Никому, разумеется, не пришло бы в голову назвать Ральфа и Лору Уитморов авантюристами. Однако деньги, их запах, блеск, их притягательная сила и напряженное ожидание, что они вот-вот появятся, безусловно, играли огромную роль в жизни этой супружеской пары. Им всегда казалось, что еще немного, и они разбогатеют. Ральф, белокурый молодой человек с неутомимой творческой фантазией, свято верил в романтику и волшебство бизнеса. Скромная должность, которую он занимал в фирме суконщика, была для него всего лишь трамплином.

Уитморы получили добротное буржуазное воспитание, и чувство такта никогда им не изменяло. Никому не навязывали они своей дружбы и ни перед кем не заносились. Особенной красотой Лора не блистала, это была просто милая девушка из штата Висконсин. В Нью-Йорк она прибыла почти тогда же, когда туда приехал Ральф. Впрочем, прошло чуть ли не два года, прежде чем судьба свела их вместе в вестибюле какого-то здания на Пятой авеню. У Ральфа был безошибочный инстинкт, и сердце его никогда не обманывало. Едва завидев светлые волосы Лоры, ее свежие щеки и слегка надутые губы, он понял, что любит ее. Он выбежал на улицу вслед за ней. Так как она ничего не уронила, и у него не было законного предлога с ней заговорить, он стал кричать изо всех сил: «Луиза, Луиза!» Неподдельное отчаяние в его голосе заставило Лору обернуться. Он тотчас принялся просить прощения, сказал, что обознался и что она как две капли походит на девушку, которую зовут Луизой Хетчер. В вечернем январском воздухе пахло гарью, Лора была одинока и свободна от предрассудков. Она согласилась выпить с ним по коктейлю.

Были тридцатые годы, и пора ухаживания длилась недолго. Они поженились через три месяца. Лора перенесла свои вещи к Ральфу в небольшой дом на Мэдисон-авеню, где он занимал квартирку над цветочным магазином и мастерской химической чистки.

Лора нашла себе место секретаря, и их совместных заработков хватало только на то, чтобы сводить концы с концами. Тем не менее они не погрязли в тине мелочных расчетов и скопидомства. Они ходили обедать в драг-сторы[1], а дома над диваном Лора повесила хорошую репродукцию вангоговских «Подсолнухов», истратив на это часть денег, доставшихся ей после смерти родителей.

Тетушек и дядюшек, приезжавших к ним из провинции (у Ральфа тоже не было родителей), они водили обедать в «Риц»[2], а потом в театр. Лора подрубала занавески для окон и чистила Ральфу ботинки, а по воскресеньям они оба валялись в постели до двенадцати часов.

Они стояли на самом пороге благоденствия — так им казалось. Знакомые то и дело слышали от Лоры, что она не спит от волнения, потому что Ральф вот-вот должен получить прекрасное место.

Первый год после женитьбы Ральф просиживал вечера за столом, разрабатывая проект, который, по его расчетам, должен был доставить ему выгодную работу в Техасе. По не зависящим от Ральфа причинам дело это сорвалось. Годом позднее объявилась вакансия в Сиракузах, но туда назначили другого, постарше. Впрочем, между первым проектом и Сиракузами было множество проектов и планов, выгодных и верных, но но той или иной причине не осуществившихся. На третий год супружества перед Ральфом открылась совсем уж блестящая перспектива: во главе одного предприятия, такого же типа и таких же масштабов, как и то, где служил Ральф, встали новые люди и предложили ему перейти к ним. Ральф был не прочь расстаться со старым местом. Там он продвигался черепашьими шагами, и самое большее, на что он мог рассчитывать в будущем, это на жалкую, мизерную обеспеченность. Он встретился с владельцами новой фирмы. Казалось, они только и жаждут заполучить его к себе в сотрудники. Они собирались назначить его начальником целого отделения и платить вдвое больше, чем он получает сейчас. На первое время — недель семь-восемь — покуда новые владельцы не войдут в права, их намерение не подлежало огласке; тем не менее они обменялись дружеским рукопожатием, скрепили свой устный договор стаканчиком виски, и в тот же вечер Ральф повел Лору обедать в дорогой ресторан — отметить наступление новой эры.

Тут же, за столом, они решили приискать себе квартиру побольше, завести ребенка и купить подержанную машину. Они приняли удачу спокойно, ибо давно уже готовились к ней. Нью-Йорк казался им волшебным городом, где раздаются щедрые призы и награды, — одних, как, например, Ральфа, оценивают по достоинству и выдвигают на ответственную должность, другим выпадает шальная удача: судебный каприз или неожиданный поворот в делах фирмы, благодаря которому где-то на периферии открывается выгодная вакансия, или просто — с неба свалившееся наследство. После обеда Ральф и Лора пошли в Центральный парк любоваться луной, и Ральф выкурил сигару. Дома, когда Лора уже уснула, он долго сидел в одной пижаме у раскрытого окна.

Он любил этот пьянящий воздух полночного города, отданного во власть гуляк и сторожей. Его привычное ухо распознавало ночные звуки улиц — и визг автобусного тормоза, и отдаленный вой сирены, и еще какой-то знакомый и непонятный плеск, — словно где-то высоко в небе невидимый ручей вращает мельничное колесо; может быть, это было отраженное эхо всех городских звуков, вместе взятых. Сейчас, когда ему казалось, что в его жизни произошел решительный перелом, он воспринимал все эти звуки с особенной остротой.

Ему было двадцать восемь, он привык отождествлять молодость с бедностью, а теперь наступал конец и той и другой. Жизнь, с которой им предстояло распроститься, не была особенно тяжелой, и он с большим теплом вспоминал засаленную скатерть итальянского ресторанчика, где они справляли все торжественные события в своей жизни, вспоминал, как весело и лихо пробегала Лора под дождем небольшое пространство между станцией метрополитена и автобусной остановкой. Теперь это все позади. Покупка мужских рубашек по удешевленным ценам в подвалах больших магазинов, очереди за мясом, розы, которые он покупал ей в подземке весной, когда розы были дешевы, — это воспоминания бедняка, и, хотя они умиляли и трогали его, он все же был очень рад, что они отодвинулись в прошлое.

Лора, как только забеременела, оставила работу. Между тем что-то, очевидно, застопорилось с реорганизацией новой фирмы и вступлением Ральфа на обещанную должность. Уитморы, впрочем, не унывали.

— Дела идут как нельзя лучше, — говорила Лора всем знакомым, — надо только набраться терпения.

А дела шли медленно, постоянно что-то откладывалось, но они ждали с упорством людей, уверенных в своей правоте. Они оба порядком пообносились, и Ральф как-то предложил коснуться заветного наследства, чтобы пополнить свой гардероб. Лора ни за что не соглашалась. Когда он вновь заговорил об этом, она притворилась, что не слышит. Он вышел из себя, стал кричать. Она заплакала. Тогда он принялся вспоминать всех девушек, на которых мог бы в свое время жениться: и темную блондинку, и благоговевшую перед ним девушку с Кубы, и ту еще — хорошенькую, богатую, у которой слегка косил правый глаз. Все его мечты устремились куда-то за пределы квартирки, обставленной Лорой.

На следующее утро они все еще дулись друг на друга. Ральф, дабы укрепить свои домашние позиции, надумал позвонить хозяевам нового предприятия. Их нет, ни того, ни другого, сказала секретарша. Это заставило Ральфа насторожиться. Он несколько раз звонил из автомата в вестибюле дома, в котором помещалась его служба, и всякий раз слышал в ответ, что они заняты, вышли, что у них совещание с юрисконсультом или междугородный разговор. Изобилие предлогов показалось ему подозрительным. Он ничего не сказал Лоре и пытался дозвониться на следующий день. К вечеру, после нескольких тщетных попыток, он наконец услышал в трубке голос одного из директоров.

— Мы взяли на это место другого, сынок, — сказал он хриплым, сдавленным голосом опечаленного отца. — Так что можете нам не звонить. У нас хватает дел и без ваших звонков. Тот, кого мы взяли, больше нам подходит, сынок. Понятно? Вот и все, и, пожалуйста, не обрывайте телефона.

Несколько миль, отделявших его работу от дома, Ральф прошел в этот вечер пешком, в надежде хоть немного разогнать свою тоску. Он был так потрясен, что шел как в бреду, ничего не сознавая; он шагал, поднимая ноги выше, чем нужно, словно под ним был не тротуар, а зыбучие пески. Перед самым домом он остановился, пытаясь придумать, как лучше сообщить Лоре о постигшей их беде, но как только она открыла ему дверь, он брякнул ей все, как есть.

— Милый, — сказала она мягко и поцеловала его. — Какая жалость!

И принялась поправлять подушечки на диване. Сам он переживал свою неудачу так горячо, ему стоило такого труда вырваться из плена собственных надежд и замыслов, что спокойствие Лоры поразило его.

— Ничего, — сказала она, — ничего страшного. — У нее еще оставалось несколько сотен долларов от отцовских денег. — Ничего.

Когда родилась девочка, они назвали ее Рейчел, и Лора вернулась из больницы в их старую квартирку на Мэдисон-авеню. Она принялась хозяйничать по-прежнему и ухаживала за ребенком сама.

Поезд из Чикаго покинул Олбани, запыхтел вдоль реки и с каждой минутой стал приближаться к Нью-Йорку. Казалось бы, Эвартс и Элис Маллой уже успели пройти через все стадии волнения; и все же они начали дышать так часто, будто им не хватало воздуха. Они напрягались, вытягивали шеи, словно находились в подводной лодке, которой суждено затонуть, и хотели набрать как можно больше кислорода напоследок.

Зато их дочь Милдред-Роз нашла прекрасный способ избежать этого напряжения последних минут путешествия: она спала.

Эвартс хотел снять чемоданы с полки, но Элис посмотрела в расписание и сказала, что рано. Она стала глядеть в окно на благородный Гудзон.

— Почему это Гудзон называют рейдом Америки?— спросила Элис.

— Не рейдом, а Рейном! — поправил Эвартс.

Они покинули свой домик в Уэнтворте (штат Индиана) не дальше как вчера; радостно возбужденные путешествием и мыслями о блистательном будущем, которое раскрывалось перед ними, оба все же нет-нет да и вспоминали с тревогой: «выключили ли мы газ?», «затоптали ли огонь во дворе, когда сжигали мусор за сараем?»

Они были одеты, как провинциалы, которых встречаешь на Таймс-сквер в субботний вечер; чувствовалось, что они заботливо приготовили все для поездки. Светлые полуботинки, которые были на нем, должно быть, стояли где-нибудь в укромном уголке стенного шкафа с самых похорон отца или свадьбы брата. Она же впервые надела свои новые перчатки — те самые, что были подарены ей на рождество лет десять назад. Его потускневшие запонки и скрепка на галстуке с инициалами и золоченой цепочкой, полосатые носки, платок из искусственного шелка в нагрудном кармашке и гвоздика из крашеных перьев в петлице — все это годами хранилось в верхнем ящике шифоньерки и свидетельствовало о неувядаемой вере супругов в то, что жизнь в конце концов приведет их к удачам и радостям.

У Элис были темные прямые волосы, и даже ее собственному мужу, который не догадывался, как сильно любит ее, даже ему подчас ее тощая длинная физиономия напоминала унылый подъезд захудалой гостиницы в ненастный день. Она светилась таким же тусклым светом, была такая же узкая, такая же неодухотворенная, как эта щель в жилище, где ютятся тихие радости и невзгоды бедноты. Эвартс был худощав. Он немного сутулился, потому что прежде работал шофером на автобусе. Их дочка спала, засунув в рот большой палец. У нее были темные волосы, как у матери, и ее запачканное личико было такое же длинное и худое. За свои пять лет она не успела скопить столько парадных нарядов, сколько их было у ее родителей, однако и она была одета по-праздничному, в хорошенькую беленькую шубку. Шапочка и муфта, составлявшие вместе с шубой ансамбль, были утеряны несколько поколений назад, мех на ней местами вытерся, но обветшалые шкурки, должно быть, источали какую-то магию благополучия, потому что девочка и во сне не переставала поглаживать их. «Все хорошо, все хорошо», — напевали ей шкурки в ответ.

Мистер Хазерли был человек старомодный. Он носил светлые ботинки, спал в шерстяном белье, любил, чтобы в ресторане была музыка, и ходил обедать в «Лучау». В бизнесе он стремился к патриархальным нравам и хотел найти такого молодого человека, который сделался бы его преемником в самом полном значении этого слова, — здесь тоже было что-то старомодное. Выбор его пал на некоего Виктора Маккензи — молодого человека, приплывшего в Америку — то ли из Англии, то ли из Шотландии, — когда ему было шестнадцать или семнадцать лет. Достоверных сведений о том, как Маккензи проделал это путешествие, не имеется. Может быть, он нанялся матросом и таким образом оплатил дорогу, может быть, взял у кого-нибудь денег взаймы, а может, у него просто оказались родственники в Америке, Все это, впрочем, дело темное, и исторический период его жизни начинается с того времени, когда он поступил к мистеру Хазерли. Виктор, — быть может, оттого, что он был выходцем из другого мира, — лелеял в душе несколько устарелый образ американского бизнесмена. А Хазерли как раз и представлял собой тип старинного американского бизнесмена. Начало его карьеры смутно, зато теперь все знали, что он достаточно богат, чтобы сделаться послом. В деловых кругах он имел репутацию жесткого и беспринципного торгаша. Он, не задумываясь, сбивал цены на рынке и умел со вкусом раздавить конкурента.

Роста он был небольшого, очень небольшого, почти карлик. Ножки были тоненькие, и для того, чтобы удержать в равновесии большой живот, ему приходилось сильно откидываться назад всем корпусом. Несколько жидких седых прядей пересекало его лысину, с часовой цепочки свисал изумрудный брелок.

Виктор был высокий мужчина, и лицо его казалось красивым — сначала, пока его как следует не разглядишь. Квадратная челюсть и правильные черты лица внушали представление о незаурядной личности, но уже со второго взгляда становилось ясно, что перед вами просто добрый малый, в меру честолюбивый и немножко себе на уме.

Старый скряга и молодой уроженец Британских островов долгие годы прошагали рядом, бок о бок, словно им было уготовано место в Ноевом ковчеге.

Не сразу, конечно, все сделалось: процесс слияния длился годами. Начал Виктор мальчиком на побегушках, в дырявых носках. Своей энергией и простодушием он напоминал ранних переселенцев. Должно быть, так же, как у его предшественников, разрыв с родиной и новая жизнь в новой стране высвободили силы, таившиеся внутри. Он радостно трудился с утра до вечера и был готов хоть всю ночь торчать в конторе, раскладывая образцы по стеллажам. Вне работы у него, можно сказать, не было жизни. Такое рвение приятно напоминало мистеру Хазерли подмастерьев его юности. А надо сказать, что в нынешнем деловом мире мало что напоминало мистеру Хазерли его юные годы.

Сначала он держал Виктора в строгости, почти не разговаривал с ним, а когда обращался к нему, говорил резким, повелительным тоном. Затем, года через два, старик по-своему, ворча и капризничая, принялся готовить Виктора себе в наследники. Полгода Виктор разъезжал в качестве коммивояжера. Затем работал на заводах Род-Айленда, первый год — в рекламном отделе, второй — в торговом. Определенной должности у него не было, зато мистер Хазерли все больше и больше выказывал ему свое благоволение. Старик стеснялся своей внешности и не любил появляться на людях в одиночку. И вот однажды — это было спустя несколько лет после того, как Виктор начал работать у мистера Хазерли, — Виктор получил приказание являться ежедневно в восемь часов утра к его дому на Пятой авеню, чтобы сопровождать его оттуда на работу. Особых разговоров по дороге они не вели, это верно, но мистер Хазерли вообще не отличался разговорчивостью. В конце рабочего дня Виктор опять за ним приходил и либо сажал его в такси, либо провожал пешком до дома. В тот раз, когда старик улетел в Бар-Харбор, Виктор, а не кто-нибудь другой, вскочил среди ночи и с первым утренним самолетом послал ему вдогонку позабытые дома очки. Когда старик хотел сделать кому-нибудь свадебный подарок, покупать подарок ездил Виктор. Когда старик заболевал, Виктор уговаривал его принять лекарство. Естественно, что Виктор сделался мишенью насмешек, его осуждали, ему завидовали. Его хулители были несправедливы: Виктор был честолюбив не больше других; просто его деловой инстинкт нашел себе применение в том, чтобы подавать мистеру Хазерли пилюли.

Виктор был малый покладистый, но себя не забывал. Прожив восемь лет под башмаком у мистера Хазерли, он однажды пришел и заявил старику, что недоволен платой, которую получает. Старик искусно притворился изумленным, оскорбленным в своих лучших чувствах. Он повел Виктора к своему портному и заказал ему четыре костюма сразу. Через несколько месяцев Виктор опять пришел с жалобой — в этот раз на неопределенность своего положения.

Старик ответил, что Виктор напрасно торопится и что он как раз собирался через неделю-другую поручить ему сделать доклад на правлении. Виктор ничего подобного даже не ожидал и был более чем доволен. Он испытывал живейшую признательность к мистеру Хазерли. Вот что значит Америка!

Он старательно готовился. Он читал свой доклад вслух старику, и тот учил его, когда повышать голос, когда понижать, на кого смотреть, чьего взгляда избегать, в каком месте стучать кулаком по столу, а в каком — налить себе воды из графина. Они обсуждали вместе все — вплоть до костюма, который Виктору следует надеть для доклада. А за пять минут до собрания мистер Хазерли выхватил у Виктора папку, хлопнул дверью и сделал доклад сам.

К концу этого многотрудного дня мистер Хазерли вызвал Виктора к себе в кабинет. Было начало седьмого; секретарши заперли свою чайную посуду в шкафчики и разошлись по домам.

— Простите меня за доклад, — прохрипел мистер Хазерли, и Виктор заметил следы слез у него на лице. Старик сполз с высокого стула, на котором обычно сидел, чтобы придать себе более внушительный вид, и принялся расхаживать по кабинету; этим он как бы подчеркивал доверие, которое он испытывает к Виктору, интимный характер своего отношения к нему.

— Впрочем, я не затем вас позвал, — продолжал он. — Я хотел рассказать вам о своей семье. Нет ничего хуже семейного разлада! Моя жена, — эти два слова он произнес с отвращением, — женщина глупая. Часы, когда мои дети доставляли мне хоть какую-то радость, я могу сосчитать по пальцам. Впрочем, может быть, всему виной я сам, — сказал он, явно этого не думая, — словом, я хотел просить вас помочь мне с сыном, с Джуниором[7]. Я воспитывал его в уважении к деньгам. Мальчиком, до шестнадцатилетнего возраста, он и полуцента не получал от меня даром — все должен был заработать! Следовательно, не моя вина, если он совершенно не умеет обращаться с деньгами. А он не умеет, и я более не намерен возиться с чеками, которые он подписывает направо и налево. Я человек занятой, как вам известно. Я хочу, чтобы вы сделались деловым советчиком моего сына. Я хочу, чтобы вы оплачивали его квартиру и хозяйственные расходы, платили за него алименты, платили его прислуге и раз в неделю выдавали ему карманные деньги.

На какой-то краткий миг Виктор прислушался к голосу здравого смысла, который говорил ему, что у него только что перехватили почетное, ответственное задание и теперь взваливают на него какое-то дурацкое дело; что, по всей вероятности, слезы-то были притворные; и что неспроста разговор этот ведется с ним сейчас, когда они одни в опустевшем здании, при угасающем свете дня. Впрочем, новорожденный скептицизм Виктора не устоял перед обаянием мистера Хазерли и тут же растаял.

«Мистер Хазерли просил меня сообщить...», «Я по поручению мистера Хазерли», «Мистер Хазерли...» Виктор чувствовал, как собственный его голос становится гораздо внушительнее, произнося это имя. Удобная и красивая сорочка, манжеты которой он сейчас теребил в нерешительности, была подарена ему мистером Хазерли. Благодаря мистеру Хазерли он ощущал себя представителем делового мира, и порвать с этим источником влияния было бы для Виктора равносильно смерти. Он молчал.

— А за доклад— простите, — повторил старик. — В следующем году доклад будете делать вы. Даю слово.

Он вздернул плечами, показывая, что с этой темой покончено.

— Приходите завтра в клуб «Метрополитен» в два часа дня, — весело сказал он. —Я там завтракаю с Уорденом. Я покупаю все его акции. Это займет не много времени. Я надеюсь, что он придет со своим адвокатом. Вызовите его адвоката с утра и посмотрите, в порядке ли у них бумаги. Задайте ему жару. Вы это умеете. Вы сделаете очень большое дело для меня, если займетесь моим сыном, — сказал он с одушевлением.— Смотрите же, берегите себя, Виктор! У меня ведь никого, кроме вас, нет.

На следующий день, после завтрака, поверенный мистера Хазерли явился в клуб «Метрополитен» и отправился с ним на квартиру к Джуниору. Сын мистера Хазерли был плотный мужчина, старше Виктора по крайней мере лет на десять; он, казалось, примирился с тем, что у него отбирают источник доходов. Он назвал мистера Хазерли «папой» и уныло протянул ему пачку неоплаченных счетов. Втроем — мистер Хазерли, Виктор и поверенный — рассчитали доходы Джуниора, его долги, приняли во внимание алименты, которые ему приходилось выплачивать, и определили необходимую сумму на расходы и на карманные деньги, за которыми он должен будет являться каждый понедельник утром в кабинет Виктора. С Джуниором расправились в какие-нибудь полчаса.

Каждый понедельник он являлся за карманными деньгами к Виктору и представлял ему свои хозяйственные счета. Иногда он задерживался у него в кабинете, чтобы поговорить об отце, озираясь, словно боялся, что его подслушивают. Мельчайшие подробности, касающиеся образа жизни мистера Хазерли, — и то, что он брился иной раз трижды в день, и то, что у него было до пятидесяти пар обуви, — все это живо интересовало Виктора. Но старик требовал, чтобы аудиенции были как можно короче.

— Скажите ему, чтобы приходил, брал деньги и уходил, — говорил старик. — Дело есть дело. Вот чего Джуниор не хочет понять.

Между тем Виктор повстречался с Терезой и стал подумывать о женитьбе. Ее звали Тереза Мерсер; ее родители были французы, но сама она родилась в Соединенных Штатах. Она рано осиротела, и опекун поместил ее в захолустную школу-интернат.

Кто не знает этих интернатов? Наступает рождество, и директор передает свои права учителю гимнастики, а сам уезжает куда-то. В феврале происходит авария с котлом, замерзают трубы. К этому времени наиболее заботливые из родителей переводят своих детей в другие школы, и к весне в пансионе остается только двенадцать-тринадцать человек. Парочками и в одиночку они бродят по участку в ожидании ужина. Всем им давно уже ясно, что пансион находится при последнем издыхании, но с наступлением тягучей и ненастной весны это чувство близкого конца становится еще острей и невыносимей.

Из кабинета директора доносятся раздраженные голоса: это учитель латыни грозится подать в суд за то, что ему не платят денег.

Запах из окна кухни напоминает, что сегодня на обед опять капуста.

Вот уже распустилось несколько желтых нарциссов, свет все неохотней уступает вечерней мгле, папоротник начинает зеленеть, и казалось бы, все говорит заброшенным детям: «Погодите, все радости впереди». Но дети в глубине души подозревают, что и нарциссы, и малиновки, и вечерняя звезда — всего лишь неудачная попытка заставить их позабыть о неприкрытом ужасе бытия.

Затем подъезжает автомобиль. «Меня зовут миссис Хьюберт-Джоунс, — высовывается из машины женщина, — я приехала за своей дочкой...» Терезу обычно брали самой последней, и эти часы томления, казалось, оставили на ней свой отпечаток на всю жизнь. В ней было что-то от обиженной девочки, и это придавало ей своеобразную прелесть.

В ту зиму Виктор отправился во Флориду с мистером Хазерли, чтобы водружать зонт и играть с ним в карты на пляже. Там-то он и поведал старику о своем намерении жениться. Старик громко негодовал. Виктор стоял на своем.

Однажды вечером, когда они уже вернулись в Нью-Йорк, старик пригласил Виктора прийти к нему с Терезой. Он радушно поздоровался с ней и представил ее миссис Хазерли — худенькой, робкой женщине, которая почему-то все время закрывала рот рукой. Старик походил-походил вдоль стен комнаты и исчез.

— Все хорошо, — шепнула миссис Хазерли, — он пошел за подарком.

Через несколько минут он вернулся и надел на великолепную шею Терезы ожерелье из аметистов. Теперь, когда старик признал Терезу, он, казалось, радовался предстоящему браку. Разумеется, все дела, связанные с устройством свадьбы, решал он. Он же указал, где им следует провести свой медовый месяц; он же снял и обставил для них квартиру — так, между делом: после завтрака с нужным человеком и перед отлетом в Калифорнию у него оставался часок-другой свободный. Тереза, так же как и ее муж, ничуть не возражала против вмешательства мистера Хазерли в их жизнь, и, когда у них родилась девочка, она сама придумала назвать ее Виолеттой — в память этой святой женщины, покойной матушки мистера Хазерли.

В те времена супруги Маккензи и гостей принимали обычно по указке мистера Хазерли. Он вызывал Виктора к себе в кабинет, говорил ему, что следует устроить вечер, и сам назначал день. Он же заказывал вина и закуски и составлял список гостей, имея в виду деловую и светскую карьеру четы Маккензи. Сам он грубо отклонял приглашение на вечер, но неизменно являлся, еще до гостей, с букетом цветов, таким огромным, что его самого за ним почти не было видно. Он следил за тем, чтобы Тереза ставила цветы в подходящую вазу, и шел в детскую, и там прикладывал Виолетте к ушку свои часы. Он обозревал комнаты, переставлял лампы с места на место, сдвигал пепельницы, поправлял шторы. Начинали собираться гости, но Хазерли и не думал уходить. Старика все знали, и всякому было лестно с ним поговорить. Он ходил по комнате, следил, чтобы гостям вовремя подливали вина, хлопотал вокруг стола и присматривал за прислугой. В анекдотах, которыми Виктор иной раз потчевал гостей, чувствовалась большая режиссерская работа, проделанная стариком.

Он всегда уходил последним. Когда все гости разойдутся, он успокаивался, и они втроем за стаканом молока обсуждали прошедший вечер. Старик приходил в веселое настроение — враги не узнали бы его, если бы могли видеть его в такую минуту! Он смеялся так, что по щекам его текли слезы. Иногда он снимал ботинки. Только здесь, в этой небольшой комнате, он и мог чувствовать себя непринужденно. Однако вряд ли мистер Хазерли забывал хоть на миг, что эта молодая пара никакого, по существу, к нему отношения не имеет и что только горькое разочарование в собственной семье заставило его создать для себя эту вторую, искусственную жизнь. Наконец он поднимался с кресла. Тереза поправляла ему галстук, смахивала крошки со смокинга и наклонялась для поцелуя. Виктор подавал ему шубу. Они прощались нежно, как родные.

— Берегите себя хорошенько, — бормотал старик. — Кроме вас, у меня никого нет.

Однажды, после очередного вечера у Маккензи, мистер Хазерли умер ночью, во сне. Хоронить его повезли на родину, в Вустер. Семья, очевидно, хотела скрыть время и место похорон от Виктора, но он без труда все разузнал и вместе с Терезой явился в церковь и оттуда проследовал на кладбище. Старая миссис Хазерли и ее незадачливые дети сгрудились над могилой. Они вряд ли и сами могли разобраться в той мешанине чувств, которую испытывали во время погребения.

— Прощай, прощай! — крикнула миссис Хазерли тусклым, невыразительным голосом и поднесла руки ко рту — привычка, от которой она так и не могла избавиться, несмотря на то, что покойный приходил из-за этого в бешенство и готов был ударить ее.

Если подлинное горе является привилегией, то этой привилегией в полной мере обладали Маккензи. Они были раздавлены. Когда умерли родители Терезы, она была так мала, что об этом горе у нее не осталось сколько-нибудь отчетливых воспоминаний, а родители Виктора — кто бы они ни были — умерли несколько лет назад, то ли в Англии, то ли в Шотландии. И вот у могилы Хазерли оба, казалось, переживали какое-то давно копившееся горе; казалось, в этой могиле они хоронят больше, чем одного старика.

Дети мистера Хазерли не разговаривали с Терезой и Виктором. Маккензи даже не были упомянуты в завещании. Примерно через неделю после похорон правление избрало сына покойного мистера Хазерли президентом фирмы, и новый президент ознаменовал свое вступление тем, что прогнал Виктора. Из года в год ему ставили в пример этого трудолюбивого чужака, поэтому не удивительно, что он испытывал к Виктору глубочайшую неприязнь.

Виктор нашел другую работу, но былая близость с мистером Хазерли оказалась помехой в его деловой карьере. У старика было много врагов, и Виктор унаследовал их всех до единого. Он проработал немногим больше полугода и был вынужден уйти. Затем он нашел себе другую работу — временную, как он говорил себе, пока не подберет что-нибудь получше. Однако ничего не подвертывалось. Им пришлось отказаться от квартиры, нанятой для них еще мистером Хазерли, а мебель продать, и теперь они кочевали с места на место. Впрочем, нет смысла описывать все неприглядные комнаты, в которых они ютились, и рассказывать о различных работах, которые перепробовал Виктор. Попросту говоря, чете Маккензи пришлось туговато, и на некоторое время мы теряем их из виду.

Джек познакомился с Джоун Харрис в Нью-Йорке несколько лет назад. Он привык называть ее про себя «вдовой». Она одевалась во все черное, и, где бы ни жила, у нее всегда царил беспорядок, какой бывает в доме, откуда только что вынесли покойника. Впрочем, Джек окрестил ее так отнюдь не со зла: он очень даже хорошо относился к Джоун. Земляки и ровесники, они выросли в небольшом городке в штате Огайо, и в Нью-Йорк прибыли почти одновременно, в середине тридцатых годов. Свое первое лето в Нью-Йорке они часто встречались после работы и шли в бар пить мартини, а потом в кафе — обедать и играть в шашки.

Джоун начала с того, что поступила на курсы для моделей; полтора месяца она там обучалась искусству ходить с книжкой на голове — для осанки, — а потом выяснилось, что она не фотогенична. Ей удалось устроиться в одном из первоклассных ресторанов в качестве так называемой «хозяйки». В пронзительном розовом свете ламп она стояла у вешалки, потряхивая черной гривой, и приветствовала посетителей, а ее черная юбка колыхалась в такт любовным стонам струнного оркестра. Это была крупная красивая девушка; у нее был прелестный голос, а в лице и во всем ее облике было разлито ровное, здоровое и радостное приятие мира. Она была простодушно и неисправимо общительна и, когда бы ее ни позвали, в любой час ночи, была готова вскочить с постели, одеться и отправиться кутить, — Джек очень ценил в ней это качество. Осенью она поступила в универсальный магазин на какую-то мелкую административную должность. Они с Джеком встречались все реже и реже и вскоре совсем перестали встречаться. Джек сошелся с девушкой, с которой он познакомился на одной из вечеринок, и как-то так получилось, что он ни разу не задумался, куда девалась Джоун.

У подруги Джека были родные в Пенсильвании, и Джек часто проводил с нею там конец недели. Квартирка в Гринич-Вилледж, свободная любовь, поездка ночным поездом по пятницам за город — именно так и представлял себе Джек жизнь в Нью-Йорке. Он чувствовал себя совершенно счастливым.

Однажды он возвращался со своей подругой из Пенсильвании. Поезд лениво тащился через штат Нью-Джерси. Сотни пассажиров ехали в нем. Лица их были обветрены, ноги устали, и все эти люди казались жертвами одного и того же исполинского, изнурительного пикника. И так же, как все, Джек и его подруга не знали, что делать с огромными букетами цветов и зелени, которыми их нагрузили. Поезд остановился на Пенсильванском вокзале, и они двинулись по платформе к эскалатору. Когда они проходили мимо широких ярко освещенных окон вагона-ресторана, Джек повернул голову и увидел Джоун. Он не мог припомнить, когда они встречались в последний раз — то ли в День благодарения[9], то ли на Рождество.

Ее спутник был, по всей видимости, пьян. Он сидел, положив голову и руки на стол. Возле его правого локтя лежал опрокинутый стакан из-под виски с содовой. Джоун осторожно потряхивала его за плечи и что-то ему говорила. Вид у нее был немного растерянный, и вместе с тем она как будто находила что-то забавное в своем положении. Официанты уже убрали с других столов и теперь стояли вокруг Джоун, ожидая, когда она приведет в чувство своего кавалера. Джеку было грустно видеть в такой переделке девушку, которая напоминала ему деревья и газоны родного городка, но он не знал, как ей помочь. Джоун продолжала трясти своего приятеля за плечи, а напиравшая толпа пронесла Джека мимо окон вагон-ресторана, мимо зловонной кухни и вверх по эскалатору.

В то же лето он как-то зашел пообедать в один из ресторанов Гринич-Вилледж и снова увидал Джоун. Сам он был уже с другой девушкой, южанкой. Джек попал в этот ресторан просто потому, что они оказались поблизости. Кормили там ужасно и вместо электричества горели свечи. В самом разгаре обеда Джек заметил Джоун в другом конце зала и, когда кончил есть, подошел к ее столику и заговорил с ней. Она представила его высокому человеку с моноклем. Тот поднялся со стула, поклонился и важно произнес:

— Мы очень рады приветствовать вас!

Затем пробормотал извинение и исчез в уборной.

— Он граф, шведский граф, — сказала Джоун. — Он работает на радио — четыре пятнадцать, по пятницам — правда, интересно?

Она была в восторге и от графа и от этого ужасного ресторана.

Зимой Джек перебрался в восточную часть города, в район Тридцатых улиц. Однажды холодным утром он шел на службу и, переходя Парк-авеню, увидел в толпе женщину, которую несколько раз встречал у Джоун. Он подошел к ней и спросил, как поживает ее приятельница,

— Так вы ничего не слышали? — спросила она, и лицо у нее сделалось печальным. — Я вам, пожалуй, расскажу. Может, вы что-нибудь придумаете.

Джек повел ее завтракать в закусочную на Мэдисон-авеню, и она ему рассказала всю историю.

У графа была программа, которую он назвал то ли «Песней фиордов», то ли еще как-то, — он исполнял шведские народные песни. Все понимали, что он никакой не граф, но это мало заботило Джоун. Познакомились они на вечеринке. Почуяв в Джоун сердобольную душу, он на другой же день переселился к ней. Примерно через неделю он стал жаловаться на боли в спине и объявил, что ему необходим морфий.

Потом оказалось, что морфий ему нужен постоянно. Без морфия он начинал браниться и буянить. Джоун завела знакомство с врачами и аптекарями, продающими наркотики из-под полы, и, когда ей не удавалось раздобыть морфий у них, пускалась во все тяжкие, не гнушаясь никакими источниками. Друзья опасались, как бы ее не прирезали в один прекрасный день в каком-нибудь притоне. Между тем Джоун забеременела. Сделала аборт. Граф бросил ее и переехал в ночлежный дом на Таймс-сквер, но мысль о его беспомощности не давала ей покоя. Она боялась, что он без нее умрет, последовала за ним туда, поселилась в его комнате и продолжала покупать ему морфий. Он снова бросил ее. Джоун прождала неделю в надежде, что он вернется, а потом отправилась обратно в свою квартиру в Гринич-Вилледж, где по соседству проживали ее друзья и знакомые.

Джек очень сокрушался, когда узнал, что эта простодушная девушка из штата Огайо сошлась с грубым и безжалостным морфинистом, что ей пришлось столкнуться с уголовным миром, и он в тот же вечер позвонил ей и пригласил ее в ресторан «Чарлз». От нее по-прежнему веяло спокойствием и здоровьем. Голос ее был прелестен, как всегда, и напоминал родные вязы, зеленые газоны и стеклянные висюльки над крыльцом, которые колышутся на ветру с мелодичным звоном. Джоун рассказала ему про графа. Она говорила о нем кротко, без тени горечи. Голос ее, казалось, был создан для того, чтобы выражать наивное доброжелательство и радость жизни, казалось, что в душе ее не было места для каких-либо иных чувств. Она ела много, с аппетитом, и оживленно болтала о своей новой работе. После обеда они пошли в кино, и он проводил ее до дому.

В ту же зиму Джек встретил девушку, на которой решил жениться. Они объявили о своей помолвке в январе, а свадьбу назначили на июль. Весной Джоун пригласила его к себе пить коктейли. Приглашение пришлось на субботу; в этот день его невеста как раз уезжала в Массачусетс навестить родителей, и, не зная, как убить время, он сел на автобус и поехал в Гринич-Вилледж. Джоуи занимала свою прежнюю квартиру на третьем этаже одного из небольших домов без лифта, где посетители звонят в звоночек над почтовым ящиком в вестибюле и слышат предсмертное хрипенье замка в ответ. К почтовому ящику была прикреплена визитная карточка Джоуи Харрис, украшенная автографом некоего Хью Васкома.

Джек поднялся по двум пролетам лестницы, покрытой ковром. На площадке третьего этажа его встретила Джоуи, как всегда в черном. Она поздоровалась и сейчас же втащила его в комнату.

— Я хочу познакомить тебя с Хью, — сказала она.

Хью — дюжий красномордый парень с бледно-голубыми, воспаленными от пьянства глазами, держался с изысканной вежливостью. Джек постоял немного с ним, а потом увидел знакомого возле камина и подошел к нему. Тут-то, впервые, он и обратил внимание на странный беспорядок, царивший у Джоун. Правда, книги стояли на полках и мебель была вполне приличная, по почему-то все в комнате казалось не на месте. Словно кто-то расставил вещи как попало, не задумываясь. В этот же вечер, и тоже впервые, Джек испытал такое чувство, словно кто-то в этой комнате только что умер.

Гостей собралось человек десять-двенадцать, и Джеку, после того как он несколько раз прошелся по комнате, стало казаться, будто он всех их видел прежде, на других вечеринках. И женщину в модной шляпке, служившую в какой-то конторе, и мужчину, который мастерски изображает Рузвельта, и мрачную чету, у которой принята к постановке пьеса, и журналиста, который поминутно крутит приемник, чтобы узнать последние новости о гражданской войне в Испании. Джек разговаривал с женщиной в модной шляпке и пил мартини. В окне виднелись китайские вязы, растущие на заднем дворе, а где-то вдалеке, на скалистых берегах Гудзона, грохотал гром.

Хью напился. Он стал расплескивать вино по всей комнате, словно пьянка была для него чем-то вроде веселой бойни: кровь льется рекою, а кругом — ужасающий беспорядок. Он выпил всю бутылку, залил себе рубашку вином, опрокинул чей-то бокал. Хотя гости порядком шумели, его хриплый голос покрывал все прочие голоса. Он стал придираться к фотографу, который смирно сидел в уголке с некрасивой женщиной и объяснял ей различные приемы фотосъемок.

— Стоило ходить в гости, чтобы сидеть в углу да разглядывать собственные ботинки! — кричал Хью. — Ну, чего вы пришли сюда? Дома не сидится, что ли?

Фотограф не знал, что ответить. Он и не думал разглядывать свои ботинки. Джоун подошла к Хью своей легкой походкой.

— Ну, прошу тебя, не затевай драки, мой милый, — сказала она. — Хотя бы сегодня.

— Заткнись! — сказал он. — Оставь меня в покое. Не суйся не в свое дело.

Он покачнулся и, в отчаянной попытке сохранить равновесие, опрокинул лампу на пол.

— Ах, Джоун, твоя прелестная лампа! — простонала ее приятельница.

— Лампы!!! — рявкнул Хью и, подняв руки, начал размахивать ими, словно невидимой дубинкой избивал самого себя.

— Лампы. Бокалы. Папиросные коробки. Тарелки и блюдца. Они меня убивают! Поймите же, они убивают меня! Бога ради, уедемте в горы! Уедемте в горы, люди, люди! Будем охотиться и ловить рыбу, будем жить! Давайте, черт возьми, жить как мужчины!

Гости шарахались и жались к стенам, как во время проливного дождя. А на дворе и в самом деле пошел дождь. Кто-то предложил подвезти Джека, он ухватился за этот предлог поскорее уйти. Джоун стояла в дверях, прощаясь с разбегающимися друзьями. Голос ее был мягок, как всегда; в ее манере не было ничего от тех истых христианок, которые, стиснув зубы перед лицом опасности, черпают неизвестно откуда силы и спокойствие: она держалась просто, безыскусственно. Можно было подумать, что она забыла о пьяном звере, который в это время метался по комнате, втирал каблуками стекло в ковер и истязал какого-то беднягу-гостя, не успевшего уйти, рассказом о том, как однажды он, Хью, три недели обходился без пищи.

Сигнал тревоги раздался в шесть часов утра.

В квартире на первом этаже, которую управляющий домом Честер Кулидж по своему служебному положению занимал бесплатно, звонок этот был еле слышен, но Честер сразу проснулся: он и во сне не переставал слышать, как стучали и подрагивали механизмы, обслуживающие дом, и малейшие перебои в их работе ощущал, как перебои собственного сердца. Не зажигая света, он быстро оделся и побежал к черной лестнице через вестибюль, едва не споткнувшись по дороге о корзинку из-под персиков, в которой топорщились увядшие гвоздики и розы. Отшвырнув корзинку, он легко сбежал по чугунной лестнице вниз и зашагал по коридору подвала, похожего на катакомбы. С каждым шагом звон становился все слышнее. Честер приближался к помещению, где стояли насосы. Звонок означал, что бак на крыше почти совсем опорожнился и что механизм, регулирующий подачу воды, перестал действовать. Честер включил запасной насос.

В тишине подвала было слышно, как в шахте грузового лифта, спускаясь с этажа на этаж, погромыхивала кабина с молочными бутылками. Для того чтобы запасной насос наполнил бак, понадобится час. Честер решил не будить мастера — надо было только время от времени поглядывать на водомер. Он поднялся к себе и стал бриться и умываться в ожидании завтрака. Кое-кто из жильцов переезжал сегодня на новую квартиру, и, прежде чем сесть за стол, Честер посмотрел на барометр и увидел, что стрелка пошла вниз, а когда взглянул в окно, вдоль всех восемнадцати этажей, на небо, оно показалось ему почти черным. Честер любил, чтобы в дни переездов было сухо и ясно. В прежнее время переезды всегда совершались первого октября, и можно было рассчитывать на хорошую погоду; теперь не то — жильцы переезжают и в дождь и в снег. Бествики переезжали в другой дом, а Негусы перебирались в их квартиру. Больше переездов в тот день не предвиделось. Честер пил свою первую чашку кофе под разговоры жены о Бествиках; их отъезд вызвал у нее какие-то воспоминания и сожаления. Честер не отвечал на ее вопросы, да она и не ждала, чтобы он разговаривал с ней в этакую рань. Она беспечно болтала о том о сем — для того лишь, как она сама себе говорила, чтобы слышать собственный голос.

Честер с женой прибыли в Нью-Йорк из штата Массачусетс двадцать лет назад. Это она придумала переехать. Болезненная и бездетная, миссис Кулидж решила, что в большом городе ей будет веселее, чем в Нью-Бедфорде. Они обосновались в восточной части Нью-Йорка, на одной из Пятидесятых улиц, и она была всем довольна. Она ходила в кино и по магазинам, а один раз ей даже посчастливилось увидеть своими глазами персидского шаха. Единственное, что ей не нравилось в Нью-Йорке, это то, что здесь ее любвеобильное сердце почти не находило себе применения.

— Бедная миссис Бествик, — говорила она. — Как мне жалко эту женщину! Это ты мне сказал, что они отправили детей к бабушке, пока устроятся на новом месте, да? Как бы я хотела им помочь! Толи дело в Нью-Бедфорде — я могла бы пригласить ее к обеду, например, или дать ей с собой корзиночку с вкусной едой. Ты знаешь, кого она мне напоминает из Нью-Бедфорда? Феннеров — две сестры, помнишь? У них тоже бриллианты величиной с орех, а в доме ни электричества, ни ванны. Они еще ходили к Джорджиане Батлер купаться.

Честер не смотрел на жену, но одно ее присутствие воодушевляло и радовало его, ибо он был убежден, что она необыкновенная женщина. Все — и то, как она готовит, и то, как убирает комнату, и то, как она помнит всякую мелочь, и ее мудрое отношение к миру, который она принимает таким, как он есть,— все это указывало на то, что жена его — личность просто гениальная. И сейчас маисовую лепешку, которую она испекла ему на завтрак, он жевал с чувством, близким к благоговению. Он знал наверное, что никто на свете не мог бы испечь маисовую лепешку так хорошо, как его жена, и что во всем Манхэттене никто даже и не догадался бы именно в это утро испечь маисовую лепешку.

После завтрака он закурил сигару и принялся думать о Бествиках. Дом, которым он управлял, пережил несколько эпох, и теперь по всем признакам для него начиналась еще одна новая эпоха. С 1943 года он стал делить жильцов на «постоянных» и «потолковых», то есть на тех, кто оставался в доме все равно, как бы ни повышалась арендная плата, и на тех, кто неминуемо должен был съехать, едва эта плата превысит определенный предел, потолок. Владельцы недавно добились разрешения поднять арендную плату, и он знал, что это поведет к тому, что несколько жильцов из «потолковых» будут вынуждены расстаться со своими квартирами. Первыми уезжали Бествики, и Честер жалел об этом не меньше жены. Мистер Бествик служил в каком-то агентстве. У миссис Бествик была общественная жилка, она имела звание «капитана» Общества Красного креста, вела большую работу в «Обществе борьбы с полиомиелитом» и в скаутской организации для девочек. Никто не знал точно, сколько зарабатывает мистер Бествик, но для обитателя этой части города заработок его был явно недостаточен, и это знали все — хозяин винной лавки и мясник, швейцар и рабочий, который приходил мыть окна. В Кредитном банке уже год как знали об этом. В последнюю очередь признали этот факт сами Бествики. Мистер Бествик ходил в высокой фетровой шляпе, просторном пиджаке, узких брюках и белом плаще. Каждый день, в восемь часов утра, он отправлялся на работу, и по его ковыляющей походке можно было подумать, что ему тесны его английские полуботинки.

Когда-то Бествики были богатые люди, и, донашивая старые платья, миссис Бествик все еще щеголяла в бриллиантах с орех величиной. Семейство Бествиков — у них было две дочери — ни разу не доставило Честеру ни малейшей неприятности.

Примерно месяц назад миссис Бествик как-то под вечер позвонила Честеру и попросила его подняться к ним. Нет, нет, ничего срочного, пояснила она тут же своим приятным голосом. Но она очень хотела бы с ним поговорить, если можно. Миссис Бествик была худенькая, чересчур худенькая женщина с великолепной грудью и очень грациозная. Она встретила Честера приветливо, как всегда, и провела в гостиную, где на диване сидела женщина постарше.

— Познакомьтесь, Честер, это моя мать, миссис Даблдей, — сказала миссис Бествик. — Мама, это Честер Кулидж, наш управляющий.

Миссис Даблдей сказала, что она очень рада, и пригласила его сесть. Честер слышал, как в одной из спален старшая дочь Бествиков пела:

По статистике выходило, что Джим и Айрин Уэсткот всеми своими данными (общественное положение, годовой доход, политические идеалы и так далее) соответствовали так называемому среднему уровню. Они окончили колледж, женаты девять лет, имеют двоих детей, живут в большом доме на двенадцатом этаже, неподалеку от Саттон-плейс, посещают театр в среднем 10,3 раза в год и надеются со временем обосноваться в Уэстчестере. Айрин Уэсткот — милая, не очень красивая женщина с пушистыми каштановыми волосами и открытым, широким лбом, на котором ровно ничего не написано. В холодную погоду она носит хорьковую шубу, выкрашенную под норку. Джим Уэсткот не то чтобы моложав, он просто не хочет сдаваться: коротко стрижет свои начинающие седеть волосы, одевается, как одевались у них в колледже, говорит решительно, самоуверенно, с подчеркнутой прямолинейностью.

Единственное, что отличает Уэсткотов от большей части их знакомых, соседей и бывших однокашников, — это любовь, которую они оба питают к серьезной музыке. Они постоянно посещают концерты, а дома часами просиживают у приемника и слушают музыку.

Приемник у них был старенький, капризный, полный неожиданностей и совершенно неизлечимый. Ни Джим, ни Айрин ничего не смыслили в устройстве радиоприемника, как, впрочем, и вообще в механических приспособлениях, которыми они привыкли пользоваться. Когда приемник отказывал, Джим просто начинал стучать рукой по ящику. Иногда помогало.

Как-то вечером, в воскресенье, они слушали Шуберта, и вдруг в самой середине квартета музыка оборвалась. Джим несколько раз стукнул по ящику, но без всякого результата: Шуберт исчез безвозвратно. Джим сказал жене, что купит новый приемник, и на следующий же день, в понедельник, вернувшись со службы домой, объявил ей, что приемник уже куплен.

Утром во вторник покупку доставили к черному ходу. Айрин позвала няню и домового слесаря, и, когда они втроем втащили в гостиную огромный эвкалиптовый ящик, он показался ей чудовищно уродливым. Айрин гордилась своей гостиной: мебель, стены, драпировки были выдержаны в одном стиле; к убранству комнаты она относилась так же серьезно, как к своим нарядам. Новый приемник вторгся в ее владения с назойливостью непрошенного гостя. Она растерялась от количества кружочков и рычажков, которыми он был оснащен, и долго присматривалась к ним, прежде чем воткнуть вилку в штепсель.

В кружочках загорелся зловещий зеленый огонек, и откуда-то издалека полились звуки фортепьянного квинтета. Впрочем, впечатление, будто звук идет издалека, длилось всего какую-нибудь секунду, ибо квинтет со скоростью, превосходящей скорость света, обрушился на Айрин всей своей мощью, заполнил собой комнату и сбросил фарфоровую безделушку со стола на пол.

Айрин кинулась к приемнику уменьшить звук. Она с ужасом глядела на безобразный ящик, таивший в себе такую страшную, неуемную силу. Но тут вернулись дети из школы, и она отправилась с ними в парк. Только под вечер, когда Эмма, накормив детей, купала их в ванне, могла она снова заняться приемником. Она включила его, приглушила звук и уселась слушать знакомый и очень любимый ею квинтет Моцарта. Слышно было хорошо. «У нового приемника звук гораздо чище, чем у старого», — подумала она. И решила, что звук важнее всего, а ящик, в конце концов, можно задвинуть за диван. Но только она примирилась с новым приемником, как начались помехи. К песне струн присоединился треск, словно где-то горел фитиль взрывателя, и музыку все время сопровождало какое-то шуршание, напоминавшее шум морского прибоя. Айрин принялась крутить по очереди все рычажки управления, но помехи ничем не удавалось заглушить. Она перестала возиться с приемником и сидела грустная и растерянная; теперь она уже думала только о том, чтобы не утерять нить мелодии. Стена гостиной выходила на лестницу, и Айрин вдруг поняла происхождение помех: приемник воспроизводил колебания тросов лифта и грохот хлопающих дверок кабины. Он перехватывал все звуковые волны. Он реагировал на электрический ток какого бы то ни было происхождения, и вскоре в музыке Моцарта Айрин стала различать телефонные звонки и жалобный вой пылесоса. А прислушавшись, она уже узнавала звонки в квартиры, треньканье лифта и жужжание электрических бритв.

Приемник передавал шумы, исходящие из соседних квартир.

Убедившись, что не в силах справиться с могучим чудовищем и его злополучным тяготением к диссонансам, она выключила его и пошла к детям.

Джим Уэсткот, как только пришел с работы, бросился к приемнику и доверчиво повернул ручку. Джима постигла та же участь, что и Айрин. По станции, которую он избрал, пел мужской голос — в одну секунду он покрыл огромное пространство и обрел такую мощь, что в квартире задрожали стены. Джим повернул звукорегулятор, и голос приутих. Затем, через одну-две минуты, начались помехи. Послышались телефонные и дверные звонки, к ним присоединились скрежет и жужжание электроплиток и чайников. Характер шумов был теперь другой, чем днем: электрические бритвы были выключены, пылесосы водворены в свои чуланчики, и помехи отразили те изменения в ритме жизни, какие наступают с заходом солнца. Джим еще немного покрутил рычажки, но не мог устранить шумы, и в конце концов выключил радио, сказав жене, что позвонит утром в магазин и задаст им жару.

На другой день Айрин завтракала в городе, а когда вернулась, Эмма сказала, что был мастер и починил радио. Не снимая шляпы и мехов, Айрин прошла в гостиную попробовать, как оно работает теперь. Раздался «Миссурийский вальс». Он напомнил ей жесткие и резкие звуки старого патефона, которые доносились к ним с другого берега, когда они летом жили на озере. Она ждала, что после вальса будут какие-нибудь объяснения, но их не было. Наступила тишина, а затем снова жалобно заскрипела исцарапанная пластинка. Айрин повернула переключатель, и в комнату ворвалась кавказская музыка со всеми своими атрибутами: топотом сапожек без каблуков и глухими ударами в бубен, но сквозь музыку по-прежнему слышались звонки и гул голосов.

Пришли из школы дети, Айрин выключила радио и прошла в детскую.

Джим в тот день вернулся с работы усталый, принял ванну и переоделся. Затем вышел в гостиную, где сидела Айрин. Только он включил радио, как Эмма объявила, что обед готов, и они пошли к столу.

Джим так устал, что даже не пытался поддерживать разговор за столом, и скучающее внимание Айрин, задержавшись ненадолго на еде, перекочевало на серебряные подсвечники с остатками порошка; которым их чистили, а с подсвечников — на доносившуюся из соседней комнаты музыку. Вдруг, к изумлению Айрин, громкий мужской голос заглушил прелюдию Шопена.

— Господи Иисусе, Кэйт! — кричал голос. — Почему это тебе всегда приспичит играть на рояле, когда я дома?

Музыка резко оборвалась.

— А когда же мне играть? — возразил женский голос. — Я целый день на службе.

— Я тоже.

Мужской голос произнес нехорошее слово по адресу пианино. Хлопнула дверь. Снова полились печальные, страстные звуки.

— Ты слышал? — спросила Айрин.

— Что?

Джим расправлялся с десертом.

— Да радио. Кто-то начал разговаривать во время музыки. Он выругался!

— Верно, какая-нибудь пьеса.

— Нет, это не пьеса.

Они налили себе кофе и с чашками в руках пошли в гостиную. Айрин попросила Джима попробовать какую-нибудь другую станцию. Он повернул ручку.

— Ты не видела мои подвязки? — спросил мужчина.

— Застегни мне сзади, — сказала женщина.

— Где мои подвязки? — повторил мужчина.

— Ты застегни, — сказала женщина, — и тогда я найду твои подвязки.

Джим переключил радио на другую станцию.

— Я просил бы тебя не оставлять огрызки яблок в пепельнице! — сказал мужской голос. — Я ненавижу этот запах.

— Странно! — воскликнул Джим.

— Очень даже, — сказала Айрин.

Джим еще раз повернул переключатель.

— «Потеряли котятки на дороге перчатки, — произнес женский голос с подчеркнуто английским акцентом, — и в слезах прибежали домой. «Мама, мама, прости, мы не можем найти…»

— Боже мой! — воскликнула Айрин. — Да ведь это же англичанка, которая смотрит за детьми миссис Суини!

— «Мы не можем найти перчатки…»[12], — продолжал английский голос.

— Выключи эту штуку, — сказала Айрин: — вдруг и они слышат нас.

Джим выключил радио.

— Это мисс Армстронг, гувернантка миссис Суини, — сказала Айрин. — Должно быть, она читает девочке вслух. Они живут в квартире семнадцать «Б». Я разговаривала с мисс Армстронг в парке. Я прекрасно знаю ее голос. Очевидно, мы попадаем в чужие квартиры.

— Этого не может быть! — сказал Джим.

— А я говорю, что это мисс Армстронг! — с жаром повторила Айрин. — Я знаю ее голос. Я прекрасно знаю ее голос. Как ты думаешь, нас она тоже слышит?

Джим опять повернул ручку. Сперва издали, потом все ближе и ближе, славно его несло к ним ветром, послышался голос англичанки.

— «Потеряли перчатки? — вопрошала она. — Вот дурные котятки!»

Джим подошел к радио и громко крикнул:

— Алло!

— «…Я вам нынче не дам пирога, — с той же безупречной дикцией объявила гувернантка. — Мяу-мяу, не дам, мяу-мяу, не дам, я вам нынче не дам пирога!»

— Конечно, не слышит, — сказала Айрин, — Попробуй что-нибудь еще.

Джим включил другую станцию, и гостиная наполнилась шумом вечеринки, вышедшей из берегов. Кто-то играл на рояле и пел.

Стоял жизнерадостный гомон.

— Хватайте бутерброды! — кричала женщина. Послышались взвизги хохота и звон разбитой посуды.

— Это, должно быть, Фуллеры, из одиннадцатой «Е», — сказала Айрин. — Они ждали гостей сегодня, я знаю. Я встретила ее в винной лавке… Ну что за прелесть! Попробуй еще что-нибудь! Интересно бы послушать жильцов из восемнадцатой «В».

В тот вечер Уэсткоты прослушали монолог, посвященный ловле лососей в Канаде, партию в бридж, реплики гостей, которым, должно быть, показывали любительский фильм, повествующий о двухнедельном пребывании на Си-Айленде, и жестокую супружескую ссору, в которой все время фигурировал какой-то банковский чек. Они выключили радио чуть ли не в первом часу и легли спать в полном изнеможении от смеха.

Ночью проснулся мальчик и попросил пить. Айрин дала ему воды.

Она выглянула в окно детской и увидела безлюдную улицу. Огни были всюду погашены. Айрин прошла в гостиную и включила радио. Раздался кашель, стон, и мужской голос спросил:

— Как ты себя чувствуешь, моя милая?

— Да ничего, — отвечал усталый женский голос. — Ничего… Но знаешь, Чарли, — продолжал голос уже с некоторым воодушевлением, — я не знаю, что со мной делается последнее время. Совсем сносно я чувствую себя самое большее минут пятнадцать-двадцать в неделю. Показываться еще одному доктору не хочется: счета от врачей и без того кошмарные, но только я редко чувствую себя прилично, очень редко, Чарли…

Верно, немолодые люди, подумала Айрин. По тембру голосов она решила, что им, должно быть, лет под пятьдесят. Айрин почувствовала, что дрожит, тихий трагический разговор взволновал ее, к тому же дуло из раскрытого окна спальни. Айрин вернулась к себе и легла в постель.

На следующее утро Айрин приготовила завтрак (Эмма жила внизу, в полуподвале, и приходила только к десяти часам), заплела дочке косы и проводила детей и мужа до лифта. Как только они уехали, она пошла в гостиную и включила радио.

— Я не хочу идти в школу, я не пойду в школу! — кричал детский голос. — Я ненавижу школу! Я не пойду в школу! Я ненавижу школу!

— Нет, ты пойдешь в школу! — отвечал разъяренный женский голос. — Мы заплатили восемьсот долларов, чтобы поместить тебя в эту школу, и ты пойдешь, хоть умри!

По другой станции транслировалась изношенная пластинка «Миссурийского вальса». Айрин повернула ручку и застала несколько семейств за утренним завтраком. Многие страдали несварением желудка, многих обуревали различные страсти: кого — чувственность, кого — беспредельное тщеславие. Одни впадали в отчаяние, другие продолжали верить в силы добра. Жизнь Айрин и в самом деле была почти такой, какой она представлялась на поверхности, — простой и безмятежной, и ее сильно озадачил подчас до грубости откровенный язык утренних разговоров. Когда пришла няня, Айрин вдруг спохватилась, что занимается подслушиванием, и быстро выключила радио.

В начале первого Айрин вышла из дому: они с приятельницей условились вместе позавтракать в городе. Она разглядывала красивые равнодушные лица женщин, спускавшихся с ней на лифте, в меховых накидках и шляпках с шелковыми цветами. Которая из них ездила на Си-Айленд? Которая превысила свой кредит в банке? Лифт остановился на десятом этаже, и в кабинку вошла женщина с двумя собачонками. У нее была высокая прическа, на плечах — накидка из норки. Она тихо напевала «Миссурийский вальс».

Во время завтрака, за которым Айрин выпила две рюмки мартини, она пытливо всматривалась в лицо подруги: интересно, какие у нее тайны? Они сговорились, что после завтрака вместе отправятся по магазинам, но Айрин сослалась на срочное дело и пошла домой. Она сказала Эмме, что будет занята, прошла в гостиную, плотно притворила двери и включила радио. Она выслушала какой-то тягучий разговор племянницы с теткой, которая пришла к ней в гости; в другом месте званый завтрак кончился истерическим взрывом; в третьем — хозяйка ожидала гостей к коктейлю.

— Хорошее виски ставьте только тем, у кого седые волосы, — наставляла она прислугу. — Постарайтесь скормить гостям печеночный паштет прежде, чем подавать горячие закуски. И потом вот что, милая, нет ли у вас пяти долларов взаймы? Мне нужно дать лифтеру на чай.

День умирал, а разговоры становились все оживленнее. В окне виднелся кусочек неба над Ист-Ривер. Обрывки облаков толпились в нем, точно южный ветер разорвал зиму в клочья и гнал ее на север. Гости собирались на коктейль, школьники и бизнесмены возвращались домой.

— Смотри, какой огромный бриллиант! Я нашла его утром в ванной… на полу, — сказал женский голос. — Должно быть, выпал из браслета миссис Данстон вчера.

— Продадим, — сказал мужчина. — Понесем на Мэдисон-сквер, к ювелиру, и продадим. Миссис Данстон не разорится, а нам лишние две сотни не повредят…

— «Где ты была сегодня, киска?» — пропела соседская гувернантка. — «У королевы у английской». — «Что ты видала при дворе?..»

— При чем тут шляпа? — взвизгнул женский голос, покрывая гул гостей. — При чем тут шляпа, когда тут просто-напросто роман! Уолтер Флорелл так и говорит. Он говорит, при чем шляпа, когда роман?

Тот же голос, но чуть потише, прибавил:

— Ну, говори же кому-нибудь что-нибудь, мой милый, ну ради бога! Если она заметит, что ты просто так стоишь тут и молчишь, она больше не станет нас приглашать, а я так люблю ходить к ним в гости!

В тот вечер Уэсткоты были званы куда-то обедать, и, когда Джим пришел со службы, Айрин уже одевалась. Заметив, что она грустна и рассеянна, Джим налил ей стаканчик виски. Знакомые жили где-то неподалеку, и они пошли пешком. Небо было просторное, полное света. Стоял прелестный весенний вечер — из тех, что будорожат душу и будят воспоминания. Воздух мягко ласкал лицо и руки.

На перекрестке духовой оркестр «Армии спасения» играл «Иисуса сладчайшего».

Айрин прижала локоть мужа к себе, и оба остановились послушать музыку.

— Все-таки это очень хорошие люди, правда? — спросила она. — Смотри, какие у них хорошие лица! Ах, они, верно, гораздо лучше многих из наших знакомых!

Она вытащила из сумки пять долларов, подошла к оркестру и положила бумажку на барабан. Ее лицо светилось лучезарной печалью — муж никогда еще не видел ее такой. И за столом он заметил, что она держится несколько необычно. Перебивает хозяйку. Самым невежливым образом, в упор, разглядывает гостей. Если бы ее дети вели себя так, они были бы непременно наказаны.

На следующий день Джим вернулся домой часам к шести. Дверь открыла Эмма; он успел снять шляпу и начал уже стягивать с себя пальто, как в коридор вбежала Айрин с растрепанными волосами и мокрым от слез лицом.

— Поднимись в шестнадцатую «В», Джим! — закричала она. — Не снимай пальто. Поднимись в шестнадцатую «В»! Мистер Осборн бьет жену. Они уже два часа как ссорятся, а сейчас он ее избивает. Ступай наверх сейчас же!

В гостиной слышался визг, непристойные ругательства и звуки ударов.

— Зачем ты слушаешь всю эту мерзость? — сказал он и повернул ручку. — Это ведь просто неприлично! Все равно что заглядывать в чужие окна. Совсем ни к чему тебе все это слушать. Ведь можно же выключить.

— Ах, это так ужасно, так отвратительно! — произнесла Айрин сквозь рыдания. — Я целый день слушаю, мне так страшно.

— Зачем же ты слушаешь, если страшно? Я купил этот проклятый приемник, чтобы доставить тебе удовольствие, — сказал он. — Я за него заплатил хорошие деньги. Я думал, что ты будешь радоваться, Я хотел, чтобы ты радовалась.

— Не надо, не надо, не надо со мной ссориться… ну, пожалуйста! — простонала она и положила ему голову на плечо. — Тут все только и делают, что ссорятся. Все, все ссорятся. И сходят с ума из-за денег. У миссис Хатчинсон мать умирает от рака во Флориде, и у них нет денег, чтобы поместить ее в клинику Мейо. По крайней мере мистер Хатчинсон говорит, что у них нет денег. А одна женщина в нашем доме живет со слесарем. Ты только подумай, с этим уродом! Какая гадость! А у миссис Мелвилл больное сердце… А миссис Хендрикс устраивает сцены мистеру Хендриксу за то, что его собираются уволить в апреле… А девушка, которая ставит все время «Миссурийский вальс», — просто шлюха… А у лифтера чахотка… И мистер Осборн бьет миссис Осборн…

Она рыдала, она вся дрожала от горя, и тыльной стороной ладони вытирала слезы.

— Зачем же ты все это слушаешь? — повторил Джим. — Зачем ты слушаешь всю эту чушь, если она так действует на тебя?

— Ну не надо, не надо, не надо! — закричала она. — Жизнь ужасна, гнусна, омерзительна! Но мы с тобой не такие, правда, милый? Правда ведь? И у нас двое детей, у нас прекрасные дети. Ведь в нашей жизни ничего нет гнусного, в нашей с тобой жизни? Ведь нет?

Она обвила его шею руками и пригнула к себе его голову.

— Мы счастливы, мой милый, правда? Счастливы?

— Ну, конечно же, счастливы, — сказал он устало, преодолевая досаду. — Разумеется, счастливы. Я завтра же заставлю их починить это распроклятое радио, или пускай забирают назад.

Он погладил ее шелковистые волосы.

— Бедная!

— Ты меня любишь, правда? — спросила она. — Мы ведь не придираемся друг к другу на каждом шагу, не делаем гадости, и деньги для нас не главное, правда?

— Правда, правда, моя девочка.

Наутро пришел мастер и починил радио. Айрин опасливо повернула ручку и с радостью прослушала рекламу калифорнийского вина и Девятую симфонию с шиллеровской «Одой к счастью». Она не выключала радио весь день, и оно вело себя вполне пристойно.

Когда Джим вернулся с работы, транслировалась какая-то испанская сюита.

— Все в порядке? — спросил он.

Ей показалось, что он немного бледен. Они выпили по коктейлю под звуки «Хора кузнецов» из «Трубадура». За оперой последовало «Море» Дебюсси.

— Я сегодня оплатил счет за приемник, — сказал Джим. — Он стоит четыреста долларов. Надеюсь, что ты будешь получать хоть какое-то удовольствие за эти деньги.

— Еще бы, — сказала Айрин.

— Четыреста долларов на земле не валяются, — продолжал он. — Я хотел купить вещь, которая доставила бы тебе удовольствие. В этом году мы не можем швыряться деньгами, как прежде. Ты, оказывается, еще не оплатила счет за платье. Я видел его у тебя на туалетном столике. — Он посмотрел на нее в упор. — Почему ты сказала, что оплатила его? Зачем ты солгала?

— Ах, Джим, я просто не хотела, чтобы ты волновался, — ответила она. — Я думала расплатиться в этом месяце из хозяйственных денег. В прошлом месяце мы ведь покупали чехлы для мебели, и потом эта вечеринка…

— Пора бы, Айрин, научиться немного разумнее обращаться с деньгами, которые я тебе даю, — сказал он. — Ты должна понять, что в этом году у нас будет меньше денег, чем в прошлом. Мы сегодня поговорили с Митчеллом по душам. Никто ничего не покупает. Мы все бьемся, чтобы распространить новые акции, а ты знаешь, какая это длинная история. Ведь я не становлюсь моложе с каждым годом. Мне тридцать семь. Скоро я буду совсем седой. Дела мои сложились хуже, чем я ожидал, и теперь уже вряд ли поправятся.

— Понимаю, мой милый, — сказала она.

— Придется экономить, — продолжал Джим. — Надо подумать о детях. Скажу тебе честно, наши денежные дела меня очень и очень волнуют. Я совсем не уверен в завтрашнем дне. Никто в нем не уверен. Если бы со мной что случилось, осталась бы страховая пенсия, но в наше время на ней далеко не уедешь. Я работал, как вол, чтобы ты с детьми могла жить в достатке, не зная нужды, — сказал он с горечью. — Но мне тяжело видеть, как все мои силы, вся молодость уходят в меховые накидки, радиоприемники, чехлы какие-то и…

— Замолчи, Джим! — сказала она. — Ну, пожалуйста! Услышат.

— Кто услышит? Эмме не слышно отсюда.

— А радио?

— Надоело! — закричал он. — Мне надоели твои страхи и тревоги. Радио не слышит нас. Никто нас не слышит. А если и услышит, подумаешь! Кому какое дело?

Айрин встала из-за стола и пошла в гостиную. Джим подошел к двери и закричал ей вслед:

— Что это ты вдруг сделалась такой добродетельной. За какие-нибудь сутки превратилась в святошу. Разве это не ты украла драгоценности своей матери еще до того, как завещание вошло в силу? Ты не дала сестре ни цента из денег, которые принадлежали ей по праву. А помнишь, как она нуждалась? Ты отравляла существование Грэйс Хауленд, и где, скажи, были твоя святость и добродетель, когда ты пошла делать аборт? Я забыть не могу твоего спокойствия. Ты сложила свои вещички и отправилась убивать ребенка, словно на курорт собралась. Главное, если бы была какая-нибудь причина, какая-нибудь мало-мальски уважительная причина…

Пристыженная и подавленная, Айрин стояла возле громоздкого ящика, все еще держа руку на переключателе, медля расстаться с музыкой и смутно надеясь, что приемник заговорит с ней добрым голосом гувернантки детей миссис Суини. Джим стоял в дверях и все еще что-то кричал.

— Токио. — Голос в приемнике был ровный, бесстрастный. — В результате железнодорожной катастрофы, имевшей место сегодня на рассвете, погибло двадцать девять человек. Буффало. Сегодня утром монахини католического дома призрения для слепых детей потушили возникший там пожар. Температура воздуха сегодня — восемь градусов. Влажность — восемьдесят девять.

На рождество всегда бывает грустно. С этой мыслью Чарли и проснулся, когда зазвенел будильник. Он почувствовал, что нашел, наконец, объяснение той неопределенной тоске, которая томила его еще со вчерашнего вечера.

За окном было черно. Не слезая с постели, Чарли потянул за цепочку и зажег свет. Рождество — один из самых печальных дней в году, подумал он. Миллионы людей населяют Нью-Йорк, и из них из всех почему-то он один в этот праздник должен вставать в шесть часов. Только он.

Чарли оделся и стал спускаться по лестнице. Он жил на самом верху. Из квартир доносилось тупое сонное кряхтенье и храп. Кое-где горел свет, оставленный с ночи. Чарли позавтракал в ночном фургоне-закусочной, сел в надземный поезд и поехал к центру. У Третьей авеню он слез и пошел пешком до Саттон-плейс.

Все спало. Дома подставляли уличным фонарям свои черные окна. Миллионы людей спали, и это всеобщее забытье порождало в нем чувство отрешенности. Он шагал по вымершему городу, в котором время остановилось. Чарли открыл стеклянные двери жилого дома, где он последние полгода работал лифтером, и прошел через элегантный вестибюль в вахтерскую. Там он надел полосатый жилет с медными пуговицами, галстук-бабочку, брюки с голубыми лампасами и сюртук.

В кабине лифта на скамейке подремывал ночной лифтер. Чарли разбудил его. Лифтер хриплым голосом сказал, что дневной швейцар болен и не придет. Значит, некому будет заменить Чарли в обеденный перерыв, и когда кому-нибудь из жильцов потребуется такси, Чарли надо будет выбегать на улицу и свистеть.

У моей жены каштановые волосы, карие глаза и кроткий нрав. Иногда мне даже кажется, что у нее слишком кроткий нрав и что она балует детей. Она не в силах отказать им ни в чем, и они делают с ней что хотят. Мы с Этель оба выросли в Морристоне, штат Нью-Джерси, и я даже не помню, когда мы познакомились. Женаты мы уже десять лет, и все это время мне казалось, что у нас отличные отношения, что брак наш на редкость удачен. Мы живем в восточной части города, в районе Пятидесятых улиц, где занимаем квартиру в небольшом доме без лифта. Сын наш Чарлз — ему шесть лет — ходит в хорошую частную школу, а дочка пойдет только в будущем году. Мы постоянно ворчим, что нас воспитывали неправильно, а между тем изо всех сил стараемся дать своим детям точно такое же воспитание и посылаем их, в конце концов, в те же самые школы и колледжи, в которых учились сами.

Этель окончила женский колледж где-то в восточных штатах, а затем училась в Гренобле, в университете. Вернувшись из Франции, она устроилась на работу в Нью-Йорке, а через год мы с ней поженились. Она повесила было свой диплом над кухонной раковиной, но шутка скоро приелась, и куда с тех пор девался этот диплом, я не знаю. Этель кротка, как я уже говорил, и характер у нее жизнерадостный, легкий. Мы с ней принадлежим к той огромной прослойке среднего класса, которая живет памятью о лучших днях. Деньги, потерянные когда-то в результате неудачных спекуляций, играют огромную роль в нашей жизни, и мне подчас представляется, что мы походим на эмигрантов, на горсточку людей, которые, хотя и решились пустить корни на чужбине, все же никак не могут позабыть скалистые берега своей родины. Бытие наше обусловлено моим скромным жалованьем, дни у Этель походят один на другой, и их нетрудно описать.

В семь часов утра она встает, включает радио и одевается. Потом будит детей и готовит завтрак. В восемь часов сажает сына на школьный автобус и, возвратившись, принимается заплетать косы девочке. В половине девятого я ухожу, но знаю, что каждое движение Этель связно с хозяйственными хлопотами, приготовлением обеда, хождением по магазинам и возней с детьми. Я знаю, что по вторникам и четвергам, между одиннадцатью и двенадцатью, она идет в крупный продовольственный магазин; что от трех до пяти в хорошую погоду она сидит на одной и той же скамейке в одном и том же скверике; что в понедельник, среду и пятницу она убирает квартиру, а в дождливые дни чистит ножи, вилки и серебряные подсвечники. Когда я прихожу домой в шесть часов, она обычно моет овощи или колдует над плитой. Потом, после того как дети, сытые и чистенькие, лежат в своих постельках, а в столовой накрыт стол, она останавливается посреди комнаты, словно потеряла что-то или забыла; и я знаю, что если в эту минуту глубокой задумчивости я попытаюсь с ней заговорить или дети станут звать ее, она все равно не услышит. Но это всего лишь минута. Она зажигает четыре белые свечи в серебряных подсвечниках, и мы усаживаемся за свою скромную трапезу.

Раза два в неделю мы ходим в гости и примерно раз в месяц принимаем гостей. Видимся мы обычно с теми из наших знакомых, кто живет по соседству. Так удобнее. Мы часто бываем у Ньюсомов. Эта гостеприимная чета живет совсем близко, за углом. На вечерах у них всегда многолюдно, публика самая пестрая, и дружба завязывается легко и незаметно.

На одной из таких вечеринок мы почему-то — я так до сих пор и не знаю почему — подружились с доктором Тренчером и его женой. Насколько я помню, инициатива в этой дружбе принадлежала миссис Тренчер, которая после первой же встречи принялась названивать Этель. Мы у них часто обедали, они тоже бывали у нас, а иногда вечерком доктор Тренчер, прогуливая таксу, заглядывал к нам один. Человек он симпатичный, а доктора говорили, что он и врач хороший. Тренчеру около тридцати лет, его жене — побольше.

Я бы назвал миссис Тренчер дурнушкой, однако трудно сказать, чего ей не хватает. Она маленькая, неплохо сложена, у нее правильные черты лица, и я думаю, что все дело в ее чрезмерной застенчивости и преувеличенно низком мнении о себе. Доктор Тренчер не пьет и не курит, и, может быть, поэтому худощавое лицо его всегда выглядит таким свежим, а взгляд голубых глаз так ясен и тверд. Впрочем, моложавость доктора так же, как непривлекательность миссис Тренчер, вероятно, обусловлена причинами внутренними, а не внешними. Он обладает тем особым оптимизмом, который присущ всем преуспевающим врачам; смерть для него лишь досадная неудача, и он убежден, что в принципе всякая болезнь поддается лечению.

Тренчеры тоже живут неподалеку от нас, в старомодном удобном особняке, без затей. Но того человеческого тепла, которое излучают его обитатели, не хватает на весь дом с его большими комнатами и мрачными коридорами.

Побывав у них, уходишь с ощущением, что видел множество нежилых комнат. Миссис Тренчер, должно быть, привязана ко всему, что ей принадлежит: к платьям, драгоценностям, безделушкам и старенькой таксе Фрейлейн. За столом она кормит Фрейлейн исподтишка, словно ее за это наказывают, а после обеда переходит на диван, и Фрейлейн устраивается рядом. Как-то вечером, взглянув на миссис Тренчер и увидев в зеленоватом отблеске телевизора ее изможденное лицо и худые руки, которыми она гладила Фрейлейн, я понял, что передо мной добрая и очень несчастная женщина.

Миссис Тренчер заводила с Этель длинные телефонные разговоры по утрам, приглашала ее на завтраки, звала на утренние спектакли. А Этель днем всегда некогда, и она терпеть не может длинных разговоров по телефону — так по крайней мере она говорит. Этель утверждает, что миссис Тренчер — неугомонная и назойливая сплетница. Однажды под вечер на скверике, куда Этель ходит с детьми гулять, появился доктор Тренчер. Он проходил мимо, увидел ее, подсел, да так и просидел с ней, пока не наступило время вести детей домой. Через несколько дней он снова пришел и с тех пор, как сообщила Этель, стал наведываться туда чуть ли не каждый день. Этель решила, что у него, должно быть, не очень много больных и что от скуки он рад болтать с кем угодно. Потом однажды, когда мы с Этель мыли посуду, она задумчиво сказала, что Тренчер как-то странно держится: «Смотрит, смотрит на меня, а потом вздыхает». Я знаю, в каком виде моя жена появляется в скверике: в стареньком клетчатом пальтишке, в калошах и в моих солдатских перчатках; на голове — косынка. Скверик же — просто-напросто огороженный мощеный пустырь, зажатый между трущобами и рекой. Трудно было допустить, чтобы холеный, щеголеватый доктор в самом деле влюбился в Этель. Несколько дней она не говорила о нем, и я решил, что их встречи прекратились. В конце месяца был день рождения Этель. Я совсем о нем позабыл, но когда вернулся в тот вечер домой, в столовой всюду стояли розы. От Тренчера, пояснила она. Я досадовал на себя за то, что забыл о дне ее рождения, и поэтому розы Тренчера рассердили меня. Я спросил ее, виделась ли она с ним последнее время.

— Еще бы, он чуть ли не каждый день приходит на скверик. Ах да, я ведь тебе не говорила! Он признался мне в любви. Он меня любит. Он жить без меня не может. Он готов шагать по раскаленным углям, чтобы только услышать мой голос. — Она засмеялась. — Так он говорит.

— Когда он это говорил?

— И в скверике. И когда провожал домой. Вчера.

— Когда же он сделал это открытие?

— В том-то и штука! Он знал, что любит меня, еще до того, как мы познакомились у Ньюсомов. Недели за три до того он увидел меня на автобусной остановке и понял, что любит. Он, конечно, сумасшедший.

В тот вечер я был истерзан мыслями о налогах и неоплаченных счетах, и из-за страшной усталости я не мог отнестись к признанию Тренчера всерьез: я видел тут смешное недоразумение, и только. Я считал, что, как все люди, он опутан сетью обязательств, денежных и моральных, и что влюбиться в женщину, которую он увидел на улице, для него так же невозможно, как отправиться гулять пешком по Французской Гвиане или переехать в Чикаго и там начать новую жизнь под новой фамилией. Вся эта сцена в скверике представлялась мне одним из тех случайных эпизодов, из которых сплетается жизнь большого города. Слепой просит вас перевести его через улицу и в ту самую минуту, когда вы собираетесь с ним расстаться, хватает вас за руку и принимается горько жаловаться на жестокость и неблагодарность своих детей; или вы отправились в гости, поднимаетесь на лифте, и вдруг лифтер поворачивается к вам и сообщает, что у его внука полиомиелит. Город полон случайных признаний, едва слышных криков о помощи, он кишит прохожими, которые при первом же намеке на сочувствие расскажут вам свою жизнь. Тренчер в моих глазах был, по существу, таким же лифтером или слепым. Его признание имело не больше отношения к нашей жизни, чем встреча с этими случайными людьми.

Миссис Тренчер больше не звонила, и мы перестали ходить к ним, но изредка, когда я опаздывал на службу, я видел доктора в автобусе. Он в этих случаях проявлял вполне естественное замешательство; впрочем, утренний автобус обычно бывал переполнен, и нам без труда удавалось избегать встречи лицом к лицу.

Примерно в это время я совершил деловую оплошность, которая обошлась фирме в несколько тысяч долларов. Не то чтобы это грозило мне увольнением, но такая возможность всегда где-то маячит у меня в сознании. По этой ли причине или просто оттого, что я вечно поглощен необходимостью зарабатывать все больше и больше денег, только я позабыл об эксцентричном докторе. Целых три недели Этель ни разу не упоминала о нем. Но вот как-то вечером я сижу с книгой и вдруг замечаю, что она стоит у окна и смотрит на улицу.

— А он и вправду тут!

— Кто?

— Тренчер. Поди сюда. Вон, видишь?

Я подошел к окну. На тротуаре на другой стороне улицы виднелось всего трое прохожих. Различить, кто они такие, в темноте было нельзя. Но один из тех — тот, что шагал к перекрестку, — вел на поводке таксу, и поэтому его можно было принять за Тренчера.

— Ну и что ж такого? — сказал я. — Просто прогуливает собаку.

— Это сейчас, а когда я выглянула, он не прогуливал собаку, а стоял на тротуаре и глазел на наши окна. Он так мне и говорил. Он говорил, что ходит сюда смотреть на свет в наших окнах.

— Когда он это говорил?

— Да в скверике.

— Я думал, ты теперь ходишь в другой сквер.

— Ну что ж, что в другой, он и туда приходит. Милый, я знаю, что он сумасшедший, а только мне его ужасно жалко. Он говорит, что простаивает у нас под окнами ночи напролет. Он говорит, что ему постоянно мерещатся то мои брови, то какой-то поворот головы, что он все время слышит мой голос. Он говорит, что никогда в жизни не шел на компромисс, и сейчас, говорит, не пойду. Мне так его жалко, мой милый!

Только теперь я начал понимать, что дело приняло серьезный оборот: Тренчер именно тем и опасен, что жалок. Дело в том, что Этель обладала этим загадочным и драгоценным свойством женского сердца — готовностью отзываться на всякий крик о помощи, на любой голос, в котором слышится страдание. У нее эта готовность доходила до страсти и не подчинялась доводам разума. Я бы, пожалуй, меньше встревожился, если б Этель просто увлеклась доктором как мужчиной — даже это было бы лучше, чем жалость.

Мы уже собирались ложиться спать, как вдруг раздался телефонный звонок. Я подошел, но ответа не было. Через пятнадцать минут звонок раздался снова, и, когда на этот раз опять не последовало ответа, я начал кричать и ругать Тренчера на чем свет стоит. Но он не отвечал, не было даже щелчка, какой бывает, когда вешают трубку, и я чувствовал себя дураком. И оттого, что я чувствовал себя дураком, я стал упрекать Этель, говоря, что она будто бы его завлекала. Мои упреки, впрочем, не произвели на нее ни малейшего впечатления, а мне, после того как я высказал их, стало еще тяжелее. Ведь я прекрасно знал, что она ни в чем не виновата, что не может же она сидеть дома безвыходно: нужно и в магазин и с детьми погулять. И потом я понимал, что нет такого закона, который запретил бы Тренчеру подкарауливать ее на улице или торчать под нашими окнами.

На следующей неделе мы были приглашены к Ньюсомам. Уже в прихожей, снимая пальто, я услышал голос Тренчера. Он ушел через несколько минут после нашего прихода, но вся его манера — печальный взор, обращенный к Этель, то, как он уклонился от встречи со мной, убитый вид, с каким он отвечал на уговоры Ньюсомов остаться, и подчеркнутая предупредительность по отношению к своей унылой жене, — все это бесило меня. А тут мой взгляд упал на Этель, и я увидел, как она разрумянилась, как горят у нее глаза, я понял, что ей сейчас дела нет до туфель миссис Ньюсом, которые она расхваливает с таким жаром. Когда мы вернулись из гостей, женщина, которую мы пригласили посидеть с детьми, сердито сообщила, что дети и не думали спать. Этель поставила им градусник. У Кэрол температура была нормальная, но у мальчика оказался сильный жар —сорок градусов. В ту ночь мы оба почти не спали, а утром Этель позвонила мне на службу и сказала, что у Чарлза бронхит.

Через три дня свалилась и девочка.

Целых две недели мы почти беспрерывно возились с больными детьми. Ночью приходилось давать лекарство сперва в одиннадцать, потом в три часа, и мы не высыпались. Ни проветривать, ни убрать как следует комнаты не было никакой возможности, и, когда я, пройдясь от автобусной остановки, входил с холода в нашу квартиру, меня встречал запах лекарств, табачного дыма, недоеденных яблок и несвежих постелей. Всюду я натыкался на одеяла, подушки, пепельницы и склянки из-под микстур. Мы распределили между собой обязанности по уходу за больными, по очереди вставали к ним ночью, но все равно на другой день засыпали оба — я за своим рабочим столом, Этель — в кресле, после обеда.

Усталость действует одинаково на детей и на взрослых, с той лишь разницей, что дети просто поддаются ей и засыпают, а взрослые стараются ее перебороть. Мы от усталости сделались раздражительны, несправедливы и часто впадали в неописуемое уныние.

Как-то вечером, когда острая стадия болезни уже миновала, я пришел домой и застал в столовой розы. Этель сказала, что их принес Тренчер и что самого его она не впустила. Она захлопнула перед ним дверь. Я схватил розы и выбросил вон. Ссоры не последовало. Дети уснули в девять, а в десятом часу лег и я. Через некоторое время я вдруг проснулся.

В коридоре горел свет. Я встал. В детской и столовой было темно. Этель сидела на кухне за столом и пила кофе.

— Я заварила свежий, — сказала она. — У Кэрол снова заложило грудь, и я дала ей подышать паром. Сейчас они оба спят.

— А ты давно не спишь?

— С половины первого,—сказала она. — А теперь который час?

— Два.

Я налил себе кофе и сел. Она встала из-за стола, сполоснула свою чашку и погляделась в зеркало, которое висит у нас над раковиной. В безжалостном свете кухонной лампы, при котором только и мыть посуду да чистить картошку, она казалась очень измученной. Ночь была ветреная. Где-то в одной из квартир под нами выла собака, о кухонное окно хлопал обрывок радиоантенны.

— Как ветка дерева, — сказал Этель.

— А завтра можно будет детям выйти?

— Надеюсь, — сказала она. — Ведь вот уже больше двух недель, как я не дышала воздухом.

Я был поражен горечью, с какой она произнесла эти слова.

— Целых две недели? Не может быть!

— Больше,— сказала она.

— Ну давай посчитаем, — сказал я. — Дети заболели в субботу вечером — это было четвертого. А сегодня...

— Да перестань! — сказала она. — Я-то знаю, сколько прошло. Я две недели не обувалась — все в шлепанцах.

— Тебя послушать, так страшно становится.

— Конечно, страшно. Я ни разу за это время не причесывалась, не надевала приличного платья.

— Ну-ну, бывает хуже.

— Кухаркам у моей матери жилось лучше!—сказала она, повысив голос.

— Ты разбудишь детей.

— Кухаркам у моей матери жилось лучше. У них были уютные комнаты. Никто не мог войти к ним в кухню без спросу.

Она вытряхнула кофейную гущу в ведро и принялась выполаскивать кофейник.

— Тренчер долго сидел?

— Да нисколько, я же сказала!

— А я не верю. Он тут сидел.

— Нет, не сидел. Я его не впустила. Я не впустила его, потому что стыдилась своего вида. Я не хотела его отпугнуть.

— Почему?

— Не знаю. Пусть он дурак, пускай сумасшедший, а только он говорил такие слова, что мне было изумительно хорошо. Ах, как хорошо!

— И ты хочешь уехать?

— Куда я поеду? — Она протянула руку к кошельку, в котором мы держим деньги для продовольственных расходов, и насчитала два доллара тридцать пять центов. —В Оссининг? В Монтклер?[13]

— Нет, я о Тренчере.

— Не знаю, не знаю, — сказал она. — А почему бы и нет? Что тут плохого? Что хорошего? Кто знает? Я люблю детей, но этого мало, этого очень мало. Я не хотела бы испортить им жизнь, а впрочем, может быть, я бы и не испортила им жизнь, если бы ушла от тебя? Такая ли уж это страшная вещь — развод? И почему, собственно, нужно сохранять семью во что бы то ни стало?

Она опять присела к столу.

— В Гренобле,— продолжала она, — я написала длинное сочинение на французском языке о Карле Первом. Профессор Чикагского университета прислал мне письмо. А теперь я без словаря не могла бы и газету прочесть по-французски. Да у меня и времени нет читать газеты, и мне стыдно своего невежества, стыдно, что я так опустилась. Ну да, я, наверное, тебя люблю и уж, конечно, люблю детей, но я люблю и себя, свою жизнь; она тоже представляет какую-то ценность для меня, я на что-то надеюсь; и розы Тренчера напоминают мне, что я теряю все это, теряю уважение к себе. Ты понимаешь меня, ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Он сумасшедший, — сказал я.

— Но ты меня понимаешь? Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Нет, — сказал я, — не понимаю.

Тут проснулся Чарлз и позвал мать. Я велел Этель ложиться, погасил свет на кухне и прошел в детскую.

В воскресенье утром Дебора Теннисон ждала у себя в детской, когда отец подаст ей условный сигнал и можно будет вбежать к родителям в спальню. Ждать пришлось долго, потому что накануне у них до поздней ночи сидел гость — нужный человек из Миннеаполиса, — и они много пили. Но вот отец подал сигнал, и девочка с радостным визгом побежала по коридору, натыкаясь в темноте на стены. Отец взял ее на руки и поцеловал; потом она подошла к постели, где еще лежала мать.

— Здравствуй, моя милая, здравствуй, мое золото,— сказала мать. — Руби тебя покормила? Ты сыта?

— Сегодня такой хороший день,—сказала Дебора. — Бо-же-ственный!

— Пожалей мамочку, — сказал Роберт, — мамочка сегодня с похмелья.

— Мамочка сегодня с похмелья, — повторила Дебора и погладила мать по лицу.

Дебора была прелестная девочка с волнистыми волосами, отливающими золотом и серебром. Ей еще не исполнилось трех лет. Она росла в большом городе, и ее ухо привыкло к таким словам, как «похмелье», «коктейли». Родители целый день пропадали на службе, и Дебора обычно видела их только по вечерам, когда ее приводили прощаться на ночь. У них всегда бывали гости, и они всегда пили. Деборе давали в руки блюдо с копченой семгой, и она обносила им гостей. Коктейли прочно вошли в ее сознание, как необходимая ось, вокруг которой вращается жизнь взрослых. Из мокрого песка она лепила рюмочки и, разглядывая книжки с картинками, ни на минуту не сомневалась, что все изображенные там чашки, бокалы и стаканы наполнены коктейлями и виски.

В ожидании завтрака Теннисоны читали «Таймс». Дебора разложила на полу воскресное приложение к газете и занялась сложным фантастическим ритуальным действом, на который ее родители перестали уже обращать внимание — таким оно сделалось привычным. Она делала вид, что надевает платья и драгоценности, изображенные в газетных рекламах. Кэтрин возмущалась ее жадностью и вульгарным вкусом; и тем не менее, монолог девочки, звонкий и простодушный, казался частью прелестного солнечного утра.

— Надень туфли, — приказывала она себе и делала вид, что обувается. — И накидку из норки.

— В накидке будет жарко, деточка, — вмешалась Кэтрин. — Надень лучше боа.

— Надень боа, — повторила Дебора.

Вошла прислуга с кофе и апельсиновым соком и сказала, что миссис Харли уже ждет. Роберт и Кэтрин поцеловали Дебору и пожелали ей весело провести время в парке.

Миссис Харли приходила каждое утро и занималась с Деборой весь день — для постоянной няни в квартире у Теннисонов не было места. Миссис Харли была вдовой. При муже она ни в чем не нуждалась и жила в свое удовольствие, но капитала у них не было, и после его смерти ей пришлось идти в няньки. Она говорила, будто любит детей и будто всегда мечтала иметь ребенка; на самом же деле это было не так. С детьми ей было скучно, они ее раздражали. Впрочем, сейчас, когда она спускалась с Деборой, можно было и не заметить горькой складки у нее на лице, просто — добрая, темная женщина.

—- Какое чудесное утро, не правда ли?—сказала она лифтеру и швейцару с чисто ирландской приветливостью и благожелательством. — Просто божественное.

Миссис Харли и Дебора дошли до небольшого парка на берегу реки. Они шли, взявшись за руки, похожие на слащавую аллегорию, изображающую Зиму и Весну — старушка во всем черном и сияющий красотою ребенок. Прохожие, глядя на них, улыбались. Кто-то даже спросил:

— Где вы раздобыли такую очаровательную девочку?

Миссис Харли не без удовольствия принимала эти комплименты. Она и сама подчас гордилась Деборой. Впрочем, отношения, которые у них установились, были гораздо сложнее, чем могло показаться.

Они довольно часто ссорились, когда бывали одни, причем ссорились, как взрослые люди — с тонким учетом слабостей противника. Дебора никогда не жаловалась на миссис Харли; казалось, она уже достигла печальную необходимость соблюдения внешних приличий. У девочки не было обычая делиться впечатлениями прожитого дня, и она никогда никому не рассказывала, где была и что делала. Миссис Харли пользовалась этим, и, таким образом, у них были свои секреты от всех.

Все время до пяти часов вечера им полагалось проводить на воздухе, но иногда к концу зимы в более, чем обычно, ненастную погоду, миссис Харли вместо прогулки шла со своей воспитанницей в кино. Дебора сидела, притаившись в темном зале, не жалуясь и не плача. Время от времени она вытягивала шею, чтобы взглянуть на экран, но большей частью сидела, не поднимая головы, и прислушивалась к музыке и разговорам. Была у них и вторая тайна — совсем уж безобидная, по мнению миссис Харли. Дело в том, что миссис Харли иногда подбрасывала Дебору на часок-другой приятельнице Теннисонов, Ренэ Холл. Это случалось обычно в воскресные утра, иногда, впрочем, и в будни, после обеда. Миссис Харли не видела тут особенного греха, но об этих незначительных отступлениях от режима Теннисонам ничего не рассказывала. От того, что они не узнают, их не убудет, рассуждала она. Когда Ренэ брала к себе Дебору в воскресенье, миссис Харли шла в церковь, к поздней обедне, — что ж такого, если старуха сходит в храм божий, помолиться за своих покойников!

Миссис Харли уселась на одной из скамеек парка. Солнце приятно припекало ее старые ноги. Воздух был так прозрачен, что вся перспектива как-то сместилась, и река имела необычный вид. Казалось, остров Благоденствия был совсем рядом — можно камень зашвырнуть, — а мосты, благодаря игре света, придвинуты ближе к центру города. Пароходики шли вверх и вниз по течению, разрезая воду и оставляя терпкий и сырой запах, напоминающий запах земли, поднятой плугом. В парке никого не было, кроме них да еще одной няни с ребенком. Миссис Харли послала Дебору поиграть на песочке. Дебора нашла мертвого голубя.

— Голубь спит, — сказала Дебора, и наклонилась, чтобы потрогать его крылышко.

— Не трогай грязную дохлую птицу!—крикнула миссис Харли.

— Хорошенький голубок, он спит, — сказала Дебора. Лицо ее вдруг омрачилось, на глаза навернулись слезы. Она стояла, скрестив руки на груди и наклонив голову, как забавная пародия на миссис Харли, изображающую «горе»; однако скорбь в ее голосе и выражении лица была неподдельна и шла из самого сердца.

— Оставь грязную дохлую птицу! — повторила миссис Харли, вставая, и отшвырнула голубя ногой. — Иди, поиграй в песочек, — сказала она Деборе. — И что это за ребенок! У самой в комнате стоит игрушечная коляска — верно, за нее не меньше двадцати пяти долларов отвалили родители, — а она, знай себе, с дохлыми птицами возится! Поди посмотри на реку. Вон пароходики идут! Да не лезь на перила, слышишь, а то упадешь. Течение здесь знаешь какое — и косточек твоих не соберут!

Дебора послушно отправилась к реке.

— Ну вот, — заговорила миссис Харли, обращаясь к соседке. — Ну вот, мне уж скоро шестьдесят, из них сорок я прожила в собственном доме, а теперь сижу как бездомная здесь на скамейке, так вот и провожу воскресное утро, а родители девчонки спят себе на своем десятом этаже, никак не очухаются от вчерашнего.

Няня, к которой обратилась миссис Харли, была женщина воспитанная, родом из Шотландии, и не захотела поддерживать разговор. Миссис Харли умолкла и стала напряженно смотреть на ступени, ведущие в парк из Саттон-плейс; там с минуты на минуту должна была появиться Ренэ Холл. Вот уже месяц, как у миссис Харли установились особые отношения с Ренэ.

Ренэ познакомилась с миссис Харли и Деборой у Теннисонов, куда ее ввел один из деловых знакомых Кэтрин. Теннисоны стали приглашать Ренэ к себе на коктейли. Она умела держаться в обществе, была забавна и, что особенно импонировало Кэтрин, хорошо одевалась. Жила она где-то поблизости, никогда не обижалась, если ее приглашали в последнюю минуту, не уведомив заранее, и к тому же мужчины находили ее привлекательной. Она была актрисой, имела какое-то отношение к радио, и ее присутствие оживляло вечеринки — вот все, что о ней знали Теннисоны.

Когда Ренэ пришла к ним первый раз, Дебору привели проститься на ночь с родителями и посадили рядом с ней. Актриса и заброшенный ребенок почувствовали необъяснимое влечение друг к другу. Ренэ позволила девочке играть своими мехами, бусами и браслетками. Она была с ней ласкова потому, что сама об эту пору очень нуждалась в человеческой ласке.

Это была мягкая, добродушная, легкомысленная женщина лет тридцати пяти. Ей хотелось думать, что жизнь, которую она ведет сейчас, всего лишь увертюра к другой жизни — прекрасной, правильной и даже чуть-чуть буржуазной. Эта новая жизнь должна будет наступить то ли в начале следующего года, то ли через год; впрочем, Ренэ становилось все трудней и трудней тешить себя этой надеждой. Она стала замечать, что всякий день, когда она не пьет, она чувствует себя утомленной. Если она не пила, она впадала в уныние, а когда впадала в уныние, начинала ссориться с метрдотелями и парикмахерами, придираться к посторонним в ресторанах, требовать, чтобы они перестали пялить на нее глаза; иной раз она даже имела неосторожность ссориться с теми мужчинами, которые платили ее долги. Она знала, что характер у нее невозможный, но от случайных знакомых, вроде Теннисонов, искусно скрывала свои недостатки, так же, впрочем, как скрывала от них кое-какие факты своей биографии.

Второй раз Ренэ пришла к Теннисонам через неделю. Услышав ее голос, Дебора улизнула от миссис Харли и ринулась в переднюю. Восторженная любовь ребенка взволновала Ренэ. Они снова уселись на диване. Ренэ была вся в мехах, на шляпке у нее высилась гора искусственных цветов. Девочке артистка казалась первой красавицей в мире.

Ренэ сделалась частой гостьей у Теннисонов. В доме шутили, что она приходит не к ним, а к Деборе. Ренэ всегда хотелось иметь детей, и теперь вся ее тоска по неродившимся детям сосредоточилась на сияющем личике Деборы. У Ренэ появилось чувство собственности по отношению к ребенку. Она покупала ей дорогие игрушки и наряды. «Вы ее показывали зубному врачу? Кто ее наблюдает? Почему вы не запишете ее в детский сад?»—теребила она Кэтрин. А однажды имела бестактность намекнуть, что Дебора слишком мало видит родителей и что у девочки из-за этого может развиться чувство собственной неполноценности.

— В банке на ее имя лежит восемь тысяч долларов, — сказала Кэтрин.

Она рассердилась. Ренэ продолжала присылать Деборе затейливые подарки. Дебора называла всех своих кукол и все радости, какие выпадали ей в жизни, именем Ренэ, и несколько ночей кряду плакала в кроватке, взывая к ней, требуя, чтобы к ней пришла Ренэ. Роберт и Кэтрин решили прекратить знакомство с Ренэ. Они перестали ее приглашать.

— Мне с самого начала, — говорила Кэтрин,— чудилось в ней что-то скользкое, двусмысленное.

А Ренэ дважды звонила им, приглашала на коктейли, но Кэтрин оба раза говорила: нет, спасибо, мы никак не можем, у нас у всех насморк.

Ренэ понимала, что Кэтрин лжет, и решила забыть Теннисонов во что бы то ни стало. Она тосковала по девочке, но, если б не случай, наверное, так бы и не встретилась с ней никогда. Однажды вечером, соскучившись в гостях, она довольно рано вернулась домой. Из телефонного бюро, услугами которого она пользовалась, так как боялась пропустить какой-нибудь важный звонок, ей сообщили, что звонила некая миссис Уолтон и оставила свой телефон.

«Уолтон... Уолтон... Уолтон», — повторяла про себя Ренэ и вдруг вспомнила, что некогда у нее был любовник с такой фамилией. Это было лет восемь-девять назад. Как-то к нему из Кливленда приехала мать, и они пошли втроем в ресторан. Она отчетливо помнила тот вечер. Уолтон выпил лишнее, а его мать отвела Ренэ в сторонку и стала говорить, что Ренэ, по ее мнению, имеет на него благотворное влияние — не может ли она воздействовать на него, чтобы он бросил пить и хотя бы изредка ходил в церковь?

В конце концов Ренэ рассорилась с Уолтоном из-за его пьянства и больше уже с ним никогда не встречалась. Может быть, он заболел или спился, а может, собрался жениться. Она никак не могла сообразить, сколько ему должно быть сейчас лет, потому что тридцатые годы смешались в ее памяти, и она уже не помнила, что было в начале этого десятилетия, что — в конце. Ренэ набрала номер и попала в гостиницу. Подошла миссис Уолтон и ответила тонким, надтреснутым старческим голосом.

— Билли умер, Ренэ, — сказала она. И всхлипнула.— Я так рада, что вы позвонили. Похороны завтра. Я бы очень хотела, чтобы вы пришли. Я чувствую себя такой одинокой.

На другой день Рэнэ надела черное платье и отправилась в похоронное бюро. Подобострастный швейцар, в черных перчатках, с лицом, на котором было написано горе, такое глубокое и безысходное, какого Ренэ в жизни не доводилось испытывать, встретил ее в дверях салона. Затем она поднялась на лифте в молельню. Электрический орган исполнял «Какое прекрасное утро»[15]. Ренэ хотела посидеть минутку и собраться с силами, прежде чем встретиться с миссис Уолтон, но тут же увидала ее в дверях. Женщины обнялись, и миссис Уолтон представила Ренэ своей сестре, миссис Хэнлейн. Кроме них троих, не было никого. В другом конце комнаты, в гробу, осененное скудными гладиолусами, лежало тело ее бывшего любовника.

— Он был так одинок, дорогая Ренэ, — сказала миссис Уолтон, — так ужасно одинок. Он умирал в одиночестве, в меблированной комнате, понимаете.

Миссис Уолтон заплакала. Миссис Хэнлейн тоже всплакнула. Пришел священник, и началась панихида. Ренэ опустилась на колени и пыталась вспомнить «Отче наш», но дальше «...на земле, яко на небеси» у нее не пошло. Она заплакала, но не оттого, что вспомнила с нежностью своего любовника: о нем она не думала годами и теперь, напрягши память, могла вспомнить лишь то, что он иногда подавал ей завтрак в постель и сам пришивал себе пуговицы. Она плакала о себе; плакала, потому что боялась, что и сама может умереть так вот, ночью, одна; плакала потому, что у нее души родной не было на свете, потому что хорошо понимала, что эта ее отчаянная и пустая жизнь — не увертюра, а финал; плакала, потому что, куда бы она ни кинула взор, всюду проступали жесткие, грубые очертания гроба.

Все три женщины вышли из молельни вместе, и безутешный швейцар проводил их до лифта. Ренэ сказала, что не может ехать с ними на кладбище, так как ее ждут в одном месте. Ее руки дрожали от страха. Она поцеловала миссис Уолтон и села в такси. Доехав до Саттон-плейс, она вышла и спустилась в скверик, где обычно в это время гуляли Дебора и миссис Харли.

Дебора первой заметила Ренэ. Радостно выкрикнув ее имя, она побежала ей навстречу, карабкаясь по лестнице и становясь на каждую ступеньку обеими ногами. Ренэ взяла ее на руки.

— Милая Ренэ, — лепетала девочка, — милая, хорошая Ренэ.

Они обе уселись на скамейке рядом с миссис Харли.

— Может быть, вам надо в магазин? Я бы могла взять Дебору к себе на часок-другой.

— Право, я не знаю... как-то не совсем... —- замялась миссис Харли.

— Я возьму ее к себе, а вы заходите за ней в пять часов, — сказала Ренэ. — Можете быть совершенно покойны. Мистер и миссис Теннисон ничего и знать не будут.

— Разве что так, — сказала миссис Харли. И с того дня миссис Харли стала выкраивать для себя по нескольку часов в неделю.

Распространенные в Америке закусочные, где также производится торговля аптекарскими товарами. - Все примечания в книге принадлежат переводчику.

Дорогой, аристократический ресторан в Нью-Йорке.

Фешенебельное ночное кафе в Нью-Йорке.

Бауэри, Вест-сайд - районы, где ютится нью-йоркская беднота.

По старинному поверью, в том месте земли, куда упирается своим концом радуга, зарыт горшок с золотом.

Старинная шотландская песня

Junior - младший (англ.); так в американских семьях иногда зовут сыновей.

Средство против комаров.

Национальный праздник в США; празднуется ежегодно в последний четверг ноября.

Известный туберкулезный санаторий в США.

"Чейпин" и "Спенс" - привилегированные школы для девочек.

Английские детские стихи - в переводе С. Маршака

Пригороды Нью-Йорка.

По закону этого штата достаточно прожить в нем шесть недель, чтобы получить развод.

Песенка из популярной в 40-е годы оперетты "Оклахома!"