народами, оно простиралось от реки Кришны на севере до Траванкура на юге, и от побережья Аравийского моря до Карнатика...

Ему достались от Хайдара Али тридцать миллионов рупий в казне Шрирангапаттинама и неисчислимые сокровища в подвалах казначейств Бангалура, Беднура и других майсурских городов. Он получил большую, отлично вооруженную армию — самую отважную и боеспособную армию на Декане, множество неприступных крепостей и хорошую артиллерию.

А еще оставил ему Хайдар Али неоконченную войну с коварными ангрезами, затянувшуюся вражду с маратхами, с низамом, с бесчисленными палаяккарами, раджами и Махараджами. Оставил он ему ненадежных союзников и честолюбивых слуг да жаждущих мести Водеяров...

Когда же Типу удалось, наконец, заснуть, его долго мучили кошмары, и он то и дело просыпался в холодном поту. Снилось ему, будто убегает от него ангрез. Догоняет его Типу, поднимает на дыбы белого Тауса и обрушивает могучий удар на ненавистную фигуру в красном. Но что это? Вместо одного зарубленного — двое целых! Снова и снова рубит их Типу своей острой саблей, а ангрезов все больше и больше, пока их красномундирные рати не заполнили собой все вокруг. И некого ему позвать на помощь в этой отчаянной неравной битве...

На Малабарском побережье высадился новый крупный десант. Возглавлял его бригадный генерал Мэттьюз — главнокомандующий войсками бомбейского президентства.

В начале кампании бравый генерал занял город Онор и свирепо расправился с его жителями — настолько свирепо, что удивились даже видавшие виды английские офицеры. Некоторых из них генерал даже наказал за недостаточное усердие во время расправы с безоружными людьми. Когда на месте Онора остались лишь дымящиеся развалины да виселицы с гроздьями повешенных, Мэттьюз направил свою армию вдоль берега навстречу Маклеоду. Скоро оба десанта объединились. Как раз в это время был получен приказ немедленно захватить крепость Беднур — богатейший город Хайдара Али. До бомбейского правительства дошли слухи о смерти майсурского владыки, и было решено, что плод вполне созрел, чтобы сорвать его.

Получив приказ, Мэттьюз вскипел. Бездарный и честолюбивый, он тем не менее отлично понимал, чем пахла авантюра, на которую его толкал Бомбей, и боялся ответственности. Генерал немедленно послал своего денщика Джорджа за Маклеодом и Хамберстоном.

Когда полковники явились, Мэттьюз, обратив к ним бурое от солнца и ветров морщинистое лицо, с негодованием сказал:

— Джентльмены! Эти денежные мешки, которые ничего не смыслят в военном деле, велят мне идти на Беднур!..

Генерал вскочил из-за стола, на котором была разложена карта побережья, и забегал по комнате, нервно приглаживая ладонью ершик седых волос.

— Даже с вашими людьми у меня недостаточно сил для выполнения подобной задачи. Гнать армию во вражеские горы без снаряжения и боеприпасов, не закрепившись как следует на берегу, — это же черт знает что! И это тогда, когда я вынужден занимать деньги у малабарских христиан, чтобы прокормить солдат!

Маклеод и Хамберстон молчали. Желчный служака Мэттьюз, которого не любила вся бомбейская армия, был прав. Для успешных операций на Малабаре находившихся в его распоряжении сил было явно недостаточно.

— Взять Беднур очень заманчиво, — сказал Маклеод. — У нас сразу бы появились деньги, провиант и фураж. Потом, может быть, Бомбей пришлет обещанные подкрепления и боеприпасы...

Генерал раздраженно махнул рукой:

— Где там! Будто вы не знаете этих каналий, полковник. Им бы только дорваться до казны Беднура...

— А что сказано в депеше, сэр? — спросил Хамберстон.

Генерал взял со стола кусок плотной бумаги.

«В случае, если слухи о смерти Хайдара Али подтвердятся, свернуть все операции на побережье и немедленно овладеть Беднуром», — прочитал он вслух.

— Против приказа не пойдешь — Хайдара Али нет в живых, — угрюмо констатировал Хамберстон. Срывались его планы сбежать из Индии, чтобы вылечиться, наконец, от изнурительной лихорадки. — До подножий Гат — двадцать пять миль. Потом столько же горными дорогами, и мы в Беднуре...

— Итак, выступаем, джентльмены. И да поможет нам бог в этом безумном предприятии!

Через некоторое время верный Джордж ввел к генералу группу местных христиан с медными и серебряными крестами на бронзовых шеях. Старший из них снял широкополую соломенную шляпу, поклонился Мэттьюзу и заговорил на плохом английском:

— Святой отец конгрегации Марианской горы шлет вам свое благословение, генерал-сахиб! Он велел передать, что христиане Малабара будут рады оказать посильную помощь своим английским единоверцам. Святой отец прислал вам тридцать пять христиан — дезертиров из майсурской армии. Все они хорошие проводники и лазутчики, знают окрестные горы как свои пять пальцев и доведут вас до самого Беднура...

— Отлично! — сказал генерал, потирая руки и всматриваясь в темные лица христиан. — Как раз то, что мне необходимо. А почему эти люди дезертировали?

— Они признают своим владыкой португальского епископа в Гоа. А Хайдар Али — настоящий антихрист, как говорит его преосвященство.

— Отлично! — повторил генерал. Он несколько воспрянул духом. Поход на Беднур уже не казался ему авантюрой.

— А не поможет ли мне святой отец раздобыть еще немного денег у здешних купцов и банкиров?

— Не знаю, — задумчиво ответил старший из христиан. — Надо будет сообщить ему...

Через два дня бомбейские батальоны двинулись на восток — к горному проходу Хассангери. Хороших дорог не было и в помине; проводники-христиане вели бомбейцев по тропам через мирные рисовые поля и рощи кокосовых пальм. За войском плелся караван носильщиков, нагруженных провиантом, снаряжением, палатками и имуществом офицеров. Не желая расставаться с привычным комфортом, офицеры захватили с собой жен, всяческую домашнюю утварь и даже собак и кур...

Чем дальше армия уходила от узкой полоски серого прибрежного песка, тем величественнее становилась природа. Потянулись цепи красных латеритовых холмов. Редкие пальмовые рощи начали уступать место густым джунглям, которые тянулись до самых подножий Западных Гат.

Край словно вымер. Хозяева рисовых полей и черных долбленок на берегах горных рек при виде красномундирного бомбейского воинства прятались всей деревней во главе со своими гаудами в окрестных чащобах.

— Вот так красота! — невольно вырвалось однажды у Джеймса. Он был очарован дикой прелестью этого края, созданного, кажется, для безмятежного счастья.

— Красота красотой, а ухо держи востро, — ворчал Сандерс. — Тут тебе не бомбейский променад...

Сандерс оказался прав. Когда они помогали команде кули растаскивать большой завал при входе в густую рощу, сбоку вдруг раздался гром копыт, и майсурские всадники с криком «Аллах-о-акбар!»[107] ринулись на отряд.

Джеймс едва не погиб во время этой неожиданной атаки. Он растерялся, выронил мушкет и кинулся в сторону. Но чья-то длинная рука ухватила его за шиворот и бросила на землю. А в следующий миг над Джеймсом птицей взвился на дыбы храпящий конь. Быстрый как молния удар клинка, который должен был развалить череп Джеймса, обрушился на соседа-йоркширца.

— Балда! — гаркнул Сандерс, выпуская его воротник.

Джеймс поднялся на ноги. Лицо у него было белее мела. Майсурцы галопом уносились прочь. Солдаты беспорядочно палили им вслед, и один из всадников мешком свалился с коня на землю.

Вместе со всеми Джеймс побежал к вражескому совару. Тот был уже мертв. Тюрбан слетел с бритой головы. По черной бороде и усам изо рта текли струйки крови. На военной блузе из грубого серого сукна расплылось красное пятно.

— Ну, поразевали рты! — важно сказал Сандерс, расталкивая молодых солдат, которые сгрудились вокруг убитого. Он наклонился над мертвецом, выдернул у него из-под рубахи узкую полоску материи и развязал узелок посередине. Оттуда посыпались золотые и серебряные монеты.

— Немного! — огорченно резюмировал Сандерс. Поиграв монетами на ладони, он словно невзначай сунул их в карман. — Видно давно жалованье получил, бородач...

Кроме йоркширца, погибли еще с десяток солдат. Явился пастор. Кули тотчас же принялись копать у обочины рисового поля братскую могилу для зарубленных, а солдаты двинулись дальше, озираясь по сторонам и держа наготове мушкеты.

В бомбейских казармах Джеймс успел наслышаться от бывалых служак о том, как ведутся войны в Индии. Однако рота Топсфилда не участвовала в разгроме Онора, и это была первая в его жизни стычка с врагом. Джеймсу становилось не по себе, когда он вспоминал, какими глазами смотрели солдаты на горстку монет, отнятую у мертвого совара. Помимо воли, он то и дело поглядывал на карман Сандерса — ему казалось, что карман полон крови...

— Что глядишь? — усмехнулся тот, перехватив взгляд Джеймса. — В другой раз не зевай — твое будет. Хочешь — бери пару монет. Мне не жалко.

— Не нужны они мне, — отвернулся Джеймс.

— А, понятно! — снова усмехнулся Сандерс. — Небось думаешь — вот ограбили покойничка. Так ведь из-за этих самых денег здесь война-то и идет, чудак-человек! В Лондоне, если тебя застукают в чужом доме, то посылают на галеры или в каменоломни. А здесь другое дело. Денежки эти еще знаешь как пригодятся!..

Джеймс молчал. Сандерс спас ему жизнь. Если бы не Сандерс, лежать бы ему вечно под пальмами у края рисового поля.

— Спасибо, Билл, — сказал он.

Сандерс махнул рукой:

— Ладно, сочтемся. В другой раз дурака не валяй — от всадника не убежишь. Нашел отца в Бомбее?

— Нет его там. Лет пять назад он подрядился лить пушки какому-то навабу, а где сейчас — неизвестно...

Сандерс пожал плечами.

— У меня таких забот, слава богу, нет. Моя почтенная мамаша подкинула меня в младенчестве на порог одной важной даме, а та определила бедное дитя в сиротский приют. Эгоистки, не правда ли?

Батальоны все ближе подбирались к могучим сизым грядам Западных Гат. Одна за другой следовали короткие стычки с майсурцами. Донимали солдат и вражеские ракетчики. Из-за какого-нибудь ближнего пригорка с визгом летел металлический снаряд, оперенный бамбуковыми прутьями. В головке снаряда сверкало острое лезвие. Попадание такого снаряда означало смерть или тяжелое увечье. Иные из ракет с треском взрывались, взметая пыль и мелкие камни.

К концу третьего дня, преодолев множество засек, волчьих ям, завалов из колючего кустарника и рогаток, отбив все наскоки майсурцев, бомбейская армия подошла к форту Хассангери, который запирал одноименный горный проход.

На штурм невысокого бруствера, которым был опоясан форт, пошли сорок второй батальон шотландцев-хайлендеров и батальон полковника Маклеода. Суровые и бесстрашные хайлендеры развернули свое знамя и под пронзительные звуки волынок и барабанный бой ударили в штыки. Напор их был столь страшен, что майсурцы в беспорядке отступили и укрылись за стенами Хассангери. Под бруствером остались лежать триста фигур в белом. В действиях защитников форта чувствовалась какая-то неуверенность...

Следующим утром, когда на фоне темных гор стали различимы контуры Хассангери, бомбейцы подошли к его стенам. Но, странное дело, из форта не доносилось ни звука. Жерла пушек слепо глядели на атакующих, но прислуги на стенах не было видно. Несколько смельчаков перелезли через стену, пропали на миг и появились снова.

— Никого нет! — кричали они.

И не таясь более, солдаты и сипаи с радостными криками бросились к форту, над которым вскоре взвилось британское знамя.

— Не знаю, что и думать, сэр! — пожимал плечами полковник Маклеод, вглядываясь с боевой платформы форта в глубь ущелья, по которому вилась дорога к Беднуру. — Пятнадцать пушек оставлены незаклепанными. Странно!

— Что ж, очень кстати, — сухо заметил генерал. — Скорее доберемся до Беднура. Вы, полковник, отправитесь со своим батальоном в обход по другой горной дороге...

Наблюдая за тем, как роты пятнадцатого гренадерского батальона начали втягиваться в узкое горло горного прохода, Мэттьюз сказал проводникам:

— Пойдете впереди. Хоть мы и братья по религии, а за обман — расстрел на месте. Понятно?

Проводники мялись. Добрая половина их погибла в пути от пуль метких майсурских стрелков. За каждым бдительно присматривало по нескольку английских солдат.

Проход был до отказа начинен естественными преградами и фортификационными сооружениями, но никакого сопротивления бомбейская армия не встретила. Без конца тянулись извилистые каменные коридоры, чисто вымытые недавними ливнями. Солдаты осторожно выглядывали из-за скал и гигантских валунов, осматривая очередное колено прохода. И лишь изредка навстречу им летели пули. Выстрелы громом отдавались в окрестных горах.

Горстки решительных людей было бы достаточно для того, чтобы намертво закупорить тесный горный проход, но дорога оставалась свободной.

Мэттьюз, который следовал за авангардом армии, только пожимал плечами — до гребня Гат было уже рукой подать, а там и майсурское плато...

Удивление генерала достигло предела, когда пятнадцатый батальон без боя занял Хайдаргарх — мощный форт на самом перевале. Хайдаргарх был окружен глубоким рвом, на стенах его стояло двадцать пять отличных пушек майсурской работы, но защитники его, не приняв боя, поспешно отступили к Беднуру.

Мэттьюз не мог остановиться. Подобно коню, который тащит тяжелый воз вверх по узкой улице, ему оставалось лишь идти и идти вперед. Положение было отчаянным — провиант был съеден, на каждого бойца оставалось по пять зарядов. Выступая к Беднуру вслед за бежавшими защитниками Хайдаргарха, генерал надеялся лишь на чудо...

И чудо действительно произошло. К Мэттьюзу явился обросший рыжей щетиной высокий англичанин в мусульманской одежде. На запястьях у него явственно виднелись следы наручников.

— Кто вы? — спросил его Мэттьюз.

— Дональд Кемпбелл, сэр! — отрапортовал тот. — Капитан войск Компании. Попал в плен к Хайдару Али со своим туземным батальоном.

— Это неважно аттестует вас, капитан.

— Что поделаешь, сэр. Война — все равно, что игра в бридж. Никогда не знаешь наперед, когда выиграешь и когда проиграешь... Между прочим, фаудждар Беднура послал меня вам навстречу со своеобразной дипломатической миссией.

— Шейх-Аяз? — удивился генерал.

— Он самый, сэр. Беднур будет сдан вам без боя, если вы оставите Шейх-Аяза губернатором провинции...

— Странно. Мы не раз предлагали ему весьма приличные условия, и без всякого результата.

Капитан Кемпбелл объяснил:

— Шейх-Аяз знает о том, что Типу смертельно ненавидит его — любимчика Хайдара Али. А Хайдар Али мертв. В этом все дело.

— Скажите, а много ли сил у Шейх-Аяза? Имеет ли смысл вступать с ним в сделку?

— Около полутора тысяч опытных сипаев, сэр. Причем добрая половина их служила раньше в войсках Компании. Решившись сдать вам Беднур, он разослал по провинции части, наиболее верные Хайдару Али. Поэтому вы и не встретили сопротивления у Хайдаргарха. Но Беднур — крепкий орешек, сэр. Город опоясан прочными стенами. В центре его — мощная цитадель. Шейх-Аяз просил особо подчеркнуть это в разговоре с вами...

Судя по словам Кемпбелла, в Беднуре было множество провианта и боеприпасов. Там имелись обширные казармы. Война до сих пор обходила стороной этот город, населенный богатыми купцами и ремесленниками. И генерал принял решение:

— Хорошо, капитан. Поезжайте обратно в Беднур и передайте Шейх-Аязу, что я принимаю его условия. Надеюсь, вам не грозит опасность?

Капитан усмехнулся:

— Никак нет, сэр. Моя персона бесконечно дорога Шейх-Аязу. Я ведь крупный козырь в его игре!

Капитан Кемпбелл и его провожатые ускакали в Беднур. Вслед за ними двинулась и армия Мэттьюза. Батальоны шли среди величественных лесов, теряясь в них, словно муравьи, которые двинулись походом на соседний муравейник. По обеим сторонам дороги громоздились вековые деревья с подлеском, пробиться сквозь который было под силу разве что слонам. Густые дождевые тучи и раскидистые кроны лесных гигантов совершенно закрывали небо. Недаром говорили арабские купцы, которые издавна наведывались в эти места, что можно прожить год в Беднуре и ни разу не увидеть солнца.

Из чащи леса и с вершин окрестных скал с досадой и страхом глядели на бомбейскую армию крестьяне окрестных деревень. Уходило драгоценное время. Словно путешественникам на корабле, отправляющимся в дальнее плавание, крестьянам нужно было запастись провиантом на те шесть месяцев, в течение которых в этих краях свирепствуют муссонные ливни. А до этого времени оставалось совсем немного...

Наконец, усталая и голодная армия Мэттьюза доплелась до Беднура. При виде ее с городских стен не загремели майсурские пушки, не взвились боевые зеленые знамена. Ворота Беднура широко распахнулись, и оттуда навстречу Мэттьюзу выехал сам фаудждар Шейх-Аяз в сопровождении немногочисленной свиты и рыжего капитана Кемпбелла. Шейх-Аяз сошел с коня, изогнул свой стан в низком поклоне и с вымученной улыбкой на необыкновенно красивом лице произнес:

— Добро пожаловать в Беднур, генерал-сахиб! Все, что есть в городе и форте, принадлежит доблестным войскам Компании! Милости просим!

Генерал, который стоял под знаменем перед строем своих батальонов, ответил фаудждару милостивым кивком.

В нелепом положении очутился Шейх-Аяз! Он мог бы в пух и прах разбить зарвавшегося противника, но вместо этого без боя сдает ему сильнейшую крепость Декана, которая могла бы выдержать многомесячную осаду. А все потому, что нет больше в живых могучего Хайдара Али, который усыновил его — отпрыска мятежного палаяккара Чаркола. Не иначе как сам шайтан дернул его за язык, когда он проговорился однажды, что, если будет на то воля Аллаха, так не Типу, а он сам сядет на маснад Майсура!..

Когда передовые роты войск Компании вступили в Беднур и двинулись по его узким улицам, кругом не видно было ни души. Двери и окна были плотно захлопнуты. На земле валялись оброненные в спешке пожитки.

— Эге! Здесь есть чем поживиться! — присвистнул Сандерс, обшаривая белесыми глазами пустынные кварталы. — Гляди, какой богатый город. И ни души...

— Попрятались по домам? — высказал предположение Джеймс. Его очень занимал своеобразный вид большого города, на базарных площадях, улицах и переулках которого были ясно видны следы недавней оживленной торговой деятельности.

— Убежали в леса, — со знающим видом сказал Сандерс.

И в самом деле — незадолго до прихода армии Мэттьюза многие жители города с плачем и стонами покинули родные дома. Целые семьи, со стариками и малыми детьми, взваливали на головы большие узлы со скарбом и едой и уходили в окрестные леса в поисках убежища от страшных белых дэвов[108], слухи о необыкновенной свирепости которых донесли до них беглецы из разгромленного Онора. Они обрекали себя на скитания по джунглям, на страдания от болезней и ядовитых колючек, на холод и сырость горных убежищ. Ночами их подстерегали хищники, но люди знали, что еще страшнее — подступающие к городу вражеские орды, что в сердцах бомбейцев нет ни капли жалости...

Рота уже заворачивала в казармы форта, отведенные ей квартирьерами, когда генерал Мэттьюз в сопровождении старших офицеров, Шейх-Аяза и небольшой группы его единомышленников спешно направился к стоящей особняком приземистой постройке с дверями, окованными широкими железными полосами.

— Пошли считать казну, — заметил Сандерс. — Эх, хоть бы одним глазком увидеть!

Дюжий солдат, шагавший рядом с Джеймсом, скрипнул зубами и с ненавистью поглядел вслед генералу и его свите. У солдата были обросшие рыжей шерстью руки, широкие скулы и глубоко запавшие злые маленькие глаза. Если бы не военный мундир, не тугие ремни поперек груди и не мушкет на плече — его можно было бы принять за беглого каторжника.

— Офицеры возьмут свое, а мы свое! — процедил он сквозь зубы.

Джеймс покосился на соседа.

«От такого пощады не жди», — невольно подумал он.

А генерал Мэттьюз уже спускался в подземелье казначейства Беднура. Впереди, бренча связкой ключей, шел Шейх-Аяз. Пламя факелов отбрасывало причудливые тени на закопченные стены из огромных каменных блоков, на низко нависшие потолки и забранные толстыми решетками окна-прорези.

Шейх-Аяз выбрал нужный ключ, отомкнул замок в тяжелой низкой двери и широко распахнул ее.

— Здесь! — сказал он.

Генерал прошел в сводчатое обширное помещение, сплошь заставленное коваными сундуками. Следом, тяжело дыша и напирая друг на друга, гурьбой ввалились офицеры. Шейх-Аяз открыл один из сундуков, достал из него увесистый мешочек, развязал... и к ногам Мэттьюза со звоном полилась струя золотых монет, при виде которых у всех захватило дух.

В подземелье тускло сверкали бруски драгоценного металла, золотая и серебряная утварь — плод тяжкого труда пахарей, ремесленников и торговцев Майсура. Возбужденные офицеры алчно разглядывали. сокровища; в их воспаленном воображении возникали картины одна заманчивее другой. Они уже видели себя хозяевами окруженных тенистыми парками аристократических замков старой Англии. Во все концы мира плыли их торговые корабли с трюмами, набитыми колониальными товарами. Расцветали их торговые конторы с филиалами, разбросанными по всему свету, принося все новые и новые барыши. Вместо скромных мундиров войск Компании, над которыми снисходительно подсмеивались офицеры королевских войск, они мысленно примеряли блистательные одеяния маркизов, баронов и виконтов. А почему бы и нет? Разве мало авантюристов протолкалось в среду надменных потомственных аристократов с помощью денег, добытых в Индии и Америке!

В подземелье царила благоговейная тишина, прерываемая лишь судорожными вздохами. Тишину эту нарушил вкрадчивый голос Шейх-Аяза, и толмач донес смысл сказанных им слов до опьяненных сказочными видениями Мэттьюза и его офицеров:

— Все это принадлежит вам, генерал! Здесь, в этом подземелье, собраны большие богатства — много утвари и десятки тысяч золотых пагод. Я счастлив, что с помощью Аллаха смог оказать великолепной армии Компании эту услугу. Надеюсь, вы не забудете об этом...

Генерал повернулся к Шейх-Аязу и словно впервые увидел его необыкновенно красивое женственное лицо, его халат из дорогой ткани, драгоценное оружие за алым кушаком.

— Дурак ты, приятель! — неожиданно вырвалось у него. — Не переводите этого, конечно, — тотчас же сказал он опешившему толмачу. — Скажите ему, что Компания не забывает тех, кто оказал ей услуги. Мы умеем ценить друзей...

Но Мэттьюза в этот миг терзали сомнения. Он не допускал и мысли, что Шейх-Аяз не присвоил крупной доли добычи, и чувствовал себя ограбленным. Сорвать бы сейчас с этого мерзавца блестящее оружие и под пытками заставить признаться, где спрятаны украденные деньги! Однако пока приходилось сдерживаться...

А вчерашний всесильный фаудждар печально размышлял о том, что сегодня ему пришлось стать предателем и своими руками отдать Мэттьюзу сокровища Хайдара Али! Что же еще оставалось ему? С одной стороны ангрезы, с другой — Типу, и нет никакой возможности выскользнуть из страшных тисков. Типу не простит ему того, что он взлелеял в сердце мечту стать наследником Хайдара Али, а ангрезы едва ли оставят его губернатором провинции. Это он почувствовал при первой же встрече с Мэттьюзом.

Отогнав свои невеселые мысли, Аяз сказал:

— Киладару соседнего Анантапурама я послал фирман[109] о сдаче крепости вашим войскам, генерал. Овладев Анантапурамом, вы станете хозяином всей провинции...

Бывшему фаудждару было тошно. Не так давно он с презрением отвергал домогательства бомбейских агентов, которые сулили ему золотые горы за сдачу Беднура. Но вот умер Хайдар Али, прекратились его милости, и счастливая звезда Шейх-Аяза закатилась...

— Отлично, дорогой Шейх-Аяз, отлично! — не глядя на фаудждара, быстро проговорил генерал.

Когда офицеры вышли вслед за главнокомандующим из подземелья, их трясла лихорадка. Неужто все эти сокровища уплывут из их рук и осядут в тугих кошельках и сундуках держателей акций Ост-Индской компании? Где же справедливость? Где, наконец, бог? Никто не решался спросить об этом Мэттьюза, но он сам ответил на общий затаенный вопрос:

— Золото это принадлежит нам с вами, джентльмены!

И все разом вздохнули с облегчением и надеждой.

А в самом Беднуре уже шел погром. Едва батальоны вступали в город, как власть офицеров над солдатами кончалась. Удержать в рамках дисциплины профессиональных солдат-наемников не было никакой возможности. Да офицеры и не стремились к этому. Их самих обуревала та же страсть, которая приводила в движение армии Компании. В силу вступал неписаный закон: взятый город принадлежит солдатам!

Генерал Мэттьюз распорядился выставить усиленные караулы у казны, военных складов и магазинов, назначил пару рот для охраны городской стены, а до остального ему не было дела. Пускай солдатня отведет душу! И в городе начался грабеж. Вспыхнули пожары. Затрещали выстрелы. Со всех сторон понеслись отчаянные вопли и призывы о помощи тех, кто имел неосторожность остаться в городе. Но призывы эти были напрасны, потому что помощи ждать было неоткуда...

Лейтенант Топсфилд, чертыхаясь, расставлял своих солдат по постам. Его, усердного служаку, возмущало, что добрая треть его людей разбежалась грабить город. Роту выделили на охрану городской стены, а им на это наплевать!

— Проверять буду каждые полчаса, — предупредил он солдат. — Если кто отлучится — расстреляю! А молодчикам, что сбежали в Город, не поздоровится. Выхлопочу для них виселицу или розги.

После ухода лейтенанта Джеймс, Томми О’Брайен и еще несколько молодых солдат остались, беспокойно топчась, на крайнем бастионе городской стены. За спинами у них полыхали пожары, гремели выстрелы и раздавались отчаянные крики и стоны, но им приказано было следить за окрестными полями и лесами...

На душе у Джеймса было неспокойно. «Разве это война? Самый настоящий разбой! Приехал искать отца, а попал в грабители, — с горечью думал он. — Подика найди его в чужой огромной стране!» И ему невольно вспомнилась только что виденная картина. Когда караульную роту разводили по постам, грабеж Беднура уже шел вовсю. Из двери в дверь с мушкетами наперевес перебегали солдаты и сипаи. За спинами у них болтались узлы и мешки. Вдруг откуда-то из-за угла наперерез роте выскочил молодой беднурец — почти мальчик. Тюрбан у него размотался, рубаха была порвана в клочья. Его скачками нагонял тот самый рыжий солдат с лицом каторжника, который еще недавно шагал рядом с Джеймсом в строю. Догнав свою жертву, солдат с размаху ударил прикладом. Беглец рухнул на землю. Солдат вырвал из его рук какой-то предмет и, прежде чем Топсфилд успел его окликнуть, юркнул в дверь ближайшего дома.

— Что же это делается, Джимми? — шептал Томми О’Брайен, со страхом прислушиваясь к доносившимся из города воплям. У ирландца дрожали губы. Конопатое лицо побелело. Он не успел еще очерстветь душой и пугался страшной действительности, с которой ему приходилось сталкиваться в этой чужой стране. Работа у аптекаря казалась ему сейчас сладкой мечтой.

А Сандерс сумел удрать из форта в город. Белесые его глаза сверкали от возбуждения. Сейчас-то он добудет, наконец, денег, которые никак не даются ему в руки!

Подстегиваемый шумом погрома, бранью солдат, воплями детей и женщин, Сандерс сунулся было в ближайшие богатые дома. Однако делать там было нечего. Первая волна грабителей уже схлынула отсюда. Дома были разбиты. Кругом валялись окровавленные бездыханные тела.

— Дьяволы! И когда только успели все подчистить! — негодовал Сандерс. Он побежал налево — в соседний квартал, победнее. Здесь тоже орудовали грабители, но шум был не так силен. Выбрав нетронутый с виду дом, Сандерс грохнул прикладом в ворота.

— Открывай!

За воротами стояла мертвая тишина. Изо всех сил лягнув низенькую дверцу в воротах — лаз для слуг, Сандерс сшиб засов и пролез во внутренний двор.

— Я вам покажу, собаки, как прятаться! — исступленно грозил он неизвестно кому, ибо кругом не было ни души. Зажимая ладонью ободранный лоб, Сандерс тщательно обследовал комнаты, выходившие дверями во двор. Никаких результатов! На полу валялся хлам и негодное тряпье. Заранее прихваченным железным прутом он обстучал все стены, прислушиваясь к звукам, обстучал полы. Ничего!

С каждой минутой Сандерс становился все злее и злее. Черт его дернул податься влево! Нужно было принять участие в общем грабеже, а не пускаться в рискованный одиночный поиск! Яростно ругаясь, солдат выскочил во двор с небольшим бассейном. Надежда не совсем еще покинула его. Налегая всем телом на прут, Сандерс исследовал каждый квадратный дюйм двора. И, наконец, нашел. На том месте, где земля казалась рыхлой, а трава блеклой, прут без труда ушел в пустоту...

Сандерс отшвырнул прут и мушкет и принялся разрывать землю. Руки у него тряслись в предвкушении добычи, когда показалась плетеная крышка, обмазанная слоем глины. Прерывисто дыша, он сорвал крышку с большой корзины... и проклятие сорвалось с его губ. Он плюнул на крупные, чуть желтоватые рисовые зерна, которыми была доверху наполнена корзина, и принялся с яростью топтать их ногами, проклиная хозяев дома. И зерна белым дождем усеяли потревоженную землю...

Неудача совсем взбесила Сандерса. Он бросился к соседнему дому в глубине квартала, который маскировали густые кусты. Инстинкт хищника подсказывал ему, что в доме кто-то есть. Сандерс с налету высадил плечом тонкую дощатую дверь и влетел в небольшую комнату, откуда из полутьмы на него полными страха глазами смотрели девочка лет восьми и полная седая старуха в выцветшем сари. Сандерс с сопением сорвал с обеих немногочисленные дешевые украшения, потом приставил штык к груди старухи.

— Сона кахан хе? — рявкнул он на хиндустани. — Где золото?

От ужаса лицо женщины посерело. Она еще крепче прижала к себе внучку. Сандерс вырвал у нее из рук девочку и отшвырнул в угол.

— Где золото?

Жало штыка стало медленно входить в тело жертвы, хотя старуха обеими руками пыталась остановить его неотвратимое движение...

— О Сагуна! Где ты? Кто защитит твою бедную мать и твою дочь! — вырвался у нее вопль.

Однако тот, кого звала старая женщина, был далеко. От боли она без памяти свалилась в угол. Отчаянный вопль заставил Сандерса обернуться к двери. Это была внучка. Она указывала грабителю на очаг в другом углу комнаты...

Сандерс в два прыжка очутился возле очага. От сильного пинка высоко взлетели и ударились о стену черные котлы и чугунки. Очаг был мигом развален. Сандерс штыком разрыл утрамбованный земляной пол, запустил руку в глиняную корчажку и извлек из нее клубок серебряных и золотых цепочек, браслетов и колец.

— Есть! — с торжеством заорал он, подняв над головой зажатую в кулаке добычу. И тут же рванулся прочь, не оглядываясь на ограбленных. Ему предстояла еще масса дел...

Наконец, солнце спряталось за горами. Над залитым кровью Беднуром опустилась непроглядная темень, и грабители начали собираться у ротных костров. Явился в свою роту и Сандерс. Осторожно выглянув из-за угла, он помахал рукой Джеймсу и О’Брайену, которые уже отстояли свое время на стене.

— Где Топсфилд?

— Ушел проверять караулы, — ответил Джеймс. — Смотри, Билл! Попадешь под трибунал...

От Сандерса, словно от землекопа, разило потом. Он поставил мушкет в пирамиду и сел в сторонку, подальше от костра. Довольная усмешка кривила его тонкие губы и горбила острый хрящеватый нос.

В отблесках пламени мимо шли и шли солдаты и сипаи, нагруженные добычей. Многие тащили кур, коз и овец. Они были похожи на охотников, которые возвращаются с удачной охоты. Слышались возбужденные разговоры, обрывки фраз:

— ...он не отдает. Я как двину его прикладом...

— Отличился, капрал!

— А мне не повезло...

Сандерс нервно вздрагивал, пожимал плечами и то и дело хватался за сумку, чтобы ощупать в ней увесистый тугой комок. Давнишняя его мечта разбогатеть начала обращаться в реальность. Без малого фунт золота и серебра раздобыл он в городе...

Резня шла трое суток. Генералу удалось остановить ее, лишь расстреляв с десяток обезумевших от крови мародеров.

— Так, говорите, в Анантапураме много золота? — расспрашивал Мэттьюз Шейх-Аяза.

Бледный, осунувшийся Шейх-Аяз угрюмо отвечал:

— Да, генерал. Кругом Анантапурама — золотые прииски. Золото там добывалось с незапамятных времен...

— Это далеко?

— Два или три перехода на северо-восток...

Чем дальше, тем яснее видел Шейх-Аяз всю пагубность затеянной им игры. Однако ничего не оставалось делать, как продолжать ее. Генерал уже не церемонился с бывшим фаудждаром. В ответ на его просьбу не свирепствовать без нужды в Беднуре и окрестных городах и деревнях Мэттьюз резко заметил, что ему лучше не совать носа не в свои дела. Иначе... И это «иначе» было столь многозначительным, что Шейх-Аяз понял — все проиграно.

Некоторые осторожные офицеры не советовали Мэттьюзу занимать Анантапурам. Армия и без того разбросана на большой территории, а пополнений почти не прибывает. Но генерал не желал ничего слушать.

— Такой успех, джентльмены! Им нужно воспользоваться в полной мере! Анантапурам — второй ключ к провинции, и он должен быть в наших руках...

Алчность закупоривала рты остальным офицерам. В Анантапураме их ожидают новые груды золота! Солдаты после грабежа Беднура будут драться как львы... Свои опасения они старались подавить мыслью о том, что авось обойдется как-нибудь и эта авантюра. И потом у генерала есть, видно, какие-то основания игнорировать доклады лазутчиков, что с востока к провинции подступают крупные силы майсурцев...

А у Мэттьюза голова шла кругом от успехов. Он надеялся на поддержку полковника Фуллартона, который воевал где-то на южных границах Майсура, и на генерала Стюарта, находившегося под Мадрасом. Осторожность совсем оставила его.

И повинуясь воле генерала, несколько рот в сопровождении обоза и десятки пушек двинулись к Анантапураму.

Вскоре после прибытия Типу в Чакмалур там состоялся большой праздник. По словам летописца, «молодой повелитель Майсура был поднят на трон почета и величия, и армия прошла перед ним торжественным маршем. Победные знамена Типу заслонили собой все вокруг, а громовой орудийный салют, барабанный бой и ликующие крики воинов Майсура достигли небес».

Типу принимал парад при всех атрибутах верховной власти, сидя в кресле из слоновой кости. Позади него стояли телохранители, а вокруг теснилась живописная толпа полководцев, государственных деятелей и иностранных послов. Ближе всех к трону были знатные кавалерийские начальники, свысока глядевшие на пехотных командиров.

Из-под балдахина Типу зорко смотрел на проходящие мимо зумра — войска, набранные из коренных жителей Майсура. Сверкая клинками, нестройной массой проскакали отряды луути-вала, за ними — плотно сбитые части аскеров — регулярных кавалеристов. Их сменили боевые слоны. Повинуясь махаутам[110], серые медлительные гиганты поднимали хоботы и оглашали окрестности скрипучим трубным ревом. С пением боевых песен прошли пехотные кушуны.

После зумра долго шли гейр-зумра — наемные войска из маратхов, раджпутов, сикхов, саедов, патанов и эфиопов.

Парад завершила армия графа д’Оффлиза, спешно прибывшая в Чакмалур. Силы у графа были немалые — девятьсот европейских солдат и топассов, две тысячи сипаев, двести пятьдесят кафров и двадцать две пушки...

Из рядов войск неслись приветственные возгласы: — Веди нас к победам, Типу Султан!

— Мы все с тобой, хазрат!

В голове Типу проносились честолюбивые мысли.

С такими силами он сумеет утвердиться на Декане. А потом — кто знает — можно будет заявить права и на всю Индию! Делийские Моголы слабеют с каждым днем и все больше становятся пешками в руках ангрезов...

Среди почетных гостей сидел возле Типу и граф д’Оффлиз. Молодой правитель, отведя взгляд от проходивших мимо ракетчиков, спрашивал высокого гостя: где же те испытанные в боях французские солдаты-ветераны, которые были обещаны его отцу? Скоро два года, как воюет Майсур на стороне французов, а их все нет и нет!

Граф чувствовал себя неловко. Типу был прав, задавая ему этот вопрос. Однако он мог только обещать.

— Подождите еще немного, ваше величество! Маркиз де Бюсси с войсками уже отплыл из Франции. Как только он прибудет в Индию, все пойдет по-другому.

— Чего же ждать? У вас есть небольшая хорошая армия. Почему вы не пускаете ее в дело?

Д’Оффлиз вздыхал и театрально возводил очи к полотняному верху балдахина.

— Не имею права! Со столь малыми силами легко уронить престиж Франции и славу королевских знамен...

— Бездействие тоже не принесет вам славы.

— Знаю!. Но что я могу поделать, если мне приказано ожидать в Куддалуре прибытия главной армии...

После парада граф д’Оффлиз откланялся и ушел в свой лагерь. А Типу говорил новому дивану[111] Мир Садыку и главному казначею Пурнайе:

— Престиж Франции! Что от него осталось? Франки — храбрые солдаты. Но в армии у них нет должного послушания. Офицеры пьянствуют и проводят время в ссорах и дуэлях. Все они чванливы и без конца спорят, кто из них знатней и благородней...

Оба приближенных были того же мнения. Пурнайя, тщательно взвешивая каждое слово, добавил, что покойный наваб к концу жизни совсем разочаровался во франках. Не получая обещанной поддержки от французского короля, он склонялся уже к мысли о мире с Компанией. И лишь громкие дела и боевые успехи храброго толстяка адмирала де Сюффрена удерживали его от этого шага.

Типу вспомнил сон, виденный им в ночь прибытия к главной армии и тщательно записанный в особую потайную книжечку. Нетрудно понять, почему Хайдар Али так и не порвал с франками, хотя те ведут себя подобно ангрезам и не держат слова. Даже ненадежный союзник был поддержкой в борьбе с сильным и коварным противником, который готов идти на все для сокрушения Майсура. У франков хорошие солдаты, сильный флот, большой военный опыт и отличное вооружение. На кого еще можно было ему рассчитывать? На португальцев? Но они слишком слабы на Декане и во всех своих делах оглядываются на ангрезов...

— Да! Будь во главе армии франков такой человек, как де Сюффрен, мы бы быстро выиграли эту войну, — со вздохом заключил Типу.

Из своей ставки в Чакмалуре Типу спешно налаживал управление государством. Опыта в этом деле ему было не занимать. Недаром назначил Хайдар Али Типу, когда тот был еще совсем мальчишкой, фаудждаром крупного округа. Во все концы страны заспешили конные нарочные и харкары. Под барабанный бой и рев труб они объявляли на базарах и в людных местах городов и сел, что правителем Майсура является отныне отважный Типу Султан. Многие фаудждары, киладары и старшие военачальники получили от нового правителя подарки и приказы по-прежнему нести службу. Все они с облегчением вздохнули и с новым рвением взялись за дела.

А война шла своим чередом. У берегов Декана и Ланки[112] одно за другим развертывались крупные морские сражения между армадами Хьюза и де Сюффрена. Прибывали с Малабара гонцы. Вести оттуда были одна тревожнее другой. Подняли голову раджи и махараджи. Высадился сильный десант бомбейцев. Узнав о смерти своего покровителя, начал мутить воду в Беднуре фаудждар Шейх-Аяз. Страшная угроза нависла над Мангалуром — крупным портом на Малабаре. Нужны были срочные и решительные меры.

Как раз в это время из Мадраса прибыл генерал Стюарт. Через горный проход он поднялся на деканское плато и спустя несколько дней достиг селения Ниддингал на реке Палар. На другом берегу его уже ожидал Типу.

Весь день тринадцатого февраля 1783 года противники ожесточенно перестреливались через реку, но решительного сражения не произошло. Старый вояка, потерявший ногу в битве при Поллилуре, с удивлением увидел из своего паланкина, что ему противостоят не беспорядочные орды, смятенные новостью о смерти своего вождя, а уверенная в себе армия.

Его же войска были в отчаянном положении. Не хватало провианта, боеприпасов и тяглового скота. Половина солдат болела дизентерией. И все по милости де Сюффрена, который перехватывает корабли, идущие на помощь из бенгальских портов.

Стюарт совсем пал духом, когда к вечеру подошли и эффектно развернулись французские батальоны под командой Коссиньи. Внушительный вид французских королевских войск, их блестящая форма, гром оркестра произвели на генерала потрясающее впечатление, и он поспешно отступил, преследуемый Типу Султаном.

Раздосадованный лорд Макартней разносил в пух и прах Стюарта. Еще бы! Ведь мадрасский главнокомандующий явился к Ниддингалу слишком поздно — через два месяца после смерти Хайдара Али и спустя полмесяца после прибытия с Малабара наследника. Типу уже крепко держал в руках управление государством. Армия была ему послушна и готова к боям. Упущена была золотая возможность разгромить Майсур!

Тем временем Типу деятельно готовился к походу на Малабар. За день до выступления состоялась его последняя встреча с д’Оффлизом.

Французы явились в полной парадной форме — в расшитых золотом красных с белыми отворотами мундирах, голубых брюках и при шпагах. От них исходил аромат лучших парижских духов. Были тщательно завиты и напудрены парики.

Не менее богато разоделись и майсурцы. Типу был в просторном халате из дорогой белой материи, на голове у него был золотого шитья алый бурханпурский тюрбан с бриллиантовым плюмажем. Великолепие его одежды подчеркивали бесценная бриллиантовая брошь на груди, золотой пояс и крупные перстни. Майсурские полководцы, сановники, главные мунши и толмачи были в ярких тюрбанах, подпоясаны дорогими цветными кушаками и при богатом оружии.

Вопреки обыкновению граф д’Оффлиз был полон дерзких планов. Да и как не расхрабриться! В случае ухода Типу ему предстояла малоприятная перспектива остаться один на один со всей мадрасской армией.

— Главные силы англичан — здесь в Карнатике, ваше величество, — говорил он. — Их нам и нужно разгромить в первую очередь. Мы переходим к активным боевым действиям, берем Мадрас и раз и навсегда разделываемся с англичанами на Короманделе. А там видно будет, что делать. Армии у нас, как говорится, под рукой...

Типу, только что получивший донесение о том, что Шейх-Аяз сдал Беднур англичанам, бесповоротно решил идти на Малабар. В словах франка он чувствовал фальшь. Его опять начнут водить за нос в Карнатике, а ангрезы тем временем укрепятся в богатейшем торговом и земледельческом районе его государства. Казна понесет громадные убытки, и Майсур ослабеет. Сколько можно топтаться под Мадрасом!

— Слишком поздно, — твердо сказал он д’Оффлизу. — Завтра с помощью Аллаха я выступаю в поход. Медлить больше нельзя. Идемте со мной! Вместе мы легко разгромим вражеский десант...

Граф беспомощно развел руками. Приказ ожидать маркиза крепче якоря держал его в Куддалуре.

— Мне необходимо обеспечить безопасную высадку сил маркиза де Бюсси, — сказал он. — Он вот-вот прибудет.

По скулам Типу перекатывались крупные желваки, глаза сузились в щелки. Опять отказ от совместных действий! Как только не совестно франкам отъедаться на хлебах Майсура и бездействовать! На загубленные на них деньги можно было бы сформировать несколько отличных батальонов. Не попытка ли это ослабить Майсур и приберечь свои силы к решительному моменту?

Судьба франко-майсурского военного договора висела на волоске. Чувствуя это, д’Оффлиз пошел на компромисс:

— Поверьте слову дворянина, ваше величество! Я в самом деле не могу пойти с вами на Малабар. Но я готов дать вам часть своих европейских сил.

На том и порешили. Страшная угроза нависла над малабарскими владениями Типу. До франков ли тут, когда можно потерять драгоценнейшую жемчужину майсурской державы!

В ночь с шестнадцатого на семнадцатое марта 1783 года в Индию прибыла, наконец, французская экспедиционная армия во главе с маркизом де Бюсси. Она высадилась к югу от Мадраса в Порто-Ново и, совершив поспешный марш по Коромандельскому побережью, достигла крепости Куддалур. Граф д’Оффлиз тотчас же передал маркизу командование и встал во главе бригады.

Маркиз де Бюсси, командующий всеми французскими силами в Индии, явился решить затянувшийся спор: кому же должна принадлежать пальма первенства в огромной стране — Англии или Франции.

Лет двадцать назад имя де Бюсси гремело по всему Декану. Это он был автором знаменитой субсидиарной системы. Сдавая внаем деканским владыкам свои вымуштрованные европейские и туземные батальоны, он подчинял их своей воле. Решительный и активный, де Бюсси сумел одно время добиться положения диктатора всего полуострова. Его часовой стоял у Чарминара[114] — в сердце владений низама. Версаль решил, что это как раз тот человек, который сумеет повернуть в нужную сторону несчастливое для Франции течение событий в Индии.

Однако время успело сильно поколебать дух и волю маркиза. В шестьдесят два года он почти полностью утратил прежнюю энергию, гибкий ум и предприимчивость. Все раздражало его в этом беспокойном мире, ничто не соответствовало его воле и желаниям, и он без конца брюзжал и жаловался.

Так было и сейчас, на военном совете.

— Его величество не соизволил подождать меня в Карнатике. У него, видите ли, срочные дела на Малабаре, а на союзнические обязательства ему наплевать!. — горько язвил маркиз в адрес Типу. — Такой же негодяй, как и его покойный папаша. А оставленный им командир в Карнатике....как его...

— Саид Сахиб, ваша светлость, — подсказал д’Оффлиз.

— ...даже не встретил меня в Порто-Ново. Нет, ни в чем нельзя на них полагаться!

Затянутые в блестящие мундиры офицеры, которых де Бюсси созвал в своей роскошной палатке, молча слушали жалобы командующего. Все те несколько дней, что маркиз уже провел на Короманделе, он только тем и занимался, что вспоминал о своих былых подвигах да перемывал кости покойному Хайдару Али и его преемнику.

— Господа! Это совершенно невозможно. Что здесь происходило все эти годы? Каких-то двадцать лет — и нашему влиянию пришел конец? — возмущался маркиз. — Придется начинать все сначала...

Молодые и энергичные офицеры, которые провели в Куддалуре не один месяц, понимали это, пожалуй, лучше самого де Бюсси. Маэ, Тируччираппалли и другив французские опорные пункты на Декане — давно в руках англичан. Французские фактории разгромлены. И все из-за полного безразличия Версаля к судьбам далеких индийских владений! Ничего не осталось на Декане под властью Людовика XVI, кроме этой небольшой крепости, которую прижали к устью реки Пеннар бурые Бандаполламские холмы, да окрестных рисовых полей. Только решительные действия могли выправить положение и поднять престиж королевского знамени.

Но как раз в этом и расходился командующий с большинством своих офицеров.

— Необходимо как можно скорее начать широкую кампанию против Мадраса, ваша светлость! — горячо доказывал полковник Удело. — Генерал Стюарт собирается занять крепость Перумаккал, на полпути между Мадрасом и Куддалуром. Нам следует опередить его. А оттуда — на Мадрас!

Де Бюсси слушал Удело с кислой миной на одутловатом лице:

— Вы, я вижу, так и рветесь в бой, полковник! Это похвально. Но у меня недостаточно туземных войск, и я бы не хотел лить понапрасну драгоценную галльскую кровь. Сами знаете, сколько французов умерло по пути в Индию и сколько их попало в плен к англичанам. У меня нет кавалерии. С малыми силами едва ли можно рассчитывать на успех широких операций...

— Сил у нас не так уж мало, ваша светлость, — вмешался в разговор граф д’Оффлиз. — Три тысячи французов, четыре тысячи туземных сипаев и четыреста кафров... никак не меньше, чем у Стюарта. А мадрасская армия, по слухам, сильно ослаблена болезнями и голодом. У нее мало боеприпасов и провианта.

Опытный командир, д’Оффлиз лучше других понимал, какой страшной бедой может обернуться для французской армии дальнейшее промедление. Де Бюсси ничем не связан в своих решениях и действиях. Власть его в армии абсолютна. Пора действовать, иначе будет поздно! Однако граф предпочитал помалкивать, зная капризный характер и упрямство де Бюсси. Кроме того, у него широкие связи при королевском дворе. Разве скажешь маркизу в открытую, что он просто трусит...

Офицеры, участники военного совета, сидели хмурые и недовольные. Они жаждали блестящих побед, славы и орденов. Отсиживаясь в Куддалуре, ничего этого не добьешься.

— Я сам и моя армия не оправились еще как следует от цинги, которой мы все переболели на острове Иль-де-Франс, — продолжал маркиз. — У Куддалура будет легче воевать. Мы сделаем крепость неприступной, и пусть тогда Стюарт попробует напасть на нас...

— Он уже вышел из Мадраса, ваша светлость, — вставил Удело.

Маркиз махнул рукой:

— Ну и что же! Подождем еще немного.

Де Бюсси говорил и сам удивлялся себе. Он вдруг с ужасом почувствовал, как надломили его годы и неумеренная жизнь. Лет двадцать назад он и не помышлял бы отсиживаться в Куддалуре, а выступил бы навстречу врагу, атаковал бы его и погнал обратно к Мадрасу. А сейчас — где они, его отвага и предприимчивость? Правы офицеры, не соглашаясь с его планами, которые продиктованы опасениями и нерешительностью. Маркиз устыдился. На какой-то миг он вдруг снова почувствовал себя смелым и деятельным полководцем. В самом деле — кой черт сидеть в этой дыре и ожидать неизвестно чего! Надо идти на Мадрас! Тем более что у побережья крейсирует флот де Сюффрена. Адмирал такой человек, что без раздумий готов атаковать на море и на суше хоть самого сатану...

— Займи Стюарт Перумаккал, и мы сразу же потеряем всякую инициативу, ваша светлость, — продолжал между тем полковник Удело. — Необходимо хотя бы задержать английскую армию. Типу оставил в Карнатике десять тысяч сипаев и соваров. Пускай их командир Саид Сахиб мешает продвижению англичан...

Одутловатое лицо де Бюсси покрылось красными пятнами. Он тяжело завозился в кресле. Несмотря на парик и блестящую генеральскую форму, командующий удивительно походил сейчас на страдающую разлитием желчи толстую старуху. Упоминание о Типу и Саиде Сахибе снова испортило ему настроение. Затеплившаяся было в его сердце искра угасла, не успев разгореться. Кто же, как не Хайдар Али и Типу, виноват в том, что он, де Бюсси, находится сейчас в трудном положении?

— И угораздило же нас связаться с этими тиранами и негодяями! — словно прорвало его. — Я всегда говорил, что Франции следует заключить союз с маратхами, а еще лучше с низамом. С их помощью мы давно бы разделались с англичанами и восстановили престиж Франции! Но ничего! Вот прибудет из Франции Суланже со свежими войсками, и я тогда покажу всем этим навабам и султанам, португальцам и англичанам, кто такой де Бюсси!

Участники военного совета сидели с каменными лицами. Такие вспышки были нередки у маркиза, да что толку! Звеня шпорами и оружием, все они повскакали с мест, увидев, что де Бюсси тяжело поднимается с кресла.

— Мы остаемся в Куддалуре, господа! — подвел итог маркиз. — Будем ждать развития событий здесь.

По стенкам соседней, ярко освещенной палатки двигались темные силуэты в высоких колпаках. Оттуда доносился мелодичный перезвон дорогой посуды, лязг ножей и вилок, глухие хлопки открываемых бутылок. Маркиз пригласил своих офицеров к ужину.

— На сегодня, господа, достаточно о делах. Война войной, но нельзя забывать и о желудке. Не так ли?

Маркиз сразу повеселел, заговорил о всяких пустяках, начал сыпать каламбурами. Оживились и остальные офицеры. Через полчаса маркиз и его гости, с салфетками на груди, уже вовсю орудовали ножами и вилками. С удовольствием слушая сплетни и тонкую лесть, де Бюсси с видом знатока смотрел, как играет в хрустальном бокале искристое шампанское, и старался забыть о неприятном разговоре с офицерами и о том, что генерал Стюарт уже вышел из форта Сен-Джордж на Куддалур, чтобы вместе с адмиралом Хьюзом попытаться зажать в клещи и раздавить его армию.

Было уже поздно, когда д’Оффлиз и Удело, откланявшись, направились к своим частям. Стояла кромешная тьма. Где-то рядом вздыхало море и с шипением накатывало волны на прибрежный песок. Вокруг мерцал кострами и факелами лагерь. У палаток темными силуэтами копошились солдаты.

Маркиз уже приказал саперам возводить вокруг крепости брустверы и копать окопы. Поэтому идти приходилось осторожно, обходя груды свежевскопанной земли и глубокие рвы. Оба полковника думали об одном и том же.

— Н-да! Наш командующий стар душой и телом, — со вздохом сказал Удело. —С таким вождем армия ничего не сумеет сделать. За все это время маркиз палец о палец не ударил. В последний момент решился-таки послать мою бригаду навстречу Стюарту, но запретил мне атаковать его. Конечно, Стюарт ползет, словно улитка. У него плохо с тягловым скотом. Но в конце концов он доползет до Перумаккала, и тогда попробуй выкури его оттуда...

— Когда выступаете? — спросил д’Оффлиз.

— Завтра утром. Буду любоваться, как пылят по дороге солдаты и обозы Стюарта, — невесело усмехнулся Удело. — Кстати, не кажется ли вам, граф, что маркиз ошибается в отношении Типу? Ведь что ни говори, он единственный наш союзник в Индии. На кого еще мы можем здесь опереться?

Д’Оффлиз ответил не сразу. Он был знаком с Типу не один год и был о нем высокого мнения. По правде говоря, не снабжай Хайдар Али и Типу французскую армию деньгами, провиантом и скотом, ей пришлось бы туго. А Саид Сахиб — один из командиров Типу, занят сейчас борьбой с полковником Фуллартоном в Южном Майсуре. Быков и кавалерии у него в обрез, но он все-таки делится ими с союзниками...

— Право, маркиз несправедлив к Типу Султану, — сказал он, наконец. — В сущности, дело не в Типу, — а в нас самих. Увы! Мы упускаем одну за другой хорошие возможности разбить англичан, а стало быть, и шансы закрепиться в Индии.

До слуха офицеров вдруг донесся громкий солдатский разговор.

— Я бы вышиб его из лагеря под зад коленом, — говорил кто-то молодым задорным голосом. — Не генерал, а старая баба! Ему бы ворошить кочергой в камине...

Послышались смех.

— Тебя бы на его место, Бернадотт!

— Что ж — я не прочь! Я бы тотчас же выступил навстречу островитянам и задал им перцу. А маркиза —в обоз!

Солдаты снова засмеялись. Д’Оффлиз, подавляя невольную усмешку, гаркнул в темноту:

— Кто там треплет имя главнокомандующего? А ну, канальи, ко мне!

Солдаты с топотом кинулись прочь. Было слышно, как один из них свалился в ров, потом, охая, выбрался оттуда и побежал догонять товарищей. Через несколько мгновений все стихло.

— Вот вам еще и солдатское мнение, полковник, сказал д’Оффлиз. — До свидания, мне направо.

— Спокойной ночи, граф!

Мэттьюз продолжал успешное наступление. Фирманы Шейх-Аяза делали свое черное дело. Без боя сдались англичанам неприступные горные гнезда и мелкие укрепления провинции. Сопротивление захватчикам оказал лишь Анантапурам. Однако и он не устоял. После недолгой обороны Анантапурам был взят штурмом. Город был разгромлен и сожжен, а защитники перебиты.

Но уже близился час возмездия. В окрестностях Беднура появились конные отряды Лютф Али Бега. По лесным чащобам, по заброшенным копям, в которых древние рудокопы добывали драгоценный желтый металл, по околицам опустелых деревень они начали собирать разбежавшихся беднурских сипаев, которые отказались идти за Аязом.

Сквозь дремучие леса пробились в провинцию и совары Хамида. На своих гривастых лошадках они сделали переход к Анантапураму и вдруг наткнулись на вражеский обоз.

— Погодите, ребятки! — успокаивал своих людей Хамид. — Слава Аллаху — они нас еще не видели. Садык, возьми-ка ты человек двадцать и зайди с другой стороны. Как окажутся они вон у того камня, я выскочу из леса. Бей тогда им в спину. Понял?

— Понял, Хамид-сахиб!

— Обходи их спереди, а не с тыла. Отставшие ангрезы могут поднять тревогу. И не горячись, Садык! Тигр, готовясь к прыжку, долго подбирает под себя лапы, зато не делает промаха... — напутствовал джукдар молодого совара, который во главе небольшого отряда галопом понесся в обход.

Из-за деревьев луути-вала глядели, как ползут по каменистой пустоши тяжело груженные арбы и красными муравьями движутся ангрезы. До них доносились окрики возниц и скрип колес.

У большого валуна обоз растянулся вдоль дороги. Джукдар поднял руку.

— Пошли! — крикнул он и пришпорил коня. — Аллах-о-акбар!

Совары с громкими криками устремились на вражеский обоз.

При виде лавины всадников, грозных длинных пик с вьющимися на ветру значками красные фигуры всполошились. Забил барабан. Ангрезы строились в две шеренги. Еще минута, и они градом пуль отразят атаку... Вдруг за спинами у них раздался бешеный конский топот, яростные выкрики и пронзительный свист...

Ангрезы дрогнули. Кое-кто из них побежал искать спасения к арбам. Командир ангрезов выстрелил из пистолета в совара, который мчался во главе отряда, напавшего с тыла. У того слетела чалма, однако сам он остался в седле. Совары закружили среди охваченных паникой вражеских солдат, обрушивая на их головы неотразимые сабельные удары...

Через минуту все было кончено. Совары вязали краснолицых людей с рыжими бородами, которые успели побросать мушкеты и поднять кверху руки. Их осталось совсем немного.

Тут же начался дележ добычи. Хамид сам разложил на две кучи монеты, фарфоровую посуду, походные ларцы, пистолеты, куски ткани и золотые украшения, отнятые у ангрезов или найденные в обозе. Еще возбужденные короткой схваткой, луути-вала собрались возле чудных заморских вещиц, ощупывали их и удивленно щелкали языками. Особенно понравились всем золотые часы убитого командира ангрезов.

— Эта куча — казне, — сказал Хамид, — а эта — нам.

Луути-вала быстро, хотя и не без споров, поделили между собой трофеи и направились дальше к Анантапураму. Пленных ангрезов вместе с арбами награбленного ими в окрестных деревнях зерна погнали на восток — в плен. А над оставшимися на поле боя телами уже кружили серые грифы...

Не заставил себя долго ждать и Типу Султан. Он появился в провинции в самом начале апреля. Пройдя за последние два дня сорок пять английских миль, он подтянул к Беднуру тяжелые пушки. Майсурские кушуны взяли в кольцо Беднур и Анантапурам и закрыли перевалы. Все пути отступления к Аравийскому морю оказались перерезанными...

Непомерная жадность и презрение к противнику сыграли с генералом Мэттьюзом скверную шутку. Было упущено драгоценное время, необходимое для отступления к побережью, и его армия оказалась в железном капкане. Помощи было ждать неоткуда. Генерал Стюарт дрался под Мадрасом с де Бюсси, а полковник Фуллартон безнадежно завяз на южных границах Майсура. Мэттьюзу приходилось рассчитывать только на свои силы.

Не с кем было и посоветоваться. Полковник Хамберстон, умудренный опытом войн в Индии, был давно отозван в Бомбей. За ним вскоре последовал и хитрый, как лиса, Маклеод. В его расчеты не входило делить с генералом участь побежденного.

Что касается Шейх-Аяза, то он отлично знал, что его ожидает, попадись он в руки Типу. Темной ночью, с горсткой преданных ему людей, бывший фаудждар тайными тропами ускользнул из Беднура. В дороге он потерял почти все золото, которое удалось скрыть от Мэттьюза. Кое-как добравшись до побережья, Шейх-Аяз ушел на английском корабле в Бомбей. Не удалось ему остаться губернатором Беднура. Говорят, что до конца своих дней ему пришлось выклянчивать жалкие подачки у скаредного бомбейского правительства.

На штурм Беднура Типу пошел не сразу. Темными ночами его саперы заваливали городские рвы. Артиллерия била по стенам, пытаясь сделать в них проломы. Готовились позиции для тяжелых осадных пушек.

В середине апреля началась нестерпимая жара, которая всегда предшествует муссону. Как раз в это время на стены Беднура двинулись белые шеренги майсурских войск. Недосягаемые для пуль бычьи упряжки подтаскивали на позиции тяжелые орудия и тотчас-же уходили в укрытия.

Стены Беднура закишели фигурами в красном. Взвились британские флаги.

Лейтенант Топсфилд сам проследил за тем, чтобы все его солдаты выпили по чарке арака[115] для храбрости, и сам расставил их на юго-восточном участке городской стены. Каждому сказал:

— Без моей команды — ни с места! Иначе — расстрел!

Билл Сандерс крепко выругался и плюнул вслед лейтенанту.

— «Ни с места!» Тут захочешь — не смоешься!

По примеру Сандерса Джеймс поудобнее устроился за зубцами крепостной: стены, проверил мушкет и боевой припас. По спине у него то и дело пробегал неприятный холодок. Дело предстояло нешуточное.

На буром пригорке неподалеку от крепости поднялся большой зеленый шатер, вокруг которого немедленно стали собираться всадники, повозки: и боевые слоны. Вскоре уже над ним развевалось большое зеленое знамя.

— Типу? — кивнул в сторону шатра Джеймс.

Сандерс долго смотрел на шатер из-под ладони.

— Он самый...

Джеймс высунул голову между зубцами и посмотрел на подножие стены. Там вился глубокий ров, в котором пузырилась вонючая бурая жижа. Кое-где ров чуть не доверху был завален всяким мусором. Это постарались майсурские саперы.

— Может, отсидимся, Билл?

Сандерс нервно хохотнул:

— Ха! Влипли мы, Джимми! Надо быть олухом, чтобы забраться с тремя тысячами людей в логово Султана. Генерал выпутается. А мы расплатимся своей шкурой!

У Сандерса была причина опасаться за свою шкуру.

Напряжение все нарастало. Солдаты с тревогой следили за тем, как все ближе и ближе подступают к стенам ломаные белые линии майсурских войск. У вражеских пушек уже суетились фигуры в красно-голубом — артиллеристы Коссиньи. Они скалили зубы, размахивали над головами кепи и кричали:

— Бонжур, друзья! Скоро пожалуем к вам в гости!

— Милости просим, дорогие соседи! — неслось со стен.

— Сейчас пошлем вам подарочек!

Грянул пушечный залп, возвестив о начале штурма. С визгом полетели чугунные ядра. Большие камни из тупорылых медных мортир тяжко застучали по стенам Беднура, круша зубцы и обдавая защитников градом обломков и известковой пылью. Полетели в ров каменные глыбы, выбитые ядрами из кладки стен.

Лейтенант Топсфилд, пригибаясь, бегал по стене.

— Приготовсь!

Пушки умолкли. Джеймс стряхнул с себя известь и осторожно глянул вниз. Вражеские штурмовые колонны были уже совсем близко. Майсурцы тащили на плечах бамбуковые лестницы и фашины. Между ними двигались прикрытые спереди широкими деревянными щитами легкие пушки на четырех колесах. Они вдруг остановились и разом хлестнули картечью. Нескольких неосторожных смельчаков словно сдуло ветром со стен. И по этому сигналу майсурские сипаи устремились на приступ.

— Аллах-о-акбар! Джай! Джай![116]

— Стреляйте, коли жизнь дорога! — потрясая кулаками, вопил Топсфилд. — Стреляйте, будьте вы прокляты!

На стене закипела бешеная работа. Солдаты с лихорадочной поспешностью палили в белые фигуры, которые метались у подножия стены. Раненые заряжали мушкеты и передавали их стрелкам.

Боевой клич майсурцев волнами перехлестывал через стену. С помощью фашин они пересекли ров, разом поставили десятки штурмовых лестниц и, прикрываясь щитами и размахивая кривыми саблями, начали быстро и ловко взбираться наверх. На стены карабкались далеко не все участники штурма. Лучшие майсурские стрелки остались внизу. Держась несколько поодаль, они ловили на мушку защитников, которые высовывались из-за стены. И то и дело появлявшаяся наверху фигура в красном, не успев разрядить мушкет или сбросить тяжелый камень, оседала за зубцами или мешком валилась вниз, сшибая с лестниц штурмующих.

— Аллах-о-акбар! Джай! Джай!

Между бойниц и в проломах появились смуглые усатые и бородатые лица, искаженные яростью боя.

— Аллах-о-акбар! Джай!

Вместе с остальными солдатами Джеймс и Сандерс бились с яростью отчаяния — в упор стреляли в осаждающих, обрушивали им на головы камни. Но майсурцы все наседали и наседали...

Вот через пролом в стене легко проскочил рослый вражеский сипай. В руке у него сверкнула сабля. Джеймс едва успел отпарировать страшный удар, который выбил из ствола его мушкета сноп искр. Сипай кинулся в другую сторону и зарубил соседа Джеймса. А к пролому лезли по лестнице белые фигуры. Одна, другая, третья...

— Держись! — подбадривали они смельчака.

Момент был критический. Подоспел лейтенант Топсфилд, но тут же упал, раненый.

— В штыки его, ребята! — успел крикнуть он.

Держа мушкеты наперевес, солдаты прижали майсурца к стене. Тот отчаянно рубился, но был одинок на стене.

— Я тебе покажу! — прошипел Сандерс. Подобравшись справа, он улучил момент, когда сипай неосторожно подставил бок, и с размаху ударил штыком. Из горла сипая вместе с фонтаном крови вырвался отчаянный вопль. В следующий миг солдаты подняли на штыки его обвисшее тело и перекинули через зубцы.

Остальные майсурцы так и не успели подняться на боевую площадку.

— Отталкивай лестницы! — заорал Сандерс.

Солдаты похватали заранее приготовленные шесты и, подсунув их под верхние перекладины лестниц, с силой оттолкнули от стены. Те из майсурцев, кто не успел вскарабкаться высоко, ловко попрыгали на землю. Но двоим или троим на самом верху одной из лестниц грозила гибель. Падение с такой высоты означало смерть или тяжелое увечье. Однако лестница, которая начала уже падать, вдруг остановилась, изгибаясь под тяжестью людей. Снизу ее надежно подпер рогатиной крепко сложенный сипай с молодецкими смоляными усами.

— Слезай! — крикнул он снизу товарищам.

В мгновенье ока те оказались на земле.

— Спасибо тебе, Сагуна! — сказал один из них молодому силачу.

Роте Топсфилда удалось отбить штурм на своем участке стены. Майсурцы отошли для новой атаки. На истоптанной земле остались лежать десятки неподвижных белых фигур. Снова заговорили французские пушки. Солдаты попрятались за зубцы, прислушиваясь, как с треском бьют в стену ядра и картечь.

— Эй, Билл! — крикнул Джеймс. — Послушай-ка!

Столь велик был азарт боя, что солдаты не заметили, как пали соседние участки стены. И они с изумлением слушали, как боевая труба играет отбой. Отстреливаясь, к городскому форту отходили неровные цепочки красных фигур, а пушки форта уже били по направлению тех самых стен, которые несколько минут назад упорно защищал осажденный гарнизон.

— Живо со стен! — скомандовал Сандерс. — Тащи лейтенанта!

Солдаты подхватили Топсфилда и горохом посыпались на землю. За спинами у них над исковерканными зубцами заполоскались большие зелёные знамена.

— Живей, ребята!

Бурный поток англичан и сипаев вливался в форт. Встречал их сам генерал Мэттьюз. Он гнал всех наверх — занимать оборону на стенах. И когда в форт вбежал последний солдат, громадные деревянные ворота с треском захлопнулись...

Тяжело переводя дух и вытирая рукавами пот, струившийся с грязных закопченных лиц, солдаты начали осматриваться на новом месте. Форт большим островом стоял посредине города. Над ним хлопал на ветру британский флаг. А под высокими его стенами валялись мертвецы в красных мундирах, мушкеты, сломанные повозки, барабаны...

Майсурские части уже вошли в город. Скрипели колеса арб и легких пушек. Слышался многоголосый говор. В окрестных кварталах раздавались редкие выстрелы.

Глядя вниз со стены форта, Джеймс вспоминал минувший день. Ему повезло — он остался в живых. А что будет завтра? Из мышеловки, в которую угодила армия, не вырваться. Помощи ждать неоткуда.

— Что же дальше, Билл? — спросил он Сандерса.

Тот пожал плечами.

— А кто его знает!

По правде говоря, Сандерс предпочел бы сейчас сидеть в тюрьме, кормить вшей и ворочать камни на тюремном дворе — только бы не попасться в руки майсурцев. Тугой узел в ранце его уже не радовал.

— А здорово ты командовал, Билл!

— Будешь тут командовать, — проворчал тот. — Подыхать кому охота...

Майсурцы не сумели ворваться в форт вслед за отступившими англичанами и оставили их пока в покое. Сипаи родом из Беднура разбегались по окрестным махалла, спеша узнать о судьбе родных и близких. Удержать их не было никакой возможности.

Кинулся в родную махалла и Сагуна. Держа в руке мушкет, он бежал по улицам. Кругом громоздились горы мусора и нечистот. То и дело попадались истерзанные грифами и шакалами трупы. Убирать их было некому. На него жутко смотрели пустыми глазницами окон разбитые дома. Вышибленные двери их походили на широко раскрытые рты. Дымились пепелища, усеянные большими головнями. Оседали бугры глины пополам с соломой.

Кругом было такое страшное разорение, что Сагуна уже не надеялся увидеть в живых мать и дочь. Задыхаясь от волнения, он миновал знакомый с детства глиняный заборчик, на котором мать сушила горшки и тряпки, потом палисадник. Вот, наконец, и родной дом! Сагуна ступил на его порог и в страхе остановился. Изнутри на него пахнуло золой и сухой глиной. Стены были исковырены, очаг разбит и вскопан. Внутри — ни души!

Бравый сипай опустился на земляной пол и спрятал лицо в ладони. Раскачиваясь всем телом и вытирая слезы, Сагуна вспоминал о погибшей семье. Вдруг в дальнем темном углу послышался слабый шорох. Сипай вскочил на ноги и двинулся в угол, где мать хранила большие корчаги с зерном и гхи и где любила прятаться его дочь. Там, среди дерюг и всякой рвани, которую побрезговали взять грабители, лежал полунагой живой комочек.

— Я знала, абба[117], что ты придешь, — прошелестел голосок.

Силач сипай опустился перед дочерью на колени. Он осторожно взял на руки маленькое, обтянутое прозрачной кожей тельце, прижал его к щеке и заплакал.

— А где дади?[118]

Смотря на него огромными глазами, дочь ответила:

— Ангрез запорол ее штыком.

— Что же ты ела все эти дни?

— Сухое зерно... Дади выкопала в углу ямку, насыпала туда риса и сказала — ешь, если меня убьют...

Сагуна вытер глаза и вышел из дома. В руках он бережно нес чудом уцелевшую дочь — она была легка, словно перышко.

Скрипнув зубами, Сагуна поклялся люто отомстить ангрезам.

Сипахдар Лютф Али Бег был утомлен долгим и опасным рейдом по восставшему Малабару. В ушах у него еще звучали боевые выкрики суровых кодагу, которые, размахивая своими киркутти[119], бросались на майсурских соваров из засад в непролазных чащобах. Не одна сотня соваров осталась вечно лежать в болотах Курга и Балама.

— Я выполнил твой приказ, хазрат!— докладывал он Типу. — Майсурские конные отряды грозой прошли по всему Малабару, карая непокорных раджей и махараджей. Прослышав о смерти Бахадура, многие из них тайком возвратились в свои владения и подняли мятежи. Кодагу изгнали из Меркары твоего наместника брахмана Суббарасайю. Отказался платить положенную дань владыка Балама. Джасусы доносят, что он заключил тайный договор с Компанией.

На лице Типу появилось выражение досады. Волнения на Малабаре отвлекали его от борьбы с ангрезами.

— А христиане? — спросил он. — Опять снюхались с бомбейцами?

— Чаша их неблагодарности полна до краев, хазрат. Все они ступили на тропу измены.

Из-под навеса шатра Типу смотрел на панораму Беднура, на большой английский штандарт, реявший над фортом. С той стороны доносились гулкие пушечные удары и трескотня мушкетов.

— Христиане — чужое племя. Душой они с епископом Гоа. И где поселился христианский поп, туда рано или поздно явятся армии ферингов[120]...

— Не все христиане предатели, хазрат, — заметил Пурнайя. — Сирийские христиане никогда не были замешаны в таких делах. Они полезные для государства люди, потому что торгуют со всем миром.

— Знаю. Но ведь их никто и не трогает, как и торговцев-армян. У них свой духовный владыка. Епископ Гоа для них — никто.

Лютф Али Бег подождал: не скажет ли еще чего-нибудь Типу?

— Несчастливые вести привез я и из Мангалура, — продолжал он. — Киладар Касым Бег сдал крепость ангрезам почти без боя под предлогом, будто она обветшала и оборонять ее невозможно. Так ли это на самом деле — не знаю. Но урон ужасен. На верфях Мангалура погибли шесть многопушечных кораблей и много галиотов, которые повелел заложить твой славный отец, да вечно живет его имя! Джасусы видели, как поднимались в небо столбы дыма над горящим флотом. В прах обратились труды твоих подданных, которые без устали рубили тиковые леса в Гатах и отвозили тяжелые бревна к морю...

В голосе Лютф Али Бега было неподдельное страдание. Незадолго до своей кончины Хайдар Али назначил его мир-бахром[121] нового майсурского флота. Он бы проучил тогда ангрезов и наглых маратхских пиратов, которые мешают торговле Майсура. А флота нет!

— Где Касым?

— Отстранен от дел, хазрат, — доложил Пурнайя. — Ожидает решения своей участи. Он давнишний приятель Шейх-Аяза.

Типу в этот миг проклинал самого себя. И нужно же было ему поспешить с приказом об уничтожении Шейх-Аяза — этого баловня отца! Конечно, двум мечам не поместиться в одних ножнах. Но пошли он Шейх-Аязу подарки и повеление как и прежде нести службу, не был бы разорен Беднур. Хорошо, что никто не знает об этом приказе!

— Покойный наваб пригрел за пазухой змею, и она ужалила меня в сердце, — сказал он. — Чересчур обильные дожди губят посевы, а излишние милости портят людей. Шейх-Аяз — что цапля, у которой перья белые, а мясо черное. Таков же и его приятель Касым. Пусть займется его делом фаудждар Малабара Мухаммад Али.

Воцарилось неловкое молчание. Приближенные стояли, устремив взоры в ковры или зеленый полотняный потолок...

— В чем дело?

Общую мысль выразил Пурнайя:

— Ты же знаешь, хазрат, что Касым и Мухаммад Али — старинные собутыльники...

— Ну и что же? Неужто Мухаммад Али поступится долгом ради прошлой дружбы с человеком, который оказался трусом?

Никто не решился возразить Типу. Вот она, разница между Хайдаром Али и его преемником! Хайдар Али никому не доверял, а Типу склонен верить людям и ждет ото всех ревностного исполнения долга. Слов нет — отважен и удачлив сипахдар Мухаммад Али. Где он — там победа. Благодаря его отваге не однажды почти проигранные битвы превращались в блистательные победы. Однако он без меры горд и самолюбив. Наваб любил его как родного брата, но однажды, прослышав, что сипахдар заигрывает с ангрезами, тотчас же отстранил от дел. Правда, в первой же битве Мухаммад Али проявил такую отчаянную отвагу, что наваб вернул ему звание, и все стало на свое место... А Касым нечист на руку... Ну, да Типу видней. Ему принимать окончательное решение.

— Хорошо, — прервал молчание Типу. — Дело Касыма разберет панчаят[122]. Иди отдыхай, отважный сипахдар. Я доволен тобой.

Лютф Али Бег низко поклонился и вышел.

— Есть ли новости из Карнатика?

— Есть, хазрат, — выступил вперед один из мунши. — Оттуда только что прибыл харкара. Саид Сахиб пишет, что франки бездействуют. Их главнокомандующий проводит все время в своей палатке и, словно женщина из богатого гарема, слушает касыды льстецов. Саид спрашивает, помогать ли ему и дальше провиантом и тяглом...

Типу задумался. Не прошло и месяца с тех пор, как де Бюсси высадился на Короманделе, но он уже успел показать свой характер. Почитать его письма, так можно подумать, что Типу у него в подчинении — столько в них пренебрежения и бестактностей. И изволь еще помогать этому нахалу.

— Сегодня ночью я видел странный сон, — сказал он приближенным. — Будто франк сердечно обнимал меня, нашептывал слова дружбы и клялся в верности. К чему бы это?

Все заговорили наперебой:

— Не к добру, хазрат!

— Может, за спиной у тебя он держит нож!

— Не верь франкам, хазрат!

Типу молча слушал приближенных. Как же все-таки быть с франками? Они остаются на Декане только из-за своих выгод. Условия договора о совместной войне против ангрезов они постоянно не выполняют. Но порвать с ними невозможно. К кому обращаться тогда за боеприпасами, мушкетами и пушками? Потом решительное столкновение франков с ангрезами неизбежно. Судя по докладам джасусов, идут крупные передвижения мадрасских войск в сторону крепости, занятой маркизом де Бюсси.

— Пусть Саид Сахиб помогает франкам, — сказал Типу. — А их артиллеристы помогут нам взять форт Беднура.

Вошел арзбеги[123] и стукнул серебряной булавой об пол.

— Вестники из Анантапурама, хазрат! — доложил он.

Типу и его приближенные с интересом глядели на пожилого джукдара с седеющей бородой. У его молодого спутника из-под чалмы выглядывал окровавленный лоскут. Вестники были запылены и утомлены.

— С помощью Аллаха Анантапурам взят, хазрат! — доложил старший из соваров. — Вскоре к твоему шатру пригонят уцелевших ангрезов. Их осталось немного. Разгневанные горожане не одного из них разорвали в клочья...

— Говори, как там сложилось дело.

— Киладар Анантапурама вел себя как герой, хазрат. Он не сдал крепости, как велел Шейх-Аяз, а сообщил ангрезам; что не станет предателем, ибо съел немало соли наваба. Ангрезы рассвирепели. Они штурмом взяли крепость и истребили весь гарнизон. Никого не брали в плен, хотя под конец киладар просил генерала ангрезов пощадить его людей. Твоих сипаев поднимали на штыки, хазрат, кололи их — будто это не люди, а мешки с мусором на учебном плаце. И те офицеры и солдаты, которые не были беспощадными, получали нагоняй от генерала...

Лицо Типу посерело, глаза сузились в щелки. Весь он напрягся, словно тигр, готовый к прыжку. Среди мертвого молчания джукдар продолжал рассказывать:

— Ангрезы истребили многих мирных жителей, хазрат. Четыреста прекрасных женщин лежали мертвыми или умирали от ран в объятиях друг друга, а ангрезы срывали с них золотые и серебряные украшения и творили неслыханные злодеяния над их телами. Многие женщины сами кидались в пруды и колодцы, чтобы не достаться кровожадным ангрезам. И когда пленные рыжие собаки просили воды, их подводили к этим колодцам и прудам, из которых шел смрад от мертвых тел. Обезумевших анантапурамцев приходилось прикладами отгонять от пленных...

Обычная сдержанность оставила Типу. Он быстро встал с маснада.

— Пусть будут прокляты ветры, несущие к берегам Декана корабли ангрезов! Нет, кажется, преступления, которого бы они не совершили на нашей земле! Ты сильно устал, джукдар?

— Я готов исполнить твой приказ, хазрат!

— Тогда скачи обратно за войсками, которые взяли Анантапурам. Дорог каждый час...

Совары, отсалютовав, поспешно вышли из-под навеса. У коновязи джукдар сказал:

— Залечивай рану, Садык. Я скоро вернусь...

— Какая это рана! — беспечно отвечал Садык. — Милостиво пальнул в меня командир ангрезов.

— Возьми он чуть ниже — разнесло бы тебе голову, как гнилую тыкву, — заметил джукдар.

В ожидании, пока мунши приготовят приказ войскам у Анантапурама, джукдар принялся осматривать коня, а Садык тронул буланого и поехал в город. Спешить ему было теперь некуда. Миновав ворота, он оказался у батареи, которая обстреливала форт. При каждом выстреле пушки, словно игрушечные, резво отпрыгивали назад. Пушкари, чихая от едкого порохового дыма, тащили их на прежние места и забивали в жерла картузы с порохом, пыжи и ядра. Работали они как черти. В этот момент к батарее подъехал со свитой Лалли.

Лалли сердился. Пятнадцать дней непрерывной бомбардировки не смогли сломить упорства осажденных. Типу молчал, выслушивая его очередной рапорт, но видно было, что он недоволен.

— Куда стреляешь? — отчитывал франк старшего канонира. — Надо брать выше, чтобы обваливать верх!

— Крепка стена, — оправдывался пожилой канонир. — Ее дед мой складывал. А он все делал на совесть...

Мешая французские и персидские слова, Лалли начал ругаться, потом засучил рукава.

— Гляди, как надо стрелять!

Франк прилег у пушки. Тщательно наведя ее, поднес фитиль. Грянул выстрел. Ядро описало широкую дугу и с треском ударило по верху стены, сокрушив зубец. Пушкари разразились радостными криками и с новой энергией кинулись заряжать орудие.

Садык с интересом наблюдал за этой сценой. Потом он спешился и подошел к Лалли. Тот, отдуваясь, поглядел на него колючими глазами:

— Чего тебе, совар?

— Позволь дать совет, Лалли-сахиб.

— Две недели слушаю советы, да что толку. Ладно, выкладывай!

Садык начал говорить, то и дело показывая плетью на один из бастионов крепости. Лицо у Лалли прояснилось.

— Черт! Как я мог забыть о колодце! — воскликнул он. — Ты в самом деле дал ценный совет, совар.

Франк поспешил к своему коню, на ходу говоря старшему на батарее:

— Ставь пушки на передки и переезжай вон к тому бастиону! Да живо! А я приеду с большой мортирой!

Садык, качая головой, с усмешкой глядел вслед Лалли.

— Две недели слушает советы! Ишь как обрадовался — сказать спасибо забыл.

— Ну и красавчик! Встреться ты мне возле кладбища — ей-богу, помер бы со страха, — балагурил Сандерс. — Привидение, да и только...

— На себя посмотри, — устало усмехнулся Джеймс.

Оба солдата невольно поглядели в обе стороны вдоль стены, с которой они не слезали вот уже две недели. Могло показаться, что стену и в самом деле защищают привидения, разряженные в красные лохмотья — настолько поистрепались солдатские куртки и брюки. Однако эти привидения обороняли форт с упрямой стойкостью: может быть, оттого, что каждый из них ощущал в душе тяжкую вину за разгром города, за убийства и насилия...

Не было покоя даже ночью. Ожидая своего часа, залегла в траншеях вражеская пехота. А здесь, на изуродованных башнях и стенах, полыхали костры и тревожные блики озаряли бессонных караульных. Их глаза впивались в темноту: не крадется ли где-нибудь к пролому в стене штурмующая колонна?

Нередко в ночную пору часть защитников покидала бастионы и стены. У ворот форта без шума и суеты выстраивались плотные колонны. Затем ворота вдруг распахивались, и из них выплескивалась людская волна. Тогда ночь наполнялась пушечными выстрелами, дробью мушкетной пальбы, громкими выкриками. При колеблющемся свете факелов англичане и бомбейские ветераны-сипаи с яростью обреченных кидались в штыковые атаки на майсурцев. Однако всякий раз участники вылазки вскоре поспешно втягивались в форт, оставляя за собой десятки убитых...

Присев на корточки за каменным зубцом, Джеймс растирал на гранитной плите рисовые зерна и глотал муку, запивая водой из глиняного кувшина. В форте не было топлива, и не на чем было сварить похлебку.

Голод и усталость притупили чувства. Джеймс уже привык к смерти и мог спокойно смотреть, как солдаты стаскивают вниз и укладывают убитых в братскую могилу, едва присыпая ее сухой, похожей на порох землей...

С отвращением слизывая с зубов клейкое безвкусное тесто, Джеймс поднялся и высунул голову из-за прикрытия. В стане противника было заметно необычное оживление. Дюжина быков со стреловидными, пригнутыми к спине рогами, приволокла огромную кургузую мортиру, и ярко разодетые французские солдаты тотчас же принялись устанавливать ее на естественной каменной платформе. С окрестных полей начали подвозить на арбах валуны, каменотесы стучали долотами и молотками, подравнивая каменные снаряды.

Джеймс и Сандерс смотрели на эти приготовления с нелегким сердцем. До сих пор по ним лишь изредка стреляла одна из тринадцати вражеских батарей, расставленных вокруг форта, и здесь было относительно спокойно.

— Открыли каменоломню! — проворчал Сандерс. — Будь уверен, все эти камешки посыпятся нам на голову. Какого черта они ставят эту медную дыру именно против нашего участка?

Мортира заговорила в полдень, когда все вокруг плавилось от жары и площадка позади стены была похожа на раскаленную сковороду: Вражеские артиллеристы отбежали от мортиры и спрятались в ров. Послышался глухой удар. Огромный камень, с визгом описав крутую дугу, тяжко грохнул в верхнюю часть стены.

Стена обвалилась. Ее обломками завалило нескольких кули, которые целыми днями железной бадьей вычерпывали воду из колодца.

— Колодец! Колодец! — пронесся по форту тревожный крик. Команда плотников начала спешно возводить над колодцем деревянное прикрытие: без воды оборона форта была немыслима.

А мортира вскоре послала еще такой же камень. Он упал на крышу лазарета. Солдаты с бессильной яростью смотрели на вражескую мортиру. Но что можно было сделать? Грозить кулаками, проклинать?

Шестое ядро снова угодило в стену. Во все стороны брызнули крупные каменные осколки. Джеймсу показалось, будто кто-то сильно толкнул его в левое плечо... Очнувшись, он увидел над собой лица солдат.

— Живой, — сказал Сандерс. — Дойдешь до лазарета? Или отвести? У нас шестеро убитых...

Пересиливая боль, Джеймс кое-как слез со стены и направился вниз. В душном полутемном подвале лысый санитар наскоро осмотрел его рану.

— Дешево отделался, парень, — сказал он. — Кости целы, а мясо зарастет. Эй, Томми! Наложи-ка ему повязку!

Перешагивая через раненых и больных, явился Томми О’Брайен. Было видно, что ирландец давно не спал и плохо соображает, что творится вокруг. Однако он оживился при виде Джеймса и мигом замотал ему плечо разодранной рубахой.

— Ну как?

— Голова болит, — пожаловался Джеймс.

— Это от контузии. А рана у тебя не слишком большая. Сейчас самое главное — спокойно полежать. Сэм! Куда его?

— А куда хочешь, — равнодушно откликнулся санитар, замывая в кадушке с водой розовый от крови фартук. — Госпиталь у меня прескверный...

Подвал был битком набит ранеными. Тут же лежали больные тифом, который начал косить защитников форта. Многие бредили и просили пить.

— Здесь уже нет места, — сказал Томми. — Новых раненых вытаскивают наверх, на солнце. А это верная смерть. Впрочем, тут есть одно местечко. Полежи пока...

У Джеймса едва хватило сил поблагодарить товарища. Последние две недели он спал лишь по нескольку часов, привалясь к стене. Несмотря на тупую боль в плече, он забылся на соломенной подстилке в прохладной каменной нише, куда привел его Томми.

Разбудила его странная тишина.

— Знаешь, сколько ты проспал? — спросил неизвестно откуда появившийся Томми. — Целых полтора суток! Я забегал сюда раза два.

— Почему не стреляют?

— Перемирие! Пока ты спал — рухнул бастион и засыпало колодец. Ночью человек триста наших пошли за водой к пруду, а Типу подстерег их и расстрелял из пушек. Убитых и раненых — видимо-невидимо, — захлебываясь, рассказывал Томми. — Капитан Макдональд вылез на стену и начал махать белым флагом...

В полдень 28 апреля 1783 года британский флаг нехотя сполз с высокого шеста над фортом Беднура. Из распахнутых ворот потекла капитулировавшая армия генерала Мэттьюза. Проходя перед рядами майсурцев, бомбейские батальоны складывали оружие и, развернув знамена, направлялись в сторону Хайдаргарха.

Генерал Мэттьюз шел впереди со штабом и старшими офицерами. Он не удостоил даже взглядом Типу, который в окружении многочисленной свиты наблюдал за шествием бомбейцев. На лице генерала застыла брезгливая мина. Можно было подумать, что не Типу, а он был победителем. Однако генерал еле сдерживал бешенство и в душе клялся сторицей отомстить за свое поражение. Опозорив британские знамена бессмысленными жестокостями и расправами над мирным населением Малабара и пленными, Мэттьюз тем не менее не чувствовал себя виноватым...

Типу же смотрел на генерала с неприязнью, сожалея, что враг уходит от заслуженной кары.

— Этого гордеца следовало бы примерно наказать! — вырвалось у него. — В другое время я бы не выпустил живым ни его, ни всех этих грабителей и убийц...

— Да, хазрат! — согласился Мир Садык. — До прихода муссона осталось всего три-четыре недели.

Мир Садык — новый диван Майсура — сидел на коне рядом с Типу, готовый на лету поймать любой его приказ или желание и выполнить их с неукротимой волей и энергией.

Типу еще раз с сожалением посмотрел вслед красному паланкину Мэттьюза, который удалялся на запад под защитой охранной роты. Мимо шли и шли солдаты и сипаи во главе со своими офицерами. Их колонна походила на запачканную в крови гигантскую змею, которая, извиваясь меж каменных глыб и больших деревьев, уползала в свою нору с невырванным жалом.

Ряды майсурских войск колыхались. Седые усачи-ветераны и недавно набранные в армию юнцы с пушком на верхней губе с трудом сдерживали ненависть, которая накопилась за несколько лет войны. Позабыв об инструкциях командиров, они с презрением плевали в сторону англичан, выкрикивали ругательства. Сзади на их строй напирала пестрая толпа беднурцев — изможденные старики, женщины с горящими от гнева глазами, которые потеряли детей и близких в лесах или в городе во время погрома. Они с проклятиями кидали в англичан и сипаев камни, палки, все, что попадалось им под руку, ибо перед ними были те, кто отнял у них все или беспощадно надругался над ними.

Бомбейские сипаи не смели глядеть по сторонам и шли понурив головы.

— Предатели! — кричали им. — Надели красную шкуру!

— Эй, земляки, сколько заработали на нашей крови?

Сипаи чувствовали себя неважно: приняв участие в грабеже Беднура, они теперь не могли оправдаться тем, что в армию ангрезов их загнала безысходная нужда и голодная жизнь в Бомбее. Положив мушкеты, они старались как можно скорее миновать ряды майсурских войск.

Не менее досталось и несчастным кули. Одетые в невероятную рвань, эти бессловесные парии несли на худых плечах паланкины с женами офицеров, сундуки с их добром, походные столы и стулья, кровати и палатки, вели коз и собак, несли в клетках кур. Они больше всех страдали при осаде форта, но даже жалкий их вид не мог смягчить майсурцев.

Вышли из ворот и солдаты лейтенанта Топсфилда. Добрая половина их осталась лежать в братской могиле во дворе форта. Сандерс постарался забиться в самую середину строя, он украдкой поглядывал на белые шеренги майсурских сипаев, на толпы беднурцев.

— Не трясись! — с угрозой сказал ему рыжий солдат с лицом каторжника. Он шел словно на параде — прямой и невозмутимый...

Сандерс нервно комкал край солдатской сумки, где лежали драгоценности и несколько десятков золотых монет.

— Только бы пронесло! — бормотал он. — Ползут, как дохлые!

Вместе с другими солдатами он швырнул свой мушкет на землю и уже отошел от кучи оружия шагов на сто, как вдруг побледнел и съежился еще больше, прячась за спинами: из толпы исхудалая девочка лет восьми указывала на него стоящему рядом рослому наику. Это были Сагуна и его дочь.

В следующий же миг наик с такой силой двинул локтями соседей, что широко качнулся зеленый штандарт и глухо задребезжал барабан на груди у барабанщика. С перекошенным лицом, что-то яростно крича, он в два прыжка очутился возле колонны англичан, бросившихся от него в разные стороны и, взмахнув мушкетом, обрушил страшный удар на Сандерса. Тот, харкнув кровью, мешком повалился в дорожную пыль.

Все смешалось. С бранью подбежал джукдар и еще несколько командиров. Наика держали, он хрипел и вырывался.

— Будь он вечно проклят, этот ангрез! Дайте мне заколоть его!

Вдруг словно ветром сдуло джукдара и его помощников, толпа английских солдат раздвинулась: перед наиком и лежавшим в пыли Сандерсом осадил коня Типу.

— Что тут происходит?

— У этого наика помутился разум, хазрат! — ответил подбежавший джукдар. — Он ударил прикладом ангреза...

При виде Типу наик пришел в. себя. От ярости не осталось и следа. Бледный и растерянный, он неподвижно стоял с вытянутыми по швам руками. Нарушения боевой дисциплины сурово карались в майсурской армии. Гнев Типу мог стоить жизни...

— Кто ты? — спросил Типу.

— Мое имя Сагуна, хазрат! — ответил наик. Не мигая, он смотрел на Типу, на большой зеленый зонт над его тюрбаном, на алый черпак Тауса.

— Почему ты вышел из строя и ударил солдата? — кивнул Типу на Сандерса, который, придя в чувство, сидел на дороге и с тупым видом осматривался кругом.

Тогда Сагуна вдруг решился. Он шагнул к Сандерсу, сорвал с него сумку и вытряхнул ее содержимое. Золотые и серебряные цепочки, кольца и браслеты с мелодичным звоном попадали на землю у самых копыт Тауса, и тот попятился, испуганно фыркая и мотая головой.

— Мой разум не помутился, хазрат! — сказал Сагуна. — Я не мог совладать с собой, когда моя дочь увидела негодяя, который ограбил мой дом и заколол старуху-мать!

Наик умолк, ожидая приговора.

— Это твое? — спросил Типу, указав глазами на лежащие на земле вещицы.

— Было мое, хазрат. Эти вещи достались нам еще от прадедов...

— В таком случае забирай их. Они принадлежат тебе по праву. А эти деньги тоже твои?

— Нет, хазрат, не мои.

— Не твои, говоришь? Дай-ка мне их сюда! — Типу внимательно осмотрел несколько золотых монет. — Это майсурские деньги. Хорошо! Становись в строй и впредь не щади врага!

Обрадованный Сагуна тотчас же собрал драгоценности и встал в строй, а Типу с эскортом поскакал к воротам форта, из которых уже вышли последние арбы с ранеными и больными. Из разбитых ядрами ворот кони с грохотом вынеслись на площадь, и Типу невольно натянул поводья, пораженный ужасным зрелищем.

Вся территория форта была до предела загажена и походила на большую свалку. Служебные здания, военные магазины, склады, казармы и конюшни были разрушены. Всюду чернели пепелища, от которых исходил едкий запах гари. Душный ветер ворошил груды мусора — бумагу, ветошь, окровавленные тряпки. У одной из стен выстроились кресты над свежими братскими могилами.

Белоснежный Таус деликатно переступал с ноги на ногу, боясь ушибиться о чугунные ядра, камни и обломки, которые в изобилии были разбросаны по земле.

— Осмотреть казну, склады, оружейные мастерские и канцелярию! — приказал Типу. — Клянусь Аллахом, никогда не видел таких разрушений. Кто поверит, что недавно здесь был цветущий город!

— Да, хазрат! — вздохнул Лютф Али Бег. — В свое время покойный наваб хотел объявить Беднур своей столицей. Но он тогда сильно заболел лихорадкой, к тому же ему пришлось спасаться от заговорщиков, которые хотели покончить с ним. Помню, когда мы уходили в Шрирангапаттинам, на этой самой площади остались виселицы с телами трехсот предателей.

Рассматривая изувеченные бастионы и зияющие проломы в стенах форта, Типу заметил:

— Я бы сейчас охотно сделал то же самое...

Прибыл с рапортом Мир Садык.

— В форте ничего не уцелело, хазрат. Канцелярия разгромлена. Государственные бумаги, налоговые реестры со списками деревень свалены в кучи и сожжены...

— А казна? — нетерпеливо спросил Типу.

— Казна пуста, хазрат. В сундуках и мешках не осталось ни одной пайсы.

Типу недоверчиво поглядел на дивана. Тот виновато развел руками:

— Истинная правда, хазрат.

— Если это не безумие, то что же? — с негодованием воскликнул Типу. — Генерал ангрезов либо сошел с ума, либо считает меня дураком! Но напрасно он надеется уплыть в Бомбей с украденными деньгами. Видит Аллах — не я нарушил условия капитуляции...

Типу круто повернул Тауса и, окруженный толпой телохранителей и приближенных, поскакал прочь из форта.

Армия Мэттьюза успела сделать полный дневной переход к Хайдаргарху и была уже недалеко от лесов Западных Гат, как вдруг позади послышались звуки рожков и конский топот. С гиком проскакав с обеих сторон, усачи луути-вала быстро достигли головы колонны и загородили дорогу красному паланкину Мэттьюза.

— В чем дело? Что за спектакль? — спросил генерал француза-переводчика, который сидел на коне рядом с Лютф Али Бегом.

Молодой француз, великолепный в своей красно-голубой форме, смущенно расправил усы.

— Весьма сожалею, сэр! — сказал он. — Но Лютф Али Бегу велено остановить ваше движение в связи с тем, что... как бы это выразиться... — француз явно затруднялся, — ...в связи с тем, что в Беднуре не оказалось денег, которые должны были остаться после вашего ухода.

— Что это — предлог для срыва условий капитуляции? — резко спросил Мэттьюз.

— Не знаю, сэр. Я лучше передам ваши слова этому бравому вояке, — кивнул француз в сторону Лютф Али Бега.

Выслушав то, что было горячо сказано на фарси хмурым сипахдаром, переводчик снова обратился к генералу:

— Лютф Али Бег заявляет, что именно ваша сторона не выполнила условий капитуляции. Вы захватили с собой несколько сот тысяч золотых пагод — собственность Типу Султана, сожгли государственные бумаги, которые хранились в крепости, и вдобавок ко всему расстреляли пленных майсурских сипаев. Видите ли, сэр, Султан всегда держит слово, данное противнику, — добавил от себя молодой француз. — Я думаю, вы хватили через край. Султан бегает по своей палатке злой, как черт, а это с ним редко бывает...

— Молокосос! — взорвался Мэттьюз. — Мне нет дела до того, что вы думаете!

Француз, наказанный за откровенность, опешил. Невольная его симпатия к европейцу моментально исчезла. Он побледнел:

— Не забывайтесь! Вы имеете дело с офицером и дворянином!

— Хотите сказать — наемником туземного принца?

— Офицером королевской армии, генерал! — резко ответил француз. Как бы там ни было, а вы полностью нарушили условия капитуляции. И это дает Султану законное право не церемониться с вами. Располагайтесь вон в той уютной долинке, пока Султан будет решать, что с вами делать. Тем временем вы немного поостынете. Прощайте, мой генерал!

Мэттьюз выругался, но что мог он сделать с безоружной и измученной до предела армией, в которой каждый четвертый солдат и офицер был ранен или болен? Генерал проклинал сейчас свою самонадеянность и фантастические надежды на помощь с юга...

Пленная бомбейская армия промаялась в долине несколько дней, окруженная бурыми, поросшими редким вереском скалами. Немилосердно палило солнце, причиняя страдания больным и раненым; многие умирали, и их хоронили на импровизированном кладбище у края лагеря.

Армия, разбойничавшая в Оноре, Анантапураме и Беднуре, не имела права рассчитывать на снисхождение. За пленниками бдительно следили джасусы.

Первого мая 1783 года в устье долины появился зеленый шатер правителя Майсура. Начат был повальный обыск. Паника охватила солдат и сипаев. Каждый пытался скрыть от джасусов хотя бы часть золота, а те придирчиво перетряхивали солдатские ранцы и имущество офицеров.

Капитан Макдональд, которого пару дней назад чуть не застрелил майсурский сипай, когда тот ящерицей пытался выбраться из долины, лихорадочно мял в руках кожаный кошелек. В нем оставалось не так уж много. Макдональд схватил за ошейник своего колли — рыжего красавца с пышным хвостом. Разомкнув узкую пасть собаки, он запихивал туда монеты.

— Выручай хозяина, дружище! — шептал он.

Пес чувствовал себя худо — в желудке у него тяжелым комом лежало золото. Наконец, не вынеся издевательства над собой, он рявкнул и попытался укусить капитана, но получил крепкий пинок. Ах, эти неблагодарные люди! Давно ли во время одного из походов, когда солдаты и сипаи, обливаясь потом, шагали по дороге, капитан вместе с другими офицерами развлекался охотой на кабанов. Вот тогда-то черный и страшный кабан распорол брюхо коню и, яростно хрюкнув, кинулся было на вышибленного из седла Макдональда. Колли бросился на кабана и отвлек его от хозяина, который без памяти лежал рядом со сломанной пикой. А теперь — такая неблагодарность!

Однако капитану было не до собачьих обид. Награждая пса тумаками, он заставлял его заглатывать монету за монетой. Вскоре кошелек был пуст.

К полудню на место обыска прибыл Типу. Он сошел с Тауса и расположился в кресле на пригорке.

Пурнайя, глава финансовой и налоговой службы Майсура, доложил:

— Обыск ведется успешно, хазрат. Ангрезы прячут украденное золото и драгоценные камни в ранцах, в хлебе, в своих постелях, — словом, кто как может. Некоторых пришлось отделать прикладами — не желали отдавать...

— Продолжайте, — сказал Типу. — Деньги должны быть возвращены в казну.

Типу задумчиво смотрел на растревоженный человеческий муравейник. Он был не в силах понять английского генерала, который сам дал ему предлог для того, чтобы наказать эту разбойничью армию. Что ж, пускай пеняет на себя!

Обыск между тем продолжался. На кусках белой материи росли и росли кучи золота. Майсурцы обыскали солдат и унтеров. Наконец, пришла очередь офицеров.

— Нет у меня ничего, — жестами объяснил капитан Макдональд рослому наику.

Тем не менее по приказу наика сипаи тщательно перетрясли все имущество капитана. Ничего не оказалось и у слуг капитана:

— Гляди, Сагуна!— воскликнул один из сипаев, показывая рукой туда, где привязанная к колышку возле палатки коза, принадлежавшая капитану, обнюхивала крупный драгоценный камень. Он поблескивал среди полупережеванной травы. Капитан побледнел.

— Так говоришь — нет у тебя ничего? — спросил Сагуна, поднося к его носу драгоценный камень. — Проклятые убийцы!

Внимание сипаев привлекли и куры капитана. Они сидели в корзине, нахохлившись, с раскрытыми клювами. Несчастных птиц тотчас вспороли, из них полетели окрашенные кровью драгоценные камни. Потом очередь дошла до козы и колли...

Во второй половине дня Пурнайя доложил Типу:

— Обыск окончен, хазрат. По моим расчетам, недостает нескольких десятков тысяч... — Наклонившись, вазир сказал что-то на ухо Типу. Тот удивился:

— Не может быть!

— Правда, хазрат, — заверил Пурнайя, держась за кончик уха, — это была клятва. — Моих джасусов не проведешь.

— В таком случае вспомни, что делают маратхские пираты с пленными купцами.

Всему воинству ангрезов было приказано построиться и снять брюки. Майсурцы извлекали золотые монеты из таких частей их тел, которые вовсе не предназначались для целей хранения. Буквально падали со смеху французы из отряда Коссиньи. Молодой офицер-кавалерист, который служил переводчиком Лютф Али Бега во время разговора с генералом Мэттьюзом, хохотал до слез.

— Ладно, Дежан, — говорил он соседу-пехотинцу. — Против вашего толстяка ставлю вот на этого тощего капитана!

Через минуту, сгибаясь пополам от смеха, он говорил капитану Макдональду:

— Браво, капитан! Вы герой! И как только вы умудрились набить в зад столько золота. Я выиграл на вас бутылку шампанского!

Весь красный от унижения, Макдональд молча застегивал бриджи. Ах, как ненавидел он в этот миг Типу и этих майсурских сипаев с их наиком! Ничего не осталось от золота и камней, которые он получил в казне или раздобыл в городе. Правда, в последний момент капитан решился проглотить несколько дорогих камешков, но что толку? В животе у него отчаянно бурлило — минуту назад верзила наик с хрустом завернул ему руки за спину, а сипаи влили ему в рот целый стакан отвратительной маслянистой жидкости...

Обыск раненых не дал почти никаких результатов. Майор Вильямс, раненный в ногу во время последней вылазки, попросил майсурцев освободить его, пожилого человека, от такого позора. Наик, командовавший обыском, был ошеломлен — ангрез говорил на чистом дакхни.

— Ладно, ступай, сахиб. Я верю тебе.

Майор поблагодарил и, сильно, прихрамывая, отошел к арбам, возле которых лежали раненые и больные тифом.

Прокопченные бородатые кузнецы принялись набивать на пленников наручники. Вскоре попарно закованные англичане, гремя цепями, поплелись на восток. Впереди, прямой и надменный, шагал генерал Мэттьюз. Видимо, и сейчас он был убежден в правоте всего того, что было им сделано на Малабаре...

Сплевывая кроваво-красную от бетелевой жвачки слюну, шли по бокам колонны конвоиры. Низкорослый сипай с побитым оспой лицом говорил своему приятелю, ставшему недавно наиком:

— Удивляюсь я, глядя на большого сахиба, Сагуна! Типу уличил его в краже, а ему хоть бы что. И ему не было стыдно, когда обыскивали его армию?

Тот отвечал:

— Жулика не отучить от его ремесла, даже если однажды его изобьют палками на базаре...

— Гляди, как важно шагает!

Сагуна пожал плечами:

— Разве не слыхал поговорки? У буйвола — два рога, а у гордости да надменности — целых восемь! Большой сахиб думал, что он достанет головой до небес, а сам угодил задницей в грязную лужу.

Сипаи молча прошагали с полкоса. Дорога начала петлять меж иссохших рисовых полей, огороженных земляными валами и деревьями. Земля ожидала дождей. Рябой со вздохами глядел вокруг — самая пора ладить плуг да готовить зерно...

— Жене сейчас, верно, не сладко, — задумчиво сказал он. — Утром сходила к колодцу, а теперь лепит кизячные лепешки или возится у ангочхи[124]...

А Сагуна думал о своей беде. Кто приглядит за дочерью? Держать ее в обозе — не годится. Жаль мать! Наверно, до самой смерти все клала земные поклоны в низеньком, совсем игрушечном храме неподалеку от их дома. Наверно, все сыпала вокруг сандаловой статуэтки и цветочные лепестки и рисовые зерна, моля о том, чтобы он, Сагуна, живым и невредимым возвратился в родной дом. Ах, какая приключилась беда!

— Все равно, убью! — глухо пробормотал он.

— Кого? — удивился рябой.

Сагуна молча глядел на уходящую за горизонт дорогу. Ей не было ни конца ни краю, как и его ненависти к ангрезам...

Закованная в цепи армия Мэттьюза медленно двигалась в глубь Декана. За ней следовал госпитальный обоз. Скрипучие арбы раскачивались и подпрыгивали на кочках, причиняя страдания больным и раненым.

Окрестные горы и серые валуны, разбросанные по полям, накалились и источали жар. Земля была выжжена дотла. Над ней дрожало сизое марево. Иногда в небо взмывали зловещие пыльные смерчи. В поисках тени сбивались под деревьями буйволы и отары разномастных овец и коз...

С арб неслись стоны и мольбы: «Воды! Воды!» Однако аробщики и конвоиры словно и не слышали этого и лишь иногда бросали:

— Потерпите до привала! Это вам за расстрел наших братьев сипаев в Беднуре! За анантапурамцев, которых вы живыми кидали в колодцы!

И арбы, не останавливаясь, ползли мимо зеленых от плесени прудов, мимо колодцев с чистой прохладной водой. Сердобольные крестьянки не смели подойти к раненым, чтобы напоить их.

— Хитер оказался тощий ангрез, — говорил Сагуна своему рябому другу. — Хитрее старого битого шакала. Стер об камни заклепки на наручниках и ушел. Так и не удалось расквитаться с ним за мать да за дочку...

— Знал, что ты прикончить его, — ответил рябой. — Далеко ему не уйти. Либо зверь сожрет, либо нарвется на наших.

Сагуна с сомнением покачал головой:

— Кто знает! Ангрезы народ ловкий. Хорошо, что догнали его приятеля — рыжего разбойника. Здоровый, шайтан! Говорят, отбивался, пока ему не проломили башку прикладом. Кажется, уже подыхает...

Ближе к полудню обоз стал бивуаком под придорожными баньянами. Кули снимали с арб тех, кто не выдержал трудного пути. Привязав мертвецов за руки и за ноги к длинным шестам, они оттаскивали их в сторону на поживу шакалам и стервятникам. Среди мертвецов был и неудачливый беглец — рыжий солдат с лицом каторжника.

Томми О’Брайен помог Джеймсу устроиться среди могучих корневищ баньяна, в спасительной тени его листвы. Ирландец как мог заботился о товарище. Все-таки с одной улицы. А у Джеймса ныла рана. По набухшей от крови повязке ползали отвратительные зеленые мухи.

— Болит? — участливо спрашивал Томми. — На, выпей водички.

Джеймс был бледен и тяжело дышал — от жары и тряски он совсем обессилел.

— Жаль, нет больше корпии, а то бы я сделал новую повязку, — продолжал Томми.

Четверо бомбейских кули подтащили под дерево майора Вильямса. С помощью услужливого Томми майор кое-как слез с импровизированых носилок и, вытянув раненую ногу, со вздохом опустился на камень. Мимо проходил Сагуна.

— Нельзя так, командир, — сказал ему майор. — Кто же гоняет больных и раненых по такой жаре! Половина умрет до Шрирангапаттинама...

Сагуна сверкнул глазами.

— Заслужили, сахиб! Не надо было разбойничать в Беднуре...

Майор пожал плечами.

— Не все одинаково виноваты, командир. Взять хотя бы вот этих мальчишек, — кивнул он в сторону Джеймса и Томми. — Зеленые они, чтобы явиться сюда по своей воле. Что им приказывали, то они и делали...

Сагуна внимательно посмотрел сначала на майора, потом на молодых солдат и ушел, не сказав ни слова. Томми наладил костер, достал котелок, соль и узелок с мукой. Из сумки у него выпала небольшая затасканная книжка.

— Позвольте взглянуть, молодой человек, — попросил майор.

Томми послушно протянул книгу. При виде ее майор вдруг оживился, словно повстречал доброго знакомого. Полистав, он со вздохом протянул книжку обратно.

— Ваша?

— Его, — кивнул Томми в сторону раненого товарища. — Читает да еще рисует в тетрадке.

— Заинтересовала вас книга? — спросил майор Джеймса.

— Очень, сэр.

— Где вы ее достали? Она не поступала в продажу.

Джеймс не решился сказать, при каких обстоятельствах досталась ему книга.

— Я работал в типографии, сэр.

После полудня жара несколько спала. Караван снова двинулся на восток. Чаще стали попадаться деревни, окруженные глиняными стенами. Деревенские ворота были вырублены из несокрушимого черного дерева. Иногда ворот не было вовсе, и в деревню можно было попасть лишь через стену с помощью бамбуковых лестниц. Под стенами зияли рвы. Грозился длинными иглами низкий широколистный кустарник.

Майор Вильямс, забывая о ране, наблюдал с живым интересом. Этот уголок земли был необыкновенно своеобразен. Какая-то страшная сила выдавила из недр каменные глыбы, размозженные временем и стихиями. Тут и там островами зеленели пальмовые рощи.

— Мы с вами находимся в одной из древнейших стран мира, лейтенант! — говорил майор Топсфилду, который, несмотря на рану, упрямо шагал рядом с носилками. — На этих каменных просторах издавна живут талантливые народы, которые построили изумительные храмы. Здесь оставили бесчисленные статуи своих богов джайны — последователи одной из древних восточных религий. Эти камни видели боевых слонов махараджей Виджаянагара и воинов Голконды, Биджапура и Ахмеднагара. Кругом нас — сокровища культуры неслыханной ценности...

Лейтенант равнодушно смотрел вокруг и не видел ничего достойного внимания. Профессиональный военный, он был далек от того, что волновало майора. Однако он счел нужным заметить:

— Здешние деревни — настоящие крепости, господин майор...

— Да, это так, — согласился майор. — Сюда часто заглядывают пиндари[125] — маратхские разбойники. Поэтому крестьяне сооружают вокруг деревень стены...

К вечеру обоз подошел к большой деревне. Тревожно загудели барабаны. На стене появились бронзовые фигуры крестьян с копьями и дубинками. Однако, завидев майсурское знамя, услыхав возгласы сипаев, барабанный бой и пение рожков и дудок, жители тотчас же распахнули ворота. Навстречу высыпала детвора.

— Ангрезы! Пленные ангрезы! — кричали ребятишки, с живым интересом разглядывая изможденных, заросших щетиной англичан. Жители деревни молча наблюдали, как ангрезы укладываются на отдых под стенами. Какая-то старуха грозила пленным темным высохшим кулаком:

— Покарай вас небо за наших мужей и сыновей! Чтоб вы передохли! Чтоб всех вас разразил гром! Вы страшней тигров-людоедов! Хуже диких свиней, что травят поля! Жадней грифов и шакалов!

Крестьяне с сочувствием слушали проклятия старухи:

— Права старая. Шутка ли — потерять обоих сыновей...

— Наших-то, деревенских, человек десять погибло в эту войну.

Сагуна, хмурясь, подошел к крестьянам:

— Кто у вас тут машата?

Из толпы выступила нестарая еще, чернолицая женщина — местная знахарка и повитуха. От бабок и прабабок машаты знают, как вправлять суставы при вывихах, как лечить синяки и кровоподтеки. Им ведомы секреты многих целебных трав. Они умеют даже выхаживать зараженных черной болезнью. Темнеющие спелые оспины они смазывают секретной мазью, отчего лица больных остаются чистыми...

— Я машата. А что?

— Помогла бы вот этому парню, — указал Сагуна на Джеймса. — Загниет у него рана, пропадет в дороге.

— И не подумаю! — рассердилась машата. — Помогать злодеям...

Сагуна развел руками:

— Ну, тогда извини! Неволить тебя не могу.

Простым людям несвойственно злорадствовать над чужой бедой — даже бедой врагов. Поглядев на то, как ангрезы жадно пьют воду, как они пытаются сварить себе подобие каши из черной муки «раги», которую с трудом переваривают человеческие желудки, крестьяне начали расходиться по домам.

Ирландец ушел делать перевязку кому-то из офицеров. Джеймсу ничего не оставалось, как терпеливо переносить боль в плече да бездумно следить за играющими в кости конвоирами. Вдруг он с удивлением и тревогой увидел возле себя несколько темных фигур. Это были местные женщины, и среди них та, с которой час назад к нему подходил майсурский наик. Женщины отворачивались, кутали лица в края сари.

Однако незнакомки пришли не с дурными намерениями. Они осторожно повернули Джеймса на здоровый бок и умело промыли рану. Потом проворные их пальцы начали массировать кожу вокруг раны. Поближе к ней послабее, подальше — посильнее. Час, другой, третий. Наступила уже полная темнота, а они все работали при свете масляной лампадки. И боль в плече Джеймса стала как будто утихать.

За все время женщины не обмолвились ни словом. Под конец они наложили на рану широкую повязку из листьев, пропитанных какой-то желтой мазью и ушли. А Джеймс, испытывая облегчение, со слезами на глазах смотрел на глиняную чашку с водой и мягкую лепешку у своего изголовья. Нет, не без добрых людей эта чужая страна!

Женщины между тем задержались у костра, где Сагуна и рябой сипай ловко пекли на камнях лепешки.

— Постояли бы у деревни дней пять, — сказала машата. — Выходим этого молодого, хоть он и ангрез...

— Ладно, сестра, — ответил Сагуна.

Рябой сипай покачал головой. Не поймешь этого Сагуну: то готов своими руками задавить всех ангрезов, то заботится о них! А Сагуна, подхватив котелок с варевом и горячую лепешку, направился к соседней арбе кормить дочь.

Простояв у деревни несколько дней, караван снова двинулся в путь. Больные и раненые чувствовали себя лучше. Спасительные желтые повязки красовались не на одном только Джеймсе. А Джеймс ожил совершенно — деревенские лекарихи приходили к нему каждый день, и рана стала быстро затягиваться.

— Что за штука! — удивлялся Томми, нюхая загадочный желтый порошок. —У моего аптекаря я такого не видел...

Джеймс был бесконечно благодарен своим исцелительницам. Добрые женщины! Хоть бы узнать их имена. А то пришли, помогли и исчезли, не сказав ни слова...

На последнем привале за переход от Шрирангапаттинама, опираясь на палку, к нему подошел майор Вильямс. Молодой солдат попытался вытянуться во фронт.

— Ага, дело пошло на поправку, — улыбнулся майор. — Вот что, Батлер. Смотрел я вашу тетрадку с записями и зарисовками. Очень недурно! У вас хороший вкус и зоркий глаз. Кто подал вам эту мысль — вести дневник?

— Никто, сэр. Я пишу и рисую, когда есть время.

— Ваши записи и рисунки могли бы сослужить хорошую службу науке. Понимаете?

— Нет, сэр, — честно сознался Джеймс. Его не оставляло чувство настороженности и стеснения. Даже в плену разделяла солдат и офицеров Компании непреодолимая стена.

— Видите ли... Мы с вами оказались в чужой далекой стране, о которой мало что известно. Хорошо, если в Англии и Европе больше узнают о Майсуре. Ваши зарисовки бытовых сценок и местных костюмов, архитектуры и оружия — словом, всего, что вы видите вокруг себя, — бесценный материал для альбома или хорошей книги. Теперь поняли мою мысль?

— Как будто, сэр. Что-то вроде вашей книги?

— Допустим. Но о ваших собственных приключениях. Я дам вам свой лондонский адрес. Будем живы и вернемся домой — милости прошу!

— Спасибо, сэр. Я помню ваш адрес из книги.

— Вот и отлично! Желаю вам окончательно поправиться.

Майор ушел. А Джеймс долго лежал на спине и широко раскрытыми глазами смотрел в чернильно-темное, усыпанное большими звездами небо. Жизнь его вдруг начала приобретать какой-то новый смысл. Он не какой-нибудь авантюрист-грабитель и не чудак, явившийся неизвестно зачем. Если даже ему не удастся найти отца, то все равно — переносимые им сейчас невзгоды и страдания не будут напрасны!

К полудню следующего дня вдали заблестели золотые шпили мечетей, показались темные гопурамы Шрирангапаттинама. Но у его ослепительно белых стен обоз оказался лишь к вечеру. В сопровождении неисчислимой толпы зевак он проследовал на главную площадь столицы.

Пленные с удивлением смотрели на нарядных людей, которыми были забиты улицы. Разгадка торжеств была проста — повсюду на фасадах домов красовались большие рисунки, которые во всех деталях воспроизводили славную победу Типу Султана над ангрезами под Беднуром. Кругом раздавали сладости — джелабис, кусочки светло-коричневого тура и леденцы. Играли на дудках музыканты. Парнишка в красной турецкой феске подбежал к пленным и, улыбаясь во весь рот, предложил им сладости. Кое-кто потянулся было к корзине...

— Не сметь! —с угрозой сказал лейтенант Топсфилд. — Они справляют поминки по нашей армии...

На главной площади столицы пленных распределили по военным тюрьмам. Майора Вильямса и остальных раненых офицеров отвели к северной стене.

— Здесь пока и разместитесь, сахиб, — сказал Сагуна майору, подведя офицеров к низкому парапету. Внизу виднелась широкая платформа, под которую уходила узкая длинная лестница.

Из-под платформы долетал смутный гул — словно жужжал исполинский пчелиный рой. По мере того как майор спускался по лестнице, перед его глазами открывалась главная военная тюрьма Шрирангапаттинама — обширный каземат с потолками, подпертыми массивными колоннами. Каземат был битком набит пленными офицерами Компании всех рангов и званий — от лейтенантов до полковников.

Первым заметил майора и его спутников исхудалый желтолицый человек, который сидел на низкой скамье, привалясь спиной к колонне. Вильямс с трудом узнал в нем главного казначея бомбейской армии.

— Джентльмены! — обратился казначей к офицерам. — Нашего полку прибыло. Майор Вильямс и другие коллеги!

В каземате поднялось волнение. Все надеялись узнать что-нибудь новое у прибывших. Ответив на все вопросы, майор подошел к казначею.

— А где генерал Мэттьюз? — спросил он.

Казначей усмехнулся:

— Для него выделены отдельные покои. При нем Джордж и даже собака. Несмотря на эту дурацкую дележку, Типу обращается с ним, как с джентльменом.

— Поразительно! Можно подумать, что мы на офицерском собрании в Бомбее.

Казначей снова усмехнулся:

— Последнее время все только и знают, что удивляются, сэр. Мы были ошеломлены, найдя в этой берлоге офицеров мадрасской армии во главе с полковниками Брейтуэйтом и Бейли, а они были поражены, увидев нас. Сюда доходили слухи, будто мы одерживаем победы на Малабаре, и вдруг — на тебе! — пожаловали пленниками. По этому случаю в Шрирангапаттинаме были великие торжества, колокольный звон и прочее...

— Я вижу, все чем-то взволнованы.

— Заваривается серьезное дело, майор! — вполголоса сказал казначей. — Только что здесь был начальник столичной полиции. Кто знает — может быть, недолго просидим в этой чертовой дыре.

В этот момент Вильямс услышал знакомый голос:

— Чего захотели, варвары! Английскому офицеру служить в майсурской армии! Я недаром присягал своему королю. Я верой и правдой служил ему в Америке, а здесь...

Капитан Макдональд, который спускался по лестнице в каземат, заметил майора и осекся на полуслове. С недовольным видом он поспешил в дальний угол. Капитан хорошо помнил о том, что майор Вильямс был свидетелем его позора в Беднуре...

Оборонительная тактика маркиза де Бюсси принесла свои плоды. Армия Стюарта ползла и ползла к Куддалуру в сопровождении «почетного эскорта» бригады графа Удело. Опытный военачальник, граф бесился от того, что ему было запрещено вступать в бой с противником — таков был приказ де Бюсси. Граф умолял маркиза разрешить ему воспрепятствовать переправе Стюарта через реку Пеннар и снова получил отказ. В результате Стюарт форсировал Пеннар, обошел Куддалур с запада за Бандапалламскими холмами и двинулся на французов с юга. Не в силах оторваться от спасительных стен форта, де Бюсси с тяжким сердцем смотрел на то, как босоногие мадрасские гренадеры, английские солдаты и хайлендеры в клетчатых юбках развертывают под Куддалуром свои походные колонны, занимая пространство между Пеннаром и лесистыми склонами холмов.

Войска генерала Стюарта были ослаблены тяжелым маршем, скудным питанием, болезнями, солдатам приходилось тащить на себе пушки, боеприпасы и провиант. Кавалерия Хайдара Али опустошила окрестности Мадраса, отчего передохли почти все тягловые быки. И все же мадрасские гренадеры, выдрессированные английскими инструкторами, представляли собой грозную силу. «Лал палтан» — «Красный батальон» — звали гренадеров в Индии по их красным курткам и красным высоким шапкам.

Подступили к Куддалуру и ганноверцы под командой полковника Ванденгейма. Компания закупила у ганноверского курфюрста несколько рот солдат, и они пошли умирать за чужие барыши в чужой стране...

Стюарт стал лагерем в двух милях от Куддалура и начал готовиться к штурму. За узкой песчаной полосой белело множество парусов. То были линейные корабли адмирала Хьюза. И нередко гул морского прибоя заглушали раскаты пушечных выстрелов — это Хьюз бомбардировал Куддалур. Ему отвечали французские батареи..

Впервые с начала войны между Англией и Францией в Индии у стен безвестной деканской крепости сошлись две армии, чтобы решить спор, кому господствовать в этой стране. И де Бюсси отлично понимал всю серьезность положения. Проиграй он эту битву — провалятся разработанные в Версале грандиозные планы изгнания англичан из Индии. Словно дым солдатского костра в поле, развеются его мечты единолично именем короля править Деканом...

Французская армия уже неделю возводила полевые укрепления между Пеннаром и холмами. Забыв о своей роскошной палатке, разбитой в полумиле от крепости, де Бюсси вновь и вновь объезжал широкий фронт фортификационных работ. Остановив коня, он принимал рапорты и приказывал:

— Чтобы сегодня все было готово! Англичанин вот-вот пойдет на штурм...

Командиры подгоняли солдат. Но те и так старались вовсю. Окопы были уже вырыты на положенную глубину. Брустверы росли прямо на глазах. Чтобы земля не осыпалась, брустверы огораживали плетнями и фашинами, обкладывали камнями. Необходимые материалы подвозили на своих бычках сипаи Саида Сахиба.

Молодой сержант-француз разогнул усталую спину. Тыльной стороной ладони смахнул со лба капли пота и сплюнул. Слюна была черной от пыли. Он поглядел из-под ладони вдаль — через потрескавшиеся от жары рисовые поля. Там копошились красные фигуры.

— А все-таки забавно! — сказал он своим товарищам. — Воевать с англичанами на краю света. Во Франции бы — другое дело!

Солдаты воткнули лопаты в землю. Не грех было и присесть на минуту. Они стряхивали пыль, вытирали с лиц пот, отплевывались. Один забрался на соседний холмик, чтобы вовремя предупредить о приближении какого-нибудь начальства.

— Черт побери маркиза! — выругался один из них. — Превратил всю армию в землекопов! Послушай, сержант, что там делают англичане?

— Снимают с кораблей пушки. Потом навалятся на нас, — ответил тот.

— Ударить бы по ним первыми...

— Ступай, посоветуй маркизу!

— Ступай сам. Как-никак ты сержант!

Солдаты захохотали.

— Полно, друзья! — сказал сержант. — Время упущено. Раз не сумели разбить Стюарта на марше — вся надежда теперь на эти вот брустверы. Не желали наступать, так извольте обороняться!

— Разве за нами было дело?

Сержант безнадежно махнул рукой.

— Попробуй повоюй с такой размазней, как маркиз! Наверно, по пять раз за день штаны меняет со страха...

Солдат на бугре свистнул. Откуда-то вынырнул офицер. Все тотчас же похватали лопаты и с необыкновенной энергией принялись за работу.

— Бернадотт!

— Слушаю, капитан! — вытянулся сержант.

— К вечеру закончить!

— Будет сделано, капитан.

— Что тут за разговоры? Кто меняет штаны?

— Генерал Стюарт, капитан! — не моргнув глазом ответил будущий наполеоновский маршал и король Швеции.

Под палящим солнцем маркиз со свитой вновь скакал вдоль линии укреплений. Казалось, де Бюсси обрел на какое-то время прежние энергию и предприимчивость.

— Господа! Здесь предстоит нам поддержать престиж и славу Франции! Я не сомневаюсь — именно сюда будет направлен главный удар Стюарта, — маркиз указал на мощные брустверы в центре французской линии обороны. — Вам, д’Оффлиз, и вам, Буассо, доверяю я оборону этого участка!

Д’Оффлиз и Буассо поблагодарили маркиза.

— В вашем распоряжении, господа, вся моя артиллерия. Боеприпасов достаточно. Солдаты превосходные. В тылу у вас крепкий форт. Не подведите меня, старика!

Де Бюсси поглядел налево, в сторону моря, где белели паруса английских кораблей, потом направо — на склоны Бандапалламских холмов, густо усыпанные майсурской пехотой. Это были самые слабые места в его обороне.

— Начальник штаба!

— Слушаю, ваша светлость!

— Когда прибывает де Сюффрэн?

— Завтра, ваша светлость. Он атакует Хьюза, потом высадит десант...

— Да-да! Помощь его будет весьма кстати. Он прикроет мой левый фланг...

Мысль о мнимом превосходстве англичан в силах ни на миг не оставляла маркиза. Он не верил тому, что в мадрасской армии много больных, что половина матросов Хьюза страдает от цинги.

— Вы поглядите, сколько солдат у Стюарта! — махнул он рукой в сторону Бенгальского залива. — А сведения поступают такие, будто я могу прихлопнуть английского генерала, словно муху! Сплошное преувеличение!

Начальник штаба знал, что де Бюсси был бы рад сейчас находиться за тысячу лье от этого злополучного места — только бы не рисковать. И он как мог старался вдохнуть уверенность в сердце престарелого командующего:

— Никакого преувеличения, ваша светлость! Сведения абсолютно достоверны. Силы примерно одинаковы, но у нас более выгодное положение, здоровые солдаты и вдоволь продовольствия...

Маркиз смотрел на то, как вдоль всей оборонительной линии взлетает земля от солдатских лопат. Его страшила скорая неизбежная схватка. Слишком многое ставилось на карту.

— Работу не прекращать до темноты. Заранее расставьте орудия и людей. Ох, дети мои! Мало сил, ох, как мало у меня сил, — по-стариковски сетовал маркиз. — Ну, поехали дальше!..

Блестящая кавалькада ускакала. За ней медленно осел шлейф едкой пыли.

Солдаты повалили в лагерь лишь после того, как за холмами нехотя загорелся тяжелый медный закат. Более глубокими стали казаться провалы траншей. Массивнее и внушительнее выглядели редуты. На линии обороны остались только сторожевые наряды и пикеты. Им предстояло всю ночь напряженно вглядываться в темень ночи и чутко вслушиваться в подозрительные шорохи.

Марс светился в небе зловещим кроваво-красным пятном. В рисовых полях голосили шакалы. Тенями метались летучие лисицы. Повисая на ветвях деревьев, они затевали свары и разлетались с бурным хлопаньем крыльев. Где-то позади форта надсадно орали ослы...

Французы, кафры и индийские сипаи спали в палатках беспокойным сном, мучимые москитами, от которых не спасает никакая сетка.

Тринадцатого июня 1783 года, за час до рассвета, на правом фланге французской армии предутреннюю тишину вдруг взорвала трескотня мушкетов, громовые пушечные удары, яростные крики. Тотчас же раздались выстрелы на линии сторожевых постов. В лагере поднялась суматоха, лязг оружия, топот тысяч ног. На бегу протирая глаза и застегивая куртки, французские солдаты со всех ног мчались к укреплениям.

Справа, из горного ущелья, густо высыпали мадрасские сипаи «Лал палтан». Развернувшись в шеренги, они кинулись в штыковую атаку на отряд Саида Сахиба. Майсурские пушкари успели обдать атакующих смертельной порцией картечи. Однако нападение было слишком неожиданным. Майсурцы дрогнули и, группами вырываясь из клубов сивого пушечного дыма, поспешно откатывались назад.

К де Бюсси начали поступать первые неприятные сведения.

— Полковник Келли выбил майсурцев с их позиций, ваша светлость! — доложил адъютант.

— А что с пушками?

— Попали в руки противника. Незаклепанными. Целых семь штук...

Маркиз охнул:

— Черт меня дернул доверить им правый фланг! Надо было послать туда французов!

— Англичане захватили там и наш редут! — поспешил добавить адъютант. — Вся прислуга перебита...

Де Бюсси застонал:

— Проклятье!

Но и это было еще не все.

— Начальник правого фланга докладывает, ваша светлость, что противник остановлен. Однако он накапливает силы. С минуты на минуту ожидается новая атака...

— Немедленно послать к нему вестового! — крикнул маркиз. — Держаться во что бы то ни стало! Я пришлю подкрепления! А мне все уши прожужжали, будто у Стюарта мало сил! Что делать? Что делать?

Пока командующий предавался отчаянию и лихорадочно рассылал вестовых с приказами по частям, началась общая атака. По сухим рисовым полям, в лучах подымавшегося над морем солнца, против правого фланга маркиза пошли гренадеры полковника Катчарта и полк полковника Стюарта. На французские позиции надвигалась сплошная красная стена. Развевались знамена, гудели барабаны, играл оркестр. Послышалась команда. Атакующие насадили штыки на мушкеты и с криком «ура» бросились вперед.

Французские канониры и стрелки встретили их частыми ударами картечи и столь густым мушкетным огнем, что до рукопашной дело не дошло. Когда рассеялся пороховой дым, на поле боя остались лишь одни мертвецы в алых мундирах и белых ремнях. Англичане поспешно отступили на исходные позиции.

В десять часов тридцать минут в атаку на центр французских позиций повели своих солдат полковники Гордон и Брюс.

— Ну, теперь наша очередь, друзья! — сказал Бернадотт.

Молодые, бесстрашные французы сжимали ложа мушкетов в ожидании рукопашной схватки. Природный галльский юмор и сейчас не оставлял их:

— Гляди, немцы! Куда занесло бедняг от их толстозадых жен!

— Интересно, за сколько продал их курфюрст?!

— А это кто, рядом?

— Хайлендеры! В бабьих юбках, а бегают, как лошади...

Вражеские батальоны подступали все ближе. Плотно прижимаясь друг к другу, шагали ганноверцы под своим штандартом — две башни с мостом посредине и львом наверху. По соседству с ними, воодушевляемые пронзительными звуками волынок, двигались сухопарые мускулистые хайлендеры в красных клетчатых юбках и гетрах, а дальше — гренадеры двадцатого батальона мадрасской армии. Казалось, ничто не сможет остановить мерного и тяжелого шага наступающих шеренг...

Французы застыли в своих окопах. То один, то другой поглядывал на главный редут, где находился д’Оффлиз. А тот медлил, наслаждаясь остротой момента. Но вот граф решил, что пора: шпага описала над его головой блестящий круг, и тотчас ожили молчавшие до тех пор французские пушки.

В грудь наступавшим ударил огонь, еще более страшный, чем тот, который пришлось испытать ветеранам Катчарта и Стюарта. Французские канониры работали у своих пушек словно одержимые. Шеренги атакующих откатывались, устилая землю трупами, и снова с остервенением лезли вперед.

Наконец, потери стали нестерпимыми. Мужество атакующих было сломлено. Наступление захлебнулось.

Граф д’Оффлиз сделал широкий жест рукой. Вперед! Сержант Бернадотт, весь чумазый от пороховой гари, первым выскочил за бруствер.

— За Францию! За короля!

Французы высыпали из укреплений и с яростью бросились в контратаку. Бернадотт догнал высокого немца и взмахнул мушкетом. Широкий штык насквозь пропорол ганноверца, и тот с разбегу ткнулся в землю. Рассвирепевшие солдаты гнали противника до самых его позиций, и новые сотни трупов устлали поле у Куддалура...

Загремели барабаны, останавливая контратаку. Запыхавшиеся, возбужденные французские солдаты вернулись в траншеи. Понеслись ликующие возгласы:

— Ура-а-а!

— Победа! Победа!

Словно по обоюдному согласию обе стороны прекратили боевые действия. Над полем боя разлилась тишина. В небе, предвкушая богатую добычу, парили бесчисленные хищные птицы. Воодушевленные успехом французы ожидали новой атаки, но ее не последовало. Генерал Стюарт понес слишком тяжелые потери.

Во французском лагере царило ликование. Сияющий маркиз, смахивая пухлой рукой слезы, обнимал то графа д’Оффлиза, то Буассо:

— Друзья мои! Вам обязан я нынешним блестящим успехом! Подумать только, какая славная победа французского оружия! Спасибо, друзья мои!

Д’Оффлиз, Буассо и все другие офицеры были полны энтузиазма. Представлялась реальная возможность нанести англичанам сокрушительный удар и изгнать их из Карнатика.

— Мы ожидаем приказа, ваша светлость! — сказал д’Оффлиз. — Ночью мы атакуем вражеский лагерь. Стюарт будет смят!..

Однако у де Бюсси было на этот счет свое мнение.

— Что вы! Рисковать судьбой всей кампании? Вот когда прибудет Суланже со свежими силами...

— Разве можно упускать такую возможность, ваша светлость? — поддержал д’Оффлиза Буассо. — Даю голову на отсечение — нас ждет успех! Армия Стюарта деморализована. Под Куддалуром полегло без малого полторы тысячи солдат противника, а наши потери — не более четырехсот человек.

На маркиза со всех сторон посыпались мольбы о немедленных действиях:

— Ваша светлость! Такой успех после бесчисленных неудач!

— Завтра будет уже поздно, ваша светлость...

Маркиз делал вид, будто он не замечает, как боевой пыл офицеров мало-помалу сменяется гневом и презрением. Никакие доводы не могли поколебать его стариковских опасений. И окончательное решение, принятое де Бюсси в решительный час, когда впервые за многие годы успех был полностью на стороне французов, повергло офицеров в уныние.

— Я высоко ценю ваше мужество, господа! Однако сегодняшней ночью никакой атаки не будет. Ошибочно полагать, будто враг ослаблен и деморализован. Приказываю к вечеру отвести войска в крепость, — повысил маркиз голос. — Это все, господа! Отправляйтесь выполнять приказ!

Вечером французские батальоны стали втягиваться в ворота Куддалура. Генерал Стюарт, наблюдая эту картину, не верил своим глазам: противник даровал спасение его армии! Генерал прослезился.

А французские солдаты, оставляя позиции, которые они защищали с редким мужеством, испытывали такое чувство, будто не они победили, а их разбили на поле боя. Не оставалось, кажется, такого бранного слова, которого бы они не направили в адрес маркиза. И на этот раз офицеры их не сдерживали.

— Прятаться за стенами от разбитого противника! — яростно сплюнул на горячую дорожную пыль Бернадотт. — Неужто в старости мы будем такими же идиотами?

Кто-то из его товарищей, ожесточенный абсурдным приказом де Бюсси, сказал с презрением и гневом:

— Утром армия выиграла битву без своего генерала, а вечером генерал проигрывает ее без своих солдат!

Слова эти облетели всю армию.

Напрасно де Бюсси послал через неделю на вылазку большой отряд. Напрасно адмирал де Сюффрэн вел свирепую артиллерийскую баталию с английской эскадрой. Де Сюффрэн молотил ядрами по кораблям Хьюза, и англичане, понеся страшные потери в людях, потеряв такелаж на многих кораблях, ретировались в Мадрас зализывать раны. А де Сюффрэн тотчас же высадил крупный десант и начал теснить генерала Стюарта.

Все было напрасно...

Тридцатого июня 1783 года у Куддалура показался английский фрегат с белым флагом на мачте. Удивленные французы не знали, что и думать. От фрегата отвалила шлюпка и доставила на берег английских комиссаров — мистеров Стаутона и Сэдлиера. Оказавшись в палатке де Бюсси, комиссары раскланялись и поздравили его с окончанием войны.

— Мы несколько опоздали с этой приятной новостью, — с улыбкой заявил мистер Стаутон скисшему вдруг маркизу. — Мир был подписан в Версале еще девятого февраля, но мы узнали об этом лишь сегодня. Пора остановить кровопролитие у Куддалура. Надеюсь, вы тоже жаждете мира, как мы в Мадрасе!

Комиссары в самом деле жаждали мира. Еще несколько дней войны, и мадрасская армия покатилась бы на север — настолько она была ослаблена громадными потерями. Хьюз был сейчас далеко и ничем не мог ей помочь.

Де Бюсси, полузакрыв глаза, сидел в кресле и переваривал эту ошеломительную новость. Легко ли так сразу примириться с мыслью, что остаешься у разбитого корыта! Наконец, маркиз повернулся к комиссарам:

— Что ж! Раз в Европе подписан мир, ничего не остается, как заключить мир и в Индии. Имеете вы соответствующие полномочия, джентльмены?

Комиссары ответили утвердительно.

— В таком случае завтра же начнем вырабатывать условия.

— К вашим услугам, маркиз! — расшаркались комиссары.

Когда англичане ушли, маркиз со вздохом посмотрел на понурых офицеров.

— Вот и кончилась война, господа. Как некстати! Нелегко будет поддержать престиж Франции. Лорд Макартней, не колеблясь, скрыл бы от нас эту новость, будь это в его интересах.

Офицеры молчали. В душе каждого из них боролись противоречивые чувства. Они целыми и невредимыми вышли из войны, которая бушевала целых четыре года. Это, несомненно, была удача. Но они отлично понимали, что Франция теряет позиции в этой богатейшей стране Востока. Напрасны были громадные жертвы!

Английские и французские офицеры теперь часто встречались у берега моря. Сидя за одним столом, они пили вино и вспоминали недавние сражения. На рейде Куддалура мирно дремали рядом французские и английские корабли.

А комиссары и де Бюсси вырабатывали условия мира. Из вершителя судеб Декана маркиз постепенно превращался в пассивного свидетеля дальнейших событий в этой стране. Реальными силами здесь были теперь Компания и Майсур. Перспективы для Франции были мрачнее неба на западе, откуда уже надвигался муссон.

— Мы не можем вернуть вам ваши земли на Декане, сэр! — упрямо твердили Сэдлиер и Стаутон. — Войска Типу удерживают владения Компании в Карнатике.

— Но какое отношение имеет Типу к миру между Францией и Англией! — пытался возражать де Бюсси.

— Прямое! Согласно условиям Версальского договора, обе стороны обязаны проводить политику умиротворения союзников...

— Я и так уже сделал все, что мог! Коссиньи приказано прекратить военные действия против Компании. Самому Типу я послал письмо с советом заключить с вами мир. А прислушается ли он к моему совету — не знаю...

Комиссары пожимали плечами.

— Чем скорее Типу заключит мир с Компанией, тем скорее получит Франция свои владения...

Уныние все больше овладевало маркизом. Ничего не оставалось делать, как только ожидать, словно милости, передачи ему небольших французских прибрежных владений на Декане да гнать вестников к Типу с уговорами окончить войну. Маркиз обвинял во всех своих бедах Типу. Но кара разгневанных пайщиков Французской Ост-Индской компании и двора неизбежно должна была обрушиться на его пудреную голову.

В середине июня пришел, наконец, муссон. Непроглядно густые тучи разом надвинулись на истомленный жаждой Декан. Среди бела дня наступила тревожная темень. Все примолкло в ожидании. И вдруг под сильным порывом ветра заметались растрепанные вершины кокосовых пальм, глухо зашумели манговые сады. Грянул оглушительный раскат грома, и свирепый ливень начал с ожесточением хлестать иссушенную землю...

Тяжелые ливни обрушились и на Шрирангапаттинам. По улицам и переулкам столицы побежали темные потоки. Низко стлался едкий дым от очагов.

В городе развелось множество опасных ползучих тварей...

По одной из улиц Шрирангапаттинама шлепал босиком котваль[126] Ранга Аянгар (он же занимал и пост начальника государственной почты). Шедший позади слуга нес над ним большой зонт, тем не менее тюрбан котваля намок и обвис, одежда была в грязи. Ранга Аянгар был зол, как шайтан.

— Дети совы! — ругал он носильщиков, которые с виноватым видом брели следом за ним с пустым паланкином. — Чтоб в следующем рождении всем вам явиться на свет длинноухими ослами!

Минуту назад носильщики, не удержав паланкина, свалили Рангу Аянгара прямо в большую лужу — на радость плясавшим под дождем ребятишкам. Экий позор! И потом — не дурное ли это предзнаменование?

Не переставая ругаться, Ранга Аянгар свернул в проулок и замедлил шаг перед добротным домом.

— Ждите меня! — приказал он носильщикам. Те сейчас же побежали прятаться от дождя под навесом.

Рангу Аянгара встретил в дверях сам хозяин. Сложив ладони на груди, он низко поклонился и отступил в сторону. Котваль внимательно оглядел десяток чхаппалов[127] и чувяков у порога и велел мальчишке, который нес его обувь, поставить ее здесь же, рядом.

— Все в сборе?

— Все, махарадж! — поклонился хозяин. — Нарсинга Рао и Субхараджа Урс явились самыми первыми. Ждут вас...

— Ладно. Поставь у порога слугу. Появится кто лишний — скажешь мне.

— Слушаюсь! — покорно ответил хозяин.

Ранга Аянгар вошел в полутемную комнату. Окна были закрыты ставнями и почти не пропускали света. Посредине комнаты на полу горел светильник, вокруг него сидели на коврах несколько человек. Судя по свиткам со стихами и тарелкам, полным сладостей, здесь собрались любители поэзии, чтобы скоротать дождливый день. Никто не проронил ни слова, пока котваль не сел рядом с ними и не взял с серебряного блюдца листок бетеля с известковой начинкой, сколотый палочкой гвоздики.

Вокруг светильника сидели важные персоны. Хмурил густые сросшиеся на переносице брови и играл желваками городской голова и казначей Нарсинга Рао. Рядом с ним сидел Субхараджа Урс, потомок всесильного когда-то в Майсуре узурпатора Девраджа. Далее — несколько субедаров[128] столичного гарнизона и командир джетти, которые несли охрану дворца Хайдара Али и казны.

Нарсинга Рао продолжил речь, прерванную при появлении Ранги Аянгара. Она не имела никакого отношения к поэзии:

— Недовольны не мы одни, а все те, кто лишился джагиров, воли и власти над своими крестьянами. И сейчас, после смерти наваба, пришла пора восстановить справедливость.

Нарсинга Рао обвел взглядом участников собрания. Все напряженно слушали его слова:

— На юге полковник Фуллартон с армией ждет нашего сигнала. Лазутчики приведут его к столице кратчайшей дорогой, и он опередит Типу на несколько дней. Пешва[129] маратхов уже отдал приказ о сборе своих конных армий. На помощь нам придет махараджа Курга...

— Все это хорошо. Но не воспользуется ли нашим успехом Тирумаларао? — с опаской спросил Субхараджа Урс. — Махарани заключила через него договор с губернатором Мадраса. В случае разгрома Типу он станет первым человеком в государстве...

Нарсинга Рао пренебрежительно махнул рукой:

— Не беспокойся, Субхараджа-сааб[130]. Мало ли договоров было заключено между Водеярами и ангрезами. Мы свергнем Типу, и мы же будем править Майсуром! А старый шакал Тирумаларао как был, так и останется игрушечным прадханом при Водеярах!

— Эти Водеяры — словно кость в глотке...

— Что делать, Субхараджа! Водеяров трогать нельзя. Править Майсуром от своего имени не решался ни твой дед Деврадж, ни даже Хайдар Али. Устрани мы их, и всякий начнет указывать на нас пальцем — узурпаторы!

— Да, это так. Но не было бы от них подвоха. Махарани знает о нашем заговоре. Она понимает, что в случае нашего успеха Водеярам не видать власти как своих ушей...

Нарсинга Рао начал сердиться:

— Водеяры не идут в счет, Субхараджа! Они измельчали и смирились со своим положением. Хватит с них ежегодных ста тысяч. Пускай себе курят бханг и развлекаются с наложницами, на большее они неспособны...

— Ты прав, — согласился Субхараджа Урс. — Главное — нанести первый удар.

— Вот это другое дело! — поощрительно сказал Нарсинга Рао, признанный глава заговора. — Двадцать четвертое июля станет днем нашего торжества! Вечером я отдам гарнизону приказ получать жалованье. Пока сипаи будут считать деньги, субедары займут казармы и захватят оружие. Фаудждар Саэд Мухаммад и киладар Асуд Хан будут схвачены и тут же казнены. Взрыв порохового склада будет сигналом к началу массовых действий...

По лицу заговорщиков не было видно, что все они исполнены решимости. Захват власти в столице — нешуточное дело. Иные проклинали себя за то, что имели глупость ввязаться в эту историю...

— Отступать поздно, братья! — напомнил колеблющимся Нарсинга Рао. — Один лишь успех поможет нам избежать петли...

Доложили о своей готовности субедары, от распорядительности и мужества которых зависел успех заговора. С несколькими сотнями преданных людей они должны были захватить казну, военные и продовольственные склады.

— За своих джетти я ручаюсь! — глухо пророкотал массивный плечистый человек с обритой крупной головой. — Именем махараджи я прикажу им занять казну. За мной пойдут чапраси[131] и саперы, которые таскают в казне мешки с деньгами. Покончено будет с семьей Хайдара Али...

В разговоре не принимал участия один только Ранга Аянгар. Нарсинга Рао спросил:

— А как у тебя, Ранга-джи?

Тот сплюнул бетель[132] в медный угальдан[133]:

— Виделся с Мэттьюзом.

— Ну и что?

— Он принял меня за шпиона. Не хотел ничему верить. Пришлось показать ему списки участников заговора, наши подписи. Для надежности я сказал, что ты, Субхараджа, — член рода Водеяров. В конце концов генерал согласился поддержать нас вместе со своими офицерами: их в одной главной тюрьме — человек двести. А всего ангрезов в Шрирангапаттинаме свыше тысячи. Драться они будут отчаянно.

— Старшие офицеры уведомлены?

— Да, конечно. Я был сегодня в главной тюрьме. Офицеры ждут сигнала. Но сегодня я получил письмо от моего брата Шамайи, который. сейчас в Мангалуре с Типу. Шамайя пишет, что нужно быть осторожными. В заговор вовлечено слишком много людей...

— Эх, прикончить бы самого Типу! Это бы все упростило! — вырвалось у Субхараджи Урса.

Субедары заговорили почти одновременно:

— Об этом нечего и мечтать, Субхараджа!

— Разве пробиться через стражу?

— Телохранители преданы Типу, как собаки...

Ранга Аянгар поднял руку, заставив всех замолчать.

— Мой брат Шамайя найдет верных людей. Может, и удастся покончить с этим делом...

Когда обо всем было окончательно договорено, Нарсинга Рао заключил:

— Итак, завтра вечером мы встречаемся здесь в последний раз. А послезавтра — нас ждет победа! Клянемся же еще раз, что сохраним нашу тайну и будем верны друг другу!

— Клянемся!..

— А теперь по домам...

Заговорщики начали подниматься с ковров. Отыскав в коридоре свои чхаппалы и чувяки, они по одному выходили на улицу.

Бояться им было нечего. Ранга Аянгар позаботился о том, чтобы его джамадары — околоточные не заглядывали в этот район города...

Один из субедаров — мусульманин со шрамом на щеке — по пути домой несколько раз останавливался под дождем. Если бы заговорщики могли подслушать, о чем думал сейчас субедар, они бы его непременно прикончили: «Стало быть, Ибрагим Хан, — рассуждал субедар, — подставляй своих сипаев под кинжалы джетти и людей Ранги Аянгара и Нарсинги Рао! Типу Султану — кинжал в спину. Водеярам, Нарсинге Рао и ублюдку Субхарадже Урсу — власть и деньги. А мне что?»

Субедар опять остановился посредине улицы. Вот задача — что делать? Мимо него с гиканьем пронеслась по лужам ребячья орава.

Впереди бежал мальчишка-мусульманин. Отчаявшись убежать от преследователей, он встал спиной в простенке между домами и показал кулак. Подойди, попробуй!

— Все равно Венкатраман сильней!

Преследователи пока не решались приблизиться к мальчишке.

— Нет, наш Лингаппа сильней!

— Венкатраман!

— Лингаппа!

Субедар с любопытством смотрел на детей. Знакомая картина — мальчишки из разных махалла поссорились из-за своих любимцев джетти. Но не племянник ли это бхата так отчаянно сдерживает натиск наступающих драчунов? Мальчишки сбились в тесную кучу. Почитатели Лингаппы тащили из простенка свою жертву.

— Вот я сейчас вас в мешок! — прикрикнул на них субедар.

При этом грозном возгласе драчуны кинулись в разные стороны. Субедар успел-таки ухватить за подол рубахи помятого сторонника Венкатрамана. Тот изо всех сил вырывался.

— Да постой же, — принялся унимать его субедар. — Ну-ка, погляди на меня...

Это был в самом деле Хасан, племянник бхата. И угораздило же его забрести в чужую махалла, где почитают джетти Лингаппу! Плохо пришлось бы ему, если бы не субедар.

— Веди меня к бхату! — приказал он мальчугану. — Дело к нему есть.

Пока Хасан и субедар шли к махалла, где жил бхат, их раза два окатывал ливень. Небольшая махалла была залита водой. Глиняные хижины дымились от испарений. Отовсюду несло сырой глиной и прелой соломой. Жались к стенам козы и собаки. Неплохо чувствовали себя только буйволы.

А в хижине, к которой Хасан привел субедара, по всей видимости, стряслось несчастье.

— Ой, беда, беда! — причитала женщина. — Что делать! Зерно намокло. От очага одни головешки остались. Полстены смыло, а поправить некому. Не мужчина ты, а собачий хвост!

— Не ругайся, сестра! — урезонивал хозяйку бхат. — Скупой собирает по ложкам, а Аллах разливает беду бочками. Поправим и стену и очаг! Разве нам впервые? Ну, чем я виноват? Натворил усатый, а отвечал бородатый — так, что ли?

— Язык у тебя что помело, а дела не дождешься!

Субедар вошел в хижину. Его встретил со смущенной улыбкой перемазанный в глине бхат.

— А, Ибрагим Хан! Милости просим. Извини, беда тут у нас. Крыша протекла. На нас не угодишь. Нет дождя — молимся, чтобы дождь пошел. А пошел — молимся, чтобы не было дождя. Аллах, наверно, не знает, какую молитву слушать. А тут еще змеи и скорпионы! Ай, беда! В махалла пять домов рухнуло, хозяев задавило насмерть...

Бхат остановился и поглядел на гостя.

— По делу к тебе, бхат-сахиб...

— Натворил что-нибудь? — кивнул бхат на Хасана.

— Может, кто и натворил, только не твой племянник. Выдь-ка на улицу! — субедар подтолкнул Хасана. — Помогал я запаливать пожар, бхат, а теперь вот прибежал за советом. Расскажу все как на духу. Дело идет о моей чести. А пиру Ладхе я больше не верю...

Субедар понизил голос до шепота и долго рассказывал о чем-то бхату. Потом стал ждать — что скажет бхат. Старик думал долго.

— Верно ты говоришь, Ибрагим Хан! Плохо лишиться чести. Слыхал поговорку? Честь, потерянную за орех, не вернешь и ценой слона. Рискованное дело ступать на тропу, заваленную ядовитыми шипами.

— Вот-вот, бхат-сахиб...

— Беда, если рухнет крыша — придавит целую семью. Но еще горше, если рухнет государство и погибнут тысячи невинных людей. Что ж велит тебе делать совесть?

Теперь надолго задумался субедар. Однако мало-помалу на лице у него появилось выражение решимости. Он поднялся:

— Не думай, бхат, что у меня не хватит духа загладить свою вину! Время еще есть. До свидания!

..июня 1783 года.

Томми О’Брайен, я и еще около тридцати солдат сидим в тюрьме, возле дворца махараджей Майсура.

В первую ночь я долго лежал в углу на соломе и никак не мог заснуть. Вспоминались кровавые схватки у стен Беднура и страшная дорога до Серингапатама. В Индии я меньше года, но сколько довелось мне увидеть крови и страданий!

На воздух нас выпускают не часто. В день дают два фунта риса и несколько пайс. Безделье в жаркой тюрьме — мучительная штука. От нечего делать многие солдаты учат местные языки — персидский, дакхни или каннада. К моему удивлению, я стал немного понимать хиндустани. Пригодится! Кто послабее духом, курит наджум — наркотик из бангового дерева. От наджума мутится сознание и слабеет боль. Местные лекари используют его при операциях.

Ночами нас одолевают бандикуты — сумчатые крысы величиной с молочного поросенка.

Целыми днями торчу у окошка. Отсюда хорошо видна главная площадь столицы, окрестные строения и дворец Саршам Махал. В Саршам Махале живут престарелая мать Типу Султана, его жены и дети. Дворец построен просто. У него плоская крыша с башенками по краям и широкая веранда. По сторонам — ряды открытых навесов, под которыми с утра до вечера работают военные и гражданские чиновники. Один здешний старожил рассказывал, что Хайдар Али строго следил за тем, чтобы все они работали с усердием. И горе тому, кто ленился или допускал промахи — наваб велел бить их кнутом. На площади то и дело вопили на весь город алчные домовладельцы, сборщики налогов, нерадивые чиновники и даже его приближенные и члены семьи. Выпоров жулика-откупщика, Хайдар Али отправлял его на прежнюю службу. Видимо, он был убежден в том, что у откупщика вообще нет ни чести, ни совести, но жестокая порка хоть на время удержит его от нового проступка.

Но Хайдара Али нет в живых. А наследник его воюет на Малабаре и ни разу не был в Серингапатаме после смерти отца.

На площади с утра до вечера идут учения джаванов под началом французских унтер-офицеров. А однажды я видел большой отряд наемников — европейских солдат. Кого там только не было — французы, португальцы, голландцы, датчане, швейцарцы, топассы. Командовал ими капитан-немец. Говорят, Типу старается перенимать европейский военный опыт, но наемникам не очень-то доверяет. Даже Лалли, его военный советник, и тот никогда не имеет под своей командой больше двух тысяч человек.

На балконе Саршам Махала всегда людно. Здесь творит суд и дело военный губернатор, по-здешнему — фаудждар. Зовут его Саэд Мухаммад. Говорят — он доблестный воин. При нем порядки стали гораздо строже. Все попытки к бегству кончаются провалом, а пойманных беглецов подвергают суровым наказаниям.

Нас часто навещает толмач Мухаммад Бег. Этот мусульманин бегло говорит по-английски. Он изо всех сил старается завербовать нас в майсурскую армию, сулит большие деньги. Кое-кто из солдат дал согласие.

Вчера меня снова вызвал к себе Саэд Мухаммад. Ему понадобилось прочитать какой-то документ на английском языке. Губернатор остался очень доволен переводом.

— Послушай, джаван, — сказал он мне. — Зачем тебе томиться в тюрьме? Война может идти еще долгие годы. Поступай в армию Майсура. Иноземным солдатам платят у нас хорошо.

Я ответил, что присягал Компании и королю. Губернатор покачал головой.

— Смотри не прогадай, — сказал он. — Так ли уж сладка жизнь в стране, откуда ты приехал? Говорят, там всегда холодно и сыро. Майсур мог бы стать тебе новой родиной. Ты бы завел семью. Нам нужны военные люди, которые знают свое дело. Наш повелитель Типу суров к нечестным и малодушным, но он щедр к умелым и отважным и не скупится на награды. Соглашайся!

По правде сказать, я задумался. В тюрьме можно сойти с ума от безделья. Но это была минутная слабость. Не могу бросить больного Томми. Болезнь у него какая-то странная. После захода солнца он вдруг становится слепым, словно новорожденный щенок. Доктор, мсье Фортюно, говорит, что единственное лекарство от этой болезни — хорошая пища, солнце и свежий воздух. Я многим обязан Томми.

Закончив со мною разговор, губернатор снова приступил к делам. Седая старуха начала жаловаться, что ей не выдают пенсии за мужа, который погиб на войне. Дело ее губернатор решил тут же. Суд в Майсуре быстрый и справедливый и платить за его услуги не нужно...

Совершив вечернюю молитву, давно уже разошлись из мечетей правоверные. Замолкли колокольчики индуистских храмов. Потухли огни. По улицам Шрирангапаттинама разлились ночная темень и покой.

Не гасли огни лишь в Саршам Махале. Неотложные дела задержали Саэда Мухаммада до полуночи. Но, наконец, не выдержал и он: потянулся, зевая, надел чувяки и с трудом встал с маснада. Следом за ним поднялись чиновники, мунши, переводчики и командиры столичного гарнизона.

— Хватит на сегодня, — сказал фаудждар, распрямляя фигуру, мощь которой не могли скрыть даже просторные мусульманские одежды. — Пойду домой — устал...

Подождав, пока опустеет зал, Саэд Мухаммад вышел на веранду дворца, где все эти дни у него было много дел. За ним двинулись телохранители и факельщики с жаркими смоляными факелами.

Вспомнив что-то, фаудждар остановился.

— Асуд Хан! — позвал он киладара — коменданта столицы, который пошел было проверять караулы.

— Да, хузур! — тотчас же вернулся тот.

— Завтра — выплата жалованья гарнизону. Не забыл?

— Вах! Как можно забыть о таком деле! — засмеялся Асуд Хан. — Мои сипаи едва дотянули до него. У меня самого ни пайсы...

—Я буду при раздаче. Первыми приведешь к Великой мечети своих сипаев.

— Слушаюсь!

Асуд Хан скрылся со своими людьми за поворотом улицы. А Саэд Мухаммад, с наслаждением вдыхая прохладный влажный воздух, сошел с веранды и двинулся по площади. Идти надо было осторожно, чтобы не попасть ногой в лужу. Он шел и перебирал в памяти завтрашние дела.

В непроглядной темени улиц двигались светлячки. Это ходили с фонарями чаукидары — сторожа. С разных сторон доносились звуки их трещоток и протяжные возгласы:

— Эй, добрые люди! Берегитесь жуликов! Крепче запирайте двери!

Чаукидары кричали больше для очистки совести. С тех пор как фаудждаром сел Саэд Мухаммад, вывелись жулики в Шрирангапаттинаме. Им рубили руки, резали носы и уши на базаре, с позором гнали за ворота. Самые разумные из них, увидев, что с фаудждаром шутки плохи, сами потихоньку ушли из города.

Новый фаудждар ревностно исполнял свои обязанности. Однако его все сильнее одолевала тоска по острой сабле да по коню, который застоялся в конюшне. Все-таки он рожден воином. И воевал хорошо. Однажды его сабля сразила маратхского наездника, который был готов нанести смертельный удар Типу. Не случайно стал он начальником телохранителей наследника, а сейчас фаудждаром. Эх, бросить бы сейчас все и опять в седло!

Фаудждар глубоко вздохнул.

Улицы в этот поздний час были похожи на глубокие темные канавы. Ни огонька, ни человека. В трепещущих бликах факелов с обеих сторон выступали набухшие серые стены и глиняные ограды...

Вдруг Саэд Мухаммад насторожился. Зоркий его глаз приметил в боковой улочке фигуру с накинутым на лицо платком, которую вырвал на миг из тьмы свет факелов.

Через минуту сипаи подвели незнакомца к Саэду.

— Что делаешь на улице в такой поздний час? — сурово спросил фаудждар. — Не слышал о моем приказе?

Незнакомец подошел вплотную к фаудждару, посмотрел на стражников. Саэд Мухаммад понял, чего тот хочет. Отойдя в сторону, он наклонил голову:

— Я слушаю.

— Беда, Саэд-сааб! В городе заговор. Назавтра намечено захватить власть...

Все существо Саэда Мухаммада сжалось. Он с силой привлек незнакомца к себе, всматриваясь в его лицо. Это был один из субедаров столичного гарнизона.

— Кто хочет захватить власть?

Оказывается, важные дела творились не только на Малабаре и в Карнатике! Субедар шепотом рассказал фаудждару о заговоре. Закончив свой рассказ, он добавил:

— Промедление может оказаться гибельным, Саэд-сааб! Ты знаешь меня. Моя семья в городе — в твоей власти. Пускай я буду клятвопреступником, но не могу, не хочу допустить резни в городе!

Никто из сипаев так и не увидел лица субедара. Еще плотнее закутав голову в платок, он скользнул в переулок и растаял в темноте.

— Потушить факелы! — коротко приказал Саэд. — За мной!

Не разбирая на этот раз луж и не обращая внимания на мелких лягушек, которые словно упали во множестве с неба вместе с дождем, Саэд Мухаммад двинулся обратно к Саршам Махалу. Тотчас же подняты были сипаи Асуд Хана. Они без шума вышли из бараков, быстро рассредоточились по улицам и взяли город в железное кольцо.

Первым предстал перед Саэдом глава заговора Нарсинга Рао. Когда Нарсингу Рао с кляпом во рту волокли по улицам, он видел повсюду бесчисленные силуэты сипаев и понял, что дело проиграно. Теперь он думал только о спасении. Спастись любой ценой — даже ценой жизни тех, кого сам он недавно воодушевлял на сборищах заговорщиков! Городской голова повалился к ногам Саэда Мухаммада.

— Пощади, Саэд-сааб! Я тут ни при чем! Это все дело рук Ранги Аянгара и его братца Шамайи! — задыхаясь от страха, торопился он. — Это они собирались убить Типу и вырезать его семью!

Фаудждар сидел в кресле, спокойный и суровый. Настенные светильники бросали зловещие блики на него и его помощников.

— Значит, ты ни в чем не виноват? Может быть, мои сипаи взяли тебя по ошибке? — Саэд Мухаммад с нескрываемым презрением глядел на Нарсингу Рао, который в истерике бился у его ног. — Послушай! Осталась ли в тебе хоть капля чести ? Докажи, что ты мужчина. Назови всех заговорщиков!

— А ты сохранишь мне жизнь, Саэд?

— Ты отлично знаешь, что не мне решать твою судьбу.

Дрожа, словно побитая собака, путаясь и сбиваясь, Нарсинга Рао выдавал соучастников. И по мере того как он говорил, к дому очередного заговорщика отправлялся отряд сипаев и тащил новую жертву к Саршам Махалу.

— И еще вот что, Саэд-сааб!— сказал под конец Нарсинга Рао. — Верные люди Шамайи должны зарезать Типу. А сюда вскоре должен явиться полковник Фуллартон с армией. Пару часов назад за ним был послан харкара. Я рассказал все. Отпусти, Саэд! Я уйду из города и больше не попадусь тебе на глаза!

Лицо Саэда Мухаммада было непроницаемо. Он мигнул Асуд Хану. Тот кинулся к коню и поскакал к Бангалурским воротам.

— Не следовало лезть в драку с тем, кто сильней тебя, Нарсинга Рао! — сказал Саэд.

И глава заговорщиков заплакал, проклиная день и час своего рождения.

Тем временем сотня соваров во главе с Асуд Ханом, прогремев по мосту, вынеслась на дорогу к южным границам Майсура. Хлынул ливень. Факелы погасли. После долгой молчаливой скачки совары растянулись в узкие цепочки по обе стороны дороги. Наконец, вдалеке послышался легкий звон бубенчика. Высокий смутный силуэт всадника на верблюде быстро уходил на юг.

— Стой! Стой! — закричали совары. — Стой!

Харкара уже услыхал погоню. Он вовсю работал плетью, и верблюд бежал неуклюжим галопом, но уйти от конников было невозможно.

Конь Асуд Хана не нуждался в шпорах. Закусив

удила, он несся вперед, обходя харкару слева. С налета Асуд Хан ударил его в бок тыльной стороной копья. Взмахнув руками, харкара с визгом вылетел из седла и грохнулся на землю. Асуд Хан спрыгнул с коня и подмял под себя беглеца.

— Не уйдешь! Факелы! — приказал он подскакавшим соварам.

Вспыхнули факелы и осветили край большого валуна, пестрые халаты и чалмы соваров, их бородатые лица, надменную морду верблюда, который не удостаивал взглядом людей, возившихся у его ног.

— Это же человек Ранги Аянгара! — воскликнул один из соваров, разглядев пойманного харкару. — Его верная собака!

— Обыскать!

Совары тотчас же вытащили из складок тюрбана пленника засургученную с краев металлическую трубку. Асуд Хан сорвал с трубки печати, вынул сверток бумаги и поднес его к пламени факела.

— Вот оно! — громко сказал он.

Харкара, приподнявшись на локте, протянул к киладару руку.

— Пощади, Асуд Хан! Я расскажу тебе все, что знаю!

— Некогда мне возиться с тобой, — берясь за луку седла, бросил киладар. — Знал, на что шел. Умный человек не будет ходить в дождь по камням, обросшим лишаями и мхом, — недолго и упасть. Ступай в ад — доложи шайтану о своем предательстве!

Кривые сабли соваров, выкованные в мастерских Бангалура, Читталдрага и Шрирангапаттинама, пригвоздили к мокрому песку неудачливого вестника, и душа его вместе с воплем вырвалась из тела, которое так и осталось лежать возле валуна у ног равнодушного верблюда. Асуд Хан и вправду торопился. Впереди у него была уйма дел...

Крут Саэд Мухаммад, тяжела его рука! Утром, когда первые жители столицы появились на улицах, недоумевая и спрашивая друг друга, почему городские перекрестки заняты сипаями, все было уже кончено: котваль Ранга Аянгар, Субхараджа Урс, субедары, командир джетти и сам Нарсинга Рао уже сидели на цепи в каземате. Судьба жестоко посмеялась над ними. Утро, которое должно было стать началом их торжества, обернулось крушением всех их надежд и планов.

Через несколько дней в полуденную пору на стенах Шрирангапаттинама ударили пушки. На улицы вышли глашатаи. Под бой барабанов и рев труб они зазывали народ, и вскоре несметные толпы запрудили главную улицу и площадь столицы.

— Выйдем поглядим, Ибрагим-сахиб, — позвал субедара бхат.

Субедар был бледен, отчего шире и темнее казался шрам у него на щеке. Он то и дело прикладывался к кувшину с водой. Будь проклят день и час, когда он ввязался в заговор!

— Тяжко мне, бхат! Прольется из-за меня кровь. Не в честном бою, не от светлой сабли...

— Не казнись понапрасну, Ибрагим. Разве это предательство — предать предателей? Да сгинут они всем на радость! Пойдем!

В дверях показались чумазые рожицы соседских ребятишек:

— Бежим, Хасан! Иммаумбусис из стойла вышел! Сам Иммаумбусис!

И дети с торжествующими воплями побежали встречать своего любимца. Иммаумбусис, слон невиданной величины и силы, в окружении свиты своих маленьких поклонников неторопливо шагал по улицам столицы. Дойдя до середины площади, он взвил над спиленными бивнями хобот и издал глухой рев. Толпа разразилась криками. Кто тут не знал Иммаумбусиса, кто не любил его! Шестьдесят лет назад, совсем маленьким слоненком, поймали его в Курге и привели в столицу. И с тех пор он стал как бы неотъемлемой частью города.

Иммаумбусис серой скалой возвышался посреди моря голов. Под брюхом у него возились сипаи. Махаут командовал сверху:

— Не затягивай, а то не пойдет! Привязывай за кольца с цепью. Пониже, пониже!

— Да без тебя знаем! — отмахивались сипаи.

Они приладили к задним ногам слона длинные веревки и отошли в сторону. Иммаумбусис равнодушно ждал. Не впервые приходилось ему исполнять волю правителей этого шумного города.

В одной из соседних улиц заревели трубы. Оттуда вышли люди с длинными булавами. Следом за ними бычки выволокли арбы с наккарами. Барабанщики нещадно колотили палками по их тугим бокам, и над городом рокотал гром. Когда наккары смолкли, стали слышны голоса глашатаев:

— Эй, люди! Глядите на изменников! Они хотели сотворить страшное дело — отдать Майсур ангрезам! Пусть имена их будут покрыты вечным позором и проклятием!

Среди примолкшей, чуть расступившейся толпы под охраной сипаев двигалась странная кавалькада. Всадники ехали верхом на ослах, лицом к хвосту, с завязанными под ослиным брюхом ногами. Это были заговорщики. Их узнавали в толпе.

— Гляди-ка, брахманы! Начальник джетти! И два мусульманина-субедара!

— Э-хе-хе! Пересели на ослов!

— Эй вы, за сколько продались?

Возле Иммаумбусиса изменников бесцеремонно стащили с ослов. Они были полураздеты, со следами пыток на теле. С равнодушием фаталистов все они ожидали своей участи. Неделю назад эти люди собирались сделать то же самое с фаудждаром и его приближенными.

Толпа молча следила за тем, как сипаи старательно привязывают пленников за руки и ноги к длинным веревкам. Сзади гудели и напирали те, кто не видел, что творится в центре площади.

Из той же улицы, откуда привезли заговорщиков, на площадь вступил другой слон — немногим меньше Иммаумбусиса. В хоудахе сидел Саэд Мухаммад. Глаза фаудждара покраснели от бессонных ночей, однако он держался прямо.

В последний раз взревели трубы и забили наккары. Взоры всех обратились к фаудждару. Тот махнул платком.

— Чал, чал! — крикнул махаут и ударил пятками по бурым щекам слона. — Чал!

Иммаумбусис сделал шаг, другой. И сразу же повалились заговорщики. Слон медленно переставлял ноги, и следом за ним по каменистой земле со стонами и проклятиями волочились приговоренные к смерти. Вскоре от них остались лишь окровавленные клочья мяса.

Хлынул ливень, будто желая смыть следы этого страшного зрелища. Площадь опустела.

Когда бхат снова привел субедара Ибрагима в хижину сестры, тот долго сидел, обхватив голову руками и покачиваясь из стороны в сторону. Потом взглянул на бхата лихорадочно горящими глазами:

— Уйду я из города, бхат! Не забыть мне приятелей-субедаров. Поддались они на посулы Аянгаров и Нарсинги Рао и погибли зря. Что теперь будут делать их жены и дети?

Бхат сочувственно качал головой:

— Что ж, если очень тяжело — уходи. Отмой душу от скверны. Но помни, что ты спас тысячи невинных...

Субедар поднялся, вышел из дома и побрел под ливнем в город. С тех пор его не видели в Шрирангапаттинаме...

По приказу Типу, Субхараджу Урса вздернули на перекладине у Северных ворот. Та же судьба постигла и Нарсингу Рао. Не помогло городскому голове ни раскаяние, ни то обстоятельство, что именно он назвал своих сообщников.

А братья Аянгары попали в деревянные клетки. Они отрицали всякое участие в заговоре. Только однажды Рангу Аянгара прорвало.

— Смотри, Саэд! — пригрозил он фаудждару. — Нас не будет. Но останутся люди, от которых тебе и твоему владыке не поздоровится!

И не сказал больше ни слова.

Дома заговорщиков были снесены. Саперы перекопали под ними всю землю и нашли тайники, в которых хранились крупные суммы денег.

Водеяры отделались испугом. Никто из заговорщиков не упомянул о них на допросах. Водеяры и в самом деле мало что знали о заговоре. Когда Саэд Мухаммад, допросив махарани, покинул дворец, она истерически рыдая, упала на ковер и долго молилась богу Вишну. Да и как не молиться! Сгоряча суровый Саэд мог вывести под корень весь род Водеяров, как истребил он многочисленных родственников ее верного прадхана Тирумаларао!

Захватив в плен армию Мэттьюза, Типу спустился к Аравийскому морю и осадил Мангалур.

На Малабаре свирепствовали ливни невиданной силы. С неба низвергались гремящие водопады, и по целым дням нельзя было высунуться наружу. По всему побережью вспухли топи и болота. Земля расступалась под ногами. Кругом валялись вздутые трупы лошадей и тягловых быков, распространяя тяжкий смрад. Безнадежно отсыревал порох. Трудно было подвозить провиант и боеприпасы. Среди сипаев было много больных.

Однако, несмотря ни на что, тупорылые мортиры с тяжкими вздохами швыряли на крыши Мангалура камни весом до полутораста фунтов. При падении камни крушили все вокруг, раненым и убитым не было числа. А у пробоин в стенах крепости то и дело появлялись из-за ливневых завес штурмовые майсурские колонны. Сущий ад был в Мангалуре!

Гарнизоном Мангалура командовал майор Кемпбелл — опытный офицер, человек незаурядного мужеста. Кемпбелл ясно видел, что развязка приближается. Все труднее становилось сдерживать напор майсурцев и французов. Однако нежданно-негаданно фортуна повернулась к нему лицом.

На пятьдесят шестой день осады майор выстроил весь свой гарнизон. Трижды рявкнули в пасмурное небо английские пушки. Солдаты и сипаи трижды прокричали «гип-гип-ура!» Майсурцы были повергнуты в изумление — что за причина для торжеств?

Вскоре, однако, все стало ясно. Без всякого предупреждения французы оставили свои позиции и отошли в сторону. Снялись и французские батареи. Более того, французы тотчас же прочно окопались неподалеку, фронтом к майсурцам. Коссиньи очень боялся, как бы Типу не ударил по его отряду. Такая возможность не была исключена. У Коссиньи было гадко на душе — столько лет он воевал вместе с майсурцами, и вдруг — на тебе! Но таков был приказ Пиверона де Морла — французского посла при ставке Типу Султана.

А у Пиверона де Морла хватало забот. Когда он потребовал свидания с майором Кемпбеллом, тот впустил его в крепость, даже не завязав ему глаза. Кемпбеллу было уже известно, что французский посол явился с вестью о мире между Англией и Францией. Отсюда и торжественное построение гарнизона, и салют.

Когда же завитой, словно пудель, посол явился объясняться с Типу, ему было трудно смотреть в глаза майсурскому властелину.

— Увы, ваше величество, это факт. В Европе — мир! — разводил посол руками. — Пришлось остановить военные действия...

Типу был взбешен. Французы никогда еще не обращались с ним столь бесцеремонно. Приближенные с опаской глядели на Типу, расхаживающего по палатке. Ни дать ни взять — разъяренный тигр: за медленными, пружинящими шагами того и гляди последует страшный прыжок. И один Аллах знает, чем кончится дело...

— Не потрудились даже сообщить мне, своему союзнику, о сепаратном мире с противником! А ваши клятвы о победной войне до конца? Все ложь!

— Обстоятельства, ваше величество... — бормотал посол. — Как было договорено, маркиз прибыл с армией...

— Чтобы тут же заключить мир с Компанией? За хлеб и соль Майсура вы расплачивались одними обещаниями! Сколько их пришлось выслушать моему отцу и мне! Десять тысяч закаленных в битвах французских солдат! Деньги! Военные инструкторы! Пушки! Или маркиз полагает, что необязательно считаться с Майсуром? Или Майсур для него — разменная монета в крупной игре?

Пиверон де Морла был в болыном затруднении. Что тут возразишь? Маркизу в самом деле наплевать на Майсур. Он жаждет мира между Майсуром и англичанами, чтобы последние вернули ему французские владения на Декане. Прижимая ладони к груди, посол изворачивался как мог:

— Война чересчур затянулась, ваше величество. Франции нужен мир. Да и всем — разве вы не хотите мира?

— Верно! Но союзнические обязательства? До падения Мангалура остались считанные дни. И мы бы покончили с господством Компании на Декане...

Посол снова развел руками.

Типу не скрывал презрения к бывшим союзникам. Опять срываются завещанные Хайдаром Али планы изгнания ангрезов из Декана. Этот трусливый маркиз! Он даже не постеснялся прислать ему письмо с советом заключить мир с ангрезами! Наглец!

— Что ж! Когда союзник покидает поле битвы, ничего не остается, как воевать в одиночку...

Однако Пиверон де Морла был искусным дипломатом. Маркиз прозрачно намекал в письме, что в случае быстрого заключения мира между Типу и англичанами он не видит лучшего кандидата на пост губернатора Пондишери, чем Пиверон де Морла! При одном воспоминании об этом намеке посол проявил необыкновенное красноречие.

— О! К чему такие слова, ваше величество! Поверьте, маркиз не в силах преступить повеления христианнейшего короля Франции. Но что, как не лучшие чувства, диктует ему сообщить вам о том, что против Майсура затевается новая война? Наши резиденты сообщают из Пуны и Хайдарабада, что англичане сколачивают против вас коалицию. Новая война с маратхами и низамом, в которую непременно ввяжется Компания, может оказаться для вас гибельной! — посол сделал широкий жест. — Оглянитесь вокруг, ваше величество! Есть ли у вас еще друзья на Декане, кроме французов? Заключите мир. Наберитесь новых сил. Этот мир не разрешит старых споров Англии и Франции. Мы поможем вам обучить армию на европейский манер. Король и Франция будут всегда на вашей стороне в вашей справедливой борьбе с англичанами.

Пиверон де Морла приберег этот последний аргумент под самый конец разговора. Он помнил о наказе маркиза: испытывая личную неприязнь к Типу, де Бюсси тем не менее не желал гибели Майсура. Разбей англичане Типу, силы английской Ост-Индской компации на Декане сразу же удесятерятся...

По лицу Типу Пиверон де Морла видел, что говорил не напрасно. Посол откланялся.

Никогда еще Типу не чувствовал себя столь одиноким. Ангрезы многочисленны и деятельны. Их войска заняли незащищенный Карнатик и подбираются к горным проходам. Вскоре они могут оказаться под Шрирангапаттинамом. На берегах пограничной реки Кришны неспокойно. Там шныряют крупные конные отряды маратхов. Опытные вакили шлют из Махараштры и Хайдарабада письма о военных приготовлениях против Майсура.

Через слюдяное окошко шатра Типу смотрел на вспененное неприветливое море. В гуле его слышалась угроза. Серые тучи то и дело низвергали на море и землю потоки воды. Сипаи тогда бросали пушки и спешили к укрытиям. Пока он возится у Мангалура, на плато Декана с часу на час могут явиться ангрезы. А тут еще заговор в столице, предательство Касыма!

Был созван военный совет. Рассказав о состоянии дел, Типу потребовал у приближенных ответа: как быть — воевать или согласиться на мир?

— В Мангалуре положение тяжелое, хазрат, —вздыхая, говорил Пурнайя. — Но и у нас не лучше. Много больных. Подвоза почти нет. По всему побережью замерла торговля. Казна несет огромные потери. Ты не поступишься своей честью и честью Майсура, заключив мир с ангрезами. Мир расстроил бы опасную коалицию низама и маратхов.

Типу поглядел на Гази Хана — своего военного наставника времен молодости. Тот покачал седой головой:

— Ангрезы сейчас ослабли и поэтому науськивают на Майсур маратхов и низама. Так было всегда и при Хайдаре Али, да славится его имя! Лучше пойти на мировую...

То же самое говорили и остальные приближенные.

Ничего не сказал лишь сипахдар Мухаммад Али — фаудждар Малабара. Он больше молчал последнее время.

Положение создалось тяжелое. Мангалур защищает сильная армия, которая получает подкрепления с моря. А воспользоваться помощью опытных французских инженеров и артиллеристов было теперь невозможно.

— Неужели не видят маратхи и низам, что ангрезы натравливают нас друг на друга? Неужели не понимают, что, погибни Майсур, погибнут и они? Что с низамом? Или у него помутился разум? Или оба мы не мусульмане?

В голосе Типу слышалась горечь. Маратхи с вожделением смотрят на трон в Дели, на котором сидит бессильный падишах — пленник ангрезов и раджи Синдии. Дели для них — символ верховной власти в Индии, хотя он разграблен и почти дотла сожжен сначала Надир-шахом, а потом афганцем Ахмед-Шахом. А Майсур в их глазах — непокорный вассал. То же и низам, который чванливое свое презрение к Хайдару Али перенес на Типу. Он мечтает завладеть казной Шрирангапаттинама и тем вдохнуть новую жизнь в свое одряхлевшее государство.

Гази Хан словно подслушал мысли Типу:

— Низам жаждет мести, хазрат. А кто думает о мести, тот всегда живет прошлым и не умеет видеть будущего.

Участники военного совета заговорили наперебой:

— Вах! Хорошо сказал Гази Хан!

— Накличет низам беду на Хайдарабад...

— Ангрезы — первые советчики при его дарбаре[135]...

Слушая приближенных, Типу и сам понимал, что нужно идти на мир. Со всех сторон враги. Деканские владыки словно забыли о чести и рады вступить в сговор с общим противником. Траванкурский махараджа подкармливает батальоны Фуллартона и строит на границе с Майсуром мощную оборонительную линию. На Малабаре — восстания...

Не порвешь и с вероломными франками. В будущих неизбежных битвах с ангрезами они — естественные союзники Майсура. Надо слать вакилей к государям Турции, Ирана и Афганистана. За Гималаями лежит могущественное государство руссов. Руссы не всегда ладят с ангрезами. Без союзников — разорвут Майсур враги!

Типу решился. Через полмесяца после выхода французов из войны канонада у стен Мангалура смолкла и ветер отнес в горы пушечный дым. Смолкли боевые возгласы майсурцев, «гип-гип-ура» ангрезов и «хох» немцев. На берегу моря Типу встретился с майором Кемибеллом и подписал с ним перемирие. Майсурцы и англичане обменялись заложниками и стали ждать парламентеров из Мадраса для заключения мира.

Пиверон де Морла довольно потирал руки. Он был, по сути дела, главным посредником в заключении перемирия. Ему мерещились новые чины, титулы и звезды.

И потянулись дни перемирия — ни мир, ни война, — одинаково тяжелые для армии Ост-Индской компании и для Типу.

В октябре 1783 года на рейде Мангалура появились английские боевые корабли. Самый большой из них нес флаг генерала Маклеода — командующего войсками Компании на Малабарском побережье. Отозванный в связи со скандальным грабежом казны Беднура, бравый полковник сумел не только отчитаться перед бомбейским правительством, но и получить повышение в звании и должности.

Это был уже третий заход новоиспеченного генерала в Мангалур с эскадрой. Маклеод был неприятно поражен видом командира мангалурского гарнизона: лицо майора Кемпбелла было болезненным, осунувшимся, мундир на майоре — неотглаженный и потрепанный — сидел так, будто был с чужого плеча. Генерала он встретил сухо, почти неприязненно.

— Пожалуйте в мою штаб-квартиру, сэр! — с саркастической усмешкой проговорил майор, делая широкий жест в сторону полуразбитой крепости. — Спешу предупредить, что угощать мне вас нечем...

Кемпбелл вдруг согнулся и тяжко закашлялся. На лице у него появилось страдальческое выражение. Генерал — обдутый морским ветром и пропитанный добрым виски здоровяк, участливо спросил:

— Что с вами, Кемпбелл?

— Плохо, сэр, — отдышавшись, проговорил майор. — Чахотка. А от чахотки не поправляются...

Генерал Маклеод шагал по улицам Мангалура и неодобрительно покачивал головой. Множество домов было разбито. Повсюду — груды мусора, большие камни с черными следами пожаров. Солдаты и сипаи выглядели выходцами с того света — так исхудали и обтрепались они за дни осады. А давно ли их привезли сюда здоровыми и плотными парнями!

— Как с продовольствием, сэр? — спросил майор. — И есть ли подкрепление?

— С продовольствием неважно. Я привез лишь самое необходимое. А солдаты... я не знаю под каким предлогом их высадить. Все-таки перемирие.

В глазах Кемпбелла загорелись лихорадочные огоньки:

— Пора кончать с этой историей! Такое перемирие хуже войны. Я потерял полторы тысячи человек. Остальные едва держатся на ногах.

Генерал слушал, наклонив голову:

— И тем не менее нужно держаться, дорогой майор. Малабар — край изобилия, центр торговли пряностями, лесом и рыбой...

— Но нам нечего жрать в этом краю изобилия! — опять сорвался Кемпбелл. — Местная еда для нас не подходит, а провиант, который вы привезли в прошлый раз, не годится и для собак. Какой только мерзавец поставляет всю эту гадость!

— Нужно удержать Мангалур, — гнул свою линию генерал. — Компания обнищала за войну. Карнатик вытоптан. В Бенгалии назревает голод. Бомбей задолжал христианским купцам...

— А раз так — зачем тянуть с заключением мира? Мы гибнем в этой чертовой дыре!..

Маклеод покачал головой. До чего же горяч этот майор! Однако Кемпбелл — отважный и предприимчивый офицер, с таким волей-неволей приходится считаться.

— Лорд Макартней готов на мировую с Типу.

— В чем же тогда дело?

— Видите ли, генерал-губернатор в Калькутте считает унизительным заключать мир с Типу. Он действует вопреки решению Совета директоров, которые тоже хотят мира. Торговля почти совсем остановилась...

Миновав ворота крепости, генерал и майор вошли в комнату, которую занимал комендант. Обстановка в ней была скудная — всего несколько кресел да стол. Кемпбелл усадил генерала.

— Как идут дела у Фуллартона, сэр? — спросил Кемпбелл.

— Неважно. Фуллартон застрял с армией где-то на юге Майсура и не может ничего сделать. Он занял несколько крепостей, добыл немного денег, но у него тринадцать тысяч людей, которым не платили почти год. Сами представляете, что происходит в его армии.

— Значит, все наши планы сорваны, — констатировал Кемпбелл. — Типу разорвал кольцо.

— Похоже. Мы рассчитывали на успех заговора в Шрирангапаттинаме. Типу был бы убран с политической арены, черт бы его побрал! — с ненавистью проговорил генерал.

— Увы, Типу жив и здоров! Но тот вариант, о котором мы говорили в прошлый раз, приобрел реальные очертания. Мухаммад Али, видимо, рад насолить своему господину. Редкий сорвиголова! Не побоялся пропустить вас в Мангалур.. Иначе бы нам не встретиться.

Кемпбелл снова глухо закашлялся.

— Проклятая болезнь! — проговорил он, вытирая платком посеревшее лицо. — И все из-за здешнего климата. Какой это ужас — здешний муссон! Ливни буквально затопили всю страну. Простите, мы говорили о Мухаммаде Али... Он по-прежнему готов пропустить подкрепления в Мангалур.

Маклеод встал и зашагал по комнате:

— Заманчиво, майор, очень заманчиво!

— Он доверенное лицо Типу. Под его контролем все побережье. Самый подходящий человек.

— Я отлично помню этого типа. Он не раз заигрывал с нами еще при жизни Хайдара Али. Почему он снова лезет в авантюру?

— Деньги, сэр.

— Я понимаю, деньги. Но у него их, я полагаю, и без того предостаточно.

— Деньги что вода. Они текут сквозь пальцы.

В прошлый раз мне не удалось организовать вашу встречу с ним, но сейчас — пожалуйста!

Майор хлопнул в ладоши. В дверях появился денщик. Кемпбелл кивнул. Денщик на миг исчез и затем широко распахнул двери. Оба офицера встали навстречу гостю...

Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в том, что вошедший майсурец был прирожденным воином. Широкоплечий и сильный, он был одет очень бедно, но за кушаком у него красовалось великолепное оружие. В его движениях чувствовалась повадка хищного зверя. Бросив пронзительный взгляд на англичан, он приветствовал их поднятием руки.

— Рад тебя видеть, отважный Мухаммад Али, — проговорил Маклеод с самой любезной улыбкой, какую только мог изобразить. — Здоров ли ты? Пожалуйста, садись!

— Слава Аллаху, здоров.

Неслышно ступая в своих чувяках, фаудждар подошел к креслу. Пощупав, неловко опустился в него. Маклеод и Кемпбелл сели напротив. Генерал не стал церемониться.

— Сколько ты просишь за свои услуги? — спросил он.

— Двадцать тысяч. Кроме того — личный джагир с ежегодным доходом в пятнадцать тысяч, — Мухаммад Али исподлобья глянул на собеседников. — Это недорого. И потом вы отдадите Мангалур киладару Касыму Али. Он без боя сдал вам крепость и навлек на себя смертельную опасность.

— Отлично! Твои условия подходят нам, доблестный Мухаммад Али, — сказал генерал. — Но сможешь ли ты выполнить обещанное?

Маклеод тут же пожалел о сказанном. До черноты смуглое лицо майсурца исказила презрительная усмешка. Глаза его сузились в щелки. Словно кто ударил по щеке самолюбивого сипахдара...

— Сделаю... с помощью Аллаха, — выдавил он. — Не только пропущу в Мангалур ваших солдат, но и захвачу самого Типу...

Пораженные англичане переглянулись.

— Каким образом? — вырвалось у Маклеода.

— Это мое дело. Только вышлите мне на подмогу пару английских рот...

Маклеод и Кемпбелл молчали. Неожиданное предложение сулило громадные возможности. Мухаммад Али вдруг встал:

— Мне нельзя больше оставаться здесь. Слов на ветер я не бросаю. Завтра договоримся. Всю жизнь я втаскивал на престол Хайдара Али. Но для его щенка Типу я постараюсь особо... До свидания!

Мухаммад Али снова порывисто поднял руку и исчез в дверях.

— Каково, а? — спросил Кемпбелл.

— Да, заманчиво, — произнес генерал. — Одним ударом прихлопнуть Типу! Я полагаю, вы успели неплохо познакомиться с этим человеком, Кемпбелл. Что вы думаете о его предложениях?

— Первое вполне приемлемо, сэр, — раздумчиво проговорил Кемпбелл. — Вы скрытно подвозите большие подкрепления. Дальше все будет зависеть от штыков наших солдат и сипаев...

— А второе?

— Заманчиво, как вы сказали, но рискованно. Полностью доверять Мухаммаду Али нельзя. Кто знает, что у него на уме. Легко можем потерять пару боеспособных рот, а это будет большим ударом.

— М-да, это так. А теоретически осуществим ли захват Типу Султана?

— Вполне, сэр. Султан нередко охотится в окрестных горах. Если телохранители хоть ненадолго потеряют его из виду, его легко можно будет пристрелить или захватить живьем. Мухаммад Али мог бы даже взять его спящим в палатке. Этот сипахдар — настоящий разбойник. Помните, как он ощерился, когда вы спросили, сумеет ли он выполнить обещанное. Уверен — он сам мечтает о троне Майсура. Сипаи пойдут за ним в огонь и в воду.

— Но пойдут ли они против Султана?

— Резонный вопрос, сэр. Сипаи уважают Султана. Имя его овеяно славой и победами. Я имею в виду пехоту, костяк его армии. Перебежчики рассказывают, что Типу все чаще набирает сипаев из крестьян. А крестьяне стекаются к нему отовсюду. В Майсуре им живется, по-видимому, легче, чем на остальном Декане...

— Это опасно! Он создает национальную армию. Итак, последний вариант отпадает?

— Да, сэр. Не следует обольщаться понапрасну. Первый вариант безопасней и верней. Послушайте, сэр! Не угостите ли вы меня добрым вином? — вдруг переменил тему Кемпбелл. — Я давно пью один панч![136]

Маклеод отечески улыбнулся:

— Что за разговор! Бочки с мадерой все-таки прибывают время от времени в наш бедный Бомбей.

Кемпбелл с наслаждением пил терпкое португальское вино. На его бледном осунувшемся лице появился нездоровый румянец. Он почти не кашлял. Узнав, что генерал планирует сегодня же отправиться в Телличерри за подкреплениями, майор предупредил:

— Надо скорее заключать мир, сэр! Я держусь из последних сил... .

Маклеод не поднимал головы от тарелки. Он чувствовал себя виноватым перед майором.

Вечером эскадра ушла на север. Согласно договору с Мухаммадом Али, Маклеод решил усилить гарнизон и потом нанести Типу сокрушительный, может быть, смертельный удар.

А майор с тоской и горечью глядел вслед бомбейскому флоту. По сути дела, Кемпбелл был брошен на произвол судьбы. Правитель Майсура был верен своему слову и не нарушал условий перемирия, хотя при желании мог бы без особого труда занять полуразрушенный Мангалур...

Маклеод о чем-то явно не договаривал. Дела многострадального гарнизона его почти не интересовали. И хотя генерал отправился за подкреплениями, его занимали, по всей видимости, какие-то иные планы...

Перемирие под Мангалуром было мучительным для англичан. Не хватало продовольствия. Бомбейские купцы сбывали гарнизону майора Кемпбелла гнилую свинину, червивую муку и никуда не годные овощи. Проклиная жуликов, измученные сипаи и солдаты с отвращением ели всю эту гадость.

Но комиссары Стаутон и Сэдлиер, посланные лордом Макартнеем подписать мир с Типу, не торопились. Обстановка была неясная. Генерал-губернатор в далекой Бенгалии требовал отставки Макартнея за то, что лорд решился пойти на столь унизительный мир. Войны до победного конца требовали старшие офицеры всех президентств. Комиссары медлили. Они то жаловались на трудности пути, то вдруг отправлялись в долгие бесцельные прогулки. И вакиль Типу никакими силами не мог ускорить их движения к Мангалуру.

Типу не терял времени даром. Конные его отряды рассыпались по всему побережью, и вновь побежали прятаться в Бомбей мятежные палаяккары, раджи и махараджи. Харкары развозили по всей стране приказы фаудждарам и амилам[137] ремонтировать каналы, плотины и строить новые. Узнав о перемирии, на Малабар начали вновь прибывать иноземные купцы.

Иногда Типу устраивал охотничьи прогулки в горы. На охоту выезжали большими партиями, утроив сторожевые посты.

Вот и сегодня оживился майсурский лагерь: засновали всадники, запели рога, забили барабаны. Сипаи надеялись — может, ускачет сейчас начальство и тогда можно будет ненадолго избавиться от его докучливого догляда и хоть немного развлечься.

Красочная кавалькада неслась по узкой дороге между выветренными скалами и могучими деревьями. Все радовались предстоящей забаве. Тесной гурьбой скакали седой Гази Хан, сипахдар Лютф Али Бег, молодой богатырь Саид Ахмед из Аркота. Пригорюнясь, ехал хитроумный пехотный командир Зайн уль-Абедин Шастри. Трудную задачу задал ему Типу Султан — написать устав для майсурской армии, — а это куда сложнее, чем драться с любым противником.

За частоколом копий скакал на Таусе сдержанно улыбающийся Типу. Везли в закрытых клетках охотничьих гепардов. У соколятников на плечах сидели боевые охотничьи птицы в расшитых колпачках. А в самом конце шли кони с подушками и коврами, котлами, медными кубками и блюдами. Тучный мир-матба, начальник всех поваров при ставке, морщил лоб, обдумывая, что же ему сегодня готовить для почтенных охотников.

Особняком ехал фаудждар Мухаммад Али. Странно вел себя последнее время прославленный полководец. Стал молчалив и замкнут. Удвоил охрану возле своей палатки. Ночами надолго уезжал куда-то. Даже сейчас он был хмур и задумчив.

Вдоль всего пути, в ста-двухстах шагах друг от друга, стояли часовые. Они салютовали Типу и его приближенным. Когда до места охоты оставалось совсем немного, случилось непредвиденное. Передовые охотники уже миновали узкое горло горного прохода, по обе стороны которого вздымались дикие каменные глыбы, заросшие кустарником и корявыми деревьями. Когда в проход вступил Типу, стоявший неподалеку часовой вдруг вскинул мушкет и, как показалось всем, выстрелил в Типу.

Возникло замешательство. Телохранители заслонили собой удивленного Типу. Из рук часового был мгновенно выбит мушкет, а в грудь ему нацелен добрый десяток копий. Жизнь сипая висела на волоске, но сам он глядел на край каменного взлобья и показывал куда-то рукой. И вдруг все увидели, как, гремя мушкетом, оттуда катится человек. Бессильно раскинув руки, он затих у подножия утеса. Вот в кого стрелял часовой!

Несколько телохранителей бросились к упавшему и перенесли его поближе к Типу. Другие поскакали в объезд утеса, полезли на вершину.

Типу пристально глядел на молодого мусульманина в форме майсурской армии. Тот тяжело и хрипло дышал, на груди у него расплывалось большое красное пятно.

— Кто ты? — спросил Типу.

Раненый не отвечал. Глаза его тускнели. Вдруг он заметил Мухаммада Али и дернулся, словно желая что-то сказать. Фаудждар вздрогнул, но тут же облегченно вздохнул — смерть вовремя заткнула рот молодому мусульманину...

— Чей это сипай?

Приближенные и полководцы разводили руками Это не их человек. То же самое мрачно сказал и Мухаммад Али. Подбежал начальник охраны.

— Хазрат! На утесе было несколько человек. С другой его стороны найден свежий конский помет. За негодяями ушла погоня...

— Кто-то решил устроить на меня охоту, — негромко сказал Типу, разглядывая убитого. — Где стрелок?

К Типу тотчас же подвели сипая-тамила. Сипай был бледен, но держался бодро. Вины за собой он не чувствовал.

— Как тебя зовут?

— Рамасвами, хазрат.

Зайн уль-Абедин сказал обрадованно:

— Это мой человек, хазрат! Мои сипаи — молодцы!

— Расскажи, как ты заметил стрелка.

— Наверху вдруг сверкнуло дуло, хазрат. Я подумал — наверно, кто-то хочет выстрелить в тебя. Я приложился и...

— Проси награду, сипай.

Тамил удивленно поглядел на Типу. Он на миг задумался, и вдруг в глазах у него заиграли веселые огоньки.

— Освободи мою деревню от налогов, хазрат. Мы из Карнатика — переселенцы. Пока поля очистим, сады разведем — сколько времени уйдет. А амил знать ничего не хочет — плати ему налоги, да и все тут.

Все кругом засмеялись. Улыбнулся и Типу. Ловкач этой сипай!

— А сколько дворов в твоей деревне?

— Да около сорока, хазрат.

— И на какое время освободить вас от налогов?

— Пока служу...

Кругом раздался хохот. Словно ничего и не произошло. Словно минуту назад жизнь Типу и не висела на волоске.

— Пусть будет так, сипай. Но смотри, воюй хорошо. Узнаю, что плохо служишь — отменю!

— Постараюсь, хазрат!

Сипай бегом вернулся на свое место. А кавалькада помчалась дальше в долину, где зеленели посевы.

— Может, вернуться, хазрат, — осторожно предложил Лютф Али Бег. — Начало недоброе...

Типу был спокоен:

— Наоборот, хорошее. Пусть все мои люди будут так же преданы мне, как этот Рамасвами.

— Верно! — воскликнул Лютф Али Бег. — Верно, хазрат!

Вопреки обыкновению вначале решено было провести избиение кабанов, о чем слезно молили крестьяне соседних деревень. Кабаны расплодились за войну и беспощадно травили посадки сахарного тростника.

У края поля Типу и Лютф Али Бег вслушивались, как хрустит под грузными кабанами сахарный тростник. С отчаянным шумом и воплями, стуча в железные листы и котлы, крестьяне прямо на охотников гнали своих заядлых врагов. Белые тюрбаны мелькали там и тут над зелеными посевами.

Из посадок вдруг вылез громадный кабан с желтыми кривыми клыками. Он ощетинился при виде всадников и побежал через поляну к ближним зарослям, которые сулили ему спасение.

— Пошел! — махнул рукой Типу.

Кони широким махом поскакали по кочкастой равнине. Свита и телохранители с интересом наблюдали издали за травлей. Типу заходил слева, Лютф Али Бег скакал чуть позади справа от кабана. Сипахдару было не с руки бить зверя.

— Давай!

Через гриву коня Лютф Али Бег с силой ударил копьем, целясь кабану в сердце. Мимо! Острие лишь зацепило бок. Кабан вдруг метнулся к сипахдару и, подпрыгнув, словно собака, лязгнул клыками. Сипахдар отделался потерей чувяка. Каурый его конь, ослепленный ужасом, взвился на дыбы и диким галопом помчался прочь.

Кабан бросился искать спасения. Но рядом был уже Типу. Таус сам знал, что надо делать. Он подскакал к кабану и тут же резко свернул в сторону. Высоко занеся копье, Типу изо всей силы всадил острие в грузную кабанью спину.

Смертельная боль взметнула раненого зверя. В его маленьких глазах сверкал мстительный огонек. С яростным хрюканьем он кинулся на преследователя, решив дорого отдать свою жизнь. В руках Типу не было ничего, кроме поводьев. Все зависело от коня. И благородный Таус решил исход поединка: скачком повернувшись задом к кабану, он изо всех сил лягнул его прямо в ощеренную пасть и галопом поскакал от темной безжизненной туши.

Когда Типу подъехал к свите, все хвалили его мастерский удар и удивлялись стремительности, с которой зверь напал сначала на сипахдара, а потом на Типу.

— У тебя железная рука, хазрат! — говорил Лютф Али Бег, с восхищением глядя на Типу. — Я сроду не видел такого проворного зверя. Еще немного, и он оставил бы меня без ноги.

Типу ласково трепал Тауса:

— Не я, а Таус победил это нечистое животное. А твой конь не годится болыше для травли. Он ранен.

— Да. Ему уже не забыть никогда кабаньих клыков, — согласился сипахдар.

— Возьми любого коня из моей конюшни.

— Спасибо, хазрат! А Тауса вели подковать серебряными подковами...

Убитых кабанов охотники оставили крестьянам, а сами принялись за оленей.

Привал был устроен на холме, у самого моря. Охотники отдыхали в тени деревьев на коврах, ожидая, пока мир-матба приготовит трапезу. Типу глядел в сторону моря. Спокойное и могущественное, оно простиралось до горизонта, где виднелись паруса чужих кораблей. Приближенные почтительно молчали, слушая его слова:

— Шесть месяцев в году ветры дуют с запада, и идут к нашим берегам корабли ангрезов с солдатами и пушками. Другие шесть месяцев ветры дуют с востока, и ангрезы увозят домой богатую добычу. Нам нужен сильный флот, чтобы противостоять им. Как-то Бахадур сказал: правитель, имеющий сильную армию и хороший флот, непобедим. И он был прав.

— Погляди, какой лес растет вокруг, хазрат! — широко повел рукой Лютф Али Бег. — Из него можно построить отличные корабли. А наши пушки и порох не хуже, чем у ангрезов...

Гази Хан с сомнением взглянул на Типу и сипахдара.

— Не нравится мне море, — сказал он. — Нет в нем правды.

— Почему? — спросил Типу.

— Родной дом майсурца — леса и равнины Декана. На коне или пешком — он грозный противник ангрезам, Маратхам и хайдарабадцам. А что ему делать в море? Ни спрятаться от погони, ни найти удобного места для засады...

Все невольно заулыбались. Старый Гази Хан был по-своему прав. Он знал как свои пять пальцев все тропы, леса и равнины Декана. В открытом море он чувствовал бы себя неуютно.

— А потом, у нас нет хороших моряков...

— Но ты забыл о жителях Малабара, отважный Гази Хан, — возразил Типу. — Они плавают как рыбы и не страшатся выходить в море на своих катамаранах даже в шторм! Кажется, один только Аллах помогает им держаться на этих бревнах, перевязанных веревками. О, из них получатся храбрые моряки!

— Им нельзя доверять, — убежденно ответил старый Гази Хан. — В свое время твой отец поручил командовать флотом Майсура ангрезу Станнету. И когда тот увел его в Бомбей, малабарцы не воспротивились. А в эту войну адмирал ангрезов сжег все новые корабли, которые были заложены на Малабаре. Что толку от флота? Один перевод денег.

— Нет, Гази Хан. Флот необходим, — с не меньшей убежденностью сказал Типу. — Вместо сожженных кораблей мы построим новые — сами или с помощью иноземцев. У нас будут мореходные школы в Оноре, Каннануре и Мангалуре. Ты еще услышишь об отважных майсурских моряках!

Типу помолчал.

— Ты рожден для конных схваток, засад и атак, отважный Гази Хан. Скоро я прикажу тебе ехать в Шрирангапаттинам и учить военному искусству моего сына Фатх Хайдара, как выучил ты меня.

— Спасибо! — с чувством сказал польщенный старик.

— А ты, Лютф Али Бег, поедешь вскоре в Константинополь, предложишь султану нашу дружбу и попросишь помощи.

— Для меня это великая честь, хазрат! Но неужто не суждено мне стать мир-бахром твоего будущего флота?

— В свое время. А пока посольства будут направлены также шахиншаху Ирана, эмиру Афганистана и королю Франции. Опытный вакиль поедет и к королю Англии с просьбой, чтобы Компания не натравливала на меня маратхов и низама. Думается мне, что король ангрезов не знает, что делают на Декане его слуги.

— Ночью шакалы дружно лают на луну, — скептически заметил Гази Хан. — При дворе правителя ангрезов торговцев Компании поймут скорей, чем твоего самого красноречивого посла.

— Все равно — нужно попытаться. Иначе скоро опять надо будет воевать с Компанией и ее союзниками.

Приближенные молчали. Главный мунши Хабибулла, поверенный тайных дум правителя Майсура, добавил:

— В новых войнах у тебя будет на кого положиться, хазрат. Смелые и опытные полководцы возглавляют твою армию. А вспомни о том сипае, который спас сегодня тебе жизнь... Сколько у тебя таких молодцов! А ведь он даже не коренной майсурец.

Типу пытливо поглядел на Хабибуллу:

— Да, это так. Но что нужно сделать для того, чтобы все до одного мои подданные поддерживали меня в борьбе с ангрезами, чтобы мои войны стали их войнами? Знаю, крестьянам нужна земля и умеренный налог. Ремесленникам нужны дом и хорошая работа. Воинам — добрый конь, острый меч и хорошая плата. Майсур должен стать прибежищем для тех, кого обижают и разоряют ангрезы. Пускай приходят в Майсур крестьяне из соседних государств. И как этому Рамасвами и его землякам, я дам им льготы, чтобы они могли подняться на ноги, защищу их от палаяккаров. Сплоченность — вот сила государства!

Приближенные слушали Типу затаив дыхание. Но почему он не сказал ничего о старых семьях Шрирангапаттинама, Бангалура и других майсурских городов, на которые искони опирались все правители Майсура? Что народ? Народ слеп!

Арзбеги доложил, что трапеза готова. Слуги расставили на дастархане котлы с пряным мясом, подносы с приправами и лепешками, медные кубки. Типу, как всегда, ел мало. Мухаммад Али, который за весь день не проронил ни слова, вдруг спросил:

— Хазрат, ты все-таки казнишь Касыма?

— Да, — сухо ответил Типу. — И при всем войске, чтобы впредь никому неповадно было вступать на тропу измены.

— Мир Касым происходит из старого и славного мусульманского рода!

— Тем хуже для него. Изменник!

— У него была старая крепость и мало людей...

— Людей у него было вдвое больше, чем сейчас у коменданта ангрезов. Город и крепость были полны провианта и боеприпасов. А он сдал их без боя. За это панчаят и приговорил его к виселице — не я! Во всем виноват Касым, которого ты держишь в своей палатке. Один ты ничего не видишь.

— Не вижу! — резко, почти вызывающе сказал Мухаммад Али. — Касым ни в чем не виновен!

Приближенные с изумлением глядели на Мухаммада Али. Никто еще не осмеливался говорить в таком тоне с Типу. Конечно, сипахдар — великий воин. Он пролил реки вражеской крови. Но разве может Типу в самом начале своего правления отменить приказ? Его тогда никто и в грош не будет ставить.

Лицо Типу оставалось бесстрастным, только полезла вверх и круто изогнулась правая бровь:

— Мне известно, что Касым — твой приятель, сипахдар. Однако неужели ты не видишь страшного урона, который нанес этот предатель? Врагу бессовестно отдан богатейший город. Сожжен новый флот. Нарушена вся торговля. Я несколько месяцев топчусь здесь со всей армией. Что дороже тебе — Майсур или предатель?

Мухаммад Али молчал. Весь его вид выражал непреклонное упрямство. Он вдруг вскочил с ковра, яростным рывком затянул пояс, надел чувяки и ушел, не спросив разрешения и не попрощавшись. Все ждали, что молодой правитель властным окриком остановит дерзкого упрямца. Типу даже не посмотрел ему вслед.

— Горячая голова, — сказал он. — Вздернут завтра предателя, сразу остынет...

Все молчали. Только Гази Хан, пользуясь привилегией бывшего наставника Типу, с сомнением покачал седой головой. Умудренный опытом старик знал сипахдара лучше Типу. Мухаммад Али разговаривал как человек, который ставит на карту все и сжигает за собой пути к отступлению...

Вскоре после памятной охоты сипахдар Зайн уль-Абедин Шастри получил распоряжение повесить Касыма. Широким каре выстроилось войско. Бывшего киладара повели между рядами сипаев. Глашатай, заглядывая в свиток, выкрикивал:

— Воины Майсура! За бесславную сдачу крепости киладар Мир Касым предается смертной казни! — барабанщики отбивали громкую дробь, и глашатай продолжал: — По его вине ни за что погибли тысячи людей, а казна понесла неисчислимый урон. Будь вечно проклят предатель за нарушение клятвы верно служить Майсуру, которую он принес на благородном Коране!

Между конвоирами плелся закованный в цепи Мир Касым. На черном его лице застыл ужас. Из шеренг на него с осуждением глядели тысячи глаз. Ветераны-командиры, с которыми Мир Касым недавно делил славу и невзгоды ратной жизни, отчужденно отворачивались. Сердце предателя грызла злоба — ведь вместе с Мухаммадом Али вынашивали они честолюбивые планы, а умирать позорной смертью суждено ему одному!..

Конвоиры уже подталкивали Касыма к виселице. Но в этот момент раздался трубный клич. Со стороны лагеря к выстроенным войскам быстро приближался слон, над которым реял знакомый всем личный штандарт Мухаммада Али. За слоном едва поспевал небольшой отряд сипаев. Касым вмиг ожил. Мухаммад Али не забыл о нем.

Махаут остановил слона возле Мир Касыма и смущенных конвоиров. Мухаммад Али громко приказал:

— Снять с него цепи!

Из-за слона выскочили почти голые, черные и всклокоченные кузнецы. Резкими ударами молотков они сбили с запястий Касыма кандалы, и они со звоном упали на землю.

— Спасибо, Мухаммад Али, — радостно сказал Касым. — Ты настоящий друг!

— Живо на слона!

Мир Касым в один миг очутился за спиной фаудждара. Старшие командиры, которые присутствовали при этой странной сцене, сгрудились вокруг слона.

— Что ты делаешь, Мухаммад Али? В уме ли ты? Опомнись!..

Фаудждар был лучшим и славнейшим полководцем Майсура. Сипаи его любили и сражались под его командой как львы. И командиры не знали, что делать. Может, Типу уже нет в живых...

Мухаммад Али не стал их слушать. Он поднялся в хоудахе во весь рост и вскинул над головой саблю.

— Справедливость во имя Аллаха! Эй, вы! Все, кто сражались под моей командой, за мной! Пусть будет проклят тот, кто посылает на казнь невинных слуг! За мной! За мной!

Махаут ударил слона пятками, и тот двинулся вниз по дороге к Мангалуру, унося на спине фаудждара и Мир Касыма.

На одном из флангов каре возникло замешательство. Несколько сот сипаев, которые служили под командой Мухаммада Али, кинулись вслед за слоном. «Стой! Стой!» — кричали командиры. Раскинув руки, они пытались удержать беглецов.

Но основная масса войск осталась неподвижна. Ровный частокол пик и штыков не поколебали мятежные призывы фаудждара. Все смотрели на то, как катится вниз к крепости лавина взбунтовавшихся сипаев.

Вдруг наперерез мятежникам вылетел конный отряд. Образовав две колонны, всадники взяли в клещи бунтовщиков. Во главе первой из колонн, пригнувшись в седле, скакал седоусый Гази Хан. Другую колонну возглавлял Саид Ахмед, полный жажды отличиться перед всей армией. Зайн уль-Абедин успел предупредить Типу о мятеже...

Конники заперли дорогу. Мятежный отряд остановился. Гази Хан с трубачом и знаменосцем выехал вперед и стал прямо перед слоном.

— Эта дорога ведет во вражеский стан, Мухаммад Али, — негромко заговорил старый полководец. — Одумайся! Отдай предателя и вернись со своими людьми в лагерь. Помня о твоих прошлых славных делах, Типу простит тебя...

— Прочь, старый стервятник! — бешено выкрикнул Мухаммад Али. — Отойди или я пробью дорогу силой!

— Предупреждаю в последний раз. Отдай предателя! — в голосе старика послышались стальные нотки.

Мухаммад Али прокричал команду. Мятежники выстроились в несколько рядов. А на другой стороне запела труба. Перед плотными рядами всадников проскакал Саид Ахмед. Копья дрогнули и нацелились в гущу мятежников. Предчувствуя схватку, заволновались кони.

Гази Хан не тронулся с места. Конь его стоял как вкопанный.

— Я знаю, ты умеешь драться, Мухаммад Али, — все так же негромко сказал старик. — Но сначала обернись, взгляни назад.

Вместе с Мухаммадом Али обернулись многие его сообщники. С пологого склона скорым шагом спускался отряд чола — личной гвардии Типу. Набранные из сирот и молодых пленников, чола отлично знали ратное дело. В ухе у каждого из них дрожала большая серебряная серьга. «Дети Султана», — звали их в народе. Среди чола ехал всадник на белом коне. «Типу! «Типу! Типу!» — раздались громкие возгласы.

И словно кто метнул камень в воробьиную стаю. Мятежники кинулись врассыпную, стремясь уйти от возмездия. Напрасно призывал их Мухаммад Али сплотиться вокруг его знамени. Возле слона топтались, не зная что делать, каких-нибудь полторы сотни человек.

Строй чола был столь устрашающе плотен, а вид Типу столь суров, что Мухаммад Али и его люди не оказали ни малейшего сопротивления. Чола и всадники Гази Хана взяли мятежников в кольцо. Телохранители раздвинулись, пропуская вперед правителя Майсура.

Типу с холодным гневом смотрел на Мухаммада Али, на скрючившегося позади него предателя.

— Прочь со слона!

Махаут не стал дожидаться нового приказа. Слон послушно согнул задние, а потом передние ноги и тяжело улегся на землю. Телохранители стащили с хоудаха Мир Касыма. Он выл и бился в их крепких руках. Непереносимой была для него мысль о смерти после столь чудесного спасения. Однако никто даже не посмотрел на то, как предателя вздернули на ближайшем сухом дереве и как забилось в судорогах его тело. Взоры всех были прикованы к Типу и Мухаммаду Али.

Телохранители не решились тронуть прославленного полководца. Мухаммад Али стоял возле слона и исподлобья глядел на Типу. Он был теперь в полном одиночестве — сторонников его оттеснили назад. Не выдержав гневного взгляда Типу, он отвел глаза и пустил голову. Типу, казалось, не знал, как поступить с ним.

— Что ж, здравствуй! — сказал он наконец. — Не ожидал я увидеть тебя во главе мятежной орды. Бахадур почитал тебя как родного брата. В его смертный час ты поклялся быть верным Майсуру и моему знамени. Сколько же посулили тебе ангрезы за предательство?

Гримаса не то ярости, не то запоздалого раскаяния исказила грубое, продубленное солнцем, ветрами и дождями лицо Мухаммада Али. Он вскинул было голову, но тут же уронил ее обратно на грудь.

— Хочешь, иди к ангрезам. Они, как видно, ждут тебя.

По знаку Типу, сипаи и всадники мигом расступились.

— Иди! Иначе, клянусь Аллахом, тебя будут судить как предателя!

Мухаммад Али не двинулся с места. Он даже не смотрел в сторону крепости, стены которой облепили английские солдаты. Кемпбелл судя по всему готов был поддержать восставших. У крепостных пушек уже суетилась прислуга. Дымились запальники. Ворота были распахнуты.

Типу подождал еще немного.

— Заковать!

Те же кузнецы, которые недавно сбили цепи с Касыма, мигом заковали Мухаммада Али. Фаудждара втолкнули в закрытый паланкин и унесли в лагерь. И вскоре опустело место, где толпились тысячи вооруженных людей. Только к вечеру из ближних кустов вылезли голодные шакалы, обнюхали чалму Мир Касыма у подножия дерева и жалобно затявкали, глядя на повешенного.

Мятежному полководцу пришлось испить полную чашу позора. На полпути к Шрирангапаттинаму паанкин его нагнала толпа сипаев с кровоточащими ранами вместо носов. Это были его сторонники. Их постигло суровое наказание.

— Ты причина наших бед, Мухаммад Али! — гнусаво кричали несчастные сипаи. — Своими носами мы ответили за глупую преданность тебе. Будь ты проклят со всеми своими потомками до седьмого колена!..

На следующем привале Мухаммад Али покончил с собой. Его нашли лежащим навзничь на ковре, а рядом валялась пустая оправа от кольца. Мухаммад Али вынул драгоценный камень, растер его на камне и проглотил. Все тело гордого полководца было скрючено от страшной боли, но даже в агонии он не издал ни звука.

В небольшом ларце с имуществом Мухаммада Али нашли сорок серебряных монеток, две смены одежды и письма, из которых стало ясно, что их хозяин давно уже плел интриги с ангрезами. Однако судьба предателей всегда одинакова. Их либо настигает рука мстителя, либо убивает совесть...

Генерал Маклеод, который явился в Мангалур с подкреплением, был раздосадован непонятной выходкой Мухаммада Али.

— Тоже полководец! При Хайдаре Али он был простым исполнителем его воли. А пришла пора действовать самостоятельно, так мигом провалил все дело! — горячился генерал. — Что делать? У меня провианту и боеприпасов всего на несколько дней...

У полуживого от непомерных испытаний Кемпбелла все же хватало сил слушать Маклеода и даже давать ему советы.

— Ведите флот и людей на юг Малабара, сэр. Там нетронутые войной районы. Например, земли племени мопла. Биби, их хозяйка, — богатая старуха. Город Каннанур, ее столица, прямо-таки ломится от богатств. Для этого похода есть и предлог. Недавно у ее берегов разбился наш корабль «Сюперб», и весь его экипаж и имущество Биби передала Типу Султану.

— Знаю. Она союзница Типу.

— Данница более сильного соседа, как и везде на Востоке, — вяло махнул рукой Кемпбелл. — Правда, экипаж она интернировала согласно здешним старинным законам. Но до формальностей ли сейчас? Не подыхать же с голода...

— Вы правы, майор, — согласился Маклеод. — Впрочем, почему майор? У меня для вас сюрприз, Кемпбелл. За мужество и отвагу, проявленные при обороне Мангалура, вам присвоено звание полковника.

На пергаментном лице Кемпбелла промелькнула горькая усмешка. Какое это имеет значение для умирающего! Однако он поднялся и поблагодарил генерала.

За зубцами мощной крепостной стены стояли двое сипаев и глядели, как встает солнце. Картина поражала воображение своей величественной красотой. Утренняя заря уже успела разгореться на востоке и воспламенила полнеба. Над горизонтом показался пурпурный диск солнца, прорезанный темными полосками далеких туч. И вдруг стало видно, что над землей от края и до края стелется бесконечный сизый туман.

Под лучами солнца туман начал быстро редеть. Еще несколько минут, и с большой высоты стала видна окрестная равнина — вся в голубой дымке, темных пятнах лесов и озер, в изумрудных окошках рисовых полей. Глубоко внизу обнажилось основание двурогой скалы, увенчанной мощными крепостными сооружениями. Порывами налетал ветер, принося снизу волнующие запахи земли и неведомых ароматных трав...

Алые краски погасли. Завороженные сипаи встряхнулись. Один, повыше, спросил товарища:

— Ну, как у тебя с глазами, Томми?

— Лучше, — отвечал тот.

Это были Джеймс Батлер и Томми О’Брайен. Оба в белых тюрбанах, военных куртках и узких панталонах. В ухе у каждого — большая серебряная серьга.

Внизу загудел наккар, резко пропела труба. Сипаи еще раз окинули взором необъятно широкие просторы вокруг двурогой скалы и спустились во двор крепости, где уже поднялась суета. Из каменных бараков торопливо выходили заспанные сипаи. Одни из них ополаскивали лица. Другие разжигали костры, чтобы сварить кашицу из риса или раги. Третьи толпились перед лотками продавцов, которые затемно пришли в крепость с корзинами, полными лепешек, вареного риса и всяческой зелени.

В Савандурге — горной майсурской крепости начался новый день. В распахнутые ворота большими группами входили каменотесы и землекопы из соседних деревень. Они являлись во главе со своими старшинами, с молотками, лопатами и кирками в руках. За ними — кули с тяжелыми мешками на голове. Под присмотром ключника они засыпали в каменные закрома сухое, чуть желтое рисовое зерно. Крестьянки осторожно переливали из кувшинов гхи в небольшие, вырубленные в скале цистерны.

На каменном балконе, привалясь к подушке, сидел бородатый киладар. Перед балконом суетились подрядчики. Выслушав распоряжение инженера-француза, подрядчики отправляли каменотесов на работу — возводить новые казармы.

Савандурга должна быть готовой к возможному нападению с севера — таков был строгий приказ из столицы. Об эту мощную крепость не раз разбивались первые атаки маратхов. Однажды при Хайдаре Али маратхские сардары осаждали Савандургу целых три года, но так и ушли ни с чем.

Многих сипаев ремонтные работы нынче не касались. Они перетряхивали вещевые мешки, свертывали в скатки грубые шерстяные одеяла и точили штыки.

К Джеймсу и Томми подошел плечистый наик:

— Залейте водой баклаги. И у каждого должна быть соль в тряпице...

— Куда пойдем, Сагуна? — спросил Джеймс.

Наик махнул рукой в сторону севера:

— Косов десять отсюда. Опять мутит воду Чингаппа. Мушкеты в порядке?

— В порядке.

— Друг твой пойдет с фургоном для раненых. А ты — с пушкой.

Через час небольшой отряд выступил из ворот крепости и начал спускаться по крутому северному склону. Среди голых камней и редкого чахлого кустарника резвились стаи обезьян.

Склон был крутой и скользкий. Джеймс неожиданно потерял равновесие и, гремя мушкетом и котелком, покатился по каменному откосу. Ему пришлось бы плохо, не подхвати его Сагуна.

— Сними сандалии, — посоветовал наик. — Еще раз упадешь, меня может и не быть рядом...

С замиранием сердца поглядев вниз, Джеймс послушно разулся. В самом деле — босиком легче было держаться на теплом шершавом камне. И идти было легче и безопаснее. Наик спас ему жизнь, а ведь это он конвоировал обоз с ранеными из Беднура...

У подножия гигантского утеса, охраняя подступы к нему, разлились зловонные болота, поросшие непролазным бамбуком и колючим кустарником. Под ногами предательски чавкала и пузырилась топь. Тучами висели комары. Место было нездоровое и страшное...

— Под ноги глядите, — говорил наик сипаям. — Здесь полно змей. Ужалит — и конец.

Наконец, остались позади болота. Комары отстали. В туманной дымке незаметно скрылись пики Савандурги, похожие на зубы страшного дэва.

Через несколько дней отряд подошел к большой деревне, опоясанной глиняной стеной. Под стеной догорали лачуги неприкасаемых. Колодцы были завалены павшими быками. Кругом все истоптано и разорено.

При виде майсурцев и их зеленого знамени на стенах и бастионе над главными воротами появилась сотня молодцов в разноцветных тюрбанах. Они воинственно размахивали мушкетами, копьями и рогатинами. Сверху неслись брань и злобные выкрики:

— Явились, верные собаки Типу!

— Ублюдки! Чтоб всех вас змея ужалила!

— Обойдемся без вашего Типу! У нас свой хозяин есть — Чингаппа. Проваливайте отсюда!

Субедар — командир отряда с безопасного расстояния, чтобы не достала ненароком пуля, закричал:

— Эй, Чингаппа! Сдавайся! Пощажу тогда тебя и твоих людей.

На глиняном бастионе появился дородный человек в белой одежде и отделанном золотом тюрбане — сам Чингаппа.

— Только сунься, субедар! Деревней этой и всей округой исстари правил мой род, а не твой Типу. Плюю на тебя, субедар!

— Гляди, как бы плевок не попал тебе же в глаза! — отозвался субедар. — Сидел бы ты лучше в Мадрасе и не мутил крестьян. Два раза прощал тебя Хайдар Али. Но на этот раз за оскорбление Типу пощады не жди. Слышал?

— Не пугай, субедар! — неслось со стены. Крестьяне за меня. Разакары[139] — тоже. За мной Махараштра и сам Нана.

На этом мирные переговоры кончились. Чингаппа и его люди были настроены весьма решительно. Загремели выстрелы, заставив субедара поспешно ретироваться. Майсурские канониры выкатили пушку.

— Попробуй, пока светло, джаван, — сказал Джеймсу Сагуна. — С Чингаппы мигом вся спесь слетит.

Вот где пригодилась наука, которую Джеймс прошел на «Ганнибале»! Быстро и четко, словно на учении, он выдвинул из-за деревянных щитов заряженную пушку, прицелился и выстрелил. Ядро вдребезги разнесло деревянные ворота, но за ними оказалась свежая глинобитная стена. Второе ядро, ударив в стену, мирно скатилось к ее подножию.

Джеймс растерянно смотрел на стену. Что такое! В Беднуре при прямом попадании в стену во все стороны разлетались тысячи осколков. А здесь ядра отскакивали, словно мячи. Глинобитная стена отлично пружинила.

— Не берет! — огорчился Сагуна. — Придется брать деревню штурмом...

Молодцы Чингаппы, высовываясь из-за стены, хохотали и выкрикивали оскорбления. Явился субедар.

— Отставить! — с сердцем приказал он. — Что толку палить в коровье дерьмо...

Целую неделю шла ленивая перестрелка. Субедар чего-то выжидал. Ночами вокруг стен пылали большие костры. В деревне ревел скот. Там то и дело раздавались крики, выстрелы и вопли женщин.

— Чингаппа лютует в деревне, — шептались сипаи. — Не человек, а зверь! Пока стоим, он всех крестьян изведет...

Ночью из-под стены выполз к костру изможденный пожилой крестьянин в рваном дхоти. От него несло запахом нечистот.

— Погибает деревня, братья! — плакал он, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Чингаппа будто с цепи сорвался. Творит бесчинства. Людям и скоту нечего есть. Пропадаем все...

Стоя у костра, субедар и наики молча слушали горестный рассказ крестьянина. Чингаппа нагрянул в деревню с сотней негодяев и перебил стоявший в ней отряд майсурцев во главе с наиком. Губит семьи. Мстит крестьянам за то, что они стали забывать о нем.

— А Чингаппа хвастался, что все крестьяне за него. Врал, значит? — спросил субедар.

— При Хайдаре Али и Типу стало лучше, сахиб. Хоть они и мусульмане, — отвечал крестьянин. — Отец Чингаппы обирал нас дочиста. А последнее время и нам оставалось кое-что. Не жаловались...

— Что же не перебили вы Чингаппу с его молодцами?

— Страшно, сахиб! Испокон веков правил нами род Чингаппы. Что могут сделать зерна против жернова? Перечить радже — умываться в своей крови. Выбрался вот по сточной канаве сказать вам — должен скоро бежать Чингаппа. Треть его людей уже улизнула из деревни...

Субедар удвоил караулы.

Вторую ночь подряд Джеймс сидел с Сагуной в секрете. От нечего делать он подолгу глядел на молодой месяц с загнутыми кверху рожками. Он казался похожим на «Ганнибала». Где, в каких морях плавает сейчас гордый корабль?

— Эй, джаван!— послышался вдруг тихий голос Сагуны. — Помнишь ты важного генерала, который ограбил казну в Беднуре?

Джеймс удивился. Никогда не вспоминал наик о Беднуре, но память о кровавых схватках под его стенами, должно быть, крепко сидит у него в сердце.

— Помню, а что?

— Его уже нет в живых.

— Убили? — помимо своей воли быстро спросил Джеймс.

— Никто его не убивал. Типу не воюет с пленными. Генерал сам умер — от злости. Недавно в столице раскрыли заговор. Заговорщики хотели, чтобы он помог им захватить город. А когда они попались, генерал будто взбесился: плюнул на золотую майсурскую монету и бросил ее под ноги часовому. У него отобрали тогда все деньги — целых две тысячи. Потом он до крови избил своего слугу ангреза. Ударил часового. Пришлось заковать его в цепи. Так генерал лег на койку, ни с кем не разговаривал, не пил и не ел целую неделю, пока не умер...

Джеймс выслушал новость затаив дыхание. Вот как кончил свои дни генерал Мэттьюз! Из-за него-то и погибла бомбейская армия. Роздал тогда чужие деньги для того, чтобы все офицеры и солдаты стали соучастниками его преступления. Чтоб сжечь за собой все мосты...

— О родине часто с приятелем вспоминаете?

Джеймс вздрогнул. Нет ли тут подвоха? Может, наик хочет поймать его на слове? Но в голосе Сагуны слышались грусть и сочувствие. В самом деле, они с Томми не раз толковали о том, как хорошо бы вернуться домой. Томми крепится, а видно, скучает по Ирландии.

— Вспоминаем, — признался Джеймс.

— Семьи-то есть у вас?

— У Томми мать и братья. А у меня есть отец. Никак его не найду. Здесь он где-то, на Декане...

— У меня вот тоже была мать. Скажи, пожалуйста, зачем оказался ты здесь, за тысячи косов от своей страны?

Джеймс рассказал о том, как он попал в Индию, а потом в плен к Типу. Наик слушал его, не перебивая.

— Везде в мире живется трудно простому человеку, — сказал он. — И в твоей стране тоже...

Вдруг Джеймс заметил на стене неясные тени. Возникнув, они тотчас же пропали. Донесся едва слышный шорох.

— Кто-то перелез через стену! — шепнул он наику.

— Вижу. Может, это сам Чингаппа.

Джеймс и Сагуна поползли к стене. Пользуясь перестрелкой, которая началась на другом конце деревни, кто-то пытался улизнуть. Слух и зрение у Джеймса были обострены до предела. Он увидел, как от стены отделились призрачные фигуры и, смутно колеблясь, метнулись через поле к каменной пустоши.

— Стой! — закричал наик.

В ответ раздались выстрелы. Темные фигуры кинулись прочь. Один из беглецов сразу же отстал. Сипаи сбили его с ног, скрутили по рукам и ногам. Второй, пригибаясь, добежал до груды камней на краю поля и словно растаял в них. Камни были тотчас же оцеплены.

На рассвете стало видно, что на огромном валуне, в естественной выемке, распластавшись, лежит человек. Выглядывали лишь край тюрбана да дуло мушкета.

— Эй, сдавайся! — закричал Сагуна. — Мы видим тебя.

В ответ прогремел выстрел. С наика словно ветром сорвало тюрбан и отшвырнуло далеко в сторону

— Ну, погоди, — скрипнул Сагуна зубами. — Воздастся тебе за твои злодеяния. Последний раз говорю — бросай мушкет!

— И не надейся, майсурская собака! Живым не дамся.

Сагуна приказал Джеймсу:

— Пойдем, джаван. Поглядим, как к нему подступиться.

Держась на почтительном расстоянии, они стали обходить каменную груду. Сагуна вдруг остановился. Через неглубокую выемку была видна спина осажденного. Он как раз забивал пыж в дуло мушкета.

— Вот и конец ему. Сам виноват — не я...

С этими словами, Сагуна тщательно прицелился и выстрелил. Беглец вздрогнул, выроненный им мушкет упал на камни к подножию валуна. Последним усилием человек поднялся во весь рост и погрозил кулаком.

— Ваша взяла! Да только ненадолго. Земля все равно будет наша. Будьте вы все прокляты... вместе с вашим Типу!..

Раненый полетел вниз вслед за своим мушкетом. Сипаи долго разглядывали его крепкое тело и сытое красивое лицо.

— Сам Чингаппа. Решил, что пришла пора вернуться в свою деревню, — задумчиво сказал Сагуна. — За то и поплатился.

Спутник Чингаппы, дряблый толстый старик, при виде убитого повалился на колени перед Сагуной:

— Пощади меня, старика, сардар! Много ли для тебя чести замарать руки о такого червяка, как я...

— Червяк ты и есть. А зачем стрелял в нас? Ты кто?

С опаской поглядывая на хмурых сипаев, пленник начал торопливо рассказывать:

— Я слуга Чингаппы и пришел вместе с ним из Мадраса. Большие палаяккары, которых Типу изгнал из Майсура, часто бывали последнее время в канцелярии губернатора. Многие тогда решили пробираться в свои владения. И Чингаппа — тоже...

— Одурел он, что ли? Или, может, думал, что на него здесь не найдут управы?

— Мне это неведомо, сардар. А мертвый ничего не скажет. Выполни одну мою просьбу, отважный сардар!

— Говори.

— Хочу я, чтобы совесть моя была чиста перед моим господином, хоть он и не всегда был добр ко мне. Разреши возложить его тело на погребальный костер.

— Ладно, старик. Делай, что нужно.

Над Деканом вставал новый день. В деревне снова раздались крики и выстрелы. И вдруг над стеной возникли темные фигуры. Это были крестьяне. Они кричали слова приветствия и призывно махали руками. Когда через несколько минут майсурский отряд вошел в деревню, все было кончено. На тесных улицах лежали убитые и связанные разакары Чингаппы. Среди крестьян, возбужденных недавней схваткой, был и тот пожилой человек, который предупредил отряд о готовящемся побеге палаяккара.

— Так-то оно лучше, — сказал собравшимся крестьянам субедар. — Взялись бы раньше за ум, так уцелела бы ваша деревня. Впредь это всем вам хорошая наука!

На том и кончился карательный поход. Перед тем как уйти с отрядом обратно в Савандургу, Джеймс провел не один час в деревне, разглядывая, чем и как живут крестьяне. Все виденное записывал в свою заветную толстую тетрадку. Уже полтора года служит он в армии Типу Султана, и немало довелось ему увидеть на Декане...

Мальчишки скакали по покрытым лужами улицам Шрирангапаттинама и вопили:

— Ангрезы уходят! Типу Сахиб отпускает пленных ангрезов!

Эти крики заставляли вскакивать с постелей даже самых заядлых лежебок. Несмотря на ранний час, улицы города были заполнены любопытными. Колонна англичан и бомбейских сипаев-ветеранов пробивалась сквозь пестрые шумные толпы. Пленные старались поскорее добраться до Бангалурских ворот. Им предстоял трудный путь до пограничных постов Компании, но зато позади оставались до смерти надоевшие тюремные стены...

Под мелким моросящим дождем грязно-красная колонна миновала ворота, затем, повернув влево, вступила на новый мост через Кавери. Река, которая в обычное время едва журчит между огромными каменными глыбами, сейчас с грохотом неслась у стен крепости, и мост заметно вздрагивал под ее мощным напором.

Офицеры держались отдельно от солдат. Даже сейчас у многих были арбы и носилки с имуществом, о которых пеклись старые преданные слуги. Никто из них не сводил глаз с серых от дождя стен Шрирангапаттинама, с крайнего квадратного бастиона, где под балдахином теснились вокруг Типу знатные люди Майсура.

— Мы еще вернемся! — негромко сказал капитан Макдональд, с ненавистью глядя на повелителя Майсура. — Ты заплатишь за наше унижение! Запоминайте эти стены, джентльмены! Рано или поздно придется штурмовать их!

— Но не в муссон, — холодно заметил лейтенант Топсфилд. — Река поднимается метров на пять. Вброд ее не перейти...

Невольно все прикидывали, где удобнее всего пробить в стене брешь, где легче пересечь Кавери. Минувшая война и долгий плен — всего лишь эпизод в борьбе за овладение Деканом. Типу стал слишком опасен. Радуясь предстоящему свиданию с родными в Мадрасе и Бомбее, пленные офицеры чувствовали, что Мангалурский мир непрочен и не миновать вскоре новых кровопролитных схваток...

Не хуже их понимал это и Типу, вглядываясь сверху в нестройные ряды пленников. Случись новая война, тогда всем этим закаленным в боях офицерам и солдатам дадут оружие и они снова пойдут против Майсура.

— Ничего не поделаешь! — невольно вырвалось у Типу. — Такова плата за мир. Сколько их было у нас в плену? — обернулся он к Пурнайе .

— Около четырех тысяч, хазрат! — ответил брахман. В Майсуре пожелали остаться человек сто, не больше.

— Ничего не поделаешь! — повторил Типу. — Одно утешение, что скоро прибудут из Мадраса наши пленные.

Вернувшись в Саршам Махал, Типу взял с серебряной тарелочки свежую розу, полюбовался ею и прошел в приемный зал. При виде его низко склонились приближенные. Со всех сторон раздались приветствия и пожелания здоровья.

Типу сел в кресло.

— Что произошло в столице ночью и утром? — задал он обычный вопрос.

— Ничего не произошло, хазрат, — ответил Саэд Мухаммад. — Милостью Аллаха в столице порядок и спокойствие.

Вперед выступил главный мунши Хабибулла:

— Хазрат! Вакили из Пуны и Хайдарабада просят принять их. Две недели толкутся они в столице. Надо бы их выпроводить, чтобы они не шлялись зря и не вынюхивали секретов.

— Хорошо. Я приму их сегодня в полдень в Дарья Даулят Баге. Еще что?

— Твой вакиль в Пуне — Нур Мухаммад Хан прислал письмо.

— Я слушаю.

Сорвав печать с бумажного свертка, Хабибулла развернул туго скатанную узкую грамоту и быстро пробежал ее глазами.

— Нана заключил договор с низамом о совместных действиях против тебя, хазрат. Сардары Махараштры собирают силы. Выступление их пока задерживают взаимные распри. Нужно полагать, что нападение на Майсур произойдет после этого или следующего сезона дождей. Последнее время Нана почти открыто поддерживает мятежных палаяккаров Наргунда и Маданпалли. Таково вкратце содержание письма.

Типу, раздумывая, молча глядел на лепестки розы. Война — что пожар в поле. Только удастся сбить пламя в одном месте, глядь — уже полыхает в другом. Мир с ангрезами не может остановить маратхов. Они надеются легко разбить армию Майсура, которая устала в войне с Компанией. Ангрезам это только на руку. Пока он будет отбрасывать от своих границ низама и маратхов, Компания наберется новых сил. Палаяккары на территориях между Кришной и Тунгабхадрой тяготеют к Пуне и охотно прислушиваются к нашептываниям агентов ангрезов о былой независимости. Среди палаяккаров особенно силен и упорен Венкат Рао — владыка мощной крепости Наргунд. Забыв обо всех договорах и торжественных клятвах в верности, он не платит положенной дани, грабит и убивает его подданных. Заодно с ним палаяккар крепости Маданпалли...

Нет мира на южных берегах Кришны. Туда послал Типу войска сипахдара Саида Гаффара. Несколько месяцев назад туда же ушли кушуны и мокабы[140] сипахсалара[141] Бурхан уд-Дина. А недавно в помощь им пришлось отправить и Камр уд-Дина с его луути-вала.

— А что пишет Бурхан уд-Дин?

— Ничего нового, хазрат. Как известно, он приступом взял Наргунд и загнал Венката Рао в одну из его горных крепостей. По твоему повелению беспощадно искореняются мелкие палаяккары.

— Хорошо! Пиши послание в Пуну.

И Типу продиктовал на языке маратхи письмо Нане Фаднавису с просьбой не вмешиваться в его внутренние дела. Старые договоры забывать не следует. Признал же он власть Майсура над Наргундом и Маданпалли, когда они вместе с Хайдаром Али начинали в 1780 году войну против Компании! Стоит ли затевать раздоры из-за какого-то ничтожного Венката Рао? А ведь если не накажешь этого палаяккара за мятеж и разбой на дорогах, то как же тогда поддерживать власть?

— Что еще?

— Лютф Али Бег и его спутники сообщают, что они готовы к отъезду в Турцию.

— Очень хорошо!

— Это все, хазрат.

Из приемного зала Типу прошел в тоша-хане[142], которую он по примеру отца держал в своем дворце. Здесь хранились несметные сокровища — слитки золота, добытого в копях Колара, бесценный малабарский жемчуг, алмазы Голконды, золотые монеты, чеканенные в Шрирангапаттинаме, Беднуре, Читталдруге и других городах Майсура.

Длинными рядами стояли тяжелые кованые сундуки и вазы с драгоценностями. По углам высились горы кожаных мешков с золотыми монетами. Типу, как всегда, здесь испытал прилив сил и уверенности. Майсур богат и изобилен! У майсурских ремесленников и крестьян — золотые руки. Поэтому тоша-хане никогда не оскудеет. В случае нужды несметные эти ценности легко превратить в грозные пехотные кушуны и мокабы стремительной кавалерии!

Ключник отпер дверь, и Типу вошел в следующую комнату. Здесь хранились богатства другого рода. Необычайной белизной сияли крупные куски сахара, который выделывают мастера в Ченнапатне. Переливались всеми цветами радуги драгоценные парчовые и шелковые ткани бангалурских и бенгальских ткачей. На почетном месте лежали громадной ценности рукописи благородного Корана, и среди них одна, которой владел некогда сам Аурангзеб...

В полдень среди огромного стечения жителей пышная процессия проследовала по городу и направилась к Дарья Даулят Багу — загородному саду под Шрирангапаттинамом.

Сад Дарья Даулят Баг был велик и прекрасен. Оберегая его от нескромных взглядов, вдоль берега Кавери плотной стеной высились тенистые деревья. За ними — ряды кипарисов, которые делили весь сад на участки. Под присмотром искусных садоводов в Дарья Даулят Баге росли гуавы, яблони, манговые и апельсиновые деревья, молодые дубки с мыса Доброй Надежды и многие другие растения, собранные со всего света. Тут же можно было видеть делянки различных сортов хлопка. Среди всей этой зеленой роскоши деловито сновали водоносы с бурдюками. На берегу пруда брахманы прикармливали больших красивых рыб.

Здесь проводились важные опыты, которые по замыслу Типу должны были помочь его государству стать еще богаче и могущественнее.

— Хорошо прижились? — спросил Типу у главного садовника, остановившись на минуту возле делянки с тиковыми и сандаловыми саженцами.

— Хорошо, хазрат.

— Я возлагаю на них большие надежды. За сандал и тик сейчас дают немалые деньги.

— Постараюсь, хазрат. Не пожелаешь ли ты взглянуть на посевы новых сортов тростника, пшеницы, ячменя и бетеля? Они взошли на славу.

— В другой раз, — ответил Типу, направляясь к Летнему дворцу. — Иначе и быть не могло. Я своими руками сортировал зерна. Назначь сторожей, чтоб не потравили птицы. Зерно первого урожая будет разослано по всей стране...

В середине Дарья Даулят Бага уютно разместился небольшой, очень красивый деревянный дворец. Даже в самую жаркую пору стены его хранили приятную прохладу. Зеленые навесы были подперты шестами, деревянные колонны богато задрапированы тканями, веранды устланы коврами. На северной, самой широкой веранде полукругом расположились полководцы и вазиры Типу. Среди них вакили из Пуны и Хайдарабада.

Между Махараштрой и Хайдарабадом никогда не утихала вражда. Старые соперники за первенство на Декане, низам и пешва ненавидели друг друга, но на этот раз их на время объединили зависть и злоба.

Речь держал тучный маратх в огромном, искусно повязанном тюрбане. Держа на отлете свиток, он щедро рассыпал бисер красивых слов и поздравлений по случаю счастливой победы отважного Типу Султана. Затем он перечислил дорогие подарки, которые изволил прислать пешва. Вакиль Махараштры то и дело поглядывал наверх, где на выступе второго этажа за деревянной балюстрадой сидел на легком троне правитель Майсура.

Внешне Типу был как всегда спокоен, но крутая левая бровь заметно подрагивала — верный признак гнева. Несколько минут назад хайдарабадский вакиль сообщил ему требование низама уплатить пешкаш — дань за право владения северными районами Карнатика. В явном сговоре с хайдарабадцем маратхский вакиль заканчивал речь в том же духе:

— А потом велено мне напомнить о послании, которое было передано твоим слугам еще в Мангалуре. Пора уже платить дань подковы. Задолженность за Майсуром накопилась за целых четыре года...

Все было ясно. Можно было легко представить себе, как в роскошном дворце низама его хозяин и Нана Фаднавис[143] обдумывали планы унижения Майсура. Пешкаш — старинная дань Водеяров низаму как наместнику Великих Моголов. А где они сейчас, Великие Моголы, и что осталось от их величия? Дань подковы наложил на Майсур в стародавние времена Шиваджи. Старинная, унизительная дань!

Он вышел победителем из трудного поединка с Компанией, а соседи спешат напомнить, что Майсур их данник. Однако прошли те времена! Он не побоится теперь скрестить меч с кем угодно на Декане!

Напряжение нарастало. Майсурские полководцы, которые не раз сталкивались с маратхами и хайдарабадцами на полях сражений, вызывающе смотрели на толстяка маратха и его высокого соседа в белоснежном ачкане. А те, чувствуя приближение решительного момента, ждали, что скажет Типу. Тот не заставил себя ждать.

— С чем явились вы в Шрирангапаттинам — с посланиями дружбы или с угрозами? И с кем разговаривают ваши владыки — со слабым вассалом или могучим государем? Разве не знают в Пуне и Хайдарабаде, что мой доблестный отец и я делали все эти четыре года? Не я заключал с ангрезами сепаратный мир, как пешва. Это Низам отделывался пустыми восторгами и уверениями в преданности общему делу, довести которое до конца обязывал нас договор о войне с Компанией, — в напряженной тишине слова Типу звучали необычайно веско. — Но все равно! Нашему оружию сопутствовала победа! Освобождена богатая страна, а армия генерала Мэттьюза стерта с лица земли. И весь мир знает об этом! Денег на уплату пешкаша и дани подковы у нас нет. Но если низаму и пешве не терпится получить старые долги, то от нашего покойного отца мы унаследовали немало пушек и мушкетов и готовы платить ими по всем счетам!.

Вакили стояли с пепельными лицами. Хайдар Али не осмеливался разговаривать так с послами могущественных государей Декана! Видно, и в самом деле много возомнил о себе сын презренного наика! Велел разрисовать стены Летнего дворца батальными сценами, унизительными для Махараштры и Хайдарабада. Что ж! Они передадут его дерзкие слова в свои столицы.

Испросив разрешения удалиться, послы сдержанно поклонились и хотели было уйти, как Типу заговорил снова:

— И вот что еще передайте своим владыкам: по их вине упущен благословенный случай. Другой такой, может быть, никогда не представится в будущем. Разве не видят они, что все сильней и сильней становится Компания? Вместе мы могли бы навсегда изгнать ангрезов. Стремясь погубить Майсур, низам и Нана копают могилы для самих себя. Ступайте!

Вакили ушли, и разом заговорили молчавшие до сих пор приближенные:

— Хазрат! Ты объявил им войну!

— В добрый час! Хватит им совать носы в чужую казну!

— Кошке всегда снятся жилы, а низаму — чужие земли!

Однако все смолкли, когда, испрашивая разрешение говорить, поднял руку Пурнайя.

— Хазрат! Гнев твой справедлив. И все мы готовы проучить Нану и низама за нанесенное тебе оскорбление. Но к новой войне следовало бы лучше подготовиться. Вместо палаяккаров Междуречья, которых усмиряют сейчас твои полководцы, на Майсур налетит целая туча сильных маратхских сардаров. У них теперь есть для этого отличный предлог...

Типу уже успокоился. Брахман был прав.

— Мне противна сама мысль о новой войне. Но как ее избежать? Нана подстрекает палаяккаров Междуречья. Уступишь Нане еще раз — придется уступать без конца. Низама в счет не беру, он труслив, как шакал...

Нет, не видать Майсуру желанной передышки! Типу и его вазиры чувствовали, что близятся новые испытания.

— Стрела пущена, хазрат! — заключил Пурнайя.

— Да. Жалеть не о чем.

Справедлив был гнев правителя Майсура. Однако готовый сразиться с наглыми соседями, он искал союзников и не находил их. Могучие властелины Турции и Ирана далеко, а маратхи и хайдарабадцы — рядом. Франки из союзников успели превратиться в тайных врагов. Лишившись права беспошлинно торговать кардамоном и перцем на Малабаре, они вместе с ангрезами поднимают сейчас кодагу и наиров. Хорошо еще, что Нана игнорирует франков, считая их тайными союзниками Майсура. А Компания? Будет ли она соблюдать нейтралитет в случае новой войны?

Разум и простое чувство осторожности в конце концов возобладали. Вскоре в Пуну отправился майсур ский вакиль. Он вез дань подковы и подарки — заморские диковинки, которых немало досталось майсурцам в последнюю войну с ангрезами. Посланы были диковинки не без тайного умысла. Пускай поостынут горячие головы в Пуне. Гляди, Нана, и знай силу Майсура!

Но не с низамом и маратхами пришлось вскоре скрестить меч Типу...

Осенью 1785 года начали поступать тревожные вести с западной границы. Фаудждар Курга слал с джасусами донесения, что кодагу завалили тропу долга и преданности шипами и колючками непослушания. Меркара — столица страны — осаждена. В крепости не хватает воды и продовольствия, и в ожидании нового приступа сипаи даже днем не покидают ее стен...

Вольнолюбивые раджи и махараджи Курга никак не желали подчиняться правительству Майсура. А тут еще их подталкивали к бунту бомбейское правительство и франки. Кодагу издревле были великолепными воинами. В военном походе, в поле или на празднике они никогда не расстаются с ружьями и широкими боевыми ножами «киркутти». Им не новость меряться силами с суровой природой своей родины, хищными зверями и слонами. Невест им приходится добывать в жестоких схватках с соперниками.

Кург давал казне большие доходы от торговли перцем, кардамоном, лесом и слонами. Но самое главное — от него до Шрирангапаттинама всего несколько дневных переходов. Кург — словно пистолет, приложенный к виску Майсура. И пистолет этот в руках у ангрезов и франков...

Типу забеспокоился. Приходилось снова идти походом на непокорную страну, усмиренную лишь нынешней весной. И как раз в то время, когда с севера того и гляди хлынут неисчислимые орды маратхов и хайдарабадцев!

Возле Султан-Петтаха — нового военного городка к западу от столицы, уже давно был разбит большой зеленый шатер, над которым развевались знамена с изображениями тигров и слонов. Кругом шатра ульем гудел военный лагерь. Из Бангалура, Савандурги, Читталдруга и других крепостей прибывали запыленные отряды сипаев.

Первым двинулся в Кург сипахдар Зайн уль-Абедин Шастри. Он вел несколько тысяч сипаев и большой обоз с продовольствием для голодного гарнизона Меркары. Однако дойти до Меркары ему не удалось. Возле самой столицы Курга на него навалились тысяч пять кодагу и так крепко потрепали его отряд, что он спешно вернулся к горному проходу, которым вступил в Кург, и засел в крепости Беттанур.

Харкара, который привез в Шрирангапаттинам эту тревожную новость, едва ушел от преследовавших его кодагу. Он был ранен в голову, а верблюд его качался от усталости. Звонкие бубенчики, которые подвешивают на верблюжьих ногах, чтобы отгонять с дороги тигров и змей, пропали где-то в дороге, и харкаре даже некогда было их искать.

Вскоре Типу с большим войском появился на кургской границе. Возле городка Сиддапур он оставил часть войск и с несколькими кушунами и артиллерией вступил в густые леса, в которых исстари живут воинственные кодагу.

«Что можно сказать об этой дикой лесной стране? — писал майсурский историк. — Перо мое дрожит при одном упоминании о ней. Глухие бамбуковые заросли Курга перепутались и сплелись, словно буйные кудри эфиопа. Дороги его и тропы сложнее линий Млечного пути. Реки и ручьи Курга всегда переполнены водой, а небо там постоянно закрыто темными дождевыми тучами».

Майсурцы, привыкшие к каменистым равнинам Декана, видели одни только горы, сплошь заросшие лесом. Кругом стояли деревья — такие высокие, что вершины их царапали небо. Приходилось с великим трудом продираться сквозь густой колючий подлесок. А из лесной чащи нередко гремели выстрелы и летели стрелы...

В одном из горных ущелий, по которому идет дорога на Меркару, майсурский авангард наткнулся на серьезное препятствие. Перегораживая ущелье, высился крепкий деревянный частокол; перед ним был вырыт глубокий ров. По ту сторону частокола поднимались бревенчатые укрепления, на которых мелькали белые с золотым шитьем тюрбаны знатных кодагу и кожаные шлемы их слуг и крестьян. Оттуда доносились гортанные возгласы и вдохновенное пение жрецов.

Авангард с ходу бросился вперед, но загремели ружья кодагу, тучами полетели стрелы. Атакующие откатились, оставив несколько десятков убитых и раненых...

Майсурской армии пришлось стать в лесу на ночлег. Измученные тяжелым маршем по горам и раскисшим рисовым полям, сипаи не в силах были разжечь костров и кое-как промаялись ночь в палатках, насквозь продуваемых холодным ветром. Наутро два кушуна развернули знамена и под барабанный бой пошли на штурм частокола. Однако кодагу, не имея никакого понятия о воинской дисциплине, контратаковали с такой решительностью и злостью, что майсурцам пришлось еще раз отступить.

Но штурм частокола велся вполсилы. Пока возле него шли бои, Типу с отборным отрядом чола проник в Кург другим проходом. Тайными тропами, которые знают, наверно, лишь ветер да дождь, он зашел в тыл кодагу и ударил им в спину. Этот неожиданный удар решил дело. Мужественных кодагу охватило смятение. Они не в силах были сдерживать напора майсурских кушунов. Страшные киркутти не годились для битв с регулярными войсками. Немало лесных воинов полегло под ударами штыков и сабель, еще больше попало в плен. Без особого труда Типу дошел до Меркары и выручил отчаявшийся гарнизон...

Крошечная Меркара, которая затерялась среди лесов и гор, надолго превратилась в столицу Майсура. Тесный и душный дворец кургских махараджей в крепости стал резиденцией Типу. Фаудждар был сурово наказан за то, что не глядел как следует за амилами. Немало было среди них лихоимцев и вымогателей. Потому так легко и поднялись на восстание свободолюбивые кодагу. Сколько ни делается попыток искоренить вымогательства амилов — напрасно!

Изо дня в день отряды саперов валили и жгли лес, пока вокруг Меркары не образовалась большая пустошь. Вскоре из сырых нездоровых лесов начали выходить и сдаваться измученные войной жители. Увидав, что дело проиграно, кургские раджи рассыпались по окрестным лесам, спрятались с семьями и слугами в родовых неприступных гнездах, надеясь переждать гнев правителя Майсура.

Лалли, сипахдары Хусайн Али Хан, Мир Махмуд и другие полководцы просили Типу:

— Хазрат! Прикажи, и мы изловим раджей! Проучим их так, что неповадно будет...

В одну из ночей в Меркару явилось несколько джасусов. В помещении главного мунши они рассказали, что главные виновники восстания Манмейт Наяр и Ранга Наяр укрываются среди дремучих лесов. Сердца их полны ненависти, и они клянутся отомстить Типу за свое поражение. У них есть еще несколько сотен испытанных в сражениях отважных воинов.

В прохладный ноябрьский день из Меркары выступил Лалли. Ему велено было пробиться в глубину Западных Гат, где затаились Манмейт Наяр и Ранга Наяр.

Идти глухими незнакомыми лесами было необычайно трудно. Чуть не до полудня горы и леса были укутаны сырыми туманами. С травы подолгу не сходила роса. Прохладные ветры заставляли босоногих сипаев ежиться, кашлять и чихать.

Днем было легче. Туман редел. Клубясь в глубоких низинах над рисовыми полями, он быстро рассеивался под солнечными лучами. Становилось теплее...

Отряд все шел и шел вперед. Во время марша по редким просекам Лалли часто подымался на ствол какого-нибудь поваленного ураганом лесного великана и глядел на то, как проходят джуки[144]. При виде коренастой фигуры франка сипаи выравнивали ряды, шли бодрее. Среди смуглых темнолицых сипаев авангардного джука французский полководец с неудовольствием увидел двух молодых англичан. Он был твердо убежден в том, что доверять англичанам нельзя. Многие из них поступают на службу в майсурскую армию только для того, чтобы избавиться от томительного сидения в тюрьме. При первом удобном случае они дезертируют и становятся проводниками и шпионами. Морока с ними!

Но Джеймс Батлер и Томми О’Брайен не замечали хмурых взглядов француза. Вдали уже виднелись хребты Гат.

— А там за горами — море! — говорил Томми, мечтательно глядя на синие вершины. — Вот бы перевалить через них...

— Охота домой?

— Еще бы! Соскучился я по своим.

— Ничего, вернемся домой...

— Как бы не так! Ведь мы — дети Султана, и значит — служить нам вечно. А могли бы давно быть в Мадрасе или Бомбее, как другие солдаты...

— Ну вот! В тюрьме ты говорил другое.

Ирландец тяжело вздохнул:

— Верно, говорил. Но мне все равно охота домой. Что в этом плохого?

Джеймс молчал. Томми прав. Они здесь случайные люди. Зачем им эти бесконечные войны? Грязное дело, недостойное честных людей.

— Давай убежим! — продолжал Томми. — Когда представится другой такой случай? Перейдем через горы, а там...

— Надо подождать, — медленно сказал Джеймс.

Томми обрадовался:

— Значит, ты не против? А я уж думал, что нам не вырваться...

Чем ближе к цели, тем труднее становилось идти. Дорогу загораживали бесконечные заросли бамбука. Деревья были опутаны лианами, плющом и ядовито-зелеными лозами перца. Куда ни сунься— всюду болота. И в довершение всего над этим мрачным зеленым царством, полным сырости, колючек и скорпионов, то и дело начинал моросить дождь.

В непролазной чаще перекликались звериными и птичьими голосами кодагу. Вдалеке то и дело мелькали смутные фигуры в черных балахонах. Однажды на лесной прогалине перед колонной вдруг дерзко появилась дюжина кодагу. Майсурцы кинулись было в штыки. Но едва первые из них достигли края леса, как на землю стали валиться деревянные колоды. Из колод с грозным гудением взвилась туча пчел и атаковала колонну. Искусанные разъяренными пчелами, с распухшими лицами, майсурцы в панике отступили. Многим пришлось искать спасения в ближних болотах. А по окрестным лесным чащобам долго перекатывался сатанинский хохот...

У самого подножия Западных Гат лес стал особенно дик. По ночам ревели тигры. Ухали нечистые птицы. Все тропинки были тщательно замаскированы, а в проходах устроены завалы. Нередко какой-нибудь сипай проваливался в глубокую яму и умирал страшной смертью, напоровшись на острый кол. Случайно задетая ветка спускала тетиву искусно спрятанного лука, и стрела насквозь пронзала неосторожного...

Наконец, преодолев все трудности, отряд оказался вблизи заросшей лесом горы. На ее вершине, как говорили джасусы, затаились мятежные вожди Курга. Лалли выслал дополнительные отряды боевого охранения, приказал подтянуться отставшим.

Джуки начали обтекать гору справа и слева.

Джеймс и Томми осторожно шли по лесистому склону. Их джук двигался внизу по открытой лощине. В случае опасности нужно было предупредить Сагуну, который шел со своими людьми в голове колонны.

В лесу стояла неестественная, пугающая тишина. Что-то подсказывало друзьям, что из чащи леса за ними неотступно следят чужие зоркие глаза. Мушкеты у обоих были наготове. Нервы напряжены до предела...

Поминутно оглядываясь, Джеймс и Томми собирались было перевалить через вершину лесистого пригорка, как вдруг с противоположного склона загремели выстрелы. Из леса стремительно выскочили дикого вида воины в голубых и черных халатах, подпоясанные красными кушаками и серебряными цепями. Выкрикивая имена своих богов, кодагу с невиданной отвагой ударили по джуку. Засверкали ужасные киркутти.

Майсурцы были захвачены врасплох. Кодагу мигом расправились с авангардом колонны. Под ударами киркутти сипаи валились на землю, словно гроздья бананов. Уцелевшие обратились в бегство. Дольше других продержался Сагуна. Один среди своих поверженных сипаев, весь в крови, он молотил вокруг прикладом, раскалывая черепа лесных воинов. Но и он пал под ударами киркутти. Кодагу бросились за отступившим джуком.

Потрясенные ужасной сценой англичане с трудом пришли в себя.

— Бежим! — прошептал Джеймс.

Пригнувшись, они юркнули в чащу и побежали на запад, где расступались горы. Наверное, там был перевал. На открытых местах приходилось ползти, рискуя нарваться на змею или ядовитого паука. Во второй половине дня вдалеке послышались частые выстрелы и глухие боевые возгласы. Видимо, Лалли брал приступом последнее убежище кургских махараджей.

Добравшись до светлой лесной опушки, вконец измученные, Джеймс и Томми бросили мушкеты и подсумки под деревом и растянулись на траве.

— Французу теперь лучше не попадаться, — сказал Джеймс, — наверняка расстреляет.

— Расстреляет! — эхом подтвердил Томми. — Тут же на месте...

Путь на запад, к морю, был полон трудностей. Леса чередовались с топкими болотами. То и дело приходилось рубить штыками неподатливые лианы и перелезать через стволы поваленных деревьев. Взобравшись на гору, беглецы видели внизу очередную долину, а дальше — бесконечные вершины. Труднее всего было переходить рисовые поля. К голым ногам тотчас же присасывались громадные черные пиявки; их приходилось отдирать ножами. Тучами налетали комары. Нередко по краям полей можно было видеть большие черные ямы. Любопытные слоны, которые являлись сюда в надежде полакомиться свежими рисовыми ростками, спешили убраться подобру-поздорову, едва вытаскивая ноги из жидкой грязи.

Хуже всего было то, что по всем направлениям двигались отряды майсурцев и кодагу. Приходилось затаив дыхание ждать, пока они пройдут. Попадались целые таборы кургских женщин и детей, которые прятались в лесах. В глухих долинах нередко можно было видеть одиноких пахарей. Закутанные в черные одеяла, они работали в поле, то и дело оглядываясь по сторонам. За спинами у них висели киркутти. Неподалеку лежали длинные ружья и поднимались сизые дымки от горящего трута...

Беглецы упорно шли на запад. От голода их спас случай. На краю леса вдруг возникло несколько высоких конических крыш за частоколом. Деревня казалась вымершей. Ни дымка, ни человеческого голоса, ни петушиного крика. Осмелев, они осторожно обошли вокруг. Ни малейшего признака опасности!

— Стой здесь, — шепнул Джеймс ирландцу.

Пройдя к узким деревянным воротам, он надавил на них плечом и заглянул внутрь. Тут же поманил Томми. Деревня была оставлена жителями. На круглой площадке в середине деревни произошла, очевидно, жестокая схватка. Тут и там виднелись бурые пятна засохшей крови. Вокруг площадки сиротами стояли приземистые хижины под шапками крыш с почернелыми от дыма дверными лазами. От хижин и пустых хлевов пахло горьким дымом, прелой рисовой соломой и навозом.

Ничего съестного найти не удалось. Как видно, жители унесли с собой в лес все зерно и жалкие пожитки. Сунувшись в последнюю хижину, Джейме отскочил от нее, будто его хлестнули по ногам кипятком. Из дверного лаза донесся хриплый стон.

— Там кто-то есть!

Джеймс и Томми разом вломились в хижину, готовые выстрелить или ударить штыками. Однако тревога их была напрасна. В углу на рваной циновке умирал тяжело раненный старик кодагу. Кожаный шлем свалился у него с головы, обнажив пучок длинных седых волос на бритой голове. Рядом валялись пояс с кинжалом, лук и колчан со стрелами. Сумка у него была пуста.

Оставаться в деревне было опасно. С минуты на минуту могли явиться хозяева. Беглецы уходили с пустыми руками. Горсть риса, собранная вокруг очага в одной из хижин, — вот и вся добыча.

— Зерно где-то тут, — сказал Томми. — Разве все унесешь с собой? Наверняка закопали где-нибудь поблизости...

Проходя мимо старого развесистого дерева на краю деревни, Томми вдруг разглядел в листве большое дупло. Не колеблясь, он отстегнул подсумок и бросил мушкет.

— Ну-ка, нагнись!

Взобравшись Джеймсу на спину, Томми ухватился за толстый сук, закинул ноги и полез вверх. Усилия его были не напрасны. Дупло было доверху заполнено сухим чистым рисом...

Находка была дороже золота. Укрывшись в чаще, Джеймс и Томми целый день варили рисовое зерно. Даже без соли рисовая каша казалась им неправдоподобно вкусной.

Последние мили подъема по восточному склону Западных Гат уже не казались столь тяжелыми. Недалеко был гребень гор. Вот-вот должна была блеснуть синяя гладь моря... Забыв об осторожности, беглецы быстро шли по самому краю леса.

Но вдруг Томми вскрикнул, упал лицом вниз и забился в агонии. Из спины у него торчала оперенная стрела. Ошеломленный Джеймс не успел ничего предпринять. Из-за кустов выскочили скуластые усатые воины в кожаных шлемах. Они мигом накинули на него мешок, завернули руки за спину. От сильного удара по голове Джеймс потерял сознание...

Слова Типу, что он унаследовал от Хайдара Али немало пушек и мушкетов, терновыми колючками засели в сердцах пешвы и Наны Фаднависа. Горели местью маратхские сардары. По мере силих подогревал в этом мистер Малет — агент Компании. Люди Типу карают палаяккаров Междуречья — старинных данников и вассалов Пуны, а они сидят сложа руки! Пора выступать и сразиться с Типу. А нет, так они не мужчины. И тогда им лучше бросить сабли, напялить сари своих жен и чистить котлы на кухне!

Мнительного же низама слова Типу лишили покоя. Ах ты, сын презренного наика! Да как смеешь ты так разговаривать с владыкой Декана! И низам ворочался по ночам на своем ложе, обдумывая планы мести.

Хитроумные звездочеты при дворах Пуны и Хайдарабада, задрав кверху бороды, глядели по ночам, в каком бурдже[145] пламенеет Бахрам[146] — мрачная звезда войны. Раскрыв Коран или Веды, они наугад тыкали пальцами в страницы, читали строки и, ощущая приятную тяжесть золотых монет в карманах, в один голос заявляли, что война уже на носу и что избежать ее никак невозможно...

В мае 1786 года выступили в поход маратхи. Через южные горные проходы в Междуречье двинулись Харипант, Холкар, Синдия и другие сардары. Заполоскались на ветру их кроваво-красные хвостатые знамена, загудела земля под копытами коней. А за конницей повалили толпы оборванных пехотинцев, потянулись обозы и паланкины с женами сардаров, торговцы и просто мародеры.

Крестьяне Междуречья со слезами глядели на то, как опустошают их страну прожорливые орды. Пиндари безжалостно вытаптывали поля и отнимали последнее скудное достояние. Будьте прокляты вы, сардары, и ваши наемные банды!

Придвинулись к майсурской границе и хайдарабадские войска. Низам явился в сопровождении огромного обоза и множества кое-как вооруженных сипаев. Сипаи, преимущественно крестьяне андхра, оторванные от родных деревень, с горечью вспоминали о том, что под предлогом войны амилы отобрали у них почти все зерно. Не миновать голода! А их пригнали в чужую страну умирать неизвестно за что. Будь ты проклят, низам, твои спесь и чванство!

Сипахсалар Бурхан уд-Дин, который недавно усмирил палаяккаров Междуречья, словно попал в мешок со злыми осами. Одна за другой пали почти все его крепости. Огрызаясь, сипахсалар уходил от подавляющих сил врагов и слал к Типу гонцов с тревожными вестями.

Типу не заставил себя долго ждать. Из усмиренного Курга он направил свои кушуны и мокабы к северным границам. Однако первый удар Типу обрушил на Адони — сильную пограничную крепость низама к востоку от Междуречья. Передовые кушуны штурмом взяли петтах — нижний город и заперли в твердыне несколько тысяч хайдарабадцев.

Неожиданный маневр Типу озадачил маратхов и низама и расстроил все их планы. Адони находилась на южном берегу Тунгабхадры, и, чтобы выручить ее гарнизон, нужно было перейти реку. Но близился муссон. С запада уже неслись хмурые тучки — его предвестницы. В верховьях Тунгабхадры должны были вскоре выпасть дожди. Вот-вот вздуется река. Отступать тогда будет невозможно. Однако за могучими, позеленевшими от времени стенами Адони, построенной еще в далекие времена Виджаянагара, тряслись от страха брат и племянник низама. Приходилось рисковать.

Без малого сто тысяч маратхов и хайдарабадцев пересекли Тунгабхадру и явились на выручку Адони. Пришлось Типу снять осаду и отойти на юг, к Черным горам. Он преградил подступы к горам пикетами и заставами, понастроил множество редутов и волчьих ям, наводнил окрестности Адони отрядами луути-вала и джасусами, от которых не стало житья вражеским обозам и харкарам, и в лагере союзников стало неприютно и голодно...

Темными ночами, под жалобные вопли шакалов, из Черных гор прокрадывались к Адони майсурские джасусы. Спрятав надежно коней, они выползали на пригорки и подолгу всматривались в ночь. Вдали темной громадой высился холм Адони. Бастионы и стены крепости на нем четко обозначались яркими точками факелов. А у подножия холма угадывались очертания большого, залитого огнями костров палаточного города. Оттуда неслись говор, крики и рев скота. Порывы ветра доносили волны смрада. В лагере союзников некому было закапывать бычков, околевших от голода и непосильной работы.

Джасусы половчее проникали в самый лагерь. Они бродили там по базарам и прислушивались к разговорам, считали пушки и отряды. Все это они выкладывали в палатке своего начальника и потом, замотав лица платками, вновь уходили в темень.

Хорошие вести получал Типу из Адони. Союзники не ладили. Маратхи обвиняли низама в невыполнении условий договора, а его командиров — в трусости. В обеих армиях не хватало продовольствия, было много больных. Того и гляди мог вспыхнуть великий мор. Узнав о том, что в верховьях Тунгабхадры выпали дожди, самые осторожные из маратхов и хайдарабадцев начали отправлять жен и имущество за реку...

Типу, расположивший свои основные силы в Черных горах, ждал решающего часа. Он направил к Адони еще больше луути-вала и джасусов.

Джукдар Хамид целый день кружил со своим джуком между Адони и рекой. Прячась в лощинах, каменных распадках и лесах, он осторожно обходил маратхские конные дозоры, маячившие на вершинах холмов. Перед тем как выйти на открытое место, он долго выжидал и осматривался. Впереди, по обе стороны отряда, двигались надежные дозорные. Джукдар был доволен. Дела нынче сложились совсем неплохо. В хвосте отряда, понурясь, ехал прикрученный к седлу маратхский гонец — не удалось ему добраться до Адони с важной бумагой! Кроме того, разгромлен небольшой отряд хайдарабадских копейщиков...

Наступала ночь. Пора было уходить к Черным горам. Хамид велел соварам обернуть копыта коней тряпками, чтобы не слышно было в ночной тишине движения отряда. Вдруг из темноты вынырнул Садык и осадил коня перед джукдаром.

— Обоз с соломой!

— Где?

— А вон там, за пригорком, — указал плетью Садык. — Охраны почти нет. Хорошо бы его...

— Пошли! — махнул рукой джукдар.

Тихо подкрались к пригорку. Человек пятнадцать спешились и змеями поползли наверх. Сверху был хорошо виден ставший на ночлег обоз с соломой для Адони — темные возы, фуражиры у костров, смутные фигуры часовых.

Садык обернулся к соварам и шепотом велел приготовить стрелы. Подавая пример, он облил горючей жидкостью тряпочку, обернул ею наконечник стрелы, положил стрелу на тетиву лука.

— Готовы?

— Готовы!

Совары разом подняли луки. В воздух с шипением взвились полтора десятка огненных птиц. Описав дугу, они ударили пылающими клювами в возы. И тотчас же вспыхнула сухая, как порох, солома. Забегали среди огромных костров вражеские сипаи и фуражиры, сталкиваясь с напуганными быками. Окрестные холмы и леса с сумрачным удивлением глядели на пожарище и слушали несвязные выкрики и выстрелы. А майсурцев уже и след простыл. Кони уносили их прочь от опасного места.

— Хватит! Едем к себе! — отдуваясь, сказал джукдар. — Вторую ночь не спим, не едим. Кишки Аллаху молятся...

Совары поскакали на юг — к Черным горам. Но уже через полчаса джукдару пришлось спешно завести отряд в небольшой лесок на повороте дороги. Навстречу со стороны Адони двигалась громадная темная масса. Поглаживая шеи коней, чтобы те не заржали ненароком, луути-вала напряженно всматривались в темень. Что такое?

Вскоре, однако, все стало ясно. К Тунгабхадре двигались маратхи. Сначала стремительно пронеслись на крепких приземистых конях всадники в плоских тюрбанах, закутанные в одеяла. За ними следовали основные силы. Все вокруг заполнил гром копыт, лязг оружия и негромкий говор. При слабом лунном свете смутно колыхался целый лес пик, вспыхивали тусклыми бликами круглые металлические щиты. Бесшумными грузными тенями плыли боевые слоны сардаров. В хоудахах виднелись человеческие фигуры...

— Ай, беда! — шептал джукдар Хамид. — Уходят маратхи. Оповестить бы хазрата...

Однако вражеская конница двигалась к реке сплошным потоком. За ней брели сипаи, вооруженные кто пикой, кто старинным мушкетом, а кто и просто палкой. Босые их ноги поднимали пыль, от которой задыхались луути-вала.

Несколько часов шли маратхи. С невыносимым скрипом тащили они пушки на аляповато раскрашенных разбитых лафетах. На каждой из них гора пожитков. Самые тяжелые пушки волокли по нескольку десятков бычков. Пушкари орали на все голоса и нещадно избивали животных. Если какой-нибудь бычок вдруг тыкался вспененной мордой в дорожную пыль, его мигом оттаскивали в сторону. Позади шагали рабочие слоны и подталкивали лафеты. Осела пыль за арьергардным конным отрядом. Путь был свободен.

— Вперед! — крикнул Хамид. — Не отставать!

Отряд выскочил из леска и галопом помчался на юг. Какая-нибудь отставшая конная часть маратхов могла поднять его отряд на пики, но джукдар не имел права больше ждать. Нужно было предупредить Типу!

Тунгабхадра вдруг начала быстро вспухать в своих высоких, поросших лесом гранитных берегах, и маратхи не выдержали. Несколько часов промедления могли оказаться гибельными для их армии. Без подмоги из-за Тунгабхадры рассчитывать на успех в битве с Типу было рискованным делом.

Как ни спешил джукдар, весть об отступлении противника пришла слишком поздно. Когда Типу осадил Тауса на берегу Тунгабхадры, реку было трудно узнать. Только вчера она сонно текла в своем песчаном ложе, а сейчас прибывала на глазах...

Подходили все новые конные отряды, покрывая берег частоколом пик. С высокого берега совары глядели на брод, которым несколько часов назад в великой спешке переправлялись маратхи. Песок по обе стороны реки был истоптан и загажен. Беспомощно уронив рогатые головы, изумленно глядели в небо умирающие бычки. Над иными уже копошились серые груды стервятников с отвратительными голыми шеями. Еще больше их сидело на деревьях. Постепенно скрывались в прибывающей воде сломанные арбы и заклепанные пушки. Великая Тунгабхадра брезгливо смывала с берегов обломки, мусор, тряпье, помет и, крутя, уносила на восток...

Застань Типу маратхов на переправе, они были бы неминуемо разгромлены.

— Слишком поздно! — с сожалением сказал Типу приближенным. — Не успели. Отозвать всех с того берега!

Неподалеку, вытягивая хоботы, пили из реки слоны с похожими на огромные сахарные головы барабанами на спинах. К ним поспешил верблюжий харкара, и барабаны тотчас же оглушительно заревели. Послушные их зову, на другой стороне появились луути-вала. Увидев Типу, они молодецки бросились в воду и, держась за конские хвосты, пересекли Тунгабхадру. До нитки мокрый командир их явился с докладом, что ему удалось настигнуть хвост вражеского обоза.

А на северном берегу вдруг появились маратхские всадники. Тучный сардар в огромном алом тюрбане лихо расправил усы и потряс саблей над головой.

— Эй, ты! Грязная низкорожденная собака! — заорал он. — Мошенник, обманом захвативший хиндуистский трон. Погоди, мы еще доберемся до тебя и твоего Шрирангапаттинама!..

На берегу сгрудилось множество майсурцев, однако они не могли причинить ни малейшего вреда вражеским всадникам, которые выкрикивали оскорбления, всячески стараясь выразить свое презрение к Типу и его армии.

Типу не произнес ни слова. Приближенные затаили дыхание. В самом деле, все государи Индии имеют легальное право на свои владения. Даже Хайдар Али, и тот позаботился о приобретении звания далаваи — главнокомандующего армией Майсура, за что ему пришлось отвалить большую сумму делийскому падишаху. Но обессилевший падишах — игрушка в руках резидента Компании и маратха Синдии, отказал его вакилям в санаде — грамоте на право власти над Майсуром. Поэтому в глазах всего Декана Типу — узурпатор.

Слова маратха сильно задели Типу. Лицо его потемнело, глаза метали молнии. Лалли, Саид Сахиб, аркотский командир Саид Ахмед и другие полководцы в замешательстве молчали. Тяжкое это молчание нарушил Гази Хан:

— Не обращай внимания на карканье жирной вороны, хазрат, — мягко сказал он. — Власть и государство принадлежат тому, кто умеет держать в руках меч. Обожди немного, и маратхи вместе со сбродом низама робкими ланями побегут перед твоими победоносными знаменами...

Ободренные полководцы разом заговорили:

— Соколу нет дела до воробьев, хазрат!

— Хромой лисе, как бы она ни была хитра, не причинить вреда льву!

Типу с благодарностью взглянул на Гази Хана. Прочь мысль об оскорблении! Он тоже получит свой санад, но не из рук бессильного Могола, а от султана могучей Османской империи. И санад этот будет весить куда больше. Вот только возвратится из Константинополя Лютф Али Бег!

— Приказ фаудждару Беднура, — обернулся Типу к мунши Хабибулле. — Его люди должны пригнать сверху по реке плоты и лодки. А здесь нужно будет собрать все подручные средства.

Слова Типу удивили приближенных.

— Неужто хочешь переправляться, хазрат?

— С этой рекой шутки плохи...

Качая головами, полководцы с опаской поглядывали на вспухающую реку. Не перетопить бы войско. Но Типу разрешил их сомнения:

— Маратхи и низам думают то же самое. Но мы должны переправиться, и Аллах дарует нам победу.

— Пусть будет так! — воскликнули полководцы. И все они с рвением принялись выполнять его волю.

Адони досталась Типу без боя. Хайдарабадский киладар бежал в такой спешке, что оставил в крепости большой запас зерна и гхи, военные палатки, панцири и прочее военное имущество. Мир Садык, посланный занять крепость, приметил среди трофеев несколько больших сундуков с личной печатью низама. Решив, что в сундуках таятся сокровища, он, не распечатывая, отправил их в главный лагерь.

Однако когда в палатке главного бахши открыли крышки, у всех от удивления полезли глаза на лоб. Сундуки были битком набиты старыми ночными туфлями, рваными чувяками, солдатскими сандалиями и прочей никуда негодной рванью. В палатке долго не смолкал хохот. Младшие мунши строили догадки, одна веселее другой:

— Киладар сапоги шил! Гляди, сколько наработал...

— Что ты! Низам брал обносками налог со своих крестьян. О жадности его толкуют по всему Декану!

— А может, братцы, отправить сундуки в Хайдарабад? Небось убивается по ним брадобрей...

Но тут явился главный бахши. Он мигом смекнул, в чем дело, и прикрикнул на подчиненных. Те прикусили языки. Сундуки были оставлены в Адони не случайно. Низам хотел таким образом еще раз выразить свое презрение Типу — сыну низкорожденного наика.

Когда из Адони прибыл Мир Садык, его чуть не хватил удар при виде горы обносков, и длинные его усы уныло повисли над сундуками. Никогда в жизни не делал он такого промаха. Дернул же его шайтан спутаться с проклятыми сундуками! Одна оставалась у него надежда. Из Адони привез он несколько сот великолепных книг на дакхни. Может, при виде их смилуется и простит его Типу Султан!

Каждый раз, являясь ранним утром на берег Тунгабхадры, Типу видел одну и ту же картину: Тунгабхадра с неукротимой силой буйствовала в своих каменистых берегах. Ее мутные вспененные воды стремительно несли на восток вырванные с корнем деревья и кусты, трупы животных, сорванные лодки и клочья соломы. Сквозь косые полосы ливня едва виднелся северный берег — он был пустынен. Лишь изредка вдалеке появлялись и исчезали мелкие конные отряды. Маратхи почти перестали высылать дозоры к реке.

Типу видел на берегу множество лодок и плотов, пригнанных из Беднура. Однако что в них толку? Три дня стоит он у Тунгабхадры, а маратхи тем временем безнаказанно гоняют по Междуречью сипахсалара

Бурхан уд-Дина. Сипахсалар сметлив, и пока еще удается избегать капканов, которые расставляют для него сардары. Но долго ему не продержаться — слишком неравны силы. Хорошо, что низам почти не принимает участия в войне — так обескуражила его потеря Адони.

И Типу решил больше не ждать. Вся армия высыпала на берег, чтобы не пропустить необычайное зрелище. Артиллерийские быки приволокли десятка полтора пушек. Лалли, скептически пожав плечами, велел их расчехлить и зарядить ядрами. Загремели выстрелы. Пушки били прямо по воде, и при каждом залпе над Тунгабхадрой вставали фонтаны мутной воды. Сипаи кричали:

— Так ее! Пусть не закрывает нам дорогу!

— Получай, маратхская союзница!

И удивительное дело — Тунгабхадра словно устыдилась своего предательства. За какие-нибудь два-три дня вода в ней спала больше чем наполовину. Лалли недоуменно чесал в затылке. Какая-то чертовщина! Наверное, Типу стало откуда-то известно, что прекратились дожди в верховьях реки. Все-таки не простой народ индийцы!

Зато вся армия была безмерно горда своим вождем. Покорилась ему Тунгабхадра!

Не замедлили последовать и важные события. В середине августа 1786 года из разросшегося майсурского лагеря ушли в темень ночи два кушуна с пушками и тысячи две соваров. За ними — саперы с уложенными на арбы кожаными лодками. Наутро они вдруг объявились у соседнего брода Гурукнатх и тотчас же приступили к переправе. На другом берегу не было ни души.

Ветер дул с юга, и работа у паромщиков спорилась. Совары садились в лодки густо. Крайние держали в руках поводья. Фыркая и мотая гривами, вслед за хозяевами плыли кони.

Сгрудившись на берегу, дожидались своей очереди и сипаи. Вдруг раздалась команда джукдаров:

— Строиться! Хазрат едет...

И в самом деле — к броду явился Типу с отрядом гвардейцев. Через несколько минут он уже медленно ехал вдоль плотных рядов и вглядывался в лица сипаев. Необычно выглядели майсурские воины. На них были новые светло-коричневые военные куртки с тигровыми полосами, яркие тюрбаны. В руках у многих — новенькие мушкеты. Все это недавно доставил огромный обоз из столицы...

Типу натянул поводья, и Таус встал перед одним из сипаев — темнолицым и быстроглазым тамилом.

— Ну, как новая форма? — спросил Типу. — Удобна?

Сипай еще больше выпятил грудь и гаркнул:

— Лучше прежней, хазрат! Не так пачкается. А потом — лучше прятаться.

На лице Типу промелькнула улыбка и исчезла в усах:

— Не от противника ли? Уговор держать надо.

— А я и держу, хазрат!

Типу обернулся и поглядел на командира джука. Тот без колебаний подтвердил:

— Истинная правда, хазрат! Рамасвами служит отменно. В драку лезет вперед всех. Не пятится...

— А как твоя деревня, сипай?

— Обстроились, хазрат! — радостно доложил сипай. — У нас в деревне теперь не сорок, а сто дворов. И все из Карнатика.

— Что ж, будем держать уговор и дальше?

— Будем, хазрат!

С видимым удовольствием взглянув на тамила, Типу тронул коня и под громкие приветственные крики поехал к берегу. Сипаи с восхищением говорили друг другу:

— Помнит хазрат о своих солдатах!

— Слово держит...

— Давно не платит налогов твоя деревня, Рамасвами?

— Третий год, братцы, — отвечал сияющий тамил. — У нас с хазратом крепкий уговор. Деревенские за меня день и ночь молятся.

Между тем вернулись с другого берега лодки. Подана была команда садиться. Сипаи заходили по колено в воду, осторожно перекидывали ноги через борта кожаных лодок и опускались на корточки. Мушкеты они держали между коленей, штыком в небо. Саперы, кряхтя, начали отталкивать лодки от берега.

— Хорошую трепку зададим негодяям маратхам, — поглядывая на реку, сказал Рамасвами.

На тамила неодобрительно поглядел сосед-ветеран.

— Что зря ругаешь маратхов!

— Как зря? — удивился Рамасвами. — Видел, что они вытворяют в здешних деревнях? У меня один старик из памяти не выходит. Выпытывали у него, где он спрятал деньги. Держали у него под носом горшок с жаром до тех пор, пока у бедняги не лопнули легкие. Негодяи и есть!

— Так то были пиндари. А маратхи честный и смелый народ.

— А кто же тогда пиндари?

— Негодяи со всего Декана: у кого есть конь и сабля, но нет ни капли совести. Вот кто такие пиндари. Так что, хоть ты и отличился — напраслины на маратхов не возводи...

Лодка мягко толкнулась в камни. Сипаи начали выходить на берег. Вскинув мушкет на плечо, Рамасвами сказал ветерану:

— Может, ты и прав, отец. Но сейчас война, и рассуждать некогда. Должны мы прогнать сардаров. Иначе спалят они мою деревню и все наши труды пойдут прахом. А мы и так настрадались в Карнатике.

Кушуны, переправившиеся на северный берег, немедленно двинулись в глубь Междуречья. К вечеру подошли к деревне, где расположился на ночлег отряд вражеской кавалерии. Слишком понадеялись на Тунгабхадру маратхские дозоры! Майсурцы без раздумий ударили по изумленному неприятелю. Много вражеских кавалеристов полегло под штыками сипаев и саблями соваров. Победители захватили семьсот верховых коней и несколько верблюдов с наккарами.

Рамасвами опять отличился. Он с торжеством прибыл в лагерь на слоне сбежавшего сардара...

А на Тунгабхадре вовсю шла переправа. Между берегами сновали лодки. Оказавшись на северном берегу, сипаи тут же брались за веревки и тянули на свою сторону плоты с легкими пушками, снаряжением и арбами. Тяжелые орудия перетаскивали прямо по дну. Слоны налегали на постромки, струнами натягивая канаты. И пушки, похожие на сказочных речных чудовищ, медленно выползали на берег.

Типу был недоволен. Слишком много войск остается на южном берегу. С часу на час могут нагрянуть главные силы маратхов. Дело тогда кончится бедой...

— Как ускорить переправу? — обратился он к приближенным. — Что еще можно сделать?

Гази Хан, после некоторого раздумья, сказал:

— В старину махараджи Виджаянагара переправлялись через реки с. помощью слоновьих мостов. Попробуй, хазрат. Может, что и выйдет...

Совет многоопытного старика пришелся кстати. Махауты взвалили на слонов большие кипы рисовой соломы и, загнав животных в воду, выстроили их в линию поперек реки. Соломенные кипы плотно сомкнулись. Слоны стояли неподвижно, а по их спинам валом валила на другой берег пехота. Солдаты-франки из корпуса Лалли скалили зубы:

— Чем не парижский мост! Даром что из соломы...

Опоздал Харипант — главнокомандующий маратхов. Когда он прибыл к броду, Типу уже закончил переправу и прочно окопался на северном берегу. Пришлось Харипанту стать лагерем по соседству. Пехоты у него почти не было, а конница смертельно боялась окопов и засек.

Но Типу не собирался отсиживаться. Вскоре вся его кавалерия и четыре кушуна с пушками двинулись на север. При виде майсурцев будто ветром сдуло с окрестных холмов маратхские конные дозоры. Они стремительно унеслись к главному лагерю, и там загудели барабаны и запели трубы. Подобно реке в половодье, заливающей равнины, с севера грозными тучами стала надвигаться маратхская конница...

Типу тщательно выбрал поле для сражения. Тыл его прикрывал каменистый, полный валунов и редких деревьев берег Тунгабхадры. Здесь каждый его сипай стоил троих всадников. На высоком холме слуги разбили шатер. Отсюда Типу мог хорошо видеть ход сражения. У подножия холма выстроилась его регулярная кавалерия. Дальше — пестрые джуки луути-вала. Справа в лощине тайно сосредоточилась пехота вперемежку с артиллерией и ракетчиками.

Противник держался на расстоянии. Огромные массы маратхской кавалерии находились в непрерывном движении. Среди них неторопливо плыли слоны. На слонах под алыми знаменами сидели в хоудахах сардары. Рядом со слонами важно переступали верблюды с наккарами.

Майсурские полководцы с нетерпением ожидали приказа начинать бой. У шатра Типу в броне и иранских шлемах стояли Гази Хан и сго сыновья, Бадр уз-Заман. Хан, Саид Сахиб, Вали Мухаммад и многие другие славные военачальники. Типу через подзорную трубу внимательно следил за маневрами противника.

— Хитрит Харипант, — сказал Гази Хан. — Хочется ему выманить тебя в открытое поле, хазрат. Знает он силу своей кавалерии.

Типу опустил подзорную трубу.

— Сардары, кажется, не сумели пронюхать о наших планах, — сказал он. — Кавалерия у маратхов в самом деле хорошая. Их кавалеристов да моих сипаев собрать бы в один кулак! Мне все время вспоминается притча, рассказанная когда-то моей кормилицей. Три сильных быка повздорили из-за пустяка и начали пастись по отдельности. Раньше их никто не мог одолеть, а тут всех троих поодиночке растерзал тигр. Печальные плоды даст вражда государей Декана!

— Да, хазрат! Кто сеет ячмень, тому не собрать пшеницы, — согласился Гази Хан. — Но ведь ты сделал все, что в человеческих силах, чтобы склонить сардаров к миру. Разреши начать драку. Пора!

— Хорошо. Действуйте, как уговорились. Да сопутствует вам удача!

Отсалютовав Типу, полководцы отправились к своим мокабам. Лалли обходным путем поскакал в лощину к пехоте. Замешкался один только Гази Хан. Его сыновья — свирепого вида молодые воины, подвели коня. Сипахдар с неожиданной для его возраста легкостью поднялся в седло:

— До свидания, хазрат! Аллах справедлив, может, битва эта не окажется для меня последней. Пошли, сыны мои!

Махнув на прощание рукой, Гази Хан стал неторопливо съезжать с холма. А Типу с невольной улыбкой глядел вслед сипахдару и вспоминал, как много лет назад тот оберегал его в боях с врагами Хайдара Али. Где бы ни был юный Типу, рядом всегда скакал Гази Хан. Если Типу совершал сгоряча ошибку, ее тут же незаметно исправлял сипахдар. А когда грозила серьезная опасность, луути-вала Гази Хана живой стеной прикрывали наследника, и Типу целым и невредимым уходил с поля боя. Гази Хан, как всегда, медлителен. Однако непостижимым образом он окажется впереди и первым нанесет разящий удар...

У подножия холма осталось лишь несколько сот конных гвардейцев — цвет майсурской конницы да полдюжины слонов с наккарами.

Гази Хан с сыновьями подскакал к своему мокабу и встал под знамя. За ним — сыновья и телохранители. Луути-вала растянулись в широкую живую стену.

— Слушайте наккары! — напомнил Гази Хан сыновьям. — В драку поначалу не лезть. Успеете еще...

На холме заревели наккары. По рядам луути-вала прошел шелест. Копья, дрогнув, упали остриями вперед. Гази Хан поднял над головой саблю.

— Аллах-о-акбар! Вперед!

Мокаб пошел в атаку. Убыстряя бег коней, луути-вала с визгом понеслись на маратхов. Бешено захлестало на ветру зеленое знамя. Загудела под копытами земля. Еще немного, и произойдет страшное столкновение с маратхами, которые медленно двинулись навстречу.

Гази Хан напряженно ожидал сигнала. Наконец, вдалеке снова заревели наккары Типу. Старик осадил коня:

— Назад!

Луути-вала мигом повернули коней и так же стремительно помчались обратно. Не получилась, видно, атака! Что может сделать один мокаб против несметного полчища маратхских всадников! Сардары, решив, что майсурцы испугались и отступают, не раздумывая, бросили свои конные отряды в погоню. Раздался громовой клич маратхов. Передние, яростно шпоря коней, кричали:

— Гляди, борода!

— Живьем его взять, старого коршуна!

Гази Хан заметно отстал от мокаба. За него одного можно было получить огромный выкуп. Многие сардары издавна таили злобу на старого полководца. Сколько от него пришлось вытерпеть обидных поражений!

Луути-вала галопом пронеслись по краю лощины. Регулярная кавалерия, которая прикрывала пехоту, успела отодвинуться далеко в сторону. Маратхи, оказавшись возле лощины, вдруг увидели, что попали в засаду. Вот куда завел их хитрец Гази Хан! Однако сделать что-либо было уже невозможно.

На холме в третий раз взревели наккары. Из окопов и укрытий с криком поднялась пехота в тигровых куртках. Артиллеристы мигом выкатили легкие пушки и ударили в самую гущу противника. И на землю сразу повалились вместе с конями сотни всадников. Справа в атаку пошла пехота Лалли, слева — регулярная ка валерия. Луути-вала Гази Хана, повернув коней во второй раз, врезались в гущу маратхов...

Все смешалось на поле боя. Сардары, наблюдавшие с хоудахов за сражением, поняли, что оно складывается не в их пользу. Забили отбой маратхские наккары, и сильно поредевшие отряды маратхской конницы стремительно понеслись обратно. Хвостатые знамена сардаров одно за другим начали вырываться из общей свалки, уходя подальше от наступавших майсурцев. По словам летописца, «войско маратхов стало похоже на кучу опавших листьев, которую взбил порыв ветра. Они обратились в бегство и устлали поле сражения телами павших».

Неудачно началась война для союзников! А они уже было договорились о разделе Майсура. Какой там раздел, раз не удалось одолеть Типу при многократном превосходстве в силах. Не тот нынче Майсур!

Подходил к концу 1786 год. Война в Междуречье тлела медленным огнем, лишь по временам разгораясь в яркое пламя. Махараджа Харипант почти потерял надежду выманить Типу на равнину, чтобы смять его своей кавалерией. Ничего из этого не получалось. Совершая долгие остановки, Типу медленно двигался по берегу Тунгабхадры в юго-западном направлении. Согласно его приказу сипахдары вели войска сквозь прибрежные леса и скалы.

В течение всей войны инициатива была в руках Типу. Он всегда занимал лучшие позиции и вступал в сражение только тогда, когда ему было выгодно. Его армия без перебоев получала боеприпасы из Майсура. Огромный обоз с зерном, доставленный из Беднура сипахдаром Бадр уз-Заман Ханом, избавил Типу от забот о прокорме сипаев и соваров.

А рядом брели по равнине голодные войска союзников. Нелегкой оборачивалась для них эта война! Луути-вала, которыми было наводнено Междуречье, без конца захватывали обозы из Махараштры и Хайдарабада. По ночам Типу и его сипахдары неожиданно выходили на равнину и наносили союзникам чувствительные удары.

Особенно доставалось неповоротливой армии низама, в которой не было ни дисциплины, ни порядка. Сипаи низама голодали, а знать, не желая расставаться с привычной роскошью, возила в обозах жен, шутов, сказочников и многочисленную утварь. В своих роскошных палатках хайдарабадские военачальники кутили и отходили ко сну на увитых цветами роскошных ложах, под одурманивающую музыку ситаров или рассказы былинников о славных делах их предков. Любители роскоши расплачивались за это частыми поражениями и большими потерями. Кроме того, их обозы то и дело разбивали оголодавшие сардары, отчего между союзниками нарастало недоверие и взаимная неприязнь.

Подходила к концу пора муссонов. Тунгабхадра давным-давно утихомирилась и большим мутным ручьем текла в своем каменистом ложе. Кое-где начали уже темнеть равнины и склоны гор. Приближался сухой сезон, когда мало-помалу увядает трава, а кавалеристам все больше приходится добавлять в корм коням листья деревьев.

Типу одолевало нетерпение. Пора кончать братоубийственную войну! Безмозглые маратхские сардары и низам, словно гончие псы, травят его в Междуречье, а Компания тем временем собирает новые силы. Джасусы доносили, что в Бомбее и Мадрасе идет широкий набор рекрутов. Судя по секретным сведениям из Пуны, пешва и Нана Фаднавис вели эту никчемную войну лишь из соображений престижа. Кроме того, под предлогом войны легче было держать на безопасном расстоянии от Пуны строптивых сардаров, которые постоянно зарятся на трон Махараштры...

Типу решил нанести врагам сокрушительный удар и закончить войну. В октябре 1786 года, двигаясь вдоль притока Тунгабхадры — реки Варды, он подошел к селению Итга, где стояли лагерем союзники. Харипант, опасаясь такого соседства, тотчас же перенес свой лагерь несколько в сторону на север и отправил туда обозы, пушки и слуг. То же самое он советовал сделать и остальным союзным полководцам. Но те не захотели следовать его примеру. Кому, в самом деле, охота совершать ночные марши!

Над Деканом опустилась ночь. Месяц только-только нарождался. Надеясь на обычную бдительность своих бесчисленных дозоров, заснули в шатрах маратхские сардары и хайдарабадские военачальники. Заснули утомленные сипаи и кавалеристы. В союзных лагерях воцарились мир и покой. Не спал только Тукоджи Холкар — один из сардаров, который почему-то разбил свой лагерь в стороне от союзных сил. От его большой палатки в темень ночи ушел отряд всадников. Их начальник отдал короткие приказы конным дозорам из армии Холкара, которая несла этой ночью охрану союзного лагеря с юга. Затем он поскакал к заранее условленному месту — груде валунов рядом с разбитым молнией старым деревом. Там его ждал джукдар Хамид. Хамид и начальник маратхов отошли в сторону и о чем-то тихо заговорили.

От нечего делать Садык подошел к одному из маратхов.

— Исхудал у тебя конь, — с усмешкой сказал он.

Маратх проворчал:

— Небось исхудаешь. Живот к спине прилипает...

— Давно не платит махараджа?

— Месяца четыре. От ваших луути-вала житья нет. Ни обозы, ни деньги не доходят. А у вашего костра рук не погреешь. Прямо беда...

Садык откровенно засмеялся.

— Стараемся, как можем. На, подкрепись, — он протянул маратху лепешку. Маратх помялся, но лепешку все-таки принял.

— Недавно мы вышли из терпения, — продолжал он. — Сели вокруг палатки Холкара. Плати жалованье! А он — у меня самого и пайсы нет...

— Да. Когда есть нечего — займешь и у врага, — согласился Садык. — Ну, прощай! Идут наши начальники...

Джукдар и маратхский командир сели на коней, и отряды поскакали в разные стороны.

В майсурском лагере не было видно огней, однако у шатра Типу стояли одетые в латы и шлемы, при полном боевом вооружении сипахдары. Переминались с ноги на ногу выстроенные в шеренги сипаи. Чуть поодаль сгрудились луути-вала. Типу выслушал донесение джукдара и отдал приказ выступать.

Оставив прикрытие для защиты обозов и палаток, майсурские войска двинулись в поход. Их путь проходил среди беспорядочного нагромождения камней и скал, по заросшим густым кустарником долинам. Можно было подумать, что при слабом лунном свете движутся бесконечные вереницы призраков. У сипаев было тщательно подогнано оружие. Разговаривать им было строго-настрого запрещено. Без обычного шума и топота двигались мокабы кавалерии — копыта коней и удила были тщательно обернуты тряпками. Впереди и по бокам колонн скакали всадники с побеленными жезлами в руках. Длинные жезлы четко выделялись в темноте ночи...

Типу ехал в середине войск, окруженный крупным отрядом личной гвардии. Все средства хороши, чтобы одним ударом закончить войну — в том числе и распри между сардарами. Холкару не удалось во время нынешней кампании всласть пограбить майсурские города и деревни, и он отчаянно нуждался в деньгах. Кроме того, он люто ненавидел удачливого Харипанта. Харипант далеко обскакал его и стал третьим человеком в государстве. Он теперь правая рука пешвы и главнокомандующий всеми силами Махараштры. И Холкар решил подставить сопернику ногу.

Через несколько часов ускоренного марша майсурцы увидели на бугре силуэты всадников. Несмотря на темноту, четко выделялись их длинные пики, огромные тюрбаны и щиты. С бугра донеслось заливистое ржание. Это был вражеский дозор. Однако вопреки обыкновению маратхи не сорвались с места, чтобы умчаться бешеным галопом к своему лагерю и поднять там тревогу. Старший дозора ясно видел белые жезлы и, помня приказ Холкара, молча пропустил майсурцев. Точно так же поступили и другие дозоры.

Кушуны и мокабы подошли вплотную к лагерям противника и взяли их в плотное кольцо. Затем, по знаку Типу, в небе с треском разорвалась ракета. Что может быть страшнее неожиданной ночной атаки! Заспанным полководцам и их сипаям кажется, тогда, что враги со всех сторон и что им нет числа! Над лагерями союзных войск огненными змеями полетели сотни ракет, разя людей и животных. Совсем вблизи громом ударили пушки. Возникла невообразимая паника. Сталкиваясь, заметались между палаток полуодетые люди и неоседланные кони. В эту охваченную ужасом толпу врезались всадники Гази Хана, Вали Мухаммада и Ибрагим Хана. С другой стороны, поблескивая широкими французскими штыками, подходили майсурские кушуны...

Все было потеряно. Союзным полководцам не удалось сплотить охваченных паникой воинов и организовать дружный отпор. Бросая пушки, ружья, снаряжение, коней и все на свете, они кинулись во тьму ночи, ища спасения...

Рано утром ликующие сипахдары вернулись в свой лагерь и положили к ногам Типу захваченые вражеские знамена и богатую казну. Майсурцам достались две тысячи верблюдов, столько же верховых коней и богатый обоз.

Сипахдары привели в лагерь Типу большую толпу пленных и множество женщин — жен сбежавших сардаров. Полуодетые пленники и женщины, усталые после пережитых ужасов и долгого марша, со страхом ожидали своей участи. Но ничего с ними не случилось. Слуги Типу тут же раздали мужчинам по две рупии и куску ткани, чтобы они прикрыли свою наготу, и отпустили их на все четыре стороны.

А женщин отвели в отдельную палатку, где их хорошо накормили. В палатке то и дело слышались горестные вздохи, жалобы, молитвы, причитания. А когда туда пришли Типу и несколько сипахдаров, женщин охватил ужас. Они забились в углы, прячась друг за друга.

— Сестры! — обратился к ним Типу. Бояться вам нечего. Вы сегодня же вернетесь к своим мужьям...

Причитания в палатке начали понемногу смолкать. Женщины боязливо поглядывали на Типу, о котором слышали столько ужасного. В темных глазах прекрасных пленниц таилось недоверие. Обманывает Типу Султан! Вовек не видать им больше своих мужей и родные просторы Махараштры.

Однако Типу не обманывал:

— Я отпущу всех вас домой, если все вы дадите мне клятву...

— Какую?

— Что вы постараетесь отговорить своих доблестных мужей от продолжения этой войны. Толку от нее никакого. Одно разорение и смерть.

— Были бы доблестными наши мужья, так нас бы здесь не было! — с сердцем проговорила одна из пленниц. — Мой удрал нынешней ночью без шаровар и тюрбана...

На серьезном лице Типу мелькнула улыбка и тотчас же пропала. А сипахдаров вдруг начал одолевать кашель. Иные из них, деликатно прикрывая ладонями рты, поспешили выйти наружу...

— Так даете клятву? — снова спросил Типу.

— Даем, даем! — на все голоса закричали женщины. — Война нам ни к чему. Разве это жизнь в палатках? Только не обманываешь ли ты нас?..

Чтобы рассеять сомнения пленниц, Типу пригласил их выйти наружу. В самом деле — возле палатки был выстроен длинный кортеж пестрых паланкинов. Тут же наготове стояли кули и охрана — большой отряд ракетчиков. И тогда каждая из женщин поклялась именем бога, которому она поклонялась дома, что выполнит просьбу Типу Султана.

Кули подняли паланкины на плечи, и большой караван двинулся на север. Вмайсурском лагере женщин никто и пальцем не тронул. Насильников в армии Типу беспощадно вешали или били бамбуковыми палками по голым пяткам. Кроме того, всего несколько дней назад на глазах у всей армии по лагерю протащили на брюхе сипая, который убил свою жену...

После этого события война совсем увяла. Типу пошел дальше по берегу Варды и в январе 1787 года приступом взял могучую крепость Бахадур Бенда. На осаду ему потребовалась всего одна неделя. Союзники были в одном переходе от крепости, но никто не явился на выручку осажденному гарнизону. Ночами Типу совершал нападения на союзников, всякий раз причиняя им чувствительные потери. Маратхи и хайдарабадцы решительно уклонялись от сражений. Слишком велики были потери от голода, болезней и дезертирства. Сыграли свою роль и отпущенные с почетом жены.

Раджа Харипант слал в Пуну гонцов с требованиями заключить мир с Майсуром. Ему вторили другие сардары, которым война не принесла ни славы, ни выгоды, а один только позор. И наконец, 10 февраля 1787 года боевые действия в Междуречье прекратились.

Сипахдар Бадр уз-Заман Хан, которому Типу поручил вести мирные переговоры, не торговался по мелочам. Он прибыл в лагерь Харипанта с большой свитой и привез главнокомандующему маратхов богатые подарки — десяток слонов, великолепных коней, отличное оружие и драгоценности. Харипант в изумлении протирал глаза. Уж не спит ли он? Но мало того, Типу отдал Махараштре ряд городов на северной границе своего государства, из-за которых и разгорелась война. Он даже уплатил все старые долги, которые решительно отверг еще год назад.

Харипант воспрянул духом. Не так уж плохо кончается дело! Словно и не пришлось ему спешно покидать свою палатку в памятную ночь во время налета майсурских кавалеристов, во главе которых, рассыпая по сторонам сабельные удары, скакал всадник на снежно-белом коне. В спешке он бросил тогда двух своих молодых и красивых жен...

Типу хотел, чтобы маратхи стали его союзниками в будущих неизбежных войнах с Компанией. Поэтому и не торговался Бадр уз-Заман Хан с побежденным противником. Только забудут ли гордые сардары о своих поражениях? Смирится ли низам с тем, что его имя не было даже упомянуто в договоре Типу с Махараштрой, словно его вовсе не было на свете? Едва ли!..

Закончив еще одну войну, правитель Майсура двинулся с армией к Шрирангапаттинаму. Но по пути он беспощадно расправился с мятежными палаяккарами за их бесконечные измены и вероломство. Земли у них были отобраны и окончательно присоединены к Майсуру.

Солнце клонилось к вершинам лесистых гор Курга. Длинными стали тени деревьев. Из глубины леса явственнее повеяло сыростью и прохладой...

В узкой долине, сжатой со всех сторон лесом, шла уборка риса. Оставляя за собой густую щетину жнивья и золотые снопы, проворно работали серпами полейя[147]. Тут же на утоптанном участке поля ходили по разложенным снопам быки, и молотильщики, собрав из-под ног животных обмолоченное зерно, понемногу сыпали его с высокой треноги. Ветер относил легкую полову в сторону, а у треноги медленно росла груда зерна.

Кроме полейя, на поле работали и кодагу — сумрачные молодцы в черных халатах. Они как всегда держались вместе. За поясами у них поблескивали широкие киркутти. Рядом стояли составленные в пирамиду длинные черные ружья. То один, то другой из кодагу посматривал в сторону чащи, которая подступала к самому полю. На то была причина. Неделю назад из-за деревьев вдруг вышел громадный дикий слон, переполошив жнецов. Один из кодагу недолго думая разрядил в него ружье. Ошеломленный великан кинулся было на людей, но затем повернул обратно и, круша все на своем пути, скрылся в лесу.

Вместе с кодагу — хозяевами этой долины, и полейя весь день работал и Джеймс. С трудом распрямив спину, он поглядел вокруг из-под ладони. Вроде уже пора бы кончать жатву. Однако кодагу и полейя работали не поднимая головы. Джеймс с сожалением вздохнул и хотел было снова взяться за серп, но тут выпрямился старший из кодагу. Несколько отрывистых слов, сказанных гортанным резким голосом, и жнецы побросали серпы.

На краю поля Джеймс обулся и вместе со всеми пошел в деревню. Крестьянская работа была непривычна и утомительна. Сама собой горбилась спина. Болели исколотые ладони. Прислушиваясь к тому, как полейя толкуют о диком слоне, который вышел прямо на людей, Джеймс глядел вокруг. В этот вечерний час в долине царили мир и покой. Из соседней луговины вышло небольшое стадо. За стадом — пастушата с кнутами и палками. Рядом, высунув языки, лениво трусили собаки. Шли женщины полейя с охапками сушняка на голове. И не поверишь, что полтора года назад он явился сюда с армией Типу, чтобы воевать против здешних жителей!

На повороте тропы показался небольшой, словно игрушечный, храм. Рядом с храмом — заросшая травой широкая плита из камня и врытые в землю каменные пластины с изображениями кобр. Перед плитой, понурившись, стоял сам такка — старейшина общины. Он беззвучно шевелил губами. Жнецы примолкли, чтобы не нарушать молитвы. Старик появлялся здесь каждый вечер. У этой плиты жители деревни раскладывают погребальные костры для своих усопших, чьи души с клубами дыма возносятся в небо, в нирвану...

Еще сто шагов — и открылась деревня — большой дом и несколько тесно сбившихся вокруг него хижин за деревянным тыном. Джеймс вспоминал: полтора года назад у такой же деревушки они с Томми нашли в дупле зерно. Но дойти до моря им тогда не удалось. Ирландец погиб, а он попал в плен к кодагу.

Узкие ворота деревни были распахнуты. Полейя разбрелись по хижинам, а кодагу вошли в большой хозяйский дом. На дворе остался лишь один из них. Подождав, когда вернется такка, он заложил ворота тяжелым засовом и полез с ружьем на помост.

Джеймс сильно устал и проголодался. Он живо развел у дверей отведенной ему хижины костер и поставил на огонь котелок с водой и рисом. После неудачного побега, который он совершил год назад, с хозяйской кухни ему выдавали продуктов в обрез. Глупый получился у него побег! Не зная дороги к морю, он долго блуждал по лесу, и на четвертый день его нагнала погоня. Рассерженные кодагу чуть не зарубили его своими ужасными киркутти!

Большой родовой дом хозяев был слабо освещен масляными светильниками. Из него доносились женские и детские голоса, а в дверях мелькали стройные женские фигуры в белых до пят одеждах. Молодой кодагу на помосте устраивался поудобнее. Ему предстояло сторожить покой деревни всю долгую ночь, вглядываясь в темный лес, откуда постоянно доносятся смутные шумы, звериные и птичьи голоса. Вот и сейчас — вдруг рыкнул тигр. Услыхав голос лесного властелина, в страхе забормотали устроившиеся на ночь на соседних деревьях обезьяны. Раздался скрипучий трубный рев, потом он прозвучал еще и еще раз. Страж вздрогнул и схватился за ружье.

«Боится!» — подумал Джеймс. По дороге в деревню полейя говорили, что сыну хозяина не следовало палить в вожака. Старый клыкач злопамятен, и неизвестно, что еще натворит...

Покончив с едой, Джеймс вычистил котелок и вошел в хижину. День был кончен — с заходом солнца Индия ложится спать. Слабый свет зажженной лампады осветил низкие глиняные стены и прутяную основу соломенной крыши. Джеймс достал из ниши свернутую в трубку старую тетрадь, сел на топчан и принялся царапать огрызком карандаша.

Столица Майсура переживала радостное волнение. Возвращается Типу после победы над маратхами и низамом!

По всему городу шли приготовления к торжеству. На улицы вышли тысячи людей. Каменщики спешно мостили главную улицу и площадь, бутили камнем глубокие промоины — память о недавних бурных потоках. Измазанные в чунаме[149] штукатуры белили городские стены, Великую мечеть, дворцы и храмы. Прихорашивался город, словно невеста перед свадьбой.

Типу в одном переходе от города! Назавтра знамена его заполощутся перед стенами Шрирангапаттинама...

Горожане воздвигали триумфальные арки из зеленых веток, украшали их цветными фонариками и ленточками. На базарах бойко раскупались глиняные светильники. В ночь приезда Типу по всему городу загорятся тысячи веселых огоньков.

Столица встретит тебя как героя, Типу Султан!

Принарядилась и махалла, в которой жил Хасан с дядей. Дома в ней подправлены и чисто выбелены. Иные хозяева расписали стены цветами и незамысловатыми рисунками. От стены к стене табунами бегали ребятишки и спорили, какой рисунок лучше. А перед домом бхата собралась толпа соседей. Бхат команловал:

— Похлеще его изобрази! Не жалей красок...

И Пуршоттам — маляр с соседней улицы — под восхищенный шепот соседей лихо малевал на стене большую картину, «героем» которой был хайдарабадский низам. Улепетывает низам во весь дух, а за ним, целясь копьем, скачет луути-вала...

— В Шахр-Гянджаме мастера закрыли окна и двери и никого к себе не пускают, — рассказывал Пуршоттам. — Готовят бенгальские огни. Завтра ночью все небо расцветет. В Великой мечети не будут больше упоминать падишаха. Вместо него в хутбу[150] вставлено имя самого Типу Султана. А золотых дел мастера готовят для Типу золотой трон — с тигром и павлинами по бокам...

— Кто же признает нынче падишаха, — заметил бхат. — Разве что одни глупцы. Осталось от него одно имя. Зажат он в кулаке у ангрезов...

Пуршоттам мазнул кистью в последний раз, отошел на несколько шагов и критически осмотрел свое творение.

— Готово, бхат. Весь город обойди, а такого низама, как у тебя, не сыщешь. Получился брадобрей что надо. Давай деньги, да я пойду. У меня нынче дел много...

Маляр сосчитал монетки, поднял кувшины с красками и отправился к очередному клиенту. А бхат, наклоняя голову вправо и влево, рассуждал:

— Конь под луути-вала неважный получился — смахивает на собаку. Зато брадобрей хорош. Эх, низам! Как в верблюде — нет в тебе ни одной прямой линии. И все-то ты хитришь да науськиваешь друг на друга государей Декана. Гляди! Слишком хитрый ворон сам в грязь попадает...

Прибежал Хасан. Его было не узнать — вытянулся чуть не вдвое и начал уже раздаваться в плечах. Он постоянно пропадал на городских акхарах[151], где знаменитые джетти выполняют под присмотром устадов[152] трудные упражнения, чтобы налить силой мускулы. По случаю возвращения Типу в городе должны были состояться схватки джетти. И сам Хасан, как бесчисленные поколения мальчишек, тоже пробовал силы в борцовском деле.

— Дядя, слыхал? Джетти Типу Султана вызвал на бой самого Венкатрамана из Танджавура!

Бхат мигом позабыл про рисунок:

— Нет, не слыхал. Неужто вызвал?

— Ага! На смертный бой. С кинжалами!

— А Венкатраман что?

— Принял вызов.

— Ну и ну! — качал пестрым тюрбаном бхат. — Сроду не было такого, чтобы насмерть бились джетти. А про слоновьи бои не слыхать?

— Нет. Зато будут стравливать баранов, верблюдов и тигров. Перед Саршам Махалом ладят арену. Сети навешивают и песок возят. В стойлах — слоны и буйволы. Под рогожами — клетки со зверями...

— Ай, Хасан! Захватить бы хорошее местечко у арены, а то ничего и не увидишь...

На следующий день охочий до зрелищ бхат растолкал Хасана чуть свет. Наспех поев, они натянули новые рубахи и вышли на улицу. А народ уже густо облепил стены. Некоторые явились сюда чуть ли не с вечера. Всякому хотелось увидеть редкое зрелище.

— Беднягам сипаям было не до сна, — толковал бхат. — Пока оденешься, пока приберешься. А соварам и того больше — коня выкупай, сбрую почини, саблю наточи. Пойдешь служить и ты, Хасан. Род наш испокон веков добывал себе хлеб кровавым потом у государей Декана.

— Приехал бы джукдар Хамид...

— Жив, так приедет.

— Попрошусь к нему в джук! — твердо сказал Хасан. — Хватит мне сидеть у тебя на шее.

— Что ж, просись, — согласился бхат. А сам подумал: «Сидеть у меня на шее! Глупый ты, Хасан! Разве бедняк обеднеет от того, что птенец склюет у него на дворе несколько зерен...»

Из городских ворот, словно золотой клубок, выкатился сам киладар Асуд Хан со свитой. Асуд Хан был сильно озабочен. Он остался в городе самым старшим начальником — Саэд Мухаммад еще вчера уехал встречать Типу Султана. Повернув коня, киладар критически осмотрел унизанные народом ворота и стены крепости, минареты Великой мечети. На минаретах сидели сторожа, которые должны были дать знать о появлении Типу караульным на воротах, а те — Асуд Хану.

— Эй! Видно уже? — гаркнул Асуд Хан.

— Пока нет! — ответили с ворот.

Киладар пустил коня галопом вдоль рядов сипаев столичного гарнизона. Останавливаясь, он нещадно ругался. Нельзя ему осрамиться перед Типу. Затем он подъехал к стене.

— Эй, пушкари! Готовы?

— Готовы!

— Гляди у меня! Если что не так будет — головы поснимаю!

Пушкари на стене засуетились. В который раз они проверяли пушки, возились у бочек с порохом и водой. Над стеной вились струйки сизого дыма от трутов, мелькали банники. С киладаром шутки плохи!

В окнах-прорезях наккар-хане мелькали озабоченные лица. Разведя под жаровнями огонь, барабанщики осторожно подсушивали наккары, устанавливали их на подставки и пробовали палочками.

А солнце поднималось все выше, и все нарастало нетерпение зрителей.

Наконец, с минаретов раздались крики:

— Едет! Едет!

И тотчас же, заставив всех вздрогнуть, раскатисто бухнула сигнальная пушка. По рядам сипаев словно прошла волна. У Бангалурских ворот по высокой мачте медленно полезло вверх государственное знамя Майсура и тяжело захлопало на ветру.

Подошли первые мокабы, и толпа разразилась громкими приветственными криками. На красиво убранных и вычищенных конях через живой коридор, образованный сипаями, подбоченясь, ехали совары. Длинной вереницей вливались они через ворота в город. Умиленный бхат вытирал глаза:

— Что за красота! Что за пышность! Ишь, как разодеты совары! Ангрезы от них плакали. И не знали из-за них покоя обозники маратхов и брадобрея-низама. А верблюжатники! А слоны!..

Под стенами уже шла верблюжья кавалерия. На ногах и уздечках у верблюдов — бубенчики и большие красные кисти. На крупах — алые попоны. В руках у всадников — длинные пики. За верблюдами прошло несколько десятков слонов с разрисованными хоботами, в богатой сбруе с гремящими бляхами.

Однако Хасан едва глядел на верблюдов и слонов, на отряд негров-сипаев в шапках с черными и красными страусовыми перьями. Ждал он, что опять пойдет кавалерия, а тут явилась пехота! Усачи-сипаи шагали бодро, с песнями. В крепости ждали их добротные казармы и заслуженный отдых.

— Значит, нечего ждать джукдара Хамида! — разочарованно сказал он бхату. — Пойди найди его теперь.

— Обожди, Хасан. Будут еще совары. Гляди-ка! Ведут коней. Значит, близко сам Типу.

В самом деле послышался барабанный бой, пушки на стене загремели торжественным «салами», раздались крики:

— Слава Типу Султану! Слава!

Между рядами сипаев прошли конюшие, ведя в поводу прекрасных коней. Затем — большая группа именитых людей столицы. И наконец, показался отряд конной гвардии, в середине которого шагал огромный белый слон под алой попоной и с золотой цепью на груди. На спине у слона огнем горела золотая крыша большого хоудаха.

Типу был в дорогой парчовой одежде. На его голове красовался любимый им бурханпурский тюрбан.

На груди — бесценное ожерелье. За спиной у Типу сидел Саэд Мухаммад, и все с изумлением увидели, что хазрат, пожалуй, не уступит ему в ширине плеч...

Всю дорогу до столицы Типу внимательно рассматривал окрестные поля и рощи кокосовых пальм, каналы с чистой водой, тучные стада. Никакого сомнения — страна его процветала. Его крестьяне жили лучше, чем в соседних государствах. Поэтому каждый год в Майсур являются новые и новые тысячи семей и, получив землю, начинают с рвением возделывать поля, сады и огороды. Уничтожить бы еще грабителей-сахукаров, которые сосут из крестьян все соки. От этого выгадала бы казна. Но тогда нужно заводить свои «котхи» — банки. Многочисленные и сильные сахукары тотчас же станут его смертельными врагами. И так уж много врагов...

А слон уже подошел к стенам столицы. В окружении грациозных пальм, в оправе светлых струй Кавери Шрирангапаттинам походил на красивую игрушку из сахара. Ослепительно сверкали за стенами золотые купола Великой мечети. Аккуратно побелены были даже обычно темные гопурамы городских храмов. Синело над городом ясное небо...

— Я доволен, Саэд, — не оборачиваясь, говорил Типу фаудждару. — Город имеет опрятный вид. Всюду чистота и порядок. Сипаи — веселые и сытые...

— Спасибо, хазрат! — отвечал фаудждар. — Я старался как мог. Но, по правде говоря, куда легче и веселей было мне во главе твоих телохранителей. У меня заржавела сабля в ножнах...

— Успеешь еще намахаться ею, отважный Саэд...

Упомянув о сабле, Типу вдруг снова вспомнил сон, виденный прошлой ночью. Сон был тревожный и пророческий: снилось ему, будто, вступив с триумфом в столицу, входит он в Саршам Махал, а там в главном зале, раздув капюшон, качается большая кобра, и вся его семья с ужасом смотрит на гадину. Типу выхватил саблю и кинулся на змею, но она выскользнула за дверь. Он за ней. Вдруг змея обернулась в шакала, который пустился наутек. Типу изумился такому превращению, но тут заметил, что с севера, грозно клубясь, к Шрирангапаттинаму подступают красноватые тучи, прорезаемые молниями, которые очень похожи на штыки. Тучи пахнули на Типу ледяным холодом, и он проснулся в смятении.

Красные тучи — это батальоны Компании. Но змея и шакал! Кто прячется под их личиной? Саэд Мухаммад рассказывает, что в столице нет прежнего спокойствия. То и дело появляются лжепророки, которые сеют повсюду смуту, таинственно нашептывают о приближении конца света и науськивают мусульман на хинду и наоборот. У одного из таких «пророков» Саэд Мухаммад сумел под пыткой вырвать признание, что тот подослан из Мадраса каким-то полковником Ридом...

— Саршам Махал отремонтирован, хазрат, — прервал раздумья Типу фаудждар. — В нем ждут тебя старая мать, дети и обе жены. Или поедешь сначала поклониться Бахадуру?

— В Саршам Махал, — сказал Типу. — Все устали. Я даю армии и народу десять дней отдыха...

Под громовое «салами» пушек, бой наккаров и приветственные крики толпы гвардейцы и белый слон Типу прошли в ворота и двинулись к главной площади столицы. Глядя со стены им вслед, бхат бормотал:

— Вот как обласкала его судьба! Воистину она обходит своими щедротами тысячи людей, а одному вдруг отсыплет целую пригоршню бесценного жемчуга...

— Ты про кого это, дядя? — спросил Хасан.

— Про Типу Султана, племянник. Много лет назад на площади, где стоит ныне Великая мечеть, бегал без штанов и кидался пылью толстощекий мальчишка. Я его хорошо помню. Отец его Хайдар Али был тогда всего лишь джукдаром. Кто бы мог подумать, что этот мальчишка станет правителем Майсура?

Но Хасан не слушал бхата. Не видать ему джукдара Хамида и веселого совара Садыка. А он хотел просить, чтобы взяли его к себе в джук! Все более теряя надежду, Хасан невесело глядел на шествие. Под стенами опять шли слоны. На спинах у них красовались игрушечные мечети из дерева и бумаги, махи муратиб — золотые рыбки на древках, перевитые цветными лентами восковые факелы, золотые сосуды, кресло из слоновой кости — знаки величия и силы правителя Майсура...

И вдруг снова показались совары. В их медленном красочном шествии оживший Хасан сумел-таки найти тех, кого искал.

— Дядя! — дернул он за рукав бхата. — Гляди, Садык! Я побегу...

— Постой! Куда ты? Да тебя никто и не узнает. За пять лет ты меня перерос, а был короче моей клюки. Потом улицы оцеплены — не пройдешь.

— А вдруг потеряем их!

— Не бойся, никуда они не денутся, найдем обязательно...

Пришлось Хасану остаться с дядей. Насилу дождался он вечера. А когда вместе с бхатом они вышли из Бангалурских ворот, то у Хасана захватило дух при виде огромного лагеря у стен города.

На большом пустыре, по которому ветер гонял недавно пыль и клочья соломы, расположилось тысяч десять соваров с семьями и слугами, с арбами и лошадьми. Без конца и края тянулись разноцветные палатки самых разных размеров. Дымили бесчисленные костры. Возле арб с распряженными быками высились составленные в конусы пики. У коновязей грызлись и ржали кони. Повсюду группами и в одиночку расхаживали совары и сипаи, сновали крестьяне из окрестных деревень, торговцы с лотками на головах. Дукандары уже расставили столы и на все лады зазывали прохожих. Из лавок и со столов неслись дразнящие ароматы жареного мяса и свежеиспеченных лепешек, с которыми странно перемешивались резкие запахи конского пота и навоза. От всего этого могла закружиться голова...

Постукивая клюкой, бхат шел по лагерю. То и дело он останавливался и расспрашивал встречных.

— Джук Хамида где-то за банджарами, — сказал он племяннику. — У самого края поля. Сейчас разыщем...

Им пришлось обходить большой табор банджар[153]. По древнему обычаю, банджары составили бесчисленные арбы в широкий круг. Между арбами горели дымные костры перед прокоптелыми шатрами. Лежали выпряженные быки. Плечистые темнолицые мужчины складывали в большие штабеля мешки с рисом, пшеницей и солью, стаскивали с арб бочки с тари. На арбах сидели женщины банджар — все в широких цветастых юбках — гаграх; руки женщин до локтей унизаны браслетами, в ушах крупные серьги. Они бойко торговались с покупателями, которые пришли к возам за провиантом...

— Вот они, — указал бхат племяннику на группу соваров возле небольшой полосатой палатки. В самом деле, перед палаткой, привалясь к седлу, сидел на ковре Садык. Он широко и радостно улыбнулся при виде бхата.

— Я же говорил — должен прийти бхат! Вот он и пришел. Салам алейкум, бхат-сахиб! А. кто это прячется у тебя за спиной? Уж не твой ли племянник?

— Он самый, — ответил, улыбаясь, бхат. — Ждал он вас. А сейчас вот засмущался малость...

Садык засмеялся, засмеялись остальные совары. Хасан стоял, не смея поднять глаз. Лучше бы провалиться сквозь землю! Удружил дядя — выставил его насмех перед суровыми, закаленными в битвах соварами...

— Зачем же он ждал нас?

— Будто сам не знаешь! Ты не гляди, что он смутился, — начал заступаться за Хасана бхат. — Дома он беда какой боевой! Бывало, что ни день — приходит домой с расквашенным носом, весь в пыли. Что ни день — ходят жаловаться соседи. А нынче повадился ходить на акхару. По нашей махалла — он первый силач. В жилах у него бойцовская кровь.

Садык живо встал с ковра, подошел к Хасану и обнял его за плечи.

— Не трусь, Хасан! Будем с тобой друзьями — как молоко и сахар. Пойдем! Увидишь сейчас такое, отчего у тебя дух захватит. Лет десять назад так же вот повел меня Хамид Сахиб...

— А сам он где? — спросил бхат.

— Отслужил свое. Хамид, — отвечал Садык. — Начали у него болеть кости и ныть раны. Говорит — стар становлюсь. Забрал семью, коней, арбу и поехал в Бангалур. Решил торговое дело там завести. За джукдара ныне я. Пойдем, пойдем, Хасан...

За палаткой была большая коновязь. Нод деревьями стояли расседланные кони. Между их рядами ходили конюхи и подкладывали сено. Тут же лежали седла и сбруя. Садык подошел к стройному рыжему коню, взял его за узду и ласково потрепал по крутой шее.

— Добрый конь! Недавно отбили у маратхов. Нравится?

Хасан не знал, что и ответить. Неужто красавец конь будет его? Смеется Садык! Джукдар, как видно, понял горячие его надежды и опасения.

— Держи поводья, Хасан, — сказал он. — Конь — твой. Гляди — не опои его, не загони, не скорми ему ядовитой травы. Сам не поешь, а его накорми. И не будет тебе лучшего друга. Вынесет тебя конь из сечи, спасет от погони, сам найдет верную дорогу. Понял?

— Понял, — тихо сказал Хасан.

— Ступай, напои его. Потом задашь корму...

— А как его зовут?

— Не знаю. Сам и назовешь. Конь этот — подарок. Много лет назад твой дядя был лихим наездником и однажды спас Хамида Сахиба от смерти. Перед тем как уехать в Бангалур, просил меня Хамид передать вам коня. Ну, ступай...

Хасан взял гнедого под уздцы и повел к Кавери. Конь подталкивал его мордой, дышал в спину и заглядывал в лицо хитрым карим глазом.

«Хуршед![154] Назову его Хуршедом», — решил Хасан.

Конь пил долго. Часто подымая голову и роняя с губ светлые капли, прял ушами и посматривал, как садится за холмами и лесами солнце. Передав Хуршеда конюхам, Хасан присел на седло. Ему не хотелось идти к костру, возле которого громко разговаривали и смеялись совары. Кончилось его детство!

Разговоры у костра вдруг утихли. Было слышно, как бхат подбивает молоточком колодки своего дхоляка. Кашлянув, он ударил пальцами по дхоляку и надтреснутым голосом запел песню во славу Майсура.

Алый паланкин махарани Лакшми Аннаманни с утра находился у храма святого Ранги. А сама махарани сидела в алтаре перед идолом вместе с купцом Шетти, который прибыл недавно из Мадраса. Выходы и входы в храм бдительно сторожили брахманы. У одной из колонн черной пантерой полулежал джетти Мурти, готовый преградить дорогу всякому, кто осмелился бы нарушить уединение собеседников.

— Губернатор Мадраса шлет тебе слова ободрения, махарани, — медленно говорил купец. — Типу для ангрезов — что кость в глотке. Видела бы ты, сколько приходит в гавань Мадраса кораблей, набитых солдатами и оружием. Большая гроза собирается над головой твоего ненавистника. А маратхи и низам пойдут за ангрезами. Они окончательно уверовали в то, что страшней Типу у них нет врага. Типу не устоять против этой тройной силы.

Махарани тяжело вздохнула. Подождав, Шетти продолжал:

— Твой прадхан Тирумаларао с успехом срывает в Мадрасе все попытки вакилей Типу установить прочный мир с Компанией...

— Пусть богиня Кали спустится на землю в своих ужаснейших формах! — глухо промолвила махарани. — Пусть повсюду будут биться демоны, и скрестится оружие в каждом городе, на каждой улице. Пусть Вишну сокрушит мусульман и, словно стадо паршивых овец, погонит их на бойню...

В голосе махарани слышалась такая ненависть, что купца бросило в дрожь.

— Зачем такие страшные слова, махарани! Накличешь мор на народ Майсура. Кем тогда будешь править после победы?

— Народ! — с горечью повторила махарани. — Слышишь, даже сюда доносятся крики черни, славящей богопротивного мусульманина. Можно ли простить такое народу?

Шетти решил промолчать. Народ Шрирангапаттинама празднует сейчас победу Типу над маратхами и низамом, а Аннаманни исходит ненавистью, что не Водеяры вершат судьбу Майсура. Ненависть может довести человека до богохульства.

— Губернатор Мадраса познакомил меня с полковником Ридом, — продолжал купец. — Рид говорил, что царствовать Типу осталось совсем немного. Однако Водеярам тоже нужно делать что-то для его скорейшего свержения. Он советует продолжать натравливать друг на друга мусульман и хинду. Армия Типу тогда ослабнет к приходу войск Компании...

После беседы с Шетти махарани отправилась домой. Носильщики несли ее паланкин кружным путем: ей не хотелось попадать в самую толкучку на главных улицах. При виде паланкина встречные хинду падали на землю, но мусульманские сипаи и совары лишь провожали его любопытствующими взглядами. «Забыли, что приглашены на службу Водеярам, — с желчью думала махарани. — Хозяевами себя чувствуют».

Сквозь раздвинутые створки паланкина махарани хорошо видела толпу горожан, в середине которой давал представление высокий и тощий мусхара[155]. Мусхара был на ходулях, и издали казалось, что он ходит по головам толпы. На нем были дырявые красная куртка и белые панталоны солдата Компании. На груди — белые ремни, за плечом — деревянный мушкет. Мусхара то и дело стаскивал с головы кивер, тряс им в воздухе, кланялся и нес какую-то чепуху — набор исковерканных и никому непонятных английских слов. Вот он с ужимками вытащил из-за пазухи жестяную коробку, зарядил нос воображаемым табаком и оглушительно чихнул. Толпа разразилась хохотом.

— Эй, ангрез! Что на головы чихаешь?

— Гляди, а то наш Типу даст тебе понюхать табачку!

А мусхара уже совал в рот толстую сигару. Вытащив из-под полы бутылку, задрал ее над головой, делая вид, что пьет прямо из горлышка. А потом начал изображать пьяного — закачался так, что, не поддержи его люди, грохнулся бы на землю.

Махарани глядела на толпу с тяжелыми мыслями. «Наш Типу!» Для них Типу — вождь, а ангрезы — враги. Она же хочет свалить Типу с помощью Компании. Но верная ли это ставка? Ангрезы тоже себе на уме. Тайные агенты Компании подкупают вельмож и полководцев Типу и сулят им за услуги богатые джагиры. Падет Типу, и, глядишь, ничего не останется Водеярам. Что ангрезам до ослабевших Водеяров? Мысль эта испугала махарани. Надо срочно что-то делать. Нужно слать курьера в Мадрас...

На крепостной стене вдруг ударила пушка. Показалиеь харкары с барабанами.

— Эй, люди! — кричали они — Славный Типу Султан приглашает всех вас к своему дворцу! Эй, люди!..

Слова харкар подействовали на толпу так, будто где-то поблизости разгорелся пожар. Кинулись к главной площади мальчишки, горожане и сипаи. За ними, подхватив полы халатов, чтобы не потерять пистолеты и кинжалы, припустились совары — только засверкали пятки зеленых чувяков с загнутыми носками.

До махарани никому не было дела, и она благополучно добралась до дворца Водеяров.

А площадь была уже до отказа набита народом. Зрители, не сумевшие пробиться к арене, лезли на крыши соседних домов.

— Джетти идут! Джетти! — неслось со всех сторон.

Из-за широкого бамбукового щита у края площади двумя колоннами вышли в затылок друг другу джетти — голые по пояс мускулистые молодцы в оранжевых набедренных повязках. Головы у них были досиня выбриты, а тела лоснились от кокосового масла. На груди у каждого — гирлянда цветов. Не глядя по сторонам, джетти прошли за своими устадами к арене и сели перед нею в тесные кружки.

Над площадью стоял многоголосый гул. Звонкими голосами славили своих любимцев мальчишки. Да и не только мальчишки. В городе любили и уважали «своих» джетти. После боев джетти на улицах и площадях нередко вспыхивали кулачные бои, да такие, что разгонять дерущихся являлся сам Асуд Хан. И не раз случалось, что вошедшие в раж зрители основательно поколачивали киладара и его сипаев. Так было заведено исстари.

На веранде Саршам Махала появились чобдары с белыми жезлами в руках. За ними — пышно разодетые вазиры и полководцы — герои последней войны, франки в красивых мундирах и вакили соседних государств. Их приветствовали громкими криками, которые перешли в бурю, когда показался сам Типу. Он опустился в кресло на трибуне, затянутой красными коврами.

Старинные боевые игры начались с того, что из-за щитов вывели дюжину крепких баранов. Круторогих бойцов чем-то напоили перед сражением. Брызгая пеной от ярости, бараны с треском сшибались рогами на середине арены. Остолбенев на миг, они снова атаковали друг друга. А кругом кипели великие страсти. Заключались крупные пари, иной раз на несколько рупий, — какой баран сильнее? Но все это было только начало...

Рабочий слон выволок на арену деревянную клетку, ко дну которой, пружиня мускулы, приник тигр. Охотники поймали его в лесах Курга. С другой стороны десятка два кули вывели на веревках дикого буйвола. Обоих животных одновременно выпустили на арену, и тысячи зрителей затаили дыхание, ожидая смертельной схватки.

Буйвол, свирепый и неукротимый, круто изогнул шею и с непостижимой стремительностью кинулся на тигра. Хищник перепрыгнул через него и метнулся к сетке. От сетки, давя друг друга, с воплями кинулись в разные стороны перепуганные зрители...

Однако пики сипаев заставили тигра повернуть обратно. Буйвол со свирепым мычанием уже несся в новую атаку, и тигр принял бой. Оскалив розовую пасть, он снова прыгнул и повис на загривке у противника. Клыки его рванули толстую шею, когти провели широкие кровавые борозды по черным бокам. Но в следующий же миг он с разорванным животом подлетел в воздух и грохнулся под копыта обезумевшего от боли буйвола. Рев животных, потоки крови смутили зрителей. Примолкнув, все глядели на то, как возле растоптанного тигра с хрипом повалился рогатый победитель. Издыхая, тигр успел перервать ему глотку...

Вновь явились кули. Мертвых животных уволокли за бамбуковый щит. Мигом засыпаны были кровавые пятна на арене. Пришла очередь джетти показывать свое искусство.

А гладиаторы уже готовились к бою. Они прыгали и размахивали руками, разминая мускулы. На пальцах правой руки у них сверкали вудгамутти — тупые стальные шипы на кожаных ремнях. С силой сжимая пальцы, джетти проверяли, ладно ли сидит на кулаке грозное оружие. Потом они собрались группами вокруг своих устадов, и те начали шепотом давать последние советы своим питомцам. Испытание предстояло нешуточное — джетти должны были защитить честь своих таалимов[156] и махалла.

Заревели трубы. Джетти выстроились в две колонны — таалим против таалима — и вышли на арену. Сначала они распростерлись на песке перед Типу, потом, поднявшись, вернулись на свои места, оставив на арене двоих бойцов.

Взмахом руки Типу дал разрешение начинать бой. Джетти разом кинули друг другу в лицо цветы. Пригнувшись, уперлись левыми руками в колена. Правые кулаки с вудгамутти были вытянуты далеко вперед. Зорко наблюдая друг за другом, джетти закружились по арене. Любимая забава майсурцев началась.

Толпа вдруг загудела. Один из джетти сделал резкий выпад и с силой ударил своим вудгамутти в грудь противника. В ту же секунду сам он был пойман за руку и брошен на песок. Молниеносно выполненный прием вызвал одобрительные возгласы зрителей. Джетти снова закружили по арене. Они то сшибали друг друга с ног, то сплетались в схватке. Тела у обоих все гуще покрывались синяками.

Противники оказались равными по силе. Получив из рук Типу богатые подарки, измученные и запыхавшиеся, но довольные джетти ушли с арены. После них сходились все более мощные противники, пока не пришла очередь схватки, которую все ожидали с особым нетерпением.

Чобдары вывели из-за бамбукового щита знаменитого Венкатрамана из города Танджавура. Видно было, что этот гигант обладает чудовищной силой. Его мускулы так и перекатывались буграми. Он подошел к трибуне, где сидел Типу, и упал на песок, словно поваленный ураганом могучий баньян.

— Встань, Венкатраман! — сказал Типу. — Мой джетти вызывает тебя на поединок с ножами. Принимаешь ли ты его вызов?

Венкатраман медленно разгладил усы на темном полном лице. Голосом, в котором странно перемешивалась мощь и смирение, ответил:

— Я не боюсь твоего джетти, хазрат, и принимаю его вызов. Но позволь обратиться к тебе с просьбой.

— Говори, — разрешил Типу.

— Если я паду в этом поединке, то не оставь сиротами мою жену и детей.

— Хорошо, Венкатраман.

И тогда чобдары вывели джетти Типу. Это был негр с Мадагаскара со свирепой пугающей внешностью — почти такой же великан, как танджавурец. Казалось, все его тело было скручено из стальных мышц. Мадагаскарец хищно скалил большие желтые зубы и жестами показывал, как он располосует на части противника. До сих пор никто не решился выступить против него в столице, кроме Венкатрамана...

Подошли чобдары и вложили в руки противников крисы — длинные малайские ножи. Один удар такого ножа сулил неминуемую смерть. Тысячи зрителей затаив дыхание ждали поединка, какого еще никогда не бывало в столице.

Венкатраман и негр бросили друг другу в лицо цветы и медленно закружили по арене, прицеливаясь для решительного удара и мастерски отбивая выпады противника. Джетти Типу, не такой массивный, как Венкатраман, и более подвижный, был, как видно, уверен в своей победе.

Вот негр сделал прыжок и, взмахнув крисом, направил его в грудь Венкатрамана. Однако тот хладнокровно парировал страшный удар. На левой руке у танджавурца начало расплываться кровавое пятно. Снова и снова пытались бойцы нанести решительный удар, но всякий раз непостижимым образом расходились живыми и невредимыми. Ни в одном из противников не видно было ни признака страха, ни желания прекратить ужасный поединок...

И вдруг Типу махнул рукой, останавливая бойцов. Над толпой, притихшей в ожидании неминуемой гибели одного из противников, пронесся громкий вздох не то облегчения, не то сожаления.

— Приблизьтесь, — сказал Типу. И оба великана тотчас же пали ниц перед трибуной. — Ваши сердца не знают страха. Вот вам подарки. Будьте впредь друзьями и никогда больше не выходите на поединок друг против друга!

Венкатраман и мадагаскарец бросили крисы. С поклонами приняв из рук Типу богатые подарки — шали для жен и алые тюрбаны, они обнялись и ушли с арены, сопровождаемые восторженным гулом зрителей.

Бои шли до вечера. Копьеносцы мерились силой с тиграми и медведями. С невиданной яростью дрались верблюды. Сплетая свои несуразные тела, они норовили схватить друг друга зубами за голени. Потом на арене снова сшибались бараны...

Типу ушел с трибуны сразу же после боя Венкатрамана и мадагаскарца. В тесном дарбаре Саршам Махала повелитель Майсура сообщил приближенным и полководцам, что махараджа Курга ускользнул из крепости, где его держали заложником. Кург опять восстал против Майсура. А следом за ним, подстрекаемые агентами Компании, поднялись многие раджи и махараджи Малабара. Пора собираться в новый поход..

Корабль, который подобрал Джеймса, прибыл в Бомбей. И молодой солдат вновь очутился в казарме. До конца срока его службы в войсках Компании оставались считаные недели, а продлить контракт Джеймс отказался наотрез. Хватит с него приключений. Как хорошо, что никто не знает о его службе в майсурской армии. Компания обязана сполна выплатить ему деньги за все четыре года плена. Деньги эти будут весьма кстати.

Первым знакомым, кого Джеймс встретил, оказался Билл Сандерс. Он стал капралом.

— Цел и невредим, Билл? — спросил его Джеймс.

На лице Сандерса показалась знакомая ухмылка:

— Ха! Отправить меня на тот свет не так просто!

— Что делаешь?

— Известно что — гоняю рекрутов. Беднуром дело не кончится. Наши офицеры готовы живьем сожрать Типу!

Через несколько дней Сандерс позвал Джеймса в кабачок потолковать по душам.

— И все-таки, Джимми, мне повезло, — в который раз подливая себе рому, говорил Сандерс. — Помнишь сверток, который я сунул тебе в Серингапатаме?

— Еще бы! Из-за него меня могли вздернуть на виселицу...

— Ладно, старина! Что толку теперь кипятиться. Вообще, конечно, свинство рисковать чужой шкурой. Но сейчас ты меня простишь за одну интересную новость...

Джеймс не придал значения этим словам.

— Лучше расскажи, где ты раздобыл те серебряные и золотые ладони.

Сандерс засмеялся:

— Ловкость рук, дорогой! Понимаешь, в Серингапатаме я заприметил одну чудную постройку. Называют ее ашур-хане[158]. Мечеть не мечеть, однако мусульмане валом валят туда по праздникам. Однажды я увидел, как толпа вынесла из нее на палках здоровенные золотые и серебряные пластины и эти ладони. Я живо смекнул, что к чему. Ночью натер рожу табаком — чтобы сойти за местного, снял наручники и улизнул из тюрьмы. Пришиб сторожа, все ценности за пазуху и — наутек. Ну и суматоха была тогда в городе! Потом я сделал формы по местным монетам и перелил все золото и серебро. Ловко?

Сандерс захохотал. Глядя на него, Джеймс про себя удивлялся. Ну и жаден этот парень на деньги!

— А как ты удрал из Серингапатама?

Сандерс выпил много, но голова у него работала хорошо.

— О, это целая история! Через неделю после нашего разговора я пробрался к реке. Гляжу — на берегу лежит лодка из бычьей кожи. Кавери была тогда в разливе. Подхватило меня и понесло. Ночами плыл, а днем прятался в камышовых зарослях. До моря доплыл чуть живой, а там мадрасские солдаты. Натерпелся я страшно. А все-таки удрал из плена не с пустыми руками!

Сандерс был очень доволен собой.

— Я вижу, ты решил поднять якорь? — спросил он Джеймса.

— Да. Уже подыскал корабль. Поеду матросом до Лондона. А ты?

— Ха! Не тронусь, пока не отхвачу настоящий куш. Что мне Англия? Там проходу нет от полицейских. А здесь у меня — штык! Оставайся, Джимми. Ты чудак, но славный парень. Сначала разбогатеем, а потом махнем в Англию. Никогда не забуду лепешек, которые ты мне дал в Серингапатаме. Без них да без припаса из сумки бедняги часового, которому пришлось проломить голову, я бы подох в той чертовой лодке...

Джеймс покачал головой:

— Нет, Билл. С меня хватит. В Лондоне есть дело.

— Ну, гляди. Отца-то нашел?

— Нет.

— Его, случайно, не Робертом звали?

Джеймс вскочил со скамейки.

— Ты что-то узнал о нем, Билл? Где он?

Сандерс положил ладонь на плечо Джеймса и заставил его снова сесть.

— Не горячись. Лучше бы это был не он. Крутить тут нечего, Джимми. Видишь ли, несколько дней назад я отвез на кладбище пару наших солдат. Один помер из-за печени. Другой — от пьянства. Гляжу — свежая плита. А на плите надпись с таким вот именем. Я и подумал — не твой ли это папаша...

Джеймс тотчас же побежал на английское военное кладбище, которое сильно разрослось за время его скитаний в Майсуре. В самом деле — на месте, указанном Сандерсом, лежала свежая каменная плита с надписью:

Вот и повстречался с отцом! Джеймс присел рядом с могилой и начал вспоминать то немногое, что сохранилось у него в памяти о человеке, который назывался отцом. Лет в девять он плавал с ним в каких-то теплых морях. Во время жарких стычек, когда весь экипаж отстреливался от малайских пиратов, он разносил морякам фляги с водой и ромом... Однажды все они чуть не умерли от голода из-за долгого штиля. Вот, пожалуй, и все, что он мог вспомнить.

Джеймс взял с могилы отца горсть земли и собрался уже уходить, как вдруг увидел священника. Тот шел к кладбищенской часовне.

— Вы потеряли кого-нибудь из близких, молодой человек? — спросил он.

— Отца, — с горечью сказал молодой солдат, указывая на могилу.

Священник прочитал надпись на плите.

— Вы сын Роберта Батлера?

— Да, меня зовут Джеймс Батлер.

— Очень хорошо, что я вас встретил. Отец ваш ушел из жизни примерно полгода назад. Я был в этот момент у его изголовья. Он сильно мучился, потому что болел какой-то изнурительной болезнью. Умирающий рассказывал мне о семье и о вас, в частности. Силы оставили его внезапно, так что он не успел ни продиктовать письма, ни хотя бы оставить вашего адреса...

— Адреса нет. Моя мать умерла гораздо раньше. Я искал его по всей Индии, и напрасно...

— После Роберта Батлера остались кое-какие вещи и немного денег, — сказал священник. — Сейчас я их вам принесу.

Джеймс подождал, пока священник вынес из часовни узел с пожитками и небольшой тяжелый кошелек. В кошельке сверкала горсть золотых майсурских монет.

— Мне бы лучше живого отца!

Священник развел руками:

— Увы! Тут уже ничем не поможешь!

Поблагодарив священника, Джеймсе пошел восвояси. Кончились его поиски.

Нужно было готовиться к отъезду, и Джеймс решил сходить на базар. Погода стояла хорошая. С моря дул легкий ветер со славным привкусом соли. Тяжелый мушкет не давил плеча, и он был волен как птица. Однако ощущения радости не было. Вернись он вместе со всеми пленными в Бомбей, может, и застал бы отца в живых...

Посреди базара у самого берега возвышался на табурете офицер-инвалид в форме Компании. Рядом тряпкой висело на шесте знамя и густо вился народ. «Вербовщик», — догадался Джеймс.

Кого только не было в толпе вокруг офицера — мастеровые, беглые матросы, бродяги с испитыми лицами. На запястьях и лодыжках у многих были потертости — следы кандалов и наручников. Большинство было одето в лохмотья, с тряпками на шее вместо платков. Иные из этих людей прибыли в Индию в поисках счастья, других случайно занесла судьба...

Театрально жестикулируя, офицер обращался к ним через головы солдат:

— Гордые сыны Британии! Слава и удача ждут вас в рядах армии Компании. Хватит жрать всякую дрянь и ночевать под лодками! Все под знамена доблестной Компании, и провидение щедро возблагодарит вас!

Слушатели, дымя цигарками, молча глазели на представление. Некоторые ежились, скребли затылки. Подмахнуть подпись на контракте недолго. Но поди потом расплевывайся с Компанией. Она свирепая хозяйка. Даром денег не платит. С другой стороны, у большинства не было ни гроша. Все деньги давно уже перекочевали в сундучки трактирщиков...

— Джентльмены! — взывал вербовщик. — Родина и Компания зовут вас...

Рядом с Джеймсом стоял моряк в растерзанной тельняшке — настоящий морской волк. Он поправил матросскую шапку, которая блином сидела на его вихрастой голове, еще глубже засунул кулаки в карманы и, задрав клочкастую рыжую бороду, заорал через головы:

— А сколько платит Компания?

Офицер живо повернулся и начал красочно расписывать великолепные условия службы в армии Компании. Глядя на эту сцену, Джеймс вспоминал ненастный день, когда он слушал в лондонском кабачке россказни капитана Моннея. Теперь его этим не купишь!

Народ кругом не спешил. Слышались короткие реплики:

— Говорят, месяцами не платят...

— Шкурой рискуй, а жрать — как умеешь.

— Пайщикам барыши, а солдатне — кукиш!

И все же призывы офицера: возымели свое действие:

— Эх, была не была! Не выдай, морской бог!..

Верзила-матрос бесцеремонно распихал плечом соседей. Добравшись до табурета вербовщика, он склонился в галантном поклоне и картинно отвел руку с шапкой в сторону.

— Боб Аткинс к услугам благородной Компании, сэр! Однако должен наперед сказать, что за мной водятся кой-какие грешки. Не так давно я столовался в морской тюрьме. Подойдет ли моя кандидатура, сэр?

Кругом загоготали. Все с интересом ждали, что скажет офицер.

Джеймс не стал слушать и пошел дальше. Потолкавшись по базарным рядам, он нашел, наконец, то, что искал, — матросский сундучок. В свое время сундучок был, как видно, предметом гордости и забот хозяина. Бока его и пузатые ножки еще и теперь хранили следы лака. Джеймс повернул ключ. Медный замок мелодично звякнул, не потревожив хозяина. Он спал тут же на горячем песке, уткнувшись лицом в колени и обхватив их руками.

Джеймс поднял крышку сундучка, и у него перехватило дыхание. На внутренней стороне с раздутыми парусами и бьющимся на ветру знаменем Святого Георгия летел по крутым волнам ...«Ганнибал»!

Вот так встреча! Взволнованный Джеймс поглядел на татуированные дряблые руки хозяина сундучка, на грязную рубаху, сквозь которую просвечивало костлявое тело, на седые космы, вылезшие из-под старой матросской шапки.

— Эй, хозяин!

Человек пришел в себя не сразу. Он покатал голову по коленям и только потом поглядел на Джеймса. В самом деле — это был старый Том, канонир с «Ганнибала»! Но в каком ужасном виде! Лицо у него было донельзя грязное и помятое. В мутных слезящихся глазах почти не осталось мысли. Из проваленного рта несло перегаром. Вдруг губы старика разъехались в подобии улыбки.

— Ага, ты, Джимми!

Джеймс глядел на своего бывшего учителя и молчал. Сердце его было полно жалости.

— А где «Ганнибал», дядя Том?.

Тот молча пожал плечами.

— Что с тобой?

— Со мной? — старик поглядел на ладони, зачем-то потер ими колени и грудь. — Со мной, брат, кончено! Раз моряк продает свой сундук, значит, ему крышка! Конец!

Канонир ни о чем не расспрашивал Джеймса. Ему, как видно, все было безразлично.

— Сколько дашь? — кивнул он на сундук.

Не говоря ни слова, Джеймс вытащил из кармана крупную золотую монету. Старик взял ее, разглядел и усмехнулся.

— Переплатил...

Упершись руками о землю, он с трудом поднялся на ноги и отряхнул песок.

— Ты куда?

— Прощай, Джимми!

— Подожди! Поедем в Англию. Слышишь, дядя Том?

— Я тебе сказал, прощай. За мной ходить не смей!

С крепко зажатой в кулаке монетой, неверно ступая босыми ногами по горячему песку, канонир направился к дощатому бараку, на вывеске которого красовались изображения бутылок и стаканов.

Джеймс глядел на канонира до тех пор, пока сгорбленная его фигура не скрылась в дверях, откуда неслись крики и песни. Ясное дело — старик не нужен более королевскому флоту. Одинокий и бездомный, он обречен на гибель в далеком чужом городе. Вздохнув, Джеймс уложил дневник, смену белья и кошелек с деньгами в сундучок, перекинул его через плечо и пошел в порт.

В порту качался лес мачт. На рейде стояло множество военных и торговых кораблей Компании. Крепко пахло смолой, свежей древесиной и влажной пенькой. Недалеко от берега переваливался на серой невысокой волне трехмачтовый купец Компании «Нептун». Пришлось поскучать пару часов среди груды ящиков и бочек, пока от черного борта «Нептуна» не отвалил низко сидевший бот. Когда бот ткнулся носом в песок, матросы стали выгружать из него ящики с новенькими мушкетами. Старший из матросов мельком глянул на подошедшего Джеймса:

— Новый матрос?

— Да.

— Обожди, выгрузимся...

Через полчаса работа была закончена. Матросы разобрали весла, и бот легкими рывками пошел к кораблю. А Джеймс с жадностью глядел на берег страны, куда он впервые ступил пять лет назад и где ему пришлось испытать столько приключений. Прощай, Индия!

«...1787 года.

Скоро уже месяц, как «Нептун» покинул берега Индии. Впереди — долгое путешествие. Я слышу кругом английскую речь, брань офицеров и матросов. Хлопают на ветру паруса. Скрипят мачты. В положенное время бьют склянки. И мне все чаще начинает казаться, что Бомбей, поход на Беднур, сражение под его стенами, плен и тюрьма, побег из Курга — все это долгий и смутный сон...

Когда мы, матросы, скребем палубу «Нептуна», плетем маты или драим медяшку, иногда удается услышать, о чем толкуют пассажиры. На корабле их много. Это отставные офицеры Компании, плантаторы и торговцы пряностями из Калькутты, Мадраса и Бомбея. Они везут в Англию большие деньги, обедают вместе с капитаном и целыми днями гуляют по палубе.

Все они недобрыми словами поминают Типу. Майсурский принц упорно мешает Компании торговать с Малабаром. Он основал на Малабаре фактории, которые ведут широкую торговлю с Пегу, Маскатом, Турцией, Ираном и многими другими странами. Все считают его своим кровным врагом и без конца рассказывают друг другу невероятные истории о зверствах и кровожадности этого правителя. Ему предрекают скорую гибель от английского оружия.

Меня утешает мысль, что я не стал в Индии грабителем. Многие обитатели верхней палубы «Нептуна» чем-то напоминают Сандерса. Зато вся команда набрана из людей, которые не везут из Индии ничего, кроме болезней и ран, тяжелой привычки к вину и горечи от несбывшихся надежд разбогатеть.

По ночам, когда матросы храпят в гамаках или режутся в карты, я подолгу вспоминаю пережитое в стране Типу. Мне снова видятся люди, которых довелось там узнать, — Сандерс, убитые Томми и Сагуна, генерал Мэттьюз и многие, многие другие. А когда я открываю морской сундучок, мне всякий раз приходит на память старый канонир. Наверное, его уже нет в живых.

Я спешу в Англию, однако никто там меня не ждет...»

— Что пялишься на корабли, парень? Не видал их, что ли?

Джеймс оглянулся на десятника. Тот, вытянув ноги, сидел на низкой скамье и набивал трубку. Его подручные уже сняли со шпиля витки каната и тоже примащивались отдохнуть. Работа была тяжелая...

— Твоя очередь, — продолжал десятник. — Марш в воду.

— Сейчас...

Джеймс со вздохом стянул с себя рубаху и штаны. Взяв смоляной канатный конец, подошел к краю понтона. Сквозь мутную воду едва виднелись остатки затонувшей барки. Ее шпангоуты, словно скелет огромной рыбы, белели в толще воды. Их оставалось уже немного. Джеймс глубоко вдохнул воздух и прыгнул в воду. Закрепив канат, он вновь показался на поверхности.

— Тяните. Не сорвется...

— Здоров ты нырять, парень! — восхитился десятник. — Настоящий тюлень!

Джеймс выбрался на понтон. Рабочие отложили трубки, наладили канат на деревянном шпиле и налегли на брусья. Шпиль пошел выбирать канат, выламывая шпангоут из брюха занесенной илом барки.

Когда работа подошла к концу, Джеймс крепко растерся полотенцем и начал одеваться. От долгого пребывания в холодной воде сильно ломило тело и болела голова. Однако выйдя из лодки на берег, он добрых два часа сидел на бревне, наблюдая за кораблями.

Корабли шли часто. Одни из них подымались вверх — в порт, и ветер доносил с их стороны волнующие ароматы пряностей. На палубах в предвкушении долгой стоянки в большом порту толпились моряки. Другие корабли, окутываясь пушечным дымом, уходили в далекие страны.

Всего полгода, как Джеймс вернулся из Индии. В голову непрестанно лезут воспоминания о виденном и пережитом, а сердце наполняется непонятной грустью и сожалением. У него такое ощущение, будто он оставил в Индии что-то очень дорогое и близкое. Поэтому трудно отвести глаза от уходящих кораблей.

Вечерами Джеймс запирался в своей каморке и, достав из заветного сундучка листы чистой бумаги, перо и чернильницу, раскладывал их на столе и надолго задумывался. В памяти, словно наяву, всплывали знакомые видения — каменистые просторы Декана и фиолетовые горы на горизонте. В небе — безжалостное солнце и тысячи парящих грифов. По пыльным дорогам, обливаясь потом, тянутся с громкими песнями колонны сипаев в разноцветных тюрбанах. Впереди колонн — командиры на конях. За ними — знаменосцы, барабанщики и трубачи. Полощутся на ветру зеленые знамена с изображениями слонов и тигров. Выставив вперед пики, карьером мчатся всадники в броне и квадратных железных шлемах. Со стен и бастионов крепостей, усыпанных красными фигурками, палят пушки...

Джеймс чувствовал, что нужно торопиться. Иначе в памяти могли стереться события и образы людей, с которыми довелось ему познакомиться в той удивительной далекой стране. Склонясь над рукописью, он писал и писал. Свеча в его окне теплилась далеко за полночь.

И вот настал день, когда были дописаны последние строки и закончен последний рисунок. Джеймс собрал тетради, взял под мышку альбом и вышел из дома. Сегодня все должно решиться.

На одном из перекрестков собралась толпа, и Джеймс подошел поближе узнать, в чем дело. Дюжие парни волокли по улице чучело, вокруг которого толпились респектабельные джентльмены в камзолах и цветных жилетах.

— Смерть тирану! — Потрясали тростями участники странной манифестации. — На виселицу негодяя!..

— Сжечь его чучело! — требовали другие.

Заинтересованный Джеймс свернул с дороги и прошел несколько кварталов за чучелом, наряженным в тюрбан и пестрый восточный халат. По дороге манифестанты немилосердно дубасили его тростями. Лица у них были красные от злости. Слышались возгласы:

— До каких пор будет это продолжаться, джентльмены! Именем этого чудовища английские матери пугают детей!..

— Еще пара лет, и он совсем развалит нашу торговлю с Малабаром. Фактории Компании почти не приносят дохода...

— Лорд Корнуоллис должен обуздать его...

Джеймс отстал от немногочисленной, но шумной манифестации и пошел своей дорогой. Вот он и вновь повстречался с Типу! И где! В самом сердце Лондона, на его главной банковской улице! Не иначе как из Индии прибыли малоприятные известия, которые привели в ярость пайщиков благородной Компании. Но Джеймс не испытывал никакой вражды к майсурскому принцу. В карманах у него нет акций Компании. Тяжела была солдатская служба в армии Типу, но все-таки какое незабываемо интересное это было время!

Вот и знакомая окраинная улица! Джеймс замедлил шаги перед небольшим особняком. Он бывал здесь уже не однажды, но всякий раз что-то мешало ему постучаться в двери. Но сейчас — другое дело!

На стук дверь приоткрылась. Выглянула женщина в чепце и вопросительно поглядела на Джеймса.

— Я хотел бы видеть доктора Вильямса, мэм.

— Как о вас доложить?

— Меня зовут Джеймс Батлер.

Через минуту, сдерживая волнение, Джеймс вошел в небольшой полутемный зал. В камине пылал огонь. В отблесках его на покрытых коврами стенах сверкало дорогое оружие. Словно живые, глядели диковинные маски. Все здесь было так или иначе связано с Востоком, с Индией. Человек в плотном домашнем халате, сидевший у самого огня, повернулся в его сторону.

— Очень рад видеть вас, Батлер! По правде говоря, я думал, что с вами стряслась какая-нибудь беда. Подойдите-ка поближе...

Джеймс шагнул к камину. В свою очередь он жадно разглядывал майора. Тот казался больным. Левая нога у него была запелената и покоилась на невысокой деревянной подставке...

— Вас не узнать, — продолжал майор. — От того мальчика, которого я видел на подходе к Серингапатаму, ничего не осталось. Сколько вам сейчас лет?

— Двадцать один год, сэр. Я принес дневник и рисунки...

— Очень хорошо! Но прежде садитесь и расскажите о ваших приключениях. Последнее время их было, очевидно, немало.

— Немало, сэр.

И Джеймс принялся рассказывать о своей службе в армии Типу Султана, о карательных походах из Савандурги на деревни мятежных палаяккаров, о том, как он попал в плен к кодагу и вырвался на свободу. Майор слушал, перелистывая его дневники и альбом.

Но вот рассказ закончен. Джеймс стал ждать, что скажет майор. Ему очень хотелось, чтобы записи и рисунки, которым он отдал целых полгода работы, понравились майору. А кроме того, он испытывал острую потребность в чьем-нибудь участии. Жизнь в Лондоне необычайно трудна. Того и гляди можно снова угодить в солдаты или королевский флот. А найти хорошую работу не так-то легко...

— Как все это свежо в памяти! — закрыв, наконец, альбом, сказал майор. — Вы успели многое отметить в своем альбоме. На Декане сейчас происходят чрезвычайно важные события. По существу, там решаются судьбы Индии. После недавней войны с Типу, в которой мы с вами принимали участие, развязка не наступила. Но она неизбежна...

Джеймсу показалось, что хозяин разговаривает сам с собой. Поколебавшись, он спросил:

— В Лондоне только и говорят о Типу, сэр. Как вы думаете — устоит ли он против Компании?

Майор неопределенно пожал плечами.

— Типу — непримиримый враг Компании; он не идет ни на какие компромиссы. Посадить его на пенсию, как это сделали с падишахом и многими индийскими владыками, не удастся. Он слишком горд для того, чтобы пойти на такое унижение. Поэтому Компания приложит все силы, чтобы смять его. Между прочим, она всегда имела перевес над всеми другими деканскими правителями, в том числе и над Типу. Разве можно сравнить ресурсы Майсура с богатствами и людскими резервами Северной Индии, в которой бесконтрольно хозяйничает сейчас Компания? Кроме того, время работает против Типу. В будущих неизбежных войнах с Компанией Типу лишится одного преимущества...

— А что это за преимущество, сэр?

— Очень важное, молодой человек. Впредь Типу придется иметь дело не с разрозненными президентствами, которые зачастую не могли или не хотели согласовывать свои действия. Все силы Компании отныне в руках одного человека. Недавно в Индию отплыл новый генерал-губернатор — лорд Корнуоллис. Впервые он будет вместе с тем и главнокомандующим. Лорд Корнуоллис — способный человек и жесткий администратор. Он не остановится ни перед чем, чтобы свалить Типу.

— А что потом? — спросил Джеймс.

— Потом — безраздельная власть Компании над всей огромной страной. Боюсь, что история сурово осудит нас за все то, что происходит сейчас в Индии! Однако хватит политики, — оборвал самого себя майор. — Чем вы занимаетесь, Батлер?

— Работаю в порту водолазом. Помогаю расчищать дно.

— По-видимому, вам приходится нелегко. Я подумаю о вашем будущем. В Беднуре, между прочим, я стал инвалидом и, кажется, на всю жизнь. Мне нужен помощник. А записи ваши и рисунки — интересны! Свежий, зоркий глаз и непредвзятое мнение — весьма важные качества при наблюдении за чужими обычаями и жизнью.

Джеймс поблагодарил майора. А тот продолжал:

— Помните, я сказал вам однажды, что собранные вами материалы могут послужить основой для интересной книги. Как бы вы назвали ее?

Джеймс ждал этого вопроса.

И в ответе его прозвучала горячая надежда:

— Я бы назвал ее «В стране Типу Султана», сэр.