Впервые о саде как первом признаке зрелой цивилизации меня заставил задуматься один археолог, когда я сплавлялся на ялике по Нижней Волге. Во время этого путешествия я побывал в знаменитом селе Селитренном, где когда-то добывалась аммонийная селитра: порох, дымивший над войсками шведов при Полтаве, брал свое начало именно отсюда. А еще раньше – в XIII веке – здесь простирался и высился Сарай-Бату, одна из столиц Золотой Орды, основанная чингизидами и существовавшая за счет северной ветки Великого шелкового пути. Когда Тимур отрезал ее своим ужасающим неофитским нашествием, город в считаные годы опустел и был занесен песком. Сейчас вокруг Селитренного об этом напоминают лишь раскопки, разбирающие средневековую свалку канувших гончарных производств, и заливные пастбища, утоптанные и выщипанные овцами до состояния изумрудных зеркал.

Мы побрели сквозь зной к раскопам. Археологи встретили нас пивом, добытым из прохладного шурфа, и жереховым балыком.

Во время этой встречи на Ахтубе я узнал, что в те времена, когда Лондон насчитывал шестьдесят тысяч жителей, а Париж сорок, в Сарай-Бату жили сто двадцать тысяч человек, город тянулся вдоль реки на десять верст, здесь высились дворцы и караван-сараи, били фонтаны.

Но главное – тут располагались висячие сады, по роскоши своей не уступавшие, как говаривал один восторженный голландский купец, воздушным садам Семирамиды. И это притом, что до Версальского сада, до сада Букингемского дворца, сада Тюильри и дворцово-парковых затей Людовика при перестройке Лувра было еще очень далеко.

Дерево растет медленно – в отличие от травы на пастбищах.

Сад невозможно вырастить без воображения, ибо только воображение способно дать основание для достижения цели, поскольку воображение – ядро деятельности сознания.

Чем, скажем, отличается воображение от фантазии? На этот вопрос можно ответить лишь с известной долей субъективности. Корень слова «фантазия» отсылает к фантазму, то есть к чему-то яркому, но не существующему. В «воображении» корень связан с образом, то есть содержит творческое начало, дающее возможность развивать знания о мире в соответствии с его уже существующим в уме образом. Иными словами, главное в воображении – его инструментальность, возможность создавать новый смысл.

Фантазия в сравнении с воображением умалена в существенности, то есть не обладает общим для всех значением. Скажем, фантазия не способна оказаться предметом веры многих, то есть обладать отличным от нуля значением, пригодным для обобщенного опыта.

Если говорить проще: фантазия – ложь, воображение есть развитие истины.

Недавно погиб великий математик, нобелевский лауреат Джон Нэш. Он был болен шизофренией, и вот трагические слова, сказанные при выздоровлении: «Сейчас я мыслю вполне рационально, как всякий ученый. Не скажу, что это вызывает у меня радость, какую испытывает тот, кто выздоравливает от физического недуга. Рациональное мышление ограничивает представления человека о его связи с космосом».

Искусство японского сада начинается с первых храмовых садов. Слива, вишня, глицинии, азалии, цепкий плющ. К IX веку появляется философско-живописная разновидность: сад камней – причудливой формы камни с высоты птичьего полета, с высоты взгляда Творца суть острова посреди океана из мелкого галечника и песка, расчесанного, как море волнами.

Японский сад олицетворяет природу или даже Вселенную. В нем содержатся горы, холмы, острова, ручьи и водопады, леса, кустарники, бамбук, злаки, травы, мхи. Беседки и чайные домики – места для медитации, в том числе и церемониальной, располагаются там, откуда открываются лучшие, с точки зрения дзен-буддизма, панорамы. Каждый уголок, каждая часть и взаиморасположение наделены значением в соответствии с выработанной в культуре риторикой уникальной связи души и мироздания.

А то, что сад живой, означает, что система, положенная в его основу, есть сущность саморазвивающаяся, но в то же время в каждое мгновение сохраняющая все пропорции, необходимые для кодификации системы воззрений японской философии.

Можно проследить, как в творчестве Вергилия тревожное пастушество сменяется земледельческим покоем. «Буколики», сама мечта поэта о возвещенной устами пророчицы Кумской идиллической эпохе, которая настанет с появлением на свет Золотого Младенца, есть предвидение царства Бога на земле, и представлялось оно поэту в виде земледельческого труда.

Сад вбирает в себя взгляд на мироустройство того, кто его возделывает.

Подобно тому, как Вселенная оказывается данной нам в ощущении проекцией – «одеянием» Творца, несущим образ и подобие своего Создателя, так и сады становятся отражением своих творцов, сообщая о них едва ли не больше, чем те могли бы о себе рассказать.

Всерьез прочувствовать, что такое садово-парковое искусство, мне пришлось в юности в Гатчине, знаменитом личном прибежище Павла I, известного печального фрика российской царской династии, робко, но упрямо пытавшегося внедрить, подобно своему деду, Петру Великому, ценности мировой цивилизации в архаичное общество своих подданных. Почерневший в советском безвременье, искореженный разрухой дворец был заброшен, смотреть там было нечего, там не было даже паркета, а вот парк завораживал. Причем поначалу было неясно, парк ли это или гостеприимный светлый лес с дорожками. Но сомнения рассеялись, когда деревья расступились, и я вышел к небольшому холму, на вершине которого обнаружился аккуратный кратер и в нем живописный пруд, обрамленный рядом скамей.

Так я познакомился с английским парком, стиль которого определен не подчинением природы человеческому замыслу, но соподчинением творческого начала человека природному замыслу Творца.

Гатчинский парк мне тогда, наверное, под влиянием образа своего угрюмого царственного создателя (взвинченного отчаянной борьбой с силами хаоса с помощью утопических идей о порядке и страшившегося призраков – сгустков его страха перед архаикой, которые его в конце концов и погубили), показался моделью загробной жизни. Это было одновременно величественное и сумрачное ощущение.

Есть прилагательные, которые редко встречаются и потому запоминаются лучше. Прилагательные вообще сомнительны в любом тексте, ибо задействуют зрение, перцепцию вообще, то есть наглядность, а это вредит главному богатству: воображению.

Мое любимое из цветовых – «еловый».

Использовать его можно только в редких случаях. Например, без него невозможно объяснить, какого цвета была у нас школьная доска в классе – стеклянная, матовая, издававшая под мелком звонкий стук при каждом прикосновении: четкий ритм изложения неизбежно отражался в тетрадях, а хрустяще-скрипучий нежный звук лекторского письма – почерк на такой доске был наиболее четким – услаждал слух.

Или, например, «лиловый».

Что вспоминается, когда слышишь его?

Сирень, дождевые облака, звездный сумрак, наползающий с востока на закате солнца.

А еще – словосочетание: «лиловая собачка».

Оно из «Войны и мира».

Лиловая собачонка увязалась за Платоном Каратаевым и Пьером в плену у французов, когда солдат и офицеров увели шеренгой из балагана на Девичьем поле.

Собачка была низенькой и кривоногой и питалась трупами людей и лошадей, то ковыляла, то нагоняла рысцой колонну пленных.

Почему такая – лиловая – масть запоминается?

Наверное, это связано с тем, что у святого Августина, в его демонологии, дьявол тоже лиловый.

Ибо, как объясняет святой Августин, падший ангел, пройдя через атмосферный слой «нижнего воздуха», приобрел его, «нижнего воздуха», цвет.

Все это важно потому, что становятся ясней строчки из «Римских элегий» Иосифа Бродского: «Обними чистый воздух, а-ля ветви местных пиний: / в пальцах – не больше, чем на стекле, на тюле. / Но и птичка из туч вниз не вернется синей, / да и сами мы вряд ли боги в миниатюре».

К тому же «лиловый» часто встречается в стихах Пастернака. «Что в гро́зу лиловы глаза и газоны / и пахнет сырой резедой горизонт».

Картина «Демон» Врубеля исполнена в лиловых тонах: вот мы и вернулись к нашей загадочной лиловой собачонке, к доказательству реальности ада.

Таковы дуги воображения, позволяющие нам этот мир уловить.

В русской культуре мировой сад появляется по-настоящему усилиями Чехова. Сад Чехова и возы сушеной вишни, тянущиеся в направлении Москвы (гекатомба бутафорской крови, возы условных жертвоприношений, словно бы выкупающих из небытия своих владельцев, посланные в храм культуры, надежды, избавления – в столицу), в национальном сознании обычно выступают в роли символа ускользающего освобождения – материального, душевного, климатического, духовного, какого угодно. Символа честного чистого труда и заслуженной награды.

Конечно, эти значения вполне справедливы. Но Чехов в корне амбивалентен, он лучше многих понимал, что художественный образ не может быть однозначным.

Вишневый сад – сам по себе объект баснословный, мифический, – и на эту неглавную его черту указывают сведения о том, что в Европе вишня впервые появилась благодаря гурману и устроителю кулинарно-пиршественных оргий Лукуллу, привезшему ее из Персии. Главное же значение его, вишневого сада, смыслового облака в том, что цветущие вишни для героев пьесы оказываются пространством загробной жизни.

В «Черном монахе» – своего рода гимне проклятий в адрес провидения, стоящего за спиной художника не то с мечом, не то с пальмовой ветвью виктории, – тоже есть сад, но яблоневый, весь в цвету: в заморозки в полнолуние он окутан дымом костров, разведенных садовником, спасающим цвет и урожай.

Сады римских придворных – Саллюстия, Лукулла, который более известен как ценитель соловьиных язычков, чем как тот, кто подарил Европе вишню, – вошли в моду. Среди них была и вилла императора Адриана, не отпускавшая его от себя на протяжении всего правления империей. Именно отсюда, близ пруда, отражающего холмы и пинии, Адриан руководил захватом Британии и отдавал приказ о подавлении Великого иудейского восстания, означившего наступление новой эры. Ибо именно с этого момента центростремительный иудаизм периода Второго Храма, преобразовываясь в иудаизм раввинистический, обрел свою центробежную экстенсивную составляющую в виде новой еврейской секты – христианства.

Название библейской местности Гефсимания происходит от ивритского «гат шманим», то есть «масличный пресс»: это местность у подножия Масличной горы, в долине Кидрон, расположенной восточнее Старого города. Во времена Второго Храма так называлась вся долина, ниспадающая с подножия Масличной горы, на которой, по преданию, произойдет воскрешение после Страшного суда.

Здесь когда-то произрастал обширный оливковый сад, часто использовавшийся как место молитвенных медитаций. В современном иудаизме эта традиция распространена до сих пор: каббалисты ценят ночное время и часто отводят его для мистического созерцания перед ликом луны, движущейся над хороводом деревьев. Цель этих медитаций может быть разной, но суть их одна: вслушивание в мироздание, попытка найти бессловесный ответ на краеугольные вопросы существования.

Гефсиманский сад – точнее, его остатки, состоящие из нескольких десятков древних олив, почитается христианами, потому что Иисус и его ученики приходили сюда для молитвенных бдений. Здесь же, согласно Евангелиям, в ночь предания в руки Понтия Пилата молился Христос, пытаясь получить ответ о своей участи.

Оливы не растут в вышину. Старое дерево может достигать нескольких обхватов и похоже на приземистого великана с узловатым мускулистым торсом, чья корявость и складчатость напоминает огромный мозг. Он осенен скромной кроной и стоит среди камней вечности нерушимо и величественно, подобно живому алтарю.

Расщепление реальности на опыт и представление порождает метафору как основной инструмент познания. Опыт творчески устанавливает связь между пережитым (перцепцией) и умозрением. Воображение есть источник абстракции.

Только абстракция дает возможность возникнуть теории и с ее помощью навести мостик между разумом и мирозданием.

Когда мощные, головокружительные, малодоступные модели мироздания, порожденные интеллектом, оказываются «истиной», то есть чрезвычайно близкими к реальному положению дел во Вселенной, это говорит о том, что разум, созданный – как и прочие части целого – по образу и подобию Творца, естественным способом воспроизводит Вселенную – по обратной функции подобия; и проблема строения мироздания формулируется как поиск своего рода гомеоморфизма, соотнесенного с этим преобразованием подобия. Иными словами: то, что разум способен создать теорию, и есть доказательство существования Всевышнего.

Метафора бывает точной и неточной и тесно связана с категорией истинности, участвующей в создании (творчестве) нового смысла.

Воображение не могло возникнуть из личностной нормы. Личность развивается, только находясь в неравновесном состоянии. Чтобы сделать шаг, тело должно выйти из равновесия и начать контролируемое мышцами и скелетом падение.

Суть развития личности – «Я» – в его нетождественности самому себе.

Воображение всегда рождается контролируемым расщеплением, отклонением от нормальности.

Контроль осуществляется как раз категорией истинности, то есть соотнесенным с общезначимым представлением о мироздании.

В противном случае мы имеем дело с ложью, основой клинической ненормы.

Научные достижения порой неотличимы от волшебства. В то же время превознесение чудесного отдает невежеством, особенно если достижения науки при этом принимаются как должное. Есть области математики, в которых уверенно себя чувствуют от силы десяток-другой специалистов на планете, и обществу бывает проще признать их достижения мыльными пузырями, чем важными успехами цивилизации, отражающими красоту мироздания и разума. Но есть и области чудесного, на долю которого незаслуженно выпадает масса пренебрежения со стороны позитивизма, склонного считать, что ненаблюдаемое или непонятное попросту не существует, а не подлежит открытию и объяснению.

Скажем, если вы придете к психиатру и заикнетесь ему об инопланетянах, суровый диагноз вам обеспечен. Упомянутый выше Джон Нэш сполна пережил за годы болезни и стал примером стойкости для многих. Ибо шизотипическими расстройствами страдает целая сотая доля человечества. А сколько еще тех, кто не приходит к врачу.

В момент, названный Карлом Ясперсом «осевым временем», явившимся, как он считал, моментом рождения философии, дар пророчества был передан детям и сумасшедшим.

Насчет детей не знаю, но к людям, делящимся с врачами своими наблюдениями за необычными явлениями, я бы всерьез прислушался. Вот хотя бы к словам Джона Нэша.

Тем более практически все деятели, совершившие прорывы в развитии цивилизации, находились по ту сторону психиатрической нормы.

И вместе с тем я присмотрелся бы ко многим разновидностям научной фантастики и попробовал бы отыскать новую точку зрения на них. Иногда норма затыкает рот истине, а массовый жанр застит прозорливые наблюдения.

Чем дальше развивается наука, тем меньше возможности раз за разом откладывать в сторону гипотезу о том, что формы шизофрении стали мощным двигателем интеллекта – в сторону лучшей выживаемости. Исследования популяционной генетики оставляют на это все меньше шансов. Как и тот факт, что воображение напрямую связано с выживанием, поскольку люди с повышенной тревожностью обладают более высоким IQ: лучше развивать способность предвидеть, чем мышцы ног, предназначенные для бега.

Сады – первый признак мирной жизни и, следовательно, цивилизации. Сад развернут во времени в будущее – на срок куда более длительный, чем сезонные работы по возделыванию зерновых культур. Сад есть следующий этап в земледелии, означающий окончательную укорененность рода в данной конкретной местности, выбранной для жизни путем проб и ошибок.

Оседлая жизнь при поле и садах решительно противостоит кочевой, обозной, отданной захвату, обороне, бегству. Цивилизация способна удержаться и развиться во времени, только будучи сопряженной с оседлостью и созиданием.

Ветка оливы – символ мира: сбор оливок требует времени и труда, что делает невозможным ведение войн, ибо противоборствующие стороны в результате окажутся перед лицом другого, непобедимого и беспощадного врага – голода. Принесенная встан противника ветка оливы символизировала предложение перемирия на время сбора урожая.

Переход к земледелию необъясним ни с точки зрения облегчения труда, ни с точки зрения экономической выгоды. Это первый опыт принципа «отложенного удовольствия», лежащего в основе любого развития. Первый опыт абстрагирования усилий и целеполагания, связанного с взаимодействием личности (ее развернутости во времени) и воли сил природы. Первый опыт дисциплины, основы основ всякого искусства. Календарь возникает из сезонов земледелия, но не благодаря сезонной миграции добычи охотников. Время произрастает из зерна. Мировое дерево – ствол времени, отсчитываемого отныне ростками цивилизаций, формируется земледельческими усилиями.

Сад для поэта символизирует сущность искусства. Художник возделывает свой клочок смыслов, в этом он истинный земледелец, использующий гумус текстов, выращенных до него.

Давайте спросим себя, что такое Чукотка. Как ощущается, что ты на Чукотке? Что это значит для нашего ощущения пространства? Если, допустим, вы заблудились в саянской тайге, повернитесь на запад и представьте, что вы неделю, месяц, другой, третий идете туда, где закатывается солнце. И ваше воображение, опираясь хотя бы только на инстинкт самосохранения, все-таки сможет нащупать конец адского пути. Так вот: так обстоит дело в Саянах, на Хингане и т. д. Но не на Чукотке. На Чукотке человеческое воображение бессильно.

Все наши свойства – свойства тела и сознания, спаянных действием, «изобретены» эволюцией и обретены для одной цели: выживания вида.

Воображение не исключение. Самый простой и насущный пример: религия.

Религия не смогла бы возникнуть, если бы воображение не позволило нам иметь дело с несуществующими (не наблюдаемыми непосредственно) в физическом мире предметами как с реальными объектами и категориями. Религия, как и культура, помогает человеку обрести дополнительный источник удовольствия от существования, еще одну опору в нем. Она помогает миновать кризисные моменты, когда удовольствия не хватает для выживания: ведь именно удовольствие является основой существования любого живого организма. (Механизм его получения биохимический, и не так уж важно, как именно он приводится в действие у того или иного существа: от амебы до человека.)

Так, умение видеть невидимое становится инструментом существования, орудием, с помощью которого человек противостоит небытию.

Воображение, скорее всего, возникло, когда человек заметил, что вещи физического мира часто оказываются не равны самим себе.

Явления природы могут развиваться в мире действия, а одни и те же события физического мира оказываются различны, если их наблюдают или претерпевают разные субъекты.

Именно воображение помогает сообществу людей, наблюдающих становление мироздания и/или участвующих в этом процессе, обрести категорию истинности, коренящуюся в общезначимости.

Следующим шагом становится обретение этики, необходимое для выживания вида, скрепленного ранее в социум с помощью «клея» общезначимости.

Здесь ключевую роль снова играет воображение, ибо именно оно позволяет индивиду представить себя на месте другого и сделать рабочей максиму «не делай ближнему того, что сам себе не пожелаешь».

Переход к земледелию становится еще более сложно объяснимым, если учесть, что ведение сельского хозяйства обусловило увеличение труда и ухудшение качества пищи. До эпохи земледелия люди питались разнообразнее за счет охоты и собирательства, причем оба занятия были менее трудоемкими, чем земледелие, тем более интенсивное.

Охотники и собиратели обладали развитым интеллектом (тропа следопыта полна дедуктивных сцеплений) в сравнении с земледельцами, погрязшими в тяжелом механическом труде, который до приручения тягловых животных был непереносим. Но главное – результат был удручающим: однообразная пища с низким содержанием белка и витаминов. Однако коллективно собранный урожай оказывался более обильным, нежели добыча, пойманная на охотничьих угодьях. Земледелие, несмотря на все тяготы, значительно увеличило численность племен, а рост населения позволил общине высвободить людей для защиты от агрессии соседей и сформировать из них пограничные отряды. Умиротворенная оседлая жизнь земледельцев – в сравнении с кочевой, полной катастроф жизнью охотников и собирателей – наконец сделала возможным появление досуга, необходимого для возникновения искусства.

Итак, целенаправленное выращивание растений создало условия для развития общества, что к III тысячелетию до н. э. привело к появлению первых цивилизаций. Излишки продовольствия, новые виды орудий труда и строительство обеспечили человеку независимость от природы. Рост населения вынудил племена отказаться от родового принципа в пользу принципа соседства. Возникает искусство перевода культурных кодов и символов. Вместе с освоением земледелия происходит замена зооморфных богов антропоморфными и модернизация религиозных культов.

Неолитическая революция продолжалась около семи тысячелетий и заложила материальные и духовные основы культур Месопотамии, Египта, Китая, Японии и Америки. Венцом роста этого мирового тучного сада стало возникновение письменности в Месопотамии и Египте около III тысячелетия до н. э.

С этого момента наш сад, соучаствующий в Творении, становится Логосом и остается таковым до сих пор: наш мир создан при помощи слов, чисел и речений, то есть лингвистически культивируемого сада с помощью именно того, что Филон Александрийский называл посредником между немыслимой отдаленностью Бога и близостью мира действия, то есть «окликом живого Бога, обращающегося к вещам и тем самым творящего их из небытия».

Эмпатия – корневой рефлекс личности, впаянный эволюцией в нашу нервную систему. Скажем, такое загадочное явление нашей физиологии, как зевота, как раз и есть следствие присущей человеку на уровне инстинкта эмпатии.

Без эмпатии человек в принципе не смог бы понять другого.

Это обстоятельство роняет зерно морали в почву сознания, и оно прорастает ростком коммуникации.

Злые люди не заражаются зевотой.

Социология доказывает, что летальная преступность наиболее высока среди общностей, «зараженных» разновидностью того, что социологи называют культурой чести: то есть такой культуры, в которой мужчина обязан блюсти свою маскулинную репутацию, ибо от нее зависит не только его самооценка, но и общественное положение. Коренится она преимущественно в скотоводческих культурах – в сообществах пастухов, образовавшихся в бесплодных, чаще всего горных областях, таких как Сицилия, Северная Ирландия, Шотландия или Страна Басков.

Если из всей растительности доступны только травы каменистых альпийских лугов, чтобы выжить, вам ничего не остается, кроме как разводить овец и коз. Успех в выживании будет зависеть только от вас, а не от общины, ибо скудость пищи сдерживает решимость рисковать последним в надежде на успех объединения с соседями. Вы станете беречь свой скот как зеницу ока, поскольку это залог жизни рода. Тать не сможет выкосить все поле или отнять всю землю у сообщества земледельцев. Зато может убить пастуха и увести стадо. Постоянный риск столкновения из-за «собственности»/«добычи» (высокий из-за величины ставки в жизнь) в скотоводческих краях подхлестывал уровень насилия и жестокости.

Саму первобытность нравов этой части населения Земли можно прочувствовать, оказавшись однажды свидетелем массового ритуального забоя скота, когда огромное количество людей в праздничных одеждах, собравшихся в одном месте, с эгоистической жадностью к лучшей доле приносят в жертву домашних животных, сливают кровь и т. д. Тогда вы в полной мере почувствуете разницу между живой жертвой, умерщвляемой ради ритуального избавления от неблагополучных взаимоотношений с провидением, и духовной работой, молитвенным раскаянием и искуплением.

Ко всему прочему, очевидно, что в будущем человечество обратится к искусственному производству животных белков и придет к законодательно утвержденной международной конвенции вегетарианства.

Таким образом, доземледельческая эпоха, эпоха охотников, собирателей и скотоводов, оказывается элементом агрессивной архаики. Она работает не на процветание, обращенное в будущее, его создающее. Это эпоха достатка аморальных родовых вождей, разобщенных и конкурирующих и потому стоящих вне закона, ибо закон предполагает равенство перед ним всех, что противоречит установкам «царьков». Вместо наследия вожди предлагают своим приспешникам добычу, вместо суда – собственную волю и прихоть (в просторечии – «понятия»). Никакой обращенности в будущее при таком раскладе быть не может: например, один из приметных элементов культуры чести – кровная месть не содействует демографическому росту.

И last but not least: если мы взглянем на Новейшее время, то увидим, что апокалипсис – весь XX век – состоял из кровавых конфликтов сил модернизма с архаикой. Фашизм явился в мир, чтобы утянуть его в полуживотный культ расового превосходства с человеческими жертвоприношениями. Сталинизм был, по сути, перелицовкой рабовладельческого строя с целью военного и идеологического захвата Европы и мира. «Аль-Каида», Иран, Ирак, Сирия, Ливия, Афганистан – всё это полчища архаики, управляемые подросшими до тиранов аморальными вождями допотопных варварских толп, бряцающих современным оружием. Они не только выкорчевывают сады мирной жизни – они сжигают сады истории и культуры, самосознание и память цивилизации, превращая ее в жестокое хищное животное, питающееся насилием и насаждающее отсталость, которая намеревается превратить всю планету в одно скотское пастбище, засыпанное радиоактивным пеплом.

Иногда меня мучает фобия. Я боюсь напиться в чужом незнакомом городе. Но однажды я сделал это намеренно. В Мюнхене меня привели в нацистский квартал. Я ходил мимо обрушенных, заросших кустарником храмов и пересек площадь, где штурмовики сжигали книги. В реальность всего этого невозможно было поверить. Вечером я купил бутылку виски и вернулся на пустынную Опернплац. Сел посреди площади и сделал большой глоток. И еще. И еще. Кругом меня не пылало пламя. Не стояли студенты, не швыряли в меня «негерманскими» книгами. В отдалении проползали автомобили. Я прислушивался к себе. Нет ничего страшней помалкивающей бездны. Я даже не запьянел. Семьсот граммов бурбона нагнали меня только в гостинице, в лифте. Я еле успел открыть дверь комнаты.

Писательское дело бывает нешуточным. И не только потому, что занимает бо́льшую часть свободного и несвободного времени. В нем отчетливо ощущается сакральность. Дело не в серьезности подхода или посвященности. Например, Хармс – несерьезный и даже веселый писатель – в дневниках отождествлял себя с пророком Даниилом.

Или вот один из наиболее прозрачных примеров.

Основной point «Мастера и Маргариты» – не столько в том, что образ Мастера соприкасается с образом Мессии, Маргарита – с Магдалиной, Москва (плюс власть) – это Иерусалим (плюс Рим и Ирод), незадачливые и неуверовавшие москвичи – это евреи; а Воланд и компания – это такой испытующий ангел Сатан из Книги Иова.

Сатан испытывает – мучает, лишает, выручает, повелевает. Но в конце – как и в Книге Иова – повинуется Тому, Кто есть главенствующая над всем на свете фигура умолчания и Спасения.

Главное в том, что Мастер отождествляет себя с евангелистом.

Мастер (тут все-таки важно не столько ремесленное, сколько масонское значение стези как духовного становления) создает (претендует на создание) сакральный текст, который больше реальности и предназначен ее кардинально изменить, и потому враги и препятствия на его пути встречаются нешуточные. Равно как и помощники.

Литература есть вера слова. В литературе содержится зерно феномена веры. Логос возник не из веры. А для веры. Сущность, порожденная словами, порой достовернее реальности. Толстой понимал это лучше, чем кто-либо. Вот почему он стремился переписать Евангелие. Я думаю, оно не устраивало его как литература: он считал, что степень порождаемого Евангелием доверия могла быть и выше.

Но очевидно существование верхней границы веры. Есть такая вера, которая хуже безверия. В качестве верхнего ограничителя, запускающего парадоксальную реакцию сознания, Василий Гроссман устами своего героя приводит мнение Толстого о собственном творчестве. Точно приводит или нет – я не знаю, такой фразы я у автора «Холстомера» не встречал, но она обязана ему принадлежать, и, думаю, Гроссман передает смысл без искажений. Штрум, главный герой «Жизни и судьбы», говорит: «Толстой считал свои гениальные творения пустой игрой».

Это относится к категории невозможности Толстого, ибо глубоким истинам могут противостоять только другие глубокие истины. Порождаемый этим противостоянием смысл Нильс Бор назвал принципом дополнительности.

У меня есть знакомая – школьный учитель русской литературы, совершенный подвижник русского языка. Навсегда запомнил ее рассказ о том, как она впервые приехала в Ясную Поляну. Она рассказывала: когда экскурсия закончилась, и она, погуляв вместе со всеми по усадьбе, шла к воротам по аллее, вдруг увидела вверху над деревьями огромную, до облаков, фигуру Толстого. И очень испугалась. Великим страхом испугалась.

Когда я оказался в комнате, где была написана «Анна Каренина», я поразился именно ее размеру. Не простоте и обыкновенности, я вполне мог представить себе Толстого похожим на смертных, однако я не мог представить, что «Анна Каренина» могла бы поместиться в этой комнате с невысокими потолками. Это, на первый взгляд, забавное ощущение заставляет задуматься глубже.

Ибо литература есть производство свободы смысла. Точка выбора порождается внутри романа, как точка росы. Литература утоляет человека подлинностью его существования. Литература не должна учить, она должна предоставлять свободу. Экзистенциальный опыт осуществления выбора – награда за чтение.

Вот откуда мощное ощущение свободы в «Анне Карениной». Роман, питаемый верой читателя, подобно океанским волнам, широко и высоко дышит пространством человеческого существования. Роман подобен искусственным легким мира.

Хорошо, когда книга больше, чем способ познания. Когда мир, порожденный словом и верой, оказывается истиной, это говорит о том, что разум, созданный по образу и подобию Творца, естественным способом воспроизводит и заменяет мироздание, согласно обратной функции подобия; и проблема устройства Вселенной и человека формулируется как поиск своего рода соответствия, соотнесенного с этим преобразованием подобия. Иными словами: то, что разум способен создать роман, – это и есть доказательство существования Всевышнего.

Следующим шагом остается только рассудить, что искусство должно заниматься повышением ранга реальности – при взаимодействии с реальностью слова; однако длина этого шага может оказаться больше жизни.

Толстой малого того что стал плотью русского языка, он еще и обучил нашу речь той выразительности, с помощью которой можно выразить невозможное. Вот главный урок этого писателя. Возможность невозможного – свободы, понимания, любви; возможность самого человека как такового, его сердечной сути – дорогого стоит.

Я бы сравнил отношения Толстого и читателя с отношениями хозяина и работника в одноименном рассказе. Трудно поверить в то, что выражает этот рассказ: хозяин, замерзая вместе с работником во время метели, спасает его ценой своей жизни. Трудно настолько, насколько вообще трудно читать. И в этом как раз суть работы Толстого как писателя: он накрывает собой читателя посреди снежной бури и позволяет небытию добраться до себя раньше. Он сберегает читателя. И это лучшее, что может произойти. С работником. И хозяином.

Нынче совершенно прозрачно – мир есть слово. А в 1995 году я еще удивлялся – зачем это в MIT[1] создали лабораторию, изучающую вязкоупругие свойства кончиков человеческих пальцев. Когда спустя десятилетие появились touch screens[2], я наконец понял зачем. Четверть века назад академик Лев Петрович Горьков, ученик Ландау, наставлял нас, студентов: «Дети! Учите физику твердого тела. Вам нужно будет зарабатывать на хлеб». А мы пожимали плечами: мол, полупроводник изобретен, микросхемы работают, квантовый эффект Холла вроде тоже – вот и вся физика твердого тела, куда дальше? Займемся-ка мы лучше поэтикой – теорией поля.

Но как же был прав академик! Вся проблематика физики твердого тела, все те красивые и, казалось бы, неприкладные задачи, что разбирались на семинарах и т. д., – все это вошло в фундамент современной цивилизации, в ее технологическое ядро, квинтэссенцию ее технического воплощения, и этой библейского масштаба конструкции конца и краю пока не видно.

Ибо весь современный мир создан с помощью букв, чисел и речений. С помощью слова – в широком смысле. И «слов» физики твердого тела в том числе, ибо теория, модель, мало чем отличается от хорошего текста, изменяющего мир, изменяющего человека. Числа – тоже слова (но особенные). И мы видим, что материальный мир является продуктом неких «речений», донесенных до человека, и понятых им текстов. Это вполне теологическая ситуация.

Уподобляясь Творцу, человек с помощью текста и коммуникаций создает материальный мир. И наука, обеспечивающая создание средств производства, необходимых для развития цивилизации, есть прекрасный пример со-творчества.

«Бог видит нашими глазами» – совсем не метафора.

Как воображение оплодотворяет мир и рождает новый смысл?

Вот еще один пример.

Философ Мераб Мамардашвили в одной из своих лекций о феномене сознания приводит историю, произошедшую в Дании с двумя создателями квантовой механики – Нильсом Бором и Вернером Гейзенбергом.

Гейзенберг гостил в институте Бора. На закате одного из весенних дней они вышли к берегу моря. Свежий ветер расчистил горизонт, на севере показался мыс шведского полуострова Кюллен. Бор говорил о том, что море формирует важную черту национального сознания датчан: когда они смотрят в морскую даль, то думают, что доля бесконечности дана им в обладание.

Прогуливаясь вдоль берега, они подошли к Кронборгскому замку, некогда воздвигнутому Фредериком II. Вместе восхищались архитектурой бастиона, его башнями, мостом надо рвом, заполненным водой, деревянной резьбой в часовне, медной кровлей, покрытой зеленой патиной; тем единством, которое замок образовывал с морским ландшафтом.

– Помните легенду о Гамлете, принце датском? – вдруг спросил Бор. – Никаких исторических свидетельств, кроме упоминания о нем в хронике, не осталось. А теперь – внимание. Смотрите, что сейчас произойдет. Следите за собственным сознанием. Я сообщаю вам, что предание отождествляет Кронборгский замок с шекспировским Эльсинором.

Гейзенберг вспоминает о своем потрясении. Вроде бы ничто не должно было измениться после слов Бора, ибо неизвестно доподлинно, существовал ли Гамлет и в самом ли деле жил здесь, но тем не менее все вокруг преобразилось. Стены и башни засветились смыслом, по ним скользнула тень отца Гамлета. Двор замка вдруг вместил мир трагедии Шекспира, в нем появились подмостки, и актеры на них стали разыгрывать рамочную пьесу «Мышеловка». В комнатах замка зазвучал тревожный монолог Гамлета, и тринадцатое столетие приблизилось вплотную.

Гейзенберг впоследствии часто ссылался на этот проведенный Бором эксперимент с сознанием. В 1920-х годах остро стояла проблема смены научной парадигмы. Новое видение физического мира не укладывалось в сознании ученых. Открытие микромира потребовало пересмотра основных положений философии науки. Когда Гейзенберг и Бор вышли к Кронборгу, преобразившемуся в Эльсинорский замок, они обсуждали то, как знание способно изменить мир.

Суть обсуждаемой проблемы можно сформулировать так: насколько непредсказуемо содержание мира. Оно выше логики, и от ученого требуется постоянная готовность к открытию связей, несовместимых с привычным мышлением.

Когда я учился в МФТИ, на одной из первых лекций по квантовой механике нас предупредили: все, что вы узнаете в этом году, понять нельзя. К этому можно только привыкнуть. И пространство, в котором ваша привычка должна развиваться, есть ваше воображение – надстройка над реальностью.

В современном значении сад – это прежде всего прообраз пробуждения, воскрешения. Что может быть увлекательней завораживающего созерцания весеннего пробуждения природы, когда буйный рост и цветение околдовывают своим чудом и красотой. Сад есть отчасти атавистический алтарь, посвященный Изиде, божественному существу, проводнику существования из подземного царства в царство света. В общем-то, храмы Изиды располагаются почти в каждом дворике Лондона.

В пейзажных садах приветствуется неровный рельеф – возвышенности, склоны, овраги, естественные водоемы и даже болотца. Природные недостатки местности сглаживаются, а достоинства обыгрываются. Плоский ландшафт требуется изменить искусственно, создать водоем, насыпи или впадины, затушевывая их рукотворность.

Архитектурные сооружения в пейзажном парке второстепенны, они должны быть вписаны в пейзаж – например, с помощью растительного объема, значительно превышающего объем сооружений. Растительностью маскируют острые углы и вспомогательные конструкции.

Эффект пейзажного сада в том, что он создает впечатление, будто растения здесь уже росли, а человек нашел среди них свободное место или вырубил в растительном массиве площадку, чтобы построить дом. Несмотря на то что пейзажный сад вроде бы просто воссоздает «доисторический» пейзаж, в нем существуют свой порядок, иерархия, строгий подбор растений; по этим правилам и создается сад, великолепный во все времена года.

Притягательность пейзажа, в отличие, скажем, от человеческого тела, иррациональна. Ландшафт, возможно, потому притягивает взгляд, что мы созданы по образу и подобию Всевышнего, его, ландшафт, сотворившего; а Творцу и творцу свойственно иногда любоваться своими произведениями.

Французский парковый стиль, которому певец садов Жозеф Делиль непатриотично предпочитал парк английский, предполагает кардинальное упорядочивание элементов ландшафта, стремится навязать человеческий замысел природе, переламывая ее в воображаемую структуру.

Парк версальского типа своими прямолинейными дорожками и фигурными формами тщательно обрезанных кустарников подчеркивал абсолютный контроль человека над природой. Английский сад шел дальше, утверждая наивысшую ценность того искусства, которое неотличимо от природы.

Проблема взаимоотношений природы и сада универсальна для культуры. Например, она существует и в музыке. Творчество Скрябина, его яростные демиургические устремления, можно сравнить с принципом английского парка: разрушить все мелодические основы композиции и затем воссоздать в произведении ландшафт новой гармонии, не отличающийся от естественного.

До XVIII века французское влияние распространялось на английскую архитектуру и на искусство создания садов. Композиции французских садов, берущих начало в итальянском Возрождении, содержали симметричные фонтаны, геометрические партеры и перспективу. Они словно бы величественно одомашнивали природу, становились символами, увековечивающими военные победы и государственные свершения. В середине XVIII века – в преддверии английской промышленной революции – сад неправильной формы становится ответом на строгость и бедность обыденной архитектуры. Природа обращалась на службу человечеству. Сады в новом английском стиле поражали не величественностью и своим символическим значением, выражающим господство человека над природой, но искусным извлечением из ландшафта наслаждения природой.

Новая форма парков с дорожками, послушно следующими замысловатому рельефу, пришла и во Францию, где поначалу слыла вычурной. В Версале она сформировала Малый Трианон с его искусственными холмами, озерами, гротом, мельницей и иероглифической росписью прогулочных дорожек, соединяющих множество видовых площадок.

Глубина английского сада создавалась дымкой, заполнявшей долины и протекавшей меж крон искусственных рощиц.

Символизм смены французского парка английским можно найти в противопоставлении революционных преобразований санкюлотов, сломавших естественный ход бытия, возврату к согласию человеческой деятельности с природным устройством.

Скрябин, утопически одурманенный мистическими идеями, мечтал построить в сакральной местности в Индии особый храм, окруженный садами, чтобы ритуально сыграть в нем свою «Симфонию Конца» и тем самым вызвать апокалипсис, благодаря которому, в его понимании, можно будет отринуть материальное и перевести все формы жизни без остатка в духовные сферы.

В конце прошлого века ученые-социологи описали один феномен: на математических факультетах преуспевают китайцы. Причем в этой закономерности была необыкновенная особенность. Лучшие студенты чаще всего оказывались родом из юго-восточных, наиболее плодородных сельскохозяйственных областей, где культура возделывания риса оттачивалась тысячелетиями.

Как выяснилось, это связано с тем, что рисоводство – необыкновенно трудоемкое и алгоритмически непростое занятие. Выращивание килограмма риса требует в одиннадцать (sic!) раз больше усилий, чем выращивание килограмма кукурузы.

Прежде всего необходимо уметь из десятков сортов выбрать нужный в соответствии с климатическими условиями. Ступенчатые террасы поля должны быть утрамбованы и гидроизолированы глиной до состояния горизонтального зеркала, так чтобы солнце в зените видело себя в каждой ячейке мозаики террас во всей красе и мощи: от одинаковой толщины залитого водой ила зависит однородность роста и полнота урожая.

Система оросительных каналов требует постоянного надзора, ухода и смекалки, позволяющей использовать сложный гористый рельеф для равномерного распределения силы тока по ячейкам. Проращённый рис высаживается до трех раз в год, и решение, какой именно сорт следует посадить в той или иной ячейке, является совсем нетривиальным.

Все эти навыки воспитывали в поколениях кропотливость и терпение. Социологи давно утверждают, что готовность личности безропотно ждать ради отложенной во времени награды есть залог успеха на жизненном пути.

Это выяснили с помощью простого эксперимента. Перед ребенком клали конфету, ставили песочные часы и говорили: «Ты можешь взять конфету в любой момент. Но если подождешь пятнадцать минут, получишь две конфеты». После чего оставляли ребенка одного перед конфетой и засекали время, которое он выдерживал, прежде чем соблазнялся ее развернуть. Корреляция между наиболее терпеливыми группами детей и их успешностью в дальнейшей жизни оказывалась предельно четкой.

Среди земледельцев, веками занятых выращиванием риса, необыкновенно высок показатель готовности выносить труд и невзгоды ради отложенного результата (урожая), наиболее важного показателя обращенности общества к наследию.

Вне всякого сомнения, такие свойства личности становятся важнейшим фактором при овладении сложными навыками и в достижении успехов. Математика как наиболее трудоемкая современная научная дисциплина оказалась по плечу множеству китайцев, поколения которых под угрозой голода решали изнуряющие земледельческие задачи, обеспечивающие существование лишь на грани выживания.

Ивритское слово «прат» происходит от слова «поток». В Библии так называется Евфрат – одна из четырех рек, вытекающих из Эдемского сада: «Из Едема выходила река для орошения рая; и потом разделялась на четыре реки. Имя одной Фисон: она обтекает всю землю Хавила <…> Имя второй реки Гихон (Геон): она обтекает всю землю Куш. Имя третьей реки Хиддекель (Тигр): она протекает пред Ассириею. Четвертая река Евфрат» (Быт 2, 10–14).

Велимира Хлебникова с юности интересовало сравнение дельты Волги с дельтой Нила. Река, собирающая в свое лоно и в линзу Каспийского моря (единственного моря на планете, чьи берега хранят все мировые религии) свет земли, река, вдоль которой распространялось земледелие и с ним культура, связывалась великим русским поэтом с Нилом, истоком египетской цивилизации.

Хлебников считал, что дельта Волги, речная страна со всем ее кормовым изобилием – рыб, птиц, дичи, – неотличима от дельты Нила и это позволяет сделать серьезные выводы. Поэт искал различные подступы к этой метафоре в течение всей жизни. Его перу принадлежит рассказ «Ка», в котором развивается тема божественного двойничества на фоне пребывания в дельтах двух великих рек. Хлебников считал, что где-то в дельте Нила находится двойник его души.

Это прозвучит несколько фантастично, но стоит задуматься вот о чем. Оказывается, картографическое преобразование, при котором дельта Нила переходит в дельту Волги, вполне осмысленно. Для этого следует вычислить координаты пересечения медиан двух треугольников, обозначающих дельты великих рек. Это преобразование состоит из двух отражений – от меридиана и параллели, которые пересекаются в центре симметрии, каковой приходится на горную местность в Восточной Анатолии, поразительно близко к истоку Евфрата.

Нетрудно убедиться, что это картографическое преобразование переводит Москву в окрестности Мекки (и наоборот), Рим – в окрестности Кабула, а остров Ашур-Аде в Каспийском море, на котором Хлебников планировал устроить резиденцию Председателей Земного шара, – к берегам Пелопоннеса. В целом происходит очевидная замена центров Запада на центры Востока, вырисовывается объединение веток различных цивилизаций.

Это преобразование четко атрибутируется Хлебниковым, ибо он мечтал о таком экуменическом единении и, в частности, будучи русским поэтом, искал осуществления своей пророческой миссии внутри исламской традиции во время анабасиса в составе агитотдела Персармии, выполнявшей установку Троцкого о розжиге искры мировой революции на территории Гиляна, северной иранской провинции.

Хлебников всю жизнь работал над «Досками судьбы» – книгой, идея которой наследует старинному калмыцкому гаданию по бараньей лопатке, уходящему корнями в буддийские традиции. Самый интенсивный период работы совпал с пребыванием поэта в Персии, которая интересовала его с юных лет как некий исход из реальности в райские наделы свободы и живого религиозного чувства, где возможно полное осуществление его футуристического предназначения. В «Досках судьбы» Хлебников пытался вывести «формулу времени» и связать ею значимые исторические события. Поэтому его интересовала исламская традиция, согласно которой исламский мессия – махди – явится в мир Повелителем времени.

16 января 1922 года в Москве, за полгода до смерти, Хлебников записал в «Досках судьбы»: «Чистые законы времени мною найдены 20 года, когда я жил в Баку, в стране огня, в высоком здании морского общежития, вместе с <художником> Доброковским. <…> Я хотел найти ключ к часам человечества… Земная кора рассечена струнами шара, и они звучат как в пространстве, так и во времени».

«Струны шара» – это локсодромы, меридианы и параллели. Вышеизложенное предположение провоцирует проанализировать материал «Досок судьбы» с точки зрения картографических преобразований, попробовать найти ему пространственные соответствия. Но и без того можно предположить, что ключ к структуре мышления Велимира Хлебникова связан с преобразованием относительно центра симметрии дельт двух великих рек, орошавших сады двух цивилизаций. Этот русский поэт, в отличие от большинства современников, находился на острие луча времени, проникавшего в XX век, высвечивая его апокалиптические битвы и с ними – научные открытия, революционное развитие мысли.

Разведывая структуру исторического времени, он прощупывал структуру пространства, тем самым обнаруживая и выращивая в ней райские сады смысла человеческого существования.

Мое детство прошло среди роз. В бабушкином саду были высажены десятки розовых кустов. Бабушка не давала розам осыпаться – выходила в сад с медным тазом и собирала в него лепестки для варенья. Самый удивительный сорт назывался – хорасанским. Урожденная в почве, упокоившей Фирдоуси, Омара Хайяма и имама Резу, эта роза казалась удивительной: отчасти телесного оттенка, очень плотная, но настолько нежная, что была словно тончайшим символом тела. А запах такой, что увязаешь в сердцевине, как шмель: нет сил оторваться, совершенно необъяснимо, как он действует – если бы девушка так благоухала, это не было бы столь привлекательно. Девушки должны пахнуть как-то иначе. Я бы предпочел нотку камфоры, такой сердечно-обморочный аромат. На то они и девушки, а не цветы.

Я знал каждое дерево в нашем саду. Я и сейчас помню, какова кора каждого на ощупь.

Шпанская вишня – крупная, сладкая, каждая ягода – драгоценней любой конфеты. Глянцевитая местами кора, сочащаяся янтарными слезами смолы, в которые попадали наездники и осы.

Огромная абрикоса, тянувшая от забора ствол к крыльцу, осеняя его кроной. После штормовой ночи нужно было аккуратно открывать дверь и потом на корточках над ковром оранжевых плодов расчищать себе путь к садовому крану, чтобы умыться.

Инжир – десяток смоковниц, дававших медовые упоительные плоды. При первом августовском урожае я примечал поспевавшие и каждое утро пробегался по саду, чтобы проверить – не пора ли сорвать.

Хурма пылала в ноябре в изумрудной своей кроне закатными солнцами огромных просвечивающих от сочности плодов.

Алыча – с похожими на полную луну плодами, заполнявшими рот сладчайшим густым соком, если только надкусить тонкую кисловатую кожицу.

Инжир – самое удобное для лазанья дерево: узловатые шершавые ветви, громко шуршащие под ветром пятипалые листья.

Персидская сирень. Ее кисти не отличались роскошью: гибкая кисточка кларнетиста, а не плетеная гроздь длани Шопена. Тронешь – замотается, – а не закачается: медлительно, увесисто, упругой прохладой наполняя горсть.

Начиная с восьмого класса, персидская сирень устойчиво сочеталась с Грибоедовым; с тем, что видел Вазир-Мухтар из окна, глядя во двор русской миссии в то утро перед смертью: розоватая пена на раскаленной лазури.

Детство летело, и стволы облюбованных нами с сестрой деревьев со временем отполировались, как школьные перила. Но дело даже не в сирени, а в бабочках.

Я хочу вспомнить этих бабочек.

Они внезапно появлялись среди лета. Обычно в конце июня, непременно накануне полнолуния, каждая кисточка вдруг вспыхивала, трепетала, тлела и замирала лоскутными всполохами порхания. И тогда я брал из дому огромную, как тетрадный лист, лупу.

Почему-то у меня всегда был образ идеальной сирени. Он не был чем-то выдающимся, но был необходим как внутренний вызов идее цвета – и я воображал себе нечто лилово-кипенное, как грозовое облако сверху, если смотреть со стороны солнца. И вот когда я наводил на сирень лупу, мне казалось, что, собирая стеклом лучи, я приближаюсь к идеальному зрению, – и эта возвышенность неким образом позволяла мне охотиться на бабочек. Я подносил руку к веточке сирени – и линза, скрутив свет, выкатывала мне в глаза миры, составленные чешуйчатыми разводами бабочкиных крыльев.

Особенно мне нравились парусники. Формой сложенных крыльев напоминая стаксель, они были уникальны вовсе не узором, а ровным цветовым рельефом, который, открываясь во вздыбленных силой линзы полях, завораживал меня на бесконечные мгновения, словно был цветом благодати, наполнявшей темь материнской утробы.

Разглядывание затягивало меня с головой. Удовлетворившись визионерским путешествием, я медленно, точным, как у бильярдиста, движением отводил руку и, сжав солнце фокусом на крылышке, навсегда запоминал, как темнела, коричневела, чернела – и вдруг подергивалась седой прядкой страница «Вазир-Мухтара», как вспыхивало прозрачным лоскутом оранжевое пламя, как слова, вдруг налившись по буквам синеватым отливом, гасли непоправимо одно за другим – словно дни сотворения мира.

В отличие от Авеля Каин родился в Эдеме. Но в целом история братьев – это история о таланте и труде. С выводом: труд вознаграждается всегда, чего не скажешь о жертвоприношении; но талант при этом выше труда. Однако отделять одно от другого – все равно что отделять слово от смысла. Или шелуху от луковицы: луковица непременно обретет новую шелуху. А шелуха новую луковицу не получит никогда.

Как облик слова соединен с его смыслом? Каким образом сознание способно с помощью речи передать, вызвать к существованию в другом сознании точно такую же смысловую сущность? Как вообще возможна категория согласия, истинности, общезначимости суждений?

Велимир Хлебников искал медиума между сознанием и языком. Сознание как система связей постоянно меняется, однако сохраняет подобие самой себя в пределах структуры личности. Изменяясь, сознание вырабатывает и поглощает язык. При этом грамматики передающего сознания и сознания воспринимающего различны – об этом «трудном факте» следует хотя бы помнить.

Хлебников был убежден, что язык есть «живое неживое», «теологическое неживое». Язык растворен в бытии, и мироздание растворяется в языке, насыщая его признаками неорганического мира. Реализация жизни разнообразна: она может быть сформирована органикой, кремнием, сложными системами обмена в звездах, океане, атмосфере.

Язык, кроме того что составляет самую сердцевину существования, в то же время надмирен, внеположен мирозданию. Законы природы – грамматика, согласно которой происходят события физического мира.

Язык отчасти хранится в области идеального, основанного на идеях Закона, здравого смысла, справедливости и истины. Скажем, платоновский мир целиком находится в области надмирного.

Где же искать хранилище языка? У Творца? Но где язык мог бы храниться вне мира?

Мир устроен голографически. То, что воспринимается нами посредством сознания и измерений, лишь крошечный фрагмент реальности. Наше представление о мире есть только частная проекция огромной скрытой сущности. Она выходит за пределы возможностей наших органов чувств и непосредственного научного исследования. Теорема Кантора о превосходстве мощности множества всех множеств возводит голографический принцип на пьедестал, пусть и умеренно скромный.

Взаимоотношения между сознанием и материей непростые. Реальность – меняющееся целое. В то время как любые устойчивые структуры во Вселенной – не более чем абстракции. Все наши усилия в изучении событий мира связаны с неопределяемым и непознаваемым целым реальности и одновременно ограничены им. Невозможно целиком ухватить подлинную реальность; сама суть реальности – в ее неуловимости.

Такой подход влечет серьезные корректировки. Например, он полностью отменяет значение существительных. Но главное: голографический принцип устанавливает связь между конкретной материей (энергия, электромагнитное излучение и т. д.) и информацией о всех объектах, с которыми выбранная часть материи взаимодействовала, прямо или косвенно. Таким образом, каждая частица энергии и материи представляет собой микрокосм, свернувший в себя целое реальности. Следовательно, восприятие и познание чего бы то ни было – это вовсе не точный слепок реальности, а скорее творческая деятельность, которую можно сравнить с художественным процессом.

Не так важно, чему же завидовал Каин, как важен вывод из этой истории: талант и труд друг без друга обречены.

Разве человечество – единственная технологически развитая цивилизация во Вселенной? Разве инопланетные цивилизации не должны были бы колонизировать космос за миллионы лет своего развития? Судя по оценке количества возможных для контакта внеземных цивилизаций, вероятность такой встречи высока. В исследованной части Вселенной насчитывается миллион миллиардов солнц. Стало быть, мы имеем примерно столько же планет, сходных с Землей. Можно отрицать жизнь на большинстве из них, но на всех – невозможно.

Однако если в нашей Галактике должны существовать развитые цивилизации, где они? Почему мы не наблюдаем никаких следов внеземной жизни, ни зондов, ни космических кораблей, ни радиопередач?

Ситуация парадоксальная: или наше понимание природы ущербно и ошибочно, или наши наблюдения искажены и неполны.

А что, если инопланетные цивилизации действительно существуют, но мы не наблюдаем их следы в космосе, потому что они развивались не вовне, а… внутрь, вглубь.

Давайте посмотрим, что происходит с нашей цивилизацией. В самом начале взрывного развития космонавтики было очевидно, что в скором будущем начнется колонизация Солнечной системы. Но прошло полвека, и человечество, вместо того чтобы добывать алмазы на Марсе, обнаружило себя погружающимся в виртуальные миры. Вся интеллектуальная, технологическая мощь оказалась направлена не на дальний космос, а на новые измерения цифровой эпохи. Как некогда человечество погрузилось в миры письменности, словесности, книг, продолжая расширять мироздание, так и теперь сознание обрело новую опору для развития, сращивая кремний с нейронами и обучая управлению пока простейшим роботом образец ткани мозга умершего человека, погруженный в питательный раствор.

Светимость нашей планеты – то есть излучаемая ею энергия электромагнитного поля – даже понизилась. Большинство энергетических мощностей постепенно направляют внутрь – обращают на вычисления, на поддержание жизнедеятельности цивилизации в разработанных ею мирах, дополняющих или даже заменяющих реальность.

Так почему не предположить, что такая же участь постигла и другие цивилизации? Они ведь тоже могли выбрать это направление развития и вместо экспансии в космос углубиться внутрь виртуальности.

Следовательно, нужно обратить внимание на глубины виртуальных миров. Может быть, иные цивилизации давно обитают где-то там – на страницах книг, в мифологии, новых горизонтах, к которым мы подтягиваемся благодаря открытию феномена экзосознания, синтеза человеческого мозга и вживленных в него вычислительных кластеров размером с желудь. Человеческий мозг и без кремния едва ли не сложней Вселенной (если только выпустить из виду, что мозг сам есть часть Вселенной).

Так где же именно искать инопланетян?

Давайте задумаемся, какие обитатели нашего воображения самые древние. Это архетипы и мифологические персонажи, весь несметный языческий пантеон реального и метафизического ландшафта, персонажи канонизированных в той или иной степени текстов христианства, литературы, даже физические и математические объекты.

Всё это – образы и сгустки человеческой мысли – можно рассматривать как связь с некими фигурами интуиции, которые роднят, соединяют нас с обиталищем различных форм жизни во Вселенной.

В самом деле, только представьте: могущественные цивилизации погрузились в параллельные миры воображения, которые мы принимаем своими. Следовательно, ожидать встречи с ними следует – буквально – не в космосе, а в человеческом мозге. Разве не увлекательно думать, что архангелы, ангелы, духи суть не сгустки воображения, а виртуальные слепки реальных сущностей внеземного происхождения?

Христианство и вместе с ним его источник, иудаизм, совершили нечто более важное, чем создание моральной матрицы, консолидирующей и отсеивающей. Они стали тектоническим толчком для воображения человечества. И хотя можно спорить, способна ли христианская мифология соперничать в детализации и углублении драмы существования с мифологией античной, остается непреложным то, что сам подход (в котором прихоть богов заменяется Законом, а воля человека и народа выходит на первый план в брачном сражении-любви с ревнивым и ревностным Богом) оказывает куда более значительное влияние на воображение и подкрепляемую им волю.

Трудно переоценить важность этого события. Ничто не способно так продвинуть вперед мысль текста цивилизации, как новые способы выразительности, новая мифология, затмившая достоверность общезначимостью.

Когда я думаю об этом, вспоминаю архангелов-керубов, слитные образы крылатых львов и людей, стоявших в святая святых Иерусалимского храма. Эти керубы, возможно, стали иудеохристианским зерном, из которого в европейском искусстве произросло древо Возрождения.

И конечно, мало что так питает воображение, как запрет на изображение. Равно как и сознание того, что человек не меньше Вселенной.

Но что такое виртуальный мир? Это Слово (и Число, сущность, очень близкая к Слову, но все-таки отличающаяся, поскольку она лишена речи, просодии). Именно с помощью могущественного всемирного языка слов, чисел и речений – назовем его Языком-вообще – было создано и созидается мироздание, миры культуры и сознания. Своеобразным прототипом этого понятия могла бы выступить все еще гипотетическая универсальная грамматика. Сейчас нам снова потребуется уточняющее отступление.

Одна из наиболее бурно развивающихся современных наук – биоинформатика. Технология секвенирования генома достигла такого прогресса, что десятки мегабайт биологической информации добываются теперь каждую секунду. Она выкладывается в «облака» и становится доступна всему научному сообществу. Постепенно формируется «вселенская библиотека», содержащая в себе, в общем-то, прошлое и будущее всего живого, все тайны жизни и ее эволюции. В ней есть ответы на многие важные для человечества вопросы – например, как победить рак. Теперь основная задача науки – наловчиться эту информацию «читать»: систематизировать и получать ответы на сформулированные вопросы, которые, в свою очередь, еще надо научиться задавать.

Наверняка ученые люди ухмыльнутся или поморщатся, но все-таки я рискну высказать вот какую мысль. Мне кажется, генотип должен в каком-то виде содержать в себе информацию о формировании языков. Как образ мыслей движет развитием языка и – в обратной зависимости – созидается языком и обеспечивает рост мирового древа смыслов, подобно этому должно формироваться все живое.

Мы знаем, что родиной 98 % человечества была область в Восточной Африке. Люди расселялись по планете, формировались их языки, языки формировали культуру, и наоборот. Наличие причинной связи между национальным сознанием и языком очевидно, но неочевиден механизм этой связи.

Тем, как происходило обособление и развитие языков, занимается историческая лингвистика, в частности палеолингвистика. Насколько мне известно, достижения этих наук значительны, но временной горизонт лингвистической эволюции расширяется с большим трудом.

С другой стороны, существует эволюционная биология, тесно взаимодействующая с биоинформатикой. Например, мы знаем, какие именно аминокислоты возникли первыми, как происходила их замена в процессе эволюции белков на протяжении миллиардов лет.

Почему бы не попробовать поискать аналогии или какие-либо связи между изменениями в грамматиках живого и эволюционными особенностями развития языков.

Гипотеза Ноама Хомского о порождающей грамматике (generative grammar) не только провозглашает примат сознания над рефлексом, то есть преобладание сознающего человеческого бытия над бихевиоризмом. Из нее выводится важнейшее антропологическое следствие – идея о внутренне присущей человеческому сознанию способности говорить на разных языках, то есть о врожденной, генетически обусловленной возможности говорить на всех существовавших и долженствующих существовать в будущем, в их развитии, языках, – и значит, о заложенном в Homo sapiens стремлении к детализации образа мыслей (ибо развитие языка и культуры-текста предполагает именно это: поиск нового смысла).

Я же позволю себе высказать гипотезу, что в молекулярной эволюции и вслед за ней в эволюции белков и генома тоже должна существовать некая «порождающая грамматика», которая в определенном смысле следовала бы идее о том, что мир создан словом и способами коммуникации.

В Талмуде есть высказывание, глубине которого я не устаю поражаться: «Мир – это всего лишь кем-то рассказанная история». Все созданное цивилизацией, включая его цифровую ипостась (которая является синонимом технологической мощности цивилизации), есть текст и способы его канонизации, то есть пути устремления текста-мысли к объективности.

Мир-рассказ не может находиться в застывшем, окончательном состоянии, если он не претендует на то, чтобы остаться «закоснелой ложью», оборвав все связи с дальнейшими смыслами.

Эта языковая метафора становящегося мира напоминает эволюционные процессы развития живого. Эволюция как становление генетических текстов вместе с естественным отбором и видообразованием, по сути, есть стремление генома к уже знакомой нам дифференциации образа мыслей и к некоей «объективности», которая, в сущности, представляет собой торжество жизни.

Таким образом, где-то в глубинах человеческого существа – именно благодаря надмирности, сверхзаданности Языка-вообще – мы могли бы встретиться со следами тех самых иных миров, в которые когда-то погрузились далекие цивилизации.

Скажем, мир мистики мог бы оказаться одним из проявлений вот этой деятельности. Ангелы, архангелы, духи – сущностями внеземных созданий, оставивших отпечаток в структуре мирового воображения. Не исключено, что при должном развитии виртуальных пространств мы встретим инопланетян и поначалу воспримем их как самозародившийся в пространстве искусственного интеллекта разум (уже сейчас информационные вирусы рассматриваются как одна из форм жизни).

На что похоже такое проступание из глубин воображения мира внеземных сущностей, неотличимых от наших собственных видений? Разве не на некий особый шрифт Брайля – азбуку, которую мы умозрительно или в ощущениях нащупываем сквозь непреодолимую завесу невидимого?

Мир снов тоже относится к категории особых виртуальных пространств, отделенных от бодрствования, от сознания броней пробуждения или, как правило, хрупкой оболочкой медитации.

Современная физиология доказывает, что от особых микротрубочек в нейронах, на которые Роджер Пенроуз возлагает ответственность за квантовую природу сознания, зависит и погружение человека в глубокий сон при анестезии. Это очень важно, тут надо сосредоточиться на квантовой природе мозга – ниже мы это обсудим. Микротрубочки переключают нас между реальностью и виртуальным миром снов, бессознания, и, скорее всего, посмертного существования.

Посмертное существование тоже принадлежит таким мирам. Они насыщены нашим воображением и созданы нашими словами (и словами Данте, Сведенборга), влившимися в Язык-вообще вместе с образами идей. Некоторые откровения могут с определенной точностью совпадать с мирами по ту сторону реальности.

Теперь о звездах и квантовом устройстве мозга. Когда человек умирает, разрушаются связи нейронов, сеть распадается, молкнут сигналы. Что же происходит с личностью?

С одной стороны, личность оставила отпечаток в наследственности и памяти других людей, в воспитании детей, развивших, перенявших, отвергнувших или отредактировавших «текст личности», их породившей. Вообще вся деятельность человека – это участие в создании текста, генетического или личностного.

След сознания в культуре также относится к жизни языка. А следовательно, запечатлевается в том самом Языке-вообще, хранителе идей и душ.

При чем здесь квантовое устройство? Принципы квантовой физики теоретически позволяют молниеносно передавать информацию на любые расстояния. Квантовые состояния могут коррелировать друг с другом (пока в идеальных условиях, но кто знает, может, скоро будет открыто что-то вроде высокотемпературной когерентности макрообъектов), и расстояние и скорость им не помеха. Передача состояния системы, согласно принципам квантовой механики, происходит с бесконечной скоростью и абсолютной точностью. Пока что все существующие эксперименты бедны результатами, но исследования движутся в нужном направлении.

Существует большая литература идей, пытающаяся сформулировать квантовый принцип устройства мозга. Вполне вероятно, что именно этот принцип осуществляет передачу смысла между сознаниями во время диалога, разговора, чтения, письма.

Как мы отметили, грамматики сознаний, передающего и принимающего, различны, и успех передачи смысла (при говорении, чтении, письме) будет достигнут, если удастся привести их к одному лекалу, но в пространствах нетождественных категорий.

Мозг – сознание, его состояния могут запечатлеваться в Языке-вообще, растворенном во Вселенной, соединенном с ней.

Такой взгляд на проблему может объяснить неожиданные вещи. Например, астрология имеет дело с взаимосвязью судьбы и звездного механизма Вселенной. Почему же не предположить, что любая наша мысль участвует в становлении Вселенной, транслируя в нее состояние нашего сознания.

Последователи некоторых мистических учений убеждены, что любая наша мысль порождает ангела. Это даже не метафора, а буквальное понимание того, что сознание участвует в становлении мироздания.

Итак, когда личность лишается тела, остается его душа, ипостась нашего сознания, в течение жизни транслировавшегося во Вселенную и в то же время отображавшего определенные процессы. Эта живая связь со звездами значительно сложнее астрологических схем, механизм которых приблизителен, но очевиден.

Жизнь виртуальных миров (миров искусства) наполнена сущностью Языка-вообще. Душа пребывает в его лоне, и, лишившись тела, она, будучи растворена среди неживой звездной материи, продолжает свое бытование.

Таким образом, и те самые нейронные микротрубочки Пенроуза, по правилам квантовой физики переключающие сознание между мирами, и словесная жизнь в Языке-вообще, наполненном идеями и Законом, – всё это проявления одного феномена, соединяющего уровни микромира и макромира. Соединяющего личность со звездными пространствами, неведомой эволюцией ее персональной звезды и виртуальными измерениями, в которых содержатся как мистические миры, так и, возможно, миры, поглотившие могущественные внеземные цивилизации.

В заключение этой главы обратимся к идее, что это воспоминания помнят нас, а не мы их. И когда мы их, воспоминания, спрашиваем: «Кто мы?» – иногда можно расслышать шепот забвения.

Мегалиты – каменные слова воспоминания зари мира о нас, ибо для тех, кто их установил, именно мы олицетворяем вечность. Давайте подумаем, что сообщают нам о нас эти здоровенные каменные глыбы вроде Колеса духов[3].

Памятники древности можно осмыслять по-разному.

Сторонники общего подхода понимают проблему узко: человек или сообщество людей строят нечто, что позволяет соотнести его или их жизнь с вечностью.

Кодирование опыта существования и отправка шифра в будущее, чтобы последующие поколения могли его использовать, – в этом утилитарная функция культуры. Не все ее замечают и обманываются бескорыстностью.

Обращенность в будущее заложена в наших генах.

Предназначение мегалитов загадочно, но в целом их можно разделить на три категории: погребальные сооружения, астрономические сооружения и сооружения, построенные с неизвестной целью – или, логично допустить, совсем без цели.

Эти категории можно рассматривать как звенья, каналы, соединяющие мир дольний с миром дальним, ненаблюдаемым непосредственно, – космосом, загробным миром и… будущим, то есть вечностью, а значит, и с настоящим, с нами.

Что же сообщают нам «бесцельные» мегалиты?

Ответ на вопрос содержится в понимании, какую пользу от них получали сами создатели.

Возведение на возвышенностях сооружений из огромных камней – задача многотрудная и при крайней экономичности малокалорийного образа жизни древнего человека, вечно находившегося на грани выживания, труднообъяснимая.

Вероятно, оно преследовало ритуальные цели, результатом которых являлся обычай объединять усилия.

Следовательно, мы имеем дело с антропологической практикой социализации, с некими ступенями усложнения структуры общества, может быть, перехода от родового к общинному строю и далее.

И сегодня существуют подобного рода явления, сочетающие отсутствие утилитарности, протяженность во времени и массовость действий.

Иными словами, мегалиты – это некое бутылочное горлышко, канал сотрудничества человека и Бога, необходимый и человеку, и Богу.

Благодаря мегалитам мы стали теми, кто мы есть.

В конце концов, Бог – это такой «мегалит», для возведения которого объединяется множество людей. И реальными последствиями этого объединения становятся совсем не сами «камни», но культура, общество, возникшие благодаря совместным усилиям.

То есть «Бог видит нашими глазами», цивилизация есть памятник, и, скорее, мы суть дети мегалитов, а не они, мегалиты, суть плоды труда наших праотцев.

Если бы современные антропологические практики сами по себе не порождали такие явления, как open source[4], интернет, глобализация, можно было бы сомневаться в том, что будущее человечества в объединении.

В 1930-х годах Вернадский писал ровно об этом, говоря о ноосфере, то есть о том, что на новом этапе человечество должно заменить конструкции из монолитных камней мыслями. Иными словами, разработать практику, в которой идеи станут аналогом каменных глыб мегалитической культуры.

Например, идея объединения человечества – это новый мегалит нашей цивилизации.

По сути, мы должны стать детьми своей мысли.

Таков наш новый Стоунхендж.

Идеализм опасен тем, что варварское (ограниченное) сознание легко им захватывается и становится неостановимым производителем лжи. Именно поэтому идеалы, сколь бы ни были они чисты, оказываются оплотом нечистоты. Идеализм – адское дело, не имеющее ничего общего со светлым будущим, ибо ложь – враг жизни, ради себя она способна умертвить реальность и вместе с ней всех ее жителей. Для лжи жизнь и выеденного яйца не стоит.

И вот тут нужно бы разобраться, что есть ложь с точки зрения теории информации, как именно рождается категория ложной убедительности, как она паразитирует на сознании, насильственно (или естественно, как это бывает в отсталых обществах) ограничивая картину мира.

С одной стороны, истина – это не что-то непреложное, абсолютно твердое, а всего лишь живое суждение, наделенное достаточным богатством смысла, – то есть некое смысловое (логическое, если угодно) звено, обладающее бессчетными связями с миром, которых оказывается достаточно для отнесения этого суждения к числу общезначимых.

С другой стороны, ложь действует подобно информационному вирусу, который, используя рычаги базовых инстинктов, слишком рано формирует достоверность – обрывая или препятствуя образованию системы связей с миром. Так появляются косность, омертвелость, «традиционность», так архаика обрезает ветви модерности у мирового древа.

Есть гипотеза, что шизофрения – это системное нарушение нейронных связей, вызванное химическим сбоем, сцепленное с вирусоподобным перехватом информационной трансляции, что в совокупности искажает картину мира до полного расхождения с категорией общезначимости. Хотелось бы выработать более техническое, что ли, понимание этих процессов, чтобы помыслить о создании «антивируса».

Пока ясно, что ложь наиболее эффективно производит себя при полном контроле над информационным потоком, если перехватывает каналы связи, сужая, обрывая, порабощая их. И конечно, ложь стремится подчинить образование – базовую систему производства смыслов.

Эти два пункта – основные. Таким образом, чуть не единственный метод борьбы с ложью – это приумножение богатства связей мира, создание дерегулированной системы метаболизма смыслов.

Разумеется, закон и право, сформированные милосердием и справедливостью, лежат в основе протокола этой трансляции. В Талмуде на эту тему есть чудесная притча. «Во время одной из дискуссий, когда мудрецы Синедриона отказались принять точку зрения рабби Элиэзера, и тогда он призвал на помощь силы природы. Однако мудрецы продолжили возражать. Рабби Элиэзер сказал: „Если закон соответствует моему мнению, пусть докажут это стены дома учения“. Стены начали накреняться и остановились только по приказанию рабби Йегошуа, который отстаивал противоположную точку зрения. И тогда раздался Голос с Небес, возгласивший: „Ну, что вы тягаетесь с рабби Элиэзером – ведь закон во всех случаях соответствует его мнению!“ Но рабби Йегошуа возразил: „Тора не на Небесах, она уже дана нам с горы Синай, – и в Торе написано: «Следуй за большинством»“ (Исх 23, 2)».

Таким образом, закон – сущность живая.

СССР был отчасти модернистским проектом по обновлению отсталой страны. По этой причине в нем оказались столь сильны наука и образование (хотя они и были поставлены на службу вооруженным силам). И, по сути, именно благодаря им – науке и образованию – СССР и закончил свое существование.

Ибо свободолюбие, какие бы препятствия ему ни ставились, так или иначе следствие просвещения. Мышление и рабство – его антиподы.

Власти во что бы то ни стало нужна была наука – и ей приходилось мириться с такими «издержками», как Сахаров или Капица. Три великих дня августа 1991 года стали возможны только благодаря советской интеллигенции.

Ибо наука и образование обеспечивают полноту картины мира: единственного антидота лжи и небытия.

В дедуктивных системах множество истинных утверждений дается ниоткуда. Об элементарной истинности математики судят интуитивно, но критерий есть: общезначимость как следствие «решения экспертного совета». В электронной демократии регулирование тоже происходит благодаря экспертной оценке, обусловленной достаточным для критерия общезначимости количеством связей, на основании закона, который есть результат предыдущей работы поколений «экспертов» со всеми поправками, внесенными разными эпохами. Ложь в этой ситуации связана с умалением связей.

Математика буквально преследует полноту связей. Обрыв хотя бы одной из них недопустим.

Прошлое более «размыто», чем будущее, именно потому, что связи прошлого, в отличие от связей будущего, наблюдаемы. И потому прошлое в определенном смысле сложнее будущего. Эта сложность размывает стрелу времени, затупляет ее наконечник. Вот почему история иногда приостанавливает будущее. Скажем, без понимания того, что собой представляла эпоха Второго Храма, невозможны некоторые события в будущем. Зависимость будущего от сознания часто недооценивается настоящим.

С точки зрения антропологии движение от первобытности к модерности состоит в дифференциации (умножении связей, детализации образа мышления, поиске причин и следствий, усложнении социального устройства) и развитии мысли – но только в кантианском понимании, то есть в направлении свободы и объективности, по Копернику, когда, скажем, миф обращения Солнца вокруг Земли разрушается объективным вращением Земли вокруг Солнца.

Отсюда, кстати, следует и то, что человечество для своего выживания должно объединиться. Это доказывали Тейяр де Шарден и Вернадский. Объединение это, естественно, не исключает отдельности и многообразия типов субъектности человечества – национальной, расовой, государственной.

Таким образом, нетрудно заметить, что появление Сети соответствует антропологической логике развития общества. Почему Сеть объективно существует? Благодаря равноправию узлов и полноте связей.

Тексты культуры могут хорошо иллюстрировать становление модерного сознания. Скажем, творчество Толстого, по сути, есть битва с архаикой. Такой роман, как «Анна Каренина», прекрасный образец интересующего нас сочетания дифференциации образа мышления – прочь от догмы – с движением мысли к объективности. В той или иной степени, отступая, сдавая атакующие позиции – ибо путь творца многотруден и полон опасностей и заблуждений: взять хотя бы эпиграф к «Анне Карениной» или «Крейцерову сонату».

«Анна Каренина» есть воплощение художественного процесса детализации мысли о преодолении табу – движения к объективности, которая обязана совпадать со взглядами Творца. В сущности, путь Анны от догмы к мысли – это и есть путь цивилизации к модернизму.

Она оказывается перед барьером выбора: можно ли изменить мужу? Обстоятельства нормы внутри ее говорят: нет, нельзя. Но Анна мыслит, чувствует и живет – и Толстой выражает ее мысль-жизнь и вместе с ней преодолевает барьер, чтобы прийти к выводу, который формулируется не ответом – да, можно, – а всем художественным смыслом романа.

Самоубийство героини нельзя понимать буквально: это не ее «плата за вывод», а мощный художественный образ, который не может трактоваться однозначно.

Напоследок следует отметить важное обстоятельство: сказанное выше имеет смысл только при понимании разности между законом и табу. Цивилизация как раз и развивается, продвигаясь по пути от табу к закону.

Архаика, восстающая против модерности, – главная составляющая почти всех трагедий XX века. Например, фашизм есть измышленная и насажденная первобытность, извлеченная непосредственно из того участка коры человеческого мозга, формирование которого завершилось еще во время мезозоя. Увы, этот конфликт между гуманистической отсталостью и развитостью остался неразрешим, в XXI веке он вновь развивается – уже по экспоненте.

Самая тяжелая фаза развития той или другой общности – когда будущее перестает вмещаться в пространство страха и выходит за рамки коллективного воображения. Кризис будущего и вместе с ним каждая новая эсхатология – проблема скорее антропологическая, чем мировоззренческая. Новая эсхатология наследует конфликту воображения и будущего, который рано или поздно начинает формировать суицидальные повадки социума. Вот почему иссушается почва существования и опустошается наследие: «Сегодня умри ты, завтра – я».

Когда-то культура воображения стала зерном развития цивилизации.

В некоторых социумах воображение наполнено футуристическими идеями Рэймонда Курцвейла, который сообщает нам, что через двадцать лет обычным делом станет, например, генная терапия, протезирование участков мозга с помощью кремниевых или биологических процессоров и переселение на новые рубежи виртуальных миров (правда, пока не ясно, на фронтир или планетариум).

Эсхатологическое сознание – проблема не только России. Но только в России последняя четверть века ушла ровно на то, чтобы уничтожить представление о будущем.

В августе 1991 года прилив счастья, объединивший общество, вызвало вдруг хлынувшее в наделы отчизны будущее. Страна была абсолютно нищей, зато будущего было навалом.

Главная стратегическая ценность государства – будущее время. Только этот запас способен стать топливом кардинальных изменений. Ни за какие деньги, урановые рудники и нефтяные месторождения мы не сможем заполучить на сто пятьдесят миллионов персон одну-единственную программу Курцвейла. Такие лицензионные приобретения совершаются не с помощью денег, а волевыми усилиями исторического сознания, привыкшего к поиску истины и труду, а не к самообману и диктату хозяйской прихоти.

Эсхатологическое сознание давит любые ростки будущего. Более или менее очевидно, что происходящее – постколониальный кризис, накрывающий человечество запоздало, но верно и повсеместно. Раньше колонии так или иначе развивались вместе с империями, поэтому они наследовали будущее от «старших братьев». Теперь империи решили взрослеть самостоятельно, а колонии оказались отчасти изгнаны из семьи (стаи, прайда) и превратились в агрессивных медведей-шатунов, львов-людоедов. Тут трудно подыскать аналогии. Ясно одно: библейская история с обозленным, по-смердяковски претендующим на первенство, травмированным незаконнорожденностью, изъеденным обидой и завистью Ишмаэлем по-прежнему актуальна.

В то же время социология доказывает, что для изменения культурных кодов и политэкономического русла развития общества достаточно двадцати лет образовательной работы.

Ассасины одурманивали неофитов картинкой лживого рая и использовали эту порабощающую психику инфекцию в качестве смертельного оружия.

XX век довел технологию до гекатомбы. Самое мрачное его, XX века, изобретение – не водородная бомба, а молох пропаганды, пожирающий свою паству. Демография прошлого столетия породила народные массы, а пропаганда положила их в могилы.

Ложь – изуродованное представление о мире – берет под уздцы сознание и отравляет его дурманом легкодоступной фальшивой достоверности. Миф, «теория заговора», порождающая сплющенный мир, расправляется почти со всеми встроенными воспитанием и культурой антивирусами.

Не стоит забывать, что пропаганда существует для людей с разными уровнями IQ.

Есть такая, что шита белыми нитками, – она оказывается эффективной, грубо говоря, только для четырех пятых населения.

А есть другая, с хорошей миной, богатым словарным запасом, большим культурным багажом и интересной биографией, – и вот с ней довольно трудно.

Приезжают, скажем, Бернард Шоу или Лион Фейхтвангер в СССР – а после возвращения невольно становятся носителями вируса, который оказывается невероятно живучим и подготавливает почву для такого явления, как «Кембриджская пятерка».

Пример, конечно, можно поискать более толковый, но и этот хорошо иллюстрирует ситуацию, особенно если учесть тяжесть последствий.

А все почему?

Да потому, что канал передачи информации оказался заражен.

Для информационного вируса главное – хоть как-то внедриться в систему ценностей, культурных смыслов.

Тот же Бернард Шоу позже был в ужасе и отрекался от собственных восторгов. Но как носитель заразы он свое дело сделал.

Или, скажем, есть мощный и единственный (специально «выделенный» цензурой) канал передачи оппозиционной информации, которым пользуются носители неугодных власти настроений.

Что с ним делать? Как поступить?

Перекрыть окончательно?

Но закрытие неэффективно.

Ибо тогда пропаганда окажется лишена самого ценного – возможности внедрения.

Оставленные без пространства коммуникации субъекты так или иначе найдут другой способ связи – социальные сети, самиздат – и окажутся изолированы от подпитки лжи.

Ситуация не будет стерильной, но смысл окажется куда менее доступен для заражения ложью.

Важно помнить: чем уже канал связи, тем меньше не только круг носителей объективности, но и возможность ими манипулировать – мал золотник, да дорог (помните, сколько героев вышло протестовать на Красную площадь против вторжения в Чехию и во что это вылилось?).

Лучше, если в одном канале будут перемешаны правда и ложь: полуправда – самое эффективное оружие, поскольку только здоровый человек может быть допущен в настороженное сообщество незараженных, и ложь все-таки «найдет ухо», чтобы влить яд.

И ради этого она, ложь, готова потерпеть соседство истины.

Более того, она нуждается в истине, ибо только в сосуществовании с ней она имеет возможность воздействовать, возможность схватить честного человека за плечи и проскочить через турникет по чужому билету.

Если пропаганде не удается изменить систему ценностей человека, остается лишить его возможности изменяться.

Почему? Да потому, что человек не блоха – ко всему привыкнет.

Информационная война – орудие нематериальное и оттого особенно страшное, поскольку нацелено не на тело, а на душу. Она известна с древних времен, и против этого оружия одним евреем была изобретена защита, тоже нематериальная, ибо никакое железо не способно защитить душу. Эта защита – 120-й Псалом: «К Господу в беде взываю: Ответь мне! Господи, спаси душу мою от уст лживых, от языка клевещущего. Что даст, что добавит тебе язык клевещущий…»[5]

Надежда есть дитя воображения; в сущности, это самое первое орудие человека, гандикап, гораздо более мощный, чем крепостные стены, более полезный, чем палка-копалка или ледоруб. Ибо человек, потерявший надежду, лишается главного – поисковой активности, позволяющей с большей вероятностью внести свой личный вклад в генный текст, уже напитавший биосферу и сейчас вместе с произведениями искусства формирующий ноосферу.

Есть разность между эволюцией бессознательной жизни и жизни сознательной. В последнем случае человек участвует в отборе не в одиночку, а с партнером, джинном-слугой, готовым потягаться с самой действительностью – воображением. В то время как надежда, хотя и не вполне слитна с воображением, создана из той же самой материи: нового смысла. Вместе с воображением надежда наследует эволюционному отбору, обеспечивающему все живое жаждой жизни, то есть будущим.

Около двадцати тысячелетий мир развивается благодаря воображению – единственному рычагу, способному не только сдвинуть с места мироздание, но и перевернуть его; причем рычаг этот совершенно не нуждается в точке опоры. Если человечеству и суждено развиваться в дальнейшем, это случится благодаря тому, что люди глубоко погрузятся в воображаемые миры.

Коллективное воображение, каким бы замысловатым оно ни было, по неким чудесным, все еще малообъяснимым причинам созвучно Вселенной. И в то же время мироздание рано или поздно, так или иначе появляется в густых контурах метафизических штудий и визионерских травелогах, и конкурентный рынок идей и сюжетов оскудеет еще не скоро, особенно если учитывать опыт современных психоделических исследований.

Происхождение надежды, веры и воображения из одного источника более или менее очевидно. Не так очевидно то, что интуиция связывает эти категории математикой.

Многие аспекты математики настолько же необъяснимы, насколько маловразумительны видения людей, выпавших за пределы нормы. Математика грандиозна, безумна – и одновременно абсолютно верна. Как раз это – однако, боюсь, только это – дает нам основание полагать, что коллективное воображение отвечает категории истинности, а божественное присутствие все чаще ощущается в том пределе, где царят математическая истинность и трансцендентные прозрения. Математические объекты чем-то напоминают инварианты мифологического пространства. Не только тем, что и те и другие суть продукты эволюционного отбора, который прошли их носители. Я бы осторожно предположил, что состояния сознания пророка и сознания математика, думающего о глубокой научной проблеме, сходны; хотя сейчас мы, живя в эпоху без пророков, склонны отнести мышление пророка к психозу.

Математика основана на идее истинности – и какое бы мудреное определение вы ни взяли, вам встретятся примерно такие слова: «интуитивное ощущение истинности доказательства». Откуда следует, что самое незыблемое и в то же время грандиозное (превосходящее любые воздушные замки) создание человечества – математика – имеет самое непосредственное отношение к вере, а значит, и к надежде.

Необходимо подробней остановиться на затронутой теме сотрудничества математики и веры. Для этого давайте проведем мысленный эксперимент. Предположим, что у ангелов (или условных инопланетян, то есть других) существует воображение, и следовательно, цивилизация, поскольку цивилизация развивается воображением, из него, в сущности, и состоит. Насколько мир ангелов может отличаться от нашего? Может ли ангельский мир быть настолько неантропоморфным, что для нас он окажется абсолютно непонятным?

Похоже, у ангелов и у людей одна математика. Если это не так, то лично у меня есть выбор: либо других не существует, либо не существует мира, а есть только способ мышления о нем. Меня оба эти варианта не устраивают. Итак, и у ангелов, и у нас одни и те же аксиомы, теоремы и даже монографии – написанные или пока только ждущие своего автора. Как может быть иначе, когда мы и ангелы находимся в пределах одного инфляционного сектора Вселенной и у нас одни и те же законы природы. Ангелы, конечно, могут быть сделаны иначе, чем мы, – другая материя, другие поля. И скорее всего, иное мышление. Однако представления о Вселенной устанавливают четкое соответствие между математикой нашего сознания и ангельского, и следовательно, некоей обобщенной божественной математикой, то есть языком Бога, объединяющим все на свете.

Нужно пояснить, что точный ответ на вопрос: «А что, если есть математика, а Бога нет?» – находится за рамками нашей интуиции, потому что Бога в таких рассуждениях (и не только в них) всегда может заменить коллективное сознание. Примерный ответ на него простой: если есть язык, значит, есть и тот, кто на нем разговаривает.

Иными словами, из того, что математика есть «истина в последней инстанции», то есть из того, что там, где-то по ту сторону математики, находятся Закон и Творец, следует, что ангелы обязаны быть антропоморфными, вместе со своим воображением.

Можно попробовать думать о метафизике как о плоти воображения, способного стать средой, через которую пройдет импульс между сознанием и материей.

Вот еще один мысленный эксперимент. Пусть где-то во Вселенной, даже за пределами ее инфляционного надела, обитают инопланетяне. Мы никогда не сможем с ними связаться, никогда не узнаем друг о друге. Но почему мы не могли бы с ними встретиться в нашем общем воображении? Ведь оно общее хотя бы потому, что, как мы выяснили выше, у нас с ними общая математика. Наше воображение несет отпечаток нас самих. Так почему же мы не способны наткнуться в нем на отпечаток инопланетян, ангелов? Может быть, Юнг писал об ангельских существах, а вовсе не о том, что обитает внутри нас?

В мире хватает людей, отказывающихся признавать себя клинически нездоровыми. Популяционная генетика готовится соотнести возникновение сознательной деятельности человека с дебютом шизофрении. Проблема различения лжепророка от пророка и клинически больного от здорового по-прежнему не оставит человечество.

В той или иной степени очевидно, что кризис науки и религии должен быть разрешен их объединением. Ибо разделение между материей и сознанием, проведенное лишь ради понимания материи, должно быть пересмотрено. Некоторые ученые предполагают, что прорыв произойдет в области соприкосновения физики и теории сознания.

В чем чудо поэзии? Она передает и, следовательно, расширяет уникальный опыт существования не только поэта, но и – главное – читателя. «The man is what he read»[6], – писал Уинстен Хью Оден. Чудо происходит, и где-то в зазоре между культурой и молчанием рождается новый смысл. Таким образом, непереводимость личного опыта есть невозможная возможность. И галактика точек понимания, в которых возникают полное совпадение, торжество общности и моменты передачи нового знания о мире, как раз и называется культурой.

Что же мы узнали о вере за последние тысячелетия? Обратимся к истории, что случилась в Иерусалиме во времена гибели Второго Храма. Тогда один человек стал учить, что он есть Бог и что те, кто в это поверит, обретут награду после смерти. Награда обещана за то, что обладает не вполне очевидной формулировкой, за то, что формулируется в категориях веры. Иными словами, кто примкнет к новой Церкви, то есть отзовется на призыв, тот обретет нечто, бесконечно ценное. Награда за веру в то, что Иисус – Бог, тоже совсем неочевидная. Обещается нечто, что невозможно подвергнуть ни пробе, ни осмыслению: спасение, причем нематериальное, в некотором месте, о существовании которого ничего не известно. Иудаизм Второго Храма начинал говорить о загробном существовании, но центр тяжести приходился на жизнь в народе, в реальности, в потомках. В этом огромная разность. В сущности, единственное, что предлагала новая религия, – это вера, корень которой – в абстрагировании от реальности ради обретения блага, которое не принадлежит реальности. Надо ли повторять, что это лишь упражнение в воображении, в повороте к сознанию от вещи и обстоятельств? Нам предлагают поверить и получить за работу воображения некое воздаяние, которое описывается в категориях веры, ибо не входит в область достоверного. В то время как надежда в дохристианском иудаизме была напрямую связана с достоверностью.

Но что же есть вера ради веры? Разве открытие веры не сдвигает наше сознание в сторону осознанности, сознания как такового? Раньше религия предлагала принять материальную жертву (мычащую, блеющую, хлопающую крыльями), чтобы преобразовать ее в обещание благополучия. При этом не менее важным был моральный императив, требующий учитывать мир другого. Наградой должна была стать долгая хорошая жизнь, личная и та, что осуществляется вместе с народом, потому что пророки обращаются только к народу, к общему сознанию, еще не научившемуся различать капли в море – единицы личностей. Еврейский монотеизм прежде всего устанавливал связь между Богом, Творцом, – и народом. Современному человеку, лишенному понимания коллективной ответственности, понять это почти невозможно.

Но, забегая вперед, подчеркнем, что осмыслить это придется очень скоро, хотя бы из-за чрезвычайных возможностей, имеющихся теперь у человечества, – уничтожить все живое на планете: таков новый антропологический вызов. Теологический опыт спасения объединенного сознания, разработанный Тейяром де Шарденом, во всех подробностях разобранный в Ветхом Завете, в сущности, является опытом народа Израиля – и он становится актуальней с каждым днем.

Да и по другой причине человечество в своем стремлении выжить должно обратить внимание на еврейский народ. Ибо, так или иначе, евреи обладают наиболее успешным, хотя и трагическим опытом выживания на протяжении тысячелетий. В свете этого формулируется задача иудаизма: подобно тому, как когда-то Израиль стал колыбелью западной цивилизации, в будущем он должен стать ее оплотом. Разумеется, впереди у евреев путь, полный терний, но уникальность их положения такова, что у Всевышнего попросту нет выбора, кого нанимать на эту специфическую работу. Тейяр де Шарден именно на этом основывал критику Фомы Аквинского, считая, что спасение коллективного субъекта, представляющего собой целостный организм и обладающего единым разумом, должно быть описано теологией.

Но вернемся к истокам. Что предлагал Иешуа евреям и угнетающему их Риму? Он предлагал себя. И вместе с собой ни много ни мало – Бога Авраама, Ицхака и Иакова. Величина дара огромная, и необходимо было сделать так, чтобы каждый смог унести его, этот дар, с собой.

Предложение Иешуа было выгодным для каждого. Не требуя ничего материального взамен бесценной и тоже нематериальной награды, его учение, по сути, явилось преображением мира предметов в мир смысла. Некоей первичной «оцифровкой» существенности, ее «фазовым переходом» в новое агрегатное состояние. Таков был еще один шаг в глубину воображения.

При этом вместе с исчезнувшим Иешуа (воскресшим, превратившимся не в идею – в тайну – sic!) новообращенные принимали нечто невероятное: наследие веры в Бога Израиля, Творца Вселенной. Из ближневосточного местечка вышел в свет не только наш чудесный мальчик, но Господь – Бог немногочисленного народа, точней, его, народа, представление о Боге. Подобно тому, как, скажем, Иегуди Менухин принес в мир не только личную известность, свое имя, – но и вселенский дух музыки. Эта метафора только на первый взгляд грубовата, на самом деле в ней есть особенная точность.

У евреев, конечно, вера и так была. Но надвинувшаяся угроза уничтожения народа и вместе с ним Бога делали ценность предложенной спасательной операции огромной. Неевреи же видели в Иешуа вместилище огромного опыта существования народа, труда выживания коллективного сознания, одновременно сплотившегося вокруг текста и охраняемого им – самой надежной крепостью, какую только можно вообразить в мире, созданном словами, в том числе и словами генома. Это было первое предложение опыта, едва ли не главного продукта цивилизации новой эпохи.

Идея новой веры была одновременно и проста и грандиозна. Проблема устремленности в будущее, замены противостояния эволюционному отбору сотрудничеством с ним, решалась за счет облегчения груза имущества, которое необходимо было унести с собой, когда история грозила рухнуть под собственным весом. Тяжесть заменялась смыслом: ландшафт, дома, утварь, земельные наделы, небо, звезды – письменными принадлежностями, свитками и устной речью.

Этот «фазовый переход» можно и важно рассмотреть в терминах экономики и теории информации. Несомненно, такой ракурс откроет особенный смысл происшедшего в момент формирования новой религии. На поверхности лежит то, что первым достижением эпохи стало распространение имени Бога Израиля, неведомое до того никому, кроме немногочисленной группы ближневосточных племен, объединенных системой ритуальных действий, жестко привязанных к Иерусалиму. Храм этого города был необходимым условием существования иудаизма, венцом его физического мира: обетованной земли, жертв, стекающихся со всех сторон паломников, их помыслов, надежд, веры. В результате все это было спасено от превращения в прах переводом в сознание, воображение.

Такая «возгонка» окажется менее сомнительной, если мы вспомним, что мир сейчас находится в похожей фазе замены вещей числами и образами, ознаменованной появлением термина «цифровая экономика». Ибо человечество все чаще признает, что тождество Вселенной и сознания – не поэтическая метафора. И начальная часть этой траектории встречного сближения сознания и Вселенной – благодаря эволюции и разума, и мироздания – пришлась на тот момент, когда естественный отбор в лице Римской империи нанес последний сокрушительный удар по материальной основе мифа, веками объединявшего еврейский народ.

Для чего и была «сочинена» история, евангелический рассказ, предназначенный для жизни вечной в качестве тайны в ауре понимания. Хотелось бы когда-нибудь прочесть исследование, которым, вероятно, кому-нибудь приходило в голову заняться: каков механизм, приемы творческой деятельности тайны в Евангельских повествованиях.

Это исследование могло бы оказаться не слишком замысловатым, но довольно емким. Я бы для начала составил список вопросов, на которые в евангельских рассказах нет ответа. Христианство в определенном смысле есть искусство вопросов, переводящих материально подтвержденную основу веры в нечто нематериальное, в сознание. И хорошо бы было научиться применять это искусство и к другим областям действительности, научиться оплодотворять ее воображением. Ибо в том, как невесомый чек, вексель, договор когда-то вознес, перенес через моря и земли тонны золота тамплиеров, или в зарождении новых криптовалют и торговых сообществ можно усмотреть тот же символ веры (доверия) и надежды, какой содержался в призыве принять то, что человек оказался Богом.

Итак, два главных направления, в которых, как нам кажется, следует постигать человеческое воображение (и вместе с ним надежду) – это тайна и вера. Без тайны вера пуста. Без веры тайна вскоре перестает отвечать на вопросы. Однако что же оплодотворяет и веру, и тайну? Ответ прост и значителен: знание.

В Москве стояло жаркое лето 2010 года. Дым горящих лесов наползал на город со всех сторон. Я понял всю серьезность положения, когда однажды выехал на Новодевичью набережную и из-за дыма едва различил противоположный берег, на котором здания, еле угадывавшиеся за пеленой смрада, были похожи на призраков.

Жизнь в ослепшем городе стала бедствием. По ночам подсвеченные снизу уличными фонарями клубы дыма в полнейшей тишине сползали со скатов крыш. От бессонницы я спасался тем, что смотрел кино, и это было бегством в иное пространство, в другое, извлеченное из календаря время. Странные ощущения преследовали меня в те ночи. Жара, приличествовавшая скорее пустыне, и заволакивающий реальность дым вытеснили пространство города, так что побег по ту сторону киноэкрана в существенно большей мере, чем при обычных обстоятельствах, был особого рода спасением – новой жизнью.

В одну из ночей я кадр за кадром пересматривал сцену погони из «Китайского квартала», которая интересовала меня по простой причине: герой, частный детектив (Джек Николсон), едет на кабриолете и пытается избежать столкновения с вооруженными до зубов владельцами апельсиновых плантаций. Я случайно наткнулся на этот фильм и на эту сцену, чтобы припомнить семейные легенды и осознать, что мой прадед, живший в Лос-Анджелесе, тоже владел апельсиновой рощей. В героя, нарушившего границы частных владений («Keep Out. No Trespassing»[7]), стреляют, он мчится задним ходом между рядов деревьев, на него сыплются золотые яблоки, он разворачивается, пуля пробивает радиатор, вырывается облако пара, автомобиль останавливается, и детектива избивают.

Подобная жара стояла в Лос-Анджелесе, когда после долгих лет поисков я наконец узнал адрес прадеда и приехал из Сан-Франциско, чтобы оказаться на Плезант-авеню, в районе, бывшем когда-то довольно респектабельным. Высокие температуры никогда не были редкостью для Южной Калифорнии, но в то время пожары окружали город, теснили жителей окраин, хотя пламя я видел только в новостях по телевизору, висевшему в номере мотеля, где я остановился, да и дыма не чувствовалось вовсе. Реальность словно бы не дотягивалась до меня, бушуя где-то рядом, но незримо, и это придавало моему пребыванию в городе особенное ощущение вытесненной в чужую жизнь действительности, которая в полной мере настигла меня жарким московским летом.

Плезант-авеню тянется всего около километра, рядом с 101-м шоссе, идущим через всю Калифорнию и почти вдоль всего западного побережья и построенным еще во времена Великой депрессии, когда правительство такими гигантскими инфраструктурными проектами, как дорожные работы, старалось создать рабочие места, пусть и низкооплачиваемые, зато многочисленные. О временах застройки этого района можно судить не только по архитектурным особенностям домов, но и по тому, что разгонные полосы, предназначенные для того, чтобы автомобили могли безопасно присоединиться к попутному потоку, слишком короткие для нынешних скоростей, они напоминают о временах, когда по дорогам передвигались в основном на Ford Model T, предельная скорость которых не превышала сорока миль в час. Сейчас по шоссе мчатся куда более быстрые машины, и потому время вхождения в поток и, следовательно, принятия решения из-за небольшой длины полосы оказывается столь малым, что при выезде с тихоходных улиц мне каждый раз становилось не по себе от гонки с таким диким ускорением.

По дорогам до сих пор катятся призраки стареньких «фордов» и будто переносят тебя в такие вечные фильмы», как «Китайский квартал». Лос-Анджелес отстраивался в те легендарные времена, когда звуковое кино сменяло немое, когда Голливуд достиг зенита, а ар-деко окончательно воцарилось по обе стороны континента: тяжеленные двери города высотой в две сажени казались обитыми листами латуни, а сливные бачки в туалетах отелей в центре до сих пор оснащены цепочками и низвергают воду с высоты человеческого роста.

Занавес, завеса, экран – окутывает этот город мнимостью, плотной тканью, на которой строится цивилизация иллюзии. В 1920-х годах в богатых домах Голливуда, часто еврейских, киноэкран завешивали гобеленами, которые перед самым показом фильма сворачивали под взглядами собравшихся. Первые киноэкраны, спрятанные за бесценными средневековыми полотнищами, освобождали на стене новой платоновской пещеры место для искусства подвижных картинок. Вместе с появлением кино и истории модифицировалась поверхность пещеры – теперь действительностью признавались не тени проецируемых творцами идей, не силуэты на камне, а ткань, колышущаяся под лучами проектора: она оказывается так убедительна, что давление света изменяет рельеф экрана и само изображение. Идея, рожденная пониманием того, что забвение может стать истоком, помогала мне по крупицам собирать знание о жизни прадеда, вплетать его в пустоту, тем самым восстанавливая ткань гобелена судьбы. На нем вскоре появился город, созданный ради производства иллюзий, город, где декорации величественней самих зданий, город, не раз воссоздававший Мемфис, Рим, великие эпохи цивилизации. Нереальность, торговля искусной великолепной фикцией приносила доход, сравнимый с прибылями промышленных предприятий. Такой город не мог не стать воронкой между действительностью и несуществованием, ангелы обязаны населять его вместе с духами надежд и разочарований. Метафизический экран, образующий сотканный по воле провидения гобелен, – символ города; все в нем зыблется и колышется, и, если подняться на холмы Западного Голливуда, можно увидеть, как огни города, раскинувшегося внизу, дрожат и струятся в восходящих потоках теплого воздуха. Лос-Анджелес, как Иерусалим, рожден воображением.

«Бульвар Сансет» – еще один фильм, который я смотрел во время московской жары 2010 года. Первый кадр ленты: тело молодого сценариста Джо Гиллиса распластано в бассейне особняка на бульваре Сансет. Гиллис безуспешно пытался найти свое место в Голливуде и однажды случайно попал в заброшенный с виду особняк на бульваре Сансет, принадлежащий звезде немого кино Норме Десмонд, стареющей актрисе, которая отказывается признавать, что давно забыта публикой и не нужна современному кино: она живет в выдуманном мире, где по-прежнему остается великой актрисой и кумиром миллионов. Особняк этот – печальный белый дом, похожий на декорации, в которых снимают гимн большим надеждам, завешанный гобеленами, построенный в безумные 1920-е годы безумными киношниками, сведенными с ума заработками и успехом. Этот дом – эмблема Лос-Анджелеса с его сумрачными тускло-медными лепестками, арками и изгибающимися спиралью лестницами.

Дом прадеда, с момента его гибели в 1952 году сменивший несколько владельцев, был построен во времена Гриффита и стоял в одичалом саду среди зарослей бугенвиллей, вившихся между пальмами, и драценой; над окном, забитым фанерой, виднелась сажа. В этом доме, выставленном на продажу, в этом жилище диббуков, рождающих и обрушающих надежды, которыми полнится город, таилась загадка, частица общей заколдованности, и что-то подсказывало, что и прадед вплел свою нить в экран, зыбко укрывший весь объем города, в окрестностях которого можно было снимать все: и море, и джунгли, и каньоны, – любая натурная съемка могла состояться, для нее не требовались, как в фотостудиях, тканые задники, изображавшие различные уголки мира.

Мне интересны задники картин, искусство складок дальнего плана, искусство ландшафта, потому что настоящая трагедия – это гибель хора, а хор всегда избегает рампы.

В Замоскворечье бывают мартовские дни, когда ни солнца, ни неба, ни теней, и весь район наполнен слегка покаркивающей воронами тоской, отчего кажется, что настоящее пропало, и вы теперь одной ногой обретаетесь в забвении, шаг еще больше вязнет в слякоти и в старой купеческой Москве, ветшающей в этих кварталах не первое столетие: штукатурка крошится, и все более обнажается кирпичное барокко. Может быть, поэтому, однажды выйдя к реке, я взглянул окрест, и мне показалось, что вместе с чернеными льдинами город, увлекаемый течением реки, воздухом над ней, уплывает в безвестность, и само имя его постепенно стирается, тает в белесом непроглядном небе. В тот же день, чуть позже, я стоял где-то в переулках и смотрел, как ворона, сидевшая на проводе, вдруг кивала и переворачивалась полным оборотом, сцепив лапками воздушную линию. И снова замирала над Москвой. Не было сомнений, что я – единственный во всем этом городе вижу, как эта ворона развлекается. Я не сразу поверил своим глазам и продолжал следить. Ворона точно так же сидела какое-то время неподвижно, а потом переворачивалась через голову. Так неотрывно смотрят на часовую стрелку, чтобы заметить малейшее движение. Через какое-то время взгляд мой и взгляд вороны совместились, и я не заметил различия, только в какое-то мгновение город перебросился через темя, и на секунду смерклось в глазах.

Вопрос, почему Чехов не написал романа, настолько обширный, что кажется бессмысленным. Однако, кроме глубокомысленных интерпретаций, имеют право существовать и несложные, из области здравого смысла. Роман – дело нешуточное, отнимает огромное количество времени (да и рассказы Антон Павлович писал не на коленке). Чехов трудился на исходе XIX века, стоя обеими ногами в прибывающем течении века XX. Даже если люди нисколько не задумывались о грядущей катастрофе, не почувствовать ветер времени, то, как оно сжимается, было невозможно. Рубеж века скачкообразно сократил длину текстов. Вдобавок человек с чахоткой живет словно бы в обнимку со смертью. Постоянный цейтнот – ничуть не менее серьезное обстоятельство, чем ощущение сжатия исторического времени. С легочным кровотечением дописать рассказ намного вероятней, чем роман. К тому же, покуда пишется роман, мир может измениться так, что мчащееся время выскользнет из него. Толстой еще мог быть уверен, что, пока он пишет «Войну и мир», все не изменится настолько, что человек потеряет свое место в мироздании. Чехов такой роскоши позволить себе не мог. Но обстоятельства болезни, конечно, главная из этих двух причин.

Библейский текст питается тайной, как и поэзия. С Богом можно говорить только в поэтическом ключе, поскольку именно поэзия есть то ремесло, которое дольше любых других занятий homo sapiens позволяет ему иметь дело с тайной, невыразимостью; пусть метафорически и лексически незамысловато или наоборот, но именно поэзия обучает слова обращаться к незримому. Поэзия, как и священные тексты, сочиняется под особый камертон: все слова в нем подлежат прочтению Богом. С появления библейских и поэтических столбцов текст цивилизации претендует на священность и потому пригоден для выстраивания канонизирующей иерархии. Текст постепенно становится царем истории и цивилизации, и это главное изобретение обеих. Культура потому и способна заменять религию, что ее собеседник, третье лицо, присутствующее при беседе, – Бог, а не человек. Но как именно эфир, делающий людей способными существовать как общность, слепляющий их пониманием, сотрудничеством, законом, отождествляется с Богом? Откуда берется этот третий собеседник, отвечающий за критерий общезначимости послания, ее направленности в вечность, к потомкам? Он возникает, когда происходит акт самовыражения. Я сажусь писать дневник, который «никогда никому не покажу». Однако в моих записях, хоть они и обращены в никуда, немедленно возникает Бог – как некий источник смысла, рожденный моими собственными словами. Разве это обстоятельство не свидетельствует о том, что Бог и сознание одной природы? Ни вечности, ни Бога, ни времени без человека не существует. Как только между личностью и молчанием снимается преграда – тут же возникает Бог. Потому и страшно говорить с самим собой, ведь Богу слышно.

В детстве в походе по лесу непременно заваривали зверобой – его стебельки с желтыми цветками, прямые, до колена, стойкие. Настой получался янтарный, слегка будоражащий, после него легче было ломиться через бурелом, бесконечно спускаться и выбираться из оврагов, идти по бедро в росе через ковры папоротника, напоминающего силуэт парящего орла. Несколько раз в лесу меня посещало чувство острого беспричинного страха. Это почти непередаваемое ощущение. Я вообще любил ходить в лес один. Было что-то волнующее в том, чтобы остаться наедине со стихией лесов, глухих и баснословных в преддверии Мещеры, как сказочные леса из «Аленького цветочка». Этот таинственный цветок – нечто вроде горнего эдельвейса или цветущего папоротника – занимал нас, как и лешие, русалки и кикиморы. Всю эту живность в том или ином обличье детское воображение доставляло нам с охотой, тем более что в глухом лесу в окрестностях Шатуры происходило много необъяснимого. Как мы не сгинули в торфяных болотах, собирая грибы, которых в иную пору там было косой косить, – неизвестно. Светлый лес и мягкий мох по щиколотку с озерцами черничников, с линзами черной воды, которые приходилось обходить по топким раскачивающимся берегам с торчащими облезлыми елками. Стадо кабанов не раз загоняло нас на деревья, но больше всего я боялся вот этих острых, разрывающих сердце приступов страха, когда вдруг в траве мелькнут капли не то каких-то ягод, не то аленький цветочек, но почудится кровь или просто что-то шелохнется во всей толще воздуха над дремучим оврагом с замшелыми поваленными стволами, – и рванешь, не чуя под собой ног, так что вокруг от встречного напора загудит воздух, – только бы исчезнуть из этого ничем не примечательного вроде места. Вот этот бег сквозь чащу до упаду, до момента, когда биение сердца готово разорвать горло, когда дыхание распирает не только грудь, но и все тело, когда валишься в изнеможении на опушке и постепенно приходишь в себя, сознавая, что лес вновь испытал тебя и принял, что снова и всегда за тобой будет присматривать хорошая грубая сила, только что столкнувшая тебя с места – так поворачивают ладонь, чтобы муравей бежал и бежал в направлении солнца; вот этот момент и остался со мной, как нечто необходимое для поправки реальности. Только чувство безопасности с годами становилось все тоньше и сейчас почти исчезло, так что непонятно, куда и зачем падать, на какой опушке.

Однажды, еще в самом начале их романа, Роден уединился было с Камиллой Клодель в спальне, как вдруг почувствовал что-то, прикоснувшись к ее телу, – и кинулся вниз в мастерскую, где стояла его незаконченная скульптура, – чтобы воспроизвести то, чему только что вняла его рука. Рука, протянутая к облаку.

Образное мышление, умение мыслить формами прежде всего связано с элементами геометрическими, и в этих координатах облако становится символом трансформации предметов в процессе мышления.

Кажется немаловажным и метеорологическое соображение. Оказывается, попасть в облако – это столь же катастрофичное, сколь и уникальное происшествие. Я слышал трагический рассказ одного дельтапланериста о том, как однажды его приятеля восходящим потоком засосало в грозовой фронт: «В мгновение ока планер устремился вверх, стал размером с пылинку и пропал в смеси белых и серых облачных валов. Труп его нашли два дня спустя в шестидесяти километрах – обмороженный, обгоревший, обернутый рамой дельтаплана. Небывалая смерть в грозовой туче: ледяной град, огонь молний, жернова смерча».

«Все осмысленное – дискретно» – эта фраза Андрея Николаевича Колмогорова не исчерпывается только тем, что различие лежит в корне познания. Ее можно было бы поставить эпиграфом к одной из главных монографий XX века – книге антрополога Мэри Дуглас «Чистота и опасность». В ней впервые сформулирована идея о том, что разделение на чистое и грязное, само возникновение понятия нечистоты, различения между будничным и святым свидетельствует о мощнейшем импульсе в развитии религиозного и культурного сознания. Откуда берется эта корневая способность к различению? Когда происходит этот сдвиг, смещение сознания, позволяющее переводить реальность в область, доступную мышлению. Как зарождается способность к расчленению тела хаоса и извлечению из него смысла?

Для подступа к ответу на этот вопрос полезно обратиться к образу Еноха – к едва ли не единственной фигуре библейского корпуса текстов, которую можно считать символом познания – пытливости по отношению к устройству мироздания. Енох – один из главных персонажей иудейской истории периода Второго Храма. Некоторые ученые полагают, что некогда существовало противостояние иудаизма, ориентиром которого была фигура Моисея, и иудаизма, опиравшегося на откровения Еноха.

Енох был удостоен чести попасть на небо и в окружении верховных ангелов лицезреть глубинные тайны мироздания и даже лик Всевышнего. Происходил он от гигантов – или духов – рефаимов, рожденных от ангелов, возжелавших дочерей человеческих, для совокупления с которыми те спустились на вершину горы Хермон. Гиганты научили людей магии и принесли тлетворные знания, за что были сокрушены Богом в потопе. Не исключено, что выживший Ной был потомком гигантов. Вода сошла, и из трупов великанов вылетели бесы, с тех пор мучающие человечество. Это те самые бесы из Нового Завета, изгнанием которых прославился Иисус. Более того, изгнание бесов, по сути, было главным общественно полезным занятием основателя христианства. Представления древних евреев о бесах как о главных виновниках человеческих бед и болезней – не только своеобразная психотерапевтическая практика. Шизофрения, происхождение которой есть одна из важнейших загадок науки о человеке, вероятно, может быть представлена как взбунтовавшаяся архаическая функция сознания, когда-то отвечавшая за мифологизацию представлений о действительности.

Нильс Бор первый обратил внимание человечества на то, что наука более не способна развиваться в рамках классической логики, что мышление обязано модернизироваться и научиться работать во взаимоисключающих парадигмах. Эта новая «расщепленность» легла в основу мощнейшего научного прорыва. Все продукты цивилизации были созданы с помощью знаков и способов их передачи. Знак не мотивирован, и это чуть ли не главная загадка мышления и мироздания. И было бы не бессмысленно предположить, что способность сознания к «сдвигу», готовность взглянуть на себя как на «иное» лежит в корне познания.

Таким образом, представление об одержимости «бесами» – нечто глубоко нетривиальное, тесно связанное с умением сознания формировать собственную цельность, причем результатом этой работы является производство смысла.

Неизвестно, как возникли знаковые системы. Знак находится по ту сторону смысла и, вероятно, – говоря и символически, и буквально, – принадлежит той области, где некогда обитало ангельское существо, которое зачало от земной женщины Еноха, одарившего человечество, подобно Прометею, научным познанием.

Ночевка на Голанах – особое удовольствие. Оживающий здесь на закате ветерок выстужает и заставляет надеть свитер и придвинуться к костру.

На склонах неглубокого разлома теперь лес, но прежде под колесами лежало долгое плато – чаша коренной породы некогда была наполнена лавой. Ощущение гористости и степной открытости одновременно. Повсюду разрозненные стада коров, колючая изгородь минных полей (иногда разминирующихся ценой коровьей жизни: такие тут парнокопытные саперы), и ни души.

К вечеру заехали по грунтовке к Колесу духов – Гильгаль-Рефаим. Это мегалитическое сооружение гигантских размеров производит таинственное впечатление. В общем-то, подобные сооружения суть примеры первых архитектурных опытов человечества – опытов по организации пространства. Разумеется, в этом базальтовом локаторе, обращенном к небесам, важно однажды переночевать в одиночку.

Над пустынными Голанами разверстое звездное небо, Млечный Путь туманным галактическим клинком пересекает космическую бархатную бездну. Воют шакалы, пес нервничает и плохо спит, прижимается мордой к плечу, а где-то за сирийской границей время от времени ухает артиллерия: до Дамаска 170 километров.

Церковь Иоанна Предтечи на Пресне была заложена в XVII веке. Я часто бывал с ней рядом, но впервые оказался внутри, когда отпевали Хвостенко. Было промозгло на улице и холодно в церкви. Хвостенко лежал в небольшом гробу с лентой на лбу, истощенный и одинокий.

Я проходил мимо этой церкви, направляясь на Трехгорку[8]. На пороге ее часто видел среди нищих одного слепого, пронзительно напоминавшего Иосифа Бродского. Иногда я останавливался неподалеку, чтобы посмотреть, как он кивает в благодарность за опущенную в шапку монетку. Перед тем как уйти, я тоже давал слепому денежку, он вежливо благодарил. Это был своеобразный ритуал. Я был заворожен этими действиями: подойти к бледному, в черных круглых очках Поэту, побыть с ним несколько секунд рядом. Однажды я положил ему в шапку монету и понял, почему на меня так действуют эта слепота, схожесть, но главное – глухое звяканье мелочи в шапке: «Я был в Риме. Был залит светом. Так, / как только может мечтать обломок! / На сетчатке моей – золотой пятак. / Хватит на всю длину потемок».

В Галилее мне довелось пройтись по шпалам старой железки. Дорога эта была спроектирована в начале XX века немецкими инженерами из числа темплеров, пригретых кайзером Вильгельмом II. Когда-то она вела в Дамаск, ее открытие стало заметным событием на Святой земле. Поезд по ней стучал не быстрее черепахи, и в вагоны часто забирались на ходу. Мне было приятно среди галилейских холмов, обнимавших нежной телесностью линзу Кинерета, под высоченным лазоревым раскаленным куполом пройтись по тем самым шпалам, сознавая не только то, что по этой дороге вели ослепшего Савла, но и что Мопассан в «Жизни» называет «путем в Дамаск» заветную для любовника ложбинку женского тела – «в память о долине Ота». Такова сила литературы.

Барон Унгерн – покоритель Монголии и последователь Чингисхана, почитаемый монголами «богом войны», – мечтал о личной империи от Тихого океана до Каспия. На его штандарте развевался обшитый монгольским орнаментом лик Спаса. Унгерн ушел в отрыв из-под контроля командования, подобно конрадовским и копполовским героям, символизирующим выпадение могущественной воли из рамок цивилизации. Он поддерживал свой авторитет среди казаков и монголов показательными представлениями перед войском: его ординарец стрелял в него холостым из револьвера, а Унгерн потом раскрывал ладонь и показывал пулю, заранее сплющенную о камень.

На легковерных бойцов это производило магическое действие: вера в то, что ими руководит вождь, заговоренный от поражения высшими силами, некий всесильный шаман, обладающий провидческим чутьем и реакцией, придавала им силы и сплачивала вокруг фигуры этого жестокого, беспощадного властителя монгольских степей.

Унгерн утратил верность бойцов вместе с поддержкой кормившего его армию населения. Многое зависит от того, когда червонцы, просыпанные на головы москвичей, превратятся в пустые ярлыки.

Дефект массы при взрыве самой мощной из когда-либо созданных бомб на свете составил около двух с половиной килограммов. Грубо говоря, энергия, выделенная при том взрыве, эквивалентна энергии превращения в свет куска вещества весом с женскую гантель: те самые эйнштейновские mc². «Царь-бомба» была взорвана на высоте четырех километров над мысом Сухой Нос на Новой Земле. Бомбардировщик за время спуска бомбы на парашюте успел удалиться на тридцать девять километров, но ударная волна его настигала: с одиннадцатикилометровой высоты он был сброшен в пике, из которого ему удалось выйти. Некоторые части самолета были оплавлены; световая вспышка могла нанести ожоги III степени всему живому на расстоянии ста километров. Испытатели оказались на полигоне спустя два часа. Воронка от взрыва такой бомбы превысит диаметр Садового кольца, а радиус тотальных разрушений превзойдет площадь Парижа со всеми его предместьями. Время взрыва составило тридцать девять наносекунд.

«Царь-бомба» была разработана в окрестностях Сарова. Первый монах в Саровской пустыни появился в 1663 году – через двенадцать веков после того, как в Иудейских горах, в Вади Кельт и Вади Текоа, появились первые христианские отшельники, заложившие основы монашества. Если от нынешнего момента отмотать двенадцать веков, мы попадем в те времена, когда были хазары, но еще не появились крестоносцы.

Единственный выстрел из Царь-пушки был произведен прахом Лжедмитрия.

Впрочем, смерть неизбежна, а вечность – призрак.

Журнал Rolling Stone назван не в честь песни Like a Rolling Stone Боба Дилана из легендарного альбома Highway 61 Revisited, как думают многие, а в честь песни Мадди Уотерса Rollin’ Stone.

Впрочем, и там и там речь идет о свободе – о неприкаянной бродяжнической жизни, частой смене мест и об отсутствии привязанности к недвижимости.

Я всегда был уверен, что Rolling Stone – это не перекати-поле, а тот самый камень, что Мария откатила от гроба, чтобы увидеть, что он пуст. И с тех пор этот камень катится, как благая весть: не перекати-поле, а перекати-небеса.

Отчего-то у меня не было сомнений, что этим магическим английским оборотом – символом свободы, воспетым в рок-н-ролле, – обозначался именно откатившийся камень Нового завета. Не знаю, откуда у меня такая уверенность, – жизнь вообще цепочка увлекательных заблуждений, – но так я понимал эти слова всегда, и только недавно с удивлением обнаружил, что этот образ кажется очевидным не всем.

«Гилгул» – уникальный глагол. Когда Иисус Навин вместе с Ковчегом Завета перешел Иордан, обрезал всех, кто оставался необрезанным в пустыне, и установил лагерь в Иерихонской долине, ему явился Господь и сказал: «Теперь Я откатил <гилгул> от вас проклятие египетское». После этого Иисусу Навину явился ангел-загадка, назвавшийся вождем воинства Господа. Иисус поклонился ему, и началась осада Иерихона. Вопрос в глаголе «откатил». В синодальном переводе вместо него использовано слово «снял».

Кроме того, «гилгул» означает круговое движение, совершаемое душой при перерождении.

А то самое место, где Иисусу Навину было объявлено об откате египетского проклятия, есть большой секрет современной археологии: усилия найти место Гилгула весьма значительны.

Один из грандиознейших памятников древности на территории Израиля – знаменитое Колесо духов на Голанах, Гильгаль-Рефаим. Стоунхендж по сравнению с ним – мелочи жизни: 167 метров в диаметре против 37. Это мегалитическое сооружение было создано пять тысяч лет назад для неизвестных целей. Ощущения внутри гипнотические. Колесо духов располагается на каменистом вулканическом бескрайнем плато и состоит из нескольких концентрических валов, образованных множеством валунов. О происхождении их можно только гадать. Может быть, глыбы оставляли как частички памяти на могиле святого и укладывали в валы. Может быть, их приносили сюда после того, как с неба над Голанами падала звезда.

Но когда я оказался в центре Колеса духов, я вдруг подумал: так это же и есть те самые Rolling Stones, прикатившие в конце времен со всего мира в Святую землю.

Связь имени и линии жизни неисповедима. Это можно подтвердить одной поразительной иллюстрацией.

Многие знают, что сорок лет назад подполковник Йонатан Нетаньяху был назначен руководителем отряда спецназа, которому выпало спасать пассажиров захваченного в Африке самолета. Случилась эта трагедия в Энтеббе. В результате заложники были освобождены, а командир отряда смертельно ранен, он стал героем Израиля.

При этом мало кто знает, что Йонатан Нетаньяху при рождении был назван в честь Джона Генри Паттерсона – британского командира Еврейского легиона, исторического творения Жаботинского и Трумпельдора.

Паттерсон, в свою очередь, личность легендарная. Пожалуй, известнее всего история о том, как он выследил и застрелил двух львов-людоедов.

В 1898 году львы убили больше сотни человек и сожрали несколько десятков рабочих, участвовавших в строительстве железной дороги в районе реки Цаво (Кения). Из этих львов-людоедов, убивавших не столько ради пропитания, сколько ради удовольствия, были сделаны чучела, которые теперь хранятся в Филдовском музее естественной истории в Чикаго (кенийские власти время от времени требуют их вернуть как достояние национальной истории их страны).

Львы эти были странными – без гривы. Видимо, именно этот дефект породы сделал их отщепенцами в прайде: парии как раз и становятся людоедами.

Суть же судьбоносной переклички имен в том, что мост, строительство которого было парализовано террором львов-убийц, стал важнейшим участком Угандийской железной дороги в направлении озера Виктория. Именно на его берегу находится аэропорт Энтеббе, предоставивший убежище террористам.

Так озеро королевы Виктории кровно породнило Джона и Йонатана.

Вчера стояли над руинами галилейской синагоги в Джише – Гуш-Халаве, откуда был родом знаменитый повстанец Йоханан Гискальский, во время Великого восстания против Рима возглавивший зелотов, чем немало способствовал погружению Израиля в агонию гражданской войны. Речь зашла о непостижимом разрыве между современностью и теми временами, когда не было ни айфонов, ни киндлов, ни сверхточного оружия, когда четыре из двадцати шести римских легионов, державших под уздцы половину мира, явились с севера обратить в прах население и верования небольшой страны, казавшейся просвещенному политеистическому Риму провинциальным недоразумением, не столько руководимым, сколько терзаемым немыслимым и незримым, ревнивым и гордящимся своей ревностью Богом, варварское поклонение которому больше напоминало им атеизм, чем религиозный культ, исток искусства. Римляне не ведали, что пророчеству Иосифа Флавия о том, что иудаизм покорит мир, вскоре суждено сбыться благодаря триумфальному шествию новой еврейской секты. И вдруг возникла простая, но важная мысль: а ведь мы сейчас ощущаем ладонями шершавый мраморный язык тысячелетий, тело не просто колонн, мы сейчас стоим не просто на камнях и щебне – осколках бессмысленного времени, – а на основе, буквально на фундаменте того самого здания, на верхних этажах которого находятся и Apple, и Google, и современность. Вроде бы очевидные непрерывность и целостность замысла вдруг стали остро ощутимы.

Амундсен стал тем, кто он есть, рассчитав, что необходимый для броска и возвращения груз лучше всего сделать самоходным – в конце пути он скармливал по одной собаке другим собакам. Это придавало экспедиции импульс: подобно тому, как ракета набирает скорость после отделения отработанных ступеней.

Бегство из мест заключения с «живыми консервами», ничего не подозревающими фраерами, – обычное для российских уголовников дело: иначе ни тайгу, ни тундру ослабший организм преодолеть не в состоянии. В России всегда ссылали туда, откуда бежать некуда.

Это лишь один факт, но он выхватывает важную часть жизни, точнее, смерти в северных областях. Увы, другого Севера я не знаю, но подозреваю, что он может быть милостив – хотя и благодаря усилиям человека.

Вот еще приключение: экспедиция Папанина на двух самолетах вылетела к Северному полюсу – для того, чтобы высадиться на ледовое поле. Как вдруг в одном из двигателей случился пробой рубашки и стал вытекать антифриз. Весь полет инженер-механик, отвечавший за техническую исправность самолета, ползал внутри крыла к двигателю, собирал пролитый антифриз тряпкой, отжимал ее в миску, снова заливал в мотор и полз обратно отогревать руки.

И последняя иллюстрация. Несколько лет назад я услышал историю про человека, который случайно выпал из тамбура поезда Москва – Нерюнгри. В сорокапятиградусный мороз он бежал семь километров по путям до ближайшей станции. Бедолага, который оказался водителем-дальнобойщиком, рассказал вот что: «Я не герой. У нас в Сибири такое не редкость. Странно только, что я был трезвым. Я ехал из Братска в Алдан уже вторые сутки в последнем вагоне поезда. Часов в десять вечера я вышел в тамбур покурить, собрался вернуться, но открыл не ту дверь и выпал на пути. Первая мысль была: встать и бежать. Я ушибся не сильно, размялся и побежал за поездом. Я бежал и видел, что семафоры встречаются все чаще, и понимал – станция должна быть рядом. Одет я был в джинсы, футболку и резиновые тапочки. Мне вообще страшно не было. Я не думал о смерти, не думал о холоде. В голове была только одна мысль: добежать, добежать, добежать. Когда я через полчаса вломился к дежурному на станции Рихарда Зорге, тот обалдел, налил мне чаю и позвонил в полицию. Поезд свой я догнал в ту же ночь на машине в Нерюнгри. Я залез на свою полку и заснул. На следующий день переосмыслил жизнь. Но это уже личное».

Грета Гарбо – любимая актриса моей мамы. Она почему-то любила вспоминать, что у Гарбо нога сорокового размера. А Бродский говорил: «Венеция – это Грета Гарбо в ванной». А еще Гарбо в фильме «Ниночка», где она играет советского дипломатического работника – строгую Нину Якушеву, которая влюбляется в Париже в графа, говорит мечтательно, глядя в распахнутое в весну окно: «We have ideal, but they have a climate»[9]. Что, по сути, есть парафраз из Чехова: «Нам ваша философия не подходит. У нас климат суровый».

Холод чаще становится причиной смерти, чем жара. Хотя бы поэтому он ближе ко злу, к адскому Коциту. Проницательный Данте и тогдашняя мировая культура вообще пребывали в неведении о возможности жизни в областях, где борьба с морозом отнимает большую часть суток. Смысл рождается только с избытком свободного времени. В холодных же областях, порабощенных борьбой за выживание, рождается не смысл, а власть – насилие, которое дает возможность переложить заботу о тепле на других. Смысл, цивилизация вообще, – продукт милостивого климата и тепла. И, кажется, ад для Данте все-таки имел географическую привязку – к области неведения, к неизвестному Северу.

Когда я, шестнадцати лет от роду, приехал в Долгопрудный поступать в МФТИ, то перво-наперво был отправлен в административный корпус – сдавать аттестат и писать заявление о приеме. Это сейчас в Долгопрудном асфальт, а раньше, когда Физтех только был организован, никакого асфальта не было и со станции профессора и студенты добирались по колено в грязи. А перед входом в аудиторию стаскивали калоши. Ландау очень расстраивался, когда у него тибрили калоши, ибо никак не мог после лекции выйти из аудитории первым: его всегда задерживали вопросами, а нелюбознательные студенты тем временем разбирали гору калош – кому что достанется. И вот в конце одной из лекций Ландау за три минуты до звонка скомкал тему и громогласно объявил: «А теперь внимание. Все сидят на месте еще две минуты. И попробуйте только пошевелиться!» После чего вышел, выбрал пару самых лучших калош и был таков.

А еще раньше, до войны, в угловом доме того же Институтского переулка жили работники и пилоты знаменитого «Дирижаблестроя», начавшего работу в Долгопрудном в 1931 году. Пять лет «Дирижаблестроем» руководил капитан знаменитой «Италии» Умберто Нобиле. Его экспедицию, потерпевшую крушение, в 1928 году отправился искать Амундсен, компаньон и соперник Нобиле, погибший в этой спасательной операции. О работниках «Дирижаблестроя» писал Бабель – в сценарии, по которому так и не был снят фильм; у Бабеля вообще с кино не складывалось, пытался он работать и с Эйзенштейном, но это как коса на камень. Из сценария Бабеля известно, что готовые дирижабли в Долгопрудном швартовали к ветвям деревьев. Представляете город, полный деревьев, к верхушкам которых привязаны дирижабли?

Всего этого я не знал, подходя к административному корпусу, утопавшему в густых кронах высоченных тополей. У крыльца его я впервые в жизни встретил надпись на асфальте. Сейчас на нем постоянно что-то пишут, а тогда это было из ряда вон выходящее зрелище. И мне приятно сознавать, что именно на асфальте, именно в Долгопрудном я впервые прочел строчку из Данте: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Надпись эта из года в год обновлялась и, кажется, существует до сих пор. А если нет, я бы ее восстановил. Ибо более полезного назидания для юности я еще не встречал.

Вот почему я считаю, что вырос на Севере. И всю жизнь бежал от него – на юг, в широты моего рождения: я родился и прожил первые пять лет на Апшеронском полуострове. Вот поэтому мне ясно, отчего «Ад» интереснее всего остального в «Божественной комедии». А «Эклога 4-я (зимняя)» Иосифа Бродского лучше его «Эклоги 5-й (летней)».

Так почему же счастливый исход с меньшей вероятностью становится частью культурной памяти?

NB: все значительные русские писатели, рожденные вместе с XX веком, – Бабель, Платонов, Булгаков, Олеша, Набоков – писали только об одном, в сущности: об абсолютном провале эпохи. Остальное относится к воспеванию пустоты, тут трудно преуспеть. Отрицательный опыт не становится инструкцией по выживанию (разве что иногда), он, скорее, наделяет выживание смыслом. Это на руку естественному отбору, который канонизирует трагедию – при снисходительном отношении к другим жанрам.

«Все собаки съедены. В дневнике / не осталось чистой страницы», – полярник пишет на фотографии жены. Переходит к портрету сестры: «И гангрена, чернея, взбирается по бедру, / как чулок девицы из варьете».

Однажды целый август прожил с товарищами на острове в дельте Волги. Питались одной рыбой, арбузы и овощи случались, когда на моторке являлись егерь или калмыки-браконьеры. С тех пор печеная картошка мне напоминает пирожное; с тех пор не ем щуку совсем. Но что может быть прекраснее – на закате из масляного горнила, кипящего мальком и падающими чайками, вытянуть на золотого жука пятифунтового жереха. Эту сильную проворную рыбу называют еще белизной и шереспером.

Но это на острове. А так почти всю жизнь приходится мириться с тем, что люди суть мысли города, в котором они живут. Другим заметны, как правило, только необычные мысли. Вот почему городские сумасшедшие Питера так отличаются от московских. В Москве в них больше расхристанного разнообразия и алкоголя, в Питере – склонности к искусству и опасной изысканности.

Самых агрессивных психов я встречал в Нью-Йорке. Манхэттен, в сущности, больше похож на обжитый горный массив, чем на город. И пронзающая все на свете вертикаль при всем своем великолепии контузит некоторых жителей. Вот они и кидаются на прохожих. Впрочем, и в Эдинбурге полно таких прихлопнутых «горцев», а кругом одни кладбища, могилы чуть ли не на тротуарах, не зря там Джекил гонялся за Хайдом.

И птицы в каждом городе особенные. Чайки на Москве-реке, под Воробьевыми горами, не способны соперничать с воронами и уступают речной простор уткам. Самоуверенные чайки жируют на Сене: слетают с перил набережной вослед скрывающемуся под мостом прогулочному кораблику, чтобы скользнуть над кильватерной струей, оглушившей какую-нибудь рыбешку. Берлинские воробьи – это что-то вроде карманных птеродактилей: московские наглые сизари – пташки в сравнении с ними. В Москве воробьи, юрко нырнув между сизарей, хватают крошку покрупней и терзают ее в сторонке. В Берлине же садятся на край тарелки с половинкой круассана и присоединяются к завтраку. Хорошо откормленные, с ярким оперением, чик-чирик – и у четверти круассана вдруг вырастают крылья, и она вспархивает на облетевший клен.

Говорят, в начале 1990-х Берлин был полон кроликов, скакавших в бурьяне меж домами, не ремонтированными с 1945 года, закопченными, изрешеченными пулями; город отапливался углем и осенью тонул в дыму, смешанном с туманом. «И конечно, все вокруг в этих черных домах трахались, как эти самые кролики на пустырях. Ибо в этой последней богемной столице Европы, в этом новейшем огромном „Монмартре“ совершенно нечем было заняться, кроме как любовью и искусством», – объясняют мне старожилы.

А я, вздохнув, глотнув промозглого холодящего ветра, безотчетно вспоминаю, как начиналась осень в детстве.

В детстве осень нисходила чуть свет с запотевших окон вагона и станции Скуратово, где торговали дымящейся из газетного кулька вареной картошкой с жареным луком и с непременным соленым огурцом в придачу. Этот сытный запах появлялся вместе с холодком, принесенным с платформы на отцовских щеках. Поезд трогался, и, покачиваясь, тянулось грустное предвестие школы: невиданные три месяца дождевые облака, покосившиеся заборы, поседевший от инея бурьян, почерневшие станционные дома и сараи, поселковые пятиэтажки; с гулкой величественностью постукивали колеса на мосту через широченную стальную Оку. Великанский призрак Малюты Скуратова сухо шевелил твердыми губами над московскими холмами, подсчитывая вагоны: не задержался ли кто, все ли холопье стадо вернулось восвояси.

Теперь осень иногда пахнет берлинским карри, а иногда костерком у остывшей реки, звонко шелестящей в заморозки шугой под тальником, будто льдинками в стакане. Теперь лето прощается, помахивая полотнищем стаи скворцов, полощущейся перед заходом солнца в тренировочном полете. Теперь жизнь проходит в привольном городе, где люди живут большей частью в воображении, и потому здесь легко быть сумасшедшим, никто не заметит. Никто.

Великий поэт Томас Венцлова – мягкий, вежливый человек. Иногда глубоко задумывается и только тогда теряет связь с окружающими, которые, надо отдать им должное, не очень-то его теребят. О просодии родного языка говорит осторожно, вдумчиво, признаваясь, что лучше бы спросить об этом филологов. Кажется, другой бы на его месте дал для краткости некую дефиницию, мол, просодия литовского едва ли не самая певучая в Восточной Европе, – что правда. Но ум (часть которого – скромность) не дает темпераменту своевольничать.

Иногда поэт вспыхивает, вдруг начиная азартно вспоминать: «Когда-то был у меня друг – славный парень, фарцовщик и пьяница. Один раз он решил пропить шубу тещи. На толкучке его повязали. Пока теща и жена вызволяли его из лап закона, успел три ночи провести в камере с уголовниками. Меня послали его встречать. Вышел он счастливый, с этой шубой цигейковой и десятком маляв – крохотных, свернутых плотно записочек сокамерников к возлюбленным. И пошли мы разносить письма. Звоним в очередную коммуналку, вызываем какую-нибудь Клаву, та разворачивает записочку, а там что-то вроде: „Клавка! Сблядуешь – убью. Колян“. Клавка кивает и выносит нам по стаканчику. К вечеру мы по Москве шли уже на рогах. А на следующий день Хрущева сняли. Так что похмелялись мы с Леонидом Ильичом».

Или внезапно: «Был у меня еще один друг: диссидент, сиделец и большая умница. И вот он откинулся в очередной раз с зоны, свои его встречают хлебом с солью, и кто-то из компании юных правозащитников шепотом спрашивает: „Скажите, правда ли, что Ленин – антихрист?“ Старый политзэк задумался и покачал головой: „Нет. Для антихриста говноват“».

Я жил в XX веке, бóльшая часть моей жизни прошла в его, XX века, агонии, на пороге немыслимой технологической революции, которая сделала мир таким, что жители Ренессанса, будь они внезапно на минуту живы, не отличили бы его от мира всесильных ангелов и духов; одних только римских пап за мою жизнь сменилось четверо, и еще не вечер. Меня никогда не оставляло чувство бесконечной борьбы добра со злом, старательно загримированным под добро, вполне библейского величия и масштаба битва, будто по словам «и стер с лица земли народы». Настоящее давно сжалось до ширины бегущего лезвия будущего, в нем, настоящем, теперь не проживешь даже в медвежьем углу. Что-то сделалось со временем. Кажется, оно стало насквозь историческим, теперь в нем совсем нет места ни сугубо личному, ни безвестности. Тайна стремительно становится явью, и в этом обретается точка опоры новейшей эсхатологии.

Как все-таки эпически устроено многое в этом мире. Один хороший человек – совсем не единица. За ним стоит воспитание и масса обстоятельств. Родители, предки, учителя, друзья. Целый сонм. Точно так же за плохим человеком стоит воинство – собрание плохих людей и вызванных ими или сделавших их обстоятельств. Так что в любом столкновении сходятся целые ангельские дивизии – настоящие армии добра и зла. Только вдумайтесь, сколько за нашими плечами событий, слов, людей, улиц, зданий, неба, пыли, солнца, хлябей.

Когда-то, в позапрошлой наглухо забытой жизни, в бетонном вольере Московского зоопарка обитала старая лысая медведица. Я приходил к ней часто в то лето, не мог оторваться от этого зрелища. Сердце сжималось, слезный ком подкатывал к горлу. Я не знал, как ей помочь. Очень хотелось ее обнять. Она была очень похожа на человека. На застывшую в ступоре безумия больную тучную старуху, вставшую на четвереньки. Из-за того, что происходило в стране, Россия представлялась мне в образе этой несчастной медведицы. Серая кожа в язвах, в уродливых складках, отвисшие губы, руины желтого оскала. Я не понимал, как можно держать животных взаперти. Я не знал, как пробраться в застекленный вольер, а если бы мне это удалось, скорее всего, она бы меня разорвала.

Странное воспоминание. Притом что нынче упражнения в беспамятстве становятся родом искусства. Оторопь оттого, что уже не можешь припомнить, когда произошло событие, то или иное, сменяется удовлетворением. Все меньше удивления, все больше прохлады. Беспамятство стало своего рода медитацией, напоминающей сон.

Но вот что недавно заметил. Сновидения теперь почему-то отчасти выплескиваются на улицы Южного Тель-Авива, между улицами Лехи и Эцель. Почему именно туда – необъяснимо. Наверное, так и полагается снам, тайна которых нерушима, как существование или несуществование загробного мира.

Здесь, между Лехи и Эцель, чрезвычайно кинематографичный задник, тут можно снимать все, что угодно, как на берегу моря. При этом камере необязательно быть сфокусированной на действии, ибо нельзя упустить из виду ни одну деталь этого въедливо инкрустированного напористой восточной жизнью района, полного разнообразных сарайчиков, навесов, двориков, домишек, коттеджей, домов, старых телеграфных столбов, остро припахивающих креозотом, увенчанных «вороньими гнездами» из обесточенных давным-давно проводов, в которых шепчутся призраки. В довершение этот узел пространства рассечен базарными рядами, крытыми от солнца парусиной: внутри ощущение, будто бродишь в трюме каравеллы без палубы. За вымершим в субботу рынком навстречу из крохотных синагог выступают эбонитовые эфиопы в белых крылатых одеждах, на углу продают малаби – заварной крем с орехами и корицей, а разнообразие резких ароматов вдруг сменяется всплеском запаха чистоты – от только что выстиранных и вывешенных за окно простыней. Раскидистое кресло с разодранной обивкой пустует на развалинах балкона, и облако, золотистое от напоследок плеснувшего из-за горизонта заката, проползает, безудержно тая, в надвигающихся вместе со снами сумерках. Призрак невесомо опускается в кресло, чтобы с горестью смотреть на дрожащие в мареве остывающего города близорукие звезды.

Красивая вдова не просто красивая женщина, но и вариант будущего – брак, способный состояться с прибылью не только эмоциональной, но и материальной. Базарова сознательно интересует только первое: «Позабавиться – это значит позабавиться, черт меня побери… Парень с девкой – музыки не надо…»[10] – так убеждал месье Полит прелестную Селесту у Мопассана.

Одинцова дебютирует маской тонкой приветливости, безмятежного изысканного внимания. Базаров смущенно ломается: говорит нечто, что с этой ситуацией никоим образом не сочетается. Анна Сергеевна оказывается нестрогой, обнаруживает широту натуры и прислушивается к Базарову, хотя тот больше говорит не об убеждениях, а о науке. Одинцова пробует заговорить об искусстве, но тщетно – и возвращается к ботанике.

Три часа беседы ничуть не сближают собеседников, напротив: между ними выстраивается пространство, оказывающееся непроницаемым.

Одинцова даже укоряет присмиревшего Базарова в следовании приличиям и призывает к дискуссии, уверяя, что она горячая спорщица. И в самом деле: при всей строгости и упорядоченности в быту и хозяйстве она держит себя так, что вызывает на откровенность, на прямоту, на полемику.

Одинцовой нравится Базаров, хотя его позиции и противоречат ее не особенно нам известным воззрениям. По крайней мере, это говорит о ее уме, предпочитающем смысл равновесию. Как вдруг Базаров теряет покой, становится раздражителен, едва находит себе место, говорит нехотя, сердится.

Аркадий, с очевидностью отвергнутый Одинцовой, утешается смирной Катей, которая его и себя потом назовет «ручными», а Базарова – «диким».

Одинцова регулярно отправляется на прогулки с Базаровым, оставаясь вместе с ним равнодушной к природе. Нигилист смиренно относится к ее аристократизму и все больше помалкивает с Аркадием, находя его общество безынтересным.

И тут мы узнаем, что причиной неприятной перемены в Базарове стало новое для него постыдное романтическое чувство. Заметим, что романтизмом проникаются, если получают отказ или осознают невозможность скорого достижения объекта желания. Область мечтаний и прочих отвлеченных рассуждений, вызванных отложенной или отринутой связью, погружена в бесплодное поле смыслов, рождаемых загадкой, производящих фантом. Отсюда берутся образы Прекрасной Дамы, Софии, Лилит и других властных символов женственности – разной нравственной ориентации, но рожденных одним и тем же: отверженностью того, кто обречен им поклоняться.

Базаров привык любить красивых женщин с практической целью, но тут с ним приключилось нечто новое. Раньше он говорил: «Нравится тебе женщина – старайся добиться толку; а нельзя – ну, не надо, отвернись – земля не клином сошлась». Но случай Одинцовой выпал из этого правила. Она ему нравилась: умная, свободная, благоволящая к нему Анна Сергеевна окончательно влюбила в себя Базарова после того, как дала понять, что легкой поживой не станет.

В нигилисте изнурительно «горела кровь», – так Тургенев описывает половое влечение. Но это полбеды, с влечением Базарову справляться не впервой. Иная бацилла вселилась в него.

Вслух он часто клял все любовно-отвлеченное, наедине же с собой с яростью обнаруживал в себе романтика и убегал в лес или на сеновал, где бранился на чем свет стоит, но в то же время предавался грезам об ответной любви Анны Сергеевны.

Одинцова была слегка увлечена Базаровым: ей было интересно, споры с ним помогали ей узнать себя. Но что-то останавливало ее сделать шаг навстречу окончательной близости, что именно – Тургенев не объясняет.

Когда Базаров заявляет Одинцовой, что намерен уехать к отцу, она неожиданно для себя печалится, признается, что будет жалеть о его отъезде, что ей будет скучно. Теперь внимание. Как поступает Базаров? Он врет – не только себе, но и Одинцовой. В этом месте он попирает себя дважды: естество физическое и душевное, хотя и не признает существования последнего и уж тем более его взаимосвязь с первым.

Этот момент ключевой для моего непросто выразимого ощущения мучительности всего романа. Оно не покидает меня со школьных времен. Добавлю, что после прочтения во взрослом возрасте «Записок охотника» оно, это ощущение космической отдаленности базаровской проблемы, только усилилось.

Но вернемся к событиям любовной драмы. Диалог в том предотъездном объяснении таков, что ни за что не поверить, будто Базаров и Одинцова провели много дней вместе в непринужденной беседе… Вдруг Анна Сергеевна просит Базарова что-нибудь рассказать о себе, мол, он всегда о себе молчит. Он уклоняется и признается, что она красива, умна и что он не понимает, почему она живет в деревне.

Одинцова удивлена. Дыхание ночи пробуждает в ней волнение. Базаров тоже вдруг чувствует нарастающее сближение. Она признается ему, что несчастна.

И тут случается роковое – то, после чего Одинцова отдаляется. В эту ночь они ближе всего друг к другу, но бесчувствие Базарова оскорбляет чувственное в этой чувствительной женщине. Базаров усилием воли отказывается вообразить, что женщина может быть несчастна не из-за сплетен, а по воле судьбы: она не удовлетворена. Она говорит о том, что нуждается в привязанности, в любви. И вместо того чтобы сочувствовать и сопереживать, Базаров презрительно отзывается о ее чувствах: «Ты кокетничаешь, – подумал он, – ты скучаешь и дразнишь меня от нечего делать, а мне…» Вот тут происходит недоразумение – они оба нерешительны, но Одинцова все же осмеливается сказать ему тайное слово, способное разрешить всё. И что делает Базаров? Он убегает. Для чего? Страх? Или одержимость мыслью о непригодности чувств?

Да так ли уж важно почему. Все катастрофы покрыты ореолом невероятности, ибо катастрофа по определению есть то, что не должно было произойти. И создается впечатление, будто в тексте по кругу разыгрывается все тот же цирк с озлобленным Пьеро и робеющей Мальвиной.

И все-таки сальто-мортале: Одинцовой удается выпытать у Базарова признание в любви. Он притягивает ее к себе, ее влечет к нему мгновение, как вдруг она освобождается, бросается от него прочь и закрывается навсегда.

Умирая, Базаров напомнит ей, что он тогда – во время признания – так и не поцеловал ее. И она поцелует его, лежащего на смертном одре. Такова эмоциональная схема их отношений: Базаров бессилен, и Одинцова бесполо целует его не в губы, а в лоб. После признания Базарова Одинцова находит слова для объяснения своей реакции: «спокойствие лучше всего». Ускользающая жизнь, жажда новизны подтолкнули ее к последней черте – и за ней она увидала «не бездну, а пустоту… или безобразие».

Вскоре Базаров прощается и слышит: «Я согрешила тогда если не кокетством, так чем-то другим». Базаров теперь соглашается, повторяя свое заклинание: любовь – чувство напускное. И тут Тургенев говорит одну тонкую вещь, он уточняет пределы своих выразительных возможностей, такое рискованное признание придает читателю свободы: «Была ли правда, полная правда, в их словах? Они сами этого не знали, а автор и подавно». Все остальное в романе не слишком важно. Базаров вскоре целует Фенечку, участвует в дуэли, заражается трупным ядом и получает стерильный прощальный поцелуй от Одинцовой. Дальше – темнота.

Базаров все-таки совершил трансгрессивную попытку стать больше себя и признался в любви Одинцовой. Но та за последней чертой видит нечто отталкивающее. И все это непоправимо. Одинцова остается в лимбе спокойствия, а Базарова боги драмы наказывают за попытку вырваться на свободу. На свободу от материализма, или, если быть точным, – к признанию метафизики (собственно, к признанию существования этих самых богов и изничтожаемого Базаровым вместе с ними искусства) и чего-то такого, что выше человека и его способностей.

Хоть это и не относится непосредственно к любовной теме, о которой мы решили говорить, отмечу: советская действительность, так настойчиво предлагавшая юному поколению взять в литературный багаж «Отцов и детей», не замечала главного. В 1862 году Тургенев написал самый настоящий диссидентский роман. Принятые официозом трактовки искажали его содержание. Прямой смысл романа противоречил системе предпосылок, на которой основывались предлагаемые учебником выводы. Роман «Отцы и дети», по сути, находится вне советской доктрины и оспаривает ее, ибо он – первая в русской культуре попытка показать, как идеология уничтожает человека. Как жернова туповатых истин, противоречащих человеческому естеству, способны покорежить и личность, и ее судьбу.

Напоследок мы предпримем еще одну попытку понять, что же произошло между Базаровым и Одинцовой, чего они сами осознать не могли, или могли, но не были способны себе признаться, и что осталось неведомо даже для автора.

Когда-то в нашей мальчишеской компании возникла утешающая формула: «Чуваку баба не дала, а он в дурдом попал». Мы использовали ее как мантру, должную исцелить несчастье юношеской любви – того типа, что погубила Митю из бунинской «Митиной любви». Помогала эта формула не больше аспирина при чесотке. «Но лучше уж так, чем никак», – как однажды моего друга утешила ялтинская проститутка, приоткрывшая ему нехитрые тайны телесной нищеты.

Если ограничиться здравым смыслом, Тургенев во всей этой мучительной, но безупречно выписанной передряге Базарова с Одинцовой непрямым высказыванием формулирует (пожалуй, искусство и есть диктат непрямой выразительности, за исключением, наверное, музыки) принцип существования культуры. Еще раз. Драма Одинцовой и Базарова, в которой один подрезает себе крылья, но готов лететь, а другая не готова, но на всякий случай тоже подрезает, – имеет самое прямое отношение к происхождению культуры. Общества патриархальные, где крылья подрезаны у всех, – практически не способны к искусству. Иными словами, в них не может родиться Анна Каренина, ибо, случись такое, она окажется, условно говоря, забита камнями, и никакого романа не выйдет. Искусство требует освобождения индивида, его подвижности – возможности преступить границы. Тургенев при этом дает ответ, чем же Базаров – позитивист и редукционист (а именно это скрывается под таинственным словом «нигилизм», а не что-то страшное, ницшеанское) – всерьез угрожает цивилизации. Базаров привык действовать по проверенной схеме, однако пределы ее применения ограничены ситуацией «коса на камень», и в случае с Одинцовой именно это и происходит.

Базаров обычно убеждал себя: «Если сразу не выходит дело, то и черт с ним». С Одинцовой же черт не остался, а стал грызть нашего упрямца. Анна Сергеевна по-настоящему восприняла и оценила Базарова, и ей захотелось поупорствовать; так обычно поступают женщины, когда решают повысить цену за взятие крепости, – вероятно, у нее взошла мысль о замужестве или о «серьезных отношениях», не важно. Важно, что́ именно она ожидала от Базарова и чему он отчаянно сопротивлялся. А сопротивлялся он как раз диктату непрямого высказывания – искусству. Однако дал слабину и сдался. Но теперь искусство оказалось не нужно Одинцовой. Выяснилось, что они друг друга стоят, с той разницей, что Базаров оказался способен к борьбе.

Сейчас мы попробуем понять, что же, в сущности, произошло, – мне кажется, на деле все просто, но от этого не менее драматично. До сих пор Базаров не приближался к Одинцовой ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Этого не допускали приличия, которые в момент признания оказываются нарушены. Что происходит при первом объятии предполагаемых возлюбленных? Правильно: и он, и она чувствуют запах друг друга – запах дыхания, запах тела. После объятия они перестают говорить на человеческом языке и начинают говорить на языке физиологии – феромонов или чего угодно, но только язык этот не человеческий. Осмелюсь предположить, что Одинцовой запах – или неосознаваемый феромон Базарова – не приглянулся, вызвал тревогу, и она отшатнулась. Вот почему ей померещилось нечто, что она назвала «безобразием».

Это обстоятельство достаточно правдоподобно, чтобы как раз и быть массивом умолчания – подводной частью айсберга. Но мы имеем дело с искусством – и диктат непрямого высказывания заставляет нас об этом забыть.

Серьезные занятия наукой, исполнение большого замысла можно сравнить с занятием любовью. Не все коту масленица: трудная, лошадиная работа приносит не только наслаждение, но и мучения. Но результат утешает.

Как утешает, скажем, самое похожее на «большой замысел» животное – жираф. Помню, в детстве я часто торчал у вольера с этим пятнистым гигантом, погрузившись в непостижимость его движений, телесных волн, пока он расхаживал и раскланивался. Недаром же существует благословение на лицезрение чудес природы. В жирафе есть что-то небесное – его голова пребывает словно бы на космической орбите, под самыми звездами, в то время как тело принадлежит земной обители; жираф как будто соединяет небеса и землю.

Космическая станция потому станция, а космонавты, в определенном смысле, станционные смотрители, что Циолковский в теоретических работах называл ракеты «ракетными поездами»: первая, вторая, третья ступень – первый, второй, третий вагон. Первая космическая скорость отправляет вас на околоземную станцию, вторая – на околосолнечную, и так далее – по направлению к бездне, к вечности, превращая вас попутно в жирафа.

И здесь перед нами неизбежно появляется один из таких людей-жирафов: одессит и отец отечественного ракетостроения Валентин Глушко. С шестнадцати лет он переписывался с Циолковским, будучи приверженцем идеи русского космизма, «изобретенного» книжником Румянцевской библиотеки Николаем Федоровым для переселения на другие планеты всех воскрешенных людей, живших когда-либо на Земле. В 1926 году Глушко работал в ГДЛ (Газодинамической лаборатории), частично располагавшейся в казематах Петропавловской крепости, ровно за век до того заключивших на время следствия декабристов. Испытания ракетного двигателя проводились прямо на площади перед Петропавловским собором.

А теперь представьте. Пушка в крепости стреляет в полдень. А тут еще вдруг «бум» и «у-у-у-у» – с диким ревом в бледное питерское небо поднимается факел ракетного пламени, которое спустя четыре десятилетия унесет на орбиту Юрия Гагарина. Ни единый человек в Ленинграде не оказался бы способен воспринять, что именно происходит в Петропавловке, если бы даже ему объяснили. Гигантский космический обелиск оранжевым клинком вставал выше шпиля Петропавловского собора и доставал до первой звезды. На третий день ошарашенные оперуполномоченные пришли к парням из Газодинамической лаборатории и угрозой ареста заставили Глушко поставить пламегаситель. Так этот жираф впервые втянул космическую голову в земные плечи.

Трагедия Шекспира «Titus Andronicus» (сиречь «Печальнейшая римская трагедия о Тите Андронике») – самая ранняя и самая кровавая: четырнадцать убийств, тридцать четыре трупа, три отрубленные руки, отрезанный язык.

Век спустя эта пьеса вдохновила Яна Воса, стекольщика по профессии (все стекла в ратуше Амстердама – его работа), сочинявшего стихи, драмы, а также режиссировавшего карнавальные представления на волной глади каналов. С «Титусом» Вос решил потягаться в драме «Арон и Тит», и эта постановка стала настоящим блокбастером 1641 года: Шекспир был посрамлен сваренными ради пудинга принцами, закопанным живьем мавром и припадочным балетом призраков.

Слава Воса пошатнулась только во время визита герцогини Орлеанской, младшей дочери Карла I, когда в качестве праздничного угощения высокой гостье была подана инсценировка казни английского короля, ее родного отца.

Когда казнили Карла I, палач на эшафоте поднял голову монарха, но традиционный вердикт – «Вот голова изменника!» – не был провозглашен. Парализованная толпа несколько минут безмолвствовала. Вскоре голова короля была пришита обратно к телу и отправилась в Виндзор для погребения.

Новый парламент, немедленно пришивший монархию обратно, в двенадцатую годовщину казни Карла I постановил выкопать тело предводителя Английской революции Оливера Кромвеля и провезти его по улицам Лондона к виселице. После чего два десятка лет голова Кромвеля была выставлена на шесте у Вестминстера, пока ее не украли во время грозы. Потом она три века путешествовала по рукам коллекционеров и погребена была только в 1960 году в Кембридже.

Геном – тайное имя человека, и оно велико: в нем столько букв, что их хватило бы на пять тысяч томов, на целую библиотеку. Отчего-то очень приятно представлять каждого человека таким внушительным собранием книг.

Молекулы-буквы составляются в спиральную цепочку, она скручивается, изгибается, аминокислоты, белки, подобно словам, притягиваются друг к другу, образуя валентные (смысловые) связи, включаются законы замысла, композиции. Кипит клеточное строительство, молекулярные слова, белковые главы размножаются и копируются с ошибками понимания или без таковых, как представление и воля в читающих сознаниях. И организм вырастает, накапливая, выращивая смысл, подобно тому, как книга движется сквозь время, отражаясь и приумножаясь в умах и текстах.

В детстве мне казалась непостижимой уникальная сложность отдельно взятого человека. Я ломал над этим голову и так и этак, считая, что где-то в этой неисчислимости кроется загадка мироздания. С годами это удивление человеку замещалось оторопью, что все на свете существует только потому, что сочинено (или, если обратиться к математике, открыто), что текст есть часть тела человека, что Логос тяготеет не к вечности, а к воплощению, сколь бы оно ни было бренно на первый взгляд.

Впрочем, идеализм есть форма отчаяния, а величие детства – лишь в его стойкости перед любыми бедами.

В одной из лучших детских книжек – «Волны Черного моря» Валентин Катаев описывал морское путешествие героев в Италию. Мальчики из Одессы приплыли с отцом в Неаполь и, гуляя по городу, увидели, что из скалы бьет ключ, а рядом стоит продавец лимонада: режет пополам лимон, вынутый из корзины, выжимает его в высокий узкий стакан, сыплет туда сахарную пудру и подставляет под струю ледяной воды из источника.

Эта картина заворожила прежде всего потому, что стало понятно: это лимонад в своей изначальной рецептуре. Всю жизнь то не было сахарной пудры под рукой, то родниковой воды, то я просто не вспоминал Катаева. Недавно все сошлось. Полтора литра волшебного лимонада из четырех вошло в меня без остатка, и мечта, спустя тридцать пять лет, исполнилась.

Однако детство с годами волнует все меньше. Вероятно, существует некая точка невозврата, после которой небытие до рождения становится менее ужасающим, чем небытие после смерти, и слабее притягивает внимание. Счастье и стойкость детства отчасти обусловлены осознанием избавления от небытия, еще недавно заменявшего существование.

В моей детской жизни не было ничего важнее моря. С ним связано множество приключений и моментов воспитания. Вот, например: Каспийское море, хоть и менее соленое, чем Черное, но вода его какая-то сульфадемитоксиновая, невыносимая на вкус, что и явилось главным препятствием на моем пути к овладению кролем.

Мне лет семь. Отец почти сдался, пытаясь добиться от меня правильного дыхания в воду. Любая капля Каспия вызывала у меня спазмы тошноты, дыхание сбивалось. Отец (чей гребок покрывал пять моих), выросший на этом море сиротой, можно сказать, вышедший из него, ловивший берша на всех скалах вдоль северной части Апшерона, чертыхнулся, мол, ну как тебе еще объяснить, набрал полные горсти морской воды: «Смотри, ведь это амброзия!» – и выпил до капли, не сморгнул.

Этого было достаточно. Я бросился в воду и тут же поплыл как полагается: выдыхая вглубь и вдыхая брызги, возраст которых исчислялся миллионами лет.

Вероятно, метафора (троп вообще) имеет дело непосредственно с идеями. Во всяком случае, поэтика к идеям ближе, чем слова. Момент преодолеваемой метафорой невыразимости, возможной невозможности, скачка в непознанное – сразу же без спросу отправляет нас в область метафизики. А знание, что поэт, скажем, способен играть на водосточных трубах, как на флейте, или что девушка может прошелестеть мимо, словно ветка, полная цветов и листьев, – меняет мир непоправимо. Удачная работа метафоры относится к сакральной воинственности поэтического языка. Метафора завоевывает пустоту, преобразуя ее в неведомый сад, и только поэтому придает цену тексту.

Развитие выразительности – предельно важная функция цивилизации, ибо задача морали, в сущности, передать полномочия словам. А это совершенно невозможно без развития языка культуры, при котором слова приобретают чрезвычайную экзистенциальную мощность.

Осознание этой задачи в современности не только заставляет пересмотреть ценность культуры в целом, поднять ее на новую высоту. Оно требует заново осмыслить проблему противостояния «простоты» и «искусности». Проблема любой формы незамысловатости (доступности, массовости) в том, что сам ее принцип вне зависимости от намерений работает на удвоение действительности. В этом кроется ловушка, потому что любое безобразие, если к нему приставить зеркало, делается чуть краше. Вот, например, почему реализм лучше, чем что-либо, способен пропагандировать ад, делая его шире и убедительней. Это парадоксально, но верно. Лично я бы предпочел овладеть магией, от которой ад рассыпался бы в прах, а не укрепился в существовании.

Эта проблема метко сформулирована в «Смерти на Ниле» Агаты Кристи. Путешествующий психиатр, случайно попавший в компанию преступников, подозреваемых и жертв, совершенно обескураженный происходящим на корабле, восклицает в отчаянии: «Прошу учесть! Я не лечу простолюдинов-психопатов, их лечит тюрьма». В этой реплике отлично сформулирована моральная задача искусства, этическая важность развитой выразительности.

Все привыкли посмеиваться над Фрейдом. Почти всё, что он преподносил как открытие, оказалось на поверку сомнительным или неверным. Мне кажется, что ухмыляться этому, конечно, можно, но в то же время не стоит забывать, что заслуга Фрейда – не в новых истинах, а в обретении и даровании человечеству языка, с помощью которого наконец-то можно было попытаться выразить ранее недоступное конкретному мышлению. Ошибочно думать, что главная задача цивилизации – получить доступ к истине. Это слишком мелко. Настоящая проблема состоит в обретении нового языка, способного выпростать личность из пут небытия, то есть зла, чтобы представить ей во всей противоречивой полноте ранее недоступные смыслы, поставить их на службу человеческой свободе.

Четверть века назад я пришел на старую автобусную станцию Тель-Авива и стал искать нужный перрон, чтобы ехать в Беэр-Шеву. Кругом толкотня, суета, не протиснуться. И вдруг всё пронзает оглушительный тяжелый раскат Show Must Go On. Толпа замерла и примолкла. Это было так мощно, мы все будто провалились в оркестровую яму. Еле очнувшись от волшебства этого голоса, похожего на реку, я огляделся. Музыка била из лавки, где продавались электроприборы. Груда дек, магнитол, колонок, тюнеров, усилителей. Перед ними стоял хозяин лавки – сухой высокий старик, с задубевшим от солнца лицом, морщинистой шеей. Он стоял, закрыв глаза, протянув к толпе руки. Его высокие скулы были залиты слезами.

Так я узнал, что умер Меркьюри.

Гайдар – один из самых таинственных писателей. И очень хороший, с редкой слитностью текста, наверное, потому, что часто, прежде чем сесть за рабочий стол и записать, ходил по лесам и сочинял вслух, проговаривая каждую фразу множество раз. Гайдар многое из написанного им мог рассказать наизусть с любого места. Это признак хорошей работы.

Взрослые дети его – те же взрослые, но с оголенной беззащитностью и ужасом. Не люблю анализировать биографические приключения Гайдара – что можно ожидать от подростка, попавшего на войне в командиры? Понятно же, что повезло, если после этого не спятил. Хотя, судя по осторожным, почти стерильным воспоминаниям Паустовского, совсем не факт, что не спятил.

Вообще, самое продуктивное время письма – на границе бодрствования и сна (утро или ночь). Точно так же удачный, хоть и опасный, ракурс для писателя – пограничное безумие. Яркий пример – Кафка. Литературная реальность сродни сновидению и безумию, прошитому, сшитому с реальностью суровой ниткой достоверности и здравого смысла.

У Гайдара множество загадок. Какие-то красные командиры приезжают в гости к матерям юных героев, чтобы увести их куда-то и обречь отца с ничего не понимающим смиренным ребенком гулять до позднего вечера в полях. Или молодая мать тонет в Волге, и отец-одиночка от горя переезжает в Москву, где женится на юной девице, которая вскоре начинает скучать, шастать с кавалерами в кино и вынуждает мужа ограбить магазин текстиля, куда он назначен директором. Отца сажают, а в квартиру бессловесного сироты к молодой мачехе переезжает инструктор Осоавиахима.

Все повествование пронизано страстным желанием мальчика обрести отца в лице оборотней – шпиона и бандита, готовящихся к его закланию. Но барабанщик убивает злодея, этого своего нового отца – царя Лая, вместе с тем прозревая и словно вызволяя родного отца из тюрьмы, из лап смерти (чудо досрочного освобождения в финале); к тому же он избавляет отца от эдипова комплекса, уже преодоленного, поэтому отцовская фигура остается в финале кристально чистой.

«Судьба барабанщика», как и «Военная тайна», исполнена шпиономании и тревоги ареста, царившей по всей стране в конце 1930-х. Но почему главный герой барабанщик? Почему не горнист или кто угодно еще?

Во сне кошмары одинокого мальчика разгоняются барабанной дробью, призывом к атаке. Как только он дотягивается до барабанных палочек и выбивает дробь, все ужасы исчезают. На войне барабаны использовали для поддержания ритма строевого наступления и боевого духа солдат. А еще – и это главное – он наследует восточному бубну, издревле помогавшему шаманам изгонять злых духов.

То есть наш барабанщик, все глубже обманываясь, вспоминает наконец о своем предназначении: развеять морок барабанной дробью разума и бесстрашия. И у него получается – и победить зло, и воскресить отца от тяжкой болезни небытия.

В самый первый приезд в Ясную Поляну я выслушал рассказ одного хорошего писателя. В период запоя он решил отметить ночь ухода Толстого из дома, когда тот отправился помирать в Астапово. Писатель этот сговорился с другим хорошим писателем, что ночью они выпьют на могиле Льва Николаевича. Кто не знает, тому сообщу, что от усадьбы до могилы Толстого надо еще дойти по густому парковому лесу километр или больше, и никаких фонарей там нет. И вот они, и так уже хорошие, в полночь, в промозглую дождливую ноябрьскую темень вышли на веранду, налили всклянь по стакану, поставили пустую «Русскую» на стол и отправились на могилу титана и волшебника. И сразу потерялись. Не видно ни зги. Кругом лес, бурелом, валежник. Но главное – не расплескать. Руки заледенели. За шиворот сыплется мокрый снег. Писатели и сами друг друга не видят, только перекликаются, но ковыляют, продвигаются с протянутыми стаканами. Помните Янковского в «Ностальгии» с дрожащей свечой? Они тоже чудом не споткнулись. Донесли. И тут один говорит: «Слышь, Вась, тут же потом надо Львом Николаевичем немцы во время оккупации своих хоронили. Когда выкапывали – поверх графских косточек нашли еще три скелета, два офицерских». – «Ну. Выкинули?» – «Выкинули». – «Что ж? помянем тогда». И выпили. В том самом месте, где маленький Левушка любил прятаться в детстве, играя в прятки. Там понизу овраг укромный открывается, манящий – любимое место было у ребенка для потайных уединенных игр.

Звезды настолько далеки и пустынны, что разум не выдерживает такой отъединенности и полагает, что космос содержится в человеке, что звездные туманности – продолжение тела и мысли.

Лет двенадцати на берегу Каспия я пережидал вместе с населением полуострова Апшерон эпидемию тифа: весь июль нельзя было купаться и пить газировку. А после снятия карантина пошли ночью на море и далеко от берега попали в стаю тюленей: они шныряли гладкими торпедами, разбивая рябившую блестками шарообразную стаю хамсы. Волны дышали высоко под мириадами звезд, то скрывая, то обнажая утлую полоску берега, и приходилось плыть, погружаясь все дальше в жутковатое ощущение открытого космоса.

Во дворах Покровки ночью сугробы глушат звуки. Лежишь и слышишь память.

Давно не был в Москве. Впервые за две недели прошелся по городу. Мороз и солнце, горка Рождественского бульвара, на которой навсегда остались бедные дети с перовской «Тройки», тянущие за собой на салазках обмерзшую бочку; торопливая Петровка и полупустая Неглинка; обмелевший начисто из-за интернета Центральный телеграф; радостная каникулярная молодежь в кафе и так далее – это приподнятое настроение только тревожно подчеркнуло странно смещенную действительность. Впервые в этом городе я ходил, как в легком сне.

Вечером оказался в гостях, в старой-старой московской квартире – и заметил, что все чаще подолгу припадаю взглядом к старым фотографиям: видимо, из-за вдруг зашкалившего отчаяния, вызванного антропологической утратой особенного строения лиц, которое теперь можно встретить только под теплым, словно закатным, светом старой эмульсии серебра.

Надежда – мутное стекло, заслоняющее Бога.

Если долго слушать песни китов, почувствуешь, как пространство звука расширяется тысячами миль – именно с такого расстояния противолодочные эхолоты вслушиваются в глубины Тихого океана, чтобы запеленговать многотонных левиафанов, мигрирующих вслед за крилем от Огненной Земли до Аляски.

Стоны китов похожи на замедленные хрипловатые, мечтательные или тревожные позывные модема, который пытается наткнуться на отклик главного китового секрета – божественного сервера, способного одарить кита очеловеченной жизнью.

Если на китовый не то стон, не то клич вдруг отзывается самка, кит принимает ее голос за эхо этого священного сервера, мерцающего в пустоте огоньками созвездий. И тогда траектория самца преобразуется в спираль, а путь его отныне может измеряться парсеками.

Часа в иерусалимском Музее Рокфеллера, наполненном почтенными и редчайшими древностями, хватает, чтобы понять кое-что о космическом масштабе и человеческих усилиях: фарфоровые слоники, стеклянные ежики, пингвины, львята, черепахи, крокодилы, куклы и куколки, сам принцип анимации с его способностью одушевить любую чурочку – все это не сильно эволюционировавший пантеон языческих божеств, божков, скромных и величественных, яростных и смирных сгустков силовых полей мироздания и мнительности. В то время как человек – вместе со своим неизменным на протяжении тысячелетий телом, до сих пор всегда готовым при малейшем стрессе залить нас по горло адреналином, топливом мышц, которого когда-то хватало, чтобы удрать от саблезубого тигра, но чаще от такого же homo sapiens’а, – по-прежнему мал и невероятно слаб.

Конечно, детство человека – это отчасти детство человечества. Но там, в музее – среди бесконечных, нетронутых с конца 1930-х годов витрин, кропотливо уставленных крохотными, порой забавными идолами и разносортными прообразами пенатов, женскими фигурками с формами, пышущими плодородием, – там чувство жалости к человеку, древнему и современному, встревоженному и уповающему, мучающемуся и молящему, отчего-то оказалось особенно пронзительным.

Да, монотеизм, хоть и уклонялся от метафизики искусства к простоте варварского атеизма, с точки зрения древних греков, несомненно, был шагом во взрослость, в обретение опоры посреди нежилых звездных туманностей. В просторечии это называется мужеством. Оно, мужество, никогда не бывает лишним, особенно теперь, в момент агонии ХХ века, доказавшего сполна, что не только человек бессилен перед антропологией, но и антропология бессильна перед вечностью, а та – перед словом.

Ибо вечность более интересна с точки зрения поэтической, нежели онтологической. Вечность – это и самовоспроизводящаяся память, и сущность-океан, накапливающие дары сознания в виде устремленных к канонизации, вероятно, безличных, вероятно, безадресных текстов. Они накапливают временные наделы просодии. К слову «вечность» обращаются реже, чем к россыпи смыслов, связанных с этим понятием. Апофатическое говорение – невроз, вызванный загадкой вечности. Вечность просторечия – это скорее сказочные, то помогающие, то сдерживающие духи предков, обитающие поблизости от своих потомков. Если некое изощренное сознание и способно представить вечность фигуративно, то в виде камней под ногами и звездного неба. И это только конечные образы довольно-таки «бесконечного» понятия. Камни суть своего рода «книги» миллионолетий. Наверняка каждому из нас в той или иной местности встречались камни, происхождение которых отчаянно драматично с точки зрения Творения. Прибытие частиц из глубин Вселенной, формирование на уровне звездной пыли и космического щебня, геологически возвеличенные процессы кристаллизации, диффузии, растворения, окисления… Все это составляет страницы каменных «изданий».

Разумеется, мир без взгляда человека не существует, но работа сознания, обращенного тоннельным взглядом в беспамятство, способна наделить доисторичность если не жизнью, то плодоносной осмысленностью.

Смысл есть понимание тайны, искусство ее обнажения. Извлечение смысла начинается с поиска возлюбленной – тайны. Но иногда она является сама – ослепительно нагая, и иметь с ней дело возможно, лишь взяв в руки щит Персея. Это особый род отношений со смыслом, больше похожий не на любовь, а на поединок с широко закрытыми глазами. Рискованная и тревожная работа, после которой в руках ни синицы, ни журавля, а ужасающая, полная живых драконов голова сущности, на которую по-прежнему не взглянуть, но ее можно использовать как оружие истины и особый светоч, вроде черного солнца, излучающего ночь с пылающими звездными горами, туманными облаками постижения и пределом мироздания, совпадающим с пределом человека, неспособного, оставаясь в живых, обратить свой взор к лицу, проступающему в мерцающей бездне космоса.

Воображение способно тягаться даже со смертью.

Впервые я познакомился с алкоголем в пивной «Белая ладья» – на углу Столешникова и Дмитровки. Дело было в январе 1989-го, я сдал сессию досрочно, каждый день ходил в бассейн и снисходительно поглядывал на мучения товарищей, бившихся над пересдачами. Наконец други мои отстрелялись и решили напиться. Я поехал с ними – открывать для себя новый мир. Тогда еще не было метро у Савеловского, и мы ехали на троллейбусе через засыпанную снегом Москву, еще нетронутую Москву моего детства, с сугробами, хрустящую, с серпантином и мишурой в скудных витринах, с горками яблок «джонатан» в вазах, с вывесками «Металлоремонт» и «Дом быта», – нынче уж нет ее, все стерло и затоптало новое время, все старые спящие дворики и скверы, заросшие ясене-кленами и сиренью, весь распашной простор проспектов, теперь наполненных от утра до ночи апоплексическими заторами и среднеазиатскими толпами.

В сумрачной «Ладье», заставленной столиками-поганками, хватало хиппующей молодежи, но мы примостились отдельно, с кружками бледно-желтого пойла и блюдцами соленых баранок. Первая кружка, вторая. Тут появился рыжеволосый чувак в вареной куртке – копия молодого Чубайса или он сам. Надо сказать, все рыжие почему-то похожи друг на друга, помещаются в неширокий зазор типажей от Ольбрыхского до Бродского. Рыжий призрак из будущего узнал, что мы с Физтеха, и решил с нами дружить, ибо когда-то сам поступал в МФТИ, но не поступил и с тех пор тоскует о несбывшемся. Умиляясь и сетуя, он подливал нам в кружки портвейн, и мы косели от глотка к глотку все больше, но я не сознавал, что со мной, так всегда бывает, когда испытываешь что-то впервые – потом кажется, что с тобой ничего вовсе и не было по первому разу.

Пивная закрылась, хипари долго пытались разойтись, мы рассматривали их, а когда двинулись обратно на Савельник, выяснилось, что ноги – солома.

Так я и оказался сопровожден под руку грустным Чубайсом, который бережно подсадил в последний троллейбус пьяных и счастливых идиотов, направлявшихся в желанное зияющее будущее.

В Калифорнии весна, повсюду всплески и волны цветочных ароматов, ослепительно-желтые розы огромны, размером с голову младенца, ложесна садовых зарослей, медовое их благоухание; просторное дыхание океана, морские звезды и актинии, цветущие на мелководье, и во все стороны по побережью мосты через залив, солнце слепит во весь горизонт, разбивая потоки лучей о мостовую тронутого бризом штиля; кровотоки шоссе по горбатым, уходящим в небеса и низвергающимся с них мостам; в автомобилях щурятся и делают погромче музыку, все кругом работают, изобретают, проигрывают, выигрывают, торгуют умом и инвентивностью, продают, покупают, банкротятся, разводятся, сходятся, поголовно занимаются спортом, марафонят пешком и на великах, и главное – упиваются жизнью: вино рекой, поголовно торчат, знают толк в десятках сортах нирваны, различают эмдиэмэй вдохновенный от физиологического, то есть – когда говорить на закате, а когда трахаться немедленно; в общем, витальная страна, полная интеллекта и сочного Млечного Пути, протекающего в верхушках кедров; изумрудный город.

Передача мыслей на расстоянии окажется возможной не в силу исследования полной «карты мозга» и умения считывать сигналы, а благодаря разработке медиума-интерпретатора, способного толковать поля нейронных сигналов («сверхэнцефалограмму»). То есть «идеальную коммуникацию» сможет обеспечить специализированный искусственный интеллект-переводчик, некая, скорее всего, лингвистическая, программа, работающая по принципу толмача. Такой искусственный интеллект удастся создать только при сотрудничестве с сознанием. Скажем, мы присоединяем его к мозгу, «обучаем мыслям», то есть живем с ним, с медиумом, какое-то время, он «взрослеет», «получает диплом» и постепенно становится достаточно разумным, чтобы быть подключенным к другому сознанию со схожими навыками. Устройство этой программы-медиума, скорее всего, будет похоже на Сеть или, собственно, и будет являться Сетью – каким-то ее узкоспециализированным участком, обрабатывающим социальные и физиологические реакции индивида. Если еще не возникли, то вот-вот возникнут мощные проекты, основой которых станут наши виртуальные образы, уже существующие и стремительно детализирующиеся во всех направлениях человеческого функционирования в социальных сетях. Скоро мы начнем оставлять свои отпечатки в новой виртуальной сфере на стыке сотрудничества вычислительного кремния и серого вещества.

В детстве я подолгу застывал то у будки сапожника, то у рабочего стола отца, который беспрерывно что-то мастерил и паял, когда готовился к лабораторным занятиям. Стоял и вдыхал с наслаждением струйку канифольного дымка, глядя на вдруг обмякший и заблестевший на кончике паяльника кусочек припоя. Или смотрел, как иссушенный старик в кожаном стертом фартуке, пробуравив шилом подошву, подтягивает на огромной цыганской игле дратву – или скошенным широченным лезвием ножа срезает стертый скособоченный каблук, мажет рану на подошве остро пахнущим клеем, накладывает новый, лоснящийся торцами, и лупит по нему молотком, ловко перехватывая древко, сплевывая с губ, будто шелуху, гвоздики изо рта в огромную свою ладонь, похожую на ладонь одного из роденовских граждан Кале. Я и теперь, где бы ни приходилось жить, примечаю всех сапожников в окрестностях, парикмахеров, портных, – хоть они мне обычно не нужны.

В Москве, увы, почти не застал воспетых Шкловским айсоров-обувщиков на Пресне и Тишинке: большинство из них в мои времена ничего уже не починяли, просто торговали шнурками и вьетнамскими стельками.

Тот, кто делает что-то руками, в каком-то смысле проповедует дзен. К тому же очевидно, что привычка делать руками что-то искусное развивает мозг. Пиаже показал, насколько важна мелкая моторика для полноценного развития ребенка. Человек стал человеком, научаясь все новым способам обработки материалов, изготовления средств производства не без помощи собственных пальцев.

Вот эта обращенность к ручному труду, возведение его из-за плотной конкуренции в искусство говорит о полноценном развитии общества больше, чем иные социологические пробы.

А постоянный спрос на такой труд – о том, что общество ходит на работу, в походы, на концерты, не забывает причесываться и умываться, бережет и ценит вещи.

Но главное – относится к миру действия внимательно и созидательно.

Суммарные потери, нанесенные нашей семье XX веком (только родственники до третьего колена): Первая мировая – двое убиты, один тяжело ранен, впоследствии инвалид (бабушкины братья); одна сослана за революционную деятельность (прабабка). 1930-е – пятеро сосланных за веру (1930), пятеро умерли от голода (1933), двое репрессированы. Вторая мировая – один погиб в Киевском котле, один в Нормандии, один на 2-м Белорусском, одна в детдоме, четверо в Бабьем Яру; один сгорел во время аварии и стал лежачим инвалидом; еще один был контужен на Финской и стал инвалидом при строительстве оборонительной линии Майкоп—Баку. Итого: 15 убитыми, 9 пострадавшими. Целый взвод.

В детстве у меня было желание пожить внутри тюльпана. Внутри бутона розы не хотелось – тесно. Не все знают, что пятно на дне тюльпана называется «черным зеркалом».

Звук дождя уютен не только потому, что говорит «никуда не надо спешить», но еще и потому, что ты в укрытии. Снаружи, под ливнем, мир звучит иначе, от этого звука никакого удовольствия. Мы воспринимаем это рефлекторно.

Почти все эмоционально окрашенные звуки связаны с рефлексами: шелест невысоких волн сообщает не о шторме, а о безопасности; потрескивание небольшого костра – о тепле и защищенности в пещере, а не о пожаре; из тревожных обертонов в фильмах ужасов можно вычленить призывный плач ребенка.

Все-таки наше тело – сплошной атавизм. Адреналиновые шторма, предназначенные для бегства от саблезубых, по пустякам расстраивают нервную систему. Мы не можем устоять перед вкусовыми удовольствиями и продолжаем накапливать калории, ибо до промышленной революции тело находилось на грани выживания, запасы были необходимы.

В общем, стоит помнить, что образ жизни (а у некоторых и сознание) давно ушло в отрыв от тела. По крайней мере, в развитой части планеты.

В странах Третьего мира наблюдается их, сознания и тела, полный и невеселый союз. Йога и разносортная аскеза суть искусство выживания в абсолютной мизерности. Хочешь протянуть на горстке зерен – сиди и медитируй, поскольку нет иного способа сохранять калории и поддерживать уровень нейрорегуляторов, достаточный для продолжения вида.

Впрочем, культура изначально возникла как искусство выживания. Ибо многое прекрасное в этом мире создано грустными, не слишком сильными людьми.

Тем больше в произведении поэзии, чем огромней дробь, числителю которой приписывается выражаемый смысл, а знаменателю – информация, кодирующая знак, который смысл этот означает.

В частности, именно по этой причине иероглиф имманентно поэтичен: стих «Луна освещает гору и реку» в нашей условной дроби делится на несколько линий.

Понятно, что очевидность предельных случаев ничуть не устраняет иррациональную трудноуловимость, зыбкость, парадоксальную «недифференцируемость» максимума информационного отношения знака и означаемого.

Тем не менее ясно, что метафизическое содержание достигается только при достаточно больших значениях этой «выразительной» дроби, – что по преимуществу присуще как раз поэтическому высказыванию.

Именно по причине влиятельности этого принципа дроби сознание так тревожно воспринимает некоторые символы: чистый лист, беспамятство, незримость.

Имя требуется вещи, только если сама вещь не является Именем.

В хорошей книге (неважно, какой природы – словесной или изобразительной) зрение не должно быть задействовано в полную силу, страницы ее словно бы полупрозрачны.

Взгляд на них не поглощается демиургической ловушкой их художественного пространства.

Он свободно, лишь слегка насыщаясь припоминанием, обусловленным опытом, проходит сквозь новую свободу воображения.

Иначе говоря, коэффициент преломления оптического устройства страниц такой книги близок к коэффициенту преломления воды, а сама поверхность изображения увлекательно отражает внутренний взгляд на нее, оставаясь прозрачной для прикосновения восприятия.

А, как известно, от рефракции до рефлексии полшага.

Именно поэтому страницы хорошей книги похожи на творящее припоминание.

Самое искусное – и самое далекое от человеческого понимания – изображение – то, которое создает прозрачные миры.

Пределом чистоты прозрачного стекла является изображение мира, находящегося за ним, а витраж – знак, раскрывающий заведомо меньшее, чем мир.

Творение есть линза.

Стихотворение, рисунок в той или иной мере искривляют мировое пространство, следовательно, согласно Эйнштейну, художественный смысл обладает энергией-массой.

Верно и обратное: Вселенная и создана буквами, числами и речениями, она сама слово.

Учитывая закон сохранения энергии, первая часть этой простой мысли может послужить яркой иллюстрацией к идеям Вернадского, Лотмана, Пригожина о неустранимости вклада творящего сознания во вселенское устройство.

Иногда, в зависимости от удачи, энергия произведения (mc²) настолько велика, что может сравниться с массой квазара. Или галактики.

В астрофизике есть понятие гравитационной линзы.

Оно наводит на мысль об особой функции оптической прозрачности, которую формируют художественные высказывания.

Подлинно художественное высказывание не изображает, а творит пространство незримого.

Интересно, что мы можем сказать о геометрии незримого?

Скорее всего, незримое как источник бесконечности из-за двунаправленности своей природы, согласно которой бесконечно малое совпадает с бесконечно большим, похоже на окружность или сферу.

Действительно, с точки зрения незримого, телескоп ничем не отличается от микроскопа, а окуляр от рамки картины или столбика строк.

Если учитывать это, становится более или менее очевидным, почему миниатюра ближе к микроскопу – благодаря короткофокусности капли, сформированной изображением, оплодотворяющим воображение.

Полотна масштабного охвата заставляют думать о дальнобойности телескопа Хаббла, а не о капельном серебре росы на жгучей шероховатости листьев осоки, дающей особый рассеянный дребезг света на несмачиваемых волосках.

Итак, основным метафизическим приемом хорошей книги является порождение незримого, не-зрения (страницы отлично пропускают свет восприятия).

Ибо по своей природе зрение – завоеватель.

Его грубость – в искушении представимостью.

Зрение ослепляет воображение, выхолащивает сознание.

Воображение, полное визуальных образов, пусто.

Что же есть не-зрение?

Свет сознания, свет слова.

Если из воображения вынуть зрительные образы, от него вряд ли останется что-то грубо материальное.

Остаток – и есть не-зрение: контур, линия, иероглиф.

Подлинная художественная реальность – немыслимое, неподотчетное, предельно постороннее зрению воображение слова: свето-звуко-смысл, своего рода пророческая слепота, как у Тиресия, ослепленного прозрачной истиной.

Дельта большой реки – сложная система рукавов и проток, расширяющаяся по направлению к взморью. Происходит это оттого, что току реки приходится преодолевать сопротивление наносных толщ. Дельта похожа на молнию, возникающую, когда основной ток пробоя, чтобы достичь через диэлектрическую толщу воздуха поверхности земли, разделяется на множество мелких пробоев – проток, ериков, рукавов.

Таким образом, вода – действительно свет земли.

Самая эротическая сцена в советском кино – Любовь Орлова в «Светлом пути» у ткацких станков, где мотаются и грохочут челноки, а героиня, беременная будущим, ходит меж своих мужчин абсолютно нагая и ткет священный текст – свое свадебное платье.

Сталин в конце концов уничтожил вокруг себя всех, кто не то чтобы был каким-то сверхъестественным лидером и представлял для него опасность, а лишь имел более или менее выдающиеся вербальные способности. Троцкий, Киров, Бухарин, Зиновьев, Крыленко, множество писателей и журналистов – все это и ораторы, и публицисты, и просто люди, обладавшие оружием речи. Остались косноязычные дуболомы, кровавые управленцы и исполнители. Ни Микояна, ни Жданова, ни Молотова нельзя сравнить с любым из большевистских цицеронов, убитых коварным горцем, который едва ворочал языком, будто он у него был такой же усохший, как его левая длань.

Хроники съездов, стенограммы – все это невозможно не только понять, но и просто воспринять: лоботомия есть телячья нежность в сравнении с этим насилием над мозговой корой с помощью языка, обутого в сапог тавтологичной риторики, едва годной для тостов, не то что для кафедр.

Есть что-то хтонически мрачное в таком завоевании вербальной русской, хотя и пропагандистской внятности (не мысли и не истины) – вот этой азиатской гортанной фонетикой доблестного коварства.

Золотая Орда, поглотив Русь, оставила ей веру и язык.

Сталин же растлил старую веру и насадил свою, но самое мрачное: сломал хребет русского языка каблуком бюрократической мертвечины – сигнальной системы, на которой удобней всего сочинять уничтожающие человечность приказы и распоряжения.

Не последнюю роль в этом сыграл его акцент.

Вообще, это правильно: смерть как оплот нечистоты должна говорить с человеком на чуждом ему языке, с отчетливым акцентом столь же неведомого, сколь и всемогущего «политконсультанта».

Хладнокровно уничтожить крестьянский класс мучительнейшей смертью не смог бы ни царь, ни помещик, ни народоволец. Только абсолютная чуждость Ленина/Сталина самому народу позволила совершить над ним, народом, подобное насилие.

В убийстве главное – отчуждение сторон: палач в таком случае меньше переживает. В то же время и жертва меньше ожесточена, чем если бы знала, что ее убивает родной земеля на поле гражданской несправедливости; жертве легче, и она не противится небытию и меньше склонна ко мщению в потомках, если ей намекнуть, что ее умерщвляет чужеземный враг, это дает ощущение гибели в бою, частицу незряшности.

Мне кажется, языковая инаковость Сталина сделала большое дело. Акцент его закрепился в русском национальном сознании как страшная угроза, совмещенная с необходимой для выживания покорностью, благом смирения. Диапазон этого полюбовного насилия в русском национальном сознании колеблется от варяжских акцентов Рюриковичей и немецкого Екатерины II до кавказского розлива.

Спросите московский плебс, кого он ненавидит, кроме евреев (либералов, которые благодаря «казенным евреям» отделены от еврейского вопроса политически), и вы узнаете, что его ненависть направлена на тех, кто говорит с ним с тем же акцентом, что и его ужасающий кумир. Просто им нет дела до Youtube’a, чтобы вслушаться в канувшую эпоху. (Кстати, расклад этот напоминает ситуацию с преступной элитой: в XX веке кавказские группировки поднялись и воцарились в России не столько вопреки Сталину, сколько благодаря его разрешительной ауре, благодаря его с ними кровному родству: воровской мир – мир чистогана, там пропаганда бессильна.)

Вот почему русский язык в великой своей ипостаси стихов Мандельштама, Цветаевой, Ахматовой, прозы Платонова, Зощенко оказался главным врагом сталинизма. Не только благодаря имманентной литературоцентричности национального сознания. Вот почему хрущевские «пидарасы» и «Кузькина мать» оказались им, национальным сознанием, прощены – ибо они родные и не являются сущностной угрозой: язык их не отторгает.

Вот почему язык Шаламова и Бродского остается хранителем генетического кода нации.

Казалось бы – в чем связь сказки про щи из топора и теории игр? Солдат, воплощенная смекалка, является к некой скупой тетке на ночлег, и та его пускает. Это уже товарный обмен, ибо солдату за место на лавке или тем более на печке придется отплатить тетке известно чем, ибо это он к ней просится, а не она. К тому же мы существуем в рамках товарной осмысленности ситуации, ведь сказки не бывают без мотивировок: фольклор не предполагает абстрактности намерений героев. Чем же конкретно платит солдат? Конечно, фаллическим топором, так сказать, символическим молотом плотского удовольствия, сиречь сытости. А что требует солдат от тетки? Он справедливо просит должного сопровождения для своего молота, ибо какая любовь без отдачи?

Вот почему в не менее символическом котелке этой тетки появляются атрибуты настоящего обеда – настоящей любви: ласка капусты, картофеля, согласие приправ. Сытные продукты обеспечивают главное: они не оставляют солдата в накладе, ибо мужская любовь не терпит принуждения в отличие от женской, которая способна сымитировать подлинность события. Таким образом, оба героя сказки осуществляют взаимовыгодный обмен, экономически осмысленный в мате-матической теории игр. Джон Нэш, один из ее основоположников, погиб в возрасте 84 лет в автомобильной катастрофе.

Во время Сталинградской битвы писатель Андрей Платонов с другим великим корреспондентом «Красной Звезды» Василием Гроссманом делил один разъездной автомобиль и одного водителя по фамилии, кажется, Рахматуллин. Липкин пишет, что водитель этот был особенный и жительницы окрестных сталинградских сел прекрасно знали о том, что коренастый татарин обладает выдающимся мужским достоинством, то есть как раз нашим молотом-топором.

И вот однажды они втроем попросились на постой к некой женщине, которая, завидев на крыльце москвичей-писателей, исполнилась презрения и неохоты, но, когда из машины вышел Рахматуллин, глаз ее сверкнул, и она тут же пригласила мужчин в избу. Входя, Платонов обернулся к шоферу и бросил: «Слышь, Рахматуллин, иди, брось палку и вели яичницу зажарить». А что это, как не наш сюжет про равноценность обмена, рождающего взаимную сытость?

Один из гиблых маршрутов – особенно в темное время – с Тульского шоссе метнуться на Алексин и оттуда попробовать прорваться на Тарусу. Никакой GPS не поможет: дорог нет, одни руины – непроезжие ямы в асфальте хуже любой распутицы. За дюжину лет я много раз пытался пробиться в наш Калужский край и только однажды получилось. Совершенно заколдованное место. В тех краях есть один сюжет: выехать на покатое поле – от края до края лиловая полоска леса и дорога разбегается в пять сторон, стоишь и по ветру гадаешь, в каком направлении Ока. Компас бесполезен – ни на одной карте дорог этих нет. Я лично угадал только однажды. Вообще, это сверхъестественное бездорожье как-то даже приободряет, ибо доказывает, что есть под рукой глухомань сокровенная, что можно где-то сгинуть, затеряться. Там волк нападает на завуча и служитель образования успешно отбивается от зверя портфелем с учебными материалами, а потом всей деревней развлекаются облавой. Там, в Наволоках, кстати, обитал Василий Вахтеров – автор русского «Букваря», по которому учились многие поколения. В общем, есть тропы нехоженые, и их все больше в углубляющейся заброшенности, так что трудно удержаться от совета читателю хорошо оснаститься для жизни вне города и, устремившись прочь из Москвы, познать прелесть одичавшей природы.

Кстати, некоторые писатели дают полезные для жизни советы: один, капитан, мастер одиночных плаваний, объяснил, что для зимних походов палубу и такелаж важно выкрасить черной краской, чтобы под солнцем скорей таял наросший за ночь лед; другой писал, что парабеллум быстрей других пистолетов достается из кобуры; третий – Булгаков – учил правильно опохмеляться, рюмкой водки с острой горячей закуской (не представляю, что это могло быть). Еще один – Бродский – настаивал: едешь в Венецию – возьми с собой мощный фонарь, чтобы рассматривать в темных церквях фрески, в черных переулках – фасады, двери, барельефы. Но самый красивый и столь же бесполезный совет я прочитал в одной короткой великой повести: ежели суждено тебе оказаться одному посреди океана – допустим, выпал за борт, – следи за дыханием, дыши раз в минуту, представь себе, что спишь, взбираясь в лунном свете на волны, похожие на горы.

Все читали «Федорино горе», но кто задумывался, почему для главной героини было выбрано такое необычное имя? Оказывается, так называлась мягкая фетровая шляпа, столь популярная у гангстеров первой половины XX века. Имя позаимствовали из известной оперетты Имре Кальмана «Принцесса цирка», героиню которой, молодую вдову, наследницу огромного состояния, княгиню, звали Федора Палинская. Правда, после Чуковского в кинопостановке оперетты «Мистер Икс» 1958 года невозможно было оставить героине изначальное имя Федора, и Георг Отс в нем произносит свое знаменитое: «О, Теодора!» Так что не только рифма виновата: «А за ними вдоль забора / Скачет бабушка Федора». Вот тебе, бабушка, и Федорин день.

Греческое имя Теодора – «божий дар», а еще Федора – состарившаяся принцесса, и Сара Бернар играла в пьесе Сарду «Федора», очень популярной в 1880-е годы, про воображаемую жизнь русских аристократов и нигилистов. (Не путать: в конце XIX века на театре Сара Бернар играла в пьесе с созвучным названием «Теодора», в которой изображала любовные страдания византийской императрицы.)

Шляпа fedora – уже на излете моды на нее – стала женским аксессуаром. И вероятно, либреттисты Кальмана следовали проторенными Сарду—Бернар путями и дали своей принцессе аналогичное имя. Может быть, принцесса даже появлялась на сцене в этой шляпе. Так почему же гангстерская шляпа попала в этот калашный ряд?

Нет внутреннего мира и мира внешнего. Мир един. Еще полезно помнить, что за время жизни несколько раз полностью меняется физический состав человека – обновляются все клетки организма до единой, включая нейроны. Отсюда следует, что личность – это удивительным образом сохраняемые связи между нейронами, всего лишь (или, напротив, чудесный) виртуальный расклад разности потенциалов в сети, физическое воплощение которого со временем станет подвижным и, может быть, совсем изменит свою природу.

Сознание эфемерности и в то же время незыблемости должно придавать существованию большей осмысленности. Но остается проблема ядра личности, абсолютно твердого «Я» – проблема того, как она, личность, фиксируется во времени-пространстве. Это не очень понятно, но у меня есть гипотеза, что неизменность «Я» связана с уникальностью центра наслаждения и боли – некоего ствола, одновременно и метафизического, и очень простого в своей функции. Тут наука, пожалуй, еще долго будет оставаться беспомощной.

Мой самый вкусный хлеб звался чурек и благоухал так, как не пахнет теперь ничто; он был с кислинкой, и корка его, натираемая чесноком с крупной солью, лоснилась над тарелкой холодного летнего борща. В комнатах всегда было темно – плотные шторы защищали от зноя – и потому таинственно и прохладно. Воду мы набирали из питьевого ведра у плиты, кружкой, которую снимали с дощечки, лежавшей поперек эмалевой горловины. На десерт часто был компот из алычи и вишни с сахарной пампушкой, и бабушка вечно сетовала, что еда на газовой плите – жалкий лепет по сравнению с блюдами из русской печки: ее уникальные температурные режимы создавали особый вкус.

А самое странное место в городском пространстве четырех континентов, где мне довелось побывать, – некий литературный клуб в Лондоне, куда меня привел по какой-то страшно загадочной договоренности писатель Джеймс Миик. Находился этот клуб где-то неподалеку от Пикадилли или на ней самой, в здании XVI века. Явились мы туда ровнехонько, дождавшись назначенной минуты в сквере, сунулись в какую-то парадную щель, поднимались по шаткой винтовой лестнице со стертыми дощатыми ступенями. Внутренности клуба оказались двумя комнатами, каждая три на три метра, с барной палисандровой стойкой и двумя огромными столами, застеленными черной клеенкой и обставленными деревянными скамьями. Траурная грубая клеенка подавляла. Узкие окна едва пропускали дневной свет. Наверное, так устроен интерьер прозекторской, подумал я. Джеймс был исполнен трепета чинности – раскланялся с барменом, сделал заказ, который тот тщательно записал в тетрадь, и Джеймс поспешил в ней расписаться. Затем мы раскланялись с какой-то писательницей, закутанной в не стиранную века два или три шаль и покрытой какой-то шляпкой с самой настоящей вуалью. Она мне показалась похожей одновременно на героиню «Сумерек» и Блаватскую. Я не знал, куда себя деть от всей этой трепетности, которая передавалась мне от Джеймса. Наконец нам принесли крепкое теплое пиво с особенным хлебным вкусом того самого чурека, и мне тут же полегчало. По торжественности все это напоминало чуть не масонское посвящение.

Генетическое содержание микроогранизмов, находящихся в одной капле морской воды, в миллионы раз больше той генной информации, которая передается родителями своему ребенку. Мы многое знаем о том, что случилось с «Титаником». На аукционах продаются предметы, снятые с него подводниками. Но что стало с айсбергом? Исследовал ли его кто-то после катастрофы? Каких он был размеров? Как долго просуществовал? Каков был путь его дрейфа? Некоторые айсберги живут годами, и некоторые из них используют в качестве арктических причалов.

Одно известно точно: в каждой горсти атлантической морской воды есть молекулы, участвовавшие когда-то в трагическом проломе корпуса судна, – эта катастрофа стала зловещим эпиграфом к последовавшим в XX веке бедствиям. Данное обстоятельство напоминает о том, что каждая человеческая судьба содержит в себе в смысле родовой причинности многие смертельные бедствия, когда-либо испытанные человечеством. Чем больше читаешь палеонтологов-эволюционистов (Александр Марков, Станислав Дробышевский), тем больше проникаешься идеей о единстве живого, о единстве человечества. Вроде бы мысль простая, но, если углубляешься в нее, горизонт событий удаляется, история человечества становится тоньше и все более хрупкой, что ли, события эволюции – все более драматичными, и в конце концов начинаешь сочувствовать бактериям, эукариотам, митохондриям и тем более общим предкам приматов, сапиенсов, беспомощным и жестоким одновременно: они бредут где-то в глубине тысячелетий по берегу Индийского океана в сторону Австралии с темпом тридцать верст за поколение, питаясь всем, что вынесли им под ноги волны, и потихоньку становятся из собирателей рыбаками. Ну разве можно спокойно отнестись к тому, что у ленточных червей больше разновидностей, чем у гоминидов; разве не драматично, что генетическое наследие неандертальцев больше, чем наследие американских индейцев; что, вероятно, породивший легенды о снежном человеке денисовский человек – Denisova hominins, – гены которого, скорее всего, одарили непальцев способностью прекрасно переносить жуткие условия высокогорий, – был найден на Алтае в пещере, названной по фамилии некоего зэка Денисова, уголовника, бежавшего из лагеря и долго скрывавшегося в этой самой пещере. Я уж не говорю о том, что митохондрия белого медведя есть в чистом виде митохондрия медведя бурого, что абсолютно не мешает существованию белого медведя как вида. А каков научный факт, что человечество, непостижимым образом выжившее в безумной карусели эпохальных бедствий, происходит из Эфиопии? Разве это не должно пронизать всех живущих ощущением реального расового, национального, какого угодно единства? Тейяр де Шарден и Вернадский первыми стали писать о том, что человечество способно выжить только при условии объединения. Современная наука помогает понять основания для этого вывода.

Боттичелли, Кранах, Боккаччо, Пушкин, Бунин, Лермонтов – вешки эротического просвещения моей юности. Причем выходит так, что Лермонтов – самый, что ли, черствый, если не сказать – грубый, из всех («Не робей краса младая, хоть со мной наедине» и так далее). Пушкин при всем озорстве не способен был к небрежению объектом страсти.

Уничижающая печоринская холодность отчего-то явилась новым достижением романтизма, совершенно бестолковым, как мне кажется. Хотя коварство ундины из «Тамани» вполне может оказаться оборотной стороной, причиной печоринского «мачизма». Почему?

С одной стороны, я где-то читал, что Лермонтов был незаконнорожденным сыном горца. Кажется, это писал в «Новом мире» директор лермонтовского музея в Пятигорске. И тогда стойкий мотив Лермонтова – «украсть на забаву и бросить» прекрасную чужеземку («Бэла», «Русалка») – объясним желанием погрузиться в наследие крови, своей, но постыдно тайной и потому враждебной. «Стать горцем» он не мог, конечно, потому, что незаконнорожденность есть клеймо позора.

С другой стороны, Лермонтов, как писал Тынянов, – «гнилостное брожение», дурная кровь, зерно романтизма, готового все порушить неизвестно для чего – так ребенок ломает игрушку. Насилие и грубость в этом очевидны. Конечно, это только то, что на поверхности. Как бы то ни было, дерзновение (а Лермонтов, по сути, служитель культа дерзновения) все-таки должно быть созидательным. Это не отменяет, конечно, величия «Героя нашего времени». Хотя вполне ясное развитие той же темы (погружения в чужой мир, но бережного) – «Казаки» Толстого – не менее великий текст.

Запах баранины, смешанный с ароматом роз; из облака над котлом появляется баранья голова с бельмами сваренных глаз. На золотом блюде она плывет над коврами и опускается перед ханом. Опускается на колени и князь. Его руки погружаются в шелковистую толщу лепестков роз, которыми усеяно все вокруг царского дастархана. Поджидая, когда голова простынет, хан делает знак рукой, и визирь кидается принести подготовленный подарок. Хан берет с парчовой подушечки золотую тюбетейку, осыпанную рубинами, и машет князю, чтобы тот приблизился. Князь понимает не сразу – смотрит на визиря и быстро подползает поближе. Хан заносит тюбетейку над его головой, но вдруг передумывает и со смехом плюхает ее на дымящуюся баранью башку. Кажется, что баран, с нахлобученной золотой шапочкой, тоже смеется. Стоящие вокруг ордынцы взрываются гоготом, а князь поспешно склоняет голову, сжимая в кулаках лепестки роз.

Главная регалия царской власти – шапка Мономаха – была дарована Ивану Калите Узбек-ханом в память успешного альянса москвичей с ордынцами при подавлении Тверского восстания. Незадолго до этого Шевкал, кузен Узбек-хана, явился в Тверь, выгнал из дворца князя Александра и учинил насилие над православными, угрожая обратить жителей Тверского княжества в ислам. Тверяки долго терпеть не сумели и подняли восстание, сожгли Шевкала вместе с дворцом и басурманской свитой. Однако к ним скоро явился Иван Калита с московским войском и тьмою ордынцев, сжег Тверь и опустошил княжество. Вот за такую братоубийственную междоусобицу царской шапочкой и была одарена Москва.

Добавить к этому надо вот что. Восьмигранник колокольни Ивана Великого наследует ранним армянским церквам, а Архангельский собор, заложенный в дереве Калитой – по обету ради спасения от голода в неурожайном 1333 году, – начал отстраиваться в камне в 1505-м итальянским архитектором Алевизом Фрязином. Собор был сложен из кирпича и отделан белым камнем. В отделке хватает элементов, характерных для Ренессанса, например раковины в закомарах: художники Возрождения любили изображать красивую раковину ребристой сердцевидки, со временем перекочевавшую в рококо и поныне обитающую у атлантического побережья Африки (это можно сравнить с привязанностью Гауди к раковине наутилуса).

Наиболее знаменитое изображение сердцевидки принадлежит Боттичелли: «Рождение Венеры» написано за два десятилетия до начала работы Фрязина в Москве. У Боттичелли Венера плывет по волнам, стоя именно на той самой раковине, которую мы можем видеть под сводами закомар Архангельского собора в Кремле.

Но самое интересное тут даже не шапка Мономаха, награда чужеземного деспота за насилие русских над русскими. Самое примечательное в этой истории о соборе, ставшем усыпальницей тех, кто надевал шапку Мономаха хотя бы раз в жизни, то, как Алевиз Фрязин добирался до Москвы. Кстати, Фрязин – это на самом деле «фряг», искаженное «франк», старорусское название европейцев романского происхождения; все прочие считались «немцами». Скажем, генуэзская пехота, участвовавшая в Куликовской битве на стороне Мамая, называлась «фрязинским отрядом».

Так вот, Генуэзская республика в своих крымских владениях не только занималась торговлей с Кавказом и продавала пленников, выкупая их у крымских и татарских ханов для дальнейшей отправки османам и даже в Европу (Петрарка в переписке упоминает скифов-рабов, среди которых историки выделяли и русских, и аланов, и адыгов). Генуэзцы были еще и своеобразным кадровым агентством, поставлявшим из Западной Европы высококлассных мастеров в северо-восточные русские княжества. Они и зафрахтовали для Москвы архитектора Фрязина со товарищи. При этом предпринимательская хватка не позволила им просто переправить бригаду ренессансных гастарбайтеров в Москву. По прибытии они тут же запродали их еще и крымскому хану Менгли-Гирею. Вот почему в Посольском дворике Бахчисарайского дворца появился великолепный портал Алевиза Миланца с коринфскими колоннами, филигранно инкрустированный флористическим тимпаном, в котором, однако, место боттичеллевской раковины сердцевидки заняли вьющиеся растения и арабская вязь цитат из Корана.

Так что, помимо романтического Фонтана слез, двадцатилетний «поклонник муз, поклонник мира» имел по крайней мере еще одну причину посетить вместе с Раевскими «в забвенье дремлющий дворец»: «В Бахчисарай приехал я больной. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в котором он истлевает <…>. NN почти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема».

Больше всего башен у Кремля со стороны Москвы-реки, откуда чаще всего досаждал неприятель. В 1507 году Менгли-Гирей, три года назад сопроводивший Алевиза Миланца грамотой («велми доброй мастер»), сжег Белёв и Козельск. Царственные особы, упокоенные под сводами ренессансного творения, были коронованы оккупационным венцом междоусобицы – золотой тюбетейкой среднеазиатского тирана, носящей после переориентации Москвы с Золотой Орды на Третий Рим имя киевского монарха из византийского рода.

Вес шапки Мономаха – 993, 66 грамма. Что-то мне подсказывает, что больше ее не стоит никому надевать. Но боттичеллиевская раковина, несущая в небесах в сердцевине Москвы богиню любви, – внушает надежду: искусство и возрождение – родные сестры.

«– Послушай, это изумительно! – восклицал я. – „Уноси мою душу в звенящую даль, где, как месяц над рощей, печаль!“

Но она изумления не испытывала:

– …Почему „как месяц над рощей“? Это Фет? У него вообще слишком много описаний природы.

Я негодовал: описаний! – пускался доказывать, что нет никакой отдельной от нас природы, что каждое малейшее движение воздуха есть движение нашей собственной жизни» (Иван Бунин. «Жизнь Арсеньева»).

Верно: описания природы должны быть изображением внутреннего мира, ибо искусство – это прежде всего чуткость, чувствительность, детали, но не междометия и не одна только драматургия. Отношения с пейзажем сродни музыкальной выразительности: какой-нибудь куст на лугу, потонувшем в туманной кисее росистых сумерек, вызывает отклик своей загадочностью, трудно изъясняемой значительностью, каким-то сообщением, сокровенность которого важнее слов. Когда взгляд человека приковывает природа, происходит необыкновенное событие, поскольку мир без человека низменно пуст, и впечатление, рождающееся при взгляде, словно дух, носившийся над бездной, поскольку оно, впечатление, порой единственное, что придает мирозданию смысл.

Наш мозг напоминает грибницу или плесень. Пыль – основа планетарной конструкции. В начале была пыль. Потом на ней возникла плесень. Если вам приходилось отчищать от древней грязи-пыли выпуклую поверхность (например, настенный выключатель), вы могли заметить, что внизу отчистить ее легче, чем вверху, где частички слипаются плотнее из-за земного притяжения. Космологическая модель Сафронова (1969) описывает, как из пылевого звездного пояса образуется планетарная система. Сначала пыль слипается в кластеры, потом под действием гравитации зародыши планет начинают расти. На все это уходит сотня миллионов лет. Но согласно недавним данным планетарная система может образоваться на порядок быстрее. Правда, модель Сафронова такой ускоренный режим объяснить не может. Как могла бы выглядеть «щетка Создателя», под которой тают планетарные пылевые наслоения? Такого рода знание чаще всего добывается визионерством.

Но древнее искусство умозрения теперь вытеснено несметным количеством зрительной информации, заполонившей мир. Орбитальные телескопы, радиотелескопы, фото- и видеоловушки, работающие круглые сутки. Наверное, поэтому языку настоящего кино и фотографии присущ некий внутренний, плохо артикулируемый блейковский пафос пророчества или созерцания незримого.

Человек с фотоаппаратом – словно бы циклоп с летальным глазом-фоторужьем в поисках своего Одиссея. Притом что стремление к избытку зрения – к видимости невидимого – не только поэзия, но и уверенность в собственной профетичности, обретаемой после ослепления, – так Тиресий получил дар видения будущего и прошлого. Эта «слепота» в фотографии, мне кажется, как-то связана со словом, с темнотой внутри его. Кого мы хотим разглядеть по ту сторону объектива? Разве не самый странный и невидимый объект – самих себя.

Вспоминается странный случай. Однажды в Мазендеране (прибрежный Иран) я просидел перед норой дикобраза в реликтовом лесу третичного периода пять часов, играя с товарищем в шахматы. Иглы дикобраза – лучшие в мире поплавки. Паустовский владел двумя. И вот дикобраз прошмыгнул, и я стал носиться за фырчащим остистым чудом в надежде, что тот обронит иглу. Иглу я нашел у норы, когда вернулся доигрывать партию. Теперь в Яффе я иногда ловлю на этот поплавок кефаль.

Но это не все, о чем я хотел рассказать. С лосем, кабанами, шакалами, волками, камышовым котом я тоже встречался. Даже с тигром и со львом (из приличного далека – на окраинах еще не обнесенного постоянной оградой только что отстроенного zoo-сафари). Но ни одна из этих встреч не сравнится с той, что случилась во время подводной охоты в бухточках под Караул-Обой.

Часа два я плавал под скалами в маске и ластах в абсолютном одиночестве. Когда долго как зачарованный пялишься под воду, отвыкаешь не только от земного притяжения, но и от обитателей суши, от наземного мира как такового. В медитативном полузабытьи я проплывал над ультрамариновой бездной, над трещиной с таким крутым свалом глубины, что аж под ложечкой потянуло.

Как вдруг оттуда – из сумерек – показался укрупняющийся силуэт. Ну, думаю, ничего себе кефаль-пеленгас! И так ружьишко свое на резинке нацеливаю, чтобы встретить ужин во всеоружии. А тень все растет и блеснуть чешуей не думает. И уже различаю желтые полосы у хвостового плавника, и веера брюшного, грудного, как вдруг укрупняется рыбешка в сажень ростом и грозит кулаком: мол, не стреляй – и пускает серебряные пузыри. Я даже удивиться не успел, как очутился на макушке скалы, которую раньше очистил от крупных мидий, вместе с ластами, маской, ружьем. Ибо страшней человека рыбы нет.

Как нет ничего опасней собственного двойника.

В одном из стихотворений Чеслава Милоша 1945 года говорится, что если вас заботит, где находится ад, очень просто разрешить сомнения: выйдите за калитку и оглянитесь.

Идея о том, что жизнь потусторонняя, во всяком случае, Чистилище начинается уже здесь, чрезвычайно важна. Она не столько тренирует воображение (случай Босха, Гоголя), сколько подступает к человеку с кальвинистским требованием строгости: судить себя здесь и сейчас.

Эта ситуация сверхрефлексии играет на руку искусству, ибо человек, осознающий себя виновным, способен произвести куда больше смысла, чем человек недоумевающий и тем более самодовольный.

В римском амфитеатре в Ниме, в его галереях с неожиданными выходами на обрывистые трибуны оторопь берет не только из-за внезапной высоты, но и от акустического совершенства: слышно каждое слово каждого голоса, уловленного этим огромным каменным ухом.

Разумеется, арена напоминает о художественном пространстве «Божественной комедии» с ее специфической топологией, позволившей автору и Вергилию, замкнув траекторию путешествия по листу Мёбиуса, оказаться вверх головою там, где в начале они стояли головою вниз.

Сурик («сирикон», по-гречески) – сирийская краска; если сохранились открытые места ее разработки, то, должно быть, они очень красивы с птичьего полета: красные цирки-пятна – зрачки недр – посреди каменистой пустыни.

Еще вспомним алмазный карьер – кимберлитовую трубку «Мир» в Якутии: километровой ширины спираль, уходящую в преисподнюю, поскольку, чтобы вынуть грунт (смысл) с глубины, необходимо по краям этого метафизического и реального котлована оставлять широкие транспортные сходы (первый круг, второй), рукотворный дорожный серпантин.

Вероятно, Данте хорошо знал, как добывают руду открытым способом, как вгрызаются в недра кирками, как спускают и поднимают тачки.

Идея ада как карьера-котлована геометрически дополняет представление о метафизических концентрических сферах мироздания: что наверху, то и внизу.

Как еще может выглядеть переход?

Есть такие мосты, перейдя через которые люди исчезают. Из таких – один из самых прекрасных мостов в мире – Золотые Ворота в Сан-Франциско. На стыке прогретого мелководья и холодного океанского течения почти постоянно стоит температура точки росы, поэтому здесь часты туманы и облака, рождающиеся на свале глубин. Миллион тонн стали надо спасать от коррозии, и делается это… с помощью свинцового сурика. Круглый год три десятка маляров охаживают это красное чудо света, плывущее над облаками, соединяющее прошлое с будущим, реальность с метафизикой. Таинственности этому мосту прибавляет то, что здесь чаще всего в мире совершают самоубийства. Он весь обвешан табличками с телефонами службы психологической помощи, но тем не менее его тоннельные недра в ночное время часто принимают в себя смельчаков. Людские фигуры безымянно и незаметно исчезают в облаках и тумане, а полиция регулярно находит на стоянках близ моста брошенные арендованные автомобили. Но среди прыгнувших есть человек, который делал это дважды. Его имя Стивен Уайт. Он сам доплыл до берега, и его подобрал полицейский патруль. Второй раз он прыгнул, как только срослись кости и он окреп настолько, что сумел перебраться через перила. В дневнике Уайта и отыскалось важное наблюдение о мостах. Запись сообщала: «Мосты иногда растворяются на середине пролета в пространстве, дальше начинается полет во времени».

В «Лапшине», когда в кадре впервые появляется Русланова, с горящей берестой на полене, раздается удар колокола и над мизансценой проносятся вспугнутые звоном голуби. У Германа персонажи говорят почти одновременно, как у Муратовой, и это не диалоги, а тасуемые обрывки монологов, отчего кино Германа, благодаря предельной детализации и вызванной ею достоверности, роднится с литературой, с литературой хорошей, в которой постоянно что-то происходит: в словесности обязаны преобладать действие, драма или же она должна объяснять происхождение мысли. В отличие от кино. Изображение имеет больше прав на автономность: кадр можно выстроить так, что увлечет и разглядывание, – рассматривание же абзаца или периода способно заинтересовать не всякого. У Германа персонажи находятся в постоянной круговерти действия, как у Феллини, в круговерти перемещения, говорения – и та вспорхнувшая стайка голубей есть часть его искусной карусели, необходимое звено непрерывного ритмического действия. Стало быть, нет более нужного для литературы, изобразительности вообще режиссера.

Совершенно непонятно, как достигается эффект неслучайности всего, что происходит в кадре у Германа. Ну, голубей, заполнивших цезуру в трескучем диалоге персонажей, я как-то могу объяснить; могу объяснить движение камеры и отчетливую произвольность слогов кадра: взгляд в «Лапшине» и в половине «Хрусталева» – это взгляд мальчонки, подглядывающего за взрослыми. Случайность и откровенность – верные спутники такого взгляда, словно бы из-под стола: в «Лапшине» особенно заметна «низкорослость» объектива. Можно объяснить и истолковать то или это, можно представить, насколько титаническим был труд, положенный на то, чтобы снять улицы Москвы обледенелыми, не разъеденными до асфальта реагентами, а карамельно-глянцевыми от утоптанного и укатанного снега, с сугробами по взрослое плечо, мимо которых проносятся с заносом правительственные ЗИМы. Но вряд ли можно представить, что съемочная группа неделями ждала появления зимнего тумана на задернутом настом болотце, прежде чем снять сцену, где генерал вываливается из «воронка» и пробивает кулаком снег, чтобы сунуть голову в студеную водицу.

Плохой звук в «Хрусталеве» Герман считал браком, мне же показалось – более выразительный прием трудно было придумать. Я провел юность в пролетарском городке на 101-м километре, где молодежь, развлекаясь, сходилась стенка на стенку, а погибших товарищей укладывали на рельсы Казанской железной дороги – по железнодорожной насыпи, ориентируясь на круживших ворон, бродили группы родственников, собиравших останки. После рабочей смены кусты и подъезды нашего поселка наполнялись в стельку упившимися у винного магазина гегемонами, чьи жены смертельно враждовали друг с дружкой и вопили: «Я тя, лярва, посажу!» Так вот, самое главное в той массе было то, что она оставалась немой. Ничего членораздельного – бормотание, бубнение, жесты, мат. И то, что у Германа приходится напрягать без толку слух, мне казалось точным штрихом, это ввергало в оторопь предельной достоверностью.

Герман говорит нам о том, чего никто толком не понимал в начале новых времен: проблема России – уже не историческая, проблема России – антропологическая. Униженные, опущенные, уничтоженные человеческая плоть и душа, неразрешенные чеховские «Мужики», продолжающиеся «Окаянные дни», вырванное народное сердце – крестьянство, выхолощенная земля, переломанный человек с раздавленной мошонкой – вот наш материал, материал Германа, чье творчество, благодаря парадоксальному величию творца, питалось любовью: к людям его детства, к увеличительному фокусу, которым он сгущает время, насыщая его деталями, какой-нибудь отвинченной с железной кровати шишечкой.

Всегда вспоминаю его вот в каком контексте. Я давно заметил, что мошенники и власть (а мошенники всегда властвуют), когда обувают клиента, непременно подслащивают пилюлю. Вас остановили за превышение скорости? Ждите, что напоследок или в процессе обирания вам скажут что-то вроде: «Что ты хочешь, машина у тебя вон какая крутая». Или – после подставы на дороге: «Машина-то у тебя крепкая такая, а у меня – консерва». В этом – непреложный закон: важно задобрить жертву, чтобы она не слишком трепыхалась, суеты и крика меньше.

«На-ка, сахарок погрызи. Ничего, ничего: переживешь, переживешь», – так говорит охранник опущенному генералу медслужбы в «Хрусталеве» и кладет ему в рот кусочек рафинада, который генерал сплевывает.

И то правда: «Начальник, отпусти на волю». – «А на че те воля, Сеня?»

А еще Алексей Герман был убежден, что в России пропорция между добрыми-умными и плохими-глупыми всегда была более обнадеживающей, чем где-либо. Что ж? Художник обязан быть отчасти идеалистом, иначе он не сможет любить своих персонажей. А это необходимо, чтобы они вызывали у нас сострадание.

Вечная память. Еще поглядим.

Жизнь лучше помнит бедствия, чем счастье, ибо оно почти бесполезно для опыта выживания.

Запомнилось, как горел «Дягилев», был такой вертеп в саду «Эрмитаж», символ московского кутежа сытных лет. Из окон офиса радио «Свобода» интересно было наблюдать, как вертолет ювелирно сбрасывает воду на пожарище.

Еще помню адское дымное лето 2010 года; это была настоящая казнь, никто меня не убедит в обратном, – я это осознал, когда свернул от Новодевичьего на набережную Москвы-реки и не увидел противоположный берег.

Что еще?

Были наводнение и две бури. Во время первой я ехал в метро с «Первомайской» на «Профсоюзную» и все пропустил, зато, когда вышел на поверхность, сильно удивился побоищу: здоровенные тополя на Черемушкинской лежали вповалку, как после Мамая.

Но самое мрачное, что я видел в Москве на своем веку, – это то, как горел Манеж. Как только появились кадры в вечерних новостях, мы полетели по Тверской к «Националю».

Пламя рвалось до неба над журфаком и клубилось, освещало заревом Кремль.

Это было 14 марта 2004 года, день подсчета голосов после выборов. Ровно восемь лет спустя ровно там же это пожарище получило свою рифму.

В самом организме истории столько вопросов без ответов (хотя бы в пропасти между переживанием истории и ее осмыслением), что уже одно это формулирует свою особую «теорию Бога» – Бога, который не дает ответа. На наших глазах происходят события, причинно-следственные связи между которыми настолько неочевидны, что кажется, будто всем управляет «могущественный разум». Это похоже на посмертное существование. Вроде бы столько людей умерли, что молчание, повествующее о том, что происходит с сущностью человека после смерти, поражает воображение. И там и там мы имеем дело с огромным смыслом незнания, и оно, незнание, понемногу превращается в психоз, с которым справиться может только очередная эсхатология.

Одной из причин Иудейских восстаний стала перепись населения, проводившаяся Римом, поскольку Тора запрещала евреям исчисление живых людей.

С одной стороны, такая реакция казалась римлянам (да и нам сейчас кажется) иррациональной. Античный мир в принципе не очень-то понимал евреев. Но с другой, это требование вызывает уважение: Бог неизображаем, человек неисчислим, то есть жизнь обладает мистической невыразительностью, а муза ее, жизни, – «лица необщим выраженьем».

Восстание против казавшейся зловещей запретной процедуры переписи только на первый взгляд необъяснимо, этакая возмутительная прихоть странного племени, руководимого непонятным ревнивым Богом.

Но что такое Холокост? Сначала это именно перепись населения и следующая за ней послушная погрузка людей по спискам в вагоны, которые отправлялись в лагеря уничтожения.

Вероятно, Великое иудейское восстание – это труднообъяснимая профетическая реакция народа на грядущие катастрофические события, отстоявшие от тех времен на двадцать веков: подсчет скота ведется только тогда, когда его, скот, ведут на заклание.

К тому же обычно мало кто замечает, что мыслимый Творец и Творец существования различаются. Ибо первый – только причина, но не искупление.

«Есть Бог» и «Бога нет» – две дополняющие друг друга системы взглядов, то есть не только противоборствующие, но сотрудничающие.

«В начале был Отбор, и Отбор был у Дарвина» работает рука об руку с библейским: «В начале было Слово, и Слово было у Бога».

Сведенборг верил, что душа после смерти сама выбирает себе рай или ад, по склонности. В реальности это относится к религиям, к моделям человечности.

Если и есть что-то непреложное в метафизике, так это то, что Творение – сущность неполная, и человек есть деятельная функция, предназначение которой состоит в его, Творения, завершении.

«Бога нет» – ситуация более взрослая, чем «Бог есть», но в последней есть надежда, пусть простоватая, но ободряющая. Дети на даче остались одни, но вера в то, что родители непременно вернутся вечером, действительно помогает выжить и, следовательно, помочь Дарвину. Случается, они, родители, и правда возвращаются.

Сведенборг также утверждал, что восьмеричную систему счисления предложил ему Карл XII, который был убит в окопе на передовой – шальной пулей, на поверку оказавшейся пуговицей с мундира норвежского солдата.

В начале тридцатых Сталин выделил Крупской специальные часы посещения мавзолея. Она приходила туда, ей ставили стул у саркофага, и супруга убогого вождя то рыдала, то смеялась как сумасшедшая.

Образ Ленина стерт пропагандой лучше, чем это могло бы сделать самое глухое забвение. Одно дело дернуть историю за узду. Править историей – это другое.

Можно, например, думать, что мавзолей – это подземное хранилище особой грибницы, соединившей преисподнюю с реальностью.

И вот этот мавзолей, хрустальный гроб – и вдова с базедовыми глазами, похожая на муаровую рыбку-телескоп, сумасшедше хохочет у ног выпотрошенного и замаринованного в нефти царя.

Мертвечина, на век объявленная жизнью, – хуже этого придумать сложно. Причаститься пожалуйте в очереди на линейке, разжуйте коржик (о, просфорка моего детства), запейте томатным соком (розовая водица в граненом стакане и ложечка, зачерпнувшая соль земли русской).

В начале 1990-х в Сан-Франциско я устроился летом развозчиком пиццы. Мне надо было заработать денег на автомобиль, достаточно исправный, чтобы доехать до Луизианы.

В тот год Бразилия выиграла чемпионат мира, и мой первый день работы был полон гудящих автомобилей с высунувшимися до пояса девушками. Они были пьяны от счастья и размахивали желто-зелеными флагами.

Вряд ли какая-либо другая работа может сравниться с возможностью узнать город до самого его мозжечка, которую дает мозаика из коротких встреч с голодными людьми. Вы протягиваете им горячую пахучую коробку, а взамен они одаривают вас своим характером, какими-нибудь мизансценами в дверных проемах самых разных квартир, домов или обиталищ (пиццу, например, могли заказать бездомные – с телефона в ближайшем баре).

До сих пор помню десяток ярких, иногда полоумных, иногда даже опасных или восхитительных встреч. Однажды ночью мне довелось принести заказ слепому человеку, в его квартире был выключен свет, а когда он его включил, все стены оказались увешаны зеркалами.

Тогда я довольно быстро понял, какие именно клиенты дают больше всего чаевых.

Наименее доходны были заказы в особняки респектабельных районов, например на улице Саттер. На Калифорния-стрит был один роскошный дом, где взрослые всегда посылали расплатиться сына – рыжего быстрого мальчика лет семи. Он принимал от меня сдачу и, глянув в ладонь, ссыпал всю мелочь без остатка себе в карман, неизменно при этом воровато оглядываясь на вход в столовую, в которой, судя по голосам, находились его родители.

А самые большие чаевые я получил в адском месте на Буханнан, в муравейнике социального жилья времен освободительного правления Джона Кеннеди, куда полицейские боялись сунуться без шлемов и бронежилетов. Хозяин пиццерии, необъятный грек Дин, в очках, припорошенных мукой, снаряжая меня в жерло расовых проблем американского общества, всегда грустно качал головой и охал, будто это я его туда посылал, а не наоборот.

Итак, самые большие чаевые в моей жизни мне дал негр с проваленным сифилитическим носом, края которого были обмазаны синтомициновой эмульсией. Этот запах из забытого детства вызвал волнующий прилив смутных припоминаний, подкрепленный тем, что опустилось мне в ладонь.

Негр дал мне шесть долларов, всю сдачу с двадцатки за среднюю пепперони из Round Table Pizza на Ван-Нес-стрит.

Шесть восхитительных мятых баксов.

Это было целое сокровище. На них я мог пировать вечером у океана двумя бутылками «Гиннесса», упаковкой джерки из говядины и пачкой «сотого» «кента».

Тот несчастный негр наверняка давно уже прах. Я видел его всего несколько секунд своей жизни, но вспоминаю куда чаще, чем все премии, зарплаты и того мальчика с Калифорния-стрит.

К концу лета я решил, что теперь-то доеду до устья Миссисипи, и стал изучать объявления о продаже машин. Меня интересовало одно: «Скажите, – спрашивал я продавца стареньких „хонды“, „олдсмобиля“, „шевроле“ или „мазды“, – эта машина доедет до Нового Орлеана?»

Новый Орлеан, родина джаза и «Трамвая „Желание“», был пределом моих мечтаний о перемещении в пространстве. Наверное, не обошлось без Гекльберри Финна, стремившегося туда с Джимом на плоту по Миссисипи, но что меня удивило: все продавцы, не сморгнув и глазом и не ахнув, кивали: «Доедешь», – что говорило не столько об уловке, сколько об отношениях американцев с пространством. Для нации, которая заселила Дикий Запад, перемещаясь по смертоносным пустошам на телегах, семь верст – не крюк.

И я с замершим сердцем им верил и не верил, будто снова находил свидетелей неизъяснимого чуда, которое теперь непременно должен был опробовать на собственной шкуре.

С тех пор прошло двадцать лет, металл моей Chevy Nova не раз был переплавлен и, может быть, даже обрушился вместе с ракетой на военные бункеры в Ираке или плавает где-то в толще Мирового океана частицей корпуса или оружия подводного атомного крейсера. Двадцать лет вместили не одну эпоху – за это время много чего произошло, и уж не вспомнить, в какой последовательности: утонул, захлебнувшись временем, мой любимый город – главный ценитель креольской кухни и диксиленда; мировой порядок совершил множество мускульных усилий – рухнули одни тирании и окрепли другие, призрак Сталина обрел плоть и надвинулся на Европу. Расстояние в пять тысяч километров теперь не кажется мне одиссеей Орфея, но я всё сильней скучаю по возможности так же вдруг размахнуться, достать кошелек и, слегка приценившись, купить билет на еще не объезженный транспорт, чтобы под Led Zeppelin вытянуться всеми четырьмя колесами вдоль параллели или меридиана, пожирая зрачком холмы, лощины, крохотные городки, их рухлядь, вывески, соломенное чучело полицейского в машине напротив городского совета и пожарной части под одной крышей, останавливаясь на задичавших заправках, вдыхая полынный пыльный запах Невады и жидкое галлюциногенное солнце Аризоны, – чтобы наконец в свой обычно ненавистный, а сейчас печальный день рождения въехать в собственную мечту, небывальщину, перестать верить глазам и ушам, смятенным ревущими на улице тромбонами, свингующими кларнетами, барабаном, грохочущим на пузе блестящего, как антрацит, парня; крепко выпить и потом полночи переходить из бара в бар, встречая то там, то здесь уже знакомых уличных музыкантов, переменивших спортивные штаны и засаленные байковые рубахи на белоснежные сорочки и пиджачные тройки. А на следующий день еле-еле проснуться и долго завтракать на дебаркадере, пить кофе с «сотым» «Кентом» с двойным фильтром, один выдернуть зубами, щурясь на слепящую лоснящуюся муть большой реки, когда-то омывавшей ноги великой американской литературы – босые пятки Гека и Джима, – на плесе ее медлит черно-белый, хлопочущий плицами колесный пароходик. И понимать с неясной грустью, что на нем в океан безвременья уходит твое странное, как китайский фейерверк и полотна Левитана, время жизни.

Апшерон – пространство приморской свободы, иногда наступавшей дважды в год, и на осенние каникулы тоже – повторным, чуть приглушенным аккордом солнца, йодистого воздуха воли.

После перелета из тьмы и хлябей в свет из распахнутого люка самолета врывалось волнующее тепло, и запах нефти прикасался к щеке уже на трапе.

Затем через сады тянулся горьковато-сладкий дымок тлеющей листвы, землистый запах октября смешивался с ароматом того, что готовила бабушка на веранде к обеду.

Утром я выходил на крыльцо и жмурился от тихого света, просеянного сквозь плотную листву хурмы: просвеченная мякоть множественных солнц иной планеты гипнотизировала и – вот счастье: дотянуться, сорвать, надкусить, упиться терпкостью.

Пирамиды плодов граната на прилавках базара. Гранат – символ удачи и полноты жизни: горсть драгоценно-прозрачных зерен я подносил к глазам, чтобы вообразить себя обладателем клада, прежде чем отправить это рубиновое сокровище в рот.

Я родился в самом конце ноября, и мама рассказывала мне, что в ту пору было еще тепло, но буквально на следующий день пришло предвестие норда.

Первое дыхание зимних ветров за ночь чисто выметает город, не оставляя на тротуарах и проезжей части ни пылинки. Но прежде бури наступает передышка – апшеронская моряна: радостный теплый юго-западный ветер рассеивает облака, предвосхищая суровый северный борей, испытывающий летчиков своим коварством.

Норд, или хазри, – настойчивый холодный ветер, он затрудняет дыхание, ухудшает зрение. Капитаны в море под нордом ставят двух смотровых на пост. Шквалы достигают семидесяти узлов. Хазри захватывает широкую полосу побережья, накрывает Ширван и Куру. Ичери-шехер, Старый город, когда-то защищал жителей Баку от неприятеля, а сейчас защищает летом от зноя, зимою – от норда: здесь дома лепятся один к другому, улочки петлисты, и ветру в них не разгуляться.

Что помнят глаза осени? Они помнят, как море рождает солнце, как бухту рассекает лучистый клинок, как рассвет озаряет угол стены: камень отполирован в двух местах – на уровне опущенной детской руки и повыше – руки старческой. На панели проснувшаяся кошка прогибается струной трамплина от самых коготков. Из-за окна, забранного решеткой, раздается всхлипывание водопроводного крана, пение дверных петель.

И помнят глаза, как садится за Баилов мыс солнце. Как тень проливается по Большой Крепостной от Верхнего базара к Нижнему: от Юхары-базара, царства ювелиров, до ремесленнического Ашагы-базара. От Шемахинских ворот и от Сальянских – к резным камням дворца Ширваншахов; как проясняются, становятся мягкими очертания ослепших от солнца дворцовых строений: густые резные арабески, купольные бани, диван-сарай.

Искры памяти о Каспии тянутся пунктиром через жизнь. Иногда помогают выжить. Однажды я плыл гостем на яхте вдоль берега Калифорнии. Тогда у острова Святой Катарины мы попали в шторм. Хоть и был приторочен ремнями к койке, я проснулся оттого, что потолок и стены каюты стали то и дело меняться с полом местами. Пушечные удары волн гнули борт, толкая меня в плечо, и в иллюминатор, в котором уже светало, я видел бутылочного цвета толщу Тихого океана, вспыхивавшего белыми горами в вершке от моего виска; я слышал поскрипывание обшивки под натиском боковой качки.

Мне стало не по себе, но Каспий помог собраться и оставаться спокойным до конца путешествия, ибо друг отца – капитан сухогруза Черникин – однажды признался, что если бы он выбирал между предзимним Каспием и мысом Горн, то предпочел бы последний: «На Каспии особая, обрывистая волна, – она переламывает большие суда, как спички. Так происходит потому, что каспийские глубины невелики, и, разогнанная шквалом, волна слишком резко и круто растет – горб ее взмывает над тормозящимся трением дна основанием. В океане волны, может, и выше, но пологие. Длинный корабль вскарабкивается по ним без особого крена и, перевалив через незаметный горб, плавно спускается. При шторме на Каспии судно взмывает носом в воздух, что очень опасно».

Мысль о том, что родной Каспий бывает по осени суровей океана, примирила меня со штормом, словно срубленная мачта.

Карл Маркс считал, что для нормальной работы рынка необходимо равнодушное отношение людей к тому виду деятельности, которым они занимаются: «Но то, что у американцев есть результат развития равнодушного отношения к этой деятельности, у русских есть результат недоразвитости».

Вот по этой самой недоразвитости занесло меня однажды осенью в степную часть одного заповедника в Башкирии. Занимались мы там топосъемкой, пытались подтвердить существование якобы только что замеченных с воздуха после первого снега геоглифов в виде лося, лисы и куропатки – геометрических неровностей земной поверхности, составляющих пиктограммы, послания богам наподобие знаков пустыни Наска. Почему нельзя было дождаться лета? Почему я согласился в этом участвовать, заглянув как-то вечером в подвал одного из общежитий МФТИ, где находился клуб водных и спелеологических походов и где неделей раньше выступала «Гражданская оборона»? На этот раз я попал на агитационное чаепитие, проводимое двумя бородатыми старшекурами.

Только на вторые сутки, сойдя с поезда и болтаясь в кузове «летучки» с рюкзаками и газовыми баллонами, я окончательно осознал, что Кеша и Бурлак – безумцы. Ибо уже ездили на Полярный Урал искать космодром инопланетян, спасать группу Дятлова и так далее. Надо было, конечно, тут же спрыгнуть, но я приподнял брезентуху и ничего, кроме заснеженного горизонта и настигающих буранных сумерек, не увидел.

Ergo, если ночевать зимой в палатке в башкирской степи, слышно, как пересыпается с сухим шелестом снег и враскачку воет стремящийся за сотни километров отсюда ветер. К этому добавляется рокот ближайших низовых вихрей. Все это вместе заставляет поверить, что вы на борту корабля, идущего против волнового фронта. Сочетание обертонов опасности – ледяная пустыня есть вотчина смерти – и баюкающей умиротворенности набега морских волн создают гипнотический эффект.

В «Капитанской дочке» Пугачев появляется во время бурана: «Мутно небо, ночь мутна. / Мчатся бесы рой за роем…» К тому же без тулупа, в одном армяке. Как новорожденный бес: в рубашке. «Поклонник славы и свободы», автор «Капитанской дочки» помещает в Белогорскую крепость гарнизон инвалидов – намек на взятие Бастилии, поскольку 14 июля 1789 года комендант де Лоне, кроме маркиза Де Сада и других немногочисленных узников, пятнадцати пушек, трех десятков солдат-швейцарцев Салис-Самадского полка, имел в своем распоряжении восемьдесят солдат-инвалидов. Пограничные отряды в России обычно состояли из казаков, стрельцов, служивых людей вообще. Василий Осипович Ключевский высоко ценил «Капитанскую дочку», вроде бы написанную между делом, по мере работы над «Историей Пугачевского бунта», которая казалась великому историку «длинным объяснительным примечанием к роману».

Пугачев и Лжедмитрий обретают притягательность не столько из-за «революционности», обещания долгожданной свободы и справедливости», сколько по причине непроговариваемой связи с мессианским вызовом Христа. Спаситель тоже «революционер» и тоже ставит адептов перед дилеммой веры: принять Царя Иудейского, «поцеловать ручку», вернуть заячий тулуп или отречься из страха перед властью римлян, остаться верным присяге, данной государыне.

В «Борисе Годунове» царского самозванца ловят в корчме на границе с Литвой – то есть где-то под Вязьмой. Понятное дело, облавы там, в прикордонье, не редкость, но ведь тракт – не железная дорога, не аэропорт, да и сама граница тогда была слишком условной, чтобы опасаться дозоров в лесу.

Ненастье загнало беглеца в корчму? Что заставило самозванца направиться туда и быть уличенным, вместо того чтобы мчаться дальше продолжать свое дело? Сюжет? Слишком просто. Скорее, желание возвестить о себе у подножия Масличной горы, дать себя арестовать и подняться на Сион. Пугачева в клетке везли в Москву, чтобы четвертовать на Болотной площади, – и эта поездка не только входила в его планы, но, вероятно, являлась реальной целью; взятие крепостей, самосуд были делом побочным. Что уж точно не входило в планы Пугачева, так это реальное царствование, реальное управление государством.

Бурлак и Кеша в ту памятную осень, когда я лишь чудом не замерз насмерть сначала в палатке, потом у геологов в кунге, гоняя меня и еще двух таких же недотеп с теодолитами по степным увалам, подтвердили существование геоглифа лося. Через пару лет я встретил их в институтском буфете. Они пили пиво, от них пахло костром и бензином. Выпил с ними и я, и они мне в тетрадке тщательно, в масштабе, по клеткам вырисовали лису и куропатку, найденных тем летом.

Удивительно разные проблемы объединяют человечество. Эта разность может быть настолько ошеломительной, что спасает только антропология. Ибо только так становится понятно, как проблема из области гигиены может быть не только связана с теорией вычислений, но и решена с ее помощью.

Мало кто отдает себе отчет, что если расселить Индию, взяв за ориентир плотность населения России, получившаяся территория займет не просто всю сушу планеты, а прихватит еще как минимум Атлантику. Антропологи рассматривают Индию как непочатый океан для исследований, ибо из-за кастового устройства там продолжает существовать множество эндогамных обществ, обитающих в местностях, где ни разу не ступала нога человека, принадлежащего городской культуре. В то время как ВОЗ констатирует, что главная медицинская проблема Индии в том, что бóльшая часть ее населения не желает пользоваться сортирами. Всего же в мире больше миллиарда людей, которые ни разу не переступали порог места уединения в его цивилизованной форме.

Это одна проблема. Другую загвоздку цивилизации обозначил Роджер Пенроуз. Он давно указывает на острую проблему онлайн-проекции мира, в которой мы оказываемся зажаты: «Модные идеи, тренды становятся преувеличенными». Иными словами, накопление памяти цивилизации провоцирует амнезию. Причем забывание связано не столько с трудностями обработки потока информации, сколько с самой парадигмой поиска.

Очевидно: то, что невозможно найти, не существует. И онлайн-проекция мира – статистический ансамбль поисковых ссылок – меняется с каждым мгновением. Разумеется, возникают определенные пиковые области популярности, моды – тренды, как их называет Пенроуз, – которые буквально через месяц-другой сходят на нет. Горизонт мышления сужается из-за барьеров, возникающих на ровном месте. Этот вариант оперативного беспамятства со временем может стать или уже стал серьезной проблемой сознательной жизни.

Как можно решить эту «проблему вытеснения»? Хранить слепки онлайн-мира, сделанные в определенные отрезки времени? Сколько же нужно вычислительных мощностей, чтобы с помощью одного клика отмотать назад поисковую картину всего мира? Скорее всего, решение будет найдено в принципиально новых областях теории вычислений.

Таким образом, назрела новая драма человеческого развития: если раньше проблема времени состояла в основном в столкновениях «стрелы личного времени» и «стрелы времени исторического», то теперь появился новый игрок на сцене существования – стрела времени, задаваемая развитием онлайн-проекции мира.

Очевидно, задачи борьбы с антисанитарией и сопротивления новому беспамятству не могут быть решены по отдельности. И не столько потому, что интернет теперь все чаще отправляется в отхожее место вместе с человеком, сколько потому, что, по подсчетам той же ВОЗ, самый высокий индекс счастья не в Силиконовой долине, а в трущобах Мумбаи.

Один из самых пронзительных документальных текстов, которые мне доводилось читать, – это несколько писем, оставшихся вместе с полуистлевшими платьями в брюссельских кружевах на старой, постройки 1880-х годов, даче в Томилино.

Одичавший тенистый сад, тропинка к нужнику по прозвищу Иван Иваныч, сосны, березы, сирень, сливы, заросли ревеня, крыжовник, райские яблочки, веранда с певучими половицами, дом с призраками и печкой, за которой глаз да глаз, чтоб не задвинуть вьюшку.

В старинном шкафу действительно висели парадные женские платья времен Распутина, в советское время их надевали только для домашнего театра.

Дача когда-то принадлежала инженеру паровых котлов, обрусевшему в трех поколениях немцу. В резной шкатулке хранились фотографии его свадебного путешествия по Швейцарии – и с ними те самые письма весны–лета 1917 года: переписка дочери инженера, которой тогда было восемнадцать лет, с влюбленным в нее юношей.

В письмах ничего особенного вроде и не было, только каникулярное путешествие на поезде в деревню и потом за границу на воды, клятвы в вечной любви и планы в сентябре увидеться в Петербурге; пейзаж посланий – виды убранных полей со стогами, погрузка сена вилами на возы, полустанки с буфетами, сдержанные сетования на маменьку и т. д. Ординарные, в общем-то, письма, написанные некрупным мужским почерком.

Но главное – главное то, что в них не было ни слова о революции, никакого предчувствия провала эпохи.

Я вчитывался в эти письма много раз – в поисках хоть какого-то холодка Коцита, адски веявшего меж строк, – тщетно.

Такой штрих в портрете эпохи поэмы «Двенадцать» бьет навылет.

В начале 2000-х эта дача была продана, и на ее месте теперь стоит огромное шале за высоченным забором.

Пустыня может выглядеть и так.

Главная особенность пустыни – оглушительная, титанической величины тишина. Ночью к ней добавляются звезды. Ради этой сердцевины – ради тишины – стоит отстать и побыть подольше одному на дороге, по которой римские легионеры при осаде доставляли воду из ущелья Цеэлим к Масаде (хотя летом такое приключение небезопасно).

И вот вы выходите поверху в горловину ущелья, и перед вами с высоты открывается кристалл небесной лазури над зеркальным лезвием соленого жгучего штиля, наполнившего щель Афро-Аравийского разлома. Горный массив Иордании – высоченный береговой предел напротив – освещен закатом: теплое мечтательное золото далеких скал и глубина синевы – на видимые три десятка километров.

Пронзительное одиночество и раскат пустынных склонов под ногами хранят полное, налитое всклянь до макушки небес ни с чем не сравнимое молчание. Не шелохнется ничто: ни травинка, ни песчинка, ни ящерка, ни веточка зонтичной акации, стройной, как вскинувшая в танце руки Саломея (из древесины акации была сделана скиния Завета). Только слышно, как тлеет сигарета и, может, кусачая муха звякнет над ухом.

Молчащий неподвижный простор, тождественный самому себе в течение вечности, по-настоящему обретшей исток, сотворенной человеческим сознанием именно здесь – в этой смысловой точке географии цивилизации, производит гипнотическое впечатление. В этот гигантский хрусталик прозрачности незримого можно вглядываться часами. Ибо одно из самых изысканных удовольствий жизни – позабыть себя.

А ночью в ущелье – в завале валунов и обломков скал, некогда расколотых и зализанных селевыми потоками, с пробуравленными телесно изгибающимися желобами, с которых там и здесь сочится капельными струйками вода, – звезды густы настолько, что если протянешь руку, станет жутко от мысли, что свет их совокупный состоит из реальной плоти времени Творения – та звезда светит из глубины миллиарда лет пути, эта – из сотни миллионов, и обе, вероятно, уж более не существуют. В детстве к жути примешивалась бы мечтательность, но сейчас холодок струйкой пробегает по позвоночнику.

Мало кто сможет признаться, что не испытывает интереса к пейзажу как к источнику красоты. Но еще меньше тех, кто способен ответить на вопрос: какова природа удовольствия, получаемого от столь иррационального занятия, как созерцание ландшафта.

Ландшафт невозможно прочитать должным образом, не применяя естественно-научных инструментов. Это одна из самых интересных книг. К чтению нового ландшафта следует готовиться задолго, изучая весь ареал смыслов, в нем заложенных: культурно-исторических, геологических, географических. Только запасшись научной «партитурой», следует слушать симфонию ландшафта.

Почему ландшафт важнее, таинственнее государства? Почему одушевленному взгляду свойственно необъяснимое наслаждение пейзажем? Ведь наслаждение зрительного нерва созерцанием человеческого тела вполне объяснимо естественными причинами. В то время как в сверхъестественном для разума удовольствии от наблюдения ландшафта если что-то и понятно, так только то, что в действе этом кроется природа искусства, чей признак – бескорыстность, задача которой – взращивание строя души, развитие ее взаимностью.

И не кроется ли разгадка в способности пейзажа отразить лицо ли, душу, некое человеческое вещество? Возможно, тайна – в способности если не заглянуть в себя сквозь ландшафт, то хотя бы распознать свою надмирность. Не потому ли глаз охотно отыскивает в теле отшлифованного камня разводы, схожие с пейзажем, что камень, эхом вторящий свету ландшафта, – тектоническая линза, сфокусировавшая миллионы лет, дарующая взгляду открытие своей ему со-природности, – позволяет заглянуть и в прошлое и будущее: откуда вышли и чем станем… Что выделанная взглядом неорганика непостижимо раскрывает свету души?

Человек одухотворяет ландшафт. Научным разумом одухотворяется Вселенная.

Окончательно утверждается радикальная мысль, что абсолютно все образовательные программы должны начинаться с естественно-научных курсов. Без такой метаморфозы цивилизация вряд ли отыщет лучшее направление в духовном развитии. Сейчас Бога больше в науке, чем где бы то ни было. Чистота, незыблемость и парадоксальность логических конструкций, красота математики как искусства – все это объясняет человеку, ради чего он живет, успешнее, чем конфессиональные институты.

Любовь к Творцу нередко начинается с любви к неживому Творению, но едва ли не столь же часто на этом и заканчивается, так и не развившись до любви к Творению живому – человеку. Развить себя от неживого научного до живого и высшего и, став сильнее с приобретением того особенного смысла, с каким моллюск вглядывается в известняк, вернуться к человеку – вот важная задача.

Владимир Игоревич Арнольд растолковал важнейшую вещь: математика не является наукой о доказательствах; математика открыта и к категории доказательств не сводится.

Кажется, это – важнейший эпистемологический принцип, на основании которого следует мечтать о новой теории разума, принципиально обращенного не к истине, но к тайне.

Вслед за этим Арнольд цитирует формулировку Поля Дирака, «эстетического человека»: «Для построения новой теории следует отбросить все существующие физические представления, ибо они – псевдоним коллективного предрассудка. По-настоящему красивая математическая теория непременно найдет себе применение в объяснении мироздания».

Обращение к тайне, но не к истине ничуть не меньше новой теологии.

И об этом сегодня можно было бы думать весь день, если б взгляд не обнаружил, как облака, подгоняемые снизу толщей ветра, набирают высоту при смене погоды. В какой-то момент их белая равнина рвется по фронту через равные промежутки, и небо начинает напоминать песочное мелководье – с барханчиками, складками, наглаженными чересчур усердным штилем. Такая «стиральная доска» неудобна босым ногам, если долго-долго брести по краю моря и смотреть, как солнце садится и окрашивает горизонт, облака тревожным багрянцем наконец наступившей на Средиземноморье осени.

Брэдбери считал, что человечество много усилий потратило напрасно, – а лучше бы сосредоточилось на освоении космоса, заселении Луны, Марса. Это утверждение вздорно-утопическое, но на то и существуют утопии, чтобы вести к рубежам. Действительно, человечество, всерьез занятое колонизацией космоса, могло бы стать лучше. Хотя бы потому, что все, принципиально опрокидывающее любую эсхатологию, сейчас кажется сверхблагом.

Все-таки поразительно – за все время существования человечества столько народу поумирало, столько было на тот свет отправлено гонцов, а ни ответа, ни привета – хоть бы телеграммой кто обмолвился, как там. Личные кажимости – приватный неверифицируемый опыт – не в счет, я о весточке urbi et orbi.

Интересно думать, что после смерти личность оказывается привязана ко всему мирозданию, растворена во всем звездном пространстве, в пульсарах, черных дырах, звездном газе, неведомой темной материи, во всем гравитационном поле – то есть населяет Вселенную, как некогда населяла тело. Это довольно-таки привычная метафора, но если по-настоящему вдуматься, становится не по себе не только от масштаба. И с этой точки зрения, мне кажется, особенную важность приобретают фундаментальные науки – квантовая теория поля, астрофизика, физика твердого тела – все это, может статься, есть механика следующей ступени существования.

Тем более важно замечание того же Арнольда, что проблемы Гильберта пренебрежимо мало повлияли на развитие математики в XX веке – по сравнению с глобальной задачей, поставленной Анри Пуанкаре и до сих пор диктующей ученым: математика должна разработать вычислительный аппарат для развития квантовой и релятивистской физики (сейчас это главным образом теория струн, теория объединения фундаментальных взаимодействий).

К этому, очевидно, скоро добавится теория разума. Прежде считалось, что мир состоит из материи, а мозг нужен, чтобы понять, что такое вещество, неживое или живое. Это видение уже в арьергарде, и скоро каким-то образом придется соединять материю с сознанием, физику с теорией разума. И это только первые шаги, дальше будет еще немыслимей и интересней.

Что может быть менее наблюдаемо и в то же время наиболее влиятельно, чем сознание? Сознание похоже на темную материю: она так же ненаблюдаема, но в то же время развитие Вселенной в не малой степени подчинено ей.

В самом деле, разве не удивительно, что человек не способен наблюдать самого себя со стороны целиком, что мы сами для себя незримы?

Вот хорошая метафора. Самая древняя из найденных археологами скульптур (культура Ориньяк, 35–40 тыс. лет) – кусочек бивня мамонта весом чуть больше унции и высотой с вершок: Венера из пещеры Холе-Фельс. Это древнейшее применение тропа – гиперболы, употребляемой при изображении женского тела до сих пор (преимущественно примитивистском, в основном мужчинами и для мужчин). Но интереснее другое – почти полное отсутствие головы.

С одной стороны, это может объясняться строго рационально: тем, что лицо еще не приобрело какого-либо смыслового значения, не стало важным для естественного отбора. Однако в то же время голова – наиболее волнующая часть человеческого тела, которая нам самим не видна непосредственно. Мы можем изобразить руки, ноги, туловище и сделать их выразительными (например, ради похвальбы – и следовательно, преимущества), – но не лицо (зеркала появятся на несколько десятков тысячелетий позже, уже в домах, а не пещерах).

Можно предположить, перед нами автопортрет древнейшей художницы, заждавшейся у очага своего охотника на мамонтов. Она прислушивается к звездной темноте, нависшей над порогом пещеры, и о чем-то задумывается…

Если человек был создан Творцом, то, скорее всего, ради того, чтобы обратить Свой взор на Себя.

Четверть века назад во время зимней сессии мы ночами слушали «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера» – и я не уставал дивиться, насколько этот альбом ни на что не похож. Он поражал своей целостностью: я вспоминал его позже, когда изучал Малера, слушая Восьмую симфонию.

Убийца Леннона был его фаном с малых лет, но закончил тем, что застрелил своего кумира под окнами здания «Дакота» в Нью-Йорке, для чего пересек Тихий океан и континент. Его последнее место работы – офисное здание на Гавайях, он работал сторожем и в последний день подписался в ведомости: John Lennon.

В принципе – это обычная участь бога: оказаться разорванным на части своими прихожанами, часто ради пищи.

Йоко Оно поначалу шла той же стезей, что и убийца Леннона: дежурила под его окнами, прислала его жене вуду-посылку – в коробке из-под прокладок разбитую чашку, вымазанную алой краской; по-самурайски скупой намек на бесплодное лоно.

В таком же первобытном ключе расправилась с Ленноном – из-за нее, в сущности, углубился его разлад с Маккартни и начался распад The Beatles.

Первый альбом, записанный Ленноном с Йоко Оно, не содержал ничего, кроме шума и криков. Древние богини с vagina dentata могли бы позавидовать такому кровожадному началу.

Но все завершилось куда более счастливо. Родились и новые великие песни, и сын.

Почему же люди каждый день терзают своих кумиров и никак не могут ими насытиться? Не потому ли, что грубость любых чувств, обожания или ненависти, преобразует их, чувства, в адское пламя эгоцентризма; любовь хама иногда хуже презрения, ибо самоутверждается, унижая предмета обожания.

Йоко Оно до сих пор живет в славном месте над Strawberry Fields – над Земляничными полями в Центральном парке, где развеян прах Джона Леннона, на гранитном острове Манхэттен, который некогда населяли делавары, индейское племя, считавшее, что здесь, в устье Гудзона, много мест силы, достойных поклонения.

Если думать о России упорно, всесторонне, глубоко, то определенно угодишь в либералы, поскольку долгое думание приучает к милости, хотя бы из терпения.

А ежели о России думать поверхностно или совсем не думать, то попадешь во власть или в рабы. Ибо безмыслие лишает эмпатии и приучает к жестокости.

Вероятно, все дело в языке. Трудное чтение вызывает ненависть рабов и их хозяев к работе мысли, доказывающей их существу справедливость смысла. Стоящее усилий чтение воспринимается как вторжение – вот откуда ненависть.

Тирания расправляется с аристократией с помощью народа, из низменности превозносящего тирана над чем-то непонятным и свободолюбивым, и потому враждебным.

Вообще тирания – это что-то вроде массовой культуры, она удовлетворяет спрос на насилие, позволяет каждому побыть тираном, пусть и ценой жизни, «оно того стоит».

То есть народ – его образ, по крайней мере, – преобразуется растлением так, что он, народ или его образ, становится подсознанием тирана.

Подсознание всегда на долю шага опережает сознательную деятельность.

В этом губительность «темной стороны»: тиран есть дитя ненависти не столько к миру, сколько к самому себе, ибо он не только его часть, он его нерв.

Чем сильней ненависть, тем мускулистей и коварней реакция подсознания, воплощенного в народе: самый опасный и беспощадный враг разума – его собственное, пусть и кривое отражение.

В то время как ненависть аристократа беспомощна перед поражением соперника.

Во втором классе я читал, держа под партой, «Три билета до Эдвенчер». Однажды училка это заметила, выхватила у меня книжку и швырнула ее в угол. Обложка была мягкая и следы этой травмы на ней сохранились. На меня эта выходка не произвела впечатления, потому что очень хотелось дочитать, и я все еще оставался на пути в Эдвенчер. Редко когда в жизни я вожделел книжку так, как тогда – до конца урока, глядя на нее, лежавшую в углу класса под доской. Мне вообще кажется, что книга часто единственный способ выжить.

А когда мне было двадцать восемь, я целое лето таскал с собой в рюкзаке какой-нибудь том из «Александрийского квартета» и непременно не закрывал при выходе из метро – как заклинание от ментов: книга в руках действовала на них как сигнал, что взять с меня нечего – ни в прямом, ни в переносном смысле.

Таковы первые впечатления о Дарреллах – очень разные, но обоих я читал с жадностью и благодарностью.

В не малой степени именно благодаря им обоим третий день заглядываюсь, как по берегам Яркона в изумрудном разнотравье, становящемся все выше, гуще и пахучей, пасутся группы белоснежных египетских цапель.

Словно по мелководью, они чинно ходят в траве, иногда подавая вперед маленькую голову с ярким желтым клювом.

Не очень ясно, на что птицы охотятся в сухих лугах: ни разу не видел, чтобы они что-то склевывали. Но главное – непонятно, почему цапли так завораживают: белоснежные фигурки в море свежей зелени.

И вдруг вспомнил, что это – точное совпадение: мальчик Ким – герой одноименного романа Редьярда Киплинга – грезил именно таким сочетанием цветов: фигурой белого вола, погруженного в сочное поле пастбища.

Вместе с наставником, буддийским монахом, стариком, в конце жизни искавшим в Индии некую священную реку, чтобы на берегах ее избавиться от колеса перерождений, Ким живет на дороге, на пути к снежным вершинам Гималаев.

Для ирландско-индийского ребенка это было видением рая, пророчеством рано умершего отца, синонимом освобождения от тоски одиночества и беспомощности: «Твой поиск окончится, когда ты отыщешь на своем пути белого вола в изумрудном поле».

Сейчас луговины под эвкалиптами привлекаютне только цапель и гусей, но и рвущихся с поводка собак – не то пахучей разновидностью шалфея, не то пробившимся иссопом. Растение это наиболее известно западной цивилизации по пятидесятому псалму: «Окропи меня иссопом и очищусь…»; на Востоке это затр, чудесная пряность. Бедуины в освеженной дождями пустыне собирают ростки затра семьями – фигуры женщин и детей в пестрых одеждах в такие дни рассыпаны по склонам холмов Иудейской пустыни.

У логики со злом сложные отношения. Либо ее у зла нет, либо она исчезает со временем. Ибо зло – это слуга небытия, и сама его природа не допускает зло в будущее. Для него это все равно как для рыбы выйти на сушу.

В этой принципиальной отделенности зла от будущего, от жизни, и кроется зерно различия, благодаря которому мы ощущаем зло как потустороннюю субстанцию.

Добро никогда прочно не закреплялось за некими сверхъестественными силами. Можно сказать, добро – земного, домашнего, что ли, происхождения, в то время как зло относится преимущественно к чему-то стороннему, «инопланетному».

У Кафки зло, хоть и воплощается в человеческом материале, непременно безлично до такой степени, что психика начинает рассматривать сумму действий обыкновенных людей, населяющих его романы, как нечто потустороннее.

Ни Эйхман, ни персонал Освенцима не считали себя посланцами злых сил. Однако они есть воплощенная безличность, «обыкновенные», «подневольные» люди, «винтики системы».

Вот почему, если зло решило воплотиться, оно предпочтет среднего человека, а не, скажем, опереточного злодея. Средний человек поможет злу до поры до времени слиться с ним как с фоном и набраться сил, чтобы проникнуть потом в умы и души. А вера в собственную правоту и благонамеренность позволит злу стать по-настоящему большим.

Но безличное может восторжествовать только в собственном космосе. Так что, в сущности, частные люди могут быть спокойны: необщее выражение лица – крепость. Но есть проблема: если крепость не сдается, зло пытается ее уничтожить.

Плохая новость в том, что та самая «слабая» логика зла может попробовать это сделать с помощью уничтожения всей цивилизации.

Однако деньги лучше многого в этом мире отличают добро от зла. Поскольку большие деньги так устроены, что чаще всего на них покупают будущее, которое как раз и маркирует благонамеренность обеих сторон сделки («агентов транзакции»).

Я не знаю долгосрочных вкладов, помещенных на службу зла.

Денежные потоки подобны подсвеченной изотопами крови – выявляют участки омертвения во время стресс-теста общественного организма.

Зло может маскироваться как угодно, но у него есть четкий, надежный признак: зло не обращено в будущее, потому что его цель – небытие.

В финале «Сладкой жизни» герой натыкается на берегу на какое-то морское существо, выброшенное штормом, и камера долго показывает его, существа, огромный глаз.

Очень внимательный, бесстрастный, пристальный – предельно человеческий и в то же время предельно иной.

Кому именно из тварей этот глаз принадлежит – в фильме не становится понятно, но этот взгляд я лично помню полжизни.

Сейчас мне кажется, что этот крупный план – метафора не столько «всевидящего ока», сколько камеры, чья задача – преломлять реальность, переводить ее в состояние сознания, в смысл.

Это как раз то, что описывается формулой «Бог видит нашими глазами»: могучая невыразимая сущность, абсолютно чуждая сущности человеческой, реализуется только через робкий, одинокий, страдающий взгляд.

При этом очевидно, что для Феллини важно было оставить тайну принадлежности этого глаза нераскрытой, чтобы зритель навсегда запомнил эту странную, волнующую загадочность.

У Моби Дика мог быть такой взгляд.

В Гемаре сформулировано, что главным признаком человечности живого существа являются глаза: о существе самого необычного облика, если у него глаза человека, следует судить как о человеке и поступать с ним как с человеком, будь это любой обрубок.

У животных нередко бывает понимающий взгляд – у собак, например, у дельфинов, обезьян, лемуров.

Но самый человеческий (и в то же время пугающе чуждый человеку) глаз – у гигантского кальмара.

Ученые считают осьминогов и кальмаров высокоразвитыми существами с недюжинным интеллектом.

Недаром «Сладкая жизнь» смотрит на нас, скорее всего, через глаз кальмара.

«Не выходи из комнаты, не совершай ошибку», – написал Бродский в год моего рождения и настаивал, что следует забаррикадироваться от мира, идеологии, напастей.

Спрашивается, чего ради?

Ради смысла, конечно.

Цивилизация зародилась в тот момент, когда человек обрел досуг, превратившись из охотника-собирателя в земледельца. Главным приобретением в результате такой метаморфозы стала совсем не прибавка в пропитании. Напротив, человечество оголодало, став оседлым, пища стала скудней и однообразней, благополучие и жизнь теперь зависели от милости провидения – количества осадков, благорасположенности соседей.

Но избыток личного времени в период между жатвой и посевными стал тем черноземом, на котором взошло воображение и способы его кодификации.

Другими словами, более точными (и печальными), это объясняет Кафка: «Нет нужды выходить из дому. Оставайся за своим столом и прислушивайся. Даже не прислушивайся. Жди. Даже не жди. Будь неподвижен и одинок. И мир разоблачит себя перед тобой. Он не сможет поступить иначе»[12].

Корневая причина нынешних кризисов берет начало в антропологии. И только потом подключаются следующие уровни – геополитика, религия, но в первую очередь экономика.

А когда об экономике той или иной страны начинают судить не с помощью количественных шкал, но по индексу сложности технологических возможностей, становится очевидно, что зерно кризиса – во внезапно возникшей непреодолимой разности между качественными особенностями нейронных систем, населяющих планету.

Это новая реальность, как бы кто ни восклицал: мол, что проблема образованный vs необразованный класс существовала всегда. Ибо развитие мира – в умножении его смыслов. Проблема отставания, конечно, не новость, но никогда еще эволюция не теряла из виду биологический вид.

В пределах двух поколений (точка на дарвиновской оси) скачкообразно возникла новая формация существ, взявшая себе в союзники новый способ организации связей.

С точки зрения естественного отбора, это все равно как вдруг, в одночасье, у всех слепых протолягушек немедленно появился новый орган – глаз. И теперь земноводные способны ловить любую движущуюся пищу, а не только, как раньше, красться на ощупь, в надежде наткнуться на съедобное.

Почему это произошло? Скорее всего, общий рост нейронных связей достиг принципиального уровня, на котором процессы становятся нелинейными. То есть культурно-технологически образованный мир для необразованной части сейчас исчезает из виду даже как горизонт.

И пусть эти сдвиги в извечной пропорции – обычных особей к авангарду – составляют лишь сотые доли, в пересчете на население это сотни миллионов людей (скажем, Россия, Сирия, Европа – вместе взятые).

Политически это выражается в том, что только средние люди, страдающие синдромом «завистливой нереализованности» (неудачники, конечно, обнуляют фортуну), способны на фрондирующую активность, направленную на разрушение новых связей и многообразия мира.

Расстояние между миропониманиями жителей в одном и том же европейском городе теперь сравнимо с удаленностью карго-культа от реальности. «Троечники» найдутся в каждом квартале, дворе и даже в некоторых семьях.

Но проблема не только в том, что «троечники» всегда поколачивают и мучают «отличников», не только в агрессивности посредственностей и дикарей.

Суть катастрофы в том, что расстояние между «отличниками» и «троечниками» теперь таково, что позволяет двум этим классам совершать обесчеловечивание друг друга.

У «отличников», правда, это выходит менее кровожадно.

Добавьте к обесчеловечиванию демографическую апоплексию и преодолимость границ – и «воинства света и тьмы» немедленно обретают рассеянный фронт (гибридный, как теперь выражаются) открытой вражды.

Несомненно, культуре политкорректности полагается восстать против таких речей, но наше дело и так рисковое.

Для преодоления этого антропологического кризиса прикладывают нешуточные усилия, поскольку он сокрушает моральную матрицу с такой амплитудой, что добро одних становится злом других. Как минимум это обрекает обе стороны на поражение.

Этот провал на шкале IQ становится главной проблемой существования человечества. Постепенно страны и народы превратятся в производственные классы, и каждый новый глобальный технологический прорыв будет ставить под угрозу существование не отдельного класса (как случилось с крестьянством), а целых государств и национальных образований. Обширнейшие территории и без войны станут пустошами. А где пустошь, там и мрак: и добро назовется злом и зло – добром.

Объединяясь, мир проходит через опасную фазу смешивания разнородных враждующих сред – это всегда самый опасный момент для системы, стремящейся к равновесности, бороться против этого почти невозможно. И не только потому, что тяга к образованию всегда была слабым местом любого организма, даже самого сложного. Никаким образованием не удастся предотвратить момент, когда роботизированные производства обрекут массы на обездоленную жизнь.

На закате исчезают тени, контуры предметов смягчаются: контраст выравнивается.

Пейзажные фотографы снимают ландшафт в эти несколько минут, когда солнце еще не взошло или уже зашло, но освещения достаточно.

Закат – время молитвы: в иудаизме многие действия привязаны к астрономическим событиям заката, восхода, полнолуния, новолуния.

Когда евреи были изгнаны в Вавилон, для того чтобы они могли правильно молиться, оставшиеся в Израиле общины зажигали костры на сигнальных горах в момент появления звезды над Иерусалимом. И сигнал этот передавался в Месопотамию со скоростью, в десятки раз превышающей скорость крылатой ракеты.

Однажды я оказался на вершине такой сигнальной горы в Самарии – в сгущающейся сини сумерек я видел, как проступают одна за другой звезды.

Я принял их за костры на вершинах, переменивших пунктиры созвездий на размытые дымкой дали.

Почему Вселенная в прошлом имела такую низкую энтропию, в результате приведшую к различию между прошлым и будущим и второму закону термодинамики?

Что, если прошлое не является единственно возможным?

Скажем, мы смотрим на археологический сайт и на основе научных данных и искусства интерпретации понимаем в общих чертах, что здесь и когда примерно происходило.

Если повезет, сможем узнать какие-либо частности.

Например, найдем кость с застрявшим в ней наконечником. Или глиняную пломбу, которую ставили на сосуды с зерном, а в глине – застрявшие ворсинки – и сможем понять, что пломба и, значит, сосуд прибыли издалека, потому что до сих пор здесь находили веревки только из жил животных.

Так мы узнаем о том, что когда-то существовал торговый путь, связывавший несколько областей ойкумены.

Тогда мы сможем вдоль этого пути вести дальнейшие поиски.

А если найдем в кладке руин оливковую косточку (а что еще на Ближнем Востоке брали с собой перекусить строители, кроме оливок, лепешки и фиников?), то с помощью радиоуглеродного анализа сможем почти точно установить время строительства.

Но никогда не узнаем всего.

Любое исследование истории ограничено, сколь бы продвинутым оно ни казалось.

Грамматика истории урезает ее, истории, смысл, но, случается, смысл этот и продвигает.

Так речь становится ускорителем мысли.

Хорошее историческое исследование всегда отчасти поэзия.

Мы смотрим на раскопки, и перед нами расширяется ограненная проделанной работой извлечения смысла тайна: мы понимаем, что перед нами не сознаваемое незнание случившегося, а множество вероятных событий, ограниченных достоверностью добытого нами знания.

История – прошлое как таковое, и в первую очередь археологическое – может представлять собой послание в будущее.

Возьмем, например, археологическую картину Эрец Исраэль, период бронзового века. И из этого объемного полотна дедукции и открытий почти ничего не понятно. От кого защищались жители Голан, выстраивая десятиметровой толщины укрепления? Ведь первые стенобитные орудия появятся только через тысячелетие. Что можно сказать по множеству камней для пращи, найденных по обе стороны от укреплений?

Почему археология не может дать нам подсказку не о том, что происходило в прошлом, а о том, что произойдет в будущем?

А что, если мы иногда натыкаемся на руины будущего, как это часто случается в культурных слоях, состоящих из слов.

Скажем, притом что настоящее – неисчислимо, а будущее неизвестно, события 1917 года – это не зияние неполноты знания, но целый ряд исторических вселенных.

За пять лет до этого распутья Александр Блок записал в дневнике по поводу гибели «Титаника»: «Есть еще Океан».

Мне кажется, поэма «Двенадцать» – парафраз этого дневникового признания. В «Двенадцати», в сущности, хаос («океан», стихия первобытности) поглощает Россию, отбрасывает в архаичное безвременье, устанавливая главенство силы над смыслом. Именно поэтому этот блоковский идол – Океан – венчает Христа розами, а не терновым венцом, превращая его таким образом в дьявола.

Есть такой сюжет в агиографии: один отшельник стремился обрести святость, но боялся, что на самом деле он желает не святости, а уважения и почета, чтобы к нему всё чаще приходили за исцелениями и напутствиями. То есть что его подлинное «Я» стремится к власти, а не к растворению в сущем ради оплодотворения мира. И чтобы проверить себя, святой этот взмолился Христу, дабы Тот разрешил его сомнения.

Христос явился отшельнику в его пещере.

Святой преклонил перед Ним колени, но заметил, что на голове Христа – не терновый венец, а венец из стеблей роз.

Отшельник тут же встал и замахнулся посохом на дьявола, который поспешил убраться.

В следующую ночь едва живой от горя отшельник забылся сном и вдруг увидел на краю своей каменной лежанки человека.

Он тихо плакал.

Из сложенных его рук, из отверстий стигматов росло дерево.

Оно поднималось к потолку пещеры и открывало в своей кроне лазурную бездну.

Отшельник понял, что дерево это – крест, а перед ним Христос.

И больше никогда не спрашивал себя: чего он подлинно желает – небес или каменной пустыни.

Во Вселенной три четверти наблюдаемой материи – это водород, а другая четверть – гелий. Остальная таблица Менделеева не считается, меньше стотысячной доли процента. Что касается биомассы – это вообще не наблюдаемая часть, горстка атомов даже не в Сахаре, а в Галактике. Если судить по этой пропорции, жизнь во Вселенной, с одной стороны, событие чрезвычайное. Но почему бы не найтись в такой прорве всего лишь щепотке сумасшедших молекул?

В 1923 году моя прабабка Генриетта вторым браком вышла замуж за комиссара 11-й армии.

Однажды он, комиссар, телеграфом велел ей продать все имущество и срочно выехать во Владикавказ, куда он получил новое назначение.

Продала. Сидит на вокзале на тюках с младенцем, моей бабушкой.

Как-то так вышло, что Генриетта обронила узелок со всеми вырученными деньгами, завязанными в носовой платок.

Лежат деньги под ногами народных толп.

Мимо идет торговка с корзиной пирожков.

Прабабка Генриетта, вдруг замечая платочек, окликает:

– Мадам, это вы потеряли?

– Я, спасибо, – мгновенно отозвалась женщина, подняла деньги и пошла себе дальше.

«Рассеянность – бич нашей семьи», – часто говорила мне в детстве бабушка. «Впрочем, склероз лучше, чем маразм. При склерозе ты забываешь, что у тебя маразм», – стала добавлять она в старости.

11-я армия освободила Баку от английских войск под командованием однокашника Киплинга – генерала Денстервиля. Отчим бабушки, старый большевик, рано понял, чем закончится его эпоха, поэтому пережил Кобу.

Если вы вообразите себя Декартом, у вас будет не меньше прав оказаться Декартом, чем у самого Декарта имелось на то, чтобы быть самим собой. Ибо ни вы, ни Декарт не обладаете «самим собой». Собственно, только благодаря этой божественной иллюзии (обладания «собой») и существуют феномены человека, литературы и других дополнительных совокупностей пространства и времени. Ибо момент переживания, приращения опыта в них абсолютно достоверен. Но в то же время столь же иллюзорен. Как и реальность, которая чуть больше, чем горстка непокорных молекул.

Внезапные воспоминания со временем все больше напоминают откровения. Иногда кажется, что где-то, в какой-то своей особой ипостаси сознание хранит каждое мгновение жизни, включая, вероятно, и неведомое будущее, иногда западающее в прошлое (дежавю – самое простое из этого «западания»). Стало быть, забвение – в самом деле исток. А прошлое вероятностно и скорее сфера, а не лестница.

Есть моменты в жизни, когда умение забывать становится искусством.

Зависть – мощнейший источник зла, чуть ли не основной. Из этого следует, что человек как вид должен измениться настолько, чтобы любое неравенство – нет, не исчезло, но оказалось бессмысленным.

XX век показал, что эту проблему нельзя решать изменением государственного строя или идеологии. «Сердца мужиков из грязи» – это понял еще автор «Жакерии», задолго до того, как были написаны «Бесы», созданы образы вроде Смердякова или такие тексты, как «Котлован» Андрея Платонова и «Конармия» Исаака Бабеля.

Следовательно, XXI век должен вбить осиновый кол в могилу XX, а государством должен стать человек.

Как повернуть дело так, чтобы неравенство обесценилось? Достаточно ли того, чтобы сообщества с горизонтальной иерархией стали устойчивее и выигрышнее, чем сообщества кастовые?

Для начала следует признать, что отталкивание и обесчеловечивание лежат в основе любого самого образованного и культурного упорядочения социальных напряжений.

Множественность укрепляющихся неформальных институтов должна противостоять насилию принципа иерархий, согласно которому все непонятное объявляется несуществующим.

Но для этого прежде всего следует переосмыслить понятие выигрыша.

Выигрыш должен стать другим: так когда-то храмовая жертва преобразовалась в молитву. Психологически умерщвление животного для искупления греха чрезвычайно эффективно. Ритуально-магическая замена себя животным, которое погибает словно бы вместо подателя жертвы, – средство куда более надежное, чем поиск слов для осознания вины. Зато когда не остается ничего, кроме молитвы, это обращает личность от инстинкта, рефлекса, табу к жизни сознания.

Таким образом, для того, чтобы каждый человек стал государством (автономным субъектом анархической сети), выигрыш должен эволюционировать от материи к смыслу.

В XXI веке именно это и начало происходить: постепенно смысл – грубо говоря, степень сложности культурной полифонии общества, состоящей в умножении точек диалога, связей, детализации образа мышления, становится главным товаром новой экономики человечества, нацеленной на его объединение. Ибо таково условие его, человечества, выживания на планете.

В корпусе библейских текстов упоминание сурьмы – не самое раннее, но более других подталкивает к осмыслению феномена косметики. О сурьме говорится в одной из книг Еноха, в рассказе о происхождении странных существ – рефаимов, гигантов, напоминающих древнегреческих титанов. В Иерусалиме есть улица в одноименной местности – Эмек Рефаим: Долина великанов, Долина духов.

Рефаимы были рождены земными женщинами от ангелов. Произошло это на горе Хермон – наиболее недооцененной в своем символическом значении географической точке Эрец Исраэль. Сейчас Хермон в основном заселен друзами, часть его находится в Сирии, на южной его вершине расположена военная база. Поговаривают, это самый суровый форпост ЦАХАЛа, потому что здесь всегда холодно. Зимой народ сюда рвется покататься на санках и лыжах. А когда-то в жительниц местных деревень влюбились ангелы, да настолько, что возжелали их.

Рожденные ими рефаимы научили людей магии и другим разным хитростям, позволяющим бороться с предопределенностью, с судьбой. Они же, библейские гиганты, научили женщин пользоваться сурьмой, то есть именно рефаимов считают ответственными за такое грандиозное событие в истории человечества, как изобретение – заметьте, не огня для приготовления пищи, не моральных законов, не способа обработки металлов, – косметики.

Название Хермон содержит важный семитский корень, соотносящийся с понятием запретного и в то же время священного: «херем», «харам». Собственно, именно от этого корня, вероятно, происходит слово «храм» (Фасмер сообщает о гипотезе хеттского происхождения «храма»).

Итак, на горе Храм женщины научились обводить глаза полоской сурьмы. Очевидно, все косметические средства так или иначе призваны делать женщин более желанными. На мой вкус, особенно привлекательные актрисы пользовались сурьмой, то есть ее наследницей – тушью: Моника Витти, Орнелла Мути, Грета Гарбо. Сурьма творит чудеса, причем самые настоящие.

Но какова роль сурьмы в естественном отборе? Каждое косметическое средство связано с выражением влекущего возбуждения. Пудра, помада, белладонна – использование всего этого можно объяснить.

Что с мужчиной делает сурьма? Глаза, внимающие ему, становятся больше, темнее, подчеркивается пристальность взгляда. «И золотистая бровь, как закат на карнизе дома, / поднимается вверх, и темнеют глаза подруги».

Во время близости расширяются зрачки, взгляд становится принимающим, допускающим дальнейшее. Косметика, ритуализированная культурой, бросает мужчине вызов.

Но что-то мне подсказывает, что этим дело не исчерпывается.

Есть нечто магически иррациональное во взгляде, обрамленном черной линзой сурьмы. На Востоке голубой глаз – символ чужого, сглаза. Чем темнее взгляд, тем он более родной, близкий и даже, может быть, влекущий. Светлоглазые женщины, кажется, совсем не пользуются сурьмой. Во всяком случае, она не является чем-то обязательным в их арсенале.

Но мы же не сплошь восточные мужчины, да?

Еще книга Еноха сообщает, что рефаимы всерьез расстроили библейских мужиков своими магическими навыками. И тогда взмолились мужи Богу: «Забери Ты их отсюда». И наслал Бог потоп на Землю. Гиганты утонули, а когда вода сошла, из их трупов, как из ульев, вылетели бесы.

Но где-то в мидрашах я встречал версию, что Ной, спасшийся от потопа, был гигантом, рефаимом. Наверное, поэтому действие сурьмы остается в силе.

И до сих пор на Востоке случается встретить торговцев особой, заговоренной сурьмой, способной преломить и сфокусировать действие взгляда наподобие гиперболоида.

Что ж? Одна из главных проблем современной науки – сбор принципиально новых данных о Вселенной, в том числе и о таких необычных явлениях, как магия. Почти полвека царит убежденность, что поиски новых областей сбора завершились и теперь следует только изобрести объяснения, теории, которые лишат результаты наблюдений противоречий. И это ужасная ошибка.

В реальности следует искать то, что раньше никогда не приходило в голову измерить. Как когда-то Майкельсону пришла идея измерить скорость распространения информации и обнаружить, что она не зависит от системы отсчета.

Тот, кто найдет абсолютно новую область измерений, получит шанс совершить мощнейший прорыв в науке.

И похоже, этот новый тип данных следует искать не во Вселенной, а там, где никто пока никогда не искал, – в человеке.

Фазиль Искандер – любимый, великий писатель, мимо дома которого я никогда не проходил без мысли о том, что он в нем живет. Его многие метафоры (например, «вода – свет земли») сравнимы только с метафорами Юрия Олеши. К тому же Искандер – единственный русский писатель конца XX века, один из рассказов которого я знаю наизусть целиком («Рассказ о море»), – а разве это не примечательное, пусть и незначительное, свидетельство того, что его тексты живут, развиваются и канонизируются?

Стоит присмотреться к списку великих писателей, публиковавших наряду с прозой стихи. Этот список короток, но значителен: Бунин, Пастернак, Набоков, Шаламов, Искандер. Их соседство на одной нотной линейке говорит о многом: цвета радуги раскрываются в гармонической целокупности. Искандер в этом ряду на равных не только потому, что его проза поразительна. Потребность писать стихи есть свидетельство как минимум таланта некой особой мощности и качества, особой силы и умения сердечной мышцы словесного организма, который собою являет писатель.

Величина писателя соотносится с той пропорцией, в какой находятся его личность и его тексты. Чем меньше в ней занимает личность, тем сильней впечатываются в мироздание слова, строчки, абзацы, тем ярче просвечивает свет смысла. Словесный организм (писатель) в идеале должен напоминать тело медузы, на девяносто девять процентов состоящее из воды. Вероятно, уход Толстого из Ясной Поляны можно объяснить яростной попыткой устранить в этом противостоянии с текстом последнюю толику своей человеческой ипостаси, отдать себя тексту до последней капли. Вот почему смерть писателя не страшна.

Искандер – единственный писатель на моем веку, заставлявший за сто страниц несколько раз и смеяться, и грустить, и даже плакать. Я описываю эмоции читателя: эмоция – необходимый элемент мира смыслов, порождаемого текстом, потому что литература зиждется на вере в слова. Только так появляется эмпатия – залог действительности мира произведения. Только в доверительных отношениях способно родиться интимное действо плача и не менее интимное, потому что бесстыдное, – смеха.

Нет большего счастья для писателя – забыться и читать. Писатели берутся за перо, когда совсем нечего читать, и Искандеру я обязан многими восхитительными сутками удовольствия высочайшей пробы.

По большому счету мне не нужно снова ехать в Абхазию, она навсегда со мной, мне привил ее Искандер; и, вероятно, в виде текста «Сандро из Чегема» она более реальна, чем ее географический прообраз. Чегем – особая вселенная фолкнеровского типа, Йокнапатофа: торжество литературного демиурга. Со мной навсегда и Чик, гуляющий с удочкой и корзинкой по обрыву горной речки, высматривающий форель, – и не только потому, что сам я со спиннингом когда-то высматривал в бинокль с высокого крымского берега пеленгаса.

Творческие способности – это всего лишь умение точно выражать то, что чувствуешь. Поэтому настоящие художники не могут работать, если перестают чувствовать, – просто потому, что не желают порождать ложь. Бесчувствие никогда не остановит того, кто не обладает таинственной, искрящей связью между реальностью и сознанием. Чтобы уметь менять и творить реальность, надо иметь как минимум тайную точку опоры, в которой сознание и реальность тождественны и сообщаются друг с другом свободно. Другое следствие этого тезиса – постоянная работа тех, у кого есть эта заветная точка опоры, ибо грех не воспользоваться ею для того, чтобы заставлять мироздание хотя бы шевелиться. Объем литературного наследия Искандера говорит нам, что мир на кончике пера этого писателя обернулся вокруг себя не один и не два раза.

Впервые я читал взахлеб «Сандро из Чегема» в Алабаме, в хлипком домике, окруженном вековыми гикори, на краю мангровых болот. Одним из моих соседей был джазовый пианист, напоминавший Кассиуса Клея, но только с дредами. До концерта в баре в университетском кампусе заняться ему было особенно нечем, и он или играл на синтезаторе с выключенными колонками, мыча себе под нос, наподобие Гленна Гульда, или общался с какой-нибудь девушкой. Последнее получалось у него существенно громче, чем репетирование, хижина гремела и плясала коробчонкой, и в качестве сурдинки пианист включал кассету с подборкой самых разных исполнений «Когда святые маршируют», под которые я ритмично перелистывал страницы «Сандро».

Великий спиричуэлс «Когда святые маршируют» изначально исполнялся на похоронах, как у нас Шопен. Все вместе действительно напоминало самые веселые похороны, особенно когда я добрался до описания «ореховой лихорадки», и мои соседи решили, что это они меня так рассмешили своей возней. А сегодня я понял, что лучшей музыки к чтению Фазиля Искандера трудно представить: «Lord, how I want to be in that number, when the saints go marching in»[13].

Если бы мы были инопланетянами, наши книги, нарративы вообще, возможно, имели бы совсем иную структуру. В детстве у меня была привычка читать книжки задом наперед. Я перенял ее у бабушки, которая говорила, что так легче понять, стоит ли тратить время на книгу. Это хорошая привычка, не только из соображения экономии. Часто у книг линейное строение, а в текстах, в которых прежде говорится о том, что становится понятно только в конце, по крайней мере, появляется дополнительная интрига. Иногда, когда работаешь над текстом, особенно коротким, стоит попробовать его переписать в обратную сторону и посмотреть – вдруг так лучше. Не говоря уже о том, что начало рассказа почти всегда стоит вычеркивать и помнить, что простая перестановка абзацев может все преобразить до неузнаваемости. «Циников» Мариенгофа точно интересней читать с последней страницы.

Кстати, интуиция иногда подает знак, что сознание не развернуто во времени (именно поэтому, в частности, возможно раскаяние – феномен, нарушающий причинно-следственный принцип). Сознание похоже скорее на абсолютно твердый шар. Наша мыслеречь – глупые граффити на его вездесущей поверхности, чей центр нигде. Сознание обладает некой фундаментальной элементарностью, «атомарностью» – и потому к нему, вероятно, применима квантово-механическая парадигма, с чудесными следствиями туннелирования («телепортация», пребывание в воображаемом мире) и спутанности волновых функций («телепатия», понимание одного субъекта другим, общезначимость логики). Это как минимум. А как максимум именно благодаря таким свойствам сознания мы обладаем воображением и, следовательно, культурой.

Отчасти из-за того, что сознание – сущность цельная, ностальгии не существует, то есть это жупел – нечто совершенно бессмысленное, вроде того, как Янковский в фильме Тарковского посреди Тосканы глядит на пустую бутылку «Русской водки» под ногами. А вот узнавание запахов детства – это род озарения, будто несколько капель вечной жизни попадают на пересохший язык.

Например, когда чувствуешь (теперь очень редко где) запах углекислоты, мгновенно ощущаешь спасительное утоление жажды (так пахли баллоны позади автоматов газированной воды). Или вкус мороженого из дымного ящика с сухим льдом. В детстве вода на жаре была счастьем и удачей – это сейчас в ходу пластиковые бутыли и рюкзаки-поильники, а тогда напиться во время похода значило: выйти из лесу к деревне, найти колодец, да еще подраться с местными; или на реке расчистить родничок и припасть к хрустальному фонтанчику с песчинками, так что зубы ломит.

А запах креозота? Он исчез совсем – уже в моем детстве все более или менее серьезные дороги были с железобетонными шпалами. Креозот – и то уже выветрившийся, можно было унюхать у телеграфных старых столбов и на узкоколейках. Теперь я его чувствую только на старом вокзале Тель-Авива, где в точности реставрировали подъездной участок: музейный запах. Почему не создать музей запахов? Я бы вдохнул пороховой запах Бородинской битвы. Или запах зарослей папоротника и хвоща – аромат палеозоя.

Казанская железка воняла тамбуром скорого поезда, мазутом из протекающих цистерн и горячей зеркальной сталью.

Креозотом еще пропитывали кабельные катушки – циклопические бобины с нитками великана: толщиной в руку кабелем, обмотанным промасленной бумагой и облитым гудроном. А вместе с этими катушками появляется и Венедикт Ерофеев на кабельных работах под Лобней: строительный вагончик, горизонт, с низких облаков свисают до земли космы дождя, на березе ссорятся мокрые галки, раскисший октябрь; капли трогают черную воду в канаве, облетевшая лесополоса, по ее краю бежит с поджатым хвостом собака; рабочие в вагончике разливают и звонко сдают буру замусоленой распухшей колодой. У траншеи темнеют катушки с кабелем, а Венедикт Ерофеев, сидя на пороге вечности, посматривает зорко на бегущую собаку и в конторской тетради выводит шариковой ручкой последнюю русскую прозу.

Поехал я как-то с приятелем к его девушке на дачу в гости. Дача эта была в деревне Малые Жеребцы, что неподалеку от военного аэродрома Чкаловский. В те времена войска возвращались из колоний и грузовые самолеты на глиссаде приоткрывали люк, чтобы сбросить в лес контрабанду.

Мы кружили битый час в тех краях, крепко выпившие – мы заплутали, потому что, как перед войной, в тот год грибов было хоть коси, и мы уж не знали, куда их девать, набив ими снятые куртки с завязанными рукавами.

Время от времени встречали кого-нибудь из местных, и пьяный Гоша, перепутав все на свете, спрашивал у них, где тут деревня Большие Жрецы. Никто не признавался, и мы с чистой совестью возвращались к подосиновикам.

Уж еле плелись, но азарт есть азарт, как вдруг над нами заревел серебристый кашалот и четырехмоторный Ил-76 прополз по верхушкам деревьев. Затрещали ветки и что-то, глухо долбанув в землю, покатилось в овраг, оглушительно ломая орешник.

Мы не успели бросить свои подосиновики и кинуться вниз, как нас окружили трое штатских: правые их руки были заведены к кобуре под мышку, в левых трещали рации. Мы встали.

– Чего делаем, уважаемые?

– Грибы собираем.

– Ладно. А ищете кого?

– Большие Жрецы, – пошатнулся Гоша.

– Жрецы?

– Жрецы.

– Так это мы – жрецы, все трое.

Мы обомлели.

Но Гоша, нахмурив на мгновение брови, нашелся:

– Жрецы, значит. А культ у вас какой?

– Культ у нас – СССР называется.

– В гробу я видал такой культ, – ответил Гоша. – СССР изжил себя. Колосс на глиняных ногах!

– Знаешь что, молодой, – ответил дядька, выпрастывая из-под куртки пистолет. – Беги ты подобру-поздорову.

– А мы не знаем, куда идти! – вскрикнул Гоша. – Мы Больших Жрецов ищем.

Тут еще один, тоже с пистолетом, решил вмешаться:

– Валентиныч, о чем речь? Какие жрецы?

– Не свети меня, – прошипел тот. – Не видишь, дебилы попались. Сейчас все дурдомы разогнали, с этой перестройкой.

Явно лица военных, твердые скулы, колючие глаза. Тут третий подходит, затвор передергивает:

– Валим?

– Ты, что ль, копать будешь?

До этого момента я почти не понимал, что происходит. Мне, выросшему в области третьего круга ПВО Москвы и не раз в школьные годы попадавшему в запретку, казалось, что мы очутились в какой-то секретной местности и часовые должны нас переправить на КПП. Вот только почему они в штатском – я не был способен понять. И что за странные разговоры?

Гоша не унимался:

– Так что, товарищи жрецы, отсталая у вас религия! Культ СССР – это туфта. Вот у нас – культ Роберта Фриппа и Кейт Буш. Слышали такую музыку?

На этом, собственно, все. Первый махнул на нас пистолетом и стал спускаться в овраг. Остальные за ним. Я же, почуяв недоброе, потащил Гошу из леса на шоссе, на шум машин. Пройдя по нему, мы наткнулись на указатель: «Малые Жеребцы».

Вечер завершился картошкой с грибами и беседой с отцом Гошиной невесты, полковником авиации, летавшим над Синаем на МиГ-25.

Мы рассказали все и поклялись ему забыть про Больших Жрецов, встреченных в лесу. А заснули в стогу сена, рядом с выводком коз, мучивших меня ночью звуками ада с чертями.

А еще через два месяца СССР перестал существовать.

Имя Макар происходит от антично-греческого «макариус» – «блаженный». Ветхозаветные Острова блаженных задали европейской утопической мысли образ рая. Эти неведомые острова всегда отодвигались за край ойкумены с каждым ее расширением после географических открытий или завоеваний. На этих островах в воображении смертных благочестивое собрание избранных прогуливалось по Елисейскими полям, где наш Макар даже и не мечтал пасти своих телят.

Зато Остап Бендер верил, что справится с такой задачей, что доберется на «Антилопе» вместе со своей апостольски немногочисленной паствой до тучных пастбищ Элизиума. Ибо он был фигурой поистине мессианского масштаба. Рио-де-Жанейро, в сущности, для него – Город золотой, билет в который нельзя оплатить честной (однако ординарной) чечевичной похлебкой, трудом, – но можно заслужить работой воображения, основным инструментом цивилизации: умом и смекалкой (рядом «комбинаций», набором «честных способов отъема денег»). Остап преследовал мечту, как Колумб – удвоение мироздания с помощью открытия Нового Света; как смертельно раненный король Артур – целебный остров Авалон, царство феи Морганы. Уязвленный копьем существования, «сын турецкого подданного» (намек на по-королевски высокое происхождение: многие крупные зерновые дельцы Портофранковской Одессы становились турецкими поданными ради торговой выгоды) Остап Бендер поэтически презирал реальность и был устремлен в воображение, как в ложесна обетованной возлюбленной, в жизнь теплую, сытую, лишенную страданий. Он – Пугачев и Стенька Разин, некогда бунтовавший против казенной неволи, стремившийся к райской добыче в виде персидской княжны. Остап так же вешает комендантов и жрецов действительности, советского Мордора, как это делал Пугачев. Бендер обретает дружескую помощь двух родственных хоббитов – Балаганова и Паниковского, заражает их поиском сокровенного кольца – золотой двухпудовой гири. Он бросает вызов татю Корейке, нажившемуся на несчастьях 1921 года. И одерживает великолепную, хотя и пиррову победу, а Разин заполучает княжну, выбросив за борт добытый ценой жизни билет на Острова блаженных.

К тому же Бендер в каком-то смысле сионист, авантюрно-пародийный вариант Теодора Герцля (вероятно, одна из первоначальных попыток создания Еврейского государства в Южной Америке не осталась не замеченной авторами «Золотого теленка»). Это о его возлюбленной фее по имени Рио писал Чехов, когда рефреном уповал (саркастически, но с тайной серьезностью) на страну «людей будущего», той эры, что наступит «может быть, через сто, через двести лет, когда человек станет честен, справедлив и прекрасен».

Труд – один из главных героев Чехова. Если у Чехова есть философия – то это философия труда как светлого будущего.

Философия труда – хоть проста и величественна, но драматична:

«– Мне кажется, вы правы, – сказала она, дрожа от ночной сырости. – Если бы люди, все сообща, могли отдаться духовной деятельности, то они скоро узнали бы всё.

– Конечно. Мы высшие существа, и если бы в самом деле мы сознали всю силу человеческого гения и жили бы только для высших целей, то в конце концов мы стали бы как боги. Но этого никогда не будет – человечество выродится и от гения не останется и следа».

Труд, Мир, Май – оживляющими заклятиями реяли над детством. Труд, снискавший у Энгельса славу, выпрямлял позвоночники и принуждал спуститься с деревьев на землю. Чтобы землю эту рыть. Рыть сначала окоп, километры окопов, а когда война победит, зарываться от нее вглубь, искать в ней, глубине, себя, в потемках искать врага, его обнимать, душить, кормить черноземом… Труд войны – он всегда на мази, он хлеб мирной жизни, потому что он труд, он стремление: работай – скоро война. Или нет, впереди счастье, войны не будет. Тогда работай для счастья, забудь, что оно тоже – война, вот котлован, вот твое место для счастья, вот колоссальный, многомиллионный кубометраж, он гнетет, поднимаясь, отражаясь в просторе воздушных могил, вознесенных теми, кто лег в котлован. Мириады арматурных и свайных костей – фундамент труда, который есть счастье, работай, не думай, много работай, поднимай дневную норму, не снижай, умножай поколенья труда, помоги им!

Мертвый летчик реет над землей, которую ты роешь, реет в колыбели под брюхом твоего котлована, дирижабля – пустившего пальцы, корни Труда в небо.

И шар поворачивается, тень наползает.

Труд в различных мыслительных ракурсах драматически существует почти во всех произведениях Чехова. В «Дяде Ване» – Астров, Войницкий, Соня бессмысленно трудятся на благо безличного Серебрякова и Природы. Вся страстная любовная диалектика «Дома с мезонином» парадоксально основывается на полемике художника и девушки, бестолково увлеченной народничеством. В «Черном монахе» – трудолюбивый садовник и его дочь, да и сам Коврин, которого беззаветный труд привел к сумасшествию, к тщете. Все бесплодно: труд любви, труд сада-жизни, труд лучших мыслей.

Так как следует трудиться, чтобы не сойти с ума? Как уберечься?

«Скучная история» – тщета академических трудов и построений. «Дуэль»: фон Корен превозносит труд; и от противного – тунеядец, трутень, душевный ленивец Лаевский, которым фон Корен решительно готов пренебречь как паразитом, преображается в трагическую личность, исполненную не сплина и нытья, а полновесных экзистенциальных смыслов.

«Я написал комедию. Плохую, но написал», – сообщает Чехов Плещееву о завершении работы над «Лешим». Позже он переделает пьесу в «Сцены из деревенской жизни», по сути, в трагедию, и назовет «Дядя Ваня». Поражает, как прекрасно работает редактура по принципу отсечения лишнего. Астров становится второстепенным героем, но очень важным, а проходной, почти водевильный Войницкий – едва ли не королем Лиром.

У Чехова в пьесах специально никто ничего не делает, чтобы, исполнившись томления, прийти в драматическое состояние и поговорить о труде. И в конце, после кошмара поставленных и неразрешенных вопросов, им заняться.

Труд – это такой Годо: на сцене не присутствует, но о нем время от времени все говорят. Пьеса, таким образом, звучит как трагическая пауза в смертном мороке труда.

Однако Астров справедливо чертыхается: из-за вас я угробил три месяца.

Занавес падает, и Труд вновь возобновляется – как небытие – на долгие годы. В этом – закономерная ирония: искусство – пьеса, рассказ – суть передышка.

«Мы, дядя Ваня, будем жить. Проживем длинный-длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба; будем трудиться для других и теперь, и в старости, не зная покоя, а когда наступит наш час, мы покорно умрем, и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами, и мы с тобою, дядя, милый дядя, увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой – и отдохнем. Я верую, дядя, верую горячо, страстно… (Становится перед ним на колени и кладет голову на его руки; утомленным голосом.) Мы отдохнем!»

Почему дядя Ваня – дядя? Видимо, таким обращением автор вызывает к нему симпатию, доверие, веру в то, что он обладает подлинным знанием о мире. «Скажи-ка, дядя…» И потому, что только Соня могла назвать его дядей. Трудолюбивая, некрасивая, несчастливая девушка.

Отец ее Серебряков безличен – он символ тяжелого труда. Что он пишет в своем кабинете, какую тщету – никто не знает. Он – сгусток пустоты и безразличия. Сцена его примирения с Войницким, управляющим имения, многие годы спустившим на поддержку его благосостояния, его тщеты, – ужасна как повторяющийся дурной сон, обреченный на вечный круговорот возобновления.

Мир нужно строить на земле, а не ждать смерти как воздаяния. Нужно скорее просвещаться, а не ждать, когда тебе исполнится сорок семь лет, возраст дяди Вани – возраст проигранной жизни.

Чеховская биография, как и произведения, изобилует драмой труда: Таганрог, тягло прилавка, забубенная церковная служба, позже, в Москве, куда семья бежит от долгов, – ярмо мелких вещиц на заказ. Отец писал ему в Таганрог: мол, много шутишь в письмах, а мы тут без свечей сидим, где хочешь, а добудь денег к такому-то числу.

В части лавочных дел Павла Чехова автобиографичен образ Лопатина из повести «Три года». Потомственный лавочник Лопатин выделяется среди остальных членов семьи стремлением к светлому мыслительному труду. Отец и брат его поглощены торговой деятельностью, скрупулезной, трудоемкой, жалкой, мелочной, заморочной, с обилием церковных ритуалов. Отец бессмысленно старится, слепнет, брат Лопатина сходит с ума, от отчаяния увлекшись пустым философствованием, которым, как выяснилось в конце повести, всегда подспудно был очарован.

Так вот, в сцене объяснения с будущей невестой труд – главный мотив, как и полагается навязчивой идее.

«– Меня нельзя обеспокоить, – ответила она, останавливаясь на лестнице, – я ведь никогда ничего не делаю. У меня праздник каждый день, от утра до вечера.

– Для меня то, что вы говорите, непонятно, – сказал он, подходя к ней. – Я вырос в среде, где трудятся каждый день, все без исключения, и мужчины и женщины.

– А если нечего делать? – спросила она.

– Надо поставить свою жизнь в такие условия, чтобы труд был необходим. Без труда не может быть чистой и радостной жизни».

Так каким должен быть труд, чтобы он был основой чистой и радостной жизни? Ответ на этот вопрос – вместе с уверенностью в его, ответа, отсутствии – один из основных движителей чеховского письма.

И не только письма. На Сахалин он поехал именно из-за размышлений о человеке как заложнике простой и беспощадной жизни. (Мыслимо ли?! – Чехов-труженик переписал все каторжное население Сахалина – и составил подробнейший отчет о поездке.)

Очевиден безвыходный пафос: освящение труда. Труд должен быть светел. Копать нужно не землю, а воздух, свет: то, из чего состоит воображение.

Кроме того что «Улисс» наследует «Скучной истории», важно: Антон Чехов – точный ровесник Теодора Герцля (на полгода раньше родился, умер двумя неделями позже); вдобавок работа «Еврейское государство», гимн будущему, опубликована в год провала «Чайки» – гимна жизненной неудаче.

Герои Чехова, когда из беспомощности бормочут о том, что «когда-нибудь, лет через сто или двести, человек станет прекрасен», – по сути, возвещают идеи Герцля, – конечно, без особого понимания вопроса.

В этом (но и не только) выражается глубинное родство еврейского и русского национальных сознаний, которые содержат в своих ядрах одну и ту же проблему мессианства и освобождения.

Этот клин между сионизмом и иудаизмом, оказавшийся очень продуктивным после осмысления Равом Куком, и есть часть пропасти, что разделяет берега исторического развития России и Израиля, состоящие из геологических пород общего происхождения.

Михаил Бахтин, вспоминая о Марии Юдиной, говорил: «Музыка религиозна по самой своей природе». Это необычайно интересное и важное утверждение, интуитивно очевидное, но, если задуматься, глубокое и подлежащее изучению. В самом деле, наиболее точное описание мышления о тайне, мысли о ней можно было бы представить именно и только музыкой. Непредставимое не владеет человеческим языком, зато обладает звучанием. По этой же причине поэзия больше подходит для произнесения неизъяснимого, чем речь, ибо содержит просодию, меру времени, вечности. Музыка формирует и откликается, находится в диалоге с душевным, духовным, одним словом, эмоциональным опытом существования. Чаще всего на вопросы: «Что вы пережили? Как вы пережили?» – нечего ответить. Литература тут явно беспомощней музыки.

Скажем, Пятая симфония Шостаковича точнее любых слов говорит об эпохе террора. Ибо словам вообще не стоит браться за невыразимое (страшное, прекрасное), лучше оставить это музыке. Именно поэтому великие мистики, пророки и евангелисты так естественно переводятся на музыкальный язык. Бах, в сущности, без зазора (слов) и без посредников (лирического героя) адресовался к Богу и Его выражал.

Но чем еще измеряется глубина мироздания, кроме музыки сердца?

Видел недавно нобелевскую медаль Альберта Эйнштейна. Небольшая, не больше ломтика пепперони, червонного золота. Вручена, формально, за открытие фотоэффекта, но на самом деле за теорию относительности. Охранник с картофельным носом, как у Рембрандта, со спины присматривал, как я стираю пальцами пыль со стекла тусклой витрины.

Некогда наука не отличалась от мистических исследований. Во II веке до н. э. библейский Енох сообщил человечеству, что звезды суть огненные горы, которые можно измерить, а не дыры в куполе небесных сфер.

В XX веке общая теория относительности сообщила человечеству о законах пространства и времени, которые соблюдаются с немыслимой точностью: на семь порядков большей, чем законы классического видимого мира, законы Ньютона.

Следовательно, законы воображения, законы невидимого мира, если угодно, мира мистики, законы непознаваемой, по мнению большинства, квантовой механики – сущности фундаментальные не только для мироздания, но и для человеческой жизни. В то время как разум обыденности все еще находится в рамках, в которых грозовую молнию проще объяснить колесницей Ильи-пророка, а не уравнениями Максвелла.

Когда не было квантовой механики, человек прекрасно без нее обходился. Сейчас такой «изоляционизм» профанного существования не только бессмыслен, но и служит злу. И не только из-за ущерба просвещению. Корневой принцип этики – принятие во внимание мира иного сознания (того самого библейского «ближнего») – лежит в основе принципа неопределенности Шредингера. Ибо метафизика, в сущности, и есть физика: почти все, что нас окружает и изменяет мир, основано на законах той области мироздания, которая была открыта только благодаря пытливости разума, но не полноты эксперимента. Наука давно не столько заменяет теологию, сколько расширяет ее.

Глубинное содержание мира непредсказуемо. Оно выше логики, и от ученого требуется постоянная готовность к открытию связей, несовместимых с привычным мышлением.

Истина – это та сущность, что прорастает в мир. Ложь – обрезанная сухая ветка. XX век – груда валежника: идеологий, фундаментализмов. Костер этой лжи то тлел, то сжигал. Если отвлечься от исторических деталей, проблема человечества остается той же, что и в XX веке: есть мораль или ее нет. Гитлер считал, что главную загвоздку для человечества – мораль – придумали евреи. В общем-то, именно поэтому он и решил совместить устранение этого препятствия с уничтожением его, то есть морали, «изобретателей».

Удастся ли снова справиться с пришествием Хама? Как бы это идеалистично ни воспринималось (хотя в законах природы мало романтизма), вся надежда на науку – а именно на квантовую механику: она дает основания говорить, что основной принцип этики – необходимость принимать в расчет миры других личностей – есть следствие законов природы, а не случайная мутация культуры. Это является главным оружием против тьмы: ибо можно победить человека, народы, государства и империи, но не законы природы, из-за которых Кант дивился моральному императиву и звездному небу.

Роль квантовой механики в сознании XXI века должна преобразить мышление и образ жизни человека. Сколь бы утопически это ни звучало. Ибо только с помощью утопии мир способен вытянуть себя за волосы из бездны.

Жили в местечке под Киевом. Отца на Первой мировой «разбил паралез». Он был «ценным бойцом»: до войны сапожничал, а на фронте тачал солдатам бурки – сапоги из валяной овечьей шерсти, на кожаных подошвах. Однажды при обстреле его жахнуло и швырнуло головой в воронку. Одни бурки торчали – лучшие во всех окопах.

«Только потому его и вытянули из-под земли, что позарились на обувь, – говорит баба Рая. – Тогда он застонал, и его сволокли в лазарет. Ремесло спасло, а не ружье. Я это запомнила и потом работала хорошо, старалась. Делать надо свое дело на совесть, и тогда доживешь до смерти. Так, стало быть, после ранения отец заработал частичный паралич – был без уха и кривой. Но все равно женился на матери. А когда мне двенадцать исполнилось, загулял: стал жить с одной женщиной. Мать об ту пору как раз слегла – не то от горя, не то простыла. Пошла тогда я по городу, нашла его, захожу: они ужинают. Говорю: „Что же ты, папа, делаешь? Мать больная лежит, а ты у чужой отдыхаешь?“ Взяла его за руку и притащила домой.

Ладно-хорошо, кое-как прожили. Война началась, а мы с девчонками купаться на Днепр пошли. Плаваем, брызгаемся, вдруг слышим – „у-у-у-у-у“: бомбардировщики летят. Мать назавтра собралась, и мы уехали в эвакуацию: сначала сами, потом по спискам.

Во время войны я сплавляла лес по Волге – в Горьком электростанцию топили дровами. В ноябре ворочали на мелководье бревна в ледяной воде. Ноги до колена все в фурункулах. Потом в госпитале медсестрой. Мы спали на тех же матрасах, на которых днем умирали раненые. Бинты стирали, кипятили, сушили, свертывали. После войны проработала сорок пять лет учителем русского языка и литературы.

Два месяца назад дочка пошла в собес: попросила прислать проверяющую. Доча решила, что я из ума выжила. Ладно-хорошо, решила так решила. Пришла контролерша, я ее чай пить посадила. Попили чаю, и тут она достает блокнот, карандаш: „Вы часы мне нарисуете?“ А я смекнула что к чему. И стала „Онегина“ читать наизусть, три главы подряд. Та аж рот закрыть забыла. Я ей и говорю: „Так кто из нас невменяемая?“».

«Баб Рай, а кто это упаковку воды, двенадцать литров, на четвертый этаж без лифта затащил? Разве дочка приходила?» – «Да сама я, сама. Пить после селедочки захотелось. Так что я тебе так снова скажу: работать надо хорошо. Если б я плохо работала, жила бы сейчас без „Онегина“. И сидела бы не с тобой, а в лечебнице».

Начало рассказа обычно отбрасывается потому, что рассказчик сперва раскачивается, и второй и третий шаги оказываются энергичней первого. Насчет финала у меня специальных рекомендаций нет, тут каждый придумывает что-то особенное. Бабель говорил, что хорошо, когда точка в конце предложения входит в сердце читателя, как раскаленный клинок. У Зощенко таких точек мало, зато есть звонкие, как червонцы, штучные словечки, и фразы, и истории.

Рассказ сочиняется, как придумывается стихотворение: небольшой текст должен быть таким, чтобы после его прочтения в мире что-то изменилось. Роман – это другое «изменение» мира, скорее «развитие». А рассказ – это короткий миг сгоревшего в реальности, но навсегда оставшегося на сетчатке метеора: падучая звезда, исполнившая желание, которое как раз и есть то самое искомое изменение мира. Но это чересчур общий, конечно, принцип. Рассказ может возникнуть из чего угодно – даже не из истории, а всего только из некоего речевого напора. Есть рассказы, которые вырастают из финала, есть такие, о которых понятно только, как они начинаются. Но я считаю, что рассказ должен придумываться целиком, пусть он много раз переменится в процессе написания, но он сразу должен видеться весь, насквозь. И конечно, в рассказе не может быть лишних слов и тем более фраз.

Мне нравятся рассказы, в которых история неотделима от персонажа, выражает его в полной мере. Скажем, в романе можно еще как-то отделить способ выражения от характеров, но в рассказе все должно быть слитно. Рассказ лучше всего придумывать на заданную тему, но не с заданными персонажами. Рассказ появляется тогда, когда ты настроен на стайерское усилие размышления. Редко когда рассказ рождается сам, из настроения, а не из настроя.

Рассказ рождается целиком, и записывать стоит его сквозной план. Детализация не так уж важна, это один из последующих этапов. Что записывается прежде всего? Как раз вот то самое зерно, благодаря которому мир слегка поворачивается вокруг оси. Нет этого зерна – нет и проросшего рассказа.

В документах советской эпохи встречается сокращение: когда писали прописью даты, тысяча девятьсот такой-то год нередко оказывался «т/д шестьдесят вторым». Такие мелочи оказываются неожиданно пронзительны и важны для представления эпохи. Удивительно, как работает этот механизм достоверности. Казалось бы, ерунда, чепуха, а почему-то думаешь об этом т/д как о чем-то страшно важном. Например, твои родители женились не в 19…, а в т/д. И Бродского судили в т/д и Ахматова умерла в т/д. И весь проклятый XX век помещается в это убогое, равнодушное, тупое и бюрократически изворотливое т/д. Такая, что ли, ранящая находка.

Мир нынче снова погружен в колбу с концентрированной неопределенностью. Мы внутри мощной сингулярности, смешения и борьбы различных картин реальности, из конкуренции которых дальнейшее развитие системы может пойти в кардинально ином направлении, возможно все, кроме сохранения непредсказуемости. Внутри такой сингулярности время замедляется, как оно медлит внутри гравитационной линзы. Мир видится нам завязшим в янтаре хаоса, а для стороннего исторического наблюдателя эти недели окажутся ненаблюдаемыми: невозможно погрузиться в мгновение, в которое выпадает жребий.

История вообще с трудом поддается наблюдению, не то что анализу, и порой нужны тысячелетия, чтобы как-то осознать происходившее. Нам понадобились двадцать веков, чтобы хоть что-то понять о временах Второго Храма.

Мне кажется, происходящее опасно, болезненно, но преодолимо так же, как и кошмар. Достаточно очнуться и тряхнуть головой – оставить надежду на мнимое и подойти к окну, как лицо кошмара поблекнет и растворится в рассвете будущего. Ибо чем тяжелее транспорт, вошедший в крутой поворот, тем вероятней, что он вылетит с дороги. В то время как легкие средства передвижения справляются с изменением траектории значительно лучше. Иными словами, чем легче человек на подъем, тем проще ему увернуться, очнуться от кошмара.

Что такое вещие сны? Может быть, мы проживаем жизнь дважды? Что значит часто снящийся дом? Нет, не отчий, всего лишь тот, что достался внаем, и в нем бы жить-поживать, но приходят черные воды, проседает фундамент, и жизнь на чердаке – разве жизнь? Или снится грузный красивый мужчина в крупных дымчатых очках, лобастый, он выставил в сад телевизор и кресло. В саду глухо шлепаются яблоки, у кресла стоит ящик с портвейном. Мужчина поправляет берет, подтягивает кашне и срезает пробку. Режет на блюдце антоновку, но прежде вдыхает, приблизив к лицу, и громко зовет: «Степан Сергеич, кушать подано!» Вскоре скрипит калитка. Осенний сад на закате полон печали и золотых нитей. Куда-то летят, вдруг закричав, утки, и слышно, как на реке в самых сумерках торопится засветло моторная лодка. Вскоре покажется луна, и уйдет сосед. Полнолуние – значит, заморозки поутру. Холодом тянет с реки. Слышно, как в сапогах протопали рыбаки в ночное, октябрь – налимий месяц. Человек встает, чтобы пройтись по саду. Луна медленно следом за ним протекает в спутанные ветви. Вещие сны нам даны, чтобы припоминание не отличить от будущей ночи.

Мне потому пустыня кажется любопытной, что в ней хорошо вспоминается вся прежняя жизнь. Эффект поразительный, вероятно, потому, что в ритмической линии холмов ничто не заслоняет действительность, ее из-за бедности событий как бы совсем и нет. Таким образом, внутреннее становится ближе. При долгом переходе по пескам без всякой связи друг с другом вспоминаются отдельные вспышки, проблески сознания детского совсем, даже младенческого мира. Память приникает вплотную, становится плотью, еще одной частью организма, столь умаленного в обстоятельствах физически труднопереносимых и притом нравственно-обостренных, мобилизованных. Ты бредешь и бредешь и бредишь, взбираешься на один холм, спускаешься к другому, при этом вероятные галлюцинации от обезвоживания и переутомления оказываются почему-то терпимыми, не пугают – слишком уж разум затоплен солнечными воспоминаниями. В сущности, пустыня – огромная песочница, в которой так легко снова оказаться в собственном детстве. Она полна миражей, как и заря жизни, более насыщенная ожиданиями и надеждой, чем взрослость. В пустыне становится понятно, что само по себе сознание печально. Если пытаться извлечь его содержимое в виде случайных воспоминаний, ощущений существенности того или иного, непременно отыщется элегический мотив минувшего, ускользнувшего, какое-нибудь одно из первых припоминаний, например залитая солнцем детская комната, распахнутая на балкон дверь, посылочный ящик с игрушками, кубиками, юлой. И даже радость утра очередного дня, с какой обычно просыпался, этот драгоценный восторг перед новизной мира – все это теперь словно залито слоем янтаря, совершенно непроницаемым, притом что каждая деталь в сохранности, но не извлечь, да и незачем, говорит нам элегия памяти, суть которой – истечение и ускользание, но только с ее помощью можно бросить вызов забвению. Сознание – печальный воин. И пустыня – то место, где его трудная и важная работа становится видна как нигде.