Александр Александрович Алехин родился 31 октября (по новому стилю) 1892 г. в Москве в семье воронежского дворянина Александра Ивановича Алехина и московской купчихи Анисьи Ивановны (в девичестве Прохоровой), дочери владельца «Товарищества Прохоровской Трехгорной Мануфактуры» (знаменитой «Трехгорки», здравствующей и по сей день) Ивана Яковлевича Прохорова. Более далекие предки Александра Алехина принадлежали к крестьянскому сословию. Так, в XVIII в. крестьяне Алехины проживали в Старооскольском уезде Курской губернии, а прапрадед шахматиста Иван Прохорович Прохоров принадлежал к монастырским крестьянам Троице-Сергиевой лавры.

Когда на свет появился будущий шахматный король, в семье Алехиных уже было двое детей — четырехлетний Алексей и трехлетняя Варвара. В то время глава семьи носил чин коллежского асессора, занимал директорскую должность в «Трехгорке», вел работу в Воронежской губернии, где владел родовым имением. Впоследствии Александр Иванович был предводителем дворянства Землянского уезда, а затем — Воронежской губернии, избирался депутатом четвертой Государственной думы.

Братья Алехины с малых лет были знакомы с шахматами. Первые шахматные уроки Александру (или Тише, как его называли дома за спокойный нрав) давала мать — Анисья Ивановна. С семи лет он увлекся шахматами, и бабушка даже подарила ему новый набор. Будущий чемпион мира играл сам с собой и днем и ночью. Так что родителям приходилось прятать шахматы. Тогда же он переболел воспалением мозга, вызванным, как предполагала впоследствии его сестра, перенапряжением детских сил.

В 1902 г. Александра Алехина отдали в Поливановскую гимназию, лучшую в то время гимназию Москвы, где учились В. С. Соловьев, Л. И. Лопатин, В. Я. Брюсов, А. Белый. Алехин учился отлично, поскольку обладал прекрасными способностями, и даже на уроках не расставался с шахматами. Тогда же, в 1902 г., девяти лет от роду он начал играть по переписке вместе со старшим братом. С 1905 г. стал играть самостоятельно и тогда же в 1905–1906 гг. получил первый приз в XVI гамбитном турнире по переписке, проводимом журналом «Шахматное обозрение». А вскоре Алехина уже причисляли к лучшим шахматистам Москвы. В 1907 г. он небезуспешно пробовал играть вслепую, чем поражал своих взрослых партнеров. Весной 1908 г. в турнире любителей шахмат Московского кружка он завоевал первый приз, а в августе того же года отправился в первое заграничное турне и в Дюссельдорфе разделил четвертое-пятое места. В 1909 г. в Санкт-Петербурге состоялся Международный шахматный конгресс памяти М. И. Чигорина. В программу конгресса входили турниры маэстро и любителей. Алехин, игравший среди любителей, занял первое место, получив приз — роскошную вазу Императорского фарфорового завода, пожертвованную в фонд Конгресса Николаем II, а потому именовавшуюся «призом Их Императорских Величеств». И тогда же, при награждении, было объявлено о присвоении шестнадцатилетнему Алехину звания маэстро.

Турнир следовал за турниром, известность молодого шахматиста росла. В 1910 г. в Москве при гимназии П. Н. Страхова открылся шахматный кружок имени Александра Алехина. В том же году он разделил седьмой-восьмой призы Гамбургского турнира. В следующем году он снова играет в Германии, затем участвует в крупнейшем Карлсбадском турнире, на котором разделил восьмое-одиннадцатое места. Но несмотря на то, что результат был не самым высоким, второй призер турнира К. Шлехтер сказал, глядя на игру Алехина: «Это — будущий чемпион мира!»

В 1910 г. Алехин стал студентом юридического факультета Московского университета. Впрочем, проучился он недолго, поскольку рассматривал учебу в университете как подготовку к поступлению в более престижное Императорское Санкт-Петербургское училище правоведения. Выпускники училища занимали высшие государственные посты, становились дипломатами. Между правоведами и студентами Императорского Александровского лицея, также воспитывавшего элиту, молодых людей для службы в государственных учреждениях Российской империи, существовало в то время своего рода соперничество.

Поступив осенью 1911 г. в Училище правоведения, Алехин учился отлично, несмотря на активную шахматную жизнь. В июне 1912 г. он занял первое место на международном турнире в Стокгольме, а в августе — разделил шестое-седьмое места на Всероссийском турнире маэстро в Вильно. Небольшие турниры, выступления, встречи, матчи… В конце концов публика начала скучать. И после победы в августе 1913 г. в небольшом международном турнире, состоявшемся в голландском Схевенингене, Е. А. Зноско-Боровский написал в «Ниве»: «Можно порадоваться за А. А. Алехина, так уверенно идущего от успеха к успеху, и пожелать ему поскорее сменить несколько дешевые лавры, добываемые в смешанных турнирах, на более трудно достижимые, но куда более почетные — в серьезных состязаниях…»

В конце 1913 г. в Санкт-Петербург в качестве работника посольства Кубы прибыл Х. Р. Капабланка-и-Граупера. Само собой, состоялись его встречи с русскими шахматистами, в том числе и с Александром Алехиным, проигравшим кубинцу, что, впрочем, не помешало подружиться молодым шахматистам. Тогда же, в конце 1913 — начале 1914 гг. Санкт-Петербургское шахматное собрание организовало ряд мероприятий: Всероссийский турнир любителей, турнир высших учебных заведений и Всероссийский турнир мастеров, победитель которого получал право участвовать в международном соревновании, намеченном на весну 1914 г.

Алехин, начав турнир с поражения, разделил в итоге первое место с А. И. Нимцовичем. В ожидании международной встречи он сыграл с Эм. Ласкером, принял участие в альтернативном сеансе в Москве, дал несколько сеансов игры вслепую. И вот наконец в апреле начался отборочный этап турнира в Санкт-Петербурге, а вскоре об Алехине уже говорили как о самом молодом финалисте. Турнир закончился победой Ласкера. Второе место досталось Капабланке, третье — Алехину, завоевавшему еще и звание гроссмейстера.

В мае 1914-го Александр Алехин окончил Училище правоведения и был зачислен в правовой отдел Министерства иностранных дел. А уже в июле того же года он появился — за два часа до начала — на 19-м Шахматном конгрессе в Мангейме. Свое опоздание и несвоевременное согласие на участие в турнире Алехин объяснил так: «Дело в том, что я готов был играть лишь в случае неучастия Капабланки. Через несколько лет собираюсь с ним играть матч на звание чемпиона мира и поэтому весьма важно создать вокруг этого вопроса определенное общественное мнение. Сегодня я играю слабее Капабланки, и при его участии он бы взял первый приз, а становиться ниже Капабланки сейчас совершенно не в моих интересах». На возражение, что чемпионом мира является Ласкер, а не Капабланка, Алехин уверенно заявил, что скоро им будет Капабланка. Надо сказать, что Алехин проявил гроссмейстерскую проницательность и дальновидность. Действительно, первый приз турнира достался ему, а Капабланка вскоре стал чемпионом. Единственное, чего не предугадал великий маэстро, так это начала Первой мировой войны, вмешавшейся в шахматную игру. Все русские участники конгресса в Мангейме, как потенциальные солдаты вражеской армии, были интернированы. Вскоре, однако, Алехина немецкая медицинская комиссия признала негодным к службе в армии, и он через Швейцарию отправился на Родину. Ботвинник в книге «У цели» пишет, что Алехину удалось обмануть медицинскую комиссию, представившись сумасшедшим. Но больше эта версия никем не подтверждается.

Путь домой из-за войны затянулся. Добираться в Россию из Германии пришлось через Базель, Геную, Лондон, Стокгольм… И даже в дороге Алехин не расставался с шахматами. В Швеции он дал сеанс одновременной игры на 24 досках, выиграв 18 партий и проиграв 2. В октябре Алехин добрался наконец до Петрограда, в ноябре уже играл в Москве и Серпухове. В декабре он снова в Петрограде, дает сеанс одновременной игры в Петроградском шахматном собрании, в шахматном кружке Политехнического института. Поступившие от сеансов деньги отправляет в помощь русским шахматистам в немецком плену. Но все же из-за войны шахматная жизнь замирает, и все, что остается гроссмейстеру — небольшие турниры и сеансы одновременной игры, скорее разминка, нежели новые достижения.

В 1916 г. он принял приглашение Одесского шахматного клуба и отправился в Одессу, после чего — в Киев. В апреле — мае он провел сеансы одновременной игры, альтернативные сеансы, показательные встречи, играл вслепую, и повсюду был очень тепло встречен. Сбор от выступлений снова был передан в помощь плененным русским шахматистам. К этому времени Александр Алехин, не годный к военной службе, уже стал сотрудником одного из комитетов Земгора — Комитета по оказанию помощи одеждой и всем необходимым больным и раненым воинам, увольняемым на Родину. В «Правительственном вестнике» (№ 128, 15 (28) июня 1916 г.) был опубликован «Список лиц, награжденных Высочайше установленным 24 июня 1899 года знаком Красного Креста на 10 апреля 1916 года». В этом списке значится и сотрудник комитета, титулярный советник Александр Алехин. Украинский исследователь С. Н. Ткаченко предположил, что в Одессу Алехин приехал по линии Земгора, имевшего специальный фонд для помощи пленным соотечественникам. Именно в этот фонд, по мнению Ткаченко, Алехин и передал заработанные игрой деньги.

Вернувшись в Москву, гроссмейстер принял решение отправиться на Галицийский фронт в качестве уполномоченного летучего отряда Красного Креста. По воспоминаним Алехина, он был награжден орденом Святого Станислава и двумя Георгиевскими медалями; был контужен и помещен в госпиталь Тарнополя [2]. Там, в госпитале, начав выздоравливать, он сыграл знаменитую «партию с Фельдтом», облетевшую впоследствии весь мир. Здесь начинаются, пожалуй, первые странности и нестыковки в биографии шахматного короля. Принято считать, что этот самый загадочный Фельдт, которого Алехин называл то «von Feld», то «M. Feld», то «Feldt» на самом деле не кто иной, как Леон Штольценберг или Л. Штольценбергер, чью фамилию гроссмейстер, недавно перенесший контузию, не смог правильно запомнить. Однако в 1951 г. А. Бушке написал, что «Леон Штольценберг из Детройта, который присутствовал при сеансе вслепую в монастырском госпитале в Тарнополе в 1916 году, недавно сообщил нам, что соперник, фигурирующий в книге Алехина как „Фельдт“, был в действительности адвокат по имени д-р Фишер». А уже в 1978 г. американский писатель чешского происхождения У. Корн написал в книге «Наследие американских шахмат», что «Леон, работавший медиком в госпитале Тарнополя во время Первой мировой войны, исправил ошибку, восходящую к сборнику партий Алехина: партия вслепую, приводимая в ней как Алехин — фон Фельдт, на самом деле была играна против д-ра Мартина Фишера, интерна». И таким образом место австрийского военнопленного Леона Штольценберга занимает скромный интерн Мартин Фишер.

С. Н. Ткаченко обратил внимание на еще одну странность этого периода. Пытаясь восстановить более полную картину службы Алехина, Ткаченко просмотрел «Именные списки раненых и больных воинов, находящихся в госпиталях и лазаретах» за 1916 г. и не нашел упоминания о пребывании Александра Александровича Алехина в госпитале или лазарете. Более того, Ткаченко утверждает, что не встретил ни одного наградного списка, где фигурирует Алехин с двумя Георгиевскими медалями и орденом Святого Станислава. Этим орденом в 1888 г. был награжден отец гроссмейстера — Александр Иванович Алехин. Но документов о награждении Александра Александровича найти Ткаченко не удалось.

О сроках своего пребывания в госпитале гроссмейстер говорит все время по-разному. Сначала речь шла о нескольких неделях, потом о месяце, но спустя годы он писал уже о месяцах, проведенных в госпитале. Из книги Ю. Н. Шабурова «Алехин» (серия ЖЗЛ) явствует, что гроссмейстер мог быть на Галицийском фронте в период между июнем и сентябрем 1916-го. За это время он успел получить две медали, орден и контузию, полежать в госпитале и сыграть знаменитую партию с эфемерным Фельдтом. И это при том, что документов о награждении и пребывании в госпитале найти не получилось. Путаница усугубляется еще и наличием этого Фельдта — Штольценберга — Фишера. Ведь если Алехин не был в госпитале, то кто такой этот Мартин Фишер? Кроме того, известно, что в те же годы в Красном Кресте служили, например, К. Г. Паустовский или С. А. Есенин. Но и о том, и о другом остались воспоминания. Паустовский так и вовсе подробно описал свою службу в «Книге о жизни». И только Александр Алехин не оставил никаких следов своего пребывания на войне. Кроме противоречивых рассказов самого гроссмейстера, нет никаких точных указаний на его участие в боевых действиях. И так ли уж неправ Ткаченко, предположив, что Александр Александрович «чуток приукрасил свои фронтовые подвиги и ранения, что вполне объяснимо и понятно. Теперь он смело мог смотреть в глаза москвичам, ибо и он хлебнул фронтового лиха, и даже рисковал жизнью, спасая раненых…» Если это действительно так, то нужно отметить особенность Алехина вести себя в жизни как за шахматной доской, создавая хитроумные комбинации и продумывая свои действия на несколько шагов вперед.

К сожалению, стоит признать, что некоторые вопросы навсегда останутся без ответов.

Как бы то ни было, но в сентябре 1916 г. Алехин уже в Москве и приглашен в Московский шахматный кружок для проведения сеанса одновременной игры. В октябре его снова встречает Одесса, где маэстро играет вслепую на 9 досках, одержав абсолютную победу. Затем были партии в Москве, Петрограде; и вот, 8 февраля 1917 г. Алехин выигрывает в Москве у А. И. Рабиновича в 28 ходов. Это была последняя партия, сыгранная Алехиным в царской России. Следующая заметная партия состоялась уже в России советской.

Шахматная жизнь возобновилась примерно в мае 1918 г., когда в Москве прошел матч-турнир между Алехиным, Ненароковым и Рабиновичем, закончившийся победой Алехина. А в конце мая архангельская газета «Северный путь» сообщила читателям, что в их город приехал знаменитый гроссмейстер Алехин, который в шахматном клубе дал сеанс одновременной игры на 17 досках, прочитал лекцию и провел еще один сеанс — уже на 31 доске. Осенью того же года Алехин отправился на юг России, вновь посетить Киев и Одессу. Может показаться странным такое рискованное путешествие в разгар смуты. Но Алехина влекли не кафе и варьете — новоявленное Одесское шахматное собрание наметило на декабрь 1918 г. проведение в городе Всеукраинского турнира с участием сильнейших местных игроков и приглашенных гостей. И хотя в афише турнира имя Алехина не упоминалось, его приезд в Одессу был немедленно отмечен местной прессой.

С пребыванием в Одессе связана вторая странность в биографии Алехина. Допустим, что маэстро не побоялся проехать через полыхающую страну ради турнира. Хотя стоит отметить, что участие такой величины, как Алехин, в турнире, организованном в пору Гражданской войны студенческим шахматным кружком, может быть объяснено только добротой гроссмейстера. При всем уважении к местным шахматистам, едва ли этот турнир мог представлять для Алехина профессиональный интерес, из-за которого стоит рисковать жизнью. Но если вспомнить, что в Москве в ту пору было весьма холодно и голодно, то есть буквально не хватало дров и еды, а заработки и вовсе отсутствовали, то можно понять желание покинуть столицу и переместиться к югу, где гораздо теплее и сытнее и, к тому же, можно заработать, участвуя в турнире или просто играя на денежную ставку.

Однако турнир откладывался, и Алехину в самом деле приходилось добывать себе хлеб насущный легкими партиями. К весне 1919-го стало понятно, что турнир не состоится и пора думать о средствах для возвращения домой — в Москву. А в скором времени Одессу заняли части Красной армии, и в апреле 1919 г. Алехин был арестован Одесской ГубЧК. Во время шахматного поединка в помещении Офицерского собрания вдруг появился человек в кожаной куртке и предъявил документ с печатью «УССР. Одесская чрезвычайная комиссия». Человек приказал Алехину следовать за ним. На просьбу маэстро доиграть партию, представитель власти ответил согласием, после чего они отправились в здание ЧК, где был оформлен арест, а шахматиста препроводили в тюрьму.

О причинах ареста, о том, как удалось гроссмейстеру избежать расстрела, слагаются легенды и мифы. К отечественным мифотворцам присоединили свои голоса и зарубежные. Так, например, родилась версия о том, что в одесской тюрьме Алехина посетил председатель Реввоенсовета Л. Д. Троцкий, который тут же, в тюремной камере, уселся за шахматную доску, а проиграв, велел освободить Алехина. Кстати, уже после смерти чемпиона мира португальский журналист А. Портела расскажет своим читателям, как Алехин играл «в Зимнем дворце в Петрограде с царем Всея Руси». Видимо, читателя легче заинтриговать рассказами о поединках с сильными мира сего. Но нам придется кого-то разочаровать, поскольку ни с царем Всея Руси в петроградском Зимнем дворце, ни тем более с Троцким в одесской тюрьме Алехин не играл. Хотя бы потому, что в 1919 г. Троцкий не бывал в Одессе.

Известно, что арест Алехина был связан с анонимным письмом, обвинившим гроссмейстера в антисоветской деятельности. По поводу этой деятельности тоже существуют разные версии. Например, что в номере гостиницы, где поселился Алехин, жил до него некий английский разведчик-шпион, устроивший в комнате тайник. Каким-то образом чекисты вышли на тайник и сочли Алехина причастным к злополучным находкам.

Интересную версию предложил С. Н. Ткаченко, обнаруживший в газете «Одесские новости» от 7 декабря 1918 г. следующее сообщение: «Среди зрителей находился проживающий сейчас в Одессе председатель Петроградского шахматного собрания Б. Е. Малютин, который выразил согласие дать на будущей неделе сеанс одновременной игры без доски. Такой же сеанс будет дан и А. А. Алехиным. Возможно также такое устройство сеанса одновременной игры наизусть, в котором господа Алехин и Малютин будут делать ходы по очереди, не советуясь друг с другом. Этот вид игры представляет совершенную новость: до сих пор никто из маэстро никогда не играл на таких исключительно трудных условиях». А вот сообщение из той же газеты за 1 декабря 1918 г.: «Находящийся сейчас в Одессе председатель Петроградского шахматного собрания Б. Е. Малютин попал к нам проездом из Ясс, где он принимал участие в качестве секретаря в работах Ясского совещания…» То есть Алехин связан с Малютиным, прибывшим с Ясского совещания. Что же такое Ясское совещание? Это встреча, проходившая в Яссах с 16-го по 23 ноября 1918 г., в которой участвовали российские политические деятели, не признававшие советскую власть, с одной стороны, и представители стран Антанты — с другой. На встрече обсуждалась программа действий по ликвидации советской власти. Явившись из Ясс в Одессу, российские участники совещания поселились в гостинице «Лондонская», где проживал и Алехин.

Стоит ли удивляться, что Алехина, замеченного в обществе врагов советской власти, обвинили в антисоветской деятельности? Впрочем, быть может, письмо, как предполагает Ю. Н. Шабуров, было отправлено в ЧК неким завистником. Сам Алехин в интервью корреспонденту эмигрантской газеты «Новая заря» (Сан-Франциско) так описал свое пребывание в одесской тюрьме: «Я уехал за границу из Советской России в 1921 году. В России в момент владычества большевиков я прожил около трех лет и должен сказать, что мне пришлось вести там свое существование в чрезвычайно тяжелых условиях. Сначала они меня не трогали. Я был инструктором шахматной игры, занимался переводами с русского языка на английский и другими случайными работами. Наконец, в бытность мою в Одессе я был арестован большевиками и заключен в подвалы чека. Большевики нашли у меня какую-то иностранную переписку, и это было достаточным поводом для предъявления мне обвинения в шпионаже в пользу Антанты. <…> В отношении меня пришло предписание из Москвы расстрелять меня только в том случае, если будут обнаружены серьезные и действительные улики. Таковых в конце концов не оказалось, и я был выпущен на свободу». В интервью, которое вышло 14 мая 1929 г., Алехин нисколько не преувеличивает. Жизнь в первые годы советской власти действительно была непростой, в тяжелых условиях оказался не только Александр Алехин. И любой человек в те тревожные времена мог попасть под угрозу расстрела, если бы только у него нашли иностранную переписку или любые другие намеки на связи с врагом. Точно так же дело обстояло и по другую сторону баррикад — заподозренный в сношениях с «красными» был бы немедленно казнен. Поэтому Алехин совершенно не оригинален и абсолютно правдив, делясь своими впечатлениями о временах Гражданской войны.

Есть и другая версия, гласящая, что спас Алехина от расстрела одесский шахматист Я. С. Вильнер, служивший в ревтрибунале. Вильнер узнал о приговоре за несколько часов до приведения в исполнение и дал телеграмму председателю Украинского Совнаркома Х. Г. Раковскому, немедленно позвонившему в ГубЧК. Алехин в ту же ночь был освобожден. И тогда же, в апреле 1919 г. его приняли на работу, по одним данным, в инотдел Одесского Губисполкома, а по другим — в комиссию по выдаче разрешений на выезд за границу при ГубЧК. Во всяком случае, на это указал в своих воспоминаниях, написанных в эмиграции, известный в свое время российский юрист и общественный деятель О. О. Грузенберг.

В июле все-таки пришлось собираться в Москву — к Одессе подходили деникинские войска, а испытывать на себе судьбу еще раз, проверяя, как отнесутся белые офицеры к служащему губернского исполнительного комитета, Алехину вряд ли хотелось. В августе он поселился в Москве, в Леонтьевском переулке, а с 1 сентября приступил к занятиям в 1‑й Государственной школе кинематографии. Понемногу восстанавливалась и шахматная жизнь. Но в декабре 1919 г. он оставил школу и отправился в Харьков для работы в Военно-санитарном управлении Харьковского округа. В Харькове он перенес сыпной тиф, а поправившись, несколько раз ездил в Москву с отчетами, пока наконец в мае 1920 г. не был окончательно переведен в столицу. До февраля 1921 г. Алехин, юрист по образованию, работал следователем Центрального следственно-розыскного управления Главного управления милиции — Центророзыска. К этому периоду относится эпизод, приведенный в книге И. Ф. Крылова и А. И. Бастрыкина «Розыск, дознание, следствие» и характеризующий память маэстро.

Как-то раз Алехин услышал разговор дежурного управления с задержанным, назвавшим себя Иваном Тихоновичем Бодровым.

— Как вы сказали, ваша фамилия? — вмешался Алехин.

— Бодров, — повторил тот. — А что?

— Вы не Бодров, а Орлов, — ответил Алехин. — И не Иван Тихонович, а Иван Тимофеевич.

— На пушку берете, начальник. Не на того напали!

— Пару лет назад в военкомате, где я вас впервые встретил, вы представились Иваном Тимофеевичем Орловым, — сказал Алехин. — Вы готовились к медицинскому осмотру, на груди у вас висел золоченый крестик на тонкой цепочке из белого металла, а под ним была небольшая родинка.

У задержанного и в самом деле оказалась родинка и крестик на цепочке, а в скором времени было установлено, что это действительно Орлов — сбежавший из заключения рецидивист.

Одновременно с Центророзыском Алехин с 15 марта 1920 г. работал переводчиком в Коминтерне. При заполнении анкеты Алехин указал о себе, что владеет французским, немецким и английским языками, женат и от службы в армии освобожден по болезни сердца. На этот диагноз стоит обратить особое внимание — он кое-что прояснит в дальнейшем. В марте 1920 г. Алехину шел 28-й год, а шесть лет назад, когда началась Первая мировая война, гроссмейстеру не исполнилось и 22. Немецкая медицинская комиссия, скорее всего, признала Алехина негодным к службе по той же причине. То есть с молодых лет он имел не вполне здоровое сердце.

Что касается второго пункта анкеты, следует уточнить, что 5 марта 1920 г. в Москве был зарегистрирован брак между Александром Александровичем Алехиным и Александрой Лазаревной Батаевой, вдовой. Кстати, в упоминавшейся выше газете «Правительственный вестник», в заметке о награждении знаком Красного Креста, наряду с Александром Алехиным упоминается некая Александра Батаева, жена присяжного поверенного. Вполне возможно, что это и есть будущая супруга Алехина, знакомая с ним еще по Земгору. Однако брак их продлился недолго. И ровно через год, 15 марта 1921 г. Алехин женился повторно — на 42-летней швейцарской журналистке Анне-Лизе Рюэгг, девице, с которой познакомился во время ее командировки в Россию. Зимой 1920/21 г. Алехин и Рюэгг принимали участие в поездке гостей и делегатов Коминтерна по городам России, включая Урал и Сибирь.

По прошествии месяца после второй свадьбы, в апреле 1921 г. Наркомат иностранных дел выдал Алехину документ следующего содержания: «Народный комиссариат иностранных дел не встречает препятствий к проезду в Латвию через Себеж гражданина Алехина Александра Александровича, что подписью и приложением руки удостоверяется. Заместитель Народного Комиссара — Карахан. № 01139 — 29 IV-21 года».

В мае 1921 г. Александр Алехин, потерявший уже к тому времени обоих родителей, был с новой супругой в Риге. С собой он привез несколько чемоданов вещей, среди которых была и та самая ваза, Высочайше пожалованная ему как победителю турнира в Санкт-Петербурге в 1909 г.

Обратим внимание, что разрешение на выезд было получено в Латвию. Но если бы гроссмейстер действительно собирался съездить в соседнюю Латвию и вернуться обратно, едва ли он повез бы с собой огромную фарфоровую вазу. А это значит, что решение покинуть страну было в тот момент вполне осознанным и продуманным. Его отъезд интересен не сам по себе — мотивы отъезда проливают свет на личность Алехина и помогают объяснить другие его поступки, а также правильно оценить утверждения отдельных недобросовестных исследователей. Дело в том, что среди заграничных выступлений и публикаций Алехина так и не нашлось безусловных и неопровержимых его высказываний против Советской России. Поэтому утверждать, что Алехин покинул Родину, будучи убежденным монархистом, антисоветчиком и кем-то там еще, нельзя по причине безосновательности таких утверждений. Кстати, на то, что монархистом Алехин не был, указывает анкета, заполненная гроссмейстером при вступлении во французскую масонскую ложу «Астрея» в 1928 г. В отчете одного из руководителей ложи Н. Тесленко, написанном на основании сказанного Алехиным, говорится, что гроссмейстер накануне революции 1917 г. определенных политических убеждений не имел. От Октябрьской революции ждал обновления, но постепенно разочаровался, убедившись, что существует огромная разница между идеями и действительной жизнью. Ко времени вступления в ложу в возможность и эффективность монархии не верил и был сторонником демократического строя. Масоны-эмигранты описаны в романе М. А. Осоргина «Вольный каменщик» как люди, пытающиеся найти хоть какую-нибудь духовную опору и смысл в существовании. О том же поведал и Алехин, заявив, что вступает в ложу, «тяготясь духовным одиночеством».

Еще до вступления в ложу Алехин сам отчасти объяснил, почему принял решение об отъезде из России. Так, отвечая на вопросы анкеты австрийского журнала «Wiener Schachzeitung» в 1926 г., Алехин сказал: «Цель человеческой жизни и смысл счастья заключаются в том, чтобы дать максимум того, что человек может дать. И так как я, так сказать, бессознательно почувствовал, что наибольших достижений я могу добиться в шахматах, — я стал шахматным маэстро. Все же я должен отметить и подчеркнуть, что профессионалом я стал лишь после отъезда из России и что я намереваюсь продолжать работу на юридическом поприще». В 1928 г., уже после матча с Капабланкой за чемпионский титул, Алехин заявил французским журналистам: «Францию я люблю за оказанное русским гостеприимство и за то, что она дала мне возможность оправиться после пережитого в России лихолетья. Я получил свое шахматное развитие в России, но пребывание во Франции способствовало мне в получении звания чемпиона мира, чем я, прежде всего, горжусь, как русский». Следуют ли из этих высказываний какие-то политические утверждения? Можно ли понять слова Алехина как выражение политических убеждений или некоего кредо? Нет, потому что речь совсем о другом. И в момент своего отъезда, и спустя пять лет Алехин не верил, что, оставшись в Советской России, сможет: а) стать чемпионом мира по шахматам, то есть воплотить в жизнь свою заветную мечту; и б) сделать карьеру юриста. Не верил прежде всего потому, что не видел условий ни для того, ни для другого. Когда-то он работал в правовом отделе Министерства иностранных дел, а стал следователем Центророзыска. Когда-то получал первые призы на международных турнирах, а что теперь?.. Да, шахматная жизнь в первые годы советской власти хоть и начала восстанавливаться — в Москве открылся новый шахматный клуб, прошла Всероссийская шахматная Олимпиада, — но все это пока находилось в стороне от мировых шахмат, от соревнований лучших мастеров планеты, все это пока напоминало разбор руин. И кто скажет, когда завершится разбор и начнется строительство нового здания? А чемпионом мира хочется быть теперь, не дожидаясь, когда поднимется экономика молодой республики, прекратится голод и восстановятся отношения с другими странами, когда возродится шахматная активность в родной стране, а с советскими шахматистами будут считаться во всем мире. Да и будет ли все это? Быть может, все образуется, но к тому времени гроссмейстер Алехин окажется не в той форме, да и не в том возрасте, когда можно побороться за чемпионскую корону. Так неужели все зря? Неужели его судьба — зарыть свой талант в землю?..

Вернемся к воспоминаниям Л. Д. Любимова: Алехин явился за границу с намерением стать шахматным королем и вершителем судеб. Его отъезд из России был очередным гроссмейстерским ходом в игре с судьбой, нацеленным на полную реализацию своих природных возможностей. Гениальный шахматист, человек выдающихся способностей — он был умнее, образованнее, сильнее, да просто на голову выше окружавших его людей и сам прекрасно осознавал это. Он верил, что может быть лучшим не только в шахматах. Зачем такая одаренность, если нельзя стать лучшим, признанным во всем мире?

Но обратим внимание на еще одну фразу, сказанную Алехиным французским журналистам: он благодарен Франции и даже признается в любви к ней за то, что она дала ему «возможность оправиться после пережитого в России лихолетья». Не исключено, что в этом случае он имеет в виду не общее для всех лихолетье, не хаос и разруху Гражданской войны и последующих лет, а то, что пришлось пережить и чего натерпеться лично ему. Ведь общение Алехина с советскими органами безопасности не ограничилось одесской тюрьмой. 21 февраля 1921 г. Алехин был вызван для дачи показаний в ВЧК, которая, как выяснилось, 16 ноября 1920 г. завела на Алехина дело № 228. А началось все с телеграммы из Одессы: «У тов. Лациса от тов. Тарасова получена была подлинная расписка шахматиста Алехина от деникинской контрразведки в бытность его в Одессе на сумму около 100 000 рублей. Адрес Алехина полтора месяца назад: Тверская ул., Гостиница „Люкс“, Москва. В прошлом году он выехал из Одессы сюда. В настоящее время в Москве следователь Уголовно-Следственной комисс. Живет на 5–6 этаже. Приметы: выше среднего роста, худой, очень нервный, походка нервная, лет 30–34, найти можно через Клуб шахматистов. Сообщил бывший председатель ГЧК Одессы». Началось разбирательство, для чего Алехина и вызвали на допрос. Но после того, как он подробно в письменной форме ответил на все предложенные вопросы, его отпустили. В 1938 г. дело № 228 снова достали — то ли ввиду намечавшегося матча Ботвинника с Алехиным, то ли с связи с процессами внутри НКВД — в 1938-м, например, был расстрелян Лацис; возможно, из-за Лациса вспомнили и об Алехине. 25 сентября 1938 г. капитан государственной безопасности Федотов и старший лейтенант государственной безопасности Краев направили дело Алехина в 3-й отдел I управления НКВД. На что получили ответ: «Возвращаю. Непонятно для чего эту переписку послали в 3-й отдел?» После чего дело № 228 ушло в архив и было заинвентаризировано под номером р28167.

На допросе в 1921 г. Алехин заявил, что никаких денег не получал, а с товарищами Лацисом и Тарасовым не знаком. Но кроме того он указал, что «с октября 1918 по апрель 1919 г. (перехода Одессы в руки Советской власти) находился с ведома тов. Мануильского в Одессе, жил на шахматные сеансы, шахм. игру в кафе Робина, закладывал кое-какие свои вещи и проч. Нигде не работал». Кстати, здесь же он написал, что «с апреля 1919 работал в Инотделе Одесского Губисполкома», что опровергает утверждения О. О. Грузенберга, вспоминавшего, будто Алехин служил в Одесской ГубЧК. Ведь на допросе в Москве Алехину было бы даже выгодно представиться сослуживцем своих визави. Однако он этого не сделал и, скорее всего, потому, что такое заявление не соответствовало бы действительности. Но тот факт, что в Одессе он нуждался в деньгах, гроссмейстер подтвердил. Вспомним, что в ожидании несостоявшегося турнира Алехин поддерживал отношения с Малютиным, явившимся в Одессу прямиком с совещания в Яссах. Там же, в Одессе, появлялись и другие деятели антисоветского движения — например, В. В. Шульгин, в то время руководивший одной из разведывательных структур Добровольческой армии под названием «Азбука» и знававший когда-то отца Алехина — Александра Ивановича, избиравшегося, как и Шульгин, в IV Думу. В 1920 г. «Азбука» в Одессе была ликвидирована, а Шульгин едва успел покинуть город и переправиться в Крым.

Если предположить, что нуждавшийся и вынужденный закладывать вещи Алехин, общавшийся с антибольшевистскими деятелями, мог одолжить у них денег, то неудивительно, что его расписка или расписки где-то проявились. Так, разгромив одесское отделение «Азбуки», чекисты могли захватить ее архив, где среди прочих бумаг хранились и расписки. Конечно, это только предположения. Но после посещения ВЧК 21 февраля, Александр Алехин развелся с Батаевой и уже 15 марта женился на Рюэгг. 23 апреля он получил разрешение на выезд за границу и 11 мая был уже в Риге. На развод, женитьбу, получение разрешения и отъезд ушло меньше трех месяцев. И несмотря на то, что иные исследователи настаивают, что брак с Анной-Лизой Рюэгг был заключен по любви, доказательством чему якобы служит рождение в этом браке сына Александра, отмахнуться от очевидной спешки Алехина и, как следствие, отношения к браку с Рюэгг как фиктивному невозможно. Кстати, Гвендолина Изнар — дочь третьей жены Алехина, Надежды Васильевой, утверждала, что к Анне-Лизе и сыну Александру гроссмейстер относился совершенно безразлично, и если бы не помощь Васильевой, им пришлось бы туго.

Спешка наталкивает на мысль, что гроссмейстер не просто боялся очередного вызова на Лубянку, а хорошо знал, что в следующий раз ему могут и не поверить на слово. Особенно в том случае, если из Одессы пришлют ту самую подлинную расписку.

Получение денег от вражеской стороны — преступление, карающееся в любом государстве, причем преступление, оправдаться за которое не так-то просто. И подтвердись такой факт в случае с Алехиным, вся его дальнейшая карьера — как юридическая, так и шахматная — на этом бы и закончилась. Однако утверждать, что он получал деньги от Шульгина или кого бы то ни было еще, мы не можем. Не исключено, что это память об одесской тюрьме вынудила его избегать дальнейшего общения с органами безопасности. Как бы то ни было, выбор был сделан. Дома ждала неизвестность и, возможно, неприятности. За пределами Отечества он надеялся начать новую жизнь — завоевать шахматную корону и продвинуться на юридическом поприще. Тем более 28 апреля 1921 г. в Гаване состоялся матч на первенство мира между Эм. Ласкером и Капабланкой. Новым чемпионом мира стал молодой кубинец. И Алехин, давно предсказавший такое развитие событий, бросился навстречу своей мечте.

Прибыв в Ригу 11 мая, уже 13-го, а затем 20-го он провел во Втором шахматном обществе сеан- сы одновременной игры, выиграв 54 партии и проиграв 2. Из Риги супруги отправились в Берлин, где Алехин буквально набросился на шахматы: матч с Р. Тейхманом, показательные партии с Ф. Земишем. Одновременно он написал и выпустил книгу «Шахматная жизнь в Советской России» с приложением двенадцати партий, сыгранных в 1918–1920 гг.

В июле он выигрывает турнир в Триберге, в сентябре — в Будапеште, в октябре — в Гааге. В апреле 1922 он разделил второй и третий призы на турнире в Пьештяне и там же получил первый приз за самую красивую партию. Кроме турниров он ездит с гастролями по всей Европе, пишет статьи и комментарии для самых разных шахматных журналов. В мае 1922-го на открытии в Праге шахматного клуба «Алехин» он дает сеанс одновременной игры вслепую на 12 досках, выигрывая 10 партий и 2 сыграв вничью.

Летом в Лондоне проводился 17-й Конгресс Шахматного союза, в программу которого, среди прочего, входил и турнир ведущих мастеров. Алехин занял второе место, уступив только Капабланке. К этому времени Алехин уже успел вызвать кубинца на матч за первенство мира, но Капабланка, десять лет ждавший возможности сыграть с Эм. Ласкером, не торопился принимать вызов. На Лондонском конгрессе Капабланка предложил подписать соглашение, регламентирующее условия проведения матчей на первенство мира по шахматам среди мужчин. Документ, который кроме Капабланки подписали Алехин, Боголюбов, Видмар и Рубинштейн, содержал 22 пункта. Помимо правил игры, соглашение прописывало и финансовые условия, на которых чемпион обязывался принять вызов. Речь шла о наличии призового фонда не менее 10 тысяч долларов США. При этом из общей суммы призового фонда чемпиону полагалось получить 20 % в виде гонорара за участие в матче, из остающейся суммы победитель получал 60 %, проигравший — 40 %. По тем временам деньги были немалые, и собрать их оказалось не всем под силу.

Но пока Алехин без перерыва играл: турниры, гастроли, сеансы одновременной игры…

С 1923 г. он обосновался в Париже. И не только потому, что Париж был центром русской эмиграции. В декабре 1921 г. на балу прессы в залах гостиницы «Лютеция» он познакомился с Надеждой Васильевой, вдовой русского генерала. Надежда Семеновна была старше Алехина на 19 лет — некоторые исследователи утверждают, что Васильева родилась в 1884 г., но ее дочь Гвендолина Изнар называла другой год рождения — 1873-й. Только в 1926 г. Алехин развелся с бедняжкой Анной-Лизой, в 1927-м получил французское гражданство, а в 1928-м официально женился на Васильевой. Забегая вперед, скажем, что и этот брак продлился недолго — Алехин снова «пожертвовал фигуру», — но, по свидетельству людей, знавших в то время гроссмейстера, период его жизни с Надеждой Васильевой был наиболее продуктивным, спокойным и обустроенным. Во многом этой женщине он обязан своими блестящими победами той поры и, в частности, победой над Капабланкой.

Но это будет потом, а пока после весеннего турнира 1923 г. в Карлсбаде, где Алехин завоевал первый приз и еще две награды за красивейшие партии, он выступал с гастролями в Чехословакии, Великобритании, после чего отправился в турне по Северной Америке, продлившееся почти полгода. За это время он провел блестящие гастрольные выступления, занял третье место в нью-йоркском турнире, установил несколько рекордов одновременной игры вслепую. В мае 1924 г. он вернулся в Европу и принялся за работу над книгами.

Участие в турнирах и выступлениях преследовало две цели — заработок и поддержку формы. Нужно отметить, что именно в эти годы, накануне матча с Капабланкой, он достиг лучшей своей формы, играя легко, быстро, с большой силой. Чемпион Германии З. Тарраш написал тогда: «Сравнение партий чемпиона мира Капабланки, игранных в Нью-Йорке, с баден-баденскими партиями Алехина с точки зрения стратегической точности, безошибочности игры и основательного ведения атаки, несомненно, в пользу Алехина. Во всяком случае, для чемпиона мира Капабланки вырос страшный соперник, усиливающийся из года в год, и едва ли долго Капабланке удастся баррикадироваться от матча с Алехиным золотым валом из 10 000 долларов…»

Энергия, целеустремленность, безукоризненность во всем, за что бы Алехин ни брался, просто поражают! Наряду с новыми рекордами и победами, он успевал работать над диссертацией на ученую степень доктора права. Работа «Система тюремного заключения в Китае» была успешно защищена в конце 1925 г. Эта защита подтверждает слова Л. Д. Любимова о том, что Алехин готовился не только играть в шахматы, но и всерьез заниматься юридической карьерой. Впрочем, британская энциклопедия The Oxford Companion to Chess утверждает, что Алехин не окончил обучение и не защитил диссертацию, но с 1925 г. стал добавлять к своей фамилии слово «доктор».

В августе 1926 г. Аргентинский шахматный союз пригласил его выступить в Буэнос-Айресе. Спустя неделю, аргентинцы заговорили о финансовой поддержке Алехину в матче с Капабланкой, то есть о преодолении того самого «золотого вала», о котором писал Тарраш. Идею выделить средства для матча поддержал президент Аргентины Альвеар. Финансовая база была сполна обеспечена, и Алехин отправил Капабланке вызов. Выступая тем временем в Латинской Америке, он сумел выиграть все турнирные и консультационные партии, проводившиеся в Аргентине. Затем отправился в Уругвай, Бразилию, где выступал с лекциями и дал десятки сеансов одновременной игры.

Едва вернувшись в Европу, Алехин провел победный матч с голландцем М. Эйве. В это время из Нью-Йорка пришло известие, что победитель нью-йоркского турнира, намеченного на весну 1927 г., будет рассматриваться первым кандидатом на матч с Капабланкой. Так постановил Организационный комитет. Алехину, прервавшему на время матч с Эйве, пришлось отстаивать свое первенство, свое уже добытое право на игру за титул чемпиона мира. Наконец после долгих переговоров с Оргкомитетом и Капабланкой согласие было достигнуто. Впрочем, по результатам турнира в Нью-Йорке Алехин занял второе место, уступив только самому Капабланке. А потому в любом случае право на матч за звание чемпиона мира оставалось за ним.

Встреча с Капабланкой была запланирована на сентябрь 1927 г. Вместе с Алехиным встречи в Буэнос-Айресе ждал весь шахматный мир. А учитывая популярность шахмат в те годы — просто весь мир. В ожидании этого события, на пути к исполнению мечты, Алехин летом 1927 г. с блеском выступил в венгерском Кечкемете и, воодушевленный новой победой, отправился за океан.

Как только не называли встречу Алехина с Капабланкой — «матчем гигантов», «титаническим матчем»… Любопытно и то, как сами титаны оценивали предстоящую встречу. Капабланка, судя по всему, пребывал в некоторой эйфории относительно самого себя и был уверен в своей победе, считая, что у Алехина нет темперамента для матчевой игры, нет духа борьбы, необходимого для таких поединков. Кроме того, по мнению Капабланки, Алехину мешало отношение к победе не как к самоцели. К тому же Капабланка воспринимал Алехина как слишком нервного соперника, неспособного к продолжительной и хладнокровной борьбе.

Совсем иной подход явил в оценке противника Алехин, подвергнувший партии Капабланки настоящему психологическому анализу. И. М. Линдер и В. И. Линдер в книге «Алехин» выражают уверенность, что в этом отношении Алехин выказал себя учеником Эм. Ласкера, подчеркивавшего, что «шахматная партия — борьба, в которой соучаствуют самые разнообразные факторы, и поэтому знание сильных сторон и слабостей противника чрезвычайно важно». Позже Алехин рассказал о том, как готовился к матчу с Капабланкой, как детально изу-чал будущего соперника — и не только его манеру игры на разных стадиях, но и весь жизненный путь, характер, поступки, особенно поведение в сложных и непредвиденных ситуациях. После такого тщательного анализа Алехин понял, что Капабланка не так уж и безупречен, как принято думать. Порой кубинец слишком доверяет интуиции, не перепроверяя ситуацию расчетом; со временем он потерял способность предельной концентрации; а в случаях упорного сопротивления Капабланка и вовсе теряет уверенность в себе. В этом, к слову, между русским и кубинцем была принципиальная разница: если на Капабланку неудачи действовали угнетающе, то Алехина поражения, напротив, «подстегивали», заставляя взять себя в руки и начать играть с удвоенной силой.

«Для шахматной борьбы прежде всего необходимо знание человеческой натуры, понимание психологии противника, — много позже заявил Алехин. — Раньше боролись только с фигурами, мы же боремся и с противником — с его волей, нервами, с его индивидуальными особенностями и — не в последнюю очередь — с его тщеславием».

Сочетание интуиции и расчета, присущее Алехину и в жизни, и в игре, не подвело и на этот раз. Уже в первой же партии кубинец уступил. И если в успех Алехина накануне встречи верили немногие, то после первой игры эти сомнения стали понемногу таять.

Во время игры у Алехина воспалилась надкостница, и пришлось играть, превозмогая боль и температуру, пришлось в самый разгар игры удалить шесть зубов. Но даже болезнь не смогла помешать русскому шахматисту выиграть шесть партий, против трех, выигранных Капабланкой, и отвоевать шахматную корону у непобедимого до тех пор кубинца. 29 ноября 1927 г. Капабланка не появился в зале Аргентинского шахматного клуба на улице Карлос Пеллеграни, прислав Алехину письмо: «Дорогой господин Алехин! Я сдаю партию. Следовательно, Вы — чемпион мира, и я поздравляю Вас с Вашим успехом. Мой поклон госпоже Алехиной. Искренне Ваш Х. Р. Капабланка». Алехина на руках вынесли из зала и на руках доставили к отелю.

Новость об итогах матча облетела весь мир. Газеты разных стран наперебой восхищались игрой русского гроссмейстера. В советские шахматные издания хлынули потоки писем от болельщиков и любителей, журналы и газеты размещали восторженные статьи и портреты нового чемпиона мира.

Для Алехина эта победа стала не просто личным триумфом. Он признавался, что осуществилась его мечта, что удалось пожать плоды долгих усилий и трудов. Но кроме этого, по мнению Алехина, шла борьба двух подходов к шахматам, двух разных взглядов на шахматное будущее: безграничные возможности шахматного искусства или его никчемность и скорое исчезновение. В том, что верх одержала жизнеутверждающая линия Алехина, было указание на открытие новой страницы шахматной истории. Алехин заявил, что испытывает двойную радость: «Во-первых, от сознания, что удалось избавить шахматный мир от вредного очарования, от массового гипноза, в котором держал его человек, сделавшийся за последнее время проповедником никчемности шахматного искусства и скорого его исчезновения; затем от веры, что факт моей победы, казавшейся столь невероятной, сможет напомнить многим, что и в других областях жизни рано или поздно может свершиться то непредвиденное и казалось бы невозможное, что сплошь и рядом превращает самые смелые сны в действительность…»

Мечты, как говорится, стали явью. Новый чемпион мира наслаждался славой. Когда 18 января 1928 г. Алехин с женой прибыли в порт Барселоны, их встречали поклонники. В честь нового чемпиона мира был устроен настоящий праздник с банкетом, шахматными состязаниями и бесчисленными интервью. 27 января Алехин вернулся в Париж. Принято думать, что и тут его встретили толпы поклонников, но это было бы не совсем верно. Конечно, французские газеты написали о его победе, он раздавал интервью. Но какого-то особенного интереса французы к нему не проявляли и явно им не гордились. Л. Д. Любимов, близко общавшийся с Алехиным и, вероятно, лучше многих сумевший понять его, утверждал, что новые соотечественники Алехиным не интересовались «по той простой причине, что шахматами мало увлекаются во Франции». Алехин понимал, что принести славу Отечеству, стать гордостью страны и народа он мог бы только в России. Но именно этого он и был лишен. Оказалось, что сама по себе шахматная победа не смогла его полностью удовлетворить. Не хватало чего-то еще, что получить было сложнее, чем обыграть Капабланку. В интервью Любимову Алехин говорил: «По всему миру разнесли, будто целью моей жизни было победить Капабланку. Но шахматы не имеют для меня столь подавляющего значения. Конечно, я хотел победить Капабланку: много лет готовился к матчу с ним. Но при чем тут „цель жизни“?» Любимов был убежден, что Алехин не мог довольствоваться только шахматными победами, он желал бы выдвинуться и на другом поприще. А кроме того, он стал осознавать, что по-настоящему его могли бы оценить только дома. Ведь «для французов он оставался иностранцем, недавно принявшим французское гражданство». К тому же шахматная жизнь в СССР вышла на мировой уровень, чему подтверждением послужил хотя бы 1-й Московский Международный шахматный турнир, проходивший с ноября по декабрь 1925 г. в Москве. В турнире, к слову, приняли участие все выдающиеся шахматисты того времени, включая Капабланку, Эм. Ласкера и даже Боголюбова, жившего с 1914 г. в Германии. Не было только Алехина, наблюдавшего за турниром со стороны.

В постановлении Исполнительного бюро Всесоюзной шахматной секции от 14 декабря 1926 г., среди прочего, говорится: «Шахсекция, однако, никогда не смотрела на шахматы только как на чистое искусство — тем более, только как на спорт — и такой же строгой принципиальной выдержанности требовала от всех своих членов и организаций. Вот почему она не сочла возможным вступать в какие-либо переговоры с Алехиным об участии его в международном турнире в Москве, считая этого мастера чуждым и враждебным советской власти элементом…» Ю. Н. Шабуров выводит из этого заявления, что руководители Всесоюзной шахматной секции сами оттолкнули гроссмейстера, объявив его врагом советской власти. Однако этот вывод кажется несколько категоричным. Во-первых, речь идет не столько о политических воззрениях Алехина, сколько о его отношении к шахматам, в заявлении Шахсекции говорится именно о разных подходах, о разном отношении к шахматам. Как известно, Алехин придерживался той точки зрения, что шахматы — искусство с неисчерпаемыми возможностями, красоту игры он ставил выше чистой и техничной победы. Но в Советском Союзе шахматы стали инструментом в работе над повышением культурного уровня простого народа. Само собой, что взгляд на шахматы как на искусство был непозволительной для пролетарской культуры роскошью и, стало быть, буржуазным по сути своей. В этом смысле Алехин, как шахматист, несомненно, буржуазный, и представлялся «чуждым элементом».

Во-вторых, руководители Шахматной секции, даже всесоюзного масштаба, могли объявить кого-то врагом только в пределах своей секции. Едва ли заклейменный Шахматной секцией человек автоматически становился врагом народа и советской власти со всеми вытекающими последствиями. Тема эмиграции и возвращения на Родину находилась в ведении отнюдь не спортивных или каких-то иных кружков и секций. Так, например, А. И. Куприн вернулся в 1937 г. на Родину по приглашению правительства СССР. А уж антисоветчиком Куприн был почище Алехина. Убедиться в этом можно, хотя бы прочитав его повесть «Купол Св. Исаакия Далматского», изданную в 1927 г. в Париже. А чего стоит его служба в 1919 г. в чине поручика в Северо-Западной армии под командованием Н. Н. Юденича? То есть Куприн воевал против советской власти с оружием в руках. И все-таки был прощен и вернулся умирать на Родину. Стоит вспомнить и предысторию возвращения Куприна. Началось все с обращения полпреда СССР во Франции В. П. Потемкина к И. В. Сталину, а после полученного одобрения — к Н. И. Ежову. Затем обращение Потемкина рассматривалось в Политбюро ЦК ВКП(б), постановившем «разрешить въезд в СССР писателю А. И. Куприну».

Да, Всесоюзная шахматная секция могла повлиять на решение СНК СССР относительно участия Алехина в Международных шахматных турнирах, проводившихся в Москве в 1925, 1935 и 1936 гг. Но объявить его врагом советской власти, которому заказан въезд в родную страну, — это было явно не под силу Шахматной секции. Если бы Алехин захотел посетить СССР или принять участие в Международных московских турнирах, он бы нашел возможность оповестить о своем желании и СНК СССР, и Политбюро ЦК ВКП(б). Однако он этого не делал либо из гордости, либо из-за каких-то опасений. Но нельзя утверждать, что происходящее в России его не интересовало. Напротив, в воспоминаниях хорошо знавших его людей тема ностальгии Алехина звучит убедительно и настойчиво. С. Флор вспоминал, как Алехин, провожавший его из Праги в Москву в 1933 г., грустно сказал: «Вот вы едете в мой родной город, а я остаюсь…» Тоску Алехина по Родине отметил и А. Лилиенталь, тем более что Алехин не раз расспрашивал Флора и Лилиенталя об СССР, где оба побывали на международных турнирах. «Однажды мы сидели с Флором в кафе, — написал потом Лилиенталь, — туда пришел Алехин. Разговорившись с нами, он сказал, что мечтает вернуться на Родину. Он не раз заговаривал на эту тему. Это было его заветной мечтой…»

В-третьих, стоит уточнить, что постановление Исполнительного комитета Всесоюзной шахматной секции от 14 декабря 1926 г. не касалось непосредственно Алехина. На экстренном заседании бюро рассматривалось заявление Е. Д. Боголюбова об отказе от советского гражданства. Боголюбов с 1914 г. проживал в Германии вместе с семьей. Шабуров почему-то недоумевает относительно недовольства Всесоюзной шахматной секции поступком Боголюбова. «Казалось бы, понятная каждому житейская ситуация», — удивляется он. Однако не такая уж она и житейская. Дело в том, что в том же 1926 г. Боголюбов был приглашен на международный турнир в Италию. Но правительство Муссолини отказало ему в визе как гражданину СССР. Раздосадованный этим обстоятельством Боголюбов отрекся от советского гражданства, руководствуясь исключительно личным удобством, то есть опять же вполне буржуазным мотивом, с точки зрения молодого советского государства. Живший в Германии гроссмейстер воспринимался в Союзе как свой, как соотечественник до тех пор, пока не предпочел Родине комфорт, пока не решил стать для соотчичей иностранцем ради свободного проезда в фашистскую Италию. Что же тут удивительного, если в Союзе его осудили и обиделись на него! Ничего не поделаешь: было время взаимных обид.

Сегодня большинству людей такие обиды непонятны. Но важно помнить, что понять людей другой культуры или другой эпохи можно, только усвоив их взгляд на мир, их представления о добре и зле.

Как бы то ни было, но Алехина на том заседании коснулись вскользь. А потому заявление о нежелании «вступать в какие-либо переговоры с Алехиным об участии его в международном турнире в Москве» выглядит, скорее, как приглашение в эти переговоры вступить. Ведь если человека вспоминают к месту и не к месту, значит, явно чего-то от него хотят, явно провоцируют на ответную реакцию. Еще живо было в памяти, как Алехин всего лишь пять лет назад уехал, не простившись, из России. Сказал, что поедет в Ригу, а сам исчез. Ну и что, бегать прикажете за этим обманщиком? Обиженная на Алехина Шахматная секция не желала первой идти на поклон и ждала от Алехина своеобразного покаяния. Пусть, дескать, сам придет и попросит, а первыми звать не станем.

Но Алехин тоже не хотел делать первый шаг. Любимов отмечает, что вдохновлялся Алехин по-настоящему лишь когда говорил о шахматах, «причем, если собеседник был иностранец, всегда подчеркивал, что самая высокая шахматная культура в Советском Союзе. И опять раздражался. „Вот я с вами толкую о шахматах, а ведь вы в этом ни черта не смыслите“, — ясно говорил его взгляд». А ведь Алехин уехал, когда шахматными досками в Москве топили печки, когда полуголодные шахматисты встречались дома друг у друга, чтобы не потерять форму. Казалось тогда, что мировые шахматы сами по себе, а Советская Россия сама по себе. Но прошло всего лишь несколько лет, и вот уже лучшие игроки со всего мира собрались в Москве, в городе, где родился и вырос Александр Алехин.

По мнению Любимова, какое-то малодушие мешало Алехину признать «ошибочность своей разлуки с Родиной». И эта постоянная раздвоенность в конце концов надломила его. Возможно, Любимов не знал причину, по которой Алехин уехал из России — ведь дело было не только в желании помериться силой с Капабланкой и окунуться в мировой шахматный океан. Была еще странная история с ВЧК и расписками в получении денег от деникинцев. И если допустить, что Алехин действительно брал деньги — на личные нужды, конечно, а не на диверсионную деятельность, — то страх расплаты тяготел над ним и не пускал домой. Прибавим к этому и возможные обиды на Всесоюзную шахматную секцию, объявившую его «чуждым элементом».

Победа над Капабланкой вдохновила русских писателей-эмигрантов. Б. К. Зайцев и А. И. Куприн посвятили ему очерки «Алехину» и «Шахматисты». В. В. Набоков, вдохновленный победой соплеменника, начал работу над романом «Защита Лужина». Вроде бы Лужин не похож на Алехина. Но, возможно, Набоков уловил главное сходство: шахматы, особенно в эмиграции, не отпускали Лужина, шахматы как будто затягивали его в какой-то другой мир. И Лужин понимал, что ничего, кроме шахмат, у него нет, что только в шахматном мире он полон сил и всевластен, доволен и покоен. Алехин, в отличие от Лужина, был, по слову Любимова, «богатой натурой — он хотел взять от жизни как можно больше, во всех областях». Он ощущал в себе силу, выхода которой не находил. Когда-то он мечтал о карьере дипломата, для чего и поступил в Училище правоведения. Тема диссертации, которую он готовил в Сорбонне, также косвенно указывает на интерес к международным делам. Однако, если факт защиты диссертации можно оспорить, то возразить против несостоявшегося продвижения по дипломатической лестнице будет сложно. В интервью, данном гроссмейстером газете «New York Times» в 1924 г. во время нью-йоркского турнира, он заявил, что намеревается завершить профессиональную шахматную карьеру. «Шахматы слишком дороги мне, чтобы совершенно бросить их. Но в дальнейшем они должны быть отодвинуты на второе место в моей шкале жизненных ценностей. Буду продолжать играть как спортсмен или любитель, но не как профессиональный шахматист. Право выдвинется на первое место». Кроме того, он сказал, что имеет «некоторый опыт на поприще дипломатической службы» и, вернувшись в Париж, намеревается обосноваться там. Из сказанного им следует, что в Париже он собирался продолжить дипломатическую карьеру. Это интервью только подтверждает слова Любимова о том, что Алехин хотел от жизни чего-то еще кроме шахмат.

Но мечте о дипломатической карьере не суждено было сбыться. И, вполне вероятно, Алехин вслед за Лужиным тоже начал болезненно ощущать, что одни только шахматы способны дать ему на чужбине «иллюзию действительно полнокровной жизни». В мае 1928 г. Алехин вступил в парижскую масонскую ложу «Астрея». Надо сказать, что в этой ложе перебывала чуть ли не вся эмиграция, как и Алехин, наверное, искавшая «иллюзию полнокровной жизни». Однако масонские радения Алехину быстро надоели и, по свидетельству Любимова, «он нередко превращал и ложу в шахматный клуб, усаживаясь за шахматную доску с гроссмейстером Бернштейном». То есть и в самом деле — ничто, кроме шахмат, не могло удовлетворить его. Эдуард Ласкер вспоминал, что «Алехин не мог жить без шахмат. Каждый раз, когда он обсуждал течение какой-нибудь партии или анализировал, его глаза начинали светиться, от него исходил какой-то нервный ток, как будто он находился под действием наркотика. Он ел и спал только для шахмат и грезил только шахматами. О чем бы ни шел разговор, Алехин всегда находил возможность свести его к шахматам. Более того, шахматы были его единственной любовью». Это описание уже приближается к характеристике Лужина, данной Набоковым, который верно уловил главный конфликт алехинской натуры. Он смог проявить себя только в шахматах, но только шахмат было ему недостаточно. Изменить же ситуацию он не мог. Любимов, видевший Алехина и в домашней обстановке, и в масонской ложе, наблюдал в нем постоянный надрыв и неудовлетворенность собой. Любимов приписывал это гордыне, причем гордыне самого неутешительного свойства, помноженной на невозможность исправить ошибки, как-то переменить ситуацию, и на неутолимую тоску по Родине.

Его состояние должно было усугубиться после завоевания шахматной короны в связи с еще одним невыясненным до конца обстоятельством.

15 февраля 1928 г. в Русском клубе Парижа был устроен банкет в честь Алехина — нового чемпиона мира. На банкет были приглашены русские журналисты и писатели, издатели и общественные деятели, художники и вчерашние политики. Являвшиеся к ужину платили по двадцать пять франков; те, кто пришел на танцы, — по десять. С поздравлениями выступили представители нескольких периодических изданий, а также кружков и организаций. Выступил и сам гроссмейстер, рассказав, что получил множество писем с поздравлениями из России. А говоря о законах борьбы, о своей личной борьбе, закончившейся недавно победой, он подчеркнул, что боролся не столько за личный успех, сколько за «успех шахмат против их отрицания Капабланкой. Это значило — разрушить легенду о „машине-человеке“, которую создал Капабланка в своем подходе к шахматам, не признающем их как искусство. Мне удалось развеять миф о непобедимости Капабланки». Речь шахматного короля была встречена овацией.

Но едва ли не на следующий день в русских газетах появились заметки о прошедшем банкете. Причем утверждалось, будто Алехин пообещал, что миф о непобедимости большевиков развеется, как развеялся миф о непобедимости Капабланки. Спустя годы, исследователи биографии и наследия Алехина А. А. Котов и Ю. Н. Шабуров уверяли, что перечитали все эмигрантские газеты тех дней и везде речь Алехина была передана по-своему; в некоторых газетах ни о каком мифе и вовсе не упоминалось. Другие исследователи настаивают, что, если бы эмигрантские газеты переврали слова Алехина, он непременно потребовал бы опровержения. Однако стоит вспомнить, что в сентябрьском номере английского журнала «Chess» за 1937 г. в статье «Снова чемпион мира», посвященной победе Алехина над Эйве, утверждалось, будто из одесской тюрьмы Алехина спас Троцкий. Дело происходило в мирное время, сам Алехин был в неплохой форме, в здравом уме и трезвой памяти. Не знать того, что Троцкий никаким образом не участвовал в его спасении, Алехин не мог. Более того, о том, что Троцкий в Советском Союзе впал в немилость, он тоже не мог не знать. Однако никаких опровержений с его стороны не последовало, что, кстати, и дало повод исследователям настаивать на версии Троцкого — спасителя Алехина. Но версии такие возникают, когда исследователь не проявляет достаточно эмпатии и не пытается понять своего героя, объясняя его поступки исключительно со своей точки зрения. А что, если Алехин просто не склонен был бегать по редакциям и требовать опровержений, уклоняясь от всяческой суеты? Котов и Шабуров уверяют, что едва ли не каждая газета по-своему передала смысл сказанного Алехиным на банкете. Так неужели нужно требовать или ждать от Алехина, чтобы, вооружившись листовкой с текстом своей речи, он обошел все издания, переговорил или переругался со всеми издателями и настоял-таки на правке и извинениях? Интересно, как поступили бы в этом случае сами исследователи, настаивающие, что отсутствие требований опровержения равносильно согласию с публикацией… Впрочем, спустя несколько лет, Алехин сам ответит на вопрос, почему не потребовал опровержения.

Но если бы он действительно сказал что-то о «большевистском мифе», все газеты наверняка напечатали бы одинаковый текст его выступления — едва ли кто-то из эмигрантских журналистов и издателей проигнорировал бы такой антисоветский выпад короля шахмат. Ведь в чем в чем, а в благожелательности к советской власти эмигрантские издания никак нельзя заподозрить. Но различия в публикациях свидетельствуют как раз о том, что заметки о банкете оказались в прямой зависимости от фантазии писавших. На что кому хватило фантазии, тот о том и написал. Так, одна газета выдумала «миф о непобедимости большевиков», поскольку слово «миф» звучало в алехинской речи, хоть и в другом контексте; другая рассказала о мифической непобедимости Капабланки; третья и вовсе забыла про этот миф и даже не упомянула о нем. Алехин же, судя по всему, предпочел не замечать журналистских проделок. Делать лишние ходы, не преследующие определенной цели, было не в натуре гроссмейстера.

Зато проделки эмигрантской прессы тут же заметили другие. В марте 1928 г. в № 6 советского журнала «Шахматный листок» появилась грозная статья «О новом белогвардейском выступлении Алехина» председателя Исполнительного бюро Всесоюзной шахматной секции Н. В. Крыленко, заявившего, что «после речи в Русском клубе с гражданином Алехиным у нас все покончено — он наш враг, и только как врага мы отныне должны его трактовать…» В мае того же года в «Шахматном листке» под рубрикой «Письмо в редакцию» было напечатано обращение харьковчанина Алексея Александровича Алехина — старшего брата гроссмейстера: «Я осуждаю всякое антисоветское выступление, от кого бы оно ни исходило, будь то, как в данном случае, брат мой или кто-либо другой. С Александром Алехиным у меня покончено навсегда!» Исследователи в голос заявляют, что письмо это было написано под диктовку властей. Однако никаких доказательств этому никто не привел. Поэтому утверждать, что представители власти вынудили Алексея Алехина написать письмо против родного брата, просто невозможно. Алехин-старший мог проявить инициативу, испугавшись вероятных неприятностей, и сам поспешил заявить, что ничего общего с тем, что якобы сказал на парижском банкете его младший брат, он не имеет.

Но едва ли Александр Алехин говорил эти слова. Иначе, повторимся, их бы в точности напечатали все русские газеты Парижа. Зато странностей вокруг невысказанных слов собралось немало. Так, спустя ровно неделю после того, как Алехин стал чемпионом мира, в одесской газете «Вечерние известия» (№ 1440 от 6 декабря 1927 г.) появился редакционный материал под заголовком «Алехин возвращается в СССР». В статье утверждалось, что «по полученным сведениям, чемпион мира по шахматам А. А. Алехин высказал желание возвратиться в СССР, подав соответствующие ходатайства о восстановлении советского гражданства». По этому поводу председатель Шахсекции ВСФК тов. Н. В. Крыленко сообщил следующее: «Никаких официальных заявлений от гр. Алехина мы до сих пор не получали. Для этого есть установленные законом пути. У Алехина не было оснований жаловаться на Советский Союз и недостаток внимания. Если верно то, что в нью-йоркском турнире 1924 года он эмблемой своей выставил трехцветный царский флаг, он должен будет в своем заявлении указать такие мотивы, которые создали бы уверенность в том, что нынешняя просьба не является только одной „шахматной комбинацией“ нового чемпиона. Мы приветствуем всякие таланты и ценим их — в том числе и талант Алехина — лишь постольку, поскольку они могут быть использованы нами в общей работе над культурным развитием и подъемом трудящихся масс. Это Алехин должен знать. Согласен он искать с нами общий язык — милости просим, — мы не злопамятны. Не согласен — шахматное движение СССР пройдет мимо него».

А теперь вспомним постановление Исполнительного бюро Всесоюзной шахматной секции от 14 декабря 1926 г., посвященное Боголюбову, но вскользь затронувшее Алехина. Тогда Шахматная секция заявляла, что не желает «вступать в какие-либо переговоры с Алехиным об участии его в международном турнире в Москве». Но спустя ровно год в откровенно провокационном материале председатель секции намекает уже более явно, что Алехину надо самому первым сделать шаг навстречу, переступив через гордость. Но стоило эмигрантской прессе напечатать искаженные слова Алехина, как Крыленко шлет ему очередные проклятия: «с гражданином Алехиным у нас все покончено — он наш враг, и только как врага мы отныне должны его трактовать». То есть получается, что, пользуясь каждым удобным случаем, Шахматная секция кричит, будто не желает знать Алехина; потом намекает на возможное возобновление отношений, если он первым об этом попросит; потом взрывается негодованием со словами «между нами все кончено!» Шахматная секция напоминает какую-то истеричную, ревнивую жену, которая так бы и хотела помириться с загулявшим мужем, да гордость не велит.

Само собой, все эти заявления Шахматной секции не имели характера приговора. Взять того же Куприна, опубликовавшего «Купол Св. Исаакия Далматского» в 1927 г., а спустя 10 лет совершенно легально вернувшегося на Родину; или множество царских офицеров, воевавших против Советов, но потом оказавшихся на службе в Красной армии; или тех «возвращенцев», что получили после войны советский паспорт и отправились домой. Никто этих людей не хватал, не тащил в ГУЛАГ и не расстреливал в ближайшем овраге. Судьбы складывались у всех по-разному, но сама по себе эмиграция или даже антисоветская деятельность в период Гражданской вой-ны или после бегства из России отнюдь не являлись основанием для грозного изрока.

Но мог ли предполагать это Алехин, памятовавший об одесской тюрьме и вызове на допрос в ВЧК?! Особенно, если предположить, что с деникинцами его действительно связывали какие-то, пусть и случайные, финансовые отношения. Зная о его желании вернуться в Россию или хотя бы побывать на Родине, можно себе представить, насколько неприятным сюрпризом стал очередной выпад Шахматной секции. Уже к этому времени относятся свидетельства о растущем пристрастии Алехина к алкоголю. Впрочем, находятся исследователи, утверждающие, будто Алехин только изображал выпивоху. Но, во‑первых, внятных объяснений тому, зачем понадобилось чемпиону мира притворяться пьяницей, до сих пор дано не было. А во‑вторых, слишком много самых разных свидетелей, знавших гроссмейстера лично и, не сговариваясь, подтвердивших его пагубное пристрастие. Даже в письмах Капабланки, писанных, разумеется, не для печати, встречается осуждение безалаберной жизни Алехина, его астрономических счетов за алкоголь. Что ж, дипломатическая карьера уже точно не складывалась, связь с Родиной пропала. Оставались одни шахматы и… Бахус. И гроссмейстер целиком погрузился в шахматную жизнь. Работал над книгами, ездил с гастролями, давал сеансы одновременной игры в разных странах. Бахус пока не мешал ему.

В это же время, в феврале 1928 г., Капабланка, мечтавший о матче-реванше, отправил президенту Международной шахматной федерации (ФИДЕ) А. Рюбу письмо с предложением изменить правила проведения матчей на первенство мира. Главное изменение касалось общего числа партий. Число партий, по мнению Капабланки, должно быть ограничено до шестнадцати. И таким образом, «матч играется до шести выигранных партий, но если после шестнадцати партий ни тот, ни другой участник не выиграет требуемых шести партий, то победившим в матче и завоевавшим мировое первенство признается тот, у кого окажется фактический перевес в выигранных очках». Копию этого письма Капабланка отправил Алехину, который отреагировал весьма бурно. Такая реакция, вероятно, была связана еще и с тем, что инициатива Капабланки подтолкнула ФИДЕ к разработке и обнародованию собственного плана, в соответствии с которым общее число партий составляло 25, а победителем считался выигравший 4 партии. Кроме того, предлагалось утвердить денежный фонд матча в размере 10 000 швейцарских франков, то есть существенно ниже «золотого вала», за которым в свое время прятался от Алехина Капабланка. И хотя ни новый план ФИДЕ, ни предложения Капабланки не распространялись на планируемый матч-реванш, Алехин воспринял предлагаемые новшества именно так и пришел в бешенство. В наиболее развернутой форме он изложил свою позицию корреспонденту британской газеты «The Observer». Капабланке он написал большое письма, детально останавливаясь на каждом новом пункте и рассказывая, что было бы, если бы матч 1927 г. игрался в соответствии с такими правилами. Письмо начиналось и заканчивалось гневной отповедью. Алехин писал: «Потеряв звание чемпиона мира, Вы обращаетесь к ФИДЕ изменить те самые условия матча за звание чемпиона, которые Вы сами выработали, завоевав это звание, и которые Вы предложили Вашим возможным противникам в Лондоне в 1922 г. Вы делаете этот шаг несмотря на то, что прекрасно знаете, что я по принципиальным соображениям никогда не соглашусь на эти изменения, тем более что они имеют в виду возможное повторение нашего с Вами матча. <…> Вы, по-видимому, недостаточно хорошо знаете меня, если можете предполагать, что кто-нибудь может заставить меня отказаться от того, что я считаю вполне правильным и соответствующим идее состязания. Если Вы хотите играть со мной повторный матч, Вы должны будете подчиниться тем условиям, которые Вы сами установили и в соответствии с которыми игрался наш первый матч…»

Вскоре «Американский шахматный бюллетень» опубликовал возмущенный ответ Капабланки. Во-первых, экс-чемпион негодовал, что его письмо ФИДЕ, копия которого попала к Алехину только в виде любезности, Алехин предал огласке. Во-вторых, уверял Капабланка, речь шла о будущем шахмат и к предстоящему матчу-реваншу отношения предлагаемые новшества не имели. Поэтому кубинец недоумевал, с чего бы Алехин так взъелся на него. Послав затем вызов, Капабланка получил отказ, поскольку чемпион мира уже принял вызов от Боголюбова. «Если мой матч с Е. Д. Боголюбовым состоится и мне посчастливится сохранить свое звание, — писал Алехин, — то по окончании его я готов буду принять Ваш вызов». Забегая вперед, отметим, что встреча с Капабланкой так и не состоялась. Алехин вообще как будто избегал играть с ним. Даже в последующих турнирах старался не допустить участие Капабланки. В тех случаях, если Капабланка был приглашен, Алехин запрашивал такой гонорар, что организаторам было проще отказать кубинцу.

1 октября 1929 г. Капабланка в очередной раз отправил официальный вызов Алехину, но ответа не получил. Тогда он снова написал письмо и передал его для вручения чемпиону мира с австрийским мастером Х. Кмохом. Однако Алехин снова был возмущен — на сей раз ему не понравился выбранный Капабланкой способ ведения переговоров. В ответ возмутился Капабланка. В письме голландскому мастеру Г. Оскаму он написал: «В вызове не было ничего секретного. Я послал его через Кмоха, так как у меня не было берлинского адреса Алехина. Я послал вызов открытым, потому что знаю с детских лет: если передаешь кому-либо письмо с другом или через третье лицо, письмо не должно быть запечатано. Если Алехину незнакомы такие элементарные правила этикета, это не моя вина. Алехин утверждал, что не получил предыдущего вызова потому, что его не было в Париже. Теперь он говорит, что уже получил вызов от Боголюбова. Вы видите: я не могу доверять ему». Безрезультатные переговоры в подобном тоне между возненавидевшими друг друга соперниками продолжались вплоть до начала Второй мировой войны.

Между тем первый матч с Боголюбовым состоялся в сентябре 1929 г. и завершился, конечно, победой Алехина. Причем завершился досрочно со счетом 15 ¹/₂: 9 ¹/₂. После победы над Капабланкой Алехин словно достиг своего апогея. В начале 1930 г. на турнире в Сан-Ремо Алехин опередил второго призера на 3 ¹/₂ очка. Выступая летом того же года на шахматной Олимпиаде в Гамбурге, чемпион мира сыграл 9 партий и все 9 выиграл. Осенью 1931 г. на турнире в Бледе он опередил второго призера уже на 5 ¹/₂ очков. Такого еще в международных соревнованиях не случалось, это был рекорд. Именно там после молниеносного разгрома от Алехина А. Нимцович сказал свои знаменитые слова: «Он обращается с нами, как с желторотыми птенцами». Победа следовала за победой, слава чемпиона росла, и когда в 1931 г. он выступал с сеансами одновременной игры в Рейкьявике, парламент Исландии приостановил работу ради участия депутатов в игре с шахматным королем или хотя бы наблюдения за игрой.

С 3 августа 1932 г. по 11 мая 1933 г. он совершил кругосветное путешествие, выступая в самых разных странах с сеансами одновременной игры. В Нью-Йорке, например, он играл на 50 досках, за каждой из которых расположились по четыре шахматиста, совместно обдумывающих каждый ход. В этом состязании чемпионом мира было выиграно 30 партий и 14 сведено к ничьей. Перед отъездом масоны снабдили Алехина некими поручениями, но, как следует из переписки «братьев», гроссмейстер поручений не выполнил, явив в очередной раз совершеннейшую аполитичность и незаинтересованность ни в чем, кроме шахмат.

Не успел Алехин вернуться из путешествия вокруг земного шара, как уже отправился в Англию на шахматную Олимпиаду. А уже через месяц он выступал в Чикаго на Всемирной выставке «Век прогресса» с сеансом одновременной игры вслепую на 32 досках, выиграв 19 партий, проиграв 4 и 9 завершив ничьей.

Но, несмотря на продолжавшиеся победы, госпожа Удача, так широко улыбавшаяся гроссмейстеру последние годы, вдруг заскучала рядом с ним и время от времени стала отворачиваться в поисках нового фаворита. Вехой в жизни Алехина стало знакомство в американской Пасадене с богатой вдовой британского офицера и владельца чайной плантации на Цейлоне Грейс Висхар. Помимо чайной плантации Грейс имела старинный замок близ французского Дьепа, а еще неплохо разбиралась в шахматах и была старше гроссмейстера на 16 лет — над пристрастием чемпиона мира к великовозрастным дамам многие подсмеивались, а кто-то даже назвал Висхар «вдовой Филидора»[3].

К слову, эту склонность Алехина к женщинам старше себя можно считать важным обстоятельством в биографии гроссмейстера, в какой-то мере приоткрывающим его личность. Так, Анна-Лиза Рюэгг была старше Алехина на 13 лет, Надежда Семеновна Васильева — на 19 и, наконец, Грейс Висхар — на 16. О чем это может рассказать? В современном мире такой феномен встречается довольно часто. Все чаще мужчины выбирают спутниц, годящихся им в матери. Психология связывает это с потребностью в спокойных и стабильных отношениях. Кроме того, с женщиной старше мужчина часто чувствует себя увереннее, не боясь насмешек, непонимания и непостоянства. Есть также категория мужчин, ищущих в спутнице мать, то есть заботу и теплоту; такое бывает в тех случаях, когда в детстве у мужчины складывались непростые отношения с собственной матерью. Бытует мнение, что и Алехин предпочитал женщин, способных заменить ему мать, окружить лаской и попечением. Но, возможно, дело в другом — инстинктивно он выбирал спутниц, которые не отвлекали бы его от шахмат на глупости и ревность, не требовали бы длительных и церемонных ухаживаний. Его спутнице надлежало создавать бытовые условия, не капризничая и не кокетничая. Другими словами, даже в любви он оставался гроссмейстером, даже любовь приспосабливал к шахматам.

Вернувшись во Францию, Алехин оставил ничего не подозревавшую Надежду Семеновну, которая еще накануне отъезда мужа стала его доверенным лицом в масонской ложе. В конце 1933 г. они развелись, а 24 марта 1934 г. гроссмейстер Алехин женился на «вдове Филидора» Грейс Висхар. Дочь Надежды Семеновны Гвендолина Изнар впоследствии писала, что ее матушка очень тяжело переживала этот разрыв, «особенно от сознания, что, уходя из-под ее благотворного влияния, Алехин начнет „чудить“. Он всегда был склонен к алкоголизму, с проявлениями которого она (Надежда Васильева. — С.З.) всегда успешно боролась». Гвендолина Изнар уверена, что это горе подорвало «организм и дух» ее матери, скончавшейся 30 января 1937 г. Алехина в ту пору не было в Париже, семье бывшей жены он прислал телеграмму с соболезнованиями.

Надежда Семеновна оказалась совершенно права: к моменту ее смерти «чудил» Алехин уже основательно.

Но это будет потом. А пока, в 1934 г. он с новой женой прибыл в Германию на повторный матч с Боголюбовым, из-за которого дважды дал отставку Капабланке. Матч он выиграл со счетом 15 ¹/₂: 10 ¹/₂, сохранив шахматную корону, а сразу после матча завоевал первый приз в цюрихском турнире. В Цюрихе Алехин выиграл 12 партий, вничью сыграл с Боголюбовым и Флором и проиграл одну партию Эйве, который, точно воодушевившись победой над чемпионом мира, отправил ему вызов на розыгрыш мирового первенства. Вызов был принят, в мае 1935 г. — подписано официальное соглашение, оговаривавшее, в случае проигрыша Алехина, проведение матча-реванша через два года.

С октября по декабрь 1935 г. в разных городах Голландии проходил матч между Александром Алехиным и Махгилисом (Максом) Эйве. Казалось бы, окончание встречи непобедимого Алехина и не самого блестящего гроссмейстера из Голландии предсказуемо. Шахматные авторитеты того времени были единодушны: шансов у Эйве немного. Но… 15 декабря, когда игралась последняя 30-я партия, Алехин после ничьей воскликнул: «Ура новому чемпиону мира! Да здравствуют голландские шахматы!» Эйве выиграл у Алехина со счетом 15 ¹/₂: 14 ¹/₂. Что же случилось? Почему шахматная корона упала с головы короля? Версий на этот счет много. И все они, как всегда, спорные и довольно противоречивые.

А. А. Котов в романе «Белые и черные», а также в документальном исследовании «Алехин» уверяет, что виной всему — Бахус: «После многих предположений пришли к следующему выводу, подтвердившемуся сообщениями корреспондентов из Голландии: Алехин играл эти партии в состоянии опьянения. Писали, что на одну из партий Алехин пришел в таком состоянии, что не смог сам подняться на сцену. „Может быть, отложим партию?“ — предложил противнику всегда спортивный Эйве. „Ни в коем случае!“ — пробормотал Алехин». Котову вторит и Любимов, написавший, что Алехин «в пьяном угаре проиграл „шахматную корону“ Эйве». Из писем Гвендолины Изнар мы также узнаем, что еще Надежда Семеновна опасалась, как бы Алехин не запил. На алкогольную зависимость Алехина сетовал и Капабланка. Но Ю. Н. Шабуров считает это явным утрированием, если не оговором, ссылаясь, например, на воспоминания С. Флора, уверявшего Шабурова, что Котов сильно преувеличил дурные наклонности Алехина. Кроме того, Шабуров в своей книге привлекает в качестве свидетеля самого Эйве, заявившего после матча следующее: «Мне хотелось рассеять одно заблуждение. И во время матча, и после него, вплоть до сегодняшнего дня, широкое распространение получило мнение, будто поражение Алехина явилось результатом его злоупотребления алкоголем. Как же обстояло дело в действительности? В нашем первом матче Алехин совершенно не пил в течение первой половины соревнований и обратился к алкоголю лишь тогда, когда матч оказался в критической стадии, по-видимому, перед 18-й и, безусловно, перед 21-й и 30-й партиями. Может быть, было и еще несколько случаев, но я их не заметил».

Это высказывание весьма интересно, и стоит остановиться на нем подробнее. Во-первых, Эйве в этом вопросе — лицо заинтересованное, и не может рассматриваться как полноценный свидетель. Во-вторых, спрашивать его мнения в таком деле даже как-то невежливо, потому что, по сути, такой вопрос ставит Эйве в крайне неловкое положение: либо он должен признать, что выиграл титул чемпиона у пьяного соперника, что, естественно, понижает ценность победы; либо ему приходится лгать, заверяя вопрошавших, что вовсе Алехин не пил. В-третьих, Эйве говорит, что уже во время матча сложилось мнение, будто Алехин злоупотреблял спиртным. Если бы такое мнение появилось после матча, его можно было бы списать на зависть и козни. Но во время матча это невозможно, поскольку все вокруг и так видят: пьян ли Алехин или нет, посему обмануть никого не удастся. Как во время матча могло бы сложиться такое мнение, если бы Алехин алкоголем не злоупотреблял? Кто же скажет о человеке, что он пьяный, если все видят, что это не так? Тем более речь идет не о дворовом хулигане, а о короле шахмат. А значит, если разговоры о злоупотреблении алкоголем начались во время матча, дым был не без огня. В-четвертых, Эйве утверждает, будто Алехин обратился к алкоголю, когда стал проигрывать. Значит, все-таки алкоголь был, причем в заметных количествах. Выражение «обратился к алкоголю, когда матч оказался в критической стадии» не означает, что Алехин выпил рюмку-другую. Когда говорят, что человек в критической ситуации обращается к алкоголю, подразумевают, что он попросту запил. В-пятых, Эйве считает, что Алехин «обратился к алкоголю» после того, как «матч оказался в критической стадии», но вполне могло быть, что все обстояло с точностью до наоборот: матч оказался в критической стадии после того, как Алехин обратился к алкоголю. В-шестых, если, как утверждает сам Эйве, Алехин запил к 18-й партии, это не значит, что на ранних стадиях матча он вовсе не притрагивался к спиртному. Если окружающие видят, что человек злоупотребляет, это означает, что выпито много. При употреблении алкоголя в небольших дозах сторонние наблюдатели могут и не заметить опьянения. В-седьмых, есть еще одно косвенное доказательство того, что Алехин все-таки злоупотреблял, причем еще до начала матча. Матч начался 3 октября. А 29 сентября Алехин, уже прибывший в Амстердам, отправил на бланке отеля «Карлтон» письмо в редакцию советской газеты «64». Письмо гласило: «Не только как долголетний шахматный работник, но и как человек, понявший громадное значение того, что достигнуто в СССР во всех областях культурной жизни, шлю искренний привет шахматистам СССР по случаю 18-й годовщины Октябрьской революции. А. Алехин Амстердам. 29/IX 1935».

Спрашивается, с чего бы это вздумалось гроссмейстеру поздравлять советских шахматистов с годовщиной Великого Октября? Почему именно сейчас? Ведь за все время своего пребывания за границей он ни разу их не поздравлял и не посылал никому приветов. Не поздравлял ни с десятой годовщиной, ни с пятнадцатой. Так отчего же решил поздравить с восемнадцатой? Однако, если вспомнить, что, по слову Эйве, во время матча широкое распространение получило мнение, будто Алехин злоупотреблял алкоголем, то этот странный поступок находит свое объяснение. В пьяном виде пишут еще и не то. И если предположить, что Алехин слал свой искренний привет шахматистам СССР в пьяном виде, то сам факт этого письма перестает вызывать удивление. Стоит учесть и то обстоятельство, что поздравление написано на бланке отеля — это выдает спонтанность поступка и некоторую не идущую к делу спешку.

Получилось в точности по поговорке: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Ну, или на кончике пера, добавим мы. В письме этом пьяный, вероятно, Алехин проговорился о том, что давно его мучило: достижения СССР во всех областях культурной жизни огромны, и как хорошо было бы вернуться домой. А ведь Флор рассказывал, что еще в 1933 г. Алехин просил его выяснить во Всесоюзной шахматной секции, как бы отнеслись дома к его приезду. Тогда ответа не последовало, и Алехин сам перешел к тактике Всесоюзной шахматной секции, намекнув со своей стороны, что не против примирения.

Можно встретить две копии письма. На одной отчетливо видна дата: «29/IX 1935». На другой, то ли подретушированной, то ли просто затершейся, «IX» превратилась в «X», и стало «29/X 1935». Позже появились уточнения, что в октябре Алехин не мог отправить письма из Амстердама, поскольку в то время игра шла в Гааге — за время матча соперники играли в тринадцати городах Нидерландов.

Но принципиально это сути не меняет. До матча или в разгар его, но письмо, скорее всего, было написано с учетом злоупотребления горячительным.

О письме Алехина председатель Всесоюзной шахматной секции Крыленко доложил Сталину и Молотову, предложив опубликовать послание в газете «64» с язвительными комментариями — мы уже видели, что Крыленко не мог отказать себе в удовольствии лишний раз поддеть Алехина. Но руководство страны проявило мудрость, решив опубликовать письмо в газете «Известия» без каких бы то ни было комментариев. Под резолюцией стояли подписи Сталина и членов Политбюро. 16 ноября 1935 г. письмо пока еще чемпиона мира было опубликовано в центральной советской газете. В Союзе эту публикацию встретили доброжелательно, чего не скажешь об эмигрантской прессе, не обнаружившей мудрости советского руководства и как раз таки снабдившей публикацию язвительными комментариями, вроде того, что Алехин «битым отошел к Советам».

К слову, обращение Крыленко к Сталину за разрешением на язвительные комментарии лишний раз свидетельствует в пользу того, что сама по себе Шахматная секция не могла решать, кого пригласить в Москву, а кого объявить врагом советской власти. И вот уже Алехин получил приглашение на III Международный турнир в Москве. Турнир проходил в июне 1936 г. Но Алехин не поехал туда. Флор вспоминал, что в Москву он хотел явиться только чемпионом мира. Возможно, он действительно стыдился ехать на Родину после поражения. А может быть, сказывались опасения в связи с делом № 228.

Возвращаясь к причинам поражения в матче с Эйве, нужно привести и другие версии. Так, С. Флор рассказывал, что осматривавший Алехина перед матчем голландский врач выражал опасения по поводу здоровья гроссмейстера, отмечая, что у Алехина не в порядке нервы и больное сердце. А мы помним, как в анкете Коминтерна Алехин указал, что от службы в армии был освобожден по болезни сердца. Значит, диагноз голландского врача не стал сюрпризом.

Заслуженный тренер СССР по шахматам А. Н. Кобленц, наблюдавший за матчем Алехина с Эйве, в книге «Воспоминания шахматиста» написал впоследствии, что Алехин просто устал и не выдержал монотонного хода состязания, тяжелейшего психологического груза. Он играл в чужой стране, где не то что друзей — практически не было у него знакомых. Вслед за Любимовым Кобленц отметил, как «все существо Алехина было пронизано глубокой, безнадежной грустью. И лишь неугасимое честолюбие и смелость поддерживали его неистощимую энергию». По наблюдениям Кобленца, Алехин никогда не бывал в приподнятом настроении, по-настоящему счастливым, он никогда не смеялся и лишь изредка «сухо, сардонически усмехался». Шахматный король оказался одинок. И это бросалось в глаза. Франции он был безразличен. Россия была далеко.

Все же неверно отдавать предпочтение какой-то одной причине поражения Алехина. Вероятнее всего, как и бывает часто в жизни, произошло так называемое стечение обстоятельств. Одиночество, плохое здоровье, усталость и, возможно, последствия эйфории после завоевания титула чемпиона мира, ощущение опустошенности — все это могло привести Алехина к депрессии. Как известно, депрессия довольно часто заливается алкоголем. Так что неудивительно, что во время матча Алехин, находившийся не в лучшей физической, да и моральной, форме, злоупотреблял спиртным.

Но в любом случае, после поражения он был настроен решительно и, покидая Голландию заявил: «Ничего страшного не случилось. Будем считать, что я одолжил звание чемпиона мира на два года!» Когда Эм. Ласкера, в то время переселившегося в СССР, спрашивали о проигрыше Алехина, он, выступая, сказал: «Каждое поражение является для проигравшего ценным уроком. Кто не проигрывает, не двигается вперед».

Мы уже знаем, что характер Алехина отличался от характера Капабланки, который терял уверенность из-за неприятностей. В отличие от кубинца, Алехину была нужна цель; не имея цели, он расслаб- лялся и раскисал, поражения только воодушевляли его на борьбу, заставляли собраться и выложиться. Так вышло и в тот раз. Тем более что поражение в матче с Эйве оказалось не последним. Если турниры в Наугейме и Дрездене удалось выиграть, то в Подебради он занял второе место, а в крупнейшем турнире в Ноттингеме, собравшем четырех чемпионов мира — Ласкера, Капабланку, Алехина и Эйве — только шестое. Впоследствии он написал книгу «Ноттингем 1936», подробнейшим образом проанализировав все партии.

Любопытно, что в этот период он дважды после не самых удачных своих выступлений писал письма на Родину. Первое из этих писем было написано во время турнира на чехословацком курорте Подебради и передано в Москву с Флором. Алехин писал: «24.VII.1936 г. В редакцию „64“ Мне будет глубоко радостно посредством сотрудничества в Вашем журнале после столь долгих лет опять принять посильное участие в шахматном строительстве СССР. Пользуюсь случаем, чтобы от всего сердца послать привет новой, стальной России. А. Алехин». Турнир в Подебради проходил с 4-го по 26 июля, письмо написано — 24-го, то есть под занавес мероприятия. И так же после окончания Ноттингемского турнира Алехин написал из Лондона еще одно письмо: «Лондон, 1.IX.1936 г. В редакцию „64“ В связи с вопросом о возможности моего сотрудничества в Вашем журнале считаю своим долгом сделать следующее заявление: I. Для меня было бы огромной радостью вновь принять посильное участие в шахматном строительстве СССР. II. Надеюсь, что мои ошибки в прошлом, ныне вполне осознанные, не окажутся непреодолимым препятствием к названному участию. Ошибки эти заключались: а) в непростительно-непротивленческом отношении к освещению моего политического лица международной противосоветской печатью, на протяжении многих лет привешивавшей мне белогвардейский ярлык; б) в неправильном и тенденциозном (главным образом за отсутствием прямых сведений) толковании фактов шахматного строительства и проявлений общественности в статьях и частью словесных выступлениях. Я тем глубже жалею об этих ошибках, что за последние годы равнодушное отношение мое к гигантскому росту советских достижений превратилось в восторженное. Доказать это отношение на деле было бы, повторяю, мне величайшим удовлетворением. А. Алехин».

Вот и ответ на вопрос, почему Алехин не требовал опровержений у эмигрантских издателей — ему было безразлично, что там о нем написали. Кстати, обратим внимание, насколько взвешенным и продуманным кажется письмо из Лондона и как отличается оно от амстердамского поздравления. Возможно, Алехин долго обдумывал, что именно он может предложить Родине и с чего начать возобновление прерванных отношений.

До 1967 г. письма находились в домашнем архиве Р. А. Гольца, ответственного секретаря газеты «64». В 1937 г., то есть вскоре после получения редакцией писем Алехина, Гольц был обвинен в контрреволюционной агитации и в 1938 г. расстрелян. Возможно, именно поэтому письма осели в его домашнем архиве и впервые были напечатаны только в 1967 г., уже после реабилитации Гольца, — в № 9 журнала «Шахматы в СССР». Вероятно, поэтому ответа Алехин так и не получил.

Некоторые исследователи настаивают, что письма Алехина, опубликованные в 1967 г. в СССР, на самом деле — фальшивки. В частности, на том основании, что Алехин якобы не мог написать «привет новой, стальной России», поскольку слова «стальная Россия» не из его лексикона и более нигде он так не писал и не говорил. Что ж, быть может, Алехин и не употреблял подобных слов в повседневной жизни, но в контексте письма это выражение могло иметь совершенно определенный смысл. Алехин словно хотел сказать: «привет крепнущей и развивающейся России под руководством товарища Сталина». Тем самым он, возможно, стремился и обозначить свою симпатию к обновленной стране, и подчеркнуть, что он свой, что понимает и принимает все перемены, происходящие на Родине. Важно правильно понять заложенный в необычные слова смысл, тогда и сомнения в подлинности писем отпадут сами собой.

Но вот наконец подошел день начала матча-реванша — 5 октября 1937 г. Матч продлился два месяца, игрался в разных городах Голландии. По условиям матча, победителем становился выигравший большую часть из 30 партий; при счете 15:15 Эйве оставался бы чемпионом. Несмотря на то, что первая же партия была проиграна Алехиным, матч он выиграл со счетом 15 ¹/₂: 9 ¹/₂. Так, 4 декабря 1937 г. Алехин вернул себе чемпионский титул. Александр Александрович словно возродился из пепла. Он перестал злоупотреблять спиртным — говорят, в то время он пил только молоко, бросил курить и даже поправился. На матч он явился посвежевшим и отдохнувшим. Недавний проигрыш, как это обычно бывало, заставил взять себя в руки и сосредоточиться. Появилась цель: доказать всему шахматному миру и самому себе, что именно он — сильнейший шахматист планеты. И цель была достигнута. Если злоупотреблявший алкоголем Алехин проиграл Эйве всего лишь одно очко, то собравшийся и отдохнувший, он уже выиграл с преимуществом в шесть очков. Оказалось, что у Алехина можно выиграть только если он слаб, болен и пьян. «Алехин играл изумительно, и я не стыжусь того, что был побежден таким противником», — вынужден был признать Эйве.

Вернув себе шахматную корону, Алехин официально заявил, что готов встретиться с Капабланкой. Но когда в начале 1938 г. он явился в Монтевидео, чтобы подписать соглашение о новом матче-реванше, выяснилось, что Капабланка выдвинул какие-то удивительные финансовые условия. Муниципалитет Монтевидео после нескольких совещаний с представителями Аргентинской шахматной федерации пришли к заключению, что не смогут принять условий Капабланки. «Обидно, — сказал Алехин по этому поводу в интервью журналу „Chess“, — что потерял время, осуществив путешествие из Европы в Южную Америку для того, чтобы узнать, что не буду защищать свой титул!» Но, видно, чтобы не считать это время безнадежно потерянным, он выиграл в Монтевидео турнир, после чего, вернувшись в Европу, одержал еще две победы в турнирах Маргита и Плимута.

Между тем в Стокгольме прошел конгресс ФИДЕ, где обсуждался следующий матч за чемпионское звание. Претендента решено было назначить, и большинством голосов такое назначение получил С. Флор. Почему-то И. Линдер и В. Линдер в книге «Алехин» утверждают, будто чемпион мира отказался играть с гроссмейстером Флором. Но известно, что в мае 1938 г. Алехин приезжал в Прагу, где проживал Флор, и там они подписали соглашение о матче, запланировав игру на конец 1939 г. Но политика снова вмешалась в жизнь шахмат, и матчу с Флором не суждено было состояться. В сентябре 1938 г. в Мюнхене Чемберлен, Даладье, Муссолини и Гитлер подписали свое знаменитое соглашение, известное как Мюнхенский сговор и ставшее прологом к началу Второй мировой войны. События, происходившие затем, начиная разделом Чехословакии, включая акт Молотова — Риббентропа и заканчивая нападением на Польшу, стали закономерными последствиями сговора в Мюнхене.

Чтобы не оставаться в захваченной немцами Чехии, Флор перебрался в СССР, а вопрос о его участии в матче остался где-то в прошлой жизни. По иронии судьбы, ему, недавнему претенденту на розыгрыш шахматной короны, пришлось в качестве посредника участвовать в переговорах между Алехиным и новым претендентом. Было это в Голландии, где в ноябре 1938 г. проходил так называемый «АВРО-турнир», субсидировавшийся радиокомпанией «Algemene Vereniging Radio Omroep» или «AVRO». Организаторы задумывали турнир как отборочный — победителю обещали финансовую поддержку в проведении матча за первенство мира. Но Алехин отверг такой подход и перед началом турнира заявил, что будет играть с любым гроссмейстером, готовым выполнить условия матча.

По итогам соревнования Алехин с Эйве и Решевским разделили четвертое-шестое места. Третьим стал советский шахматист М. Ботвинник, лидировали П. Керес и Р. Файн. Ботвинник вспоминал, что турнир был не из легких, главным образом — из-за плохой организации. Приходилось ездить по всей стране, перед игрой вместо обеда и отдыха — поезд, так что играли зачастую голодными. Двадцатисемилетнему Ботвиннику пятидесятилетний Капабланка и сорокашестилетний Алехин казались людьми пожилыми, не выдерживающими таких серьезных нагрузок.

Уже на закрытии турнира Ботвинник обратился к Алехину с просьбой назначить аудиенцию. «Алехин соображал быстро, радость промелькнула у него в глазах — он понимал, что сыграть с советским шахматистом на первенство мира наиболее простой, а быть может, и единственный путь к примирению с Родиной». Чтобы не сталкиваться лишний раз с Капабланкой, Алехин жил отдельно от других игроков — в том самом отеле «Карлтон», откуда в 1935 г. отправил советским шахматистам привет по случаю 18-й годовщины Октябрьской революции. В этом отеле и была назначена встреча с Ботвинником, и куда тот на всякий случай явился вместе с Флором. Ботвинник еще в Ноттингеме заметил доброжелательное отношение Алехина, которым молодой советский шахматист искренне восхищался. По мнению Ботвинника, это восхищение обезоруживало короля шахмат. Теперь же, расположившись за чаем, они согласовывали условия будущей встречи. Алехин предоставил сопернику право выбирать место для соревнования, уточнив, что готов играть в любой стране, кроме Голландии. В случае, если местом проведения матча будет выбрана Москва, Алехин хотел бы быть приглашен в Россию за три месяца, чтобы освоиться и привыкнуть. Финансовые условия оставались прежними. На том и порешили. А вскоре по возвращении Ботвинника домой в Ленинград, в начале 1939 г. ему пришла правительственная телеграмма: «Если решите вызвать шахматиста Алехина на матч, желаем вам полного успеха. Остальное нетрудно обеспечить. Молотов». Уже впоследствии Ботвинник пришел к выводу, что телеграмма была продиктована Сталиным: в нескольких строчках узнавался именно его стиль, включая такие обороты как «желаем» вместо «желаю» и «нетрудно обеспечить». В любом случае согласие на игру с Алехиным, в том числе и в Москве, было дано на самом высоком уровне. Так что домыслы о принципиальной невозможности въезда Алехина на территорию СССР остаются опять же домыслами.

Ю. Н. Шабуров со ссылкой на Н. Н. Степанова, занимавшегося в те годы в Московской шахматной секции Дворца спорта «Крылья Советов» у мастера А. И. Рабиновича, рассказывает, что в 1938–1940 гг. Алехин в письмах к Рабиновичу рассказывал о своей жизни за границей, жаловался на одиночество и признавался, как надоело ему скитаться, как хочется домой в Россию. Он даже будто бы просил Рабиновича похлопотать о разрешении ему вернуться, что выглядит несколько странно. Особенно, если помнить, что Алехин был хорошо знаком с Куприным и не мог не знать, как действовал писатель, к кому обращался, чтобы уехать из Франции в СССР. Хлопоты Рабиновича не увенчались успехом, что совершенно неудивительно. Вряд ли мастер Рабинович, пусть даже чемпион Москвы, но все же простой бухгалтер, мог запросто обратиться в структуры, ведающие разрешением на въезд в СССР эмигрантов. Дело Куприна решалось голосованием Политбюро, с ведома и согласия Политбюро было опубликовано в «Известиях» письмо Алехина. Так как же простой бухгалтер мог похлопотать о разрешении Алехину вернуться? Его хлопотами Алехина могли разве что прописать в московской квартире Рабиновича. Сложно представить, что сам Алехин не понимал этого.

А вскоре ситуация изменилась настолько, что о любой поездке в СССР пришлось забыть. В конце августа началась Восьмая шахматная Олимпиада, проходившая в 1939 г. в Буэнос-Айресе. В итоге команда Франции, возглавляемая Алехиным, не заняла призового места, отличился Алехин иначе. Во-первых, его личное выступление было прекрасным. Во-вторых, едва начался финальный турнир, как из Европы пришла страшная новость: Германия напала на Польшу, Англия объявила Германии войну. Соревнования оказались под угрозой срыва, поскольку английская сборная покинула Буэнос-Айрес. Многие делегации требовали исключения сборной Германии. Однако организаторы на такой шаг не пошли, но согласились с Алехиным, который тоже не остался в стороне от начавшегося хаоса и, выступив по радио и в прессе, предложил бойкотировать немецкую команду. Его призыву вняли, но немцев наказали довольно мягко — немецкой команде без игры засчитали технические ничьи, а Франции и Польше, которые должны были играть с Германией, но не играли, засчитали по два очка. Сборная Палестины также отказалась играть против сборной Германии. На этом бойкот немцам закончился, и шахматисты — возможно, с чувством выполненного долга — продолжили соревнования. Но поскольку Олимпиада все равно завершилась победой сборной Германии, бойкот оказался своеобразным гандикапом.

И в‑третьих, во время Олимпиады внимание к Алехину было приковано еще и потому, что Капабланка при поддержке Аргентинской шахматной федерации снова попытался вызвать его на матч-реванш. Но на сей раз Алехин заявил, что, как военнообязанный, отправляется защищать Францию. Впоследствии, уже в разгар войны, они предприняли еще одну попытку встречи. Алехин, мечтая выбраться из полыхающей Европы, предложил провести матч в Южной Америке. 23 июля 1940 г. кубинский консул во Франции сообщил телеграммой в Гавану, что Алехин просит въездную визу на Кубу для проведения состязания с Капабланкой. Кубинский гроссмейстер выразил тогда же стремление помочь Алехину покинуть Европу. Обратившись к правительству Кубы, Капабланка подробно изложил свое видение проведения матча и даже предлагал правительству оплатить Алехину проезд на Кубу и выдавать на время матча денежное довольствие в размере 15 долларов для Алехина и 10 — для себя. Что касается призового фонда, его Капабланка тоже не забыл, считая, что 15 000 долларов будет вполне достаточно.

Возможно, если бы оба гроссмейстера могли, с учетом сложившейся в мире ситуации, несколько умерить аппетиты и провести, по случаю мировой войны, матч с минимальным призовым фондом, то, как знать, быть может, судьбы обоих сложились бы иначе, а мир увидел бы еще одну красивую партию двух лучших шахматистов планеты. Быть может, встреться они, и Капабланка не умер бы раньше срока, пятидесяти четырех лет отроду; а Алехин, быть может, не ввязался бы в историю, с последствиями которой разбираться ему пришлось до конца дней своих. Но кубинское правительство отказалось финансировать как матч с его призовым фондом, так и приезд Алехина на Кубу.

Выиграв после Олимпиады в Буэнос-Айресе турниры в Монтевидео и Каракасе, чемпион мира сел на пароход, отплывающий в Европу. И в январе 1940 г. его встречали в Лиссабоне. Португальский мастер Франсишку Люпи вспоминал потом на страницах журнала «Chess world» от 1 сентября 1946 г.: «Туманным февральским утром, если мне не изменяет память, мы все отправились к причалу встречать корабль, на котором Алехин прибыл из Буэнос-Айреса, где он возглавлял французскую команду во время „Матча наций“. Даже до того, как корабль пришвартовался, мы заметили на верхней палубе высокого улыбающегося блондина, держащего на руках двух котят». Алехин поселился в Эшториле в гостинице «Палас» и пробыл в Португалии около трех недель. Вскоре после его отъезда Люпи получил от него письмо, в котором Алехин сообщал, что в чине лейтенанта вступил во французскую армию переводчиком. Но воевала Франция недолго. 10 июня 1940 г. немецкие войска пересекли франко-бельгийскую границу, 14 июня был оккупирован Париж, а 22 июня Франция капитулировала, и вскоре оказалась разделена на оккупированную зону и «свободную» под контролем правительства Виши. Алехин, на момент капитуляции находившийся в Аркашоне, то есть на юге оккупированной территории, отправился не в «свободную» зону, а на север, занятый немцами. Вполне возможно, это было связано с желанием Грейс Висхар-Алехиной попасть в свой замок в Нормандии. Сам гроссмейстер не добрался до Дьепа, где находилась недвижимость его супруги, и осел в Париже. И с этого момента госпожа Удача окончательно покинула Александра Алехина, предоставив своего вчерашнего любимца самому себе и произволу судьбы.

А началось все с появления в марте 1941 г. в немецкой газете «Pariser Zeitung» цикла статей [4] под общим названием «Арийские и еврейские шахматы», посвященных исследованию гроссмейстером разницы между игрой шахматистов еврейского и нееврейского происхождения. Впрочем, англичан Алехин тоже отнес к еврейской, а, точнее, к англо-еврейской группе. Те же самые статьи появились в конце марта — начале апреля в издании «Deutsche Schachzeitung», летом и осенью статьи выходили в английском журнале «Chess», там же большой отрывок был помещен в начале 1946 г. Несмотря на все свои предыдущие высказывания и публикации, в этих статьях (или статье) Алехин резко критиковал шахматистов-евреев (Стейница, Ласкера, Нимцовича, Рети, Решевского, Рубинштейна, Файна, Флора) за склонность будто бы к защитной, тактической игре в противовес игре наступательной, стратегической, свойственной шахматистам-арийцам, таким как Андерсен, Морфи, Чигорин, Пильсбери, Капабланка, Боголюбов и др. Досталось заодно и Эйве, которого чемпион мира объявил связанным с еврейским заговором. Особняком Алехин выделил советскую шахматную школу, внутри которой шахматисты-евреи — Ботвинник, например — переставали быть пассивными тактиками.

Этими публикациями Алехин навредил только самому себе. И едва закончилась война, ему тут же припомнили попытку применить расовую теорию к шахматам. Но в то время Алехин уже отрекся от авторства злополучных публикаций. Забегая вперед, приведем здесь письмо чемпиона мира У. Хаттон-Уорду — организатору лондонского турнира 1946 г., в участии в котором Алехину было отказано. О причинах отказа мы поговорим позже, а пока рассмотрим письмо гроссмейстера:

«Уважаемый господин Хаттон-Уорд. Я получил Ваше письмо <…> 28 ноября (1945 г.). Прежде, чем я узнал о его содержании, я не мог ничего предпринять, поскольку не имел ни малейшего представления о причинах, приведших к отмене сделанного мне приглашения. Но теперь я могу и должен ответить: и даже не столько в связи с организованным Вами турниром, каким бы заманчивым ни представлялось мне участие в нем, сколько ввиду еще более важных причин.

Первое из того, о чем Вы меня информировали, — это то, что некоторые круги возражают против моего участия из-за голословно приписываемых мне симпатий к фашистам во время войны. Сегодня любой человек, не ограниченный предубеждениями, способен понять, каковы мои истинные чувства по отношению к людям, лишившим меня всего, что составляет ценность жизни: они разрушили мой дом, разграбили замок моей жены (а значит, и все, чем я обладал) и, наконец, украли мое честное имя!

Посвятив свою жизнь шахматам, я никогда не принимал участия в чем-либо, не имеющем прямого отношения к моей профессии! К сожалению, в течение всей моей жизни, особенно после моей победы в чемпионате мира, моим действиям присваивали политический характер, что является полным абсурдом. Около двадцати лет я ношу прозвище „белого русского“, что для меня особенно больно, так как этот факт сделал невозможным любой мой контакт с моей Родиной, которой я всегда восхищался и никогда не переставал любить.

И наконец, в 1938/39 годах я надеялся, что в результате моих переговоров и переписки с чемпионом Советского Союза Ботвинником, этим выдумкам будет положен конец — ведь вопрос об организации в Советском Союзе нашего матча был практически решен. Но началась война, и вот я здесь после ее окончания, заклейменный унизительным эпитетом „пронацист“, обвиняемый в пособничестве и т. д., и т. п.

В любом случае, на Вас я не в обиде, я благодарен Вам за то, что Вы спровоцировали эти обвинения, поскольку неопределенная ситуация, в которой я жил последние два года, была, в конце концов, морально невыносимой.

Меня не удивляет протест доктора Эйве, меня удивило бы обратное. Все потому, что чудовищными высказываниями, опубликованными в „Pariser Zeitung“, были оскорблены и члены оргкомитета матча 1937 года; Голландская федерация направила протест господину Посту [5]. В то время я не мог сделать то, что должен был сделать: ЗАЯВИТЬ О ТОМ, ЧТО ЭТИ СТАТЬИ БЫЛИ НАПИСАНЫ НЕ МНОЙ. Доктор Эйве был настолько убежден в моем влиянии на нацистов, что написал мне два письма, в которых просил меня сделать что-нибудь, чтобы облегчить страдания бедного Ландау и моего друга, доктора Оскама. Дело в том, что в Германии и в оккупированных странах мы находились под постоянным наблюдением гестапо и под угрозой быть отправленными в концентрационные лагеря. Поэтому реакция д-ра Эйве на приглашение, адресованное мне, является нормальной, но, как и в случае с многими другими, совершенно ошибочной.

Основной причиной, побудившей Вас аннулировать мое участие, является „ультиматум“, как я его называю, Американской шахматной федерации. Это серьезный вопрос, поскольку данные господа приняли решение на основании причин, которые, по их мнению, являлись достаточным обоснованием для такой позиции. На данный момент мне точно неизвестны эти причины, но я предполагаю, что они имеют отношение к обвинению меня в пособничестве нацистам. Термин „пособник“, в целом, используется против тех, кто официально или иным путем действовал в соответствии со взглядами правительства Виши. Но я никогда не имел ничего общего ни с этим правительством, ни с его представителями. Я играл в шахматы в Германии и в оккупированных странах, потому что это было нашим единственным средством пропитания, это также стало ценой, которую я заплатил за свободу моей жены. Возвращаясь мысленно к тому положению, в котором я находился четыре года назад, я смело могу утверждать, что поступил бы точно так же. В обычное время моя жена, конечно же, имела бы средства и необходимый опыт, чтобы позаботиться о себе, но никак не во время войны, находясь в лапах нацистов. Я повторяю, если обвинение в пособничестве основывается на моем вынужденном пребывании в Германии, мне больше нечего добавить — моя совесть чиста.

Другое дело, что эти голословные обвинения, направленные против меня, основаны на статьях, опубликованных в „Pariser Zeitung“. Я категорически протестую против этого. В течение трех лет до освобождения Парижа я был вынужден молчать. Но при первой же возможности в интервью я попытался расставить факты по местам. В тех статьях, которые были опубликованы в 1941 году, во время моего пребывания в Португалии, и о которых я узнал в Германии из „Deutsche Schachzeitung“, НЕТ НИЧЕГО, ЧТО БЫ БЫЛО НАПИСАНО МНОЙ.

Материалы, которые я предоставил, относились к необходимой реконструкции Международной шахматной федерации с критической оценкой теорий Стейница и Ласкера, написанной задолго до 1939 года.

Я был очень удивлен, когда получил письма от Хельсуса (Helsus) и Стругиса с отчетом о реакции, которую эти исключительно технические статьи вызвали в Америке, поэтому ответил Хельсусу [6].

Только когда я узнал о глупости, исходящей из мозга, начиненного нацистскими идеями, я понял, во что угодил. В то время я был пленником нацистов, и моим единственным шансом на выживание было хранить молчание перед всем миром. Те годы уничтожили мое здоровье и мои нервы, и меня удивляет, что я еще в состоянии хорошо играть в шахматы.

Преданность, которую я посвящаю моему искусству, и уважение, которое я всегда высказывал по отношению к таланту моих коллег, иными словами, вся моя профессиональная карьера до войны, должны побудить людей думать о том, что фантазии „Pariser Zeitung“ есть не что иное, как фальшивка. Я очень сожалею о том, что не могу поехать в Лондон, чтобы лично подтвердить все вышеизложенное.

Прошу меня простить за столь растянутое письмо, копии которого я посылаю в Английскую и Американскую шахматные федерации.

Искренне Ваш, А. Алехин

Мадрид, 6 декабря 1945».

Смерть Алехина, породившую невероятное количество всевозможных слухов и версий, тут же назвали загадочной. Говорили, что шахматный король был отравлен, покончил с собой, убит на улице. Убийство тоже рисовалось разными красками. Была даже версия, что Алехина убили 21-го или 22 марта, после чего притащили в отель и бросили труп в кресло. Бытовало также поверье, будто Алехин перерезал себе горло бритвой. Но, очевидно, верившие в такой исход чемпиона мира, просто не видели фотографий Л. Люпи, судя по которым горло гроссмейстера осталось в нетронутом виде. Впрочем, оспариваются даже фотографии, которые якобы не совпадают с описанием журналиста газеты «O Século», написавшего в статье от 25 марта 1946 г., что Алехин не притронулся к ужину и отметившего, что возле тела находились шахматная доска и книга стихов. Несовпадение с фотографиями заключается только в оценке сохранности ужина. Но даже если отбросить все фотографии, официальная версия смерти — асфиксия и обнаруженный в горле кусок мяса свидетельствуют именно о том, что Алехин начал и не закончил трапезу. А кроме того, разве можно полностью положиться на мнение журналиста? И с какой стати его мнение должно стать решающим и наиболее авторитетным? И если допустить, что Л. Люпи сделал постановочные снимки, то почему нельзя допустить, что журналист из «O Sйculo» приукрасил свой репортаж?

Еще одним основанием для веры в убийство стали показания некоего гражданина, жившего в 1946 г. в Португалии, но впоследствии переехавшего во Францию. На этого гражданина ссылается даже Ю. Н. Шабуров в книге «Алехин» из серии ЖЗЛ. И не просто ссылается, а уверяет, что «появилась одна зацепка, способная потянуть весь клубок версий». Оказывается, этот гражданин, которому к 2000 г. было 87 лет, рассказывал, будто его отец, крупный нефтяной промышленник, эмигрировал в Португалию из Румынии при подходе немецких войск. Семья жила в Эшториле, а молодой человек брал уроки шахматной игры у самого Алехина. И вот однажды вечером молодому человеку позвонили из полиции и сказали, что его номер был найден в книжке господина, скончавшегося на улице. Звонивший предполагал, что этим господином был Александр Алехин, и просил молодого человека приехать подтвердить или опровергнуть предположение.

Молодой человек явился и подтвердил, что лежавший на тротуаре мертвец — действительно Алехин. Что было потом, он не знал. Но, судя по всему, кто-то перенес тело в гостиницу и уложил его в кресло. Этот рассказ передает и С. Н. Ткаченко, называя молодого человека мальчиком и уверяя, что за уроки Алехину платил его отец. Кроме того, как уверяет Ткаченко, по вызову полиции мальчик явился вместе с отцом.

Был и еще один «свидетель» убийства. Так, в конце XX в. в Эшториле якобы скончался бывший официант одного из местных ресторанов — того самого, где ужинал накануне смерти Алехин. Перед смертью он рассказал окружавшим его родственникам, что в 1946 г. подсыпал в еду Алехина яд, который ему передали какие-то незнакомые люди, одетые в штатское и говорившие с акцентом. Помимо яда ему передали крупную сумму денег и велели молчать. Больше тот официант их никогда не видел.

Кроме свидетелей, был католический священник, отказавшийся отпевать Александра Алехина ввиду того, что на лице усопшего остались следы насилия.

Что касается юного шахматиста из Румынии, то картина получается какая-то нелепая. Во-первых, если этому господину к 2000 г. было 87 лет, то значит, родился он что-то около 1913 г. А это значит, что к 1946 г. он уже разменял четвертый десяток. Конечно, старым его не назовешь, но и юношей, а тем более мальчиком, за уроки которого платит папа, тоже как-то не получается. Разве только в том смысле, на который ссылался Остап Бендер: «кто скажет, что это девочка, пусть первый бросит в меня камень». И все же… Но пусть даже так, пусть зрелый мужчина захотел учиться игре в шахматы и, не имея времени на книги и журналы, решил платить за уроки чемпиону мира. Удивляет другое. Этот молодой человек ничего не сообщает о других участниках опознания, то есть получается, что опознать труп вызвали его одного (или их вдвоем с папой). Но в телефонной книжке Алехина не мог быть записан один-единственный номер, так почему же полиция позвонила именно этому великовозрастному любителю шахмат? Кроме того, если полиция нашла тело на улице, а потом это тело оказалось в гостинице, значит, полиция и перенесла тело, после чего попыталась скрыть преступление, то есть полиция была в курсе происшедшего. Но зачем в таком случае понадобилось вызывать «трансильванского мальчика» с папой или без оного для опознания? Консьерж сообщил, что, вернувшись в 23.40, Алехин заказал в номер ужин. Но если он был в ресторане, зачем ему ужин в номере? Не иначе от яда аппетит разыгрался. Если же он умер по дороге из ресторана, то кого видел консьерж в 23.40? Допустим, что консьерж врет. Тогда получается, что в убийстве Алехина замешана полиция Эшторила, администрация отеля «Парк» и бог знает, кто еще. Учитывая, что даже сегодня население Эшторила составляет примерно 26 000 человек, то в убийстве, которое непонятно кому и зачем было выгодно, замешано чуть ли не полгорода. И опять же неясно, почему нужно верить какому-то странному «трансильванскому мальчику» и не верить консьержу?

Ну и самое главное. Никогда в подобных случаях не стоит забывать о том, что на белом свете есть не только свидетели смерти Александра Алехина, но и 34 чудом выжившие Анастасии Романовы, 28 Ольг Романовых, 33 Татьяны, 53 Марии и 80 Алексеев. В XVII в. нашлось несколько тоже чудом уцелевших царевичей Димитриев. А что уж говорить, что в специальных местах по сей день можно встретить Наполеонов Бонапартов, Гаев Юлиев Цезарей и даже Александров Македонских. Вопрос только в том, стоит ли воспринимать всерьез заявления этих людей. Все это относится и к детективу с умирающим официантом, решившим на смертном одре излить душу перед собравшимися родственниками. Эта история больше напоминает даже не голливудский, а болливудский фильм, нежели серьезную спецоперацию.

Что же касается католического священника, то стоит опять же обратить внимание на фотографии, судя по которым на 24 марта никаких следов насилия на лице усопшего гроссмейстера не было. Но допустим, что некие злокозненные силы перед фотосессией загримировали труп, спрятав те самые синяки и кровоподтеки под слоем грима. Непонятно, к чему и зачем такие сложности, но пусть так. Но тогда напрашивается другой вопрос: каким образом насильственная смерть может воспрепятствовать отпеванию? Церковь не отпевает самоубийц, но при чем же тут убитый? Даже если католический священник настаивал на продолжении расследования, то он не мог настаивать из-за этого на задержке похорон. Другое дело, что, судя по все той же заметке в газете «O Sйculo», Алехин незадолго до смерти говорил о желании перейти в католичество. Однако сделать этого он не успел, потому для католического священника оставался православным, то есть не мог быть отпетым по католическому обряду. А вот задержка с похоронами не была увязана с религиозными вопросами. Как это ни печально, но Франция, гражданином которой на момент смерти являлся Александр Алехин, не проявила интереса к его кончине. И на вопрос «Кто оплачивает похороны?» долгое время ответа не было. Только благодаря усилиям председателя шахматной группы Клуба охотников Португалии М. Эштевеша, 16 апреля 1946 г. гроб с телом шахматного короля был установлен в фамильном склепе Эштевешей на кладбище Алту-де-Сан-Жоау.

Впрочем, любители загадок и тайн обходятся зачастую своими силами, без привлечения свидетелей и участников событий. А потому будет целесообразным рассмотреть несколько версий и попытаться понять, что же все-таки случилось в Эшториле в марте 1946 г.

Одна из наиболее популярных ныне версий смерти шахматного короля связана с политикой и, как следствие, с идеологией. Дело в том, что в современной России сложилось целое сообщество людей (можно даже сказать — неформальная секта), остро переживающих из-за событий 100-летней давности. Само по себе это нездоровый признак, свидетельствующий о скрытых проблемах психологического толка и требующий профессионального вмешательства. Ведь очевидно, что нормальный человек не станет воспринимать происходящее 100 лет назад с той же остротой, как и происходящее в настоящем. Подобное нарушение восприятия может быть связано с недовольством жизнью, с осознанием невозможности что-то принципиально изменить. В таком случае человек ищет и, естественно, находит как некую опору в жизни новые ориентиры, так и виновных за «неправильный» ход вещей. В России XXI в. такой опорой для многих стала религия, а виновниками всех бед — большевики, демонизированные, ко всему прочему, теми, кто так настойчиво добивался разрушения СССР.

После распада большой страны всем пришлось начинать жизнь с нуля. Оказалось, что трудно не только физически выжить в новых условиях, но и найти новое мировоззрение, заново понять устройство мира, создать для себя какую-то схему, помогающую превратить хаос в порядок, расставить по местам смешавшиеся события, имена и смыслы. Но поскольку все люди обладают разными эмоциональными, интеллектуальными и прочими возможностями, то и схемы у всех получились разными. Кто-то и по сей день пытается «дойти до самой сути», вникая во множество обстоятельств и особенностей отечественной истории, а кто-то как догму принял миф о России, которая «росла и расцветала», но иностранцы (не то немцы, не то англичане) подкупили большевиков, все разрушивших до основания и построивших ГУЛАГ. В основу этого мифа легли, в первую очередь, публикации так называемой «белоэмигрантской» печати 20–30 гг., служившие в свое время сплочению эмиграции, а ныне ставшие оградительным заклятьем перед самой возможностью возврата к социализму, национализации, равенству и пр. Миф оказался востребован разобщенными и дезориентированными людьми не только на постсоветском пространстве, но и повсюду, где только элиты страшатся «призрака коммунизма».

Миф — на то и миф, чтобы объяснять и давать опору. Излюбленный русский вопрос получил наконец-то ответ. Кто виноват? Большевики! И сразу все становится понятным, не нужно задаваться другими вопросами, не нужно искать и думать. Сторонники этого мифа объясняют все, что им непонятно, вмешательством большевиков. Когда-то непонятные явления люди объясняли влиянием злых духов или богов. Вера во всемогущество большевиков оказалась, по сравнению с верой в злых духов, несомненным шагом вперед. По крайней мере, это не деревянные истуканы, а люди из плоти и крови. Но тем не менее, объяснять все необъяснимое влиянием некой всесильной группы значит вернуться к архаическим формам познания. А в этом случае можно смело говорить об отказе от рационального мышления.

Не стала исключением и смерть Александра Алехина. По мнению ряда исследователей и просто любителей шахмат, Алехина убили чекисты.

Например, С. Н. Ткаченко называет «чекистскую версию» приоритетной, не объясняя, впрочем, чем обусловлен этот приоритет. Точнее, объяснения приводятся, но по степени убедительности они могут посоперничать с рассказами «трансильванского мальчика». Для начала Ткаченко цитирует П. А. Судоплатова: «Я долго руководил службой разведывательно-диверсионных операций в советских органах безопасности — с конца 1930-х до начала 1950-х годов, включая период Великой Отечественной войны». Однако какое отношение это признание имеет к смерти Алехина, Ткаченко не говорит. В общем-то, ни для кого не секрет, что Судоплатов занимался разведывательно-диверсионной деятельностью. Но когда эта деятельность была направлена против Е. М. Коновальца или Л. Д. Троцкого — вопросов не возникало, а вот зачем было НКВД убивать Алехина — понять непросто. Убедительнейший аргумент о том, что большевики плохие, мы оставим в стороне и попытаемся найти хоть какие-нибудь рациональные объяснения. Прежде всего обратим внимание, что подобного рода операции — дело затратное, не каждому государству по силам и по карману. И проводятся они только в тех случаях, когда государственный интерес ясно просматривается. Но каков же интерес в деле Алехина?

Ткаченко разъясняет этот вопрос таким образом: Ботвинник, заручившись поддержкой Молотова, начал готовиться к матчу с Алехиным. Но НКВД был против и поэтому «инсценировал смерть Алехина». И вот, чемпиона больше нет, статус Ботвинника вырос, а задуманный матч между Эйве и Решевским откладывался. Далее Ткаченко задается вопросом: «Интересно, просило ли НКВД разрешение у высшего руководства страны на ликвидацию Алехина, или это была „личная инициатива“ диверсионного ведомства? По логике, учитывая знаковость фигуры и огромный общественный резонанс в случае провала, НКВД не стал бы так „подставляться“». Наблюдение очень интересное.

Во-первых, Ткаченко выше назвал «чекистскую версию» приоритетной, но если, «по логике», НКВД «не стало бы так подставляться», то не такая уж она и приоритетная. Приоритетная версия — эта та, где меньше всего противоречий и взаимоисключающих обстоятельств. Не стоит забывать, что салазаровская Португалия отнюдь не благоволила коммунистическому движению, и вряд ли парни Судоплатова могли свободно и никем не замеченные разгуливать по Лиссабону.

Во-вторых, получается, что «инсценировать смерть» кого бы то ни было для НКВД — это пара пустяков. Хотя, повторимся, дело это очень опасное, затратное и трудоемкое, а потому используемое только в исключительных случаях. А уж дело Алехина — точно не тот случай. За пределами СССР проживало достаточно много тайных и, что особенно важно, явных врагов советской власти. Однако далеко не все из них имели удовольствие лично познакомиться с П. А. Судоплатовым или его коллегами. Например, та же белоэмигрантская печать ощутимо вредила СССР, а с началом войны кое-кто из бывших соотечественников откровенно радовался и публично, вслух возлагал на Гитлера надежды по «освобождению» России. Однако никому в Москве не приходило в голову проредить «белоэмигрантскую сволочь».

Да и не считали Алехина врагом в СССР. Наверное, даже самые убежденные разоблачители советского строя в состоянии увидеть разницу между аполитичным шахматным чемпионом и деятелями вроде Троцкого и Коновальца.

В-третьих, со слов Ткаченко получается, что НКВД — это какое-то «государство в государстве», частная лавочка и бандитский притон в одном здании. Спасибо, если разрешения у власти спросят «пришить» кого-нибудь. А то прямо так… катай-валяй! Народный комиссариат внутренних дел СССР — это центральный орган государственного управления СССР по борьбе с преступностью и поддержанию общественного порядка, а также и по обеспечению государственной безопасности. И никакой самодеятельностью по ликвидации несимпатичных деятелей за рубежами Отечества, к тому же граждан иностранных держав, это заведение не занималось. К слову, организация шахматных матчей также находилась вне компетенции данного ведомства. А руководитель Всесоюзной шахматной секции полковник госбезопасности Б. С. Вайнштейн с 1942-го по 1946 г. возглавлял плановый отдел НКВД СССР, то есть занимался не разведывательно-диверсионной, а, скорее, финансово-экономической и хозяйственно-производственной деятельностью. Если бы против встречи Ботвинника с Алехиным активно выступал Судоплатов, можно было бы если не разделить мнение сторонников «чекистской версии», то хотя бы понять их. А так… Да и вообще стоит вспомнить, что в НКВД, как и в любом аналогичном ведомстве мира, трудились не только диверсанты и особисты.

Итак, правительство страны поддерживает матч Ботвинника с Алехиным. Но НКВД в обход руководства государства и на уровне планового отдела решает, что для советских шахмат будет лучше убрать Алехина, и незамедлительно приводит свой план в исполнение, рискуя в не самой дружественной стране жизнями сотрудников, репутацией государства, да и просто миром в Европе — ведь убийство советскими диверсантами гражданина Франции на территории Португалии вполне могло бы спровоцировать новую мировую войну после Фултонской речи. Абсурдно? Не то слово… Зато как интересно для любителей загадок и тайн! Как утешительно для ненавистников большевиков!

И, наконец, в‑четвертых, почему со смертью Алехина статус Ботвинника вырос? И с какой стати Эйве и Решевский должны были отказаться от задуманного матча? Эти утверждения голословны, более того, они противоречат действительному положению вещей. Со смертью Алехина шансы советских шахматистов заполучить чемпионский титул уменьшались, поскольку теперь шахматному миру предстояло определиться, как быть дальше, и в этих условиях Эйве, Решевский и пр. смогли бы настоять на своем разрешении ситуации, употребив обстоятельства в свою пользу.

Любопытно, что в западной печати «чекистская версия», то есть объяснение смерти Алехина вмешательством советских спецслужб, не пользовалась особой популярностью. Конечно, такая гипотеза высказывалась, но не была принята за истину. Например, Д. Дж. Ричардс в книге «Советские шахматы. Шахматы и коммунизм в СССР» писал, что к 1946 г. в СССР, возможно, опасались лишения Алехина титула чемпиона мира, «а его последователь мог быть выбран без участия советских игроков». Именно поэтому и велись переговоры через англичан с Алехиным, и «Московский шахматный клуб гарантировал 2500 фунтов стерлингов на главный приз и на оплату расходов». То есть Советскому Союзу более, чем кому бы то ни было, смерть Алехина представлялась невыгодной, потому что в противном случае звание чемпиона мира могло быть разыграно без участия Ботвинника или любого другого советского игрока.

Другие приверженцы «чекистской версии» утверждают, что в СССР боялись матча с Алехиным, поскольку Ботвинник не смог бы у него выиграть и советские шахматы были бы опозорены. Но, во‑первых, никто еще не был опозорен из-за проигрыша в соревновании. Советские шахматисты, участники любых других соревнований случалось проигрывали или не занимали призовых мест, и никто не выглядел опозоренным, никого на Родине в ГУЛАГ не отправляли за проигрыши. Во-вторых, достаточно посмотреть на результаты турниров, в которых участвовали и Алехин, и Ботвинник, чтобы убедиться, насколько высоки были шансы у Ботвинника выиграть чемпионский титул или опозориться. В 1936 г. оба шахматиста участвовали в ноттингемском турнире, где сыграли вничью. Но Ботвинник выиграл турнир, Алехин же занял шестое место. На АВРО-турнире они встречались дважды, причем одну партию сыграли вничью, и одну партию выиграл Алехин. Зато в итоге Ботвинник расположился на третьем месте, а Алехин разделил четвертое-шестое места. При этом стоит учесть, что Ботвинник был существенно моложе Алехина, в марте 1946 г. Ботвиннику шел 35-й год, Алехину — 54-й. К тому же Алехин в одиночестве бедствовал, болел и пил, в то время как Ботвинник жил в исключительно благоприятных условиях: на время подготовки к матчу с Алехиным ему предоставили полугодовой отпуск, материальное обеспечение, увеличенный паек, проживание с семьей в санатории «Сосны». Конечно, никто ни сейчас, ни тогда не смог бы сказать, с каким счетом закончится матч Алехин — Ботвинник. Но то, что Ботвинника не ждал позор, это очевидно. Вспомним, что в 1935 г. пьяный Алехин проиграл Эйве одно очко, а спустя два года, бросив пить, выиграл с опережением на шесть очков. И то о позоре не было речи. Хотя можно было бы сказать: Эйве способен выиграть всего очко у пьяного Алехина, тогда как у трезвого проигрывает сразу шесть. Так почему же должен был опозориться Ботвинник? И почему бы в таком случае не подозревать в убийстве Эйве, который уже точно опозорился и мечтал лишить Алехина титула? Понятно, что в таком случае отпадет возможность лишний раз послать проклятия большевикам, а значит, день будет прожит зря.

Но большевики оказались большими затейниками и преподнесли своим ненавидящим потомкам еще один сюрприз. 14 июня 1946 г. Президиум Верховного Совета СССР издал Указ «О восстановлении в гражданстве СССР подданных бывшей Российской империи, а также лиц, утративших советское гражданство, проживающих на территории Франции». Указ гласил:

«1. Установить, что лица, состоявшие к 7 ноября 1917 года подданными бывшей Российской империи, а также лица, состоявшие в советском гражданстве и утратившие это гражданство, а равно их дети, проживающие на территории Франции, могут восстановить гражданство СССР.

2. Лица, указанные в статье 1 настоящего Указа, изъявившие желание восстановить гражданство СССР, могут быть восстановлены в гражданстве СССР в том случае, если они в течение срока до 1 ноября 1946 года обратятся в Посольство СССР во Франции с соответствующими заявлениями, к которым должны быть приложены документы, удостоверяющие личность заявителя и его принадлежность в прошлом к подданству бывшей Российской империи или к советскому гражданству.

3. Ходатайства о восстановлении в советском гражданстве рассматриваются Посольством СССР во Франции. В случае признания представленных заявителем документов удовлетворяющими требованиям настоящего Указа, Посольство выдает заявителю советский вид на жительство.

4. Лица, не возбудившие в течение срока, установленного статьей 2 настоящего Указа, ходатайств о восстановлении гражданства СССР, могут быть приняты в гражданство СССР на общих основаниях».

Подобные же указы выходили и в отношении бывших граждан Российской империи, проживавших на территории и других государств. Александр Александрович Алехин, как гражданин Франции, подпадал именно под Указ от 14.06.46. и вполне мог получить паспорт СССР в июне 1946 г. Конечно, если бы не внезапная кончина.

Л. Д. Любимов так описал вручение первых паспортов: «…Торжественное вручение в одном из самых больших залов Парижа. На трибуне — посол СССР во Франции А. М. Богомолов и его сотрудники. Все полно, в проходах толпа. А две трети вставших на улице в очередь за четыре часа до открытия собрания так и не вместились в зале. Выдача паспортов первым двадцати новым советским гражданам. Их вызывают поименно, и посол вручает каждому красную книжечку с золотым серпом и молотом в венке. И каждый раз стены зала потрясают громовые аплодисменты. Среди этих двадцати — профессор и конторский служащий, священник и шофер, старый моряк, защитник Порт-Артура, и девушка, празднующая в этот день свое совершеннолетие. И все в зале понимают умом и сердцем величественность происходящего». Многие из новоявленных советских граждан придерживались в свое время довольно жесткой позиции по отношению к обновленной России, многие состояли в монархических организациях и открыто высказывались против советской власти, кто-то, как тот же Любимов, писал антисоветские статьи в эмигрантских изданиях. И тем не менее многие вернулись в СССР, где жили и работали до конца дней своих. Более того — как это ни странно покажется кому-то — об ужасах ГУЛАГа многие знали только из эмигрантской печати или от Солженицына.

Что это может значить для матча Ботвинника с Алехиным? Только то, что в июне 1946 г. Алехин мог бы вернуться в СССР, и тогда было бы не важно, кто выиграл матч — Алехин или Ботвинник. Чемпионский титул в любом случае переместился бы в Советский Союз. То есть с какой точки зрения ни смотри на предмет, а выгод избавляться от Алехина у НКВД и правительства СССР не было никаких. Впрочем, как и санкций на проведение такой операции.

Рассмотренная нами «чекистская версия» не единственная, хотя и наиболее для многих желанная, но при этом одна из самых неправдоподобных. Что же касается остальных гипотез и предположений, здесь меньше информации; однако стоит разобраться и с ними. Начнем с «еврейской версии». Все достаточно просто и при этом эфемерно. Свалить, как на НКВД, вину на «Моссад» решительно не получится. Остаются построения, связанные с ощущениями. Сторонники этой версии утверждают, что Алехина убили оскорбленные им евреи. Но при этом не уточняется, что это были за евреи, откуда они, как именно убили чемпиона мира по шахматам и какими средствами осуществлялась эта спецоперация. Ну и главное — каков мотив убийства. На это могут сказать, что некие евреи приговорили Алехина к смерти из мести за его антисемитские статьи. Но вспомним: шел 1946-й, то есть первый послевоенный год. Численность евреев в Европе, по известным причинам, значительно сократилась. Восстановиться меньше чем за год — ни морально, ни физически, ни демографически — этот народ вряд ли бы успел. Но даже и восстановив силы, логичнее было бы заняться местью по отношению к действительным палачам, а не к автору нескольких статей, обвинивших евреев в дурном влиянии на шахматную мысль. В США, например, несколько лет назад умер гражданин Демьянюк, служивший во время войны охранником в нескольких немецких концлагерях. Уже в наше время немецкие СМИ [10] писали, что первым его заданием была охрана еврейских узников на принудительных работах. Демьянюка несколько раз судили, лишали американского гражданства, катали для опознания по всему миру, пока, наконец, он не умер собственной смертью на 92-м году жизни в доме престарелых немецкого курортного города Бад-Файльнбаха. А сколько таких демьянюков расползлось после войны по всему белому свету? Сколько их проживало в США, Германии, Аргентине, Бразилии? И что-то ничего не слышно о тайных еврейских отрядах, истребляющих обидчиков и палачей ветхозаветного народа. Так почему же именно Алехин?..

Представим, что его убийство организовали не подавленные войной европейские евреи, но их американские соплеменники, не видевшие концлагерей, не голодавшие и не прятавшиеся по подвалам и чердакам несколько лет сряду. Но опять же вопрос: так ли далеко за пределы шахматного мира распространилась весть о странных статьях Алехина, за которые он, кстати сказать, уже успел оправдаться? И стали бы американские евреи заниматься организацией убийства человека, написавшего что-то нелицеприятное о евреях пять лет тому назад? Особенно если учесть, что нечто похожее происходило и происходит время от времени. Подчеркнем: речь идет об убийстве человека, не убивавшего евреев, не доносившего на них, а неуважительно отозвавшегося о еврейских шахматистах. Очень сомнительно. На этом фоне гораздо более убедительно выглядит «гроссмейстерская версия». Вспомним слова М. М. Ботвинника о том, что многие его коллеги хотели бы прославить советские шахматы. Однако некоторые считали, что если не они, то пусть лучше никто. Именно отсюда произрастали разговоры о слабости Ботвинника, о преступности Алехина, о невозможности матча между ними. «Кто скажет что-нибудь в защиту зависти? Это чувство дрянной категории…» — писал М. А. Булгаков. И слова эти относятся не только к советским шахматистам. А уж завидовать Александру Алехину были все основания у любого служителя Каиссы. И в первую очередь, пожалуй, у М. Эйве. Итак, 1. Именно Эйве стоял во главе бойкота Алехину в 1945 г. на том основании, что Алехин писал антисемитские статьи, а также участвовал в матчах на оккупированных немцами территориях. 2. Однако и сам Эйве провел матч с Боголюбовым в 1941 г. в Карлсбаде. 3. Эйве, среди или во главе прочих, настаивал, что Алехина следует лишить титула чемпиона мира. 4. Но, как выяснилось, за разговорами о справедливости скрывалось желание завладеть титулом любыми способами — Эйве и Решевский сговорились разыграть первенство мира без Алехина и без советских шахматистов. На заседании Генеральной ассамблеи ФИДЕ в 1947 г. планировалось объявить решение: либо признать чемпионом Эйве без игры, либо объявить о поединке Эйве — Решевский. И если бы не вмешательство советской делегации, так бы все и было. 5. И наконец, из-за Алехина Эйве оказался в ситуации не самой приятной. Ведь за ним навеки закрепилась слава человека, в упорной борьбе обыгравшего пьяного Алехина на одно очко. Стоило Алехину взять себя в руки, как Эйве уже проиграл ему шесть очков.

Что ж, мотив налицо: Эйве мог ненавидеть Алехина, навсегда поставившего его в унизительное положение, и понимать, что выиграть у него матч он, скорее всего, не сможет. Кроме того, Алехин одним своим существованием всегда бы напоминал Эйве об участии в организованных немцами состязаниях, то есть о том, о чем Эйве, возможно, предпочел бы забыть. Ради титула и мести он мог попытаться дискредитировать Алехина и лишить его звания чемпиона мира, но когда понял, что это не удастся, когда узнал, что уже ведутся переговоры с Ботвинником, приехал в Португалию и подкупил, например, официанта отеля «Парк», чтобы тот добавил Алехину цианид в кофе.

Это, конечно же, не обвинение, это всего лишь версия в ряду прочих. Мы рассматриваем самые разные версии и пытаемся понять: какая из них наиболее убедительна и каким может быть мотив убийства. А мотив может быть совершенно любым — от личной неприязни до политической борьбы. Вспомним, например, о Фултонской речи Черчилля, после которой мир приготовился к новой войне. Во всяком случае, США собрались противостоять СССР. И вдруг какой-то матч в Лондоне с участием советского шахматиста. Разве это не поспособствует сближению Великобритании и Советского Союза? Во всяком случае, такие мероприятия только противодействуют антисоветской пропаганде и не позволяют убедить население в чудовищности коммунизма. В льстивой по отношению к США Фултонской речи Черчилль посетовал, что «на картину мира, столь недавно озаренную победой союзников, пала тень. Никто не знает, что Советская Россия и ее международная коммунистическая организация намереваются сделать в ближайшем будущем и каковы пределы, если таковые существуют, их экспансионистским и верообратительным тенденциям». «Англосаксонская версия» появилась именно в связи с новым противостоянием, наметившимся между Западом и Россией. С. Н. Ткаченко почему-то предупреждает своих читателей: «Предвижу, что версия убийства Алехина западными спецслужбами многим покажется неправдоподобной. Но не спешите с полным ее игнорированием». Ну почему же! Эта версия представляется как раз таки более убедительной, чем убийство шахматного короля плановиками-синтетиками из НКВД. Заметим, что для Ткаченко «чекистская версия» стала приоритетной. И несмотря на всю ее абсурдность, исследователю она не кажется неправдоподобной. Происходит это в тех случаях, когда исследователь не ищет истину, а притягивает за уши факты, чтобы доказать уже известный ему вывод. А ведь П. А. Судоплатов отнюдь не был одинок в Европе и мире — все известные и сильные разведки занимаются диверсионной деятельностью, уничтожая врагов на чужих территориях. Конечно, матч Алехина с Ботвинником в Лондоне мог быть попросту не допущен или отменен. Но как быть с Фултонской речью? Ведь Черчилль ясно сказал, что «мы должны неустанно и бесстрашно провозглашать великие принципы свободы и прав человека, которые представляют собой совместное наследие англоязычного мира. <…> Таково послание британского и американского народов всему человечеству. Давайте же проповедовать то, что мы делаем, и делать то, что мы проповедуем». Получается, отменить матч нельзя — это значило бы ограничить свободу, то есть делать отнюдь не то, что проповедуется. Но и допустить матч нельзя — такое событие может привлечь слишком пристальное внимание и стать настоящим праздником, сродни встречи на Эльбе. А это сейчас уж совсем ни к чему. Не проще ли убрать неудобного чемпиона, чтобы не допустить никакого сближения с Советами?.. Учитывая, что Португалия с Великобританией давние и хорошие подружки — даже Черчилль в Фултонской речи отметил: «Наш союз с Португалией действует с 1384 года и дал плодотворные результаты в критические моменты минувшей войны…» — то сложностей с подготовкой операции не должно было быть. Словом, «англосаксонская версия» выглядит наиболее правдоподобной и мотивированной.

Но помимо версий политических и профессиональных, существует версия весьма приземленная и даже банальная, а именно — «версия ограбления». Об этом вскользь упоминает Р. Нашсименто, ссылаясь как на собственный опыт общения с Алехиным, так и на статью в «Dia€rio de Lisboa» «Тайна комнаты 43» известного и весьма уважаемого португальского журналиста Артура Портела. Статья Портела вышла в апреле 1946 г. и представила читателю сказочный набор — тут были и партия Алехина с «царем Всея Руси», и присвоение отцу гроссмейстера маршальского звания, и обвинения в попытках самоубийства, о чем никто, кроме Портела, не знал, и встреча накануне смерти с актрисой Вероникой Лейк, в начале 1946 г. разбиравшейся с собственными проблемами за океаном, и много чего другого примерно той же степени реалистичности и вероятности. Однако и Портела, и Нашсименто, знавший Алехина лично, уверяют, что у него в номере хранилась большая ваза из севрского фарфора, которую он якобы намеревался преподнести новому чемпиону. Но после смерти эта ваза исчезла. Та ваза, что видна на фотографиях, вероятно, родом не из Севра. И вот по поводу пропажи вазы Нашсименто высказал такую догадку, основанную, по его собственному признанию, «на письменных и личных свидетельствах». Бельгийский скрипач-виртуоз Э. Изаи скончался в Брюсселе 12 мая 1931 г. Накануне его смерти, по свидетельству лечащего врача Ларуэля, к нему явился молодой скрипач Ф. Ньюман. Изаи попросил сыграть что-нибудь, и молодой человек исполнил просьбу мэтра, последними словами которого были: «Великолепно… финал, немного быстрее… возможно…»

Шли годы, и вот как-то Нашсименто познакомился в Португалии со скрипачом Ньюменом. Тот преподавал в консерватории, где дал несколько концертов в разное время. А еще Ньюмен слыл обладателем скрипки Гварнери или, как утверждает Нашсименто, «драгоценной скрипки Изаи».

Вспомним, что в Москве с Ньюменом встречался А. А. Котов, которому скрипач поведал о своей дружбе с Алехиным, о том, что незадолго до смерти шахматного короля он играл для него в № 43 романс А. Е. Варламова «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан». Алехин слушал молча и так же молча плакал. Нашсименто уверяет, что никто в то время не знал в Лиссабоне о встречах Ньюмена с Алехиным, но в этом, возможно, и нет ничего удивительного. Было в этих встречах что-то интимное, что-то такое, что не должно было покидать стены комнаты, о чем и гроссмейстер, и музыкант предпочитали не говорить.

Потом Алехин, готовившийся к встрече с Ботвинником, внезапно умер, а Ньюмен отправился в США, прихватив с собой, конечно же, скрипку Гварнери, стоимость которой на тот момент, по утверждению Нашсименто, составляла около пяти миллионов эскудо, к концу же XX в. эта стоимость выросла до двухсот миллионов эскудо. Но тогда же из комнаты Алехина исчезла севрская ваза, цена которой, конечно, отнюдь не сравнится со скрипкой Гварнери, а все же вещица, видимо, была симпатичная. Эти совпадения показались Нашсименто странными — уж больно примечательна склонность Ньюмена «давать скрипичные концерты, когда смерть стоит на пороге». Но, повторимся, это тоже всего лишь версия.

Столица нейтрального во время войны государства, Лиссабон в 40-е гг. был наводнен самыми разными и неожиданными людьми. Сюда съезжались шпионы, бежали от расовой теории евреи, стекались беженцы, не имевшие возможности или желания отстаивать свободу с оружием в руках. Свободному от немцев Лиссабону, озаренному яркими огнями ресторанов и казино, городу, куда устремлялись беглецы со всей Европы, посвящен роман Э. М. Ремарка «Ночь в Лиссабоне». Кто знает, что может произойти в городе, похожем на Вавилон? Какие тайны умирают на его стогнах, какие загадки таятся в его чреве?.. Можно сложить и некую «шпионскую версию», обвинив в убийстве Алехина каких-нибудь шпионов, толкавшихся в Лиссабоне, но это будет уж совсем отвлеченная и ни на чем не основанная догадка.

Но гадать, перебирая фантазии, как затейливые четки, занятие неблагодарное. Все, что мы можем — это собрать по возможности факты и попытаться хоть что-то понять. А потому рассмотрим, наконец, самую убедительную версию, то есть «версию естественную». Но для начала вспомним и уточним несколько важных деталей. Прежде всего, что нам известно о смерти и здоровье Александра Алехина.

1. В свидетельстве о смерти от 27 марта 1946 г. указана следующая причина: «удушье, вызванное обструкцией верхних дыхательных путей куском мяса». Документ подписан доктором А. д`Агияром и служащей пункта регистрации актов гражданского состояния М. Т. да Кошта Монтейро де Фигейредо. При этом точное время смерти не указано, написано «в 11 часов 24 марта <…> скончался…». Но в 11 часов был обнаружен труп, скончался Алехин раньше. Отсутствие в свидетельстве о смерти точного указания на время может говорить о некоторой небрежности установки причин смерти.

Судя по тому, что гроссмейстер вернулся домой в 23.40, запросил ужин и сел за стол, на котором стояли тарелки с едой, он приступил к ужину и скончался во время еды.

2. Португальский писатель и шахматист, автор книги об Алехине «Шах и мат в Эшториле» Д. Маркл пишет, что в отчете о вскрытии значились выявленные атеросклероз и хронический гастродуоденит.

3. Ф. Люпи рассказывал, что, приехав в отель «Парк» примерно к полудню 24 марта, он заметил на губах трупа немного пены. Правда, по этому поводу не раз упомянутый С. Н. Ткаченко предположил, что Алехина могли убить на улице, притащить в отель, бросить в кресло, а пену нанести искусственную. Но ответа на вопрос «зачем?» Ткаченко не дает. В самом деле, среди сторонников версии убийства бытует мнение о перемещении трупа. Якобы убийство произошло за несколько дней до 24 марта на улице, после чего труп кто-то перенес в гостиницу и усадил в кресло, на что указывают и смятые полы пальто. О полах пальто мы уже говорили выше, это не может свидетельствовать ровным счетом ни о чем. Скорее, можно предположить, что человек смертельно устал или плохо себя чувствовал, а потому не обращал на такие мелочи внимания. А вот перемещение трупа с места на место — стопроцентная фантазия, не выдерживающая критики. Для того чтобы занести в отель труп незамеченным, нужно умудриться миновать персонал, посетителей и вообще случайные взгляды. Коротко говоря, войти в гостиницу с трупом крупного пятидесятилетнего мужчины незамеченными попросту нереально. Но даже если представить себе такую невозможную комбинацию: на время удалось отвлечь внимание метрдотеля, портье, консьержа, горничных, официантов, технического персонала, постояльцев — всех тех, кто в любой момент может появиться в любом месте или выглянуть из любого окна, после чего пронести в отель труп человека, скончавшегося несколько дней назад, оставить его в комнате и нанести на губы пену, то возникает другой вопрос: зачем нужна эта пена, и если кто-то так старательно пытался сымитировать смерть, то почему не расправил пальто? Тут же и еще один вопрос: на трупе, неизвестно где проведшем несколько дней, не может не быть следов начинающегося разложения, но ни о чем таком никто не написал и не сказал. В свидетельстве о смерти не указано время кончины, но если бы Алехин к 24 марта уже несколько дней был мертвым, это обстоятельство заметили бы и врачи, и практикант А. Ж. Феррейра, и полиция, и даже оба Люпи. Если же предположить, что все они заметили следы тлена, но все упорно молчали, это только еще раз опровергнет чекистскую версию и подтвердит версию англосаксонскую. Советские спецслужбы не были желанными гостями в Португалии Салазара, в отличие, например, от британских. То есть никто бы не стал хранить в тайне советскую спецоперацию. А британскую — почему бы и нет. Есть и еще один немаловажный вопрос: даже если Алехин был убит на улице, тащить его в отель было бы крайне неосмотрительно, весьма рискованно и совершенно бессмысленно. Ну и лежал бы себе труп на улице, а когда нашли, зафиксировали бы смерть от сердечного приступа. К чему лишние риски и хлопоты?

Но вернемся к пене. Пена — это важный морфологический признак, могущий указать на причину смерти. Поэтому отмахиваться от пены на губах трупа точно не стоит.

4. Известно, что в 1914 г. немецкие врачи подтвердили негодность Алехина к службе. В анкете Коминтерна он написал, что не воевал по причине болезни сердца. В 1942 г. он перенес скарлатину — заболевание, которое дает осложнения на сердце. В частности, после скарлатины, особенно на фоне злоупотребления алкоголем, могут развиться эндокардит и миокардит. Эти сердечные заболевания способны стать причиной внезапной смерти от сердечной недостаточности, закупорки сосуда тромбом, аритмии.

5. За последние несколько лет до смерти врачи фиксировали у гроссмейстера повышенное давление, перенесенные сердечные приступы, депрессию и увеличенную печень. Последнее могло свидетельствовать о сердечной недостаточности.

6. Итак, нам известно, что у Алехина было плохое сердце и что вскрытие показало у него атеросклероз. Атеросклероз — это поражение артерий, сопровождающееся холестериновыми отложениями в сосудах, сужением их просвета и нарушением кровоснабжения. Атеросклероз сосудов сердца проявляется главным образом приступами стенокардии. Заболевание может привести к скоропостижной смерти, причем при очень быстрой смерти видимые очаги некроза не успевают образовываться, и на вскрытии могут быть обнаружены лишь начальные признаки атеросклероза.

7. Нам известно, что после перенесенной скарлатины у Алехина вполне могла развиться сердечная аритмия. Известный российский кардиолог, доктор медицинских наук, профессор В. Л. Дощицын в статье «Внезапная аритмическая смерть и угрожающие аритмии» подробно описал этиологию внезапной остановки кровообращения. Время наступления такой смерти исчисляется не часами, а минутами. И в этих случаях даже в наши дни вскрытие не всегда в состоянии выявить несовместимые с жизнью морфологические признаки.

8. Таким образом, смерть А. А. Алехина вполне могла наступить в результате нарушенного кровообращения. Причем в этом случае вскрытие не смогло бы установить причину смерти. Алехин мог почувствовать себя плохо еще на улице. Дойдя до гостиницы, он заказал ужин и в своем номере почти упал в кресло, не думая о том, чтобы поаккуратнее расправить пальто и вообще снять его перед едой. Ужин принесли и, возможно, немного отдохнув, он почувствовал себя лучше, принялся за еду. Но вдруг новый сердечный спазм. Вспомним, что на посмертных фотографиях правая рука его покоится на животе. Это могло получиться из-за того, что перед самой кончиной правой рукой он хватался за сердце. И вот именно после внезапной остановки сердечной и дыхательной функций на губах его могла появиться та самая пена, увиденная Ф. Люпи.

9. Но пена вполне могла появиться и в результате асфиксии, то есть закупорки дыхательных путей куском мяса. В книге «Судебная медицина» (под ред. В. И. Прозоровского) читаем: «Асфиксия (задушение) — это острое нарушение газообмена в организме. Чаще всего она происходит вследствие прекращения доступа воздуха или накопления в нем вредного для организма углекислого газа. В обоих случаях развивается кислородное голодание организма, приводящее в конечном итоге к смерти». При этом смерть от механической асфиксии наступает в течение нескольких минут. Если умерший страдал сердечным заболеванием, как в рассматриваемом нами случае, возможна и моментальная смерть от остановки сердца. То есть кусок мяса мог остаться в глотке после скоропостижной смерти от нарушения работы сердца, а могло получится и так, что сердце остановилось в связи с закупоркой дыхательных путей.

О том же пишет Д. Г. Левин, автор книги «Судебная медицина: конспект лекций»: «В ряде случаев небольшие предметы, раздражая слизистую гортани и трахеи, могут вызвать отек слизистой, рефлекторный спазм голосовой щели или рефлекторную остановку сердца. В последнем случае асфиксия не успевает полностью развиться, что будет констатироваться отсутствием ряда типичных признаков асфиксии. Таким образом, обнаружение инородного предмета в дыхательных путях является ведущим доказательством причины смерти». Другими словами, смерть от обтурационной асфиксии может наступить после того, как в ответ на перекрытие дыхательных путей инородным телом происходит рефлекторная остановка сердца. Особенно, если учесть, что сердце у Алехина было больное. В случае рефлекторной остановки сердца другие признаки асфиксии могут вообще отсутствовать.

Кого-то из исследователей смутило, что лицо трупа оставалось спокойным — Люпи даже сравнил его с лицом спящего. Из-за этого, в частности, асфиксия как причина смерти отвергалась, поскольку многим представляется, что подавившийся мясом человек должен умереть в страшных корчах и с выпученными глазами. Но это совершенно необязательно, тем более если смерть наступила мгновенно от остановки сердца. У асфиксии есть и другие, заметные невооруженным глазом признаки. При наружном осмотре трупа, например, наблюдается синюшность лица, особенно сильно выраженная в первые часы после кончины. Но через несколько часов она может исчезнуть вследствие стекания крови в нижележащие отделы. То есть к тому времени, когда в комнату № 43 гостиницы «Парк» вошли сотрудники полиции и двое Люпи, синюшность могла исчезнуть. А если вспомнить, что при рефлекторной остановке сердца другие признаки асфиксии могут вообще отсутствовать, то ничего удивительного ни в спокойном выражении лица покойного, ни в чистоте его кожных покровов и вовсе не остается.

До нас не дошло, обнаружили португальские врачи иные признаки асфиксии, кроме застрявшего в горле мяса, или нет. Важно, однако, еще раз подчеркнуть, что увиденная Люпи пена — это свидетельство в пользу удушья. К слову сказать, пена изо рта может пойти и в случае сильного отравления, то есть попадания в организм большой дозы яда. А при отравлении синильной кислотой, то есть цианидом, морфологические признаки схожи с признаками, проявляющимися при асфиксии. Однако в случае отравления цианидом запах миндаля сохраняется довольно долго, и при вскрытии врачи непременно почувствовали бы этот специфический дух. Но мы помним, что желудок покойного был исследован на предмет яда, и ни запаха миндаля, ни чего бы то ни было другого врачи при вскрытии не обнаружили. Можно предположить, что был использован какой-то редкий яд, не распознаваемый при вскрытии. Но такой яд, в отличие от цианида, купить в аптеке было невозможно, а значит, таким ядом могли располагать только спецслужбы. Впрочем, при наличии явных признаков атеросклероза и асфиксии странно подозревать ничем не подтверждаемое отравление.

Итак, собрав воедино все доступные нам факты, мы можем сделать вывод, что Александр Алехин с большой долей вероятности умер естественной смертью, вызванной нарушением кровообращения или удушьем. Возможно, закупорка дыхательных путей повлекла за собой остановку сердца, а может быть, у приступившего к трапезе гроссмейстера остановилось сердце, и кусок мяса остался непрожеванным и непроглоченным.

Конечно, мы не можем с уверенностью сказать, как умер шахматный король, был ли он убит по неведомой нам причине или ушел в мир иной обычными для всех дорогами. Не исключено, что истина так никогда и не откроется и смерть А. А. Алехина навсегда останется неизведанной тайной. Но одно можно сказать уверенно: никаких убедительных фактов, указывающих на то, что кончина шахматного гения была насильственной, нет. Ни одна из версий насильственной смерти не имеет материального подтверждения. И отнюдь не все версии связываются с убедительными мотивами предполагаемых преступников.

Зато есть люди, которым интереснее живется в мире загадок и тайн, шпионов и маньяков, всесильных органов безопасности и мирового правительства на службе у Антихриста. Не каждый может стать непревзойденным чемпионом мира по шахматам. Но каждому по силам придумать тайну, чтобы затем самому раскрыть ее. Для этого не нужна истина.

Мы уже отмечали, что отнюдь не все исследователи биографии и наследия Александра Алехина отличаются добросовестностью. Немало попадается откровенных выдумщиков, причем самого разного толка. Ложь множится и растет как снежный ком. Но самое неприятное и даже опасное, когда с недобросовестным писателем начинают считаться коллеги, ссылаясь на его фантазии как на проверенные или доказанные факты; учитывая его мнение и цитируя рассыпающиеся аргументы.

Олицетворением такого рода исследователя стал теоретик и историк шахмат, международный мастер по шахматам, автор многих публикаций по истории шахмат В. Д. Чащихин, якобы опровергнувший причастность Алехина к «Арийским и еврейским шахматам» и доказавший, что в статьях речь шла совсем о другом. Более того, именно Чащихин настаивает на «чекистской версии», подменяя, правда, доказательства собственным страстным желанием. Но следует учесть, что г-н Чащихин — убежденный и даже фанатичный антисоветчик. А фанатизм в деле установления истины — отнюдь не лучший помощник, поскольку всегда работает на себя, а не на истину. Иными словами, фанатизм мешает объективному восприятию действительности и вынуждает исследователя выбирать факты, подтверждающие удобную гипотезу, а за неимением таковых фактов попросту их выдумывать. Г-н Чащихин, например, заявляет, что Алехин был первым антисоветчиком. Правда, почему именно первым, так и остается загадкой. Какой номер был у генерала Врангеля или адмирала Колчака — насчет общей нумерации г-н Чащихин не просвещает своего читателя. Зато он охотно оскорбляет уважаемых людей, не разделяющих его точку зрения, и выдвигает собственную теорию жизни и смерти Александра Алехина, зиждущуюся на выдумках и расхожих антисоветских мифах. Дальше и вовсе все упрощается до неловкости, особенно когда г-н Чащихин приписывает Алехину текст, который тот наверняка должен был написать. Вот именно не написал, а должен был написать. Пылкий г-н Чащихин рассуждает как московский юнкер образца 1918 г. Та же прямолинейность и фанатичная ненависть к большевикам и Советам, та же непримиримость ко всему, что не отвечает его воззрениям. Зато манерой клеймить несогласных или инакомыслящих «агентами КГБ» г-н Чащихин напоминает уже белоэмигранта, осевшего в Париже в 1920-е гг. Исследователь может ошибиться — ошибаются все, ошибался даже Алехин. Но чего исследователь не может себе позволять, так это становиться выдумщиком, а тем паче — тенденциозным выдумщиком. Но хуже всего, когда исследователь закладывает в основание своих изысканий песок вместо камня.

Стоит отметить, что антисоветских мифов существует сегодня довольно много. Все они довольно разные. Одни базируются на передергивании или намеренно искаженном толковании фактов; другие — на полуправде и недосказанности; но есть и третьи — выдуманные от первого до последнего слова. Вот именно такие россказни и заложил в основание своего исследования г-н Чащихин. В книге «Алехин: моя борьба» [11] г-н Чащихин пишет: «Мы знаем, что в то время (март 1941) в фашистской прессе столь же рьяно не допускался малейший антисоветизм, как и в советской — критика нацизма…» Вдумчивый читатель непременно споткнется об эту фразу, поскольку совершенно непонятно: кому, что, из каких источников известно. Но в интернет-публикациях на ту же тему г-н Чащихин дает разъяснения. Оказывается, что 15 января 2003 г. было рассекречено секретное соглашение о сотрудничестве между НКВД и гестапо от 11 ноября 1938 г. «Согласно этому соглашению (среди прочего) в средствах массовой информации должны работать сотрудники этих служб, то есть в советских газетах — гестаповцы, а в немецких газетах — работники НКВД, именно с той целью, чтобы в советской прессе не было критики фашизма и нацизма, а в немецкой прессе отсутствовали антисоветизм и антикоммунизм. Итак, статья „Arisches und judisches Schach“, написанная Алехиным, была отредактирована НКВД и гестапо. Поэтому Алехина обвинять нельзя!» Собственно, все доказательства г-на Чащихина непричастности Алехина к статьям отталкиваются от этого утверждения. Причем, что любопытно, книга «Алехин: моя борьба» выходила в 1992 г., а, по утверждению г-на Чащихина, рассекреченные документы были опубликованы в 2003 г. То есть, когда он писал: «Мы знаем, что в то время (март 1941) в фашистской прессе столь же рьяно не допускался малейший антисоветизм, как и в советской — критика нацизма…», он, вероятно, имел в виду что-то другое — например, Пакт Молотова — Риббентропа. Но Пакт не регулировал взаимоотношения прессы двух стран. Тогда что же имел в виду г-н Чащихин? Уж не знал ли он заранее, что вскоре в России рассекретят такой важный документ? Кстати, о документе.

Действительно, примерно с 2003 г. в интернете появился «документ» под названием «Генеральное соглашение. О сотрудничестве, взаимопомощи, совместной деятельности между Главным управлением государственной безопасности НКВД СССР и Главным управлением безопасности Национал-Социалистической рабочей партии Германии (гестапо)». «Документ» слеплен настолько топорно, что уже первый его абзац вызывает улыбку, поскольку по стилистике это соглашение больше напоминает договор между какими-нибудь российскими ИП и ОАО, заключенный в начале XXI в.: «гор. Москва 11 ноября 1938 г. Народный Комиссариат Внутренних Дел Союза ССР, далее по тексту НКВД, в лице начальника Главного управления государственной безопасности, комиссара госбезопасности 1 ранга Лаврентия БЕРИЯ, с одной стороны, и Главное управление безопасности Национал-Социалистической рабочей партии Германии, в лице начальника четвертого управления (ГЕСТАПО) Генриха МЮЛЛЕРА, на основании доверенности N1 448/12–1, от 3 ноября 1938 г., выданной шефом Главного управления безопасности рейхсфюрером СС Рейнхардом Гейдрихом, далее по тексту ГЕСТАПО, с другой стороны, заключили настоящее генеральное соглашение о сотрудничестве, взаимопомощи, совместной деятельности между НКВД и ГЕСТАПО». Приводить весь «документ» не имеет, пожалуй, смысла — его легко найти в интернете. А вот рассказать о том, что эта писулька из себя представляет, можно и нужно. В конце концов, именно на этой грамоте основана позиция г-на Чащихина, доказавшего много разных истин. Представив себе, на чем основывается г-н Чащихин, можно окончательно решить, стоит ли ему верить и, главное, стоит ли впредь на него ссылаться как на заслуживающий внимания источник.

Итак, некое соглашение «во имя безопасности и процветания обеих стран» заключено не между главами этих стран, не между руководителями министерств иностранных дел и даже не между руководителями соответствующих ведомств — Берия был назначен наркомом внутренних дел СССР только 25 ноября 1938 г. Но помимо процветания стороны договорились бороться с «международным еврейством и дегенерацией». Под дегенерацией согласились считать следующих людей: «рыжие; косые; внешне уродливые, хромоногие и косорукие от рождения, имеющие дефекты речи: шепелявость, картавость, заикание (врожденное); ведьмы и колдуны, шаманы и ясновидящие, сатанисты и чертопоклонники; горбатые, карлики и с другими явно выраженными дефектами, которые следует отнести к разделу дегенерации и вырождения; лица, имеющие большие родимые пятна и множественное кол-во маленьких, разного цвета кожное покрытие, разноцветные глаза и т. п. Стороны дополнительно определят квалификацию типов (видов) дегенерации и знаков вырождения. Каждая из сторон определит соответствующий (приемлемый) лимит и программу по стерилизации и уничтожению этих видов». Кто-нибудь слышал от дедушек или бабушек, чтобы перед войной отлавливали рыжих или косых?.. И кто-нибудь видел протоколы отлова, то есть документы, фиксирующие исполнение договоренности?

Следующий вопрос: почему, рассуждая о дружбе и сотрудничестве, о процветании и безопасности, об отлове «дегенератов» и пр. в том же роде, Берия и Мюллер забывают о войне в Испании, где Германия и СССР фактически вступили в вооруженную борьбу? И почему в открытом, не засекреченном Пакте Молотова — Риббентропа ничего не говорится о «дружбе и сотрудничестве между народами»?

Далее. В процитированном выше отрывке из «документа» читаем: «Главное управление безопасности Национал-Социалистической рабочей партии Германии, в лице начальника четвертого управления (ГЕСТАПО) Генриха МЮЛЛЕРА». Но никакого такого управления в Германии не существовало. Гестапо, или политическая полиция, являлось частью Главного управления имперской безопасности (РСХА), образованного в сентябре 1939 г., то есть спустя почти год после подписания рассматриваемого соглашения. Кроме того, никакого «рейхсфюрера СС Рейнхарда Гейдриха» тоже не существовало, был обергруппенфюрер СС Р. Гейдрих. А кто и когда видел, чтобы советские документы подписывались не инициалами, а одним именем? Где-нибудь зафиксирована подпись Вячеслава Молотова, или Иосифа Сталина, или Климента Ворошилова? Так с чего бы Л. П. Берия подписывал документы как просто Лаврентий? И еще раз обратим внимание, что Г. Мюллер — это не глава всего ведомства, в данном случае некоего управления безопасности Национал-Социалистической рабочей партии Германии, он возглавляет структуру, входящую в состав РСХА. Но и само управление имперской безопасности — это часть СС. То есть соглашение между НКВД и Гестапо — это примерно то же самое, что и соглашение между СС и плановым отделом НКВД. А подпись Мюллера против подписи Берии — это примерно то же самое, что подпись Вайнштейна против росчерка Гиммлера.

В «документе» этом много еще чего интересного. Только углубляться в эти нелепости, пожалуй, дальше не стоит, поскольку и так уже понятно, что перед нами — нелепая и довольно корявая фальшивка. Нам лишь важно уяснить, что доказательная база г-на Чащихина о непричастности Алехина к статьям из «Pariser Zeitung» основана на 100 %-ной лжи. А потому цена таким доказательствам весьма невелика. Кроме того, остается вопрос: что имел в виду г-н Чащихин в 1992 г., когда писал: «Мы знаем, что в то время (март 1941) в фашистской прессе столь же рьяно не допускался малейший антисоветизм, как и в советской — критика нацизма…»? Либо он вообще ничего не подразумевал под этими словами, либо сам имеет отношение к рассмотренной фальшивке. И опять же: ни то, ни другое не прибавляет веса его утверждениям.

Далее г-н Чащихин проводит разбор статей (или, как он настаивает, статьи) Алехина, разбирая и комментируя едва ли не каждый абзац. Комментарии эти довольно занятные, разбирать каждый из них опять же не имеет смысла, поэтому для примера можно взять лишь несколько отрывков.