много было хороших ребят. Но Румен — просто славный мальчишка. Он и теперь еще мальчишка, хотя с того времени прошел почти целый год, и парень вступил в серьезный четырнадцатилетний возраст. Однако и сейчас этот Румен — славный малый!

— Руменчо-о-о-о-о!

Он был ни низкий, ни высокий, ни тонкий, ни толстый. Точнее, никакой. Правда, сказать так тоже опасно: того и гляди кто-нибудь подумает, будто Румен действительно никакой. Но вообще-то и волосы у него были неопределенного цвета: ни черные, ни светлые, не вились они кудрями, но и ежиком не торчали. И нос у него был как нос, а у некоторых, знаете, какие знатные носы бывают — ахнешь! Лишь одна примета имелась у Румена: на левой щеке небольшая родинка — маленькая черная точечка. И все-таки, несмотря на такую его выдающуюся неприметность, вся Балканская улица великолепно знала имя мальчишки. Благодаря бабушке.

— Руменчо-о-о-о-о-о!

Как сами видите, на этот раз «о» тянется дольше.

А вот и Руменчо. Он стремглав бежит на зов. Спотыкается, падает, раскидав в стороны руки, встает и снова несется. Мчится, что есть мочи. Подбегает к окну, задирает голову кверху и с явной заинтересованностью спрашивает:

— Ты что, меня?

Старушка смотрит на мальчонку. Этот Руменчо вовсе не тот Руменчо. У этого и живот колесом.

— Нет, не тебя, а нашего Руменчо, — как всегда, отвечает она.

— А конфету мне дашь? — задает свой неизменный вопрос малыш.

— Дам.

Руменчо складывает ладошки лодочкой и вытягивает их вперед. Старушка пытается забросить в лодочку конфету. Но ей это редко удается. Она же никогда не играла в баскетбол. Чаще попадает конфетой прямо в нос.

— Ой! — пищит Руменчо, но никогда не сердится на бабушку.

— А теперь беги, ищи Руменчо старшего! Скажи, пусть сейчас же идет домой. Пора в школу. Ну, беги же, беги!

Люди четырех с половиной лет от роду очень послушны и всегда самоотверженно выполняют поручения взрослых.

— Я бегу! Бегу! — на каждом шагу твердит Руменчо.

Однако Руменчо-старший обычно оказывался дальше десятка шагов, а Руменчо-младший умел считать только до десяти. И с ним всегда что-нибудь случалось. Или он падал и тут же все забывал, или на глаза попадался автомобиль, и он опять забывал обо всем. Или воробья приметит. А случалось и ничего с ним не случалось, но он и тогда забывал все.

Бабушка, конечно, не очень надеялась на него. Она набирала полную грудь воздуха и, поворачивая голову, словно радарную антенну, продолжала звать:

— Руменчо-о-о-о-о!

Руменчо-младший был не глухой. Он слышал голос бабки и тотчас вспоминал, что вот здесь, у него в кулаке, зажата конфета. Разворачивал карамельку, клал ее на ладонь и — хоп, отправлял в рот. Щека вздувалась. При первом же сладком глотке, он жмурил от удовольствия глаза. Малыш был крупным специалистом по конфетам. Уж он-то знал, что даже те из них, которые взрослые называют кислыми, на самом деле — сладкие. Знал он и другое: пока сосешь конфету, лучше всего присесть на корточки и наблюдать за муравьями.

Вот большой черный муравей тащит шелуху от тыквенного семечка. Наверное, во всем свете нет другой такой улицы, на которой было бы столько шелухи тыквенных и подсолнечных семечек. Каждый день, как только взойдет солнце, в нижнем конце улицы появлялся старичок с тележкой. Он-то и продавал лакомство, пока солнышко не закатится.

— Семечки, семечки! Кому каленые, подсоленные семечки!

И неслось это заманчивое приглашение из конца в конец Балканской улицы, потому что была она коротенькой: восемь домов по одну сторону, семь — по другую.

Все мальчишки и девчонки с утра и до ночи лузгали семечки: наступила «эпоха семечек». А перед ней была растянутая как резина «эпоха жевательной смолы», а еще раньше — некоторые уже и не помнят ее — «эпоха пирожков». Смена исторических эпох зависела от смены стариков с тележками.

К большому черному муравью присоединился еще один:

— Руменчо-о-о-о-о!

Новичок, не останавливаясь, пробежал мимо пяти других скорлупок тыквенных семечек. Подбежал к первому муравью, схватил челюстями шелуху и ну тащить ее к себе.

— Ты что тут делаешь, малец?

Рядом стоял Личко. Руменчо поднял глаза и оглядел пришельца с ног до головы. Взгляд его остановился на берете, который покачивался где-то на головокружительной высоте — метр и девяносто с лишним сантиметров. Парень вымахал с пожарную каланчу. Если бы не берет, трудно было бы разглядеть, где кончается Личко.

— Ничего.

Подбежало еще несколько муравьев. Дружными усилиями они подняли шелуху, словно парус. Парус падал и накрывал муравьев. И это было, пожалуй, самым захватывающим зрелищем! Скорлупка, словно живая, двигалась сама по себе. Тогда сидящий на корточках великан решался им помочь. Он брал в руки щепку, чтобы муравьи не смогли покусать его, и подталкивал шелуху к муравейнику. Глупые насекомые разбегались кто куда. А самый глупый торопливо взбегал вверх по щепке. Великан со страхом швырял щепку наземь, отбегал шага на два в сторону и дальше уже неторопливо шествовал по бескрайнему миру улицы.

— Руменчо-о-о-о-о-о-о-о-о-о!

На этот раз «о» тянулось так долго, что можно было бы трижды написать слово Ориноко и еще, пожалуй, осталось бы в запасе. Вот какая бабушка была у славного мальчишки! Добрая. Заботливая. Настойчивая. А звали ее бабка Катина.

— Ну и голосок! — усмехнулся Оги. — Чья очередь? Кто еще не бросал?

На Балканской было одно незастроенное место, потому-то на одной стороне улицы и было всего семь домов. На пустыре мальчишки играли в «венский мяч», в «кривой футбол» и в «шарики». Здесь они и кричали громче чем в других местах.

Стояла ранняя весна, только персики зацвели — время как раз для игры в шарики. Земля еще мягкая, как брынза. Можно легко чертить треугольники и линии, и даже печатать газету, как утверждал Гога — такая она была мягкая.

И Руменчо-старший тоже был не глухой. Он уже часа полтора играл в шарики. Сначала проиграл один шарик и решил его отыграть. «Вот отыграю и побегу домой! И… потерял еще один. Следующий кон вдруг принес ему сразу три! Но теперь уходить было бы просто нечестно. Ребята скажут: «Видали такого? Выиграл — и сразу удирать!» Да и зачем уходить именно тогда, когда тебе везет?»

— Бац!

У Оги была черная бита. Все называли ее «черной смертью». Прямо-таки сверхзвуковая. Выбивала шарики у всех мальчишек! А еще у Оги были жемчужные зубы, и пушечный удар при игре в футбол, а также шестерка[1] по физкультуре.

— Трах!

Румен снова промазал.

У него заныло под ложечкой. Так зачем же это он вышел из дому всего на минутку? За чернилами? Нет. За пером?.. Забыл. Прошло уже часа два!

— Послушай, Оги, нам что-нибудь задавали по грамматике?

— А что, разве сегодня грамматика? Этот предмет ему никак не давался.

— Руменчо-о-о-о… о-о-о-…-о-о…!

«Сели аккумуляторы у бедняги!» — сочувственно подумал Румен. Свою бабушку он любил.

— Пешо, который час?

— Хоп! Пятнадцать минут первого.

— Последний кон! — объявил Венци.

— Чего там, есть еще время, — спокойно сказал Оги и подбросил на ладони «черную смерть».

Сначала метали к черте. Чья бита окажется ближе, тот первым и бьет по шарикам, сложенным в треугольнике.

Венци бросал первым. Расчетливо, артистично! Но бита ударилась о кочку, откатилась назад и застыла безнадежно далеко от черты.

— Тю-ю! Криворукий! Не везет мне сегодня!

Примирившись с неудачей, он поднял свою биту и сунул в карман. Это означало, что бросок был последним. Так достойнее и для игрока и для биты. Иначе придется глазеть, как все обыгрывают тебя.

— Ничего, Венци! — Попытался его успокоить славный мальчишка. — Если я выиграю, поделимся.

Венци был курносый паренек. Все в нем было курносым. И нос, и подбородок, и даже волосы задирались кверху, будто их теленок зализал. Венци коллекционировал обертки от лезвий безопасных бритв. Их у него скопилось уже 118 штук.

С Руменом они были закадычные друзья, хотя Венци и был на год старше. И в школу ходили они вместе. Был у них и свой тайный сигнал. Страшно трудный! Венци выдумал его, взял из какого-то музыкального отрывка для скрипки. Этакий, с бемолями.

— Ну и мировой же у вас сигнал! — завидовали мальчишки.

Говорят, любая трудность приносит свои награды. И верно. Знаете почему? Случается, что вот такие же закадычные друзья выберут ну что ни на есть самый обыкновенный сигнал. А что потом из этого получается? Вон девчонки с их же Балканской улицы взяли себе в позывные мотив песенки «Зайчик белый». Но прошлой осенью в чердачных комнатушках поселились студенты и студентки. И у них сигналом оказался мотив «Зайчика». Вся улица заполнилась белыми зайчатами. И наступила великая путаница. Тогда девчонки решили сменить пароль. Стали напевать «Скажи, Кармен, где ты?» И опять им не повезло. Приехали другие студенты, и они насвистывали все ту же «Кармен». А вот сигнал Венци и Румена никто не мог повторить. Иногда даже и сам Румен!

После Венци бросал Мирек. Его бита мягко плюхнулась и застыла у самой черты.

— Браво, Мирек! — воскликнул Мирек.

И тут же сделал стойку на руках. Да так и остался наблюдать за игрой.

Мирек был невысокого роста, плотный паренек. Все его любили. Он рассказывал, что когда был маленьким, то проглотил булавку. А она так и осталась в животе. «Не может быть!» — сомневался Оги. «Что ж, по-твоему, я обманываю? Да я и теперь, бывает, чувствую, как она там колется. Мирек никогда не врет!». Еще он пересказывал детективные фильмы. Правда, таких фильмов никто никогда не видел и не слышал.

Его отец, шофер, два года назад уехал в Чехословакию. И работал теперь там. Когда от него получали письма, Мирек приносил открытки и воем показывал виды Златой Праги, Братиславы и других тамошних городов.

— Давай, Руменчо, твой черед!

Славный мальчишка в это время думал о грамматике. Будет она сегодня или нет? Наверно, будет. Интересно, задавали на дом письменную работу? Может, нет? Какой сегодня день? Вторник. Ох, как еще далеко до воскресенья!

— Руменчо, твой черед!

— А у меня биты нету, — грустно сказал Руменчо-младший. Он тут же сидел на корточках и внимательно следил своими черными глазенками за игрой старших.

— Да ну! Ай-яй-яй! Ладно, я ставлю шарик и за этого салажонка, — весело отозвался Оги. Он бросил шарик на землю и ногой закатил его в треугольник.

Так бывает: у кого большие трофеи, тот может себе позволить подобную блажь. Оги сунул руку в карман. Достал синюю биту. С минуту поколебавшись, он вдруг подал мальчонке свою любимую.

— Вот, бери! Бей «черной смертью»!

Все мальчишки так и ахнули! От удивления Мирек перевернулся, вышел из стойки и вскочил на ноги. Еще бы! Ведь Оги никому не позволял даже в руках подержать волшебную биту. Чтобы «не теряла свою силу».

— Руменчо-о-о-о-о! — Скажи мне, о-о-о-о, Кармен, о-о-о, где ты? о-о-о! — с новой силой кричала бабушка Катина, доносились голоса то ли девчонок, то ли студентов.

— Пешо, сколько там?

— Хоп! Двенадцать двадцать.

У Руменчо под ложечкой уже не сосало, а жгло раскаленным угольком. «Хватит! Пора кончать! Если сейчас же не уйду, наверняка опоздаю в школу. Продул два шарика! Ну и что — подумаешь, великое дело. Пойду!» И он в последний раз бросил биту к черте.

— Бах! Бах! Бабах! Ты убитый! Мертвый!

— Нет, не убитый, пока ты стрельнул, я успел спрятаться!

— Нет, не успел! Ты убитый!

— Нет, успел! Спроси у Райчо!

Малыши играли в войну. Они еще не ходили в школу.

Бой прекратился неожиданно. Из дома номер четырнадцать, тяжело ступая, вышел хмурый человек с тростью и авоськой в руке. Взрослые называли его «бай[2] Коста», а ребятишки — «господин Коста». Он имел пенсию и радикулит. Некоторые взрослые с Балканской уважали его: как ни говори, человек он старый. Но, пожалуй, едва ли кто любил его. Особенно детвора. Потому, что господин Коста все время бранился: утром — «не время еще для игры», в обед — «не дадут человеку спокойно поесть», после полудня — «не могу даже вздремнуть спокойно», а вечером — «не знаю от вас покоя».

В наступившей полной тишине господин Коста прошествовал до поворота, и как только завернул за угол, улица снова грянула:

— Бах! Бах! Бабах!

А старшие готовились уже бить по шарикам. Первым — Мирек. Его бита пересекла треугольник, прошла рядом со всеми шариками, но ни одного не задела.

— Эх, Мирек, неудачник ты, Мирек! — вздохнул Мирек.

Минчо, паренек с незабываемым носом и белесыми глазами, улыбнулся. Его бита упала ближе всех к треугольнику. И теперь он играл наудачу: если никто не попадет в шарики, Минчо сможет бить по ним с близкого расстояния.

Румен промахнулся. Жгучий уголек под ложечкой разросся. Мальчику казалось, будто он проглотил теннисный мячик.

Оги уступил свой черед мальчонке. Руменчо-младший присел на корточки. «Черная смерть» выскальзывала из его маленьких пальцев, падала. Тогда он, не целясь, швырнул ее всей рукой. По-девчоночьи!

— Стук! Стук!

И выбил два шарика. Руменчо-младший с важным видом подошел к треугольнику, еще более важно взял выигранные шарики и сунул их себе в карман.

— Теперь очередь Минчо! — скомандовал Оги.

Минчова бита лежала всего на ладонь от «черной смерти». Теперь только самый отъявленный в свете растяпа смог бы промазать.

— Да, крышка моей бите.

Игра затянулась.

— Пешо?

— Хоп! Тридцать пять первого.

— О-го!

— Мне кажется, по грамматике задавали разобрать три предложения, — сказал Минчо.

— Ух ты-ы! — покраснел Румен.

— Скажи спасибо, хоть сейчас узнали! Лучше поздно, чем никогда, — философски заметил Оги. — Ну, да ладно, в перерыв спишем у Гоги.

Стали расходиться по домам. Но когда теперь обедать, когда собирать портфели? В таких случаях ребята действовали по закону «Румена — Оги»: пихай в портфель все учебники и тетради! Чтобы чего не забыть… На то, чтобы умыться, подстричь ногти, поесть — времени, конечно, уже не было.

— Семечки! Каленые, подсоленные семечки! — встрепенулся у тележки старик, заметив мальчишек.

Однако и на семечки времени тоже не оставалось.

Карменки шли в школу. У всех аккуратно заплетенные косы с белыми бантиками, наглаженные переднички. Куклы — и только! А с ними и Сашко!

— Эй, Сашко! Торопись, деточка, не опоздай! — Оги сунул в рот два пальца и оглушительно свистнул.

— Ты где находишься! Что это еще за свист?

Перед ними неожиданно вырос господин Коста. В его авоське лежали пустые банки для простокваши. Видно потому их хозяин и был таким кислым. Мальчишки остановились, опустили головы. «Ну, все! Наверняка, опоздаем в школу!» А господин Коста стоял прямо перед ними, загораживая дорогу. И не было никакой возможности обойти его.

— Руменчо-о-о-о-о!

— Нет, ты мне ответь! Где ты находишься?

Оги растерянно моргал.

— Разве этому вас учат в школе? Свистеть? Я вас проучу!

Господин Коста ушел.

— Интересная штука, — проговорил Оги, разглядывая «черную смерть». — Может, и взаправду она заколдованная? Как ты думаешь, Румен?

А Румен думал о домашнем задании по грамматике. Хотя бы тетрадку не забыть дома.

— Вот чудак, чего боишься, — улыбнулся Оги. — Пойдем сейчас, наступим на счастливый знак и все обойдется.

Он намекал на одну из каменных плит на тротуаре Балканской улицы, на которой был таинственный отпечаток — «след Дракона».

— Румен, а как с горючим для ракеты? — спросил Мирек.

— Да придумал кое-что.

Все притворялись, будто никуда не спешат.

— Ты прямо-таки Эдисон! — восхищенно воскликнул Оги.

— Скоро буду запускать ракету…

— Вон твоя бабушка!

Все стартовали по домам на первой космической скорости. На второй — вылетели на улицу с портфелями в руках, на ходу запихивая в рог бутерброды.

На пустыре остался один лишь Руменчо-младший. Он крепко сжимал в руках два честно добытые шарика. И весь светился в улыбке.

— Дяденька Пешо?

— Хоп! Без десяти час.

— А я выиграл два шарика…

— Молодец!

Мальчонка на корточках передвигался у его ног, заглядывал под машину, стараясь увидеть, что он там делает.

Пешо уже два дня был в отпуске и не вылезал из-под драндулета. Купил за бесценок это разбитое корыто, металлолом, и теперь мечтал сделать из него автомобиль. Кто-то из мальчишек пальцем вывел на пыльной стальной пластине: К-00-03. И окрестили автомобиль «Корыто № 3».

В это время на улице показался Личко. Он плотно пообедал и теперь шел на работу — во вторую смену. Личко остановился возле «корыта» выкурить сигарету.

— Пешо?

— Хоп!

— Как дела?

— Потихоньку.

Личко заглядывал под машину, цокал языком, сложив губы трубочкой, трепал по щеке Руменчо. Давно уже мертвый спидометр застыл на цифре 483561! «Многовато набегала старушка, — думал парень, — да, наверное, прежний ее хозяин еще и сбросил немало километров…»

— Пешо?

— Хоп!

— Завтра приду помогать.

— Пожалуйста.

— Закурить хочешь?

— Хоп!

Личко прикурил новую сигарету и стал совать ее под машину.

— Где ты там?

— Давай правее. Хоп!

— Пешо! Я пошел. Пока!

— Бывай!

Руменчо и других малышей увели по домам: обедать и спать.

Старик у тележки с семечками дремал на весеннем солнышке.

На всей Балканской улице остались одни лишь ноги Пешо — в синих хлопчатобумажных штанинах. Длинные ноги. Ступни по меньшей мере сорок четвертого размера.

действительно был почти Эдисон. Он страшно боялся, что пока вырастет, все изобретения будут изобретены, все открытия — открыты. На его долю ничего уже не останется. Разные там профессора и инженеры непрерывно грабили его. Еще когда он, Румен, додумался до корабля, который летал бы над водой, до самолета, у которого менялась бы геометрия крыла! Это ужасно — родиться так поздно и так медленно расти! Эх, здорово было бы, если бы он родился во времена фракийцев!.. Или нет, нет! В средневековье!

На дворе стоял чудесный день. В воздухе, под лучами солнца, переливались серебром мелкие пылинки. Донесся шум крыльев. Ну, конечно, это сизая горлинка села на крышу. Румен прислушался и ему показалось, что он слышит даже, как стучат по черепице ее лапки. Наверное, сейчас она заглядывает вниз — есть ли хлебные крошки на подоконнике. Славный мальчишка осторожно приподнялся со стула, выглянул за окно — полно! Но чего же она тогда не прилетает? Может, боится открытого окна?

— Бах! Бах! Ты убитый!

— Ладно, я убитый.

— Ивчо — мертвый! Вперед!

А славный мальчишка перелистывает еще одну страницу учебника истории. Сколько ей лет? Начинает она «от» и кончает «до»… Подсчитал в уме: сто шестьдесят. Ха — не густо! Есть страницы, которым по триста-четыреста лет. Когда их перелистываешь, государства и короли, войны и воины — вся история уходит в историю. Если Геродот в этот же урок не спросит тебя, на другой день из головы вылетают все Людовики.

Один Оги будет их помнить! Всю жизнь.

— Скажи хоть слово о Людовике XIV! — упрашивал его Геродот, учитель истории.

Вы, конечно, догадываетесь, что его настоящее имя было вовсе не Геродот, как и учителя физики — не Ньютон (так называли его между собой младшие) и не Эйнштейн (так утверждали старшеклассники, ибо в мире все относительно). А учителя пения звали совсем уж не Жюль Верн. Как и почему мальчишки дали им эти имена — объяснить ну просто невозможно.

— Я скажу! Я! Спросите меня!

Оги стоял у доски и думал: самое большое несчастье на этом свете — когда тебя спрашивают в понедельник. В субботу и в воскресенье — царские дни недели — никогда не хватает времени на уроки. На все остальное тоже ведь нужно время, правда же? Один Сашко зубрит и по субботам.

— Я скажу! Я! Я! Позвольте мне!

Глаза всего класса были прикованы к бороде Геродота. У каждого учителя свой способ вызывать учеников к доске. Одни — по имени: «Марин! Борис! Эвелина! Минчо!» Другие поднимают всех подряд: начинают с первой парты или с первого ученика в списке. И так продолжают, пока кто-нибудь не ответит. Географ тыкал в счастливчика указкой, а Жюль Верн — камертоном. Геродот вызывал бородой. Целился точно в того, кого хотел спросить. Класс затихал. Наступала небольшая пауза. И вот борода стремительно взлетает, а с нею, словно дрессированный, вылетал из-за парты и ученик.

Но на этот раз Геродот почему-то выжидал, пока Оги думал.

— Я! Я! Спросите меня!

А Оги сначала думал о днях недели, а потом уже ни о чем не думал. Данче нарисовала большое солнце во весь тетрадный лист и украдкой открывала и закрывала рисунок, показывая его «плавающему» у доски.

Оги просиял. Геродот поднял кверху палец и все, кто тянул руку, затихли.

— Ну, что же произошло в царствование Людовика XIV?

— Во время Людовика Четырнадцатого произошло солнечное затмение.

— Ах, вот что! Ну, хорошо! — гневно отрезал учитель и, повернувшись к классу лицом, окинул всех строгим ледяным взглядом.

Тут уж не до смеху! Добрая половина учеников не посмела и пикнуть. Другие не засмеялись потому, что знали: Оги не терпит, когда над ним насмехаются. А третьи не смеялись, так как не знали: было ли на самом деле злополучное затмение солнца. Некоторые из них даже позавидовали Оги — «вывернулся парень!» «Отхвачу трояк! — обрадовался Оги — Такое сообщить — это тебе не фунт изюма!» И он благодарно кивнул сокрушенной Данче.

— Так! Хорошо! — с отчаянием в голосе повторил Геродот. — Дальше? Что было после Людовика XIV?

— После Людовика Четырнадцатого на престол вступил Людовик Пятнадцатый.

— Так, так! Потом?

— Потом — Людовик Шестнадцатый.

— А после него?

— Людовик Семнадцатый.

— А после? — повышал гневный тон Геродот, и Оги увеличивал цифру, словно загипнотизированный: XVIII, XIX, XX…

— И после?

Был перечислен еще пяток Людовиков. И хотя Оги сам уже чувствовал, что перегибает, все-таки выдавил из пересохшего горла:

— Людовик Двадцать Шестой.

— Хватит! Садись на место! Садись! Нет, постой. Встань у стенки! Двойка! Двадцать шесть двоек! Садись, чего торчишь?! — И он завертел бородой, нацеливая ее на класс.

— Каким по счету был последний Людовик?

Никто не посмел ответить. Стушевались даже Сашко и Данче. Хорошо, что прозвенел звонок.

Вот какая история произошла с историей.

Горлинка перелетела с крыши на подоконник. Румен застыл, словно изваяние. И надо же, именно в эту секунду у него страшно зачесалось где-то у темени. Но он героически вытерпел, не шелохнулся. Дикая голубка срывалась и улетала при малейшем движении. И чего, глупая, боится? Ведь это он всю зиму сыпал на подоконник хлебные крошки. Да и не только крошки! Маленькие кусочки шоколада, брынзы, даже витамина «C» — все шло на кормежку голубю.

Дверь комнаты отворилась. Донесся запах жареного лука.

— Учишь? — спросила бабушка Катина.

— Тс-с!

К счастью, испугалась одна лишь бабушка. Горлинка грациозно семенила по подоконнику, покачивая точеной головкой. Золотой зрачок ее глаза неотрывно следил за славным мальчишкой. Стук! стук! — склевала две крошки, и еще две.

Легко им, горлинкам. Одним глазом могут читать свои уроки, а другим — смотреть совсем в противоположную сторону. Румен попытался сделать так же. К сожалению, из этого ничего не получилось. О чем говорится на этой странице? Ага! «В 1337 году началась война между Англией и Францией. Она продолжалась до 1453 года…» Браво! «Потому и назвали ее Столетней войной». Но почему же ее не назвали Стошестнадцатилетней? Она длилась вдвое дольше, чем прожила бабушка. Странно, никто тогда не догадался до магнитной колесницы! Как припустил бы на такой колеснице через ряды рыцарей!.. Мальчишка прикрыл глаза. Четверка покрытых броней коней, цок-цок-цок, цок-цок-цок. Мчатся вперед. Колесница смахивает немного на танк. Румен стоит в укрытии. Цок-цок-цок, цок-цок-цок, — и все металлические копья и стрелы рыцарей сами прилипают к магнитной колеснице. Бароны до смерти перепуганы. Они сдаются, и война длится всего один день. Потому и назвали ее Однодневная война…

— Бах! Бабах! Ты убитый!

— Бах! И ты — тоже, ура! Победа!

— Ура!

— Ничья. Начнем снова. Те же, хотите?

— Ладно! Считаю до трех. Ра-аз, два-а, три!

— Бах! Бабах!..

Ужасно мрачной была тогда жизнь! Темнота и невежество царили на земле. А какие глупые были все — и короли, и императоры! Дальше кончика своих мечей ничего не видели. Нет! Исторические времена должны носить имена самых выдающихся ученых, изобретателей, художников, поэтов, строителей…

— Бах! Бабах!

Горлинка улетела.

Тогда и Геродот спрашивал бы уроки по-другому.

На улице кто-то свистнул. Из-за ограды вынырнула физиономия с вытаращенными глазами.

— Здорово, Ру! — прошипел Оги. — Придешь играть в футбол?

— Оги, скажи, что было во времена Галилея?

— Тю! Какая тебя муха укусила?

— А все-таки!

— Да ты что, сам не знаешь или издеваешься?

— Нет, серьезно.

— Но, нам сейчас… Ну, тогда земля начала вращаться… Да ну тебя! Отстань! Чего прицепился?

— Так просто спрашиваю.

— Скажите, пожалуйста, какой загадочный! Что-то много вас таких умников расплодилось в последнее время. Начнете что-нибудь и не договариваете…

— Ты куда ходил?

— В магазин, за мясом. Там такая очередища! Ты уже тренировался?

Румен кивнул. Снова запахло жареным луком.

— Только посмей убежать, не обрадуешься — сейчас же позвоню матери!

— Да помолчи ты, бабушка! Ты же мне мешаешь.

Оги уже исчез. Славный мальчишка отсутствующим взглядом уставился в страницы учебника истории. Столетняя, тридцатилетняя, двухлетняя — войны, войны, войны. По три-четыре на каждом уроке. Ну зачем их учить наизусть? Потому, говорит Геродот, что история — учитель народов. Но, видно, она плохой учитель. Или люди — нерадивые ученики: на земле и сегодня еще идут войны. Урок первый — первобытный мир: с такого-то по такой-то век велись войны. Точка. Если бы это не заставляли зубрить, может, человек навсегда забыл бы о войнах. Этих пацанят, за окном, надо хорошенько отшлепать.

— Бах! Бах! Ага! Гоша, ты убитый!

— Бах! Бах!

— Райчо, берегись!

— Эй, вы! Дьяволята! Быстро ко мне! Райчо! Гоша! Ивчо! Идите сюда! Все, все!

— Бух! Я не играю! Румен зовет.

Славный мальчишка выпрыгнул из окна и очутился перед удивленной кучкой детворы.

— Ну что это за игра: бах, бух?

— Мы играем в войну.

— В войну играть запрещено!

— Почему?

— Никаких вопросов. Я запрещаю!

— А во что ж нам тогда играть?

Бабушка Катина показалась в окне. «Пропал мой авторитет!» — вздрогнул славный мальчишка.

— Руменчо, боже-е-е мой, опять бездельничаешь!

— Сейчас приду! Стойте здесь, никуда не разбегайтесь!

И он пошел в дом через дверь. Бабка Катина ждала его в прихожей, угрожающе положив руку на телефонную трубку.

— Позвонить? Вот позвоню сейчас матери, тогда сам с ней разговаривай. Минутки не можешь посидеть за уроками спокойно, как нормальные дети, как те же Сашко, Данче… И тебе не стыдно! Мать и отец целый день надрываются. Ради тебя. А ты?

— И я надрываюсь! Звони, звони! А я скажу маме, что не выучил урока из-за тебя. Кто ходит каждую минуту ко мне в комнату? Кто мне мешает заниматься? Кто?

— Господи, боже мой, да как тебе не грех! Я за тобой постель убираю, я обед готовлю. Ты даже в магазин за хлебом не сходишь! Не то что твои друзья Оги и Венци… И за это — никакой благодарности! Вот нахватаешь двоек, тогда я спрошу с тебя. Твой отец не такая важная птица, как у Минчо, не сможет тебя устроить, куда ему вздумается… И упражнение по музыке еще не повторил. Когда теперь будешь играть?

— В половине двенадцатого. Если ты, бабушка, зайдешь ко мне еще хоть раз, не буду играть — и все! — твердо выпалил Румен и сам на себя разозлился; как это он раньше не догадался припугнуть бабушку.

Бормоча что-то под нос, бабушка Катина пошла на кухню, а Румен двинулся к себе в комнату. И тут же высунулся в окно. Малыши ждали. Как только он показался, они уставились на славного мальчишку.

— Будете играть в футбол?

Он бросил им свой новый мяч. Большой, из дорогих.

— Райчо, ты отвечаешь за мяч. Все слушайтесь Райчо! Понятно?

— Бах! Бах! Бах! Бах! Вы все убитые!

То был Руменчо-младший. Вот так и бывает в жизни — всегда найдется кто-нибудь, кто еще и не слышал о конце войны.

— Румен, скажи им, я тоже хочу играть в футбол.

— Пусть и Руменчо играет с вами.

— Да-а! Скажи им еще — не хочу все время вратарем. Они всегда меня вратарем ставят, одни пинки хватаешь. Не хочу вратарем!

— Райчо, пусть сегодня Руменчо играет центральным нападающим!

Тут Ивчо будто случайно пнул по мячу ногой, и все бросились за ним. Остался один Райчо.

— Румен, ты позовешь меня, когда будешь запускать ракету, ладно? Ну, пожалуйста!

«А этот откуда узнал?»

— Ладно, позову! — И славный мальчишка, замахнувшись учебником, отогнал его. — А теперь — валяй отсюда! Мне надо еще заняться научной работой. Постой! Я позову тебя, но ты об этом не очень-то болтай!

— Ну что ты! Могила!

«Какая уж тут могила! Раз знает Райчо, значит, о ракете знает вся улица. И если теперь ее не запустишь, навеки опозоришься. Все знают о ней».

«Ракета? Ах, как это здорово!»

Он придумал новую конструкцию. Осталось найти горючее. Можно, конечно, написать какому-нибудь специалисту. Ну, там руководителю кружка. Расспросить, узнать. Но так и дурак сумеет! Да это совсем и неинтересно. Нет, он сам откроет новое, еще никому неизвестное ракетное топливо.

Руменчо посмотрел на ручные часы. На уроки оставалось еще минут двадцать. Он закрыл учебник и попытался вспомнить хоть что-нибудь из прочитанного. Ничегошеньки! Битых полчаса читал, а в голове — пусто. А еще по-болгарскому надо писать сочинение на тему «Весна».

Весна. Весна пришла.

Покусал кончик ручки. В голову как назло ничего не приходило. «Весна пришла!» Это предложение назойливо вписалось в мозг и словно рассекло его надвое. Он глубоко вздохнул: хотел успокоиться — надо же кровь свою напоить кислородом… Да-а! Значит, так. Весна пришла. Постой-ка, кажется, в классе составляли какой-то план сочинения. Отыскал его. Введение — приход весны. Признаки. Описание природы. Содержание — мысли и чувства. Заключение — …Пусто! Прозвенел звонок, и он не успел ничего записать. Стал вспоминать: подснежники, ласточки, трактористы. Светлые чувства…

Часы показывали уже одиннадцать двадцать восемь. Хватит! У Гоги, наверняка, найдется запасной вариант заключения. Румен приоткрыл дверь.

— Бабушк…

Та видно давно ждала, потому что в ту же секунду показалась в дверях кухни.

— Начинаешь музыкой заниматься, детка? Играй, играй, внучек, я не стану тебе мешать. Здесь буду, на кухне.

Они уже давно договорились об этом; славный мальчишка не мог при ней играть — стеснялся.

— А ты не будешь подслушивать?

— Нет. — Голос ее был нежным.

Румен закрылся изнутри на ключ. Через минуту из его комнаты понеслись звуки музыки.

Ровно в одиннадцать тридцать зазвенел телефон. Алло! Звонила с работы мама. Бабка Катина успокаивала ее: «Да. Да. Играет». Потом она тихо, тихо, на цыпочках подошла к двери комнаты внука. И с восторгом слушала игру на скрипке. Время от времени музыкант словно бы сбивался, смычок дважды, и трижды повторял самые трудные места музыкального упражнения. «Делает успехи, дитятко…» Временами на нее нападал страх: ну как Румен откроет дверь и увидит ее! И тогда сердце старой женщины давало перебои. Через десять-пятнадцать минут скрипка умолкала и из комнаты доносился голос внука:

— Бабушк!

Бабушка Катина притворно медлила с ответом: пусть думает, что она идет из самой кухни.

— Сыграть упражнение еще раз?

— Сыграй, дитятко, сыграй!

— Ладно! Сыграю. А ты не стоишь под дверью?

— Да бог с тобой, у меня своих дел по горло…

Ровно в одиннадцать тридцать на пустыре должна была состояться…

шариками на приз газеты «Балканские новости». И точно в одиннадцать тридцать Румен прибыл на площадку.

— Ты засек время? — спросил Венци и на всякий случай посмотрел на свои часы.

— Да.

Газету издавал Гога. Она выходила два раза в месяц. Этот Гога будто родился в типографии, газетчиком. «Балканские новости» вовсе не были похожи на те газеты, которые вывешивают на стенках с наклеенными снимками, вырезками из журналов, с двумя-тремя колонками текста. Нет, его газета печаталась на четырех, размером в два тетрадных листа, полосах и стоила две стотинки. «За бумагу и краски» — утверждал редактор. Но истина была, конечно, в другом. Своей ценой газета совсем походила на настоящую. Ее можно было купить и за шарик, и за марку, и за любые другие вещи, которые имеют хоть какую-либо ценность. А если Гога видел, что у тебя нет и этого, отдавал ее задаром. Писал он газету печатными буквами. И мечтал о пишущей машинке. Переписывал в три приема по пяти экземпляров. Копирка была цветной. Так что можно было купить по желанию — синей, красной, черной и лиловой раскраски. Мальчишки выбирали цвет в соответствии с цветом маек своих футбольных команд. Отец Гоги и его дядя из Бургаса были постоянными подписчиками «Балканских новостей».

В газете было много разделов: «На вершинах науки», «Смех до слез» и, разумеется, «Спорт». В последнем разделе Гога поместил недавно интервью со своим двоюродным братом, которого звали тоже Гога и который играл в футбольной команде республиканского класса. Он поставил автограф на каждом номере рукописной газеты. «Большим» газетам подобного и во сне не снилось. В следующем номере неожиданно появилась рубрика «Музыкальная жизнь». В материале под этой рубрикой описывался музыкальный вечер районной организации Отечественного фронта. На вечере выступал и Венци. «Нашего знаменитого скрипача публика дважды вызывала «на бис», все прослезились, слушая его неповторимое искусство исполнения». Такими словами заканчивалась корреспонденция и… существование отдела. Он больше так и не появился. Внизу, на последней странице, всегда помещался кроссворд. Разгадавший его мог получить одну из наград: карандаш, резинку, шарик, коробку из-под дорогих сигарет. Однако в кроссворде обычно имелось чрезвычайно трудное слово, и читателям редко удавалось получить приз.

Если вы думаете, что один мальчишка не может делать интересную газету, то глубоко ошибаетесь. Гогина была самой интересной газетой на всей Балканской улице. В последнем номере появилось такое сообщение: «Внимание! Внимание! Сенсационная новость! Читайте в очередном номере «Необыкновенную жизнь»! Внимание! Сенсационная новость!» Кое-кто догадывался, что это за необыкновенная жизнь. Многие не раз видели Гогу с карандашом и блокнотом в руках возле старика с тележкой, продавца семечек. И потом, скажите пожалуйста, в какой другой газете вы смогли бы прочесть воспоминания Румена о своих первых научных опытах? В двух номерах подряд целая полоса отводилась специальному разделу: «Мемуары изобретателя».

Было это много лет (два года) назад. Славный мальчишка вычитал в поварской книге матери, что морковь ускоряет рост. Свою тайну он открыл одному лишь Венци. И предложил: если один из них будет ежедневно съедать моркови…

— Сколько? — спросил Венци.

— Десять килограммов!

И в то же время другой даже на язык ее не попробует…

— Хорошо! Я ее в рот не возьму, — без всякого умысла поторопился согласиться Венци.

Собственно, и Румен терпеть ее не мог. Но что не сделаешь во имя науки! Он съел две морковки. От третьей у него заныли челюсти. От четвертой — все вокруг показалось оранжевым («оранжевый» выдумал Гога. Изобретатель писал, что его стошнило). Потом Венци принес ему всю морковь, которую обнаружил у себя дома — целый килограмм.

— Эти… Эти давай оставим на завтра.

Решили ее припрятать. Но куда бы они ни прятали, получалось как в той сказке о Белоснежке и семи гномах. «Кто рылся в гардеробе?», «Что это в коробке с моей новой шляпой?», «Что это за пакет в письменном столе?» В конце концов Румен завернул морковь в газету и сунул ее между наволочкой и подушкой. Он уже твердо решил: этот уникальный ускоритель роста вечером отнесет Миреку. У него есть кролики.

На этом мемуары в первом номере заканчивались. Что было дальше, расскажем совсем коротко, потому что книга — не газета, да к тому же балканиада на пустыре уже в полном разгаре.

В тот день бабушка Катина решила сварить «очень полезный» борщ. Увидев овощной ящик пустым, она воскликнула: «Ай-яй-яй!» и побежала к соседям просить взаймы моркови и мышеловку. Под вечер Румен заигрался в футбол и забыл обо всем на свете. Напомнила ему мать.

— Румен, иди-ка сюда! Румен!

— Сейчас!

— Когда тебя зовут старшие, слушайся! — коротко сказал отец.

— Румен! Тодор! Идите сюда! Быстрей!

Отец и сын, предчувствуя недоброе, покорно пошли на зов.

— Это что еще за морковь в постели? Ужас!

И надо же такому приключиться! Взбрело ей в голову именно сегодня сменить наволочку. Конечно, не случайно. Ведь на двери их дома красовалась надпись: «Дом высокой культуры!»

— А я думала, что морковь съели мыши и попросила мышеловку у Савкиных, — выпалила бабушка.

— О, ужас! Воды! Тодор, воды! Вся улица теперь заговорит, что в нашем доме мыши завелись! О, боже мой! Доконали! Ах, кровяное давление! Ужас!

Холодной водой ее привели в чувство. Мама вскочила и, уперев кулаки в бока, грозно встала против Румена.

— Ты зачем это сделал? Ну-ка, говори, пока цел!

Румен, хотя и был молод (молод — слово Гоги), знал, что в данной ситуации молчание вовсе не золото, а чистое самоубийство.

— В школе сказали принести. Я, чтобы не забыть…

— Для чего она там нужна?

— На урок по рисованию. Учительница сказала: «Дети, завтра будем рисовать морковь».

Так славный мальчишка ухитрился избежать наказания.

— Ах, здорово получились у тебя мемуары, Румен! Будет продолжение?

— Хватит и этого.

И действительно, хватит! К чему дальнейшие подробности? Через два дня мать повстречала учительницу, и славный мальчишка получил сразу несколько наград: звонкие пощечины — ладонью и ее тыльной стороной, да еще звание лжеца и обманщика. В пример ему поставили Венци. Но эти факты, как вы сами понимаете, не являются частью изобретения, потому они и не вошли в мемуары.

После оплеух Румен задумал изобрести способ, нейтрализующий земное притяжение. Специальную обувь. Подпрыгнешь, а земля в этот момент — жж-жик! под ногами. Она же вращается! Опустится Румен на землю и… окажется в пяти, в десяти, в ста километрах от прежнего места… Здорово, а! Пусть дома тогда его поищут! Хватятся, а его нет! Не раз еще пожалеют! И бабушка Катина будет кричать, звать его. И всем им станет горько-горько. Так им и надо! Пусть! Пусть! Ведь он, по-ихнему, врун и обманщик… Зачем же тогда они ищут его? Зачем плачут? И у него самого почему-то на глазах выступили слезы.

Все изобретения Румена в конце концов обращались против него же самого и приносили ему одни только беды и наказания. Славный мальчишка иногда приходил в отчаяние. Он и не подозревал, что с изобретателями именно так все и происходит.

Мальчишки состязались по-традиционному троеборью Балканской улицы: десять бросков по шарику, положенному в шестидесяти сантиметрах от черты, десять — в восьмидесяти и десять — в метре от нее. Это была по счету уже вторая балканиада. Выдумал ее Гога, чтобы было «нечто интересное» для газеты.

После первого тура игру возглавляли Оги, Мирек, Румен и Минчо. Они имели по восьми точных попаданий в цель. Все четверо тайком поглядывали на кубок — небольшую керамическую вазу с белой ленточкой, на которой ярко выделялась надпись: «II балканиада. Стрелок — победитель».

— Внимание! Начинается второй тур, — объявил Гога. — Публику прошу отойти немного в сторону. Еще, еще немного. По жребию первым стреляет Румен.

Румен присел на корточки. Поднял шарик и хотел было уже прицелиться, как вдруг…

— Румен! — тревожно воскликнул Венци.

— Ну чего тебе?

И в ту же секунду он почувствовал, нутром понял, почему встревожился его друг. Он глянул на часы и все стало ясно: опоздал. Опоздал уже на пять секунд. Лицо его искривила гримаса и каждая клеточка в нем зазвучала: «Все! Конец! Я пропал!»

В следующее мгновение к дому Румена помчался Венци. Он первым громко постучал в окно на кухню. Через минуту на пороге показалась бабушка Катина.

— Извините, Румен дома?

— Дома. Играет на скрипке.

— Я хотел его спросить… Нет, не надо его беспокоить, пусть играет…

А в это же самое время Румен влезал через окно к себе в комнату и… тотчас выключил магнитофон. Запись урока по музыке была в исполнении его знаменитого друга Венци. Для большей убедительности мальчишки записали и несколько реплик, обращенных к предполагаемой бабушке.

— Я позову его. Он только что кончил играть.

Славный мальчишка снял кассету и сунул ее в футляр с надписью «Классическая музыка». Обычно у них проигрывали только ленты с записью «Старые популярные песни» или «Для каждого по вкусу»: кассеты с романсами, шейками, народными песнями и вообще со всякой всячиной. В особых случаях играли «увертюры Верди» и в исключительных — эту, уже несуществующую «Классическую музыку». Хозяйкой кассет и вообще руководителем всей духовной жизни дома была мать Румена.

— Руменчо, детка, тебя Венци спрашивает.

Эдисон никак не мог понять одного: как это бабушка ни разу даже не задумалась, чего это Венци всегда стучит прямо к ней в кухонное окошко и никогда не позовет Румена сам, никогда ему не свистнет. Он и не подозревал, что бабушка думала с похвалой: «Какой воспитанный мальчик этот Венци! Чтобы не тревожить приятеля…»

Румен открыл дверь. Он держал в руке скрипку и, почесывая затылок смычком, с видом чрезвычайно утомленного гения, недовольно спросил:

— Ну что еще?

— Пойди на воздух, погуляй с ребятами, — сказала бабушка, напуганная его усталым видом и, думая с тревогой, что «дитятко так и с ума может сойти».

Румен тупо посмотрел на нее….

— Что? А-а-а, хорошо. Только не кричи на всю улицу, я очень устал.

Однако, когда славный мальчишка уже вышел за двор, бабушка, оставаясь бабушкой, не выдержала:

— Смотри ж, не заиграйся, не забудь, что тебе скоро в школу. Руменчо-о-о-о! Возвращайся пораньше! Я приготовила тебе мусаки[3].

— И блинчиков! — прокричал мальчишка, используя это свое единственное полезное изобретение. А где-то глубоко, глубоко в душе закралось смущение и словно током пронзило его сердце: «Ох, попадусь я скоро! Будет беда!»

При стрельбе на 80 сантиметров произошла сенсация. Мирек стрелял безупречно, в яблочко! Новый абсолютный рекорд! На тренировках Оги тоже выбивал десятки. Но рекорды засчитывались только на официальных соревнованиях.

Болельщиков было полным-полно. Малыши расселись вокруг, и участники состязаний то и дело спотыкались о них. Девчонки, взявшись под руки, стояли тут же, смеялись и визжали. Пришли даже мальчишки с улицы «за садиком» и с улицы «у почты». Они прикидывались равнодушными, но втайне завидовали и молчали. Над всеми возвышался Личко. Он подбадривал Венци и Блажко, злился, если кто мазал. А Пешо наблюдал за соревнованием снизу, из под машины, и тыкал разводным французским ключом в ноги каждого, кто мешал ему смотреть. Господин Коста следил за «большой бандой» из окна второго этажа и бормотал под нос: «Ну, сейчас это хулиганье подерется». Старик-торговец притащил свою тележку к стадиону и сделал большой бизнес.

Ровно в одиннадцать тридцать пришел и Сашко. Никто из ребят и не догадывался, что он впервые не пошел на урок арифметики к репетитору. Сунув руку в карман, он крепко сжимал в кулаке новенькую биту. Увидев на пустыре множество народу, Сашко смутился и только сказал:

— Нет, я не буду участвовать в соревнованиях. Я не тренировался. — И остался простым зрителем.

Сашко очень боялся, что мальчишки будут над ним смеяться. На самом-то деле он тайно давно тренировался дома. Огорченный, он так и стоял до конца игры в сторонке, один, будто чужой, никому не знакомый на этой улице.

Наконец, наступил и последний тур — дальнобойная стрельба, на метр.

— Браво, Мирек, молодец! — вскричал Мирек и тут же убежал домой.

Болельщики бурно ему аплодировали.

— Кто стал чемпионом? — громко спросил Пешо из-под своей колымаги.

— Хоп! — подражая ему, ответил Гога, — Мирек! Кто бы мог подумать!

— Запиши ему в награду от меня — катание. Путешествие на автомобиле.

Гога наклонился к нему:

— На этом корыте, Пешо?

— Хоп! Не насмехайся над старшими!

Второе место занял Оги. На третье вышел Минчо. Он вертел во все стороны своим незабываемым носом и делал легкие поклоны в ответ на овации.

Мирек жил почти рядом с пустырем.

— Мама, мама, Мирек стал чемпионом!

— Молодец, Мирек! Молодчина! Возьми вот денег да купи что-нибудь и угости всех.

— Спасибо. Мирек пошел. Ты напишешь об этом отцу?

— Конечно. Подожди, надень чистую рубашку!

Мирек купил четыре кулька семечек. Он весь сиял и, улыбаясь, раздавал семечки налево и направо. Оги первым пожал ему руку.

— С победой, Мирек!

— Спасибо, Мирек! — растрогался Мирек и перепутал имя.

Рядом с Оги стояла Данче.

— Несчастный день! Надо же так, не повезло! — ворчал Оги.

— Не злись! Нельзя же, чтобы только одному тебе везло!

Вчера Оги получил пятерку по географии.

— Во время стрельбы у меня был шанс. Чуть дрогнет рука и… Но, знаешь, во всем другом, я им не уступлю, обгоню и по плаванью, и в футболе, и по прыжкам…

Мальчишки выстроились в ряд. Гога должен сделать традиционный снимок для газеты «Балканские новости». В центре встал Мирек с кубком, справа от него — Оги, слева — Минчо. Требовался, вроде бы, только снимок победителей состязания. Но к ним присоединились малыши, вслед за ними подошли и другие, а в конце и Личко, и старик-торговец семечками.

— Гоша, отодвинься немножко в сторону, чтобы видно было ноги Пешо! — Так! Вы там, слева, сомкнись! — командовал Гога. — Личко, если можно, чуть-чуть присядь, а то тебя видно только до плеч. Внимание!

— Руменчо-о-о-о-о-о!

«Щелк!»

Славный мальчишка от стыда готов был спрятаться под машину. Сейчас он побежит и прекратит этот глупый крик.

— Минутку! Для верности, сниму еще разок.

— Руменчо-о-о-о-о!

Светило чудесное ласковое солнце — все глаза и краски сияли.

— Готово!

«Эх, была бы у меня кинокамера!.. Этот драндулет, грустный Сашко и улыбающийся до ушей Мирек, Оги и Данче… — всех бы заснял. И особенно Оги… Как он, краснея, носком ботинка ковыряет землю…»

— Ты выучил уроки? Геродот может тебя сегодня спросить — тихо проговорила Данче.

— Учил. Я тогда нарочно, разозлился. Ты что, думаешь, я уж совсем ничего и не знаю.

— Дедушка, а тебе фотокарточку я дам бесплатно…

— Зачем же! Я заплачу. Я хочу ее вместе с газетой. Когда ты напишешь обо мне?

— Руменчо-о-о-о-о!

— Ну, хватит же! Ты меня только позоришь, — почти сквозь слезы закричал Румен под самым окном.

— Иди, иди, поторапливайся, мусака остывает.

— Не пойду! И не хочу твоей мусаки! И блинчиков твоих не хочу!

— Да ты что, Руменчо, спятил? Какая муха тебя опять укусила?

— Кричи, сколько хочешь кричи, но так и знай — я не пойду домой, не пойду!

Гога записывал желающих получить газету. После таких событии можно заказать номер с настоящим снимком.

— Для меня с фотографией, синий цвет, сам знаешь! — наказывал Венци.

Чемпион снова исчез.

— Мама! Смотри, Мирек с балканским кубком!

— О, какой красивый!

— Куда его поставить?

— На буфет — там его лучше всего будет видно.

— Эх, увидел бы это папа!

— Так мы ж ему напишем. И снимок вышлем.

— Я, мама, на этот раз сам отправлю письмо. Ладно?

— Так уж это важно, кто отправит. Ты портфель собрал? Иди тогда к приятелям, а обед будет готов минут через пять.

Мальчишки, что с улицы «за садиком», собрались кучкой и о чем-то шептались.

— Вызовем их на состязание… — тихонечко говорил Рашко, одноклассник Румена. — Что мы, калеки, хуже их, что ли? Предложим, а?

— Подожди! Не опозориться бы! — остановил его Коля, высокий, но стеснительный паренек.

Рашко был не из терпеливых.

— Гога, а вы… Давайте посоревнуемся, улица с улицей, а? Выставим лучшие команды, а?

— Чудесно! Кто от вас будет полномочным представителем?

— Минутку. — Рашко вернулся к своим.

— Спрашивают, кто от нас будет представителем?

— Я же говорил тебе — опозоримся. Так и вышло! Мы тут не Народное собрание. Ну, ладно иди теперь, иди. Заварил кашу — расхлебывай сам.

— Погоди! Если они согласны, давайте сыграем и в «венский», — сказал Марин, крепкий и сильный паренек.

Снова подошло время идти в школу. Но никто с места не двигался. Даже Сашко упорно, против своей воли, стоял тут же.

— Мирек, напиши отцу, пусть пришлет тебе каких-нибудь оберток от лезвий, — говорил ему Венци. — А мы потом с тобой поменяемся на что-нибудь.

— Напишу. Ох, как я разволновался. Чувствую даже, как булавка опять колется в животе. Значит, тебе оберток?

— Эй, Венци! Как же я это забыл! Я вчера видел у нас дома лезвие безопасной бритвы — такое золотистое, арабское.

— Да ну, и с завитушками?

— Ага! Но потом оно исчезло. Спрашиваю, у отца, где оно. А он говорит, что ты, какое еще лезвие! Никакого лезвия не было.

Стали расходиться.

— Плавать — вот это да! Я их всех тут на середине бассейна обгоню, — не унимался Оги.

Старик с семечками вернулся на перекресток, на угол улицы. Господин Коста разочарованно ушел в комнату, закрыв за собой дверь на балкон. Славный мальчишка пробрался к себе через окно и ждал, когда бабушка Катина снова закричит свое «Руменчо-о-о-о-о!», чтобы на шестом «о» этак спокойненько сказать ей: «Ну, чего тебе?»

На улице остались только ноги Пешо, сидящий на корточках Руменчо-младший да Личко.

— Пешо-о-о?

— Хоп!

— Хорошо сегодня поработали. И мой старик обещал взглянуть на машину, пощупать ее своими руками.

— Мастеру стоит только глянуть, и то он дело сделает.

— Пешо? Давно хочу спросить. Ты только не сердись, ладно?

— Ну чего крутишь? Спрашивай.

— Какой марки эта машина?.. А? Ты же обещал не сердиться.

— На сердитых воду возят.

— Дяденька Пешо, а меня? На чем повозишь меня?

— Хоп! Ты слышал, Личко? Не зря говорят — ангельская душа у детей. Тебя, Руменчо, я больше всех буду катать. Ты веришь мне…

— Что ли, когда рак свистнет, покатаешь, дяденька Пешо?

Личко расхохотался.

— Почему, когда рак свистнет, дьяволенок?

— Да все мальчишки говорят, что это корыто поедет, когда рак свистнет. А когда он свистнет, дяденька Пешо?

— Пешо-о-о, ответь любознательному ребенку.

— Я отвечу ему после дождичка в четверг, когда и на моей улице будет праздник.

Так для мальчонки год увеличился еще на два дня.

приземляется, дверца космического корабля распахивается, и на площадку выходит… Румен. Весь космодром поет, ликует, приветствуя космонавта. Славный мальчишка едва сдерживает улыбку. Мать плачет и едва держится на ногах. Потом она вдруг бросается к нему… Бабушка Катина… Венци мчится к нему впереди всех и что-то кричит. Нет, нет! Венци тоже выходит из космического корабля. Бежит вовсе не Венци, а Гога. Фотоаппарат болтается у него на шее, в руках сверкает новехонькая кинокамера. «Пожалуйста, интервью! Сенсация! Дам экстренный выпуск газеты!» А кругом люди, много людей — и все поют…

Жюль Верн, или точнее учитель товарищ Пиперов, шел между рядами парт и дирижировал, широко размахивая камертоном. Он заметил, что Румен с отсутствующим видом уставился в тетрадку. Да и сидит странно — словно мумия. «Ну и паршивец! Наверное, опять решает задачки по арифметике» — подумал учитель и, сделав вид, что ничего не замечает, незаметно стал приближаться к парте славного мальчишки. Заглянул через плечо. Перед Руменом на нотном листе были изображены готовые к старту три ракеты. Жюль Верн не оправдал своего прозвища. Для его воображения ракеты эти были всего лишь прозаическими чертежами — цилиндрами, конусами. «Ага, это не арифметика, а геометрия! Я так и знал!» Учитель артистично скрестил руки и песня смолкла. Тогда он изящно и расчетливо стукнул Румена камертоном по размечтавшейся голове. Румен вскочил, как автомат, и в полной тишине класса издал замысловатый звук:

— Ля-а-а-а!

Грянул смех. Да такой, что потом, в перерыве, вся школа сбежалась узнать, в чем дело. Даже сам Жюль Верн не сдержался — рассмеялся. Но тут же сделал серьезное лицо. Потому что учитель.

— Тихо! Успокойтесь, дети!

Он взял тетрадку Румена и помахал ею над головой. На беду, из нее посыпались маленькие листки бумаги, и один из них упал на голову учителю.

— Видите, чем он занимается? — обратился товарищ Пиперов к ученикам и, поворачиваясь во все стороны, показывал тетрадку. — А что, что, что я вам говорил на первом же уроке, когда пришел в ваш класс? Кто скажет? Сашко.

— Вы, товарищ Пиперов, нам тогда сказали: кто внимателен на уроке пения, тот уже… тот уже на восемьдесят процентов человек музыкальный.

— Да-а, верно. А еще что? Что еще?

— Вы сказали еще…

— Данче.

Данче встала и пожала плечами.

— Лиляна.

— Вы сказали, что пение — это такой же важный предмет как арифметика, физика, история…

— Достаточно. Правильно. И что еще? Марин.

— И как география! — грянул тот с чувством, будто открывал Америку.

— Достаточно.

— Я скажу, товарищ Пиперов! — тянул руку Сашко, все еще продолжая стоять.

Румен хряснул бы его по физиономии, но Сашко был далеко — через две парты. Весь класс давно уже догадался, что именно хочет услышать учитель, и потому все молчали. Надеялись, что добрый Пиперов успокоится, забудет о той фразе, и для Румена все обойдется благополучно.

— Вы нам еще говорили, — начал Сашко, боясь как бы его не опередили, — говорили, что можете простить все, но…

— Но… — эхом отозвалось в затихшем классе.

— Но только не занятия на уроках пения…

— Чем?

— Посторонними делами, товарищ Пиперов! Например, выполнением домашних заданий… — выкрикнул Марин.

— Вот именно! Молодец, Марин! А почему?

— Потому, товарищ Пиперов… — торопился Сашко.

Но Жюль Верн прервал его.

— Потому что… Садитесь все! Потому что, кто занимается посторонними делами, не относящимися к музыке, тот все равно что пропускает урок. И кроме замечания в дневник, тот получает также непростительный… прогул. Не-про-сти-тель-ный! Румен, дай дневник.

Он тряхнул головой, и листок бумажки в его волосах поднялся дыбом. Славный мальчишка с ужасом почувствовал подземные толчки: весь класс вот-вот готов был извергнуться новым хохотом. Тогда Пиперов разозлится еще больше… И Румен стал торопливо, лихорадочно рыться в портфеле. Он хотел опередить взрыв смеха… Дневника не было! Не было и все тут.

— Что за смех? Что тут смешного? Рашко, ты чего гогочешь?

Рашко вскочил, но молчал.

— Иван? Пламен? Молчите! Почему? Скажите мне — и я посмеюсь вместе с вами. Эвелина!

— Извините, товарищ Пиперов, но у вас на голове пляшет листок бумажки. Нет, не там. На самой макушке…

— Достаточно! Правильно! Дай свой дневник! Впрочем, не надо. Спасибо! Садись.

Учитель снял с головы листок бумажки и внимательно посмотрел на него.

— Ага, формулы! Шпаргалка? Значит, списываем? Ты что же это, Румен, думаешь, что если ты в школьном оркестре ударник, то можешь греметь тарелками как вздумается? Давай сюда дневник!

— Нет у меня дневника. Забыл дома! — глухо выдавил Румен.

— Еще лучше! Пусть завтра же мать придет в школу.

— Товарищ Пиперов, позвольте я в перерыв сбегаю за дневником. Ну, пожалуйста…

Допустить, чтобы пришла мать? Нет уж! Она сразу же спросит, как у него дела с игрой на скрипке и… крышка!

— Румен, вот твой дневник! Он упал на пол, под парту. Возьми! — выкрикнула Лиляна, соседка по парте.

Из двух зол меньшее — это праздник. От радости Румен посветлел и торопливо подал дневник учителю. «Потом дам его на подпись папе. Он немного поругает, но…»

— Давно я не писал больших замечаний, — объявил Пиперов и двинулся к учительскому столу. — В другой раз не будете делать домашние задания на уроке пения.

— Товарищ Пиперов! Это не домашнее задание, это чертежи. Я только смотрел на них…

— Полюбуйтесь, что это по-вашему?

И учитель снова показал классу тетрадку. Неожиданно, всем на удивление, с места поднялся Оги и твердо сказал:

— Точно! Это домашнее задание по геометрии.

— И ты, Оги… — сокрушенно выдохнул Румен.

И умолк. Оги, его друг! Как он мог! Такой удар в спину! Сердце сжалось от боли. На глаза навернулись непрошеные слезы. И чего он выскочил? Ведь знает хорошо, что это ракеты!

Пиперов писал, улыбался и писал, постукивал по столу камертоном и писал. Губы у Румена сами собой скривились, а лицо Оги в его глазах почему-то вдруг стало расплываться, расплываться — как будто в кривом зеркале. «Нет, он теперь никогда никогда не заговорит с Оги! Конец их дружбе! И на запуск ракеты ни за что не пригласит его!»

— Вот тебе маленькая кантата! Надолго запомнишь ее! Надо же, из всего класса мои слова запомнил только один Марин! Все забыли! Даже Данче, Лиляна, Сашко. Не ожидал! Да-а, печально, но факт.

— Товарищ Пиперов, — поднялся из-за парты Сашко.

— Садись. Поздно, Сашко, поздно, да!

Сашко сел. Теперь на его долю достанутся лишь упреки всего класса, а вот Марин ухватил золотое яблочко.

Прозвенел звонок. Пиперов отдал дневник Румену и вышел, едва сдерживая улыбку. Он спешил в учительскую, чтобы рассказать своим коллегам о чрезвычайном происшествии в классе. «Помрут со смеху!» — предвкушал он веселую минуту.

Румен машинально сунул дневник в портфель и бессильно опустился на место. «Опять заработал: положил на сберкнижку кучу оплеух и званий — такой-разэтакий. Но Оги, как он мог так поступить?!»

— Румен, дай взглянуть на кантату. Ну дай, жалко, да! Как она звучит — ля-а-а!

Несчастья бывают двух видов: свои и чужие. Первые для тебя самого — рев и слезы. А от вторых «можно просто лопнуть со смеху».

— Кыш! Кыш! Чего собрались? Что вам тут глазеть — медведь женится? Вы что, оглохли, что ли?

Оги хватал мальчишек и выталкивал их вон. С девчонками было проще — ущипнет одну-другую, и те с писком разбегались.

— Румен!

Румен упорно смотрел в одну точку на парте, делал вид, что никого и ничего не видит и не слышит.

— Румен!

— Я с тобой и говорить не хочу, Оги! Ты мне не друг!

— Я?

— Да, ты! Ты глупый бизон! Бизон!

— Я?

— Ты?

Оги подскочил к парте, сжав кулаки. Он никому не прощал этого оскорбления. Но сейчас он внезапно повернулся к Румену спиной и пошел к выходу. «Так тебе и надо, бизон!» — пытался Румен разжечь в себе презрение к другу. Но почему-то тут же почувствовал, как все его существо наполняется недовольством собой. В выражении и в походке Оги было что-то такое, что невольно вызывало горечь. Ну да, наверное, несправедливо обидел друга. Румен снова плюхнулся на свое место.

— Румен, выходи! Заглянет дежурный учитель, опять будет скандал…

В перерыве ученикам не разрешалось оставаться в классах.

Что записал ему в дневник Жюль? Любопытство распирало его, и в то же время Румен не смел раскрыть дневник. Что скажет он в оправдание дома? Что соврет, когда вернется… Когда вернется? И вдруг в его голове мелькнула гениальная идея. Он выскочил в коридор и бросился разыскивать Венци и Мирека.

После уроков они втроем возвращались домой. Румен и Венци подошли к каменной тротуарной плите с таинственным знаком, потоптались на ней и крепко пожали друг другу руки.

— Честное слово!

— Честное слово!

Венци спустя минуту позвонил у двери квартиры Румена, и только услышав звонок, вдруг смутился и даже испугался. Увы, убежать уже не мог! Он лишь отступил на полшага, чтобы не стоять перед самой дверью, когда ее откроют. И еще полшага — просто так. За дверью послышались шаги. Походка тяжелая, грузная. Видно, в комнатных шлепанцах. Сердце бешено заколотилось. Неожиданно слабость разлилась по всему телу. Наверное, голос его задрожит при первых же словах. Сейчас вся их затея показалась ему бесконечно глупой. Но отступать было поздно: впереди — дверь, позади — честное слово. В полном окружении. Блокирован! Ключ в двери повернулся, замок щелкнул. И этот щелчок болью отозвался в голове.

— Добрый день!

— Добрый день, Венци!

На пороге стояла тетя Роза, мать Румена — высокая и полная женщина в синем пеньюаре с большими пестрыми цветами.

— Тебе Румена? Он еще не вернулся из школы.

— Роза, кто там? — крикнула бабка Катина из кухни.

— Венци. Бабка прибежала.

— А где Румен? Опять что-нибудь случилось? Боже мой!

— Нет, ничего не случилось, — промямлил Венци и, не поднимая глаз, подал сложенный вдвое тетрадный листок.

— О! Венци, что произошло?

Тетя Роза раскрыла листок и прижала к груди, не смея читать. Мельком она увидела нечто вроде «уважаемая мама!», но не была в этом уверена.

— Валерьянки!

Бабка Катина побежала в комнату, бормоча себе под нос: «Ах, дети, дети!» Венци сжался от смущения, и ему захотелось как в той сказке произнести какое-нибудь волшебное слово и исчезнуть с глаз. Тетя Роза выпила валерьянки, в ту же секунду зазвонил телефон, и она схватила трубку.

— Алло!

— Венци! Что у вас там стряслось? — прижав к стенке Венци, выпытывала бабушка Катина. — Ты же знаешь, тетя Роза человек больной — у нее повышенное кровяное давление. Она, бедняжка, может получить удар…

— Ничего, ничего… — бормотал Венци.

— Как так — ничего?

На мальчишке уже и рубашка стала мокрой. Во рту пересохло. Бабушка Катина перечислила все возможные происшествия и несчастья и пыталась взять из рук тети Розы записку.

— Так, да… — рассмеялась тетя Роза. — Да, да… Алло? Да… А я тут чуть удар не получила… Да, у меня же, знаете, высокое давление. Да, тревоги, заботы… Такова судьба… Да, да… Алло! Минутку!

Пришел дядя Тодор, отец Румена. Тетя Роза властно указала ему на домашние туфли. Впрочем, он и сам знал это и только молча кивнул.

— Алло, да! Да ничего, хорошо… Ну, пока, до свидания! Конечно, надо бы нам как-то вечерком собраться, посидеть… Ну да… До встречи!

— Как дела, Венци? — дядя Тодор легко хлопнул его по плечу. — Как учеба?

— Хорошо!

Он немного успокоился и свободно вздохнул.

— Венци, мой мальчик, входи, входи! — с ликующей радостью вдруг стала звать тетя Роза. — Снимай обувь, я только что полы вымыла. Вон там домашние туфли. И потом помоешь руки — второе полотенце для рук.

И она пошла на кухню. Венци остался один. Он сбросил ботинки и с волнением осмотрел свои носки. На левом, выше пятки, зияла небольшая дыра. Эх! Надо же! Он стоял в прихожей прямо перед зеркалом, прислушивался, но из кухни не было слышно ни звука.

Тетя Роза показывала своим письмо и шикала.

— Ишь ты! Молодцы! — прошептал дядя Тодор и широко улыбнулся.

Он ничуть не встревожился. Ему в этом что-то, видно, очень понравилось. Не знал только, что именно. Может то, что и ему самому частенько указывали как на образец на некоего Петра, который выбивал пыль из ковров, на дядюшку Георгия, который ходил на рынок и готовил обеды, на какого-то… Впрочем, дядюшка Георгий до пенсии был поваром… Радостные размышления дяди Тодора были прерваны пристальным взглядом тети Розы. Она снова приложила палец к губам и прошептала:

— Тс-с! Тихо! Сделаем вид, будто Венци наш сын. Да не выдайте себя! Пусть каждый осторожно играет свою роль. В меру. Особенно ты, мама!

— Что ты, я же в молодости играла в спектаклях!

— Ну, готовы?.. Венци, Венци! Что ты там копаешься в прихожей? Иди сюда!

Венци вошел на кухню в комнатных туфлях как-то неуверенно, но с явным любопытством. Он ловко прикрывал дыру на пятке. Однако тетя Роза тотчас ее приметила и вздрогнула: ну как и ее шалопай не переоделся или измазался в школе. Ах, господи, только бы не опозорил ее!..

— Сколько раз тебе повторять? Когда приходишь из школы, первым делом вымой руки! — она выглянула в прихожую. — А портфель! Где ты бросил портфель? Разве там его место, под вешалкой?

Нет, надо сначала вымыть руки. Фу, не то полотенце! Портфель! Ему показалось, будто дядя Тодор кивнул и подмигнул ему. Хуже всего, что Венци умирал с голоду, а на столе лежала аппетитная буханка хлеба. Хлеб был еще теплый, он это узнал по корочке и по сладкому аромату. Эх, отломить бы сейчас здоровенную горбушку. Дурацкое положение: ты дома и в то же время не дома. Венци геройски держался, не глядел на хлеб. Даже сел к нему спиной… Разломить бы его, посыпать перчиком, чуть-чуть посолить… И немножко постного масла…

— Тебя сегодня спрашивали? — задала традиционный вопрос бабка Катина и, кто его знает зачем, переложила хлеб на шкафчик, прямо перед носом Венци.

— Да, по-болгарскому.

— И что получил? — с искренним испугом спросила бабка.

— Шестерку! — ответил Венци и бабушка Катина поняла, это не Румен.

— А по другим предметам? — спросила тетя Роза.

— По геометрии.

— И что?

— Немного сбился. Углы там назвал прямыми. А они только похожие на прямые.

— И что получил?

— Да… Одним баллом ниже.

— Ну-ка, дай дневник — попросила тетя Роза. — Куда в носках! А туфли!

Дневник у Венци пестрел самыми различными отметками. Было в нем всего понемножку.

— А это что за тройка? Свеженькая, сегодняшняя?

Венци опустил голову. Ах, эти курносые мальчишки! Даже, когда они опускают голову, носы у них все равно задраны кверху.

Что-то кольнуло тетю Розу в самое кровяное давление!..

— Венци, — начала она издалека, — а еще кого-нибудь из твоих друзей спрашивали сегодня?

Венци не играл в пьесах, потому спросил напрямик, чистосердечно:

— Кого?

— Ну, Минчо там, Огняна… Румена, Сашко…

— Может, и спрашивали. Они не из нашего класса.

— Так уж и не рассказываете ничего друг другу, когда возвращаетесь домой? — упорно продолжала гнуть свою линию тетя Роза. «Ох, ты, какой хитрый, паршивец! Ловко прикидывается! Тут есть что-то! Дело темное!.. Кто знает, что там схватил Румен. А теперь вот и домой не посмел явиться. Ну, погоди, я тебе этого так не оставлю!»

— Почему, иногда рассказываем. Да, сегодня этот, как его, кажется стихотворение его спрашивали. И товарищ Иванчев, он сегодня был чего-то сердитый, и бац — влепил ему двойку.

— Кто?

— Товарищ Иванчев.

— Да кому, кому?

— Этому, ну как его, он еще здесь живет… Деяну. Что-то перепутал, испугался и…

— Еще бы, не перепутать. Вы же целыми днями гоняете мяч. А как другие?

— Кто? — снова чистосердочно спросил Венци.

— Да Румен же! Румен! — не выдержала бабка Катина, забыв все пьесы, в которых когда-то в молодости она играла роли.

— Наверное, не спрашивали. Он ничего не говорил.

Хватит! Он уже больше не выдержит этого головокружительного хлебного аромата! Буханка перед самым носом. Сил нет!

— Пойду поиграю на скрипке, — глотнув набежавшую слюну, выдавил Венци.

Тетя Роза растаяла.

— Иди, иди, мой мальчик!

Венци поспешно вышел.

— Туфли! Сейчас же надень! — прикрикнула тетя Роза строго, но сердечно. А про себя подумала: «Ах, если бы Румен действительно был как Венци! И хотя бы иногда сам вспоминал о скрипке…»

Венци же, войдя в комнату Румена, тоже думал только об одном-единственном: «Да что они тут не едят, что ли?» Скрипка была покрыта толстым слоем пыли. Мальчик достал носовой платок и вытер ее, настроил.

Дядя Тодор просунул в дверь голову и быстро прошептал:

— Держись! Я с вами!

Зазвенел телефон. Тетя Роза и бабка Катина одновременно бросились к нему:

— Алло!

— Извините, товарищ Тодорова, ваш сын дома? — загудела трубка.

— Мой сын? А кто спрашивает?

— Говорят из редакции газеты «Балканские новости».

Тетя Роза секунду поколебалась.

— Да, дома. Венци-и-и! Тебя спрашивают. Алло, подождите минутку. Он сейчас подойдет.

— Алло, Венци! Это ты?

— Я.

— Мирек мне рассказал. Это правда?

— Да.

— Ну, спасибо вам, выручили! А я как раз голову ломал, какую бомбу подкинуть в очередном номере. Значит, правильно сказал один писатель. Погоди-ка, я вчера, кажись, записал его мысль. Ага, вот она: «Читатели делают газету». Венци, алло, алло, ты меня хорошо слышишь?

— Да.

— Венци, да это же просто чудо, а не сенсация! Я в газете открою отдел: «На семейно-бытовые темы». Что ты на это скажешь? Венци, алло-о!

— Да, слушаю.

— Ты что, воды в рот набрал? Слушай, я у тебя возьму интервью по телефону. Подожди. Та-ак, не торопись, я же и пишу и говорю сразу. Вопрос первый. Редак-ци-я…

— Венци, алло! Это я, Оги! Алло, ты меня слышишь?

— Да.

— Знаешь, сколько нас тут собралось? Уйма! Алло! Да погоди ты, Гога! Пока ты пишешь, я скажу ему хоть два слова. Алло, Венци, как дела? Интересно? И-и-их, и почему не сказали мне? Я бы тоже с кем-нибудь поменялся. Дам объявление в газету: размен, предлагаю себя на обмен, а? Да подожди, Гога! Венци, если хочешь, завтра поменяемся с тобой, а? Да подожди ты, дай поговорить с человеком.

— Алло, Венци! Это опять Гога. Венци!

— Да.

— Слушай внимательно! Вопрос первый. Редакция: «Современны ли ваши родители? Кто проявляет больше понимания современности — отец или мать?» Ты слышал? Все понял?

— Да.

— Теперь отвечай. Что хочешь! Что сам думаешь!

— Но я… Понимаешь?..

— Ага! Догадался! Не можешь говорить? Мешают?

Бабка Катина уже трижды проходила из кухни в комнату и обратно, будто по делу, а может, только для отвода глаз! И каждый раз она хитро улыбалась.

— Венци, я напишу тебе вопросы на листке и пришлю. Хочешь с кем-нибудь поговорить? Погоди, Оги, ты уже говорил! Вот Мирек, Эвелина. Алло, Венци!

— В другой раз. Не сейчас.

— Понимаю. Хорошо. Жди. Скоро будем. Свистнем.

— Только, Гога… Алло, алло!

Он собирался хоть как-нибудь намекнуть о куске хлеба, но энергичный редактор положил трубку. Венци зажмурился. Ладно, когда они придут, он им прямо скажет. Ой, когда это будет? Пока этот Гога выдумает, а потом напишет свои вопросы… пока он их будет высасывать из пальца, а Оги мешать ему… Он же… Он умрет с голоду! Может, выйти на улицу?.. Нет, с Руменом они договорились — ни шагу за порог. Чтобы еще раз пережить мучительное испытание встречи… разменявшихся! Нет уж, спасибочко!

На кухне велись (и это было слышно даже здесь) такие приготовления, что наверняка предстоит царский ужин. Царский-то царский, да только когда он наступит?

Венци снова взял в руки скрипку и стал играть. Он увлекся и забылся. И не знал мальчишка, что именно это смертельно опасно для него. Тетя Роза и бабушка Катина выбежали из кухни в прихожую да так там и застыли в немом восторге от его игры. А царский ужин — с первым, вторым и третьим, с коржиками и кексом, который как раз сейчас они должны были месить и печь, с белоснежной скатертью на столе и серебряными приборами, с невероятно чистыми салфетками — царский ужин ждал свой черед. Да, он сам виноват. Это он затягивал ужин своим концертом.

Тетя Цецка присела на корточки и открыла дверцу низенького деревянного шкафчика.

— У нас не так богато обставлено, как у вас, — сказала тетя Цецка и отрезала большую краюху хлеба. — И телевизора нет. Ты есть хочешь?

Так в доме Венци начали с того, чем собирались закончить в семье у Румена.

— Ты с чем любишь хлеб? Есть брынза овечья. Или может, тебе сделать цыганский пирог как для Венци? Он очень его любит — с красным перцем и солью. Хочешь?

Тетя Цецка была низенького роста, худенькая. Все же Румен оставался для нее Руменом, хотя и «как Венци». Поэтому она сделала цыганский пирог не с подсолнечным, как обычно, а со сливочным маслом. Кто не ел такого пирога, тот ничего не понимает. Потом она вышла: пусть мальчишка поест спокойно. Да и самой ей нужно позвонить от соседки родителям Румена. Дети есть дети. Они могут делать, что им в голову взбредет. Но родители, может быть, беспокоятся или сердятся.

Румен часто бывал у Венци, но только этим вечером, оставшись один, как у себя дома, он разглядел обстановку. Здесь было все куда проще и пестрее. На кухне стояла длинная лавка, застланная пестрым домотканым ковриком. На нем лежали такие же пестрые думки. Пахло мятой и чабрецом. И свет тут был какой-то другой, не такой как у них. И тишина другая, полная незнакомых звуков и шорохов. И эта сырость, выступившая по углам, и воздух, насыщенный ею… Кухня была совсем махонькой. Так что всякая вещь могла находиться здесь лишь на своем месте, прячась по углам или опираясь о стенки, — и шкафчик, и полочка для посуды, и дощечка над плитой, и большие черпаки, висевшие на доске. Удивительно, как это тут помещается дядя Миле, отец Венци? Он такой большой и любит пожестикулировать. За кухней шли еще две комнатки. В одной спали мать и отец, а в другой, непонятно как, умудрялось жить, учить уроки и заниматься музыкой все подрастающее поколение: восьмилетний Блажко, Райничка, на три года старше его, Венци и, наконец, этот верзила Личко.

Славный мальчишка вспомнил о дневнике. Сейчас, пока никого нет, самое время посмотреть, что там ему влепил Жюль… Дневника не было! Как же так? Он же собственными руками сунул его между геометрией и песенником. Перерыл весь портфель. Нет его! Ага, видно кто-нибудь из тех, любопытных стащил. Ну, уж если он узнает кто — отлупит! Пусть не лазает по чужим портфелям! А может, никто и не брал? Он стал перебирать в памяти весь день. В мозгу замелькали отрывочные картинки. Значит, так. Дома, в обед, так, он взял со стола дневник. Пошел одеваться. Оставил его на вешалке. Потом? Забыл там? Ну, конечно, забыл! Память услужливо подсказала: точно! Он не брал дневника с вешалки. Тогда как же так? Откуда взялся тот, в школе? Ну и загадка!

Дверь в прихожую распахнулась и захлопнулась так, будто кто-то толкнул ее изо всей силы. Румен быстро отбросил портфель в сторону и сделал безразличный вид. Открылась и дверь в кухню. Бам! Блажко толкнул ее задом, не оборачиваясь. Висевшие на доске черпаки звякнули и закачались. Маленький, толстенький, с пухлыми ягодицами, он смело отправился прямо к шкафчику. Открыл дверцу. Мастерски пощупал хлеб — какая из буханок мягче. Без колебаний отрезал ломоть. По локоть запустил руку в банку с брынзой. Достал кусок, критически его оглядел. Видно, он показался ему маленьким, и он сунул кусок обратно. Достал другой. Тот оказался еще меньше. Но Блажко тут же аппетитно сунул его в рот и облизал пальцы. Запустил руку в третий раз — наконец-то! Кусок брынзы оказался не меньше ломтя хлеба. Блажко собрался было уже уходить и тут увидел Румена. Он улыбнулся до ушей, но прошел мимо молча. На обратном пути он уже не смог закрывать двери задом, потому оставлял их открытыми.

Румен и Венци поделились своей тайной только с Миреком и попросили его быть у них «тайным связным»: надеть шапку-невидимку и встречаться то с одним, то с другим, передавать письма и записки. Пароль — воркование голубя. Мирек слушал, согласно кивал головой, но не верил ни единому их слову. «Эти хитрецы строят какую-то ловушку и думают, я попадусь на их удочку. Дудки!» Он проследил за ребятами, пока те не вошли в дома и только тут ахнул от удивления. Немного погодя на улице появились и другие мальчишки. Оги, Минчо и еще один, кажется, Христо или Ичо, о котором здесь пока не упоминалось. Карменки пришли попозже. Из школы они возвращались не торопясь, болтали глупости о всякой всячине, останавливались у витрины магазина поглазеть на ткани. Гога подошел прямо к старику-торговцу. В руках у него была записная книжка. А Сашко как-то бочком, виновато прошмыгнул в дверь своего дома.

— Мирек, ты не видел Румена? — спросил Оги.

— Ты тоже все знаешь? — удивился Мирек.

— Один я и знаю. А разве он и тебе сказал?

Хотя мальчишки говорили о разных вещах, но быстро разобрались. Оги так и подпрыгнул от неожиданности. Вместе побежали рассказать обо всем журналисту. «Бомба! — только и вымолвил Гога. — Пойдемте в редакцию». Тетя Цецка рассказала Райничке. Райничка — Эвелине. И обе тоже решили сообщить Гоге.

Голодный Венци был прав. Гога действительно долго мучился, высасывая вопросы из пальца. А Оги, как Венци и предполагал, мешал ему. Он висел у него за плечами и после каждого слова кричал: «Готово! Молодец!» А после всякого «молодца» Гога зачеркивал написанное слово. Кто знает, сколько тянулась бы эта процедура, если бы Оги не сообразил, что не следует заглядывать в блокнот. Да и то лишь после того, как Гога рявкнул: «Хватит висеть над душой!» Оги отошел и буркнул: «Смотри, какой нервный спецкор!» Он сел в сторонке и издали наблюдал за творческими муками «спецкора» Гоги. Он сгорал от нетерпения: скорей бы отнести эти листочки Румену и Венци. Надо же, Мирек в первый раз сказал правду, хотя и очень похожую на ложь!

Однако Райничка сама схватила записку для Румена и тем самым лишила Оги половины удовольствия.

— Ничего, Оги, — успокоил его редактор, как только девчонки ушли. — Ты будешь специальным связным газеты.

— А как же Мирек? — спросил Мирек. — Я ведь маленький, мне легче. А потом — кто вам обо всем рассказал, а?

И он отправился вместе с Оги. «Ну вот и я стал специальным связным!» — думал про себя Оги и улыбался.

— Добрый день, брат! — еще от двери озорно крикнула Райничка. — Эви, входи, брат дома.

«Брат» стиснул зубы и сжал губы. Райничка схватила его за руку и стащила с лавки. Эвелина шла позади них. Походка у нее была особая. Будто она пританцовывала, перебирая ногами как балерина.

— Брат, Гога прислал тебе вот эту записку. Он сказал, чтобы ты ответил, и еще сказал, что напишет о вас в газете.

Эвелина села напротив Румена и, положив локти на стол, оперлась подбородком о ладони. У нее были длинные изящные руки.

Райничка включила приемник и стала ловить музыку.

— И долго вы так будете? — Эвелина повертела белыми прозрачными пальчиками. Голос у нее был бархатный, нежный.

— Не знаю.

— Ах, как все это здорово!

У Румена и Венци было много своих тайн: запись на магнитофоне, скитания по дальним улицам, слова, которые можешь сказать лишь одному, самому близкому другу. И — Эвелина! Эвелина была самой большой тайной. Только один Венци знал, почему Румен вставал в очередь у школьного буфета, чтобы купить ей завтрак. И почему, если кто-нибудь из ребят позволял себе ее задеть, или сказать, что она «ходит как утка», Румен готов был на все.

— Ой, какую хорошую музыку я поймала! — пропищала Райничка. — Давайте танцевать!

И тут же закружилась по комнате.

— Братец, пойдем! Ты ведь мне теперь брат! Эви! Ах, вы вдвоем хотите танцевать? Да? А-а-а-а!

— Я… Я… не умею танцевать, — промямлил славный мальчишка.

— Такой большой, а не умеешь! Ах, да! У тебя же не было сестрички, которая могла бы научить. Эви, давай его научим! Вставайте!

— Райничка, не трогай меня, пожалуйста! А вдруг войдет твоя мать…

— Ну и что? Поднимайтесь, а то рассержусь!

— Ух, какая храбрая! Сегодня не день рождения. Лучше давайте прочтем, что там написал Гога.

Румен тут же развернул листок. От смущения на лбу у него выступили капельки пота. Однако славный мальчишка не смел достать носовой платок и вытереть лоб — а вдруг платок грязный. Вчера после футбола, наверное, вытирался им. Точно, грязный! Румен незаметно сунул руку в карман, пощупал — платок был сложен вчетверо. Значит, новенький! Неожиданно теплое чувство глубокой благодарности к бабушке разлилось по телу. Милая бабушка Катина! Как хорошо, что она проверяет его карманы.

Обе девочки склонились над ним и слегка раскачивались в такт с музыкой. Мальчишка почувствовал, как что-то легонько касается его уха. Ухо запылало жаром.

Гога успел вымучить еще два вопроса:

— Ах, — воскликнула Эвелина и откинула косу за спину, но она опять свалилась Румену на ухо, теперь уже пунцовое. — Какая чепуха! Гога станет, видно, большим человеком. Я бы никогда не смогла придумать такой глупости.

— Ну, прямо уж! Да он их переписывал откуда-то, — сказала Райничка. — Братец, постой, не двигайся минутку! Эви, глянь, какие у Румена длинные ресницы! Вот это да! Выгнулись, как у девушки, правда?

— Очень красивые.

Румен снова вытер лоб и слегка отодвинулся.

— Давайте танцевать.

— Райничка-а-а, иди сюда, детка!

— Сейчас, мамочка! Пошлет, наверное, в бакалейную. А вы сидите, ждите меня. Обязательно! А то рассержусь и говорить с вами не стану.

Румен и Эвелина остались одни. Самая большая тайна славного мальчишка села на стул как раз напротив него, облокотилась о стол и ладошками почти закрыла все веснушки на щеках.

— Гу-ур-р, гу-ур-р!

— Мне пора, — сказала Эвелина, а сама и с места не сдвинулась.

Славный мальчишка, конечно же, промолчал. Он быстро взглянул на нее, но случилось так, что их взгляды встретились, и они оба от смущения опустили глаза. Из коридора послышались торопливые шаги. Зажурчала вода в кране на кухне.

— Ты ответишь на вопросы?

— М-м-м!

— Гу-ур-р! Гу-ур-р! — слышалось под самым окном.

Бам! Блажко снова вошел в комнату. Открыл дверь и застыл на пороге: ни туда, ни сюда. Стеснительно заулыбался.

— А где Венци?

Но оба молча ему улыбнулись.

— Гу-ур-р! Гу-ур-р! Гу-ур-р! Эй!

— А вы что тут делаете? — Блажко, увидев что они стесняются и даже больше, чем он, пятясь вышел вон и осторожно прикрыл за собой дверь.

— Хороший мальчик, правда?

— Угу!

Пришел отец Венци. Из кухни послышалось невероятно шумное умывание: дядя Миле одновременно плескался, говорил, смеялся и фыркал.

Райничка вернулась, и Эвелина тут же ушла. Румен облегченно вздохнул: Гм, гм! Эти девчонки слишком умничают, а сами слова сказать не могут.

— Гу-ур-р!

Открыл окно и отпрянул от неожиданности.

— Румен, Румен, покажись! — приглушенно крикнул Оги.

— Ну чего тебе? — холодно бросил Румен.

— Давай помиримся. Ты на меня сердишься, а сам ничего не знаешь. Вот дневник. Смотри, что тут написано!

— Так это ты взял мой дневник?!

И хорошо, что сдержался, не добавил «бизон».

— Но это ж мой дневник. Я подбросил его тебе под парту. Думаю, мне не привыкать, меня и так все учителя ругают… А я-то знаю, что будет, если вызовут в школу твою мать…

Румен был волевой мальчишка. В прошлом году он ошпарил себе руку. Но только стиснул зубы и даже не охнул, не то, чтобы расплакаться. Правда, раза два, когда оставался дома совсем один, потихоньку выл, как волчонок. Однако и слезы не проронил. А тут вдруг в носу у него защекотало и слезы сами собой навернулись на глаза:

— Ог, дружище! Брат!

У кого нет брата, для того друг — брат.

— Оги, прости меня. Я был тогда злой.

— Ну, конечно! И я бы на твоем месте…

— Тебя дома здорово ругали?

— Да нет. Даже денег дали на футбол в воскресенье. Ты только посмотри, что написал в дневнике Жюль Верн.

Славный мальчишка раскрыл дневник.

— Очень хороший! Славный мальчик! Моя мама даже слезу пустила. Видишь, какой добряк наш Пиперов. И правда, кто поет, тот плохое не напишет. Как тут у тебя положение? Ты знаешь, я теперь специальный связной газеты!

— Как там Венци?

— Играет на скрипке. Сейчас передадим ему через блокаду хлеба. А ты хочешь есть?

— Нет. Исчезай, кто-то сюда идет. И прости меня.

— Не напоминай сам о старом, и я забуду. Гу-ур-р! Я еще приду. Я же специальный!

С наступлением вечера жители Балканской улицы возвращались по домам. Шагали после работы усталые, в руках несли хлеб, авоськи с овощами. Как только сворачивали с главной улицы и позади затихал шум и грохот автомашин и троллейбусов, они ступали на свою родную землю. Встречались и негромко приветствовали друг друга. Беседовали. Более сдержанно вели себя жильцы двух новых кооперативных домов. Они молча проходили к себе. Пешо закрывал свой драндулет старым дырявым брезентом, протягивал трос через дырки и в два кольца и потом, наконец, щелкал ключом, вешая небольшой замочек. Старик-торговец ссыпал семечки в две торбы, тоже перекидывал через тележку ржавую цепь, просовывал ее через колеса и также вешал замок, но только большущий.

— Дедушка, если кто не стащит наши замки, хорошо будет, — шутил Пешо.

— Да, да! — смеялся старик и останавливался.

— Ну, до завтра! — поспешил проститься парень. Он уже был научен горьким опытом. Однажды вот так же старик остановился, подошел, а потом схватил за руку и давай рассказывать какую-то длинную и скучную историю.

В комнатке у Венци негде было повернуться.

— И кто только из вас додумался до этого, — спросил Личко. — Черти! Посмотрим, сколько вы выдержите. Я бы на вашем месте протянул волынку по меньшей мере с неделю…

— Здорово придумали! — с восторгом воскликнула Райничка и взобралась на стул, чтобы прошептать Личко на ухо. — Братик, ты знаешь, какие вкусные вещи приготовила мама! Пальчики оближешь! Как в ресторане!

— Что, что? — прыгал вокруг них Блажко.

— Ну, добрый вечер! — войдя в комнату, сказал дядя Миле. И поставил на стол две бутылки вина. — Здравствуйте! — и он потряс руку Румена.

— Цецка-а! Все в сборе. Накрывай стол!

— А братик Венци? — выпалил Блажко.

Плохо быть маленьким, потому что иногда на твои вопросы не отвечают. А ты сам их скоро забываешь.

Тетя Цецка и Райничка носили еду на стол. Румен глаз не мог оторвать от ароматной чечевицы и острой приправы с солью, от румяного пирога. Он потянулся через стол и отломил себе кусок хлеба. Хотел было макнуть его в приправу, но Блажко тихонько толкнул его под столом, и мальчишка сразу понял: делает что-то не так, нарушает какой-то порядок.

— Садись, хозяйка! — сказал дядя Миле и первым взял в руки хлеб.

Ужин начался.

— Эх, кто-нибудь рассказал бы хоть сказку, что ли? — попросил Личко.

— А-а-а-а! Какой хитрый! — засмеялся Блажко и снова подтолкнул Румена под столом. — Меня не обманешь! Пока ее расскажешь, а вы все слопаете.

— Я-то хитрый, а вот ты зачем прячешь колбасу под тарелку? Никак колбасный магазин хочешь открыть, малявка?

— Это нехорошо. Ты что, не знаешь? — сказала тетя Цецка.

Мальчонка в свою защиту признался честно.

— А я это для братика Венци. — И он выпихнул колбасу из-под тарелки, чтобы все ее видели.

— Румен, ты что пьешь — вино или лимонад? Ну-ка, подай свой стакан.

— Миле! Опоишь ребенка!

— Один глоток — пусть горло промочит. Нечего за столом сидеть как надутая барыня. Личко, подай гитару! — он тронул струны, настроил гитару и взял несколько аккордов.

— Концерт по заявкам! — объявил дядя Миле.

— Из старых популярных песен, — дополнила Райничка, и ее лицо расплылось в улыбке.

— Для тебя — старые, для меня — молодые! — он откашлялся. — Эх, не дули бы ветры по шоссе, какой бы из меня Адамо получился. «Вдоль лесочка-а-а тропка вье-е-тся… — подтягивай, Цецка, — на тропинке той девчонка, одинешенька — одна-а-а…»

Видно, сильный холодный ветер дул по дорогам и шоссе — голос его скрипел простуженно, но верно, сердечно. Пели все. И были грустными или веселыми, в зависимости от слов песни. Самой печальной была песня о маленькой продавщице цветов.

— Папа, а это правда было так? — спросила Райничка. — На самом деле были такие маленькие продавщицы цветов?

— Были, дочка. Раз есть песня.

— А от чего умерла ее мама?

— Эх, дочка, от чего умирают люди? От тяжелого житья!

Дядя Миле одним духом выпил стакан вина и снова ударил по струнам.

«Рамона…»

Он пел и смотрел на тетю Цецку. Глаза маленькой женщины смеялись. Может, эта песня была связана с дорогим воспоминанием, о котором знали только они двое.

— Хватит! — сказал дядя Миле и передал гитару Личко. — Радиопередача продолжается современной музыкой. Ну, Личко, как там у Пешо с его корытом?

— Ничего. Дело идет к концу.

— И чего вы возитесь с этой рухлядью? Пешо ведь внес деньги на новую машину?

— Тренируемся. Будем участвовать в соревновании старых автомобилей.

— Вам придется убрать ее с пустыря, там ре шили разбить скверик.

— Скверик? — с тревогой переспросил Румен.

— И выдумают же! — пробормотал Личко.

— Так принято на районном собрании. Коста предложил. Травку посеют. Две-три скамейки…

— А дом? Там же собирались построить дом? — спросила тетя Цецка.

— Откуда мне знать, снова отложили со строительством дома. Говорят, будто места мало, что ли. Вот снесут дома Савчовых и Делкиных и построят многоэтажный, кирпичный…

Славный мальчишка закусил нижнюю губу. Скверик? Со скамейками и надписями: «По траве не ходить».

— Эх, как вспомню, что тут было в старое время, — размечтавшись, продолжал дядя Миле. — Помнишь, Цецка? Домишки, дворики… А весной, когда зацветут вишни…

— А грязь забыл?

— Верно, была грязь. Будто клей. Пойдешь в калошах — вернешься без них. На том месте, где сейчас баня, находилось чистое поле. Мы его называли «Полянкой». Сколько там сыграно в футбол! Я даже пальцы на ней сломал. Мяч гоняли босиком, не рвали подметки, как вы теперь.

Дядя Миле налил себе вина, отхлебнул.

— Грязь, говоришь, Цецка. А сейчас что? Камни! И наша улица стала каменной. И эти большие дома, которые отнимают у человека воздух и голубое небо…

— Скорей бы получить в таком каменном квартиру, вырваться из этой тесноты и сырости. Я о другом и не мечтаю, — прервала его тетя Цецка.

— Я тоже! Ради этого целые дни провожу под машинами, ремонтирую их.

— Дядя Миле, а правда, что вы играли в команде «Славия»? — спросил Румен.

— Гу-ур-р! Гу-ур-р!

— Играл. Недолго. На третьем матче сломал ногу. Что с ней там делали врачи — не знаю. Но только срослась она не совсем правильно.

— Это неинтересно, — вмешался Личко. — Ты, отец, расскажи лучше о «Балканском орле».

— А что, стоит! Цеца, подай шкатулку.

Тетя Цецка принесла шкатулку с выжженными на боках рисунками. В ней, казалось, хранилась вся прошлая жизнь дяди Миле. Здесь были старые фотографии, разные свидетельства, квитанции об уплате налогов, блестящая цепочка, туристский значок…

— Не смейте трогать! — строго сказал дядя Миле, отталкивая тянувшиеся к шкатулке руки детворы. — Ах, чтоб тебе! И куда запропастилась эта расписка? Эй, вы, шпингалеты, кто-нибудь рылся в шкатулке? Я же вам говорил — руки тому переломаю! Ага, вот она!

потому что во-он там, у самой школы, уже были одни, которые назвались «Орлами», — начал дядя Миле. — Нашим районом был квартал улицы Балканской. Вот это мой членский билет. Не трожь его, Блажко! А это — расписка о членском взносе. Расписка помер один. Я был кассиром, и первую расписку выдал самому себе.

Членский билет был простой картонкой, сложенной вдвое. На лицевой стороне печатными буквами, уже выцветшими чернилами, было написано: «Спортивный клуб «Балканский орел». Ниже, в середине обложки, нарисован орел. И теперь еще было заметно, что орел скопированный. Губы Райнички дрогнули в улыбке.

— Первые членские билеты мы сделали сами. Потом, когда клуб стал побогаче, отпечатали новые, в настоящей типографии. Тот, второй билет, потерялся в эвакуацию. Где и как — неизвестно.

— Этот дороже! Он настоящий! — сказала Райничка. — Папа, раскрой его, посмотрим, что там внутри.

Дядя Миле посмотрел на нее подозрительно.

— Была у нас и своя канцелярия. И знаешь где, Румен? В сарае, что у вас во дворе. Вы теперь там держите всякий хлам. А в то время в нем жили люди. Был у нас тогда такой паренек, звали его Данчо. Самый старший из нас. Он погиб на фронте в сорок пятом. Золотой парень! Данчо на многие вещи открыл нам глаза. Да-а! — задумчиво произнес дядя Миле. — Всегда так в жизни случается — хорошие люди погибают… Среди вас, нынешних, такого, как он, не найдется. И вовсе не потому, что вы плохие ребята. Не знаю, что в нем было такого, но мы все его как бы старшим братом считали — и все, что он скажет, выполняли беспрекословно. Он и написал нам устав клуба. Вот если бы устав сохранился, мы бы сейчас с вами почитали его. Интересный! Скажешь ругательное слово, целый день с тобой никто не говорит. А вы? Какими словами вы на пустыре обзываете друг друга! Кажется, вся улица от них воняет. И даже эта мелкота — от горшка три вершка — а какие слова употребляет! Я сам слышал…

— Да-а, — оправдывался Блажко. — Они ж меня первые обзывают, и я их…

— А ты им ответь: кто грязное слово скажет, сам себя мажет, — посоветовала Райничка.

— Браво! Будто это не одно и то же. Как говорится: что в лоб, что по лбу. Вот видите, какие вы все. Я одного никак не пойму: вы что, какое-то богатство делите или удовольствие получаете, когда так обзываетесь? Странный народ!

Он раскрыл членский билет. Райничка фыркнула.

С левой стороны билета вдруг глянул бритый наголо паренек с выпученными глазами. Под снимком была смешная подпись, имя, год рождения и должность — кассир. С правой — графы членских взносов и в каждой — две подписи и печать, похожая на круг с подобием орла в середине.

— Тогда мы играли тряпичными мячами. А хотелось иметь настоящий, кожаный. Но у нас его не было. Одному купить такой мяч — не по карману. Так и родился клуб, как союз наших стотинок. Это уже потом мы придумали разные способы для укрепления финансового положения — продавали шоколадки с премиями, устраивали лотереи, давали платные концерты. Ни стотинки не свалилось нам с неба. А стали богачами, миллионерами: купили два футбольных мяча и один волейбольный для девчонок. Они играли в лапту.

— Отец, расскажи-ка о халве, — отозвался Личко.

— Ладно, потом… Собственный инвентарь — совсем другой табак. Раньше только у одного мальчишки был футбольный мяч. Играют две команды. Счет два-два. И вдруг его зовут родители. Мальчишка берет свой мяч и уходит. «Послушай, просим мы его, оставь мяч, дай нам доиграть, не съедим!» Что ты! Ни в какую! Другое дело, когда появились свои мячи. Мальчишки из соседних кварталов увидели, что мы придумали, и тоже создали свои клубы. Тот, что рядом с нами — назвался «Соколом», за «Полянкой» — «Львом», а здесь, по другой стороне улицы — «Ястребом». Устраивали соревнования на первенство всех клубов. С судьей, как большие. И не только в футбол, но и по прыжкам в высоту, в длину. Проводили межквартальную эстафету. Девчонки — в волейбол. Ты чего смеешься, малявка?

— Да как же, тут, в середине печати, вовсе и не орел, а настоящая курица…

Все захохотали. Давно уже еле сдерживались. Засмеялся и дядя Миле.

— Может, и так! Но и эту печать мы сами сделали из куска резины.

— Зачем же сами? Ты же говорил, стали прямо-таки миллионерами? Почему не заказать настоящую печать?

— Ишь, какая умная! Но и мы были не дураки, сообразили сами. Как сейчас помню — в кассе деньги имелись. Отправились в мастерскую, где изготовляли печати. Нам сказали: столько-то будет стоить с орлом, столько-то — без орла. Хорошо, дядя. Выходим на улицу, отошли подальше, чтобы никто не слышал, как совещаемся. Битых два часа толковали. Наконец, решили: пусть этот дядя делает печати другим за такие деньги, а мы свои не в мусоре нашли. Вот потому наш орел и похож на курицу. Но ты над этим не имеешь права смеяться, уважаемая курица!

— Подумаешь, заплатили бы за печать один-два лева, великое дело!

— А ты знаешь, сколько стоит один лев? Вот этот, например — блестящий, новенький. Ну, кто скажет сколько он стоит? Отдам тому в награду! Только не спешите! Хорошенько подумайте!

Металл блеснул перед глазами детворы. Ребята задумались, а дядя Миле и Личко, воспользовались паузой и принялись спокойно за вино. Блажко раскраснелся, что-то пропищал и бросился к матери.

— Я первый, я скажу первый!

Он обнял мать за шею и стал ей что-то шептать на ухо.

— Правда же, мама, правда?

— Да, мой птенчик.

— Ну, выкладывай!

— Один лев стоит сто стотинок.

— А-а-а, торопыга. Конечно, в одном леве сто стотинок. Ну, а ты, барышня, которая любит посмеяться над другими? Что ты выдумала?

— Зачем выдумывать… Мы в школе это проходили. Учительница говорила, что деньгами оплачивается труд человека. Заработаешь один лев, тебе и дадут один.

— Ты умница. Но и твой ответ не совсем точный. А что ты, Румен, скажешь?

Славный мальчишка пожал плечами… Один лев может иметь разную стоимость, так выходит…

— Так, так…

— А зависит от зарплаты.

— А может он ничего не стоить? Ничегошеньки?

— Не-е-ет! — закричали все трое.

— Вот и ошиблись! В том-то и дело, что может! Ну-ка, Райничка, скажи, сколько для тебя стоил тот лев, на который мать купила на базаре шиповник, и ты отнесла его в школу. Будто сама собрала эти дикие плоды? А всего месяц назад разве мы не покупали макулатуру для Венци? Вы меня извините, но если вы соберетесь организовать такой клуб, какой был у нас, и потом станете и печать заказывать, и спортивную форму покупать, — вое вам будет легко и просто: па-а-па-а, дай лев, мне надо на членские взносы, ма-а-ма, купи мне трусы! Можно и так, конечно, можно! Но в таком случае лучше назовите свой клуб «Папа и Мама»!

— Мы же еще маленькие, — возразила Райничка. — Откуда нам взять денег? Нас на работу не берут.

— А пенсионеры обдирают шиповник еще зеленым, — добавил Румен. — Мы можем выручить всего несколько стотинок от игры в шарики.

— А у нас, девочек, и этого нету!

Дядя Миле смотрел на них и слушал. Он и сам не знал, что им на это ответить. Конечно, было бы очень хорошо, если бы все мальчишки и девчонки могли как-то трудиться, узнали бы цену каждого лева, научились бы его беречь и расходовать…

— Отец, ты расскажи им о халве, — выручил его Личко.

— Да, так вот о халве. Там, где сейчас гастроном, раньше находились парикмахерская, обувная мастерская и кондитерская. Как-то мои товарищи по клубу приметили, что я покупаю себе халву. Раз, другой. Была такая халва, фруктовая — пальчики оближешь. Стали они за мной следить. И на третий раз только я купил халву, они подходят и говорят: «Стой! Мы сейчас проведем ревизию кассы». Хорошо, отвечаю. А сам обиделся. Идем к моему дому. Я молчу. И они молчат. Та-ак, думаю себе, значит, решили, что я покупаю халву на общественные деньги. Беру из кассы! Пусть проверят! Сразу же откажусь от должности кассира. Приходим. Я выворачиваю карманы, чтобы все убедились — в них пусто. Беру шкатулку, вот эту самую. Отдаю. «Пойдем, — говорят, — считать будем при тебе». «Нет, — отвечаю, — я вам и так верю. То есть, вы мне не доверяете, а я — доверяю». Считали они, считали по распискам, пересчитывали, опять считали — все точно. «Извини», — говорят. «Ничего», — отвечаю. — Забирайте шкатулку и ищите себе другого кассира». «Да ты что, Миле! Подожди!» «Зал ожидания, — говорю, — на вокзале». «Но пойми, Миле, смотрим — у тебя каждый день халва, каждый день халва…» Эх, каждый день! Это им только так казалось. На самом деле я покупал тонюсенький, почти прозрачный кусочек халвы и брал большой ломоть хлеба. Сначала ел хлеб, а на халву только глядел. И лишь после отправлял в рот и лакомство, чтобы хоть вкус его почувствовать.

— И что было потом? — спросил Румен.

— Потом попросили у меня прощения, и я остался кассиром.

— Нет, я о клубе.

— Что с клубом? Наступили тяжелые времена: война, голод, продуктовые карточки, бомбардировки. Разлетелись все мальчишки — кто куда. В кассе оставалось несколько левов. Однажды была большая бомбардировка. После нее и появился этот пустырь, на котором вы играете. У нас в доме стали собирать пожитки, чтобы бежать из города. И тут приходит Данчо. «Давай, — говорит, — на оставшиеся деньги купим марок подпольного Комитета помощи революционерам. Я дам тебе расписку». «Зачем, — говорю, — расписка? Бери!» Ну, а теперь — будем здоровы! Выпьем за «Балканский орел», за нашего Данчо! Чокнулись стаканами.

— Личко, сыграй ваши, сегодняшние!

Райничка вскочила:

— Ча-ча-ча! Румен, вставай! Потанцуем!

А в это время специальный связной газеты — Оги жаловался редактору:

— Что делать? Так нечестно. Воркую, воркую одному, сигналю другому — молчат, носа не показывают. Дядюшка Коста уже ругается, грозит пальцем и кричит: «Кыш отсюда!»

В это же время Венци с раздувшимся животом сидел на трехногом стульчике у телевизора. Он уже посмотрел передачу — «За рубежом» и «По стране». Узнал, каким способом можно увеличить яйценоскость кур. В комнате стоял полумрак. Горела только настольная лампа. Бабка Катина сидела на стуле и делала вид, будто смотрит передачи. Венци краешком глаза видел, как она клюнет носом, испуганно вздрогнет, встрепенется, и потом опять все повторяется, пока не заснула окончательно.

Дядя Тодор прилег на диван и тихонько захрапел еще с яйценосными курами. Он не проснулся даже, когда тетя Роза встала и сказала: «Позовите меня, когда начнется фильм. Обязательно!» И ушла на кухню мыть посуду после обильного ужина. Венци кивнул. Только он единственный был еще способен откликнуться на ее наказ. Тетя Роза сказала, что фильм будет очень интересный. «Хотя бы про шпионов, а не про любовь, — думал мальчишка. — А если любовный, то пусть уж из тех, который «детям до шестнадцати лет» смотреть запрещается».

Начался фильм. Тетя Роза вернулась в гостиную. Бабушка Катина и дядя Тодор тотчас проснулись, устроились поудобнее, подложили под бока подушки и вытянули ноги. Теперь никто из них не спал, не шевелился. Комната стала похожей на витрину большого магазина с погашенным светом, где выставлены призрачные восковые фигуры: с серыми лицами и серыми глазами, с серыми руками и неподвижной серой тенью. Слышалось одно лишь дыхание. Венци сидел на стульчике и чувствовал, как цепенеет. Точь в точь как тот герой из сказки о каменных людях: «Камень до колен!», «Камень до пояса!», «Камень по грудь!» Еще немножко, и он целиком превратится в камень. Да и фильм был скучный.

— Гу-ур-р! Гу-ур-р!

Тетя Роза еще когда прочла письмо, решила: придумать что-нибудь такое, что Румен запомнил бы на всю жизнь и впредь никогда не вздумал бы с кем бы то ни было меняться. Договорятся с Цецкой и будут заставлять мальчишек делать то, например, что им особенно противно. Да, вот так! Цецка пошлет Румена в магазин за мясом. Или заставит его два часа играть на скрипке. Или… Размечтавшись, тетя Роза строила самые невероятные планы. И чем страшнее картины придумывала, тем обидней и горше ей становилось. Как мог ее сын написать такое письмо! И это Румен, ради которого она готова на все! Румен, с которым они носятся как с писаной торбой! Румен… Нет! Нет! Нет! Лучше проявить к нему полное безразличие, никакого внимания! Она пойдет к Цецке, отнесет все вещи Румена: книги, одежду, скрипку — пусть останется там навсегда, пусть и носа не смеет показать в родной дом! Да и отец хорош — растянулся перед телевизором и захрапел, а теперь вот спокойненько смотрит фильм! Будто и нет у него сына, будто его сын и не написал никакого письма! Вместо того, чтобы прийти в ужас, задуматься тяжко… Да-а! Да! Да! Если бы не она в этом доме… Она должна думать обо всех, заботиться, беспокоиться, она — с таким высоким давлением! Нет! Нет! Она завтра же соберет пожитки и с бабушкой Катиной уедет к тете Невенке! Пусть остаются одни — меняются, не меняются, как хотят. Тогда они поймут, какая она есть жизнь! Многое поймут! Они, наверное, думают, что все само собой стирается, гладится, и что посуда сама моется, что грязное само превращается в чистое. Вот брошу их — узнают, с голоду помрут, потонут в грязи. И тогда придут ее просить, на коленях будут ползать…

Несмотря на такое обилие планов, тетя Роза была уверена, что Румен обязательно вернется посмотреть кино…

— Гу-ур-р! Гу-ур-р!

А когда человек очень кого-то ждет, с ним бывает и такое: смотрит, но ничего не видит, слушает, но ничего не слышит. Фильм превращается для него в бессмысленную смену кадров. А тут еще кто-то, крадучись как вор, ходит по двору. Вот царапнул по стене, будто кот. Вот и тень его мелькнула по забору. И ветки груши закачались. Никак, на дерево взбирается?

— Гу-ур-р! Гу-ур-р!

Тетя Роза не выдержала, встала и направилась в кухню вроде бы попить воды. Плотно прикрыла за собой дверь в гостиную. И тут же, в прихожей, на цыпочках подбежала к окну. Уткнулась носом в стекло — на улице никого не было. Побежала на кухню, осторожно открыла окно, выглянула — никого! Но она была уверена, что там кто-то шастает. А может, и нет? Может ей все это померещилось?.. О, боже мой, так и с ума можно сойти. Вот опять кто-то пробежал вокруг дома. Она снова выбежала на цыпочках в прихожую. И опять на кухню. Никого! Но стоило ей выглянуть из окна, и она бы, конечно, обнаружила рукастого «голубя», прилипшего к стенке, как марка к конверту.

Тетя Роза набросила на плечи пальто и тихонько вышла. Высунула за дверь голову, осмотрела улицу. Кругом — ни души. Крадучись, пошла к дому родителей Венци. Они жили всего через несколько домов. Еще издалека тетя Роза услышала гитару, узнала тенор Личко и приятный голосок Райнички. Спряталась в тени. Все окна ярко светились, а одно, в комнате, откуда доносилась музыка, было даже приоткрыто. Румен и Райничка танцевали. Она видела их почти до пояса. А вон и Блажко. Ча-ча-ча танцуют!

— Моя деточка! — прошептала тетя Роза, и ее глаза наполнились слезами.

Оставили ее, бросили все, все! Обида до боли сжала ей сердце. Слезы медленно поползли по щекам, и не было никаких сил поднять руку и смахнуть их.

— Алло, алло!

Кто-то заметил ее. Впрочем, не кто-то, а господин Коста со своего игрушечного балкончика.

— Алло, что там происходит? Женятся, что ли? Что за шум? Алло!

Тетя Роза быстро повернулась и молча заспешила домой.

— Алло! Сударыня! Гражданка! Спать людям не дают! И когда только будет конец этому содому!

Конец наступил, когда дядя Миле выпил последний стакан вина.

— А теперь — спать! Считаю до трех: раз, два, три!

— А где же Венци? — спросил Блажко.

— Ушел в гости, — ответила тетя Цецка. — Ложись спать с Руменом.

— Не хочу с Руменом! — сквозь слезы выкрикнул мальчонка и топнул ногой. — Хочу с Венци!

— Ну, зареви еще!.. — прикрикнул на него Личко.

Блажко молча зашмыгал носом. Улеглись.

Личко обычно спал на лавке в кухне. Но теперь туда перешла Райничка. Ее же кровать оказалась слишком короткой для длинного брата. Личко подставил стул, чтобы ее удлинить.

Блажко шмыгал уже совсем тихо. Он вертелся в кровати, толкал локтями смущенного Румена. Одна нога славного мальчишки почти висела в воздухе, и ребро кровати больно впилось в нее. Наконец, малыш угомонился. «Заснул», — подумал Румен и осторожно отодвинулся от края кровати. И тут вдруг мягкая теплая рука поползла по его груди и обняла.

— Бате Румен, ты не спишь?

— Нет. А что?

— Ты хотел бы иметь собаку?

— А ты?

— Хочу. Немецкую овчарку. Из самых больших. Мы как-то с Венци видели такую.

— Эй вы, черти, хватит болтать!

— А, Румен!

— Тише! Личко ругается.

— Он сейчас захрапит. Знаешь как он храпит: фф-и-уу… хр-р-р, фф-и-уу… хр-р-р!

Блажко уткнулся лицом в одеяло и весь затрясся от хохота.

— Вот я сейчас встану, тогда узнаешь, как я храплю!

Тррах! — грохнулся стул. Личко поднялся, снова поставил его на место. А мальчонка хохотал в одеяло и дрыгал ногами.

Спустя немного Личко на самом деле захрапел, как и предсказывал Блажко.

— Румен?

— Тише!

— Ты не бойся! Мама говорит, когда Личко заснет, хоть из пушек пали — не проснется. Я хочу, чтобы она все делала, что ей ни прикажешь.

— Кто?

— Собака. Она понимает человеческий язык?

— Наверное. Немножко.

— А как ее назовем?

— Каким нибудь собачьим именем. Балкан, например… А? Рекс. Горан. Лев… А? Пограничник… Джек… Спартак… Как, а?

Больше ничего собачьего он не мог вспомнить.

— Тебе что, ни одно не понравилось?

Блажко молчал. Он заснул еще при Льве. И уже видел сон. Громадную собаку. И умную. Она даже портфель ему таскает.

Румен лежал на спине и смотрел в белую тьму потолка. Он чувствовал страшную усталость, но заснуть не мог. Осторожно снял с себя руку Блажко. Малыш свернулся калачиком под боком и тесно прижался к нему.

Удивительное дело: иногда один бессонный час стоит многих дней и случаев, засевших в памяти как занозы. Дней и случаев, которые внезапно, словно молнии, пронзают мозг, освещая прошлое. В такой час вспоминаются слова, которые, кажется, и теперь еще звучат; лица и предметы, которых можешь коснуться, стоит лишь протянуть руку в темноту. Дни и случаи… И большинство из них заполнены глупостями! Самыми невероятными глупостями, которые ты натворил. Странно, почему человек чаще всего вспоминает именно их? Почему он не может увидеть глупости раньше, чем совершит их?

Была когда-то на улице Балканской покосившаяся хибара, покрытая зеленой плесенью, с потрескавшейся, вздутой штукатуркой. Лачуга с полуподвалом. Там, внизу, жила одинокая женщина — безумная и развратная, как говорили о ней взрослые. Однажды они с Венци увидели небольшую дырку на грязном белом полотне, служившем занавеской. Присядешь на корточки, прильнешь к стеклу и через дыру видишь половину комнаты. Они смотрели по очереди — один смотрит, другой в это время стоит на страже и предупреждает, если появится какой-нибудь прохожий. Подглядывали они так один вечер. Все сошло благополучно. На другой — опять пошли туда же. И только успели заглянуть по второму разу, как вдруг раздался страшный крик: «Ах, вы негодяи-и!» Ну и дали же они тогда стрекача! Мчались, петляя по улицам. Мчались, пока из сил не выбились. С десяток кварталов обежали. Домой возвращались совсем с другой стороны. Кто обругал? Только крикнул или и гнался за ними? Не притаился ли где-нибудь в темноте и теперь их подкарауливает? Как это может голос, один-единственный крик, так долго носиться в воздухе? «Негодяи-и-и!»

Он видел тогда сидящую на кровати женщину. Она сама с собой смеялась и покачивала головой. Ковыряла пальцем в носу. Заглядывала под кровать и что-то искала там. Накручивала волосы на какие-то железки.

С тех пор прошло много времени. Хибару снесли. На ее месте построили кирпичный дом. Женщина переехала жить куда-то в другое место. Где она теперь? Ее не видно и не слышно. Да и жила ли она здесь? Была ли на самом деле такая хибара с потрескавшейся и вздутой штукатуркой? Они с Венци никогда-никогда уже и не вспоминали о тех двух вечерах. А может, и не было вообще никакого крика?

А морковь? Зачем он согласился опубликовать об этом в газете? «Для смеху»! — сказал тогда Гога. Теперь он, если услышит: «Кончай, морковка ты этакая!» — так и думает, что нарочно намекают.

«Ах, как здорово!» Кто знает, может, она над ним смеется!.. Нет, все же какая она умная и замечательная девчонка!

Однажды они вместе собрались сходить в кино. Но ее не пустили. Можно сказать, все ребята с их улицы пошли тогда смотреть фильм. А Румен притворился будто у него живот болит. И остался. Два часа болтался на улице. Очень хотелось, чтобы она его увидела.

— Ах, Румен, ты разве не пошел в кино?

— Нет. Раз ты не пошла…

Так хотел ей ответить. Но они тогда не увиделись. Потом ему стало стыдно. Ради кого он не пошел в кино? Неужели хотел тем самым загладить позорный случай с шарфом?

Марин отнял у нее шарфик. Она пищала, требовала свою вещь. Румен тогда стоял от них шагах в десяти. Притворился, будто не слышит. Нужно было подойти и дать ему по шее! Этот Марин из породы бизонов. И шутки у него такие — плоские, бизоньи. Отнять шарфик, схватить и бросить вверх шапку и — ха-ха-ха! Думает, смешно… Но он же тогда стоял к ним спиной. Если бы он видел… нет, если бы он догадался… нет, нет! Славный мальчишка много вечеров пытался придумать, нарисовать себе тот случай, по-иному, но ему не удавалось найти себе оправдание.

Да, бессонный час — это только твоя автобиография. На память приходят разные, никому неизвестные случаи. Ты единственный их свидетель, единственный, кто знает о них — только ты! Но этого предостаточно. Самого себя обмануть невозможно. Не сможешь ты забыть эти случаи, как старую шапку на вешалке.

Нужно было стукнуть его хорошенько! Что из того, что Марин очень сильный. Пускай даже избил бы его крепко. Все равно. Девчонкам нравятся рыцари, а не бизоны.

Когда истощатся воспоминания о днях и случаях минувших, то, если ты еще не заснул, можешь помчаться вперед и обогнать события… Придумай, нарисуй себе новую жизнь, будущую, совсем, совсем новую. Сделаешь в чем ошибку, чем-нибудь не понравится тебе эта новая жизнь, можешь вернуться назад и выдумать другую. И еще одну. И еще. Сколько душе угодно. Но придет утро и твоя тайная автобиография, невыдуманная жизнь, снова встанет на пост — каждый помысел, каждое слово, любое дело уже прожитое останется с тобой навсегда. И тут ты никак не сможешь вернуться назад, начать заново, вычеркнуть из своей жизни допущенные ошибки! Потому что человек в тринадцать лет — это уже очень большой человек. Он не ребенок и понимает почти половину всего, что есть на свете. Он не сможет заснуть, как Блажко, с именем собаки, будь она и разнемецкой овчаркой.

Интересно, что сейчас делает Венци? А можно ли вообще меняться людьми? А он сам какой сейчас — разменянный?

Который час? Дома он частенько выжидал, пока все уснут. Потом вставал, зажигал ночную лампу и читал книгу или чертил. Чертил просто так, думал: а вдруг получится такое, какое никто еще не придумывал. Что, если сейчас встать и уйти? Все равно сон не приходит. Привык к пижаме. Она яркая и мягкая.

Тетя Цецка достала из гардероба новые простыни, и они издавали приятный запах нафталина. Славный мальчишка вспомнил, как однажды мама и бабушка чистили дымоход нафталином —в трубе загорелось, загудело, и из нее вырвались снопы искр. А потом пожарники оштрафовали. Постой! А нельзя ли запустить ракету на нафталине? Полетит! Надо попробовать.

Прикрыл глаза. Старт! Забылся. Сон подошел вплотную, коснулся его ресниц. Веки отяжелели. Он вздрогнул. Потянулся рукой, чтобы зажечь ночную лампу и тут понял — не дома.

Встал и оделся. Взял в руку ботинки, сделал шаг и наткнулся на что-то, а это «что-то» свалилось и загрохотало. Он похолодел от ужаса и застыл как изваяние.

Одна нога Личко соскользнула со стула и свалилась на пол. Не просыпаясь, тот встал, подтянул стул, примостил на нем ногу и снова лег.

Очертания комнаты сливались. Румен потерялся в четырех стенах. Куда идти? Он вытянул руки вперед и стал ими шарить вокруг, чтобы сориентироваться. Наткнулся на холодное стекло кувшина, отдернул руку и чуть было не свалил кружку с водой. Сделал еще шаг. Половица скрипнула. Замер. Стало слышно, как бешено колотится собственное сердце. Наконец, достиг стены и пошел вдоль нее, не отрывая ладони. Кончится же она когда-нибудь, и он доберется до двери! Вдруг он почувствовал: задел что-то коленом. И предмет, падая, заскользил по стене. Славный мальчишка похолодел. Мгновенно рванулся рукой в темноту и успел схватить этот предмет. На минуту застыл в таком неудобном положении — полусогнутый, на корточках. И благодарил судьбу за свой чуткий радар: рука крепко сжимала гриф гитары. А ну, если б она грохнулась! Разбудил бы весь дом и самого господина Косту! Осторожно прислонил гитару к стене. Сделал еще шага два и нащупал холодную дверную ручку. Нажал на нее. И, конечно же, она завизжала как поросенок, а дверь скрипнула.

В коридоре было светлей. От уличного фонаря сюда пробивался сноп света. Из скважины входной двери враждебно торчал ключ. Ухватился за него обеими руками. Медленно повернул. Ключ оказался великим добряком: не звякнул, не щелкнул.

В лицо дохнул студеный ночной воздух. Присел, потер замерзшие пальцы босых ног. Обулся. По лестнице спускался, крадучись, на цыпочках: ботинки страшно скрипели.

Улица была пустынной. Взглянул на ручные часы — двадцать минут двенадцатого. Только бы и Венци не заснул, как он! Кое-где еще светились окошечки чердачных каморок студентов. Значит, решили отнять у них пустырь! Нет уж, дудки!

Если мама еще не спит, ждет его, то наверняка стоит у окна, выходящего во двор, чтобы видеть калитку. Румен вошел в соседний двор, перелез через забор. Змеей прополз через двор и оказался под окном своей комнаты. Хотел тихонько свистнуть, но никак не смог вспомнить свой проклятый сигнал. Начал уже дрожать от холода. Царапнул по стеклу тонким прутом. Ох, мамочка! А вдруг и Венци спит так же крепко, как его старший брат Личко… Нет, не спит! Вон силуэт его руки. Венци открыл окно. Он был одет. Подал ему, словно воришке, стульчик.

— Я ждал тебя. Знал, что придешь.

Они переглянулись и вдруг рассмеялись, зажав рот ладонями.

— До завтра, на пустыре!

Румен шмыгнул под одеяло. Согрелся. Постой, как же это он забыл записать на листке бумажки про твердое топливо для ракеты! Славный мальчишка встал и изумился. Он мог ходить по воздуху! Великое средство для преодоления земного притяжения открыто! Никогда еще Румен так быстро не засыпал.

А вот Венци не повезло. Он не смог незаметно пробраться в постель. Блажко учуял. Зашевелился, ощупал его и даже понюхал.

— Венци!

— Тш-ш! Спи!

— Подожди немножко!

Блажко побежал через темную комнату и скоро вернулся. В пальчиках он сжимал два кусочка колбасы. Один сунул себе в рот Венци, другой — Блажко.

— Венци!

— Что?

— А как мы назовем собаку? Львом? Тебе нравится «Лев»?

Оба так и не произнесли больше ни слова. Заснули.

жизнь шла, как говорится, своим чередом. И не остановилась. Хотя мальчишки и девчонки Балканской улицы были очень взбудоражены последними событиями, а Оги решил ни с кем не размениваться вроде Румена и Венци.

На другой день около девяти часов утра почти все собрались на пустыре: кто с авоськой в руках — за хлебом, кто за овощами или в бакалейный магазин. А некоторые просто так, потому что увидели из окна других.

Пришли Пешо и Личко.

— Нет худа без добра, — сказал философски Пешо. — Перекатим машину во двор, раз требуют… А то стоит тут, на пустыре, переживай за нее. Вдруг кто угонит, потом ищи ветра в поле.

— Конечно, — согласился Личко. — Мир большой, люди бывают разные. Есть и такие — не понимают в машинах.

— Ну-ка, хлопцы, помогите!

Румен-младший забрался в машину покататься.

— Раз, два-а-а, хоп, взяли!

— Я так и представлял себе это корыто. Только так она и будет ездить, — подтрунивал Гога. — Эй, Райчо! Не надрывайся! Лучше толкай эту колымагу сзади да собирай вываливающиеся из нее части. — И он убежал за фотоаппаратом. Как жаль, нет у него кинокамеры!

Райчо, — и это чистая правда! — нашел-таки три каких-то детали!

Наконец, закатили автомобиль во двор к Пешо и вернулись на пустырь. Он теперь выглядел совсем пусто и сиротливо, будто квартира без мебели.

Румен рассказал ребятам об услышанной им истории и о будущем их улицы.

— Венци, ты молчал до сих пор! — с грустным укором сказал Гога. — Ну ничего, важно, что мы теперь все знаем. Балканский орел оживет как сказочная птица Феникс.

Никто не знал, что это за птица Феникс. Однако о каком орле идет речь — всем было ясно.

— С сегодняшнего дня газета становится органом нового клуба, — продолжал редактор.

— А где устав? Он же не сохранился? — сказал Христо.

Все посмотрели на Гогу.

— Ладно, напишу, но только не сердитесь. Можете уже сейчас попрощаться с ароматными словечками. Почистите зубки и ротики сполосните — крышка!

— Ребята, а может, установим какой-нибудь срок, чтобы отвыкнуть? Как бы не пришлось исключить из клуба всех? А-а! — громко расхохотался Оги, уверенный в том, что он сказал что-то очень смешное. Но остальные мальчишки посмотрели на него с таким сожалением, что он тут же осекся. — Ну хорошо, хорошо! Я пошутил.

— По такому случаю можно и ракету запустить! «Орел-I».

Румен сказал это нарочито спокойно, обыденно.

— Горючее найдено. Осталось провести лишь одно-два испытания. Подобрать дозу ракетного топлива. И все!

Малыши и Оги забыли о Фениксе.

— А ты заложи двойную порцию, для верности! — загорелся Оги.

— Сегодня и запустишь, Румен?

— Румен, а она долетит до облаков?

На всякий случай они подошли к Румену поближе и уже не отходили от него.

— Придумал! Во-о! — снова заорал Оги. — Пусть будет у нас спортивная форма: синие трусы и белые майки. Сине-белые! Атака сине-белых! Пендель! Удар! Го-о-о-л! Недурно, а! Да что вы сегодня все такие серьезные?! Венци, вот, возьми! Двадцать стотинок.

— Это безобразие! — не выдержал Гога. — Скалишь зубы, орешь, а теперь уже и деньги тычешь в нос.

— На развод, братцы! Пусть хоть что-нибудь звякает в шкатулке.

Мирек убежал.

— А я что тебе, кассир? — пожал плечами Венци.

— По традиции. А традиция вещь великая, я недавно это вычитал. И возьми у отца шкатулку. Она будет нашим первым инвентарем. А ты, Оги, вместо того, чтоб горло драть, составь план спортивных мероприятий.

— Как, письменный? Специальный?

— Если хочешь — вокальный!

— Ладно.

Тут же решили: Минчо поговорит с ребятами, что «за садиком» и «у почты» и расскажет им о бывших клубах «Лев» и «Сокол».

— Райчо, ты будешь отвечать за малышей.

— И когда с теми будете говорить, о нас тоже, Гога?

— И тогда.

Времени для объяснений не было.

— И-их! А у нас своя волейбольная команда будет, а? И соревноваться на первенство улицы по бегу будем, а? Эстафета орлов!

Редактора выручило появление Мирека.

— Вот и от Мирека двадцать стотинок, — сказал Мирек.

Делать нечего, Венци вступил в должность кассира. Все вывернули карманы, наскребли почти целый лев.

Румен закусил губу и усиленно размышлял: что, если он отдаст десять стотинок в общий котел? Заметит бабушка, что масла меньше? «Деньги портят человека!» — такой девиз был у его матери, и потому у славного мальчишки очень редко водились свободные деньги. Правда, когда он просил, ему не отказывали, давали: на книгу (что за книга?), на кино (какое?), на футбольный матч (это точно — на матч? Не врешь?). Он сунул руку в карман и пощупал деньги. «Как тебе не стыдно! Я же тебе не ребенок, меня не обманешь! Что я не знаю, сколько будет четвертинка масла?» И он не посмел взять из бабушкиных ни стотинки.

— В кассу должны вноситься только наши стотинки, собственные, заработанные своими руками, — сказал Румен. — А то взрослые скажут, что мы дармоеды, организуем клуб на чужие денежки.

— Доход мы можем получать и от газеты, только надо повысить ее цену. Сейчас я работаю с плановым убытком.

— Нет, постойте! Я придумал!

Оги от радости подскочил чуть ли не на метр.

— Что? — спросил его один лишь Мирек. Он всегда верил в энтузиазм.

— Экстра! Мировая мысль! — но тут же сник. — Нет, не стоит, вы не захотите… А было б здорово! Если повезет, мы сможем и пустырь откупить… Ладно, скажу, но если кто станет надо мной смеяться, расквашу физиономию. Так, значит. У насесть уже целый лев. Купим на него лотерейный билет и, если выиграем…

— А если проиграем?

— Ну, знаете, риск — благородное дело…

— Господин Коста! — тихонечко сообщил Райчо.

Господин Коста шел домой. Он был в овощном магазине и теперь возвращался в хорошем настроении. В руках держал два пучка салата. Он остановился у своего дома, насмешливо посмотрел на мальчишек и скрылся за дверью. Спустя немного показался на балкончике. И окинул всех еще более насмешливым взглядом.

— Легко им было, старшим из клуба «Балканский орел». Раздолье — маленькая «Полянка», большое поле. Никаких тебе табличек «по траве не ходить!», никакой колючей проволоки. Не было и скамеек для пенсионеров. А у нас что? По метру свободного места на нос не найдется. Где же нам играть?

— Конечно! А еще хотят, чтобы мы росли крепкими, — недовольно бросил Оги, и все невольно посмотрели на его ладно сбитую фигуру.

— А теперь, если у нас отнимут и этот последний пустырь…

— Единственная надежда — взрослые, — промолвил Венци.

— Просить их? Так они тебя и послушают!

— Я еще не спятил. Под лежачий камень вода не течет. Я вовсе на другое надеюсь: взрослые много решают, да мало делают. Они горазды только на всякие украшения, когда наступает какой-нибудь праздник.

— Ну и неправда, — отозвался Минчо.

— А ты бы лучше помолчал! — выкрикнул Оги. — Это твой отец был председателем собрания.

Минчо замолчал, обидевшись за отца.

— Вот я их всех пропесочу в газете, тогда они меня запомнят!

— Чепуха! Ничего ты не сделаешь своей статьей. Ребята! — Оги впился испытывающим взглядом в каждого и на этот раз ему удалось всех загипнотизировать. — Дело, конечно, немножко того. Если кто не желает, может и не участвовать, — и он особенно выразительно посмотрел на незабываемый нос Минчо.

— Ты чего на меня вытаращился? — не выдержал тот.

— Я не вытаращился. Эй, вы, пацанята, кыш отсюда!

— Оги, не гони нас, пожалуйста!

— Райчо! Ты же за них ответственный. Где мяч? Идите, играйте в футбол! А то не позову вас, когда буду запускать ракету.

Мальчуганы неохотно отошли от Румена. Они попытались подслушать, о чем будут говорить старшие, но Оги погрозил им кулаком.

— Пока будем писать статьи, то да се, ты, Гога, не обижайся, взрослые разроют пустырь. Давайте сделаем, значит, так…

— Руменчо-о-о-о!

— Сегодня четверг. Да, придумал еще кое-что. Пошлем всем землекопам по письму и пригрозим: кто пустырь разроет, тот могилу себе роет, а?

— И-ик! — заикал Мирек.

— Глупости!

— Ладно, отставить! Сегодня четверг. Они станут рыть пустырь не раньше утра в воскресенье. А что если мы до субботнего вечера спрячем их оружие, а?

— Какое еще оружие? Что мелешь?

— Лопаты и кирки.

— Точно! Обезлопатим их!

— Скажем, будто в школе намечается день труда.

— Молодец, Оги! У тебя не голова, а Народное собрание.

— Но как быть с лопатой господина Косты?

— А у него нет лопаты. Зачем ему лопата при таком языке?

— А куда их спрячем?

— У нас, в старом сарае, — предложил Румен, а сердце у него екнуло (Румен, сейчас же иди сюда! Что это еще за лопаты? Признавайся!).

Мирек исчез.

Гога взглянул на ручные часы.

— Мальчишки, айда по домам! Не то увидят учителя, что мы не учим уроки, болтаемся весь день — будет худо. В уставе нашего клуба запишем специальный пункт — не иметь двоек. Иначе старики скажут: что за клуб, это же клуб двоечников.

Появился Мирек.

— Вот наша лопата!

— Во дает! Ты превышаешь скорость! («Руменчо, боже мой, откуда ты еще притащил эту лопату?»)

— Все запомнили свои должности и задачи?

— У Мирека нет должности, — ответил Мирек.

— Кто тебе виноват? Ты же сам исчез точно тогда, когда распределяли должности.

— Ладно, найдем и тебе дело! — сказал Гога. — Ты будешь завхозом клуба: мячи, инвентарь — все, что будем иметь, хранить будешь у себя.

— Мирек доволен и согласен, — обрадовался Мирек. — Сейчас есть что-нибудь общее?

— Да! — торжественно ответил Румен. — Я даю клубу футбольный мяч, вон тот, который малыши гоняют. Насовсем!

«Дзи-инь!»

«Зи-инь, зи-инь, дзи-нь!» — со звоном посыпались мелкие осколки стекла.

— Жалко. Мирек остается без инвентаря, — тяжко вздохнул Мирек.

От всей футбольной команды малышей на пустыре осталась одна лишь потешная шапочка с кисточкой. Она служила штангой у одних из ворот.

— Хулиганы! — заревел господин Коста, выскочив на балкончик. — Разбойники!

— Румен-чо-о-о-о!

— Что вы на меня глаза таращите? Вот отведу в милицию, будете знать!

— Товарищ Пейков, мы не били ваше стекло, — вежливо сообщил ему Гога.

— А кто же, по-твоему, разбил? Я, что ли? Бьете стекла, да еще лжете! Разве этому вас учат в школе?

Венци вышел на шаг вперед.

— Мы его не били, но можем заплатить вам.

— Как же, держи карман шире, заплатите! Платил поп прихожанам…

Оги призывно свистнул. Перепуганная лохматая голова выглянула из-за угла соседней улицы. От свистнул еще раз. Немного погодя оттуда показалась рука с белым платком. И затем несколько рук на улицу вытолкнули Руменчо-младшего. Он, оглядываясь, шел медленно-медленно.

— Руменчо, иди, иди сюда. Не бойся! — позвал его Румен-старший.

Мальчонка осмелел.

— Вот, возьми. Держи крепче! Отнеси эти деньги товарищу Пейкову.

— Господину Косте?

— Ему. Иди, иди! Может, он даст тебе за это конфетку.

Так первый их капитал отправился к первому инвентарю… Разбитое стекло стоило девяносто стотинок. Венци однажды уже попался на этом, поэтому знал его цену.

Руменчо вернулся.

— Он не дал мне конфеты.

— Ничего. Вот тебе шарик. А теперь пойди и позови сюда всех остальных мальчишек.

Мирек вышел на середину мостовой.

— Товарищ Пейков! Алло, товарищ Пейков!

Господин Коста выглянул.

— Мы вам сполна заплатили за стекло. Отдайте наш мячик, пожалуйста.

— Ты смотри, какой нахал! Вернуть вам мяч, чтобы вы мне били стекла. Улица вам не стадион. Кто хочет играть в футбол — во-он Витоша, туда и топайте!

— Но мы же вам заплатили…

— Замолчи, а то знаешь!.. Разбойничье семя!

Гога обнял Мирека за плечи и отвел к ребятам.

— Не связывайся с ним, Мирек. Пустое дело.

— А зачем он обижает Мирека? Что я ему плохого сделал?

— В любом стаде найдется паршивая овца. Не обращай внимания. Такие вот любят обижать тех, кто послабее…

Господин Коста скрылся за дверью. Гоша прибежал и взял свою потешную шапчонку с кисточкой. Оги строго оглядел малышей.

— Кто бил по мячу?

Все опустили головы и подбородками уперлись в грудь.

— Ну, признавайтесь! Раз, два, два с половинной…

— Я.

Крупные слезы медленно покатились по щекам Ивчо.

— Молодец, Ивчо! Отличный удар! Назначаю тебя капитаном детской команды.

— Гога, — сказал Христо. — Вы всегда меня забываете. И у меня нет должности.

— Временно будешь членом клуба, Ице. Будь спокоен. Наш клуб не только спортивный. Потерпи немного — увидишь. Эх, братцы, какой станет наша улица — сказка!

— Гога! — позвал его старик с семечками.

— Иду, дедушка.

Все разошлись: кто домой, кто — в магазины. Гога огляделся вокруг — никто не смотрел в его сторону. Он вернулся немного назад и нарисовал в записной книжке таинственный знак.

— Руменчо-о-о-о-о-о!

— Румен, кажется бабушка Катина зовет, торопись! — сказал приятелю Венци.

началась таинственным образом — все мальчишки и даже некоторые девчонки получили запечатанные конверты с сургучной печатью, на которой был изображен дракон. К каждому конверту была приклеена записка. В ней кривыми печатными буквами было написано:

А на самом конверте буквами еще крупнее:

Венци обнаружил конверт у себя в портфеле.

— Ну и ну! Кто подсунул этот конверт?

Закрыл глаза и стал припоминать весь день: где мог быть его портфель?

Утром — дома. Блажко — нет. Райничка — нет. Личко — не может быть. На минутку забегал Оги, рассказывал, что он придумал по спортивной работе клуба. Нет и он не мог подбросить письмо.

В обед шли в школу вместе: Гога, Румен, Оги и Христо. Говорили о клубе. Гога сказал:

— Я, ребята, придумал такое — ахнете! Подобного нет ни в одном уставе мира.

— Что-нибудь специальное? — спросил Оги.

— Точно, Оги! Можно с полным правом сказать — совсем необычное, специальное. Когда у меня самого все прояснится, додумаю все до конца — расскажу вам.

Уж не это ли письмо и есть то «специальное», небывалое, которое придумал Гога? Но он даже не дотрагивался до его портфеля. Может, кто-нибудь из его класса? Не должно быть — о знаке дракона на тротуаре знают только мальчишки их улицы, Балканской.

А что было потом? Ага! Узелок распутывается. После уроков он шел домой с Оги. Когда выходили из школы, он вспомнил, что забыл убрать в классе тряпку и мел (был дежурным). И вернулся. Да, да! Это Оги! Он ждал его. Положил и свой и его портфель на школьную ограду. Притворился рассеянным. Вот она где собака зарыта! Все ясно! Может, он придумал что-нибудь страшное… Венци еще держал в руках письмо. Руки у него так и зачесались. Посмотрел конверт на свет — внутри что-то было, но что — не видно. А если взглянуть хоть одним глазком? Интересно! Ну, конечно, это Оги! И мать у него работает на почте, в отделении посылок. Вот он там и взял сургуч. А потом? Что потом? По дороге их догнал Гога, после — Румен. На углу у книжного магазина их ждали Мирек и Минчо.

Венци улыбнулся. Эх, и припрет же он к стенке этого Оги! Заставит его признаться.

Он оторвал от конверта записку и изорвал ее в мелкие клочки.

Когда Оги подошел к дому, на наружной двери увидел: мелом кто-то нарисовал стрелку, указывающую вниз. Над стрелкой стояла цифра 3, под ней — 2. Была у них такая игра. Года два-три назад они все ею увлекались. Тройка обозначала, что в трех шагах от этой стрелки есть две другие. Одна из них ложная, другая приведет к скрытому предмету. Оги постоял перед дверью, подумал.

— Ах, чтоб тебе! Это неспроста! Тут что-то есть!

Огляделся вокруг. Заметил малышей.

— Ивчо! Гоша! Вы сегодня играли в разведчиков?

— Нет, Оги.

— Значит — тайна!

Оги повесил портфель на сучок груши, росшей у дома, и отправился искать две другие стрелки. Разведчик всегда поступает хитро: нацарапает вторую стрелку в самом невероятном месте — на обратной стороне плоского камня, внутри спичечного коробка, брошенного будто случайно в радиусе трех шагов. Но у Оги был нюх и глаз охотничьей собаки. Он быстро нашел первую стрелку на заборе и махнул на нее рукой: на таком видном месте может быть только ложный след. И не ошибся. Настоящая стрелка оказалась на обратной стороне черепицы, полузасыпанной всяким хламом. Она указывала на дом и имела цифру 4. Мальчишка сделал четыре шага в указанном направлении и нашел другую стрелку на водосточной трубе. Еще три шага — и новая стрелка. Здесь цифра 3 была заключена в кружок. Это означало, что стрелка последняя и что в трех шагах спрятан таинственный предмет. Оги завертелся на месте и даже принюхался: пахло жареной картошкой и котлетами с соусом. Ну и что дальше? Кругом — пусто. И тут он вдруг увидел доску, прислоненную к стене. Под доской лежало письмо!

Оги прочел записку, и сердце его бешено заколотилось.

— Гога! Больше некому. Только он может вот такое придумать — специальное!

Но когда он успел придти сюда и расставить все эти стрелки? Ага! Их было двое — целая банда. Значит, так. А кто же второй? Венци! Ну, конечно же, он! У его класса сегодня был свободный час, и он, хитрец, успел наставить стрелок и подбросить это письмо. Но зачем и что это за «операция»? Может задумали совершить налет на сады? У кого-нибудь арендовать сливы? Ну, хорошо! Он прикинется дурачком. Да, да. Меня не проведете! Все ясно! Так. А теперь? Что еще разгадать? Ага — откуда идет такой вкусный, ароматный запах? Может, из их кухни? Вот было бы здорово!

Гога получил загадочное письмо самым банальным способом: его бросили в почтовый ящик газеты «Балканские новости».

— Чудесно! Открою в газету рубрику: криминальный отдел.

Он давно уже мечтал, чтобы на их улице произошло что-нибудь криминальное, уголовное. И всегда представлял себе, что именно он, Гога, раскроет преступника и как… Вот это сенсация! Бомба! Большие газеты с завистью перепечатают заметку из его «Балканских новостей». А потом… и так далее.

Гога хладнокровно осмотрел записку. Да, да, совершенно хладнокровно. Мускул не дрогнул на его лице — и это самое важное. Нет ли на записке отпечатков пальцев? Увы, простым глазом этого не установить. Однако таинственный подметчик писем все же оставил след… Редактор посмотрел на часы и вдруг со всех ног бросился на улицу. В дверях он столкнулся с Оги.

— Ты куда? — удивился приятель.

— Спешу. Поговорим потом.

Оги, однако, нахальнейшим образом догнал его и побежал рядом.

— Да куда ты мчишься?

— В школу. Забыл циркуль.

И тут же спохватился: сегодня не было геометрии. Но Оги, конечно, не сообразил.

— Ну и что? Зачем так нестись? Школа никуда не убежит.

— Оги-и-и! Гога-а-а! — с другого конца Балканской улицы закричал Венци.

«Ага-а! И второй разбойник отводит глаза», — подумал про себя Оги и на секунду растерялся — как поступить дальше? Но уже в следующее мгновение он круто свернул на соседнюю улицу.

— Куда же ты? — изумился Гога.

— Тренируюсь. Готовлюсь к соревнованиям, — небрежно ответил Оги.

Он пустился бежать во всю мочь и тем удивил всех прохожих. Та-ак! А что дальше? Надо куда-нибудь спрятаться и проследить за Гогой. Но где спрятаться? Ага! Забегу в книжный магазин. Сделаю вид, будто что-нибудь покупаю. Он выскочил к магазину и вдруг увидел… Редактор забежал именно туда! Оги подбежал, заглянул в витрину. Гога стоял к нему спиной и не мог его увидеть. Они с продавцом оживленно о чем-то беседовали. Потом оба засмеялись. Гога был постоянным покупателем бумаги, красок и карандашей. Сейчас он сунул руку в карман и купил… два конверта и сургуч. Ага! Ясно! Понятно! Теперь успеть бы убежать, чтобы он не заметил. Спринт! В одну, в две, в три лошадиных силы! Прибавь, Оги, еще на одну! Он уже пробежал почти всю Балканскую улицу, как вдруг увидел Венци.

— Здорово, Венци!

— Ты куда так мчишься, как ошпаренный? Я сегодня вот так же бежал и, знаешь, кажется что-то потерял. Из портфеля что-то упало, это точно. Но я сразу не обратил внимания.

— А когда мы были в школе, кто-то играл в разведчиков. Понаделал стрелок, думал, буду искать. Нашел дурака.

— Я уверен, что-то вывалилось из портфеля. Дома проверил — все на месте, ничего не потерял. Ладно, что там у тебя?

— Прихожу, значит, из школы, смотрю — стрелка на двери. Но я — ноль внимания. Подумаешь, говорю себе, стрелка — великое дело.

Каждый тарахтел о своем, но оба пристально вглядывались один в другого.

Минчо нашел письмо под дверью. Кто-то подсунул.

— Во, дураки! Думают испугать драконом взрослого.

Он тут же разорвал конверт. Внутри лежал сложенный пополам лист бумаги и еще конверт поменьше, тоже запечатанный сургучом. На листке было написано:

А может, это и есть испытание?

Сегодня, во время большой перемены, Гога собрал всех мальчишек с их улицы в дальнем углу школьного двора и сказал:

— Ребята, по уставу нашего клуба будет два вида членов: записанные в кандидаты и действительные.

— И как их будем отличать друг от друга — по числу тычинок?

— А хотя бы и по тычинкам, — серьезно продолжал Гога. Кто хочет стать членом клуба — пожалуйста, запишем его. Он считается кандидатом. Будет платить членские взносы, иметь все права. А чтобы стать действительным, он должен совершить что-нибудь…

— Особенное, специальное? — не утерпел Оги.

— Пусть будет по-твоему — специальное! Каждую тычинку он обязан заработать достойным поступком, пройти через какое-нибудь испытание…

— Я обеими руками за, — сказал Румен, вспомнив злополучный урок пения.

— Ты уж точно скажи, что нужно сделать! — спросил Минчо.

— Никаких «точно». Если знать заранее, то какой же это достойный поступок или испытание!

Золотой Дракон позвонил и к Сашко. Мальчишка был дома один. Он открыл дверь. Заорал страшным голосом и так хлопнул дверью, что со стены штукатурка посыпалась. Его глазам предстало страшное белое лицо с красным глазом.

— Папа! Папочка-а! — заорал Сашко, в паническом страхе забился в туалет и закрылся на задвижку.

Через полчаса Сашко осмелел, вышел из туалета и еще в коридоре схитрил — стал громко звать:

— Папа! Папа, иди сюда! Кто-то звонится.

Он приложил ухо к двери. Заглянул в замочную скважину. Конверт! Открыл дверь — перед самым носом покачивалось таинственное письмо на тоненькой капроновой леске, привязанной к гвоздю над входом. Конверт и записка страшно обрадовали его. Он пошел на кухню и над умывальником сжег записку. Так он единственный из всех выполнил приказ Золотого Дракона.

Сегодня в школе Гога сказал ему о клубе.

— А я могу записаться?

— Конечно. Чего спрашиваешь?

— Просто так.

Сашко покривил душой. Он не осмелился сказать правду. А спросил потому, что знал: ребята с их улицы не любят его. И дразнят — «маменькин сыночек, Сашенька», «Зубрила», обзывают по-другому. Он никогда не играл с ними. Когда выходил на улицу, мальчишки уже играли вовсю или игра подходила к концу. Они только кричали ему. «Эй, поберегись! Не мешай!»

Письмо Дракона подействовало на Сашко революционно. Он захлопнул учебник географии и выбежал на улицу.

— Я же говорю тебе, из портфеля что-то упало. Хоть бы оглянулся, так нет же! Вот здесь где-то, рядышком.

— Ладно, ладно. Ты лучше посмотри сюда, видишь эту стрелу? Ее можно разглядеть и отсюда.

— Ну и что?

— Неужели ты думаешь, я совсем дурак — стану искать другие стрелки?

— Ты мне говоришь о них уже десятый раз.

— Говорю, а ты помалкиваешь. Скажи, что я, дурак их искать?

— Ну я же слушаю тебя. Оги, как ты думаешь, я потерял что-нибудь? Айда, поищем вместе. Может, мне только показалось.

— Вот, смотри! В трех шагах — две новых стрелы.

— В разведчиков играете? — крикнул им от дверей своего дома Сашко.

— Опять этот!

Сашко так и застыл на месте. А Венци и Оги пошли к Румену. Венци свистнул, и славный мальчишка показался в окне.

— А-а, вы! Вы зачем подбросили мне на окно письмо?

И он спрыгнул к приятелям.

— Какое еще письмо? Золотого Дракона? В первый раз слышу, — воскликнул Оги и пристально посмотрел на Венци.

«Как он ловко притворяется!» — подумал Венци, а Румен в это время с трудом читал каракули:

— Ни-ко-му ни сло-ва! Вы подбросили? Ну говорите, чего уставились?

— Это он! — и Венци ткнул пальцем в Оги.

— А вот и нет, честное слово! Чтоб мне провалиться сквозь землю, чтоб мне штрафной не забить в ворота, если только это я! Признайся, Венци, ты подбросил! Когда у вас был свободный час? И стрелки понарисовал у меня, а?

— Нет, не я! Я тоже нашел такой конверт у себя в портфеле. Вот он!

— И у меня такой! Пошел по стрелкам и нашел!

— А чего же ты прикидывался овечкой?

— Хотел тебя испытать. Да только ты помешался на своей потере…

— Кончайте, — прервал их Румен. — Если из нас троих никто не знает, кто же это мог быть? Гога? Или девчонки?

Они вышли на улицу. Навстречу бежал Мирек и еще издалека размахивал конвертом.

— Мирек получил письмо! — кричал он.

— И я тоже! — заорал Сашко и бросился вслед за Миреком.

— Ах, какие молодцы! Да вы прирожденные разведчики: «Никому ни слова», а они орут во всю глотку.

Мирек, еле переводя дух, выпалил:

— Из Чехословакии. Есть и обертки. Венци, скажи на счастье. Мирек отдаст тебе их все до одной. Сколько их тут?

— Сто восемнадцать.

Мирек стал по одной выкладывать обертки от лезвий безопасных бритв. Сто девятнадцать. Потом вытянул сразу три.

— А вот, — торжественно объявил он. — Сюрприз Миреку!

— Сто двадцать!

— Ну-у! Вот это да!

То была роскошная обертка: золотистой расцветки с арабской вязью.

— Это страшно дорогая, — определил Оги. — Никогда такой не видал. Везет тебе, Венци!

— Не хватайте грязными лапами. Пожалуйста, — шептал Венци. — Мерси, Мирек!

— Не за что Миреку. Спасибо отцу!

— Румен, эта арабская точь-в-точь такая, какую я видел у вас? — спросил Гога.

— Нет, что ты! У меня была совсем другая. Старая и рваная… — смутился Румен.

По лицу славного мальчишки прошла тень, и в глазах у него погасли восхищенные огоньки.

Смеркалось. От уходящего дня оставался самый лакомый кусочек. И он всегда так быстро пролетал, что его никогда не хватало. Мальчишки поговорили о клубе, помечтали, пофантазировали немножко о том о сем и стали исподтишка наблюдать за улицей, словно коты: а вдруг обнаружат Золотого Дракона. Девчонки, взявшись под руки, несколько раз прошлись мимо пустыря и с явным любопытством поглядывали на мальчишек.

— Ах, как это здорово! Как интересно! А вдруг там какие-нибудь любовные письма? Я тогда их и смотреть не хочу!

— Ну что ты, такого не может быть, — сказала Данче. — Мальчшики еще маленькие для этого.

— Руменчо-о-о-о-о!

Конец! Сладкий кусочек дня истек. Пора по домам. Некоторые матери так и наказывали своим детям: «Как только услышите бабушку Катину — сразу домой…» И если кто приходил позже, его так бранили: «Бабушка Катина когда уже кричала, а ты все еще где-то болтаешься, бездельник!» Впрочем, так бывало редко. Ребята к тому времени сами испытывали страшный голод.

Гога помедлил, потоптался на месте и пошел с Руменом. Шагов через десять они остались одни.

— Гога, это ты Золотой Дракон? — спросил Румен.

— Допустим, я.

— Ну, а кто же еще? Не я же.

— Предположим — не ты. Не будем уточнять. Я скажу только одно: как утверждают очевидцы времен драконов, одноглавые и в то время были редки. По мнению современных ученых-историков, такие экземпляры — ненормальные. Самыми распространенными были двуглавые. Вот я тебе и предлагаю, одноглавый дракон, давай станем двуглавым.

— Ты хочешь, чтобы я стал твоим помощником? — ухмыльнулся славный мальчишка.

Гога тоже улыбнулся и внимательно посмотрел на друга.

— Понимаешь, Румен, дракон может сделать для нашего клуба очень многое. Сослужить хорошую службу. Издавать приказы, выговоры, награждать. Если нас будет двое, нам легче отговориться, — есть алиби. И остальные не догадаются… Подумай!

— Меня не обманешь, я сам видел, когда ты перерисовывал дракона с той каменной плиты. Точно же?

— Ну, перерисовывал. И что с того? Для нового номера газеты. Хорошо, ты, конечно, может и рассердишься, но со всей нашей улицы только ты и Оги делаете одинаковые ошибки: не ставите запятую перед «когда» и пишете слово «сожги» через «ш»!

— Грамматические ошибки могут быть ложным следом, специально для обмана. Интересно, если и ты не Золотой Дракон, кто же тогда?.. Неужели этот дракон — в юбке? Ты заметил, как девчонки весь вечер шныряли перед нами, разов десять прошли мимо и все посмеивались!

— Может быть. Ладно, хватит о драконе. Во всяком случае девчонки придумали совсем другое. Мне Данче сегодня сказала. Лотерею! Говорят, сами наделают разных вещей: вышитые платочки, подушечки для иголок, в общем — галантерею…

— Румен! Ну-ка, сейчас же домой! — крикнула тетя Роза. — Это что еще за новости: дошел до дома, а порог боится переступить. Ты слышишь, что тебе говорят?

— Ну, сейчас, ма!

— Молодец, сынок! Это я у тебя «ма»?

— Да сейчас, сейчас. Мы с Гогой тут разбираем одну задачку.

Вдруг подлетел Оги.

— Ребята, вы не видали моего портфеля, а?

— Нет.

— Ах, чтоб тебе! Как сквозь землю провалился. Вы не помните, на пустыре я был с портфелем или нет? Ох, уж эти мне фениксы-драконы! Остался без портфеля. Постой! Вспомнил! — стукнул он себя кулаком по лбу. — Молодец, головушка! Есть в тебе еще кое-что!

И Оги помчался в бакалейный магазин. Оттуда — в булочную, в мясной, овощной. Точно, в его голове еще кое-что осталось. В овощном он увидел банки с грушевым компотом и все вспомнил.

— Румен, еще одно словечко. Арабская обертка, та самая?

— Какая?

— Сам знаешь, какая…

— Ничего я не знаю…

— Хорошо, никому не говори о ней. Даже Венци.

— Румен! Вот закрою дверь на ключ, просидишь ночь на улице — узнаешь! Сейчас же домой!

В тот вечер, в ту ночь и улицы, и дома, и комнаты заполнились золотыми драконами. Они сверкали очами в окнах, качались на люстрах, смеялись, царапались и, одним словом, драконьерствовали до зари.

Оги увидел Дракона таким: вся спина покрыта золотой чешуей, глаза — бриллиантовые. Он стоял на пустыре. Взрослые наступали на Дракона, вооружившись лопатами и кирками. Господин Коста командовал с балкона. Из пасти Дракона извергалось пламя. К нему не подступиться. Тогда господин Коста сошел с балкона. Подкрался к Дракону сзади и выхватил кинжал. «Дракон! Дракон! Берегись!» — закричал Оги. Дракон услышал, обернулся и плюнул разок в старика. Господин Коста выронил кинжал и взмолился: «Пощадите! Оги, скажи ему! Он слушается только тебя… А-а-а-а!..» «Принесите скамейки!» — приказал Оги. «Принесите скамейки! Скамейки-и!» — эхом повторил за ним господин Коста, и районное руководство со всех ног бросилось выполнять приказ. Дракон зарычал и проглотил скамейки до единой. Господин Коста на четвереньках уполз назад и забрался на свой балкон. «Господин Коста, отдайте наш мяч! Мы же полностью заплатили вам за разбитое стекло!» «Мяч? Вот сейчас позову милицию, узнаешь!» «Извините, где тут балкон господина Косты? — спросил Дракон. — Очень люблю балконы. Уже три миллиона лет не ел балконов». «Оги, я сейчас, сейчас же верну ваш футбол! Оги, скажи ему, пусть не ест моего балкона!»

«Почему именно дракон? — думала Эвелина. — Можно было нарисовать сердце, пронзенное стрелой. Придумает же Румен такое… И какой он стеснительный. А какие у него красивые глаза и длинные ресницы! Но зачем, зачем он послал письма всем-всем девчонкам? Нехорошо это!»

— Венци, давай назовем его Драконом. Хочешь? — сквозь блаженный сон шептал Блажко.

Райничка давно спала и во сне улыбалась. Она положила письмо под подушку и была уверена — в маленьком конверте лежат билеты в кино.

Один лишь Золотой Дракон не спал. Он ждал, когда погаснет свет в домах и смолкнут шаги на улице. Тогда он тихонько встал, поднялся на задние лапы, оделся. Взял большой конверт, скрепленный красным сургучом. На цыпочках вышел на улицу и также тихо вошел во двор к Миреку. Остановился, огляделся вокруг. Куда положить письмо? В крольчатник! А кролики не съедят конверт? О, нелегко быть таинственным Драконом, хотя бы даже и золотым. Оставлю-ка я письмо на крыше крольчатника! Утром Мирек наверняка увидит его.

Потому что в тот день один лишь Мирек не получил таинственного письма.

Дракон сделал свое дело и отправился было по другим своим драконьим делам. Как вдруг сквозь щель в заборе увидел какую-то тень на пустыре. Он притаился, прильнул к одной из щелей. Немного погодя тень выскочила с пустыря и побежала вдоль домов, прижимаясь к стенам. Дракон подождал, когда она скрылась в доме. В два огромных прыжка пересек мостовую и оказался на пустыре. Тут он завертел головой, пытаясь в темноте разглядеть, что тут оставила тень. Неожиданно он увидел белый лист, приколотый сапожным гвоздем с большой шляпкой. На мгновение вспыхнул электрический глаз Дракона, и он прочитал:

— Ха-ха-ха! — грохнул Дракон. Он достал авторучку и написал:

И отправился, чтобы этот листок подсунуть под дверь, за которой скрылась тень. Ему было вовсе нетрудно ее узнать: тень имела незабываемый нос.

Дракон вернулся в свою пещеру и лег спать.

Сегодня после обеда Дракон видел отца Мирека. Глазам своим не поверил. Только забрался в крольчатник, как услышал будто хлопнула калитка. И точно, во двор вошел мужчина с поднятым воротником, в нахлобученной на лоб кепке. Нос он прикрывал платком. Так что лица не разглядеть, виднелись одни глаза и брови. Он постучался в дверь и вошел в дом. Окно было приоткрыто и Дракон невольно подслушал разговор:

— Ты зачем пришел? Как ты посмел! — прошептала, а ему показалось, что крикнула мать Мирека.

— Наградили одним днем отпуска, за хорошее поведение и отличную работу. Совсем неожиданно, так что я не успел тебе сообщить.

— А ну как увидит ребенок!

— Так он же после обеда в школе? Вот письмо принес.

— Подожди! — и она расплакалась. — Напиши еще в этом письме, что посылаешь ему обертки от бритвенных лезвий.

— Говорили, что к первому мая будет амнистия. Я вроде в этом списке. Я тут написал, может тогда вернусь совсем.

Они закрыли окно.

Дракон незаметно выскользнул из укрытия и убежал.

— Ах, Мирек, Мирек! Он так любит выдумывать разные истории…

Золотой Дракон погрузился в беспокойный сон.

также могут быть большими. Когда у тебя нет денег на кино или нет места, где можно было бы поиграть, побегать, разве это не такие же заботы? Если у того же взрослого нет к примеру… к примеру… Эх, да чего, собственно, взрослым не хватает? Все у них есть, и что захотят — все могут сделать. И зачем они так притворно вздыхают: «Ах, беззаботное детство!»

С улицы тихонько свистнули. Чьи-то руки подали через забор лопату и кирку. Румен взял, проверил — есть ли на них имя владельца и отнес в старый сарай, к остальным инструментам. Уже собралось восемнадцать лопат и четыре кирки. На всей улице не осталось ни одного неосмотренного дома. Мальчишки проявили особое рвение. Они соревновались — кто больше. Победу одержал Христо. Он принес уже шесть лопат и две кирки.

В последние дни пронесся слух, будто Золотой Дракон не кто иной, как Личко или Пешо. Конечно, почти никто этим слухам не верил. Но зато каждый добавлял к ним кое-что свое. Давным-давно, когда рыли шахты, был якобы обнаружен скелет дракона. С того времени и остался на каменной плите тротуара отпечаток его лапы. Участники операции будто бы отправятся в это неизвестное место на драндулете Пешо, или как его прозвали ребята — «корыто номер три». Слух рос, раздулся, словно пузырь, и лопнул, как только дошел до Мирека. Тот заявил: Золотой Дракон — это старик с семечками…

— Чепуха! Опять выдумываешь.

— Мирек никогда не врет! — защищался Мирек. — Этот дед — переодетый пионервожатый. Его подослали посмотреть, как живут и чем занимаются дети на улицах. Зачем же он тогда покупает нашу газету? Зачем он фотографируется с нами?

— Все это выдумки! — прервал его Гога. — У меня целый блокнот исписан. Там вся его автобиография. Когда опубликую — сами увидите.

— Напечатаешь в следующем номере?

— Нет, в очередном номере помещаю устав клуба.

Если хотите знать правду, то такого устава не было и нет во всем свете. Бедный редактор! Голова у него распухла от дум. В самом деле, как записанный в кандидаты станет действительным членом клуба? «Когда совершит достойный поступок». Но какие поступки можно считать достойными? И кто и как их будет определять — достойные они или нет? Ведь поступок должен быть самым достойным из всех достойных! Два карандаша изгрыз Гога, три резинки стер. Вроде бы все в этой мысли ясно. А вот стоит ее занести на бумагу — теряется самое важное. Гога позавидовал законодателям, жившим до создания письменности. Наконец он вспомнил Оги с его знаменитым словечком и написал так: «Когда кто-нибудь совершит специальный поступок».

— А кто будет нам говорить, какой поступок специальный? — тут же, и это понятно, полюбопытствовали мальчишки.

— Дракон, правда же? — спросил Ивчо, и он уже знал о таинственном драконе.

— Да, Дракон.

Стать членом клуба мог любой: от грудного ребенка до глубокого старика. Членские взносы должны взиматься «в соответствии с возрастом»: ежемесячно по одной стотинке за каждый исполнившийся год — до двадцати лет, а те, кому перевалило за этот возраст — по двадцать стотинок, независимо от прожитых лет.

«Одним футболом клуб жить не может!» — объявил Гога и в уставе предусмотрел создание многих секций: легкой атлетики, плаванья, туризма и даже киносекции.

«Ох уж и похожу в кино!» — думала Райничка.

Она и не знала, что как-то вечером на пустыре ребята мечтали о кинокамере, о фильме, который они сами придумают, сами будут исполнять роли, сами его сделают. И даже если он не получится гениальным, сами будут его смотреть.

— Криминальный, уголовный! Хотите? Как тот, о котором я вам рассказывал, — загорелся Мирек. — Пять мальчишек разоблачают опасного преступника.

— Такой уже есть. Сам рассказывал.

— Нету. Мирек признается: тогда он придумал сам. Но фильм очень интересный, правда же?

— А в нем будет участвовать собака? Венци, помнишь…

— Все эти детективы сделаны по одному образцу. Я уже видел их по крайней мере с десяток, — сказал Гога.

— Венци, Венци! — упорно вмешивался в разговор Блажко. — Помнишь собаку, она ка-а-ак хватит его за руку, так он и стрельнуть не мог…

И под конец все вспомнили, что кинокамеры очень дороги, им не по карману.

— Пустяки. Можно купить, — возразил Румен.

— Как? Откуда взять столько денег?

— Откуда же я знаю! — ответил с предельной точностью славный мальчишка.

Нет, правда, такого устава не было во всем свете! На улице Балканской вводился уличный порядок: «время учебы» и «время игры».

— Пятьдесят процентов учебе, пятьдесят — физкультуре, так говорил Георгий Димитров. Нечего и нам прикидываться глухими, — отрезал редактор.

Во «время учебы» никто не имел права болтаться на улице, свистеть, соблазнительно лупить по мячу.

— А наоборот? — спросил Оги. — Если кто станет учить уроки во «время игры»? А? Не только же меня одного наказывать.

— Мы должны быть примерными уличными мальчишками, — размечтавшись, продолжал Гога. — Улица — наша территория, наш дом. Никакой шелухи семечек, никаких бумажек и мусора на ней!

Устав клуба завершался целой страницей наказаний.

— Ой, братцы! — воскликнул Оги. — Если я все это исполню, мама купит мне велосипед!

Он сказал так потому, что в прошлом году мать однажды нежно погладила его по голове и сказала:

— Оги, сыночек! Если ты не принесешь мне ни одной двойки и ни одной тройки и ни одного замечания, и ни разу учителя и соседи на тебя не пожалуются, я куплю тебе велосипед. Тот самый, который ты показывал мне в спортивном магазине.

То был гоночный — легкий, скорый. В общем, мировой!

— И ты мне разрешишь на нем кататься?

— Конечно.

— И это правда, мама?

— Ты же знаешь, что мама пообещает — всегда сбывается. Если не веришь, спроси у отца.

— Ура!

Три дня Оги ходил будто зачарованный. Вставал с книгами, и ложился с ними. Как раз в то время дали им домашнее задание: «Кем я буду?» И Оги первую строку начал так: «Я стану профессором».

— Оги, пойдем играть в «кривой футбол»!

— Не могу, у меня важное дело.

На четвертый день он почувствовал, что голова у него стала будто расширяться, пухнуть. Через каждые пять минут он мчался к зеркалу. Потом сбегал в спортивный магазин, насмотрелся досыта на гоночный велосипед и вернулся домой.

— Мама, я не хочу больше велосипеда, — крикнул он и быстро выскочил на улицу, чтобы мама не увидела слез на глазах. А еще потому, чтобы не прозевать «кривой футбол».

Самые горячие споры и волнения вызвал последний пункт устава: «Каждый сам себе определяет наказание». Что выйдет из этого Гоги, когда он станет большим! Он уже сейчас все мыслит шиворот-навыворот.

— Какой дурак станет сам себя наказывать? — возразил Минчо. — Без судьи нельзя.

— А разве мы не играем в футбол без судьи?

— Так то же футбол. Там есть правила.

— А здесь что, нет никаких правил?

В очередном номере газеты из-за отсутствия места был лишь один раздел: «Зарубежные новости». Сообщалось о восстановлении детских спортивных клубов «Лев» и «Сокол». Львы с помощью известки установили границы своего района и везде и всюду хвастались, что придумали «нечто страшное». А «у почты» развернулась небывалая кампания по поискам перьев, хотя бы чуть-чуть схожих с соколиными.

Договорились о первых дружеских состязаниях по «венскому мячу», создали и смешанную комиссию из представителей трех клубов для доработки единых правил. И это понятно: у каждой улицы — законы свои.

В то же время улица Балканская превратилась в драконовский рай. После того как целых два дня все ждали появления Дракона и не дождались его — плотину прорвало. Всем вдруг надоело выжидать, и, словно по команде, появилось с десяток драконов. Во все концы полетели новые конверты, запечатанные красным сургучом, лаком для ногтей, алыми полосками старых ленточек и даже губной помадой со зловещими изображениями и знаками. В первый же день этого рая только Оги получил три письма.

По три вопросительных знака о лотерее получили почти все. А Гога нашел в почтовом ящике редакции сложенный вдвое измятый лист бумаги, на котором было нацарапано:

Оги не любил оставаться в долгу. Он тут же собрался было дать ответ, специальный, как вдруг на пустыре объявился настоящий и по-настоящему рассерженный Золотой Дракон.

Первый приказ был излишен — все давно его выполнили. На второй некоторые реагировали так: «Надо же!» Другие — «Тю-ю! Как же я не догадался?» А третьи восклицали: «Ну да, я так и думал!» Все помчались по домам и стали нагревать листки над огнем. И появились на бумаге… буквы, слова, целые предложения. Золотой Дракон приказывал: всем-всем, приготовиться к походу в воскресенье. Час и маршрут указаны в маленьком, запечатанном сургучом конвертике. Никто не смеет вскрывать его без приказа. И пусть о походе не очень-то болтает. Мальчишки получили и несколько странных наказов. Оги — взять с собой кирку. Непременно! Венци — гитару и лопату. И совсем уж непонятный приказ получил Мирек: вычистить и вымыть с мылом деревянное корытце, в которое он клал для кроликов капусту и траву. Причем, обязательно!

Фальшивые драконы, однако, не испугались и продолжали боевые действия. Только теперь уже перестрелка велась без конвертов. Просто конверты кончились. И кроме того, им надоело ждать, когда высохнут разные зловещие печати и знаки. Однако из приличия или по другой какой причине фальшивые драконы вдруг отказались от своего золотого прикрытия.

Оги был уверен, что «держись культурно!» — это работа Минчо. И поспешил послать ему чистую контру:

Минчо (он тоже не знал как правильно пишется слово «ногти» — через «г» или через «к») подумал, что Черный Дракон — это Гога. И тут же дал сдачи:

Редактор имел эту дурную привычку. Он знал о ней, но невольно, сам того не замечая, совал палец в нос.

Из должностных лиц клуба, больше всех работы в первые дни выпало на долю Венци. Дядя Миле передал ему старую шкатулку.

— Папа, ты забыл тут два лева.

— Нет, не забыл. Я заплатил взнос авансом — за целый год вперед…

— Миле! — с укором сказала тетя Цецка. — Туда два лева, сюда — два. А если самим потребуются?

Она намекала о новой квартире.

— А ты, товарищ кассир, прошу, выдай мне расписку о получении взноса под номером один.

— Не могу. Она уже выдана. На мое имя.

— Ишь, какой шустрый! Вы же, кажется, решили платить взносы только деньгами, которые заработали сами? Откуда же ты их взял?

— Поменял свою самую лучшую коллекцию оберток на шарики. Потом шарики продал, а деньги внес в кассу.

— Правда, папа, — подтвердила Райничка. — Венци пожертвовал и те, арабские. Даже мне стало их жалко.

Руменчо-младший тоже принес свои четыре стотинки.

— А ты где их взял? — гаркнул на него Венци, чтобы вырвать из него полное признание. Мальчонка со страху чуть не убежал.

— Мама дала.

— Убирайся вон с моих глаз! Бери свои стотинки и кыш отсюда! Приноси деньги, которые сам заработал. Ясно?

— Нет, — ответил Руменчо, расплакался и заковылял домой.

— Эй, ты, хулиган! Зачем бьешь ребенка? — выскочил на балкон господин Коста. — Как тебе не стыдно!

Но господин Коста получил совсем неожиданный отпор. Руменчо-младший показал ему язык и сквозь слезы закричал:

— Отдай наш мяч! А то как скажу дракону — узнаешь!

Поиски собственных стотинок действительно оказались делом нелегким. Весь квартал давно исчерпал ресурсы от акций по сбору и сдаче вторичного сырья и других мероприятий. А обмен и перепродажа шариков честно не решали вопроса. Оги продал Миреку десять шариков. Мирек — Румену. И так из рук в руки шарики снова вернулись к Оги. Но каждый теперь отвечал на страшный вопрос — откуда деньги:

— Продал десять шариков.

— Не бойтесь! Выход найдем, — оптимистически продолжал подбадривать Румен.

— Какой? — с надеждой обращались к нему.

— Не знаю, — со своей обычной точностью признавался Румен.

Руменчо-младший вернулся к Венци с двадцатью стотинками в руке.

— Ты откуда их взял? — снова заревел на него кассир.

— Из своей копилки. От Нового года остались.

Все с завистью посмотрели на Руменчо-младшего.

Гога и Данче нарезали картонок и стали изготовлять членские билеты Данче очень хорошо рисовала. Она осторожно вырезала из куска резины орла. С волнением шлепнули эту «печать» на чистый листок бумаги.

— Эх-ма! — вздохнул Гога. — Традиция и вправду вещь великая.

Отпечаток здорово смахивал на курицу.

а «кто сеет бурю, пожнет гром». Славный мальчишка был глубоко убежден, что если и дальше продолжать, то тот, «кто посеет гром, пожнет громоотводы». И не знал только сеятель, что же он пожнет и вообще состоится ли жатва. Есть такие грозные поговорки, целая связка — от них волос дыбом поднимается. В них во всех глубоко прячутся скрытые мысли. И еще одного не знал славный мальчишка: что сегодня он посеял в школе? Громоотводы или наоборот?

Вечером он чинно и благородно сидел в своей комнате и для отвода глаз держал перед собой учебник географии. Время от времени к нему заходили то мать, то бабушка и подозрительно посматривали: чего это он так притих. Тут что-то нечисто!

Когда он был маленьким, и если случалось набедокурить, его наказывали — ставили в угол, в тот самый, в котором сейчас стоит телевизор. «Только посмей шевельнуться! И подумай хорошенько над тем, что ты натворил!» Перед носом грозили пальцем и оставляли одного «думать». Он стоял в углу и, конечно же, не думал. И так очень хорошо знал: обливаться водой с головы до ног — плохо, нехорошо и свежую газету рвать. А однажды, когда он остался минут на пять дома после обеда один, он расколотил кофейную чашку. И тут же сам пошел и стал в угол, опустив голову. Так и застали его родители, в углу. Потом еще долго они рассказывали об этом случае знакомым… Да-а, тогда, хотя он и был маленьким и вроде бы глупым еще, в жизни все для него было яснее ясного. А теперь?

Теперь его беспрерывно сосало какое-то беспокойство. И даже когда он не чувствовал за собой никакой вины — все равно ждал наказания.

Оги, после того случая с Людовиком XXVI, самым прилежным образом учил уроки по истории. И это несмотря на то, что он уже не собирался быть профессором, а хотел стать футболистом. Он страшно не любил, чтобы над ним смеялись. Геродот же не любил ставить двойки и каждый раз, когда входил в класс, пристально смотрел на Оги. Ждал, когда тот сам поднимет руку. Но Оги опускал глаза.

— Я знаю урок, но терпеть не могу сам напрашиваться, — говорил он Румену в пятницу. — Как только направлюсь к доске, все вылетает из головы. Ну, прямо-таки все-все до капельки. Я не могу так, как другие: та-та-та, будто пулемет. А если кто еще и руку поднимает, совсем теряюсь.

— Тогда выучи два первых предложения наизусть. Как стихотворение. Важно начать.

Они вместе шли в школу. Миновали уже два переулка, пинками подгоняли пустую коробку из-под сигарет. Наконец, коробка свалилась в открытое окошечко какого-то подвала. И мальчишки опять задумались. Не доходя до школы, Румен вдруг остановился и хлопнул Оги по плечу.

— Оги! Я сегодня открою ему глаза. Будь спокоен! Пусть Геродот знает…

— Но, Румен, ты только никому не говори, ладно…

— Что ты! Молчу как рыба.

Румен подговорил Венци. И тот уже в первый же перерыв обманул Оги, сказав ему, будто на улице, тут недалеко, почти возле самой школы, стоит иностранная машина — длиной метров семь, амфибия. Он чуть было не выпалил — вертолет. Удивительная машина! Как только кончился урок, Оги пробкой вылетел из класса.

Тогда славный мальчишка встал в дверях.

— Все по местам! — приказал он.

— Что еще? — разозлился Марин.

— Слушайте! Тихо, вы, там!

По собственному рецепту он наизусть запомнил два первых предложения приготовленной речи, но несмотря на это, у него никак не получалось гладко.

— Слушайте! Когда кого-нибудь вызывают к доске, он, он… старается вспомнить весь урок, одно знает, другое забыл, никак быстро не приходит в голову… С места легко. Если знаешь, поднимаешь руку. Встанешь, прокукарекаешь — и все. Правда же? А мы? Стоит учителю спросить, а бывает он еще не спрашивает, мы уже тянем руки, кричим. И тот, у доски, теряется, смущается. И обидно ему.

Славный мальчишка окинул взглядом класс.

— Если на уроке истории кто-нибудь поднимет руку, будет иметь дело со мной! Ясно?

Он хотел было добавить еще: «кто бы это ни был — мальчишка или девчонка — я расквашу его подхалимскую морду». Но сдержался.

— Это и все? — спросил Марин.

— Все.

— Фи-и, а я-то думал, он скажет бог знает что. У меня и привычки нет тянуть руку первым.

— Это только на уроке истории или вообще?

— На других уроках — по желанию.

Он распахнул дверь, и весь класс высыпал в шумный коридор.

— Румен! — дернул его за рукав Минчо. — Это что, испытание?..

— Румен! — боязливо спросил Сашко. — Это приказ Золотого Дракона, да?

— Не знаю, — ответил он им неопределенно, и сердце его сжалось от страха за друга.

Оги в самом начале немного сбился, перескочил через целое столетие. Геродот вопросительно завертел бородой, нацеливая ее на класс. Оги умолк и покорно опустил голову. Он не хотел видеть, кто первым поднимет руку. Он готов был и уши заткнуть, чтобы не слышать, кто первым закричит:

«Я! Я!»

Но никто руки не поднял. Никто не выкрикнул. Весь класс молчал. Напрасно учитель пытался встретиться глазами с кем-нибудь — взоры ребят ускользали. И даже самые сильные ученики отводили глаза в сторону.

— Да-а! — задумчиво прошептал Геродот.

И даже это, тихо сказанное словечко, громом пронеслось над притихшим классом.

— Кто скажет?

Обычно целый лес рук тянулся кверху — дети любили историю. Но сейчас каждый прятался за спину сидящего впереди, а на первых партах все уставились в пол.

Оги понял все. И начал сначала. Опять кое-что пропустил. Но под конец разошелся и отвечал толково. Учитель терпеливо задавал вопросы по прошлым урокам. И мальчишка отвечал. Когда Геродот задал ему последний вопрос, Оги задумался. Пожал плечами.

— Кто ответит?

Снова — молчание.

«Ясно! — сказал сам себе учитель. — Ты смотри, какие упрямые пацаны!»

В следующий перерыв школьный сторож подошел к двери их класса.

— Ребята, вы из какого класса?

— Из шестого «А».

— Румен Тодоров здесь?

— Я.

— Пойдем со мной! Заместитель директора вызывает.

Ноги под ним подкосились. По всему телу разлилась слабость. Румен поторопился уйти вперед, подальше от сторожа, а то еще другие ученики подумают, что он арестант.

— Ты что же это придумал, товарищ Румен Тодоров! — с насмешкой начал заместитель директора. — Нет! Нет! Я спрашиваю вовсе не для того, чтобы ты отвечал. Я сам отвечу. Во-первых, ты думал, что мы ничего не узнаем, дескать, все для нас останется тайной. Ошибаешься! Во-вторых, как ты думаешь, ты уже дорос до того, чтобы менять школьный порядок? А? Тебе сколько лет?

— Тринадцать.

— А мне уже сорок девять. Ты можешь сосчитать, во сколько раз это больше?

Он был математик.

— Можешь или нет?

— Три целых и десять в остатке.

— Правильно. Три целых и десять в остатке. И за все это время я ни разу не нарушил порядка. Ни тогда, когда был учеником, ни теперь — уже учителем! Что будет, если каждый станет нарушать школьный порядок? Наступит хаос!

В коридоре прозвенел звонок на урок. Заместитель директора поднял руку и педагогически помахал пальцем над головой:

— Запомни, мальчик! Запомни это хорошенько: нам не нужны реформы! Кто недоволен школьным порядком — пожалуйста, дверь перед ним открыта. Кем работает твой отец?

— Инженером.

— Пусть завтра родители зайдут ко мне.

Завтра суббота. Значит, прощай воскресенье. Мама ни за что не отпустит его в поход!

— Товарищ учитель, мой отец сейчас в командировке, а мама работает во вторую смену. Отец говорил, что вернется и… Они смогут придти в понедельник…

Заместитель директора подозрительно посмотрел на него и записал что-то в записную книжку.

— Ну хорошо, пусть — в понедельник. Можешь идти.

Румен вышел. В коридоре стояла тишина. Одни лишь дежурные находились у дверей. Учителя только-только расходились по классам. «Класс, встать!» «Класс, встать!» Начинался новый урок.

Перед дверью шестого «А» его ждала Эвелина.

— Румен, зачем тебя вызывали к директору?

Спрашивала она не из любопытства. Беспокоилась за него.

— Да так. Хотят повидать отца и мать (Ох, хоть бы не брякнула: ах, как это здорово!).

Она посмотрела на славного мальчишку чистыми синими глазами.

— А мне разрешили в воскресенье идти в поход. Мама собирается тоже — думает, что мы еще маленькие.

Помолчали.

— В четверг у меня день рождения. Приходи, пожалуйста! Придешь? Приглашаю тебя.

— Приду.

— Помнишь, как тогда Райничка, у них дома? Здорово она… Математичка идет! Бывай!

Пока учительница писала на доске условие за дачи, Румен получил по воздушной почте записку от Гоги:

Славный мальчишка написал в ответ:

Румен передал записку Рашко, сидевшему за ним, и шепнул:

— Передай Гоге.

Рашко не удержался и прочитал. Почесал лоб авторучкой и под словами Румена вывел:

Записка переходила из рук в руки и заполнялась проклятиями:

Последние, из-за нехватки места, писали на полях, сбоку. Все следили за путешествием листа бумаги — неужели у самого предателя поднимется рука написать хоть слово? Написали все.

Впервые в жизни Румен сталкивался с предательством. Читал о нем в книгах. А сейчас сам столкнулся с ним лицом к лицу. Или, точнее: не видел его, но дышал одним воздухом с ним! Кто выдал? И так быстро!

В тот вечер мальчишки и девчонки с улицы Балканской получили новые письма:

— Румен, ты учишь?

— Не видишь, что ли?

— Вижу, ты будто смотришь в книгу, а видишь фигу…

Нелегко быть славным мальчишкой. Не знаю почему. И Румен тоже не знал. Да и вообще он, может быть, даже и не подозревал, что он — славный мальчишка.

Есть такие люди, которые печально вздыхают о героических временах. Они подтыкают под бок мягкую подушку, устраиваются поудобнее и читают с наслаждением о тех минувших временах. «Эх-х! Вот бы жил он тогда, был бы смелым партизаном, неуловимым разведчиком или»… и так далее. И тут же: «Мама-а, принеси мне попить водички!» А в школе бесцеремонно расталкивает очередь малышей и нахально лезет к стойке буфета без очереди. Малыши шарахаются от него и не смеют пикнуть. Но вот один из них набирается храбрости и дергает героя за полу куртки.

— Чего тебе?

— Почему без очереди?

— А ну, цыц! Тебе что — нахлопать?

Нахлопать! Малыш что-то шепчет своим приятелям, и вдруг все хлопают в ладошки. Некоторые сзади кричат: «Браво! Би-ис!»

Весь коридор ринулся к буфету посмотреть, что там происходит.

Пришел и дежурный учитель.

— Ах, вот в чем дело!

Герой, тот самый — смелый и неуловимый — пытается улизнуть, но поздно — страшное кольцо любопытных глаз сомкнулось.

— Я, товарищ Петров, спешил… У нас классная работа и я… Я не завтракал…

Товарищ Петров — старый учитель. Когда-то и я учился у него.

— Ну, конечно, раз ты спешишь… Понятно! Давай снова, расталкивай всех, пробирайся через головы первым к буфету!

Теперь уже весь коридор гремит: «Би-ис! Повторить!»

— Ну, пожалуйста, товарищ Петров, я… Я больше…

— Что, уже расхотелось? Ну, знаешь, никак не могу тебе угодить.

— Би-ис! Повторить!

Учитель поднимает руку. Воцаряется тишина.

— Теперь вот говори. Чего ты не хочешь? Да громче, чтобы все слышали. Не хочешь лезть без очереди?

— Я… — и только низко опускает голову.

— Ученики! Послушайтесь моей седой головы: всегда пролезайте без очереди! Молча, — тихой сапой! Или запугивайте! Как вам удобнее. Но обставляйте других! Если завтра захотите поступить в какое-нибудь училище или в университет — отталкивайте других, пробирайтесь вперед, через головы! Пусть родители ваши уже сейчас бегают по знакомым, действуют через близких, заводят нужные связи! Иначе из вас, чего доброго, могут вырасти честные люди!

Такой вот был этот Петров. Он не писал в дневник замечаний, не приглашал в школу родителей. Всего лишь навсего заставит тебя дважды, трижды проделать то, что ты натворил. Открыто. При всех.

— Где смелый малыш? — спросил учитель.

Стали оглядываться. Но того мальчишки и след простыл.

«Из него славный мальчишка получится, — думал про себя старый учитель. — Отличный парень растет. Великолепный! Так мало славных ребят!»

Спустя годы Румен свистнул в школьном коридоре. Сунул два пальца в рот и свистнул во всю силу. Увидел Венци в другом конце коридора и свистнул. И не потому, что он ему был уж очень нужен…

— Ты же не на стадионе, мальчик!

Румен побледнел. За его спиной стоял Петров. И тотчас вокруг собралась толпа любопытных. «Крышка! Сейчас он заставит меня свистнуть еще три раза!»

А учитель положил ему на плечо руку и ласково сказал:

— На стадионе — можно, здесь — нельзя.

Публика осталась разочарованной. Даже Румен не мог догадаться, что товарищ Петров помнит его по тому ерундовому случаю у школьного буфета.

Ну и что? Если бы кто заставил его сейчас повторить перед всеми слова, которые он сказал тогда в классе? Повторил бы! И ему ничуть не было бы стыдно. А вот смог бы доносчик выйти перед всем классом и открыто признаться: «Я выдал его!»?

— Может, и завтра.

Мальчишки и девчонки возвращались из школы возбужденные и радостные. Они торопились. Наконец-то, подошло вплотную и стало зримо простым глазом воскресенье — день операции «Золотой Дракон».

— Румен, выйдешь погулять?

— Попозже. Есть важное дело.

Сегодня, сейчас он должен опробовать новое ракетное топливо. Но где, где? У них всегда кто-нибудь дома. И этот «кто-нибудь» обязательно заглядывает к нему, спрашивает «что делаешь?» И он никогда не закрывает двери — так весь дом превращается в большую комнату. В ней ты всегда не один. Единственным местом для научных опытов, как это ни странно и смешно, оставался туалет. Но и он отпадал. Румен вспомнил случай с Васко. Тот поджег какую-то горючую смесь, она вспыхнула и опалила мальчишку. Нет, туалет не годится — слишком тесен для стартовой площадки! На дворе? Не годится. Сразу набежит толпа — разведут базар. Можно было бы в старом сарае, но там полно лопат и кирок.

К удивлению, дома никого не оказалось. Румен обошел все комнаты, кухню, заглянул в чулан и даже в туалет. Позвал. Выглянул на двор. Никого! И это после обеда в субботу! Просто чудо! Будто кто нарочно все подстроил!

Изобретатель швырнул портфель в сторону и тут же принялся за дело. Еще два дня назад он припас узенькую консервную банку и гильзу. У него уже был готовый корпус ракеты из прессованного картона, с парашютом — по последнему слову техники. Но Румен не хотел их портить на опыт. «Если тяжелая банка хоть сдвинется с места, значит легкая ракета полетит». «Глупо! — отвечал ему другой, внутренний голос. — А если взорвется? Если устроишь пожар?» Румен установил банку на маленький трехногий стульчик, направил ее узкое отверстие в пустоту, к письменному столу. «Если взлетит, то стукнется в голую стенку…» Сходил на кухню, смочил в спирте шерстяную нитку. Продел фитиль через отверстие в гильзе. Сердце тревожно забилось. «Нет, все же, пожалуй, лучше пойти на двор…»

Дрожащей рукой чиркнул спичкой. Поднес к фитилю. Быстро спрятался за письменным столом. Прошла секунда, две, три… Ничего. Осторожно выглянул из-за стола. Фитиль погас. В комнате стоял запах спирта и горелой шерсти. Поджег снова. На этот раз огонек побежал по фитилю, но Румен нечаянно толкнул банку, она грохнулась на пол и покатилась. Банка угрожающе шипела, извергала черные струйки дыма… И в этот момент мальчишка вдруг услышал, как наружная дверь скрипнула и открылась.

— Что-то пахнет горелым! — донесся до него голос матери.

К счастью, тетя Роза сначала пошла проверить на кухню. Румен распахнул окно. Схватил банку. Обжегся и инстинктивно бросил ее. Банка еще раз грохнулась об пол и забренчала. Дверь в комнату распахнулась, и славный мальчишка выпрыгнул в окно.

— Румен!

И тут же тетя Роза увидела банку.

— Бомба! — крикнула ей бабушка Катина.

Обе женщины в панике бросились из комнаты вон.

— Боже мой, этот мальчишка убьет меня. Ну что же делать? Ведь сейчас придут Муревы!

Тетя Роза вдруг набралась храбрости и бросилась в комнату.

— Роза, куда ты? Постой!

Но тетя Роза уже схватила банку и с ужасом швырнула ее в раскрытое окно. На беду, бачка ударилась в раму, отскочила и упала ракетным соплом вниз. По паркету и ковру разлетелись пепел и дымящиеся куски фитиля. Второй опыт по ручному метанию звездолета вполне удался — ракета вылетела чуть ли не на середину Балканской улицы.

«Дзи-инь!»

Румен обернулся. Он был уже в другом конце улицы. Славный мальчишка готов был разреветься. «Ну вот и все! Кончено со мной! Навсегда!» Свернул за угол. Вышел на главную улицу. Отсюда начинался огромный и незнакомый город. Пойдет он теперь куда глаза глядят. Никогда, никогда уже не вернется назад. Мир большой. Он сделал шаг и вошел в этот мир. В кармане у него бренчало двенадцать стотинок, лежала одна бита и два шарика.

А пока славный мальчишка входил в большой мир, тетя Роза, обессилев, повалилась на кровать. Правда, она все же успела предварительно снять покрывало, чтобы не измять его.

— Ох, мое сердце…

— Выпей! Выпей вот валерьянки…

Бабушка Катина была уже тут как тут с пузырьком.

— Мама, ты посмотри нет ли там тлеющих углей? Проверь! Ах, где же Тодор? Где этот отец?

— Успокойся, Роза! Придет, придет он!

— Ох, скорей бы пришел! Открой окно, мама! Ох, скорей бы он пришел! Пусть придет и мой сладенький сыночек, уж я ему задам! Буду лупить, пока сил хватит, пока полегчает… Открой, открой окна! И двери! Сотри пыль со стен! Ах, как воняет! Что скажут люди?

Зазвонил телефон.

Тетя Роза проворно вскочила и опередила бабушку Катину.

— Алло!.. Алло!.. Кто это, алло?

Подула в трубку. На другом конце провода не отвечали. Странно, телефон в порядке, слышно, как там грохочет трамвай, ревут моторы машин.

— Алло!

Под окном раздался свист. Совсем некстати заглянул Оги. А на улице словно сотня чертей с трещотками плясала на листах кровельного железа Это малыши устроили ракетный матч — весело гоняли Руменову консервную банку. Бабка Катина показалась в окне и затеяла с Оги укоризненный диалог. Из ее слов мальчишка понял одно: Румен попал в большую беду.

— Алло! — последний раз крикнула в трубку тетя Роза. — Кто это?

— Я.

— А-а! Это ты? Ну, погоди, приди только домой, приди! Уж я тебе покажу! Весь дом превратил в конюшню! Выставил на посмешище! Или ты у меня станешь нормальным человеком или пропадай пропадом!

— Я домой не вернусь. Не волнуйтесь.

— Сейчас же иди домой! Ты слышишь?

— До свидания! Прощайте!

— Румен! Алло! Алло!.. Господи, когда же конец моим мукам?.. Ох, мама, да отстань ты со своей валерьянкой.

Она бы снова упала в обморок, но нужно было удалить пятна от копоти с ковра, вытереть пыль, сделать кекс. Потому что Муревы это такие…

Оги помчался сообщить новость Гоге. Райчо забил гол консервной банкой. Господин Коста вышел на балкончик и заорал на футболистов. Малыши схватили «ракету» и скрылись за утлом. Эвелина сидела на стуле, дома, у окна, и вышивала шелковый платочек для лотереи. Сашко пошел к репетитору на урок арифметики. Мирек старательно мыл деревянную посудину и никак не мог сообразить, зачем понадобилось Золотому Дракону это корыто, в котором он задает кроликам корм. Венци играл на скрипке, а Райничка мешала ему.

— И-их! Какая же это киносекция! Сегодня можно было бы сходить в кино. В нашем театре показывают кинокомедию. Может, и смешная.

А Румен в это время шел по улице. Медленно, медленно. Как все люди, у которых нет дома и спешить им некуда. Он глазел на витрины магазинов и крепко сжимал к кулаке оставшиеся драгоценные десять стотинок. Прошел мимо трех ларьков, и трижды ему хотелось купить бублик. Нет, тогда у него не останется ни стотинки… А кто знает, что ждет его впереди? Какие еще дела и трудности придется ему пережить?

Направился к стадиону.

— Ты куда, малый? — остановил его у ворот какой-то дядька.

— Так просто, хотел посмотреть.

— Тут нечего смотреть.

— Дядя, я из провинции. Мне хотелось бы взглянуть на стадион.

— Откуда ты?

— Из Казанлыка.

— Вот тебе на! Так мы, значит, земляки! Ты чей?

— Тодоров.

— Ха, говоришь, Тодоров? Тодоровы? Это какие же? На какой улице живете?

— Да… На главной… У пекарни.

— У старой пекарни. Ну, заходи, заходи, по гляди, да только не очень долго, а то я скоро буду закрывать ворота. У старой, говоришь, пекарни? А?

Румен торопливо взбежал по ступенькам. Он боялся, как бы этот дядька не увязался за ним и не стал бы еще расспрашивать о городе. Сел на скамейку. Он был единственным зрителем. Внизу, на беговой дорожке, тренировались двое скороходов. А рядом с ними трусцой бежал третий, одетый в плотный спортивный костюм. Скороходы смешно покачивались, и зады у них ходуном ходили.

— Стоп! Стоп! — крикнул человек в спортивном костюме. — Сбиваетесь с ритма! Смотрите! Вот так надо! Видите?.. Координация! Все дело в ритме и координации! Ясно?! А теперь — пошли!

Двое опять завертели задами.

— Вот так!.. Другое дело! Поднажмите! Темп! Темп! Следите за шагом! Раз, раз, раз! Стоо-оп! Вы уже перешли на бег. Никакого бега. Дисквалифицируют сразу! Пошел! Раз, раз, раз!

Румен ушел. Ему надоело смотреть на вертящиеся зады и слушать тренерское «раз, раз, раз!» Решил выйти через другие ворота. Но они были уже закрыты. Деваться некуда, придется снова проходить мимо дядьки. Что еще есть в Казанлыке? Он видел этот город только на карте. Водохранилище, но какое? Нет, надо самому бросаться в атаку.

— Дядя, кто эти там, на дорожке?

— Эти? — дядька затопал на месте, подражая скороходам. — Да ну их, сказать по правде, придурки. Так мне кажется. Но посылают их за границу… А там у старой пекарни…

— Дядя, здесь играют в футбол?

— Играют!

— А детей пускаете?

— С билетами, пускаем.

— Нет, я о другом. Разрешаете детям играть в футбол?

— Хо-о! Ишь ты, чего захотел! Вытопчете всю траву! Что вам, мало улицы? Здесь, земляк, играют только команды республиканского и международного класса. А там, у старой пекарни, был канатный магазин…

— Нет уже его. Канатный закрыли. Лопнул.

— Как так! Разве он был не государственный?

— Государственный, а обанкротился.

— Ай-яй-яй! Надо же!

— До свидания, дядя!

Обрадовавшись удачному избавлению от дядьки, он купил-таки бублик. Откусил разок. Сто-оп! Эх, поздно спохватился! Теперь уже и позвонить домой не сможет.

Пошел по улице вслед за потоком людей.

Странно! Неужели в этом городе живут бездетные люди? Дом прилепился к дому, окно к окну! Мальчишки все стекла перебьют, что останется взрослым? Интересно, где играют дети архитекторов? Почему нет ни одного детского стадиона, спортивной площадки, у входа в которые висела бы надпись: «Взрослым вход воспрещен!» Спортивный клуб «Балканский орел». Гм-м! До самой близкой от их улицы площадки — полчаса добираться. Несколько раз ходили туда, и только однажды она оказалась свободной. Только начали было играть в футбол, пришли верзилы. «Эй, пацанята, уматывайте отсюда!» В школьном дворе — то же самое: если не прогонит сторож, гимназисты придут…

Прошел через какой-то садик. Группа мальчишек играла в шарики. Ну и ну! Вот уж слабаки! Мазилы!

— Ты из нового кооперативного дома? — спросил его один из мальчишек.

— Нет.

— Первый раз вижу тебя. Из Софии?

— Не из села, конечно.

Румен достал из кармана два шарика и показал их на ладони.

— Продаю. Оба за две стотинки. На телефон нужно, — немного смутившись, признался он.

Мальчишка, который его спрашивал, подошел.

— Возьму один за две стотинки. Я же не обдирала. Хочешь с нами сыграть?

— Некогда. Тороплюсь. Важное дело.

И он ушел.

А ведь дядька сказал правду. Мальчишкам для игры остается только улица — маленькая, ничтожная полоска пространства. По Балканской сейчас не ходят автомобили. Но и эта прелесть потихоньку-полегоньку исчезает. Люди покупают машины. Их уже четыре или пять — целыми днями торчат перед домами. Улица превращается в гараж, а каждый собственник машины — в господина Косту.

Смеркалось. Серые тучи затянули небо. Всю неделю этих паршивцев не бывает, а как только подходит суббота — тут как тут. Ползут, спешат. И они против мальчишек, отнимают у них сладкое время отдыха. Эх, хоть бы сегодня и завтра не пришлось шлепать с мокрыми ногами! А в понедельник, если уж им так хочется, пусть цедят водичку сколько влезет. Интересно, что сейчас делают ребята? Наверняка играют в «кривой футбол». Ну, конечно, играют. «Кривой футбол» они сами придумали. Одни ворота устанавливали в глубине пустыря, а само поле сворачивало на улицу и тянулось до первого переулка. Так и получалось футбольное поле, хотя и кривое. Правда, один вратарь не видел другого. И когда его команда шла в атаку, вратарь вообще не видел на «поле» ни одного игрока. Поэтому ему всегда приходилось быть начеку: а вдруг нападающий противника выскочит из-за угла, ринется к воротам и — бац! Конечно, слишком любопытные вратари выбегали из ворот — выглянуть, что там на улице делается? Но частенько это кончалось каким-нибудь глупым голом.

Славный мальчишка тащился от витрины к витрине. Ноги гудели от бесцельной ходьбы. Так он уставал лишь, когда бродил с мамой по магазинам. Мама из-за одной рубашки или брюк могла обойти все магазины города. Румен остановился перед магазином хозяйственных товаров. Вот! К лотерее можно сделать агрегат для сушки белья. Найдет рейки от старого ящика… Нет, он же теперь не вернется домой!

Похолодало. Румен вошел в спортивный магазин. Обошел все прилавки. Изучил наизусть цены: ядер для метания, удилищ, палаток, различных футбольных мячей (был тут один за три лева — легонький, только для джитбола), теннисных ракеток. Посмотрел. Помечтал. У него самого есть такая ракетка для настольного тенниса. Так, валяется дома без дела. И вдруг он заметил, что одна из продавщиц глаз с него не сводит — следит. И он перешел к другому прилавку.

А может, сейчас ребята рассказывают всякие истории? Или Мирек пересказывает несуществующие фильмы? Непонятно, как к нему попала его, Руменова, бритвенная обертка, арабская?

Все, в магазине больше оставаться нельзя. Продавщица думает, что он воришка. Ну, погоди! Вот скоро они сюда придут с ребятами и закупят полмагазина. Тогда она ахнет от удивления. Ей стыдно станет.

Куда может деться мальчишка в апреле? Отец, наверное, уже дома… Нет, бить его не станут. Но будут обижать, обижать, обижать и читать, читать, читать нотации…

Потом отец поднимет руки и скажет:

— Хватит! Надоело! Улаживайте сами! Я и день и ночь как проклятый работаю, чтобы выдержать конкурс, а вы в такое время подсовываете мне на закуску этакую кашу.

— Конкурс, конкурс! А ребенок? Тебя он не интересует? — набросится на него мама. — Подожди, поход, говоришь? Никаких походов! Завтра сиди дома! В своей комнате! И не смей даже носа высовывать в окно, не то что открывать!

— Руменчо, да разве так можно, детка? Мать твоя женщина больная. Ты какой-то странный ребенок. Идешь, идешь по широкой дороге, а потом ни с того ни с сего — шмыг на скользкую тропку.

Это уж точно! Мама ни за что его не отпустит. Даже если он пообещает ей проглотить скрипку вместе со смычком, и все-таки Восьмого марта сыграть не хуже Паганини. Все пойдут. И Эвелина. А ее ведь и в кино не пускают! Тьфу! Вот когда надо было поменяться с Венци! А то…

Медленно, окольными путями возвращался он к улице Балканской. Прошел через район «львов». Что они там такое «страшное» придумали? Вошел в телефонную будку. Только наберет номер — и все. Не станет отзываться. По голосу матери поймет, какая там обстановка. А если подойдет отец, можно и поговорить. Вот бы он взял трубку!

— Алло!

Увы! Голос был любезный, спокойный.

— Алло!

В трубке послышалось что-то знакомое. Мальчишка прижал ее к уху поплотнее. Не то телевизор, не то магнитофон… Нет, то есть, да… Магнитофон. Плохо слышно. Почти ничего не слышно. Под ложечкой засосало. Ему вдруг стало жарко.

— Алло! Одну минутку! Я думаю — это Моцарт. Концерт для скрипки. Тодор, пожалуйста, там на коробке написано. Верно ведь? Алло!

— Простите, мне доктора Михайлова! — зарычал Румен в трубку, изменив голос.

— Алло! Здесь квартира Тодорова! Вы ошиблись…

Ошибся! Славный мальчишка повесил трубку. На лбу выступил холодный пот. Школьная история и ракета со всей ее копотью были невинными ангельскими штучками по сравнению с тем, что сейчас произойдет в их доме! У них гости! И очень важные гости… И мать поставила ролик с «классической музыкой»! И на коробке этого ролика написано «Моцарт» И она вздохнет и скажет: «Ах, Моцарт! Он пленяет меня! Такая нежная музыка!» И еще: «О, исполнение чудесное, не правда ли?» И ошибется! Хватит ли времени, чтобы добежать до дому и выключить магнитофон? Может, этим он искупит все остальные свои грехи. Если она благодарная мать, она всю жизнь не забудет этот его поступок и завтра разрешит ему идти в поход.

Он во весь дух бросился к дому. Выскочил на Балканскую с нижнего конца. Румен не знал, что незадолго до этого по всем углам были расставлены посты и велось дежурство. Оги оказался настоящим и верным другом.

— Румен!

И он выскочил из засады к Румену.

— Что происходит? Никак не пойму! Я только что слышал твой голос в вашем доме. Ты еще сказал: «Бабушка, сыграть еще раз упражнение?» Чтоб мне провалиться! Это был твой голос! Когда же ты прошел мимо меня, что я и не заметил?

Румен молчал и как-то странно улыбался.

— Румен, тебя, наверное, давно ждут дома. Точно!

— Да, наверное. Да. Спасибо, Оги!.. Оги, если я завтра не приду…

— Как? Да ты что! Мы решили: хоть дождь, хоть град — идем! Румен, как же так, не понимаю! Вроде ты только что был дома и вдруг — тут?

— Оги, завтра свистни, когда пойдешь в поход. Ладно, Оги!

Славный мальчишка несколько раз глубоко вдохнул, набрал полную грудь воздуха, запасаясь кислородом, и решительно направился к дому. В конце концов, сказал он себе —

что бы там ни было.

И он вошел в дом. Квартира сияла. Горели все лампы. Сверкали белизной новые скатерти и серебряные приборы. Румен бодро и любезно поздоровался еще из прихожей.

— Добрый вечер!

Поклонился непринужденно и сдержанно. Изящно!

— Это ваш Румен? Какой он стал большой! — восхищенно воскликнула товарищ Мурева. — Ники, осторожней, пожалуйста!

— Ты разве не знал, что у нас гости? — приветливо спросила у него мать.

Улыбка ее словно током пронзила Румена. По спине побежали мурашки. Но он все же усвоил кое-что из домашнего воспитания.

— Нет, мама, если бы знал, пришел пораньше. Я был на выставке картин. С друзьями, — сказал он, глядя прямо в глаза.

— О-о! Какой одаренный! Ники, смотри какой разносторонне развитой мальчик! — воскликнула Мурева. — Музыка! Художественные выставки! Вероятно, и литературой увлекаешься, да?

— Конечно, конечно! — закивала головой бабушка Катина, совершенно искренне веря в исключительность внука.

— Литературой — меньше, — ответил Румен и снова слегка поклонился.

— Техника отвлекает, — вставила тетя Роза, и на какую-то долю секунды оставшись вне перекрестных взглядов гостей, послала ему боевое приветствие…

— Видите ли, сейчас все дети, шестьдесят-семьдесят процентов, рождаются с талантом политехников, — сказал товарищ Мурев.

— Ники, пожалуйста!

— Входи, детка, входи!

— Сейчас, бабушка. Я только руки вымою, — и он снова артистично поклонился.

«Ну, этим номером я их свалю наповал!»

— Ах, какой он изысканный!

Тетя Роза пыталась сменить ролик на магнитофоне, хотела поставить новый — «на все вкусы». Но от волнения руки у нее слегка дрожали, и она никак не могла вставить конец пленки в пустую кассету.

— Красавчик! — гостья схватила Румена за руку. — Ну-ка, скажи мне, на кого ты похож?

«И эта еще!» — подумал про себя Румен, но ответил приветливо:

— На маму.

— Браво! Госпожа Роза, я вам завидую!

— Мама, тебе помочь?

— Спасибо!

Наконец, она справилась с кассетой и магнитофон грянул:

«Урок наш танца пусть начнется…»

Мужчины толковали о хозяйственных делах государственного и европейского масштаба. Товарищ Мурев, или Ники, как называла его жена, был мужчина полный, лысый, с толстой шеей. И видно очень рассеянный, потому что однажды стряхнул пепел с сигареты на пол, на новый ковер, а в другой раз — прямо в тарелку с кексом.

— Ну, Ники! — с отчаянием укоряла его госпожа Мурева.

— Что? — не понял он и тут же снова стряхнул пепел мимо пепельницы.

Ники был специалист по процентам. Говорил он о строительстве: на столько-то процентов оно увеличивается, на столько-то — становится дороже, столько-то зданий сооружается низких и столько-то высотных, соответственно — в Болгарии, Польше, Австралии, а в Бухаресте… Качество? Плохо у нас с качеством. Столько-то процентов! А вот в Бухаресте… Видимо, Ники побывал в Бухаресте. Но если уж мама начнет рассказывать о Будапеште, куда Муреву до нее! Градостроительство? Кто у нас в этом разбирается? Девяносто процентов и понятия о нем не имеют. А вот в Бухаресте… Через сотню его изречений Румен понял, что Ники вовсе никакой не инженер-строитель. Просто они занялись строительством: квартиру себе строят. А вот в Бухаресте…

Румен переключил уши. Мурева и его мать обращались друг к другу по-светски: «госпожа Мурева», «госпожа Роза». Они старались продолжить разговор на культурные темы. Но после всеобщей катастрофы с Моцартом у них что-то не клеилось… Музыкальное упражнение вызвало восхищение. И полились красивые фразы о Моцарте и о классической музыке вообще.

— Начало у него очень нежное, задушевное, — сказала тетя Роза.

— Ники, пожалуйста, оставьте экономику в покое! Послушайте Моцарта!

— Да-да! Конечно! Поотстали мы немного в музыкальной культуре. Классика занимает у нас всего десять-пятнадцать процентов…

— Тс-с… Тише! Пожалуйста! Наступила полная тишина.

— Ах, здесь повторение!.. Кто исполняет? — спросила госпожа Мурева.

«Бабушка-а-а!»

Пауза.

«Сыграть упражнение еще разок?»

В комнате стало слышно как тлеет сигарета Ники.

«Ладно, сыграю. А ты не стоишь тут, под дверью?»

— Вот, снова играет. Браво! — сказал Ники. — Это то же самое? Я начало пропустил. А ведь верно, нам обязательно надо выделить какой-нибудь вечерок и на концерт…

От культуры женщины незаметно перешли к соусам для судака и к вязанию. Повели разговор, в котором и бабушка Катина приняла активное участие. Этот узор? О, да, очень интересный! Для платья, да? У Стефаны, знаете, платье целиком связано таким узором. Но она, ах, не говорите, она… Шу-шу-шу… Шу-шу? Шу-шу-шу!.. Да что вы говорите?! Да ну?.. Шу-шу-шу… О-о! Тише! Ребенок!.. Шу-шу-шу.

Румен притворялся, что ничего не слышит, но его уши превратились в летающие тарелки. Стефана — молоденькая сослуживица мамы, хорошенькая такая. Видал, о чем говорят взрослые!

— Лори дома одна. Нам пора, — сказал Ники и посмотрел на часы.

— Ну что вы! Посидите! Вы нас обидите!

Бабушка Катина беспокойно вертелась на стуле, и Румен знал почему: по телевизору вот-вот начнется третья серия многосерийного детективного фильма, в котором…

— В наше время такого не было, — ввернула бабушка Катина. — Да, конечно. Этот фильм немецкий. А какие убийства! Вы его смотрите?

Наступило полное успокоение. И Муревы смотрели две первые серии. Телевизор был включен.

Кто убийца? На все шестьдесят процентов — это тот, как его, Ганс, а по двадцать — придурковатый и эта, служанка…

— Ну, женщина? Если все так пойдет…

— Тш-ш! — Сердито зашипел Мурев.

— Ники!

Ники не терпел разговоров, когда он смотрит телевизор.

— Нельзя ли лампу погасить? — и он сбросил под столом туфли. — Вот так!

Свет погасили. Теперь горела только маленькая настольная лампа. Да чуть отсвечивала лысина Мурева. Восковой свет залил все вокруг. Мурев погасил окурок, ткнув его в кофейное блюдце.

— Пардон!

— Вот пепельница, пожалуйста!

— Тш-ш!

Дядя Тодор закурил сигарету, а тетя Роза демонстративно замахала рукой, отгоняя дым. Отец притворился, будто так увлекся, что ничего и не замечает.

Через две-три минуты служанку нашли мертвой. Молодой и всегда наивный сыщик позвал старого и всегда умного инспектора. «К черту!» — сказал тот и стал прикуривать авторучку вместо сигары… Сейчас самый подходящий момент пойти на кухню и собрать рюкзак на завтра… Вот только начнутся реплики, и он… Инспектор посмотрел вокруг. «Надо арестовать этого полудурка, шеф…» Шеф продолжал осматривать помещение. Открыл крышку патефона, пластинка вертелась… «К черту!» — «Шеф, вы прикуриваете свою авторучку…» — «Спасибо!» И поднес спичку к авторучке — это была его шутка. Румен тихонько встал. Инспектор пустил пластинку заново. Заиграла музыка. Скрипичный концерт. «Что это за музыка?» Сыщик посмотрел на футляр. «Бетховен, шеф!» «А вам нравится Бетховен?»

— Румен, ты куда?

— Приготовлю рюкзак…

— Тише-е!

«Да, шеф, очень!» «Но это же, молодой человек, Моцарт!» «Ясно, шеф! Только сумасшедший мог допустить такую грубую ошибку!» «Вы так думаете?» — спросил шеф и прикурил уже сигару.

— Но мама…

— Тебе не потребуется рюкзак. Сиди!

— Тш-ш!

— Ники, ну что ты, ты же не дома!

На некоторых людей вот так действует телевизор.

Все! Конец. Она его не пустит. Она решила! Опять же, если бы не этот Моцарт… Румен сел, окончательно огорченный. Она так решила! А Ники пытался зажечь спичку о коробку обратной стороной.

Как только фильм кончился, гости вдруг заторопились и ушли. Мурева и тетя Роза рассыпались в любезностях и даже обменялись губной помадой… на щеках.

— Вы уж нас извините, госпожа Мурева. Мы так скромно… если что не так…

— Что вы, что вы, госпожа Роза! Я так мечтаю о подобных вечерах… Завидую вам…

Ники галантно поцеловал руку бабушке Катине и стряхнул пепел уже в прихожей.

— Само собой ясно — ждем ответного визита…

— Обязательно, госпожа Роза!

— Непременно, госпожа Мурева!

— Дал слово — держись, выполняй его на сто процентов. Ждем в гости!

— И непременно с Руменом! Ах, какой он славный мальчишка — такой тихий, молчаливый! И скромный, очень скромный!

— Да-да! Это точно — таяла бабушка Катина.

А он помнит Глорию? Лори! Нет? И она выросла. Месяц назад ей исполнилось девять. Пошел десятый. И такая красавица, такая красавица! Ах, кто знает, что будет завтра, не правда ли? Смотришь, и посватаемся!

— Я согласен! — сказал Ники и, хлопнув Румена по плечу, стряхнул пепел прямо на белый треугольничек ковра.

— Ники, ну что ты!

— Ничего, ничего, госпожа Мурева! У нас и так чистоты не добьешься, — не выдержала, наконец, тетя Роза.

— Мужчины! — трагически обобщила Мурева. — Ну, красавец, обязательно приходи! А как у тебя с учебой?

— Отличник! — поспешила бабушка Катина.

— Завидую вам, госпожа Роза, самой благородной завистью. Ах, беззаботное детство, где ты?

Наконец, открыли наружную дверь. Тетя Роза набросила на плечи пальто.

— Ну что вы, госпожа Роза…

— Нет-нет, госпожа Мурева, я провожу…

И она вышла их проводить.

Отец погасил сигарету и выключил телевизор. Извлек из чулана битком набитый портфель, достал из него мелко исписанные листы и углубился в чтение. «Вряд ли тебе это так просто обойдется, мой бедный папа!» — пожалел его Румен и занял позицию между телевизором и небольшим книжным шкафом, на котором выстроились две-три гипсовых статуэтки. Тут было самое безопасное место в случае применения физического воздействия. Одна только бабушка Катина все еще не переключилась на новую волну и автоматически убирала со стола посуду.

— Я представляла себе этих Муревых бог знает какими. А они такие же как и мы…

— Ну? А теперь? — Тетя Роза встала в двери, уперев руки в бока.

— Мама, оставь тарелки! И окна закрой, чтобы люди не слышали. И без того от такого смрада за месяц не избавишься.

Дядя Тодор вынужден был оторваться от бумаг.

— Шесть тысяч двести… Да… Ну, что теперь?

— Что? Будто и не знаешь…

Он нервно запихнул бумаги в портфель, достал сигарету, но вдруг вспомнил, что Муревых уже нет, и сунул ее обратно.

— Не одна же я в этом доме родитель, Тодор! Не могу больше, не могу! Понимаешь! Всему есть человеческий предел… Не мо-гу!

Слезы выступили у нее на глазах. Голос задрожал.

— Роза, осталась одна неделя…

— Опять со своим конкурсом? Забудь ты его, Тодор! Наш дом превратился в царство обмана и разрушения. Ты не видишь этого? Ты понимаешь? Ты хоть задумываешься об этом?

— Роза, детка…

— И ты, мама, и ты… Два сопливца включают для тебя магнитофон, а ты…

— Но он же не пускает меня к себе в комнату. Стесняется.

— Как бы не так, стесняется! Это ж закоренелый преступник, рецидивист — обманщик! Ну, конечно. Да, да. И ты ему веришь, и отец. Конкурсы-монкурсы, нормальный ребенок, красавец, отличник, а он — разбойник, поджигатель!

— Роза…

— Или мы оба должны влиять на него педагогически, или надо отказаться от всякого воспитания. А если и я подниму руки, сдамся на его милость? Да слышал ли ты что-нибудь о целенаправленном воспитании, о его последовательности, о его настойчивости! Прочел хоть одну педагогическую книжку, полстатьи? Поговорил ли ты с ним как отец? Скромный! А Моцарт? Боже! Он покатился по наклонной плоскости. Мы уже упустили ребенка… Ну-ка, вылезай оттуда!

— Роза, подожди!

— Ах, ты его защищаешь? Берешь его сторону? Как же он тут не сядет на голову? Как! Не может один родитель строить, когда другой разрушает.

— Роза, детка!

Вдруг тетя Роза посмотрела на всех потемневшими глазами, полная твердости и решимости.

— Нет! Ошибаетесь! Мое терпение лопнуло. Мама, пошли отсюда, мама!

Бабушка Катина растерялась.

— Ты со мной, мама, или против меня? Выбирай! Пусть они останутся здесь одни. И поцарствуют. Пусть! Пойдем прямо к тете Невенке.

Она схватила бабушку за руку и силком потащила за собой. В прихожей напялила на нее пальто.

— Пусть увидят, можно ли жить конкурсами и бомбами! — и впервые за всю жизнь она грохнула дверью.

Дядя Тодор стоял изумленный и обиженный. Он подошел к двери, взялся за ручку, но раздумал. Вернулся.

— Ты что же, шляпа, натворил! Если что делаешь, не можешь подумать? Не маленький уже!

— Папа, я думаю, думаю…

— Что это еще за бомба?

— Да не бомба — ракета.

— И где ты ее запускал? Здесь, в комнате?

— Но, папа…

— Думаешь? О чем думаешь! Я сигарету не смею закурить в доме, хотя и взрослый. А ты — ракеты запускаешь. И сколько раз тебе говорил: будь осторожен с такими штуками! Не подноси огонь к неизвестным тебе вещам, коль не знаешь, что из этого выйдет.

— Я совсем немножко. Только попробовать.

— Что тут пробовать?

Румен пожал плечами. Так. От нетерпения. Потому, видно, что это легче всего.

— А ролик? Что это еще за номер с магнитофонной записью? Кто играл? Ты? Нет! Кто же?

— Венци.

— Ты хоть на уроки музыки ходишь?

— Хожу. Папа, я не хочу играть на скрипке. Понимаешь, не хочу. Венци играет, но он хочет.

— Погоди, не спеши! Ты играешь в школьном оркестре? Мать встречала учителя, и он ей сказал, что очень доволен тобой.

— Не хочу играть.

— А почему не сказал сразу?

— Потому что боялся. Разве я посмею сказать, что в школьном оркестре играю не на скрипке, а, например, бью в тарелки и иногда — в барабан…

— Это пример или точно?

— Ну, приблизительно. Потому что там Венци, и я — тоже. Чтобы больше быть вместе… А я когда еще хотел, чтобы вы записали меня в авиамодельный кружок. Так нет! Далеко ездить, надо трамвайные линии переходить. Все это, мол, пустое занятие. Повышенное кровяное давление…

— Ах, послушай, сын, родителей надо уважать. Такого не бывает, чтобы все тебе нравилось. Потерпишь! Земля вертится, а люди меняются мало! Было время, когда твоя мать слушалась бабушки Катины, теперь ты должен слушаться мамы. А завтра твои дети будут слушаться тебя.

— А нельзя, чтобы немножко вместе слушаться?

— Можно. Если не забудешь своих слов, попробуй! Удастся — сбережешь целое человеческое поколение…

— Убрать стол?

— Хорошо, убирай. Или нет, лучше не трогай! Что-нибудь еще нечаянно разобьешь, потом не оберешься…

— Ты куда пойдешь?

— Туда. Все мужчины и мальчишки тоже — должники своих матерей…

— Папа, я очень прошу тебя. Завтра я должен обязательно пойти со всеми в поход.

— Ничего не могу обещать. Когда речь идет о сохранности семьи, требуются жертвы. Мы оба с тобой остались с носом: завтра ни ты — в поход, ни я — на футбол. Видишь теперь, что ты натворил?

— Ну да, конечно. Вот когда бы я обманул, как собирался, сказал бы, что всей школой идем сажать деревья… Или придумал бы еще что-нибудь… Тогда бы… Папа, ну, пожалуйста! Папа, разбуди меня в шесть утра!

— Утро вечера мудренее. Посмотрим. Ложись спать.

Дядя Тодор вышел.

Румен осторожно перенес всю посуду в кухню, убрал стол. Подмел в комнате и открыл окна. Собрал рюкзак. Мама, оказывается, накупила ему телячьей и свиной колбасы, брынзы, зеленого лука, редиски, булок — всяких лакомств, которые на лоне природы еще больше вызывают аппетит. Все приготовила для похода!

Сел на кровать. Уперся локтями в колени и уткнулся лицом в ладони. Веки отяжелели, и глаза закрылись сами собой. Со вчерашнего дня он ходит, думает, боится… Не подноси огонь к неизвестному тебе предмету. Да сколько вещей ему еще неизвестны!.. Он устало откинул новую накидку и лег. И вдруг ему стало грустно, грустно. Разве же он не старается быть таким, каким должен быть? Чего от него хотят? Думать? Хорошо, будет думать. Не обманывать? Так и он больше всего хочет именно этого — быть честным…

Однажды мать пришла с работы и еще с порога расплакалась.

— Ах, какая я несчастная мать! Ох, горюшко мне…

— Ты опять что-нибудь натворил, Румен? — напрямик спросил отец.

Славный мальчишка лихорадочно перебрал в памяти целый месяц. Что? Что же это могло быть? Кто его знает? Но, наверное, в чем-нибудь он виноват.

— Тодор, ты не видишь, что ребенок гибнет? Я сижу у него над душой, вся изболелась. Все для него! А он? Нет, ничего из него не выйдет…

— Так, это точно, — поспешила вставить словечко и бабка Катина.

— А говорит, будто и арифметика ему дается, и геометрия. Посмотри, как беспокоятся о детях другие отцы!

— Но мы с тобой договорились. Пусть берет частные уроки. Они там решают задачки другим способом, своим.

— Частные уроки! Но он и слышать об этом не хочет! Ему, видите ли, стыдно. Это, мол, нечестно.

— Почему — нечестно?

— Поди, спроси у него! Румен, отвечай, когда тебя спрашивают! Скажи, скажи своему отцу! Нечестно! А Данче? Занимается дополнительно с частным преподавателем. И ничего! И Сашко. А Минчо, Гога? Когда ни приду в школу, учительница только ими и тычет в нос. «Вы говорите, что задачи трудные? Так почему же этим детям не трудные?» У них — одни пятерки, и завтра для них — все двери открыты. Только наш дурак: это, мол, нечестно, я лучше сам. Все сам.

Румен вздохнул. К горлу подкатил комок. А еще хотят, чтобы он думал…

После этого разговора славный мальчишка много раз задумывался о честном и нечестном. Жил у почты один учитель математики. К нему толпами ходили ученики, брали платные уроки. Другой, такой же математик, к которому ходил и Гога, давал уроки целым группам: по два-три, по пяти-шести ребят сразу. Его прозвали «храбрый портной». И там решали задачи, зубрили их. Каждый по способностям. И чтобы он пошел туда! Это, значит, признать, что ты тупой как галоша. А после, в классе сидеть — все равно, что списывать… Нет, лучше быть тупым, быть дураком, сидеть на задних партах, но иметь на плечах свою голову. Иначе всякое уважение к себе потеряешь. Что честно? Писать сочинение с помощью бабушки и мамы? А потом твою фамилию вывесят на доске в витрине районной пекарни: «Они — наша гордость». Конечно, ваша! Вот эта доска-то и заставила маму расплакаться.

Завтра нужно проснуться самому. Рано-рано. Выйти из дома, пока все спят. А с понедельника… С понедельника он начнет жизнь по-новому. Нет, со вторника! Пусть пройдет и вторая буря. Значит, со вторника… Что он сделает во вторник? Да, да. Венци начнет учить его танцам. Венци — друг. Эх, вот если бы родиться мне на год раньше. Или Венци — на год позже. Сейчас они учились бы в одном классе… Оги! Не забудет он ему посвистеть? Оги…

всей улицей, и мальчишки и девчонки, отправились в поход. И весь день господин Коста никак не мог понять — откуда и почему у него такое чувство, будто он что-то потерял, будто ему чего-то не хватает. Он несколько раз выходил на балкончик. Увы! Тишина! На улице — ни души. И на пустыре — пусто.

— Алло! Алло! Товарищ Савчева, где ваш Ивчо?

— А что? Что-нибудь натворил вчера?

— Нет, просто так. Что-то его не видно на улице.

— Ушел на экскурсию.

Не было и старика, продавца семечек. Мальчишки предупредили его о том, что уходят в поход. И он отправился со своей тележкой к скверику у бани.

Один лишь Руменчо-младший остался дома. И наревелся на целый год. В субботу заснул с плачем, снилось, что плачет, проснулся в воскресенье — опять с ревом. Ивчо, Райчо, Блажко, Кирчо — все, все члены клуба ушли, а он… У-у-у! Пугали — и будто дождь пойдет, и устанет он, и заблудится… И-и-и, у-у-у! Не хотели брать, не взяли. Кто? Орлы? Так и он же орел, член клуба, и у него есть членский билет.

Вышел на улицу — никого. Одна только Вика — трехлетняя девчурка. Но она ни во что не умеет играть. И потом — это девчонка! Чего она за ним увязалась? Руменчо обошел мертвое царство. Заглянул в щель забора, во двор к Пешо.

— Дяденька Пешо?

— Хоп!

— Можно к тебе?

Пешо и Личко в этот день решили «будь что будет» собрать драндулет. Они так были заняты и озабочены работой (не спутать бы тормоза с коробкой скоростей и не смонтировать бы руль в багажнике), что не обратили никакого внимания на мальчонку. И тот присел на корточки, надув губы от обиды. Когда он им мешал, Личко просто брал его и переставлял подальше, в сторонку. Ага, вот это уже интересно! И Руменчо опять на корточках подвигался к ним поближе. Но взрослые не хотели с ним играть. Пешо взял его в охапку, отнес шага на два в сторону, обвел отверткой вокруг него линию и сказал:

— Только посмей выйти из круга! Я сразу же привяжу тебя к груше и позову всех муравьев. Пусть они по тебе полазают — не обрадуешься!

Пешо сказал это серьезно, и малыш почти поверил. Раза два он наступил на черту и остался очень доволен: большие, а не заметили!

Пришел и дядя Миле в своем замасленном комбинезоне.

— Дядя Миле, а где ваш Блажко?

— На экскурсии.

— А если дождь пойдет?

Дядя Миле взглянул на небо.

— Сегодня дождя не будет.

— А-а-а! У-у-у! — он выскочил из круга и помчался домой.

— Руменчо, что с тобой? Упал? Ты чего плачешь?

— Дождя не буде-е-ет!

Господин Коста довольный вышел на балкончик.

— Алло! Что случилось? Кто тебя обидел?

— А ты отдай наш футбол!

Тем временем балканские орлы шагали по тайному маршруту Золотого Дракона. В каждом маленьком запечатанном конвертике была указана часть пути. В конвертике номер 1, у Райнички, было сказано, на какой автобус садиться. В конверте номер 2, у Минчо — на какой остановке выходить.

— Конверт номер три. У кого конверт номер три?

— Ах, здорово! У меня.

Колонна вытянулась на тропинке гуськом: двое с лопатами, один с киркой, двое с удочками, один с гитарой, и Мирек с деревянным корытцем.

— Приказ, братцы! Может, и Дракон разводит кроликов?

Тропинка поднималась вверх, спускалась вниз. Вбегала в прохладные лесные тоннели, выскакивала на залитые солнцем полянки. Пробиралась вдоль поросших мхом скал. Минут через десять ходьбы они увидели рыбака. Спрятавшись за кустом, он сидел на корточках, не отрывая глаз от тихого омута. Минчо и Румен подошли к нему на цыпочках.

— Ну, как, дядя, клюет?

Рыбак неопределенно мотнул головой и тут же, забыв о них, уставился на поплавок.

Кто-то первым стал давать названия чуть ли не каждому уголку тропинки. А Гога старался запомнить эти новые географические названия. «Мягкий поворот». Не случалось проходить такой? Ступишь шаг, а земля будто подкинет тебя. Словно там, внизу, пружины подложены. Оги трижды прошелся. Он бы ходил так еще много-много раз, если бы его не отругали: так и тропинку недолго испортить.

Потом прошли мимо «Зуба Дракона» — острой скалы на склоне холма недалеко от тропы.

— Смотрите! Видите темное пятно посередине? Готов спорить — это пломба.

Оги и Мирек побежали проверить. И сразу же исчезли а зеленых дебрях. Кричали: «Ого-го-го!» А когда вернулись, сообщили:

— Ух, ты! Там во-о-т такая пломба!

Райничка воткнула себе в волосы два-три цветка.

Пересекли небольшую полянку.

— Кто хочет есть? — закричал голодный Румен.

— Не-е! Не хотим!

Прошли и «Сытую поляну». Многие уже крепко проголодались, но любопытство было сильнее голода.

Тропинка спустилась в сырое ущелье. Речушка беспокойно зашумела. Над головой остался только маленький лоскуток чистого неба. Христо тайком, незаметно, забежал вперед, потом вдруг как выскочит из зарослей, да как заревет. Девчонки с перепугу завизжали. А все мальчишки, даже малыши, заявили небрежно, будто они все знали.

— Эй, ребята! — воскликнул тут Сашко. — А кто-нибудь знает дорогу? Еще заблудимся!

И вправду, «Ущелье пропавших» было мрачным и страшным.

Когда выбрались из него — встретили крестьянина. Ну совсем настоящего: в овчинном полушубке, в косматой шапке, в штанах из домотканого полотна и с длинными усами. Точь-в-точь как на картинках.

— Здравствуйте, дядя!

— Добрый день.

— Дядя, как называется эта речка?

— Злата[4].

— Почему? Она что, злая?

— Откуда мне знать. Так ее называем. А вы куда? Сажать лес? К старым шахтам?

— Да, туда, наверх.

— Дядя, а тут встречаются драконы, а? — поинтересовалась Райничка.

— Да, есть и драки[5]. А вам зачем? Для лекарства?

И он ушел.

— Ура! Мостик!

— Заяц! Заяц! — заорал Блажко.

— Где?

— Вот он, вот, вот!

Длинноухий, бедняга, с перепугу бросился что есть мочи прямо через «Заячий мостик».

Конверт номер 4 был у Румена.

Мальчишки и Райничка торопливо сбросили рюкзаки и кинулись в разные стороны искать родник.

— Стойте! Сначала — завтрак!

Каждый схватил по бутерброду и стал усердно жевать. Но никто не сел. Минчо и Румен размотали удочки. Просто так. По разику забросить, пока другие отдыхают. Но и «другие» пришли посмотреть. Малыши закричали вокруг. Рыбешка попряталась под камни. При первом же забросе Минчо зацепил крючком за рубашку Ивчо.

— Румен, дай Миреку забросить хоть разок. Один разочек! Ладно?

— Я — второй! — закричал Христо. — Да тише вы! Всю рыбу распугаете!

— Третий — я! — воскликнул Оги.

Румен украдкой оглянулся назад. Эвелина сидела на маленьком пеньке. На плечи она набросила желтую куртку. Минчо трясущимися от нетерпения руками пытался отцепить крючок, чтобы не порвать рубашку.

— Румен!

— Ура!

Румен ловко подсек. И в воздухе заблестела, затрепыхалась небольшая серебристая рыбешка.

— Что поймал, коллега? — спросил Минчо, а сам с досады готов был заплакать.

— Форель! Рыба — экстра!

Подошла и Эвелина.

— Ах, какая красивая! Румен, осторожнее, поранишь рыбку.

Славный мальчишка никогда в жизни так осторожно не снимал рыбу с крючка.

— Ты ее отпустишь, правда? Она оживет, да?

Рыбешка забилась в руке. Румен опустил ее в прозрачную воду, раскрыл ладонь. Рыбка блеснула чешуей. Ошеломленная, она ткнулась носом в берег, немного постояла у отмели, будто задумавшись, и вдруг, словно поняв все, ударила хвостом по воде и скрылась в быстрине.

— Так, теперь… — проговорил Оги, чтобы прервать неловкое молчание.

— Мирек, возьми удочку, полови.

— Румен, ты ничего не ел. Я видела. Хочешь хлеб со сметаной?

Ужас! Со сметаной! Но он утвердительно кивнул головой. Взял бутерброд и поблагодарил. Откусил кусочек.

— Вкусно?

— Вкусно.

— Ты любишь сметану?

— М-м-м!

— Вот спасибо! Ты меня выручил. Спас! Я тебе сейчас еще намажу. А я терпеть не могу сметаны. Но мама говорит — бери, она содержит много калорий. Садись, пожалуйста!

— А, верно… Я… Да.

— Что было потом, когда тебя вызвали? Ты сказал своим?

— Нет еще. Не хотел расстраивать их раньше времени.

— Потому ты такой невеселый?

— Да, немного.

Рано утром разбудил его отец. «Пришли?» — спросил Румен. «Придут» — ответил он.

— Вы что тут делаете?

Перед ними стоял Блажко. В руках он держал гитару.

— Вы чего замолчали, когда я пришел? Хотите я вам сыграю что-нибудь?.. Для души?

— Ах, здорово! Как ты играешь!

Второй ломоть со сметаной был готов.

— Браво! Молодец, Блажко! — похвалил Румен. — Заслужил награду: вот тебе бутерброд со сметаной.

Блажко не то что они. Он очень любил сметану.

— А я что-то знаю! А вы и не знаете! — выпалил Блажко в благодарность за лакомство. Он внимательно наблюдал как Эвелина намазывает толстым слоем сметаны новый ломоть.

— Что ж ты знаешь?

— А вы меня не выдадите?

— Нет.

— Гога фотографировал вас, когда вы сидели вдвоем.

Редактор тайком наделал уже много снимков.

— Молодец! Вот тебе за это еще бутерброд.

Эвелина тревожно посмотрела на славного мальчишку своими огромными и самыми синими на свете глазами.

— Румен, я хочу тебя кое о чем спросить. Только пообещай, что скажешь правду. Ты тоже не любишь сметану?

— Да.

Девчонка залилась краской. Она тихо, смущенно спросила:

— Зачем же ты так… Из-за меня такую жертву… Не нужно.

К ним подошла Данче.

— Пятый конверт у меня. Откроем?

— Считаю до тридцати, и мы должны идти — закричала Данче. — Раз, два, три, четыре…

До тридцати сосчитать легко. Но не так-то легко собрать раскиданные вещи. Румен взял рюкзак Эвелины. Он оказался страшно тяжелым. Что там у нее такое? А спросить нельзя. Запрещено говорить. И он шел молча и считал шаги. Они прошли уже семьдесят шесть шагов, когда Райчо вдруг дернул Мирека за рукав и стал что-то объяснять ему глазами, руками и даже ушами. Колонна остановилась. Райчо пересказал или, точнее, сыграл снова немую сценку. Его поняли. Мальчонка на привале забыл пуловер. С Гогой они бегом вернулись назад.

— Сто один! — крикнул Оги. — Лес, речка, тропа, рюкзак, пирожок…

— Что с тобой?

— Слова припоминаю.

После «Долины молчания» прошли «Мертвый лес» и «Каменное ущелье». И вот вышли на широкий изгиб реки. Перед ними зияли черные пасти заброшенных шахт.

— Ага! Вот оно что!

— Никакого руководства у меня нет, — возразил Гога.

— Рыбка! Рыбка! — запищал Блажко.

Минчо поймал налима.

— А ты, Гога, проверь! Золотой Дракон не станет обманывать.

К большому удивлению редактора, в левом кармашке рюкзака он действительно обнаружил листок бумаги. Все остальные мальчишки многозначительно улыбались. Точь-в-точь как сыщики в конце детективных фильмов.

Минчо бросил удочку, но никто не вспомнил о ней, хотя рыба здесь носилась стаями.

Золотоискатели принялись за дело.

— Гога, где копать?

В руководстве был нарисован план места, указано, где производить первую копку: три шага туда, три — сюда, пять — в одну сторону, пять — в другую. Оги стал долбить киркой, Венци и Румен копали лопатами. А малыши носились вдоль речушки и орали во всю глотку.

— Вот, вот где песок! Здесь его полнехонько! Венци, Оги, идите сюда! Вот где навалом!

Мирек не давал никому даже дотронуться до деревянного корытца.

— Так нечестно! — закричали на него все. — Будем промывать по очереди!

— И мы — тоже! — запищала Райничка от имени всех девчонок.

— Приказ, братцы! Мирек выполняет приказ! Сыпь сюда, Венци!

Мирек присел на корточки, на камне, лицом против течения реки. Венци бросил в корыто целую лопату песка и гальки.

— Есть! — ликовали малыши.

Мирек зачерпнул краем посудины немного воды. Затряс корытце из стороны в сторону. Потом осторожно слил воду. Вместе с водой вылился песок и слюда. «Ой, ой, ой! все золото вытечет!» — испугались малыши, но не посмели и пикнуть. Раз уж Золотой Дракон приказал — молчи. Мирек снова зачерпнул воды и опять стал трясти посудину. Тщательно промыл каждый камушек (а вдруг к нему прилипнет какая-нибудь золотая песчинка!). И снова промывал. На дне корытца осталась горсть темного свинцового песка.

— Осторожней! — предупреждали его мальчишки. — Мой легонечко!

— Ай да Гога, молодец! Теперь-то мы, наверняка, станем золотыми орлами! И кинокамеру, братцы, купим! И пустырь откупим! — сиял Оги.

— И сделаем фильм о золотоискателях, а? Мирек видел такой. Нет, то есть, не видел…

— Осторожней, ты! После будешь врать.

— Стой! Хватит! Давайте посмотрим!

— Отойдите в сторону. Ничего не видно!

— Хорошо! Но смотреть давайте по-очереди!

— Есть что-нибудь? — интересовались задние, а Ивчо даже в воду чебурахнулся.

Минчо стукнул себя по лбу.

— А лупа? Где она?

Так вот для чего нужно было увеличительное стекло!

Когда-то, в эпоху Средневековья, философствующие монахи спорили — сколько ангелов может поместиться на кончике иголки. Глупые! На этот вопрос сегодня любая бабка может ответить вполне точно. А вот задача так задача: сколько мальчишек и девчонок одновременно могут смотреть через одну лупу? Гога на всякий случай сфотографировал их.

— Есть!

— Там, в черном песке, желтеет маленькое зернышко! Оно — то блеснет, то исчезнет.

— Промой еще немного! — посоветовал Сашко. — Не бойся. Золото тяжелее песка — оно останется на дне. Его удельный вес — девятнадцать целых и три десятых.

— Гений! — восхищенно воскликнул Оги. — А разве мы уже это учили?

Нет, не учили. Но по приказу Золотого Дракона Сашко должен был узнать все о золоте, и мальчишка старательно выполнил задание.

— Какие же мы недогадливые! — радостно вскричала Данче. — Эта речка называется так не потому, что она злая, а потому, что в ней есть золото. Река Злата! Что вы на меня так смотрите?

— Да просто так, — промолвил кто-то.

Случается же так: в одно и то же время многим приходит в голову одна мысль. А может, и вправду Золотой Дракон — в юбке?

— Мирек! Штаны мочишь?

Когда он очутился в воде, никто не заметил. Но весь зад у него действительно был мокрый. Миреку потом пришлось принять особую позу, подставляя солнцу мокрое место, и кричать: «Райчо? Блажко? Мирек просох?»

— Тьфу ты, ну хоть бы маленькие весы выпросили в ларьке «Плоды-овощи», — злился Оги. — Положили бы сейчас на одну чашку девятнадцать обыкновенных песчинок, а на другую — одну золотую. Не перетягивают — клади в сумку. Золотая!

— Нет, так ничего не выйдет! — серьезно возразил Сашко.

— Послушай, Сашко, ты что, совсем уже меня за дурака считаешь? Я тоже имею кое-какой удельный вес.

— Заберем с собой этот тяжелый песок, что на дне корыта, и обработаем соляной кислотой…

Румен чуть было не предложил устроить лабораторию у него («А это что еще за диво?»).

— Ребята! — предложил Гога. — Раз золото тяжелое, значит, надо брать песок на большей глубине.

— Точно! А вдруг оно там собралось целым пластом?

Оги и Венци разулись и вошли в воду. Они сдвигали камни, вытаскивали их на берег, долбили дно, пока хватило сил и терпения. И, наконец, добыли лопату ценного песка из глубины. Венци взял горсть, подбросил на ладони, пробуя песок на вес.

— Ого! Этот тяжелее! — воскликнул он и бросил песок в корыто.

— Точно! — подтвердил Мирек. — И камней нету!

Девчонки и тут остались девчонками. Они понаделали венков из полевых цветов, водрузили их на головы.

— Посмотрите, что я нашла!

На белой ладони Эвелины лежала маленькая старинная монета. Исследовали ее с помощью лупы. На монете виднелось какое-то изображение, но какое — не разглядеть.

— Похоже на дракона. Это Дракон! — веско сказал Гога. И все вздрогнули.

Вернулись домой под вечер. Но было еще светло. Однако устали до изнеможения. Даже подошвы ног горели. Ну просто не было уже никаких сил и пальцем пошевелить.

— Ребята, а что если сгонять разик в «кривой футбол»? Время еще есть, — предложил Сашко и тем самым прямо-таки с ума всех свел.

Некоторые помчались домой, чтобы бросить рюкзаки. А другие оставили их во дворе у Мирека — его дом был ближе всех, да и на всякий случай не хотели показываться родителям на глаза. Чего доброго задержат и потеряешь драгоценные секунды. Румен заколебался. Вернулись домой мама с бабушкой или нет? Что там сейчас происходит? Неожиданно ему стало грустно.

— Румен, а ты оставь рюкзак у нас, — и Мирек взял у него из рук рюкзак.

— Сашо, Саша, сыночек!

Видал! И у Сашкиной матери тоже голосок не тише бабушкиного.

— Сейчас! Вы только там, мама, не трогайте пузырька с песком. Это золотой песок!

— Дайте кто-нибудь шапку для ворот.

Кирчо схватился за голову и испугался. Зажмурил глаза. Открыл их. На голове не было ни шапчонки, ни кисточки. Потрогал еще раз голову — нет шапочки!

— Оги, подавай! Давай на меня!

Оги подал мяч на Христо. Тот обвел Румена. Но Райчо запутался у него в ногах. Мяч укатился Ивчо догнал его и — ба-бах! Го-о-о-л!

Господин Коста вышел на балкончик.

Один-ноль.

Один-один.

Два-один.

— Эге-ге! Ого-го-го!

В глубине пустыря на воротах стоял Мирек. Он услышал крики и присел. Но не видел никого и не знал, чего там все так орут. Или его команда атакует? А может, противник вот-вот выскочит из-за угла, кто-нибудь шарахнет сильнейший удар по его воротам. Но он тогда бросится на мяч как лев и спасет свои ворота от неминуемого гола.

— Го-го! Га-га!

Мирек не выдержал. Высоко подпрыгнул, чтобы увидеть — что там делается и закричал:

— Эге-ге-ге!

Драндулет, или «Корыто номер три», как его прозвали мальчишки, стоял посреди мостовой, перед домом Пешо. Мотор работал. Рядом с машиной стояли Личко и дядя Миле. Оба грязные, замасленные.

— Руменчо! Иди сюда.

Малыш заулыбался.

— Полезай в машину! И запомни: сегодня тот самый день — после дождичка в четверг, когда и на моей улице наступил праздник. Ясно? Хоп!

Драндулет фыркнул и побежал по улице. Как настоящий автомобиль!

— Руменчо-о-о-о!

Румен впервые за всю жизнь сразу же помчался домой со всех ног. Вернулись, вернулись, вернулись!!!

— Я сейчас! Я бегу, бабушка!

можно писать бесконечную книгу. Она не будет иметь конца. Потому что только одни из них вырастут и станут «не детьми», взрослыми, как следом вытянутся, подрастут другие. И господин Коста все так же будет сидеть на балкончике и собирать мячи их страшных, пушечных ударов. Но однажды он уже не выйдет на балкон и не отчитает их за шалости. Старые люди часто покидают этот мир. Тогда вместо него появится кто-нибудь другой, такой же старый человек, и уже он станет бранить мальчишек. И в этом нет ничего худого. Иначе, того и гляди, мальчишки перевернут улицу вверх дном. А разве можно жить наоборот — вверх тормашками? Так ты не сможешь даже и яичницы себе поджарить, кран душа отвернуть. Это только одному Миреку хоть бы что. Он может ловко ходить и на руках.

И вот я сижу и перелистываю последние номера газеты «Балканские новости». Я постоянный подписчик и читаю ее с большим интересом. Чем закончить эту повесть? Чем-нибудь грустным или веселым, важным или неважным? Но кто может твердо сказать — что важно, а что не важно? Лучше уж оставить все как есть, в беспорядке. Пусть каждый строит концовку книги по своему вкусу.

Румен научился танцевать. Поборол-таки стеснение. Набрался храбрости и научился. Когда не было хорошей музыки по радио, Венци играл на гитаре и командовал, как тот тренер на стадионе: «Не так! Вот так! Правильно! Ча-ча-ча!» Само собой разумеется, уроки танцев давались, когда дома никого не было. Особенно Райнички. Венци отстранял ее тактично, как говорится, культурно или же «одурачивал ее», как считали сами мальчишки. Хитрая Райничка очень быстро и легко попадалась на удочку и уходила. Однако потом она тихонечко возвращалась и заглядывала в замочную скважину. Это нехорошо и даже безобразно: подсматривать одним глазом, как курица. Но Райничку распирало любопытство и, кроме того, ей очень хотелось знать: сможет ли некий мальчишка с длинными ресницами танцевать с некоей девчонкой в некоторый день рождения?

После примирения дяди Тодора и тети Розы в доме Румена «царила идиллия» (эти слова вы еще услышите позже), и они решили вместе воспитывать Румена. В понедельник, когда все уселись за стол обедать, состоялся приблизительно такой разговор:

За первым:

— Что было — былью поросло. Но с сегодняшнего дня каждый должен уважать других, — сказал отец.

— Да, да. Каждый должен быть внимательным и послушным, — дополнила его бабушка Катина.

— И каждый должен соблюдать идеальную чистоту. Чистота — залог здоровья! — сказала тетя Роза.

За вторым (баранина с рисом):

— Если каждый будет думать собственной головой, многих благоглупостей не случится!

— И если я позову, каждый сразу же должен идти домой. Я уже голос сорвала.

— Семья только тогда образцовая, когда в ней каждый — сознательный. Кто нам мешает, чтобы в нашем доме царила идиллия?

Во время десерта и на десерт подавалось еще несколько «каждых» блюд. А «каждый» грустно уплетал обед и думал (и почему все толкуют, будто он не думает!). Думал он о том, что сегодня понедельник, и он должен сказать родителям, что заместитель директора вызывает их в школу, ждет их. Идиллия сразу же развалится, и еще неизвестно, что ждет «каждого». Сказать бы одному отцу! Но ведь он собирается идиллично отправиться на работу вместе с мамой. Да потом еще было сказано, чтобы и «каждый» щадил маму, у которой высокое кровяное давление.

«Дорогие родители! И ты, дорогая бабушка! Благодаря вашим заботам, беспрерывным заботам, я живу. Вместо того, чтобы вырасти хулиганом и разбойником и даже рецидивистом, я стану вашей гордостью. И больше того: вместо того, чтобы вздернуть меня на виселицу, рано или поздно меня повесят на доску, которая в витрине районной пекарни… Однако, несмотря на это, заместитель директора…»

Нет! Так можно получить и оплеуху! Румену все-таки удалось незаметно сунуть записку в руки дяде Тодору.

«Папа, заместитель директора вызывает тебя в школу. Хочет с тобой поговорить. Обязательно сегодня, иначе он выгонит меня из школы. Пожалуйста, не говори маме. У нее же слабое здоровье…»

Отец сходил в школу один. Встреча у него прошла неплохо. Оба мужчины хорошо поняли друг друга. Румена наказывать не стоит, потому что поступок его, как ни говори, благородный. Однако дядя Тодор должен с ним поговорить: школьные порядки надо соблюдать.

Когда мальчишкам стали известны результаты этой исторической встречи, Сашко целый день просидел дома, у себя в комнате. И окна закрыл.

— Сашо! Ты отличник. Все учителя тебя любят. Мы все знаем. Признайся, кто вас научил не поднимать руки, когда учитель спрашивает урок?

Сашко поверил, испугался и сказал. Потом плакал дома. Хотел было обо всем рассказать Румену. Побоялся. И снова плакал. Проклятия всего класса в записке потрясли его до глубины души. «Будь ты проклят, предатель! На всю жизнь!» Нет, он больше никогда, никогда! На всю жизнь! И опять он плакал.

Однако тот факт, что Сашко был любимцем учителей, все же помог мальчишкам улицы Балканской. Золотой песок был обработан в кабинете химии. На дне маленького пузырька осталось четырнадцать золотых песчинок. Так мало и так много настоящего золота!

Отец Мирека вернулся из Чехословакии и привез с собой кучу чешских вещей. Я думаю, что он действительно был в Чехословакии, а все остальное — это, может быть, всего лишь ложный след. Как в той игре разведчиков, со стрелками. Мирек показал отцу свою награду — Балканский кубок. Записал его в уличный спортивный клуб. И на радостях весь пустырь обошел на руках.

Лотерея разыгрывалась под наблюдением специальной комиссии. К удивлению родителей, каждый выиграл именно то, что ему очень хотелось. На собранные средства клуб Балканских орлов приобрел два мяча: настоящий футбольный и такой же настоящий — волейбольный. Провели несколько товарищеских встреч с клубами «Лев», «Ястреб» и «Сокол». А так как ни на одной из улиц не набиралось по одиннадцати больших мальчишек, то в командах играли и малыши. Ивчо с его пушечным ударом по мячу, Блажко, Райчо. Кирчо. Только Румен-младший получил особую должность — охранял одежду и вещи футболистов. Все снимали ручные часы и надевали их Руменчо на руки. Так что он весь был увешан часами и тиктакал. Футбольные матчи проводились то на школьном дворе, то на одной из тренировочных спортивных площадок, когда там не было других, старших ребят. Мирек был вратарем. Нахлобучив на лоб кепку, он бросался на мяч, ну почти как Яшин. А Оги играл центральным нападающим и забил много голов. Малыши путались под ногами, мешали. Мчались, сломя голову, куда бы их ни посылали. Но всегда оказывались виноватыми за все пропущенные голы. Когда же малышам удавалось отнять мяч у кого-нибудь из больших ребят, им кричали «Браво!». Впрочем, человек только так и может научиться играть в футбол.

Как-то раз утром бабушка Катина послала Румена за господином Костой. Тетя Роза купила на рынке красного петуха и кому-то надо было его зарезать. Господин Коста взял острый кухонный нож, но бабушка Катина не удержала петуха.

— Цып-цып-цып! — звала она его ласково.

Но петух от нее удирал и хлопал крыльями. Господин Коста и бабка Катина быстро выбились из сил, гоняясь за ним.

— Руменчо-о!

В это время пришел Оги. Немного погодя появился и Венци, а вскоре — Мирек и Гога. Гога помчался за фотоаппаратом. Не прошло и пяти минут как он вернулся. Шум и крики привлекли внимание малышей.

— Ура! Ракету запускают!

Потому что услышали голос Румена: «Осторожно! Улетит!»

Господин Коста стоял недалеко от калитки с ножом в руке. И Гога тайком сфотографировал его. Петух видно чувствовал, что его ждет, и не сдавался. Поначалу мальчишки гоняли его всей гурьбой, беспорядочно. Один раз зажали его между забором и старым сараем. Но петух высоко подпрыгнул, захлопал крыльями и оказался на крыше сарайчика. Преследователи по-пластунски отползли назад. Оги и Ивчо побежали, чтобы пугнуть петуха с улицы и вернуть его во двор.

Тогда Румен сказал:

— Стойте! Так мы его не поймаем. Враг хитрый. Нужно составить план военной операции. Объявляется операция «Красный петух»!

Он принес чистый листок бумаги и карандаш. Начертили план двора: дом, старый сарайчик, два дерева. Потом состоялось совещание штаба. Разделились на три наступающих группы. Поставили в засаду два секретных поста. Тайный план (совещались шепотом, чтобы не подслушал петух) состоял в том, чтобы отвлечь внимание петуха, незаметно открыть дверь сарайчика и потом заманить его туда.

Петух устал. Он стоял в другом конце двора и беспокойно вертел головой, с тревогой поглядывая на своих заклятых врагов. Вижу, вижу, вон где вы, преследователи! Ах, как вас много, врагов!

Мальчишки тоже смотрели на петуха. Какой храбрый и красивый! И каждый про себя подумал — кто из них, мальчишек, не похож на этого гордого героя! В одной из схваток Оги поймал-таки его. Но тут же выпустил! Все это видели, и все сделали вид, что не заметили. Но, в конце концов, нельзя же допустить, чтобы какой-то ничтожный петух убежал от них, перехитрил.

— Ну скорей же! — прорычал господин Коста. И пальцем опробовал лезвие ножа. Острое!

Боевая операция началась. План удался. Петух вскочил в сарай. Ох ты, глупый маленький петушок! Мальчишки захлопнули дверь. В сарае послышалось тревожное кудахтанье и яростное хлопанье крыльев. Потом все стихло. Двери распахнулись, и два секретных поста, Румен и Мирек, вышли из засады. Румен держал в руках красного петуха.

Господин Коста расплылся в улыбке. Ну, наконец! Сейчас он его зарежет и пойдет в магазин за овощами. Мальчишки показались ему теперь такими милыми, что он даже подумал: а не вернуть ли им футбольный мяч?

Однако гурьба мальчишек прошла мимо него. Вышли на улицу. Помчались к дому Гоги. Румен передал петуха Оги и взял телефонную трубку.

— Алло! Мне товарища Тодорова!.. Алло, папа, это ты? Это — я, Румен. Ничего! Нет, ничего не случилось. Папа, я не хочу, чтобы резали петуха!.. Ну, этого, красного. Папа, пожалуйста!.. Ты ей позвони! А я скажу бабушке… Спасибо, папочка!

Армия вернулась во двор Румена. Шагали гордо, победоносно улыбаясь.

— Петуха резать не будем! — сказал Румен господину Косте.

Позднее Румен с родителями ездил в село к знакомым. Там и оставили красного героя. Петух еще и сейчас живет там, громко поет. И очень точно кукарекает. Вовремя, как будильник! И даже лучше.

Золотой Дракон (да и остальные маленькие драконы) не покинули улицу Балканскую и после известной операции. Им понравилась эта улица со всеми ее мальчишками и девчонками. Но кто же все-таки был Драконом? Он все так же таинственно появлялся и исчезал. Знаю, что все вы воскликнете в один голос:

— Ха! Чего тут гадать? Конечно же, это был славный мальчишка!

Может быть, и он. Но славный мальчишка уехал с родителями на море отдыхать, а Золотой Дракон все так же появлялся — совсем настоящий.

— Да-а? Ну, тогда Гога!

Может, и Гога.

Или Минчо?

Или Данче?

А почему бы и не Христо? Или через несколько лет — Блажко? Или Райчо? Или Ивчо с его пушечным ударом?

Важно другое — пусть всегда будут золотые драконы, которые все видят и все знают и которые всегда — добрые друзья детворы. Притом такие добрые, что когда мальчишки в другой раз пойдут в «Царство драконов», пусть найдут там где-нибудь на сучке маленькую вязаную потешную шапочку с кисточкой.

А дни бежали. До великих летних каникул оставалась всего лишь одна неделя. Девчонки сделали нечто подобное волейбольной сетке. Собрались было уже натянуть ее на пустыре… Да, верно, а как же со сквером? Разбивка сквера откладывалась. Хотели было его разбить, но тут пришло известие: скоро должны начать строительство дома.

И однажды утром все мальчишки и девчонки собрались вместе. Не на пустыре! Напротив. Пустыря больше не существовало. С десяток крепких мужчин рыли траншеи. Ревели самосвалы. Кто-то сказал, что сюда скоро пригонят и экскаватор. Развернулась современная стройка. На их пустыре поднимется еще один многоэтажный дом с окнами для футбольных мячей. Мальчишки и девчонки уселись на каменные бордюры и с грустью смотрели на свой пустырь.

— Руменчо-о-о-о!

— Да, помер наш «кривой футбол», братцы!

— Подожди, то ли еще будет! Вот приедут сюда новые жильцы, наставят перед домом с десяток автомашин, тогда и «прямого футбола» не сгоняешь!

— Руменчо-о-о-о-о-о-о-о!

Несся над улицей призыв. И было в нем столько «о», что можно трижды написать слово Ориноко.

…И вот стремглав несется Руменчо на этот зов. Спотыкается, падает, встает и снова мчится, что есть духу. Подбегает к окну, задирает голову кверху и с явным интересом спрашивает:

— Ты меня, бабушка?

— Нет, не тебя, а Руменчо-старшего.

— А мне дашь конфету?

— Дам.

Руменчо складывает ладошки лодочкой…

И может быть вы подумаете, что это совсем то же самое, что было в начале? Ошибаетесь: то самое и уже не совсем то.

— Конец, ребята! Уже разрывают наш треугольник, — тихо и грустно говорит Оги. — Помните? Мы всегда его чертили там, для шариков? Ты слышишь, Золотой Дракон?

АНАСТАС ПАВЛОВ родился в 1926 году в Софии. В 1951 году он закончил Софийский университет имени Климента Охридского, где изучал историю.

Он является автором книги «Бригада мастера Чука» (повесть-сказка, награжденная как лучшая книга для детей в 1958 году), «Капитан» (повесть, 1967 г.), «Славный мальчишка» (повесть, I награда в 1968 г.). Написанный им сценарий для художественного фильма для детей «Капитан» (1962 г.), получил высокие международные награды в Венеции, Map де Плата и в др. городах. Он написал пьесу для кукольного театра «Домик на колесах» (1964 г.), поставленную на сценах кукольных театров СССР, сценарии для детских фильмов, среди которых «Дуэт» (1961 г.), «Звездочка» (1964 г.), «Канатоходец» (1966 г.), «Пестрый человечек» (1968 г.) и др.

Шестерка — высшая оценка в школах Болгарии.

Бай — уважительное обращение к взрослому мужчине.

Мусака — острое блюдо из рубленого мяса, яиц и овощей.

Злата — здесь игра слов: Злата — означает и золотая, и злая, свирепая.

Драки — держи-дерево, кустарник.