Всё в комнате зеленое: стены, ковры, гардины — и я в ней всегда, словно на картинке. Каждое утро я встаю к пяти и сразу принимаюсь писать, сидя на краю кровати с поджатыми от холода пальцами ног, — на дворе середина мая, и больше не топят. В этой комнате сплю только я, потому что Вигго Ф. так долго жил один, что ему сложно привыкнуть засыпать с кем-нибудь под боком. Я всё хорошо понимаю, это мне как раз подходит, и тихие утренние часы принадлежат мне одной. Я пишу свой первый роман, и Вигго Ф. ничего об этом не знает. Думаю, если бы знал, то пытался бы вносить изменения и давать мне дельные советы, как молодым авторам «Дикой пшеницы», но от этого остановился бы поток предложений, весь день проносящихся в моей голове. Я пишу от руки на желтых листах писчей бумаги, потому что Вигго Ф. обязательно проснется, если я буду стучать на его шумной печатной машинке, такой старой, что ей место в Национальном музее. Он спит в комнате с видом на сад, и я бужу его только к восьми. Проснувшись, он, недовольный, бредет в ванную в белой ночной рубашке с красной каемкой. Тем временем я готовлю для нас кофе и намазываю маслом четыре ломтя белого хлеба. Особенно толстый слой — на его два куска, потому что он любит жирное. Я делаю всё, чтобы угодить ему, ведь я по-прежнему испытываю благодарность за то, что он на мне женился. Хотя здесь что-то и не так, я стараюсь об этом особо не думать. По необъяснимым причинам Вигго Ф. никогда меня не обнимает, и это немного беспокоит, почти как маленький камушек в ботинке. Беспокоит несильно — я считаю, что со мной что-то не в порядке и я так или иначе не оправдала его ожиданий. За кофе мы сидим друг напротив друга, он читает газету, и отвлекать его разговорами нельзя. Тогда смелость иссякает во мне, как песок в колбе часов, — не знаю отчего. Я не отрываясь смотрю на его двойной подбородок, вечно слегка дрожащий, — он растекается по краям накрахмаленного воротничка рубашки. Я не отрываясь смотрю на маленькие щуплые руки, которые двигаются короткими нервными рывками, и на седую шевелюру, похожую на парик, — его румяному лицу без морщин больше подошла бы лысина. Когда мы наконец-то обмениваемся словами, это какие-нибудь незначительные мелочи: что ему хочется на ужин или как нам избавиться от просвета в затемняющих шторах. Я радуюсь, когда он находит в газете что-нибудь подбадривающее — вроде того, что запрет на покупку алкоголя, введенный оккупантами на неделю, наконец снят. Я радуюсь, когда он улыбается мне своим единственным зубом, треплет по руке и, попрощавшись, уходит. Он не хочет заказывать зубные протезы, потому что, как он утверждает, мужчины в его семье обычно умирают к пятидесяти шести годам, а значит, ему осталось всего три и лишние расходы ни к чему. Его жадности не спрятать, и содержание меня, которое так много значит для мамы, сведено к минимуму. Он ни разу не купил мне ни одной вещи, и, когда мы вечером идем в гости к какой-нибудь знаменитости, он едет в трамвае, а мне приходится мчать рядом на велосипеде на огромной скорости, чтобы помахать ему, когда он того пожелает. Обязанность вести домашние счета лежит на мне, и, когда Вигго Ф. в них заглядывает, всё кажется ему слишком дорогим. Если вдруг что-то не сходится, то я приписываю рядом «прочее», но у него это вызывает недовольство, поэтому я стараюсь не забыть ни одной траты. Негодует он и из-за утренних визитов домработницы — ведь я сижу дома и ничего не делаю. Но я не могу и не хочу убирать, поэтому ему ничего не остается, кроме как согласиться. Я радуюсь, видя, как он пересекает зеленую лужайку по пути к трамвайной остановке, что прямо перед полицейским участком. Я машу ему и, отвернувшись от окна, совершенно забываю о существовании Вигго Ф., пока он снова не объявится. Я принимаю душ и изучаю себя в зеркале — мне всего двадцать, но кажется, что мы женаты целую вечность. Мне всего двадцать, но кажется, что за стенами зеленых комнат жизнь других людей проносится в ритме дроби барабанов и литавр, на меня же дни падают беззвучно, как пыль, — один точь-в-точь как другой.

Одевшись, я обсуждаю с фру Йенсен ужин и составляю список покупок. Фру Йенсен немногословна, скрытна, и ее слегка оскорбляет факт, что она больше не может хозяйничать здесь по своему усмотрению, как привыкла. Какая глупость, бормочет она, мужчина в его возрасте женится на молоденькой. Произносит она это не очень громко, чтобы мне не пришлось отвечать, и я совсем не хочу слышать, что она там бубнит. Я всё время думаю о своем романе, у которого уже есть название, хотя не вполне уверена, о чем он будет. Я просто пишу, и, может, выйдет хорошо, а может, и нет. Самое важное — я счастлива, когда пишу. Я счастлива и забываю обо всем вокруг, пока не приходит время вешать на плечо коричневую сумку и отправляться по магазинам. И меня снова охватывает утренняя темная печаль, потому что на улицах сплошь и рядом попадаются влюбленные пары. Они держатся за руки и смотрят друг другу в глаза глубоким взглядом — я почти не в силах вынести такое зрелище. Я задумываюсь о том, что никогда не была влюблена, кроме того короткого мгновения два года назад, когда возвращалась домой из «Олимпии» с Куртом за день до его отправления в Испанию, на гражданскую войну. Может, он мертв, а может, вернулся домой и нашел другую. Может, и не было никакой необходимости выходить замуж за Вигго Ф., чтобы выбиться в люди. Может, я поступила так только потому, что этого ужасно хотелось моей маме. Я тычу пальцем в мясо — проверяю, нежное ли оно. Этому меня научила мама. Стоимость записываю на маленьком листке, иначе забуду, пока доберусь до дома. Когда все покупки сделаны и фру Йенсен уходит, я снова забываю обо всем и молочу по клавишам машинки, пока это никому не мешает.

Мама часто заходит ко мне в гости, и вместе мы можем подурачиться. Через несколько дней после моей свадьбы она открывает шкаф и изучает весь гардероб Вигго Ф. Она зовет его Виггомэн: как и у других, у нее язык не поворачивается называть его просто Вигго. У меня тоже, потому что в этом имени есть что-то дурацкое, если, конечно, оно не принадлежит ребенку. Мама рассматривает всю его зеленую одежду на просвет и находит костюм, настолько изъеденный молью, что для носки он уже не годится. Из него фру Брун может сшить для меня платье, решает мама. Если ей пришло что-то в голову, то перечить просто бессмысленно, поэтому я сдаюсь без всякого сопротивления — и в надежде, что Вигго Ф. не кинется искать костюм. Какое-то время спустя мы приходим к моей семье. Это случается редко, потому что я просто не выношу его манеры общения с моими родителями. Он говорит громко и медленно, словно с отсталыми детьми, и тщательно выбирает темы, которые, как ему кажется, могли бы их заинтересовать. Мы сидим в гостях, и вдруг он тихонько толкает меня локтем в бок. Забавно, произносит он, покручивая усы между большим и указательным пальцами, ты обратила внимание, что платья у твоей матери — из той же ткани, что и костюм в моем шкафу? Мы с мамой вылетаем в кухню, сотрясаясь от смеха.

В этот период мы с мамой близки, потому что я больше не питаю к ней никаких глубоких и болезненных чувств. Она на два года младше своего зятя, и они только и болтают о том, какой я была в детстве. Я совершенно не узнаю себя в маминых описаниях, словно всё это о другом ребенке. Когда она заходит к нам, я прячу роман под замок в тумбе письменного стола Вигго Ф., готовлю кофе и мы пьем его за приятными разговорами. Беседуем о том, как хорошо, что моему отцу удалось быстро найти работу в мастерской Эрстед, о кашле Эдвина, обо всех тревожных сигналах, посылаемых внутренними органами мамы, — они стали мучать ее сразу после смерти тети Розалии. Мама кажется мне всё еще красивой и молодой. Она небольшого роста и стройная, а на лице, как и у Вигго Ф., почти нет морщин. Ее завитые волосы густы, как у куклы, и она всегда устраивается на краю стула, выпрямив спину и сложив руки на сумке. Она сидит в точности как тетя Розалия, когда та забегала «на минутку», но уходила лишь несколько часов спустя. Мама спешит домой, пока Вигго Ф. не вернулся из общества страхования от пожаров, потому что он часто является в плохом настроении и не любит, когда у нас гости. Он ненавидит всю конторскую работу, которую ему приходится выполнять, — и людей, которые окружают его целыми днями. Мне кажется, он недолюбливает каждого человека, если тот не особо одарен творчески.

Пройдясь после ужина по домашним расходам, Вигго Ф. обычно спрашивает меня, сколько «Французской революции» я осилила. Эта книга — основа моего образования, поэтому я стараюсь прочесть хотя бы несколько страниц в день. Я отношу тарелки, а он ложится на диван вздремнуть. Мой взгляд ненадолго падает на голубой шар перед полицейским участком, озаряющий стеклянным светом пустынную площадь. Тогда, опустив шторы, я сажусь читать Карлейля, пока Вигго Ф. не проснется и не потребует кофе. Пока мы пьем — если не собираемся в гости к кому-нибудь из знаменитостей, — пространство между нами заполняется причудливой тишиной. Кажется, мы всё сказали друг другу еще до свадьбы и со скоростью света исчерпали слова на двадцать пять лет вперед — я не верю, что он умрет через три года. Единственное, что занимает меня, — это мой роман, и если мне нельзя говорить о нем, то я не знаю, о чем еще можно. Месяц назад, сразу после оккупации, Вигго Ф. охватил страх, что немцы арестуют его за материал о концлагерях для хроники в «Социалдемократен». Мы много это обсуждали, и по вечерам объявлялись его настолько же напуганные друзья, у которых тоже что-то лежало на совести. Сейчас, кажется, они все забыли об этой угрозе и продолжают жить как ни в чем не бывало. Каждый день я пребываю в страхе, что Вигго Ф. спросит, прочитала ли я рукопись нового романа, который он собирается отправить в издательство «Гюлендаль». Текст лежит на его письменном столе, и я даже пыталась начать, но он так скучен, утомителен, полон таких витиеватых, неправильных предложений, что мне никогда его не осилить. Мне не нравятся его книги, что добавляет напряжения в наши отношения. Я не признаю́сь ему в этом, но и не хвалю его работы — просто отвечаю, что не разбираюсь в литературе.

Хотя домашние вечера грустны и монотонны, я всё же предпочитаю их вечерам в компании известных личностей. В присутствии этих людей меня охватывает застенчивость и неловкость, и мой рот словно набивается опилками, потому что я не в состоянии быстро реагировать на веселые замечания окружающих. Они обсуждают свои картины, свои выставки или свои книги и зачитывают свои только что сочиненные стихотворения. Для меня же писательство, как и в детстве, — нечто потаенное и запретное, постыдное; нечто, что ты делаешь в укромном уголке и только когда никто не видит. Меня спрашивают, что я сейчас пишу. Ничего, отвечаю я. Вигго Ф. приходит на помощь. Она пока что читает, объясняет он. Нужно много прочесть, чтобы писать прозу, и это будет ее следующим шагом. Он говорит обо мне так, словно меня рядом нет, и я радуюсь, когда наконец-то приходит пора уходить. В кругу знаменитостей Вигго Ф. ведет себя совсем иначе: смелее, самоувереннее, остроумнее — так же, как в первое время со мной.

Однажды вечером в гостях у художника Арне Унгерманна возникает идея собрать всех неизвестных молодых авторов «Дикой пшеницы», ведь они наверняка разбросаны по всему городу и очень одиноки. Быть может, они будут рады познакомиться друг с другом. Тове могла бы стать председателем союза, предлагает Вигго Ф. и любезно улыбается мне. Эта мысль наполняет меня радостью: молодых людей я вижу, только когда они поодиночке осмеливаются прийти к нам со своими работами, но и тогда едва отваживаются поднять на меня глаза, ведь я замужем за этим важным человеком. От восторга мне едва хватает сил выдавить из себя: он может называться «Клуб молодых художников», и эта идея вызывает всеобщие аплодисменты.

На следующий день я отыскиваю адреса в записной книжке Вигго Ф. и рассылаю очень официальное приглашение, где в нескольких словах предлагаю встретиться у нас дома в заранее выбранный вечер. Бросив письма в почтовый ящик рядом с полицейским участком, я уже представляю себе всеобщее ликование. Я убеждена, что молодые авторы сидят в промозглых съемных комнатушках по всему городу и так же несчастны и одиноки, как и я до недавних пор. Кажется, Вигго Ф. уже все-таки неплохо знает меня. Знает, что я устала от постоянного общения со стариками. Знает, что от жизни в его зеленых комнатах у меня щемит в груди и я не могу провести всю молодость, читая о Французской революции.

«Клуб молодых художников» стал явью, и жизнь снова наполнилась смыслом и обрела краски. Нас примерно десять-двенадцать молодых людей, и мы встречаемся вечером по четвергам в кафе в «Доме женщин»[1] — нам предоставляют помещение, если каждый выпьет чашку кофе. Без выпечки он стоит крону, у кого денег нет — занимают у тех, у кого есть. Встреча начинается с доклада важной птицы — знаменитости постарше, которая тем самым делает Вигго Ф. одолжение. Выступления я никогда не слушаю, потому что озабочена тем, что по окончании мне нужно подняться и выразить признательность. Я всегда произношу одно и то же. «Позвольте поблагодарить вас за этот великолепный доклад. С вашей стороны было очень любезно прийти». К нашему облегчению, важная птица обычно отказывается остаться и выпить с нами кофе. Тогда мы уютно и непринужденно болтаем обо всем на свете и редко вспоминаем, ради чего собрались. Лишь изредка кто-нибудь спросит меня: а ты знаешь, что думает Мёллер о двух стихах, которые я ему недавно отправил? Все в кружке называют его Мёллер и отзываются о нем с большим почтением. Благодаря ему они больше не безвестны, благодаря ему опубликовались и благодаря ему им повезло увидеть свои имена в рецензиях «Дикой пшеницы», вызывающих интерес у прессы. В клубе всего три девушки: Соня Хауберг, Эстер Нагель и я. Они — красивые и серьезные, с темными волосами, черноглазые и из зажиточных семей. Соня изучает литературу, Эстер работает в аптеке. Всем в клубе примерно по двадцать лет, за исключением Пита Хейна, который, кажется, не слишком жалует Вигго Ф. Пит Хейн досадует, что к одиннадцати мне надо быть дома: я никогда не могу пойти с ними в ресторан «Венгерский винный дом». Но я всегда держу слово: Вигго Ф. ждет меня — хочет узнать, как прошел вечер. Он сидит с кофе или бокалом вина, и я смотрю на него глазами своих приятелей и вот-вот решусь показать половину романа, но всё равно не могу себя заставить. У Пита Хейна круглое лицо и острый язык, которого я побаиваюсь. Вечером, провожая меня домой по темному, залитому лунным светом городу, он останавливается у канала или перед зданием Биржи с ее светящейся в темноте ярко-зеленой крышей, раскрывает мои ладони, словно книгу, и целует меня долго и страстно. Он спрашивает, почему я вышла за этого чудака, я — такая красивая, что могла бы заполучить любого. Я отвечаю уклончиво, потому что не люблю, когда кто-нибудь пытается сделать из Вигго Ф. посмешище. Уверена, что Пит Хейн не знает, каково быть бедным и продавать всё свое время, лишь бы выжить. Я испытываю всё нарастающую симпатию к Хальфдану Расмуссену — он невысокий, тощий, одет плохо и перебивается пособием. Мы с ним из одной и той же среды и понимаем друг друга. Но Хальфдан влюблен в Эстер, Мортен Нильсен — в Соню, а Пит Хейн — в меня. Это стало очевидным уже после нескольких встреч по четвергам. Я же не могу разобраться, влюблена ли в Пита Хейна. Меня переполняют эмоции от его поцелуев, но смущает, что он хочет всего и сразу: жениться, нарожать детей и представить меня одной своей очаровательной знакомой, поскольку считает, что я нуждаюсь в подруге. Зверушка, называет он меня, сжимая в объятиях.

Однажды вечером он приводит на встречу клуба девушку. Ее зовут Надя, и она определенно влюблена в него. Она выше меня, стройная, чуточку сутулая и с неровным и небрежным выражением лица, словно живет для других и ей никогда не хватает времени на саму себя. Мне она нравится безмерно. Работает Надя садовницей, ее отец — русский. Он разведен, и она живет у него. Надя зовет меня в гости, и однажды я принимаю приглашение, предварительно рассказав о ней Вигго Ф. Квартира у них большая и просторная. За чаем Надя забавляет меня историями о Пите Хейне. Она считает, что тот предпочел бы двух девушек сразу. Когда она с ним познакомилась, Пит был женат и сделал всё, чтобы Надя подружилась с его женой, прежде чем он ту бросил. Теперь они больше не общаются. Это своеобразная мания, спокойно говорит Надя. Она расспрашивает обо мне и советует развестись с Вигго Ф. Тогда эта идея приходит на ум и мне. Я рассказываю о нашей с ним неполноценной совместной жизни, она отвечает, что ей жаль, ведь таким образом он обрекает меня на бездетность. Посоветуйся с Питом, рекомендует она, пока он к тебе неравнодушен — всё для тебя сделает.

Так я и поступаю однажды вечером, когда мы в тишине стоим у канала, в котором вода плещется о камни набережной с нежным и ленивым звуком. Я спрашиваю Пита, что нужно для развода, и он обещает взять на себя все хлопоты, мне же нужно лишь открыться Вигго Ф. Пит обещает платить за меня, чтобы я могла жить в пансионе, и содержать лучше, чем с этим справляется Вигго Ф. Может, я и сама буду себя содержать, отвечаю я. Сейчас я работаю над романом. Говорю так непринужденно, как будто уже написала двадцать, а это двадцать первый. Пит просит дать почитать, но я объясняю, что никому не покажу, пока не завершу книгу. Тогда он спрашивает, приду ли к нему поужинать как-нибудь вечером. Он живет на улице Сторе Конгенсгаде в небольшой квартире, куда перебрался после развода. Приглашение я принимаю, а Вигго Ф. говорю, что мне нужно навестить родителей. Я вру ему впервые, и от этого стыдно, потому что он мне верит. Вигго Ф. сидит за письменным столом над «Дикой пшеницей»: вырезает из гранок иллюстрации, рассказы и стихи и наклеивает их на страницы старого номера. Он действует бережно, и его фигура с большой головой склоняется под зеленой лампой — он излучает что-то похожее на счастье: журнал он любит так, как другие любят свою семью. Я целую его в мягкие влажные губы, и неожиданно на мои глаза наворачиваются слезы. У нас было нечто общее, пусть и немногое — но всё же, и вот я начала это разрушать. Мне грустно, оттого что моя жизнь вот-вот станет такой сложной, как никогда прежде. Но я задумываюсь и о том, как странно, что я ни разу не шла наперекор чужой воле, по крайней мере всерьез. Возможно, задержусь, предупреждаю я, моей маме нездоровится. Не стоит меня дожидаться.

Ну что, спрашивает Пит весело, всё прошло нормально?

Да, отвечаю я и чувствую себя счастливой. После романа с Акселем я считала, что со мной что-то не так, но это оказалось неправдой. Мы поели и выпили, и я немного опьянела. Мы лежим в просторной кровати с балдахином, доставшейся Питу от его матери, врача-окулиста. В комнате много причудливых ламп, мебель современная, на полу — шкура белого медведя. В вазе у кровати стоит роза, которая уже начала терять лепестки. Она от Пита. Кроме того, он подарил мне платье из синего бархата, которому пока придется повисеть здесь. Забрать его домой я не могу. Я нюхаю розу. Она больше не верит в размножение почкованием, смеюсь я. Это мне пригодится, вскрикивает Пит и вскакивает с кровати совершенно голый. Он садится за письменный стол, хватается за ручку и бумагу и что-то записывает. Закончив, показывает мне. Это его грук[2] для «Политикен», куда он каждый день пишет по такому четверостишью — едкому или шутливому. На листе — строки:

Я хвалю, и он отвечает, что мне полагается половина гонорара. Для Пита нет ничего запретного и постыдного в том, чтобы сочинять. Для него это как дышать.

Мёллера ждет сильный удар, злорадствует Пит. Когда вы поженились, все его друзья держали пари, сколько продержится брак — меньше или больше года. В срок больше года не верил никто. И Роберт Миккельсен позаботился, чтобы вы заключили брачный договор, — думал, что ты претендуешь на половину имущества мужа.

Какой же ты злобный, с удивлением бросаю я, какой же ты сложный.

Нет, отвечает Пит, просто я его недолюбливаю. Он паразитирует на художниках, сам таковым не являясь. Он совершенно не умеет писать.

Он тут ни при чем, замечаю я неловко. Мне не нравится, как ты отзываешься о нем. От этого у меня портится настроение. Я спрашиваю, который час, и мое короткое счастье медленно истекает. Комната наполняется прохладной серебристой тишиной, будто должно произойти что-то фатальное. Слов Пита я не слышу. Я думаю о Вигго Ф., который в свете настольной лампы склонился, работая над своим журналом. Я думаю о пари его друзей и о том, что сказать ему о разводе немыслимо. Иногда, произносит Пит нежно, ты так далеко и до тебя не достучаться. Ты такая очаровательная, и, кажется, я тебя люблю. Тебе можно писать, спрашивает он, почту приносят после его ухода на работу? Да, отвечаю я, можешь писать. На следующий день я получаю от него любовное признание. «Милая зверушка, — пишет он, — ты единственная, на ком я хотел бы жениться». Я в испуге звоню Вигго Ф. Что тебе надо? — спрашивает он раздраженно. Не знаю, говорю я, просто мне очень одиноко. Да брось ты, произносит он добродушно, я же приду вечером домой.

Я достаю роман и пишу, забыв обо всем на свете. Он почти готов. Я назову его «Обидели ребенка». Так или иначе речь идет обо мне, хотя со мной и не случалось того, что испытывают герои.

И ты, говорит Вигго Ф., покручивая усы — знак его хорошего настроения, — скрывала от меня всё это время?

Держа мой текст в руках, он смотрит на меня своими лучезарными голубыми глазами, настолько ясными, словно они только что из прачечной. Всё в нем чистое и аккуратное, и от него пахнет мылом и одеколоном. Он не курит — его дыхание свежее, как у ребенка.

Да, отвечаю я, хотела сделать сюрприз. Он действительно хорош?

Удивительно хорош, уверяет он, не придраться ни к одной запятой. Это несомненно большой успех.

Я чувствую, как от радости заливаюсь румянцем. В одно мгновение мне становятся безразличны Пит Хейн и планы развестись. Вигго Ф. — снова тот самый человек, о встрече с которым я мечтала всю жизнь. Он достает бутылку вина и разливает его по зеленым бокалам. Сколь[3], произносит он с улыбкой, поздравляю. Мы оба сначала хотим попробовать обратиться в «Гюлендаль», хотя там и не взяли мои стихи. Они только что приняли роман Вигго Ф., через который я никак не могла продраться. Он же считал, что я слишком молода, чтобы вникнуть в суть его книги, и здесь нечего поделать. В этот вечер нам вместе хорошо, точно до свадьбы, и мысли о словах, которые мне скоро предстоит ему сказать, кажутся такими же далекими и призрачными, как и мысли о том, что должно произойти через десять лет. В последний раз мы снова так по-настоящему близки. Мы наедине за плотными задернутыми шторами в зеленой гостиной, мы делим друг с другом то, чего еще не видел мир, разговариваем о моем романе, хотя и пора ложиться спать и мы оба зеваем между глотками вина. Вигго Ф. никогда не напивается и терпеть не может, когда это делают другие. Он много раз выставлял из дома Йоханнеса Вельцера, когда тот, пьяный, пылкий и потный, расхаживал туда-сюда и хвалился романом, над которым работает. Он убьет роман своей болтовней, говорит Вигго Ф. Он считает, что Йоханнес написал одну-единственную достойную строчку за всю жизнь: «мне дороги волнения и дальние путешествия». Впрочем, ясно как день, что пить нужно в меру и уходить вовремя. Собираются у нас часто. В такие моменты я иду в колбасную лавку на Амагерброгаде: как и моя мама, готовить совсем не умею, разве что самые простые блюда.

Однажды я рассказываю маме о своем намерении развестись. Рассказываю о Пите Хейне, обо всех его подарках, о его желании заняться моим будущим. Она хмурится и надолго задумывается. На улице, где живет моя семья, еще ни разу никто не разводился. Будут ругаться и драться как кошка с собакой, но не разойдутся ни за что. Возможно, развод принят только в высших кругах общества, хотя и непонятно почему.

А он на тебе не хочет жениться? — интересуется мама напоследок и, как всегда, когда ее что-то озадачивает, потирает нос указательным пальцем. Я говорю, что Пит об этом не упоминал, но наверняка женится. Я признаюсь, что больше не могу терпеть отношений с Вигго Ф., и каждый раз, когда он возвращается домой, сердце у меня так и ноет. Я объясняю, что этот брак был ошибкой для обеих сторон. Да, отвечает она, отчасти я тебя понимаю. Когда вы вместе идете по улице, смотритесь очень глупо, ведь он намного ниже тебя. Мама начисто лишена способности поставить себя на место других людей, что не позволяет ей сблизиться со мной, и меня это полностью устраивает.

Теперь после встреч клуба по четвергам я хожу к Питу Хейну, а Вигго Ф. говорю, что дискуссии после доклада сильно затягиваются и я как председательница не могу уйти первой. Я прошу не дожидаться меня и ложиться спать. Когда он спит, его ничем не разбудить, и он не узнает, во сколько я возвращаюсь. Но почему же, нетерпеливо допытывается Пит, ты не признаешься ему во всем? Я обещаю сделать это на следующий день, но в конце концов сомневаюсь, что когда-либо смогу рассказать, — боюсь его реакции. Меня страшат ссоры и перепалки — каждый раз с ужасом вспоминаю, как брат и отец бранились по вечерам и в нашей крошечной гостиной никогда не бывало мира и спокойствия. Если ты не можешь признаться, говорит Пит как-то вечером, просто съезжай. Ни на что, кроме собственной одежды, ты всё равно не претендуешь. Но я не могу — это слишком гнусно, слишком жестоко, слишком неблагодарно. Пит просит меня немного присматривать за Надей, такой несчастной из-за того, что он ее бросил. Я часто к ней заглядываю. Она сидит в кресле с металлическим каркасом, вытянув длинные ноги, и нервно потирает лицо, будто пытаясь стереть с него черты. Надя считает, что Пит опасен и создан, чтобы приносить женщинам несчастье. Теперь, когда он ее оставил, она собирается изменить свою жизнь: хочет поступить в университет и изучать психологию, потому что другие люди всегда интересовали ее больше, чем она сама. Это должно стать ее избавлением. Она произносит удрученно: и тебя он бросит. Однажды придет и скажет: я нашел другую, уверен, ты стойко примешь этот жестокий удар. Стойко примешь — это его любимое выражение. Надя также считает, что мне всё равно нужно развестись, а Пит может послужить для этого отличным поводом. Я не воспринимаю ее слова всерьез, ведь, в конце концов, это речи брошенной девушки, переполняемой злостью.

Иногда я немного устаю от Пита Хейна: я лежу в его объятиях, а он строит для меня планы на будущее. Устаю от его стремления организовать и взять на себя мою жизнь, словно я совсем не способна с ней справляться. Мне хочется, чтобы он оставил меня в покое. Хочется, чтобы всё шло своим чередом. Хочется перемещаться между ним и Вигго Ф., не теряя ни одного из них — и без весомых изменений. Я всегда избегаю изменений и чувствую себя защищенной, когда всё остается на прежних местах. Но так больше продолжаться не может. Теперь я спокойно смотрю на влюбленные пары на улицах, но отворачиваюсь при виде матерей с маленькими детьми. Я стараюсь не заглядывать в коляски и не думать о девочках с нашего двора, которые гордились, что дождались восемнадцатилетия, чтобы родить ребенка. Все подобные мысли я похоронила: Пит следит за тем, чтобы я не забеременела. Он уверяет, что поэтессам рожать не следует — женщин, которые могут это делать, хватает. Напротив, тех, кто умеет писать книги, вовсе не так много.

Мои страдания усиливаются к пяти часам вечера. Пока я на кухне готовлю картошку, сердце начинает бешено колотиться и белая кафельная плитка за конфоркой мерцает перед глазами, будто вот-вот обвалится. Стоит Вигго Ф. показаться в дверях, как я начинаю лихорадочно тараторить, словно в попытке скрыть что-то ужасное, мне самой неизвестное. И за ужином я продолжаю болтать, несмотря на его односложные ответы. Я боюсь, что он скажет или сделает что-то неимоверное, необратимое, чего он раньше не говорил или не делал. Если мне удается привлечь его внимание, сердцебиение слегка приглушается, и я могу спокойно дышать, пока в нашем разговоре снова не возникает пауза. Я болтаю обо всем на свете — о фру Йенсен, которая, увидев мой портрет, сделанный Эрнстом Хансеном, спросила: нарисовано ли от руки? Я болтаю о моей маме, о ее давлении, которое стало чересчур высоким, хотя раньше всегда было слишком низким. Болтаю о моей книге, которую из «Гюлендаль» вернули со странным замечанием, что я начиталась Фрейда, а я даже не знаю, кто он такой. Тогда я отправляю книгу в издательство под названием «Атенеум» и каждый день с волнением жду ответа. Однажды вечером Вигго Ф. замечает мое возбуждение и говорит, что я превратилась в трещотку. Я отвечаю, что мне нездоровится. Кажется, что-то с сердцем. Глупости, смеется он, не в твоем же возрасте — наверное, это нервное. Он с тревогой вглядывается в меня: не беспокоит ли меня что-то? Я уверяю, что катаюсь как сыр в масле. Я всё же позвоню Геерту Йёргенсену, отвечает он, запишу тебя на прием. Он главный врач, заведует психиатрическим отделением. Я сам к нему обращался много лет назад. Невероятно здравомыслящий человек.

Итак, я сижу перед главным врачом, высоким костлявым мужчиной с огромными глазами, которые, кажется, вот-вот выскочат из орбит. Рассказываю ему обо всем. О Пите Хейне и о том, что не призналась Вигго Ф. в своем намерении развестись. Геерт Йёргенсен одобряюще улыбается мне, играя по столу ножиком для вскрытия писем.

Не интересно ли, вопреки всему, спрашивает он, быть между двумя мужчинами?

Да, соглашаюсь я с удивлением, потому что на самом деле интересно.

Вам следует порвать с Мёллером, констатирует он, в любом случае это безумный союз. Как вам, наверное, известно, я возглавляю психиатрическое отделение в санатории Харесков. Предложу редактору, чтобы вы провели там некоторое время. Я всё улажу. Как только вы исчезнете с его горизонта — ваш сердечный невроз пройдет.

Он тотчас звонит Вигго Ф., который против этой идеи ничего не имеет. Уже на следующий день я собираю чемодан и еду в Харесков, в одноместную комнату с видом на лес. Я снова беседую с главным врачом, и он сообщает, что Питу Хейну запретят меня навещать, пока всё не успокоится. Доктор сам позвонит ему и попросит держаться подальше. В санатории только женщины возраста моей мамы, но очень состоятельные и хорошо одетые. Моя изношенная одежда отягощает меня, и в мыслях — все подаренные Питом костюмы, так ни разу и не надетые. Дни проходят безмятежно, и сердце мое снова успокаивается. В пригороде Багсверд я беру напрокат печатную машинку и пишу стихотворение «Вечная тройка»:

Наступает осень, и я гуляю по лесу в черном костюме с воротником из оцелота. Гуляю сама по себе: мой мир сильно отличается от мира женщин, с которыми я лишь перебрасываюсь парой слов за едой. Пит Хейн навещает каждый день. Он приносит шоколад или цветы, и мы бродим по бесконечному лесу, пока он рассказывает о поисках хорошего пансиона для меня и о моем бесподобном способе избавления от Вигго Ф. Я же считаю, что нельзя избавляться от человека только потому, что встречаться с ним больше невмоготу, но это невозможно объяснить Питу, практичному, приземленному и совершенно не сентиментальному. Он целует меня с видом счастливого владельца под окрасившимися в разные цвета деревьями, листва которых тихо опадает над нами. Ему кажется, что я выгляжу не такой счастливой, как следовало бы. Я уже показала ему письмо от Вигго Ф., но Пит лишь посмеялся и заметил, что не стоит и ожидать другого от разочарованного и озлобленного человека. Вот оно: «Дорогая Тове, пришло сообщение от издательства, что твою книгу приняли. Чек прилагаю». И подпись. Я крутила бумагу так и сяк, но больше ничего не нашла. Я расстроена этим письмом, хотя и рада, что мой роман взяли. Расстроена потому, что вспоминаю наш последний хороший вечер вдвоем и нечто общее между нами, ныне разрушенное. Главный врач сообщает, что Вигго Ф. не намерен разводиться, потому что считает, что я еще пожалею об отношениях с Питом Хейном. Вигго Ф. недолюбливал Пита из-за сарказма, хотя они и встречались всего несколько раз. Получаю я письмо и от Эстер: клубу меня не хватает. Она спрашивает, может ли взять на себя обязанности председательницы на время моего отсутствия. От Вигго Ф. ей не удалось узнать мой адрес, зато удалось вытащить его едва ли не клещами из скрытного Пита. Если бы я всё еще жила вместе с Вигго Ф., то устроила бы ужин в дорогом ресторане в честь такого события. Приглашать на ужин Пита мне не хочется, потому что совершенно очевидно, что это он должен меня пригласить. И я с тревогой думаю о своем будущем — чувство защищенности осталось в зеленой гостиной. Чувство защищенности было в мыслях о замужестве, ежедневном хождении по магазинам и приготовлении ужина, но теперь всё это испарилось. Пит ни разу не упоминает о браке, и ему безразлично, даст ли Вигго Ф. развод.

В конце концов Пит находит подходящий пансион, и я переезжаю, снова ощущая себя молодой девушкой, чье существование — хрупкое, недолговечное и сомнительное. Я живу в хорошей светлой комнате с красивой мебелью, и мне прислуживает горничная в чепчике. Из своего аванса я покупаю печатную машинку и набираю на ней стихи, потому что снова начала писать. Пит считает, что их стоит попробовать продать какому-нибудь журналу, издающему подобные вещи, но я боюсь отказа. Когда мы с Питом вечерами болтаем в тесной кровати, я задумываюсь, как странно, что о себе он не обронит и слова. Его глаза, как две изюмины, матово поблескивают, а когда он улыбается, обнажаются чистые белые зубы. Я до сих пор не знаю, влюблена ли в него. Меня тяготит мысль, что он всего лишь развлекается, а я, как и все молодые девушки, жажду иметь дом, мужа и ребенка. Пансион находится на Обульварден, и участники клуба часто заглядывают ко мне, если им по пути. Мы пьем кофе, который я заказываю, просто нажав на кнопку. Обсуждаем выступление в нашем клубе Отто Гельстеда о политической ангажированности художников. Дискуссия провалилась, потому что никто из нас политикой не интересуется. Мортен Нильсен сидит на краю моего дивана, поддерживая руками, словно люльку, большое угловатое лицо. Может быть, размышляет он вслух, стоит присоединиться к освободительному движению. Мне же это кажется глупым, потому что силы неравны, но я не возражаю в ответ. Возможно, я заразилась от отца отвращением к богу, королю и отечеству, но я не в состоянии ненавидеть немецких солдат, марширующих по улицам. Я слишком занята собственной жизнью, собственным зыбким будущим, чтобы быть еще и патриоткой. Я скучаю по Вигго Ф. и забываю, что заболела из-за него. Мне хочется показать ему стихи, и я завидую друзьям, которые носят ему свои работы. Но главный врач требовал оставить мужа в покое. Однажды ко мне заглядывает Эстер и рассказывает, что пообещала заняться его домашним хозяйством. За постоянные опоздания ее вышвырнули с прежней работы в аптеке, и его предложение пришлось очень кстати. У нее лежит половина романа, который она надеется теперь дописать. После моего ухода Вигго Ф. совсем не переносит одиночества.

Я уже месяц в пансионе — и однажды Пит заявляется в приподнятом настроении и немного нервничает. Он не целует меня, как это принято между нами, садится и постукивает по полу недавно купленной тростью с серебряной рукояткой. Мне нужно тебе кое-что рассказать, произносит он, искоса поглядывая на меня своими глазами-изюминами. Вешает трость на спинку стула и потирает руки, словно замерз или что-то предвкушает. Он произносит: я уверен, ты сможешь это стойко принять, не так ли? Я обещаю принять стойко, но его поведение меня пугает. В один миг он становится совершенным незнакомцем, ни разу меня не обнимавшим. Недавно, продолжает он быстро, я познакомился с молодой женщиной, очень красивой, очень богатой. Мы сразу же влюбились друг в друга, и она пригласила меня в свою усадьбу в Ютландии, принадлежащую ее семье. Я уезжаю завтра, ты ведь не расстроишься? У меня всё плывет перед глазами: что теперь с оплатой аренды и моим будущим? Только без слез, останавливает он меня повелительным движением руки. Ради бога, прими это стойко. Никто никому не обязан, верно? Я не в силах ответить, кажется, что стены неожиданно накреняются, и мне хочется их придержать. Сердце бешено колотится — в точности так же, когда мне нездоровилось из-за отношений с Вигго Ф. Не дождавшись от меня ни звука, ни движения, Пит исчезает за дверью быстро, словно проникает сквозь стену. Подступают слезы. Я бросаюсь на диван и рыдаю в подушку, думая о Наде: стоило прислушаться к ее советам. Слез не унять — значит, я все-таки была немного в него влюблена?

Вдруг раздается стук в дверь — входит Надя в помятом плаще поверх длинных брюк. Она спокойно усаживается на диван и гладит меня по голове. Пит попросил меня присмотреть за тобой, говорит она, прекращай эти слезы, он их не стоит. Я вытираю глаза и поднимаюсь. Ты была права, признаюсь я, случилось то же самое, что и с тобой. И это его «стойко»? — спрашивает она со смехом, тебе тоже нужно было всё «стойко принять»? Я тоже заливаюсь смехом, и мир вокруг становится чуточку светлее. Да, отвечаю я, «стойко», вот умора! В нем всё равно что-то есть, замечает Надя, на что попадаются девушки, только в конце невозможно понять, что в нем такого было. Остается лишь посмеяться над ним. Она сидит немного с задумчивым видом, лицо у нее добродушное с сильными славянскими чертами. Правда, он умеет писать хорошие письма, произносит она, и я их все сохранила. Тебе он тоже писал? О да, отвечаю я и достаю из ящика комода целую стопку писем, перевязанных красной лентой. Я посмотрю, просит Надя, ты не против? Я протягиваю ей письма, она берет верхнее, пробегается по первым строкам — и тут же закидывает голову и смеется так, что едва останавливается. Боже мой, произносит она и зачитывает: «Милая зверушка, ты — единственная, на ком я хотел бы жениться». Ну и безумие, произносит она, задыхаясь, мне он писал то же самое. Надя продолжает читать и утверждает, что письмо слово в слово повторяет то, что хранится у нее. Она подбирает под себя ноги, растрепанные волосы падают на лоб. Знаешь что, произносит она, его письма точно дублируются где-то еще. Только небесам известно, сколько еще зверушек он завел по всей стране. Когда он уйдет от женщины с усадьбой, пошлет тебя утешать ее. Я снова принимаю серьезный вид и объясняю Наде, что не могу остаться здесь: очень дорого и у меня нет ни кроны. Тогда она предлагает, как и Пит, попробовать продать стихи — печально, если мне снова придется работать в конторе. Обратись в то красное вечернее издание[4], советует она, Пит продал им кучу стихов, которые не взяли в «Политикен». Теперь тебя должно кормить твое перо. Наверное, все эти идеи о содержании тебе вбили в голову дома.

На следующий же день я отправляюсь в газету с тремя стихотворениями. Меня отводят к редактору, старому мужчине с большой седой бородой. Читая стихи, он похлопывает меня по заду, рассеянно и машинально. Они хороши, отвечает он, пойдите в кассу — вам полагаются тридцать крон. После этого я продаю стихи в журнал «Политикен» и «Йеммет», пишу колонку о «Клубе молодых художников» для «Экстрабладет». Это позволяет мне остаться в пансионе. От Эстер я узнаю, что Вигго Ф. тоскует по мне и ей приходится сидеть и разговаривать с ним по несколько часов, пока тот не отправится спать. Я прошу ее выяснить, не хочет ли он со мной повидаться, но он не хочет. Он и слышать обо мне не желает. Я скучаю по нему больше, чем по Питу Хейну, и, не считая случайных визитов друзей из клуба, совсем ни с кем не вижусь.

Однажды вечером приходит Надя, одетая как обычно, — словно в последнюю минуту спаслась из горящего дома. Тебе нужно общение, говорит она, ты кажешься такой ужасно одинокой в этом мире. Я знаю нескольких молодых людей из района Сюдхавнен, они очень хотят с тобой познакомиться. Все выпускники гимназии Хёнг[5]. В субботу у них бал-маскарад, пойдешь со мной? Самый очаровательный там — сын директора. Его зовут Эббе, просто копия Лесли Говарда. Ему двадцать пять лет, и в свободное от выпивки время он изучает национальную экономику. Когда-то я была влюблена в него до одержимости, но он об этом так и не узнал. Его привлекают поэтические натуры, девушки со светлыми длинными волосами вроде тебя. Послушай, отвечаю я оживленно, ты настоящая сводня. Обещаю прийти в субботу, потому что мне и в самом деле надо познакомиться с обычными молодыми людьми, не художниками. Радостная, я стелю себе на диване и ложусь, смутно тоскуя хоть по чьим-то объятиям. Прежде чем заснуть, я думаю об этом Эббе. Как же он выглядит? Нравятся ли ему на самом деле такие девушки, как я? Трамвай катится, скрежеща в ночи, словно проезжает через мою комнату. В нем едут развлечься люди, самые обычные люди, которым приходится умещать знаменательные события в промежуток между вечером и утром — чуть свет им придется отправиться на работу. За исключением моих стихов, я тоже самая обычная и мечтаю о самом обычном молодом человеке, которого привлекают девушки со светлыми длинными волосами.

По пути в Сюдхавнен Надя рассказывает мне немного о «Фонарном кружке», но почему он так называется — непонятно. В него входят бывшие студенты гимназии Хёнг, приехавшие в Копенгаген учиться в университете, но здесь они ничем не занимаются — только устраивают гулянки, напиваются и маются похмельем. Мы мчимся на велосипедах навстречу ветру. Идет дождь, холодно. Я в костюме маленькой девочки: короткое платье, бант в волосах, гольфы и туфли без каблука. На платье натянула шерстяной свитер, сверху плащ, точь-в-точь как у Нади, вокруг шеи — красный платок, его концы развеваются сзади. Сейчас это модно. Надя — индианка из племени апачей. Ее длинные черные шелковые брюки плещут на ветру, сильно хлопая о защиту велосипедной цепи. Она говорит, что в этом кружке нравы очень свободные. Они сидят без копейки, лишь получают небольшую помощь из дома. Гулянка будет дома у Оле и Лизе — семейной пары с младенцем. Оле учится на архитектора, Лизе работает в конторе, пока ее мать, вдова, живущая по соседству, присматривает за ребенком. Они питаются грибами со свалки, что недалеко от их дома, добавляет Надя. Она поясняет, что каждый должен что-нибудь принести к ужину, но девушки от этой повинности избавлены. Новых юношей не принимают, но девушкам всегда рады. К нашему приходу все сидят за столом в большой и светлой гостиной, обставленной изящной старой мебелью. Гости едят смёрребрёд, по большей части с рамоной — морковным паштетом ядовитого цвета. Пьют бормотуху — единственное, что удалось достать. Все уже навеселе: разговаривают громко и одновременно. Я здороваюсь с Лизе, красивой стройной девушкой с лицом Мадонны. Она приветствует меня, и тут же участники сборища запевают песню собственного сочинения с непонятными намеками. Оле поднимается с речью. У него плоское лицо, темное и огромное, и от носа до рта его разрезают две глубокие морщины, словно он намного старше, чем есть. Он то и дело подтягивает штаны, как будто те слишком велики, — одет он совсем иначе, чем все остальные. Он заявляет, что с гордостью принимает в своих стенах поэтессу и сожалеет, что Эббе с температурой тридцать девять лежит дома у матери — простыл в самый последний момент. После этого стол отодвигают в сторону, Надя и Лизе уносят тарелки. Заводят граммофон, и начинаются танцы. Я кружу с Оле, который склоняется надо мной, поддергивает штаны, неловко улыбается и предлагает сходить за Эббе. Он живет на другой стороне двора, говорит Оле, он с таким нетерпением ждал встречи с тобой. Ничего страшного в высокой температуре нет, добавляет он. Вместе с другим парнем он идет за Эббе, и оба скрываются в ночи. Вокруг совершенно непринужденная атмосфера, все немного пьяны. Лизе предлагает посмотреть на малыша, и мы заходим в детскую. Мальчику всего полгода, я чувствую укол зависти, глядя, как она кормит его грудью. Она не старше меня, и мне кажется, что я даром теряю время: ребенка у меня до сих пор нет. У мальчика на шее прямо под линией волос небольшая темная впадинка. Пока малыш сосет, она ритмично пульсирует. Неожиданно открывается дверь. На пороге — Оле, поправляет черные кудри. Эббе пришел, сообщает он, не хочешь поздороваться, Тове? Я следую за ним в оглушенную шумом гостиную. На люстре болтается конверт грампластинки, радужный серпантин вьется по мебели и свисает с плеч и волос танцующих. Посреди всего этого стоит молодой человек в синем махровом халате, накинутом поверх полосатой пижамы, с огромным шарфом, окутывающим шею. Это Эббе, с гордостью представляет его Оле, и я пожимаю тому руку, влажную от жара. У него тихое напряженное лицо с изящными чертами, и по всему видно: он тут главный. Добро пожаловать в «Фонарный кружок», произносит он, я надеюсь… Он оглядывается по сторонам с беспомощным выражением и сбивается с мысли. Оле хлопает его по плечу. Может, потанцуешь с Тове? — предлагает он. Мгновение Эббе рассматривает меня своими раскосыми глазами. Он взмахивает рукой и произносит: die Sternen begehrt mann nicht[6]. Браво, кричит Оле в восхищении, никто другой бы ни за что не додумался до такого ответа. Но Эббе уже подхватывает меня в танце. Неожиданно его горячая щека сближается с моей, и наш шаг замедляется. Его тут же обступают, протягивают бокал, тянут за халат и интересуются здоровьем. Меня приглашает другой юноша, и на миг я теряю Эббе из виду. Граммофон грохочет, в углу сидит Оле и, вперив взгляд в самодельный радиоприемник, слушает передачу «Би-би-си». Все пьяны, многим становится плохо. Надя хватает гостей, отводит их в туалет и придерживает за лоб, пока тех тошнит. Она это обожает, смеясь комментирует Лизе, наряженная Коломбиной: под многочисленными рюшами отчетливо проступают большие упругие груди. Я задумываюсь, на самом ли деле от кормления появляется красивый бюст, и вновь кружусь в танце с Эббе, который все-таки отыскал свою звезду, поэтому предлагает отдохнуть в другой комнате. Мы ложимся на кровать, и он охватывает меня руками, словно так принято в их кружке, — без каких-либо предварительных маневров. Впервые в жизни я чувствую себя счастливой и влюбленной. Я глажу его густые коричневые волосы с завитками на шее, смотрю в удивительно раскосые глаза — голубые в каштановых крапинках. Он считает, что унаследовал эти крапинки от матери — у той глаза карие, и это всегда хоть как-то да проявляется. Он спрашивает, можно ли зайти ко мне в гости в пансион, и я соглашаюсь. Подбирает с пола принесенную с собой бутылку, мы вместе пьем из нее и засыпаем. Проснувшись рано утром, я не понимаю, где нахожусь. Эббе еще спит, его короткие загнутые ресницы слегка касаются подушки. Неожиданно я замечаю другую пару, устроившуюся в детской кроватке у противоположной стены. Они спят в обнимку, но я не могу припомнить, чтобы видела их вечером. На полу — гора разноцветной карнавальной одежды. Я осторожно выхожу в гостиную, напоминающую поле боя. Надя уже убирается — вытирает рвоту по углам и бодро объясняет: это всё проклятая бормотуха — ее никто не переносит. Правда, он милый, этот Эббе? Не то что идиот Пит. В детской комнате Лизе кормит ребенка. Поаккуратней с Эббе, улыбается она мне, он тот еще сердцеед.

Я беру плащ, повязываю на шею красный платок и иду попрощаться с Эббе. О боже, моя башка, стонет он. Как только разделаюсь с простудой, приду к тебе в гости. Ты хоть немного без ума от меня? Да, признаюсь я, и он извиняется, что не может проводить. Я замечаю, что он пылает жаром, и говорю, что это неважно. В одиночестве еду домой на велосипеде. Рассвет только занимается. Птицы щебечут, словно весной. Я с радостью думаю о том, что в меня влюбился студент, и смутно предчувствую, что это может длиться всю жизнь.

Выздоровев, Эббе заглядывает ко мне каждый вечер, и я совсем забрасываю встречи клуба, потому что не хочу пропустить ни одного его визита. На ночь он не остается — побаивается своей матери. Она вдова директора гимназии и живет вместе со старшим братом Эббе — тот в свои двадцать восемь лет никак не может съехать из дома. Перед уходом Эббе много раз обматывает длинный шарф вокруг шеи, укутываясь почти до носа: на улице колючая холодная зима. Когда я целую его на прощание, шерсть от шарфа попадает в рот.

Я всё чаще захожу в гости к Лизе и Оле и проведываю мать Эббе. Она невысокая, в возрасте и всегда говорит с такой интонацией, будто сообщает о случившемся несчастье. После смерти мужа, говорит она, у меня остались только мои мальчики. И смотрит на меня своими юркими черными глазами, точно боится, что я похищу одного из них. Брата Эббе зовут Карстен. Он учится на инженера и всё время размышляет, как бы сказать матери о желании съехать из дома. Но всё не решается. Их мать из семьи священника-грундтвигианца[7] и интересуется у меня, верю ли я в Бога. Получив отрицательный ответ, она удрученно произносит: вот и Эббе тоже, да обратятся ваши души к Господу. От этих слов Эббе всегда смущается.

Когда мы ложимся в постель, он никогда не предохраняется. Я призналась ему, что очень хочу малыша и готова сама его содержать. Каждый месяц я ставлю в своем календаре красный крестик, время идет — и ничего не происходит. Публикуют мой роман. На следующее утро хозяйка врывается ко мне с «Политикен». О вас написали в газете, едва не задыхается она, что-то про книгу, почитайте. Открыв газету, я не верю собственным глазам. На самом лучшем месте, рядом с рубрикой «День за днем» — рецензия Фредерика Шюберга на две колонки под названием «Изящная невинность». Он хвалит мою книгу, и я пьянею от радости. Немного погодя приносят телеграмму от Мортена. В ней написано: «Благословен Шюберг и настоящий гений».

В тот же день он лично заходит ко мне и за кофе рассказывает о слухах в клубе. Поговаривают, что я лишь попользовалась Вигго Ф. какое-то время и бросила, когда нужда в нем отпала. Я признаюсь Мортену, что доля правды в этом есть, но от сплетни мне всё равно больно, ведь всей подноготной никто не знает. На следующий день в «Политикен» публикуют грук:

Мы поселяемся у матери Эббе, в одной из комнат в ее доме, пока не разберемся с разводом, потому что хотим проводить всё время вместе. До обеда Эббе — в Управлении ценообразования, куда многие студенты приходят убить время и подзаработать на карманные расходы. Он сидит рядом с другим студентом-экономистом по имени Виктор. У Эббе друзей как звезд на небе — мне никогда со всеми не перезнакомиться. Когда утром он и Виктор идут в управление, они поют псалмы из духовного песенника, который потом пускают на самокрутки. Табак найти очень сложно, и иногда они сворачивают сигареты из эрзац-чая. Я же тем временем пишу новый роман. Только что сдала рукопись поэтического сборника «Малый мир». Название придумал Эббе, который очень вовлечен в мою работу. Он и сам хотел заниматься литературой, но его отец, скончавшийся два года назад, убеждал, что этим увлечением на хлеб не заработаешь, поэтому Эббе изучает народное хозяйство, которое ему совершенно не интересно. Он обожает литературу и в свободное от наших бесед время постоянно читает романы. Благодаря ему я узнаю о книгах, о которых раньше и не слышала. И каждый день после работы он просит посмотреть, что я написала, и если он и высказывает критику, в ней всегда есть доля истины — я к его словам прислушиваюсь. Собственную семью я в последнее время почти не вижу. Брат живет с разведенной женщиной, у которой есть трехлетний ребенок. Вместе с Эббе я навещаю их, но мужчинам не о чем поговорить. Эббе — мальчик из провинциального высшего класса, Эдвин — ученик маляра из Копенгагена, который от безысходности каждый день травит целлюлозным лаком ослабленные легкие. Точно так же и мир моих родителей очень далек от мира семьи Эббе. Он беседует с моим отцом о книгах так же, как Вигго Ф. когда-то беседовал с моей мамой обо мне. Только вот Эббе не проявляет ни капли снисходительности к моим родителям. После ужина с его семьей мы с Эббе лежим и говорим о будущем, о нашем ребенке, о жизни, о времени до знакомства. Эббе нравятся темы, на которые можно рассуждать бесконечно. Например, у него есть теории, почему у черных людей темная кожа и почему у евреев нос с горбинкой. Однажды он приподнимается, опершись на локоть, и всматривается в мое лицо — его близко посаженные глаза наполняются глубоко нравственным выражением. Может быть, произносит он серьезно, стоит присоединиться к освободительному движению. Франция пала — дела теперь плохи. Я отвечаю, что лучше оставить это людям, у которых нет жены и детей, и он обо всем забывает. В этот период у меня всё хорошо: скоро выйду замуж, жду ребенка, рядом человек, которого я люблю, и скоро у нас появится свой собственный дом. Я обещаю Эббе никогда с ним не расставаться и объясняю, что не переношу, когда жизнь становится такой сложной, как было недавно. Он берет меня за подбородок и целует. Может быть, произносит он, ты и сама сложная, поэтому и жизнь твоя такая же.

Наконец развод получен, и мы снимаем квартиру на улице Тартинисвай, рядом с Лизе и Оле и матерью Эббе. Сюдхавнен сидит в конце длинной Энгхавевай словно ноготь на пальце. Этот район еще называют «музыкальным городком», потому что там все улицы названы в честь композиторов. Дома невысокие, перед большинством из них — маленький сад с травой и деревьями. Между последним переулком и пустырем — свалка, при определенном направлении ветра квартиры наполняются такой вонью, что невозможно открыть окна. Напротив здания, где живут Лизе и Оле, на Вагнерсвай стоят летние домики с садовым участками, многие заняты круглый год. Одна из жительниц такого домика убирается у Лизе, в обмен та по субботам берет ее пятерых детей к себе и трет и скребет их так, что весь дом наполняется затяжным детским воем. Это Лизе делает как само собой разумеющееся, чем сильно напоминает Надю. Надя съехалась с каким-то моряком, коммунистом, и теперь от нее можно услышать только коммунистические высказывания, хотя во времена Пита она придерживалась очень даже правых взглядов. О подобных вещах я узнаю от Эббе, потому что сама перестала гулять по вечерам из-за беременности — к восьми часам вечера просто валюсь с ног.

У нас квартира-полуторка, и полкомнаты занимает двуспальная кровать — она досталась нам от матери Эббе. В другой комнате стоит письменный стол его отца, подержанный обеденный стол, четыре стула с прямой спинкой, полученные от Лизе, и у одной из стен — диван. Он застелен коричневым покрывалом, и в момент вдохновения Эббе вешает другое коричневое покрывало на стену над ним. Лизе отдает ему кусок красного фетра, из которого он вырезает сердечко. Эббе приклеивает его на покрывало на стене и отходит в сторону, чтобы полюбоваться своим произведением. В нашем доме, произносит он с гордостью, не будет ни одной пьянки. Из уважения к его матери сюда мы не переедем до свадьбы. Иначе наши грехи покажутся ей слишком явными.

Мы женимся в начале августа. В ратушу отправляемся на велосипедах, держась за руки. Приезжаем слишком рано и заходим в ресторан «Фраскати» выпить кофе. Я рассматриваю лицо Эббе и нахожу в нем нечто нежное и невинное, нечто беззащитное — настолько, что хочется его оберегать. Неожиданно я произношу: какая же у тебя длинная верхняя губа. Ничего плохого я в виду не имею, но он задиристо смотрит на меня и отвечает: не длиннее твоей. Моя — вовсе не длинная, говорю я обиженно, а вот твоя растянулась почти во всё лицо. Он краснеет от злости. Не придирайся к моей внешности, в гимназии девушки сходили по мне с ума. Лизе взяла Оле только потому, что я не захотел ее брать. Ну ты и заносчивый, произношу я раздраженно, и в голове мелькает мысль: мы ссоримся, раньше этого никогда с нами не случалось. Эббе молча расплачивается с официантом. Пиджак длинноват в рукавах: костюм он одолжил у брата. На встречи «Фонарного кружка» одеваются плохо не только из бедности, но и потому, что франтовство воспринимается как смехотворная нелепость. Эббе проводит указательным пальцем по накрахмаленному воротничку, тоже великоватому, и размашисто шагает вперед. До ратуши мы идем в полном безмолвии, и вдруг он останавливается и движением головы отбрасывает волосы назад. Если ты не возьмешь, угрожающе произносит он, свои слова о верхней губе обратно, я на тебе не женюсь. Я хохочу. Нет, отвечаю я, это так по-ребячески. Мы серьезно станем врагами из-за спора, чья губа длиннее? Пусть будет моя. Я натягиваю верхнюю губу на нижнюю и таращу глаза, чтобы ее увидеть. Длиной в километр, говорю я, ну прекращай уже. Мы всё равно поженимся.

Так и происходит. Мы переезжаем в отдельную квартиру и берем домработницу, потому что я начала много зарабатывать. Ее зовут фру Хансен, и когда она приходит наниматься, Эббе сразу же спрашивает: а натирать морковь вы умеете? Та отвечает, что умеет и возьмет это на себя. Морковь — очень полезна, объясняет он, особенно сейчас, когда многое другое в дефиците. С тех пор она всё время потешается, вспоминая об этом случае: в нашем доме она ни разу не видела ни одной морковки. Дни проносятся, словно барабанная дробь перед соло. Я читаю книги о беременности, материнстве и уходе за младенцем и не осознаю, что Эббе не испытывает к этому такого же интереса, как я. Он признаётся: до сих пор поверить не может, что станет отцом. Точно так же он не верит своим глазам, когда видит мое имя в газете. Он не понимает, что женат на известной личности, и не знает, рад ли этому. По вечерам он решает уравнения, наматывая волосы на пальцы. Он радуется, когда ответ сходится, и твердит, что на самом деле стоило бы стать математиком. Я говорю ему, как Геерт Йёргенсен однажды сказал, что я вряд ли привлеку хоть одного нормального мужчину. А кто нормален? — спрашивает Эббе и хлопает по карманам, пытаясь найти то ли записную книжку, то ли кисет, то ли ключи. Он ужасно рассеянный и постоянно забывает свои вещи. Он всегда ходит, слегка запрокинув голову и задрав нос, словно хочет усмирить свой взгляд, отчего нередко спотыкается на улице. После частых гулянок у Лизе и Оле он возвращается домой пьяный и будит меня среди ночи. Раздраженная, я гоню его прочь, потому что сейчас нуждаюсь в крепком сне. На следующий день он всегда просит прощения. Иногда я навещаю мою маму или она заходит ко мне. Я обсуждаю с ней роды, и она рассказывает, что мы с Эдвином рождались в облаке мыльных пузырей: пытаясь поторопить нас, она ела коричневое мыло. Мне никогда не нравились дети, признается она.

Проходят дни, недели, месяцы. Рожать предстоит в частной клинике доктора Огорда на площади Хаусер, где я и наблюдаюсь. Врач пожилой и приятный, он успокаивает меня в моих несметных тревогах перед родами. Мне велено прийти, когда между схватками будет всего пять минут. Назначенный срок родов позади — ничего не происходит. Я купила шубу из нерпы — пуговицы приходится перешивать всё дальше и дальше, пока они наконец не выступают за края пол. Эббе приходится зашнуровывать мне ботинки — дотянуться до них я уже не могу. Кажется, мне еще ни разу не встречалась такая толстая беременная женщина, как я. Я стала бояться, что ребенок родится огромным и с жидкостью в голове. Где-то я об этом читала. Часто я беру у Лизе ребенка и хожу с ним на прогулки. Он ласковый и всегда улыбается, и мне на ум приходит стихотворение Ниса Петерсена «Я собираю улыбки маленьких детей». Помимо всего прочего, Карл Бьярнхоф берет у меня интервью для «Социалдемократен». Заголовок приводит меня в ужас. Большими буквами написано: «Я мечтаю о деньгах, власти и славе». Я действительно так сказала? К чему мне власть? Интервью создает обо мне неприятное впечатление. Я представлена тщеславной, честолюбивой, мелочной — и себе на уме. Обычно журналисты относятся ко мне хорошо, и я размышляю, чем не угодила Карлу Бьярнхофу. И тут меня осеняет: он приятельствует с Вигго Ф. и, возможно, оскорблен тем, что я его бросила.

Зима холодная, на улицах гололед. Я с нетерпением жду схваток и, чтобы вызвать их, запыхаясь бегаю за руку с Эббе вокруг нашего дома после наступления темноты. От шубы отскакивают пуговицы, но и только. Наконец-то однажды утром я чувствую боль в животе и спрашиваю фру Хансен, могут ли это быть схватки. Она считает, что вполне вероятно. К концу дня боль усиливается. Во время схваток Эббе держит меня за руку. Вечером мы едем в клинику, и он прощается со мной длинным беспомощным взглядом.

Какая же она уродливая, разочарованно произношу я, уставившись на маленький сверток с ребенком, который кто-то вложил мне в руки. Лицо — в форме груши, на висках — две глубокие темные отметины от щипцов. Волос на голове нет. Главный врач смеется: вам так кажется только оттого, что вы никогда не видели новорожденного ребенка. Они никогда не появляются на свет красивыми, но матерям всё равно кажется иначе. Сейчас я позову вашего мужа. Эббе входит с букетом роз. Он несет их неловко, и я неожиданно осознаю: он никогда не делал мне подарков. Он садится рядом со мной и заглядывает в люльку, куда снова положили младенца. Довольно пухленькая, произносит он, и я сильно обижаюсь. Это всё, что ты хочешь сказать? — спрашиваю я. Роды длились целые сутки, и, клянусь, детей я больше не захочу. Я выла и вопила от боли, а ты только и можешь сказать, что она толстощекая? Вид у Эббе виноватый, но он находит новый способ ухудшить ситуацию и добавляет: может, со временем еще похорошеет. Он спрашивает, когда я вернусь домой, потому что скучает по мне. Я склоняюсь над кроваткой и прикасаюсь к крошечным пальчикам. Теперь мы — отец, мать и ребенок, говорю я, совершенно обычная и нормальная семья. Почему, спрашивает Эббе, тебе непременно надо быть обычной и нормальной? Ты не такая, и это ни для кого не секрет. Я не нахожусь с ответом, потому что мечтала об этом столько, сколько себя помню.

Случилось страшное. После рождения Хэлле у меня пропало какое-либо желание спать с Эббе, и даже если я это и делаю, совершенно ничего не испытываю. Я консультируюсь у доктора Огорда, и он утверждает, что ничего необычного в этом нет. Я истощена из-за кормления грудью и ухода за ребенком, к тому же работаю как сумасшедшая — на Эббе просто не остается сил. Но тот огорчен: видит в этом свою вину. Он обсуждает ситуацию с Оле, который советует купить книгу ван де Вельде «Идеальный брак». Так Эббе и делает, и, пока он читает, уши у него пламенеют — это своего рода современная библия порнографии. Он изучает разные позиции, и каждый вечер мы пробуем новую. Наутро после акробатических игр оба чувствуем себя разбитыми, и ничего более. Я обсуждаю проблему с Лизе, которая признается, что с ней всё было совсем иначе. Испытывать хоть что-нибудь от секса она начала только после рождения Кима. Она задумчиво глядит на меня своими ласковыми глазами Мадонны и предлагает: может, найти любовника? Иногда паре помогает сблизиться, если у одного из них появляется кто-то еще. У нее самой есть любовник, юрист. Он работает в полицейском управлении, и каждый день они часами петляют между колоннами здания. Мужа Лизе убеждает, что ей приходится задерживаться на работе. Оле и знает об этом, и одновременно как бы и нет. У него есть ребенок от другой женщины, и еще до его рождения Лизе всерьез размышляла об усыновлении. Позже оказалось, что малыш глухой, и Лизе рада, что не взяла его. Я отвечаю, что не собираюсь заводить любовника — просто не смогу работать, если моя жизнь снова станет беспорядочной и сложной. И я всё больше и больше осознаю, что единственное, к чему я действительно пригодна, единственное, что полностью меня занимает, — это составлять предложения, создавать словосочетания или писать простые четверостишия. Для этого мне приходится наблюдать за людьми весьма необычным способом, словно я собираюсь хранить их в архиве для дальнейшего использования. И читать мне приходится особенным образом: впитывать всеми порами всё, что мне может пригодиться, — если не сейчас, то потом. Чтобы всем этим заниматься, мне нельзя иметь слишком много знакомых, часто развлекаться по вечерам и пить алкоголь, иначе на следующий день я не могу работать. Из-за строк, что постоянно складываются в моей голове, я часто где-то витаю и во время разговоров с Эббе рассеянна. Его это расстраивает и в придачу к моему сюсюканью с Хэлле заставляет чувствовать себя непричастным к моему миру, к которому он раньше принадлежал. Возвращаясь после обеда домой, он всегда хочет почитать, что я написала, но сейчас его критика стала бессмысленной и необоснованной, словно он хочет нанести мне удар по самому уязвимому месту. Однажды мы ссоримся из-за херре Мульвада в «Улице моего детства». Мульвад решает уравнения — и Эббе приходит в бешенство. Это же я, надрывается он, все мои друзья узнают меня и поднимут на смех. Он требует вымарать херре Мульвада. Определенно, этот персонаж получился странным, потому что у меня еще не вполне получается изображать мужчин, но и избавляться от него я не хочу. Не понимаю, сердится Эббе, почему ты не можешь создавать своих героев так же, как это, например, делал Диккенс. Ты же просто описываешь реальность. Тут нет ничего общего с искусством. Я прошу его в будущем держаться подальше от моих текстов, раз он всё равно в этом ничего не смыслит. Он отвечает, что ему до смерти надоел брак с поэтессой, кроме прочего еще и фригидной. Я судорожно хватаю воздух ртом и неожиданно разражаюсь слезами. Последний раз я ссорилась еще с братом, и то в детстве, и разногласий с Эббе я не выношу. Вдруг просыпается Хэлле и начинает плакать, я беру ее на руки. Почему это ему нельзя решать уравнения? — спрашиваю жалобно. Понятия не имею, чем еще этот парень может заниматься в свободное время. Эббе разом обнимает меня и Хэлле: прости, Тове, не плачь больше. Конечно, он может решать уравнения, я другое имел в виду. Просто меня это задело, пойми же ты.

Вскоре после этой ссоры он не возвращается домой в привычное время — и я осознаю, насколько от него завишу. Я нервно мечусь по комнате, не в состоянии чем-либо заняться. Эббе часто гуляет по вечерам, но перед этим всегда сначала заходит домой. Вечером, покормив грудью Хэлле, я одеваю ее и направляюсь к Лизе, которая только что вернулась с работы. Она говорит, что и Оле пока нет дома — наверняка пошли вместе. А там встретили других ребят и как сквозь землю провалились. Для нее это не впервые. Ты такая реакционерка, произносит она с улыбкой. Может быть, тебе все-таки нужен муж, который после работы помчится домой с недельной зарплатой и совсем не будет пить. Тогда я рассказываю ей о ссоре: в нашем браке всё уже не безоблачно. Мне страшно, доверяюсь я Лизе, что он найдет себе другую — такую, что не пишет и не фригидна. Кто знает, вдруг однажды он это и сделает, говорит она, но не в его планах уйти от тебя и Хэлле. Он гордится тобой — заметно по его рассказам о тебе. Пойми, зачастую ему кажется, что он хуже тебя. Ты известна, ты зарабатываешь, ты занимаешься тем, что тебе нравится. А Эббе — всего лишь нищий студент, которого отчасти содержит собственная жена. Он выбрал неправильное образование и часто напивается, чтобы выносить свою жизнь. Всё наладится, когда вы снова будете спать вместе. И кроме того, ты изнурена кормлением. Она берет Кима к себе на колени и играет с ним. Когда Оле закончит обучение, говорит она, я хочу стать детским психологом. На этой конторской работе я долго не выдержу. Лизе любит детей — и своего, и других. Она и людей в целом любит: друзья идут к ней с тайнами, которые никогда не доверили бы даже самым близким. Как думаешь, когда он вернется домой? — спрашиваю я. Не знаю, отвечает Лизе, однажды Оле не было целых восемь дней, тогда я тоже волновалась. Уложив Кима спать, она усаживается, подтянув к груди ноги и положив подбородок на колени. Всем своим существом она излучает спокойствие и доброту, и мне становится немного лучше. Иногда, признаюсь я, кажется, что я совершенно не способна хоть кого-то любить. Словно во всем мире для меня нет никого, кроме себя самой. Глупости, отвечает Лизе, ты по-настоящему любишь Эббе. Да, говорю я, но не так, как положено. Если он забывает свой шарф, я не напоминаю ему об этом. Я не пытаюсь приготовить ему нормальную еду и прочее в этом духе. Такое ощущение, что я могу любить только людей, которые интересуются мной. От неразделенной любви я никогда не страдаю. Понимаю, говорит она, но Эббе ведь тобой интересуется. Я рассказываю ей о херре Мульваде и уравнениях — Лизе заливается смехом. Понятия не имела, что Эббе решает уравнения, произносит она, это и правда смешно. Нет, замечаю я серьезно, когда я пишу, для меня никого не существует. По-другому я не умею. Лизе считает, что художники должны быть эгоистами. Мне не о чем волноваться. Я иду домой по совершенно черным улицам, которые даже звездам не удается осветить. Я рада, что для опоры у меня есть коляска. Еще нет восьми, и я поторапливаюсь: скоро комендантский час. К восьми вечера все должны сидеть по домам. Значит, Эббе не сможет вернуться ночью, где бы он сейчас ни находился. Я меняю Хэлле подгузник, переодеваю ее в пижаму и укладываю в кроватку. Ей четыре месяца, и она улыбается мне своим беззубым ртом, всей ручонкой уцепившись за мой палец. Хорошо, что ей пока нет никакого дела до того, дома ли ее отец.

На следующее утро Эббе возвращается в жалком виде. Пальто застегнуто наискось, шарф натянут почти до самых глаз, хотя за окном весна и тепло. Его глаза покраснели от алкоголя и нехватки сна. Я так рада, что он жив, и у меня нет совсем никакого желания отчитывать его. Он стоит пошатываясь и делает несколько неуклюжих па танца павиана, с которым он обычно выступает в одной из фаз опьянения, пока вокруг него собирается хлопающая толпа. Он стоит на одной ноге и пытается повернуться, но теряет равновесие и хватается за стул. Я тебе изменил, хрипло произносит он. С кем? — спрашиваю я, поникнув. С красивой девушкой, отвечает он, небеременной и, нет, нефригидной. Девушкой, которую Оле знает по пивной «Токантен». Ты собираешься снова с ней встретиться? — продолжаю я расспросы. Ну, он плюхается на стул, это зависит от многих вещей. Если ты позволишь этому Мульваду взамен раскладывать пасьянс, то, может, я больше и не увижу ее, в противном случае — не могу ничего обещать. Я подхожу к нему вплотную, убираю шарф с его рта и целую. Не ходи к ней больше, прошу я настойчиво, пусть Мульвад раскладывает пасьянс. Он обнимает меня за талию и приникает головой к моему лону. Я — чудовище, бормочет он, зачем я тебе сдался? Я — пьяница, нищий, ни к чему не пригоден. А ты — красивая и известная, можешь заполучить любого. Но у нас есть ребенок, поспешно объясняю я, мне не нужен никто, кроме тебя. Он поднимается и притягивает меня к себе. Я так устал, говорит он, спиртным нашу проблему не решить. К чертям этого ван де Вельде — я уже потянул себе спину. Мы смеемся, я помогаю ему раздеться и укладываю в постель. Сама же усаживаюсь за печатную машинку и, пока пишу, совершенно забываю, что мой муж переспал с другой, — забываю обо всем, пока Хэлле не заливается плачем: ее пора кормить.

На следующий день я сочиняю стихотворение, которое начинается так: «Что в ливень уходит милый без шляпы и без пальто? Зачем он уходит ночью — не может понять никто»[8]. Показываю Эббе, и тот отвечает, что стихи хорошие, только дождя не было и уходил он в пальто. Я смеюсь и рассказываю ему, как Эдвин, прочитав мои детские стихи, назвал их сплошной ложью. Эббе обещает больше никогда не проваливаться сквозь землю, если меня это так расстраивает. Всё из-за проклятой бормотухи, признается он. Чтобы тебе принесли пиво в пивнушке, сначала нужно заказать бормотухи, вот так и становятся алкоголиками. Я ревниво допытываюсь, как выглядела девушка, и он отвечает: она и близко не стояла рядом с твоей красотой. Из тех, что крутятся возле художников и студентов, объясняет он, их так много, хоть пруд пруди. И добавляет: если бы не родилась Хэлле, всё между нами было бы хорошо. Будет хорошо, торопливо говорю я, уверена, что всё наладится. Но это неправда. Что-то важное, бесконечно хорошее и ценное между нами разрушилось, и это хуже всего для Эббе, потому что он не может, как я, вылить на бумагу все свои проблемы и переживания. Прежде чем заснуть, я долго смотрю в его раскосые глаза, каштановые крапинки которых в свете лампы становятся золотыми. Чтобы ни случилось, говорю я, пообещай, что ты никогда не бросишь меня и Хэлле. Он обещает. Мы вместе встретим старость, говорит он, у тебя появятся морщины и кожа под подбородком обвиснет, как у моей матери. Но глаза — они никогда не состарятся. Они всегда останутся прежними — с черной каемкой вокруг голубого. Именно в них я и влюбился. Мы целуемся в объятиях друг друга так целомудренно, словно брат с сестрой. Когда период ван де Вельде остается позади, Эббе больше не пытается переспать со мной, хотя я не имею ничего против и редко ему отказывала.

В конце мая ко мне приезжает Эстер. Она рассказывает, что клуб на грани роспуска из-за комендантского часа и неприязни со стороны кафе, которое на нас всё равно не наживалось, а также из-за личных сложностей некоторых участников. Соня никак не может закончить свой роман: Мортен Нильсен правит и правит его; несколько глав она дала почитать профессору Рубову. Сборник стихов Хальфдана приняли в «Атенеум» — он выйдет осенью, там же похвалили и роман Эстер. Я закончила рукопись «Улицы моего детства» и, перестав писать, почувствовала пустоту внутри — заполнить ее нечем. Кажется, что я всё впитываю в себя, не выпуская ничего наружу. Лизе убеждает, что мне стоит пожить немного в свое удовольствие: я заслужила это после такого тяжелого труда. Но наслаждаться жизнью я могу, только когда пишу. От скуки я часами просиживаю у Арне и Синне на Шубертсвай. Это та пара, что лежала в детской кроватке в нашу первую ночь с Эббе. Арне, как и Эббе, изучает экономику и получает от родных столько денег, что ему совсем не приходится работать. Синне — дочь фермера из региона Лим-фьорда, пышная, рыжая и полная энергии. Она поступила на Академические курсы[9] — не выносит своего невежества. Я рассказываю ей, что со своим невежеством мне пришлось свыкнуться — я совсем не поддаюсь обучению. Да и с Вигго Ф. я развелась прежде, чем успела осилить «Французскую революцию».

Эстер больше не живет у Вигго Ф. Она признаётся, что устала выслушивать, как ему не хватает меня и как он зол, что я его бросила. Теперь Эстер живет с родителями, но это тоже не лучший вариант. Ее отец — обанкротившийся торговец и таскает домой по очереди всех своих любовниц. Мать с этим смирилась. Знаешь, говорит Эстер, я смертельно устала от всего этого вынужденного свободомыслия. И я устала, отвечаю я, но чем еще кроме писательства могут заниматься такие чудачки, как мы. Тогда она доверяет мне свой замысел. Еще со времен работы в аптеке она знакома с художницей по имени Элизабет Некельманн. Элизабет живет с дамой, которая носит костюм с крахмальным воротником и курит сигареты в янтарном мундштуке — ей нравятся только женщины. Она на меня немного запала, спокойно объясняет Эстер, и предложила на какое-то время свой летний домик. Мне эта идея нравится, но я не могу поселиться там с Хальфданом — нам просто не на что будет жить. Может, ты хочешь поехать со мной? Загородный воздух пойдет Хэлле на пользу. Я немного мешкаю с ответом, и Эббе подхватывает: я считаю, тебе стоит съездить, недолгая разлука зачастую оживляет брак. И добавляет, что сможет заниматься в тишине и Хэлле не будет ему мешать. У него экзамены на носу, и нужно многое нагнать. Я соглашаюсь на предложение Эстер. Она мне нравится: спокойная, дружелюбная, благоразумная, и призвание у нас с ней одно и то же. Эббе обещает навещать нас так часто, как только получится, хотя домик и находится где-то в Южной Зеландии, от Копенгагена — далеко. Мы договариваемся отправиться туда на велосипедах на следующий день, и вечером Эббе спит со мной впервые за долгое время. Он делает это со злостью и без малейших проявлений нежности, будто раздражен тем, что всё еще желает меня. Всё будет по-другому, произношу я виновато, как только я перестану кормить грудью. Он обнаруживает на себе мое молоко и смеется. Совсем не просто, говорит он, спать с целой молочной фермой.

Дом стоит в низине, позади него — пшеничное поле, у обочины дороги — взъерошенная трава и кусты дикой малины, а рядом спуск к нему скрывают косо проросшие сосны. С одного конца дома — большая гостиная со старой печью, с другого — комнатушка с двумя кроватями, где мы лежим так близко друг к другу, что я различаю размеренное дыхание Эстер, на мгновение просыпаясь в ночи. Я сплю с Хэлле и ощущаю себя спокойной и счастливой от прикосновения ее маленького теплого тельца. Днем она греется в коляске на солнце, но, как и я, загорает плохо. У нас обеих светлая кожа. К Эстер же загар прилипает уже через несколько дней. Даже зубы ее кажутся белее, и на смуглой коже белки глаз напоминают влажный фарфор. Утром я просыпаюсь первой, потому что Эстер нужно спать подольше. С большим трудом растапливаю печь дровами, купленными у фермера, что живет неподалеку. У него же мы берем молоко и яйца. Печь дает больше дыма, чем огня. Разжигать приходится несколько раз, прежде чем что-то получается. Я готовлю чай и намазываю масло на хлеб, иногда подаю Эстер завтрак в постель. Ты меня так совсем избалуешь, радостно заявляет она, потирая со сна карие, цвета лежалой листвы глаза. Длинные черные волосы падают на ровный лоб. Дни проходят за длинными прогулками, болтовней и играми с Хэлле, у которой вылез первый зуб. В деревне я раньше никогда не бывала — меня поражает это безмолвие, непохожее ни на что знакомое мне прежде. Я ощущаю что-то напоминающее счастье и размышляю: наверное, это и есть наслаждение жизнью. По вечерам я часто гуляю одна, пока Эстер присматривает за Хэлле. Я замечаю, что запахи с поля и из соснового бора усиливаются. Окна желтыми квадратами светятся в темноте, и я представляю, чем занимаются люди в конце дня. Муж сидит и слушает радио, жена штопает носки, вынимая их из большой плетеной корзины. Чуть погодя они зевают и потягиваются, выглядывают в окно — какая там погода? — обмениваются парой слов о завтрашней работе, а потом идут в постель на цыпочках, чтобы не разбудить детей. Желтые квадраты гаснут. Во всем мире закрываются глаза — засыпают города, засыпают дома, засыпают поля. К моему возвращению Эстер готовит ужин — жарит яйца или что-нибудь в этом роде, готовкой мы себя не утруждаем. Зажигаем керосиновую лампу и говорим часами, иногда делая долгие паузы, в которых нет напряжения и пыла, как в молчании между мной и Эббе. Эстер рассказывает о детстве, о непорядочном отце и нежной, терпеливой маме. Я тоже делюсь детскими воспоминаниями, и наше прошлое стоит меж нами светящейся стеной, наводненной жизнью. Череду спокойных дней перебивают только приезды Хальфдана или Эббе. Иногда они появляются вместе на велосипедах — запыхавшиеся и вспотевшие. Когда они рядом, нам очень хорошо, но еще больше мне нравится быть наедине с Эстер. Своими застиранными рубашками и длинными штанами, ртом с опущенными уголками и вздернутой верхней губой она напоминает мальчишку.

В теплые дни мы моемся на краю поля. Тело у Эстер смуглое и сильное, груди большие и крепкие. Она немного выше меня и шире в плечах. Я захожусь визгом, когда она льет на меня холодную воду, — кожа синеет и покрывается мурашками. Когда наступает ее черед, Эстер спокойно подставляет тело под струи и позволяет солнцу обсушить ее гладкие блестящие руки и ноги, растянувшись в траве, словно распятая. Кажется, я смогла бы так жить до конца дней. Думать об Эббе и о наших вечных проблемах всё сложнее.

Нива налилась золотом и колышется на ветру под тяжестью зрелых зерен. Обычно по утрам мы просыпаемся под зов кукушки рядом с домом — он то приближается, то удаляется, будто ей нравится нас дразнить. В конце концов одна из нас выползает из постели, еще опьяненная сном, открывает верхнюю створку двери и хлопает в ладоши, чтобы прогнать птицу. Через час далеко в поле начинает грохотать жатка, и солнце поднимает свой желтый лоб над сосновым бором. Я рассматриваю Эстер, пока лежа кормлю Хэлле. Думаю о том, что скоро нам предстоит разъехаться и вернуться к своим мужьям. Думаю о Рут, подруге детства, и теплое чувство овладевает мной и бесцельно водит по пространству. Может быть, спрашиваю я только проснувшуюся Эстер, пора заканчивать с кормлением? Ну да, произносит она с улыбкой, не похоже, чтобы девочка нуждалась еще в чем-нибудь, но немного твердой пищи не помешает. Правда, тогда ты потеряешь свою красивую грудь.

Я возвращаюсь домой к обгоревшему на солнце Эббе. Первые экзамены он сдал на самые что ни на есть плохие оценки, но все-таки сдал. Он искренне рад встрече со мной, и в его объятиях я осознаю, что моей фригидности как не бывало. Рассказываю ему об этом, и в ответ он обещает, что больше ничто на свете не разлучит нас снова. Я тоже так считаю. В последнее время я часто думаю о маленьком загорелом мальчишеском лице Эстер с угрюмыми уголками рта и о том, как непостижимо она стала причиной нашего с Эббе сближения.

Осенью в свет выходит моя книга — она повсюду получает хорошие отзывы, за исключением газеты «Социалдемократен», где Юлиус Бомхольт разносит ее в статье на две колонки под названием «Побег из рабочего квартала». Помимо прочего, он пишет, что в книге нет «и проблеска благодарности». И дальше: «Не хватает описания наших молодых и крепких парней из союза Социал-демократической молодежи Дании». Но мне никогда не встречался хоть кто-нибудь из них, плачу я в кружку с эрзац-чаем, как же мне их описывать? Эббе делает всё, чтобы утешить меня, но я совсем не привыкла к несчастьям такого рода и вою, словно скончался кто-то из близких родственников. Когда мы с Вигго Ф. приходили к нему в гости, он так со мной любезничал, причитаю я. Эббе думает, что Бомхольт, как и Бьярнхоф, оскорблен моим уходом от Вигго Ф., поэтому рецензия наполнена злобой, будто за ней кроются личные мотивы. Грэм Грин как-то писал, говорит Эббе и упирается взглядом в потолок, как и всегда, когда он о чем-нибудь задумывается, что с человеком, ни разу не потерпевшим провала, — точно что-то не так. Я поддаюсь его утешениям, вырезаю все рецензии за исключением плохой, ведь она мне всё равно безразлична, и отправляюсь к отцу. Он вклеивает их в уже наполовину заполненный альбом для вырезок обо мне. Могла бы, с укоризной произносит он, и умолчать, что я сплю на диване, повернувшись к гостиной лоснящимся от потертостей задом. Я ведь не всё время сплю, и штаны мои не изношены. Но ведь никто не знает, что это ты, говорит мама, в любом случае мать в книге совсем не похожа на меня. Я одолжила книгу женщине в молочном магазине, рассказывает мама, а та поинтересовалась, каково это — иметь дочь-знаменитость. Прежде продавщица всегда держалась со мной надменно.

Наступает счастливый короткий период: Эббе перестает уходить по вечерам и пить сверх меры. У Оле и Лизе, напротив, дела не ладятся. У них серьезные денежные затруднения: на Оле висит кредит за образование, а Лизе мало зарабатывает в своем министерстве. Они бы умерли с голоду, если бы не грибы со свалки — их Лизе собирает с наступлением темноты. Она делится со мной, что хочет развестись с Оле и выйти замуж за своего юриста. Он женат, и у него двое детей. Арне хочет развестись с Синне, потому что у нее есть любовник, который торгует на черном рынке и зарабатывает пятьдесят крон в день — совершенно невероятную сумму. Вечером, когда я лежу в объятиях Эббе, мы обещаем никогда не разводиться и не изменять друг другу.

Я рассказываю Эббе, что всегда ненавидела изменения. Рассказываю о своих переживаниях, когда мы переехали на Хедебюгаде в Вестенде — там я никогда не чувствовала себя как дома. Рассказываю, что в этом похожа на отца. Если мама и Эдвин передвигали мебель, тот всегда возвращал всё обратно. Эббе смеется и гладит мои волосы. Да ты же реакционерка, произносит он, в сущности — я тоже, хотя и радикал. Его нежный низкий голос, словно разматываясь с какой-то катушки, вьется у меня в ухе и оплетает спокойствием и постоянством. Эббе развивает свои теории о том, почему у черных людей темная кожа, а у евреев нос с горбинкой или сколько всего звезд на небе, — бесконечные темы, под которые я часто засыпаю, как ребенок — под монотонную колыбельную. За окном — злой и сложный мир: его нам не пересилить, он хочет смести нас прочь. Полицию немцы расформировали, и Эббе вступил в гражданскую оборону[10]. Она должна стать своеобразной заменой полиции. Там носят синюю униформу с покатыми плечами, фуражка Эббе велика — он напоминает солдата Швейка, и его разговоры об участии в освободительном движении я не воспринимаю всерьез.

В девять месяцев Хэлле впервые поднимается в детском манеже, тяжело дыша и покрякивая от напряжения. Она стоит покачиваясь, крепко схватившись за прутья, и издает пронзительный возглас радости. Я наклоняюсь, чтобы похвалить и погладить ее, как вдруг неожиданно мой рот наполняется жидкостью — нужно скорее бежать, чтобы меня стошнило. Я убеждаю себя, что наверняка что-нибудь не то съела, и от страха перед беременностью у меня подкашиваются ноги… Если я беременна, отношения между мной и Эббе будут полностью разрушены.

Вы на втором месяце, сообщает доктор Херборг, мой лечащий врач от фонда медицинского страхования, и снова садится — вечный занавес между мной и реальностью неожиданно темнеет и становится серым, как паутина. На халате врача не хватает одной пуговицы, из ноздри торчит длинный черный волос. Но я не хочу этого ребенка, с горячностью заявляю я, это произошло по ошибке. Должно быть, я неправильно вставила диафрагму. Врач улыбается и смотрит на меня без всякого сочувствия. Боже мой, произносит он, вы себе представляете, сколько детей было рождено по ошибке? Но матери всё равно всегда им рады. Его нельзя удалить? — спрашиваю я осторожно, и улыбка сразу же исчезает с его лица, словно отпустили туго натянутую резинку. Я таким не занимаюсь, холодно отвечает он, как вам известно, это нелегально. Тогда я иду к маме, которая, уверена, меня поймет. Она на кухне раскладывает пасьянс. Ох, произносит она, узнав о моем деле, от него же можно легко избавиться. Купи в аптеке касторовое масло, выпей разом — ребенок и выйдет. Я так проделывала дважды, поэтому знаю, о чем говорю. Купив касторку, я усаживаюсь за кухонный стул напротив мамы. Стоит открыть пробку пузырька, как вокруг распространяется тошнотворный запах, и я мчусь в ванную, где меня рвет. Других советов у мамы нет, и я направляюсь в министерство на работу к Лизе и поджидаю ее у стены здания. Зеленая крыша Биржи слабо светится в сумерках, и я думаю о Пите и наших прогулках по темному городу после встреч клуба. Тогда я еще не была беременна, и если бы осталась с Вигго Ф., то и не забеременела бы никогда. Люди идут себе, не обращая на меня внимания. Женщины проходят мимо — кто с коляской, кто без, кто держит за руку маленького ребенка, кто нет. Лица у них замкнутые и спокойные, и внутри них не растет что-то, о чем они и знать не желают. Лизе, кричу я, когда та направляется ко мне. Он отказался, что же мне теперь, ради всего святого, делать? По пути к трамваю я рассказываю ей об отвратительном касторовом масле моей мамы — о таком средстве Лизе раньше никогда не слышала. Вместе с ней я иду забрать Кима у ее матери — уважаемой женщины в платье до самого пола и чепце, под которым она скрывает проплешину. Кажется, она родила десятерых, потому что отец Лизе не желал, чтобы люлька пустовала, и мнение женщины на этот счет никого не интересовало. Дома Лизе призывает меня не впадать в панику: еще есть время, чтобы найти выход. Она обещает спросить одну девушку в офисе, которая год назад нелегально избавилась от беременности. К сожалению, сейчас коллега болеет, но как только выйдет на работу — Лизе достанет адрес. Доктор Леунбах, Лизе знает наверняка, этим сейчас не занимается, так как недавно сидел из-за подобных операций в тюрьме. Может быть, у Нади есть чей-нибудь адресок, спрашивает она, но я забыла, где та живет со своим моряком. Точно, откладывать нельзя, отвечаю я отчаянно, нужно что-то предпринять: если буду подряд набирать номера из телефонной книги, то на кого-нибудь наткнусь. А тем временем и девушка, у которой есть адрес, выздоровеет — не стоит терять надежду. Лизе задумчиво смотрит на меня: ты серьезно считаешь, спрашивает она, что еще один ребенок — это для вас настолько ужасно? Лизе совсем меня не понимает. Я не хочу, пылко объясняю я, чтобы со мной произошло что-либо против моей воли. Всё равно что угодить в ловушку. И наш брак просто-напросто не выдержит новой фригидности из-за кормления грудью. Я снова не выношу прикосновений Эббе. Когда я возвращаюсь домой, он рассказывает, что связался с движением сопротивления и будет готовиться к борьбе за свободу, пока немцы не капитулируют и не уберутся из страны. Никто не верит, что они так просто сдадутся. Но и в победу Германии уже никто не верит, особенно после разгрома под Сталинградом. Я раздражаюсь: мне наплевать, что ты собираешься играть в солдат и разбойников[11], я занята другими вещами. Эббе признаётся, что не в восторге от идеи удалить ребенка. Это может быть опасным для жизни, говорит он, и найти адрес врача он мне ни в коем случае не поможет. Отвечать мне не хочется: он совершенно в этом не разбирается, и я не знаю, что в нем нашла.

На следующий день начинается моя врачебная одиссея. За день я успеваю попасть лишь к двум: они принимают в одно и то же время. Я сижу перед белыми халатами в своем истрепанном плаще и с красным платком на шее. Все они смотрят на меня равнодушно и недоуменно: откуда у вас вообще мой адрес? Милая фру, на свете есть много женщин в худшей ситуации. Вы замужем, и у вас уже есть один ребенок. Вы ведь не хотите, спрашивает один из них, чтобы я делал что-то криминальное? Дверь вон там. Я опять плетусь к себе, униженная и несчастная, захожу к матери Эббе за Хэлле, дома безучастно ее кормлю, укладываю в кроватку и снова беру на руки. Звонит телефон, и чей-то голос произносит: это Яльмар, а Эббе дома? Я передаю трубку Эббе, тот отвечает односложно. Затем надевает доставшееся ему от отца пальто с дурацким хлястиком на спине, высокие резиновые сапоги — на улице дождь — и низко надвигает на лоб шляпу, которую обычно не носит. Под мышкой — папка, выражение лица у Эббе такое, словно в ней динамит. Побледнев, он спрашивает: у меня подозрительный вид? Нет, отвечаю я безразлично, хотя он и выглядит так, что даже ребенок издалека поймет: что-то сомнительное в нем есть. Он уходит, и я продолжаю листать телефонную книжку — страница за страницей. Но найти таким способом врача для аборта — всё равно что отыскать иголку в стоге сена, и через несколько дней я сдаюсь. Я понимаю, что вступаю в гонку со временем, потому что после трех месяцев беременности делать аборт никто не согласится. По вечерам Лизе сложно поймать: после работы она проводит время со своим юристом. Оле вмешивать не хочется, ведь он разделяет мнение Эббе. Мужчины так далеки от моего мира — за пределами его границ. Они кажутся чужеземными созданиями, словно прибывшими с другой планеты. Им никогда не доводилось ощущать что-то в собственном теле. У них нет хрупких, уязвимых органов, где комочек слизи мог бы поселиться, словно опухоль, и жить своей собственной жизнью независимо от их воли. Как-то вечером я собираюсь к отцу Нади узнать, где та поселилась со своим моряком. Оказывается, они занимают подвальную квартиру на Остербро, и я сразу еду туда. Они ужинают, и Надя гостеприимно предлагает присоединиться. Но от запаха еды меня тошнит, и я практически ничего не ем. Надя остригла волосы, у нее появилась покачивающаяся походка, словно она идет по палубе. Моряка зовут Айнар, и он всё время использует одни и те же выражения: «совершенно верно», «вот такие дела» и так далее. И Надя стала так говорить. Когда она слышит, с чем я пришла, то обещает раздобыть таблетки хинина. С их помощью она как-то сама прервала беременность. Но вполне может быть, что понадобится несколько дней, это совсем непросто. Я тебя отлично понимаю, добавляет она, возвращаясь мыслями в свое прошлое. Не переносишь и мысли, что у него есть глаза и пальцы на руках и ногах и ты ничего не можешь с этим поделать. Пялишься на других детей — но и это не спасает. И сложно думать о чем-либо, кроме как снова остаться наедине со своим телом.

С некоторым облегчением я рассказываю Лизе об обещании Нади достать хинин — и это не приводит ее в восторг. Я слышала, говорит она, что от хинина можно ослепнуть и оглохнуть. Я честно признаюсь, что мне абсолютно неважно, главное — избавиться от этого ребенка.

Наконец, на работу выходит девушка, которую мы ждали, и Лизе достает адрес выручившего ее врача. Возвращаюсь домой с листком в руке и впервые за это время чувствую себя счастливой. Его зовут Лауритцен, и он живет на Вестерброгаде. Его прозвали «Аборт-Лауритц», и, похоже, на него можно положиться. Я снова обращаю внимание на Эббе и Хэлле. Девочку сажаю к себе на колени и играю с ней, а Эббе говорю: будешь встречаться с Яльмаром — шляпу не надевай и держи папку так, словно в ней всего лишь учебники. Ты совсем для этого не годишься. Он успокаивает меня, что не собирается участвовать в диверсиях, да и вряд ли немцам удастся его схватить. Завтра в это самое время я буду счастливее, чем когда-либо в жизни, признаюсь я.

На следующий день я надеваю стеганую бумазейную куртку, купленную у Синне, — холодает. Синне пошила ее для себя из домашних пуховых одеял, но, когда все вокруг стали ходить в такой же одежде, ей это надоело. Под низ надеваю рейтузы. До Вестерброгаде я добираюсь на велосипеде, и улица вдоль тротуара уже украшена к Рождеству — гирляндами и красными лентами. Мне велено не говорить врачу напрямую или вовсе молчать о том, где я достала его адрес. В приемной людно, в основном это женщины. Дама в шубе, заломив руки, мерит шагами комнату, треплет по голове маленькую девочку, словно ее руки действуют сами по себе, и снова ходит и ходит. Вдруг она приближается к совсем молодой девушке. Не могла бы я пройти перед вами, просит она, у меня очень сильные боли. Пожалуйста, смиренно отвечает девушка, и, когда двери в кабинет открываются и раздается «следующий», дама бросается туда и гулко захлопывает за собой дверь. Немного погодя возвращается, и ее не узнать. Глаза сияют, щеки разрумянились, на губах — странная отрешенная улыбка. Она немного отодвигает штору и выглядывает на улицу. Как же чудесно, произносит она, когда всё украшено. Скорей бы Рождество. Я с интересом наблюдаю за ней и преисполняюсь еще большим уважением к врачу. Если он может излечить так сильно страдающего человека за несколько минут, кто знает, на что еще он способен.

Что вас беспокоит? — спрашивает он, подняв на меня усталые добрые глаза. Это пожилой седой мужчина неопределенного возраста, выглядит неопрятно. На столе у него бутерброд с салями, ломтики колбасы загнулись по краям. Я рассказываю, что беременна, но еще одного ребенка не хочу. Ну что ж, произносит он, потирая подбородок. К сожалению, придется вас разочаровать. Я больше этим не занимаюсь, потому что тут дело пахнет керосином.

Мое разочарование настолько страшное, настолько парализующее, что я прячу лицо в руках и рыдаю. Вы — мой последний шанс, всхлипываю я, скоро пройдет три месяца. Если вы мне не поможете, я покончу с собой. Такое многие обещают, отвечает он кротко и вдруг снимает очки, словно пытаясь получше меня рассмотреть. Послушайте, спрашивает он, а вы, случайно, не Тове Дитлевсен? Я подтверждаю, но не понимаю, будет ли от этого какая-нибудь польза. Я читал вашу последнюю книгу, говорит он, и она мне понравилась. Я и сам — мальчишка из Вестербро. Если вы прекратите плакать, произносит он очень медленно, то я, пожалуй, нашепчу вам один адресок. Он выводит на листке имя и адрес, и от облегчения я готова кинуться к нему на шею. Вам нужно записаться к нему на прием, говорит врач. Он всего лишь проткнет амниотическую оболочку. Если начнется кровотечение, звоните мне — тогда я положу вас в свою клинику. А если кровотечения не будет? — спрашиваю я в страхе, что всё может оказаться намного сложней, чем я себе представляла. Тогда это нехорошо, говорит он, но обычно кровь идет всегда. Не стоит волноваться заранее.

Дома я обсуждаю ситуацию с Эббе, который настоятельно просит меня бросить эту затею. Нет, отрезаю я, уж лучше умереть. В смятении он расхаживает по гостиной и смотрит в потолок, словно в поисках убедительных аргументов. Я звоню врачу, он живет в Шарлоттенлунде. Завтра в шесть часов, произносит тот сердитым глухим голосом, просто сразу заходите — дверь открыта. Возьмите с собой триста крон. Эббе я прошу не беспокоиться. Если со мной что-то случится, несдобровать и врачу, так что он наверняка будет осторожен. Когда это останется позади, обещаю я, всё будет снова хорошо, Эббе. Именно потому я так жажду это сделать.

Я сажусь на трамвай до Шарлоттенлунда: ехать на велосипеде не хочу, ведь неизвестно, в каком состоянии придется возвращаться домой. До Рождества всего два дня, и люди нагружены подарками в блестящей нарядной бумаге. Возможно, к сочельнику всё закончится, и мы будем праздновать у моих родителей. Это Рождество станет лучшим в моей жизни. Рядом со мной сидит немецкий солдат. Грузная женщина с коробками только что демонстративно пересела на противоположное место. Мне его жаль: дома солдата наверняка ждут жена и дети, и он бы предпочел быть рядом с ними, чем таскаться по чужой стране, которую его фюрер решил оккупировать. Эббе остался дома и боится еще больше меня. Он купил мне небольшой фонарик, чтобы я рассмотрела номера домов в темноте. Мы сверились с книгами, чтобы разобраться, что же такое амниотическая оболочка. Когда она лопается, написано там, отходят воды и начинаются роды. Но у меня должна пойти кровь, а не воды, поэтому нам это ни о чем не говорит.

Доктор принимает меня у входа, где на потолке болтается на крюке голая лампочка. Он кажется нервным и брюзгливым. Деньги, сухо произносит он и протягивает руку. Я подаю условленную сумму, и он кивает на кабинет. Ему около пятидесяти, он невысокий, мрачный, уголки рта поникли, словно он никогда не улыбался. Залезайте, командует он, махнув рукой на кушетку с подвешенными к ней ремнями для ног. Я ложусь и бросаю робкий взгляд на стол, где в ряд выложены блестящие острые инструменты. Будет больно? — спрашиваю я. Немного, отвечает врач, но только одно мгновение. Он говорит лаконично, словно дает телеграмму или бережет голосовые связки. Я закрываю глаза, и острая боль пронзает мое тело, но я не издаю ни звука. Всё, закончили, произносит он. В случае кровотечения или высокой температуры звоните доктору Лауритцену. Никаких больниц. И нигде не упоминайте моего имени.

Я сижу в трамвае — он везет меня домой — и впервые испытываю страх. Почему всё в таком секрете и так сложно? Почему нельзя просто взять и удалить? Внутри у меня тихо, как в кафедральном соборе, — ни намека на то, что смертоносный инструмент только что проколол оболочку, которая должна была защищать то, что хотело жить против моей воли. Дома Эббе кормит Хэлле, бледный и взволнованный. Я рассказываю о результатах. Тебе не стоило этого делать, то и дело повторяет он, ты подвергла себя опасности, так нельзя. Большую часть ночи мы не можем заснуть. Ни крови, ни вод, ни температуры — и никто не предупредил, что делать в подобном случае. Вдруг раздается сигнал воздушной тревоги. Мы переносим кроватку Хэлле в бомбоубежище — она никогда от этого не просыпается. Люди вокруг сидят в полудремоте. Я беседую с соседкой снизу, которая пичкает своего сонного ребенка печеньем. Молодая женщина со слабовыраженными, незавершенными чертами лица, которая, может быть, тоже пыталась удалить ребенка — этого или более позднего. Может быть, множество женщин прошли через то же самое, что и я, но говорить об этом не принято. Даже Эббе я не раскрыла имени врача из Шарлоттенлунда: если со мной что-то случится, доктор останется непричастным. В самый последний момент именно он согласился помочь мне, и я испытываю чувство солидарности с ним, хотя он и неприятный человек.

Пока мы сидим в убежище, я начинаю мерзнуть и застегиваю бумазейную куртку до самого верха. Так холодно, что начинают стучать зубы. Кажется, у меня лихорадка, говорю я Эббе. Воздушная тревога прекращается, и мы поднимаемся обратно в квартиру. Замеряю температуру: на градуснике — сорок. Эббе выходит из себя. Звони врачу, требует он настойчиво, нужно срочно в больницу. От лихорадки я ощущаю себя немного пьяной. Не сейчас же, смеюсь я, не посреди ночи. Иначе об этом узнают его жена и дети. Последнее, что я вижу, прежде чем заснуть, — Эббе мечется взад и вперед, яростно накручивая волосы на пальцы. Избавь меня от этого, бормочет он в отчаянии, избавь меня от этого. А знаешь, произношу я, этот Яльмар — он тоже подвергает твою жизнь опасности.

Рано утром я звоню доктору Лауритцену и сообщаю, что у меня температура сорок и пять, но нет ни вод, ни крови. Они еще будут, обещает он любезно, идите в больницу прямо сейчас, я позвоню и предупрежу о вашем приходе. Но медсестре — ни слова, договорились? Вы беременны, у вас поднялась температура, вот и всё. И не бойтесь, всё обойдется.

Это хорошая больница на улице Кристиана IХ. Меня принимает главная медсестра — добродушная, по-матерински заботливая пожилая женщина. Возможно, говорит она, ребенка спасти не удастся, но мы сделаем всё возможное. Ее слова приводят меня в отчаяние, и так как я попадаю в двуместную палату, то поднимаюсь на локтях, чтобы рассмотреть женщину на соседней койке: она на пять-шесть лет старше меня, над белоснежной рубашкой — милое доверчивое лицо. Ее зовут Тутти, и, к моему удивлению, она оказывается девушкой Мортена Нильсена. Он — отец ребенка, которого они ждут. Она разведена, по профессии архитектор, и у нее уже есть шестилетняя дочка. Проходит всего час — а мы уже словно знакомы всю жизнь. Посреди комнаты стоит рождественская елка с позванивающими стеклянными игрушками и звездой наверху. В таких обстоятельствах это кажется совершенным безумием. Когда я была маленькой, рассказываю я Тутти в лихорадочном полубреду, я считала, что звезда шестиконечная. Включается свет, и появляется медсестра с двумя подносами для каждой из нас. Я до сих пор не выношу вида и запаха еды, поэтому к ней не притрагиваюсь. Пошла кровь? — спрашивает медсестра. Нет, отвечаю я. На случай, если ночью откроется кровотечение, она оставляет ведро и марлевые прокладки. Милый Бог, думаю я исступленно, дай мне хоть капельку крови. Когда убирают подносы, приходит Эббе, и чуть погодя объявляется Мортен. Привет, с удивлением здоровается он, что, ради всего святого, ты тут делаешь? Он садится на кровать Тутти, и они, перешептываясь, исчезают в объятиях друг друга. У Эббе с собой двадцать таблеток хинина, которые передала Надя. Выпей их только в случае необходимости, просит Эббе. Когда Мортен уходит, я рассказываю Тутти, что Надя однажды вытравила плод с помощью хинина. Тутти не видит никаких причин, чтобы не принимать таблетки, что я и делаю. Дежурная медсестра входит, гасит верхний свет и включает настенные лампы, их голубое сияние наполняет комнату искусственным призрачным светом. Я не могу заснуть, но, когда пытаюсь сказать что-либо Тутти, совсем не слышу собственного голоса. Я говорю громче, но всё равно ничего не слышу. Тутти, кричу я в ужасе, я оглохла. Вижу, как Тутти шевелит губами, но и ее не слышу. Погромче, умоляю я. Тогда она орет: не нужно так кричать, я-то не глухая. Во всем виноваты таблетки, но это должно пройти.

У меня свистит в ушах, а за свистом — ватообразная судьбоносная тишина. Может быть, я оглохла навсегда и совершенно напрасно: кровотечение до сих пор не началось. Тутти встает с кровати и, подойдя ко мне, кричит в самое ухо: им всего-навсего нужно увидеть кровь, и больше ничего. Подложу тебе мои использованные прокладки, и ты просто покажешь их рано утром. Тогда тебе сделают выскабливание. Говори погромче, кричу я отчаянно — только так мне удается расслышать ее слова. Всю ночь она преданно кладет свои использованные прокладки в мое ведро. Когда она проходит мимо рождественской елки, маленькие стеклянные игрушки ударяются одна о другую, и я знаю, что они звенят, хотя и не слышу этого. Я думаю об Эббе, о Мортене, об общем для них выражении потерянности в этом женском мире, наполненном кровью, тошнотой и температурой. Я вспоминаю Рождество моего детства, когда мы пели вокруг дерева «Мы пришли из глубины»[12] вместо псалма. Думаю о маме и ее отвратительном касторовом масле. Она и не подозревает, что я лежу здесь, потому что не умеет хранить секреты. Думаю и об отце, который всегда был тугим на ухо — это у него в роду. Глухие, должно быть, живут в совершенно закрытом, изолированном мире. Может быть, мне придется носить слуховой аппарат. Но моя глухота — ничто по сравнению с актом милосердия Тутти. Им хорошо известно, что здесь происходит, вопит она мне на ухо, им просто нужно соблюдать внешние приличия.

Под утро мы засыпаем, изнуренные, и спим, пока медсестра не приходит нас будить. Ничего себе, сколько крови, произносит она с притворным беспокойством и заглядывает в ведро с ночным урожаем. Боюсь, ребенка уже не спасти. Я сейчас же позвоню главному врачу. К моему облегчению, я осознаю, что слух вернулся. Вы очень этим опечалены? — спрашивает медсестра. Немного, лгу я и пытаюсь скорчить огорченную мину.

Ближе к обеду приходит главный врач, и меня везут на операционный стол. Не расстраивайтесь, подбадривает он, у вас ведь уже, слава богу, есть ребенок. Мне на лицо надевают маску — весь мир наполняется запахом эфира.

Очнувшись, я обнаруживаю, что лежу в кровати в чистой белой сорочке. Тутти улыбается мне. Ну, спрашивает она, ты довольна? Да, отвечаю, что бы я без тебя делала? Она тоже не знает, но, кажется, сейчас это уже неважно. Она рассказывает, что Мортен хочет жениться на ней. Она сильно влюблена в него и восхищается его поэзией: стихи только что вышли в свет и заслужили похвалу во всей прессе. За исключением тебя, говорит она тактично, он самый талантливый среди молодых современников. Я тоже так считаю, но никогда не была с ним близко знакома. Эббе приносит цветы, будто я только что родила, — он очень счастлив, что всё позади. В будущем, говорит он, нам нужно быть осторожнее. Я прошу Аборт-Лауритца научить меня правильно вставлять диафрагму, хотя и испытываю жуткую неприязнь к этому приспособлению. Эту неприязнь я пронесу через всю жизнь. Температура нормализуется, и теперь, когда тошнота словно по мановению волшебной палочки исчезла, я испытываю зверский голод. Мне не хватает Хэлле — маленькой, пухленькой, с ямочками на щиколотках и коленках. Когда Эббе приносит ее ко мне, я с ужасом думаю: что, если бы это ей отказали в праве на жизнь? Беру ребенка в кровать и долго играю с ней. Сейчас она мне дороже, чем когда-либо.

Вечером в нашу палату входит главный врач, без халата, за руку ведет двух детей. Им десять-двенадцать лет. С Рождеством, поздравляет он сердечно и пожимает нам руки. Дети тоже подают нам руки, и после их ухода Тутти говорит: он очень приятный, нужно радоваться, что есть такой человек, способный отважиться на подобные поступки.

В рождественскую ночь я просыпаюсь, нахожу в сумке карандаш и бумагу и записываю при тусклом свете ночника:

Проходят дни, недели, месяцы. Я снова пишу рассказы, и толстый и непроницаемый занавес снова отделяет меня от реальности. Эббе опять ходит на лекции, и я больше не особо опасаюсь его встреч с Яльмаром. К моему облегчению, он теперь меньше вмешивается в то, что я пишу, — моих мужских персонажей оставляют в покое. После скандала с Мульвадом я всегда слежу, чтобы герои внешне не напоминали Эббе. По вечерам, когда Хэлле уже в кроватке, он декламирует стихи Софуса Клауссена или Рильке. Последний меня глубоко впечатляет, и о нем я бы никогда не узнала, если бы Эббе не обратил на него мое внимание. В последнее время он очень увлечен Хёрупом[14]. Восторженно зачитывает, поставив ногу на стул и положив руку на сердце: рука моя, декламирует он глубоким голосом, всегда будет подниматься против политики, которую почитаю самой подлой из всех, — политики, которая призвана сплотить богатых и усадить высший класс на шею тем, кто меньше всего способен оказывать сопротивление без риска быть раздавленными в пыль. Вечером, когда мы лежим друг у друга в объятиях, Эббе рассказывает о своем детстве, напоминающем детство всех остальных мужчин. В нем всегда есть сад, несколько фруктовых деревьев и рогатка, а также кузина или просто подружка, с которой валяются на сеновале, пока не приходит мама или тетя и не портит всё. Очень скучная история, особенно если прослушать ее несколько раз, но мужчин она трогает до глубины души, и, в конце концов, пока нам хорошо вместе, неважно, что мы говорим друг другу.

Мы получили новую квартиру на первом этаже в том же доме, где живут Лизе и Оле. Две с половиной комнаты и небольшой сад, где Хэлле может бегать и играть. Ей уже два года, на ее некогда лысой голове — копна светлых кудрей. С ней так легко, что Лизе говорит: вы с Эббе даже не представляете себе, что значит иметь ребенка. По утрам я сажусь писать и оставляю Хэлле играть с кубиками и куклами — она научилась мне не мешать. Моя мама пишет, объясняет она своей кукле, закончит — и мы все вместе пойдем гулять. У нее уже ясная и чистая речь. За несколько дней до нашего переезда в новую квартиру фру Хансен зовет меня из кухни. ХИПО[15] перекрыли улицу, говорит она, посмотрите-ка, разожгли огонь. Я слегка отгибаю занавеску и выглядываю на пустынную улицу. На другой стороне ХИПО-корпус выбрасывает мебель из окна на последнем этаже и сжигает ее в огромном костре. У стены с поднятыми вверх руками стоит женщина, к ней прижимаются два ребенка, а мужчины орут, командуют и сдерживают их пистолетами-пулеметами. Бедные люди, сочувственно произносит фру Хансен, к счастью, эта проклятая война уже почти позади. Отходя от наблюдательного поста, я вдруг замечаю, что за угол мчится женщина и, к своему ужасу, осознаю, что это Тутти. Один из ХИПО что-то орет ей вслед и стреляет в воздух — та исчезает в подъезде. Когда я отворяю дверь, она рыдая кидается мне на шею: Мортен мертв, произносит она, и сначала до меня не доходят ее слова. Я усаживаю ее и замечаю, что на ней два разных ботинка. Как мертв? — спрашиваю я, — как это возможно? Я видела его несколько дней назад. Тутти, не прекращая плакать, рассказывает, что это был случайный выстрел — какое безумие, просто немыслимо. Он сидел напротив одного офицера, который хотел ему показать, как пользоваться пистолетом с глушителем. Неожиданно спустил курок — и выстрелил Мортену прямо в сердце. Ему только исполнилось двадцать два, причитает Тутти и беспомощно смотрит на меня. Я так его любила, не знаю, как смогу это пережить. Я вспоминаю угловатое честное лицо Мортена и его стихотворение: «Смерть, я с ней с детства на „ты“»[16]. Так странно — он очень много писал о смерти. Да, отвечает Тутти и немного успокаивается. Будто знал, что ему не доведется жить долго.

В этот же день чуть позже приходят Эстер и Хальфдан, и оба ошеломлены известием. Я знаю, что Хальфдан был с Мортеном очень близок. Но больше всего меня тревожит мысль, что подобное могло случиться и с Эббе. Неожиданно его встречи с Яльмаром кажутся мне чрезвычайно серьезными, и я сильно волнуюсь, ожидая его возвращения. Мы переезжаем в новую квартиру и теперь можем видеться с Лизе и Оле даже в комендантский час. На обследовании на туберкулез, которое проходят все студенты раз в год, обнаруживается, что у Оле, как он выражается, есть «что-то в груди». Если бы не это, он бы примкнул к освободительному движению. Врач принимает решение: Оле придется пожить несколько месяцев в Хольте, в общежитии для студентов, больных туберкулезом. Расставание не очень огорчает Лизе — теперь она может отложить развод и спокойно заняться своим юристом.

Наступает пятое мая, и ликующая толпа, словно пробившаяся из-под брусчатки, вопит на улице. Незнакомые друг другу люди обнимаются, горланят патриотические песни и кричат «ура» каждый раз, когда мимо проезжает машина с борцами освободительного движения. Эббе в полной униформе, и я переживаю за его участь — ведь никто не знает, сдадутся ли немцы просто так, без боя. Наверху у Лизе и Оле на столе в последний раз стоят бутылки бормотухи, собралось много народу, многих я не знаю. Мы танцуем, радуемся и развлекаемся, но событие мировой истории не проникает в мое сознание: происходящее я обычно осознаю задним числом и редко — в непосредственный момент. Мы срываем плотные шторы для светомаскировки и топчем, раздирая их на куски. Ведем себя, словно мы безумно счастливы, но это не так. Тутти всё еще скорбит по Мортену, Лизе и Оле расходятся, а Синне только что переехала от Арне, который настолько опечален, что целыми днями валяется в кровати. Надя — вечно в поисках мужчины и вечно влюбляется не в тех: на этот раз она пытается укротить Карстена, брата Эббе, которому подходит как кольцо в носу. Я же вспоминаю об аборте и постоянно подсчитываю, сколько месяцев сейчас исполнилось бы ребенку. У нас всех что-то пошло не так, и я думаю, что наша юность завершилась с началом оккупации. В детской комнате лежат Хэлле и Ким, и, если их плач заглушает наш гомон, Лизе отправляется спеть им колыбельную, и они снова засыпают. За окном разливается весенняя ночь. Изящно подвешенная луна меланхолично наблюдает за пьяной и смертельно уставшей толпой гуляк — им никак не заставить себя разойтись и отправиться по домам.

Несколько дней спустя Эббе возвращается бледный и встревоженный. Он заявляет, что больше не хочет ни во что ввязываться. Рассказывая об отношении к доносчикам и коллаборационистам-спекулянтам в Дагмархусе[17], он снимает униформу и надевает гражданскую одежду. На прогулке с Хэлле на площади Вестербро мне попадается кучка бредущих не в ногу безоружных немецких солдат с истощенными и безнадежными лицами. Они совсем молодые — некоторым всего по пятнадцать-шестнадцать лет. Я возвращаюсь домой и пишу о них стихотворение:

Боже мой, восклицаю я. У него нижняя челюсть выпирает и шестьдесят четыре зуба вместо тридцати двух. И я не знаю, это от него или от Эббе. Что же мне делать, Лизе?

Я мечусь по комнате взад и вперед, и Лизе наблюдает за мной — ее лоб рассекают две глубокие морщинки. Ты беременеешь от малейшего сквозняка, произносит она, вздыхая. Но если он врач, то может удалить плод без тех пыток, через которые ты прошла в прошлый раз. Да, но для этого нужно снова с ним увидеться, восклицаю я, а он мерзок, и что сказать Эббе? У нас никогда не было всё так хорошо, как сейчас. Лизе терпеливо объясняет мне, что просто необходимо встретиться с Карлом еще разок. Я могу позвонить его матери и разузнать адрес. Эббе же я могу сказать что угодно: отправилась к Эстер или Наде или гощу у родителей. Он не слишком подозрителен. За кофе Лизе рассказывает, что у нее самой не всё благополучно. Юрист разводиться не желает, но и отказываться от Лизе не хочет. Ужасно, говорит она, когда у мужчины две женщины. Каждая из них страдает, а он не может сделать выбор. Лизе убирает от лица свои короткие каштановые волосы и выглядит такой несчастной — становится стыдно, что я постоянно докучаю ей своими проблемами. Как только я прекращаю писать, говорю я, сразу беременею. Мы смеемся над этим, и обе соглашаемся, что с этим нужно что-то делать. Мне надо достать адрес Карла и пойти к нему, чтобы он удалил плод.

На следующий день он объявляется сам и просит встретиться с ним поскорее. Я соглашаюсь, и мы договариваемся, что на следующий вечер я приду к нему. Он живет в Биохимическом институте, где и работает. Он ученый. Эббе я говорю, что мне надо к Наде, и мчусь на велосипеде в сумерках вниз по Нёрре-аллее: деревья здесь неподвижные, словно на картине. Лето, на мне белое льняное платье, купленное у Синне. Комната Карла напоминает обычную студенческую берлогу: кровать, стол, несколько стульев и полок с книгами. Он купил смёрребрёд, пиво и шнапс, но я ни к чему не притрагиваюсь. За столом признаюсь: я беременна и не хочу ребенка. Кто отец — не знаю. Понятно, произносит он спокойно и смотрит на меня своими серьезными серыми глазами — единственное, что в нем есть красивого. Но я тебе с этим помогу. Приходи завтра вечером, сделаю выскабливание. Он произносит это слово так, точно занимается подобным изо дня в день, и производит впечатление человека, которого ничто на свете не может вывести из себя. Я облегченно улыбаюсь и спрашиваю: с обезболиванием? Я сделаю тебе укол, объясняет он, и ты ничего не заметишь. Укол? А с чем? — интересуюсь я. С морфием или петидином[18], отвечает он, последний лучше. От морфия многих тошнит. Тогда я успокаиваюсь и все-таки ем и пью вместе с ним. Всего лишь восемь дней задержки — мутить еще не начало. Руки у Карла немного напоминают руки Вигго Ф.: небольшие, изящные и ловкие. У него красивый голос и приятная манера говорить. Он рассказывает, что в школу ходил в Херлуфсхольме[19], его мама развелась, когда ему было всего два года, и, сколько себя помнит, он всегда мечтал, чтобы она снова вышла замуж. Кроме того, он рассказывает, что его отец, насколько ему известно, находится в учреждении для алкоголиков, но с тех пор, как он оставил семью, Карл с ним не встречался. Вдобавок он признается, что с момента нашей встречи прочитал все мои книги, и добавляет с улыбкой, что у нас родился бы чудесный ребенок. Карл легко себе представляет, что женится на мне. Но у меня уже есть прекрасный муж, отвечаю я, и очень милый ребенок, поэтому с этим нам придется подождать. Да, соглашается он и трет подбородок, словно проверяя, нет ли на нем щетины. Было бы не слишком умно выйти за меня замуж. Должен тебе признаться: я слегка безумен. Он говорит это совершенно серьезно, и я уточняю, что, ради всего святого, он имеет в виду. Но объяснить он не может — это нечто такое, что он ощущает внутри. В его семье много душевнобольных, и с матерью тоже не всё в порядке. Я лишь смеюсь в ответ и больше об этом не вспоминаю. На прощание он нежно меня целует, но переспать со мной не пытается. Мне кажется, я в тебя влюблен, говорит он, но это бессмысленно.

Дома Эббе читает стихи Тёгера Ларсена, набивая трубку — он купил ее, где-то узнав, что от сигарет можно заработать рак. Умирать раньше меня и Хэлле ему не хочется. На вопрос о делах Нади я отвечаю правду: она помолвлена с парнем из Консервативной молодежи[20] и высказывает реакционные взгляды — будто времен Фредерика VII. Это его забавляет, и он считает, что ей стоит выйти замуж и нарожать детей. Мы стареем, добавляет он и выбивает трубку в пепельницу. Ему двадцать семь, мне двадцать пять. Вспоминая свое детство, говорит он, чувствую себя Тёгером Ларсеном. Вот послушай:

Теперь, когда Эббе уже нет в живых, я пытаюсь вспомнить его лицо — и всегда представляю его себе таким, как в день, когда сообщила, что у меня есть другой. Мы сидели за ужином с Хэлле. Он отложил приборы, отодвинул тарелку. Побледнел, на щеке задрожал нерв — но больше никаких признаков волнения. Он поднялся, взял с полки трубку и принялся тщательно ее набивать. Начал расхаживать по комнате, неистово затягиваясь, взгляд уставил в потолок — словно в поисках решения. И что же, ты хочешь развестись? — глухо и спокойно спросил он. Не знаю, ответила я, пока что мы с Хэлле просто переедем на время. Может, еще и вернемся. Неожиданно, отложив трубку в сторону, он взял Хэлле на руки, что делал крайне редко. Папа расстроился, сказала она, прижавшись к его щеке своей. Нет, он выдавил из себя улыбку, ешь. Он усадил ее обратно в детский стульчик, взял трубку и продолжил бродить со словами: совершенно не понимаю, почему обязательно надо жениться или жить вместе. Приходится видеть одних и тех же людей на протяжении всей жизни — а в этом есть что-то неестественное. Кто знает, вдруг у нас всё было бы лучше, если бы мы просто навещали друг друга. Кто он? — добавил он, не глядя на меня. Врач, ответила я, познакомились на «туберкулезном балу». Эббе снова сел, и я заметила капельки пота на его лбу. Он спросил, по-прежнему уставившись в потолок: ты думаешь, что он может дать тебе мировоззрение? Когда Эббе расстроен, он всегда да ляпнет какую-нибудь глупость. Не понимаю, о чем ты, сказала я в ответ, мировоззрение — это ведь не то, что можно просто так дать друг другу.

В постели он в последний раз обнял меня, но заметил, что я далека и отстранена. Да, произнес он, ты влюбилась в другого. Такое может случиться с каждым, в кругу наших знакомых — привычное дело. Но я всё равно не могу поверить. Всё равно сломлен, хотя этого и не показываю. Это мой недостаток — всегда старался не обнаруживать чувств. Если бы я показал, как сильно тебя люблю, вероятно, всего этого и не случилось бы. Эббе, произнесла я, касаясь пальцами его век, мы будем видеться, и, может быть, ты познакомишься с Карлом. Может быть, мы будем хорошо ладить втроем. Нет, неожиданно отрезал он, пусть он даже не показывается мне на глаза — только ты и Хэлле. Я приподнялась и мгновение разглядывала его красивое молодое лицо с нежными, едва проступающими чертами. Что, если бы я рассказала правду? Если бы я рассказала, что влюбилась в жидкость в шприце, а вовсе не в мужчину — хозяина этого шприца? Но я не рассказала — никому. Это было как в детстве: сладкие секреты рушатся, стоит только открыть их взрослым. Я повернулась на бок и заснула. На следующий день вместе с Хэлле нам предстояло переехать в пансион в Шарлоттенлунде, который для нас подыскал Карл.

Это оказался пансион для пожилых одиноких женщин. Комната обставлена плетеной мебелью, обитой кретоном, там же кресло-качалка с привязанной к нему подушкой под спину, высокая металлическая кровать еще из восьмидесятых и небольшой дамский письменный стол, который едва не разваливается, когда я обрушиваю на него свою печатную машинку. Даже маленькая детская кроватка среди этой рухляди кажется прочной, не говоря уже о самой Хэлле. Из перевернутого кресла-качалки она сооружает лодку и в первый же день принимается грызть отвратительно уродливую фигуру Христа в полный рост, стоящую за письменным столом. В этот период Хэлле не хватало кальция. Среди монашеского спокойствия ее пронзительный детский голос звучит с дерзкой силой, и ко мне по очереди являются пожилые дамы с просьбой вести себя потише. Я вообще не понимаю, как нам разрешили здесь жить. На следующее утро я принимаюсь печатать на машинке — возмущается весь пансион, и директриса, тоже в возрасте, приходит ко мне с вопросом, нельзя ли обойтись без этого шума. Все жильцы отрешились от мирской суеты, говорит она, и даже семьи считают их мертвыми. По крайней мере родственники никогда их не навещают и только и ждут момента, чтобы унаследовать, что после них останется. Я внимательно выслушиваю директрису, потому что уезжать отсюда не хочу. Мне нравится и само место, и комната, и вид на два молодых клена, между которыми болтается рваный гамак. Его бечевки еще покрыты снегом, хотя на дворе почти март. У женщины нездоровое и кроткое лицо с красивыми нежными глазами. Она сажает Хэлле к себе на колени так осторожно, словно крепкая малышка может сломаться от малейшего прикосновения. Мы договариваемся, что я не стану пользоваться машинкой с часу до трех дня, пока женщины почивают. Я обещаю время от времени заглядывать к жилицам пансионата, раз уж их близкие совсем о них позабыли. Приятно навещать дам, у которых еще сохранился слух и которые пока не озлобились от того, что оказались здесь, на конечной станции. По вечерам всегда находится кому присмотреть за Хэлле, пока я хожу к Карлу. Делаю я это часто. Устраиваюсь на его оттоманке, подложив руки под голову и прижав колени к груди, и слежу за его работой. По всей комнате расставлены колбы и пробирки в деревянных подставках. Он задумчиво пробует их содержимое, кончик языка скользит между губами. Затем он заносит что-то в длинный отчет. Я интересуюсь, что он пробовал. Мочу, отвечает он спокойно. Фу, восклицаю я. Он улыбается: чище мочи ничего нет. У него необычная осторожная походка, словно он боится кого-то разбудить, под настольной лампой его густые волосы отсвечивают медью. Первые три раза, когда я прихожу к нему, он делает мне укол и позволяет пассивно и мечтательно лежать, совсем не мешая мне. Но на четвертый раз он произносит: нет, нам нужно немного притормозить — это ведь не лакрица. От разочарования у меня на глазах выступают слезы.

Навещая нас с Хэлле, Эббе чаще всего заявляется пьяным, и лицо его всегда обнаженное и беззащитное — нет сил на него смотреть. Я разглядываю два клена: в их ветвях застревает солнце, ветер рисует на лужайке скользящие узоры теней, а я тем временем думаю: ни один мужчина больше не захочет жениться на мне. Эббе немного играет с Хэлле, и она говорит: папа — милый. Ей не нравится Карл: она долго не позволяет ему даже прикоснуться к ней.

Я сдала сборник рассказов, и сейчас у меня совершенно пропало желание писать. В голове одна и та же мысль: как заставить Карла снова дать мне петидин? Я вспоминаю его слова о том, что это обезболивающее. Что же мне придумать: где у меня болит? Из моего уха после старого недолеченного воспаления средней его части время от времени что-то течет, и однажды, лежа в постели Карла и наблюдая, как он снует по комнате и болтает по очереди то со мной, то с самим собой, я хватаюсь за ухо и кричу: ой, как же больно. Он садится на край кровати и спрашивает с сочувствием: так сильно? Я кривлю лицо, словно страдаю невыносимо. Да, отвечаю я, совсем невозможно терпеть, у меня так иногда бывает. Он пододвигает лампу, чтобы заглянуть внутрь уха. Да, течет, с ужасом произносит он, обещай пойти к врачу. Я подыщу тебе специалиста. Он треплет меня по щеке: ну, так уж и быть, сделаю тебе укольчик. В знак благодарности я улыбаюсь — жидкость вливается в мою кровь и возвышает меня до того самого уровня, где бы я всегда хотела находиться. Как обычно, он ложится со мной в постель в самый сильный момент воздействия укола. Объятия его странно коротки и грубы, никаких любовных ласк, никаких нежностей — да и я ничего не ощущаю. Легкие, тонкие, непринужденные мысли скользят в моей голове: с теплотой думаю я о друзьях, которых почти не вижу, и веду с ними воображаемые беседы. Как ты могла, недавно спросила Лизе, влюбиться в него? Я ответила, что чужую влюбленность не понять. Я лежу несколько часов, и эффект медленно рассеивается. Возвращаться к обнаженному, отрезвляющему состоянию становится всё труднее. Всё представляется серым, слизким, уродливым, невыносимым. Прощаясь, Карл осведомляется, когда я разберусь с разводом. В любой момент, обещаю я — кажется, что, выйди я за него замуж, добиваться уколов будет легче. А как ты думаешь, могла бы ты родить еще одного ребенка? — интересуется он уже на лестнице. Могла бы, тороплюсь я с ответом, потому что ребенок накрепко привяжет Карла ко мне, а всё, о чем я мечтаю, — это удержать его до конца жизни.

После развода мне достается квартира, куда мы переезжаем с Хэлле и Карлом. Эббе же снова живет у своей матери, и я навещаю его, когда он зовет. К нам он — ни ногой, боится столкнуться с Карлом. А вот Лизе, Оле, Синне и Арне, наоборот, заглядывают часто. Синне снова сошлась с Арне: ее спекулянта посадили в кутузку. Во время отношений с Эббе эта непринужденная беготня друг к другу казалась мне милой, теперь же раздражает и переходит все границы. Злит она и Карла, который яростно ревнует меня ко всем моим друзьям. Когда они приходят в гости, он сидит со скромной и кроткой улыбкой и почти не участвует в беседе. Тебе он не кажется немного странным? — как-то осторожно спрашивает Лизе. Его неприветливость я объясняю тем, что он много работает и к вечеру устает. А что ты сама? — продолжает она. Ты изменилась после знакомства с ним. К тому же ты похудела, и вид у тебя нездоровый. Я сердито отвечаю, что ее никогда не интересовал никто, кроме студентов — выпускников гимназии Хёнг, и ей кажется подозрительным любой, кто не пьянствует, не болтает без умолку и не делает глупостей. Мои слова уязвляют Лизе, и она еще долго обходит меня стороной.

Некоторое время спустя после нашей свадьбы Арне и Синне приглашают нас вечером на званый ужин. Синне прислали из дома полтуши поросенка, и это нужно отметить. Карл от приглашения отказывается и предпочитает, чтобы и я не ходила. Извиняющимся тоном, который никогда не выдает его истинного настроя, он говорит: если человек поглощен работой, не стоит заводить слишком много знакомств. Но это мои друзья, возражаю я, совершенно не вижу причин не пойти на ужин. А если я сделаю укол, вкрадчиво спрашивает он, ты останешься дома? Сбитая с толку, я соглашаюсь, и впервые мне становится страшно. На следующее утро мне так плохо, что я не в состоянии подняться и сварить ему кофе. Свет режет глаза, и я с трудом разлепляю потрескавшиеся, сухие губы. Прикосновение простыни и пододеяльника к коже кажется невыносимым. Куда бы ни упал взгляд — всё выглядит уродливым, тяжелым и неприятным. Сорвавшись, я отталкиваю от себя Хэлле, и она разражается плачем. Что случилось? — спрашивает Карл. Снова ухо? Да, вою я и хватаюсь за ухо. Боже ты мой, думаю я в отчаянии, пусть он еще разочек попадется на эту уловку. Пусть не уходит на работу, пока не уколет меня. Дай посмотрю, заботливо просит Карл и достает отоскоп и небольшой фонарик с верхней полки шкафа, где хранятся инструменты для выскабливания. Выглядит безобидно, бормочет он, всё должно быть под контролем — ты ведь ходишь к лору дважды в неделю. Пока он обследует ухо, я пытаюсь не моргать, чтобы вызвать слезы. Я очень беспокоюсь, говорит он, наполняя шприц, возможно, у нас нет другого выхода — только операция. Я обсужу это с Фальбе Хансеном. Это врач, которого Карл для меня нашел. Почему ты делаешь маме укол, спрашивает Хэлле, которая наблюдает такое впервые. Это прививка, отвечает он, от дифтерии, тебе уже сделали. Но ее делают в плечо, возражает та, а почему ты делаешь в руку? Взрослым колют по-другому, объясняет он, вынимая иглу. Расслабленная, отдаленная и блаженная, я наблюдаю, как он пьет кофе и накладывает Хэлле овсяную кашу. Пассивная и счастливая, прощаюсь с ним, но глубоко в моем затуманенном маленьком сердце таится страх — он гложет меня. Операция! С ухом всё в порядке. Но я забываю об этом и грежу о романе, который уже задумала. Он будет называться «Ради ребенка», и я пишу его в уме. Длинные, красивые, стройные предложения тянутся через мое сознание, и я лежу на диване, уставившись на печатную машинку, не в силах сделать хоть малейшее движение в ее сторону. Хэлле ползает по мне, и одеваться ей приходится самой. Я велю ей подняться к Киму и поиграть в саду. Когда действие укола заканчивается, я заливаюсь слезами, одеяло натягиваю до самого подбородка — меня трясет от холода, хотя уже наступило лето. Это ужасно, произношу я вслух, терпеть нет сил. Как положить этому конец? Я с трудом одеваюсь — руки дрожат, вещи царапают кожу. Я собираюсь позвонить Карлу, чтобы он вернулся и впрыснул мне новую порцию. Часы кажутся годами, и я думаю, что их не переживу. Неожиданная резь в животе заставляет меня пойти в туалет. Начинается понос — в уборную приходится бегать каждые пять минут.

Позже мне становится чуточку легче. Я усаживаюсь за печатную машинку и начинаю роман, который давно блуждает у меня в голове. Но пишется не так легко и бегло, как обычно, мысли сложно собрать воедино. Я всё время посматриваю на наручные часы, чтобы узнать, сколько времени остается до прихода Карла.

В полдень заходит Джон, друг Карла, он изучает медицину и болеет туберкулезом. Джон живет в Рудерхёй у моей свекрови. Мне он не нравится: у него неприятная привычка молча сидеть в углу, не сводя с меня больших глаз, словно он — рентгеновский аппарат. Я для него — будто трудная задача, которую любой ценой нужно решить. Обычно они с Карлом обсуждают при мне непонятные научные вопросы, и наедине с ним я никогда не остаюсь. Мне нужно с тобой поговорить, произносит он серьезно, у тебя есть минутка? Я приглашаю его войти, и сердце у меня начинает колотиться быстрее от странного неопределенного страха. Джон садится на мой стул у письменного стола, я — на оттоманку. Сидя он кажется высоким: крупное квадратное лицо, широкие плечи и длинная сутулая спина. Ноги очень короткие, поэтому когда он встает, то едва ли становится выше. Раньше они с Карлом жили в Регенсене[22] и помогали друг другу писать дипломные работы на золотую медаль. Он немного сидит без слов, потирая, будто с холоду, огромные ручищи. Я опускаю глаза в пол — его сверлящего взгляда мне не выдержать. Вдруг он начинает: я волнуюсь за Карла и, возможно, за тебя. Почему? — настороженно интересуюсь я. Нам хорошо вместе. Он наклоняется, чтобы поймать мой взгляд — одновременно дерзкий и боязливый. Карл никогда не рассказывал, продолжает он настойчиво, о своей госпитализации год назад? Какая еще госпитализация? — с волнением переспрашиваю я. В психиатрическое отделение, отвечает он, у него был психоз. Будь любезен, говори на датском, раздраженно прошу я, что такое психоз? Преходящее психотическое расстройство, отвечает он и снова откидывается назад. Оно длилось три месяца. Через силу я выдавливаю из себя смех: хочешь сказать, что он душевнобольной? Таких держат взаперти, потому что их боятся, а я его не боюсь. Он отрывает от меня свой нервный взгляд и переводит его на играющих в саду детей. Здесь что-то не так, произносит он, у меня есть предчувствие, что он снова заболевает. На мой вопрос о причине он рассказывает, что Карл в последнее время забросил работу, чтобы изучать одни лишь ушные заболевания. У него на столе в институте копятся груды учебников по анатомии уха и его патологии. Он изучает их так, словно планирует стать лором. Это просто безумие, с нажимом продолжает Джон, вести себя так лишь из-за твоей небольшой боли в ухе. Любой другой предоставил бы это специалисту и был бы уверен, что тот сделает всё возможное. Но он любит меня, отвечаю я и чувствую, как заливаюсь краской. Я ему небезразлична, и он желает, чтобы я поправилась, — только и всего. Похоронная физиономия меня смешит: отличный же ты друг, заявляю я, мчишься к жене и рассказываешь, что он сошел с ума. Я этого не говорил, отвечает он нерешительно, просто хочу, чтобы ты знала: три его тетки лежат в психиатрической клинике. В любом случае рожать от него не стоит. Как только Джон это произносит, меня пронзает мысль: менструация должна была начаться несколько дней назад. Знаешь что, говорю я, кажется, со своим советом ты опоздал. Я подозреваю, что уже беременна. Эта мысль меня радует, и я предлагаю Джону пива или чашку кофе — слушать его больше не хочу. Но он отказывается: пора на лекцию. Я провожаю его до двери, и на прощание он протягивает мне руку, что среди моих друзей не принято. Через несколько дней меня госпитализируют в Авнструп, добавляет он, нужно вывести из строя одно легкое[23]. Для такого человека, как я, здоровье — это не что-то само собой разумеющееся. Он немного мешкает, прежде чем уйти. И, прямо как Лизе, говорит: у тебя нездоровый вид. Ты точно достаточно ешь? Я успокаиваю его, что питаюсь как следует, и облегченно выдыхаю, когда он наконец-то исчезает. Хотя Джон меня и не просил, я решаю ничего не рассказывать Карлу об этом визите.

Когда Карл возвращается, я сообщаю о возможной беременности. Он несказанно рад и бросается планировать строительство загородного дома. На мой вопрос о средствах он рассказывает, что ожидает на днях большого гранта. Там будем жить лишь мы одни, посвятим себя работе, осядем дома, не станем ни с кем встречаться. Эта идея кажется мне бесконечно привлекательной: жизнь в покое, без вмешательства других людей — сейчас просто необходимость. На вопрос об ухе я отвечаю, что боли прекратились. Визит Джона напугал меня. Сама не зная зачем, я говорю, что во время беременности плохо сплю. Карл на мгновение задумывается, потирая подбородок. Знаешь что, вдруг произносит он, я дам тебе хлораль, хорошее проверенное снотворное без всяких побочных эффектов. Правда, у него отвратительный вкус — нужно принимать с молоком.

На следующий день он приносит большую коричневую склянку. Лучше я буду сам тебе давать, говорит он, иначе можешь запросто переборщить. Уже через несколько минут после приема мне становится хорошо: не так, как после петидина, скорее — будто я выпила много спиртного. Я бесперебойно болтаю о доме, о его обустройстве, о будущем ребенке. Посреди всего я неожиданно засыпаю и просыпаюсь лишь наутро. Можно принимать его каждый вечер? — прошу я. Да, конечно, отвечает Карл безразлично, от него ничего не будет. Но вдруг он что-то вспоминает. Дай-ка пощупаю у тебя за ухом, говорит он и давит на кость. Больно? — спрашивает. Да, отвечаю я. Кажется, я уже так привыкла лгать ему, что уже не могу остановиться. Он задумчиво прикусывает верхнюю губу. Все-таки, говорит он, я обсужу операцию с Фальбе Хансеном. Я интересуюсь, обезболят ли меня петидином. Нет, отвечает он, но после операции, чтобы унять боль, получишь столько, сколько захочешь. Он уходит, я отправляюсь в ванную и долго, пристально вглядываюсь в свое отражение в зеркале. Я и на самом деле выгляжу ужасно. Лицо исхудало, кожа сухая и грубая на ощупь. Интересно, спрашиваю я у отражения, кто еще из нас душевнобольной. Я усаживаюсь за печатную машинку — мою единственную оставшуюся надежду в этом всё более незащищенном мире. Я пишу и меня посещает мысль: петидин — всё, что мне нужно; операция же как условие входного билета в рай меня совсем не волнует.

Врач оперировать отказывается. После рентгена мы с Карлом мчимся к нему на новеньком мотоцикле. Карл со шлемом в руках и в кожаной куртке — она топорщится сзади утиным хвостом — пристально рассматривает рядом с Фальбе Хансеном снимки на свет. Всё в порядке, комментирует Фальбе Хансен. Я подхожу к Карлу, и во время разговора с врачом он смотрит на меня с холодным выражением серых глаз. Что касается болей, то они могут носить ревматический характер, и с этим ничего не поделать. Обычно они проходят сами по себе. Тогда Карл говорит о костях, молоточке, наковальне, стремени и бог знает о чем еще, пока я ощущаю, как надо мной сгущаются тучи: врач уличает меня во лжи. Фальбе Хансен заметно к нам охладевает. Вам не найти никого, кто возьмется оперировать, заявляет он и усаживается за свой письменный стол с отстраненным лицом. Ухо здоровое — здоровее не бывает. Я его почистил, и вашей жене больше приходить сюда не следует.

Не расстраивайся, кротко успокаивает меня Карл, пока мы идем по территории больницы Блегдам. Если боли не прекратятся, мы обязательно найдем кого-нибудь, кто возьмется за операцию. Возможно, прием всё же произвел на него некоторое впечатление. Дома он говорит: я выпишу тебе рецепт на таблетки бутальгина[24]. Это сильное обезболивающее, так ты не будешь зависеть от того, дома я или нет. Рецепт он выписывает на бумаге для печатной машинки и осторожно обрезает по краям. Карл с улыбкой любуется своей работой: немного похоже на подделку, замечает он, если решат проверить, можешь просто дать мой институтский номер. Почему на подделку? — интересуюсь я. Как будто ты сама его выписала, смеется он, настоящие наркоманы таким промышляют. Он часто использует выражение «настоящие наркоманы», противопоставляя их мне. Я вспоминаю, что лишь однажды видела настоящую наркоманку и рассказываю о дне, когда по приемной металась сильно взбудораженная женщина с просьбой пропустить ее к Аборт-Лауритцу без очереди. Немного погодя, продолжаю я рассказ, она вышла полностью преображенная: разговорчивая, жизнерадостная, с блестящими глазами. Да, отзывается Карл задумчиво, должно быть, она настоящая наркоманка. Оставшись одна, я разглядываю рецепт внимательнее и думаю, что его и правда мог выписать кто угодно. Отправляюсь в аптеку за таблетками и, вернувшись, принимаю сразу две, чтобы проверить их действие: может, они избавят меня от тошноты при беременности. Суббота, время послеобеденное. Лизе освобождается пораньше и забегает к нам за Кимом, который почти каждый день играет с Хэлле. После ее вопроса о странности Карла мы с Лизой друг к другу остыли. Но сейчас я прошу ее немного задержаться, чтобы посидеть, как в старые времена. Я чувствую себя счастливой, любезной, в хорошем настроении. Лизе признается: она рада, что ко мне вернулась бодрость духа. Это всё от того, что я снова пишу — единственное, что хоть что-то для меня значит, объясняю я. Готовлю для нас кофе и, пока мы пьем, расспрашиваю о ее делах, чувствуя вину из-за того, что так давно ими не интересовалась. Не очень хорошо, отвечает она, женатый мужчина — это куча дерьма, но тем не менее отпустить его я не могу. Оле на почве ревности заработал себе невроз и обратился к психоаналитику по имени Сакс Якобсен, с которой, по мнению Лизе, не всё в порядке. В прошлое воскресенье из-за внезапной болезни ребенка Лизе не смогла купить булочек к кофе, что вызвало у Оле сильный приступ. На следующий день фру Якобсен позвонила Лизе в офис. Она оказалась немкой. Но ведь мужчине doch[25] полагаются его теплые булочки, заявила она. Мы обе над этим долго смеемся, и наша прежняя симпатия друг к другу снова крепнет. Мне вдруг хочется довериться ей и рассказать об озабоченности Карла моим ухом и его идефиксе о необходимости операции. Это ужасно, произносит она в явном страхе, не позволяй это сделать, Тове, от такой операции ты оглохнешь. С моей тетей так и произошло. К тому же до знакомства с Карлом уши у тебя не болели. Нет, но теперь побаливают. Неожиданно я вспоминаю о важном письме, которое Карл получил несколько дней назад. Оно от девушки из Скельскёра: через месяц она должна родить от него ребенка и долго не писала лишь оттого, что принимала плод за опухоль. Ребенка отдадут на усыновление из уважения к добропорядочной семье девушки. Карл предлагает забрать младенца к себе, на что я отчасти уже согласилась — неважно, одним ребенком больше или меньше. Кроме того, если я усыновлю его ребенка, ему будет сложно меня бросить, но об этом Лизе я не говорю. Хорошая идея, одобряет Лизе, у которой, как и у Нади, есть склонность спасать людей, помогать им и взваливать на себя их ношу. Места в вашем новом доме хватит. Так и поступлю, отвечаю я, словно речь идет о прогулке. Карл обещал найти домработницу. Я ведь не могу и писать, и присматривать за тремя детьми. Лизе находит это разумным. Так для тебя будут готовить, произносит она и задумчиво постукивает по верхним зубам указательным пальцем, тебе это необходимо — ты очень похудела.

Она забирает Кима из сада и поднимается к себе. В ванной я принимаю еще две таблетки и сажусь писать — впервые за долгое время слова легко выходят из-под моей руки. Совсем как в старые времена, я забываю обо всем вокруг, даже о причине моего блаженства, которая хранится в склянке в ванной.

В октябре 1945 года мы забираем новорожденную девочку из больницы Ригс. Она совсем крошечная и весит всего пять фунтов. Рыжая с длинными золотыми ресницами. В этот день я принимаю четыре таблетки, потому что две уже не оказывают прежнего действия. Мне нравится снова держать в руках младенца, и я самой себе обещаю любить его так же, как собственных детей. Весь день напролет девочке нужно давать бутылочку каждые три часа, ночью это делает Карл. Я не могу проснуться из-за хлораля. Когда мама приходит в гости, она мельком заглядывает в кроватку и произносит: красивой ее не назовешь. Ей кажется безумием, что я беру на себя больше детей, чем это необходимо. Приходит и свекровь, ее захлестывают эмоции: боже мой, восклицает она и хватается за сердце, до чего же она похожа на Карла. Мы обсуждаем, что от них ушла повариха и как сложно подыскать замену. У нее постоянные проблемы с кухарками. Что же мне делать со своими приливами жара, спрашивает она сына, которому всегда приходится немного напиваться, чтобы выдерживать присутствие матери. Он улыбается: должно быть, это даже приятно, в такое-то холодное лето. Карл отказывается воспринимать ее всерьез и в ответ на попытку поцеловать его странно подпрыгивает, чтобы уклониться от объятий. В последний момент он подставляет щеку, где мать и запечатлевает поцелуй. К ее приходу он всегда просит меня надеть что-нибудь с длинным рукавом, чтобы спрятать следы от уколов. Не потому, что это имеет какое-то значение, объясняет он, просто выглядит не очень красиво.

У нас в квартире появляется Яббе; пока что она спит в детской комнате. Ее настоящее имя — фрекен Якобсен, и она из городка Грено, но Хэлле прозвала ее Яббе, и мы все ее так называем. Это крупная, крепкая прилежная девушка, детей она любит. У нее простое и внушающее доверие лицо с глазами навыкате, всегда слегка влажными, словно она постоянно чем-то взволнована. Рано утром она печет булочки к кофе, который приносит мне в кровать, пока Карл спит под боком. Вам нужно кушать, произносит она отчетливо, вы слишком худая. Теперь, когда еду мне подают, у меня появляется небольшой аппетит, и в целом кажется, что всё налаживается. Мне отлично работается на бутальгине — уколы требуются лишь время от времени. Эббе часто звонит пьяным. Он околачивается по пивнушкам вместе с Виктором, которого я никогда не видела, хотя многие мои друзья его знают. Эббе страстно мечтает познакомить меня с этим Виктором. Но стоит мне лишь заикнуться Карлу о намерении навестить Эббе, как тут же появляется укол и он спит со мной — грубо и жестоко, без всяких ласк. Мне нравятся пассивные женщины, признается он. Он отлично осознает, что у Эббе есть право видеться со своей дочерью, поэтому мы договариваемся: я стану приводить девочку к матери Эббе, а та будет возвращать ребенка по окончании посещения.

Микаэля я рожаю в больнице на Энгхавевай, и Карл помогает ему появиться на свет. Я лежу в отдельной палате с новорожденным на руках, Карл делает мне укол и долго сидит у моей кровати, любуясь ребенком, которого через некоторое время перекладывают обратно в люльку. Это будет чудесный малыш, с гордостью заявляет он, сын художницы и ученого — отличная комбинация. Жду не дождусь, когда достроят дом, вяло произношу я. Знакомое блаженство тем временем разливается по телу. Мы всегда будем вместе, у нас всё сложится иначе, чем с другими. Вигго Ф. и Эббе, произносит Карл самоуверенно, не понимали тебя так, как умею я.

Через некоторое время мы переезжаем в готовый дом на Эвальдсбаккен в Гентофте. Кирпичное здание в два этажа полностью завершено и построено по проекту архитектора. Внизу — детская, комната для прислуги, столовая, ванная и кухня. Наверху у меня и Карла по комнате. Моя — просторная и светлая, из окна перед письменным столом открывается вид на прекрасный сад с множеством фруктовых деревьев и газоном, который Карл подстригает каждое воскресное утро. Относительно счастливое для нас лето. Нам удалось создать порядочное оформление нашему существованию, о чем я всегда в глубине души мечтала. Все заработанные мною деньги я отдаю Карлу, и, как мне кажется, он умно и экономно обращается с ними. Но в один осенний день на просьбу выписать новый рецепт на бутальгин он отвечает, семеня по комнате взад и вперед пугливыми осторожными шажками: давай подождем несколько дней, боюсь, что ты немного перебираешь с таблетками. В этот же день мне становится плохо — такое со мной уже случалось несколько раз. Озноб, пот ручьем и диарея. Ко всему прочему меня охватывает сильный страх — сердце панически колотится. Я ясно осознаю: мне нужны эти таблетки — и нахожу выход из ситуации. По какой-то причине я сохранила старый рецепт Карла — и аккуратнейше его переписываю. Отправляю в аптеку ничего не подозревающую Яббе, и та возвращается с таблетками, словно это всего лишь упаковка аспирина. Я принимаю разом пять-шесть штук — столько мне требуется, чтобы достичь того же эффекта, что некогда от двух пилюль. С туманной тревогой я осознаю, что впервые в жизни совершила что-то преступное. Я решаю больше никогда этого не делать. Но обещания не сдерживаю. В доме мы живем пять лет, и большинство из них я — зависимая.

Если бы я не пошла на тот ужин, не было бы и операции на ухо и, возможно, всё сложилось бы совсем иначе. В этот период Карл лишь иногда делает мне укол. Я держусь на бутальгине, и отметины на руках потускнели. То же самое и с тягой к петидину. Когда она снова проявляется — стоит лишь напомнить самой себе, что под его воздействием мне не пишется, а я очень поглощена своим романом. Жизнь на Эвальдсбаккен почти нормализуется. Днем я с Яббе и детьми, а по вечерам после ужина мы с Карлом поднимаемся в мою комнату и пьем кофе, пока Карл почти безмолвно читает свои научные книги. Странная пустота виснет между нами, и я осознаю: мы не умеем разговаривать друг с другом. Карл не имеет никакого отношения к литературе и, кажется, не интересуется ничем, кроме своей области знаний. Он сидит: трубка между неровными зубами, а нижняя челюсть выпирает так, что кажется, будто всё лицо только на ней и держится. Временами он отрывается от книги, скромно улыбается и спрашивает: ну что, Тове, всё хорошо? В отличие от других мужчин он не рассказывает о своем детстве, а на мои расспросы отвечает пустыми и бессмысленными предложениями, словно ничего не помнит. Я часто вспоминаю Эббе, его вечернюю болтовню, чтение вслух стихотворений Рильке на немецком и воодушевленное цитирование Хёруп. Лизе, которая иногда выбирается ко мне, говорит, что Эббе до сих пор переживает потерю меня и таскается с Виктором в пивную «Токантен» и другие злачные места вместо того, чтобы учиться.

Иногда заходят и Эстер с Хальфданом, но только когда Карла нет дома. Они живут в квартире на Маттеусгаде, невероятно бедно, их маленькая девочка на год младше Хэлле. Они интересуются, почему я забросила всех своих старых друзей и почему больше не появляюсь в клубе. Я объясняю это своей занятостью и тем, что художникам сложно находиться в окружении друг друга. Эстер меланхолично улыбается и спрашивает: а ты забыла наши времена в Нэкельхусет? Я страдаю от этой изоляции и жажду найти кого-нибудь, с кем могла бы по-настоящему поговорить. Я вхожу в Датский союз писателей, но каждый раз перед встречей или генеральной ассамблеей звонит Вигго Ф., чтобы уточнить, приду ли я — тогда он воздержится. Поэтому я никогда там не бываю. Кроме того, я состою в местном отделении элитарного ПЕН-клуба[26], председатель которого, Кай Фриис Мёллер — один из моих самых ярых критиков. За день до Рождества он звонит и приглашает поучаствовать в ужине в ресторане «Сковридеркро» — с ним, Кьеллем Абеллем и Ивлином Во. Я соглашаюсь. Очень хочется встретиться со всеми тремя, и вечером на привычное заманчивое предложение Карла впрыснуть порцию вещества я впервые отвечаю отказом. Он становится странно неспокойным. Если ты задержишься, я встречу тебя, говорит он. Я же отвечаю, что домой доберусь сама — ему лучше лечь спать. В любом случае хорошенько спрячь свои руки, просит он тихо. И намажься кремом, добавляет он и скользит указательным пальцем по моей щеке, твоя кожа всё еще очень сухая. Сама ты этого не замечаешь.

Во время ужина я сижу рядом с Ивлином Во, маленьким юрким моложавым господином с бледным лицом и пытливыми глазами. Фриис Мёллер галантно помогает мне обойти языковые сложности и так внимателен и обходителен, что трудно поверить, что его перу принадлежат все эти колкости. Кьелль Абелль интересуется у Ивлина Во, есть ли в Англии такие же молодые и красивые писательницы. Тот отвечает отрицательно и на мой вопрос, что привело его в Данию, говорит, что всегда отправляется путешествовать по свету, когда его дети возвращаются домой на каникулы из школы-интерната. Он их терпеть не может. Чтобы объяснить мое бросающееся в глаза отсутствие аппетита, я говорю, что вечером поела дома с детьми. Вместо этого я много пью и, так как перед уходом проглотила горстку бутальгина, пребываю в приподнятом настроении: болтаю так, что заставляю всех троих знаменитых господ часто смеяться. Кроме нас в ресторане почти никого нет. На улице валит снег, и в мире царит такая тишина — можно расслышать ворчание моторов от лодок, что где-то далеко блуждают в море. Нам подают кофе и коньяк, и Фриис Мёллер и Кьелль Абелль неожиданно обращают взгляды к выходу — мне он не виден, я сижу к нему спиной. Кто это, ради всего святого, спрашивает Фриис Мёллер, обтирая рот салфеткой, кажется, он направляется к нам. Я поворачиваю голову и, к своему ужасу, обнаруживаю Карла: он бредет к столу в длинных кожаных сапогах, усыпанной снегом кожаной куртке, с шлемом в руках, на лице кроткая, словно нарисованная улыбка. Это… это мой муж, произношу я смущенно, потому что он напоминает своего рода марсианина по сравнению с этими тремя элегантными господами, и меня пронзает мысль: я ни разу не видела его в компании. Он прямиком подходит ко мне и скромно произносит: тебе пора домой. Позвольте представиться, говорит Фриис Мёллер и встает, отодвинув стул. Карл безмолвно пожимает руки всем троим, и ироничная улыбка расплывается на лице Кьелля Абелля. Я поднимаюсь — разгневанная и недовольная. В глазах рябит от стыда. По-прежнему безмолвно Карл помогает мне влезть в пальто. На улице я разворачиваюсь к нему и недоумеваю: что ты о себе возомнил? Я же сказала, что встречать меня не надо. Ты сделал из меня посмешище. Но ругаться с ним невозможно. Уже пора было ложиться, невинно отвечает он, а я не могу заснуть, пока тебя нет дома и пока я не дам тебе хлораль. Он откидывает для меня полог с коляски мотоцикла и закрывает после того, как я усаживаюсь. По пути домой я рыдаю от унижения. Он снова снимает брезент и, увидев мои слезы, кричит: что случилось? Как в старые времена, я хватаюсь за ухо, потому что хочу эффективного утешения. Ой, стенаю я, весь вечер так болело ухо, как думаешь, с ним опять что-то не так? Похоже на то, заметно волнуется он. Карл делает укол в одну из вен, еще целую, и в его глазах промелькивает выражение странного триумфа. Я еще тогда подумал, говорит он, что Фальбе Хансен неправ. Карл спит со мной еще более ожесточенно, чем обычно, и после этого я, уставшая и блаженная, скольжу пальцами по его густым рыжим волосам. Он лежит на спине: руки за головой, взгляд в потолок. Так не может продолжаться, произносит он, кость в любом случае можно раздробить. Не отчаивайся. Я знаю одно ушного специалиста, который терпеть не может Фальбе Хансена.

На следующий день Карл приносит домой самые толстые библиотечные книги о болезнях уха. Он изучает их за вечерним кофе, бормочет себе под нос, проводит красные линии вокруг схем, щупает у меня за ухом и уверяет, что если боли не прекратятся, то он обратится к тому врачу, которого упоминал, и как-нибудь уговорит его на операцию. Больно? — спрашивает он. Да, отвечаю я и корчусь, что-то очень больно. Жажда петидина возвращается с непреодолимой силой. На следующий день я заканчиваю последнюю главу, кладу в красивый бумажный конверт, подписываю печатными буквами «„Ради ребенка“, роман Тове Дитлевсен». Спрятав его в шкафчик в комнате Карла, я испытываю неясную печаль от того, что роман больше не будет занимать мои мысли. Мне физически плохо, и я достаю склянку из запертого ящика в моем письменном столе, к которому у Карла нет доступа. Не считая, беру горстку таблеток. С подделкой рецептов я осторожничаю: иногда подписываюсь именем Карла, иногда — Джона. Джон сдал выпускные экзамены, пока лечился в санатории в Авнструпе. Мы ходим в аптеку по очереди с Яббе, и я убеждена: эта доверчивая девушка никогда и нисколько не заподозрит меня в том, что дома происходит нечто тайное. Шприцы, ампулы и иглы валяются в шкафчике вперемешку с моими бумагами, и только однажды — это случится намного позже — Яббе замечает мне, вернувшись из аптеки: какой огромный счет. В месяц выходит на несколько тысяч крон.

Главный врач — старый и тугоухий холерик. Если ассистентка молниеносно не подает ему нужный инструмент, он швыряет на пол всё, что попадется под руку, и орет: черт возьми, как можно здесь работать с такими бестолковыми сотрудницами? Ну, говорит он и заглядывает мне в ухо, значит, Фальбе Хансен отказался оперировать? Так-так, посмотрим. Сделаем рентгеновские снимки, возможно, воспаление дошло до мозговой оболочки. Я тоже об этом думал, говорит Карл, мне кажется, что иногда поднимается температура. Температура? — с удивлением переспрашиваю я. Высокая? — интересуется главврач. Не мерили, спокойно отвечает Карл, я не хотел пугать жену. Но у нее часто лихорадочный и отстраненный вид. Через несколько дней мы возвращаемся, и Карл с врачом усердно изучают рентгеновские снимки. Вот здесь тень, указывает врач и некоторое время стоит без слов, после чего кивает лысеющей головой. Хорошо, соглашается он, мы ее прооперируем. Завтра утром я положу вашу жену в одноместную палату, и в тот же день до обеда всё проделаем. Дома я получаю укол и думаю: именно так я и хочу провести всю свою жизнь — к действительности возвращаться не желаю.

Я просыпаюсь после наркоза, голова полностью забинтована, и я наконец-то узнаю, что такое настоящая ушная боль: от нее я громко стенаю и перекатываюсь с бока на бок. Входит главный врач и садится у моей койки. Попробуй улыбнуться, просит он, и я кривлю рот в гримасе, напоминающей улыбку. За что? — вопрошаю я и продолжаю стонать и ворочаться в постели. Мы задели лицевой нерв, объясняет он, что иногда приводит к параличу, но нам, к счастью, удалось этого избежать. Мне страшно больно, сиплю я, вы дадите что-нибудь обезболивающее? Конечно, отвечает он, вам дадут аспирин, это самое сильное средство в нашем отделении. Мы не делаем из людей наркоманов. Аспирин и что-нибудь для сна на ночь. Не могли бы вы позвонить моему мужу? — прошу я в ужасе, мне очень нужно с ним поговорить. Он скоро будет, уверяет главврач, подождите чуточку, вам необходим покой. Карл приходит со своей коричневой папкой. Внутри — благословенный шприц, и, пока он колет, я твержу: тебе нужно приходить почаще, ни разу в жизни я не испытывала такой боли, у них же тут только аспирин. С таким же успехом они могут выдавать тебе кубики сахара, бормочет он. Говори погромче, прошу я, тебя не слышно. Ты оглохла на одно ухо, сообщает он, и так будет до конца жизни, зато избавилась от болей. Укол начинает действовать, отодвигая страдания на задний план, хотя они всё равно ощущаются. Что делать, вяло спрашиваю я, если боль вернется, а тебя не окажется рядом? Попробуй потерпеть, отвечает он настойчиво, это будет выглядеть подозрительным, если я стану приходить слишком часто. Он возвращается вечером, делает укол и дает мне хлораль. Я прошла через несколько часов ада и наконец-то осознаю, что раньше и не знала, что такое физическая боль. Я загнана в жуткую ловушку и не подозреваю, где и когда она надо мной захлопнется. Просыпаюсь среди ночи — кажется, огненное пламя проносится по моей голове. Помогите, кричу я в комнату, освещенную голубым светом от ночника над дверью. Ко мне прибегает медсестра. Сейчас принесу несколько таблеток аспирина, говорит она, мне очень жаль, что у нас нет чего-нибудь посильнее. Главный врач непреклонен, объясняет она виновато, он сам был прооперирован на оба уха и никогда не забудет, какие боли ему пришлось терпеть. После ее ухода меня охватывает дикая паника. Больше ни секунды здесь оставаться не могу. Я встаю и одеваюсь, стараясь не издавать шума. Ой, ой, жалуюсь я сама себе, мамочки, умираю, больше этого не вынесу. Надев пальто, я осторожно выглядываю из палаты. Напротив — другая дверь, которая, как я надеюсь, ведет к выходу. Я направляюсь к ней и через мгновение с забинтованной головой стою на пустынной ночной улице. Взмахом руки останавливаю такси, шофер с состраданием интересуется, не попала ли я в автомобильную аварию. У дома я бегу по садовой дорожке и как бешеная звоню в дверь. Ключа с собой нет. Яббе отпирает. Что случилось? — спрашивает она в ужасе и таращится на меня округлившимися глазами. Ничего, отвечаю я, просто больше не хотела там находиться. Я врываюсь в комнату Карла и бужу его. Петидин, стенаю я, быстро. Я схожу с ума от боли.

И так четырнадцать дней: Карл не ходит на работу, чтобы по первому моему требованию сделать укол. Я неподвижно и безжизненно валяюсь в постели; кажется, будто меня баюкают в зеленой тепловатой воде. Ничто на свете не имеет значения, кроме пребывания в этом блаженном состоянии. Карл утешает: на это ухо не слышат многие люди, и это совершенно неважно. И для меня неважно: игра стоила свеч. Нет слишком высокой цены тому, чтобы держаться подальше от невыносимой реальности жизни. Яббе кормит меня. Я почти не могу глотать и умоляю ее оставить меня в покое. Даже речи об этом не может быть, отвечает она категорично, пока я причастна к этому, я ни в коем случае не позволю вам умереть с голоду. Хуже уже не будет.

Однажды ночью я просыпаюсь и осознаю, что боли почти прошли. Но меня знобит и трясет, я настолько обезвожена, что губы приходится раздирать пальцами. Заспанный Карл делает укол. Я не знаю, одновременно разговаривает он сам с собой, что мы будем делать, когда и эти вены закупорятся. Может, удастся найти на ноге.

Я снова остаюсь одна в своей постели и неожиданно осознаю, что очень давно не видела детей. Спустившись по ступенькам, захожу в детскую. Я очень слаба — чтобы не упасть, приходится придерживаться за стену. Включаю свет и любуюсь детьми. Хэлле лежит с большим пальцем во рту, кудряшки — ореолом вокруг головы. Микаэль спит, обнимая своего котенка, — без него он не засыпает. У Трине открыты глаза, и она серьезно смотрит на меня непостижимым взглядом маленького ребенка. Я пошатываясь подхожу к кроватке и глажу ее по головке. У нее до сих пор длинные золотые ресницы, которые она медленно опускает от моих ласк. По всему полу разбросаны игрушки, посреди комнаты — детский манеж. Я уже практически не знаю этих детей — меня столько не существовало в их жизни. Словно пожилая женщина за воспоминаниями о молодости я думаю, что всего несколько лет назад была счастливой и здоровой молодой девушкой, жизнерадостной, со множеством друзей. Только на мгновение допускаю эту мысль, но тут же гашу свет и беззвучно закрываю за собой дверь. До кровати добираюсь долго. Свет оставляю включенным, лежу и рассматриваю свои тощие бледные руки и перебираю пальцами, словно по печатной машинке. Впервые за долгое время мой разум проясняется. Если всё выйдет из-под контроля, размышляю я, позвоню Геерту Йёргенсену и обо всем расскажу. И сделаю это не только ради моих детей, но и ради еще не написанных мною книг.

Время прекращает существовать. Один час может казаться годом, а год — часом. Всё зависит от того, сколько в шприце. Иногда вещество не действует, тогда я обращаюсь к Карлу, который всегда рядом: этого слишком мало. Он с измученным взглядом потирает подбородок. Нам нужно снизить дозу, говорит он, иначе закончится тем, что ты заболеешь. Я заболею, если не получу достаточно, отвечаю я, почему ты позволяешь мне так страдать? Ладно, ладно, бормочет он и беспомощно пожимает плечами, получишь еще немного.

Я всё время лежу в постели, встаю только в туалет — и то только с помощью Яббе. Пока она кормит меня, ее крупное лицо выглядит совсем влажным, словно на него вылили воду, и я скольжу пальцем по ее щеке. Я облизываю палец и чувствую соленый вкус. Только подумай, произношу я с завистью, — уметь чувствовать что-то к другому человеку. За временами года я не слежу. Шторы всегда задернуты, потому что от света у меня режет в глазах, — день не отличить от ночи, сплю я или бодрствую, здорова или больна. Вдалеке от меня стоит печатная машинка — так далеко, словно я смотрю в перевернутый бинокль, а с первого этажа, где жизнь бьет ключом, до меня, словно через толстое шерстяное одеяло, доносятся детские голоса. Передо мной мелькают лица и снова исчезают. Звонит телефон, и Карл отвечает. К сожалению, нет, говорит он, моей жене нездоровится. Он обедает у меня в комнате, и я с удивлением и легкой завистью наблюдаю, с каким отменным аппетитом он ест. Попробуй, просит он упорно, очень вкусно. Яббе для тебя готовила. Своей вилкой он заталкивает мне в рот кусочек мяса, но я его срыгиваю. Наблюдаю, как Карл вытирает мокрой тряпкой пятна с простыни. Его лицо рядом с моим. Кожа у него гладкая и чистая, веки глянцевые и влажные, как у ребенка. Ты такой здоровый, восклицаю я. Ты тоже скоро поправишься, отвечает он, если бы ты только могла потерпеть немного, если бы только позволила мне немного снизить дозу. Я стала настоящей наркоманкой? — спрашиваю я. Да, отвечает он с робкой неуверенной улыбкой, теперь ты стала настоящей наркоманкой. Он крадется к окну и выглядывает наружу, чуть сдвинув шторы в сторону. Как будет чудесно, произносит он, когда ты сможешь выходить в сад. Фруктовые деревья в полном цвету, тебе не хочется на них взглянуть? С его помощью я, пошатываясь, добираюсь до окна. Ты больше не стрижешь газон? — говорю я, лишь бы что-то сказать. Наш газон не похож на соседский. Он неухожен и усыпан одуванчиками, их пух разносит ветер. Да, отвечает он, у меня есть дела поважнее. Однажды он садится подле моей кровати и интересуется, как дела. Всё хорошо — в шприце было достаточно. Мне нужно с тобой кое о чем поговорить, начинает он. В нашем институте один старший врач истратил сорок тысяч крон, которые получил для научного исследования наркотиков. Я узнал об этом совершенно случайно. Я думала, что ты туда больше не ходишь, говорю я. Хожу, пока ты спишь, отвечает он и собирает какие-то невидимые пылинки с пола — его новая привычка. Хорошо, отвечаю я, а при чем тут ты? Я подумал, произносит он и снова сгибается, собирая что-то, обратиться к адвокату. Сначала я хотел сразу пойти в полицию, но, может быть, все-таки лучше сначала посоветоваться с адвокатом? Согласна, отвечаю я равнодушно, так точно лучше. Только не задерживайся, тебе нужно быть рядом, когда я позову.

Приходит мама и сидит у моей постели. Она берет мою руку и гладит. Мы с отцом, произносит она, вытирая глаза тыльной стороной ладони, считаем, что это Карл сделал из тебя больную. Мы не знаем, как точно, но у него явно не всё в порядке. По телефону он кажется таким странным, и его никогда не бывает дома, когда мы приходим. Яббе тоже считает, что он стал очень чудным. Несколько дней назад он попросил помыть подошвы детской обуви из-за риска заражения. Она признается, что очень боится его. Он не сделал из меня больную, спокойно отвечаю я, совсем наоборот: пытается помочь выздороветь. Можешь уйти? Я очень устала от разговоров. Сама я тем временем задумываюсь, что Карл и правда странен со своей привычкой выискивать пылинки, ходить крадучись и запираться у себя в комнате, пока я его не позову. Иногда, не испытывая никакого страха, я думаю, что умираю и нужно собраться с силами и позвонить Геерту Йёргенсену. Но если я это сделаю — с уколами будет покончено, определенно. Если я это сделаю — меня точно упекут в больницу, где будут давать только аспирин. Поэтому я постоянно откладываю эту идею и к тому же пребываю в таком состоянии, что ни одна светлая мысль не задерживается в голове надолго. Приходит Лизе и склоняется надо мной так, что наши щеки соприкасаются. Я рывком отворачиваюсь — прикосновение причиняет боль. Я не выношу никаких касаний чужой кожи. Что с тобой такое, Тове, говорит она серьезно, ты что-то скрываешь, что-то страшное? Если кто-нибудь спрашивает о тебе Карла, то в ответ он несет всякую чушь. Заболевание крови, объясняю я по его наставлению, но самое страшное уже позади. Я иду на поправку. Не могла бы ты уйти? Я так устала. Ты больше совсем не пишешь, говорит она, помнишь, как было хорошо, когда ты работала над книгой? Помню, отвечаю я и перевожу взгляд на пылящуюся машинку, очень хорошо помню, и это вернется. Уходи.

Я размышляю над ее словами. Неужели я больше никогда не буду писать? Вспоминаю далекие времена, когда в моей голове под воздействием петидина всегда носились предложения и строки стихов, но этого больше не происходит. Прежнее блаженство не возвращается ко мне, и я уверена, что Карл уже снизил дозу или наполняет шприц водой. Как-то раз, днем или ночью, он склоняется у моих ног, чтобы сделать укол в вену на одной из них, и я замечаю слезы в его глазах. Почему ты плачешь? — удивляюсь я. И сам не знаю, произносит он в ответ. Я хочу, чтобы ты знала: если я и сделал что-то не так, то за это поплачусь. Это единственное, в чем он когда-либо мне признался. Наверное, в шприце вода, отзываюсь я — больше меня ничего не интересует. Настанет время, говорит он, когда тебе станет страшно плохо, но после этого полегчает, и тогда ты наконец-то полностью выздоровеешь. Но тебе нужно прекратить упрашивать меня, потому что я не выношу вида твоих страданий. Всё, что я делаю, — делаю для тебя, чтобы ты поправилась, могла снова работать и быть рядом с детьми. Его слова вселяют в меня ужас. Я не хочу жить без петидина, возражаю я, без него я не могу. Ты сам это затеял, поэтому должен продолжать. Нет, отвечает он вполголоса, я постепенно буду сокращать дозу.

Ад на земле. Меня кидает в холод, колотит, я тону в поту, рыдаю и кричу его имя в пустоту комнаты. Приходит Яббе и сидит возле меня, плача от безнадежности. Он заперся внутри, рассказывает она, я боюсь его. Мне приказано оставлять еду перед дверью: он забирает ее после моего ухода. Не могли бы вы позвонить другому врачу? Вы так ужасно больны, а я ничего не могу поделать. Он просит меня не открывать вашим друзьям, когда они приходят. Он даже не хочет видеть собственную мать. Возможно, говорю я, он сходит с ума, он однажды уже болел. Меня начинает тошнить, и Яббе бежит за тазом и вытирает тряпкой мое лицо. Я прошу ее отыскать номер Геерта Йёргенсена в телефонной книжке и записать на бумажке. Она находит его, и я кладу бумажку под подушку. Заснуть больше не удается даже после хлораля. Я закрываю глаза — изнутри век проявляются страшные картины. Маленькая девочка бредет по темной улице, и неожиданно позади нее всплывает мужчина. На его голове — черная шляпа, а в руке — длинный нож. Он набрасывается на нее и всаживает нож в спину. И я, и она кричим, я открываю глаза. Карл прокрадывается ко мне. Тебе снова приснилось что-то плохое? — спрашивает он, наклоняется и собирает пылинки с пола. Петидина у нас больше нет — я забыл оплатить последний счет, но дам тебе дозу хлораля. Карл наливает его в мензурку, и я умоляю дать еще. Ну хорошо, соглашается он и делает, как я требую, в любом случае это не повредит. Мне становится немного лучше, и он гладит меня по руке — она вдвое тоньше, чем у него. Дело за питанием, отвечает он с дурацкой улыбкой, если наберешь двадцать фунтов, всё будет в порядке. Он немного сидит, уставившись в воздух. Вдруг запевает фальшивым голосом: мы трахаем наших девушек, когда захотим. Это из Регенсена, объясняет он. Я был вегетарианцем, когда там жил. Я часто представляю себе, что ты моя сестра, бормочет он и склоняется над полом. Инцест встречается намного чаще, чем мы себе представляем. Он пытается переспать со мной, и впервые я испытываю перед ним страх. Нет, говорю я и отталкиваю его бессильным движением. Оставь меня в покое, я хочу спать. Он уходит, и весь мой сон снимает как рукой. Он душевнобольной, произношу я вслух, и я на грани смерти. Я пытаюсь придержать обе эти мысли, они возникают в моей голове, как два отвесных каната, и их раскачивает, словно водоросли в штормовых водах. Опасаясь видений, я не решаюсь закрыть глаза. Сейчас день или ночь? Я приподнимаюсь на локтях и с трудом встаю с кровати. Понимаю: стоять не могу. Тогда я ползу на четвереньках и вскарабкиваюсь на стул у письменного стола. Это стоит таких усилий, что приходится положить руки на пишущую машинку и позволить голове немного отдохнуть на них. Мое дыхание хрипом отдается в тишине. Нужно действовать, пока эффект от хлораля сохраняется. Сжимаю в руке бумажку с номером Геерта Йёргенсена. Включаю лампу на письменном столе и проворачиваю диск телефона в ожидании ответа. Слушаю, звучит спокойный голос, это Геерт Йёргенсен. Я представляюсь. Ах, это вы, восклицает он, в такое-то время. Что-то случилось? Я больна, отвечаю я, он добавляет в шприц воду. В какой шприц? В петидин, говорю я, не в состоянии объяснить более подробно. Он дает вам петидин? — резко обрывает меня он. И как долго это уже продолжается? Не знаю, шепчу я, несколько лет, наверное, но он больше не отваживается. Я умираю. Помогите мне. Он спрашивает, могу ли я прийти к нему на следующий день, но я отвечаю — нет. Тогда он просит позвать к телефону Карла, и я кладу трубку на стол и что есть сил кричу его имя. Он появляется в дверях в полосатой пижаме. Что? — произносит он сонно. Это Геерт Йёргенсен, сообщаю я, хочет поговорить с тобой. Вот оно что, отвечает Карл тихо и трет выступающий подбородок, моей карьере пришел конец. Он произносит это без всякого укора, и я не понимаю, что он имеет в виду. Приветствую, говорит он в трубку, и наступает долгая пауза, потому что вещают на другом конце провода. Даже в комнате слышно, что Геерт возмущен и разгневан. Да, соглашается Карл, завтра в два часа. Так и сделаю. Завтра всё объясню. Положив трубку, он криво мне улыбается. Хочешь укол? — предлагает он. На этот раз наберу достаточно. Нам нужно это хорошенько отметить. Он достает шприц, и прежняя сладость и блаженство, как и в старые времена, разливаются в крови. Ты на меня злишься, заискиваю я, играя пальцами в его волосах. Нет, отвечает он и поднимается, каждый в ответе за себя. Он обводит взглядом комнату, рассматривает каждый предмет мебели, словно хочет запечатлеть в памяти до мельчайших подробностей. Помнишь, спрашивает он неспешно, как мы радовались, когда переехали сюда? Да, говорю я смущенно, но мы сможем делать это снова. Я по глупости позвонила ему. Нет, произносит он, это было твое решение. Тебя положат в больницу, и всё кончено. А дети? — спохватываюсь я. У них есть Яббе, говорит он, она их не оставит. А что будет с тобой, спрашиваю я, какой у тебя есть выход? Мне конец, спокойно отвечает он, но не бери в голову. Каждому нужно спасать свою шкуру, держаться за то, что еще можно спасти.

На следующий день он возвращается от Геерта Йёргенсена — впервые за долгое время у него безмятежный вид. Тебя положат в клинику, рассказывает он, снимая мотоциклетную куртку, на реабилитацию. Это произойдет, как только в Оринге освободится место, а пока ты можешь получать столько петидина, сколько пожелаешь. Не этого ли ты добивалась? Да, соглашаюсь я и понимаю, что тем же самым предложением он склонил меня к операции. А ты, спрашиваю я, что станет с тобой? У меня проблемы с Департаментом здравоохранения, произносит он с наигранной легкостью, но я с этим разберусь. У тебя теперь хватает хлопот: нужно позаботиться о себе самой.

Яббе радуется, когда я сообщаю ей о госпитализации. Вы непременно скоро поправитесь, отвечает она. Ваша семья и друзья тоже будут рады — все очень переживали. В день госпитализации она относит меня в ванную и моет. Вода чернеет от моих грязных волос. Вы весите не больше Хэлле, замечает она, пока относит меня обратно в постель. Входит Карл и делает укол. Это последний, говорит он, я попрошу их снижать дозу медленно. Я поеду с тобой.

Я обхватываю руками шею медбрата скорой помощи, пока тот несет меня по ступенькам. Он кажется таким встревоженным, и я улыбаюсь ему. Он улыбается в ответ, и в его глазах — сочувствие. Карл садится рядом с носилками, взгляд его упирается в воздух. Неожиданно он начинает хихикать, словно от какой-то озорной мысли. Собирает несколько пылинок и катает их между ладонями. Не уверен, произносит он с пустым выражением в глазах, что мы снова увидимся. И безучастно добавляет: на самом деле я никогда не был уверен в этой боли в ухе. Это последнее, что я слышу от него.

Я лежу в кровати: голова слегка приподнята с подушки, взгляд неподвижно покоится на часах на руке. Другой рукой я утираю капли пота с глаз. Я таращусь на секундную стрелку, потому что минутная не двигается, и время от времени подношу часы к здоровому уху — кажется, что они остановились. Каждые три часа мне делают укол, и последний час длиннее всех лет, прожитых мною на земле. В шее ощущается боль от приподнятой головы, но стоит опустить ее на подушку, как стены начинают сдвигаться надо мной всё теснее и теснее, и тогда в комнате невозможно дышать. Стоит опустить голову на подушку, как на одеяле начинают кишеть животные: маленькие, отвратительные, похожие на тараканов, тысячами они ползают по всему телу и забираются в нос, рот и уши. То же самое происходит, едва я закрываю глаза: животные на мне повсюду, и их никак не остановить. Хочется кричать, но губ не разодрать. Кроме того, я медленно осознаю, что кричать смысла нет. Никто не реагирует, не заходит ко мне, пока не истечет время. Я привязана к кровати кожаным ремнем, он врезается в талию и не позволяет перевернуться. Они не снимают его, даже когда меняют подо мной простыни, пропитанные испражнениями. «Они» — это что-то бело-голубое, мелькающее у меня перед глазами и не имеющее имени. Я в их власти, и нет смысла бесконечно орать имя Карла до хрипоты, пока мой голос не превращается в едва различимый шепот. Без пяти три. В три придут с уколом. Как пять минут могут длиться словно пять лет? Часы под ухом тикают в такт моему дикому сердцебиению. Может быть, они идут неправильно? Хотя их постоянно подводят. Может быть, они забыли про меня? Может быть, заняты другими пациентами, чьи крики и зовы доносятся из неизвестного мира за дверью моей палаты?

Так, раздается из одного рта, который, кажется, от уха до уха растянулся на лице, слишком большом для тела, сейчас вы получите свой укол. Колют в бедро, и я не сразу ощущаю воздействие. Оно заключается лишь в том, что мне становится чуть лучше. Я отваживаюсь положить голову на подушку — и на мгновение перестаю трястись как осиновый лист. Между белым и голубым проступает лицо, оно кажется набожным и невинным, как у монашки, — понятно, что эти люди не хотят причинить мне зла. Поговорите со мной немного, умоляю я, и она присаживается рядом и вытирает пот с моего лба. Скоро, произносит она, всё останется позади. Вы обязательно поправитесь, но к нам вы попали в самый последний момент. Где мой муж? — спрашиваю я. Скоро, увиливает она, придет доктор Борберг поговорить с вами. Но сначала мы приведем немного вас в порядок. Тогда сильные руки поднимают меня, чтобы поменять простыни. Меня моют и одевают в белую сорочку. Хуже всего, признаюсь я, эти животные. Я заберу их с собой, весело отвечает она, просто позовите меня, как только они появятся — я их прогоню. Смотрите, если вы хотите быть послушной, то будьте добры пить то, что мы даем. Вам просто необходима жидкость, неужели вы сами этого не замечаете? Вас не мучит жажда? Она приподнимает мою голову и подносит стакан к моим губам. Пейте же, настаивает она. Я послушно пью и прошу еще. Вот и хорошо, раздается голос, так вы быстро пойдете на поправку.

Является доктор Борберг, единственный образ в этом мире страданий, который я воспринимаю ясно. Высокий блондин лет тридцати пяти, с круглым мальчишеским лицом и умными добрыми глазами. Он спрашивает, в состоянии ли я с ним немного поговорить. И сообщает: вашего мужа госпитализировали в Ригс, у него серьезный психоз. Департамент здравоохранения возбудил против него дело, но теперь, возможно, оно будет остановлено. Что же с детьми? — с ужасом спрашиваю я, без него у Яббе совершенно нет денег. Мне нужно непременно вернуться. Домой вы не вернетесь еще полгода, произносит он решительно, но, конечно, этой девушке нужно выдать денег. Я разговаривал с ней по телефону, она на днях хочет вас навестить. Я устрою, чтобы вы пообщались с ней сразу после укола. Он уходит, и действие вещества медленно исчезает. Я снова лежу, оторвав голову от подушки и уставившись на часы — в мире нет ничего, кроме них и меня.

Когда Яббе приходит, я отдаю ей сберегательную книжку, которую Карл положил на носилки в машине скорой помощи. Прошу найти рукопись моего романа в шкафу в кабинете Карла и отдать в издательство. Прошу ее не оставлять детей до моего возвращения домой, и она обещает. Она смотрит на меня своими влажными преданными глазами, гладит мою руку и беспокоится, кормят ли меня. Она много рассказывает о детях, но у меня не получается слушать. Пожалуйста, уходи, Яббе, умоляю я, когда пот проступает по всему телу, передай детям, что я скоро выздоровею и жду не дождусь встречи с ними. А ваш муж, спрашивает она со страхом в глазах, он не вернется домой неожиданно? Нет, обещаю я, не думаю, что он когда-нибудь вообще вернется.

Боль медленно унимается. Теперь я могу класть голову на подушку: стены не сдвигаются над кроватью, и я перестаю постоянно таращиться на часы. С меня снимают ремень и разрешают ходить в туалет с поддержкой медсестры. Снаружи моей палаты огромный зал, где между койками лишь небольшой проход. Большинство пациентов привязаны ремнями, на некоторых рукавицы. Они пристально пялятся на меня пустыми стеклянными глазами, и я прижимаюсь к медсестре теснее. Не бойтесь, говорит она, это просто очень больные люди. Они не могут никому причинить вреда. Но они так зовут и кричат, что не слышно собственного голоса. Почему я сюда попала, спрашиваю я, ведь я не сумасшедшая? Это закрытое отделение больницы, поясняет она, в самом начале вас не могли положить в другое место. Когда станет получше, вас непременно переведут в открытое отделение. Сюда, любезно говорит она и подводит меня к умывальнику. Помойте руки, посмотрим, можете ли вы сделать это сами. Подняв голову, я ловлю свое отражение в зеркале и закрываю руками рот, чтобы не закричать. Это не я, я выгляжу совсем по-другому! — в слезах восклицаю я. Это невозможно. Из зеркала на меня смотрит осунувшееся, старое незнакомое лицо с серой шелушащейся кожей и покрасневшими глазами. Я похожа на семидесятилетнюю старуху, рыдаю я и прижимаюсь к медсестре, которая кладет мою голову к себе на плечо: ну-ну, об этом я совсем не подумала, но не стоит плакать. Как только вы начнете принимать инсулин, всё должно пройти. Вы наберете вес и снова будете похожи на молодую девушку. Обещаю. Я такое не один раз наблюдала. В постели я разглядываю тонкие как спички руки и ноги и на миг наполняюсь злостью к Карлу. Но вспоминаю, что во многом виновата сама, и злость исчезает.

На следующий день рано утром мне делают укол инсулина. Я плохо спала ночью, и меня охватывает дремота, от которой я пробуждаюсь лишь в полдесятого утра. Я зверски голодна, меня колотит, и перед глазами мелькают темные точки. Весь организм жаждет еды, как когда-то — петидина, и я выхожу из палаты позвать медсестру. Ее зовут фрекен Лудвигсен. Мне плохо, говорю, не могли бы вы дать мне поесть? Она под руку уводит меня обратно со словами: вообще-то положено в десять часов, но сейчас принесу. Но только один-единственный раз. Она возвращается с подносом, на нем полная тарелка: ржаной хлеб с сыром и белый — с джемом. Не успевает сестра его поставить, как я уже набрасываюсь на еду: набиваю рот, жую и глотаю — и до сих пор незнакомое мне чувство физического блаженства разливается по моему телу. Нет, до чего же хорошо, восклицаю я между глотками молока, не могли бы вы дать мне что-нибудь еще? Фрекен Лудвигсен смеется: конечно, обещает она, даже если вы пустите нас по миру, я рада, что у вас есть аппетит. Она приносит еще, и я объедаюсь, смеясь от удовольствия. Я так счастлива, говорю я и наконец верю, что пойду на поправку. Вы не отнимете у меня инсулин, ведь так? Не отнимем, пока вы не вернетесь к нормальному весу, но это еще нескоро. После на меня надевают больничную рубашку и усаживают на стул возле окна. Снаружи большая ухоженная лужайка, между двумя низкими зданиями виднеется полоска голубой воды с белыми гребнями пены. Осень, и на траве возвышаются аккуратные кучки увядших листьев. Какой-то мужчина в полосатой одежде с рвением собирает их граблями. Когда мне можно будет погулять? — спрашиваю я у фрекен Лудвигсен, пока та расчесывает мне волосы. Скоро, обещает она, и кто-нибудь из нас будет вас сопровождать. Одной вам пока нельзя.

Наступает период, когда я посматриваю на часы, чтобы узнать, скоро ли подадут еду. Я жду с нетерпением и ем за троих. Я полнею — взвешивают меня через день. При поступлении я весила лишь тридцать килограммов, но скоро добираюсь до сорока. Я уже могу ходить без поддержки и каждый день бываю на свежем воздухе и болтаю с медсестрой обо всем на свете — я сияю от радости и вспоминаю, что именно такой и была в далекие счастливые времена, до знакомства с Карлом. Мне разрешено звонить домой каждый день — по телефону разговариваю с Хэлле. Ей уже шесть лет, и она ходит в школу. Она спрашивает: мама, почему вы с папой снова не поженитесь? Мне совсем не нравился папа Карл. Я смеюсь и говорю, что так, пожалуй, и сделаю, только не уверена, захочет ли Эббе взять меня обратно. Он больше не пьет, с радостью рассказывает Хэлле, вместо этого он учится. Он заходил к нам вчера вместе с Виктором. Виктор дал нам леденцы и ириски, он милый. Он спросил меня, стану ли я поэтом, как и моя мама.

Однажды в первой половине дня, сразу после завтрака, ко мне заходит доктор Борберг. Нам нужно серьезно поговорить, произносит он и садится. Я располагаюсь на краю кровати и с нетерпением смотрю на него. Я объявляю, что выздоровела и очень счастлива. Тогда он объясняет, что я иду на поправку физически, но это только начало. Сейчас наступает процесс стабилизации: он длится дольше всего. Мне нужно научиться справляться с обнаженной неприукрашенной действительностью, и постепенно из моей головы исчезнут все воспоминания о петидине. Легко, говорит он, чувствовать себя здоровой и счастливой в этой защищенной больничной палате, но дома вы столкнетесь с испытаниями — от этого никуда не деться, — а с ними вернутся и искушения. Я не знаю, признается он, когда выздоровеет ваш муж — если он вообще когда-либо выздоровеет, но вам не следует с ним видеться, что бы ни случилось, и мы постараемся, чтобы он вас не нашел. Он спрашивает меня, обращалась ли я когда-нибудь к другим врачам, и я отрицаю. Он интересуется, давал ли Карл мне что-нибудь кроме петидина, и я называю бутальгин. Он настолько же опасен, предупреждает доктор, вам больше нельзя его принимать. Я обещаю навсегда воздержаться от подобных препаратов до конца жизни — мне не забыть жутких страданий, через которые пришлось пройти. Забудете, серьезно отвечает он, вы быстро о них забудете. Если вы снова столкнетесь с подобным искушением, вам покажется, что это не навредит. Покажется, что всё под контролем, и, не успев моргнуть глазом, вы снова угодите в ловушку. Я беззаботно смеюсь: не слишком-то хорошего вы обо мне мнения. У нас хватает печального опыта с наркоманами, серьезно отвечает он, лишь одному из сотни удается полностью выздороветь. Он улыбается и дружески хлопает меня по плечу. Иногда я уверен, что вы и есть та одна-единственная — ваш случай особенный, и, по сравнению с другими, вам есть зачем жить дальше. Перед уходом он разрешает мне передвигаться по территории больницы — теперь час в день я могу одна гулять на участке.

Время идет, и я чувствую себя как дома в отделении и на красивой больничной территории, где иногда на прогулке болтаю с другими пациентами. Я так привязываюсь к персоналу, что отказываюсь от предложения перевестись в более комфортное отделение. Яббе приносит печатную машинку и одежду, которая находится в плачевном состоянии — ведь я годами ничего себе не покупала. Она приносит деньги, и однажды мне позволяют отправиться одной в центр города Вордингборга, чтобы купить зимнее пальто. Всё, что у меня осталось, еще со времен Эббе, — это старый тонкий плащ. В город я собираюсь в конце дня. Уже начинает смеркаться, несколько тусклых звезд зажигаются на небе, и их затмевает городское освещение. Я ощущаю себя спокойной и счастливой, и мысли обращены, как обычно в этот период, к Эббе. Я размышляю над словами Хэлле: мама, почему вы с папой снова не поженитесь? Я несколько раз садилась писать ему, но каждый раз письма отправлялись в корзину с мусором. Я причинила ему так много ненужного горя, и он никогда не сможет понять причины.

Купив пальто и сразу же надев его, я возвращаюсь по главной улице, не останавливаясь перед магазинами. Хочется есть — я с нетерпением жду ужина. Мое внимание неожиданно захватывает хорошо освещенная витрина. От контейнера с ртутью, от пробирок с кристаллами исходит приглушенное сияние. Я долго стою перед стеклом — вожделение к маленьким белым таблеткам, которые так легко достать, закипает во мне, словно темная жижа. Я стою и с ужасом осознаю, что это вожделение засело во мне словно гниль в дереве или эмбрион, растущий и живущий своей собственной жизнью, даже если ты не хочешь быть к нему причастной. Нехотя я отрываюсь от витрины и плетусь обратно. Сильный ветер сдувает мои длинные волосы прямо в лицо, и я с раздражением отбрасываю их в сторону. Я вспоминаю слова Борберга: если вы снова столкнетесь с подобным искушением… Дома я беру бумагу для печатной машинки и неподвижно смотрю на нее. До чего же легко вырезать и выписать рецепт на бутальгин, сходить в аптеку и купить. Тогда я вспоминаю, сколько в клинике сделали для того, чтобы я поправилась, как искренне разделяли мою радость от выздоровления, и понимаю, что не могу с ними так поступить. Не могу, пока нахожусь здесь. Я отправляюсь в ванную и, набравшись смелости, смотрюсь в зеркало. Я не делала этого с того дня, как пришла в ужас от своего вида. Я улыбаюсь себе и трогаю круглые ровные щеки. Ясные глаза и блестящие волосы. Мне не дашь и на день старше, чем на самом деле. Но когда я ложусь в кровать и получаю свою дозу хлораля, то долго ворочаюсь и передо мной всплывает витрина аптеки. Я вспоминаю, как хорошо работалось на бутальгине — всего лишь нужно не переборщить с дозой. Ничего не случится, если время от времени принимать немного, главное — чтобы бутальгин не взял надо мной верх. Но вдруг я вспоминаю все бесконечные страдания во время реабилитации и решаю: нет, ни за что в жизни. На следующий день пишу Эббе и приглашаю навестить меня. Ответ приходит через несколько дней. Он признается, что, если бы я позвала его несколько месяцев назад, он бы примчался, но теперь он встретил девушку и всё наладилось. Нельзя, пишет он, бросить человека и найти его через пять лет на том же месте.

Я читаю и реву. Ни один мужчина ни разу не отвергал меня. Мысли уносятся к домику на Эвальдсбаккен, запущенному саду и трем детям, которые больше не знают свою маму, как и я, наверное, не знаю их. Мне нужно домой, побыть с ними и Яббе, но я чувствую, что на это неспособна. Всё остальное время, находясь в Оринге, я больше не хожу в город, чтобы снова не увидеть витрину аптеки.

Весной я возвращаюсь в домик на Эвальдсбаккен. Сад наполнен благоуханием форзиции и бобовника, цветущие грозди которых свешиваются над изгородью вдоль узкой гравийной дорожки. Яббе накрыла праздничный сладкий стол со свежеиспеченными домашними кренделями, и за ним сидят умытые и нарядные дети. В центре стола — картонка, поддерживаемая вазой с цветами. «Добро пожаловать домой, мама» — выведено кривыми печатными буквами, и Хэлле рассказывает, что сама это нарисовала. В ожидании похвалы она пристально глядит на меня своими раскосыми, как у Эббе, глазами. Двое младших сидят скромно и тихо, и когда я пытаюсь погладить по голове Трине, эту маленькую чужую пташку, та отталкивает мою руку и прижимается к Яббе. Ну что же ты, не узнаешь собственную маму, укоряет Яббе. Я задумываюсь: Яббе поддерживала их в первых шагах, она лепетала с ними, дула на порезы и пела на ночь. Только Хэлле еще близка мне и болтает, как ни в чем не бывало. Она рассказывает, что папа женился на женщине, которая, как и я, пишет стихи. Но ты намного красивее, преданно добавляет она, и Яббе булькает от смеха, пока наполняет мою чашку. Твоя мама, говорит она, такая же красивая, как и в момент нашего знакомства. Уложив детей спать, мы с Яббе долго разговариваем. Пьем купленный ею смородиновый ром, и моя туманная тоска немного утихает. Уж лучше иногда пропустить рюмочку, говорит Яббе с покрасневшими щеками и моргающая чаще обычного, чем вся эта дрянь, которую ваш муж вливал в вас. Ах так, отвечаю я, теперь вы хотите сделать из меня алкоголичку? Значит, из огня да в полымя? Мы обе смеемся и договариваемся, что она будет брать отгул каждую среду после обеда и каждые вторые выходные. Выходных у бедняжки не было уже несколько лет. Она просит совета, чем бы ей заняться, и я рекомендую дать брачное объявление в газету. Я и сама об этом подумывала. Люди не созданы для одиночества, говорю я. Приношу бумагу и карандаш, и составление объявлений очень забавляет нас: мы описываем себя, упоминая обо всех свойствах, которых ищет каждый мужчина. Мы дурачимся вовсю, и я поднимаюсь к себе поздно ночью. Яббе украсила комнату свежими цветами, но меня мгновенно захлестывают воспоминания о том, что здесь происходило, и я ложусь не раздевшись. Мне мерещится тень фигуры, которая ходит вокруг и собирает пылинки, неразборчиво бормоча себе что-то под нос. Что с ним стало? Я подхожу к окну, открываю и высовываюсь наружу. Звездная ночь. Рукоятка ковша Большой Медведицы целится прямо в меня, и по едва освещенной улице бредет молодая пара, крепко обнявшись. Они целуются под фонарем. Мигом захлопываю окно — мне снова кажется, как и во времена брака с Вигго Ф., что мир населен сплошь влюбленными парами. С тяжелым сердцем раздеваюсь и ложусь спать. Вдруг вспоминаю: забыла молоко для принятия хлораля, склянку которого мне дали с собой в больнице. Когда он закончится, доктор Борберг пришлет новый рецепт. Он не желает, чтобы я обращалась к другому врачу. На прощание он просит звонить ему, если возникнут проблемы, и в целом держать в курсе дел. Я спускаюсь в кухню за молоком и снова ложусь в постель. Наливаю три мерных стаканчика вместо двух положенных и, пока притупляющее действие распространяется по телу, думаю о весне, о том, что еще молода и никто в меня не влюблен. Невольно обнимаю саму себя, скручиваю подушку и прижимаю к себе, словно что-то живое.

Дни идут размеренно, своей чередой, всё свое время я провожу с Яббе и детьми. Одной в комнате мне грустно, желания писать нет совершенно. Малыши привыкают и бегают ко мне столь же часто, как и к Яббе. Она уговаривает меня сходить погулять и встретиться с другими людьми. Ей хочется, чтобы я вернулась к друзьям и семье, но что-то меня удерживает — может быть, прежний страх, что случившееся выйдет на свет. Однажды утром я просыпаюсь в особенно грустном настроении. С улицы доносится шум дождя, в комнате стоит серый мрачный свет. Витрина аптеки в Вордингборге представляется мне так отчетливо, словно я видела ее не один раз, а сто. Взгляд падает на груду бумаг на письменном столе. Всего лишь две, думается мне, всего лишь по две и только по утрам, и не больше. Что от этого будет? Я встаю — меня охватывает неприятная дрожь. В письменном столе нахожу ножницы и вырезаю продолговатый кусочек бумаги. Тщательно его заполняю, одеваюсь, Яббе говорю, что иду на небольшую утреннюю прогулку. Подписываюсь именем Карла и уверена, что, где бы он ни был, если понадобится — он заступится за меня. Вернувшись, беру две таблетки и недолго рассматриваю медицинскую склянку. Я выписала себе двести штук. В голове всплывают воспоминания о страданиях во время реабилитации, глубоко внутри раздается голос Борберга: вы быстро забудете о них. Неожиданно я испытываю страх перед самой собой и запираю таблетки в шкафчике. Толком не понимая зачем, прячу ключ подальше под матрас. Таблетки начинают действовать: мною овладевают радость и желание творить, я усаживаюсь за машинку и записываю первые строки стихотворения, над которым давно хотела поработать. Начало всегда дается легко. Закончив, я рассуждаю, что стихи получились хорошие, и меня разбирает поговорить с доктором Борбергом. Я звоню ему, и он интересуется моими делами. Хорошо, отвечаю я, небо такое голубое, а трава зеленее, чем обычно. На другом конце провода — тишина. Он резко прерывает: послушайте, что вы приняли? Ничего, вру я, у меня просто всё хорошо. А почему вы спрашиваете? Забудьте, произносит он со смехом, я просто подозрителен по своей природе. Я спускаюсь в кухню и помогаю Яббе почистить картофель, пока дети вьются вокруг. Воскресенье, и у Хэлле нет школьных занятий. Мы пьем кофе за кухонным столом, после чего я читаю детям в их комнате сказки братьев Гримм. Днем я становлюсь такой грустной и рассеянной, что Яббе интересуется, не случилось ли что-то. Нет, отвечаю я, пойду немного вздремну. Я ложусь наверху и впериваю взгляд в потолок, заложив руки за голову. Еще две, думаю я, они не навредят, учитывая, сколько я принимала раньше. В комнате Карла я обнаруживаю, что ключей в шкафу нет. Куда же они делись? Вспомнить не могу, и неожиданно меня охватывает паника. Под мышками от страха течет пот, пока я переворачиваю комнату вверх дном. Я как сумасшедшая роюсь, осознавая, что сегодня воскресенье — значит, аптека закрыта. Я опустошаю ящики письменного стола, переворачиваю, стучу по дну, но ключа нигде нет. Мне нужны таблетки, всего две — и больше ничего. Я спускаюсь. Яббе, выпаливаю я, случилось ужасное: пропал ключ от шкафчика, а внутри — очень важные бумаги. До завтра это не терпит. Практичная Яббе предлагает позвать слесаря — она уже как-то к нему обращалась, когда захлопнула дверь. Мастера работают круглосуточно, она точно знает и отыскивает для меня в телефонной книжке номер. Я несусь наверх к телефону и объясняю, что пропал ключ от шкафа. В нем — жизненно необходимое лекарство, которое мне очень нужно. Слесарь приходит и взламывает замок. Ну, госпожа, произносит он, проблема решена. С вас двадцать пять крон. После его ухода я принимаю четыре таблетки и ясная бдительная часть моего сознания понимает, что я снова попалась на крючок и только чудо меня остановит. На следующий день утром я принимаю лишь две таблетки, как и решила поначалу. И когда приходит искушение взять больше, достаточно лишь просто подержать склянку в руках. Вот она и никуда не исчезнет, она принадлежит мне, и никто не сможет ее отнять.

Несколько дней спустя меня будит телефонный звонок. Привет, раздается неразборчивый голос, это Арне. Синне в Лондоне, и как только она вернется — мы разведемся. Но сейчас не об этом. Мы тут сидим с Виктором, решили пропустить по рюмочке у меня дома, и нам захотелось навестить тебя. Уму непостижимо, что ты еще ни разу не видела Виктора. Можно мы сейчас зайдем? Нет, раздраженно отвечаю я, дайте поспать. Тогда завтра, при дневном свете? — настаивает он, и я соглашаюсь, лишь бы отделаться. Прежде чем снова лечь, я вытаскиваю штекер и вдруг неожиданно вспоминаю: у Яббе завтра выходной. Надеюсь, они больше не позвонят. Наутро обо всем забываю, принимаю две таблетки и спускаюсь завтракать с детьми и Яббе. Ближе к обеду Яббе уходит, и снова звонит Арне — еще более пьяный, чем ночью. Мы тут сидим в «Ден Грённе» и потягиваем пиво. У тебя будем через полчаса. Положив трубку, я поднимаюсь к себе и принимаю четыре таблетки, чтобы хоть как-то вынести это. Наряжаю детей и отправляюсь с ними на прогулку. Июль, на мне голубое летнее платье — его мы покупали с Яббе. По пути домой мимо нас проезжает такси, и за стеклом виднеется пьяное круглое лицо Арне рядом с другим человеком, чьи черты не различить. Машина доезжает до дома быстрее нас, и из нее выходят двое мужчин, держа бутылки в охапку. Привет, Тове, орет Арне, это я с Виктором. Я здороваюсь, и Виктор целует мне руку. Он кажется почти трезвым, и вся моя раздражительность улетучивается. Я отпускаю детей, и те бегут в дом. Из-за яркого солнца глаз Виктора не разглядеть, но его губы — самый красивый лук Купидона, что я когда-либо видела. Весь он излучает дикую демоническую энергию, которая меня полностью очаровывает. Я пускаю их в дом, и Арне камнем падает на кровать Карла. Я прошу Хэлле присмотреть за малышами и вместе с Виктором поднимаюсь к себе. Он долго пристально смотрит на меня, не проронив ни слова. Я сажусь в кресло, и мое сердце бешено колотится. Меня переполняют одновременно счастье и страх — страх, как в детстве, когда мама вопила «я ухожу», а мы с братом не знали, что станется с нами. Виктор опускается передо мной на колени и гладит мои щиколотки. Я люблю тебя, произносит он, люблю твои стихи. Годами искал встречи с тобой. Он обращает ко мне лицо, и я произношу: до этого момента я считала, что любовь с первого взгляда — это вздор. Я беру его голову в руки и целую красивые губы. Под его уставшими глазами лежат глубокие дымчатые тени, и две бороздки спускаются по его щеке, как следы от слез. В его лице — страдание и страсть. Не покидай меня, вдруг порывисто прошу я, больше никогда не покидай меня. Кажется странным говорить это человеку, которого видишь впервые в жизни, но мои слова не вызывают у Виктора удивления. Нет, отвечает он и притягивает меня к себе, нет, я никогда тебя не покину. Мы спускаемся к детям, с Виктором они знакомы по его прежним визитам, пока я лежала в Оринге. Смотри, Хэлле, говорит он, вот тебе десять крон. Сбегай и купи малиновых леденцов для всех троих. За обедом Хэлле с восхищением смотрит на Виктора и спрашивает: мама, а ты не можешь жениться на нем, чтобы у нас в доме снова появился папа? Виктор смеется и отвечает: я над этим подумаю.

Я безумно влюблена в тебя, произношу я, счастливая, когда мы снова лежим в постели. Останешься на ночь? Да, на всю жизнь останусь, отвечает он с ослепительной улыбкой. А как насчет твоей жены? — спрашиваю я. Правда на стороне влюбленных, отвечает он. И эта правда, добавляю я, целуя его, дает нам право причинять боль другим. Мы занимаемся любовью и разговариваем ночь напролет. Он рассказывает о своем детстве, и, хотя оно напоминает детство Эббе, всё равно кажется, что эту историю я слышу впервые. Я рассказываю ему о пяти сумасшедших годах с Карлом и моем пребывании в Оринге. Я даже не представлял, что от наркомании можно так заболеть, удивленно отвечает он. Я считал, что это примерно то же самое, что пить пиво. Каждый нуждается в чем-то, чтобы выдержать жизненные испытания. Он засыпает, и я разглядываю его лицо с изящно прорезанными ноздрями и совершенным ртом. Вспоминаю, как я однажды сказала Яббе: только подумай — уметь чувствовать что-то к другому человеку. Теперь я могу себе это представить — впервые после знакомства с Эббе. Я больше не одна, и я верю, что его обещание остаться со мной на всю жизнь — не просто пьяная болтовня. Я принимаю хлораль и тесно прижимаюсь к Виктору. Его светлые волосы пахнут как у детей, когда те возвращаются домой, наигравшись в траве под солнцем.

Теперь мы с Виктором почти всё время вместе. Домой он ездит, только чтобы жена постирала и погладила рубашки, и я со смехом говорю, что, возможно, через несколько лет эта доля ждет и меня. У него есть маленькая дочка четырех лет: Виктор от нее без ума и постоянно о ней рассказывает. Каждый второй день он прогуливает работу, а когда все-таки туда идет, мы созваниваемся каждый час. Он, как и Эббе, экономист и точно так же предпочитает литературу. Он может расхаживать по моей комнате в образе князя Андрея из «Войны и мира» Толстого или д’Артаньяна из «Трех мушкетеров». Он размахивает в воздухе воображаемой шпагой и воспроизводит масштабные сцены сражений, где сам исполняет все роли. Его стройная фигура мелькает тут и там, а цитаты срываются с губ, пока он, изнуренный, но смеющийся, не падает замертво на кровать. Я родился не в то время, признается он, опоздал на несколько столетий. Но если бы родился раньше, не встретил бы тебя. Он принимает меня в объятия — и мы забываем обо всем на свете. Стоит нам утолить вожделение, как оно разгорается вновь, и вся забота о детях снова ложится на Яббе. Это самое ужасное в любви, говорю я, окружающие становятся безразличны. Да, соглашается он, и в конце всегда чертовски больно. Однажды он возвращается домой счастливым и сообщает, что жена потребовала развода. Он переезжает ко мне, не взяв с собой ничего, кроме одежды и книг. Материальное абсолютно его не интересует. Примерно тогда же со мной связывается адвокат, которого Карл нанял, чтобы разобраться с нашим разводом. Он сообщает, что Карл хочет продать дом и забрать принадлежащую ему долю. Ну и продадим, говорит Виктор, найдем себе другое место.

Но на наши счастливые дни опускается тень еще прежде, чем Виктор успевает это заметить. Я принимаю всё больше и больше бутальгина из страха заболеть, если остановлюсь. Я теряю аппетит и вес, и Виктор считает, что я напоминаю газель, которой предстоит быть съеденной львом. Таблетки пью произвольно и нерегулярно — никогда не знаю, сколько мне нужно. Иногда у меня появляется желание позвонить Борбергу и во всем признаться. Часто у меня появляется соблазн рассказать Виктору, но из-за гнетущего страха потерять его я отбрасываю эти мысли.

Однажды воскресным утром мы отправляемся на велосипедах в заповедник Дюрехавен на утренний кофе в небольшом уединенном ресторане, который стал нашим излюбленным местом. Перед выходом я принимаю четыре таблетки бутальгина, но забываю захватить с собой склянку. Мы сидим и смотрим друг другу в глаза, официант снисходительно улыбается нам. Только богу известно, что он подумает, произношу я. Виктор смеется: ты сама знаешь, что нет ничего более нелепого, чем влюбленные люди. Мы его просто забавляем. Он кладет руку на мою. Ты напоминаешь одалиску, говорит он, и значение слова ему приходится мне разъяснять. Небо бесконечно голубое, и пение птиц таит в себе какое-то особенное весеннее ликование. На скатерть в красную клетку садится пташка-овсянка и подбирает крошки. Этот момент запечатлелся в моей памяти как нечто такое, что снова можно достать и пережить, что бы со мной ни случилось. Мы, держась за руки, гуляем по лесу, и я рассказываю Виктору о браке с Вигго Ф., о том, как не переносила вида молодых влюбленных людей. Время летит быстро, и Виктор предлагает вернуться в ресторан и пообедать. Неожиданно у меня пробегает мороз по коже, словно меня застали врасплох, и я понимаю, что это значит. Я выпускаю руку Виктора. Нет, отвечаю я, хочу домой. Ну что ты, с удивлением и неким беспокойством упрашивает он, здесь так хорошо. Домой всегда успеем вернуться. Я молча стою, обхватив себя руками, чтобы согреться. Рот наполняется жидкостью, как будто сейчас меня стошнит. Неожиданно я произношу: пойми же, мне очень нужны таблетки, которые я оставила дома. Без них никак. Мы можем пойти домой? Он встревоженно расспрашивает о таблетках, и я отвечаю, что название ему ни о чем не скажет. Значит, ты всё еще зависимая, отвечает он спокойно, а я считал, что тебе хватает меня. По пути домой я рассказываю, что планирую постепенно снизить дозу, потому что очень хочу от них отказаться. Мне хватает его, но чисто физически без вещества мне не обойтись. Я рассказываю, быстро крутя педали, что хочу позвонить доктору Борбергу и спросить, как быть. Так и сделай, как только мы вернемся домой, произносит Виктор таким властным тоном, какого я еще ни разу от него не слышала. Дома я принимаю четыре таблетки, после чего набираю номер доктора Борберга. Я влюблена, признаюсь я, мы живем вместе, его зовут Виктор. Надеюсь, что он, упаси бог, не врач, произносит Борберг. Тогда я рассказываю ему о подделанных рецептах, и желании выбраться из этого, и о том, что самой мне не справиться. Он на мгновение замолкает. Позовите Виктора к телефону, лишь просит он в ответ. Я передаю Виктору трубку, и они разговаривают целый час. Доктор объясняет, что такое наркомания и с чем Виктору придется бороться, если он меня любит. Виктор кладет трубку — его словно подменили: лицо излучает холодную непоколебимую волю, и он протягивает руку. Отдай таблетки, произносит он. Напуганная, я приношу склянку, и он прячет ее в кармане. В день будешь получать по две, говорит Виктор, ни больше ни меньше. И когда они кончатся — всё. И больше никаких фальшивых рецептов. Если обнаружу, что ты подделала хотя бы один, не захочу тебя знать. Ты меня уже не любишь? — спрашиваю я в слезах. Люблю, уверяет он, и именно поэтому будет так.

В следующие дни мне плохо. Но они проходят, и мы снова счастливы вместе. С этим навсегда покончено, обещаю я Виктору, ты мне намного дороже, чем любые таблетки на свете. Мы продаем дом и вместе с Яббе и детьми переезжаем в четырехкомнатную квартиру во Фредериксберге.

Одной осенней ночью Хэлле заболевает. Она приходит в нашу комнату и забирается в кровать, трясясь от озноба. У нее болит горло, я измеряю температуру — выше сорока. Спрашиваю совета Виктора, и тот звонит дежурному врачу. Через полчаса приезжает доктор, крупный добродушный мужчина. Он заглядывает Хэлле в горло и выписывает рецепт на пенициллин. У детей температура поднимается чаще, чем у взрослых, объясняет он. Но чтобы подстраховаться, нужно сделать ей укол. Он открывает свой чемоданчик, и стоит мне завидеть шприц и ампулы, как мое вожделение к петидину, которое я считала глубоко погребенным, с непреодолимой силой затмевает сознание. Виктор всегда засыпает раньше меня и спит крепко. Следующей ночью я выползаю из кровати и осторожно поднимаю трубку телефона в гостиной. Я набираю дежурного врача и ожидаю его, сидя на стуле с подобранными под себя ногами. Наружную дверь оставляю открытой, чтобы не звонили в дверь. Я пребываю в страхе, что Виктор об этом узнает, но то, что движет мной, сильнее этого страха. Врачу говорю, что у меня болит ухо, и он заглядывает в прооперированный слуховой проход. Вы переносите морфий? — спрашивает он. Нет, отвечаю я, меня от него тошнит. Тогда я дам кое-что другое, говорит он и наполняет шприц. Я молю небеса, чтобы это был петидин. И это он. Я возвращаюсь к спящему Виктору, знакомая сладость и блаженство тем временем уже разливаются по всему телу. Счастливая и недальновидная, я считаю, что могу повторять трюк, сколько захочется. Риск разоблачения невелик.

Но несколько ночей спустя, когда дежурный врач уже готов впрыснуть вещество, в гостиной неожиданно появляется Виктор. Что, черт побери, здесь происходит, в ярости кричит он на испуганного доктора. С ней всё в порядке, немедленно убирайтесь отсюда, и чтобы ноги вашей больше не было в этом доме. Врач уходит, и Виктор так грубо хватает меня за плечи, что причиняет боль. Да чтоб тебя черт побрал, рычит он, еще один-единственный раз — и сразу от тебя уйду.

Но он этого не делает — никогда. Со своим страшным соперником он борется так рьяно и люто, что вселяет в меня страх. Каждый раз, уже готовый опустить руки, он набирает номер доктора Борберга, слова которого наполняют его новой силой. Виктор больше не решается лечь спать, и с дежурными врачами приходится завязать. Но пока он на работе, я нахожу другого доктора, который с легкостью делает мне уколы. Чтобы уберечь саму себя, я рассказываю об этом Виктору. Он обзванивает кучу врачей, угрожая им Департаментом здравоохранения, так что я больше не могу обратиться к кому-то из них. Но в дикой жажде петидина я постоянно отыскиваю кого-то нового. Я ничего не ем, снова худею, и Яббе крайне озабочена моим состоянием. Доктор Борберг предупреждает Виктора, что, если так будет продолжаться, придется снова госпитализировать меня, я же умоляю, чтобы мне позволили остаться дома. Я обещаю искупить вину и в очередной раз нарушаю свои обещания. В конце концов Борберг убеждает Виктора: единственное надежное решение — переезд из Копенгагена. На этот момент денег у нас немного, и мы берем кредит у издательства «Хассельбальх» и покупаем дом в Биркерёде. В городе всего пять врачей, и Виктор сразу же связывается с ними и запрещает иметь со мной дело. Наконец-то достать наркотики невозможно, и я медленно учусь смиряться с жизнью — такой, какая она есть. Мы любим друг друга, и нам хватает нас самих и детей. Я снова начинаю писать, и, когда действительность застревает у меня соринкой в глазу, мы с Виктором выпиваем бутылку красного вина. Я вырвалась из зависимости длиною во много лет, но стоит сдать кровь на анализ или пройти мимо витрины аптеки — и во мне до сих пор просыпается прежнее вожделение, пусть и совсем слабое. И пока жива я — оно не умрет.