В 1917 году в полковом музее Гвардейского Семеновского полка пропала боевая шпага прославленного русского полководца А. В. Суворова.
Более двадцати пяти лет музейные работники разыскивали эту шпагу. В ее поиски включились самые различные люди, любящие свою советскую Родину, гордящиеся ее героическим прошлым.
Все эти годы один из авторов настоящей книги — В. Н. Грусланов посвятил поискам реликвий боевой славы русского народа. Найденные предметы он передавал Государственному Эрмитажу, Артиллерийскому историческому музею, Центральному музею Советской Армии, Музею Великой Октябрьской социалистической революции, музею А. В. Суворова и многим другим.
На своем пути В. Н. Грусланов встретил другого почитателя полководца — М. П. Лободина. Результатом их совместной работы явилась книга «Шпага Суворова».
Книга «Шпага Суворова» В. Н. Грусланова и М. П. Лободина посвящена поискам суворовских реликвий.
v.1.1 — структура, скрипты.
Как шум морей, как гул воздушных споров
Из дола в дол, с холма на холм,
Из дебри в дебрь, от рода в род
Прокатится, пройдет,
Промчится, прозвучит,
И в вечность возвестит,
Кто был Суворов.
Столетняя годовщина со дня смерти замечательного русского полководца Александра Васильевича Суворова — тысяча девятисотый год.
В ознаменование столетней годовщины в этом году начали сооружать памятник-музей А. В. Суворова в Петербурге, на территории плаца лейб-гвардии Преображенского полка по проекту академика архитектуры А. И. Гогена.
Правда, закладка музея-памятника состоялась только 8 июня 1901 года и прошла в торжественной обстановке.
Музей был открыт в 1904 году на средства, собранные среди народа, солдат русской армии и матросов флота по подписке. Люди жертвовали кто сколько мог: по копейке, по две, по пятачку.
Краткая история создания музея такова. В конце девятнадцатого века в Петербурге при Академии генерального штаба передовые представители русских военных кругов создали Суворовскую комиссию.
Эта комиссия собрала много пожеланий от самых различных групп населения Российского государства и войсковых частей русской армии и пришла к выводу, что лучшим памятником А. В. Суворову явится создание музея его имени.
Но царское правительство не посчиталось с пожеланием народа. Оно не отпустило средств.
Такое отношение правительства к памяти прославленного, почитаемого в народе полководца не остановило патриотически настроенных, горячо любящих свою Родину людей.
Они создали так называемую «Суворовскую складчину». Простые люди крестьяне, рабочие, служащие — вносили в эту «складчину» свою скромную лепту.
Представители «Суворовской комиссии» обратились с призывом к армии и флоту. Во всех полках русской армии, во всех флотских экипажах и на кораблях прошли «Суворовские дни». В свободное от службы время солдаты и матросы брались за самые различные работы у частных хозяев, а заработанные деньги отдавали в фонд сооружения музея.
Офицеры делали отчисления из своего жалованья.
Так удалось собрать около трехсот тысяч рублей.
Разрушенный в годы Великой Отечественной войны вражеской авиабомбой, музей был восстановлен советскими людьми к сто пятидесятой годовщине со дня смерти Суворова. С той поры он гостеприимно открывает свои залы для всех, интересующихся героическими делами своих отцов и дедов.
В музее хранятся не только вещи и документы непобедимого русского полководца и его сподвижников. Здесь находятся прославленные великими победами знамена могучей русской армии.
Суворовские чудо-богатыри пронесли их по дорогам Турции, Австрии, Пруссии, Италии, но непроходимым тропинкам швейцарских гор. Они дороги как священная память народа о героических делах его славных сыновей.
В музее собраны старинные пушки, ятаганы, сабли, палаши, шашки, трофейное оружие, ядра и военные карты, вплоть до той, на которой обозначена знаменитая «тропа Суворова» через Швейцарские Альпы.
В годы советской власти открыто много суворовских музеев. Всюду, где прошел Суворов со своими войсками, навеки в памяти народной остался его след.
Давно уже открыт музей в тихом городке Новая Ладога Ленинградской области. Здесь Суворов, молодой полковник Суздальского полка, положил основание своей военной школе, названной много лет спустя «Наукой побеждать».
В селе Кончанском Новгородский области, где великий полководец прожил почти два года, сосланный сюда царем Павлом, колхозники открыли музей, посвященный их славному земляку.
Созданы музеи в Измаиле, Кобрине, Тульчине, Тимановке. А недавно основаны музеи Суворова в Бахчисарае, в Крыму, в городе Очакове и станице Усть-Лабинской на Кубани.
В краеведческих музеях Краснодара, Николаева, Пензы, Херсона, Владимира и многих других городов открыты постоянные выставки, посвященные жизни и деятельности полководца.
В Москве у Центрального Дома Советской Армии состоялась закладка памятника А. В. Суворову.
У Суворовского музея в Ленинграде стояла группа школьников.
Ребята рассматривали башни с каменными зубцами и узкими, словно щели, бойницами, глядели на крутые скаты башенных крыш, поднимавшихся будто древние шатры, и спорили, на что похоже здание.
— На крепость! — сказал один.
— На кремль! — решительно заявил шустрый паренек лет тринадцати с большими серыми глазами.
Школьники прошли несколько шагов вдоль фасада и остановились у большой мозаичной картины, выложенной художником из разноцветных камешков. На ней изображался героический переход русских войск через Альпы.
— А самое интересное там, в музее, — важно сказал паренек и с деловитым видом бывалого человека шагнул через порог здания.
В центральном зале музея ребята присоединились к экскурсии ремесленников. Группа стояла у большого портрета Суворова и слушала экскурсовода.
— Наша Родина, — говорил он, — имеет богатейшую и героическую историю. Мы помним и чтим своих славных предков, защищавших родную землю от врагов.
С любовью мы храним память о выдающемся русском полководце восемнадцатого столетия — Александре Васильевиче Суворове.
А сейчас осмотрим Ленинградский музей. Прошу за мной, — сказал экскурсовод и быстро вошел в первый зал.
Стараясь не шуметь, ребята пошли за ним, но сразу остановились перед старинной французской пушкой.
— Вот это да! Пальнуть бы из нее! — не выдержал краснощекий мальчуган и похлопал по бронзовому стволу вымазанной в чернилах рукой. — А почему она здесь стоит? — спросил он.
— Трофейная! — важно сказал сероглазый.
— Совершенно верно, трофейная! — подтвердил музейный работник. Суворовские гренадеры захватили ее в 1799 году. Она живет у нас на положении пленной сто шестьдесят первый год.
— Если бы еще шпагу Суворова увидать, ту, с которой он против турок ходил или против французов!
— Увидите и шпагу, и книги из личной библиотеки полководца, его ордена и оружие. Покажем вам серебряные трубы, чудесную шкатулку, медальон в ореховой раме, скульптуру гренадера Новикова и еще многое другое.
— Расскажите нам о шпаге Суворова, только поподробнее, — попросил сероглазый.
После осмотра музея экскурсовод рассказал, как искали шпагу Суворова.
История о розысках шпаги всем понравилась, но ребята не унимались.
— Расскажите нам о серебряных трубах и медальоне в ореховой раме. Если не сейчас, то в другой раз. Мы придем слушать. Непременно придем!
Экскурсовод пообещал и сдержал свое слово.
Его рассказы и составили эту книгу.
По поручению Артиллерийского исторического музея я отыскивал личные вещи великого русского полководца.
В 1938 году мне пришлось побывать у правнучки Суворова — Аполлинарии Сергеевны. Несмотря на пожилой возраст, она выглядела бодрой, быстрой в движениях женщиной.
Аполлинария Сергеевна встретила меня приветливо. Она обладала хорошей памятью, и беседа со старушкой доставила мне радость.
Я навещал ее несколько раз и услышал много интересного о Суворове. Она знала семейные легенды о нем и передавала их с большой живостью и теплотой.
— Послушайте еще одну историю, — обратилась как-то Аполлинария Сергеевна ко мне, начиная новый рассказ:
«Василий Иванович Суворов, отец моего прадеда, служил денщиком у Петра Великого. Он хорошо знал тяготы военной службы и ни за что не хотел, чтобы слабый здоровьем его сын Александр стал военным.
А сын с небывалым упорством добивался разрешения начать военную службу. Он требовал, чтобы его записали в полк: о гражданской службе не хотел и слышать.
Не скоро бы закончился этот спор. Но вздумал навестить своего крестника — Александра Суворова — Абрам Петрович Ганнибал — старый генерал-аншеф, знаменитый арап Петра Великого.
Вошел Абрам Петрович в комнату мальчика и видит: на полу разложены географические карты, а на них выстроились игрушечные солдатики. И маленький Александр Суворов шагает по картам через горы, реки и леса.
В руках у него толстая книга. Он прочитывает в ней несколько строк, задумывается и переставляет на карте фигурки солдат. Снова смотрит в книгу и опять двигает свое войско.
Мальчик одобряет действия солдат, когда те продвигаются вперед, и порицает их, когда они, его же рукой, отводятся назад. Он с трудом переносит «ретираду» — отступление — даже здесь, в игре.
Долго стоял Абрам Петрович в комнате крестника: смотрел и слушал. Потом он подошел к Александру, взял у него из рук горсть оловянных солдат и, кряхтя, опустился на устланный картами пол.
Мальчик молча смотрел на Ганнибала.
Абрам Петрович поставил своих солдат на правое крыло наступавшей армии.
Александр взглянул удивленно на старого генерала и произнес тихо, но твердо:
— Я захожу слева направо и левое крыло сбиваю. Иду на окружение неприятеля.
— Так что же? — спросил Абрам Петрович.
— А то, что полководец бросает силы на правое крыло противника и отвлекает его внимание от левого крыла. Внезапность и неожиданность союзники смелых, — объяснил, сверкая глазами, Александр.
Разыгралась величайшая битва, и Абрам Петрович вынужден был сдаться.
Александр Суворов победил Ганнибала.
Внимательно выслушал Абрам Петрович «тяжбу» своего любимца с отцом, но своего мнения сразу не сказал, сославшись на то, что обдумает всё на досуге и дня через три пришлет ответ.
К исходу третьего дня прикатил от старого генерала слуга и передал Василию Ивановичу подарок для крестника.
— Абрам Петрович велел сказать, что письма не будет. А как поймет Василий Иванович подарок, так и поступит, — отрапортовал слуга.
Отец Александра развернул пакет.
В куске узорчатого бархата лежал палаш, а на нем надпись латинскими буквами: «Петр Первый».
Узнал Василий Иванович палаш. Сам Петр Великий подарил его Ганнибалу за отвагу в боях.
Поцеловал Василий Иванович рукоять палаша и молча передал его сыну. Александру тогда шел двенадцатый год.
Решение было принято. Василий Иванович съездил к командиру Семеновского гвардейского полка и записал сына в полк рядовым.
— Палаш петровских времен передавался в нашем роду, — сказала Аполлинария Сергеевна, — из поколения в поколение. Он, вместе с другими вещами Александра Васильевича, хранился у нас в семье до 1914 года».
Много раз я навещал Аполлинарию Сергеевну и никогда не уходил, не узнав чего-нибудь нового о Суворове. Однажды она рассказала мне историю шпаги, с которой ее прадед провел свой последний поход.
«У нашего прадеда хранилось много шпаг, — говорила Аполлинария Сергеевна. — Одни он получил за отвагу и храбрость, другие — за освобождение занятых неприятельскими войсками городов.
Однажды, в Италии, депутация от города Турина поднесла прадеду золотую шпагу, осыпанную драгоценными камнями. На ее клинке оружейники вычеканили благодарственную надпись: «Фельдмаршалу российских и австрийских войск — А. В. Суворову — освободителю Турина».
Но прадед особенно любил одну шпагу. По семейным преданиям, он получил ее от Екатерины Второй.
Года через два после взятия Берлина русскими войсками Суворова послали в Петербург. Он привез донесение об окончании военных операций в Пруссии.
До Петербурга уже дошла весть о молодом Суворове — храбром и способном подполковнике. Из уст в уста передавались истории о его смелых налетах на войска прусского короля.
То он врезался со своим кавалерийским отрядом в растянутый на походе прусский корпус и, нанеся противнику урон, исчезал так же внезапно, как и появлялся. То, удивляя видавших виды ветеранов бесстрашием и удалью, задерживал стремительными набегами натиск неприятельских колонн.
Всегда подполковник Суворов находился в первых рядах солдат, руководил боем лично, хотя по должности начальника штаба корпуса мог находиться в более безопасном месте.
— Лихой командир! — говорили о нем бывалые солдаты, служившие в войсках по двадцати, двадцати пяти лет. — Глаз имеет наметанный, острый! Чуть где приметит у неприятеля слабину, так и ломит туда.
С тремя батальонами солдат Суворов однажды разбил городские ворота прусского города Гольнау. Артиллерийский огонь защитникам города не помог. Гренадеры, со своим командиром впереди, ворвались в город и погнали вражеских солдат за городские ворота, за мост, до самого лагеря, где было«…побито и взято много в плен», — доносил в штаб победитель.
Посылая представление об отличившихся, командующий писал о подполковнике Суворове: «…хотя в пехотном полку считаетца, однако… склонность и привычку больше к кавалерии, нежели к пехоте получил».
А главнокомандующий добавил: «…себя перед прочими гораздо отличил».
Прочитав донесение командующего, Екатерина произвела Суворова в полковники и назначила его командиром пехотного полка.
Прошло немного времени. Суздальский полк, под командой полковника Суворова, отличился на смотру. Его солдаты и офицеры, обученные новым правилам, далеко оставили позади себя другие полки.
Солдаты получили за проявленные успехи по серебряному рублю, офицеры — награды, а наш прадед за отличную выучку солдат и умелое руководство полком — шпагу с позолоченной рукоятью.
Неведомый мастер украсил клинок шпаги рисунками и отчеканил старинную, в духе того времени, надпись:
Небольшая по размерам шпага отличалась такой легкостью, что ею мог свободно владеть подросток. Ее не украшали ни драгоценные камни, ни золотая или серебряная вязь. Помню, позолота покрывала ее рукоять, да и то чуть-чуть.
До нас дошли слова прадеда: «Взять мою шпагу в руки легко, а вот нести ее со славой — труд тяжкий».
В нашей семье существовало такое правило. Каждый мальчик — внук или правнук Суворова — с детских лет готовился к военной службе. В день, когда мальчику исполнялось шесть лет, он должен был взять в руку шпагу прадеда, взмахнуть ею раз-другой и ударить воображаемого врага.
Мы упорно верили, что, чем раньше ребенок это сделает, тем успешнее пойдет его военная карьера. Конечно, это смешно, но таков человек: сам выдумает, сам и верит.
Никогда не забуду переполоха, наделанного моим племянником Николаем.
Сейчас он — офицер флота, а тогда ему только что исполнилось шесть лет. Он рос крепким, здоровым мальчиком, любознательным и упорным.
Наслушавшись рассказов о прадеде, Николай, тайком от старших, снял со стены заветную шпагу, выбежал вместе с гостившими у нас мальчуганами-сверстниками на двор и скоро отыскал своего первого в жизни «врага». Во главе стайки кур важно выступал петух.
Мальчик замахнулся шпагой, но, не рассчитав удара, споткнулся и, падая, с силой ударил ею о камень.
Смелый бросок Николая вперед, его решительный взмах шпагой ошеломили надменную птицу. Ее воинственно топорщившиеся перья поникли. Петух, забыв про своих кур, убежал в дальний угол двора.
Поднялся Николай с разбитым коленом. Он досадовал, но не плакал. На шпаге появилась большая зазубрина. Еще немного — и клинок сломался бы. Так плачевно окончился «петушиный» бой. Николая наказали, а шпагу заперли на «семь замков».
Я слушал рассказ Аполлинарии Сергеевны и больше всего боялся, что она прервет свои воспоминания.
Догадавшись о причине моего волнения, она, не дожидаясь вопросов, продолжала:
«В 1914 году ко мне на квартиру приехал командир Семеновского полка. Приближался полковой праздник, которая-то годовщина со дня основания полка. Командир просил передать полковому музею что-нибудь из личных вещей великого полководца: ведь наш прадед начинал свою военную службу в этом полку.
Там, говорят в народе, он получил свою первую награду — серебряный рубль. Там присвоили ему и первые воинские звания. Там произвели его в офицеры. Девять первых лет его военной службы связаны с Семеновским полком.
Отобрали мы для полкового музея палаш, который подарил нашему прадеду Ганнибал, несколько орденов, два — три кубка, вазу и боевую шпагу. С нею Суворов прошел итальянский и швейцарский походы.
На семейном совете решили передать музею большой кремневый пистолет. Александр Васильевич ценил его за меткий бой и возил с собой в поход. На пистолете стояло фабричное клеймо: «Тула. 1789 год». Суворов любил русское оружие и доверял ему.
Спустя несколько дней к нам пришли офицеры Семеновского полка, и мы передали им отобранные накануне вещи».
Аполлинария Сергеевна приумолкла, как бы собираясь с мыслями, и снова повела свой рассказ:
— Весть о шпаге Суворова разнеслась по полку. Солдаты и офицеры с глубоким чувством смотрели на шпагу отважного полководца. Она лежала под стеклом в витрине полкового музея. Ее обрамляли широкие георгиевские ленты.
Прошло совсем немного времени после передачи вещей полковому музею, как началась мировая война.
Дальше события развивались стремительно.
— А шпага, где шпага? — прервал я ее, не замечая неловкости своего поступка.
Аполлинария Сергеевна укоризненно посмотрела на меня.
— Ох, и нетерпеливый вы! — сказала она. — Шпага пропала! Справлялись мы. Вещи полкового музея в 1919 году передали Артиллерийскому историческому музею.
— Так, значит, шпага Суворова там? — почти вскрикнул я.
— В том-то и дело, что там ее нет, — спокойно ответила Аполлинария Сергеевна. — Все, вплоть до самых мелочей, сохранилось в целости и поступило в музей. Не нашлось только нескольких вещей, подаренных нами полковому музею, и среди них — боевой шпаги прадеда. Но куда они делись? Где находятся сейчас? Сохранились ли? Об этом никто ничего не знает.
Рассказ правнучки Суворова произвел на меня сильное впечатление. Мне вспомнилась одна давняя, забытая мною, история.
В конце двадцатых годов я проходил сбор командиров запаса. На него явились люди моего возраста — жители Ленинграда.
В перерывах между занятиями я разговаривал с ними о военной службе до революции. На учебных сборах это делалось легко. Здесь все знакомы друг с другом, все объединены званием красных командиров.
— Эх ты, лейб-гвардия в отставке! — весело говорил один командир своему товарищу.
— Да ты что пристал ко мне? — отвечал ему второй. — Сам-то ты тоже в Семеновском полку кашу ел.
— А что, товарищи командиры, — вмешался я в их разговор, — много лет вы служили в Семеновском полку?
— Да чуть поменьше ста годов, — ответил мне шуткой первый. — Служил я в нем всего год с месяцем, — продолжал он уже серьезно, — а выслужил три года военной тюрьмы.
— А не случалось ли вам бывать в полковом музее? — задал я вопрос и насторожился.
— Как же, случалось! — ответил он. — И не один раз.
— Да и я бывал, — сказал второй. — Водили нас туда. Знамена там разные, наши и трофейные, оружие, суворовские вещи: портреты, ордена, костюмы, книги старинные…
— А личное оружие Суворова? — настойчиво спросил я командира. — Не помните?.. Личное?.. Должно быть!
— Как же! Было! Помнишь? — обратился он к своему товарищу.
— Помню! Ох, как помню! — ответил тот, усмехаясь. — С него-то у меня и пошли нелады с унтером. Началось «баталией», закончилось «конфузией», как говорил Суворов.
Я попросил командира вспомнить подробнее о своей «конфузии».
— Дело давнее, — махнул он рукой, но стал рассказывать:
«В 1914 году, за несколько дней до войны, привезли в полковой музей подарок — правнуки Суворова передали полку личные вещи полководца. Взводный рассказал нам о Суворове, — да кто из солдат сам не знал о нем?
Солдаты хорошо помнили его поговорки: «Трудно в ученье — легко в походе», «Тебе, служивый, тяжело, а ты шаг, другой сделай, всё ближе к цели», «Сам погибай, а товарища выручай». Вспомнишь их — и легче станет.
А сколько сказов о нем сохранили старые солдаты, сколько песен пели! И песни всё веселые, под шаг солдатский, чтобы идти легче.
Как-то привели нас в полковой музей. Оружия там всякого было множество: шпаги и сабли, палаши и пистолеты, ружья и карабины…
В музее один капитан объяснял, чем знаменито это оружие.
Под конец привели нас к витрине. В ней под стеклом лежала боевая шпага Суворова. С нею он прошел свой последний поход по швейцарским горам.
Долго я смотрел на шпагу, и захотелось мне взять ее и подержать в своих руках, проверить, правда ли в ней сила большая. Я знал: делать этого нельзя. Но на меня накатило. Не подумайте, что баловство какое, нет, просто не мог удержаться. Капитан отошел к трофейным знаменам, солдаты пошли за ним, а я приподнял стекло, да за рукоять шпаги и взялся.
— Куда тянешь? — услышал я голос унтера. — Господин капитан, рявкнул он, — тут рядовой беззаконие творит!
Подошел капитан. Унтер доложил о моем проступке.
В большом смущении объяснил я, как мне захотелось проверить силу, заложенную в суворовской шпаге. Попробовать хотел, выдержу ли ее.
Капитан, для порядка, сделал мне замечание, и осмотр суворовских вещей продолжался.
Но унтер с тех пор стал ко мне придираться.
Ты силу хотел проверить! Я тебе покажу силу… Ты у меня попробуешь! — и при этом грозил мне кулаком.
Несколько дней я терпел, но как-то не выдержал. Хотел унтер добраться до моего уха… А я размахнулся и гляжу: он не то трепака откалывает, не то на плацу что-то ищет.
Пришлось мне тюремную лямку тянуть. Как же мне не помнить полкового музея! Как не помнить шпаги Суворова!» — шутливо закончил командир.
Вы должны понять мое состояние, когда я слушал бывших солдат Семеновского полка. Они рассказывали о полковом музее мельчайшие подробности, но ни один, ни другой не знали дальнейшей судьбы суворовских вещей. Спустя год оба оказались на фронте. Здесь они снова встретились, прошли героической дорогой гражданской войны, стали командирами.
Они не могли сказать мне, где находится теперь шпага, но я знал: ее найдут и положат как славу и гордость нашей Родины в светлых залах музея.
В своем воображении я видел этот музей: сверху льются волны света и освещают витрину со шпагой Суворова.
Зал украшен барельефами, изображающими боевую жизнь суворовских чудо-богатырей — солдат русской армии. Со стен свисают овеянные пороховым дымом, изорванные осколками ядер, пробитые пулями, боевые знамена суворовских полков.
По углам стоят захваченные в жарких сражениях прусские, турецкие, французские знамена, бунчуки, пушки, литавры, барабаны.
Я решил искать шпагу и обдумывал пути, которыми мне следовало идти в моих поисках.
На другой день после разговора с Аполлинарией Сергеевной, прийдя на работу в музей, я утром пошел к секретарю партийной организации музея полковнику Воробьеву. Большую часть своей жизни он провел в рядах Советской Армии, а последние годы работал в музее, занимаясь изучением военной истории родной страны. Аккуратный, трудолюбивый, приветливый в обращении, принципиальный в спорах, он служил примером для окружающих.
Секретарь внимательно выслушал меня и одобрил мои планы розысков шпаги.
— Берись смелее за дело, — сказал он. — Все люди тебе помогут.
Поиски шпаги я начал с ленинградских музеев.
«Где же ей быть, как не в музее? — рассуждал я. — Какой-нибудь офицер или солдат Семеновского полка мог принести в 1917 или в 1918 году и сдать ее в Русский музей или в Эрмитаж, а то и в Военно-Морской.
Ее положили на время в запасник, в кладовую, в инвентарный список не внесли. Прошло два — три года, о ней забыли, она как бы пропала.
Конечно надо искать в музеях!» — убеждал я себя.
Но в каких?
Суворовский в эти годы не работал. Его здание ремонтировалось. Значит, там нечего искать.
Но где находится его имущество? Оказалось, оно хранится в Артиллерийском историческом музее в Ленинграде и составляет самостоятельный суворовский фонд.
Не сосчитать дней, потраченных мною на просмотр инвентарных списков и самого имущества суворовского фонда, — и все напрасно. Никаких признаков шпаги.
Я вновь просмотрел хорошо знакомые мне экспонаты Артиллерийского музея. Казалось, что я изучил их до таких мельчайших подробностей, что безошибочно мог в любое время дня и ночи сказать, где, в каком зале, на какой стене, в какой витрине они покоятся.
Шпаги я там не нашел.
Еще больше времени ушло на просмотр разных запасников и кладовых в Русском музее, в стариннейшем хранилище страны — Эрмитаже и в Военно-Морском музее, основанном еще в 1709 году. В Морском музее сохранилось все, что говорило о славе русского флота, о доблести матросов и офицеров Азовского, Черноморского, Балтийского и других флотов.
Может быть, шпагу Суворова припрятали в этом музее среди старинного оружия? И я терпеливо рылся среди флотских кортиков и палашей, высматривая, не попадется ли она мне здесь.
Но и Военно-Морской музей не принес ничего нового.
Я обошел еще несколько музеев. Они не имели прямого отношения к оружию, к шашкам и кинжалам, алебардам и пищалям. Но, думал я, мало ли что бывает в жизни. Не уничтожили же разыскиваемую мною реликвию, олицетворяющую воинскую доблесть русского народа! Где же нибудь она существует?
А где лучше, чем в музее, сохранить ее? Все равно в каком, пусть в нем собраны предметы старины, минералогии, этнографии или зоологии. В любом из них могла находиться шпага полководца, забытая, спрятанная заботливой рукой любителя подальше от непосвященных.
И я продолжал искать.
Обойдя все музеи и ничего там не отыскав, я обратился к работникам Публичной библиотеки. Я просил их о помощи.
Библиотекари охотно открыли мне свои сокровища.
Бесконечное количество дней и вечеров я провел в библиотечных залах, переворошил горы рукописей, дневников, редких документов — и снова никакого следа.
«Что делать, что делать?» — мучительно допытывался я и придумал.
Архивы города!
Но сколько их и какое там множество папок с разными актами, ведомостями, справками, выписками, удостоверениями и описями.
Я терпеливо обходил городские архивы, расспрашивал архивариусов, ученых, всегда заботливых и внимательных, но все тщетно.
Сведений о судьбе имущества полкового музея там также не оказалось.
Оставалось последнее — обратиться к любителям и знатокам старинного оружия. Я так и поступил.
Сколько интересного народа перевидал я, встречаясь с коллекционерами-оружейниками, кадровыми военными и военными в отставке, учеными историками, художниками баталистами и просто любителями старинного оружия. Сколько я увидел в эти дни самого разнообразного холодного и огнестрельного оружия от Ивана Грозного до наших дней.
Я нашел у них много наградных сабель, палашей и шпаг, полученных отцами и дедами за отвагу и храбрость, проявленные при защите Родины от чужеземцев. Но и здесь не было шпаги, поисками которой я с таким самозабвением занимался.
Шпага исчезла.
Где же ее след? Как напасть на него?
Терпеливо, страница за страницей, я просмотрел старые справочные книги «Весь Петербург» и списки офицеров Семеновского полка за много лет.
Я сопоставлял эти фамилии с фамилиями тех офицеров старой русской армии, которые перешли в ряды Красной Армии и дожили до наших дней.
По разным приметам я отыскивал бывших солдат Семеновского полка, стараясь в беседах с ними напасть на какую-нибудь нить. Она могла привести меня к тому месту, где лежит боевая шпага полководца.
Чего я только не предпринимал, чтобы отыскать ее! Ничто не помогало. Мои усилия не давали результатов.
Но слова воинского приказа Суворова: «Не употреблять команды: «Стой!» — ободряли меня и укрепляли в моем намерении. Я продолжал искать.
Поздняя осень 1941 года. Трудные стояли дни. Шла тяжелая война с германскими фашистами. Великая Отечественная война.
Танки, самолеты, мотомеханизированная пехота, самоходная артиллерия гитлеровских бронированных армий рвались на восток, к сердцу советской России, к Москве. Зловещий дым пожарищ распростерся от Буга, Днепра и чуть ли не до Волги.
Все от мала до велика, весь советский народ поднялся на защиту своей Родины, чтобы отстоять ее от коварного и грозного врага.
Советские люди знали, что чужеземцы не в первый раз нападали на их отечество и всегда разгромленные уходили в свои пределы. Еще сидя на школьной скамье, они с трепетом в груди читали слова своих мужественных предков: «Поднявший меч от меча и погибнет». Они верили, что и на этот раз победа будет за ними.
Помнили советские люди, как на западе, от стен древнего Новгорода ходил на врага Александр Невский. Ему не один раз доводилось бить тевтонских рыцарей и заставлять их бежать под ударами секир, бердышей и мечей отважных русских воинов народного ополчения.
А на востоке, где между Непрядвой и Медведицей легло неширокое Куликово поле, бился за Русь Димитрий Донской. Это он с полками русских ратников выходил навстречу врагу.
Помнили советские люди, как у древнего кремля Нижнего Новгорода простой горожанин Кузьма Минин-Сухорук, а с ним воевода, князь Димитрий Пожарский, собирали на Волге ратных людей, вели к Москве и звали на бой с иноземными захватчиками.
В полуденной стороне бился фельдмаршал Суворов. Он летел на донском скакуне.
«За мной, за мной, чудо-богатыри! — звал он. — Стонет мать сыра земля! Слезами и кровью наших братьев, жен и детей наполнилась она. Скорее, скорей, братцы, чудо-богатыри, солдаты русской армии. Враг бежит, он слышит ваш шаг. Скорее, скорей!»
За родную Москву бились полки гренадеров. Их вел суровый, непреклонный Михаил Кутузов, гениальный русский полководец, победивший Наполеона.
А теперь идут вперед советские полки. Несут сквозь дым, огонь и грохот свои знамена.
Образ Суворова прошел со многими солдатами и офицерами Советской Армии через все годы Великой Отечественной войны.
Портрет полководца четыре с лишним года возил и я по военным дорогам.
В одной боевой части выходила рукописная газета «Суворовец». Ее выпускали солдаты артиллерийской батареи на Невской Дубровке.
Там же, в разрушенном орудийным обстрелом доме, один солдат нашел старую, зачитанную книгу о Суворове, с растрепанным переплетом. В ней увлекательно описывалась жизнь Суворова, подвиги, походы, сражения русских солдат под его водительством.
Солдаты и офицеры находили время, чтобы почитать и послушать хоть несколько страниц этой книги. Обычно ее читали группами по пять — шесть человек. Солдаты просили:
— Нам бы про Суворова, товарищ политрук.
Политрук передавал книгу в порядке очередности повзводно. Она находилась в каждом взводе двое — трое суток.
Прочитав или прослушав ее, бойцы расписывались на листке, специально подклеенном в самом конце книги.
Много подписей собрала эта книга. В годы тяжелых боев она вызывала у советских воинов чувства горячей любви к своей родной стране и ненависти к ее врагам. Ныне она хранится в Суворовском музее Ленинграда.
Как-то в перерыве между боями я попал в соседний батальон.
В подвале полуразрушенного дома собралось человек сорок солдат. Они грелись у небольшого костра, занимаясь немудреным солдатским делом: кто пришивал пуговицу, кто чистил автомат.
Поближе к костру сидели политрук и немолодой солдат с рыжими пышными усами и густыми бровями.
— Это что! — проговорил рыжеусый, очевидно, продолжая шедший среди солдат разговор. — Наши-то, кончанские, помнят Суворова. Старики и теперь песни поют про его походы…
— А ты спой, если знаешь, — попросил сидевший подле огня молодой солдат.
— Спеть не спою, — взглянул на него кончанский, — а вот сказать скажу, как Суворов со старым солдатом повстречался.
Было это в Каменке Новгородской губернии, верстах в сорока от Кончанского. Там, старики говорили, родовое имение Суворовых стояло. Места знаменитые, холмистые, кругом леса, озера, а речки — хоть картины с них пиши — быстрые, бурные. Зверя всякого, птицы, рыбы — нигде не видал столько. Да мало кто из владельцев наезжал сюда. Вот старики только и помнят, что Александра Васильевича, фельдмаршала. Два раза приезжал.
Рассказывал мне наш сельский учитель, Антон Антонович, историю одну о Суворове, от деда слышал, а тот знал ее от отца своего. Давно это было.
Прадед учителя служил под командой Суворова солдатом, в его любимом Фанагорийском полку: и под Фокшаны ходил с ним, и Измаил штурмом брал, и под Кинбурном сражался.
Прослужил старый солдат годов с тридцать. Весь пораненный, порубанный, турецкими шашками посеченный — в отставку ушел в Тульчине. Там полки в ту пору на зимних квартирах стояли.
Получил солдат «чистую» и пошел на родину, в Новгородскую губернию, в село Каменку. Пешком шел, своим ходом. Нескоро до дому добрался. Большие муки в дороге испытал, но домой — дошел.
Много ли, мало ли с той поры воды утекло, а только слышит солдат: приехал в свое родовое имение фельдмаршал, Александр Васильевич Суворов. Царь Павел сумасбродный сослал его в Кончанское.
«Как бы, — думает старый солдат, — фельдмаршала повидать. Вместе служили, в походы вместе ходили».
Идет он — думу думает о своем житье-бытье, а навстречу, по проселку, ать-два, ать-два — быстрым шагом сам фельдмаршал.
Не растерялся солдат. Снял шапку и поклонился, да не выдержал и по-военному крикнул: «Здравия желаю!»
Фельдмаршал от неожиданности вздрогнул, стал против солдата строго так поглядел ему в глаза и спросил:
— Как зовут, служивый?
— Федот! — ответил браво старик и приставил ногу к ноге, как в уставе положено.
В один миг их окружили ребятишки, а следом за ними стали подходить и взрослые.
— Федот? — воскликнул удивленно фельдмаршал. — Да ведь мы с тобой знакомы!
— Так точно! Отставной солдат Фанагорийского гренадерского полка, Федот!
— Федот, да не тот! — с грустной улыбкой повторил Суворов, разглядывая старого солдата. — Тот молодой был, бравый! Да и я уже не тот, служивый! Говорят, на печку пора, старые кости греть. Федот, да не тот, сказывают. — И вдруг звонким голосом закричал: — Да мы еще с тобой, Федот, повоюем! Повоюем?
— Так точно, отец наш, повоюем!
— А службу помнишь?
— Как можно забыть! — громко сказал солдат и расстегнул зипун. На широкой солдатской груди висела серебряная медаль «За штурм Измаила».
— Молодец! Молодец! — похвалил Суворов и, стукнув о землю тростью, передал ее старому воину.
— Ну-ка, покажи, как колол турок под Измаилом! — Отскочив в сторону, он крикнул: — Ступай, ступай! Атакуй в штыки! Ура! Коли один раз, бросай басурмана со штыка! Коли другого, коли третьего; богатырь заколет полдюжины, а я видел и больше!
И старый солдат выполнил всё отлично.
— Стой, фронт! — подал команду Суворов.
Солдат замер.
Тогда фельдмаршал шагнул к нему, стал грудь в грудь и засмеялся:
— Федот-то тот! Узнаю! Тот самый Федот! С ним Измаил вместе брали! Обнял он старого солдата и трижды его расцеловал.
Было тихо. Никто не прерывал рассказчика. Всем казалось: вот войдет сейчас старый полководец, подсядет к солдатам, возьмет у них ложку, испробует кашу, похвалит ее и сам расскажет о чудо-богатырях, что прошли с ним много дорог нехоженых-неезженых, неся славу родного оружия по горам и долам Европы.
— Хороша история, спасибо, — поблагодарил солдат.
— Хороша! — одобрили другие.
— Федот-то — тот! Тот Федот! Повернет еще и дойдет до Берлина! сказал уверенно, поднимаясь на ноги, высоченный, чуть ли не в два метра ростом, сумрачный великан-сержант и повторил: — Дойдет!
В 1946 году я вернулся на работу в Артиллерийский исторический музей и снова занялся любимым делом.
Возвратившись из командировки, я узнал от своих сослуживцев, что на днях меня разыскивал какой-то мужчина. Он оставил сверток, просил передать его мне, а сам ушел.
В свертке оказалась часть боевого знамени Семеновского полка суворовских дней — большой полуистлевший квадрат шелка голубого цвета с синим крестом. От времени шелк посекся, но рисунок на нем сохранился хорошо.
Приход незнакомца и его подарок взволновали меня.
Снова, как много лет назад, я думал о том, как отыскать шпагу Суворова. Надеясь, что владелец суворовского знамени мог иметь «ключ» к разгадке тайны, я рассуждал так: «Если он хранил до наших дней полковое суворовское знамя, — значит, у него была связь с Семеновским полком.
Если он принес мне знамя, — значит, у него могут оказаться и другие вещи, связанные с именем Суворова».
Дома я продолжал думать о незнакомце и с нетерпением ждал утра, чтобы вновь спросить своих сослуживцев о человеке, оставившем лоскут знамени.
Мне удалось установить: приходил старик с большой черной с проседью бородой. Несмотря на преклонный возраст, он отличался военной выправкой. Все в один голос отмечали его высокий рост.
Но как отыскать нужного мне человека по таким внешним признакам?
«Если он ленинградец, — думал я, — найти его можно. Правда, понадобится много времени. Но это не беда».
Не откладывая дела, я мысленно разбивал город на районы, решив обратиться к начальникам отделений милиции с просьбой о помощи в моих поисках.
Я был готов разыскивать, не считаясь ни с какими трудностями.
«Что же, — думал я, — чтобы найти человека, принесшего мне полковое знамя суворовских дней, не жаль ни труда, ни времени. Надо искать».
И снова я пришел к полковнику Воробьеву и рассказал ему о своих намерениях. Он вызвал старых музейных работников и предложил мне поделиться с ними тем, что уже сделано, чтобы напасть на след затерянной шпаги.
Я рассказал.
Товарищи обсудили мой план и предложили усилить поиски. Они считали, что я шел по правильному пути.
— Держи с нами связь, — говорил полковник. — Где одному не поднять, там вместе возьмем. Помни об этом и ищи.
На другой день я обстоятельно поговорил с той работницей музея, которой старик передал сверток со знаменем.
Она мне рассказала:
— Торопился он очень. Я, по простоте своей, так и спросила его: «Вы что, торопитесь?» — «Да. Очень тороплюсь, на станцию, к поезду. Через час мой поезд отходит». — «Один уйдет, другой будет», — сказала я ему. А он мне снова: «Прием у меня вечером. Нельзя людей обманывать», — сказал и быстро пошел.
— А откуда он? — спросил я женщину.
— Этого я не знаю. Может, из Пскова, а может, из Порхова. Кто его знает!
Псков ли, Порхов — неизвестно. Старик с черной бородой… Как его найти?
Я самым тщательным образом стал изучать карту и решил объехать ближайшие к Ленинграду города.
Где-то там должен жить неизвестный.
Старик спешил уехать, — значит, он живет не в Ленинграде. Он спешил на поезд пригородного сообщения, торопился на какой-то прием, назначенный на вечер.
Следовательно, я поступаю правильно, разыскивая старика в небольших городах подле Ленинграда.
Он сохранил у себя часть боевого знамени старейшего полка русской армии. Так поступить мог только человек, знающий армию, для кого полковое знамя не простой лоскут материи. Значит, старик не мог жить во время Великой Отечественной войны на захваченной врагами территории, — рассуждал я. Он не остался бы там.
Сопоставив время, когда неизвестный приходил в музей, чтобы повидать меня, с временем, когда он отправился на вокзал к поезду, я установил: это могло быть часов около пяти вечера.
Но меня ожидало разочарование. Из расписания я узнал: в это время пригородные поезда отходили со всех вокзалов.
Я снова вернулся к карте и начал изучать места недавних боев под Ленинградом, мысленно переносясь в те города, где могло жить интересовавшее меня лицо.
Стоя у карты, я записывал в блокнот названия городов и поселков, куда собирался в самые ближайшие дни поехать и поискать таинственного старика.
«Прием у меня вечером. Нельзя людей обманывать», — вспомнил я слова, переданные мне работницей.
До Пскова к вечеру не доехать. В Порхов также не добраться в такой короткий срок. К тому же оба эти города в дни Великой Отечественной войны были заняты вражескими войсками. Значит, это не Псков и не Порхов, как сказала мне работница музея.
«Так какой же городок, какой поселок скрыл в своих тихих улицах нужного мне человека?» — напряженно думал я, разглядывая карту.
Долго мы обсуждали с моими товарищами по музею, как лучше повести розыски, но не пришли к общему решению.
Наконец, кто-то предложил:
— А ведь ваша мысль правильная! Нужно искать старика там, где не был враг. Поступайте, как сами наметили. Берите линию вдоль железной дороги, скажем, Ленинград — Шлиссельбург и проверяйте один поселок за другим. Проверите, найдете своего старца, хорошо. Не найдете, переходите на другую линию; ну, какую? — задумался он. — Да хоть Ленинград — Сестрорецк или Ленинград — Колпино. Так и идите по линиям дорог в сторону от Ленинграда.
Я составил план, по которому должен был объехать близлежащие к Ленинграду населенные пункты.
Полковник Воробьев просмотрел план и передал мне его обратно, дружески улыбаясь.
— Одобряю! Хорошо разработал! Только ищи лучше. Через месяц должны быть результаты.
И я выехал на розыски.
Поселок за поселком проверялся мною с таким рвением, что подчас я сам диву давался, откуда у меня столько сил. Но, подумав, я понял, что всюду мне оказывали помощь, перебирали в памяти всех жителей поселка, вспоминали — не жил ли здесь старик высокого роста с черной бородой и выправкой военного.
Но такого старика нигде не оказывалось.
Проверив все поселки вдоль линии железной дороги от Ленинграда до Шлиссельбурга и не найдя там нужного мне старика, я решил перенести поиски в другом направлении и остановился на линии Ленинград — Колпино.
И снова замелькали поселок за поселком, и всё безрезультатно. Так я дошел до последнего пункта на этой линии — Колпино, в тридцати километрах от Ленинграда.
Город Колпино, он же Ижоры, во время войны был рубежом, через который не могли перешагнуть фашисты.
Враги не сломили ижорцев. В течение всей войны их поселок оставался по эту сторону фронта.
Здесь тоже мог жить тот, кого я так упорно отыскивал.
В Колпино, куда я приехал, мне пришлось расспрашивать многих местных старожилов о старике с черной бородой и военной выправкой.
После долгих обходов и расспросов я разговорился с пожилым рабочим. От него я узнал: один старик, пожалуй, подходит к моим приметам, но он не военный, а доктор, главный врач местной больницы.
— Врач?! — воскликнул я.
— Да, врач, и хороший, — ответил мне собеседник. — А что? Вам нужен врач? Я провожу вас. Это недалеко.
Только теперь я понял слова работницы музея: «Прием у меня вечером».
«Ну да, прием у врача! — думал я. — Врач он, врач, этот старик!»
Другие кандидаты вмиг отпали.
Меня проводили до квартиры доктора, но увидеть его в этот приезд мне не удалось: он уехал в Ленинград.
От соседей я узнал, что доктор пользуется большой любовью рабочих. Еще с дореволюционных лет он живет здесь, в Колпино.
Делать было нечего. Я вернулся в Ленинград, уверенный, что мне удалось напасть на след.
На другой день я снова побывал в Колпино у старого доктора, познакомился с ним и узнал, что действительно он приезжал ко мне в Ленинград и оставил сохранившуюся до наших дней часть знамени Семеновского полка времен Суворова.
Доктор поведал мне замечательную историю:
«Я служил в старой армии, в Семеновском полку с 1914 года. рассказал он. — Вместе со мною призвали в армию моего младшего брата, незадолго перед этим окончившего Академию художеств.
В том же году он ушел на фронт, участвовал в боях и был ранен. После второго ранения, в начале 1917 года, брат возвратился в Петроград в чине капитана.
Командир Семеновского полка, зная любовь брата к живописи, предложил ему занять должность начальника полкового музея.
Брат с жаром принялся за приведение в порядок музея, в котором хранились боевое оружие и разные вещи, связанные с именем известных полководцев со времени Петра Великого. Он много работал над рисунками и картинами из боевой жизни русской армии.
Наступили революционные дни 1917 года.
Часть солдат уходила в отряды Красной гвардии, другая — разъезжалась по домам.
Покидая свои казармы, солдаты потребовали принять меры к охране имущества полкового музея. Здесь находились ценные для истории предметы вооружения, трофейные знамена, личное оружие Суворова и его сподвижников.
Солдаты знали брата как ревностного хранителя полковых музейных ценностей и верили, что он сбережет их и передаст в музей.
Однажды к нам на квартиру привезли несколько музейных вещей. Ни меня, ни брата дома не оказалось, и вещи приняли домашние.
Узнав об этом, брат рассердился, но отправлять обратно привезенное из полкового музея было уже невозможно.
Помню среди вещей граненый хрустальный кубок, два палаша и шпагу.
Один палаш с надписью «Петр Первый» принадлежал когда-то любимцу Петра Великого, арапу Абраму Петровичу Ганнибалу, а от него перешел к Александру Васильевичу Суворову как благословение на воинский труд и служение Родине.
Палаш пользовался в полковом музее большим почетом, помимо других причин, еще и потому, что Петр являлся создателем первых двух полков регулярной русской армии — Преображенского и Семеновского.
Второй кирасирский палаш — времен Екатерины. Его ножны, как сейчас помню, сломаны.
Куда делись эти вещи? Передал ли их мой брат кому, или спрятал в каком-нибудь тайнике, я не знаю.
Время было насыщено большими событиями. Целые дни я проводил в работе с новым пополнением Красной Армии. Брат находился в ее боевых отрядах. То уезжая из Петрограда, то возвращаясь за новыми бойцами, он только изредка навещал меня.
В 1919 году, когда к Петрограду приближались отряды белогвардейцев Юденича, мой брат упаковал шпагу Суворова в ящик и опустил в пруд на нашем усадебном участке. Он не хотел, чтобы шпага, почитаемая им как святыня суворовских боевых дел, попала в руки белогвардейцев.
Куда делись остальные музейные вещи, — не знаю. Я вскоре ушел на фронт, а брат уехал с частями Красной Армии на юг, против Врангеля. Больше мы не видели его. Он погиб в боях под Перекопом.
Не видел я больше и вещей из полкового музея. Только сохранился лоскут суворовского знамени. Его-то я и передал в музей».
Так закончил свою историю старый доктор.
Я попросил его пройти со мной к их бывшему дому.
На месте дома лежала груда кирпичей и щебня — следы обстрелов и бомбежек. Вся усадьба была перерыта щелями и окопами.
Вблизи от развалин блестел небольшой пруд, куда, по словам врача, его брат опустил ящик со шпагой Суворова.
Мы долго стояли у пруда. Старый доктор вспомнил шумный и веселый рабочий поселок, своих товарищей, дом, сад, тополя, старые дубы. Здесь он провел свое детство.
А я почти не слушал его. Я думал: «В каком уголке пруда лежит ящик со шпагой Суворова?»
Итак, шпага лежала на дне старого пруда. Как достать ее оттуда?
Я решил во что бы то ни стало сантиметр за сантиметром проверить пруд, вдоль и поперек. Отступать не хотел. Цель казалась близкой.
Только бы осмотреть дно пруда!.. Но как? Да и точных данных о том, что шпага на дне пруда, — нет.
Мне хотелось испытать свое счастье сейчас же… Найдя длинную жердь, я опустил ее в воду и медленно пошел по берегу, ощупывая дно пруда. Глубокий слой вязкого ила покрывал дно. Мои поиски кончились тем, что жердь обломилась и я, потеряв равновесие, свалился в воду.
Взглянув на меня, доктор не мог удержаться от смеха.
Смеялся и я.
Я понял: в одиночку тут ничего не сделаешь.
«Нужно обратиться к водолазам, — решил я. — Водолазу легче всего пройти три — четыре раза по дну пруда, осмотреть его и найти ящик со шпагой».
Но это оказалось не так просто, как мне думалось.
Следовало указать точно, что лежит на дне пруда, и получить специальное разрешение на поиски «затонувших» предметов. Кроме того, требовалось перебросить к месту поисков водолазные приборы.
После некоторого раздумья я отказался от водолазов.
«А если откачать воду пожарными насосами?» — рассуждал я.
Но переговоры с начальником пожарной команды разочаровали меня. Он объяснил: вода в пруде илистая, грязная, откачивать ее пожарными насосами нельзя.
— Если пожар случится в это время, — беды не оберешься, — сказал он. — К тому же, команда у нас невелика и выделить некого.
Пришлось отказаться и от этого способа.
«Что делать? — мучительно думал я. — Что предпринять? Не бросать же того, что начал?»
И я опять пришел к секретарю партийной организации музея.
Он встретил меня дружелюбно.
— Главное, не отчаиваться! — сказал, поглаживая свои седые волосы, полковник. — Чем лучше запрятана вещь, тем сложнее ее отыскать. Значит, больше фантазии, упорства, труда! — успокаивал он меня.
Вместе с ним мы еще раз проверили, как идут поиски.
Прищурив глаза, полковник подзадорил меня.
— Чернобородого-то нашел? Найдешь и шпагу!
Через несколько дней я явился в штаб одного полка и, сидя в кабинете заместителя командира, рассказывал группе офицеров историю шпаги Суворова.
Офицеры внимательно выслушали меня. Судьба боевой шпаги славного полководца заинтересовала их.
Ободренный их отношением, я сказал:
— Позвольте мне выступить перед солдатами и просить их помочь в поисках шпаги.
— Поддержим, товарищи? — обратился к группе офицеров заместитель командира полка.
— Как не поддержать! — воскликнул молодой майор. — Ведь мы гвардейцы, товарищ подполковник.
Подполковник, как бы подводя итог короткому совещанию, закончил:
— Ясно, товарищи! — И, повернувшись ко мне, сказал: — Теперь всё зависит от вас. Выступайте!
Дня через три я пришел в клуб пехотного полка. Помещение заполнили солдаты и офицеры. Много желающих попасть на беседу о Суворове толпилось у входа и не могло войти — не хватало мест.
Подполковник предложил мне выступить на открытом воздухе, на полковом дворе.
Спустя несколько минут я стоял на небольшом помосте в углу полкового двора.
Прямо передо мною за рядами деревянных скамеек, на которых сидело несколько сот солдат и офицеров, висел большой плакат:
На беседу о Суворове пришли все свободные от нарядов.
— Товарищи! — начал я с необычным волнением. — Суворов — народный полководец. «Семьдесят лет жизни, пятьдесят долгих лет непрерывной службы в войсках, шесть крупнейших войн, двадцать больших походов, бесчисленные схватки и сражения — вот его биография». Так о нем пишут историки.
«Я баталий не проигрывал», — гордо говорил о себе Суворов и, бесспорно, имел право на эти слова. За свою почти полувековую службу родной стране он в кровопролитных сражениях взял шестьсот девять вражеских знамен и не отдал ни одного своего.
Суворов, как никто другой из старых русских военачальников, кроме, пожалуй, его любимых учеников и соратников, — молодого, горячего в боях Петра Багратиона и мудрого Михаила Кутузова, изгнавшего в 1812 году из пределов России многочисленную армию французов, — всей своей жизнью заслужил, чтобы о нем говорили в веках: гордость и слава русской армии и русского народа.
Я остановился и взглянул по сторонам.
Множество глаз смотрело на меня в упор. Какие пытливые, требовательные взгляды!
«Как-то примут мое выступление!» — думал я с тревогой.
— Товарищи, — говорил я, — мне пришлось недавно проехать по суворовским местам, по селам: Кончанское, Новая Ладога, Одаи, Дранки, Липовки. Всюду чтут память выдающегося полководца.
Я видел, как загорались глаза слушателей, как те из них, кому не досталось мест на скамьях, приближались к маленькой эстраде. Они заполнили проходы между скамейками, вплотную придвигаясь к товарищам.
— В селе Каменка, бывшем родовом имении Суворовых, мне посчастливилось найти библиотеку, принадлежавшую некогда самому полководцу. В этом деле мне очень помогли колхозники.
— Разрешите, товарищ капитан! — раздалось с места. Спрашивал сержант со строгим лицом. Он стоял у скамьи вдумчивый, спокойный, будто находился в школе на уроке и обращался к своему учителю. — Расскажите нам, как вы находили вещи Суворова.
— В большинстве случаев я лишь помогал находить их. Отыскивали их колхозники, пионеры, рабочие, военные, — объяснял я, радуясь, что сумел заинтересовать солдат своими словами.
Под конец я сообщил о боевой шпаге, которую Суворов почти полвека крепко держал в своей руке.
— Эта шпага теперь лежит на дне пруда в Колпино, — сказал я. Правда, мои выводы основаны на догадках, но проверить их можно только вычерпав из пруда всю воду. Я надеюсь, вы поможете мне в поисках шпаги великого полководца, чтобы сделать ее достоянием советского народа.
Долго не утихали громкие аплодисменты.
На эстраду вышел заместитель командира полка и поднял руку. Вмиг наступила тишина.
— Товарищи! — произнес он негромко, но внятно. — У кого есть вопросы к докладчику?
Стоявший ближе всех ко мне молодой старшина, четко козырнув, сказал скороговоркой:
— Разрешите мне, товарищ подполковник?
— Говорите, Огнев, — ответил командир.
Старшина козырнул еще раз, шагнул ко мне и снова козырнул.
Глаза его сияли. Он хотел что-то сказать, но молчал.
Наступила пауза.
С места кто-то крикнул:
— Довольно козырять, старшина!
— Говори, Огнев, — поддержали другие.
Старшина улыбнулся широкой улыбкой, поднял руку, чтобы успокоить развеселившихся однополчан, и произнес:
— Смутился я, товарищи! От всего сердца хотелось сказать — и подумал: а вдруг вы не поддержите?
— Поддержим! Поддержим! — раздалось из рядов слушателей.
Старшина, указывая на своих товарищей, заполнивших площадку перед эстрадой, сказал срывающимся от волнения голосом:
— От лица товарищей заверяю — шпагу Суворова мы из пруда достанем!
— Достанем обязательно! Поможем! — послышались громкие голоса.
Сплошной стеной окружили меня провожавшие, и я с трудом пробрался к выходу.
В штабе полка мне выделили взвод солдат и саперное снаряжение.
У пруда закипела работа. Солдаты разбивали бивуак, устанавливали палатки, окапывали их канавками, крепили колышки. Взводный повар готовил полевой обед.
Я, не теряя времени, прошел к старому доктору и сообщил ему о начале работы.
Между палатками сновали подростки. В руках у них мелькали свежие березовые веники. Ребята усердно мели землю вокруг палаток. Смуглолицый, стройный, гибкий солдат, по виду грузин, сверкая озорными глазами, командовал ребячьим отрядом.
Несколько поодаль стояла группа местных жителей. Невысокого роста, размашистый в движениях, с большой проседью в курчавой бородке, дедок что-то горячо доказывал молодому старшине.
Я пригласил жителей поселка подойти поближе, рассказал им о шпаге Суворова и просил помочь спустить воду из пруда. Решили вычерпать ее ведрами.
Старик с рыжеватой бородкой приволок небольшой насос-«лягушку».
Подростки с шумом и радостными возгласами притащили ведра и передали их солдатам.
Начали откачивать воду.
Работа оказалась тяжелой. Шестами проверяли дно. Время от времени раздавался радостный крик: «Стой! Давай багор!»
Багор передавали из рук в руки и подхватывали им что-то тяжелое, зарывшееся в иле.
Работа останавливалась. Все с напряженным вниманием глядели на счастливца, старавшегося вытащить покрытую тиной находку.
— Давай! Давай! Чего ждешь?! — неслись из толпы нетерпеливые возгласы.
Счастливчик надсаживался, пытаясь оторвать находку от вязкого ила.
Минуту длилась тишина. Она нарушалась криком.
— Да тащи ты! Тащи! Видишь, народ измаялся глядеть!
Несколько человек бросались к багру, но результаты обычно получались плачевные — вытаскивали корягу или старое ведро.
Из воды на берег выходили намокшие фигуры. Их встречали веселыми восклицаниями.
— Эх ты! На кого только похож? Чучело! — весело кричал старик. Он стоял в цепи и, передавая ведра с водой, тоже был мокрым и грязным.
— Сам чучело! Смеяться легко! Сунься вот сюда! Критику я и сам наведу, — отвечал ему со смехом опрокинувшийся в воду, отжимая гимнастерку и штаны.
Эти происшествия не мешали общему ходу работ. Наоборот, они вносили оживление и подбадривали работающих.
Особенно веселились набежавшие со всех сторон ребята.
— Дяденька! Бревно потерял! — кричали они.
С каждой минутой ребят у пруда становилось всё больше и больше.
Они не уходили даже во время обеденного перерыва, шныряя всюду, как мальки на мелководье в жаркий летний день.
Работы для них нашлось достаточно, забот тоже.
Прошло два дня…
Работали чуть ли не круглые сутки. Молодые солдаты в эти дни отдыхали мало. Они откачивали воду, словно выполняли боевое задание.
В воскресенье пришли человек двадцать колхозников, молодых мужчин и женщин.
Колхозники не отставали от солдат.
К исходу вторых суток я услышал, как старшина произнес громким голосом:
— Готово! Принимайте последнюю водичку.
Он передал ведро солдату. Ведро пошло по рукам, и все работавшие провожали его взглядами до тех пор, пока крайний в цепи не вылил на землю черную от ила воду шагах в пятидесяти от пруда, за бугром.
— Вся! — вскрикнул солдат с голубыми веселыми глазами.
— Последняя! — солидно поддержал его сосед.
Воды в пруде не стало. Обнажилось покрытое вязким илом дно.
Один за другим работавшие выстроились полукругом по берегу пруда. Они с жадностью осматривали дно.
Ко мне подошел крепкий, рослый старик с рыжей бородкой. Он кивнул в сторону пруда и, обращаясь ко всем, крикнул звонким не по годам голосом:
— Щи не хлебать — и говядины не едать. Водичку вынесли, остается говядинка. — Старик поплевал на руки и озорно оглядел всех. — А ну, товарищи, возьмемся ил убирать! Старшина, давай своим сигнал! — обратился он к группе военных. — Колхоз второй колонной пойдет! Так, братцы?
Ил выносили на берег ведрами, выбрасывали лопатами.
Наконец дно очистили, но… шпагу не нашли.
Наступило тяжелое молчание.
— Глубже копать надо, — произнес молодой парень колхозник, смотря в сторону. Но было видно: он и сам не верил тому, что предлагал.
— Ишь, незадача какая! — послышался еще один голос.
— Как же так! Не маленькая вещь, выбросить не могли! — копаясь в иле, рассуждал старик колхозник.
Старшина объявил перекурку.
— Вот не везет же, братцы! — воскликнул огорченно молодой скуластый солдат. — Как мне хотелось найти шпагу Суворова — и вот тебе на! Не везет!
Окончательно расстроившись, он сорвал с головы пилотку и хлопнул ею по сапогу.
— Не одному тебе хотелось, — бросил с досадой другой солдат.
— Потому и шли сюда, чтобы первыми ее увидеть, — тихо сказал старшина, закручивая огромную «козью ножку».
К солдатам подошла молоденькая колхозница. Она насмешливо спросила:
— Что загрустили, орлы? Откачали воду из одного пруда и приуныли. И, не дождавшись ответа, добавила: — Для такого дела десять выкачать мало — не только один. Мы в работе от вас не отставали. Думали, нашему колхозу честь будет, а вышло по-иному.
Старшина посмотрел на девушку.
— Одобряю! Она дело говорит! Товарищи! — повернулся он к солдатам. Сегодня шпага не найдена, но это не значит, что ее нет. Завтра ее найдут наши товарищи в другом месте. Но в ее поисках есть и наш труд. Не правда ли? Этого у нас никто не отнимет.
— Правильно! Правда! Конечно, так! — ответили дружным хором молодые бойцы.
Я поблагодарил всех и дал последнюю команду — поужинать, отдохнуть и возвращаться в город.
Поезд увозил нас все дальше от места неудачной экспедиции.
С каждым километром у солдат рассеивалось неприятное ощущение. Начались шутки. Молодость сказалась и здесь: неудача смутила, но не убила желания добиться цели.
Но меня все случившееся тяжело поразило. Я не находил покоя много дней. Мне казалось, что товарищи по работе, встречаясь со мной, улыбались и едва заметно переглядывались между собой. Даже сочувствие вызывало во мне досаду.
На самом деле большинство работников музея не изменило ко мне своего отношения и вместе со мной переживало беду.
Розыски шпаги Суворова становились делом чести работников музея. Я старался разгадать тайну шпаги и видел: большой коллектив научных работников внимательно следит за моим трудом. Я понимал: каждый из них придет мне на помощь в любую минуту, но на мне лежит большая ответственность. Имею ли я право сомневаться в своих силах? Нет, не имею. Эти мысли помогали мне в самые тяжелые минуты.
Я думал: труд музейного работника, отыскивающего какую-нибудь ценную в историческом отношении вещь, подобен труду ученого-искателя.
И тот и другой по случайным надписям, по оброненным фразам, обломкам и обрывкам восстанавливают целое, и оно дает представление о жизни страны и народа.
Я вспомнил встречу с молодым учителем-историком в городе Боровичи, куда приезжал, разыскивая суворовские вещи.
Он говорил:
— Всякий труд, если ты полюбишь его и отдашь ему свои силы станет частью тебя самого, твоею жизнью. Он перейдет из ремесла в искусство и поднимет человека на такую высоту, откуда он видит дальше и глубже. Мы с радостью глядим на такого человека и хотим пойти с ним в ногу, хотим догнать наш завтрашний день.
С большой радостью я вспомнил эти слова скромного учителя и снова приобрел уверенность. «Никакие преграды не остановят меня, — решил я. — Я найду то, чему отдал так много труда».
Обдумав свои поступки я убедился: нет, мне не удалось получить от доктора точные сведения, а он мог дать все, в чем я нуждался.
Это и послужило причиной моих неудач.
Мне пришлось еще раз ехать в Колпино к доктору и допытываться, — не знает ли он, кто из друзей или знакомых его младшего брата остался в живых.
Неудача с нашей затеей расстроила старика больше меня.
Он считал себя главным виновником этих безуспешных поисков и старался загладить свою вину.
— Вы уж простите меня, старика, — говорил он извиняющимся тоном. Такая чепуха получилась! Не ожидал! Никак не ожидал!
Я успокаивал его и объяснял: в нашем деле провалы неизбежны и они не должны обескураживать нас.
— Так-то оно так, — возражал доктор, — но я вас подвел. В мои годы это непростительно.
Разговорившись с ним, я узнал, что в Ленинграде на Петроградской стороне живет его сестра — профессор медицины. Я занес в свою записную книжку еще несколько фамилий. С этими людьми дружил и встречался тридцать лет назад младший брат доктора.
Расстались мы поздно.
Домой я вернулся глубокой ночью, но спать не мог.
Не знаю, как мне удалось дотянуть до утра: казалось, время остановилось.
Я ходил из угла в угол, ложился и снова вставал. Стрелки на часах точно застыли.
Наконец пробило восемь. Я не мог больше ждать и через полчаса уже позвонил по телефону в квартиру профессора.
Рекомендации доктора оказалось достаточно.
У порога меня встретила молодая девушка — дочь профессора.
— Проходите, проходите, — говорила она и с приветливой улыбкой протянула руку.
— Меня зовут Катей, — представилась девушка. — Я студентка медицинского института. Садитесь, — предложила она и указала на стул. Маму вызвали по срочному делу, и она поручила мне принять вас.
Я сел и, не теряя времени, спросил:
— Вам известна цель моего прихода?
— Догадываюсь, — ответила студентка. — Вас интересуют предметы, связанные с именем Суворова. У нас с мамой есть старинные вещи, но нам неизвестно, принадлежали ли они Суворову. — С этими словами Катя сняла с буфета и подала мне хрустальный кубок с гравированным по стеклу рисунком.
В моих руках лежал, сверкая гранями, почетный кубок Семеновского полка.
Это из него в дни полковых празднеств пили здравицы командир и офицеры, передавая его из рук в руки.
Я осматривал его, любуясь переливами хрусталя. Мои руки дрожали. Я волновался. Ведь этот кубок находился до 1917 года в полковом музее Семеновского полка; он мог привести меня к шпаге Суворова.
— Номер второй, — весело сказала Катя, — сиамские слоны!
Я глядел и не верил глазам. Передо мной стояла группа: три слона, выточенных из черного дерева и отделанных белой костью. Мастерство выдавало работу искусного художника.
— Я знаю этих слонов! — невольно вырвалось у меня.
— Осмотр продолжается, — шутя сказала Катя и вынула из шкафа пачку рисунков, перевязанных ленточкой.
— Гравюры восемнадцатого столетия. В них ни я, ни мама не разбираемся, но они особенно почитаются любителями древностей, засмеялась девушка и подала мне связку рисунков.
Старинные гравюры взволновали меня еще больше. Мне казалось, вот-вот я нападу и на след желанной шпаги.
Без сомнения, в квартире профессора хранились вещи полкового музея. Непременно нужно было узнать, когда и как они сюда попали.
— Знаете ли, какова ценность этого для историка? — спросил я девушку, показывая на разложенные на столе диковинные вещи.
— Предполагаю! — ответила она. — Я тоже люблю старинные вещи, но не знала, что эти предметы принадлежали Суворову.
— Вы будущий врач! Что вам Суворов! — сказал я, не веря словам девушки.
— Я люблю Суворова. Просто так, как любят отца с матерью. Им гордится наш народ.
Эти слова девушка произнесла негромко, но с большой силой. Я горячо пожал ей руку.
Мне хотелось узнать хоть что-нибудь о круге знакомых художника, но Катя не могла рассказать ничего нового.
Я только понял: у них хранятся вещи, привезенные когда-то бывшим начальником полкового музея Семеновского полка, художником Георгиевым.
— Приходите к нам еще, когда мама будет дома, — приглашала Катя. Она расскажет вам о дяде.
Знакомство с профессором помогло мне продвинуться в поисках.
Мне показали старый, добротный, с большим замысловатым замком, сундук.
В нем, среди всяких ненужных вещей, находился покрытый эмалью значок офицера Семеновского полка — белый крест с золотым мечом по вертикали. Он принадлежал художнику.
Там же я обнаружил несколько его рисунков на батальные темы и удостоверение Петроградского Военно-революционного комитета.
На стене я увидел небольшие картины, написанные акварелью.
Странная манера письма не могла не обратить на себя внимание.
Я с интересом рассматривал акварели, пытаясь понять, что они изображают.
Мое внимание заметили.
— Это эскизы театральной постановки, — объяснила хозяйка.
— Чем они привлекли вас? Почему они здесь висят?
— Их писал мой брат — художник. — Он работал над ними вместе со своим другом.
— А для какого театра, — спросил я, — и как называлась пьеса?
— Для какого театра, не помню. И название пьесы забыла. Знаю, что это было незадолго до Октябрьской революции. Эскизы — память о моем брате.
— А не вспомните ли вы, когда они попали к вам?
Сестра художника сняла один эскиз со стены, положила его перед собою на стол и, разглядывая рисунок, продолжила свой рассказ:
— Как-то брат привез эти эскизы и старинные вещи и просил все сохранить до его возвращения. Он упоминал, что какие-то вещи передал на сохранение своим друзьям-художникам.
Я просил профессора назвать фамилии этих художников.
— Он был общительным человеком и дружил со многими художниками из Академии. Не всех я знала и фамилии их теперь уже не помню, — развела руками моя знакомая.
Работа начальника полкового клуба над эскизами театральной постановки, его дружба с художниками-декораторами — все это приводило к естественно правильному предположению: с начала революции судьба шпаги Суворова тесно связана с каким-нибудь театром Петрограда.
Если уж спрятал он шпагу, так сделал это в укромном месте: у художника с крупным именем или в закоулках какого-нибудь театра.
Но какого? Ведь их в городе около двадцати. Придется просмотреть все…
Все мы видим из зрительного зала сцену, любуемся декорациями, наслаждаемся игрой артистов.
Но мало кому из нас удается попадать в таинственные помещения, тесно обступившие сцену.
Они носят порой не совсем понятные названия: реквизиторская, бутафорская, костюмерная.
Все эти помещения заполнены интересными вещами. Месяц за месяцем, год за годом копятся эти вещи.
Реквизиторы подбирают из своих неисчислимых запасов сотни мелких предметов, необходимых на сцене по ходу спектакля: посуду и книги, трости и зонты, оружие и картины, скатерти и салфетки, клетки с чучелами и чернильные приборы.
Вот вы вошли в широко раскрытую дверь в пяти — шести шагах от сцены.
С потолка свисает чучело крокодила. Филин, примостившийся на полке, зловеще глядит на него. Подле филина на блюдах лежат искусно сделанные из картона, «поджаренные» гуси и утки.
И здесь же, гордо выгнув свои шеи, «плывет» стая белоснежных лебедей.
Флаги всех стран и народов заполняют уголки комнаты.
Все это именуется реквизитом.
Вы входите в соседнее помещение. Здесь мебель самых различных стилей. Но одна особенность бросается вам в глаза.
Вы ясно видите хорошо отделанную переднюю часть и боковины буфета, книжного шкафа или письменного стола. Но стоит вам посмотреть на эти прекрасные вещи с тыльной стороны, как вы обнаруживаете, что все они сделаны из фанеры и легких досок, а то и картона, и являются не настоящими вещами, а подделкой. Называются они бутафорией.
Поиски шпаги привели меня в реквизиторские и бутафорские городских театров.
Познакомился я и с репертуарными книгами, в которых хранились старые театральные афиши, наклеенные на листах плотной бумаги. Они были подобраны день за днем. Весь годовой репертуар театра.
Представьте себе книжный переплет размером в развернутую газету «Известия» или «Правда».
Для того, чтобы разложить такую книгу, требовался большой стол, на котором могли бы свободно лечь обе половинки переплета репертуарной книги.
Я перелистал десятки таких книг толщиной с кирпич. Почти месяц ушел на это. На пожелтевших страницах огромных фолиантов за 1913–1918 годы то и дело встречались имена крупнейших актеров, певцов, художников — гордости нашего театра.
Но изучение репертуарных книг не помогло мне разрешить загадку. Никакого следа работы начальника полкового клуба над декорациями для петроградских театров не нашлось.
Я был удручен новой неудачей и несколько дней не мог работать в полную силу. Мне казалось, — я не способен решить серьезный вопрос, у меня для этого недостаточно знаний.
«Бросить все, — думал я, как уже случалось со мной в дни срывов и неудач, — бросить поиски шпаги и заняться другими делами, не требующими такого напряжения!»
Но другой голос шептал:
«Как бросить! Можно ли бросать раз начатое дело, если в нем заинтересован не ты один! Ну, сорвалось. Не вышло сегодня, так выйдет завтра. Вспомни, — Суворов часто говорил: «Без труда не вытащишь рыбки из пруда». Или не правда это?»
Я успокоился и решил продолжать поиски с еще большим рвением; стал изучать содержимое костюмерных и реквизиторских ленинградских театров, объясняя их работникам, что разыскиваю. С их стороны я неизменно встречал самое живое участие.
Несколько раз я обращался с просьбами о помощи к одному театральному работнику.
Новый знакомый терпеливо выслушивал мои истории о поисках суворовских вещей, заинтересовался моими делами и однажды привел меня в Главный гардероб академических театров.
— Ищите здесь! — сказал с легкой улыбкой мой знакомый. — В этом месте можно найти самые неожиданные вещи. Только лучше ищите! — почти приказал он мне и передал с рук на руки заведующему гардеробом.
Главный гардероб находился в глубине большого двора. Он занимал огромный пятиэтажный корпус, вмещая тысячи различных театральных костюмов, обуви и головных уборов.
Сотни актеров можно было одеть в эти костюмы. Куда бы ни проникал взор, всюду висели суконные, шелковые, атласные, бархатные и парчовые платья.
Хитоны и котурны древней Греции поражали своею строгой простотой. Кринолины и туалеты красавиц Екатерининского двора отличались роскошью и пышной замысловатостью форм.
Военные мундиры, бриджи и галифе висели вперемежку с гусарскими ментиками и боярскими охабнями. Одежда героев мольеровских пьес находилась по соседству с сюртуками, мундирами и фраками героев пьес Островского.
Огромные дубовые шкафы в несколько ярусов тянулись вдоль стен и посреди больших зал мужского и женского отделов.
По этим бесконечным залам можно было совершать поучительные экскурсии, посвященные изучению истории театрального костюма.
Лучшими экскурсоводами являлись здесь работники гардероба, бережно и любовно сохранявшие накопленные за много лет театральные сокровища.
Усилиями этих работников сохранена коллекция замечательных костюмов восемнадцатого столетия, целый «Потемкинский гардероб».
В особых шкафах висели украшенные старинными кружевами бархатные и атласные камзолы. Тут же расположились шитые из цветного шелка жилеты. И те и другие были покрыты вышивками.
Крохотные бутоны роз из тончайших шелковых нитей оживляли наряды вельмож.
Ручная вышивка — работа русских крепостных мастериц, подлинных художниц своего дела, — дожила до наших дней и рассказывала о труде не одного десятка людей.
Но не костюмы влекли меня к себе.
Служащие Главного гардероба, узнав, что я из Военно-исторического музея, отнеслись ко мне очень тепло.
Старая работница рассказала, что она лично знала молодого художника в офицерском мундире. Этот художник не то в 1916, не то в 1917 году оформлял спектакли в Мариинском театре и не раз приходил в Главный гардероб подбирать костюмы и реквизит для участников спектакля.
Здесь же мне сказали, что в соседнем отделе, в бутафорском прокатном складе, имеется немало оружия и старинных вещей.
Не откладывая дела, я прошел на склад и в отсеках, заполненных театральным реквизитом и бутафорским оружием, нашел штук пятнадцать протазанов — образцов холодного оружия восемнадцатого столетия, напоминающих укороченные копья.
Роясь в бутафорских кладовых, среди пожелтевших, запыленных гравюр, литографий и лубков я увидел старую канцелярскую папку для дел из плотного картона с тесемками.
На ней стояла выведенная четким графическим почерком фамилия художника Георгиева.
Схватив папку, я нетерпеливо раскрыл ее. В ней находился перечень рисунков художника, которые некогда хранились здесь, и наброски эскизов театральных декораций.
Я уже видел их раньше у профессора.
С обложки, как черные глаза, глядели на меня две большие печати Семеновского полка.
Я вспомнил, последние годы художник служил там начальником музея.
Вот где нашелся след так настойчиво отыскиваемого мною хранителя суворовских вещей!
День посещения Главного гардероба и бутафорского склада оказался днем больших удач.
Я понял причину успеха. В поиски шпаги включилось много людей. Все они охотно откликались на мои просьбы о помощи, и постепенно поиски стали общим делом…
Я знал, — теперь главная моя задача заключалась в тщательном осмотре оружия в театральном хранилище, в арсенале, как его с гордостью называли работники театра.
Арсенал находился в отдаленном углу большого каменного здания Главного гардероба. Никому не могло прийти в голову, что здесь, среди тысяч разнообразных костюмов, скрыты и предметы вооружения.
Специальным ходом меня провели в изолированное помещение, заполненное оружием.
Здесь я увидел старинные казачьи сабли. Ими запорожцы рубились когда-то с турками, добывая в суровых сечах казачью славу.
Кремневые пистолеты лежали на полках и висели на стенах арсенала.
«1812–1815 годы», — определил я, осмотрев несколько образцов этого некогда страшного оружия. От метких выстрелов из них пала не одна тысяча интервентов, пришедших в Россию с наполеоновскими армиями.
Среди оружия я нашел большой пистолет с фабричным клеймом: «Тула, 1789 год».
Увидев его, я вспомнил слова правнучки Суворова о пистолете с таким же точно клеймом.
Осмотр бутафорского оружия продвигался медленно.
Я боялся пропустить какой-нибудь уголок.
Склад не имел вентиляции, никогда не проветривался, и духота в нем стояла невыносимая. Тусклый свет лампы утомлял зрение.
Я боялся, что работнику, ведавшему арсеналом, надоест наблюдать за моими поисками и он скажет, — пора кончать работу.
С опаской посматривал я в его сторону, но он спокойно приводил в порядок развороченные мною груды бутафорских вещей, с любопытством слушая мои замечания по поводу попадавших мне в руки пистолетов, сабель, шпаг и кинжалов.
Работая, я не замечал времени.
Мне не удалось просмотреть и половины арсенала, как хранитель оружия извинился передо мной и постучал пальцем по левой руке, показывая на часы. Рабочий день окончился.
Бутафор объяснил: дальнейший осмотр может состояться только через неделю. В театре на сцене начинаются репетиции нового спектакля, и он будет очень занят.
Я попросил назначить кого-нибудь из его помощников.
— Никто другой не вправе входить сюда без меня, — объяснил бутафор. Только я один являюсь ответственным за оружие.
Пришлось подчиниться.
Легко сказать — ждать неделю! Вам понятно мое состояние? Каждый из этих семи дней я, забывая о других делах, приходил в театр, шел в бутафорскую и ждал случая — может, мне повезет, может, репетиция спектакля не состоится, и я смогу снова попасть в арсенал.
Но всё шло по намеченному плану. Репетиция проходила за репетицией. Бутафор обставлял сцену, выдавал артистам оружие и принимал его обратно.
Так прошла неделя.
На седьмой день моих испытаний я услышал: «Завтра я свободен и могу пойти с вами на склад».
Я вновь ожил.
Утром мы встретились в арсенале.
Полдня я перебирал кинжалы, мушкеты, шпаги, алебарды и пистолеты, внимательно осматривал каждую вещь, надеясь увидеть надпись или какой-нибудь знак, по которому удастся установить ее владельца. Но всё было тщетно.
В одном отсеке на полу под полками с бутафорией я увидел офицерскую шпагу. Ее клинок, особенно характерный конец, напоминавший удлиненный трехгранный штык, подтверждал: шпага эта, бесспорно, восемнадцатого столетия.
Она лежала в углу, совсем незаметная, если бы не конец клинка, высунувшийся из-под вороха старого ломаного оружия.
Я смотрел на клинок и не мог отвести от него глаз.
Мною овладела какая-то слабость. Мне захотелось сесть, но не хватало сил на малейшее движение.
Много раз я думал о той минуте, когда, наконец, увижу шпагу…
Вспомнив сложный путь розысков, я не особенно удивился тому, что нашел ее в театре. Меня взволновала значительность события…
Разобрав мешавшие мне вещи, я поднял с пола клинок. В моих руках лежала легкая, небольшого размера шпага. Я смахнул с нее пыль, протер стершуюся местами позолоту и стал рассматривать клинок.
Я всматривался в него и не верил своим глазам. Чуть поблескивая при тусклом свете небольшой лампочки, выделялась надпись:
Я подошел ближе к лампе и перечитал надпись еще и еще раз.
Потом закрыл глаза, снова открыл и прочитал надпись в четвертый и пятый раз.
Всё совпадало с тем, о чем говорила мне правнучка Суворова.
От сильного волнения я не мог стоять на ногах и присел на груду старого оружия. Мне хотелось крикнуть от нахлынувшей радости, скорее поделиться ею со своими товарищами.
— Вот она какая, — прошептал я, любуясь клинком шпаги.
Я смотрел и смотрел на нее, словно читая по ней страницы жизни полководца.
Большая зазубрина бросилась мне в глаза. Она напомнила о племяннике Аполлинарии Сергеевны — Николае — и его первом воинском «подвиге» со шпагой прадеда.
Теперь мне оставалось выполнить некоторые формальности, и я мог получить шпагу и сообщить о своем открытии.
Пока же никому ни слова… Молчать…
Я пошел к выходу, но, сделав шаг, остановился у полки с бутафорией. Над ней на боковой стенке висел кирасирский палаш. Его тяжелый, кованой латуни эфес украшал вензель.
Я снял палаш с костылька и осторожно потянул клинок из ножен. Покрытый легким слоем смазки, он заблестел при слабом свете лампы.
Но что это? Ножны палаша надломлены. Я всматриваюсь. Ошибки нет!
Кирасирский палаш оказался немым свидетелем подлинности шпаги.
Ведь долгие годы она хранилась вместе с ним в музее Семеновского полка. Потом ее перенесли сюда и она пролежала здесь тридцать лет… Палаш времен Екатерины Второй всегда сопутствовал ей как верный страж. Подле него висел еще один палаш с гравированной надписью: «Петр Первый».
Не в силах сдержать себя, я выбежал на улицу, вскочил в первую подвернувшуюся автомашину, а через час вместе с Аполлинарией Сергеевной снова вернулся на склад и показал шпагу.
— Да, это шпага Суворова! — сказала Аполлинария Сергеевна.
На следующий день я сообщил о своей находке секретарю партийной организации.
Это он поддерживал меня в самые тяжелые минуты и верил, что я разгадаю загадку со шпагой.
Он первый поздравил меня с большой исторической находкой.
— Теперь шпага Суворова станет достоянием советского народа, — сказал полковник Воробьев.
Он высказал мою самую сокровенную мысль. Она поддерживала страсть и мое упорство на протяжении чуть ли не двух десятилетий.
Конец моей истории является началом новой жизни шпаги Суворова.
Зимний вечер. Набережная Невы. Старинный дворец на ней. Великолепная, сверкающая белизной мраморная лестница ведет наверх. Ноги тонут в пушистых коврах.
Мы поднимаемся во второй этаж. В чудесно обставленной гостиной нас встречают. Сейчас начнется заседание суворовской комиссии. Мы — в Ленинградском Доме ученых.
Председатель комиссии, генерал-лейтенант, открывает заседание.
Колодки многочисленных боевых наград на груди свидетельствуют о его боевом пути.
В зале много офицеров, ученых. Рядом с ними сидят рабочие и инженеры, артисты и художники, служащие и писатели — любители, я бы сказал, ревнители, истории родной страны.
Несколько рядов кресел занимают школьники старших классов. Среди них выделяются своею формой воспитанники Суворовского училища.
Это всё члены школьных исторических кружков — почитатели великого полководца. Они не впервые на заседании суворовской комиссии Дома ученых и с большим старанием выводят свои фамилии в регистрационном листе.
Сегодня ответственный день. Я подвожу итоги своего труда за много лет и отчитываюсь в работе перед учеными, военными историками и всеми, кто любит Суворова.
Рассказ о поисках шпаги я иллюстрирую показом найденных вещей.
Вот в моих руках старый тульский пистолет, который так любил Суворов.
Я рассказываю его историю. Вслед за пистолетом по рядам кресел из рук в руки медленно переходит квадратный лоскут полкового знамени Суворова.
С огромным интересом смотрят на него участники заседания.
Палаш Петра Великого вызывает бурю восторгов. Ряды, занимаемые школьниками, волнуются. Юным историкам хочется подержать в своих руках палаш, которым «арап Петра Великого» благословил на воинский труд Суворова.
Последние фразы своего сообщения я говорю, держа в руках шпагу.
— Вот она — боевая шпага Суворова. Ее тридцать с лишним лет не могли отыскать. Теперь она войдет в собрание личных вещей полководца и найдет свое почетное место в Суворовском музее.
Мое сообщение закончено.
Сыплются десятки вопросов, и я не успеваю давать объяснения.
С кресла поднимается лейтенант и просит слова. Я внимательно вглядываюсь в его лицо.
Передо мной знакомый нам старшина. Это он года три назад со взводом солдат помогал мне вычерпывать воду из пруда.
— Разрешите мне, товарищи, — сказал он, — приветствовать суворовскую комиссию Дома ученых и поздравить ее с ценной находкой. Командование и личный состав моей воинской части поручили мне принести сердечную благодарность всем тем, кто не останавливался перед трудностями и нашел шпагу прославленного полководца.
Слова лейтенанта потонули в шумных аплодисментах участников заседания. Выждав немного, он продолжал:
— На долю нашего полка выпала честь принять участие в поисках шпаги Суворова. Правда, мы не нашли ее. Но мы горды тем, что разделили этот труд со многими советскими людьми. Мы всегда верили, что шпага будет найдена.
Заседание суворовской комиссии закончилось.
Я еще раз убедился: мой труд не был трудом одиночки.
Шпагу замечательного русского полководца разыскивало много людей.
Любя величественный образ Суворова, они с увлечением отдавали этому делу свое время.
Как-то понадобилось научному сотруднику Артиллерийского исторического музея Владимиру Измайлову проехать в небольшой городок неподалеку от Ленинграда. Надо было осмотреть там старое, построенное еще при Суворове здание первого у нас офицерского собрания.
На вокзале он узнал, что поезд только что ушел, а следующий отправится минут через сорок. Досадуя на себя за опоздание, Измайлов сел на скамью под вокзальным навесом и развернул газету. Но читать ему не удалось. Вскоре к нему подсел молодой офицер с умными серыми глазами на юношеском, округлом, привлекательном лице.
Владимир разговорился с офицером и узнал, что тот едет до одной с ним станции.
Лейтенант Павлов, как назвал себя новый знакомый Измайлова, впервые надел офицерскую форму и сиял ярче солнца. Улыбка не сходила с его лица.
Он на днях окончил военное училище, получил звание лейтенанта и собирался навестить своих родных перед отъездом в часть.
У него в руках лежала книга. На обложке выделялась крупная надпись: «Суворов». В книге рассказывалось об итальянском походе полководца.
Юноша оказался большим почитателем Суворова.
— Наш преподаватель военной истории, — сказал он, волнуясь, настоящий поэт. Лекции о Суворове читал так, словно пел гимн русскому оружию. Да и как не любить этого чудо-богатыря! Держать в руках оружие пятьдесят лет! Командовать дивизиями, корпусами, армиями — и не проиграть ни одного сражения, ни одной битвы! «Я баталий не проигрывал!» — говорил Суворов о себе. И это верно. Ни одного проигранного сражения.
Измайлов слушал горячие слова лейтенанта. Очевидно, содержание книги захватило молодого офицера, и он нуждался в том, чтобы поделиться с кем-нибудь своим впечатлением.
Перелистывая книгу, лейтенант продолжал:
— Его жизнь, его подвиги — это образец служения Родине. О нем нельзя вспоминать без волнения. «Докажи на деле, что ты русский», — говорил он своим солдатам, и те понимали его.
На перрон вокзала вошла небольшая воинская команда, вероятно, почетный караул для встречи или проводов кого-либо из гостей.
Впереди шли два горниста, в руках у них сверкали на солнце серебряные трубы.
Лейтенант Павлов встал и с интересом посмотрел на солдат.
Увидев трубы, Измайлов вспомнил об эпизоде, связанном с началом боевой деятельности Суворова.
Когда команда скрылась за вагонами, он спросил своего собеседника:
— Хотите послушать историю из жизни Суворова?
— Конечно, хочу! Расскажите, прошу вас! — быстро отозвался лейтенант.
— Знаете ли вы, что за воинские подвиги не всегда награждались только медалями, орденами или золотым оружием? Лет сто семьдесят, сто восемьдесят тому назад награды бывали самые различные, — сказал с хитроватой улыбкой Измайлов. — Например, за победу под Крупчицами Суворова наградили тремя пушками. За разгром турок под Кинбурном — пером в виде плоской золотой пластинки. Суворов прикрепил его к своей шляпе-треуголке. Оно было украшено большой буквой «К» из алмазов — в честь его смелой до дерзости победы над грозным, многочисленным и опытным врагом.
Однажды Суворов получил в награду за успешно проведенную военную кампанию золотую табакерку, осыпанную бриллиантами.
Подали состав. Вместе с лейтенантом Измайлов поднялся со скамьи и вошел в вагон.
Поезд быстро пошел. В открытые окна врывался свежий ветер, напоенный лесными ароматами.
— Вы обещали рассказать о необычайных наградах за военные подвиги, напомнил лейтенант.
До станции, куда они оба направлялись, было еще далеко. Чтобы скоротать путь, Измайлов продолжил свой рассказ.
«В тысяча семьсот пятьдесят седьмом году, когда шла война с прусским королем Фридрихом, Суворов прибыл к русской армии.
В августе тысяча семьсот пятьдесят девятого года он впервые присутствовал при сражении. Перед ним разворачивалась известная в истории битва под Кунерсдорфом.
Русские разбили Фридриха. Его войска в беспорядке бежали. Судьба Пруссии находилась в руках командующего русской армией Салтыкова.
В этой битве Суворов еще не командовал частью. Он находился при штабе, а потому имел возможность воспринимать происходящее критически.
Когда после кунерсдорфской победы Салтыков остался стоять на месте и даже не послал казаков для преследования бегущего неприятеля, Суворов сказал корпусному генералу Фермору: «На месте главнокомандующего я бы сейчас пошел на Берлин!»
Этого как раз и боялся Фридрих!
После разных передвижений большая часть русских войск ушла на зимние квартиры.
А на Берлин был предпринят смелый поход.
Перед корпусом, которым командовал генерал Чернышев, стояла задача захватить столицу прусского короля, уничтожить в ней арсенал, пороховые мельницы, запасы оружия, амуниции и продовольствия.
В передовом отряде в четыре тысячи человек на Берлин шел и молодой Суворов.
В начале сентября тысяча семьсот шестидесятого года отряд подошел к Берлину. Начался артиллерийский обстрел.
Командир отряда, тайный сторонник прусского короля, Тотлебен не спешил. Он всячески затягивал приказ о штурме и повел нескончаемые переговоры с комендантом Берлина об условиях сдачи крепости. Солдаты роптали: «Двести верст отмахали без отдыха, а теперь — вас ист дас, кислый квас — стоим на месте!» Офицеры тоже возмущались.
Наконец, под сильным нажимом офицеров, Тотлебен выделил по триста гренадеров на штурм двух ворот крепости.
— Как же так! В крепости десять ворот, а штурмовать будем только двое из них! — ничего не понимая, возмущались одни.
— Свояк свояка видит издалека. Фридриху на руку играет, — роптали другие.
— Измена! — шептали втихомолку третьи.
Возмущавшимся офицерам Суворов с хитрой усмешкой предложил:
— Что ворота считать? Мы русские. Откроем двое ворот — узнаем, кто за десятью сидит. На штурм! — и схватился за рукоять палаша.
Русские войска рвались в бой.
Тотлебен не мог остановить их.
И штурм двух ворот первоклассной по тем временам крепости Берлина начался.
Горстка храбрецов ворвалась в город, но, не получив от Тотлебена поддержки, ушла обратно.
Через три дня подоспел, наконец, вспомогательный корпус. Штурм крепости решили возобновить.
Предупрежденный об этом шпионами, комендант города прислал своего представителя для переговоров о сдаче.
Утром русские войска вступили в Берлин.
По запруженным народом улицам столицы надменного прусского короля двигались архангелогородские драгуны, малороссийские гренадеры, гусары Молдавского и Сербского полков.
Уланов Санкт-Петербургского полка сменяли эскадроны тяжелой кавалерии кирасир, а за ними двигались с лихими песнями на устах, с присвистом и молодецкими выкриками пехотинцы: апшеронцы, суздальцы, муромцы, кексгольмцы, киевляне, выборжцы, москвичи и многие, многие другие.
Их не удержали ни тяжелый походный марш, ни крепостные стены, ни хитрые вражеские замыслы. Бесконечной лентой, могучие, шли они неудержимой лавиной, словно хотели всем своим видом сказать: «Горе вам, поднявшим на нас оружие».
За пехотой грохотали тяжелыми колесами пушек и зарядных ящиков артиллеристы полковника Маслова и подполковников Глебова и Лаврова, заливались широкой, как безбрежная степь, песней донские казачьи полки Туроверова, Попова, Дьячкина. В синих мундирах, в синих шароварах с красными лампасами, с длинными пиками в руках, на низкорослых быстроногих донских лошадках — они повергали берлинцев в трепет.
— Степное войско, — боязливо шептали жители столицы, глядя на невиданных пришельцев. Те шли, приветливо улыбаясь, будто встретили старых знакомых.
Члены берлинского магистрата поднесли русскому командованию старинные ключи от ворот города.
Полки, участвовавшие в походе на Берлин, были награждены серебряными трубами, очень похожими на те, которые мы недавно видели у горнистов воинской части на перроне вокзала…»
Рассказ Измайлова захватил лейтенанта.
Особенно заинтересовала его награда полков серебряными трубами.
— Это же замечательно! — восхищался молодой офицер. — Но почему трубами? Ведь есть же причина этому?
— Да, есть! — сказал Измайлов.
— Какая?
— Вы читали «Слово о полку Игореве»?
— И не один раз.
помните?
— Совершенно верно. Помню! — ответил лейтенант.
— Звуком трубы управляли войсками во время боя. Так почему же нельзя награждать трубами за воинские подвиги?
Юноша пристально глядел на Измайлова. Он не замечал ни остановок, ни того, что рассказ о трубах заинтересовал пассажиров вагона.
— …Только не думайте, что полки сразу получили готовенькие серебряные трубы и сыграли на них зорю. Нет! — говорил Измайлов. Командирам дали контрибуционные деньги в серебряных талерах и предложили перелить монеты на трубы.
Полки стояли на зимних квартирах.
Казначеи отсчитали нужное количество талеров и отправили полковых представителей с заказами на серебряные трубы.
Доверенные от полков поехали — кто в Дрезден, кто в Данциг, а кто в Кенигсберг, где уже несколько лет находился русский генерал-губернатор Василий Иванович Суворов, отец будущего полководца.
Доверенные старались. Они хотели, чтобы Апшеронский пехотный полк имел трубы, совсем не похожие на те, что изготовляли для Невского полка. А трубы Выборгского — своей чеканкой, художественным орнаментом, позолотой и украшениями из дорогих камней — отличались от труб Санкт-Петербургского конно-гренадерского полка.
Мастера изготовили около пятидесяти сверкающих серебром труб, украшенных гравированными надписями, гербами и орнаментом из барабанов, пушек, знамен, кирас, литавр и оружия, перевитых дубовыми и лавровыми ветвями и лентами.
Вот одна надпись на трубах Невского полка. Она запомнилась Измайлову навсегда, хоть впервые он узнал о ней много лет тому назад:
Трубы эти затерялись. И как ни хотели найти их, хотя бы одну, никому это не удалось…
С серебряными трубами произошла еще такая веселая история.
К русскому царю Александру Третьему приехал в гости Вильгельм Второй, последний германский император. На маневрах ему в шефство дали Выборгский пехотный полк. В свое время выборжцы за взятие Берлина получили в награду серебряные трубы.
На маневрах Вильгельм командовал этим полком.
Солдаты в полку подобрались молодец к молодцу, отличались хорошей выучкой, сметкой и сообразительностью.
На параде после маневров Вильгельм увидел в руках у горнистов большие серебряные трубы.
— За какие отличия получил полк эту награду? — обратился он к трубачу.
Не успел переводчик передать последнее слово вопроса, как горнист звучно ответил:
— За взятие Берлина, ваше императорское величество!
Горнист застыл в позиции «смирно». Он «ел глазами» начальство так, как это предписывалось уставом.
Вильгельм на секунду опешил, но, спохватившись, сказал:
— Ну, это происходило давно и больше не повторится.
Растерявшийся переводчик не успел перевести слов германского императора.
Горнист, желая поправиться, быстро отрапортовал:
— Никак нет, ваше величество!
А молодой подпоручик, стоявший подле своей роты, не выдержал и процедил вполголоса:
— Поживем — увидим!
Вильгельм взглянул гневно на горниста и направился к Александру.
— Ну вот и все о серебряных трубах, — закончил Измайлов.
Рассказ понравился. Долго обсуждали его спутники, вспоминая то одну, то другую деталь.
Поезд подошел к какой-то станции. Все пассажиры вышли. В вагоне остались Измайлов и лейтенант.
Еще перегон — и их путь заканчивался.
— Я с большим удовольствием выслушал ваш рассказ о трубах, — сказал лейтенант.
— Рад, что сумел заинтересовать вас, — ответил Измайлов. — Но этого мало! Я хочу, чтобы вы не только помнили этот рассказ, но и предприняли в память Суворова, в честь русской армии, что-нибудь более реальное. Вот попробуйте найти затерянные трубы Невского полка.
— Даю слово, что разыщу пропавшие трубы. Это будет моим ответом на ваш призыв.
Поезд подошел к станции. Измайлов с лейтенантом покинули вагон и, обменявшись адресами, разошлись в разные стороны.
Не прошло после встречи с лейтенантом и месяца, как началась Великая Отечественная война.
Фронтовые заботы заполнили все дни Измайлова. Беседа с лейтенантом о трубах забылась.
После окончания Великой Отечественной войны Измайлов демобилизовался и вернулся к своим прежним занятиям.
Как-то, придя домой, он нашел у себя на столе пакет из воинской части.
«От какого-нибудь военного дружка, — мелькнуло в сознании. — Из тех, что не в силах оставить армию». Номер части на пакете незнакомый.
«Кто бы это мог быть?» — думал Измайлов, разрывая конверт, и прочитал:
«Дорогой друг!
Позвольте называть Вас этим большим именем. Узнав, что Вы уже дома и занимаетесь любимым делом, я хочу порадовать Вас. Свое слово, данное Вам много лет назад, я сдержал.
Мною найдены две серебряные трубы, о которых Вы рассказывали в вагоне пригородного поезда незадолго до войны. Они могут быть переданы Артиллерийскому историческому музею. Приезжайте в наш полк.
Искренне уважающий Вас
гвардии подполковник Павлов».
Несколько раз перечитал Измайлов письмо офицера.
Его порадовало, что Павлов жив и с успехом служит в Советской Армии, начал войну лейтенантом, а закончил ее гвардии подполковником. Павлов не забыл случайную встречу и, казалось, мимолетный разговор о наградных трубах.
Спустя несколько дней командование музея направило Измайлова в Н-ский гвардейский полк. Он приехал в штаб и горячо пожал руку подполковнику Павлову — начальнику штаба полка.
Со времени их встречи прошло больше пяти лет.
Подполковник раздался вширь, возмужал. Но его глаза по-прежнему глядели молодо и пытливо.
Перед Измайловым стоял тот же человек, которого он встретил когда-то на перроне ленинградского вокзала, только суровее и строже на вид, а у виска тянулся зарубцевавшийся шрам.
— Ну, вот и встретились! Рад! Очень рад! — говорил подполковник.
Передачу серебряных труб назначили на следующий день.
Павлов постарался обставить все возможно торжественнее. Он хотел подчеркнуть патриотический смысл церемонии, заинтересовать ею личный состав полка, вызвать у солдат и офицеров еще больший интерес к славе советского оружия.
Передача происходила в помещении полкового клуба. На покрытом малиновым бархатом столе лежали, чуть приподнятые с одного конца, две серебряные трубы. На них сверкали освещенные ярким светом надписи:
Одна труба, судя по надписи, принадлежала Невскому пехотному полку, другая — Санкт-Петербургскому карабинерному.
За столом президиума сидели почетные люди — многократно награжденные боевыми орденами солдаты и офицеры.
Полковой оркестр исполнил гимн.
В торжественной тишине командир полка вышел из-за стола и обратился к собранию.
— Товарищи! Прежде чем передать музею наградные серебряные трубы, послушаем представителя Артиллерийского исторического музея, товарища Измайлова. Он расскажет нам, какими знаками отличия награждали защитников Родины в стародавние времена.
Солдаты одобрительно зашумели, захлопали подошедшему к трибуне Измайлову. Но вот шум в зале стих. Измайлов посмотрел на своих слушателей и начал беседу.
— Самым древним видом награды за воинские подвиги являлась гривна, сказал он. — Князья и дружинники древней Руси носили ее на шее, в виде разомкнутого обруча. Она так и называлась — шейная гривна.
Историки установили, что еще киевский князь Владимир награждал своих дружинников за ратные подвиги золотыми и серебряными гривнами. В пятнадцатом веке, при Великом князе Василии и особенно при Иване Грозном появилась новая награда за выдающееся мужество на поле битвы — золотые деньги, или просто — «золотые».
«Золотой» прикреплялся на рукав одежды или на шапку награжденного.
Позже на Руси установился обычай награждать за храбрость одеждами. В 1469 году устюжане за мужество против казанских татар получили от Иоанна III «по триста однорядок, сермяг и бараньих шуб».
Ратные люди простого звания, по-нашему — солдаты, получали обычно не готовые одежды, а сукно.
Много было разных наград за воинские подвиги: золотые и серебряные кубки и другая ценная посуда, шубы и шапки дорогих мехов. Но настоящие награды, в нашем современном понимании, установил только Петр I.
Обер-офицерам Преображенского и Семеновского полков за подвиги и за храбрость в бою под Нарвой 19 ноября 1700 года были даны Петром офицерские знаки с надписью:
Только спустя два года было введено второе отличие за воинские подвиги — медаль.
За Полтавскую победу все офицеры гвардейских полков, принимавших участие в сражении, получили по золотой медали, а нижние чины — солдаты по серебряной.
При Петре стали награждать воинские части отбитыми у противника литаврами, а отличившихся в сражениях солдат — серебряными рублями.
Литавры при Петре I имели такое же значение, как несколько позже серебряные трубы. Они считались музыкальными инструментами, несли сигнальную службу в полках и в то же время ими награждали воинские части за боевые заслуги.
А сейчас подполковник Павлов расскажет боевую историю серебряных труб вашего полка за годы советской власти.
Подполковник подошел к трибуне.
«В тысяча девятьсот восемнадцатом году, когда создавалась Красная Армия, в тихом городке Ораниенбауме, ныне Ломоносове, километрах в пятидесяти от Петрограда, формировался новый регулярный полк. Это был один из первых полков армии рабочих и крестьян, — начал Павлов свой рассказ.
Бойцы расположились в казармах Невского полка царской армии.
При осмотре полкового имущества под грудой солдатских тюфяков красноармеец нашел несколько старых труб полкового оркестра. Среди них оказались четыре серебряных горна. Судя по надписям, их изготовили лет полтораста назад как награду за взятие русскими войсками Берлина.
Две трубы принадлежали когда-то Невскому пехотному полку, две другие — карабинерному Санкт-Петербургскому.
Невский полк в тысяча семьсот шестидесятом году штурмовал Берлин и в награду получил серебряные трубы.
Как попали сюда трубы карабинерного полка, установить не удалось.
Во всяком случае, и те и другие перешли в собственность вновь сформированного полка молодой Красной Армии.
Их серебряные голоса пели теперь о стойкости и храбрости красноармейцев в боях с врагами Советской республики.
Полк вскоре стал участником битв за родную страну.
Под Нарвой он, вместе с другими полками Красной Армии, разбил группировку немецких войск, пытавшихся прорваться к Петрограду.
На смотре командующий фронтом, услышав звонкие сигналы полковых труб «на караул!», подъехал к горнистам, полюбовался и сказал, обращаясь к бойцам и командирам полка:
«Цените эти трубы, товарищи! Берегите их. Это священные боевые награды. Они заслужены кровью наших славных предков, поспешностью и храбростью захвативших вражескую столицу.
Сегодня в бою с грозным врагом вы заслужили награду. Поздравляю вас с большой победой молодой Красной Армии над лучшей армией капиталистического мира.
От имени рабоче-крестьянского правительства награждаю ваш полк красными лентами на трубы и красноармейской звездой».
Длинен был путь героического полка Красной Армии в боях с армиями интервентов и белогвардейцев.
Но где бы ни находился он, подле его знамени всегда стояли четыре горниста. Они держали в своих руках серебряные трубы. Своими звонкими голосами трубы будили бойцов ранним утром, давали сигнал к наступлению и собирали воинов к полковому знамени…
Трубы стали славой полка, его гордостью.
В годы Великой Отечественной войны этот полк прошел славный боевой путь. Много раз упоминался он в приказах Верховного Главнокомандующего.
Я служил в другом полку, когда ко мне в руки попала армейская газета с описанием подвига горнистов вашего полка. Еще раньше я слышал, что в составе нашей армии есть полк с суворовскими трубами, но какой именно мне не удавалось узнать.
Подвиг горнистов помог мне в этом.
Полк свято хранит имена четырех молодых горнистов, погибших героями. В тяжелую минуту боя, под обстрелом врага, они, выполняя команду, бросились вперед и сыграли сигнал к атаке.
Сильные голоса серебряных труб пронзили шум боя.
Солдаты услышали их, увидели горнистов, стоявших на открытом месте, и бросились в атаку. Враг был сбит и разгромлен, а трубы найдены на поле боя подле погибших героев. Солдаты поклялись отомстить за смерть товарищей.
Подвиг горнистов потряс меня. Мне захотелось узнать о них возможно больше. Не только горнисты, а словно весь полк стал для меня, а по правде говоря, и для моих товарищей, полком героев. Я решил во что бы то ни стало перейти в этот полк.
Там, думалось мне, я узнаю, как горнисты пошли на свой подвиг, увижу командиров, воспитавших героев, увижу их товарищей, которые дрались вместе с ними и побеждали врага.
Вы знаете, как не легко перейти из одной воинской части в другую, да еще в военное время.
Больших усилий стоило мне попасть в ваш полк. Но с той поры он стал и моим полком.
К концу войны у нас осталось только две трубы. Две другие мы передали соседнему полку за братскую помощь.
Эти трубы пропали во время боя.
И вот настал день, когда советские войска вошли в Берлин.
Это был великий день. В Берлин вошел и наш полк.
Командующий советскими войсками салютовал горнистам, игравшим подъем флага.
Он приказал украсить трубы за взятие Берлина лентами славы.
Вот какова история серебряных труб.
А сегодня мы собрались здесь, чтобы передать их Артиллерийскому историческому музею и просить его командование хранить боевые трубы как память о доблести нашего оружия.
Сто девяносто лет они честно служили Родине. Пора им на покой, тем более, что, хотя и косвенно, но они имеют отношение к боевой деятельности молодого Суворова. Ведь в тысяча семьсот шестидесятом году он побывал с русскими полками в Берлине».
Подполковник взмахнул рукой. Оркестр заиграл торжественный марш. Два солдата и два офицера вышли на эстраду: молодые, здоровые, подтянутые.
Вот они встали вокруг стола, покрытого тяжелой бархатной скатертью малинового цвета.
На столе лежали перевитые лентами трубы.
Оркестр заиграл громче. Офицеры вынули из ножен шашки и отдали салют серебряным трубам.
Стоявшие позади солдаты сделали два шага вперед и сначала один, потом другой взяли со стола трубы и передали их Измайлову.
— Передаем вам и завещаем от имени гвардейского полка Советкой Армии хранить их вечно, — сказал первый солдат.
— Пусть увидят их все советские люди. Это — солдатская слава. Они много раз поднимали в атаки и суворовских чудо-богатырей, и бойцов Красной Армии, и гвардейцев нашей Краснознаменной дивизии. Своими призывными звуками они звали нас к подвигам и победам во славу Родины, — произнес, волнуясь, другой.
Громовое «ура!» долго не смолкало под сводами полкового клуба.
Принимая трубы, Измайлов склонил колено перед боевой наградой героических полков.
Теперь эти трубы хранятся на самом почетном месте в музее А. В. Суворова в Ленинграде.
А мы бережем в своей памяти образ молодого гвардии подполковника замечательного советского человека и патриота.
Одержав блестящую победу над стотысячной армией турок, Суворов созвал генералов и офицеров и поздравил их с победой. Он обратился к ним с речью:
— Господа генералы! Господа офицеры! — сказал он необычно для него торжественно. — Славный подвиг свершили русские воины на поле брани. Все храбро сражались с врагом. Все! От генерала до последнего солдата. Дрались, не щадя своей жизни. Все заслужили хвалу нашей матушки-царицы. В глубокой древности римляне увенчивали победителей лавровыми венками, почитая то за самую высокую награду. Того же, считаю, достойны наши храбрые войски.
Суворов испытующе посмотрел на стоявших перед ним людей, его боевых товарищей. Они совершили накануне невозможное: с двадцатью пятью тысячами солдат разгромили сильнейшую, вчетверо превосходившую их, турецкую армию великого визиря Юсуф-паши.
— Прикажите, господа генералы и офицеры, всем своим подчиненным, кои храбро действовали противу неприятеля, нарезать ветви лавра и плести венки на каждого, толково разъяснив значение сего. Завтра поутру построить все полки и команды на поле у реки Рымны.
Суворов, наклонив голову, сделал знак разойтись.
…Дружно плели венки герои недавнего сражения.
А рано утром на следующий день на огромнейшем поле под горою у села Тыргу-Кукулуй, ныне Суворово, в Румынии, вошедшем в историю под именем Рымникского поля сражения, выстроились: кавалерия, казаки, арнаутские команды, артиллерия, егеря, гренадеры и пионеры-саперы.
Суворов, окруженный генералами и офицерами штаба, объезжал колонны, здоровался с каждым полком, поздравлял их с одержанной победой и сам лично подавал команду возложить на головы лавровые венки.
— Виктория! Виктория! — взмахивал он шляпой.
— Виват! Виват! Катерина! — гремело в ответ перекатами по рядам героев, увенчанных лавровыми венками.
Подле команды арнаутов полководец задержался дольше. Он выкликал имена хорошо известных ему своими бесстрашными действиями волонтеров сербов, болгар, молдаван, македонцев.
…С распущенными знаменами и штандартами прошли русские воины, суворовские чудо-богатыри по Рымникскому полю сражения.
В лучах утреннего солнца ярко блестели золотом бляхи головных уборов гренадеров, егерей да, словно молнии, играли клинки сабель донских казаков, палаши кавалеристов и примкнутые к ружьям багинеты[1].
Трубачи, в нарядных, расшитых позументами костюмах, держали в руках серебряные трубы, перевитые черно-оранжевыми георгиевскими лентами с серебристыми пушистыми кистями на концах. Их трубы напоминали о славных делах, когда русские полки в 1760 году штурмом овладели Берлином столицей прусского короля Фридриха.
Лихо промчались эскадроны кавалерии, арнаутов, сотни казаков. Сверкая медными стволами, прогромыхала артиллерия.
На многочисленных повозках, закрывая парад русских войск, везли сотни трофейных знамен, бунчуков и булав, захваченных в последнем сражении.
А спустя год с небольшим русские войска под водительством Суворова беспримерным по отваге и мужеству штурмом захватили ключевую крепость турок — Измаил и победоносно закончили многолетнюю войну за Черное море, за Крымский полуостров.
Все, о чем здесь рассказывается, происходило давно, более ста семидесяти лет назад. А вот совсем недавно, с той поры едва минуло пятнадцать — шестнадцать лет, в феврале 1945 года мне с делегацией Н-ского полка удалось побывать в городе Измаиле, освобожденном от гитлеровских захватчиков. Мы были приглашены на открытие памятника героическим русским войскам, которые в ночь на 11 декабря 1790 года после ожесточенного штурма овладели сильнейшей в Европе турецкой крепостью Измаилом.
Церемонией открытия памятника А. В. Суворову руководил генерал Петр Николаевич Громов. Он выступил с речью о заслугах полководца перед Родиной, о славных делах его солдат и офицеров, покрывших себя неувядаемой славой, особо отметил блестящую победу суворовских войск в Измаиле над отборной турецкой армией, ту победу, которая решила исход войны с турками в пользу России.
В гостинице, где остановилось большинство приехавших на открытие памятника, я познакомился с генералом Громовым. Мы разговорились. Выяснилось, что он уроженец Измаила.
Мне очень хотелось узнать, когда и у кого появилась мысль воздвигнуть памятник А. В. Суворову. «Вполне понятно, — думал я, — что генерал, здешний житель, не мог не знать истории создания памятника. А история эта имела большую давность».
Нельзя было упустить счастливый случай. Ведь через несколько часов я и мои товарищи собирались покинуть город.
— Товарищ генерал, — спросил я Громова, — что вам известно о памятнике?
Громов пристально посмотрел на меня.
— Хотите знать историю, связанную с этим памятником?
— Очень!
— Это история одного завещания, — грустно промолвил он.
11 декабря 1890 года в Петербурге, Москве да и в других городах Российской империи патриотически настроенные люди отмечали столетний юбилей штурма русскими войсками крепости Измаил.
В Измаиле этот день отмечался с большим торжеством. Сюда съехались представители Фанагорийского, Апшеронского, Полоцкого, Херсонского и других полков, штурмовавших сто лет назад знаменитую турецкую крепость, а также делегации от многих городов России.
Тысячи крестьян, среди которых были русские, украинцы, болгары, молдаване и румыны из ближайших сел и деревень, заполнили улицы города. Они много слышали о штурме крепости от своих дедов и прадедов, принимавших в нем участие.
У людей было приподнятое настроение. Кругом царило оживление, веселье.
Сильное впечатление на всех произвел парад.
У развернутого знамени гарнизонного полка стоял почетный караул.
Музыканты в парадной форме, в заломленных на бок фуражках играли торжественный марш, под который стройными рядами проходила перед боевым знаменем колонна солдат.
Собравшиеся тогда в Измаиле представители воинских частей и городов Российской империи выразили желание поставить большой памятник-монумент, который увековечил бы подвиг суворовских чудо-богатырей, воинов русской армии.
С этой целью они избрали комитет. В его состав вошел молодой учитель измаильской гимназии Николай Григорьевич Громов, недавно окончивший Московский университет.
В гимназии Николай Григорьевич преподавал историю. Он любил свой предмет, никогда не считался со временем, занимался отдельно с отстающими, а желающим давал дополнительные уроки.
Громов с большим рвением работал в комитете по сооружению памятника. Вскоре из-за бездеятельности остальных членов комитета все дела оказались в его руках.
В поисках средств он обивал пороги городской управы, неоднократно вел беседы с гласными местной думы, бранился с чиновниками казначейства.
На сооружение памятника-монумента требовалось пятьдесят тысяч рублей, но городская управа Измаила отпустила всего лишь две тысячи рублей.
— Поймите вы, молодой человек, — увещевал недовольного двадцатишестилетнего общественного деятеля городской голова, — две тысячи рублей! Деньги немалые! Надо же это понять!
И сколько Николай Григорьевич ни доказывал, что с этими деньгами ничего не сделаешь, что необходимо найти тысяч пятьдесят, никак не меньше, что памятник мог бы украсить город, прославить его, голова, один из самых богатых купцов Измаила, не сдавался:
— Эх, батенька, махнули! Пятьдесят тысяч! Это что же, наличными за славу вашу прикажете отвалить? Не выйдет! Дорого берете за славу! Мы без нее жили и как-нибудь, с господней помощью, дальше проживем! Берите две тыщи, и баста! А то передумаем!
«Что делать! Что делать!» — думал Громов после беседы с городским головой. Его поразило безразличное отношение хозяев города к памяти полководца.
«И так — от городской управы до царского престола!» — возмущался Громов.
Он решил использовать свои знакомства в Московском университете и кое-какие связи в Петербурге.
Время шло. Отступиться от дела, конечно, было легче всего, но учитель был не из тех, кто отступает при первых же трудностях.
Он настойчиво добивался своего и писал во все концы страны письма и ходатайства. Громов умолял, убеждал и возмущался бездушным отношением к идее создания памятника. Он просил о помощи, вовлекал кого только мог в свои хлопоты по сооружению монумента.
Наконец, после долгих проволочек, из Петербурга пришла бумага с разрешением комитету собирать пожертвования на памятник среди населения.
В «департамент по сооружению монумента героям Измаила», как в шутку называли маленький дом учителя, затерявшийся на тихой улице города, иногда приходили рабочие судоремонтного завода, железнодорожники из паровозного депо, даже чиновники. Всех этих людей Громов просил рассказывать у себя на работе о значении сооружения монумента.
Хлопоты комитетчиков дали свои результаты. Простой народ откликнулся на призыв. Рабочие, ремесленники, крестьяне понесли пятаки и гривенники. За ними потянулись чиновники. Солдаты из скудного жалованья выделяли по одной-две копейки и вместе с подписными листами о пожертвовании отправляли их в Измаил.
Деньги на сооружение памятника поступали со всех концов России. Своими копейками, пятаками и гривенниками простые люди выражали большое уважение и любовь к героям Измаила, к полководцу Суворову.
Городской голова Измаила пожимал плечами. Теперь он принимал учителя в своем кабинете безотказно, в любое время, даже стал называть его не «господин Громов», как раньше, а «мой дорогой Николай Григорьевич».
А Николай Григорьевич действовал по старой народной пословице: вода камень точит.
Шли годы…
С того дня, когда впервые зародилась мысль о создании памятника в Измаиле, прошло двадцать два года. Наступил 1912 год, а средств на сооружение монумента всё еще было недостаточно. Поступивших за счет комитета денет хватило лишь на то, чтобы на центральной площади Измаила разбить парк с редкими породами деревьев. В этом новом парке было облюбовано место для памятника. По совету петербургского архитектора памятник решили поставить на высоком холме, напоминавшем о Трубчевском кургане, с высоты которого Суворов руководил штурмом крепости.
Начало было положено. А сколько на это потрачено времени и здоровья! Трудно приходилось учителю. Порой ему хотелось уйти в сторону от комитетских дел. Но натура брала свое. Громов снова начинал свои хождения по мукам. И так многие годы.
Парк разбит. Место для памятника отведено. Теперь, думал Николай Григорьевич, надо заказать в Петербурге проект монумента. Но как раз в это время произошло событие, чуть было не поколебавшее его замыслы.
В газетах появилось сообщение о «высочайшем соизволении» на сооружение памятника полководцу Суворову на Рымникском поле сражения, на месте победы русских войск над турками в 1789 году. Царское правительство отпустило средства.
Это известие сначала привело Громова в уныние.
«Как же так, выходит, что двадцать с лишним лет трудов никому не нужны! Допустим, — рассуждал учитель, — нам не удалось поставить в Измаиле памятник бессмертному подвигу русских людей. Ну и что же! Зато будет воздвигнут не менее величественный монумент на Рымникском поле. Огорчает лишь, что он будет сооружен в Румынии, за пределами России. Немногие из русских людей увидят его. Но там этот памятник расскажет о славе русского оружия другим народам. Пусть они узнают, как русские солдаты мужественно и геройски сражались против турок, освобождая румынский народ от турецкого ига».
После долгих размышлений он понял, что сооружение памятника на Рымникском поле в Румынии нисколько не помешает его работе.
1913 год. На торжества по случаю открытия памятника А. В. Суворову на Рымникском поле съехалось много гостей. Среди них были и делегации от полков русской и австрийской армий, которыми сто двадцать четыре года тому назад командовал на поле битвы у реки Рымник полководец Суворов.
Настала торжественная минута. С памятника спало покрывало, и перед взорами людей предстал Суворов на коне. Полководец со шляпой в руке чуть-чуть приподнялся на стременах, как бы приветствуя проходящие мимо него войска.
Больше всего поразила Николая Григорьевича выдумка строителей памятника. Они отлили его из бронзовых трофейных пушек, отнятых русскими солдатами в сражениях с турками.
— Отлично придумали! — восхищался Громов.
Обо всем виденном на этом торжестве учитель рассказывал своим ученикам, измаильским друзьям. Ему посчастливилось в числе немногих гражданских лиц побывать на Рымникском поле.
После этих рассказов измаильцы, выражая свое недовольство, возмущались:
— Видимо, не доскачет до нашего города Суворов. На Рымникском поле поставили ему памятник, а мы что же? Для чего народ собирал деньги по копейке, по пятачку?
Что мог ответить учитель на эти справедливые упреки? Он понимал денег на сооружение памятника пока что было еще мало.
Наконец в начале 1914 года, после долгих проволочек со стороны городской думы, без разрешения которой комитет не имел права расходовать собранные деньги, состоялась долгожданная закладка памятника.
По обычаю, в углубление фундамента положили металлический футляр, в котором хранилась часть боевого знамени суворовских времен и акт закладки.
— А всё же приятно дожить до того дня, когда дело, за которое ты взялся, завершается! — радуясь, говорил Громов.
И, обращаясь к людям, плотной стеной окружившим место закладки памятника, он сказал:
— Дорогие друзья! В этом большом, благородном деле есть доля каждого из вас. Спасибо вам за помощь!
Громов оглядел собравшихся. Среди них он увидел своих учеников — и малых и уже взрослых, рабочих, ремесленников и крестьян. Многие из них на протяжении долгих лет были его верными помощниками. Рядом с ним стоял его сын — Петр, горячий участник в делах своего отца.
По настоянию учителя разработка проекта памятника была поручена скульптору Эдуардсу.
Николай Григорьевич преобразился, словно помолодел. Можно было уже почти точно наметить сроки окончания работ. Дело сдвинулось с места.
Но разразилась первая мировая война.
Работу по сооружению памятника пришлось прекратить.
«Видно, не мне кончать это дело!» — думал с горечью учитель.
Громова, офицера запаса, призвали в армию. Уходя на войну, он обнял своего девятнадцатилетнего сына и сказал:
— Прощай! Завещаю тебе довести до конца начатое дело. Помоги установить в Измаиле памятник.
Сын поклялся выполнить волю отца.
Николай Григорьевич ушел в армию.
Измаил жил напряженной жизнью прифронтового города.
Линия фронта приближалась к Рымникскому полю, на котором совсем недавно воздвигли памятник Суворову. Было решено памятник разобрать и перевезти в безопасное место подальше от войны.
Воинская часть штабс-капитана Громова находилась неподалеку. Ему удалось еще раз взглянуть на величественный монумент.
Николай Григорьевич пришел на Рымникское поле в тот момент, когда солдаты-саперы под руководством знакомого ему одесского скульптора Эдуардса уже начали разбирать памятник. Около них суетился какой-то однорукий старик-румын. Он с озабоченным видом помогал солдатам. Старик на ходу рассказывал, что руку он потерял в русско-турецкую войну на Балканах. Он воевал тогда вместе с русскими. И дед его ходил с русскими солдатами против турок. Вместе свободу румынам отвоевывали.
А прадед его помогал самому Суворову — возил ему под Измаил сено и мамалыгу — хлеб из кукурузы.
— Как же после этого не помочь русским солдатам! — говорил румын.
Наблюдая, с каким угрюмым видом саперы разбирали бронзовую статую полководца, штабс-капитан так болезненно переживал эту операцию, словно его самого заживо хоронили. Заметив это, руководивший работами скульптор рассердился:
— Что же вы, штабс-капитан, считаете лучше оставить всё это на месте?
Николай Григорьевич ничего не ответил и, взмахнув с досадой рукой, отправился к своей роте.
Памятник разобрали. Все бронзовые части вместе с фигурной решеткой перевезли в Одессу и сложили на литейном дворе Эдуардса.
На Рымникском поле, где вновь развернулась кровавая битва, остался напоминанием о подвиге суворовских солдат высоко поднявшийся над степными травами массивный гранитный пьедестал. На нем еще месяц-другой назад бронзовый Суворов на бронзовом коне глядел на полки, проходившие на запад. Там русские воины дрались с австрийскими и германскими войсками.
Николай Григорьевич Громов не вернулся в свой родной город. Он погиб в бою в начале 1917 года.
Наступил 1918 год.
Рабочие и крестьяне, солдаты и матросы бывшей Российской империи, опоясанные лентами с патронами, обвешанные гранатами, с винтовками в руках, дрались против белогвардейцев и иноземных захватчиков.
Началась гражданская война.
Румынское королевство, в котором хозяйничала вильгельмовская Германия, захватило Измаил и много других городов, сёл и деревень по Днестру.
Жена и две дочери покойного Николая Григорьевича Громова оказались на захваченной врагами земле, за пределами родной страны. Петру Громову удалось уйти из Измаила с последними частями революционно настроенных войск бывшей царской армии.
С полком этих войск, реорганизованным вскоре в стрелковый полк Красной Армии, Петр Громов прошел тяжелый путь гражданской войны. О судьбе матери и сестер, оставшихся в Измаиле, он ничего не знал много лет.
Стихла гражданская война. Люди зажили мирной жизнью. Молодого командира Петра Громова направили на учебу в военную академию.
— Советскому государству нужны свои образованные офицеры, напутствовал его на прощание командир дивизии.
Незаметно промелькнули годы учебы в академии. И вот началась полная забот жизнь кадрового офицера советских войск.
Проходили годы…
Петр Громов получил назначение командовать полком, расположенным неподалеку от Одессы.
На Громова-сына нахлынули воспоминания о далеком прошлом, об отце, патриоте с чистой душой, любившем свою Родину. И, конечно, сразу же по приезде в эти места он принялся за поиски памятника.
Полковник Громов без труда отыскал литейный двор Эдуардса. Скульптор давно уже умер. В дальнем углу двора, под старым навесом, лежали поросшие бурьяном части бронзового памятника с Рымникского поля. Фигурной решетки, обрамлявшей монумент, не оказалось. Видимо, ее перелили на необходимые заводам детали машин.
Петр Громов всегда помнил о последних словах отца, о его завещании. Он решил пока что предохранить старый памятник от всяких случайностей. «Может быть, придет время, — думал он, — когда этот памятник перекочует… Нет, — обрывал себя на полуслове молодой полковник, — пока рано об этом, потом…»
Одесский Областной исполнительный комитет Совета депутатов трудящихся разрешил вывезти бронзовую статую со двора Эдуардса и поставить ее около здания Одесского художественного музея.
Подошел 1940 год.
Советские войска освобождали Бессарабию, долго страдавшую под игом румынских помещиков. Воины Советской страны входили в знаменитый город Измаил.
Одними из первых на его улицы вступили солдаты и офицеры полка, которым командовал Громов.
Жители города ликовали. В глазах у многих людей можно было увидеть слезы радости.
Крупные слезинки скатывались из глаз Громова, шагавшего впереди своего полка. Он ждал, что вот-вот цепь людей у обочины дороги разорвется и к нему подбежит его престарелая мать. Она узнает в седеющем офицере своего сына. Он не сомневался в этом.
Но ни мать, ни сестры не выходили из толпы. К колонне советских войск подбежали празднично одетые подростки и преподнесли полковнику огромный букет цветов.
— От братьев и сестер! — сказали они, радостно улыбаясь. Цветов было много. Из толпы выбегали девушки, юноши, маленькие дети и преподносили воинам кто пышный, яркий букет, кто скромные полевые цветы. По мере движения колонны цветов становилось всё больше и больше. Вскоре полк уже походил на движущийся сад.
И вдруг от толпы отделилась старенькая, седая женщина. Она шла посредине дороги, навстречу колонне войск. Старушка еще издали узнала в идущем впереди полка командире родного, долгожданного сына.
Петр Громов увидел свою мать. Он устремился к ней. Они крепко обнялись, задержав на мгновение движение полка.
— Сыночек, родной, дождалась-таки! — шептала сквозь слезы радости мать, припав к груди своего сына.
Прошло двадцать два года с тех пор, как Измаил был насильно отторгнут от молодой Советской республики.
Все эти годы русские люди, проживавшие в городе, обращали свои мысли к России, к Советской стране. Они ждали, когда Родина снова примет их в свою семью.
Среди жителей города еще были живы те, которые хорошо знали и помнили учителя Громова, энтузиаста сооружения памятника полководцу Суворову. Некоторые из них присутствовали при закладке этого памятника в 1914 году. Им стало известно, что полковник Громов есть не кто иной, как сын уважаемого ими учителя.
Они решили пойти к полковнику Громову, назначенному начальником гарнизона, и добиваться с его помощью, чтобы установили в Измаиле памятник Суворову.
И вот многочисленная делегация горожан, в большинстве своем пожилые люди, явилась в Громову.
— Хорошо бы отметить такой день! — обращаясь к начальнику гарнизона, сказал седоусый рабочий. — Слышали мы, что в Одессе стоит статуя Суворова на коне. Среди народа крепко держатся слухи, что измаильцы собирали на этот памятник деньги. Народ жертвовал свои копейки и пятачки. Народные средства! Жители Измаила требуют, чтобы памятник был, наконец, установлен в нашем городе.
Как ни убеждал полковник, что статуя Суворова, установленная в Одессе года два назад, не имеет никакого отношения к измаильцам, ничего не помогало. Его слова не действовали. Делегаты стояли на своем.
Они требовали от начальника гарнизона, чтобы тот принял от них ходатайство перед советским правительством. В своем письме делегаты просили отыскать и установить в Измаиле заказанный еще в 1914 году на народные деньги памятник героическим русским войскам, овладевшим крепостью.
Полковник с волнением оглядывал настойчивых делегатов и обещал передать их просьбу по назначению.
— Как не передать! — услышал он суровые слова старого рабочего. — Ты, чай, будешь из Громовых! Мы знали твоего отца! Он бы передал!
Громов-сын сделал всё, чтобы письмо измаильцев дошло до советского правительства. Он лично доставил в политуправление армии просьбу своих земляков, адресованную Михаилу Ивановичу Калинину.
В скором времени стало известно решение советского правительства о передаче трудящимся Измаила статуи с Рымникского поля, находящейся в Одессе, и отпуске средств на ее перевозку и установку на новом месте.
— Наконец-то, — поздравляли друг друга пожилые измаильцы.
— Скоро и у нас в городе поставят памятник Суворову! — делились радостной новостью юноши и девушки.
— Наконец-то! — пожал морщинистую руку матери Петр Громов.
Но и на этот раз не повезло Измаилу.
Летом 1941 года гитлеровская Германия вероломно напала на Советскую страну. Статуя Суворова осталась в Одессе. Вражеские войска снова захватили Измаил. И только через три года стало возможным выполнить желание народа.
Еще шла война, еще Советская Армия добивала остатки яростно сопротивлявшегося врага, а ходоки от вторично освобожденного Измаила уже ехали в Москву. Там, у Михаила Ивановича Калинина, они просили отправить к ним из Одессы бронзовую статую прославленного полководца. В доказательство своих прав ходоки ссылались на решение советского правительства от 1940 года и наказ представителей от воинских частей и городов царской России от 1890 года об установлении в Измаиле памятника Суворову.
Михаил Иванович добродушно улыбнулся.
— Это сколько же вы, бедняги, хлопочете? Почитай, почти шестьдесят лет! — сказал он.
— Тридцать лет мы ждем его к себе, — заволновались ходоки. — Да почти столько хлопотали при царском строе. Заждались!
— Теперь, мне думается, — уверенно ответил Калинин, — вашим хлопотам приходит конец. Памятник воинской славе русских людей скоро будет стоять в Измаиле!
— Будет, Михаил Иванович! — с такой же уверенностью повторили делегаты.
— Наконец, — говорил, изрядно волнуясь, Громов, — мы сегодня вместе с вами присутствовали при открытии на центральной площади памятника А. В. Суворову. Он поставлен на том самом месте, где тридцать с лишним лет тому назад произошла его закладка.
Все эти годы лоскут боевого суворовского знамени и акт закладки хранились в земле, в металлическом футляре. И чтобы доказать это, старики старожилы вырыли футляр, как только в Измаил пришли советские войска.
Таким образом мы узнали, что памятник, кочуя, переходил с места на место: с поля Рымникского сражения на тихую улицу Одессы, из Одессы — в Измаил, пока не был установлен у остатков стен покоренной Суворовым турецкой крепости. Он, наконец, стал там, где должен был стоять еще полвека назад.
— Вот, пожалуй, и всё. Люди, жители Измаила, выполнили завещание моего отца так, как не смогли бы сделать ни я, ни кто-либо другой! закончил генерал свой рассказ.
Прошло еще девять лет. Советский народ праздновал трехсотлетие воссоединения Украины с Россией. На празднике в Москве я встретил генерала Громова.
Я узнал, что генерал вот уже несколько лет преподает в Военно-инженерной академии историю военного искусства. Это был его любимый предмет.
В этот вечер разговор шел вокруг славных дел суворовских войск на украинской земле.
— Украинцы не забыли, — говорил генерал. — Они помнят, что Суворов со своими чудо-богатырями немало потрудился на украинской земле. Знаете ли вы, что в Тульчине готовятся открыть памятник Суворову? Да, да! В самые ближайшие дни! И какой памятник! По модели скульптора Эдуардса!
Беседа была дружеской, непринужденной. Генерал привел пример, как далекое прошлое перекликается с настоящим. Он достал из кармана кителя тщательно сложенный вчетверо листок бумаги, развернул его и вынул оттуда другой — поменьше размером.
— Вот послушайте! — сказал генерал. — Я прочту вам надпись на постаменте памятника Суворову на Рымникском поле. Ее прикрепили в наши дни румыны. Вот она:
«Этот памятник будет восстановлен в знак признательности и дружбы румынского народа с великим советским народом. Он был воздвигнут в честь победы над турецкими поработителями, одержанной русской армией под водительством блестящего полководца, генералиссимуса А. В. Суворова на Рымникском поле битвы 22/IX-1789 года.
В рядах русской армии сражалось много румынских добровольцев.
Вечная слава непобедимому полководцу А. В. Суворову, который сражался за освобождение нашего народа из-под турецкого ига!»
Не могу умолчать об одной интересной находке. Все началось со случая… Но случай ли это был? Когда упорно стремишься к цели, непременно ее добьешься. Такова старая истина.
С кем бы мне ни приходилось встречаться, о чем бы ни говорить, как-то само собою получалось, что разговор переходил к моей излюбленной теме — о великом русском полководце Суворове. Каждому новому знакомому задавался один и тот же вопрос: нет ли у него каких-нибудь вещей, связанных с именем Суворова.
Почти всегда следовал отрицательный ответ.
Но дело этим не заканчивалось. Расспросы продолжались. Я прилагал все усилия, чтобы узнать, нет ли среди родных и друзей моего знакомого людей, интересующихся Суворовым.
Оказывалось, и таких нет.
И всё же этот человек не оставлялся в покое и должен был рассказать, не видел ли он случайно каких-нибудь суворовских вещей.
Действуя таким путем, мне удалось разыскать много интересного. Но самое ценное — сердечная теплота, с которой люди относятся к памяти никем не побежденного полководца.
Его имя они произносят с такой задушевностью, с какой обычно говорят только о самых близких и любимых людях.
При имени Суворова лица старых и молодых, мужчин и женщин озаряются улыбкой, в которой таится гордость за русского полководца, за свою Родину.
Как-то я разговорился с немолодой женщиной, работавшей в больнице. Ее муж, токарь ленинградского завода, погибший на войне, любил историю и изучал прошлое Родины. Он с увлечением отыскивал предметы старины и кое-что покупал у антикваров.
— Мы с мужем ходили вместе в магазины и перебирали там старинные вещи, — рассказывала женщина. — Однажды нам понравилась окованная латунью шкатулка красного дерева.
Подняв крышку шкатулки, мы увидели много ящичков. Под ними находилась крепкая, хорошо отполированная выдвижная доска, забрызганная чернилами.
Я наблюдала, с каким интересом муж выдвигал и задвигал ящички. «Любопытно, — говорил он, — что хранил в них владелец?»
Очевидно, шкатулка принадлежала богатому человеку, возможно какому-нибудь вельможе, вынужденному находиться в частых поездках и вести переписку в пути.
Муж купил шкатулку, почистил и покрыл лаком. Он любовался ею и часто показывал друзьям.
Рассказ женщины заинтересовал меня. Захотелось как можно скорее увидеть эту шкатулку с ящичками. По моей просьбе женщина принесла ее в музей.
При самом беглом осмотре нетрудно было убедиться в том, что эта шкатулка вышла из рук мастера давно — лет сто, полтораста тому назад. Такие вещи изготовляли в первой четверти, не позднее половины прошлого столетия.
Невольно мне пришла в голову мысль: не связана ли шкатулка с именем Суворова или какого-нибудь его сподвижника, участника легендарных походов русских войск в Италию и Швейцарию?
Но прежде чем приобрести шкатулку для музея, я захотел проверить ее самым тщательным образом.
Я спросил женщину, что ее муж нашел в ящичках шкатулки, когда та была куплена. Подумав, она сказала:
— Муж внимательно осматривал всё внутри шкатулки, но ничего не обнаружил.
— А не было ли в ней тайника?
— Нет! Это я твердо знаю, — ответила владелица вещи.
«Шкатулка, несомненно, с секретом, — думал я, — а если так, то секрет нужно обязательно раскрыть». Иначе музейный работник поступить не мог.
Женщина давно уже ушла, а я стоял над шкатулкой, словно зачарованный, открывал и закрывал крышку, любуясь простотой и вместе с тем крепостью запоров.
Пришлось вынуть из шкатулки все ящички, измерить их, выстучать стенки, проверить пазы, на которых они держались.
В этот день, точнее — в эту ночь, только крайняя усталость заставила меня приостановить работу.
Наступил день, а исследование шкатулки продолжалось с еще большим усердием, чем накануне. Она изучалась мною сантиметр за сантиметром. Ящички выдвигались и задвигались по многу раз. Ее крышка, стенки и дно выстукивались добросовестным образом…
Все напрасно, секрет не раскрывался.
Самые напряженные попытки найти разгадку не имели успеха.
«В чем же дело?» — задавал я себе вопрос. Ведь осмотр шкатулки убедил меня в том, что в ней наверняка имеется тайник. Сомнений быть не могло.
Почему, спросите вы?
В этом меня убеждал опыт музейного работника и знание того, что в те далекие годы такие вещи, как эта шкатулка, не выпускались мастерами без секретных отделений.
Шкатулкой пользовались как необходимейшей дорожной вещью при частых переездах в кибитках и каретах. Она безусловно должна была иметь такой укромный, не заметный для чужого глаза, уголок. Там хранились важные документы, деньги, драгоценности.
Прошел еще день, а шкатулка не раскрывала секрета. Как же быть? Завтра придет за ответом владелица. Нужно торопиться.
Я начинал злиться, нервничать… Бывали минуты, когда мне хотелось ударить шкатулкой об пол.
Пришлось обратиться за помощью к товарищам, опытным музейным работникам.
Выслушав меня и еще раз осмотрев шкатулку, они также решили, что она должна быть с секретом.
Значит, я не ошибался. Снова за работу. Все сначала. При этом я должен был пускаться на разные хитрости: выстукивать шкатулку не хуже врача, открывать одну половину ящичков и нажимать на стенки, дно и крышку. Все было напрасно!
Чтобы внести в свой труд какую-то систему, порядок, пришлось разработать табличку с номерами ящичков, пазов и граней шкатулки. Просмотренные номера вычеркивались.
Так мне казалось легче работать.
Кто-то из товарищей порекомендовал проверить шкатулку рентгеном.
— Лучи помогут определить, спрятано в шкатулке что-либо или нет, сказал мне советчик.
— И впрямь! — спохватился я, но сразу же остыл. Предлагать в таком деле рентген? Попробуйте рыболову с лесой и удилищем предложить воспользоваться в рыбной ловле неводом! Оно, конечно, верней, но пропадет прелесть рыбной ловли: раннее утро, тишина, поплавки, клёв, подсечка и… радость улова какого-нибудь окунька, а то и самого заурядного бычка.
Так и в нашем деле.
Время шло, а тайник не обнаруживался.
Порой хотелось оставить поиски. Ничего нового нельзя было придумать.
Но внутренний голос постоянно шептал:
«Терпение, терпение и еще раз терпение!»
Прислушиваясь к этому голосу, я продолжал трудиться.
Ночь без сна сделала свое дело. Усталость свалила меня. Незаметно подкрался сон. Он настиг меня за столом, на котором стояла шкатулка.
Сон был беспокоен. Так спят только сильно уставшие люди. Во сне я видел себя военным. На мне был мундир, какие носили лет сто пятьдесят тому назад. Под моим командованием находился полк отважных русских воинов. Они еще совсем недавно вернулись из далеких иноземных стран после блистательных побед над остатками могучих армий «двунадесяти языков», разгромленных на Бородинском поле полководцем Кутузовым.
Мой полк переходит из одного места в другое. Учение следует за учением. Полковая жизнь в разгаре.
В военной, походной жизни мой друг и помощник — большая шкатулка в виде дорожного бювара.
Вот ящичек для гусиных перьев. Вот другой — для ножей, которыми адъютант чинит перья. В одних ящичках хранятся сведения о подчиненных моего полка, а в других — личная переписка с друзьями и родными.
Вот один ящичек, побольше размером. В нем лежат три — четыре книги, помогающие коротать часы в дороге.
Выдвинув дубовую, гладко отполированную доску из-под ящиков, я с некоторой грустью гляжу на ее поверхность, покрытую чернильными пятнами. Эта доска незаменима в пути. Многие письма и документы были написаны на ней. Вот и сейчас я собираюсь написать какую-то бумагу. Ищу гусиное перо. Где же оно?
«Куда это пропал адъютант? Опять забыл приготовить перья! Надо пробрать его, пусть только явится!»
В поисках пера я протягиваю руки вперед… и от удара обо что-то твердое, просыпаюсь. Оказывается, я ударился об острый угол шкатулки.
Вскочив со стула и потряхивая кистью руки, я быстро зашагал по комнате. Мысли о шкатулке не давали мне покоя и во сне.
Прошло несколько минут… Боль утихла.
Стоило бросить только один взгляд на шкатулку, чтобы убедиться — она заперта, и крышка по-прежнему скрывает от меня полочки и укромные уголки, которые еще за несколько минут до этого так отчетливо представлялись во сне.
Желание разгадать секрет шкатулки усилилось.
Но как добиться успеха? Почему-то меня навязчиво преследовала одна мысль, от решения которой зависело открытие тайника. Мне казалось, что надо представить себе, каким движением владелец открывал крышку. В этом заключалась, на мой взгляд, отгадка. Я стал почти ясно представлять себе, как он быстро подходил к шкатулке, клал обе руки на крышку и слегка нажимал пальцами. «Вот так именно он и действовал», — думал я. Не попробовать ли и мне этот прием?
Сказано — сделано.
В тот же момент раздался треск, и с тихим шорохом отделилась передняя планка. Это было так неожиданно, что я даже отшатнулся.
В открывшемся тайнике лежал завернутый в белый лоскут пакет.
«Это сон!» — промелькнуло в голове.
Протирая глаза, я проверял, сплю или бодрствую.
Потребовалось несколько секунд, чтобы до меня дошла простая мысль: «Нужно протянуть руку и взять находку. Так просто!» И все же рука не поднималась…
Но еще мгновение — и пакет вынут.
В лоскуте материи лежали пожелтевшие документы и огневой позолоты военный крест. На лицевой стороне креста сверкали слова:
Самая буйная фантазия не могла придумать ничего более желаемого.
Наградной крест за взятие Измаила долгие годы пролежал в шкатулке. Он, конечно, положен туда тем, кто носил эту заслуженную награду, полученную за отвагу при штурме русскими войсками сильнейшей турецкой крепости.
Шкатулка приобрела музейную ценность.
Теперь надо просмотреть документы.
А вдруг там какая-нибудь записка, сводящая на нет все мои догадки?
Нет, нет! Бумага старинная, с желтизной.
Я развертываю один документ. И первое, что бросается в глаза, подпись, единственная в своем роде по начертанию.
Мелкие бисеринки букв с опрокинутым над первым словом «С», длинный, полуизогнутый, словно турецкий ятаган, хвост буквы «р» и по-суворовски неожиданно спокойное, округлое законченное большое «Р» в слове «Рымникский».
Подле подписи стояла сургучная печать Суворова.
Надо знать, что личную печать Суворов ставил только под очень важными документами.
В пожелтевшем от времени документе, написанном мелким почерком, сообщалось:
«Бугского, Егерского корпуса подпорутчик Петр Брандгаузен, проходя с усердием и ревностью течение службы, приобрел особливое к себе уважение подвигом своим при взятии приступом крепости и города Измаила и истреблении там многочисленной армии турецкой в одиннадцатый день декабря прошлого, 1790 года».
Далее указывалось: о подвиге «подпорутчика» Суворов донес рапортом императрице Екатерине. Последовал указ«…о пожаловании ему, П. Брандгаузену, преимущества, уменьшением трех лет из срочного времени к получению Ордена Военного».
Читая этот документ, я вспомнил рассказы историков о беспримерном подвиге русских воинов при взятии Измаила.
Изнуренные осеннею непогодой, болезнями, недостатком продовольствия и снарядов, русские войска отступали от Измаила, когда Суворов прискакал к армии. При нем находился только один казак-ординарец.
Надвигалась зима. Полководец спешил выполнить приказ. Его полки стремительным маршем шли вслед за своим командиром.
«Вернуть к Измаилу все войска!» — приказал он.
Суворов, в сопровождении одного только казака, объехал прилегающую к крепости местность и все осмотрел. Крепость занимала в окружности десять верст и, составляя треугольник, примыкала одною стороной к Дунаю. Здесь ограждала ее каменная стена. С двух сторон с суши тянулся земляной вал до пяти саженей вышиною, со рвом в пять саженей глубиною и в шесть шириною. Вода заполняла ров на три четверти.
Двести пятьдесят пушек и тридцать пять тысяч гарнизона охраняли крепость Измаил. Над осажденной армией начальствовал трехбунчужный, испытанный в боях, храбрый и способный турецкий генерал Айдозли-Магомет-паша.
Приезд Суворова сразу же окрылил русские войска. Настроение поднялось. В полках послышались песни.
— Штурмовать будем! — раздавались уверенные голоса.
Суворов стал готовить войска к штурму. Он сам объезжал полки, беседовал с солдатами, вспоминал старые победы.
Верстах в пятнадцати от крепости Суворов приказал насыпать такой же вал, каким турки окружили Измаил, а перед валом вырыть широкий и глубокий ров и наполнить его водой.
Каждую ночь Суворов водил свои полки на штурм учебного вала. Пушки стреляли в штурмующих холостыми зарядами. Солдаты забрасывали ров заготовленным во множестве фашинником, ставили штурмовые лестницы и под «огнем неприятеля» взбирались по ним на вал. Все происходило так, словно кипел настоящий бой.
Через несколько дней к турецкой крепости был направлен парламентер с письмом Суворова.
«Я с войском сюда прибыл, — писал полководец. — Двадцать четыре часа на размышление для сдачи — и воля; первые мои выстрелы — уже неволя; Штурм — смерть, — чего оставляю вам на рассмотрение».
Айдозли-Магомет-паша прислал Суворову гордый ответ: «Скорее небо упадет на землю и Дунай потечет вспять, чем сдастся Измаил!»
Суворов приказал рассказать в полках об ответе Айдозли-Магомет-паши.
На другой день состоялся военный совет.
— Дважды стояли русские перед Измаилом и дважды отступали от него; теперь, в третий раз, им ничего более не остается, как взять крепость или умереть, — говорил Суворов на военном совете.
— Штурм! — произнес первым атаман казачьего войска Платов.
— Штурм! — поддержали его все остальные одиннадцать членов военного совета.
«Штурм», — решил военный совет.
«Не осада, а штурм — вот что надо, чтобы взять крепость!» передавали друг другу солдаты и офицеры слова Суворова.
Наступила ночь с десятого на одиннадцатое декабря. Ни у турок, ни в лагере русских никто не спал. Русские полки ждали сигнала к штурму. Осажденные готовились к отпору. За два часа перед рассветом по сигналу ракетою девять колонн русских войск, из них три со стороны реки, пошли на штурм сильнейшей крепости.
Стены Измаила вспыхнули огнем.
Закипел кровопролитный бой.
Турки сопротивлялись ожесточенно. С воплями «алла!» они набрасывались на смельчаков, поднимавшихся на стены крепости, лили на штурмующих кипящую смолу, обрушивали на них тяжелые каменные глыбы. Но все новые и новые цепи русских солдат появлялись на гребнях стен крепости и оттесняли турок к охваченным огнем пожаров кварталам города.
— Вперед!.. Родина!.. Россия!.. — кричит командир колонны и подняв над головою саблю, увлекает за собой солдат и офицеров на пышущие орудийными взрывами крепостные стены. Засеки уже позади, волчьи ямы пройдены. Тысячи храбрецов, поддерживая друг друга, медленно, но неудержимо взбираются по высоким штурмовым лестницам на самый верх стен и уже сражаются здесь среди холодных каменных зубцов крепостных укреплений.
Город горел. Горела крепость. То в одном, то в другом месте вспыхивало пламя, рушились строения.
По охваченным огнем улицам носились лошади. Это сорвались с коновязей кони турецкой кавалерии. Они обезумели от дыма пожарищ, от бушевавшего вокруг пламени. С налитыми кровью глазами, с развевающимися гривами кони неслись без всадников неведомо куда.
Люди выскакивали из объятых пламенем домов и бежали по улицам обстреливаемого со всех сторон города, лишь бы уйти подальше от страшных мест.
Осколки бомб и картечь разили людей насмерть.
Шла страшная битва.
«Крепость казалась настоящим вулканом, извергавшим пламя», — писал в своих мемуарах участник штурма, генерал Ланжерон.
Первым переправился через ров и раньше всех взобрался на крепостной вал не молодой уже, лет за сорок, секунд-майор Леонтий Яковлевич Неклюдов.
Он увлек за собою солдат, которых ничто уже не могло остановить в их порыве.
Казаки, вооруженные только саблями да пиками, поднимались вместе с солдатами на стены крепости и вступали в рукопашный бой с турками.
Матросы действовали с речной стороны. Русская флотилия бомбардировала крепость с Дуная. Мелководные речные суда подвозили к стенам турецкой твердыни гренадеров и егерей, топили турецкие суда, захватывали паромы.
В четыре часа дня 11 декабря турки сложили оружие. Суворов писал Потемкину: «Не бывало крепости крепче, не бывало обороны отчаяннее Измаила, но Измаил взят».
В руки русских войск попало двести сорок пять пушек и мортир, около четырехсот знамен и девять тысяч пленных, большинство которых имели ранения.
На улицах города, во рвах, на валах и стенах крепости осталось лежать почти двадцать шесть тысяч убитых турок — вся турецкая армия.
По мастерству одновременного использования в бою пехоты, артиллерии и речной флотилии штурм Измаила является образцом суворовского военного искусства.
«На такое дело можно пойти только один раз в жизни», — говорил о штурме Измаила полководец.
Взятие Измаила ошеломило не только Турцию. Вся Европа была потрясена победой русских войск. Турки запросили мира.
Благодаря полководческому гению Суворова война с Турцией закончилась блестящей победой России.
Об этом нельзя было не вспомнить, держа в руках найденный в шкатулке документ о награждении военным крестом героя штурма Измаила «подпорутчика» Петра Брандгаузена.
Итак, секрет чудесной шкатулки разгадан. Женщина передала ее музею. Шкатулка стала музейным экспонатом, предметом, имеющим познавательную историческую ценность.
Она долго хранилась в кладовых Артиллерийского исторического музея, а потом ее передали в музей А. В. Суворова в Ленинграде. Там она находится и в наши дни.
История, о которой пойдет дальше речь, произошла года через два после окончания Великой Отечественной войны.
Поиски суворовских реликвий часто приводили меня в антикварные магазины, заставляли навещать собирателей русской старины.
В разговорах с ними мне не раз приходилось слышать, что существует ценнейший медальон в ореховой оправе с портретом Суворова.
Никто из друзей и знакомых не мог сказать, у кого же находится этот медальон. А ведь кое-кто даже пытался описывать портрет Суворова, восторгаясь смелостью кисти художника и большим сходством изображения с оригиналом.
Но стоило задать вопрос, когда и где видели эту ценность, рассказчики тотчас умолкали, объясняя, что им самим видеть медальона не приходилось, а они только слышали о нем.
Таинственный медальон заинтересовал многих собирателей исторических реликвий, и я решил непременно отыскать его и приобрести для музея. Чтобы ускорить дело, пришлось посетить старейшего антиквара, человека с великолепной профессиональной памятью.
Он помнил буквально все, что могло интересовать всякого рода коллекционеров и любителей вещей, принадлежавших когда-то государственным деятелям, полководцам, известным артистам, композиторам, художникам и писателям.
Этот человек знал всех собирателей старины и оказывал большую помощь музеям в поисках нужного им исторического оружия, гравюр, картин прошлых веков.
Это был не кто иной, как всеми уважаемый Лев Иванович Ленский.
Он внимательно выслушал меня.
— Помнится, — сказал Лев Иванович, — у кого-то из потомков Суворова хранился портрет полководца в ореховой раме. Но имя художника осталось неизвестным. Скорее всего, это кто-нибудь из русских. Мне хорошо известно, что портрет нигде не выставлялся и не упоминается ни в одном из описаний изображений Суворова. Вам могут помочь только потомки полководца.
Разыскивая по поручению музея личные вещи Суворова, я неоднократно бывал у правнучки полководца — Аполлинарии Сергеевны. Значит, нужно обратиться к ней еще раз.
Аполлинария Сергеевна, как всегда, внимательно выслушала меня и поведала историю медальона.
— …Приближался 1850 год. Со дня смерти нашего прадеда прошло пятьдесят лет.
У внука умершего полководца, Александра Аркадьевича, часто собирались старые, заслуженные генералы. Еще совсем молодыми офицерами они с Александром Васильевичем ходили в знаменитый итало-швейцарский поход. Они вспоминали своего командующего и вместе с хозяином обдумывали, как бы лучше отметить приближающуюся годовщину.
Встречался Александр Аркадьевич с офицерами и солдатами полков, которыми командовал его дед. Все они в один голос просили выполнить последнюю волю Суворова.
Они рассказывали, как, возвращаясь из швейцарского похода, полководец ехал через Баварию, Богемию, Австрийскую Польшу и Литву. Всюду его встречали с триумфом и оказывали королевские почести.
В Аугсбурге местные власти прислали к нему почетную стражу.
— Меня охраняет любовь народная, — ответил Суворов и отослал стражу обратно.
В городе Нейтингене Суворов осмотрел гробницу австрийского фельдмаршала Лаудона.
Читая многословные, пышные надписи, прославлявшие Лаудона, Суворов задумался и тихо, едва слышно сказал правителю своей канцелярии:
— К чему такая длинная надпись? Завещаю тебе волю мою. На гробнице моей написать только три слова: «Здесь лежит Суворов».
Волю его нарушили. На месте погребения положили плиту с длинной, витиеватой надписью: «Генералиссимус, князь Италийский, граф А. В. Суворов-Рымникский, родился в 1729, ноября 13-го, скончался 1800, мая 6 дня».
Александр Аркадьевич прислушался к голосу соратников полководца, долго хлопотал и, наконец, выполнил волю деда, заменив эту надпись короткой, в три слова:
— Эту надпись мы видим и в наши дни, — сказала Аполлинария Сергеевна и глубоко вздохнула. — Но это еще не конец. Александр Аркадьевич задался целью собрать материалы, которые помогут написать историю жизни Суворова. Он стал собирать обширную переписку полководца, личные вещи, патенты на присвоение военных чинов, грамоты за боевые заслуги.
Собрав письма, автобиографические заметки, записи и другие документы, связанные с полководческой деятельностью Суворова, Александр Аркадьевич обратился к историкам, художникам, писателям и поэтам с просьбой создать художественные произведения, посвященные славным делам Суворова и его победам над врагами родной земли.
Помню рассказы о том, как на вечерах Александра Аркадьевича появлялись историки Милютин и Полевой, художники Жуковский, Коцебу и Тарас Григорьевич Шевченко.
Внук показывал вещи своего великого деда.
С волнением осматривали гости награды, ордена, оружие, подзорную трубу и табакерки, которыми пользовался Суворов.
Дела великого полководца были воспроизведены ими в картинах и книгах.
Коцебу написал несколько больших картин о походах Суворова. Шевченко сделал много рисунков к книге историка Полевого о жизни полководца и его боевых делах. Жуковский и Коцебу тоже дали свои рисунки для этой книги.
Готовясь к юбилею, внук полководца заказал художникам портрет-миниатюру знаменитого деда, а резчикам приказал вырезать красивую раму с изображением герба рода Суворовых.
Над портретом работали лучшие художники и резчики по дереву. Срок был установлен короткий. Мастера старались. К условленному дню портрет и оправа к нему были закончены.
Лицо прадеда имело оживленное, насмешливое выражение. Воинственный хохолок поднимался на темени.
Вокруг портрета художник расположил несколько миниатюр, исполненных масляными красками. Он запечатлел на этих небольших картинах отдельные эпизоды боевой жизни Суворова: штурм Измаила, битву у Треббии, переход через Чёртов мост.
После смерти Александра Аркадьевича портрет перешел к его детям, а от них — к какому-то важному по своему положению почитателю полководца. Что стало с миниатюрой дальше, не знаю. Ее след затерялся.
Больше ничего Аполлинария Сергеевна сообщить не могла и, смеясь, сказала:
— Вот мы с вами опять в тупике. Все истории мои не имеют конца.
— Нет, — возразил я, — вы неправы. Конец истории мы обязательно найдем. Важно другое. Ваша история так интересна, что, слушая ее, непременно хочется отыскать конец. Вот я и ищу концы ваших историй — то шпагу Суворова, то его портрет.
— Утешайте старую! Что же, давайте искать медальон вместе.
Решено было искать. Но как? Каким путем двигаться, если нет никаких следов?
Аполлинария Сергеевна предложила мне идти, как она выразилась, «двумя тропинками».
— Каждый пусть идет самостоятельно, — сказала она. — Будем встречаться с людьми, которые интересуются Суворовым, и расспрашивать их, не видали ли они где-нибудь медальона в ореховой оправе. Я буду вести поиски среди своих знакомых; вы — среди своих. Это, по-моему, сократит время.
Поиски медальона начались.
По старой пословице — «на ловца и зверь бежит», я на другой же день встретил в музее знакомого, любителя и знатока старинных русских медалей.
— Иван Феоктистович, дорогой! — обратился я к нему. — Как дела? Что нового в царстве медалей?
— О, новостей много! В наши дни жизнь и труд простых людей запечатлеваются в медалях, как никогда и нигде раньше. Мы, медалисты, удачливый народ. И медали — одна интересней другой.
— Рад вашим успехам, — поддержал я Ивана Феоктистовича.
— Да ведь известно, что вас интересует, — продолжал он. — Вам что-нибудь о Суворове подай, тогда вы воспламенитесь! Мы, медалисты, гордимся тем, что первое изображение Суворова сделано на медали. И какой медали! Профессор Академии художеств делал! Карл Леберехт!
— А помните, какие стихи об этой медали написал Державин:
Разговор сам по себе принял нужный оборот.
— Рад, рад вашим успехам, Иван Феоктистович. А вот у меня неудача.
— В чем дело?
— Да все никак не нападу на след миниатюры Суворова в ореховой оправе. Не знаете ли вы хороших знатоков старинных миниатюр?
— Как же! Как же! Есть! Один — в Ленинграде. А вот другой — подальше, в Москве. Интересные люди. Все миниатюры у них на учете.
Иван Феоктистович порылся в записной книжке и сообщил мне адреса. Потом он написал две коротенькие записки известным собирателям картин и вручил мне.
Я его поблагодарил. Затем мы распрощались.
Мне не терпелось. В тот же день, вечером, я направился на квартиру ленинградского собирателя.
Передо мной стоял высокий, худой мужчина, с черными выразительными глазами на бледном лице и большими седыми усами, свисающими вниз. Это был Михаил Николаевич — крупнейший знаток миниатюр.
— Что вам угодно? — довольно сухо спросил он.
Я отрекомендовался и протянул ему записку от Ивана Феоктистовича.
Внимательно прочитав записку, он медленно прошелся по комнате, потом повернулся ко мне и спросил:
— Что вас заставило заняться поисками миниатюры Суворова?
По правде сказать, я ожидал этого вопроса и был к нему подготовлен. После моего довольно-таки подробного рассказа о поисках пропавшей миниатюры Михаил Николаевич, поняв, что его беспокоят с серьезной целью, стал более любезным.
Он пригласил меня в большую комнату; стены ее были увешаны картинами, а на небольших столиках лежали всевозможные миниатюры. Их владелец оказался настоящим знатоком и ценителем трудного искусства миниатюр и с восторгом говорил о них:
— Взгляните! Какая тонкость кисти! Какие краски!
Михаил Николаевич держал миниатюру в правой руке, то приближая ее к глазам, то отдаляя от себя. Он так увлекся, что уже забыл о цели моего посещения.
— Ей цены нет! Сокровище! — почти пропел он. — Ах да, простите! Вас ведь интересует миниатюра Суворова! О ней, к сожалению, я ничего не слышал. Вот о старых могу рассказать. Вы, конечно, знаете о силуэте Суворова, выполненном Антингом, адъютантом и биографом полководца.
— Да, знаю, — ответил я. — Копия этого силуэта хранится у меня.
— Должен вам сказать, что работа Антинга не представляет большого интереса. Если я и говорю об этом силуэте, то только потому, что это первое известное нам изображение полководца.
— Позвольте, — перебил я, — а медаль Леберехта?
— Ну что вы, медаль! — возразил Михаил Николаевич. — На ней не Суворов, а Геркулес! По грудь обнажен, на плечах — львиная шкура. Нет, нет! То ли дело миниатюра.
Михаил Николаевич порылся в ворохе фотоснимков со знаменитых миниатюр и, протягивая мне один, продолжал:
— Обратите внимание, даже самая старая, известная нам миниатюра, хотя бы, например, беконовская, от 1795 года, в какой-то мере передает живые черты Суворова. Кстати, она написана с натуры. Суворов тогда находился в Варшаве.
— Как сказать, но работа Бекона все же груба, — не выдержал я.
— Согласен! Но на миниатюре вы видите Суворова, а не Геркулеса!
Спор мог затянуться. Я не собирался защищать преимущество изображений полководца на медалях и ничего на это не ответил.
Уже в коридоре, прощаясь со мною, Михаил Николаевич сказал:
— Вы меня очень заинтересовали известием о миниатюре Суворова. Если нападу на след, сразу же сообщу, непременно сообщу! Желаю удачи.
Поиски медальона продолжались. Не прекращались расспросы о нем друзей и знакомых.
Однажды об этом портрете зашел разговор с врачом, собирателем русских военных миниатюр. Он с интересом выслушал меня и пригласил к себе на квартиру полюбоваться его коллекцией. Я совершенно не предполагал, что увижу такую многочисленную, ценную коллекцию миниатюр. Свыше тридцати небольших картин украшали стены кабинета врача. Они были подобраны по эпохам.
Среди них находились сподвижники Петра Великого во главе с Александром Меншиковым, генералиссимусом российских войск, портреты-миниатюры Румянцева, Потемкина, Суворова, Кутузова, большое количество миниатюр советских полководцев, героев гражданской войны. Вот Василий Иванович Чапаев в развевающейся за спиною бурке летит на стремительном скакуне в атаку на белых. Рядом — миниатюры Ворошилова, Буденного и Фрунзе, идущих впереди полков Красной Армии; тут же миниатюра комбрига Котовского и Николая Щорса.
Несколько часов, проведенных у врача, пролетели незаметно. Он поделился своими замыслами. Ему хотелось во что бы то ни стало собрать портреты русских полководцев от самых древних времен и до наших дней. И на этом пути врач-собиратель сделал уже немало. Не скрою, его замыслы увлекли, захватили меня.
Трудно было удержаться, чтобы не задать врачу вопрос о миниатюре Суворова. Выяснилось, что он действительно слышал о медальоне с портретом Суворова, но, к сожалению, не мог подсказать, где его следует искать.
На этом мы и расстались.
Через несколько дней поезд увозил меня в Москву.
Москва! На нее я возлагал большие надежды. Почему-то казалось, что только теперь, после долгих и напрасных поисков, мне удастся напасть на след медальона.
Прямо с вокзала я направился к известному искусствоведу, Савве Евграфовичу.
Мне повезло: Савва Евграфович оказался дома. Он принял меня приветливо и проводил в свой рабочий кабинет. Здесь, поудобнее усевшись в креслах у большого письменного стола, я рассказал ему о цели своего приезда.
Внимательно выслушав меня, Савва Евграфович на некоторое время задумался, видимо что-то припоминая, а потом с загадочной улыбкой проговорил:
— Зачем вы сюда приезжали? У вас в Ленинграде, у одного любителя, хранится медальон из нескольких миниатюр о Суворове. Эти миниатюры обрамлены ореховой оправой, композиционно составляющей одно целое. Это, видимо, то, что вам нужно.
— Как, неужели и вы знаете о медальоне? — спросил я с удивлением.
— Почему же мне не знать того, что является моею специальностью, последовал ответ.
— Уважаемый Савва Евграфович, скажите, пожалуйста, — видели ли вы медальон?
— К сожалению, не видел.
— Знаете ли вы адрес, где он находится?
— Приблизительно.
— Какой же?
— Ленинград, улица Рубинштейна, бывший дом Толстого.
— Фамилия владельца медальона?
— Не знаю.
— Савва Евграфович, — взмолился я, — как же так?
— Пусть вас это не пугает. Улица знакома, дом стоит на месте. Остальное — пустяки. Разыщете.
И вот снова в дороге. По правде сказать, я не очень-то верил в успех дела. Хотя сообщение искусствоведа и окрылило меня, но все это еще было каким-то далеким и неизвестным.
В Ленинграде меня ожидал сюрприз. На столе в моей комнате лежала записка. Аполлинария Сергеевна приглашала к себе. «Нужны по срочному делу», — писала она.
Немедленно отправляюсь к ней.
Старушка, видимо, ждала.
— Садитесь! — приветливо проговорила она. — Слушайте радостную весть. Найден адрес владельца медальона.
Не выдержав, я вскакиваю со стула, подбегаю к Аполлинарии Сергеевне.
— Какой же адрес?
— Да недалекий — здесь, в Ленинграде.
— Какой? Не томите!
— Улица Рубинштейна, бывший дом Толстого.
— Ну, а дальше?
— Что дальше?
— Квартира? Фамилия?
— Этого-то мне не сказали.
Вот уже второй человек называл улицу, дом — и только.
Аполлинария Сергеевна смеется.
— Бывший дом Толстого — это не Ленинград. Пораскиньте умом. Денек-другой поищете и найдете медальон.
Вечером следующего дня я уже беседовал с управляющим домом на улице Рубинштейна.
Из его слов я понял, что разыскать владельца медальона в доме, который имеет двенадцать корпусов, а каждый корпус — по пять или шесть этажей, будет не совсем-то легким делом.
По моей просьбе управляющий домом созвал в конторе всех дворников и объяснил, что от них требуется.
— Назовите квартиры, в которых есть старинные картины, большие или маленькие, — попросил их управляющий домом.
Старший дворник, работавший в этом доме больше двадцати лет, посоветовался со своими товарищами и довольно уверенно сказал:
— Идите в квартиру триста одиннадцатую. Там проживает Вавилов. Квартира у него богатейшая, картинами все стены увешаны. Видно, большой любитель картин Вавилов.
Не скоро удалось дозвониться в триста одиннадцатую квартиру. Наконец послышались шаги, чуть-чуть приоткрылась дверь, и чей-то голос произнес:
— Кто здесь?
Я назвал себя.
— Без дворника пустить вас не могу, — сказал человек за дверью.
— Хорошо, — согласился я, — сейчас его приведу.
Не успел я еще со старшим дворником подойти к двери, как ее кто-то быстро распахнул, и мы очутились в полутемном коридоре, заставленном разными вещами. В квартире было несколько комнат. В одной, куда нас пригласил хозяин, стены были сплошь увешаны картинами в тяжелых рамах…
— Вы не из художественного фонда? — спросил меня владелец этих богатств. — Хотите приобрести для музея картины? Пожалуйста! У меня, как видите, выбор имеется.
Он достал из письменного стола какой-то список, очевидно перечень принадлежащих ему картин, и попросил с ним ознакомиться.
Пришлось ему объяснить, что Артиллерийский исторический музей поручил мне отыскать один старинный портрет и что посещение его квартиры вызвано этой причиной.
— Поэтому разрешите посмотреть ваши картины. Может быть, среди них я найду ту, которую разыскиваю.
— Прошу вас, прошу! — любезно проговорил коллекционер и повел нас по своей «картинной галерее», давая на ходу объяснения. Все эти полотна, вделанные в дорогие рамы, были всего лишь копиями известнейших картин. И самым ценным среди этого собрания произведений живописи были массивные рамы с позолотой.
— Неужели у вас нет ни одного портрета? — задал я ему вопрос.
— Не люблю портретов, — сказал, морщась, коллекционер картин, — то ли дело — море или восход солнца в горах!
— А нет ли у вас миниатюр с военными сюжетами? — отважился я спросить любителя восходов солнца.
— Нет! Я гражданский человек, и военные темы меня совсем не привлекают.
Было очевидно, что мы попали в квартиру перепродавца картин и что искать здесь старинный портрет Суворова — значит напрасно терять время.
Мы поспешно вышли из триста одиннадцатой квартиры и на площадке второго этажа устроили новое совещание.
— Значит, не то? — спросил старший дворник и досадливо покачал головой.
— Не то! — с сожалением ответил я и обратился к нему: — Скажите, а нет ли картин у кого-нибудь из военных, проживающих в этом доме?
— Военных? — задумался дворник. — Припоминаю… Совершенно верно, есть. Идемте в триста сорок седьмую квартиру.
— А кто там живет?
— Полковник в отставке. Правда, картин у него не в пример меньше, чем в триста одиннадцатой, но посмотреть есть на что. Все больше из военной жизни. Не один раз приходилось бывать в этой квартире.
Нам открыл дверь пожилой мужчина лет за шестьдесят, атлетического сложения. Из-под его суровых бровей мягко смотрели голубые глаза. На нем был костюм военного покроя и короткие кавалерийские сапоги.
— Полковник в отставке, Василий Петрович Коротаев! — произнес он четким голосом и пожал мою руку. — Чем могу служить?
Я рассказал о цели своего прихода.
Выслушав меня, Василий Петрович вышел в соседнюю комнату и быстро вернулся обратно.
— Вот, любуйтесь! — сказал он, бережно положив на стол большой сверток.
— Простите, а что в свертке? — задал я ему вопрос.
— Видите ли, я приготовил эту вещь, чтобы отнести в ваш музей, а вы вот взяли и сами пожаловали. Давайте посмотрим, — предложил полковник.
С этими словами он снял со свертка веревки и развернул его.
Передо мной лежала резная, персидского ореха, рама замечательной ручной работы. В раму были вделаны пять миниатюр и герб Суворова, поддерживаемый двумя львами. Миниатюры составляли одно целое с их оправой.
Замысел художника заключался в прославлении русского оружия. Слава русскому оружию!
В центре оправы, под гербом, находился портрет Суворова: худощавое, энергичное лицо, задорное выражение глаз и хохолок седых волос, смело взбитый над выпуклым лбом.
Портрет полководца окружали резные гирлянды из листьев дуба и лавра, перевитых лентой.
По левую сторону от портрета Суворова помещалась миниатюра, изображающая переход русских войск через Чёртов мост в Швейцарских Альпах. По правую сторону — миниатюра, на которой было изображено вступление Суворова в Милан в 1799 году, после победного шествия по северной Италии.
Союзники разбили французов на берегу реки Адды. Русские полки шли по цветущим просторам Ломбардии. Города сдавались один за другим. И вот полки в Милане. Народ забрасывает русских солдат цветами. Суворову при въезде в город устраивают триумфальную встречу.
Портрет Суворова был несколько крупнее других рисунков. Над ним развевалась георгиевская лента с большим бантом посредине. И лента и бант были искусно вырезаны из персидского ореха так же, как и весь медальон. Лента располагалась над продолговатой, чуть-чуть изогнутой в концах миниатюрой «Штурм Измаила».
Миниатюра «Штурм Измаила» — единственная в своем роде. На ней запечатлен момент подготовки русских войск к штурму сильнейшей крепости в Европе. На переднем плане Суворов на коне. Рядом с ним-его любимый ученик и друг Кутузов. Я не знаю другой картины, где изображались бы вместе два великих русских полководца.
Под миниатюрой «Штурм Измаила» была помещена еще одна — «Сражение на реке Треббии 7 июня 1799 года».
Вопреки приказу Суворова, австрийский генерал Мелас задержал при себе резерв, оголив центр русского расположения во время боя. Русские батальоны под натиском противника стали отходить.
Узнав об этом, Суворов вскочил на коня и бросился к месту, где французы прорвали линию русских войск.
Навстречу ему бежали отступавшие батальоны. Суворов, подскакав поближе к бегущим в панике солдатам, повернул коня и помчался впереди них с криком:
— Заманивай! Заманивай шибче француза!
Отступавшие опешили. Суворов смотрел на них через плечо и, смеясь, продолжал кричать:
— Ребята! Заманивай! Бегом, бегом за мной!
Старый солдат с лицом, покрытым шрамами, крикнул вслед за Суворовым:
— Заманивай, заманивай, ребята!
Другой солдат засмеялся. Наступил перелом.
Суворов остановил коня и властно крикнул:
— Стой! Кругом! Скорым шагом марш!..
Он повернул коня и поскакал вперед.
Солдаты с громкими криками «ура!» побежали за ним.
Французы дрогнули и стали отходить.
Суворов помчался вдоль русских батальонов. Там, где он появлялся, люди забывали страх и усталость и с утроенной энергией шли в атаку. Неприятель отступал по всему фронту.
Три дня шло сражение на берегах Треббии. Закончилось оно полным поражением французов.
В эти три дня Суворов почти не слезал с коня, появляясь всюду, где сражение принимало особенно жаркий характер.
Над портретом генералиссимуса художник расположил родовой герб Суворова. Полководец получил его за большие заслуги перед Родиной. В верхней части герба широким сапожком протянулись контуры Италии. Здесь, на реках Адде и Треббии и у городка Нови, Суворов разгромил три армии французов, которыми командовали генералы Макдональд, Моро и Жубер.
В нижней части герба подле двух скрещенных шпаг художник поместил сердце. Оно осталось в гербе как символ любви Суворова к своей Родине, к русскому народу.
Осмотр медальона закончился.
Василий Петрович рассказал, как много лет назад он получил медальон в подарок от потомков полководца.
— Историческая ценность медальона и миниатюр очень высока, — сказал он. — Я долго хранил у себя этот медальон, мало кому показывал его, но в конце концов задумался над тем, а хорошо ли это? Правильно ли я поступаю? И решил: нет, неправильно! За эти годы медальон могли осмотреть тысячи людей, почитающих Суворова. Значит, он должен находиться в Суворовском музее. Возьмите его, прошу вас.
Так медальон в ореховой оправе попал в музей А. В. Суворова.
Совсем недавно в Ленинградском музее А. В. Суворова у меня была интересная встреча.
Около гипсовой скульптурной группы, изображающей подвиг гренадера Степана Новикова, стояло человек двадцать ребят из ремесленного училища, в форменных тужурках, со значками «Р. У.» в петлицах.
Экскурсовод рассказывал им о победе русских войск на Кинбурнской косе.
— На высоком берегу, — говорил он, — на высоте тридцати шести метров над уровнем моря, там, где Буг и Днепр образуют лиман, стояла сильная турецкая крепость — Очаков. Это был главный опорный пункт турок на Черном море.
Напротив Очакова, в пяти — шести километрах от него, протянулась длинная песчаная коса. На косе, подальше от оконечности, русские возвели свою, правда небольшую, но довольно грозную Кинбурнскую крепость.
Этим же именем они называли и песчаную косу.
Русская крепость была бельмом на глазу у турок. Она срывала их замыслы захвата Крымского полуострова — Тавриды.
Суворов разбил у Козлуджи турецкую армию. Турки, бросив свои орудия, бежали. Русские победили.
В июле 1774 года в деревушке Кучук-Кайнарджи был подписан мирный договор. Исконные русские города — Керчь, Кинбурн, Азов, земли между Бугом и Днестром, плодородные долины рек Кубани и Терека, — все это перешло обратно к России. Русские получили право свободно плавать по Черному морю, которое издревле называлось «Русским». Султан признал независимость Крыма.
Прошло тринадцать лет. Турки нарушили договор и потребовали возвратить им Крым.
Началась новая война.
Суворову поручили самый опасный район — Херсоно-Кинбурнский. Потемкин ожидал, что турки нанесут первый удар здесь. Он знал: ни Херсон, ни Кинбурн не подготовлены, чтобы отразить его.
Война началась для русских неудачно. Сильный шквал захватил на походе русский флот и разметал все корабли. Флот вышел из строя. Турки стали безраздельными владыками Черного моря. Они решили высадить десант на Кинбурнской косе, на Кылбуруне, что по-русски означает: «волосяной мыс».
И верно, если посмотришь на эту косу с восемнадцатисаженной высоты обрыва, на которой стоят укрепления Очакова, то далеко внизу увидишь узкую песчаную полоску, похожую на волос великана. Этот волосок почти совсем запирал выход из Днестра в Черное море. Полоса воды в три — четыре километра шириной отделяла его от турецкой крепости Очаков.
Узнав о замысле турок, Суворов начал поспешно укреплять косу. Он понимал — крепость слаба, удержать ее трудно, нужно придумать такое, что расстроит планы турецких генералов. А что придумаешь на этом песчаном волоске, окруженном с трех сторон водою.
Суворов готовился в случае нужды уйти с войсками в степи и ринуться оттуда на неприятеля с удвоенной силой. Он решил сначала измотать турецкие войска тяжелыми боями, а когда они устанут и растеряют своих солдат, обрушиться на них резервными частями. Сначала, сражаясь, обороняться, потом генеральный бой. Так задумал Суворов.
1 октября 1787 года турецкий флот приблизился к Кинбурнской косе, открыл огонь из всех пушек и высадил десант в пять тысяч человек.
Суворов запретил стрелять по туркам, сходившим на берег. Он решил покончить с ними одним ударом.
Сойдя с кораблей, турки пошли вперед, возводя на своем пути одну за другой траншеи поперек узкой косы. Закончив пятнадцатую по счету траншею, турки бросились на штурм крепости. Навстречу им выбежали русские пехотинцы, а вслед поскакали казаки. Завязалось сражение.
Русские заняли десять траншей, но идти дальше не смогли. Шестьсот орудий с турецких кораблей открыли губительный огонь. Суворов решил отвести свои войска к крепости. В этот момент конь под ним был ранен. Командующий упал на землю. Пороховой дым, пыль, тучи песка застлали солнце. Суворов сквозь мутную пелену увидел, как несколько человек вели коня.
— Братцы! Сюда! — крикнул он, поднимаясь на ноги.
Люди остановились и вдруг с возгласом: «Топал-паша! Хромой генерал!» — бросились на Суворова.
Это были турки.
В турецкой армии знали, что страшный для них русский генерал когда-то наколол ногу и с тех пор прихрамывал. Они называли его «Топал-паша», то есть хромой генерал.
Спаг — турецкий кавалерист — с черной, курчавой бородой, в широкой белой одежде, покрывавшей складками его могучее тело, поднял над головой Суворова кривую саблю. Еще мгновение, и… смерть.
В это время поблизости оказался гренадер Шлиссельбургского пехотного полка Степан Новиков, который только что в поединке ударом приклада повалил дервиша — странствующего монаха, призывавшего турецких солдат идти на русских. Он заметил, как турки бросились на Суворова.
Со страшной быстротой Новиков сделал выпад штыком вперед. Спаг, уронив саблю, ткнулся лицом в песок. Степан ударил прикладом. Рядом с первым турецким солдатом лег второй. Третий, бросив коня, кинулся бежать. Гренадер пустил ему вслед пулю.
На помощь Степану Новикову спешили солдаты, прискакали казаки.
— Спасибо, братец, выручил! — воскликнул генерал и, расцеловав героя, вскочил на оставленного янычарами коня.
Турки отступали…
Весть о Кинбурнской победе пронеслась по всем городам и селам русского государства. Праздничный колокольный звон разливался над лугами и полями, над лесами, озерами и реками.
Императрица Екатерина писала главнокомандующему войсками, князю Григорию Потемкину:
«Важность Кинбурнской победы в настоящее время понятна; но думаю, что с той стороны не можно почитать за обеспеченную, дондеже Очаков не будет в наших руках».
Закончив свой рассказ, экскурсовод повел ребят по музею, а я остался около скульптурной группы. Я думал, почему экскурсоводы не рассказывают посетителям того, что является самым интересным в их работе. Они никогда не говорят, как попала в музей та или иная вещь, как отыскивали ее, как она стала «экспонатом» — предметом, выставленным для обозрения. Пока я раздумывал, к скульптуре подошли три ремесленника и стали зарисовывать Новикова. Один из них вглядывался в скульптуру так, словно хотел запечатлеть ее в своем сердце. Он прошел мимо меня и спросил, не мешает ли. Потом вдруг заинтересовался, почему я так долго рассматриваю статую. Он так и сказал: «статую».
— Вы, наверное, знаете о ней что-нибудь? — спросил юноша и сообщил, что книги, которые он читает, а читать он любит, все больше и больше раскрывают перед ним прошлое нашей страны. Ему часто приходится слышать от мастеров и преподавателей училища, что всякая вещь имеет свою интересную историю.
— Мне кажется, что статуя о подвиге гренадера Новикова также имеет свою историю. Так хотелось бы узнать ее! — мечтательно произнес юноша.
Остальные ребята оставили зарисовки и прислушивались к нашему разговору.
Когда они узнали что мне известно, как создавалась эта скульптура и как она попала в музей, от них невозможно было отбиться.
К их просьбам присоединилось еще несколько экскурсантов, оказавшихся в это время у скульптурной группы.
Что же мне оставалось делать?
— Приближалась сто двадцатая годовщина, — начал я свой рассказ, — с того дня, когда суворовские войска разбили турецкий десант на Кинбурнской косе. В 1907 году в городе Очакове был установлен памятник А. В. Суворову.
Вы спросите: почему в Очакове? Отвечу.
В 1854 году, во время Крымской войны, когда англичане, французы и турки осадили Севастополь, английские корабли подошли к Кинбурнской крепости. Она к этому времени сильно обветшала, имела маленький гарнизон и не могла, конечно, оказать должного сопротивления врагу.
Англичане захватили крепость. Они разграбили церковь, варварски разрушили памятник полководцу Суворову — сняли с пьедестала его бронзовый бюст, отлитый в Петербурге по модели скульптора Демут-Малиновского, вырыли вкопанные вокруг памятника турецкие трофейные пушки — и все это, погрузив на корабли, увезли.
Царь Николай Первый разгневался на гарнизон, отдавший крепость без боя, и приказал разрушить ее, как только окончится война.
В 1907 году, когда праздновали сто двадцатую годовщину победы на Кинбурнской косе, крепости уже не было. На ее месте тянулась, чуть поднимаясь над водою, узкая, длинная полоса песка. Она заросла мелким кустарником. Вдоль берегов косы поднимались из воды густые заросли камыша.
Сто двадцатую годовщину победы русских войск над турками у Кинбурнской крепости пришлось праздновать не на Кинбурнской косе, а в городе Очакове, раскинувшемся на высоком берегу Бугско-Днепровского лимана.
На торжества в Очаков приехали старые солдаты, сверхсрочники, георгиевские кавалеры. Это были представители полков, принимавших участие в боях на Кинбурнской косе и в штурме турецкой крепости Очаков. Среди них находились и посланцы Шлиссельбургского пехотного полка, стоявшего неподалеку от города Ломжи.
Празднование годовщины победы русских воинов над турками оставило глубокий след в сердцах солдат. Услышав рассказ, как гренадер Степан Новиков, исполняя воинский долг, спас жизнь командующего войсками, солдаты захотели, чтобы память о герое дошла до их детей и внуков. Но вот как это сделать, они не знали.
Гости разъехались по своим полкам, рассказали товарищам о празднике в Очакове, о незабываемом подвиге Новикова и желании солдат, чтоб сложили в честь гренадера песню, которая жила бы в народе многие годы.
В то время в Шлиссельбургском полку служил капитан Самонов, окончивший Академию художеств.
В свободное время капитан любил рисовать, а также лепить из глины фигурки людей и животных. Лучше всего удавались ему сценки из военной жизни. Солдаты проявляли живой интерес к работам своего капитана. Он с удовольствием показывал им то казака, то таких же, как они, воинов на отдыхе или в боевой схватке.
Самонов относился к солдатам просто, был с ними приветлив, не так, как другие офицеры. Может быть, поэтому они и обратились к нему с просьбой вылепить гренадера Новикова.
— Это вроде как песня о нем будет! — говорили они капитану и предлагали свою помощь в работе.
Капитана Самонова заинтересовала солдатская просьба. Он пообещал им подумать об этом. Много времени капитан посвятил чтению книг о войнах России с Турцией, ходил в музеи, подбирал материалы и «натуру», делал наброски карандашом, потом красками и, наконец, решился. Долго помнили в полку, как капитан среди солдат-шлиссельбуржцев отбирал «натуры», которые должны были изображать турецкого солдата, гренадера Новикова и самого Суворова.
Какой шум стоял в казарме, как смеялись, словно малые дети, усачи-солдаты, облачаясь в живописные турецкие одежды — широкие белые шаровары и белую рубаху, в цветную, яркой окраски, безрукавку. Длинный, широченный матерчатый пояс охватывал в несколько раз талию «натуры», изображающей турецкого кавалериста. Солдат страшно вращал глазами, стараясь своим видом напугать товарищей. А те смеялись, одобрительно кивая головами.
— Хорош, шайтан-паша! — говорил один. — Сейчас тебе Степан карачун сделает.
— А ну-ка, Степан, покажи ему, что такое русский штык! — добавлял другой.
Солдаты изо всех сил старались помочь художнику воспроизвести образы суворовских чудо-богатырей и среди них гренадера Новикова. Они часами стояли в самых трудных положениях, позируя для капитана Самонова.
Работа двигалась успешно. Всё свое свободное время капитан лепил из глины задуманную им совместно с солдатами группу.
Прошло полгода. Он закончил лепку и показал гипсовую скульптуру, изображавшую эпизод сражения на Кинбурнской косе, сначала у себя в полку, в Офицерском Собрании, потом в столице, в Академии художеств.
Весь Петербург узнал о скульптурной группе Самонова. Художники, скульпторы, мастера-бронзолитейщики хвалили Самонова, называли его работу патриотическим подвигом, говорили, что она помогает понимать величие души простого русского человека, солдата, что она прославляет этих людей.
Солдаты Шлиссельбургского полка также увидели гипсового «Гренадера Новикова».
— Вот это солдат! — вырвались у кого-то из них слова восхищения.
— Настоящий воин! — вздохнул с завистью другой.
Капитан Самонов улыбнулся и сказал:
— О русском солдате еще Петр Первый говорил: «Солдат есть имя общее, знаменитое, солдатом называется первейший генерал и последний рядовой». Я добивался, чтобы мой гипсовый «Гренадер» выглядел бы таким вот знаменитым солдатом!
— Выглядит! — скупо промолвил шлиссельбуржец.
Однажды посмотреть скульптурную группу зашел известнейший в Петербурге бронзолитейный мастер из Академии художеств, Карл Ионович Меглинник. Все его называли Карлом Иванычем.
Карл Иваныч, чех по происхождению, не нашел счастья в своей родной стране. Чехия тогда входила в состав Австро-Венгрии. Трудно жилось там чехам. Многие отличные мастера вынуждены были покидать родной край, чтобы в чужих землях прокормить себя и своих детей. В Россию ехали пушечных дел мастера, музыканты, механики, бронзолитейщики. Поехал и Меглинник. В далеком Санкт-Петербурге, столице великой северной славянской страны, он нашел вторую родину.
Карл Иваныч долго ходил вокруг «Гренадера Новикова». Он попыхивал небольшой трубочкой, приглядывался и, наконец, промолвил:
— В старые годы римляне говорили: «Глина — это жизнь, гипс — смерть, бронза — бессмертие». Надо отливать группу в бронзе!
И тут же предложил выполнить почетную работу своими силами. Он просил капитана доверить ему это дело, чтобы уплатить хоть самую малую частицу долга его второй родине. Мастер говорил, что чехи помнят, как на улицах старой Праги развевались знамена суворовских полков. Это было в 1800 году. Русские возвращались из швейцарского похода. Преданные своими союзниками, австрийцами, отбиваясь от сильной французской армии, они с боями перешли швейцарские Альпы. Это был поистине подвиг.
Русские солдаты проходили через Прагу. О нескольких днях, которые они провели в этом городе, чехи сложили песни и сказания. Еще и сейчас в Чехии старики поют малым детям народный сказ о генерале Суворове:
Карл Иваныч взглянул на капитана Самонова и, смущаясь, сказал:
— Разболтался я. Это не от старости, друзья, а от больших чувств, что нахлынули на меня, когда я осматривал скульптурную балладу о храбром русском солдате. Извините меня, прошу вас!
В словах и во взгляде мастера было столько сердечности и большой человеческой теплоты, что капитан Самонов не выдержал и, подойдя к старику, крепко пожал его руку.
Все один за другим подходили вслед за капитаном Самоновым к старому бронзолитейщику и также пожимали его руку.
И вот работа закипела.
Старый мастер Меглинник забыл на время свои дела в Академии художеств. Он все дни проводил во дворе небольшой бронзолитейной мастерской.
Солдаты расположенного поблизости полка помогали капитану Самонову. Они подносили материалы и уголь, постоянно находились около мастеров, стараясь оказать какую-нибудь услугу, чтобы облегчить нелегкий, но такой благородный труд бронзолитейщиков.
Пять бронзовых групп, повествующих о спасении Суворова в сражении на Кинбурнской косе, были отлиты бронзолитейщиками Петербурга.
С той поры прошло много лет. Где они, эти бронзовые страницы летописи о подвиге русского солдата? Вряд ли кто об этом скажет!
Давно нет в живых старого бронзолитейщика Карла Ивановича Меглинника. Он умер смертью героя в годы Великой Отечественной войны в осажденном фашистами Ленинграде.
После него осталось немало отлитых под его руководством памятников государственным и общественным деятелям советского государства.
Им же отлит первый памятник Владимиру Ильичу Ленину, тот, что стоит перед зданием Смольного в Ленинграде.
Совсем недавно, в запасниках музея «Бородино», неподалеку от Москвы, найдена одна группа, отлитая чешским бронзолитейщиком.
Рабочие Ленинградского завода художественного литья бережно восстановили ее в первоначальном виде и передали музею Суворова в селе Кончанском, где некогда жил полководец.
А подлинник из гипса? Тот, что был сделан капитаном Самоновым?
Солдаты Шлиссельбургского пехотного полка просили своего командира передать подлинник в музей. Капитан уважил просьбу солдат.
И вот с 1910 года эта гипсовая группа хранится в Ленинградском музее А. В. Суворова.
На этом, собственно, и кончается история создания скульптурной группы, изображающей подвиг гренадера Степана Новикова.
Как-то шел я в Смольный и по дороге остановился перед зданием необычного вида.
По характеру сооружения и оформлению фасада, украшенного военным орнаментом, оно отвечало своему назначению — олицетворять могущество и славу русского оружия. Это был Суворовский музей, созданный в ознаменование столетней годовщины со дня смерти полководца.
Фасад здания украшали мозаичные картины. На одной можно было видеть, как крестьяне села Кончанского провожают фельдмаршала в далекий итало-швейцарский поход. На другой — суворовские чудо-богатыри, оставив позади стремнины Сен-Готарда, поднимаются на перевал Кинциг-Кульм.
На первом плане — Суворов. Его седые кудри развеваются под сильными порывами ветра. Полководец направляет движение растянувшихся на марше войск через труднейший горный перевал.
На фронтоне здания выделялся герб рода Суворовых; на стенах висели высеченные из радомского камня доспехи русских былинных богатырей.
Башни музея с каменными зубцами поверху, с бойницами, с узкими, длинными, похожими на щели, окнами высоко вверху, куда ни по лестнице не подняться, ни по веревке не добраться, создавали впечатление, что перед нами стоит маленькая, но несокрушимая крепость.
Еще недавно я приходил в залы музея и осматривал одежду, которую носил Суворов, его оружие, ордена, грамоты, портреты и книги. Со стен склонялись отнятые в горячих битвах вражеские знамена. Под стеклом витрин лежали заржавленные ключи завоеванных городов и крепостей.
Здесь стояли пушки — участники суворовских побед над пруссаками, турками и французами. Здесь же находились захваченные в боях трофейные турецкие пушки из-под Рымника и Измаила. Чуть подальше от них можно было увидеть французскую пушку, отбитую у врагов под стенами итальянского городка Нови, где суворовские войска одержали победу над одним из лучших полководцев Франции, генералом Моро.
Здесь же находились простреленные пулями и картечью знамена.
Под этими боевыми знаменами русские полки прошли через всю Европу. Их видели и на Рымникском поле, и на стенах Измаила, и в плодородных долинах Ломбардии, и при штурме Чёртова моста, и на вершинах Сен-Готарда, и на ледяных склонах Паникса.
А после того как русские полки перешли с боями Швейцарские Альпы и возвращались к себе домой, на родину, их знамена увидели народы Чехии и Моравии.
Старая Прага ликовала. Она встретила суворовских солдат песнями и цветами.
В первый год Великой Октябрьской социалистической революции в залах музея царило оживление, слышались голоса экскурсантов.
Прошло меньше года, и наступило совсем другое время. К городу приближался враг. На стенах домов висели плакаты: «Социалистическое отечество в опасности».
И чем грознее казалась эта опасность, тем тверже и мужественнее становились советские люди.
В Питере, Москве и других городах формировались полки Красной Армии. Партия и правительство посылали их против наступающих германских корпусов, чтобы повернуть вспять врагов.
По приказанию военного комиссариата я в эти дни занимался обучением солдат молодой Красной Армии. Опыт длительной первой мировой войны пригодился.
Вместе со мной обучал красноармейцев мой полковой товарищ Павел Чернов. Он был из тех солдат-фронтовиков, которые сразу поняли, на чьей стороне правда, и стали бороться за советскую власть.
Прошла неделя. Наши занятия продвигались успешно. Готовилась передача молодых красноармейцев вновь формируемому полку.
Вдруг Павла вызвали к военному комиссару города, и он, даже не простившись со мной, спешно уехал.
Закончилась гражданская война.
Однажды на областной конференции профсоюзов я совершенно неожиданно встретил Павла Чернова. Мы обрадовались, видя друг друга живыми и здоровыми.
По окончании заседания Павел зашел ко мне и в дружеской беседе рассказал, что с ним произошло в 1918 году, когда он оставил меня в Петрограде, а сам отправился выполнять срочное задание комиссара.
Вот эта история.
— Ты, верно, помнишь тот день, — сказал Павел, — когда меня вызвали к военному комиссару? Он познакомил меня с рабочим Путиловского завода Василием Русаковым. Это был хорошо сложенный парень лет двадцати пяти. Военком тщательно проверил наши документы и сказал, что нам предстоит выполнить важное задание.
— Из Петрограда на Урал направляется вагон с секретным грузом. Вы оба поедете проводниками. Передадите груз Екатеринбургскому губисполкому и вернетесь обратно. За имущество отвечаете головой. Понятно?
— Понятно, товарищ комиссар, — ответили мы.
— Вот вам два одинаковых пакета. Помните, вскрыть их вы можете только в случае крайней необходимости.
— А почему два? — спросил я военкома.
— Путь у вас тяжелый. Время, сами знаете, тревожное. Попадет один в беду, так и у другого будут документы. Помните: задание секретное.
На другой день мы с Василием Русаковым приехали на товарную станцию Московского вокзала. Подле вагона стоял часовой. Начальник караула проверил наши документы.
— Устраивайтесь здесь, — указал он на тормозную площадку, — и глядите в оба. Задание у вас серьезное.
С чувством большого почтения мы смотрели на свинцовую пломбу, скреплявшую тяжелую дверь вагона с висячим замком, похожим на гирю.
«Секретный груз», — мысленно повторил, я слова комиссара. Что лежало за крепкой дверью, мы не знали, но понимали: нам поручено важное дело.
Вскоре поезд отошел.
В те годы поезда ходили без точного графика, работали на случайном топливе, большею частью на дровах, да и те подчас приходилось заготовлять самой паровозной бригаде.
Прошло около трех недель, как мы выехали из Петрограда. Наш поезд остановился недалеко от Екатеринбурга, теперешнего города Свердловска, на большой железнодорожной станции. Здесь скопилось много товарных составов.
Мы стояли на запасном пути и ждали, когда нас отправят дальше. На станции творилось что-то неладное.
У паровоза сновали военные с погонами на плечах, в фуражках с красными околышами. Военные зло посматривали на машинистов.
Вдоль состава быстро вышагивали вооруженные винтовками не то солдаты, не то казаки. Они останавливались у вагонов, открывали двери и, ничего не обнаружив, шли дальше.
Впереди одной такой группы важно выступал, покачиваясь, словно на рессорах, долговязый мужчина в зеленоватом френче, перетянутом через плечи кожаными ремнями.
Широкие темно-синие с красным кантом брюки-галифе и золотые погоны на плечах удивили нас.
— Офицер! — вскрикнул от неожиданности Василий.
— Тише ты! — огрызнулся я, сам не понимая, что происходило вокруг.
Оказывается, мы попали в район, охваченный восстанием кулаков и белогвардейцев.
Кулаки воспользовались затруднениями советских войск на юге и подняли мятеж. К ним присоединились царские офицеры, казаки, белогвардейцы.
Они арестовали коммунистов, исполкомовцев и бросили их в тюрьму. Не всех, правда. Часть советских работников успела уйти в подполье.
Восставшим не хватало оружия и боеприпасов. Они задерживали все эшелоны, идущие из Петрограда, и обыскивали вагоны в надежде пополнить свое вооружение.
Проверяя железнодорожные документы, мятежники узнали, что с двести восемнадцатым маршрутом идет вагон с грузом особого назначения.
— Оружие! — решили одни.
— Золото! — уверяли другие.
— Вот здорово! Вагон с золотыми слитками! Золотыми, понимаете! Да что там говорить! Забрать его немедленно!
Ты спросишь, как я узнал обо всем этом? Ответ простой. На станции власть захватили белогвардейцы, но у распределительного щита, у пускового пульта, в диспетчерской, у селектора сидели советские люди.
Кочегар бросал в топку паровоза уголь, машинист вел поезд, стрелочник по-прежнему переводил стрелки. Телеграфист за тем же аппаратом принимал с соседних участков телеграммы, а рабочие ремонтировали вагоны и паровозы. Белогвардейцы принудили их работать, но никакой силой они не могли заставить рабочих отказаться от борьбы за советскую власть.
В подполье ушло несколько работников уездного комитета партии. Они скрывались на квартирах у рабочих железнодорожного узла.
Белогвардейские охранники устраивали облаву за облавой, пытаясь выловить ушедших от расправы большевиков.
Рабочие не сдавались. Выставив свои наблюдательные посты, они следили за действиями охранников и в случае опасности перебрасывали подпольщиков с квартиры на квартиру, из погреба в погреб, с одного чердака на другой.
Прошло несколько дней. В заброшенном, вросшем в землю вагоне, стоявшем у дощатого забора в конце глухого тупика, расположилась группа работников революционного комитета подпольной организации железнодорожников. Руководил ими секретарь уездного комитета партии большевиков.
— Чем ближе к логову зверя, тем безопасней! — говорил он товарищам. Здесь нас не станут искать. А станут, так ребята предупредят, уйдем вовремя и подарок после себя оставим! — усмехнулся секретарь, указывая на ящик со взрывчаткой.
Вечером он давал наказ связным, машинистам, стрелочникам и диспетчерам:
— Отберите надежных людей. Предложите им работать по-прежнему на своих участках, работать хорошо, чтобы не вызывать подозрений у белых. Скажите: так надо для скорейшего разгрома мятежников. Эти люди — наши глаза и уши. Они должны видеть и слышать все, что творится в лагере противника. Они — наши руки. Мы должны действовать этими руками в самой гуще врага. Придет время, эти люди вольются в батальоны революционных бойцов за власть Советов.
Приказ комитета выполнялся строго. Ничто не ускользало от внимания подпольщиков. Обо всем сразу становилось известно комитету.
Так произошло и с нами. Не успел еще комендант станции написать приказ о нашем аресте, как это стало известно члену подпольного комитета, который сразу же послал к нам обходчика известить о грозящей опасности.
— Вот что, товарищи, придется вам уходить, — предупредил нас парень в замасленной тужурке и с путевым молоточком в руках. — Хотят вас арестовать. Пойдемте со мной, а не то нарветесь на беляков.
Мы видели парня в первый раз, но его взволнованные слова убеждали: это свой человек.
— А груз? — спросил я его, поглядывая с тревогой на вагон.
— О грузе мы подумаем. А вам надо скрыться.
— Нет, так нельзя, — заявил я решительно. — Нужно предпринять что-то другое. Это груз особый.
Поблизости послышались шаги. Железнодорожник выхватил из кармана кисет с табаком и кусок бумаги и стал скручивать «козью ножку».
Из-за вагона вышли двое патрульных.
— Дайте, ребята, огонька, — обратился к нам обходчик.
Василий зажег спичку и дал ему закурить.
Патрульные, подозрительно оглядывая нас, подошли к площадке.
— Ну, хватит! Закурил и проваливай! — сказал обходчику скрипучим голосом здоровенный рыжий детина с белой повязкой на левом рукаве и торопливо снял с плеча винтовку.
— А я что, мешаю вам?
— Значит, мешаешь. Говорят тебе, проваливай!
— Что вам надо? — вмешался я.
— Тебя надо и вот того, — показывая на Василия рукой, проговорил один из патрульных. — Живо к коменданту станции! Он ждать не любит!
Кому-то из нас надо было идти навстречу большой опасности. У другого оставалось время, чтобы принять необходимые меры.
— Ну, Вася, мне как старшему, — нарочно подчеркнул я при патрульных свое старшинство, — придется идти объясняться, а ты жди меня здесь. Не оставлять же груз без охраны.
Вася понял и внешне спокойно сказал:
— Ладно! Жду!
— Чего торгуетесь! Пошли к коменданту оба, там разберутся.
Патрульный подошел ко мне. Я шагнул в сторону, вытащил из-за пояса пистолет и сказал:
— Не подходи, любезный.
В руках у Васи также появился пистолет.
Обходчик ободряюще смотрел на нас. Патрульные переглянулись. Для них это было неожиданностью.
— Ладно, пусть будет по-твоему.
После этого патрульные подошли вплотную ко мне и приказали следовать за ними. Я оглянулся: Вася с грустью и тревогой смотрел мне вслед.
В комендатуре у меня отобрали пистолет.
— Сиди здесь! Вызовут! — угрюмо пробурчал конвойный. Я оказался в полутемном чулане с маленьким окном за решеткой из толстых железных прутьев.
Не прошло и часа, как я был вызван на допрос к коменданту.
— Комиссар? — задал он мне, очевидно заранее подготовленный, вопрос.
— Красноармеец! — ответил я.
— Вы все красноармейцы! Говори, что везешь?
— Не знаю!
— Игнатюк! — крикнул комендант связному. — Позови патрульных.
Вошли патрульные. Поставив винтовки к ноге, они молча смотрели на коменданта. Их сытые физиономии с заплывшими жирком глазами выражали полное равнодушие к происходившему. Было ясно, что они послушно выполнят любой приказ своего начальника.
— Обыщите арестованного! — приказал комендант.
Патрульные шагнули ко мне.
— А ну, выверни карманы! — скомандовал рыжий, с веснушчатым носом на багрово-красном лице.
Я молчал и не делал никаких движений.
Тогда патрульные передали винтовки связному и, подойдя ко мне, вывернули карманы. В них ничего, кроме табака и спичек, не оказалось.
— Снимай гимнастерку, да живее! — кричал рыжий.
Мое молчание бесило белогвардейцев.
— Снимай, говорю, а то силой заставлю!
У меня мелькнула мысль, что чем дольше удастся задержать коменданта, тем больше окажется у Василия времени, чтобы спасти груз.
— При мне нет ничего, — едва сдерживая негодование, сказал я коменданту.
— Увидим! — буркнул он с озлоблением и, обращаясь к топтавшимся около меня патрульным, крикнул: — Обыскивайте его как следует! Чего стали!
Не буду рассказывать, как прошла эта операция, как я сопротивлялся, как рыжий патрульный, скрутив мне руки за спину, держал меня, словно клещами, а другой стаскивал одежду и сапоги.
Минут через двадцать обыск закончился. При мне ничего подозрительного не оказалось.
— Оденься! — крикнул комендант. Вдруг его взгляд остановился на моих ногах.
— А носки! Почему не осмотрели носки? Что мне, самому обыскивать?
Рыжий патрульный обхватил меня поперек туловища, а его приятель наклонился и быстро сорвал с моих ног носки.
В одном из них лежал пакет. Патрульный подал его коменданту.
«Губисполком. Председателю. Совершенно секретно», — прочитал комендант вслух.
— Ага! Прекрасно! Хитро задумано. Не проведете. А говорил, что не комиссар. А теперь оденься! — приказал он мне.
Комендант осмотрел печать на пакете и, причмокивая толстыми губами, промычал:
— Да это штука особенная. Игнатюк! Звони начальнику гарнизона!
Через минуту он бубнил в телефонную трубку:
— Господин полковник! У меня комиссар! При нем секретный пакет. Как прикажете — вскрыть или подождать кого-нибудь от вас? Сами приедете? Подождать? Слушаюсь!
— Пакет оставить, арестованного увести! — приказал комендант.
Меня снова отвели в полутемный чулан. Около двери был поставлен часовой.
Все это время я думал о секретном грузе. Мне казалось, что у Василия было достаточно времени, чтобы снасти вагон.
Через некоторое время за мной пришел патрульный. Он снова привел меня в комнату коменданта. Там уже находился полковник — пожилой, грузный человек с отечным лицом, с совершенно лысой квадратной головой и бесцветными глазами бездушного служаки.
— Ты — комиссар? — спросил он меня.
— Нет, я рядовой Красной Армии.
— Какой там армии? Сброд мужиков, а не армия! Куда ехал?
— На Урал, в губисполком.
— Зачем?
— Про то в пакете написано.
— А ты не знаешь?
— Не знаю!
— Вот прикажу тебя расстрелять, тогда все расскажешь! Говори! захрипел от злости полковник.
Я молчал.
— Вскройте пакет! — приказал он коменданту.
В конверте находилось обращение Петроградского Совета к губисполкому о сохранении музейного имущества, являющегося народным достоянием.
— Что за имущество? — сурово спросил полковник.
— Особого назначения.
— Золото?
— Не знаю.
— Оружие?
— Не знаю.
— Тебе русским языком говорят: что находится в вагоне?! — кричал полковник.
— Не знаю. Сопровождающему секретный груз не говорят, что он везет.
— А при чем тут музейное? Солдат, а музейные штучки сопровождаешь. Пушки, что ли, везешь? Говори толком! Нечего за музеи прятаться!
— Ничего не знаю! — твердил я.
— А, так! Хорошо! Господин комендант! Возьмите караульных и отправляйтесь к вагону. Осмотрите на месте. О результатах тотчас же доложите мне. Комиссара задержите. Он нам еще пригодится.
Караульные во главе с комендантом отправились к вагону. Впереди шли патрульные, доставившие меня в комендатуру.
Вагона на место не было.
Патрульные переглянулись. Рыжий легонько толкнул меня и спросил.
— Вагон здесь стоял?
— Здесь, — ответил я, изумленный не меньше его.
Патрульные растерянно глядели по сторонам. Рыжий осмотрелся и стал пересчитывать по пальцам железнодорожные пути.
— Раз, два, три… — считал он, загибая толстые пальцы.
— Двенадцатый! Хорошо помню! Вот он, двенадцатый!
Патрульный еще раз окинул взглядом ближайшие пути и, не увидев на них ничего похожего на знакомый вагон, ткнул меня кулаком в спину и крикнул:
— Говори! Куда угнал? Ну, говори! Не то!.. — И он замахнулся винтовкой.
Сам ничего не понимая, но охваченный чувством глубокой радости, я ответил патрульному с усмешкой:
— Теперь не найти!
— Как так не найти?! — взвизгнул комендант. — Сейчас же найти! Сию минуту! Может быть, вы не в ту сторону пошли? — зло закричал он на патрульного.
— Да вот здесь мы этого комиссара и взяли, — растерянно ответил тот. — Слышь ты? Здесь мы тебя захватили?
— Здесь.
— «Здесь, здесь!» Это меня не касается! Чтобы сейчас же вагон был найден! — бушевал комендант.
Прошло уже больше часа, а следов вагона обнаружено не было. Комендант носился по тупикам и запасным путям, проклиная все на свете.
Патрульные, бранясь и угрожая мне, следовали за комендантом, не отпуская меня ни на шаг.
«Молодец Вася!» — радовался я, стараясь разгадать, что же произошло здесь за время моего ареста.
На путях появился полковник. Ему надоело ждать.
— Пропал, господин полковник! — рапортовал комендант.
— Кто пропал?
— Вагон, господин полковник!
— Как пропал?
— Не могу знать!
— Что?! — побагровел начальник гарнизона.
— Угнали!
— Кого угнали?
— Вагон, господин полковник!
— Кто угнал?
— Вот он! — комендант указал на меня.
— Да он же находился у вас!
— Надо предупредить по селектору, господин полковник, в обе стороны предупредить, чтобы задержали преступников.
— Предупредите хоть черта, — закричал полковник, — но вагон найдите! — Он со злобой посмотрел на меня и процедил сквозь зубы: — Шкуру спущу!
Время шло.
Меня держали в местной тюрьме, не вызывали на допросы и как будто забыли о моем существовании.
В нашей камере сидело пятнадцать человек арестованных, все больше рабочие. Они обвинялись в поддержке коммунистов.
Однажды к нам втолкнули нового арестанта.
— Койку сам выбирай! На двоих одна полагается, — крикнул надзиратель и запер дверь.
Арестант осмотрелся.
— Костя пришел!
— Охотников, здорово!
— Скучали по хорошему человеку, а он тут как тут! — посыпались приветствия.
— Вот у него свободно, — указал на меня мой сосед по койке.
Костя подошел поближе. Это был тот самый обходчик, который предупредил нас о грозящем аресте.
— Вот и встретились, — сказал Костя, присаживаясь подле меня на койку.
— Что с вагоном?
— Все в порядке.
— Где он?
— Идет с маршрутом.
— А Василий?
— При вагоне, как положено.
— Ничего не понимаю!..
— А чего понимать? Вы что, недовольны работой?
— Нет, доволен. Да как же вы устроили отправку?
— Да как устроили… Железнодорожники мы. Прицепить, отцепить — дело знакомое. Наши дали команду вагон двинуть — ну, мы и двинули. Пока вас вели к коменданту, я слетал к главному. Он распорядился прицепить вагон к первому поезду и отправить, а по селектору сообщил, чтоб продвигали без задержек. «Гнать, гнать его и не давать стоять! Остановится — попадет в лапы белым. Да чтобы в журналах никаких следов», — приказал он.
На восток покатил ваш вагон. И теперь летит полным ходом, за Омском где-нибудь. Помощник ваш просто молодец. Пока я хлопотал с отправкой, он успел договориться с машинистом «овечки» — маневрового паровоза.
Вагон двигался по территории, занятой белыми, но его охраняли друзья-железнодорожники.
Они понимали: длительная остановка в каком-нибудь месте, и вагон могут обнаружить.
— Черта с два теперь поймают его беляки! — смеялся Охотников. Железнодорожники не подведут.
Через неделю войска Красной Армии заняли город и освободили нас из тюрьмы, а еще через пятнадцать дней я был в Петрограде и докладывал о своей неудаче.
— Неладно получилось, — сказал, выслушав меня, военком. — Секретный груз затерян, и хороший парень пропал.
Он помолчал, разглядывая меня и как бы прикидывая что-то в уме, потом сказал с большой укоризной:
— Беда будет, если белые задержат Русакова и вскроют вагон. Груз расхитят. А там такие вещи: пропадут, — не восстановить их. Вы сопровождали имущество Суворовского музея: знамена русских полков, трофеи, награды и подарки за победы над врагами нашей Родины. Вы потеряли груз особого назначения, вы и найдите его. Вот вам новое задание. Оно сложнее первого… На восточный фронт уходит бронепоезд. Вы поедете с ним. Держите связь с железнодорожниками и отыщите имущество. Стыдно будет нам, если оно пропадет. Петроградские рабочие не простят этого.
Через три дня меня отправили на фронт.
Более двух лет провел я на бронепоезде.
Шла гражданская война. Линия фронта стремительно менялась, удаляясь все дальше и дальше на восток, за Каму, за Уральский хребет, к необозримым сибирским просторам.
Бронепоезд рвался вперед, подавляя ответный огонь артиллерии белых, круша их пехоту, сдерживая натиск казачьей кавалерии. Он шел медленно, зло огрызаясь огнем всех своих орудий, а когда белые приближались вплотную, то пускал в ход и пулеметы, сбивая наиболее отчаянных беляков, хотевших отрезать и захватить бронепоезд красных.
Между боями, на стоянках, когда ремонтные рабочие спешно чинили пробоины на стальных броневых плитах поезда, мне удавалось забегать на станции, в паровозоремонтные мастерские, в полуразрушенные депо и расспрашивать машинистов, кочегаров, кондукторов, стрелочников, составителей, диспетчеров, не попадался ли им вагон с секретным грузом, следовавшим из Петрограда.
Железнодорожники вспоминали, как, по предложению подпольных организаций, они спешно продвигали какой-то секретный груз.
На линии говорили: в вагоне слитки золота, белые стараются захватить его.
И это было все, что мне удалось узнать.
…Так двигался наш бронепоезд вместе с частями Красной Армии все глубже и глубже по великому сибирскому пути, через дальневосточную тайгу, навстречу партизанам, поднявшим восстание в тылу у белых.
Освобождая от белогвардейцев все новые и новые города, полки Красной Армии, в состав которой входил и наш бронепоезд, дошли до Владивостока и вместе с партизанами освободили его. Белогвардейцы и их пособники, японские интервенты, бежали. Город стал советским.
Командование Красной Армии отметило освобождение Владивостока большим парадом войск и партизанских отрядов. На параде орудия бронепоезда выстрелили в последний раз. Это был салют войскам Красной Армии и партизанам-приамурцам, очистившим от захватчиков Дальневосточный край.
Тысячи рабочих с женами и детьми стояли у бронепоезда, глядя на проходивших мимо красноармейцев.
После орудийных залпов и криков «ура!» наступила глубокая тишина. Потом послышались четкие шаги новых отрядов и песня. Бойцы пели о том, что сколько бы люди ни жили на земле, они никогда не забудут славных дел своих отцов и дедов — приамурских партизан.
Это шли партизаны-дальневосточники. Впереди одного из отрядов шагал возмужавший и будто даже подросший Василий.
— Вася! Русаков! — не выдержал я и бросился с площадки бронепоезда к командиру отряда.
Ошибки не могло быть. Это был он, мой товарищ, потерянный в 1918 году недалеко от Екатеринбурга.
От Василия Русакова я узнал историю странствования вагона.
Встретились мы с ним по окончании парада и долго не могли сказать друг другу ничего путного. Мы хлопали один другого по плечам, пожимали руки, но все наши разговоры сводились только к восклицаниям.
— Жив?
— Жив!
— Здоров?
— Здоров!
— Цел?
— Цел.
— Ну, а как ты?
— Да я что! А ты?
— Как видишь — ничего!
Наконец мы немного успокоились, и вот что рассказал мне Василий.
— Много времени прошло. Пришлось повоевать в партизанах, самого Лазо увидеть, но того дня, когда тебя увели, не забуду. Спасибо обходчику! Посмотрел он на меня и так просто, словно брату родному, сказал:
— Ты что, в обморок падать собрался? Может, сходить водички принести? — Его слова подействовали на меня успокаивающе.
«Что делать?» — прочитал он в моих глазах.
— Первое дело, не теряться. Мне нужно быстренько сбегать в комитет, а ты подготовься, да поживей!
Через полчаса состав уже уходил на восток. И тут мне захотелось узнать, что за груз находится в вагоне. Настала крайняя необходимость вскрыть пакет. Поезд набирал скорость. С тендера крикнули:
— Переходи на паровоз!
Через минуту машинист и его помощник трясли дружески мою руку.
Среднего роста мускулистый парень в запачканной угольной пылью тельняшке весело подмигнул мне, будто старому знакомому, и сказал:
— Все в порядке, товарищ! Едешь по маршруту центра.
Это был машинист товарного поезда, увозившего меня от большой опасности.
— Какого центра?
— Здесь, у нас браток, две власти: сверху — полировка белая, а спустись пониже — нашу, народную власть найдешь. В подполье она ушла, но действует исправно…
«Хорошо бы!» — подумалось мне.
— Положение твое, браток, тяжелое, но ты не унывай. Железнодорожники теперь над тобой шефство взяли.
Кто знал, правду ли говорил машинист или выпытывал необходимые ему сведения? «А вдруг это провокатор?» — мелькнула в голове тревожная мысль.
— Ты чего молчишь? Не веришь? — спросил машинист.
— Верить-то верю, да не знаю, куда ты меня привезешь.
— А куда надо, скажи! Железнодорожники дадут команду и вывезут тебя к тому тупичку, который надобен. Ты скажи лучше, что везешь? Болтают, золото в слитках из Петрограда.
Честное, открытое лицо рабочего парня с детски ясными глазами заставило меня поверить: «Нет, этот не предаст».
— Так правда это? — повторил он свой вопрос.
Рядом с ним стоял его помощник. На тендере кочегар швырнул в угол лопату и поглядел на меня в упор.
— Сообщи подпольному центру, что наш груз дороже золота. В вагоне находится имущество Петроградского Суворовского музея: боевые знамена, под которыми Суворов водил полки на штурмы крепостей, оружие и личные вещи полководца. Вот пакет. Передай его руководителям и скажи: жду распоряжений.
— Все будет в порядке, — обнадежил машинист, принимая от меня конверт с документами.
К утру мы прибыли на большой железнодорожный узел.
Прошло всего несколько минут; и вагон отцепили.
Маневровый паровоз потащил его вдоль узла и поставил на запасной путь, за пределами станции.
Из окна паровозной будки выглянул пожилой машинист в маленькой, чуть державшейся на голове старой кепке.
— Давай, сынок, покурим! — крикнул он.
Теплые слова машиниста тронули меня. Я спрыгнул с тормозной площадки своего вагона и подошел к спустившемуся с паровоза машинисту.
— Возьми вот, — обратился ко мне старик, — тут документы твои. Нечего зря гусей дразнить. Теперь ты — Василий Стрекалов и везешь во Владивосток вагон жмыхов. Это на всякий случай. Приказ такой! Понял?
Пока машинист передавал мне инструкции подпольного партийного центра, его помощник и кочегар с небольшой лесенкой в руках ходили вокруг отцепленного вагона, что-то скоблили на его стенках и, весело смеясь, переговаривались между собой.
Скоро можно было увидеть, что они заменили опознавательные знаки номер, название дороги, даты осмотра и ремонта.
Работа была сделана безукоризненно. Самый опытный взгляд с трудом мог бы различить, что эти знаки нанесены несколько минут назад.
Машинист, полюбовавшись на работу своих помощников, сказал:
— Мы тебя немного по станции потаскаем. Ты не обижайся. Задание у нас — не оставлять тебя на месте. А через часок дальше отправим.
Тут Вася остановился.
— Что же тебе еще сказать? Дальше пошло как по маслу. Василий Стрекалов вез во Владивосток жмыхи своего хозяина и дяди — Парфена Стрекалова из Кургана. И никто меня не беспокоил. Только два железнодорожника, подмигнув мне, шутливо спросили: «Не пропали ли от жаркой погоды дядины жмыхи?».
Это послужило как бы паролем для начала разговоров.
Так, без всяких приключений Стрекалов добрался до Владивостока.
Как ни старались друзья, все же во Владивостоке пришлось пройти проверку. Угонять вагон с секретным грузом было уже некуда. Железнодорожная колея дошла до берега Тихого океана. Маневровый паровоз, который мог бы по уже установившейся практике потаскать вагон по запасным путям, не допуская к нему военных контролеров, замешкался. А в это время по путям шныряли патрульные и проверяли номера вагонов. Случилось так, что комендантский патруль оказался подле вагона сразу же, как только остановился поезд. Документы приказчика Стрекалова не вызывали никаких подозрений.
Зато с грузом дело было сложнее. Патрульные потребовали открыть вагон для проверки. Но на счастье как раз в эту минуту подкатил маневровый паровоз, сцепщик набросил крюк, а машинист, крикнув, что ему некогда ждать, дал большой ход.
Патрульные, угрожая открыть стрельбу из винтовок и предать военному суду всех железнодорожников на свете, пытались, правда, бежать вслед за паровозом. Паровоз набирал скорость…
Много дней перебрасывали железнодорожники вагон из одного тупика в другой, пока не загнали его на далекие запасные пути, в самом конце бухты во Владивостоке.
Наш вагон очутился под навесом какой-то постройки, вроде большого станционного сарая. Железнодорожники негласно охраняли сарай.
Дня через три на станции Владивосток состоялась торжественная церемония. Железнодорожники передавали петроградским рабочим вагон с имуществом Суворовского музея. Они поручили мне и Василию Русакову сопровождать это имущество в Петроград.
Спустя месяц мы с драгоценным грузом вернулись в Петроград и передали суворовские реликвии начальнику гарнизона.
Имущество музея А. В. Суворова снова вернулось в родной город и было водворено на прежнее место.
Летом 1927 года случилось мне объехать несколько казачьих станиц по реке Кубани. Надо было отыскать там кое-какие вещи, связанные с жизнью Суворова.
В станице Суворовской, носившей это славное имя с давних пор, я познакомился с военным врачом, уроженцем здешнего края, Василием Ивановичем Хопровым.
Василий Иванович постоянно жил в Ленинграде, а в станицу к родным приезжал лишь летом. Несмотря на свои шестьдесят лет, он был жизнерадостный, пышущий здоровьем человек.
Василий Иванович оказался на редкость приятным собеседником.
— В нашей семье, — рассказывал он, — было три брата. Двое, по старому казачьему обычаю, ушли на военную службу — казаковать, добывать славу конем и шашкой. Мне выпала другая судьба. Я поехал учиться в Петербургскую военно-медицинскую академию. Прошло много лет… В 1904 году в боях под стенами Порт-Артура погиб мой младший брат. В 1914 на германском фронте был убит другой. Остался я один. Выходит, мне повезло. Вот уже скоро исполнится сорок лет, как нахожусь в армии. Все врачую. Многое пришлось увидеть и пережить на трех войнах. Да, есть о чем вспомнить…
Узнав о цели моей поездки по кубанским станицам, Василий Иванович взволновался.
— Мои предки, хоперские казаки, — продолжал он. — пришли сюда, в район крепости Ставрополь, с Хопра, притока Дона. Правительству понадобилось усилить здешний гарнизон. Казачье дело такое: приказали выполняй, охраняй рубежи-границы.
Суворов укреплял тогда, в 1778 году, по Кубани пограничную линию с горцами, подвластными Турции. Вместе со своими солдатами он строил Кубанскую оборонительную линию от Тамани, у берега Азовского моря, до Ставрополя, вблизи отрогов Кавказского хребта. Он перевел хоперцев на правый берег реки и поселил их здесь станицей, со стариками, женами и детьми. Станицу скоро стали называть Суворовской, по имени ее основателя.
Суровые были годы, неспокойные. Англия натравливала Турцию на Россию. Турция ждала удобного случая, чтобы оторвать от России Крым и приазовские степи. С этой целью она подбивала кочевавшие между Доном и Кубанью ногайские орды перейти Кубань, засылала к нашим границам закубанских горцев.
Набеги следовали за набегами. Горцы нападали на казачьи станицы, грабили и убивали жителей, угоняли в горы людей и скот. Казаки жили на пограничной линии в состоянии непрекращающейся войны. Они не расставались с оружием и каждую минуту ждали встречи с незваными гостями — черкесами, лезгинами или чеченцами.
Прадед наш, Михей Хопров, слыл отважным воином. Богата была жизнь Михея всякими интересными приключениями. В нашей семье из поколения в поколение передается не то, чтобы легенда какая, а так, рассказ о славных его делах.
Тут Василий Иванович вынул из кармана френча маленькую задымленную трубку, не спеша набил ее душистым желтым табаком, затем, аппетитно затянувшись дымком, начал рассказ об одном совершенно невероятном случае из жизни своего прадеда, Михея Хопрова.
— За старой казачьей станицей Суворовской, над привольно широкой долиной, стелющейся травяным ковром на десятки верст, высится одинокий курган. Его и теперь называют сторожевым.
Далеко на восток от станицы, по самой линии горизонта синеют в безоблачном небе горы Бештау и Машук, дымясь густыми туманами, вестниками непогоды. Поглядишь на запад, а там заходящее солнце золотит вершины склона снежного хребта, что тянется от Эльбруса к Черному морю. Неповторимая картина! Она поражает взор каждого путника, который окажется в эти предвечерние часы в долине, вблизи от сторожевого кургана.
Перед заходом солнца долина как бы преображается. Все предметы здесь принимают гигантские размеры. Что-то таинственное струится в колеблющихся волнах воздуха, поражая воображение людей. Но не успевает налюбоваться запоздалый путник раскинувшейся перед ним панорамой… Непонятный страх западает в его душу при виде одинокого стража долины.
Приближаясь к кургану по вьющейся змейкой у его подошвы дороге, путник сдерживает коня и бросает по сторонам тревожный взгляд, готовясь пустить лихого скакуна рысью, чтобы уйти от неведомой напасти.
Еще тревожнее забьется сердце путника, когда он поравняется с курганом. Его рука хватается за оружие, а конь, как бы чуя недоброе, рвется на поводах, ускоряя шаг.
Далеко в округе известно предание о грозном всаднике сторожевого кургана. Оно передавалось от джигита к джигиту, а затем от горцев к казакам. Люди разнесли по станицам весть, что здесь, на этом кургане, много лет назад один джигит предал своего друга, отважного воина.
Предатель получил за свое черное дело тонконогого карабаха, коня необыкновенной красоты и выносливости, сколько-то серебряных монет и ускакал в горы, а воина убили.
С той поры, говорят в народе, как только садится солнце, на вершине кургана появляется тень убитого. Он в белой одежде, на белом коне. Спускаясь с кургана навстречу запоздавшему путнику, тень равняется с ним, заглядывает ему в лицо, будто хочет опознать: не тот ли джигит скачет, что предал друга.
И мчится призрак дальше, дуя холодным вихрем на путника и его коня до тех пор, пока они не упадут от изнеможения и страха на камни, где-нибудь далеко от кургана.
Не успевают еще первые лучи солнца позолотить вершину кургана, как страшный всадник оставляет свою жертву и исчезает в Карачаевских горах, словно уходит в недра земли.
Михей Хопров, урядник Суворовской станицы, как и все казаки Кубанской линии, знал об этом предании и много раз слышал от стариков о суеверном страхе горцев перед сторожевым курганом.
Однажды Михей стал главным героем этой легенды и не только спас свою жизнь, но один разогнал партию абреков, собиравшихся напасть на казачью станицу.
Как-то ранним летним утром станичный атаман послал Хопрова со срочным пакетом в соседнюю станицу. Сдав пакет, Михей поехал обратно.
Скачет он, протяжную песню мурлычет о доле казачьей, о коне-скакуне, что унес казака «во чужую, во дальнюю сторонушку», как вдруг видит: навстречу из-за холма, легкими прыжками выбежали горные козы. Редкие гости они в этих местах.
Заиграло сердце охотника. Михей с ружьем в руках погнался за дикими животными.
Охота была удачная.
Почувствовав сильную усталость, Михей решил отдохнуть. Ему было ни к чему, что он находится на кургане.
Солнце поднялось высоко. Стало жарко.
«До заката еще далеко», — подумал Хопров. Пустив коня пастись, он выбрал орешник потенистее и лег на траву среди цветов-самоцветов.
Незаметно подкрался сон. Крепко спал казак. Когда он проснулся, на небе уже догорала вечерняя заря.
Страх охватил Михея. Торопливо взнуздав коня, он повел его с кургана и, тревожно озираясь, спустился уже до половины холма, как неожиданно увидел: по кромке высокого берега Кубани быстро движутся какие-то точки. Вот они все ближе и ближе. С каждой минутой точки вырастали, становились все больше и больше. Теперь уже не было никаких сомнений…
Михей быстро поднялся на вершину кургана.
Приближались всадники. И седоки и лошади выглядели не так, как в обычное время дня, а вдвое, втрое большими. К кургану стремительно летел отряд великанов.
«Кто бы это мог быть? — подумал Хопров. — Казакам в такую пору от дикой степи ехать незачем…»
Страх его оставил. Надвигалась опасность. Михей притаился за орешником и оттуда следил за всадниками.
«Чеченцы, что ли? Вишь, чекмени какие пестрые!» — мелькнула у него догадка.
В это время ватага конных за версту до кургана разделилась на два отряда. Один — человек в пятнадцать — понесся рысью по дороге. Всадники другого отряда перешли на шаг, громко разговаривая и показывая руками с зажатыми в них нагайками в сторону кургана, за которым находилась родная Михею Хопрову Суворовская станица.
Михей понял, что это были враги. Что делать? Отсидеться в орешнике? Нет, не бывать этому! Закипела в нем кровь. Посмотрел вокруг: солнце уже скрывалось за горизонтом, курган окутался сизой дымкой, долина была вся в тумане.
Оглядел себя казак, видит — белая черкеска на нем, папаха белая мохнатая и конь белый. Какое совпадение! Все было так, как говорилось в предании. Не долго думая, вскочил он на коня и, озаренный бликами вечерней зари, как вкопанный, остановился на самой вершине кургана. Сообразил Хопров: кто посмотрит на него снизу — испугается. В этот вечерний час в чистом, прозрачном воздухе все предметы выглядели как-то необычно.
Всадники, казалось, забыли о страшном месте. С гиканьем они неслись к кургану.
Вдруг у одного джигита конь споткнулся и шарахнулся в сторону от дороги…
Джигит бросил испуганный взгляд на курган. Он обомлел: на вершине кургана стояла исполинская фигура всадника в белой черкеске на белом коне.
— Шайтан! — только успел он вскрикнуть, повернул коня и понесся стремглав в обратную сторону.
— Шайтан! — закричали вслед за ним его спутники и поскакали во весь дух к реке.
Всадники другого отряда также увидели зловещую фигуру на кургане. В это время с криками «шайтан, шайтан!» навстречу им мчались джигиты из передового отряда. Еще немного, и произойдет свалка. Тогда, не долго думая, они быстро повернули своих коней и во весь опор помчались от кургана с грозным призраком.
Видя, какой успех принесла его проделка, Хопров с оглушительным свистом и гиканьем вихрем слетел с кургана и, подняв над головой нагайку, погнался за оторопевшими от ужаса джигитами.
Испуганные лошади горцев, неистово подгоняемые своими седоками, неслись прочь от кургана. Не слушая седоков, они вырывались из рядов, сбивая с дороги растерявшихся от страха всадников.
— «Удивить — победить!» — говорил в таких случаях Суворов, — заметил Василий Иванович. — Так и здесь!
Если бы абреки услышали выстрелы, если бы кто-нибудь ворвался в их отряд и затеял рубку шашками, они не испугались бы так. Воины от рождения, они привыкли к опасностям. Они не боялись ни пуль, ни кинжалов, ни острых казачьих шашек. На удар кинжалом отвечали таким же ударом, на выстрел выстрелом. Но здесь было совершенно иное, непонятное, а потому страшное. На них с ужасным криком и свистом бросился сам шайтан.
Ни выстрела, ни взмаха шашки, ни удара кинжала… Смерть в белой черкеске на белом коне гналась за ними по пятам. Всадники чувствовали на своих спинах ее холодное дыхание…
Хопров стремительно вылетел на своем белом коне на берег реки. Поднявшись на стременах, он загоготал в последний раз, да так протяжно и так страшно, словно выла стая шакалов. Услышав душераздирающий переливчатый рев, конь Михея не выдержал и, мотнув головой, сделал несколько скачков в сторону.
— Стой ты, дьявол!
Казак едва сдержал коня, гарцевавшего над обрывом. Абреки уже переправились через реку и скрылись от белого призрака в прибрежных камышах.
Немного постояв, прислушиваясь к звукам, которые неслись с той стороны реки, Хопров повернул коня и поскакал к ближайшей заставе.
Навстречу ему от заставы, взбудораженные криками, неслись линейные казаки, его товарищи, Тихон Инок и Матвей Дернов.
Михей рассказал, что с ним приключилось. Тихон с Матвеем весело смеялись над казаком-привидением.
— Шайтан и есть! — говорил Матвей, вытирая руками выступавшие от сильного смеха слезы.
— Ну и хитрюга ты, Михей! — восторгался он, ударяя дружка по плечу. Вот это придумал!
— А это что? — вдруг остановился Хопров. Он соскочил с коня и поднял с земли ружье и две черные мохнатые папахи. — Трофеи!
— Здорово получилось. Ты знаешь, видим, скачут от Сторожевого поста чеченцы, а за ними стрелой — казак. Летит на коне, орет благим матом, а что — не разберем…
Подвиг Михея Хопрова прославил Суворовскую станицу. Храброго и сметливого казака наградили серебряным георгиевским крестом.
Много боевых наград получили мои предки за походы и дела против врагов родной страны. И сейчас еще хранятся в нашей семье кресты и медали, полученные дедами и прадедами в боях за Родину. Есть у нас и старинное казачье оружие, и шашки, и пистоли.
— А это мой скромный подарок, — сказал в заключение Василий Иванович и, сняв со стены старинный кремневый пистолет кавказской работы, передал мне.
— Это память о подвиге Михея Хопрова, да еще вот записки моего отца о славных делах нашего предка. Возьмите их, может быть, и напишете историю о казаке Суворовской станицы.
В работе по отысканию суворовских реликвий нельзя себя чувствовать одиноким. И если удается найти что-нибудь, то только потому, что нас, музейных работников, окружают люди, любящие свою Родину и интересующиеся ее прошлым.
Среди них часто встречаются большие почитатели полководца Суворова. За любовь к нему, за готовность по его примеру отдать свои силы и жизнь на благо Родины их справедливо называют «внуками Суворова».
Вот почему хочется рассказать о встречах с такими людьми.
Это было еще до Великой Отечественной войны.
Дирекция музея послала меня в село Каменку, Новгородской области, и поручила осмотреть там старинные постройки бывшего родового имения Суворовых.
От станции Любытино до села Каменки пришлось пройти километров восемнадцать пешком по лесной дороге.
Моими попутчиками были жители Каменки, быстрый на ногу старик-почтарь, пожилая колхозница и местная учительница.
Шли быстро, когда уставали — выбирали лужайку получше и отдыхали.
Старый почтарь оказался любознательным человеком и словоохотливым собеседником. Он знал наперечет почти всех жителей не только Каменки, но и окрестных сел. Я едва успевал записывать в свой блокнот имена каменских старожилов — знатоков старинных историй.
Мы приближались к Каменке. Не доходя до нее двух километров, дед Антон (так звали старого почтаря) показал мне место, где когда-то находилось село Александровка.
Среди густого кустарника я мог заметить лишь одну печную трубу, — вот все, что сохранилось от избы. А на бывшей широкой сельской улице плотной стеной стоял молодой, крепкий лес. Темно-зеленая полоса елей и сосен перемешивалась с буроватыми осинами и ольхами. Редкие березки поднимали кверху свои тонкие белые ветки.
Столетние дубы окружали молодой лесок, выросший на месте села. Одинокая осина, поднявшаяся на краю лесной чащи за линией дубов, подставляла серебряные листья порывам ветра.
Около села Александровки мы встретили русоголовую девочку лет двенадцати. Высокая, тонкая, она напоминала буйно тянущееся к солнечным лучам деревцо.
Девчушка обрадовалась встрече, но, увидев незнакомого человека, остановилась.
— Иди, иди сюда, егоза! — крикнула шедшая с нами колхозница.
Девочка подошла и поздоровалась.
— Ты что так поздно по лесу бродишь? — обратилась к ней женщина.
— Да ведь сейчас не поздно, тетя Дуся, — задорно ответила девчушка.
— Ты мне поговори! — шутливо ворча, прервала ее колхозница.
Она потрогала меня за рукав и, указывая на девочку, сказала:
— Это Клавдия, из нашей деревни. В отца пошла, во всем первая. Отец бригадиром у нас в колхозе. И до чего же храбрый человек — с германцем воевал, против белых ходил. Большие командиры к нему приезжают, дружки его старые.
— И никаких особых дел у отца не было, — вмешалась Клавдия. — За спасение командира ему награду дали.
— Да вы с отцом известные у нас спасатели. Такая невеличка, а ничего не боится. Вот прошлым летом…
— Тетя Дуся! Не надо… — прервала ее, покраснев до ушей, Клавдия.
— Проходи-ка, милая, вперед с Еленой Андреевной. Вы обе молодые — так шагайте быстрее, не мешайте.
Клавдия недовольно посмотрела на мою спутницу и, взяв под руку учительницу, быстрым шагом пошла вперед.
— Прошлым летом, — продолжала женщина, — парнишка малый тонул у нас в озере, в Каменном; ногу, что ли, у него свело. Так она первая бросилась. Чуть сама на дно не пошла, а парня вытащила. Такая деваха, ну вылитый отец!
Мы прошли через большую лужайку. На пригорке стояла Клавдия. Подле нее на сваленном старом дереве сидела учительница. Они любовались раскинувшимся по косогору селом. Это была Каменка.
— Ты все-таки скажи: что делала здесь? — спрашивала ее учительница.
— Я дуб искала, Елена Андреевна.
— Какой дуб?
— Тот, о котором вы рассказывали.
— Что-то ты выдумываешь, Клавдия!
— Нет, Елена Андреевна, правду говорю. Искала в Александровке заколдованный дуб.
— Какой там еще «заколдованный»?
— Да вы сами читали на уроке: «Златая цепь на дубе том. И днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом».
Учительница улыбнулась.
— Нашла? — спросила она.
— Нашла! В четыре обхвата будет. Только кота не видела, и цепей на дубе нет, — сказала, смеясь, Клавдия. — Елена Андреевна! Сводите ребят к этому дубу всем классом. Ведь вы обещали, только не знали, где он стоит. Я теперь знаю. Он большой, широкий — все под ним поместимся. Мы сядем под дубом, а вы нам расскажете, как люди раньше в Каменке жили, как они эти дубы сажали. Хорошо?
Мы подошли к Каменке.
Дома стояли в один ряд; и у каждого дома росло по вековому дереву.
Дед Антон рассказал, что Каменку возвели в давние годы и расселили в ней вышедших на покой семейных солдат Суворова.
— А вон там, у самого озера, на высоком берегу, стоит окруженный елями дом. Его построил внук Суворова Александр Аркадьевич спустя сорок лет после смерти своего знаменитого деда.
В нем в свое время доживали век престарелые солдаты, суворовские чудо-богатыри. Теперь там школа.
Переночевав у председателя сельсовета, я с утра пораньше поспешил на почту.
Председатель посоветовал мне, не теряя времени, повидаться с сельскими почтальонами.
— У них вся округа в руках! — смеялся он. — Обо всем первыми узнают почтари. Я по утрам, пока газету получу, с почтарями беседую. От них получаю полную сводку местных событий.
Сельские почтальоны, ходившие по деревням, конечно, многое знали об этих местах. Они могли оказать мне помощь.
На лавке у почтового отделения сидело несколько стариков. Среди них был наш вчерашний спутник. Подсев к ним, я угостил их папиросами. Мы разговорились.
Почтари уже знали о моем приезде в Каменку. Заговорили о Суворове.
Дед Антон обратился ко мне, как к старому знакомому. Он всю свою жизнь прожил в Кончанском и Каменке, хорошо знал эти места и говорил с гордостью:
— У нас в Кончанском Суворов два года кряду в ссылке жил. Царь Павел его сослал. Ох, и не любил он Суворова!
Последние слова дед Антон произнес так, точно сам жил в Кончанском в одно время с опальным полководцем и вместе с ним переживал глубокую обиду от сумасбродного царя.
— А за что не любил? — продолжал дед. — За прямоту, за смелость, за то, что правду ему в глаза говорил, а не лукавил, как другие. — Дед Антон сокрушенно покачал головой и пояснил: — Завел новые порядки. Царь-то русский, а мундир хотел надеть на всех прусский. Все наше, русское, стал палками выколачивать, солдат, служивых совсем забил. Чуть что не так палки, Сибирь! Всполошился Суворов. «Караул! — закричал. — Чудо-богатырей моих вконец забили! Они штурмом Измаил брали, турков сам-пять, сам-десять в сражениях побеждали, а их палками! За что русского человека бить?» Так царю и высказал. Рассердился царь на Суворова, в Кончанское его сослал, в леса дремучие. И с ним полсотни солдат старых, самых беспокойных, тех, что с ним в походах лет по тридцать отшагали. Солдаты бравые! Потомство их до наших дней дошло.
Старик закончил свой рассказ и стал раскуривать затухшую папиросу.
Почтари зашумели, одобрительно кивая головами, — вот, мол, какой у нас дед Антон.
— Да, живучи солдатушки оказались, — вступил в разговор другой. Григорьевы вот! А еще Пушкаревы — от пушкаря суворовского пошли. И еще наберутся… И вещички найдутся разные от суворовских дней.
Высоченного роста почтарь рассказал, что в Каменке, у старого колхозника Ивана Григорьевича Григорьева, хранится портрет Суворова.
— В большом почете он у хозяина. Это такая вещь, скажу я вам, говорил мне старик, — больших денег стоит. Художественная картина!
Этот почтарь и привел меня к Ивану Григорьевичу.
В чистой горнице на почетном месте висел в добротной раме портрет полководца, написанный масляными красками. Раму портрета украшали полотенца, расшитые по краям красными петухами.
Передо мной была хорошо выполненная копия портрета известного художника начала девятнадцатого века.
Он изобразил Суворова в мундире, при орденах, с маршальским жезлом в правой руке. На втором плане, в глубине, были видны, словно в тумане, русские войска.
Хозяин избы, старый колхозник, такой высокий и широкоплечий, что изба казалась ему тесной, рассказал:
— Я старый солдат, еще в четырнадцатом с германцем воевал. И отец мой солдат — против турок ходил, и дед солдатом был — тоже с турком воевал. А отец моего деда считался самым главным солдатом в нашей семье. Он у Суворова под началом состоял и в Кончанское с ним пришел. С тех пор мы и живем в здешних местах.
В избу вошла тетя Дуся. Это она вчера по дороге в Каменку говорила со мной о Клавдии.
— О, да мы уже встречались! Вот и снова повидались! — воскликнул я.
Тетя Дуся приветливо кивнула головой.
— Нежданно-негаданно! — рассмеялась она. — Что же, рады гостям!
— Ну, хозяйка, собирай на стол! — распоряжался старик, открывая дверцу шкафа с посудой.
На полотенце, украшавшем раму с портретом полководца, висела старинная медаль.
— За штурм Измаила! — сказал горделиво хозяин. — Дед говорил, что сам Суворов пожаловал эту медаль его отцу.
Любуясь портретом, я то отходил назад, то приближался вплотную и всматривался в знакомые черты лица полководца.
— От отца достался, — кивнул старик на портрет.
— Этому портрету место в хорошем музее, — сорвалось с моих губ. — Что за прелесть! Какая замечательная работа!
— Да он и у нас, как в музее. Моя старуха о нем заботится, все полотенцами украшает.
— А в музее на него будут смотреть тысячи людей.
— Это про какой музей вы говорите?
— Про Суворовский.
— В Ленинграде?
— Да, в Ленинграде. Туда приезжают люди со всех концов Советского Союза и из других стран.
Старик погладил бороду, подумал минутку, потом решительно подошел к стене, подставил стул, встал на него и, сняв с тяжелой рамы расшитые петухами полотенца, подал мне портрет:
— Возьмите! Ваша правда. В музее он будет на месте.
Поступок старика смутил меня:
— А как же вы? Что скажет жена?
— Что скажу! — поднялась с лавки тетя Дуся. — А скажу вот что: думки у нас с мужем одни, берите портрет.
Слова об оплате обидели стариков.
Вместе с портретом Суворова старик вручил мне книжку на французском языке, изданную в восемнадцатом веке.
Спустя полчаса подарки были снесены в сельсовет и упакованы для отправки в музей.
В сельсовете сидела русоголовая школьница — моя вчерашняя знакомая, Клавдия.
— Ищу вас по всей Каменке, — вскочила она с лавки, увидев меня. Директор просит вас прийти в школу. Ведь вы обещали.
— Скажи директору, что я сейчас приду.
— Так вы приходите, ребята ждут!
С этими словами Клавдия помчалась по улице.
У школы меня ждал директор. Мы условились с ним, как лучше провести с учениками беседу о поисках суворовских реликвий.
Окончились уроки. Ребята внимательно слушали меня, потом задавали вопросы, а под конец захотели узнать, как и когда я начал собирать вещи для музеев.
И мне пришлось рассказать историю о том, как один самый обыкновенный паренек стал почитателем великого русского полководца.
Свое детство парень — звали его Владимиром — провел в Закавказье, в небольшом городке, у самой границы с Турцией.
Неподалеку от дома, где он жил, в кривой, узкой уличке стояла мастерская. В ней не старый еще годами, но изможденный непосильной работой дагестанец делал новые и чинил старые шашки, кинжалы и ятаганы. «Мастер холодных оружий», — говорил дагестанец о себе.
Хозяин мастерской работал не один. Вместе с ним у горна копошились его трое сыновей: Вано четырнадцати лет, Джурба десяти и Ибрагим восьми лет.
Работали от зари до зари. Никто из ребят не учился: на это не было ни времени, ни средств. Отец ходил постоянно в рваной, засаленной, прожженной черкеске, но никогда не унывал. Он то прожигал клинки на горячем огне, то отковывал их или шлифовал, то наносил узоры и всегда напевал. Временами казалось, что оружейник наносил эту нескончаемую, прихотливую, щемящую сердце песню в форме узора на клинок шашки.
— Откуда эта песня? — спросил как-то Владимир дагестанца.
— Кубачи! — коротко ответил тот гортанным голосом. — О, кубачи! обнажил он, улыбаясь, испорченные кислотой зубы. А глаза его светились доброй детской улыбкой.
Владимир не совсем ясно представлял, что значило это слово «кубачи», но оно уносило его в затерявшиеся в облаках горные кручи. Он видел себя в отдаленном дагестанском ауле. Видимо, там жили отважные люди — «кубачи», лучшие дагестанские оружейники. Предположения были верными.
Тяжело приходилось детям хозяина мастерской. И тяжелее всех — его старшему сыну Вано, выполнявшему тяжелую работу. Он был сверстником Владимира и дружил с ним, а тот часто заходил в оружейную мастерскую мрачную, закопченную клетушку, наполненную запахом гари и кислот, разъедавших глаза.
Владимир любил наблюдать, как Вано ловко орудовал инструментами, как умело выделывал из белого металла или серебра замысловатые украшения для кинжалов и шашек и гравировал старинные надписи.
Работа кипела у него в руках — и какая работа! — тончайшая, как говорят, ажурная, требовавшая огромного терпения.
Наблюдая за тем, как Вано и его отец делали оружие, Владимир полюбил их искусство и проникся уважением к этим бедным людям.
Когда в 1914 году, в первую мировую войну, ему пришлось уйти на фронт, он не пропускал ни одной кавказской шашки или кинжала, чтобы не полюбоваться тонкой работой оружейников и не вспомнить старого «кубачи» и его сыновей.
Продвигаясь с полком по Малой Азии, Владимир собирал, где только мог, старое брошенное оружие. Его любознательность удовлетворялась полностью. Турецкие солдаты, особенно кавалерия из курдов, были вооружены подчас такими ружьями, пистолетами, кинжалами и саблями, что не во всяком музее отыщешь.
Найдя какой-нибудь кремневый пистолет столетней давности или изогнутый серпом кинжал, молодой собиратель возил их притороченными к седлу, пока не получал возможности отправить в музей Тифлиса или Екатеринодара.
Сколько раз попадало ему от командира за то, что в походе у него всегда находились две — три лишние шашки да столько же кинжалов!
— Опять у тебя целый арсенал. Ты бы еще пушку туда пристроил, ворчал командир.
— Да ведь это настоящая даргинская, — оправдывался Владимир. — Она не уступает дамасским клинкам.
— Горе ты мое! — обрывал его командир. — Ты воевать сюда пришел или музеи старым оружием снабжать?
И, скрывая в густых, черных усах усмешку, приказывал:
— Сдавай на ближней станции эти музейные экспонаты, и больше чтоб я никогда не видел у тебя ничего лишнего. Понял?
— Слушаю! — покорно отвечал Владимир. Но проходило время, и все оставалось по-прежнему.
Двор дома, в котором жил в детстве Владимир, соприкасался с воинскими казармами. Здесь квартировали казачьи части.
Все ребята с его улицы от десяти до пятнадцати-шестнадцатилетнего возраста целыми днями сновали подле казарм. Особенно их привлекали конюшни.
На какие только хитрости не пускались ребятишки, чтобы проникнуть в конюшни, поближе к лошадям!
Казаки делали вид, что совершают преступление, допуская их к казармам, но в душе были довольны этим. Они поручали ребятам уход за лошадьми и уборку конюшен, а сами гуляли.
Играючи, ребята выполняли большую работу. Владимир не отставал от других. В награду казаки разрешали своим молодым помощникам водить лошадей на водопой и купать их.
С гиком, криком и свистом неслись ребята на неоседланных конях по улицам к серебрившейся за околицей реке, когда наступал час водопоя и купанья.
Уход за лошадьми, работа в казармах, полковые учения, которые они не раз наблюдали и которым старательно подражали, когда мчались наперегонки к реке, не прошли бесследно. Владимир и шесть его сверстников научились отлично управляться с конем, рубить шашкой лозу и хватать на скаку с земли платки не хуже заправских казаков.
Это пригодилось им, когда они спустя несколько лет ушли на фронт.
Вспоминается и еще одно обстоятельство, почему Владимир с детства заинтересовался военной историей. Оно связано с полковой швальней пехотного полка.
Окна швальни выходили на пустырь. В свободное от уроков время мальчики постоянно толпились перед окнами, играя в «стеночку» незатейливую ребячью игру.
Здесь иногда проигрывались целые пуговичные состояния, но один миг, и счастливчики становились обладателями несметных пуговичных сокровищ. Пуговицы получали, как правило, за мелкие услуги от полкового каптенармуса, заведовавшего швальней.
Ничего, что пуговицы были обычно порчеными — без ушек, с надтреснутыми краями, с разными изъянами — «выбраковка», как говорил каптенармус. Все равно! Это были настоящие солдатские и офицерские пуговицы, посеребренные и позолоченные, с тиснеными и накладными гербами с орлом, большие и маленькие, дутые и штампованные. Да каких только пуговиц нельзя было найти в кладовой у полкового каптенармуса!
Они ценились дороже денег.
Помнится, однажды в школе на уроке преподаватель истории сказал:
— А вот мы, ребята, не выходя из класса, можем свой музей организовать. Хотите?
Ученики любили историка за веселый нрав и за то, что он постоянно придумывал интересные вещи. Вот и сейчас его предложение организовать свой музей захватило их.
— Конечно, хотим! — решительно откликнулись они, предвкушая, что их ожидает нечто необыкновенное.
— Экспонаты найдутся! Они здесь, у нас под руками! — не унимался учитель. — Выворачивайте карманы! Сдавайте свои личные коллекции, предложил он. — Всё, всё!
К столу, за которым сидел педагог, подходили ученики и послушно вытряхивали из карманов «личные коллекции».
Скоро на столе лежала груда вещей: разноцветные почтовые марки перемежались со старинными деньгами: пятаками, алтынами, копейками и полукопейками. Медные солдатские пуговицы, свинцовые пульки, гильзы от патронов, медальоны, жетоны, самодельные ножи, ракушки и коробочки.
Один длинноволосый, вихрастый паренек умудрился уместить в кармане целое сооружение из проволоки, деревянных планок и картона.
— Пароход! — с гордостью заявил он, сдавая в музейный фонд свое сокровище.
Учитель тут же разобрал «дары», отложил в сторону часть предметов и сказал:
— С этого мы и начнем создавать свой школьный музей.
— А остальное? — послышался робкий голос с передней скамьи.
— Остальное возьмите обратно.
И учитель продолжал:
— В воскресенье мы с вами пойдем на экскурсию за старую крепость, а сейчас послушайте. — И он рассказал историю родного города, в котором жил Владимир, историю героической борьбы его жителей с турками, не раз пытавшимися захватить его и разграбить.
— Об этом можно прочесть в книгах, — закончил учитель свой рассказ. А вот наш школьный сторож, Иваныч, сражался здесь, у самого города. Он хорошо знает здешние места. Попросим его пойти с нами да рассказать все, чему он являлся свидетелем.
Так начались практические занятия по изучению истории родного города и края.
Так началось увлечение Владимира историей родной страны.
В школе он больше всего любил уроки истории и мог часами слушать о том, какие государства существуют на земном шаре и какие народы их населяют.
Еще в школьные годы Владимир начал собирать почтовые марки и старинные монеты. Они привлекали его не яркими красками и рисунками. В каждой марке и монете он видел свидетеля жизни людей, читал по ним историю родной страны и знакомился с историей других стран.
Если на монете была выбита дата — 1812 год, в его воображении вставало Бородинское поле. Он слышал свист пуль и разрывы бомб и гранат.
Стоило ему взглянуть на медаль, на которой значилась дата — 1855 год, и перед ним вырисовывались севастопольские бастионы.
…Матрос Кошка пробирается во вражеский лагерь… Адмирал Нахимов смотрит в подзорную трубу с Малахова кургана и видит: черноморские матросы идут в атаку — одиннадцатую за день.
Желая получше ознакомиться с историей, Владимир обращался к книгам. Они стали его лучшими друзьями.
Ему не было еще и шестнадцати лет, когда в его руки попали три толстых книги историка Петрушевского: «Жизнеописание великого русского полководца, генералиссимуса А. В. Суворова».
Книги были не прочитаны, а, как говорят, проглочены, хотя и не все там было ему понятно.
Рассказы школьного учителя о походах Суворова помогли молодому парню понять многое из того, что оставалось неясным в книгах. Они увлекали его своею простотой и занимательностью.
В классе на стене висел цветной плакат с портретом Суворова, окруженный рисунками, изображавшими штурм Измаила, битву на Рымникском поле, переход через Чёртов мост.
Внизу плаката крупными буквами были напечатаны слова знаменитого донесения Суворова о победе над турецкими войсками:
Нельзя забыть и того влияния, которое оказал на подростка школьный сторож Иваныч — старик из отставных солдат.
Он знал множество историй о военных походах и рассказывал их школьникам в свободное от работы время.
Особенно нравились всем рассказы Иваныча о Суворове.
— Пуля — дура, штык — молодец, — учил своих солдат Суворов, — говорил Иваныч. — А почему? — спрашивал он ребят и продолжал: — Присягу помни, да на себя надейся. Понимай, что к чему. Подрастешь, солдатом станешь — за родину стой крепко! Война случится, в сражение пойдешь — не бойся. Беги в самый огонь. Кричи ура! Неприятелю страшно, тебе — веселей. Добежал до неприятельского знамени — хватай его, срывай с древка, неси командиру. Тут тебе Георгия дадут. Глядите, три награды у меня за войну с турками — и жив, — горделиво показывал Иваныч на свои медали.
Старый солдат Иваныч донес до юных школьников горячую любовь простых людей к Суворову.
Так закончил я свое выступление перед школьниками села Каменки.
— Можно спросить у вас? — задала вопрос Клавдия.
— Спрашивайте.
— Елена Андреевна говорит, что дубы в Александровке посажены Суворовым. Правда это?
— Ты бы сводила нас всех к этим дубам, и мы там вместе с Еленой Андреевной еще разок проверили бы и решили — так ли это.
— Так вы пойдете? Ой, как хорошо!
Вечером ко мне на квартиру прибежали школьники и принесли первые находки — несколько позеленевших от времени монет, три медали и солдатскую бляху.
На другой день с утра пораньше школьники вместе с Еленой Андреевной и я отправились к историческим дубам. Мы осмотрели дубы и сделали привал у самого старого дерева — в четыре обхвата руками.
Елена Андреевна рассказала ученикам народное предание о том, как Суворов приезжал в Каменку.
Потомки суворовских солдат хранили в своих семьях рассказы стариков о приездах знаменитого полководца и, показывая на огромные дубы, говорили: «Их сажал еще Суворов со своими солдатами».
Прогулка закончилась. Школьники, поблагодарив меня, разбежались, а Клавдия не уходила.
Она вертелась поблизости и, дождавшись, когда я простился с учительницей, подошла и попросила пойти с ней к ее дяде — колхозному садоводу, выводившему отличные сорта яблок.
— Таких яблок ни у кого нет. Это лучшие во всем свете, — уверяла меня Клавдия. — Вот придете, сами узнаете. А как дядя рад будет!
Мы шли с Клавдией. Она рассказывала о чудесном яблоневом саде.
— А вы в солдатах служили? — вдруг спросила она меня.
— Служил.
— А воевали?
— Воевал.
— А с кем?
— С германцами воевал.
— А еще с кем?
— С белыми. Против Колчака ходил.
— Мой дядя тоже против него воевал. А правда, вы в кавалерии служили? Мальчишки говорят, что кавалериста сразу можно узнать, а я не узнала.
— Нет, я теперь артиллерист.
— А я летчиком хочу, как Марина Раскова.
— Не боишься?
— Нет. Не боюсь!
Клавдия посмотрела на меня открытым, смелым взглядом и как бы невзначай спросила:
— А для чего вы ищете суворовские вещи?
— Чтобы в музей отдать. Люди будут приходить, смотреть на них и узнавать, как жил Суворов, что он сделал для нашей Родины.
— Знаете что? У меня тоже есть старинные вещи, в амбаре нашла, да только пока никому не говорю. А вам покажу. Они у дяди на дворе.
Слова школьницы заинтересовали меня.
Мы подошли к колхозному саду и увидели человека с лопатой в руках. Это был дядя Клавдии — колхозный садовод.
Он угостил меня вкусными яблоками и разрешил осмотреть стоявший в самом дальнем углу сада полуразрушенный амбар.
Садовод уже знал, что я ищу суворовские вещи. Просьба поискать их в старом, заброшенном строении не удивила его.
Амбар был сложен из цельнорубленных толстых бревен на больших гранитных валунах. Ветер продувал его со всех сторон, высушивая своим дыханием все, что находилось в нем. Им, видно, давно уже не пользовались.
Клавдия открыла дверь, и мы вошли.
В крыше была большая дыра. Через нее падал на пол луч света, освещая груды ломаных вещей.
— Садитесь, — предложила Клавдия и указала на большой срез бревна, лежавшего на дощатом полу амбара.
— Вы рассказали вчера, как начали собирать старинные вещи. Было очень интересно слушать вас и думать, что у меня тоже есть находка. Вот, глядите!
Клавдия быстрым движением отбросила в сторону разную рухлядь и сняла холстинку. Перед нами на чистой подстилке аккуратно сложенными рядами лежали книги. Клавдия улыбалась.
— Смотрите!
Спустя секунду сначала одна, потом другая книга очутилась у меня в руках. Трудно передать, как приятно было пробегать глазами названия книг, любоваться старинными изданиями, сохранившими на полях выцветшие следы чернильных пометок.
Глядя на книги, я старался понять, как попали сюда, в старый амбар, эти сокровища.
Вот в моих руках рукописный сборник на итальянском языке.
«Путешествие на остров Мальту Тебольда Бельтраме, 1753 года» значилось на корешке книги.
«Притчи» Александра Сумарокова, изданные в 1762 году. «Дорожный месяцеслов на 1773 год, с описанием почтовых станов в Российском государстве».
Название за названием чередовались перед моими удивленными глазами.
Роскошный кожаный переплет с золотым тиснением привлек мое внимание. Спустя мгновение я прочел: «Победоносно оконченная Римско-Имперская (Польский), Московская и Венецианская пятнадцатилетняя турецкая война. Гамбург 1699 года».
А рядом лежали томики писем Марка Туллия Цицерона, изданные в Лейпциге в 1772 году, и эклоги Публия Виргилия Марона — 1766 года.
Глаза разбегались… Читая названия книг, я не мог налюбоваться видом рассыпанных передо мной богатств. Ведь эти книги изучал Суворов. На их полях стояли пометки, сделанные, возможно, его рукой.
И всюду гравированные карты, изображения баталий, чертежи крепостей и городов.
Было от чего закружиться голове! Книги по географии, истории, фортификации, по военному искусству на французском, немецком и латинском языках, изданные в семнадцатом и восемнадцатом веках, лежат в старом заброшенном амбаре, выстроенном, судя по материалам, лет двести назад! Это хоть кого взволнует!
Не трудно было убедиться в том, что передо мною находятся книги личной библиотеки Суворова, перевезенной сюда из села Кончанского.
Клавдия притихла. Она поправляла стопки книг, разворошенные при осмотре. Меня поразило, что книги были подобраны по языкам. Французские отдельно от немецких, а чуть поодаль лежали небольшой стопкой исследования на латинском языке.
— Ты разве знаешь иностранные языки? — спросил я с удивлением девочку.
— Нет. Только учить начала, — смущенно ответила Клавдия, моргая глазами.
— Кто же подбирал книги?
— Сама!
— Как же ты это делала?
— По буквам подбирала, чтобы буквы походили одна на другую. Книги лежали пыльные, грязные. Мне захотелось перетереть их. Книги — и вдруг в пыли, разве можно так! Когда привела в порядок, захотелось разложить их по разным буквам.
— А как ты нашла эти книги?
— Тетя велела поискать в амбаре маленькую скамеечку. Скамеечки не нашла, а вот в темном углу амбара увидела большую книгу. Стала искать дальше и нашла еще; все в тяжелых переплетах, с застежками. Собиралась показать пионервожатой, да не успела, все пыль вытряхивала, готовила, а тут вы и приехали.
Книги были перевезены в музей. Там их осмотрели, проверили и признали, что они, действительно, из личной библиотеки Суворова. Музей выставил их для обозрения.
О находке личной библиотеки полководца школьницей села Каменки написали в газетах.
Прошло несколько недель. В воскресный день у школы собрались колхозники Каменки.
В этот день комсомольская организация и сельсовет вручали пионерке Клавдии грамоту и подарок от ленинградского музея за на ходку книг личной библиотеки Суворова.
Вторая интересная встреча произошла у меня по окончании Великой Отечественной войны на юге нашей Родины, на Украине, в городе Тульчине.
Здесь в 1796 и 1797 годах находился Суворов, командуя войсками. Полки его разместились по селам и деревням вокруг Тульчина.
Во многих местах создавались учебные поля. Солдаты сооружали редуты, копали рвы, насыпали высокие валы, строили засеки, вырывали волчьи ямы. Старые гренадеры обучали молодых солдат быстроте и сноровке в обращении с оружием.
Фельдмаршал, в холщовой рубашке, загоревший и запыленный, носился с утра до ночи на своем скакуне от одного учебного поля к другому.
Он готовил русских солдат и офицеров к походу в далекую Францию, против молодого тогда генерала Бонапарта.
— Только Суворову по силам разбить его, — говорили в народе.
— Далеко шагает мальчик, пора бы его и унять! — говорил и сам Суворов своим соратникам о французском генерале.
Здесь, в Тульчине, Суворов начал водить свои полки в атаку колоннами, не так, как всегда, а по-новому. Здесь он усиленно практиковал сквозные атаки.
Колонна шла на колонну. Пушки и ружья палили холостыми зарядами в наступавших. Пороховой дым окружал их.
Иногда сквозь густые его облака мчалась на пехоту кавалерия.
Перед самой встречей противники брали пол-оборота вправо и пробегали сквозь строй «неприятельской» колонны.
Старый воин, прослуживший много лет под началом Суворова, вспоминает об этих учениях:
«В первую субботу учились драться колоннами. Фельдмаршалу угодно было приказать мне стать с солдатским ружьем в первой шеренге пехотного полка; по окончании учения пожаловал меня в унтер-офицеры. Во вторую субботу приказал мне стать в первой шеренге кавалерийского полка и по окончании учения сказал: «Жалую тебя в офицеры и беру тебя в адъютанты».
В Тульчине Суворов вернулся к своему «Суздальскому учреждению» памятке об обучении и воспитании солдат и офицеров русской армии.
В 1766 году он написал ее в Новой Ладоге на берегах Волхова, будучи командиром Суздальского пехотного полка.
Прошли годы, Суворов провел не одну кампанию, одерживал победы в многочисленных сражениях, применяя новые, разработанные им приемы боя.
Свой многолетний боевой опыт он вложил спустя тридцать лет в законченное им в Тульчине наставление, как обучать войска. В нем он писал:
«Три воинские искусства. Первое — глазомер: как в лагере стать, как идти, как атаковать, гнать и бить.
Второе — быстрота. Неприятель нас не чает, считает нас за сто верст… Вдруг мы на него, как снег на голову. Закружится у него голова…
Третье — натиск. Нога ногу подкрепляет, рука руку усиляет…»
И Суворов обучал солдат: «Каждый воин должен понимать свой маневр».
Соратники Суворова, офицеры его полков, после смерти полководца назвали разработанное им наставление коротко, по-суворовски: «Наука побеждать».
Этой науке и обучал фельдмаршал русские полки в Тульчине.
В 1947 году летом по приглашению районного исполкома я приехал в Тульчин.
В селе Тимановке, расположенном неподалеку от Тульчина, колхозники создали комиссию по организации Суворовского музея.
Районный исполнительный комитет поддержал колхозников. Для начала решили установить на памятном месте подле «суворовских колодцев» гранитный обелиск.
Колхозники горячо взялись за это дело.
Приехав в Тульчин, я бродил по местам, где много лет назад Суворов учил своих богатырей науке побеждать.
Кругом виднелись холмы, поросшие лесом — могучими, в несколько обхватов, липами и дубами. Местность была живописная.
В пяти километрах от Тимановки, куда привели меня мои спутники секретарь партийной организации сельсовета, агроном и колхозный пасечник, я увидел три колодца-криницы.
По преданию, их вырыли суворовские солдаты.
В далекие от нас времена близ дорог часто копали глубокие колодцы, чтобы путники могли освежиться холодной водой и напоить после тяжелой дороги волов и коней.
Выкопать колодец тогда считалось добрым делом.
— Слыхал я в детстве старинный рассказ про Суворова, — сказал агроном, веселый мужчина средних лет. — Как-то на маневрах Суворов забрался на вершину холма и смотрел оттуда на маршировавших солдат.
Внизу за холмом Суворов увидел балочку и крикнул адъютанту: «Скажи, чтоб копали колодцы, вон там, правее той балки!». Прошло немного времени, и саперы с лопатами стояли в низинке, прилаживаясь копать колодцы. Не выдержал и Суворов. Махом сбежал с холма и крикнул молодому краснощекому саперу: «Давай, братец, лопату!».
Он поплевал на ладони и стал копать черную, жирную землю. Солдаты, посмеиваясь, тоже взялись за лопаты, стараясь обогнать в работе своего фельдмаршала.
Саперы копали. Гренадеры, составив ружья в козлы, наломали ивняка и плели корзины — крепить стены колодцев. Вскоре колодцы были выкопаны; на дне их показалась родниковая, холодная чистая вода.
Суворов взял у адъютанта полтину и бросил ее в колодец.
Старый гренадер зачерпнул баклажкой воду и подал фельдмаршалу со словами: «На доброе здоровье!».
Выпил Суворов и вернул баклажку обратно. «Хороша водица! Пейте и вы братцы, на здоровье!» — сказал он солдатам.
Было ли то правдой или придумал кто, — не знаю. Только старики рассказывают так.
Выслушали мы историю лагерных колодцев, осмотрели их и увидели, что средний находится в хорошем состоянии, а два крайних нуждаются в ремонте.
Вместе с нами осматривал колодцы колхозный пасечник, человек могучего сложения и необыкновенной силы.
Услышав мое замечание, что хорошо бы все колодцы привести в порядок, он поведал нам еще одну историю, связанную с ними.
— До войны в Тимановке жил казак — Иван Станчук. Что ни день, он ходил на криницы. Полюбилось ему это место. Да и было за что его полюбить. Кругом сады яблоневые, рядом пасека: пчелы жужжат, мед собирают. Так бы и жил здесь до скончания века.
«Добрые криницы сделал Суворов на потребу людям, — говорил Иван. — Да вот беда: стала осыпаться земля; совсем забила криницы. Еще год-другой уйдет вода».
Поговорил Станчук в исполкоме, нашел себе помощника, тоже казака доброго. Свалил с ним старый дуб и выдолбил хорошую колоду. Расчистил он среднюю криницу, опустил в нее дубовую колоду, накрепко заделал и сказал: «На здоровье доброму люду. Чтоб пили родниковую воду да помнили Суворова».
— Хороший казак был Станчук. Долго он воевал против фашистов, да под Познанью сложил голову, — закончил пасечник историю.
Колодцы находились поблизости от пасеки. Колхозный пасечник был тоже почитателем Суворова.
В его избе, стоявшей на большой колхозной пасеке, в почетном углу висел портрет Ленина, а по одну и другую сторону от него — два других, поменьше: справа — Буденного, слева — Суворова.
Рамки портретов скрывались под разлапистыми резными листьями дуба.
Во время нашествия гитлеровских захватчиков на украинские земли пасечник ушел в лес и партизанил в отряде знаменитого командира народных мстителей.
Много раз он попадал в опасные переделки, выполняя поручения командования.
Но всякий раз его спасали необычайное хладнокровие и могучая сила. Не один фашистский состав полетел под откос от рук лучшего подрывника партизанского отряда!
На параде войск в Киеве, после освобождения города от захватчиков, сам командующий фронтом вручил пасечнику орден и перед всеми войсками пожал старику руку.
Вернувшись после войны в родной колхоз, пасечник, как в былые годы Иван Станчук, часто приходил к криницам и любовался леском, окружавшим колодцы. Пасечник думал:
«Хорошо бы здесь памятник поставить в честь наших побед над захватчиками, а заодно и Суворова вспомянуть.
Хорошо бы здесь и скамейки под деревьями расставить. Придут колхозники после работы, сядут, отдохнут, на памятник поглядят».
Пасечник был не одинок в своем отношении к знаменитому полководцу. Суворов оставил и здесь глубокую память в народе.
Об этом можно было судить по тому, с каким желанием колхозники Тимановки взялись за установку памятника-обелиска на месте суворовского лагеря, где, по преданию, фельдмаршал копал колодец.
Правда, они не сразу могли приступить к работе. Пока хлопотали о памятнике, прошло два года. В 1949 году мне удалось снова побывать в Тимановке и увидеть, как колхозники устанавливали этот памятник.
Много дней я провел подле колодцев с группой колхозников и видел, с каким увлечением они работали. Особенно памятны мне каменщики и столяры прекрасные мастера.
Одного звали Микола Бибич. Это был крупный ростом мужчина, лет тридцати от роду, с шапкой каштановых волос на голове. Он владел своим ремеслом, как художник кистью. Товарищи понимали его с полуслова. Нельзя было не залюбоваться, когда он клал фундамент — ловко да быстро. Второго звали Петро Грецюк. Все горело в его руках, ему не успевали подносить материал.
— Давай, давай, Карпо! Поворачивайся! — то и дело говорил он своему помощнику, парню расторопному, молодому, но едва поспевавшему за бригадиром.
Микола Бибич и Петро Грецюк слыли старыми друзьями.
Дружба меж ними началась еще в молодости. В 1941 году, во время войны, они оба попали в одну и ту же минометную роту, да так и прошли с нею до самого Берлина.
И медали за доблесть и геройство дали им одинаковые, и орденами Красной Звезды наградили Петра и Миколу, и орден Славы висел на груди и у того и у другого.
Еще больше сблизила их фронтовая жизнь; навеки стали они друзьями. Вместе домой пришли, вместе колхоз стали поднимать.
Вскоре кладку фундамента закончили.
Оставалось последнее — установить конусообразный гранитный обелиск весом в тонну.
Дело оказалось нелегким. Все работы выполнялись вручную. Механизмов не было никаких.
Два раза втаскивали граненый обелиск на подставку, и оба раза он срывался.
Наконец его установили, но он покачнулся и стал клониться книзу.
Ахнули рабочие, обхватили его, держат, а он скользит, вот-вот свалится, придавит кого-нибудь.
Увидел это пасечник, быстро подошел к обелиску, подставил спину и крикнул каменщикам:
— Закрепляй! Живее!
Замерли мы. Глядим — остановился обелиск.
— Крепи быстрей! — снова крикнул пасечник.
Мигом укрепили канаты, заработал ворот. Обелиск качнулся и стал на место. А пасечник стоял, расправив плечи, словно ждал, что обелиск снова опустится на его спину. Капли пота выступили у него на лбу.
— Готово! Стал! — крикнули хором колхозники.
Пасечник шагнул в сторону от обелиска. Все смотрели на него с восхищением.
— И откуда у человека такая сила? — сказал кто-то.
А пасечник уже прилаживал к обелиску заготовленную ранее надпись:
Б а г и н е т — штык.