— Ах, заткнись! — вскричал принц Лоримель и капризно тряхнул длинными золотистыми волосами.

Последнее, в его положении, было неразумно. Древние окислившиеся кандалы на тонких, но сильных руках принца остались от предыдущего хозяина замка Костолом. (До принца Лоримеля в этих кандалах содержались немногие кости, остававшиеся от скелета предыдущего хозяина, заточённого приказом нового руководства.) Кандалы покамест не подводили, но за века, не без помощи коррозионно-активных слёз череды злополучных узников, железо обросло наростами ржавчины, в которых так и норовило запутаться всё мягкое и шелковистое, по несчастью их касавшееся.

Например, роскошные и тонкие, что паутинка, волосы какого-нибудь прекрасного эльфийского принца.

Результат:

— Ой! Это ты виноват, Гадж.

— О, м'лорд Лоримель, не грите так, не нать, — хриплый, но добродушный голос соузника (хотя и не соратника) принца Лоримеля отдался эхом по смрадной темнице. Тот же самый голос, что чуть раньше брякнул: «Каменныя стены — ишшо не тюрьма», отчего принц и вспылил, тряхнув головой. — Аль я трогамши дивныя волоса вашмилости? Как я во время оно рёк блаародному папе вашвеликолепия, — «Угодивши в темницу злого властелина, мудрый эльфийский принц буит сидеть покойно и тихенько ждать своей участи». «Покойно», вашпревосходительство, значь «не двигаясь пуще, чем надобно», ибо суета токмо… да вы, вашвысочество, уж и сам-один докумекали, — зрите, ваши дивныя золотыя волоса все спуталися и…

— Гадж! — оборвал принц Лоримель.

— Агась, м'лорд?

— Заткнись.

На унылое узилище вновь низошла томная тишина.

Конечно, она продлится недолго. Принц Лоримель был, точно, эльфом, а потому — бессмертным. Вереницы за вереницами лет втекали в столетия и даже эры, и эльфы обретали редкую способность заворачиваться в согревающую тишину своих глубоких мыслей, как в уютное тепло любимого одеяла. По-настоящему интересные темы для разговора у многих эльфов переводились ещё до трёхсотого дня рождения.

Но слуга — а теперь соузник — принца, существо, известное как Гадж из Уиллоустоуна-Тикли, эльфом вовсе не был. А вот кем он был… волшебники, увлекающиеся такими генеалогическими головоломками, не вполне сходились во мнениях. Судя по всему, в жилах толстого и несколько чернявого коротышки текла смесь крови троллей и брауни, чуть приправленная кровью пикси (о чём говорило неумение держать язык за зубами) и, возможно, капелькой гоблинской. Но всё это исключительно со стороны неизвестного ему отца. Родила Гаджа чистокровная человеческая женщина, которой определённо следовало ответственнее подойти к выбору спутников в ночь на Ивана-купалу. Полночные проказы между рядами ячменя дали начало жизни Гаджа, а последующий любовный союз его матери с захудалым эльфийским лордом послужил Гаджу билетом ко двору Вышних эльфов.

Из всех эльфийских родов, лёгкая поступь которых когда-либо касалась поверхности Промежземья, Вышние эльфы были прекраснейшими, древнейшими, мудрейшими и самыми пресыщенными. Они побывали везде и всё повидали, а по возвращении пространно жаловались на всё это в стихах, аккомпанируя себе звяками-бряками, сходящими эльфам за музыку. (Упадочное наследие оркестровочной традиции, полагающейся на избыток арф и дефицит волынок.)

А посему, когда Его Великая и Разрушительная Неописуемость, лорд Белг из замка Костолом, перестал мучить котят и начал завоёвывать всю престижную земельную собственность Промежземья, до какой дотянутся его чешуйчатые лапы, раздались громкие возмущённые вопли, — но также радостно-предвкушающий шёпот со стороны до тех пор смертельно скучавших Вышних эльфов.

Теперь принцу Лоримелю грозило кое-что посмертельнее смертной скуки. Едва до него, гостящего в лесном дворце отца, дошло известие о зловещих планах лорда Белга, он тотчас поклялся нерушимой клятвой выйти и сразить главзлодея один на один. А затем быстренько мобилизовал в спутники Гаджа — как оруженосца, слугу, мальчика на побегушках и ломовую лошадь, поскольку в теории «один на один» звучит романтично, но на практике значит «сам стирай свои носки».

Есть некая тонкая ирония в том, что один из тролльих патрулей лорда Белга захватил обоих, когда принц распекал слугу за то, что он так прескверно выстирал эти самые носки.

Сейчас мысль о носках располагалась в голове эльфийского принца четвёртой с конца. Принца занимали вопросы куда серьёзней и важнее, вопросы, от которых вполне могли зависеть судьбы миров!

— Мои волосы, — заводил он. — Мои дивные, прекрасные волосы!

Дверь темницы застонала и со скрипом повернулась на петлях, впуская тролля — главного тюремщика лорда Белга. Увидев, в какое сорочье гнездо превратилась великолепная шевелюра принца Лоримеля, тролль гнусно и злорадно хохотнул.

— Ах-ах-ах, прекрасненькие волосёночки нашего эльфёночка-красотулечки все запутались-поперепутались, уси-пуси? — спросил он шершавым голосом, сладким, как патока. (Он так обожал сюсюкать с узниками лорда Белга, что главзлодей не нанимал на полную ставку пыточных дел мастера, а порой обходилось и без палача.) — И что мы будем деланьки, когда наши волосёночки ножничками чик-чик-чик? Мы ведь не обкакаемся, ась?

— От ты ж! — Прикованный Гадж дёрнулся в сторону тролля. — Грить этакую гнусь моёму хозяину! Мы и не в таких передрягах побывамши, они и я. Слышь, ты дай мене бадью воды, горсь мыльнянки и крем-ополаскиватель, и токмо опосля гри об том, шоб отчекрыжить волосы его превосходительства, агась!

Тролль-стражник моргнул, обескураженный встречей с ещё более раздражающей манерой речи, чем у него самого.

— Ах-ха! Побереги дыхалку. Не мне решать, остричь ли твово драаценного хозяина. Дочь лорда Белга услыхала, что в папочкиной темнице томится остроухий, и того и жди пришкандыбает сюды, шоб об нём… позаботиться. Хе, хе, хе.

До сей минуты принц Лоримель старался игнорировать нескладно-вычурную беседу Гаджа и стражника, но теперь навострил вышеупомянутые острые уши.

— Дочь? — Он напрягся, как натасканная на пернатую дичь собака в курятнике. — Я не ослышался? У лорда Белга есть дочь?

Тролль ухмыльнулся и оглядел эльфийского принца с ног до головы.

— Те-то шо за печаль, ежли и есть? Аль от думки об том, шо Его Ужасная и Возмутительная Гнусность баловается гоблинской перекрути-щекоткой, те кусок в глотку не полезет?

— Чем-чем баловается? — переспросил Гадж.

Принц Лоримель нетерпеливо звякнул кандалами.

— Этот мерзкий тролль говорит о том плотском акте, который мы, Вышние эльфы, называем тактичнее: «делать гоблина с двумя спинами».

— Не, непральна, — покачал головой тролль. — Наш лорд как-то сотворил гоблина с двумя спинами, токмо бедняга не разумел, вперёд он идёт або назад, и нам пришлось…

— А-а-а! — Гаджа озарило — хотя и мутным, серым светом. — Поэл. Ты гришь, лорд Белг жихался на сене, топтал курочек, отплясывал голую джигу, сувал огурец в ведро, дразнил дупло помидорами, замаривал червячка, оттопыривал…

— Гадж, затнись! — заорал принц Лоримель. На его алебастровой коже проступили бледно-зелёные вены. — Или нам ещё раз поговорить по душам о излишней откровенности в интимных вопросах?

— Нет, шоб мя выскребли, аки тыкву! — поспешно отрёкся Гадж. — У мя ишшо не заживши синяки опосля давешнего нашего толковища по душам, слава могутной деснице вашенской милосердной милости.

— Я того… коль вы, два пустомели, боле не хочете слухать о дочке лорда Белга, я тадысь и пойду себе, — обиделся тролль-тюремщик, что про него забыли.

— Нет же, постой, добрый кусок паскудства! — воскликнул принц Лоримель. — Расскажи мне о ней побольше. Мы, Вышние эльфы, и знать не знали, что злодей номер один не только убийца несчётных тысяч наших родичей, но и отец. В этом новом свете он обретает неожиданно домашний ореол.

— Известное дело, отец, — ответил тролль, сладострастно облизывая губы. — А и не диво — скока разов угонявши в полон смазливых молодух и утолявши с ими его неестественные аппетиты. Я ажно дивлюсь, чаво это у его не больше детей.

— А я — неа, — встрял Гадж. — Они ить вечно в седле, скачут-поскачут по всей белому светушку, покоряючи страны, — ясен пень, энто дело не пройдёт без последствиев для ихнего…

— Гадж!

На этот раз эльфийский лорд заорал на слугу так громко, что от звуковых волн с кандалов осыпалась вся ржавчина. Спутанные волосы принца Лоримеля освободились и сразу упали на своё место блестящим льняным водопадом.

Гадж угрюмо покосился на хозяина.

— Я лишь грю то, шо у вас на уме, — пробурчал он.

— Поверь мне, Гадж: в тот день, когда я хоть на миг задумаюсь о, хм, брачном инструменте лорда Белга, я съем сэндвич с барсуком. С живым барсуком, — уточнил принц Лоримель.

— Ах-ха, — сказал тюремщик. Он вынул из кармашка на ремне засаленный блокнот с огрызком карандаша и что-то черкнул. — Тоись, значится, сёдни вечерочком вы хочете чё-нить вегетарьянское?

Эльфийский принц красноречиво возвёл глаза к потолку.

— Вы двое часом не родственники? — спросил он у Гаджа.

Гадж воздержался от комментариев.

— Послушай, мой добрый тролль, — сказал принц Лоримель тюремщику. — Забудь про мой ужин…

— Непременно, — дружелюбно оскалился тролль.

— … и расскажи мне побольше о дочери лорда Белга. Ты говоришь, она знает обо мне и хочет, как ты выразился, сама обо мне позаботиться, — всё верно?

Безобразная голова тролля мотнулась вниз и обратно, словно кочан, брошенный в кипящий котёл.

— Истинно так. Она завсегда заботится о наших узниках. Спустилася бы допрежь, да услыхала о те токмо что, за завтраком. Ибо Сам, эгоистичный старый ублюдок, ненавидит делиться игрушками. Но таперича-то, когда деваха прознала…

Голос тролля многообещающе замер.

— О, хозяин мой горемычный! — взвыл Гадж. — А они ить такой юный! Да шо там — сущий мальчонка, не разменявший покамест и двух тыщ шестнадесяти вёсен! А чаво станется с бедным преданным Гаджем, когда энта злыдня придёт да и прибьёт хозяина до смертушки? О, горе мене, о, несчастье, беда неминучая, ахти и ейжеей!..

— Заткнись, Гадж!

На сей раз эльфийский принц и тролль заорали хором — весьма впечатляющая демонстрация межвидового сотрудничества. По Гаджу явно проливал горькие слёзы дипломатический корпус.

— Заткни хлебало, дитятко ты великовозрастная, — продолжал тролль. — Шо, испужался остаться один-одинёшенек опосля того, как дочурка лорда Белга позаботится об твоём эльфийском хозяине? Не боись: она ж и о те позаботится!

Где-то в замке Костолом огромный железноязыкий колокол расколол воздух заупокойным звоном. Тролль захлопнул блокнот, вернул в сумку на поясе.

— Отдыхайте. И до скорого. В смысле, до скорого конца. Муа-ха-ха!

С этими словами тролль вразвалку поднялся по лестнице и захлопнул за собой тяжёлую дверь. Последовала литания щелчков, звяков и стуков, производимых замками, засовами и цепями, затем удаляющиеся шаги, и наконец глубокая могильная тишина.

Она продлилась недолго: всего два вдоха. В мёртвой тишине раскатился громкий истерический смех.

— М'лорд? — Гадж склонил косматую голову к принцу Лоримелю. Именно из розовых уст эльфа извергался поток сумасшедшего веселья. — М'лорд, вы вполне… ну, этсамое… как тама кличут противуположность бзика по фазе?

Принц Лоримель покачал головой и взял себя в руки, судорожно дыша в промежутках между исподволь стихающими приступами хохота.

— Я не сошёл с ума, Гадж. Я просто вне себя от радости. Слышал, что сказал тролль? Дочь! У лорда Белга из замка Костолом, бича тысячи королевств, жупела ещё тысячи, тёмного властелина всех времён и народов, есть дочь. И она придёт сюда, в эту темницу, чтобы обо мне позаботиться. Понимаешь, что это значит?

Гадж напряжённо задумался. Думал он долго. Потом расплёл брови и ответил:

— Неа.

Эльфийский принц испустил вопль неподдельной досады, а затем выпрямился, насколько позволили кандалы, и свысока, с глубочайшим презрением посмотрел на спутника.

Люди рассказывают у костра сказки, где говорится о неких силах, подвластных тем или иным эльфийским родам и недоступных смертным. По воле одних травы идут в рост и фрукты вызревают раньше срока. Другие играют столь прелестную музыку, что заслушиваются рыбы в воде и птицы в небе, а олени сами прыгают на раскалённую сковороду, если песня их позовёт. Третьи касанием исцеляют ожоги — талант, что приходится очень кстати после тех непродуманных экспериментов с оленями и сковородками.

Вышние эльфы не умели ни петь, ни ускорять рост биомассы, ни исцелять. Их талантом было презрение. Сила презрения Вышних эльфов вошла в эльфестированных мирах в легенду. Они срывали мирные переговоры, просто поджав губу. Поднятая бровь сокрушала империи. Говорили, что некогда король Вышних эльфов выехал один навстречу целой армии, смерил её холодным взором, пренебрежительно щёлкнул языком и обронил: — Фу-ты ну-ты. — И под взглядом его верной гончей по кличке Фу вся армия забилась в корчах и умерла со стыда.

Талант, бесспорно, полезный, — но то ли он с веками поистёрся, то ли презрительному взору принца Лоримеля самую малость не хватило огонька, — либо, что всего вероятнее, Гадж имел иммунитет.

— Прошу пардону у вашей славной милости, но почто вы пучитесь на меня, аки кот, страдающий запором?

Вздохнув, принц Лоримель обвис в цепях.

— Гадж, если однажды найдётся волшебник, который сможет проанализировать и воспроизвести субстанцию, из которой сделан твой череп, мы получим броню, которую не пробьёт ничто — даже здравый смысл. Послушай: даже глупейший из глупцов знает, что есть известные правила, которым подчиняется существование всех тёмных властелинов. Эти правила — всё равно что вечные истины. Например, что эльфы всегда прекрасны, что солнце встаёт на востоке, что эльфы несказанно грациозны, что вода мокрая, что эльфы сексуально неотразимы для юных девушек, пока ещё живущих с родителями, а юг всегда голосует за…

— Агась, м'лорд, всё как вы грите, эльфа завсегда мокрая, а то ж, — прервал Гадж. — Но при чём же ж туточки наша положение?

— А вот при чём, славный мой дурачок: дочь тёмного властелина всегда столь же злонравна, как и красива, но она непременно пылко полюбит красавца героя, отцовского узника. Не может не полюбить. Если учесть, до чего я красив — странно, что она ещё в меня не влюбилась.

— Она на вас ишшо даж глазиком не зыркнула, м'лорд, — напомнил Гадж.

Принц Лоримель изящными пальчиками отмахнулся от этой несущественной мелочи.

— Фью. Ты ничегошеньки в этом не смыслишь. Теперь остаётся лишь подождать, когда уже обречённая дева придёт в темницу и узрит меня. «Гоп» не успеешь вымолвить, как она, предав родителя, избавит меня из кандалов, вручит мне меч, проведёт прямо в палаты лорда Белга по тайному ходу, известному ей одной, поскандирует в сторонке моё имя, пока я нанизываю на меч её отца, как кролика на шампур, выведет мне лучшего скакуна, вынесет шкатулку, набитую бесценными камнями, и соберёт в дорогу еды, — и я уже скачу обратно в земли Вышних эльфов. Дело сделано.

Принц Лоримель блаженно улыбнулся, однако Гадж сплёл кустистые брови, пережёвывая слова хозяина — ни дать ни взять собака с полной пастью нуги.

— Не моёва умишка дело указывать на вашенские обмолвки, м'лорд, но не попутали ли вы чутка местоимения, вашвосторженность?

— Местоимения?

До сей поры принц Лоримель полагал, что Гадж не узнает местоимение, даже если оно укусит его за висячий предлог.

Гадж кивнул.

— Агась. «Я» — вместо «мы». Вы так грите, будто токмо вашвысокородность ускачет вон из замка Костолом взад, в достославное эльфийское королевство вашего папеньки. Токмо на вашпревосходительстве раскуют энти цепи, я же остануся гнить в смраде заточенья. Я-т и не против, работа такая, — но опосля всего, шо для вас, как вы рекли, сладит дочка тёмного властелина, рази ж не возьмёте с собой её?

Эльфийский принц фыркнул и медленно покачал головой.

— Ох, Гадж. Гадж, Гадж, Гадж. Неужели никогда не перестанет удивлять меня твоя нежная и добродушная глупость? Мне, и убежать с красавицей-дочерью тёмного властелина? Мне привезти её домой, познакомить с родителями, как будто она достойна этой невыразимо высокой чести? Как будто она достойна меня? Я тебя умоляю.

— И шо делать бедняжке опосля того, как вы ускакаете — зарыть папин труп и одной-одинёшенькой править агромадным грязным замком?

— Что до замка, не бойся. Как только Вышние эльфы услышат, что лорд Белг мёртв, мы совершим набег на его владения, вернём то, что наше по праву, и захватим другие земли, не совсем наши по праву. Обитатели этих земель нам, конечно, будут рады, а мы оттуда не уйдём, пока не решим, что они готовы к демократии. Между делом мы, разумеется, выселим из замка дочь лорда Белга. Ничто не будет больше связывать её с её гнусным прошлым — или это не счастье? И куда бы ни привела её после этого бродяжья жизнь, в её сердце вечно будет жить мой светлый образ. Может, я даже её поцелую. Разве можно представить награду щедрее?

Он благодушно улыбнулся своей безграничной доброте.

Прежде чем Гадж нашёлся, что ответить, от двери темницы донёсся громкий перезвон цепей, затем звук отодвигаемых в сторону тяжёлых деревянных засовов (по меньшей мере трёх) и наконец скрежет доброй полудюжины отпираемых замков.

— Ну вот, самое время. — Принц Лоримель самодовольно усмехнулся. Он легонько тряхнул головой, придав причёске лёгкую небрежность. — Как я выгляжу? Очень важно предстать в меру помятым, знаешь ли. Дамы от этого просто млеют. Конечно, для полноты картины не хватает небольшого синяка на щеке, у левого глаза. Гадж, не мог бы ты поставить мне фонарь… если дотянешься.

К чести Гаджа, он с большой охотой размахнулся, но цепи не дали кулаку достичь цели.

— Не взыщите, м'лорд, — сказал он, опуская кулак. — Я по вас не достану. Не вывертать же ж руку из сустава.

Принц Лоримель фыркнул.

— Как это на тебя похоже, Гадж. «Я, я, я». Тебя просят о малюсенькой услуге, а ты…

— О, поверьте, м'лорд, ежли б я мог выпростаться из энтих цепей, я б влупил по вашей прекрасной физии фонарюгу, об каком грили бы по всей Промежземью, агась.

Эльфийский принц смягчился.

— Ну и ну, Гадж. Какая трогательная забота. Считай, что ты прощён.

— О счастье, — сказал Гадж.

Опустив голову на грудь, он пробормотал что-то ещё, — слов эльфийский принц не разобрал, но, верно, преданный лакей заслуженно превозносил хозяина, захлёбываясь благодарностью. Принц Лоримель, возможно, попросил бы слугу повторить самые лучшие комплименты, но в этот миг щёлкнул последний замок и дверь распахнулась.

— Клянусь четырьмястами двадцатью семью кольцами абсолютного всевластия! — ахнул принц Лоримель. — Что это за чудное виденье?

Гадж метнул угрюмый взгляд на дверной проём, где стояла высокая, стройная фигура, облитая кроваво-красным шёлком от плеч до пола. Разрезы по бокам шёлковой юбки доходили до самых бёдер. Талию чувственного платья тесно обнимал золотой пояс, усыпанный рубинами величиной с крысиный череп, а также несколькими настоящими крысиными черепами — на счастье. Блестящие аспидно-чёрные волосы закрывали половину прелестного лица с фиалковыми очами и падали на белоснежные плечи, — но там не останавливались, а дотекали до седалища столь чарующих изгибов и пропорций, что самых суровых мужчин прошибала слеза.

— Подберите нюни, м'лорд, — грубовато сказал Гадж. — То никто иной, а дочь лорда Белга, тако же прекрасная, как и злонравная, агась.

Чудное виденье в дверном проёме повернулось и обратилось к кому-то пока невидимому.

— Это точно та самая темница? Здесь только какой-то мужик и его на редкость безобразный пёс.

Принц Лоримель с Гаджем услышали громкий скрипучий голос знакомого тролля:

— Да, эт тот самый эльфийский прынц, не ошибётесь. Ежли его выволочь на свет, бут глядеться посвежее.

Тролль закатился смехом.

— Кто тебе разрешил смеяться?!

За дверью оглушительно хлопнуло. В темницу потёк едкий дым — дым от испепелённого тролля.

— Значит, это ты — эльфийский принц. — Изящная ножка в сандалии ступила на порог темницы. — Я — Беверель. Приятно познакомиться, хоть знакомство и будет недолгим.

Из полных красных губ вырвался сочащийся злорадством и бездонной жестокостью смех, и чадо тёмного властелина направилось к беспомощным пленникам.

— Ах, Беверель, если я обречён, пускай. — Принц Лоримель приподнял голову так, чтобы локон красиво упал на щеку. — Но поклянись, что душу из меня вырвет твоя нежная ручка, ибо она уже завладела моим сердцем.

— Буэ! — сказал Гадж, не выносящий искусственных сладостей.

— Мне кажется, твой пёс болен, — заметила Беверель.

— Это не мой пёс, — ответил принц Лоримель, метнув ледяной взгляд на спутника. — Мой пёс был бы породистее и полезнее. А это мой слуга, Гадж из Уиллоустоуна-Тикли. Если будет докучать, перережь ему глотку. Я слова поперёк не скажу.

— Пальцем не коснусь этого… этого… — Беверель отшатнулась. — Но всё же, если он будет так пялиться на меня, пока я с тобой говорю… Одно дело — перечислять жертвам, какие страшные пытки их ждут перед долгожданным и сладостным концом… перечислять наедине. Но на публике… Мне как-то не по себе. — Алебастровые щёки окрасил слабый румянец. — Я совсем чуточку, малюсенькую капелюшечку робею публичных выступлений.

— Радость моей души, меня страшит лишь одна пытка: больше тебя не увидеть. — Принц Лоримель распахнул лучистые голубые глаза во всю ширь, что выглядело потрясающе соблазнительно и вместе с тем придавало ему поразительное сходство с лемуром. — Прикажи одному из ваших слуг, пусть его прикончит.

Беверель сложила губы очаровательным бантиком.

— Если папенька узнает, что мне помогал слуга, позора не оберёшься. Он считает, во мне нет силы воли, одна мягкотелость.

— И он отчасти прав — на твоём теле множество восхитительно мягких мест, — вывел голосом принц Лоримель. — Но ведь слугу можно потом убить.

— Ну разве ты не душка? Но нет, папенька заметит. Он ведёт строгий учёт. — Лицо Беверель вдруг прояснилось. — Знаю! Есть же Ваг!

— Ваг? — эхом отозвался Гадж. — Штойта? Гнусный горький яд, коий вашенское злодейство заставит меня испить, ась?

— Про гнусность угадал. Ваг — моя сестра. — Беверель подняла для усиления изящную ручку и прокричала: — Эй, Ваг! Тащи свой жирный зад сюда, в темницу номер семнадцать!

Из коридора хлопнуло, и почти сразу вбежала низенькая, пухлая девушка с мышиного цвета волосами, кое-как заплетёнными в две косы. Её круглое невзрачное лицо было несчастно и перекошено отвращением. Она спустилась по лестнице.

— Беверель, бедный старый Тангил — твоих рук дело? От него осталась только лужа троллячьего жира, а ведь завтра он уходил на пенсию!

Беверель пожала плечами.

— Папеньке выйдет экономия.

— Да, но ключи тоже расплавились! Мы не сможем запирать и отпирать двери темницы. Папа расстроится.

— Заткнись, Ваг, — отмахнулась Беверель. — После того, как я, хе-хе, позабочусь о пленниках, запирать ничего и не потребуется. Муа-ха-ха!

— Позабочусь? Но папа сказал…

— То, о чём папа не знает, ему не повредит, — вкрадчиво промурлыкала Беверель. — А то, что папе не доложит некая ябеда, не будем показывать пальцем, не повредит ей.

В глазах Ваг встали слёзы.

— Ты вечно всё портишь.

— Кончай ныть, ты, жалкая пародия на дочь тёмного властелина! — рявкнула Беверель и дала ей хлёсткую пощёчину. — Я старше и умнее тебя, и ты будешь меня слушаться. А теперь бери этот рассадник для вшей…

— Тоись меня, — флегматично сказал Гадж.

— Заткнись, Гадж, — вставил принц Лоримель — просто чтобы не терять навык.

— …надень на него железный ошейник и браслеты, выведи отсюда и избавься от него, — продолжала Беверель. — Как именно — мне всё равно, только пускай замковый мазилка сделает потом подробные наброски самых сочных кусочков.

Плечи Ваг поникли.

— Да, Беверель. Как прикажешь.

Освободив Гаджа из оков и надев на него переносные кандалы и цепь-поводок, она робко глянула на пленника и несмело спросила:

— Ну что, э… идём?

Беверель издала нетерпеливый рык и вопросила у принца Лоримеля:

— Видишь, что мне приходится терпеть?!

— Моё бедное настрадавшееся сокровище, — ответил эльфийский принц, часто-часто маша ресницами. — Поведай мне о всех своих горестях. Поделись своей болью. — Он обратил горящий взор к Гаджу и пылко вскричал: — Не стой столбом, идиот! Помоги этой глупой девке увести тебя с глаз долой! Хватит оскорблять зеркало души Беверель! Прочь!

Гадж окатил хозяина ледяным презрительным взглядом, достойным Вышнего эльфа. Взгляд был до того уничижающим, что принцу Лоримелю словно дали по моське увесистым палтусом — в оптическом эквиваленте. Даже прелестная, но жестокая Беверель поразилась, увидев столь властное выражение на лице прежде недооцениваемого второстепенного персонажа.

Но Гадж сказал только:

— Ну, иттить так иттить, м'лорд.

И поспешил вверх по лестнице на шаг впереди озадаченной и нерешительной Ваг.

За дверью темницы, осторожно переступив лужу из тролля, он повернулся к Ваг и сказал:

— Прошу пардону вашиспорченности, но дале без вашенских указаний мене дороги не сыскать, как я есть пришлец в замке Костолом.

Ваг приятно порозовела.

— Конечно. Какая я глупая. Сюда, пожалуйста.

Она потянула за поводок, — не потянула даже, а легонько тряхнула, так что и звенья не звякнули друг о дружку.

По вонючим коридорам, кое-как освещённым и кишашим крысами лестницам, комнатам, пропахшим плесенью и застарелым злом Ваг наконец вывела Гаджа на свет. Отверженный слуга эльфийского принца поморгал, привыкая к давно не виданному солнцу, и полной грудью вдохнул сладкой свежести огородика, в который Ваг его привела.

— А и правду бают, — высказался Гадж. На его лице отразились блаженное спокойствие и смирение. — От где и прияти смертушку от рук дочки тёмного властелина, тако же прекрасной, как и злонравной, как не здеся. Хорошо же, госпожа: щас я готов погинуть, как никогда, агась. Токмо указуй, пожалста, где мне встать, шоб те сподручнее было изорвати меня на кусочки.

— Изорвать тебя на кусочки? О нет!

Ваг выронила цепь, за которую вела Гаджа, и удручённо закрыла лицо руками.

— Неа? — пристально посмотрел Гадж. — Тады я сгибну от жуткого колдовства, агась?

Ваг замотала головой так сильно, что косички несколько раз дали ей по лицу.

— Нет. Я ненавижу так поступать.

Гадж совсем растерялся.

— Не смерть от железа, не смерть от колдовства? Шо ж ишшо? А-а, ясен пень. В небытие меня угробит яд! — Он звонко шлёпнул себя по лбу, стараясь не разбить себе нос кандалами. — Вконец обеспамятел! И здесь, м'леди, и растёт та яд-трава, шо мя погубит, ась? — Он вырвал пучок близрастущей зелени. — Ну, как бывалоча говаривала моя мамаша-шлюха, «не тушуйся», «никто не молодеет», «живём однова» и «пей до дна»!

Он затолкал листья в рот, жадно прожевал и проглотил и стал терпеливо ждать.

— Э-э-э, сэр… — Ваг похлопала пленника по плечу. — Это петрушка.

— Ась? — Гадж провёл языком по зубам, слизывая зелёные ошмётки. — И шо ж бедный Петрушка табе таковского сделал, шо ты превратила его в ядовитые зеленя?

Ваг терпеливо разъяснила. Он внимательно выслушал.

— Ясен пень. Ну, в этслучае я буду премного блаадарен, ежли ты указуешь мене на ближнюю всамделе ядовитую траву. Не то шоб мене тягостно твоё опчество, но с другой руки, чаво откладать неминучее? Чем шибче я помру, тем шибче стану вполне мёртвым, а то вродь как застрял на полдороге. Так шо… есь здеся белена?

Ваг заплакала.

— О, пожалуйста, почто ты такой услужливый! — взвыла она. — Худо уже одно то, что мне надо тебя убить… а тут ещё ты! Это жестоко с твоей стороны!

Здесь замешательство Гаджа возросло настолько, что он усомнился в здравости своего рассудка. В таких случаях в когнитивно-диссонирующую голову приходят лишь два возможных объяснения:

Либо весь мир сошёл с ума, либо…

Либо свидетель этого безумия рехнулся сам. Окончательно и бесповоротно.

Что ни выбери — проиграешь. Тут не захочешь, а обозлишься. И Гадж не стал исключением.

— А терь зырь сюда, леди! — воскликнул он, предостерегающе бренча кандалами. — Об чём трындёж? Аль ты не слыхала о правилах, коим подчиняются тёмные властелины и плоды их чресел? Ты ить дочь лорда Белга, агась?

— Агась. То есть да, — почти прошептала несчастная Ваг.

— И ты знашь те правила, про кои я рёк?

На этот раз Ваг просто кивнула.

— Тады чё тя удержает? Убей мя. Правила грят, ты тако же злонравная, как и красивая. И коль то правда, ты, сталбыть, самая что ни на есть злонравная существо.

Настал черёд Ваг вызвать здравомыслие на свидетельскую скамью, чтобы выяснить, когда оно покинуло своё обиталище.

— Ты… ты говоришь, я злая… то есть, красивая?

— Агась, м'леди, — Гадж разинул рот в восторженной улыбке. — Ты прекраснейшая из девиц, коих я лицезрел, и токмо тем и утешаюся на пороге смерти, шо привелося узрети таковскую-то красоту. А щас дай мене помереть, ибо таковая моя грустная и печальная судьбинушка, шо…

— Заткнись, Гадж, — сказала Ваг и толкнула его в петрушку.

Через какое-то время Гадж сел и вычесал из волос давленую зелень.

— Если вы намерены убить меня таким способом, миледи, имею честь сообщить, что ничего не выйдет. Впрочем, я никоим образом не жалуюсь.

Ваг подскочила и воззрилась на него так, словно на нём проросла редиска.

— Ты умеешь говорить? То есть, ты умеешь говорить так? Я что, разрушила наложенное на тебя заклятие? Обычно хватает поцелуя. Папенька говорит, я вечно переусердствую.

Гадж пожал плечами.

— Так я и говорю. Вот только на рынке труда это не котируется. Вне дворца Вышние эльфы почему-то нанимают только слуг, бегло говорящих по-бампкинширски. О-о-о, ар-р-р, агась! — добавил он для эффекта и потянул себя за вихор в одобренной для холуёв-деревенщин манере.

— Значит, Вышние эльфы — кучка самовлюблённых, жеманных, жестоких кретинов, — мрачно сказала Ваг. — Точь-в-точь Беверель. Эта язва знает, что заботиться о пленниках полагается мне, но разве это помешало е…

Гадж оборвал поток жалоб в адрес Беверель поцелуем.

— Моя милая Ваг, я начинаю догадываться, что забота в твоём понимании не завершается злобным «муа-ха-ха!». Я прав?

Ваг улыбнулась и ответила на поцелуй.

— Конечно. О пленниках заботятся по-другому. Первым делом надо убедиться, что у них есть еда и питьё, что в их узилище не слишком сыро и не слишком душно, что всем тюремным крысам сделана прививка от бешенства и что кандалы не жмут и не… Погоди, сейчас я тебя…

Она произнесла слово силы, и кандалы упали с рук и шеи Гаджа.

— Так-то лучше. — Она подарила ему улыбку. — В общем, именно так забочусь о пленниках я. Беверель надо мной смеётся, но что поделать. Правила есть правила: дочь тёмного властелина обязана быть столь же злонравной, сколь и красивой — а глянь на меня! Однажды я накрасила губы помадой и пнула любимого цербера папеньки, но потом ужасно из-за этого мучилась.

Гадж обнял её.

— К лешему правила. По-моему, ты прекрасна, пусть и ни капельки не злонравна. Прихвостни твоего отца могут поймать меня снова, вновь притащить в темницу и пытать, но отказаться от этих слов не заставят.

— О, больше никаких жутких темниц, драгоценный Гадж. — Ваг чмокнула его в кончик носа. — Я ещё не кончила о тебе заботиться. Остался побег из замка. Не дадим папеньке наложить на тебя лапы. Вообще-то он сущий ягнёнок, когда узнаешь его поближе, — просто не любит людей. Как и эльфов. И троллей. И вообще кого бы то ни было. Только скажи, и я приведу горячую лошадь, что помчится быстрее ветра, вынесу шкатулку бесценных камней, соберу в дорогу завтрак с гарниром из разносолов и дам карту, где начерчен кратчайший путь из королевства папеньки.

Гадж с удовольствием поцеловал её снова. Он начинал к этому привыкать.

— Можно пожелание насчёт завтрака?

— Не надо разносолов?

— Собери еды на двоих.

— Ты… ты хочешь взять меня с собой? — не поверила ушам Ваг. — Никто из тех, кого я освобождала, никогда… — Она сморгнула слёзы. — Беверель всегда твердит, я слишком уродлива, чтобы хоть кто-то…

— Милая Ваг, ты думаешь, мне есть дело до того, что говорит твоя злая на язык сестра? — вопросил Гадж. — Этот дурак, мой бывший хозяин, сейчас как раз соблазняет эту гадкую девку, и я надеюсь, у него всё получится, потому что они друг друга стоят.

— Сестра? — Брови Ваг поползли вверх. — У меня нет сестёр. Беверель — мой бра…

Откровение Ваг прервал истошный крик, долетевший из глубины темницы до самой высокой башенки замка. В этом крике в равной пропорции звучали потрясение, недоверие и отчаяние, приправленные многоэтажной бранью на языке Вышних эльфов. Весьма специфической бранью, приберегаемой для торговцев, выдающих позолоту за золото, продающих вырезанные из дерева «мускатные» орехи или пирожки с мясом, что когда-то отзывались на кличку «Тузик».

Другой голос гнусно всхохотал:

— Муа-ха-ха!

Ставя точку, взревело пламя.

Гадж повернулся к любимой.

— Да… так что там лошадь?