© 2019 by Joshilyn Jackson

© Смирнова, А., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Игра была идеей Ру. Больше, чем идеей. Тщательно выверенным планом. Она сама зарядила этот пистолет, и, хотя попыталась учесть и сопутствующий ущерб, прицелилась прямо в меня. Игра называлась «Мой худший поступок за сегодня».

Я никогда не слышала о такой. Никто из нас не слышал. Мало ли как стали развлекаться на пьяных вечеринках, когда «Правда или действие» утратила популярность. Должно быть, в этой игре могут безо всякого страха участвовать только школьницы, чей худший поступок — показать лифчик симпатичному мальчику или назвать сестру плохим словом.

Если бы мы только знали.

Мы были взрослыми женщинами, и мы хранили свои худшие поступки в глубоких ящиках. У нас были дети, и мы запихивали эти ящики под пресс работы, ипотеки, меню на неделю. От детей такие вещи нужно держать подальше.

Ру три раза громко постучала в дверь, хотя у нас, конечно же, был звонок. Все, кого мы ждали, пришли по меньшей мере двадцать минут назад. Шарлотта с подносами в руках застыла у лестницы и спросила:

— Кто, чёрт возьми, это может быть?

Клуб был полон. Пришли все постоянные участники и даже несколько новых.

— Я выясню. Иди куда шла.

Я открыла дверь новой соседке. За ее спиной поднималась полная луна, как будто толкая в плечо. В серебристом сиянии, мягком, дрожащем, казалось, будто соседка вышла из подводного мира под яично-жёлтый свет фонаря над нашим крыльцом.

Я узнала её по волосам, идеально прямым, идеально чёрным, доходившим до лопаток. Она недавно поселилась в доме, бывшем предметом ненависти всех обитателей Шарлоттиного переулка. На редкость уродливом доме с провалившейся крышей, который мой муж Дэвис прозвал домиком Спрайта за ядовитую жёлто-зелёную краску. Шарлотта в своём репортаже о съехавших и въехавших жильцах называла эту женщину «Шероволосая», в честь певицы Шер.

Ещё Шарлотта называла её красивой, но она была не просто красивой. Она была из тех, кого показывают по телевизору. Безукоризненные черты, матовая кожа и стройная, спортивная фигура, вынудившая меня сокрушаться о собственной. От лишнего веса я страдала лишь в подростковом возрасте, но сейчас, глядя на неё, почувствовала, как меня разнесло после родов.

Ни кошелька, ни книги, ни бутылки вина, ни гостинца. Ни, между прочим, бюстгальтера. На ней было плотно облегающее длинное платье без рукавов, над ключицей татуировка — крошечная стая птиц. Она улыбнулась, и я, не почувствовав никакой угрозы, улыбнулась в ответ. Она не казалась опасной. Скорее… крутой.

Странная мысль. Мне сорок два года, слово «крутой» я давно уступила дочери. Но всё-таки мне вспомнилось именно оно, и смутное чувство, которое шевельнулось в груди, было лишь началом чего-то интересного.

Оливер уже переходил на твёрдую пищу, и гормоны, баюкавшие меня, пока я кормила его грудью, отпускали. Теперь мне хотелось перемен, и, глядя на эту воплощённую угрозу у себя на пороге, я надеялась, что она пришла по адресу. Какой глупой я была!

Она спросила:

— Здесь собрание книжного клуба?

— Да, все верно. Эми Уэй, — я протянула ей руку. Хватка оказалась крепкой, она сжала мою ладонь дважды, и это показалось мне до нелепости официальным.

— Я Анжелика, — сказала она, — но все называют меня Ру.

— Ру? — удивилась я. — А где Кенга?

— Кенга не придёт, Кристофер Робин, — она хихикнула. Губы у неё были полные, очень бледные. Ни блеска, ни помады, зато глаза щедро подведены и накрашены. Блестящие чёрные волосы, разделённые на пробор, подчёркивали идеальный овал лица. — Это просто моя фамилия. Французская. С иксом на конце.

Я знала, как переводится это слово. Подливка из муки, поджаренной в масле.

— Ты прочитала «Дом Мирта»[1]? — спросила я, широко распахивая дверь.

— Конечно, — ответила Ру и вошла.

Было почти восемь. Обычно мы час болтали, час обсуждали книгу, и в девять пятнадцать-девять тридцать расходились по домам, чуть подвыпив, чуть поумнев, чуть ближе сдружившись с соседскими мамашами.

— Ты из жёлто-зелёного дома? — спросила я, желая убедиться, что это она. Шарлотта говорила, что Шероволосая одна воспитывает сына, которому достаточно лет, чтобы сесть за руль. Но и в ярком свете она казалась чуть старше тридцати. Ужасно молодая для матери старшеклассника.

— Да, это я, — сказала она. Я подвела её к лестнице, ведущей в подвал.

— Рада, что ты пришла. Этот дом обычно сдаётся на короткий срок, так что жильцы нечасто приходят в наш клуб.

— Я пока не знаю, сколько тут пробуду. Я здесь по работе. Хочу с кем-нибудь познакомиться.

Мы стали спускаться по лестнице.

— А чем ты занимаешься?

Она посмотрела вниз, не ответив на мой вопрос.

— А эта… как её там — она моя соседка?

Шарлотта стояла у ступенек и смотрела на меня в отчаянии.

— Шарлотта, — подсказала я. — Не знаю. Сейчас найду кого-нибудь, кто всем тебя представит.

— Не надо, — ответила Ру и проплыла мимо меня в самую гущу толпы, чтобы самой всем представиться. Едва она скрылась из виду, Шарлотта затараторила:

— Ещё и Шероволосая! Теперь тут двадцать один человек, не считая нас, и никому в голову не придёт, что стульев мало. Мне нельзя таскать стулья! — она принялась поправлять волосы и стала похожа на нервную полевую мышь, чистящую ушки.

— Её зовут Ру, и, конечно, никто не доверит беременной таскать стулья. Расслабься! Я сама принесу.

Вид у Шарлотты всё равно был испуганный — на то она и Шарлотта. К тому же клубом заправляла именно она. Решила его организовать, осознав в тот момент, когда Руби начала ползать, что с самых родов не прочитала ни одной книги.

— Ребёнок сожрал мой мозг! — кричала она. — Ладно книги, но я уже не помню, когда в последний раз мыла голову!

По ней было видно, что давно, но я оставила свои мысли при себе и согласилась посидеть с малышкой, пока Шар придумывала листовки и распихивала по всем почтовым ящикам. Она назвала свой проект «Зомби-мамы» — жуткое название, но по крайней мере я отговорила её от «Клуба отупевших». По всей видимости, в маркетинге она разбиралась получше меня — листовка и название привлекли участниц. Почти все были её возраста, у всех маленькие дети — у кого-то совсем малыши, у кого-то дошкольники или младшие школьники. Я была тут старше всех, некоторых аж на двадцать лет.

До того как родился Оливер, я не особенно хорошо их знала — в основном по сплетням, услышанным от Шарлотты во время ежедневных прогулок. До этого я лишь иногда играла в настолки с мамашами средних лет, уже миновавшими этап подгузников и кормления грудью. Они резались в кости, довольно много выпивали и на полном серьёзе обсуждали тяготы переходного возраста: марихуану, контрацепцию, поступление в колледж. Будучи приёмной матерью подростка, я нуждалась в этой компании. Теперь же мне было лучше здесь, так что я предоставила Шарлотте свой подвал и талант к перетаскиванию стульев.

— Тащи три. Тащи четыре. Хотя бы три, — командовала Шарлотта, пытаясь пересчитать всех женщин. Я протянула ей стопку бумажек с вопросами для обсуждения и пошла за стульями. Каждый раз, возвращаясь с очередной добычей, я украдкой посматривала на новенькую. Ру явно чувствовала себя в своей тарелке, легко переходила от группы к группе, и все, кто с ней общался, улыбались чуть шире, смеялись чуть громче. Они старались её впечатлить, и я не могла винить их. Ру казалась такой интересной — по ней видно было, что в её загранпаспорте куча штампов, что она знает, как приготовить пате, что у неё был секс в машине на полном ходу. Может быть, даже по дороге сюда.

Последний стул я притащила, как раз когда Ру пожимала руку Тейт Бонакко. Я остановилась, не в силах отвести взгляд. Я ничего не могла с собой поделать. Тейт считалась красавицей в старших классах и до сих пор не смогла избавиться от этого образа, так что вносила в нашу компанию дух школьной столовой. За глаза она звала меня питбулем — за короткие светлые волосы и коренастую фигуру, но ещё и потому, что я помешала её путчу. Когда наша компания переросла маленький домик Шар, Тейт предложила к нашим услугам свою берлогу.

— Руководство я тоже возьму на себя, пусть Шарлотта отдохнёт, — ворковала она, уверенная, что делает той большое одолжение. Но я быстро всё это прекратила, во всеуслышание объявив, что Тейт намерена подмять клуб под себя, когда Шар уже сделала всё, чтобы его раскрутить, и что если она его возглавит, мы будем читать только биографии семейства Кардашьян.

Может, это было и свинство, но лишить Шар клуба означало разбить ей сердце. В конце концов мы переместились в мой большой подвал, и всем по-прежнему управляла Шар. И теперь я не могла сдержать злорадной улыбки, видя, как симпатичная, но вполне заурядная Тейт теряется на фоне экзотичной Ру. Тейт выпрямила спину, пригладила волосы, извинившись, направилась в ванную, откуда вернулась две минуты спустя, успев накрасить губы и завязать узлом футболку, чтобы продемонстрировать плоский загорелый живот.

Шарлотта постучала ложкой по бокалу, желая привлечь всеобщее внимание, потом стала этой же ложкой указывать, кому где сесть. Но, к сожалению, Ру, стоявшая возле кожаного кресла, даже не посмотрела на неё. Она опустилась в это кресло — самое высокое, во главе стола — которое обычно занимала Шарлотта. Когда Шар отвела глаза от толпы дамочек и увидела, что её место занято, её как будто током ударило. Я села на стул, который притащила из столовой и поставила у камина, и жестом подозвала Шарлотту к себе.

— Если честно, — шепнула она, садясь рядом, — хоть она и не в курсе, мне всё-таки кажется, это неспроста.

Тут же образовалось небольшое столпотворение, потому что пятеро женщин захотели занять места возле Ру.

— В следующий раз повешу на стулья таблички, — пообещала я, и Шарлотта просияла. Ей нравилось, когда всё шло по плану.

Впрочем, подумала я, вряд ли в этом есть необходимость. Ру, которая снимает квартиру в жутком доме и не носит лифчика, Ру с татуировкой в виде птичьей стаи вряд ли вернётся. Она была совсем не похожа на женщин, которые обсуждают приучение малышей к горшку и классическую литературу на примитивном уровне. Скорее уж она вступит в клуб игроков в кости, а может, никуда и не вступит, потому что надолго тут не задержится.

Последними уселись Тейт и Панда Гриер, кое-как разместившись на скамейке для пианино — пока они бегали к бару за последним глотком вина, все места уже заняли. Шарлотта вручила соседке стопку бумажек с вопросами, сказав:

— Возьми одну и передай по кругу.

Эти вопросы она брала со всевозможных сайтов.

— Итак, кто уже дочитал «Дом Мирта?»

Почти все женщины подняли руки, и я в том числе.

Шарлотта широко улыбнулась, но я понимала — большинство врёт. Я так точно. Вернее, я прочитала большую часть, но всю прошлую ночь Оливеру не спалось, а когда мне наконец удалось его укачать, его тельце у меня на груди, тёплое, как картошка в мундире, и вкусно пахнущая лысая голова оказались такими уютными, что я тоже уснула. Мы оба спали долго и крепко. Мэдисон помогла мне с обедом, а Дэвис помыл посуду, так что мне удалось посмотреть в Википедии, чем кончился роман.

— Кто прочитал хотя бы большую часть? — спросила Шар. На этот раз все подняли руки, в том числе и Ру. — Отлично, но если вы не дочитали, предупреждаю: сейчас будут спойлеры.

— О боже, Лили Барт умрёт? — пискнула сентиментальная Шеридан Блейк, только что узнавшая об этом из бумажки с вопросами.

— Прежде чем мы начнём, я хочу вам представить новенькую, — сказала Шарлотта. — Она пришла к нам в первый раз. Давайте поприветствуем… хм, Ру.

Все замурлыкали: привет, привет, а Тейт что-то шепнула на ухо Панде. Панда кивнула, но с меньшим энтузиазмом, чем обычно. Ей достались не в меру упитанная фигура, простое, но милое лицо и очень симпатичный муж. Как только Бонакко переехали сюда, она сразу же навязалась к Тейт в лучшие подруги, готовая каждое утро приносить ей фрукты и кофе. По всей видимости, Тейт представлялась Панде раскалённым вулканом, полным страсти, который в любую минуту мог взорваться и залить лавой супружескую жизнь Гриеров.

Но теперь появилась Ру, бездна вот-вот готова была разверзнуться, и шерсть Тейт уже встала дыбом. Панда не смогла бы служить обеим богиням, а мне, как жительнице маленького городка, было интересно, куда это приведёт. Скорее всего, подумала я, она выберет свою соседку Тейт. Домик Спрайта, по крайней мере, находился в четырёх кварталах от прекрасного мистера Гриера.

— Привет, — сказала Ру. — Может, вы тоже представитесь?

Она сильно растягивала гласные, хотя Пенсакола (штат Флорида) находилась между океаном и Алабамой. Почти у половины моих соседей было тягучее произношение, но не такое, как у Ру.

— Давайте вы по кругу расскажете о себе. Я хочу узнать, кто вы, — может быть, она много лет прожила на юге.

Шарлотта ощутимо пихнула меня локтём, возмущённая таким нарушением правил.

— Ну, мы все и так друг друга знаем. И у нас всего час, — сказала Шарлотта таким сладким голосом, что я сразу заметила неладное. Людей, готовых в своих личных интересах помешать работе клуба, она терпеть не могла. Шар была одержима идеей справедливости. Может, за это я её и любила. Мир вокруг очевидно несправедлив, но Шарлотта была похожа на девочку с красным ведёрком, уверенную, что с его помощью она сможет распределить воду поровну по всем мировым океанам. Решив поддержать её, я добавила:

— К тому же сегодня собралась такая толпа — разве ты запомнишь все имена? Если будешь к нам приходить, понемногу всех узнаешь.

— Ты права. Всех я не запомню, — Ру улыбнулась Шар, та улыбнулась в ответ и хотела что-то сказать, но Ру ей не дала. Она смотрела прямо на Панду. — Ты Панда, верно? Это я запомнила. Потому что это неожиданно и потому что ты такая смешная, — улыбка Тейт превратилась в оскал, Панда зарделась от удовольствия. — Но ты никакая не панда. С такими шикарными скулами и таким чувством юмора! Хитрюга, хитрюга! Лиса, вот ты кто.

Она придвинулась ближе, как будто Панда Гриер, чьи «шикарные» скулы были почти не видны, и впрямь могла быть такой уж интересной. Не могла. И никто из нас не мог. Мы были просто обыкновенными женщинами, живущими возле колледжа в небольшом городке у моря. Жёны и матери, стажёры и администраторы, учителя и библиотекари. Интересной была лишь Ру, упиравшаяся локтями в колени, широко расставившая ноги, между ними повисла пышная юбка. Бёдра у неё были стройные и очень бледные, на ногах — потёртые ковбойские сапоги. Я ощущала её харизму, которая ворвалась в комнату, словно ветер, и сдула нас с насиженных мест.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Панда, всё ещё красная от смущения. — Меня должны были назвать Лиса?

— Вовсе нет, — ответила Ру. — Просто ты и есть лиса. Это твоё тотемное животное, — она сказала это, как давно известный факт. Будто у всех этих мамаш, сжимавших в руках листочки с вопросами и книги в бумажных обложках, лежали под стульями тотемные животные, а не дизайнерские кожаные сумки, купленные по дешёвке в «Ти-джей Макс» спустя три сезона после того, как вошли в моду. Я не сомневалась — чтобы посчитать здешних женщин, которые общались со своими тотемными животными, мне хватило бы одного пальца. И именно эта женщина сейчас говорила. — Давайте вот что сделаем. Вместо обычной и — ты совершенно права, Шарлотта — бесполезной информации о себе, каждая назовёт своё тотемное животное, и это я запомню.

Женщины повернулись друг к другу, по комнате волнами прошли напряжение и шёпот. Если Ру будет слушать, они хотели говорить. Они хотели иметь тотемных животных, хотели их обсуждать. Мне тоже передалось всеобщее возбуждение, но это был клуб Шарлотты, а она — моя лучшая подруга. Лицо Тесс Робертс сияло, Лидди Слей, напротив, явно чувствовала себя неловко, искала спасения. Тейт насупилась и посылала Шар сигналы, чтобы та прекратила этот цирк. Все мы колебались, будто стояли на вершине горы и лёгкий порыв ветра мог сдуть нас куда угодно. Ру повернулась к Шейле, сидевшей справа от неё.

— Лила? Нет, Шейла. Какое ты животное?

— Тигрица, — быстро ответила Шейла, и все мы почувствовали намёк.

— Вижу! У тебя такие жёлтые глаза, ты прирождённая охотница, — ответила Ру, и по комнате прошёл одобрительный шёпот. У Шейлы и в самом деле были тигриные глаза, но никто этого не замечал, пока Ру не сказала. — Говорите, говорите, я всё слышу, — с этими словами она поднялась и пошла к бару. Она вернулась с оставшимися бутылками, хотя обычно мы не подливали себе, когда обсуждали книги, а лишь допивали то, что оставалось в бокалах. Ру поставила бутылки на чайный столик, а Лавонда Гэффни тем временем объявила себя рыбой-львом.

Вновь ощутив толчок локтём, я сочувственно посмотрела на Шарлотту. Она переживала тяжёлый первый триместр, и из-за тошноты её нервы были натянуты до предела, больше, чем когда бы то ни было. После Лавонды Тесс своим грубым, как у гусыни, голосом заявила, что она воробей, а Ру открутила у всех бутылок крышки. Затем представилась Лиза Фентон и сказала:

— Я живу в красном кирпичном доме, между твоим и Шарлоттиным. Будет нужен сахар или яйца, заходи. А что касается животного, не могу сказать так сразу. Надо подумать.

Ру с двумя бутылками в руках обходила стол. Кивнув Тейт, вежливо, как официантка, спросила:

— Красное или белое?

— Да это терроризм какой-то! — шепнула мне Шарлотта. Я виновато пожала плечами.

— Мне кажется, ты ястреб. Вот! — заявила Шеридан Блейк. Ру кивнула, наполняя очередной бокал до краёв.

— Да, совершенно точно.

Лиза просияла от удовольствия и сказала:

— Ну да, с тремя детьми младше пяти лет приходится ястребом. Я всё вижу!

Я сжала руку Шарлотты, желая её успокоить, а Хлоя Фишер тем временем объявила своим тотемным животным медведицу.

— Или, может, я кроншнеп? — она посмотрела на Ру, надеясь, что та прояснит ситуацию.

— Кто такой кроншнеп? — спросила Панда, и тут же начался целый цикл лекций о болотных птицах, и все пили, пили, пили.

— Определённо, медведица, — в конце концов решила Ру. — Просто ты хрупкая, и сразу не скажешь, что в тебе живёт медведь. Но это так.

Наклонившись к самому моему уху, Шар прошептала:

— Медведица, ты слышала? Да Хлоя Фишер просто мартышка. Мы тут все мартышки. Эта женщина нарядила нас в колпачки и заставила плясать. И как ей удалось?

Я не знала. Ничто не могло нарушить строгие правила Шарлоттиного клуба. Ничто не могло нарушить строгие правила Шарлоттиного чего бы то ни было, и, хотя я очень её любила, мне казалось, что сегодняшний вечер пойдёт ей на пользу. Я ничего не могла с собой поделать.

Застенчивая Элли Уайтакер, щурясь из-под чёлки, сказала, что глубоко внутри она тоже тигрица. Очень, очень глубоко.

— Ага, у тебя острые зубки. Я их вижу, — сказала Ру, и Элли даже заёрзала от радости. Шар то и дело смотрела на часы, чувствуя, как утекает бесценное время, пока женщины выбирали себе животных и опустошали бокалы, в которые щедро подливала Ру. Я знала, ей не терпится поговорить о прекрасной Лили Барт на пути к роковой гибели, но час уже почти прошёл, а мы не добрались даже до вопросов.

Ру подливала и подливала, подзадоривала женщин, и они уже начали перебивать друг друга — все внезапно стали пираньями, и пантерами, и павлинами. Единственным павлином среди нас можно было назвать лишь Тейт Бонакко с её пухлыми губами и, по мнению Шарлотты, накачанными сиськами. Да и то павлином из зоопарка.

Все мы, по правде говоря, были домашними зверюшками, кроме Ру. Она своё тотемное животное не назвала, но я подумала — оно явно дикое, скорее всего, хищник.

Вино было допито, и Ру, вернувшись к бару, приготовила коктейли с таким видом, будто это был её дом, хотя продолжать нам явно не стоило — разговор стал громким и грубым, все старались перекричать друг друга, слова размывались, и я порадовалась, что все наши спальни на втором этаже. Оливер легко просыпался, а Дэвис терпеть не мог пьянства.

Ру вернулась, когда подошла моя очередь. Протянула мне коктейль, и я поразилась её наблюдательности. Я ненавижу вино. Даже его кислый запах. Обычно пью джин с тоником, но и то лишь первый бокал. В последующих от джина одно название. Уэй-один стакан, называл меня Дэвис.

Я отхлебнула немного. Напиток освежал и пах соснами, холодный и до того крепкий, что, проглотив, я словно ощутила солнечный удар. Допивать не буду, решила я, хоть и вкусно. Ру украсила коктейль свежим лаймом, я ощутила на языке его сладость. Но, будучи преданной подругой Шарлотты, сказала:

— Мне кажется, я дикобраз. Колючий дикобраз, который хочет обсудить «Дом Мирта». Может, мы уже…

— Мы почти закончили, — ответила Ру, лениво отмахнувшись от меня. К моему удивлению, меня это уязвило. Она комментировала все решения, помогала каждой женщине выбрать приятное для неё животное. Со мной вышло иначе. Я была совсем не похожа на дикобраза, но она признала его моим животным, хотя я сказала это просто для смеха. Она повернулась к Шарлотте.

— Твоё имя я, конечно, знаю, но вот животное никак не могу угадать.

— Я тоже дикобраз, — отрезала Шарлотта и плотно сжала губы.

Ру обвела глазами Шарлотту, остановила взгляд на животе, который лишь недавно стал чуть больше, чем после плотного ланча.

— Мне кажется, вот Кенга, — сказала Ру и хитро улыбнулась мне. Как будто рассказала шутку, понятную лишь нам обоим. И мне стало приятно оттого, что я избранная. Я это ощутила. Не буду отрицать — действительно ощутила. Рот сам собой расплылся в улыбке. Брови Шарлотты взлетели до самой чёлки, а я уткнулась в бокал. Сделала большущий глоток. Ру вновь заняла незаконно захваченное кресло Шарлотты.

В конце концов Дженни Тагби, мягкая, спокойная и заурядная, как птичка-овсянка, сказала, что она комодский варан и что ей пора домой. Её малыш ещё не перешёл на пюре, она сутулилась и подтягивала лифчик. Её груди были бомбой с часовым механизмом, и нужно было срочно слить пропитанное вином молоко. В своё время я кормила Оливера первым делом, как просыпалась, и в последнюю очередь перед тем, как лечь спать, но я помню это упругое натяжение в те часы, когда не кормила. Я не могла винить Дженни, но понимала, что люди — стайные животные, и когда она уйдёт, за ней потянутся остальные.

И точно — стоило Шар начать, наконец, задавать свои вопросы, женщины стали уходить поодиночке и парами, потихоньку, виновато помахав на прощание. Первыми ушли те, у кого были маленькие дети, потом те, кто работал пять-два. Многие подвыпившие дамы бессвязно что-то говорили, зевали, направляясь к лестнице, чуть пошатывались. К десяти часам нас осталось лишь шестеро.

Поскольку места освободились, Тейт и Панда уселись на диване рядом с Лавондой-Рыбой-Львом. Тейт сильно накачалась «пино нуаром» — на лбу выступили капли пота, в уголках рта виднелись пурпурные потёки. Ру вновь отправилась в бар резать мои цитрусы.

— Ладно, закругляемся, что ли, — сказала Шарлотта. Вид у неё был усталый, под глазами — розовые круги.

— Это уж точно, — заявила Ру. — Книга никуда не годится. Займёмся чем-нибудь другим, — она моргнула, вытянула шею, будто её осенило. — Я знаю! Давайте сыграем в игру.

— Я имела в виду не это, — вскинулась Шар.

— Уже поздно, — я старалась быть верной подругой, но мысль об игре соблазняла.

Я выбрала в мужья человека, предпочитавшего по понедельникам мясной рулет, по вторникам такос, по пятницам ужин в ресторане и секс. Шарлотта была в этом плане похожа на Дэвиса — видимо, меня тянуло ко всему упорядоченному. Но теперь в моей жизни появился ребёнок. Я любила Оливера всем своим существом — я и не знала, что можно так любить — но каждый день с малышом был точно таким же, как предыдущий.

Чем ближе подходил срок его отлучения от груди, тем больше я скучала по своей работе в «Школе ныряльщиков» — по этой радостной возможности разделить свой мир с новыми дайверами, по шуму и веселью детей. Но больше всего — по самому дайвингу. Беременным нырять нельзя, а первые восемь месяцев материнства прошли как один неясный бессонный день. С тех пор как появился Оливер, мне удалось погрузиться под воду всего раз шесть, и я страшно по этому тосковала.

Если бы Ру предложила ограбить банк или прыгнуть с тарзанкой, я указала бы ей на дверь, и оставшимся захмелевшим мамашам — тоже. Но посидеть вечером, после десяти, и поиграть в игру представлялось не таким уж страшным бунтом. Как раз по мне. Я хотела поиграть.

— Слишком поздно для игр, — согласилась Шарлотта, стараясь, но не слишком, показаться разочарованной.

— Бедная Кенга, — сказала Ру. — Конечно, скачи скорее домой. Тебе надо отдыхать за двоих.

— Угу, точн. Скчи дмой, кнгуру, — невнятно пробормотала Тейт, скосив глаза на Ру. Сегодня она вела себя непривычно тихо, стремясь утопить в алкоголе своё недовольство.

Но Шар хотела, чтобы ушли все. Это был её клуб, и она решала, когда заканчивать работу. Она молчала. Я знала, что она не хочет оставлять меня в компании не самых приятных, к тому же пьяных соседок и незнакомки, прибравшей к рукам власть. Я не знала, как быть — мне хотелось узнать, что случится дальше, но в то же время не хотелось оттирать с дивана блевотину Тейт Бонакко.

— Мне всё это не нравится, — сказала мне Шарлотта. — Совсем не нравится.

Ру, ставившая на журнальный столик тарелки с лаймом, бокалы и бутылку джина комнатной температуры, услышала эти слова, и её губы растянулись в ухмылке.

— Ты не дикобраз, — сказала Ру, вновь наполняя бокалы и уже не отмеряя дозу. — И не Кенга. Я знаю, кто вы, леди. Вы рыба. Оранжевая рыба из сказки про Кота в шляпе[2]. Вот кто твоё тотемное животное.

— О Господи, и правда, — воскликнула Лавонда. Она хохотала, пока не подавилась слюной.

— Когда мамы нет дома, нельзя приводить Ру, — сказала Тейт строгим Рыбьим голосом, перегнувшись через Панду, чтобы похлопать Лавонду по спине.

— Иди спать. Мы скоро разойдёмся, — сказала я Шар, провожая её до лестницы, пока с ней не случился припадок.

— Ага, — кивнула Ру. — Эми, поиграй с рыбкой в «Ап», — она жестом показала движение вверх, и вся троица закатилась истерическим хохотом. Шар метнулась по лестнице наверх, её шея побагровела.

— Вы что, серьёзно читали эту книгу? — сквозь смех спросила Тейт так громко, что мы, уже поднявшись, тем не менее её услышали. — Я только краткое содержание.

Я захлопнула дверь.

— Чёрт возьми, — прошипела Шар с яростью, которая была ей не свойственна, — как ты собираешься их отсюда выгнать?

— Не знаю, — честно призналась я.

Не считая беременной Шарлотты, я была самой трезвой в этой компании. И всё же я чувствовала в крови джин. Мне хотелось ещё. Хотелось быть внизу и играть, а не наверху и нудеть. Но всё же, как настоящая подруга, я проводила Шар до двери, кивая в ответ на её возмущённый шёпот.

— Кто врывается в чужой дом, в чужой клуб, всех поит и занимается чёрт знает чем? На твоём месте я легла бы спать и оставила их осознавать, как мерзко они себя ведут. Хотя я не уверена, что эта Ру чего-нибудь не украдёт.

Дэвис, я не сомневалась, лежал наверху в постели, читал книгу и одним глазом поглядывал на детский монитор. Оливер, конечно, спал невинным сном, вытянув руки над головой. Я наивно предположила, что и моя приёмная дочь, Мэдисон, тоже была в кровати.

— Да, это очень… — я осеклась. Знаете какое слово сюда подходило?

Интересно.

Чего — хотя я в жизни в этом не призналась бы — не всегда можно было сказать о книжном клубе. Шар всегда выбирала книги о дамах из высшего общества. Белые обложки, давно отжившие своё нормы морали. Лично я предпочитала остросюжетную литературу: Маргарет Этвуд, Стивена Кинга. Или мемуары женщин, переживших немало испытаний: например, «Стеклянный замок» или «Дикая».

Я, конечно, понимала, может быть, лучше всех остальных, что пожелание «Чтоб ты жил в эпоху перемен» — худшее проклятие, какое только можно придумать. Да и особенно интересной жизни мне не очень хотелось, но я любила, когда что-то интересное случалось на бумаге, под обложкой, которую всегда можно закрыть. Я не была возмущена тем, как эта Ру нарушила наше благопристойное, безобидное веселье. Подумаешь, всего раз. Но Шар я сказала:

— Мы можем сами обсудить «Дом Мирта» после завтрашней прогулки, — и пообещала себе встать пораньше, чтобы дочитать. Да, я готова была обсуждать с Шар её книгу, потому что ощущала вину за предательство. За мысль, которая всего на секунду пришла мне в голову: «Господи, да она и правда как та оранжевая рыба в банке». — Я приготовлю обед, и мы пройдёмся по всем вопросам.

Глаза Шар наполнились слезами — из-за гормонов она стала эмоциональнее — и, наклонившись, она крепко меня обняла. Я обняла её в ответ, ощутив бедром тугой мячик живота. Семья Шар была очень маленькой. Пожилой больной отец и брат-военный, который женился на немке и жил за границей. Я со своей семьёй тоже почти не общалась. Может, поэтому мы так и сблизились, вынужденные поддерживать друг друга.

— Господи, ты просто чудо. А я такая плакса, — сказала она. — Ладно, ладно. До завтра.

Открыв ей дверь, я внезапно увидела Мэдисон. Она стояла на нижней ступени крыльца, босая, в растянутой футболке, в которой обычно спала, и чёрных леггинсах. На лужайке, рядом с ней, стоял мальчик — бледное лицо расплывалось в лунном сиянии, чёрные волосы и чёрная одежда сливались с темнотой. Я застыла у двери.

— Это сын Ру, — шепнула мне Шарлотта.

Услышав наши шаги, Мэд повернулась, улыбнулась и помахала рукой. Она не считала себя преступницей, которую поймали с поличным. Она ничего плохого не делала. Просто болтала с мальчишкой, стоя на лужайке, в золотистом свете фонаря над крыльцом. Но мне всё равно это не понравилось.

— Привет, Мэд, — сказала я, как будто была в курсе, что она всё это время стояла тут. — Кто это?

— Это Лука, — ответила она. — Он тут недавно. Лука, это Эми, моя чумачеха.

— Круто, — буркнул Лука, никак не отреагировав на мой статус. Поднял подбородок в знак приветствия. Волосы у него были чёрные, как у матери, лицо — совсем другое, угловатое. Узкие щёлки глаз, капризный рот, как у рок-звезды. Чёрная рубашка с логотипом какой-то группы, тёмные рваные джинсы, грубые ботинки. Отличная кандидатура на роль плохого парня.

— Рада знакомству, Лука, — неискренне сказала Шар. Ей он тоже не понравился. — Я Шарлотта Бакстер.

— Рада знакомству, — эхом отозвалась я. — Мэдс, пора домой. Завтра в школу.

— Ну перестань, Чума! Ещё десять минут! — взмолилась она.

— Мне кажется, на сегодня хватит, — ответила я мягко, но при этом посмотрела на неё, как суровая мачеха, чтобы она поняла — я недовольна. Она закатила глаза, но сказала Луке «до завтра» и повернулась ко мне.

— До завтра, — буркнул Лука и, ссутулившись, побрёл в темноту.

— Угу, — сказала мне Шарлотта, — и тебе до завтра, — она многозначительно посмотрела на меня, давая понять, что нам теперь нужно обсудить не только книгу, и пошла домой. Мэдди, проскользнув мимо меня в дом, проворчала:

— Ещё и десяти нет, Эми.

Последнее слово она произнесла с сильным нажимом на первый слог. Так она иногда говорила Дэвису «па-ап», когда собиралась с ним сцепиться. Очень осуждающе.

Она не обращалась ко мне таким тоном, пока не родился Оливер. Его появление многое изменило. Теперь я порой забывала, что полюбила Мэдди раньше, чем Дэвиса, полюбила в тот же день, когда Шар семь лет назад притащила семейство Уэй в «Школу ныряльщиков». Шар сказала Дэвису, что его несчастному ребёнку нужно именно это — друзья, веселье, физическая активность. Ну и немного выступила в роли свахи, познакомив одинокую тренершу с симпатичным соседом в разводе. Но когда я впервые увидела Дэвиса, преподавателя экономики в наглухо застёгнутой рубашке и мокасинах, он показался мне занудой и занозой в заднице. Моё сердце с первого взгляда завоевала девятилетняя Мэдисон, её щенячий пухленький животик, торчавший из-под маечки, и всегда нахмуренные брови.

Она так и не разучилась хмуриться и сейчас по полной использовала этот навык, а потом, громко топая, понеслась по лестнице в свою комнату, понятия не имея, что в подвале по-прежнему сидит пьяная в хлам компания любительниц литературы.

Я допила последний глоток джина с тоником, поставила стакан на кухонную стойку. Ощутила, как алкоголь побежал по венам. Кажется, я в жизни так не напивалась. Никогда. Я открыла дверь в подвал и услышала, как они гогочут. Быстро захлопнула за собой дверь, начала спускаться, надеясь пропустить как можно меньше.

— Да все это делают, — сказала Тейт. — Просто некоторые врут, что не делают. Это не плохой поступок.

— Нет, нет, — перебила Панда, — не то чтобы я ханжа или ещё что-нибудь. Но просто Фрэнсис, он так редко хочет… ну вы понимаете. Когда это бывает, всё отлично, да, но он просто, просто…

— Секс-верблюд, — закончила Ру как раз, когда я спустилась, и все расхохотались.

Четыре женщины сидели на полу в окружении покинутых стульев и чайного столика, заваленного сухими лаймовыми корками и бумажными тарелками с остатками хумуса и лукового соуса. Все сжимали в руках бокалы с моим драгоценным джином. Судя по тому, что осталось в бутылке, они уже пропустили по бокалу, может, и по два, пока я укладывала спать Мэдди.

— Какой верблюд? — спросила Лавонда. — Это его тотемное животное?

— Не, не, — сказала Тейт с самодовольным видом пьяного философа. — Я поняла. Она хочет сказать, что Фрэнсис… копит запас на чёрный день.

Все снова залились смехом. Меня видела только Ру. Она, как стрелка компаса, указывавшая на север, сидела лицом к лестнице. Лавонда — спиной ко мне, а Тейт и Панда, пьяные ведьмы востока и запада — боком. Глаза Ру зажглись, встретившись с моими. Мы улыбнулись друг другу, почти трезвые по сравнению с остальной компанией.

— Значит, тебе приходится решать проблему своими руками, — Лавонда хихикнула. — Но всё равно это не плохой поступок.

— Да, но надо учесть, что не руками, — заметила Панда с хитрым видом.

— Панда, сучка! Хочешь сказать, у тебя есть… — Тейт зажужжала, как будто это было целомудреннее, чем просто сказать «вибратор». Ничего подобного.

— Нет, конечно, — чопорно ответила Панда. — Но сейчас делают электрические зубные щётки, знаете такие? На батарейках?

Ру фыркнула и тоже рассмеялась.

— Но я всё равно думаю, что победила Лавонда. Это неприятно, но не ужасно.

— Только вот я чищу зубы обычной щёткой, — продолжила Панда и сделала театральную паузу. Я догадалась первой и ощутила, как в груди закипает удивлённый смех. — А электрической чистит Фрэнсис.

Все заржали, как шакалы, заглушив мой смех. Бедный Фрэнсис! Теперь я уже никогда не смогу спокойно смотреть на его прекрасные белые зубы.

— О Господи, — сказала Лавонда, поднимая бокал. На дне плескался чистый джин. — Ладно, ты меня победила. Теперь ты ведёшь.

— Тейт, — Ру подняла бокал, — думаю, хуже этого ты ничего не делала. Так что пей.

— Подождите! — Тейт выпрямилась, принимая вызов. Панда ни в чём не должна была её победить. — На той неделе я целовалась взасос кое с чьим мужем. Нет, не со своим. Съели, сучки? За это и пейте.

Веселье резко стихло. Панда молчала. Лавонда молчала. Я прислонилась к стене, чтобы удержаться на ногах.

— А с кем? — спросила Панда, и в её голосе, даже пьяном, звучало возмущение. Тейт это заметила. — Мы его знаем? Чей это муж?

— Господи, нет! — воскликнула Тейт, включая заднюю скорость. — Никто из вас его не знает.

Я ей не поверила.

— Хорошо, ты выиграла, — Ру ухмыльнулась и осушила бокал. Панда и Лавонда не сводили глаз с Тейт.

— Ты позволила ему тебя поцеловать? — спросила Панда.

— Нет, нет, — ответила Тейт. — Я сразу же дала понять, что лезть ко мне не надо. Я просто… я его пожалела. Его жена беременна и ведёт себя как секс-верблюд. Мне стало его жалко, понимаете? А он неправильно понял и попытался… Я сразу же всё прекратила. Само собой. Делов-то. Панда выиграла. Я пью, — она жадно проглотила содержимое бокала

Эти слова поразили меня ещё сильнее. Беременна? Уж не Шарлотта ли это? Да нет, конечно. В мире полно беременных. Если из всей нашей компании беременна только Шар, это не значит, что у Тейт что-то с Филлипом Бакстером…

— Кто он, Тейт? — я должна была выяснить. Я не могла просто стоять тут и греть уши. Тейт повернулась и непонимающе уставилась на меня. Думаю, она лишь теперь осознала, что я здесь. Её глаза расширились, лицо побагровело. Панда и Лавонда были на её стороне, но я — на стороне Шарлотты. Тейт не могла оторвать от меня взгляд, и я слышала, как в её пьяной голове завертелись колёса.

— Да просто один тип, мы познакомились, ну, в автосервисе. Торчали в зале ожидания, ну и разговорились, — сказала она чересчур громко, глядя на меня. Откровенно врала.

— Это всего лишь игра, — заметила Ру, поднимаясь с пола. — Победила Панда. Давай с нами, Эми.

Она подошла ко мне медленной соблазнительной походкой домохозяйки пятидесятых, держа в руке бокал, на донышке которого плескался джин. Я не могла отвести глаз от Тейт, которая теперь смотрела куда угодно, только не на меня.

— Он всё неправильно понял. Зачем они только назвали автосервис «Быстрая смазка»? — сказала она Лавонде и Панде. Лавонда фыркнула и одобрительно засмеялась. Я молчала. Я знала. Это был Филлип. У Тейт что-то было с мужем моей лучшей подруги. Я поняла это ещё до того, как она повернулась ко мне, желая узнать, повелась ли я на глупую шутку и жалкую ложь.

— Эта игра мне не кажется весёлой, — ответила я Ру, не сводя серьёзного взгляда с Тейт. Она вспыхнула и опустила глаза. Ру встала между нами, заслонив Тейт.

— Не нуди, — сказала она, — сыграй с нами. Игра называется «Мой худший поступок за сегодня».

Одного этого названия хватило, чтобы почувствовать себя так, будто холёный, накрашенный ноготок Ру прошёлся по моей голой спине. Я выпрямилась, приняла позу хорошей девочки: плечи откинуты назад, глаза широко распахнуты — воплощённая невинность.

— Хорошо, я сыграю, — сказала я тихо, одной только Ру. — Мой худший поступок за сегодня — выгнать из дома толпу пьяных гарпий.

Рассмеявшись, Ру отмахнулась от меня.

— Этот раунд мы уже прошли.

Тейт, сидевшая на чайном столике, спросила:

— Лавонда, что ужасного ты сделала за прошедший месяц?

Я ощутила, что Ру следит за моей реакцией, и резко уточнила:

— В прошлом месяце?

Ру пожала плечами.

— Подожди-ка, так ты флиртовала с этим парнем с парковки? Если он сам к тебе лез, то это не твой плохой поступок, — сказала Панда, включив пьяную логику.

— Я, видимо, подавала сигналы, — ответила Тейт, — вот почему это мой плохой поступок. Но если и подавала, то не специально.

— Женщины всегда себя винят, — заметила Лавонда, стараясь разрядить обстановку. — Но виноват мужчина. Точнее, его член. Все проблемы из-за члена.

— Почему в прошлом месяце? — снова спросила я, неотрывно глядя на Ру. — Ты сказала, сегодня.

— Сегодня было в первом раунде, — ответила Ру. — Его выиграла я. Это был второй. Худший поступок за неделю.

На неделе была пивная вечеринка «Назад в школу», которую Тейт устроила у бассейна в саду — прикинула я, пытаясь вывести теорему измены. Мы с Дэвисом и Оливером зашли ненадолго, а Мэдди торчала там от начала до конца, плескалась и грелась на солнце в компании соседских подростков. Несчастная Шар лежала на шезлонге, прихлёбывала эль и грызла крекеры. Её муж нахлебался лагера, а супруг Тейт руководил жаркой колбасок на гриле. Пьяный Филлип и Тейт без присмотра… хорошо, если дело ограничилось лишь поцелуем. Но я не могла волноваться за одну только Шар. В этот самый момент я с трудом могла даже дышать.

— А третий раунд — это… — прошептала я сдавленно.

— Худший поступок за месяц, — сказала Ру, глядя на меня и не моргая. — Это же логично. Потом за год, ну и так далее.

Три пьяные фурии принялись препираться. Несчастные жертвы собственного напряжения, они не замечали нашего, но я чувствовала. Напряжение стягивало нас длинной тугой верёвкой. Оно сжимало, холодило кровь, сдавливало мышцы. Связывало нас двоих вместе.

— Может, виноват и член, но сигналы подаёт вагина, — настаивала Лавонда.

— Что ещё за сигналы? — спросила Панда. Она, конечно, волновалась, как бы вагина Тейт не послала сигнал её расчудесному супругу. Но нет, она предпочла Шарлоттиного.

И всё, что я могла сделать, так это спросить Ру:

— И сколько всего раундов? Сколько это будет продолжаться?

— Ну хватит, Эми. Хорошая игра продолжается до конца, — она провела розовым язычком по бледным губам. — Вспомни — что самого гадкого ты сделала в своей жизни?

В моей руке каким-то образом оказался бокал. То ли она мне его всучила, то ли я сама взяла. Я ощутила губами краешек стекла. Я наблюдала словно со стороны, как Уэй-один стакан хлещет джин комнатной температуры. Но мне нужно было согреться. Всё моё тело похолодело.

Я не понимала смысла сердитых слов, которыми перебрасывались женщины. Как будто кошки шипели и вопили, сидя вокруг почти пустой бутылки «Хендрикса». Звук утих, когда Ру наклонилась ко мне. Медленно, интимно. Как будто хотела поделиться секретом. И я тоже наклонилась к ней. Как будто хотела услышать.

— Ты не хочешь играть? Но это же глупо, — сказала она, и я увидела её тотемное животное — куда страшнее Кота в шляпе. Хищника, который врывается в дом и творит такое, что мама не сможет туда вернуться. Здесь была только одна мама — я. И я позволила ей это сотворить. Я широко распахнула ей дверь, надеясь, что она пришла по адресу. — Ты чего, Эми? Давай. Ты выиграешь. Я вижу, ты уделаешь этих жалких сучек.

— Выметайтесь, — сказала я тихо, словно из-под толщи воды глубиной в тысячу ярдов, отделявших меня от пьяных злобных женщин, сидевших на полу вокруг стола.

Но Ру услышала. Она стояла в точно такой же позе, в какой я впервые её увидела: голова наклонена, бедро выставлено вперёд. Она подняла ладони вверх, и меня пронзило болезненное чувство сродни странному удовольствию. Её руки не были пусты. В них лежало моё прошлое, невидимое, но очень тяжёлое. Я почти видела его в ладонях Ру.

— Ну правда. Ты же выиграешь.

— Это неправда, — возразила я, по-прежнему наклонившись к ней, как будто хотела услышать что-то ещё. Её фразы пронизывали мой мозг, как начало «Лунной Сонаты», если играть её паршиво и в минорной тональности. Ты же выиграешь. Ты же выиграешь. Ты же выиграешь. Каждая нота была пропечатана на моём окаменевшем лице. Я была виновна. И она это видела.

— Приходи в гости. Как-нибудь. Нам нужно о многом поговорить, — сказала Ру.

— Выметайтесь, — повторила я, и она прошла мимо меня к лестнице. Я повернулась и посмотрела ей вслед. За спиной рыгнула Тейт, Лавонда крикнула: «Фу, блин, тащи сюда ведро», Панда завопила: «О Господи!»

Мне хотелось рвануть по лестнице вслед за Ру, выпроводить её до двери и крепко запереть замок, задвинуть засов. Но это уже не помогло бы. Она распахнула дверь в моё прошлое. Я чувствовала, как оно проникает в моё тело, сочится по венам, словно яд. Теперь оно будет гнить внутри меня. Ру принесла с собой эпоху перемен.

Вторник. 28 мая 1991 года. Полная луна выплыла в час тридцать шесть, а несколько минут спустя в окно моей спальни стукнул камень. Я распахнула окно, высунула голову и увидела Тига Симмса, голодного и на вид совершенно чокнутого. «Умру за свиную отбивную», — прошептал он, и я спустилась к нему. Луна освещала путь, и наши тени, огромные в её слабом сиянии, двигались навстречу тёмному утру.

Я постоянно вспоминала эту ночь, с которой началось всё самое ужасное, что случилось в моей жизни. За этой ночью последовала полоса чёрных дней, измотавших меня, лишивших еды и сна. Прежде чем получить право голоса, я плотно подсела на таблетки от давления. Мысли об этой ночи в буквальном смысле меня убивали.

Два последних школьных года я прожила будто с солитёром в желудке, гибким, жадным червём, глотающим всё хорошее, что могло со мной произойти. Я понимала — никто не захочет узнать меня получше теперь, когда все уже знают самое главное. Казалось, если я захочу найти новых друзей, обрести любовь, придётся выложить на обозрение чудовищного зверя — моё прошлое, и от этой мысли судорогой сводило живот.

Я не могла этого рассказать и хранила всё в себе. После выпускного перебралась в Калифорнию, как и миллионы заблудших душ до меня. Там пыталась утопить себя в алкоголе, пробовала всевозможные наркотики, пряталась среди загорелых тел юных сёрферов и корабельных крыс.

Меня спас дайвинг. Один из этих крысят предложил мне попробовать нырнуть с аквалангом, и я согласилась, думая — может, это станет новым развлечением, или просто убьёт пару часов, или убьёт меня. Но нет — ни то, ни другое, ни третье.

Это стало молитвой. Медитацией. Спокойствием и тишиной.

С той минуты я думала лишь об одном — как получить сертификат и погрузиться в мир безмолвия. Я перестала пить, потому что пьяной нельзя было нырять. Лишь время от времени выпивала банку или две пива. Начала упражняться, чтобы стать сильнее и выносливее, есть здоровую еду здоровыми порциями, чтобы чувствовать себя хорошо под водой.

Шестьдесят, восемьдесят, сто двадцать футов на голубой глубине, невесомость, монотонный ритм дыхания, бурлящий в ушах. Погружение опустошало, успокаивало. Мимо носились идеальные косяки рыб, как живое течение. Морские звёзды и огурцы слепо ползли по своим несрочным делам. Проплывали черепахи, тяжёлые и величественные. У морских созданий нет бровей, рты неподвижны, каждое лицо застывает в вечной маске. Все дельфины улыбаются, все мурены чуть рассержены, все морские коньки удивлены. Они смотрели на меня не мигая, не осуждая, и глубина подо мной казалась бесконечной. Прошлое и в воде было со мной, но это было уже неважно; море поглощало всё.

Среди этой красоты, такой пёстрой и необъятной, я чувствовала свою крохотность на фоне огромного, дикого мира. Он позволял забыть о себе и в то же время ощущать себя. Он защищал от попыток умереть. Если бы я тогда не нырнула, сейчас я уже не дышала бы.

Жизнь на земле тоже стала лучше, пусть она и не засияла резко, как включённая лампочка. Скорее это было похоже на медленный, медленный отлив. Все мысли о прошлом стекали, как струи воды, вниз по позвоночнику, исчезали в глубинах меня. История моей жизни жила за словами, за мыслями, даже за ощущением себя, и была такой же реальной, как внутренние органы. Я ведь никогда не задумывалась о своей печени, но она всегда была здесь; она делала свою тихую, грязную работу, необходимую, незаменимую, но я не думала о ней. Никогда.

Теперь, порой видя похожие истории в новостях, а иногда в первый день Великого Поста, я вспоминала, что прошлое со мной, но на этом всё. Не всплывало больше ни слов, ни образов. Даже когда я слышала его эхо, как в ту ночь, когда мы сообщили Мэдди, что я беременна.

Дэвис сильно нервничал. Всё-таки Мэдди тринадцать с лишним лет была единственным ребёнком. Но она сказала правильные слова и улыбнулась. Видимо, он не заметил беспокойства, мелькнувшего на её лице и тут же исчезнувшего.

В ту ночь я не могла уснуть. Я пошла на кухню заварить себе чаю и увидела силуэт Мэдди в проеме двери, ведущей на задний двор. Она еще не шагнула за порог, голые ступни касались кафеля. Тёмный квадрат, обступивший её, был полон переживаний, тех, что можно всю жизнь волочить за собой. И Мэдди входила в этот квадрат, бесстрашная, по-детски глупая, такая милая.

Она обернулась, и её взгляд был как у маленького животного, застигнутого посреди дороги. Но это был не свет фар, это была я, её Чумачеха, которая так сильно её любила. Я подошла, сняла её руку с дверной ручки, закрыла дверь. Самые мрачные мысли, глубоко запрятанные во мне, вновь начали оживать. Я хотела вытащить их наружу, показать ей и спросить: Ты видишь, как ставки растут с каждой минутой? Но ей не было даже четырнадцати, она, как любое маленькое дикое животное, верила в свою бессмертность. Всё, что я могла изменить — то, как она меня видела. Но я лишь довольно строго спросила:

— Куда собираешься?

— Да так, просто к Шеннон, — ответила она, и я поверила.

— Напиши ей, — сказала я, — что тебя застукали, и пусть она тащит свою задницу в кровать, а то позвоню её мамаше.

— Ты расскажешь папе? — испуганно спросила она.

— Конечно. Твоему папе я всё рассказываю, — это было почти правдой. — Но ещё расскажу, что мы как следует поговорили и ты обещаешь больше так не делать. Ты же обещаешь, верно? — она кивнула, и я процитировала наш любимый фильм, «Принцесса-невеста»: — На этот раз Лютик не съедят мурены.

Широко улыбнувшись, она поцеловала меня, и, прежде чем босиком рвануть по лестнице, сказала:

— Ты лучшая в мире Чума!

Жижа внутри меня побурлила и улеглась. Совсем как три года назад, когда Шар подцепила грипп, а её муж уехал из города. Даже ибупрофен не помогал сбить температуру под тридцать девять, она вся взмокла, и её так трясло, что она с трудом могла удержаться на ногах. Я перебралась к ней, возилась с крошечной Руби, поила Шар соком и борщом. Когда ей наконец полегчало, она сжала мою руку и сказала:

— Ты моя самая лучшая подруга. Глупо звучит, да? Мы же не в третьем классе.

Я посмотрела на наши сплетённые пальцы и подумала: Шар, ты понятия не имеешь, что держишь в руке. Мне так чудовищно захотелось признаться, раскрыть душу хотя бы лучшей подруге, что по всему телу прошла холодная, солёная волна всех тех чувств, которые я не могла описать. Я вновь увидела эту луну, огромную, полную. Но Шарлотта была не в силах отпустить мои грехи.

Поэтому я просто сказала:

— Давай сплетём друг другу браслеты.

И мы обе рассмеялись.

Ближе всего к провалу я была около пяти лет назад, когда пришла к Дэвису в гости, и выяснилось, что Мэдди ночует у подружки. Обычно мы проводили время у него, когда она была дома, смотрели втроём фильмы 13+, ели пиццу. Потом он провожал меня до машины. Мы встречались почти год, но сексом заниматься начали только недавно — всегда в моей квартире-студии, выключив свет, опустив шторы. Он никогда не оставался на ночь. Когда утром Мэдди просыпалась, папа был рядом, жарил для неё яичницу.

В тот вечер он приготовил ужин для меня. Запечённая в духовке курица, зелёные бобы, салат, картофельное пюре. Дэвис готовил так, словно, когда жена бросила его с дочкой-второклассницей, он пошёл за советом к Бетти Крокер[3]: мясо и три гарнира, щедро приправленные солью и перцем. На этот раз вышло неплохо, но он возил еду по тарелке, как актёр, который делает вид, будто ест.

— Что случилось? — спросила я.

Он покачал головой. Сглотнул. Вид у него был такой грустный, такой мрачный, если бы я не знала его так хорошо, решила бы, что он намерен со мной порвать.

— Я согласна. На тебя, на Мэдс, на весь комплект, — сказала я, но он молчал и смотрел в тарелку. Тогда я тихо добавила: — Я никогда вас не оставлю.

Лишь тогда он посмотрел мне в глаза. Кивнул. По-прежнему молча вынул из кармана маленькую бархатную коробочку и придвинул ко мне. Кольцо было простым и элегантным, из розового золота, с маленьким маркизом. Его бывшей жене досталось кольцо поменьше, с камнем круглой огранки. Я видела фото у Мэдди в комнате.

— Да, — сразу же сказала я, потом вспыхнула и добавила: — Ты ничего не хочешь спросить?

Он рассмеялся. Встал из-за стола, опустился на колено, как положено. После этого, наконец, расслабился, и остаток ужина прошёл хорошо. Потом мы помыли посуду — он передавал мне тарелку за тарелкой, я споласкивала их водой. Домыв, в первый раз поднялись по лестнице в его спальню. Я задвинула шторы, выключила свет.

Ночью я долго лежала без сна в объятиях человека, который должен был стать моим мужем. Который доверил мне свою единственную дочь. Он должен был знать, с кем связался, этот замечательный мужчина с прямой осанкой, с заботливым отношением к моим оргазмам, с пенсионным счётом. Я погладила кольцо. Оно идеально подошло. Конечно же, оно идеально подошло. Дэвис знал своё дело. Я придвинулась к нему, он повернулся, провёл рукой по маленькой, мягкой округлости моего живота. Интересно, подумала я, чувствует ли он следы от растяжек, сувениры на память о старших классах, когда я была такой толстой.

В ту ночь мы долго шептались, рассказывали самое сокровенное. Он говорил о тяжёлых временах, когда мать Мэдди ушла от них. Лаура каждый день напивалась, они ругались, и она говорила гнусные, пьяные слова, бившие его по больному. Он отвёз её в клинику реабилитации, спустя два дня она сбежала и никогда больше не возвращалась. Мэд едва не сошла с ума от боли и горя, но он, даже когда плакал вместе с ней, чувствовал только облегчение. Дом без Лауры будто стал больше, все комнаты наполнились воздухом. Он ненавидел свою грубую, тайную радость, такую циничную на фоне глубоких страданий ребёнка. Такую предательскую. В конце концов, мерзкая злобная пьяница была когда-то женщиной, которую он любил. Он стоял с ней в церкви и давал обеты.

Он считал, что обманул её надежды. Я убеждала его в обратном. Он ведь никогда не клялся в любви ящикам вина из продуктового, а Лаура давно уже потерялась среди этих ящиков. Я говорила ему, что он хороший, верный и надёжный.

Если и был подходящий момент рассказать о своём прошлом, это было он. Дэвис выложил мне всё и спросил, буду ли я теперь любить его, зная его самые слабые места. Я заверила, что буду, и когда он успокоился, мне ужасно захотелось раскрыть ему душу. Каким облегчением было бы видеть, как тяжёлый груз рассыпается по маленькой комнате. Как растворяется в воздухе. Как тайное наконец становится явным. Я чувствовала — во мне закипают слова. Я видела небо, которого не видела столько лет.

Вторник. 28 мая 1991 года. Полная луна выплыла в час тридцать шесть…

Но слова застыли во рту. Я лежала в его объятиях, и та луна шла на убыль. Я не провожала её взглядом. Я не хотела, чтобы он любил ту девушку из прошлого, не ждала, что он её простит. Почему он должен был прощать? Мне достаточно было и того, что он любит меня настоящую. Я молчала, слушала, как его дыхание становится всё глубже, как он понемногу засыпает.

А теперь Ру дозналась обо всём, пробралась в самые тайные глубины. Луна вновь выплыла, и я уже не могла не видеть её бледный свет. Не могла не вспоминать.

Я барахталась, болталась в густой волне страха, бросающей меня навстречу мечтам о смерти, не дававшей спать. В метаниях между сном и явью я на одну секунду — чудовищную, бесконечную секунду — представила, что Анжелика Ру знает всю мою подноготную. Если она владеет информацией о моём прошлом, она владеет и мной. Она может, держа мою историю на раскрытой ладони, как маленький подарок — ягоду, конфету, утёнка — протянуть её Дэвису, Мэдди, Шарлотте, любому соседу, любому из моих коллег. Будет ли мой муж считать меня той же, что сейчас? Эта мысль, окончательно разбудив меня, с силой ударила, искорёжила, лишила воздуха.

Я потёрла лицо, села. Ру никак не могла знать о моём прошлом. Это было невозможно, разве что она умела читать мысли. Серый свет в окне подсказал мне, что уже светает; логика же сказала, что Анжелика Ру не обладает надо мной такой властью. Но даже частые, медленные вдохи и выдохи по дайверской методике бессильны были меня успокоить. Я слышала её гортанный голос, видела её всезнающий взгляд. Приходи в гости. Как-нибудь. Нам нужно о многом поговорить.

Детский монитор начал издавать тонкое, недовольное пиликанье. Оливер проснулся и хочет есть. Я поднялась, отключила звук, чтобы Дэвис не услышал. Муж спал, и я не хотела нарушать его сон.

Сменив раздутый подгузник, в котором Оливер провёл ночь, я принесла малыша в нашу кровать. Он заморгал и одарил меня кривобокой улыбкой, показав пару крошечных зубов посреди нижней десны. Ребенок был беспощадно равнодушен к моим проблемам.

Сама того не сознавая, я улыбнулась ему в ответ и прошептала:

— Доброе утро, чудесный малыш.

Оливер подполз ко мне, сопя и хрюкая, я приподняла футболку, чтобы он мог пришвартоваться прямо к груди. Он принялся старательно сосать, вцепившись в футболку обеими руками. Я подумала — интересно, просочатся ли в молоко плохие мысли, как, несомненно, просочился джин-тоник, которым я вчера накачалась. Вздохнув, я пообещала себе быть спокойной и милой ради моего мальчика.

Очертания его тельца в неясном свете казались мне бесконечно прекрасными. Я любила его большую, круглую, как у Чарли Брауна[5], голову, пока ещё почти лишённую волос. Весь в папочку, говорил Дэвис, печально улыбаясь и проводя рукой по собственной растущей лысине. Оливер получился похожим на Дэвиса, но у него были мои глаза, широко посаженные, ярко-зелёные. Он был, несомненно, просто чудом, и его сделала я. Я привела его в этот мир.

Положив ладонь ему на спинку, я слушала, как бьётся его маленькое, сильное сердце. Забота о малыше пробуждала гормоны, сглаживавшие острые углы моей жизни. Огромный, мрачный мир по утрам, когда я занималась простыми, рутинными делами, сжимался до размеров маленького — в нем поднимается и опускается широкая грудь Дэвиса, чуть дальше по коридору спит наша Мэдс, а ярко-лиловые фиалки на клумбе просыпаются, чтобы встретить солнце. Но сегодня всё было иначе.

Я не могла избавиться от чувства, что Ру затеяла эту игру из-за меня.

Так быть не могло. Но именно так чувствовалось. Эта игра была придумана, чтобы повысить свой социальный статус, и будь Тейт поумнее, она бы это поняла. Мне всё должно было стать ясно, ещё когда Ру заняла место Шар, очевидно означавшее власть, с таким видом, будто оказалась там случайно. Это был продуманный план, и целью его стала нелепая игра, в которой женщины показали все свои слабости. Ру охотилась на виновных, она запустила крючки в меня и Тейт Бонакко. Её Ру выудила без проблем, но вряд ли она могла себе представить, насколько высоки ставки в моём случае.

Всё, чего она от меня хотела — чтобы я переплюнула Тейт. Не самая высокая цель. Я просто накрутила себя, перенервничала. Поэтому Ру в меня и вцепилась. Что я ей показала? Лишь что я в чём-то виновата — это, в общем, нормальное человеческое состояние.

И всё же мысли не давали мне покоя, даже когда я медленно гладила тёплую спинку Оливера, глядя, как солнце льёт в комнату лимонный свет. Раньше мне было нечего терять. Прошедшие семь лет подарили мне Шар, вслед за ней Мэдди и Дэвиса и, наконец, Оливера — один за другим они пришли в мою жизнь, и наконец, я впервые оказалась дома.

В семье, где я росла, мама выше меня ставила моего брата, папа — свою работу. После катастрофы всё стало намного хуже. Отец винил меня за то, что пришлось поменять все карьерные планы и переехать в Бостон, а мать? Для неё я словно покрылась тефлоном. Прежде она смотрела на меня, хотя бы для того, чтобы взглядом выразить неодобрение. После аварии — не смотрела вообще. Я кое-как закончила школу, и, думаю, для всех нас стало облегчением, когда я выбрала захудалый колледж на другом конце страны. Удивительно, как я вообще куда-то поступила с такими оценками — хотя у меня были бабушкины деньги. Дети, за которых платят, куда-нибудь да поступят. Я перебралась в квартиру-студию возле общежития, но в колледже так ни разу и не появилась. Это было неважно.

Стипендия имела отношение лишь к студентам колледжа; не посещая занятия, я не могла ни на что претендовать, поэтому, чтобы платить за аренду, я обслуживала столики, а потом работала в дайвинг-центрах. Я встречалась с музыкантами, чьи татуировки, ленивая походка и заблудшие души напоминали о Тиге, но, конечно, ни один из них не относился ко мне и наполовину так хорошо, как он. В девятнадцать, пока я неловко пыталась привести себя в порядок, еще до того, как занялась дайвингом, я отправилась в Вегас с серфингистом по имени Джеймс Ли, и утром мы проснулись женатыми. Мне нравился Джеймс, но я чувствовала себя совсем одинокой, даже когда он спал рядом. Несколько месяцев спустя, заполнив форму, которую нам выдали в местном зале суда, мы без лишних драм развелись. Всё, что мне осталось — его фамилия.

Жизнь в Калифорнии была как роды — со временем забылось, до чего это было ужасно. Вплоть до этой игры, чёрт бы её побрал. Она проникла в меня, как инфекция, прожгла до глубин, и всё, что было давным-давно похоронено, выплыло на поверхность. Я уже много лет не ощущала своё прошлое как нечто весомое, физическое, но сейчас оно давило на живот, кололо руки.

Может быть, мне нужно было поговорить с ней? Вообще. Не об игре. Может, угостить её пирогом. Мы всегда угощали новых соседей — это тоже придумала Шар, а я помогала ей заправлять базой всех телефонных номеров этих соседей, в особенности тех, кто мог быть полезен: сантехников, кровельщиков, газонокосильщиков, даже подростков, которые могли посидеть с детьми. Жителей домика Спрайта мы не угощали — они обычно не задерживались дольше, чем на два месяца. Но Ру пришла в книжный клуб.

Я могла бы пройти два квартала до её переулка, легко, радостно заявиться к ней без приглашения. Поболтать о воспитании подростков, о «Доме Мирта» и, увидев, что она не против, понять, что её игра не направлена на меня. Расслабиться.

Если она вновь поднимет тему игры и спросит, почему я так разозлилась, что всех выгнала, можно изобразить обиду. Даже изображать не придётся — я в самом деле обиделась. Нечего лезть в мою жизнь. Я просто и ясно объясню ей, что её мерзкая игра вызвала во мне неприятные воспоминания из детства — так ведь и было! — и сменю тему.

Теперь, когда у меня был план, мне не терпелось подняться и начать его воплощать. Оливер опять уснул, по-прежнему уцепившись за мою футболку. Когда ел по расписанию, он был настоящим чудом. Когда нет — ужасом на крыльях ночи. Я прижала палец к его нижней губе, ощутила тёплое дыхание. По щеке скатилась струйка молока, он перевернулся на спину, растопырив толстые ножки.

— Дэвис, — сказала я тихо, и мой голос прозвучал так буднично, — тут спит Оливер, смотри не задави.

Он приоткрыл глаз, перевернулся на бок, большой рукой погладил Оливера.

— Никакого давления, — пообещал он.

Выбравшись из кровати, в полумраке натянув спортивные штаны и свежую футболку, я пошла будить Мэдди в школу, как в любой нормальный будний день. Огромный ком одеял проворчал:

— Уходи, чудовище.

Я ухмыльнулась.

— Опоздаешь на автобус.

— Меня подвезут, — буркнул ком, и я оставила ее в покое. Когда девчонок подвозила мама Шеннон, Мэдди можно было поваляться ещё пятнадцать минут.

Я спустилась вниз, включила кофемашину. Мне сильно не хватало кофеина, и я могла порой отхлебнуть из чашки Мэдди или Дэвиса. Потом занялась домашними делами: нескончаемой стиркой, мытьём посуды, пассировкой грибов и томатов для яичницы.

Всё это ощущалось как спектакль. Будто закадровый голос говорит: Вот, смотрите, это моя семья, и моя подруга Шар, и все остальные. Я нормальный человек, я готовлю настоящую еду, где много овощей и протеинов, чтобы день моей семьи начался с приятного и полезного. Здоровые триста калорий — для себя.

Когда я закончила готовить завтрак, никто так и не появился, так что я, завернув яичницу в куски лепёшки, добавив авокадо и соус сальса, обернула всё это пищевой плёнкой, чтобы не остыло. Стоя у ступенек лестницы, крикнула:

— Эй, ребята, опоздаете!

— Вонючий взрыв! — закричал в ответ Дэвис. — Спасайся, кто может!

Я улыбнулась. Маленькая катастрофа тоже добавляла ощущения, будто всё нормально.

— Мэдс! Если ты ещё в постели…

— Да блин! — буркнула она, но, судя по голосу, уже встала.

Когда я доела свою порцию, по лестнице пулей сбежал Дэвис с голым Оливером на руках. Держа сына под мышки, протянул мне.

— Забирай мелкого засранца!

— Амамамамама! — сказал Оливер, и, хотя это вряд ли было слово, я всё же думала, что он имеет в виду меня. Он нетерпеливо сучил ножками, хотя видел меня каждый день, целый день.

Я посадила его на колени, и он тут же сгрёб полную пригоршню моих волос. Дэвис торжественно, как официант сложенную салфетку, вручил мне ползунки с мультяшными собаками.

— Простыни я снял, — сказал он. — Они в корзине с крышкой на лестничной площадке. А этого господина сунул под душ, потому что иначе пришлось бы извести целую гору салфеток.

Я посмотрела на мужа, стоявшего посреди залитой солнцем кухни и рассказывавшего о привычных вещах, пока ребёнок, которого мы сделали вместе, тянул меня за волосы и фыркал. Эта простая жизнь, полная стирки, подгузников, занавесок с узором из яблок, была мне так дорога. В это утро она ощущалась ужасно хрупкой.

— Ты настоящий герой, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как обычно, и упаковывая ему завтрак. — Закину простыни в стиралку, как освободится, а потом почищу ванную.

— Это не поможет. Когда Мэдди уйдёт в школу, вам с Оливером лучше поджечь дом. Только не забудьте выйти на улицу, — он посмотрел на часы. — Жаль вас оставлять, но…

— Я поняла, — сказала я, отдавая ему яичное буррито в обмен на ползунки.

— Юго-западная кухня? — спросил он с надеждой и, когда я кивнула, воскликнул: — Я не заслужил такой жены!

— Это уж точно, — ответила я, надеясь, что мои слова звучат не так иронично, как ощущаются.

Чмокнув меня в уголок рта, он ушёл. Я одела Оливера, усадила на высокий стул, положила перед ним несколько хрустящих колечек из сухого завтрака, чтобы ему было чем заняться, пока я готовлю овсянку на сцеженном грудном молоке и открываю банку с яблочным пюре. Я уже собиралась вновь окликнуть Мэдди, но загудела машина, и она сбежала вниз по лестнице. На ней было короткое голубое платье-рубашка и гольфы с безумными оленями. Ни на одной планете эти вещи не сочетались, и уж тем более они не сочетались с видавшими виды сине-оранжевыми теннисными туфлями. Когда она пробегала мимо, я заметила, что она накрасила ресницы тушью, а губы — липким розовым блеском. Большую часть жизни моя девочка проводила в леггинсах и видавших виды футболках. С чего она вдруг решила предстать во всеоружии?

— Люблю тебя, Чумачеха! — пробасила она. Я поднялась.

— А завтракать?

— Я не голодная, — крикнула она из гостиной.

— Подожди, Мэдс! Мэдисон!

Ответом мне стал лишь резкий и громкий стук входной двери. Высыпав перед Оливером ещё немного колечек, я схватила буррито и побежала за ней. Я успела как раз, чтобы увидеть вишнёво-красный сияющий Инфинити с откидным верхом, а ещё развевавшиеся на ветру постриженные кудряшки Мэдди и длинные чёрные волосы Луки.

Я готова была рвануть за ними по лестнице, крича, как гарпия. Я была зла. Никто никогда не разрешал ей ездить в школу с несовершеннолетним водителем, тем более мужского пола. Я удостоилась лишь неразборчивого бурчания из-под одеяла, до последней секунды она молчала, вне всякого сомнения, не желая вести разговор, который привёл бы к необходимости врать. Но они были уже далеко, а музыка играла слишком громко, чтобы они могли меня услышать. К тому же я не могла оставить Оливера в компании колечек больше, чем на пять секунд, не боясь, что он подавится.

Я вернулась в кухню, готовая, усадив Оливера в машину, ехать за ними. Это, конечно, была слишком бурная реакция, и я опозорила бы Мэдди хуже некуда.

Сев, я принялась запихивать в малыша завтрак, пока он стучал ложкой, забрызгивая нас обоих овсянкой и пюре. Его мир был таким маленьким и безопасным… а Мэдди мчалась на машине со странным мальчиком в гораздо больший мир. Почему такой парень, как Лука, решил подвезти в школу нашу Мэдс?

Мэдди была красивой. С нашей точки зрения. С точки зрения многих взрослых. Но не той красотой, какую способны оценить старшеклассники. От отца ей достались большой нос и густые брови, а несколько недель назад, в порыве отчаянной борьбы с прыщами, она взяла ножницы и выстригла густую кривую чёлку, торчавшую во всех направлениях. Она была из тех девушек, что расцветают в колледже, где рамки идеала красоты расширяются и туда могут вписаться девушки с яркими чертами, сияющими тёмными глазами, да и юноши, повзрослев, воспринимают их уже по-другому.

Лука же, в свою очередь, был мечтой любой девчонки. Острые скулы, капризный рот, как у Джеймса Дина, безупречная кожа — казалось, он был вырезан из мрамора. Добавьте к этому шикарную машину, и за него будут бороться все чирлидерши. Я не представляла его в компании прыщавых шизиков, с которыми дружила Мэдди.

Если только он гей? Пожалуйста, взмолилась я, пусть он будет геем. Вряд ли Ру научила его быть осторожным с девичьими сердцами. Вчера вечером она сама внесла раздрай в женский коллектив. И какая мать посадит подростка за руль такой машины? Впрочем, я, конечно, уже знала какая. Я вчера её видела. Любительница мешать дерьмо. Огромной ложкой.

Когда Оливер доел, я позвонила в школу, желая убедиться, что Мэдди и Лука не прогуляли во имя других планов. В журнале она отметилась, значит, эта поездка стала худшим на сегодня поступком. Но весь драматизм, по большей части, заключался в Анжелике Ру, которой мне в эти два дня уже хватило.

Я отнесла Оливера в гостиную, где его не подстерегали никакие опасности. Там был телевизор, два удобных коричневых кожаных дивана, любимое кресло Дэвиса и множество встроенных книжных полок. Нижние были заставлены пищащими мягкими игрушками. Я поставила барьер, чтобы Оливер не заполз на кухню, где я готовила, и, помешивая ингредиенты для пирога, поглядывала, как сын возится на низком кофейном столике, отвечала на его бульканье и фырканье.

Когда пирог был готов, мы с Оливером поднялись наверх, чтобы отмыть ванную, бросить в стиральную машинку грязные простыни, перестелить постель. Я как раз собиралась посмотреть, как там пирог, но тут услышала скрип входной двери.

— Эми? — позвала Шар из прихожей. Я посмотрела на часы на микроволновке. Девять пятнадцать, мать твою.

— Я на кухне, — закричала я в ответ.

Каждое буднее утро мы с Шарлоттой обязательно шли на прогулку. Как я могла об этом забыть? Видимо, и впрямь голова не работала. Но ещё хуже было то, что, поглощённая своими несуществующими проблемами и обидой на Мэдди, я не придумала, как быть с Тейт Бонакко и Шарлоттиным мужем. Это была настоящая проблема, конкретная, требующая немедленного решения, и на меня было совсем не похоже ставить интересы Шар не на первое место. Она стала для меня самым главным человеком с тех пор, как семь лет назад сунула свой нос в «Школу Ныряльщиков», где я только-только начала работать, и спросила, даём ли мы уроки плавания взрослым.

Я сидела в пустом кафе и думала о том, как провалила свою миссию. В тридцать пять лет я приехала во Флориду. В этот год Бойс Скелтон, корпоративный юрист фирмы, которая заправляла нашими семейными расходами, позвонил мне и сказал, что срок действия бабушкиного целевого фонда для колледжа истёк. Деньги, коих к тому времени скопилось больше полумиллиона долларов, поступили в моё полное распоряжение. Как только он это сказал, я подумала о Тиге Симмсе. Не успел Бойс повесить трубку, в моей голове начал вырисовываться неясный, непродуманный план, как отдать Тигу эти деньги.

Первым делом следовало его найти, а значит, вернуться во Флориду. Он всегда тесно общался со своим бывшим отчимом, Тоби, который засунул его в Брайтон. Приехала в автосервис «Винтажные колёса», где работал Тоби, попросила помочь с выбором несуществующего подарка на Рождество для моего несуществующего мужа. Мы с Тоби поболтали немного, и я вскользь упомянула, что знакома с Тигом — якобы по общей компании, не по школе. Тоби рассказал, что у Тига всё хорошо, он живёт в Мобиле, доехать до него — час с копейками. У него свой бизнес, тоже автосервис и магазин запчастей. Называется «Реставрация».

Я села в машину и поехала в Мобиль, но, едва выехав за черту города, повернула обратно. На следующий день попыталась снова. И снова. Дни сменялись неделями, недели месяцами. Я устроилась работать в «Школу Ныряльщиков», чтобы платить за еду и аренду, не меньше двух раз в неделю ездила в Мобиль и, не доехав милю-две, отправлялась назад. Как будто играла в игру «Мама, можно?»[6], только заранее отлично знала, что сказала бы моя мама.

В тот день я сидела в пустом кафе «Школы Ныряльщиков» и думала, что пора бы вернуться в Калифорнию, к своей пустой бессмысленной жизни. Там я тоже винила бы себя за бездействие и трусость, но хотя бы на расстоянии. Но, увидев сквозь приоткрытую дверь лицо Шарлотты, юное, круглое, серьёзное, румяное от смущения, когда она призналась в своём страхе перед океаном, я подумала: Вот оно. Маленький, но хороший поступок, который я сегодня могу совершить.

Я записала её в группу, ещё не зная, как много это изменит. Через несколько месяцев Шар стала моей лучшей подругой. Я стольким была ей обязана, и не только потому, что она была Шар. Она подарила мне Мэдди, Мэдди подарила мне Дэвиса, а Дэвис — Оливера. Она подарила мне новую, чудесную жизнь.

Она вошла на кухню, толкая коляску с Руби. Ее живот уже потихоньку начал становиться заметнее. Маленький ребёнок, вот-вот появится второй — о чём, чёрт возьми, думал Филлип Бакстер? Не то чтобы я была удивлена. Мне никогда не нравился самодовольный муж Шарлотты, воспринимавший её как должное. Дэвис звал его Гарнир — в том смысле, что чудесная Шарлотта подаётся только с ним — хочешь не хочешь, а ешь.

Я начала было извиняться, но она лишь отмахнулась.

— Я так поняла, у тебя похмелье? И, Господи, во сколько ты выгнала её из дома? — спросила Шар вместо приветствия. Кто «она» — вопроса не стояло.

— На рассвете, — буркнула я.

— Вот сука, — без колебаний сказала Шарлотта, пусть даже второе слово она произнесла одними губами, чтобы дети не услышали. Но я всё равно округлила глаза от удивления. Обычно Шар в гневе восклицала что-нибудь типа «крыса» или «гадость».

Руби уже расстёгивала ремень безопасности, кричала «Эл-мо! Эл-мо!» и тянула ручки к телевизору. Обычно, пока Шар торчала у меня на кухне, малышка смотрела «Улицу Сезам».

— Последней ушла не Ру, а Тейт, когда закончила блевать, — заметила я, отводя Руби за барьер.

— Привет, Оббибер, — сказала Руби.

— А кто в этом виноват? — спросила Шар, включая телевизор. — Красное или белое? Красное или белое? — передразнила она. — Как будто это её дом. Как будто она тут хозяйка. Что было после того, как я ушла?

Я рассказала ей об игре Ру, потому что это ведь была Шарлотта, которой я вот уже семь лет рассказывала обо всём — ну, почти обо всём.

— Уверена, — сказала Шар, — что Тейт Бонакко победила во всех раундах. Она жуть как любит побеждать, а мозгов ей Бог послал меньше, чем рыбе. Она в чём хочешь признается. А ты играла?

Вопрос сам по себе ничего не значил, но содержал в себе намёк. Шар должна была выяснить, насколько я заинтересовалась Ру, прежде чем она всё испортила.

— Чёрт возьми, нет! — твёрдо сказала я, первое слово — одними губами. Руби задорно распевала хором с Маппетами, помахивая плюшевым ягнёнком, но слух у неё был отличный, а возраст — самый попугайский. — Я стояла на лестнице, пьяная, и старалась вести себя достаточно сурово, чтобы они ушли.

Она с облегчением рассмеялась.

— Представляю, как это помогло. Если честно, это самая нелепая игра, о которой я слышала. Зачем мне знать, какие гадости делали мои соседи в том году или вообще? И далеко они зашли? Были сенсационные признания?

— Неа. Все слишком напились, — ответила я. Мне не хотелось никакой конкретики, потому что эта дорога неизбежно привела бы к Тейт Бонакко, Филлипу и барбекю «Назад в школу». — Большую часть вечеринки я пропустила, пытаясь уберечь Мэдс от флирта на лужайке.

— О Господи! Этот парень, Лука… он ужасен. Я сказала бы это, даже если бы не видела его жуткую мамашу. Он слишком крутой, — сказала Шар. — Но я бы не стала волноваться. Он найдёт свою компанию, и вряд ли это будет список отличников.

— Я тоже так думала, но сегодня утром он отвёз Мэдс в школу.

Шар широко открыла рот, и, прежде чем она успела спросить, не спятили ли мы с Дэвисом, я объяснила:

— Мэдс обвела меня вокруг пальца. Я думала, её подвезёт мама Шеннон, а не этот тип на безумном красном спорткаре.

— Это не его спорткар. Это спорткар Ру. Во всяком случае, единственная их машина. Суперновая, видимо, модель этого года, — Шарлотта принюхалась. — Ты печёшь?

В подростковом возрасте у Шар тоже были сложные отношения с едой, и я достаточно рассказала ей о своих. Она знала — в моём доме конфет не держат.

— Пирог. Для Ру, — сказала я. Мне не хотелось врать ей о таких мелочах. — Ещё принесу ей план окрестностей. И невзначай упомяну, что мамы тинейджеров играют в кости, а не ходят в книжный клуб.

Шар рассмеялась.

— Гениально! Натрави её на них!

В дверь позвонили. Шар вопросительно посмотрела на меня, но я никого не ждала. Я пожала плечами, широко раскрыв глаза. Я знала — это Ру. Это точно Ру. Она вернулась, чтобы довести до конца свою проклятую игру, и в этот раз в присутствии Шарлотты.

— Приглядишь за мелкими? — спросила я и отвернулась, чтобы она не видела моей натянутой улыбки. Прошла через откидную дверцу в длинный коридор с широкими арками со стороны кухни и гостиной. Путь до входной двери был немыслимо далёким.

За дверью оказалась всего-навсего Тейт Бонакко. Второй человек, которого я в это утро хотела видеть меньше всего. Но всё же я выдохнула с облегчением и лишь тогда поняла, что затаила дыхание. Тейт держала в руках белую коробочку с выпечкой из «Пабликса» и улыбалась так широко, что были видны все зубы.

— Привет, Тейт, — сказала я, будто ситуация была абсолютно нормальной. Ничего нормального тут не было. Я могла по пальцам посчитать, сколько раз Тейт приходила ко мне в гости. Господи, я могла посчитать это даже по перьям своих крыльев. Никогда.

— Привеееет, — ответила она, сильно растягивая гласные. — Можно зайти? Есть секунда? — свободной рукой она пригладила блестящие волосы, собранные в хвост, и без того идеально гладкий.

— Ой, я… — начала было я и запнулась, повернувшись, внезапно вспомнив, что Шарлотта здесь, нас разделяет лишь коридор и тонкая откидная дверца. Тейт, приняв это за знак согласия, прошла мимо меня в дом. Прежде чем она что-то сказала, я очень громко крикнула:

— Шар, у нас Тейт! Проверь, как там пирог?

Услышав имя Шар, Тейт замерла, впилась в меня взглядом. Её щёки ярко, виновато вспыхнули. Я повернулась к кухне, всем телом ощущая неловкость, но Тейт схватила меня за руку.

— Ты ей сказала? — прошептала она, переводя взгляд с одного моего глаза на другой в поисках ответа. Видимо, она его нашла, потому что выдохнула и кивнула. — Пожалуйста, не надо! Это был лишь поцелуй. Глупый пьяный поцелуй, — когда я не ответила, она разжала хватку и сменила тактику. — Ты разрушишь её брак.

— Ха, но и твой тоже, — сказала я тихо, но не настолько, чтобы она не услышала в моём голосе яд. Ей хватило ума опустить глаза.

— Прошу тебя, — сказала она. — Ничего не было.

Я отвела глаза. Вчера вечером было очевидно, что она имеет в виду не просто пьяный клевок в губы. Тейт собиралась рассказать что-то в самом деле мерзкое, но сдала назад, увидев шок Панды и осуждение Лавонды. Если бы они заулыбались и проявили грязный интерес, она, возможно, рассказала бы больше.

Но «возможно» — важное слово. И чёрт бы побрал Тейт Бонакко, поставившую меня в такое положение. Теперь я должна шептаться с ней в прихожей за спиной у лучшей подруги. Я хотела поступить правильно по отношению к Шар, но не знала как. Я не хотела причинить ей боль, но, если это был не только поцелуй, нужно было ей рассказать.

Что, если я расскажу и это разрушит нашу дружбу?

Эта неожиданная мысль оказалась веским аргументом. Женщины, которые настроились отрицать, часто срываются на тех, кто принёс плохие вести. Могут даже вычеркнуть их из жизни.

Я тут же устыдилась своих мыслей. Нужно было поступить правильно по отношению к Шарлотте, пусть даже это и прошлось бы бумерангом по мне.

— Я не хочу, чтобы Шар от кого-то об этом узнала, — сказала я.

— Панда и Лавонда сплетничать не будут, — заверила Тейт. — Я хочу задобрить Ру, но она все равно думает, что это был незнакомец на парковке. Все так думают. Я никому не расскажу, что это был… — она замолчала и показала пальцем в сторону кухни, где сидела Шар.

Может, подумала я, правильно будет ничего не делать. Представила себя на месте подруги. Если бы Дэвис так поступил, хотела бы я, чтобы Шар мне рассказала?

Ответа быть не могло. Всего пива в мире не хватило бы, чтобы Дэвис снюхался на барбекю с Тейт Бонакко. Дэвис был… порядочный, вот какой. Это качество не бросалось в глаза, это было тихое, врождённое благородство. Основополагающая его черта. Когда мы впервые встретились, он показался мне до того приличным, что я поняла, отчего Мэдди зовёт его «папочка-лапочка». Со временем я осознала — всё, что говорит Дэвис, он говорит всерьёз. Если дал обещание, он его выполнит.

— Прошу тебя, — повторила Тейт, на этот раз с напором.

Дверь на другом конце коридора приоткрылась, Шар высунула голову.

— Думаю, пирог готов. Я его вынула из духовки. Привет, Тейт.

— О, привет, Шарлотта, — сказала Тейт безо всякого энтузиазма.

— Там ещё остался кофе, будешь? — с улыбкой спросила Шар, пока мы шли по коридору обратно в кухню. — Эми говорит, у тебя выдалась тяжёлая ночка.

Тейт вновь поправила причёску.

— Не знаю, что на нас нашло.

— Да ну? — удивилась Шарлотта. Она принесла Тейт кружку, чувствуя себя как дома у меня на кухне. — Вот я очень хорошо знаю, что на нас нашло.

— Ящик вина? — спросила я жизнерадостнее, чем чувствовала себя по этому поводу. Большая часть моего прекрасного джина тоже отправилась прямиком в глотку Тейт, хотя, по правде сказать, тут же вернулась обратно в латунное мусорное ведро.

— Хорошая версия, — сказала Тейт. Обычно такие дружеские подколки были в порядке вещей, но сегодня мне во всём виделся намёк.

— Вообще-то я имела в виду Ру, — отрезала Шар. Она, очевидно, тоже заметила этот намёк. Налив кофе в чашку Тейт, она не добавила ни сахара, ни сливок. Тейт не любила лишних калорий.

— Да уж. После того, что случилось, я от неё уже не в восторге, — сказала Тейт, украдкой взглянув на меня. Я отвернулась, посмотрела, как там малыши. Оливер ползал по столику, обеими руками держась за края. Руби застыла перед экраном, на котором появился её любимый Элмо.

— Эми рассказала мне про вашу игру, — сказала Шар, и Тейт напряглась всем телом. Шар ничего не заметила. — Она похожа на «Я никогда не», только на стероидах.

Тейт покачала головой.

— Не знаю такую.

— Да знаешь, конечно, — сказала Шар. — Каждый, кто хоть раз был на школьной вечеринке, её знает. — Ты говоришь: «Я никогда не списывала на контрольной». Или: «Я никогда не целовалась взасос», — и все, кто целовался взасос, пьют, — Тейт закивала, и Шар спросила: — Ну так кто выиграл?

— А Эми не сказала? — Тейт вновь смерила меня взглядом утопающей.

— До этого мы не дошли, — сказала я.

— Да там нечего рассказывать, — чересчур легкомысленно заявила Тейт и рассмеялась, но смех показался мне вымученным и грустным. Повисла неловкая пауза, и Тейт, не в силах выдержать взгляд Шарлотты, сказала: — Победила Панда.

Конечно, подумала я, Тейт не будет рассказывать про зубную щётку. Панда ведь её лучшая подруга, она и так уже наверняка умирает от стыда. Но Тейт именно это и сделала. Я демонстративно резала пирог, пока Тейт объясняла Шар, что такое секс-верблюд и шёпотом рассказывала концовку. Шар рассмеялась, её щёки зарделись, но от того, как легко Тейт предала подругу, меня едва не стошнило.

— О Господи, — воскликнула Шар, — Эми! И ты молчала?

— Мне бы тоже не следовало это рассказывать, — заметила Тейт.

— Да. Не стоило, — согласилась я, но Тейт не обратила внимания.

— Панда меня убьёт… и потом, не будем осуждать друг друга. Ну кто в этой кухне — ангел? Я могу признаться в целой куче глупостей — для общей картины они не имеют значения, но сами по себе довольно постыдны, — сказала Тейт, и я ощутила, как она буравит меня взглядом. — Пожалуй, лучше сделать вид, что этого никогда не было.

— Я никогда не играла в дурацкую игру, — Шар улыбнулась.

До Тейт не дошло, поэтому Шар отхлебнула глоток кофе из её нетронутой чашки. Тейт смутилась.

— Подожди… ты пьёшь, если делала. В игру ты не играла. Ты ушла, когда мы ещё не начали.

— Ну, играла же я когда-то в глупые игры. В «Правду или действие», во всякую такую чепуху. Однажды, в школе, даже в бутылочку, — она отхлебнула ещё глоток и вернула Тейт чашку.

— Не жульничай! — сказала я, чтобы разрядить обстановку.

— Я скучаю по кофе больше, чем по алкоголю, — Шар вздохнула и обняла свой живот. Но на этот раз Тейт решила стоять на своём.

— Если мы с Эми не пили, можем мы все сделать вид, что никто не играл в эту идиотскую игру? — она смотрела прямо на меня до нелепости многозначительно. Неужели она правда думает, что чашка кофе способна изменить прошлое? Что мы рука об руку войдём в мир, где она ни в чём мне не признавалась?

Можно было предать её грех забвению. Я знала это лучше всех. Вернуть ей чашку и замолкнуть навеки. Никогда об этом не упоминать. Пусть уляжется. Пусть со временем уйдёт в небытие. Мы смотрели друг на друга так долго и напряжённо, что брови Шар поползли вверх.

— Это просто шутка, — отрезала я. Подняла чашку, будто произнесла тост, и отхлебнула. Тейт тихо, сердито выдохнула. Поставив чашку в раковину, я решила сменить тему.

— А что привело тебя сюда в это утро, Тейт?

— А, да. У тебя есть план окрестностей? — спросила Тейт, и ещё до того, как она подняла белую коробочку, я знала, что будет дальше. — Я подумала — мы же ничего не подарили Ру, и, может…

Шар громко рассмеялась.

— Вот он, подарок, на кухонной стойке. Эми по той же причине испекла пирог. Думаю, ей эта игра понравилась не больше, чем тебе, и уж точно не больше, чем мне. Эта женщина весь клуб разнесёт. Эми хочет натравить её на сборище любительниц настольных игр.

Тейт посмотрела на меня с уважением, как на великую авантюристку.

— Правда? Вот это стоящая идея.

Я улыбнулась, но в глубине души мне было страшно. Сначала Тейт, заявившись ко мне на порог, во всём призналась. Теперь она собралась ползти на животе к дому Ру и пытаться отыграться за прошлую ночь. Её план был настолько очевиден, что мне стало стыдно — потому что это был и мой план.

Если бы я заявилась к Ру с печёными дарами и планом ближайших окрестностей, распечатанным на четырёх страницах, я всем своим видом выдала бы, что Ру не подвело чутьё, что я без проблем могла бы победить в её идиотской игре. От меня за версту несло бы слабостью. С тем же успехом я могла бы заявиться к ней в футболке с надписью: «Да, ты видишь дым. А вон там огонь».

В этот момент Оливер потерял равновесие. Он с трудом сел и удивлённо, сердито зафырчал, готовясь зареветь.

— Ой-ой, Оббибер! Кто у нас свалился?

Голос Шарлотты успокоил малыша, и он решил не плакать, лишь нахмурил брови. Я пошла к детям, чувствуя, как взгляд Тейт упирается мне в спину, но не обернулась. Возилась с ними, пока Шар печатала план и выпроваживала Тейт. Я не давала ей никаких обещаний, даже молчаливых.

А что касается Ру, тут ничего нельзя было поделать. Лучше и в самом деле было не делать ничего. Подлизываться к ней, как Тейт, означало навлечь на себя ещё больше подозрений. Я беспокоилась, нервничала, но лишь наедине с собой. Лучше всего, решила я, оставить Ру в покое, тогда ничего не случится.

Я не думала, что Ру меня узнала. Судя по произношению, мы никак не могли быть из одного штата, и даже если это было так, Ру выглядела слишком молодо, чтобы помнить меня лично. Меня не помнил никто, даже моего возраста и старше. Те, кого я узнавала, смотрели прямо сквозь меня.

На второй день моего пребывания во Флориде, в продуктовом, я натолкнулась на своё прошлое в лице старого пастора — мы столкнулись тележками, когда он шёл в отдел круп. Он посмотрел на меня. Прямо в лицо. И всё, что сказал — «Извините, мэм», после чего продолжил заниматься покупками. Я смотрела ему вслед, открывая и вновь закрывая рот, но слова не шли. Спустя несколько дней я увидела в библиотеке бывшего папиного секретаря — в первую неделю работы в «Школе Ныряльщиков» парень, с которым мы вместе сидели на английском, пришёл записать на занятия свою дочь. Они меня не узнали. Никто. Не было даже смутного воспоминания, даже «мы с вами раньше не встречались?» Девочка, которая убила миссис Шипли, прожила в этом городе меньше трёх лет, нас разделяли два десятилетия, сто фунтов и три фамилии.

Я так и не поехала в Мобиль, так и не увидела Тига Симмса. Вместо этого я наняла юриста, чтобы он выяснил, как у Тига дела, и узнала, что у него проблемы с бизнесом. Две ипотеки, одна из них — с высокой процентной ставкой. Вместе с Бойсом Скелтоном мы с помощью того юриста основали компанию под названием «Свежие старты», официальной целью которой было помочь малым бизнесам в трудном положении. Но истинная цель была меньше и конкретнее — помочь Тигу Симмсу. Компания «Свежие старты» выдала ему три тысячи долларов, позволила спасти автомастерскую и после этого закрылась. Поскольку с Тигом я не встретилась и никто из моего прошлого не знал, что я в городе, никто не мог рассказать Ру обо мне.

Ру не могла прочесть мою историю в архиве отделения полиции или даже в старой газете. Доступ к судебным протоколам был закрыт, поскольку речь шла о несовершеннолетних; моё фото и моё имя не печатались нигде, даже в разделе дополнительной информации.

Даже если кто-то и узнал, сказала я себе, мы с Тигом были ещё детьми. Мы верили, что именно мы — хозяева ночных дорог. Мы не думали, что в три часа ночи столкнёмся с другой машиной. Но в ту ночь, когда погибла миссис Шипли, жизнь её семьи была разрушена. Просто кошмар. То, что я сделала, изменило будущее множества людей, принесло им боль и страдания — но это был несчастный случай. Безрассудный, безответственный, но не злонамеренный поступок.

Но эти мысли не могли меня успокоить. На грудь давила тяжесть всего, что случилось после. Всезнающая Ру и её проклятая игра вызвали во мне всплеск чувств, хотя из всех живых людей только двое, я и моя мать, знали, что убийство миссис Шипли — не самое страшное из моих прегрешений. Это только начало списка.

— Вы часто ходили в «Вафельный домик», — сказал новый детектив. — В ту ночь Тиглер Симмс принял решение вас туда отвезти?

Я сидела на диване в своей гостиной, зажатая между матерью и адвокатом, чувствуя себя намного старше и в то же время намного младше своих пятнадцати лет. Я хотела сказать: никто не называет Тига Тиглером. Даже учителя. Я хотела спросить, в порядке ли Тиг. А больше всего я хотела узнать, можно ли его увидеть.

Но едва я набрала воздуха в грудь, адвокат положил мне на плечо мягкую, успокаивающую руку и сказал:

— На этот вопрос мы уже отвечали.

— Ну… — протянул детектив, небрежно одетый, стареющий, лысеющий тип с широким, бледным лицом. Он казался добрым, больше похожим на отца, чем на человека, который допрашивал меня в больнице. Больше похожим на отца, чем мой собственный отец, стоявший в дверном проёме между гостиной и кабинетом и излучавший раздражение и гнев. Детектив сел напротив меня, чуть наклонился, и я почувствовала, что меня окружили со всех сторон.

Сразу после аварии меня допрашивать не стали. Я была мертвецки пьяна, изо рта хлестала кровь, меня рвало кровью и кислым вином, я стонала и отбивалась. Меня увезли прямиком в палату экстренной помощи, хотя я не помню дорогу.

Я почти насквозь прокусила язык справа. Мне вкололи обезболивающее, отчего он стал ощущаться как инородный кусок мяса во рту, и вырезали краешек, который было уже не спасти. Мне пришлось наложить пятнадцать швов, в желудок через нос ввели трубку, чтобы откачать алкоголь и проглоченную кровь, потом меня отправили на компьютерную томографию и положили в палату.

Проснувшись утром, протрезвевшая и мучимая стыдом, я увидела возле больничной койки мать, нервную, чересчур оживлённую. Она то и дело поглаживала меня, пытаясь успокоить. Она правда пыталась. Поначалу. Никаких обвинений, никаких нотаций, только уверения в том, что она всё исправит. Привыкшая выражать любовь в денежном эквиваленте, она рассказывала мне, что всё утро провела в поисках отличного адвоката и он уже в пути. Когда он приехал, она представила его мне как лучшего юриста в штате — с тем же видом, с каким на вечеринках подавала белугу.

У него был солидный галстук и серебристо-седые волосы, величавой копной обрамлявшие лицо. Он допрашивал меня целый час. Мой язык распух и пульсировал от боли, меньше всего мне хотелось рассказывать истории, но я старалась, как могла. Мои ответы, судя по всему, его удовлетворили. Мать сидела рядом, одобрительно кивая.

Всё было хорошо до самого конца, когда он сказал мне, что Тига арестовали и в кармане у него обнаружили половину косяка. Другие обвинения против Тига находятся на рассмотрении, добавил он, и я не смогла сдержать слёз.

Губы матери вытянулись в тонкую ниточку, она наклонилась ко мне. Я заметила у неё под глазами свежие синяки, бледно-фиолетовый цвет которых просвечивал сквозь тональный крем.

— Ты плачешь из-за этого мальчишки? Как ты можешь? Надо думать о себе. Тебя тоже могут обвинить в хранении наркотиков или в употреблении алкоголя, как говорит Митч. Скажите ей, Митч!

Адвокат покачал головой.

— Предоставьте это мне. Даже в самом худшем случае Эми вменят лишь мелкое преступление. Приговорят к исправительным работам.

— На неё заведут досье, — сказала мать. — Это последует за ней — за всеми нами — всюду.

— Куда последует? — спросила я. Слёзы хлестали по щекам, и я была не в силах их остановить.

— Она в переносном смысле, — ласково сказал адвокат.

Мать покачала головой.

— Нет, в прямом. Нам придётся переехать. Господи, дом Шипли — в двух кварталах от нашего! Извините, мы на минуточку, — сказала она Митчу, который вежливо сделал шаг в сторону и отвернулся к окну. Мать наклонилась ко мне так близко, что почти прижалась лицом к лицу. — Впервые вижу, как ты плачешь, и из-за чего? Из-за мальчишки?

Я покачала головой. Меня накрыла такая волна вины и стыда, что я с трудом могла дышать. Почему я не легла с Тигом на матрас? В надежде и ужасе, охвативших меня после поцелуя, я упросила его уехать. Я заставила его выехать на дорогу, которая привела к убийству миссис Шипли. Я плакала всю прошлую ночь. Я знала, что буду плакать ещё очень долго, и в том числе из-за Тига. Я пыталась распухшим языком сформулировать связное объяснение, но тонкая плёнка спокойствия, скрывавшая истинные чувства матери, лопнула, и хлынула едкая жалость к себе.

— Ты понимаешь, что это изменит жизнь всей нашей семьи? Отец ищет новую работу. Ты понимаешь? Брату придётся доучиваться непонятно где, — её ноздри раздулись, губы плотно сжались, казалось, она тоже вот-вот расплачется. — Нам всем пришлось жертвовать важными для нас вещами. Из-за тебя, Эми. Мы наняли для тебя Митча, и одно это обошлось… А ты сидишь тут и ревёшь из-за мерзкого мальчишки, который втянул нас в такие неприятности! — её голос стал громче. — Ты могла отправиться в тюрьму!

— Она несовершеннолетняя, — заметил адвокат, по-прежнему глядя в окно, будто изучая облака. — Сомневаюсь, что на неё заведут дело. И даже если так, досье будет закрытым.

Но это не слишком убедило мать. Она выпрямила спину, скрестила руки, ноздри по-прежнему раздувались.

— Простите, — промямлила я, икая и сморкаясь, пытаясь унять слёзы. Я никогда не была желанным ребёнком. Может быть, видя идеального Коннора, прирождённого спортсмена, умника и красавца, она решила, что дети получаются по спецзаказам. Может быть, окажись я стройной и блистательной, или будь я мальчиком, она любила бы меня не меньше, чем брата. Но она получила неуклюжую толстуху, которая ворует дешёвое вино и сбегает из дома с мальчишкой из неблагополучного района. Из-за меня наша гламурная, вызывающая всеобщее восхищение семья стала источником сплетен и тонких намёков на трагедию и пьянство, а я рыдаю над Тигом, вместо того чтобы быть благодарной и восхищаться тем, сколько мать потратила на адвоката.

— Я плачу не только из-за Тига. Мне так жалко Лолли и По…

— Хватит! — перебила она, и я поняла, что только усугубила своё положение. — Может, хочешь заявиться к ним и рассказать, как тебе их жалко? Дети остались без матери, бедный мужчина овдовел — может, им забыть об этом и радоваться твоим извинениям? Может, они сидят сейчас и думают: «Жалеет нас Эми или не жалеет?» Мы уезжаем, чтобы они никогда больше нас не увидели, чтобы хоть немного облегчить их боль.

— Но мне правда жаль, — пробормотала я, рыдая так громко, что адвокат уже не мог делать вид, будто его здесь нет. Он повернулся ко мне и протянул белый накрахмаленный платочек. Мать смотрела на меня, и её лицо отражало такую сложную гамму эмоций, что я не могла разобрать ни одной.

— Просто отвечай на вопросы Митча, — сказала она, и я почти перестала плакать, когда она сказала: — Надеюсь, нас не обвинят из-за того, что это ты напоила мальчишку.

К тому времени как первый детектив пришёл взять у меня показания, я была до того выжата, что весь допрос казался мне нелепым набором слов. Язык с трудом двигался, но я, как могла, рассказала всю правду, умолчав лишь о поцелуе, о своём маленьком секрете, ярком эпизоде, теперь поблёкшем. То, что мы совершили, разрушило наш поцелуй, вынудило и его считать ошибкой.

Первый детектив выпытывал детали аварии. Но после того, как Тиг меня поцеловал, мы допили вино и ещё покурили, ночь стала калейдоскопом красок и форм, утративших какой-либо смысл. Я говорила правду, и эта правда укладывалась всего в три слова:

Я не помню.

Я повторяла их снова и снова, мой распухший рот выдавал только гласные. Я-е-ооо-ю. Когда мы ненадолго вышли поесть, всплыло первое явственное воспоминание: лицо миссис Шипли. Писклявый голос Лолли. Эми, Пол плачет.

Я не помнила. Богом клянусь, я ничего не помнила целых шесть дней, вплоть до второго допроса, когда новый, похожий на отца детектив пожал плечами и сказал: Это было на прошлой неделе.

Адвокат улыбнулся, показав голливудские зубы, квадратные, жемчужно-белые на фоне мокрого розового рта. У моих родителей зубы тоже были безупречными, но никто из них не улыбался. Я сидела, как большая глыба, и молчала, хотя язык уже не болел. Он чудесным образом прошёл, как заверил доктор — он сказал, благодаря системе кровеносных сосудов язык всегда восстанавливается очень быстро. Зато болело всё тело. Под одеждой я была как измятый персик, в жёлтых, чёрных, пурпурных, коричневых синяках. Адвокат сказал:

— С прошлой недели ничего не изменилось.

— Давайте ещё раз, — попросил детектив. — Может, всплывёт…

— Она старается. Ходит к доктору, — перебил детектив. — Может, терапия принесёт плоды, и тогда мы с вами свяжемся.

— Её показания могут…

— Да, — вновь оборвал его адвокат. — Я понимаю, для вас будет очень удобно, если она вспомнит. Имея в наличии её показания, вы сможете вынести приговор мальчишке без свидетельств и расследований. Но это не её задача. Её задача — скорее поправиться.

Я опустила глаза, посмотрела на свои руки. На стуле в стороне сидел молодой юрист, с суровым видом что-то записывавший. Напротив него — молодой полицейский, тоже с раскрытым блокнотом. Их присутствие в этой комнате не играло роли. Значимее всего были мой адвокат и детектив. После них — мои родители. Высокий, импозантный отец в сшитом на заказ костюме, стоившем больше, чем зарплата полицейского за месяц, и стройная мама, сидевшая возле меня с очень прямой спиной. Я могла что-то сказать, но, как и лакеи, не имела права голоса. Не имела права ничего решать.

— Моя работа — сидеть здесь и задавать вопросы, пока я не получу ясных показаний, — твёрдо сказал детектив.

— Думаю, Митча это устроит, за пятьсот в час, — заметил отец. Адвокат сдавленно усмехнулся, подняв ладонь вверх.

— Все мы знаем, кто виноват в аварии, — нервно прошипела мать.

Мы знали. За рулём был Тиг. Так сказали родители и адвокат. Так сказала полиция, и это было логично. Машина была его. Он всегда водил.

Кроме одной-единственной ночи. Но об этом я не сказала.

Я умолчала. Но не намеренно. Не как о поцелуе. Просто… умолчала и всё.

Адвокат сказал:

— Вы уже арестовали мальчика.

Я знала, что услышу эти слова, но всё же… Я посмотрела на адвоката, желая увидеть в его взгляде подтверждение, и увидела. Мать положила руку мне на бедро, крепко сжала, и эта хватка втолкнула меня обратно в моё тело. Моя туша вдруг стала больше места, которое на самом деле занимала на диване.

Когда я подняла глаза, взгляд детектива показался мне таким добрым. Будто он не видел мою ничтожность, мой страх. Он смотрел так, будто адвокат, и родители, и молодой юрист, и полицейский были только дорогими предметами мебели. Будто из всех, кто находился в этой комнате, значение имела только я. Глядя на меня, он сказал:

— Порой люди забывают о том, о чём не хотят помнить. Потому что это тяжело. Ваш друг принял плохое решение, и ему придётся за это заплатить. Но он ещё ребёнок, и я хочу, чтобы к нему относились снисходительно. Вам следует знать, что окружной прокурор согласен на мои условия. Тигу придётся отправиться в тюрьму, здесь без вариантов, но, надеюсь, в колонию для несовершеннолетних. Однако если дело дойдёт до суда, к нему будут приняты те же меры, что и ко взрослому. Он может получить до пятнадцати лет. В тюрьме для взрослых. Ваши показания могут сыграть ключевую роль в этом вопросе. Вы ему поможете, Эми.

Мать сильнее сжала руку, и я посмотрела туда, где её тонкие пальцы впивались в мясистую плоть моего бедра. Она хотела услышать, что я помню, как Тиг вёл машину. Она хотела это услышать больше, чем полицейский. Я услышала, как она вдохнула, чтобы заговорить, но адвокат наклонился ко мне, оборвав её попытку так мягко, что даже не показался грубым.

— Но Эми ничего не помнит. Ей не следует врать, будто она помнит… — он помолчал, его ноздри раздулись, и остаток фразы сочился сарказмом: — Даже чтобы помочь другу.

— Это может помочь и ей, — не моргнув глазом, заявил детектив. — Услышав обвинение, Тиглер Симмс наконец дал показания. Он говорит, что за рулём была Эми.

Мать ахнула, и я услышала, как резко вдохнул отец. Мои руки, обнимавшие колени, похолодели. Пальцы стали такими же, как язык, когда врач в палате экстренной помощи вколол в него обезболивающее. Мёртвая, чужая плоть. Синяки пульсировали в такт сердцу.

В тот же самый момент в мозгу всплыли три воспоминания, в совершенстве обрисованные яркими красками.

Я кладу ключи от машины в карман юбки.

Я сажусь за руль.

Я дёргаю ключ зажигания раз, два, три… и наконец слышу щелчок и чувствую, как он поворачивается.

Всё моё тело стало сплошной массой. Не было воздуха, не было оттока крови. Я взглянула в лицо детектива, и он отвернулся, ожидая моей реакции.

— Но она не была за рулём, — скучающим тоном сказал адвокат. — Тогда в чём смысл?

— Она знает, в чём, — ответил детектив. Он смотрел на меня с сочувствием, будто ему было жаль, что он говорит такие слова. — Ваша преданная дружба, Эми, не нашла отклика.

— Маленький засранец! — взорвался отец. — Как он смеет? Как смеет?

— Джим, — предупреждающе сказал адвокат.

— Нет, Митч, этот малолетний преступник пытается очернить мою семью! — воскликнула мать. Она наклонилась к полицейскому и требовательно спросила: — Когда было сфабриковано это обвинение?

Не сводя с меня глаз, полицейский ответил ей:

— Сегодня утром. Его арестовали на месте за хранение наркотиков, но пришлось дождаться его матери, прежде чем начать допрос. Она не позволила ему давать показания. Потребовала адвоката.

Я почувствовала, как голова судорожно дёргается вперёд-назад. Мамаша Тига наверняка была пьяна, потому что она пьяна почти всегда, и она терпеть не могла полицейских.

— Мы выделили им адвоката за казённый счёт, но эти ребята и так по уши в работе. Они не такие, как ваш, — коп фамильярно указал большим пальцем на Митча, будто мы с ним были в сговоре.

Я смотрела на копа, не в силах шевельнуться. Воспоминания разом навалились на меня, обрушились лавиной и придавили. Меня трясло.

Я закрыла глаза. Ничего в этой комнате не имело значения. Только та ночь, та дорога, то потерянное время.

Я попыталась сосредоточиться, заглянуть в колодец памяти, но больше ничего не увидела. Я так и не вспомнила, как вела машину — лишь жестокий поцелуй двух автомобилей. Не вспомнила, как выбралась из неё — только как стояла посреди дороги. Ага, я вспомнила вот что — у меня были ключи. Я села за руль. Я завела машину.

Теперь говорил адвокат, и его спокойный голос казался очень далёким.

— При чём тут её чувства к этому мальчику? Дело не в том, что она собирается его выгораживать. Дело в том, чтобы добиться правды, а правда в том, что моя клиентка пострадала ввиду действий мистера Симмса. Она видела, как погибла её соседка. Давайте не забывать, что мальчик дал ей наркотик и напоил её так, что вызвал угрозу алкогольного отравления. Она и сама пострадала в аварии. Она просто ничего не помнит.

Я с трудом открыла глаза. Увидела направленный прямо на меня взгляд детектива. Он сказал:

— Время проходит. Воспоминания возвращаются.

Он был прав. Воспоминания возвращаются. Я вновь закрыла глаза.

Я увидела, как моя рука поворачивает ключ зажигания, вновь ощутила приятное скользящее чувство, когда он, наконец, повернулся. Я была в таком оцепенении, что лишь теперь поняла, как болезненно мать сжимает мою ногу, мешая оттоку крови.

— Больше ничего моя клиентка вам сказать не может, — произнес адвокат, но это была неправда.

Я хотела говорить. Честно. Я хотела раскрыть рот и сказать: Мне кажется, Тиг прав. Но я не должна была. Я не имела права, хотя мой адвокат дал мне разрешение. А если мои воспоминания неверны? Я задавала себе этот вопрос в отчаянии. В молчаливом отчаянии. А если детектив вызвал у меня эти ложные воспоминания, рассказав о признании Тига? В конце концов, машина была его. У меня даже не было прав. Он должен был вести машину.

Может быть, после того, как я повернула ключ зажигания, Тиг проскользнул за руль мимо меня, а я сдвинулась на пассажирское сиденье. Может быть, мы остановились, а потом поменялись местами. Конечно, если бы я была за рулём, полиция узнала бы. Выяснила бы. Я напомнила себе об этом, представив сцены, увиденные в фильмах. Команды полицейских и экспертов дознаются до правды, изучая трещины в асфальте и оборванные нитки. До меня не сразу дошло, что у маленького сонного студенческого городка в 1991 году не может быть таких ресурсов.

Простых истин было мало, и все они уже были записаны: Это машина Тига. Он живёт в неблагополучном районе, а я — в Вэйверли-Плэйс, и мои родители регулярно ужинают с мэром. Один из лучших адвокатов по уголовным преступлениям заслоняет меня от любого вопроса, способного прояснить правду. Единственный, кого хоть немного интересует заявление Тига — коп. Но он — ничто против Митча и денег моих родителей. Мне не пришлось бы даже врать. Не пришлось бы говорить ни слова. Всё, что от меня требовалось — сидеть тихо и ждать, когда всё случится само собой.

После того как ушёл детектив, ушёл адвокат, а отец отправился на работу, мать приготовила обед. Мы сидели за столом в гостиной, перед нами стояли тарелки с салатом. Мне всегда было некомфортно в этой вычурной комнате с лакированным столом и сервантом с французским фарфором во всю стену. Она была выдержана в нейтральных серо-бежевых тонах, стены будто ребёнок обляпал детским питанием или чем похуже. Мать утверждала, что это цвет речного камня, а я как-то взбесила её, назвав его бородавочным.

Она была так напряжена, что вся вибрировала, как струна скрипки, каждая её жилка туго натянулась.

— Я думаю… — начала я и тут же осеклась. Я ничего не сказала полицейскому, но мне надо было выговориться. — Я думаю, что, может быть, я…

Я смотрела на неё, а она — на меня, изучая моё лицо с непривычной внимательностью. Она никогда не смотрела на меня, как на Коннора. В его лицо она впивалась с каким-то голодом. Сейчас она не сводила с меня взгляда, но это было иначе. Будто она искала подтверждения… или же правды.

Чего бы она ни искала, она это нашла.

— Господи, — сказала она. — Ты была… — она не смогла закончить предложение, как и я.

— Я правда не помню, — твёрдо произнесла я. Теперь я врала, и мне приходилось стараться, чтобы звучало убедительно. — Не помню, как вела машину.

— Не помнишь, как вела машину? — кивнув, переспросила мать.

— Не помню, — подтвердила я. — Но Тиг сказал, её вела я, и я помню, что у меня были клю…

— Ты не помнишь, как вела машину, — быстро и напористо сказала мать, и на этот раз её слова были приказом. Она протянула мне руку через стол и ждала, пока я протяну ей свою. Меня поразила мысль о том, что в эту неделю мать старалась ко мне прикоснуться, как никогда в жизни. Я не помнила, когда она в последний раз клала ладонь мне на бедро или сжимала мои пальцы. — Не позволяй этому мальчишке забивать тебе голову. Если ты будешь слишком сильно стараться вспомнить, в голове всё перемешается. Как у тех детей, которые говорят, что в детсаду были сатанисты или кто там ещё. Ничего этого не было. И если бы ты вела машину, полиция бы это выяснила. Так что машину ты не вела.

Какое-то время мы обе молчали, потом я сказала:

— А если воспоминания вернутся, как сказал тот детектив?

Мать покачала головой.

— Что бы ты ни вспомнила, доверять этим воспоминаниям нельзя. Их вбил тебе в голову полицейский. Оставь эти мысли в покое. Не говори о них. Ни с кем. Никогда. Дело не только в тебе, Эми. Если ты признаешься, ты испортишь карьеру отца, а я уже и так чувствую чужое осуждение. Твой брат… у него большое будущее. Ты и так достаточно испортила нам жизнь.

— Но, если Тиг не был за ру… — начала я, и она отдёрнула руку. Её голос, только что почти умоляющий, стал холодным и презрительным.

— Эми, перестань драматизировать и строить из себя мученицу. Не надо романтических поступков. Это будет выглядеть жалко. Из тебя не выйдет Джульетты, — она скользнула взглядом по моему телу. — Ты меня поняла?

Я прекрасно её поняла.

И, прости меня Господь, я сделала так, как она велела. Я проглотила свои чувства и позволила им проскользнуть глубоко-глубоко. Они наполнили меня, как ком глины, проникший в желудок.

В глубине души я верила, что всё может решиться и без меня, само собой. Я вела себя достаточно подозрительно, чтобы этот отечески добрый детектив сказал кому-нибудь: Мы всё неправильно поняли. Теперь-то я вижу! За рулём была Эми.

Я ответила бы: Может, и так, но я ничего не помню, — и правосудие само бы свершилось.

Но никто больше не говорил со мной об этом. Ни полицейские, ни адвокат, ни моя семья. Тиг понес наказание за чужое преступление, и никто не сказал мне об этом. Я узнала новости из журнала. Я понятия не имела, куда его отправили, что с ним случилось. У меня не было ни его контактов, ни общих с ним друзей, а звонить его матери или бывшему отчиму было слишком стыдно. Отец нашёл работу в Бостоне, и мы туда переехали.

Следующие три года — а именно столько дали Тигу — я не могла есть. Еда слишком долго меня успокаивала, а я не заслуживала спокойствия. Я хотела ощущать голод. Это сердитое бушующее чувство внутри меня стало моим наказанием.

Я худела, бледнела, слабела, кожа, прежде плотно обтягивавшая тело, теперь повисла, и наконец я стала похожа на ту дочь, которую, возможно, хотела бы моя мать. Но после того, что я совершила, её взгляд на миг останавливался на мне и ускользал, не задерживаясь, словно мои границы по-прежнему на два фута выходили за пределы нынешних очертаний. Внутренности разъедал стыд, он разбухал во мне и вокруг меня, облепляя снаружи и изнутри, а для матери жир и стыд были почти синонимами.

Я так и не смогла наладить отношения с родителями. Сейчас они сводились к равнодушным поздравлениям по телефону с Рождеством или днём рождения и пустым словам о том, что надо бы как-нибудь собраться.

Теперь у меня была своя семья, и в ней всё было иначе. Я позволила Мэдди быть той, кем она хочет — своевольной, порой неуправляемой; Оливер рос в атмосфере спокойствия и обожания. Дэвис не боялся рассказать мне о том, как хотел, чтобы от него ушла жена, хотя её уход до глубины души ранил его ребёнка. В нашем доме царили любовь и понимание, но себя настоящую я в этот дом не пускала.

Я так и не рассказала Дэвису свой страшный секрет. Я выключала свет, когда мы занимались любовью, чтобы он не увидел на моём теле следы от растяжек. Я не рассказала ему о ночи, когда погибла миссис Шипли, и о моменте, когда в полубессознательном состоянии проскользнула за руль.

Вот почему на меня так повлияла игра Ру. Не джин, не сила её обаяния. Глубоко внутри я ощутила, что она видит всю мою подноготную. Она смотрела на меня так, будто понимала, что именно я способна совершить и выдержать. Это пугало, но отчасти даже нравилось. Я ощутила порыв выпить ещё джина, поднять футболку и показать ей чуть заметные белые следы на груди и животе, выпустить правду на волю. Разве не от этого меня спасал дайвинг? Я погружалась с головой, пусть и не в правду, а в воду, спокойную, не страшную.

По опыту я знала — нужно всего лишь дождаться, пока пройдёт это чувство. Люди часто говорят: не знаю, как она с этим живёт! — но при этом сами мирятся с гораздо худшими явлениями. Никто не держит за руку свой самый страшный грех. Наши поступки тяжелы, и мы лишь ждём, когда они пойдут ко дну. С каждым днём они погружаются всё глубже, в такие тёмные места, куда не может добраться свет. Всё, что мне оставалось — ждать. Всё плохое, я знала, погрузится во мрак, потому что так всегда и бывает.

Всё, что мне оставалось — печь пирог. Распечатывать план окрестностей. Возвращаться на работу в «Школу Ныряльщиков». Кормить малыша. Заниматься своими делами и ждать, когда пройдёт время.

Сегодня следовало заняться Мэдисон.

Я намеревалась всерьёз поговорить с ней о мальчиках, машинах и вранье. Накрутив себя, я едва не вознамерилась прибегнуть к суровому методу — запретов и дополнительных домашних обязанностей — но, в конце концов, решила так не поступать. Мэдди — не я, а Лука — не Тиг Симмс. Подумаешь, проехали две мили в крутой машине в солнечное утро, абсолютно трезвые. Нормальное поведение подростков. Именно так его и нужно воспринимать, а не исходя из собственного прошлого.

Я играла с Оливером в «Ку-ку» в гостиной, когда наконец распахнулась дверь и Мэдди, как обычно, громко топая, промчалась по деревянному полу.

— Я дома! — завопила она.

— Ну-ка иди сюда, — сказала я. — Надо поговорить.

Я поднялась, взяла Оливера на руки. Мэдди прошла в гостиную, вслед за ней — Лука. Этого я не ожидала. Оливер радостно завертелся, засиял глупой улыбкой в два зуба, увидев сестру. Он был без ума от Мэдди.

— Помнишь Луку? — спросила Мэд, подходя к нам, чтобы пощекотать Оливеру животик. — Привет, вонючка, — её щёки разрумянились от удовольствия.

Лука безразлично махнул мне рукой и прислонился спиной к барной стойке. В идеально скроенных джинсах и мартинсах он был похож на молодого бога.

— Привет, Лука. Хорошо, что ты пришёл, — соврала я. На самом деле мне нисколько не хотелось, чтобы хоть что-нибудь, связанное с Ру, приближалось ко мне ближе, чем на милю. Но мне нужно было это сделать. Я постаралась говорить дружелюбно, но твёрдо. — Я расскажу тебе о наших семейных правилах. Мы не разрешаем Мэдди кататься на машине с несовершеннолетними водителями. Ребёнку нужно потренироваться по крайней мере год, прежде чем он может возить других детей. Тем более нашу дочь. Это ясно?

— Да, мэм, — ответил он, чем сильно меня удивил. Мэм. В этом слове даже не было иронии.

Щёки Мэдди из розовых сделались алыми. Узнав, что её поймали с поличным, она глазами умоляла меня не позорить её, не выгонять мальчишку из дома. Оливер по-прежнему тянулся к ней, и она взяла его на руки, зарылась пылающим лицом в маленькую шейку.

— И давно у тебя права? — спросила я Луку.

— Хммм… — ответил он, задумавшись, потом пожал плечами. — Меньше года.

Это ещё куда ни шло. Значит, ему лет шестнадцать. Старшеклассник.

— Мы поняли друг друга? — спросила я обоих.

— Прости меня, Чумачеха, — Мэд придвинула лицо к мордочке Оливера и улыбнулась. — Меня казнят на рассвете? Можно мне попрощаться с юным братом? — она шумно чмокнула Оливера в щёчку, и он захихикал. Я не смогла сдержать улыбку, глядя на них.

Отчасти мне хотелось наказать Мэдди и выставить Луку за дверь, но так было бы нечестно. К тому же где-то через час должна была позвонить мамаша Мэдди. Лаура жила в Бирмингеме и, пока находилась под надзором, могла лишь звонить раз в неделю и навещать Мэдди раз или два в год. Вполне вероятно, она могла вообще не позвонить, что тоже было бы ужасно, но также возможно, что она могла позвонить очень поздно, или пьяная, или и то и другое. Тогда нас ожидала тяжёлая среда. Но сегодня был только вторник, и Мэдди, в компании этого мальчишки, глупо улыбалась, кокетничала и целовала малыша.

— На этот раз Лютик не съедят мурены, — сказала я, и она ухмыльнулась.

— Иди к мамочке, — сказала она Оливеру. Я протянула руки и взяла его. Мэдди, повернувшись, потянула Луку за футболку из комнаты.

— Куда вы собрались? — спросила я. Она замерла.

— Наверх. Хочу показать Луке одно видео…

— Принеси айпад сюда, — отрезала я и строго посмотрела на Луку. — Ещё мы не разрешаем Мэдс водить мальчиков в спальню, — при слове «спальня» Мэдди вновь смерила меня страдальческим взглядом, но сдаваться я не собиралась. — Сидите тут. Поешьте. Я пирог испекла.

Вид у Мэдди стал такой, будто она надеялась, что земля разверзнется и поглотит её, а может быть, меня. Но Лука был подростком, и еда его заинтересовала.

— Круто, — сказал он.

— Молока? — предложила я.

— О Господи! — воскликнула Мэдди, но Лука одновременно с ней сказал:

— Да, пожалуйста.

Я стала доставать посуду, и салфетки, и пирог, и одной рукой разливать молоко с «помощью» малыша. Лука бродил мимо нас, осматриваясь. Мэдди, плюхнувшись на стул возле барной стойки, метала в меня испепеляющие взгляды, надеясь выгнать из кухни.

— Как классно, — заметил Лука, разглядывая висевший над диваном коллаж — восемнадцать фото морских животных. Он указал в центр, на яркого красно-оранжевого моллюска. — Кто это?

— Голожаберный моллюск, — сказала я, и Лука рассмеялся. — Да, странное название. Это маленькие моллюски без раковины, они бывают всевозможных безумных расцветок и форм. Хочешь — верь, хочешь — нет, но вот этот маленький сине-белый господин с крыльями — тоже голожаберный.

— Вот это и это — одинаковые животные? — он с удивлением переводил взгляд с одного моллюска на другого.

— Ага. Эти фотки Чума делала. Она инструктор по дайвингу, — сказала Мэдди гордо, сама того не желая.

— Правда? — он через плечо окинул меня взглядом, полным уважения. Указав на маленького блёклого осьминога, добавил: — Это моё любимое животное. У меня в детстве был плюшевый осьминог. Я везде таскал его за собой, пока у него не отвалились все щупальца.

— Это фото сделала Мэдс, — сказала я, и Лука с таким же уважением посмотрел на неё.

— Ты тоже занимаешься дайвингом?

— Ага, — ответила она, заправив кудряшку за ухо и смущённо улыбаясь. — В десять лет получила сертификат, до этого тоже ныряла, в бассейне.

— Как круто! — воскликнул Лука, и Мэдди умоляюще посмотрела на меня.

— Чума и тебя научит, хочешь?

— Я буду очень рад, — Лука сел рядом с Мэд, и его грациозная поза составила резкий контраст с её ссутуленной фигурой. Откусив огромный кусок пирога, он сказал с набитым ртом: — Офигенно!

Потом, проглотив и повернувшись к Мэд, добавил: — А моя мама ничего не печёт.

Я поверила. Трудно было представить, как Ру в фартуке облизывает миксер.

— Из-за поста?

Лука недоумённо посмотрел на меня, и я уточнила:

— Ну, знаешь, пост — это перед Пасхой, когда нельзя есть конфеты или материться…

Он пожал плечами, и я поняла, что Ру не особенно верующая. В то же время мне стало стыдно — чего я прицепилась к ребёнку? Лука — вполне приличный «молчаливый наблюдатель», и манеры у него куда лучше, чем могли быть у сына такой сучки. Но мне всё же хотелось узнать о ней побольше.

— Или вообще никогда?

Он пожал плечами.

— Мы дома даже хлеба не держим.

— А твоя мама… — начала было я, но меня перебила Мэдисон.

— Пошли в подвал. Там на компе видео посмотрим.

Со спальней ежу понятно, но я не знала, как воспримет Дэвис решение его дочери уединиться с мальчиком в подвале. Мы ещё не обсуждали этот вопрос, потому что до сегодняшнего дня не было необходимости. На мой взгляд, на удобной кушетке можно было залететь ничуть не хуже, чем на кровати, а Лука, каким бы вежливым ни казался, был всего лишь шестнадцатилетним мальчишкой. Но, может быть, я перенесла на него свою неприязнь к его матери. Стала бы я думать то же самое про другого мальчишку, который захотел бы посмотреть с Мэдс видео в подвале?

— Ладно, ладно, — смягчилась я, — намёк поняла. Иди за айпадом, Мэдди, и можете сидеть в гостиной. Не буду вам мешать.

Я направилась в свою комнату, чтобы дочитать «Дом Мирта». Оливер ворочался на коврике, полусонно ворча. Он спал три раза в день и, когда ему не мешали, был просто идеальным ребёнком. Когда я вышла из гостиной, подростки стали шумнее и увереннее. Их разговор доносился до меня, и, хотя я не могла разобрать слов, только интонацию, было очевидно, что они нравятся друг другу. Может, как мальчик и девочка, может, просто как друзья, но беседа звучала жизнерадостно и непринужденно.

Так же было и у нас с Тигом. Оба изгои, мы начали с совместной лабораторной работы, но внезапно обнаружили, что нам удивительно легко общаться. Между нами возникла мгновенная, простая химия, и я ощутила этот чуть слышный щелчок, который раздаётся, когда встречаешь своего человека. То же самое было и с Шарлоттой. Она была умной, смешной, очаровательно суетливой, и в наших разговорах никогда не возникало неловкой паузы. По всей видимости, в гостиной зарождалась новая, крепкая дружба. Я покачала головой и принялась за книгу. Читала, пока Оливер не заворчал.

Я потащила его в кровать, по пути слушая болтовню Мэдди, жизнерадостную, хотя было уже четыре часа, а Лаура всё ещё не позвонила. Обычно в таких случаях Мэдди уже начинала нервничать, ждать и делать вид, что не нервничает и не ждёт. Я прислушалась: Лука своим баритоном сказал что-то, и она рассмеялась. Не кокетливо захихикала, а по-настоящему громко, гортанно расхохоталась.

Добравшись до детской, я села в кресло-качалку, прижав к себе Оливера. В горле стоял ком.

Этот парень тут, похоже, надолго.

Что ж, Мэдисон — нормальная, здоровая девчонка пятнадцати лет. Рано или поздно появился бы мальчик, не этот, так другой. Конечно, я хотела бы, чтобы Лука не был таким красивым. Чтобы Мэдди не позволила ему разбить ей сердце. Но больше всего — чтобы он не был сыном Ру. Одной только мысли о Ру хватило, чтобы напрячься. Она злила и вместе с тем интриговала.

Оливер затих, поднял голову, борясь со сном. Я погладила его, замурлыкала что-то, успокаивая нас обоих.

Просто подожди, сказала я себе. Не думай об этом, и всё уляжется.

Завтра я уже не буду так нервничать. Послезавтра и того меньше. Грязь из прошлого, которая сейчас витала вокруг меня в воздухе, потихоньку осядет. Переключу всё внимание на Шарлотту. У неё проблема настоящая, а не воображаемая. Сосредоточусь на том, чтобы ей помочь, а через неделю или две натолкнусь на Ру в магазине или аптеке. Я буду спокойна и холодна. Поговорим о детях, о садах, о фильмах, как все соседи. Я пойму, что все мои страхи возникли лишь в моей голове, что её игра не направлена на меня.

Таков был мой план, и всю следующую неделю я изо всех сил старалась его придерживаться. Было трудно выбросить Ру из головы, особенно с учётом того, что мой взгляд постоянно натыкался на её сына. Лука торчал у нас каждый день, в том числе по выходным, с половины третьего до пяти. Тему дайвинга он больше не поднимал, но всегда хотел есть. Я кормила его пищей, богатой углеводами, и, запретив себе расспрашивать мальчика о его таинственной матери, общалась с ним, как с любым соседским ребёнком. Мы с Дэвисом поговорили и решили, что не против мальчиков в подвале, но только пусть дверь всегда будет открыта.

Напряжение, сжимавшее грудь, стало слабее. Я помогла Шар подготовить рекламные проспекты для соседей, она выбрала роман Остин для обсуждения в книжном клубе. Я посетила краткий курс для дайверов, которые давно не практиковались. Оливер сам слез с журнального столика и попытался сделать первый шаг, но шлёпнулся на задницу.

Всё идёт своим чередом. Всё в порядке, повторяла я себе.

Я даже верила в эти слова, пока Ру не устала ждать. Пока она сама ко мне не явилась.

В дверь позвонили спустя пять минут после того, как я отправила Дэвиса и Мэдди в их серьёзные учебные заведения. Взяв на руки Оливера, я пошла открывать, размышляя, кто бы это мог быть так рано. До ежедневной прогулки с Шар оставалось ещё полчаса, к тому же у неё был свой ключ.

Открыв дверь, я увидела, что Ру стоит на крыльце, в точности как в тот день, когда я впервые её увидела. Бедро выдвинуто вперёд, в руках ничего нет, платье другое, но тоже длинное и лёгкое. Цвета морской волны, переходящего из светлого в тёмный, тонкое и на вид дорогое. Я поймала себя на том, что одёргиваю видавшую виды футболку в пятнах овсянки, будто это помогло бы спрятать лишние три килограмма, подаренные Оливером.

— Ну привет, Эми Уэй, — сказала она, и её губы искривились в полуухмылке. Вся прошедшая неделя словно прошла мимо меня. Я почувствовала, как сам собой выпрямляется позвоночник, как по нему бежит волна напряжения. В груди нервно забила барабанная дробь.

— Привет, Ру, — сказала я как могла спокойно.

— Не против, если я зайду? — спросила она и, ещё не договорив, вошла. Я не знала, как она это сделала. Она шагнула вперёд так, словно здесь было для неё место, а я растаяла и впустила её.

— У меня есть несколько минут, — сказала я.

Этого я и ждала, сказала я себе. Хотела, чтобы наши пути пересеклись, чтобы у нас состоялся обычный разговор о детях и кулинарных рецептах. Правда, я не думала, что она проберётся в мой дом, но она все-таки пробралась.

Я закрыла дверь, шагнула в сторону, перекрывая ей путь из прихожей, потому что наш разговор мог оказаться очень, очень коротким. В этом помог бы Оливер. Он тихо сидел у меня на руках, с серьёзным видом изучая Ру, но я знала — сейчас самое активное для него время, и совсем скоро он захочет спуститься.

— Чем могу помочь?

Она наклонила голову вбок, губы вновь изогнулись в полуулыбке.

— Какие у меня варианты?

— Не знаю. Тебе что-нибудь нужно?

Её брови взмыли вверх, но я сохраняла хладнокровие и спокойствие. Я ни за что не показала бы ей нездоровый интерес, вскипающий в груди, и страх, что её версия игры в «Я никогда не» нацелена на меня.

— Может, хочешь узнать, что мы обсуждаем на следующей неделе? «Доводы рассудка». Могу прислать письмом по электронке.

— Остин? Пфф. Кенга, что ли, выбирала? Или она всегда выбирает? — должно быть, она заметила моё выражение лица, потому что рассмеялась. — Я бы лучше почитала что-нибудь зубастое, ну ты понимаешь.

— Я люблю Остин, — сказала я, хотя давно хотела, чтобы Шар выбирала именно такие книги, которые Ру так точно охарактеризовала. Зубастые. — Ну, так чего ты хочешь? Уверена, ты не за сахаром пришла.

— Я люблю сахар, — ответила она, и я поняла, что она врёт. Она в точности скопировала интонацию, с которой я призналась в любви к Остин.

— Ты не похожа на сладкоежку, — заметила я. Если эта женщина не держала в доме хлеб, вряд ли она набивала тумбочку бисквитным печеньем.

— Я люблю сахар, — повторила она и шагнула ближе. Слишком близко, так что это казалось двусмысленным. — Но я не позволяю себе всё, что люблю. А ты?

Я отступила в сторону, сама того не желая, и она двинулась вперёд. Элегантная юбка обвивала стройные ноги. Она прошла в гостиную, мимо лестницы, ведущей в подвал, прямо к двери в кухню. Я пошла за ней до гостиной. Оливер фыркнул и обрызгал мне щёку слюной.

Наконец, Ру остановилась у кожаного дивана и принялась разглядывать фото с морскими животными, в точности как её сын. Уже поздно было говорить что-нибудь саркастическое, вроде «чувствуй себя как дома». Я потеряла контроль. Как бы я ни представляла нашу встречу после игры, такой вариант не приходил мне в голову.

Оливер ёрзал у меня на руках, клонился к полу и пищал: «Бабабаба». Закрыв детский барьер, я спустила его с рук, и он пополз к книжной полке, полной игрушек.

— Я думала о тебе, — сказала Ру. Она по-прежнему смотрела на картинки, повернувшись ко мне спиной, но в её голосе слышалось подобие флирта. — Всю неделю.

— Это… немного странно, — ответила я. Я тоже думала о ней слишком много. Но совсем не в том смысле, на который она намекала.

— А ты обо мне думала? — спросила она, словно прочитав мои мысли.

— Не особенно, — соврала я, радуясь, что она стоит ко мне спиной. Ей стоило лишь посмотреть на меня, чтобы понять — я вру насчёт литературных предпочтений.

Больше она ничего не сказала. Лишь медленно прошлась вдоль дивана, словно продумывая каждый шаг. С каждой секундой мне становилось всё более неловко, но я сделала над собой усилие и ждала, пока она уйдёт, дыша по методике и холодно, спокойно улыбаясь. Налюбовавшись картинками, она через плечо бросила на меня дерзкий взгляд. Тишина затягивалась, даже воздух утратил плотность. Я по-прежнему улыбалась, хотя улыбка казалась приклеенной.

До меня дошло, что это тоже игра. Тихая игра.

Она раздражала, но я была почти рада. Злость — тоже плохое чувство, но уж лучше оно, чем тревога.

— У меня сегодня нет времени играть в молчанку, Ру, — сказала я. В её глазах зажглись озорные искорки.

— А у меня есть. Поэтому я выиграла.

— У меня нет времени играть ни во что, — буркнула я сердито, сама того не желая, и её ухмылка превратилась в улыбку во весь рот. Медленной походкой она приблизилась ко мне.

— Ты не любишь игры?

Не стоило начинать этот разговор. Тема игр не годилась для обсуждения с ней. Она сбила меня с ног и теперь вновь подбиралась слишком близко. На этот раз я удержалась, хотя чувствовала, как мои глаза буравят её, как всё тело хочет отодвинуться в сторону.

— Ты пытаешься… — я даже не знала, как спросить, чтобы это не прозвучало слишком нагло. Теперь она прижалась ко мне вплотную. Я ощущала её дыхание, холодное, пахнущее мятой. Я подняла руки вверх и шагнула назад. Я ничего не могла с собой поделать. — Не знаю, чего ты добиваешься. Может, тебе весело, но мне — нет.

Она улыбнулась мне. Соблазнительной, почти хищной улыбкой. Будь я лесбиянкой или мужчиной, я не сомневалась бы, что она хочет привлечь моё внимание. Кожа покрылась мурашками.

— Ты любишь мужчин? — спросила она.

— Да, — ответила я. — Ну то есть, я люблю своего мужа.

— Ну прямо степфордская жена, — сказала она. — Расслабься, я тоже люблю мужчин. По крайней мере трахать, — судя по всему, она не слишком придерживалась негласного правила не ругаться в присутствии детей, бросив нецензурную бомбу возле моего малыша, развесившего уши в поисках первого слова. — Не бойся оставаться со мной наедине.

— Мы не наедине, — отрезала я. Оливер был в нескольких метрах от нас, исследовал пластиковую палку с яркими концентрическими кругами.

— Всё равно что наедине. Этот никому не расскажет, — она взглянула на Оливера, потом перевела взгляд на меня. — Так вот, я нормальной ориентации. Больше всего я люблю юристов. Не только потому, что они все конченые извращенцы, хотя это приятный бонус. Больше всего я люблю их за то, что, если их трахать как следует, они всё тебе расскажут. Юристы болтливы, как пьяные женщины из книжного клуба.

Снова отсылка к игре, и, разумеется, я не собиралась вестись на эту уловку.

— Выбирай выражения, ладно? — сказала я. — Не хочу потом убеждать соседей, что любимое слово Оливера — «ахать».

Она не рассмеялась. Даже из вежливости. Вновь наклонила голову, на этот раз на другой бок, и посмотрела на меня так, словно я кусочек паззла, который не подходит куда надо.

— Кого ещё я люблю трахать? Банкиров, — продолжала Ру, будто не слышала моих слов. Её голос был подчёркнуто легкомысленным. Это напомнило мне другую игру: «Плохая мамочка». Её любили Тейт и Лавонда: вечно выпендривались, у кого больше колец на пальцах ног и татуировок, кто скажет или сделает что-нибудь более вызывающее. — Думаю, тебе лучше начать с банкиров. Потренируешься перед юристами — банкиры не такие извращенцы.

Она явно провоцировала меня, и я ощутила странное желание казаться тем зануднее, чем откровеннее становились её провокации. Смерила её скучающим взглядом. Пожала плечами.

— Возьми их себе. Я замужем.

Она тоже пожала плечами, в точности скопировав моё движение и мимику, будто принимала мораторий на секс с юристами. — Я тоже замужем.

— Правда? — удивилась я, сама того не желая. Не считая слов Луки о том, что она не ест хлеба, это была первая конкретная информация, какую я узнала о Ру. — Никогда не видела твоего мужа.

Она улыбнулась.

— Мы живём раздельно.

— Неудивительно, если учесть, сколько в мире юристов, — сказала я. Слова прозвучали ехидно, немного стервозно, и она сдавленно рассмеялась.

— Тебя голыми руками не возьмёшь, да?

Я пожала плечами. Мне нравилось не поддаваться на её провокации, когда она изо всех сил старалась меня шокировать. Я решила вести себя ещё невозмутимее. Погрузилась в себя, дышала, как во время глубоких погружений. Моё тело было спокойно, лицо ничего не выражало. Пусть, подумала я, хоть осла трахает на моём чайном столе — дам ей чистящее средство и попрошу убрать за собой.

— Я думала, ты ранимее, — сказала она. — Может, потому что, когда мы встретились, ты крутилась возле Кенги. Её обидеть проще простого.

Я вновь пожала плечами, но она была права. Если бы она заявилась к Шар и произнесла монолог про юристов в присутствии Руби, Шарлотту хватил бы удар. Но я на эти игры не велась, и это стало залогом победы. Мне нравилось ей не поддаваться. Я медленно, глубоко дышала и могла молча стоять тут сколько угодно. Я не собиралась нарушать тишину.

Она тоже выжидала, не сводя с меня глаз. В конце концов сказала:

— Ну ладно.

Упёрла одну руку в бедро, будто позировала для фотографии, и добавила:

— Давай попробуем ещё раз.

Что попробуем? — хотела спросить я. Не быть такой сукой?

Но это вновь была бы игра. А детские игры давно кончились.

Я улыбнулась ей как можно гостеприимнее — спокойно, дружелюбно.

— Мы плохо начали наше общение. Мы ведь соседки. Может, нам стоит выяснить, что у нас общего?

— Хорошо. У меня, например, есть пульс. А у тебя? Лично я начинаю сомневаться, — заявила она язвительно, но не злобно.

— Пульс есть у нас обеих, — заверила я.

Она грациозно опустилась на кожаный диван, скрестила ноги. Солнечный свет, ливший из панорамного окна, озарил её лицо. Её лоб был бледным, гладким, как яйцо, а глаза — неестественно яркими. Она точно что-то делает, поняла я. Подтяжку лица — точно, и, может быть, колет ботокс, хотя, если бы не моя мать, я, может, и не догадалась бы. Сработано было превосходно. Незаметно, а значит, дорого, и очень эффективно. Может быть, она даже была моей ровесницей.

— У нас есть и ещё кое-что общее, — сказала Ру. — Мы обе входим в один процент населения.

Я покачала головой. Почтовый индекс моих родителей принадлежал одному проценту людей, но я уже много лет не входила в клан Смитов. Мы с Дэвисом относились к среднему классу. У меня ещё оставалось чуть больше трехсот тысяч долларов, полученных в наследство от бабушки, но они спокойно лежали в банке Бостона, ожидая своего часа. Это было больше, чем у многих людей, но всё-таки ещё не давало мне права относить себя к числу миллиардеров. Что касается Ру, из предметов роскоши у неё были, судя по всему, лишь красная машина и наряды от кутюр. И дорого сделанное лицо.

— Не понимаю. Хочешь сказать, мы…

— Мы обе любим дайвинг, — заявила Ру, указав на фото, и я поняла, что она имеет в виду, говоря об одном проценте.

Сильное напряжение, всё это время не отпускавшее меня, ослабло наполовину, и я даже ощутила что-то близкое к разочарованию. Мне хотелось смеяться над собой. Вот к чему всё шло! Конечно, Лука каждый день расспрашивал меня про дайвинг: как получить сертификат, сколько стоит курс, сколько он длится. Наверняка и мать с ума свёл этими разговорами. Она хочет спросить насчёт уроков для сына, так что можно расслабиться. Ру, конечно, та ещё стерва, но на этот раз виновата была я — переоценила наш разговор.

Оливер сосредоточенно скидывал игрушки с нижних полок, желая проверить, хорошо ли работает гравитация. Плюшевый мишка, игрушка в форме ключей, которую он любил грызть, книга в мягкой обложке исправно шлёпались на пол. Тут было достаточно игрушек, чтобы отвлечь его на несколько минут. Чтобы я могла обсудить уроки дайвинга. Я села на соседний диван, наискосок от Ру.

— Значит, Лука всерьёз загорелся? Мы проводим открытый урок по меньшей мере раз в месяц, да и я скоро выхожу на работу. Отличная идея, тем более раз ты тоже ныряешь.

Выражение её лица не изменилось. Поза осталась той же: ноги скрещены, спина откинута назад, одна рука вытянута вдоль дивана. Но я почувствовала, как в ней что-то щёлкнуло. Под её кожей напряглись мышцы.

— Когда ты обсуждала с Лукой эту тему? — спросила она.

— Всю неделю, — ответила я. — Каждый день у него новые вопросы.

Она чуть подалась вперёд, рука повисла.

— Лука бывает здесь?

Она не знает, что её ребёнок ходит ко мне домой? Я теперь была не против его визитов — похоже, он не испытывал к Мэдди ни сексуального, ни романтического интереса; правда, я опасалась, что она всерьёз в него влюбится. Он был очень мил, и пару раз я приглашала его на ужин, но он не явился.

— Да. Он приходит сюда с Мэдисон после школы.

— Лука на домашнем обучении, — сухо сказала Ру. Это меня удивило. Домашнее обучение не слишком вязалось с образом Ру, но что и с чем вообще вязалось? Роскошная новая машина не сочеталась с убогим домиком, дорогая одежда и столь же дорогая пластика — с нашим районом.

Она поднялась и прошла мимо меня к панорамному окну, пробираясь сквозь завал, который устроил Оливер. Он всё ещё стаскивал игрушки с полки, изучая, тряся и облизывая каждую, прежде чем бросить на пол, что-то бормоча себе под нос.

— Ты с полтретьего до пяти на работе? — спросила я, пытаясь понять, как она может быть не в курсе, что её сын бывает у меня. Она нетерпеливо встряхнула головой.

— Нет, в тренажёрном зале.

Она проводит в тренажёрном зале два с лишним часа в день? Я удивилась, но, глядя на её силуэт в свете панорамного окна, поверила.

— Ну, может, он просто не говорил тебе об этом, — сказала я беззаботно и даже снисходительно. Мне нравилась эта перемена: теперь я была спокойна, а она нервничала. В то же время я надеялась, что моё признание не доставит Луке неприятностей. Мне начинал нравиться этот парень. — Я приглядываю за ними, поверь мне.

— Он таскается к твоей дочери?.. — сказала Ру почти вопросительно. Я рассмеялась.

— Само собой. Не ко мне же, чтобы я научила его стирать цветные вещи отдельно от белых.

Она улыбнулась.

— Это уж точно. Этот мальчишка даже носки свои в корзину не бросит.

Её тон был беззаботным, но я заметила напряжение в линиях её тела. Она обвела глазами комнату. Мне нравилось видеть, как она нервничает. Я с трудом подавила в себе желание встать и придвинуться ближе. Она сняла с полки семейную фотографию, стоявшую на полке слишком высоко, чтобы Оливер мог дотянуться. Я, Мэдди и Дэвис собираемся на пасхальную службу. Оливер тоже был на фото: огромный шар, вздувавший моё лавандовое платье. Ру впилась глазами в фото, не обращая ни малейшего внимания на малыша, игравшего у её ног.

— Это она? Мэгги? Приёмная?

— Мэдди, — поправила я. — Да.

Она приподняла бровь, перевела взгляд с фото на моё лицо.

— Для Луки как-то не очень.

Всё моё тело вспыхнуло от внезапной злости, хотя я думала о том же, просто не смогла облечь эти слова в такую наглую, жестокую формулировку. Но ведь думала.

— Они просто друзья, — сказала я холодно.

— Само собой, — ответила она. Слишком резко поставила фото обратно и повернулась ко мне. — Я не очень-то довольна этим визитом, Эми. Я просила тебя прийти ко мне, но ты не пришла, так что мне пришлось тащиться сюда. И вот я здесь уже пятнадцать минут и только теперь узнала, что мой ребёнок тут ошивается.

Конечно, мне нравилось нажимать на её больные места, но тут речь шла о ребёнке. Я точно так же напряглась, когда Мэдди обманула меня и поехала в школу с Лукой. К этому пришлось отнестись серьёзно.

— Я бы сразу рассказала, если знала бы, что Лука об этом умолчал. Материнская солидарность, — сказала я искренне.

— Конечно, — ответила Ру тем же самым тоном, каким сказала, что читала «Дом Мирта» — ясно, что она врёт.

— Честное слово, — заверила я. — Но ему всего-то шестнадцать. Они с Мэдди едят попкорн, обсуждают усилители вкуса и слушают музыку. Никто не пьёт, не курит, нет угрозы внезапной беременности. Во всяком случае, у меня на глазах.

Ру скрестила руки и недовольно посмотрела на меня.

— Я велела ему ни с кем не связываться. Я тут по делам и не хочу, чтобы он неделями рыдал, когда мы уедем.

Теперь мы, кажется, нашли общую тему: подростковые проблемы я понимала. Но гораздо важнее были слова о том, что Ру здесь ненадолго.

— У тебя временная работа?

— Надеюсь, — ответила она, и её слова могли означать что угодно. Я спросила:

— А чем ты, кстати, занимаешься?

Похоже, никто из моих соседей не был в курсе. По словам Шар, знавшей всё на свете, в книжном клубе Ру вела себя уклончиво. Сказала Лизе что-то про веб-дизайн, намекнула Шеридан, что получила крупный гонорар. Тесс предположила, что Ру — представитель богемы, может быть, танцовщица.

— Не хочу говорить о работе, — отрезала Ру. — Дела не очень, если честно.

— Бах! — недовольно воскликнул Оливер. Все игрушки теперь были на полу. Я встала и подошла к сыну, видя, что Ру не собирается ему помогать. Когда я приблизилась, она пропустила меня и прошла обратно к дивану.

— Хорошо. Ладно. Если ты не насчёт уроков дайвинга, чего тогда от меня хочешь? — я опустилась на колени, чтобы собрать игрушки. Она молча, оценивающе смотрела на меня, и мне это не нравилось. Поймав её взгляд сверху вниз — в буквальном смысле — я почувствовала, как наши роли вновь сменились. Она была спокойна, а я потеряла управление, заговорив о детях и дайвинге. И к тому же стояла перед ней на коленях. Поставив игрушки на полку, я поднялась на ноги.

— Ты знаешь чего, — сказала она, и эти слова её изменили. Всё её тело переменилось. Расправились плечи. Вытянулась шея. Руки сжались в кулаки и вновь расслабились. — Я пришла, чтобы закончить.

— Что закончить? — моё сердце заколотилось, потому что я знала ответ.

— Игру, — ответила она именно так, как я и думала. Вновь наклонила голову — быстрое, птичье движение, любопытное и незнакомое. — Не бойся, Эми Смит.

— Мне неинтере… — я не договорила, когда до меня дошло, что она назвала мою девичью фамилию. Я перестала быть Эми Смит в девятнадцать лет, заключив пятиминутный брак с Джеймсом Ли. Старую фамилию возвращать не стала. — Что ты сказала? — вопрос вырвался у меня против воли. Я ощутила, как сами собой переплетаются мои руки. Сделала над собой усилие, чтобы успокоиться.

— Эми. Элизабет. Смит, — очень медленно сказала Ру. — Да, я знаю, как тебя зовут. Я знаю тебя. А ты меня знаешь?

Я не знала.

Я склонилась, вновь принялась ставить на полку игрушки Оливера, хотя он уронил всего несколько. Мне нужно было смотреть куда-нибудь, только не на неё. Игрушечные ключи застучали в моих трясущихся руках. Оливер беззаботно захихикал, думая, что это такая игра, и схватил ключи, едва я поставила их на полку. Я взяла ещё пригоршню игрушек, расставила, склонилась за новыми.

— Чего ты хочешь? — спросила я у плюшевого мишки. Потому что Ру явно чего-то хотела.

— Справедливости, — ответила она.

Всего одно слово. Тихое. Сильное.

Я замерла, не в силах оторвать глаз от её лица. Ру жадно смотрела на то, как мир уходил у меня из-под ног. Плюшевый мишка, вывалившись из рук, упал на пол. Я выпрямилась.

— Справедливости, — повторила я, слово прозвучало неуверенно и незнакомо. Как будто на французском или испанском. Незнакомое, нелепое слово.

— Вот оно, — сказала Ру.

— Что? — спросила я. Она почти виновато опустила руки.

— Твоё истинное лицо. Я ждала, когда его увижу, с той секунды, как пришла сюда. Да уж, вычислить тебя нелегко. Но ты меня знаешь, Эми Смит.

Я её не знала.

— Чего ты хочешь?

Время тянулось медленно-медленно. Она сделала ко мне шаг, другой, третий, и я почувствовала, что не могу дышать.

— В тюрьму отправился не тот ребёнок, — сказала она. — За рулём была ты.

— Я не помню, кто был за рулём.

Застарелая ложь. Слова вырвались сами собой, раньше, чем я поняла, что отрицание означает признание. Мне вообще не следовало реагировать, не следовало показывать, что я знаю, о чём она говорит. Я не поняла, почему это сработало именно так, но почувствовала инстинктивно. Я попыталась уклониться, но руки вновь переплелись, и я увидела, как встаёт та самая полная луна. — Я не помню…

— Нет, ты помнишь, — ответила она так спокойно и уверенно, что все слова замерли у меня во рту.

Она знала. Это должно было случиться.

Нет, это уже случилось. Весь мир уже изменился.

Всё тело наполнилось жуткой дрожью. Эта дрожь была сродни облегчению, если только облегчение может быть настолько холодным, чтобы обжигать. Впервые за много лет, даже десятилетий, я была в одной комнате с человеком, видевшим насквозь все мои слабости. Я чувствовала этот взгляд, пронизывающий всё моё тело до костей.

— Ты меня знаешь, — сказала я.

— Знаю, — ответила она. Подошла ещё ближе, но в этом движении не было флирта. Стало страшно.

Она была так близко, что я видела лишь её бледное лицо. Я не представляла себе, сколько усилий требовалось, чтобы, зная правду, молчать, изо дня в день. Моё похороненное прошлое было гораздо больше пространства, в котором я тонула. Несколько дней назад, в книжном клубе, Ру начала сверлить во мне дыру, и теперь прошлое, вскипая во мне, хлестало сквозь нее. Огромное, оно наполнило комнату, затопило всё, что нас окружало.

— Ты была за рулём. Ты убила Дану Шипли, — сказала она. — Я знаю. Я тебя видела. Я там была.

Я резко, яростно встряхнула головой. Она не могла ничего видеть. Полиция искала свидетелей, но все жители домов поблизости в это время спали. Кого-то разбудили звуки, но к тому времени, как они встали, надели халаты, подошли к окнам или вышли на крыльцо, мы с Тигом уже выбрались из машины. Они видели, как мы стоим на дороге возле машины миссис Шипли.

— Я была там, — настаивала Ру. Медленно подошла ещё ближе, уставившись на меня. Я не могла отвести взгляд, невысказанные слова встали между нами. Но она слышала их так же ясно, как если бы я их произнесла вслух. — Я видела, как ты вылезла с водительского места. Ты упекла невинного мальчика за решётку.

Я ощутила, как дёргается голова. Взад-вперёд, взад-вперёд. Оливер у моих ног что-то рассказывал мишке. Я слышала его ворчание, но будто издалека; в этот миг существовали только я и Ру.

— Никто не видел, — прошептала я, но вдруг? Полиция искала свидетелей, но опрашивала ли она детей? Сколько лет может быть Ру? Дороги были пустынны, но на нас смотрели стеклянные глаза окон.

— Я была там, — уверяла она. — Когда машины столкнулись, скрежет металла по металлу был похож на крик. Ты помнишь? — спросила Ру, и я услышала этот скрежет. — Запах горелых шин, — сказала она, и я ощутила этот запах.

Она придвинулась вплотную, голубые глаза расширились и заблестели. Я вновь оказалась там, в той ночи. Мой дом, моя уютная комната, даже мой ребёнок, болтающий с игрушкой, утонули в темноте. Был только вкус солёной крови, нехватка воздуха. Боль коленей, содранных об асфальт. Я видела своё отражение в её глазах, бледно-голубых, как у миссис Шипли. Как у Лолли — мокрых, блестящих, словно помятые анютины глазки. Я вновь слышала писклявый голос Лолли: Эми, Пол плачет.

— Ты можешь, наконец, признаться, — сказала она, — я уже всё знаю.

Я была за рулём.

Господи, всего четыре слова. Я ощутила, как они прокатились по всему телу. С той самой ночи я хотела выпустить их на свободу. Я хотела сказать их, чтобы спасти Тига, чтобы тайное стало явным, стало живым.

— Ты убила её, — повторила Ру, — и отправила мальчишку в тюрьму вместо себя.

Я чувствовала её дыхание на коже; она была голосом в моей голове, она говорила то же, что я без конца повторяла в Калифорнии. Когда не хватало алкоголя, и анаши, и загорелых мужчин всего мира, чтобы заглушить эту правду. Когда я ни в чём, ни в чём не находила покоя. Всё это вновь прошло сквозь меня и облеклось в слова, быстрые, тихие:

— Я не хотела, чтобы это случилось. Я никогда не хотела врать. Я не помнила, что была за рулём. Сначала я не помнила. Я никогда не хотела. Никогда не хотела. Клянусь.

— Но ты её убила, — сказал её голос, и это был уже не только он. Это был мой голос. И голос Бога.

— Да, — прошептала я, и моё тело потеряло вес.

Я думала, что упаду. Думала, что моё сердце остановится, что я поднимусь в воздух и полечу — вот чем стало это признание. Вот почему игра Ру в книжном клубе сработала, вот почему мы все согласились играть, вот почему сказали слишком много. Признаваться, освобождаться, позволить себе разделить правду с кем-то, позволить ей проникнуть в чужую плоть, дыхание и кровь, в солнечный свет. Я ненавидела её, и почти полюбила за эти несколько секунд. За то, что она знала. За то, что позволила признаться вслух, наконец-то, наконец-то.

— Хорошо, — сказала Ру. — Хорошо. Ну и как ты собираешься просить у меня прощения?

Я моргнула, ничего не понимая.

— Прощения? У тебя?

— У меня. Теперь ты наконец догадалась, кто я?

Я покачала головой.

— Та ночь стала моим первым воспоминанием. Я сидела сзади, плотно пристёгнутая. Я видела, как умерла моя мама. Я это помню. Я видела, как моя нянечка, шатаясь, вышла из машины, убившей маму. Она сидела за рулём. И это была ты.

Моя душа рухнула обратно в тело, ощутила, какими мягкими, словно резиновыми, стали кости.

— Ты не Лолли Шипли, — сказала я. Обхватила руками голову. Всё, что я видела, думая о Лолли и маленьком Поле, о которых старалась не думать никогда, никогда — ясная, синяя толща воды. Сквозь неё ничего было не разглядеть.

— Скажи, что тебе очень жаль, — её голубые глаза напряжённо буравили меня, но они были мне незнакомы. Это могли быть глаза любой женщины. — Скажи, как тебе жаль, что ты убила мою мамочку.

Я шагнула назад. Меня трясло, тошнило, голова кружилась, ноги так ослабли, что я только чудом могла устоять. Она никак не могла быть Лолли. Это было невозможно.

— Ты — не она.

— Как ты можешь такое говорить? — спросила Ру. Её нижняя губа задрожала, глаза наполнились слезами, заблестели мокрые ресницы. — Как ты можешь смотреть мне прямо в лицо и отрицать очевидное?

У меня помутилось в глазах, мир закружился, Ру оттолкнуло вбок. Нет. Это меня толкнуло. Я падала. Я была под водой. Синие волны накрыли меня, и над ними сияло жуткое, прекрасное лицо Ру, совсем рядом, и я, наконец, увидела Лолли. Я увидела её так же ясно, как в первые дни, когда теряла контроль, когда самое страшное было на поверхности, заслоняя всё остальное.

Я увидела Лолли в воде, с Полом на руках. Он толкался, пытался вырваться, утопить обоих. Воздух закончился, пузырьки всплыли на поверхность, к солнечному свету, куда она уже не могла вернуться.

Что я сделала? Что я сказала?

Лолли тонула в волнах, таких густых и тёмных, что они казались почти чёрными. Я видела, как всплывают пузырьки, как Лолли падает вниз. Она падала так быстро, и я рухнула вслед за ней в беззвучную тьму.

Я лежала на полу. Сухом. Ни волн, ни воды. Синева, накрывшая меня, оказалась лишь подолом длинного платья Ру. Моя голова покоилась у неё на коленях. Я что, упала? Где-то шумел ребёнок. Не плакал, но вот-вот собирался расплакаться.

Не Пол. Не Лолли. Их здесь не было. И быть не могло. Мой ребёнок. Мой Оливер.

Ру посмотрела на меня сверху вниз, сказала:

— Ну привет. Ты потеряла сознание.

Этого быть не могло. Я не из тех, кто падает в обмороки.

За тысячу миль отсюда резко хлопнула входная дверь. Кто-то звал меня.

— Эми?

— Твою мать! — Ру резко дёрнулась, посмотрела вверх. — Кенга, что ли? Её стучаться не учили?

— Эми? — это в самом деле была Шарлотта. Она ждала меня в прихожей, чтобы вместе пойти на прогулку.

Ру оттолкнула меня, чтобы подняться. Шлёпнувшись на спину, я лежала, не в силах пошевелиться. Меня тошнило, кружилась голова. Перегнувшись ко мне, Ру посмотрела мне прямо в глаза и настойчиво зашептала:

— Скажи ей… Нет, это слишком сложно. Избавься от неё как можно скорее и приходи ко мне. Сегодня же, или, Богом клянусь… Ты мне должна. Ты мне должна, и ты заплатишь по всем счетам.

Я поняла, что случится, если я не приду. Увы, я слишком поздно поняла её игру.

Шаги Шар стали ближе, она прошла по коридору, остановилась у лестницы, вновь позвала меня.

— Эми? Ты здесь?

Ру рванула к чёрному ходу, скользнула в дверь и была такова.

— Амамамамама, — сказал Оливер и протянул ко мне ручки, готовый вот-вот расплакаться. Я попыталась сесть, тут же пошатнулась и рухнула обратно. Кто бы сомневался.

Господи, что же я наделала?

Шарлотта увидела меня, лежавшую на полу, прижавшись спиной к дивану, и отступила к кухне.

— Господи, ты простыла?

Руби цепляла все возможные вирусы в зоне доступа.

— Нет, просто голова ужасно разболелась, — заверила я, и Шар, святая женщина, предложила приглядеть за Оливером, чтобы я могла лечь в постель. Впрочем, не то что предложила — отказов она в принципе не принимала.

— Знаешь, сколько часов возни с ребёнком я тебе задолжала? Хоть чуть-чуть отыграюсь. К тому же мы любим Оббибера, да, Руби? Поспи пока, а в обед его заберёшь, ладно? Мы с Руби идём к доктору.

Я позволила ей забрать ребёнка и закрыла глаза, пока она собирала подгузники, детское питание, замороженное грудное молоко. Мне хотелось кричать, и кричать, и кричать.

Наконец Шар, толкавшая обе коляски, кое-как протиснулась в дверь. Ещё до того, как она закрылась, я с трудом поднялась на ноги и побрела в кладовку. В голове эхом отдавался голос Ру.

Ты мне должна. Ты мне должна, и ты заплатишь по всем счетам.

Там, в пластиковом контейнере на второй полке, лежали остывшие остатки пирога — всего четыре кусочка, спасибо Мэдди с Лукой. Я сняла крышку, бросила на пол и методично, кусок за куском, съела все четыре, почти не чувствуя вкуса. Когда они были съедены, наклонила контейнер и высыпала крошки себе в рот, потом бросила на пол и контейнер.

Это был вопрос денег. Она пришла ко мне, размахивая правдой, как оружием. Но это была не Лолли, и она хотела не справедливости. Она хотела чек.

Она видела аварию; она знала, что моя фамилия — Смит. Мы обе входим в один процент, сказала она, сделав вид, будто речь о дайвинге, но нет — мы входили в один процент детей, живших в районе, где дома стоили несколько миллионов. В детстве она видела из окна, как погибла миссис Шипли. Слишком маленькая, чтобы её всерьёз допрашивала полиция; слишком большая, чтобы всё забыть. Её дорогая одежда, машина и пластика в сочетании с уродливым домиком Спрайта означали, что в её некогда шикарной жизни произошло нечто очень плохое.

Теперь ей требовались деньги. Она знала, что у моей семьи они есть, поэтому пришла ко мне, притворившись той, кому я должна заплатить немыслимый долг. Это было умно, и жестоко, и совершенно аморально. Как не дать, если просит сама Лолли Шипли?

Я покачала головой. Как же меня тошнило. Прошлое выбралось на свободу, ожило внутри меня, кружило в голове и желудке, густое, ощутимое, громкое.

Я взяла коробку с овсяными хлопьями, которые Мэдди ела по субботам, высыпала пригоршню в рот — всё равно что обсыпанный сахаром стироловый пенопласт, стерильный, с химическим привкусом. Удовольствия такая еда не доставляла ни малейшего, но я высыпала в рот пригоршню за пригоршней, чтобы ни о чём не думать. Ела и ела, пока сладость не начала жечь язык, пока живот, как тугой шар, не упёрся в спортивные штаны. Показалось, что меня сейчас стошнит. Чувствуя, как меня всю трясёт, я положила голову на полку.

Я — не та девушка. Это была Эми Смит, и Ру воскресила её в моей памяти. Ру вытащила её, чтобы поиграть.

Для неё всё это было игрой, и когда она впервые рассказала мне правила, я думала — всё это мелко, несерьёзно. В масштабе нашей компании соседок — ну, примерно, как когда Тейт пыталась отнять у Шарлотты книжный клуб. Я беспокоилась, что случится, если она начнёт собирать сплетни. А она явилась ко мне, сказала, что хочет справедливости, и застала меня врасплох. Всё это казалось таким огромным. Признание, которое она из меня выудила — таким освобождающим.

Но эта игра была больше мелкой борьбы за власть и меньше истинной кармы. Ты мне должна, сказала она. Дважды. Ты заплатишь по всем счетам.

Я посмотрела на почти пустую коробку с овсянкой. От избытка сахара меня мутило. Конечно, я ничего не была ей должна. Я уронила коробку на пол, рассыпав последние фруктовые колечки.

Спустя полминуты я уже была наверху — натягивала старый купальник лаймового цвета, сверху — растянутое хлопчатобумажное платье. Рванула к шкафу в гостиной, где лежало всё моё снаряжение для дайвинга, и стала проверять, всё ли на месте. Два полных баллона. Я знала, что они на 32 % полны нитрокса[7], но всё равно проверила.

Это было хорошо. Это отвлекло моё внимание. Всё в порядке, я доверяю свою жизнь этим трубкам, этим баллонам, этим хрупким конструкциям. По пути к машине посмотрела в приложении, какая будет погода, ожидаются ли приливы и отливы, а потом поехала прямо к заброшенному пирсу. Сентябрьским будним утром я была совсем одна на этой залитой солнцем песчаной полосе. Я даже не сообщила Дэвису, не позвонила в магазин, чтобы сказать, где я. Умные ныряльщики не погружаются поодиночке, даже в таких знакомых местах, как этот пляж, но я бросила сумку, через голову стянула платье, сбросила сандалии. Ещё раз осмотрела снаряжение и шагнула в сине-голубые волны.

Поднялся ветер; мои неуклюжие, тяжеловесные шаги стали медленнее, пока наконец волны не коснулись бёдер. Этого было достаточно, чтобы упасть, раскинув руки, и позволить воде нести себя. Она забрала меня. Она позволила погрузиться.

Вода была густой от зелёных водорослей. Низкая видимость. Но это даже радовало. Я не хотела видеть слишком много. У меня не было ни малейшего желания смотреть по сторонам. Мне хотелось лишь быть здесь, в этом мире зелёной воды, накрывающей с головой. У океана было своё дыхание, и моё слилось с глубокими вдохами-выдохами прилива.

Когда Ру впервые произнесла это слово, «справедливость», я почувствовала, будто весь воздух, который я выдохнула, проник в меня вновь. Я дышала размеренно и часто, океан нёс моё тело вниз, к покатому склону, в священное, тихое место, достаточно огромное, чтобы я могла спрятать там всё, что меня тревожило.

Я добралась до развилки пирса, где кружили маленькими стайками косяки мелкой рыбы, блестевшие серебром в зелёных сумерках. Они кружили рядом, собираясь в фигуры. Каждый был сам по себе, но все вместе стали командой, и каждый надеялся, что его не вытолкнут. Передо мной пронеслись две длинные, тонкие тени. Косяк привлёк барракуду. Вот как устроен мир — хищники приплывают на мясо.

Они смотрели, как я апатично двигаюсь мимо.

У останков старого пирса лежала под камнем усатая акула. Большая, длиной с меня, она смерила меня спокойным взглядом серо-коричневых глаз. Тонкая рыба-прилипала, раздувая жабры, с деловитым видом пронеслась мимо.

Я погрузилась где-то футов на тридцать и поплыла к останкам столба. Можно было погружаться и глубже, туда, где был только океан и ничего, кроме океана. Я могла двигаться вниз по склону, пока не словлю кайф. От недостатка кислорода закружится голова, я могу продолжать движение, пока баллон не опустеет, а потом отстегнуть крошечную бутыль с воздухом, висящую у бедра, резко глотнуть и раздеться донага. Оставить только грузовой пояс — пусть держит меня в холодных, тёмных глубинах. Я почувствую то, что чувствовала настоящая Лолли Шипли в день, когда вошла в бассейн. Я увижу, как поднимется последний пузырёк воздуха, провожу его взглядом, но не поднимусь вслед за ним. Прошлое утонет вместе со мной.

Я видела, как это может быть. Я не боялась. Если бы Ру пришла ко мне семь лет назад, я, может быть, именно так и поступила бы. Двигалась бы к югу, а потом — в никуда. Но моя нынешняя жизнь была такой приятной, такой дорогой для меня. Где-то надо мной, в весёлых солнечных лучах, Оливер играл с Руби, и под пристальным взглядом Шар им нечего было бояться. Дэвис сидел в кабинете, может быть, проверял письменные работы студентов. Мэдди украдкой переписывалась с кем-нибудь или продиралась сквозь математические формулы. Я должна была вернуться к ним.

Но чуть позже. И, по правде сказать, если бы Ру явилась семь лет назад, я бы так себя не чувствовала. Семь лет назад я ещё не была лёгкой наживкой. Я могла с лёгкостью дать ей то, чего она хочет. Но теперь…Ставки были выше, чем она думала. Я чувствовала, как повышается пульс. Слишком много мыслей. Я тяжело дышала, втягивала газ, как новичок. Нужно было срочно закрывать баллон.

Поднявшись на фут, я подплыла к огромной груде обломков, и любопытная усатая акула двинулась за мной. Легко проплыла мимо, явно привыкшая к ныряльщикам. Медленно приблизилась вплотную, боднула, как кошка, и я нежно почесала ей голову кончиками пальцев. Ласкать прохладную, гладкую рыбью кожу было приятно. Акула отплыла в сторону и зашла с другой стороны, чтобы я вновь её погладила.

В этот краткий, тихий миг рядом уже не было пляжа, не было маленького сына, которому я нужна, не было семьи, друзей, работы. Не было Ру, знающей о том, о чём ей знать не следовало.

Было только моё дыхание и этот миг. Океан вздымался вокруг меня, шумел и бурлил, и каждое животное, каждое растение, каждая клетка были заняты своим и только своим делом. Время шло, хотя я не чувствовала времени. Оно было лишь цифрами, выставленными на табло и напоминавшими, что пора закругляться. Я легко кружила возле склона, и усатая акула тенью двигалась за мной.

Уже ближе к концу я увидела синего краба, смотревшего на меня из-под большого куска скалы. Он широко расставил клешни, стараясь казаться больше, на тот случай, если я выуживаю крабов из-под камней и ем. Я почувствовала, как улыбаюсь под маской, очарованная его храбростью. У меня вновь всё было в порядке. Глядя на краба, я поняла, кто такая Ру. Поняла, что ничего ей не должна. И что готова с ней встретиться.

Я двинулась назад, свернула у покатого отлогого откоса, остановилась и поднялась наверх. К тому времени, как я уложила снаряжение и переоделась в мокрое, рыжее от песка платье, часы показывали почти полдень. Спокойная, я убрала вещи в машину, села за руль. Мотор заводить не стала. Вынула телефон из коробки для перчаток, открыла Гугл-документы.

Шар добавила в нашу телефонную книгу номер Ру. Мы вели список в алфавитном порядке, и теперь на втором месте стояло имя Анжелики Ру. В самой глубине души мне стало неприятно оттого, что её имя расположено прямо под моим[8], почти касаясь его. Раз ей не нравится, что её называют Анжелика, пусть отправляется вниз, туда, где буква Р.

Но я подавила в себе это чувство. Она знает мои секреты, и это опасно. Я знаю, кто она. Надо казаться уступчивой, надо её успокоить. Я откинула с лица покрытые солью волосы, несколько раз вдохнула, стараясь сосредоточиться.

Когда я была совсем готова, набрала номер. Не прошло и двух гудков, как она сняла трубку.

— Алло? — её голос был напряжённым.

— Привет. Это Эми, — сказала я. — Я подумала…

— Ты не особенно торопишься, верно? — я поняла, что она не напряжена. Она просто злится. — Ты придёшь?

— Чуть попозже, — сказала я, и она фыркнула.

— Ах, чуть попозже? Ты кто такая?

— А ты кто такая? — спросила я в свою очередь. — Когда ты сказала, что я должна…

— Не по телефону, — оборвала она. — Приезжай. Сейчас.

Ну вот и всё.

— Ах ты сука, — тихо сказала я гудкам в трубке.

Отчасти мне хотелось взять второй баллон и вновь погрузиться под воду. Но я уже собралась с духом.

К тому времени, как я вернулась домой, шёл уже второй час, а мне ещё нужно было забрать Оливера. Мне не хотелось тащить ребёнка к Ру, но Шар надо было к врачу. Я оставила машину возле дома и прошла два квартала до Шарлоттиного переулка, даже не заглянув домой, чтобы хоть немного прибрать тот бардак, который устроила в кладовке. Я уже совершенно высохла.

Я осыпала Шар благодарностями, обещала вернуть ей долг с процентами. Оливер, которого одолел дневной сон, вырубился в детском кресле. Мне удалось, не разбудив малыша, поставить кресло в коляску и проехать два двора до дома Ру.

Красной машины на парковке не было, но в доме играла тихая музыка. Там кто-то был.

Я позвонила в звонок и почти сразу же услышала шаги. Ру распахнула дверь. За её спиной горланил какой-то сомнительный, неблагозвучный джаз. Она была босиком, в лосинах на низкой талии и спортивном топе, прикрывавшем не больше, чем бюстгальтер. Она была далеко не так спокойна, как я — рот вытянулся сердитой линией, лоб нахмурился настолько, насколько позволял ботокс.

— Заходи. Луку я отправила по делам, так что времени у нас достаточно, — она отступила в сторону, чтобы я могла вкатить коляску.

Я вошла в тёмную гостиную, набитую уродливой, но крепкой мебелью, которая в конце пути всегда оказывается в съёмных домах, и ощутила дежавю, хотя ни разу в жизни не заходила в домик Спрайта. Было темно — панорамное окно было завешено плотным, серым одеялом, но, когда глаза привыкли, я увидела, что Ру смотрит на меня большими, мокрыми глазами, сердитыми и вместе с тем обиженными. Вполне в её стиле.

— Не могу поверить, что ты заставила меня ждать так долго. Тем более с учётом всего.

— Хватит, — сказала я тем тоном, каким требовала Мэд перестать противно щёлкать ложкой по зубам, когда она ест овсянку. — Никакая ты не Лолли Шипли.

Глаза Ру, глаза раненого зверя, засверкали.

— Как ты можешь такое говорить? Я всё видела…

— Не из автомобиля. Пластическая хирургия — не машина времени, Ру, — сказала я многозначительно и строго. — Тебе, я так понимаю, под сорок.

Повисло напряжённое молчание, а потом Ру выпрямилась. Вся мировая скорбь слетела с неё, как плащ. Я почти видела, как она упала к ногам Ру. А злость осталась.

— Мне не сорок, — прошипела она. — Я могла бы легко…

— Лолли Шипли погибла, — перебила я. Грубо. Резко. Глядя ей прямо в глаза. Не хватало, чтобы дрожал мой голос.

Мои слова сбили с неё спесь.

— Вот чёрт, — сказала она. — Когда?

— Ей было пять. Она утонула, — сказала я так спокойно, как только могла в таких обстоятельствах.

— Ты, мать твою, издеваешься? — прошипела Ру, разозлившись уже по-другому. Как будто эта информация её не убедила. Она смотрела на меня, выжидая.

Я не хотела больше говорить ни слова. Меньше всего хотела вручить ей ключи от сейфа, в котором хранилось моё чувство вины.

После смерти миссис Шипли мистер Шипли стал совсем плох. Запил. Потерял дом, работу. Они переехали в Милтон, штат Флорида, в паршивый район, в котором только и было хорошего, что общий бассейн.

Пропустив детали, я просто сказала:

— Малыш, Пол, в двухлетнем возрасте упал в бассейн. Лолли прыгнула вслед за ним. Хотела спасти маленького брата.

Я сказала эти слова как можно более сухо. Я не стала говорить, что мистер Шипли в это время спал на лежанке в четырёх футах от детей. Не сказала, что он пил. Я перестала говорить, перестала думать. Таковы были правила — не думать о Лолли, не думать ни о ком из Шипли — и вплоть до этого момента мне удавалось. Синева. Пузырьки. Я отпустила её туда, под воду.

Там было совсем неплохо. Там я чувствовала себя как дома. Я задержала дыхание, вдохнула, выдохнула. Было так странно рассказывать эту историю, когда мой сын спал в комнате невинным сном.

Ру отвернулась, промычала:

— Вот чёрт! Я должна была это учесть.

Она отвернулась к лестнице на другой стороне комнаты. Пока она стояла ко мне спиной, я с силой протёрла глаза, но, когда вновь подняла их, ощущение дежавю только усилилось. И всё-таки я здесь никогда не была. Не в этом доме, и уж точно не в этой ситуации. Может быть, она показалась мне знакомой, потому что я ждала её, ждала той или иной правды, все годы покоя колебалась между надеждой и страхом.

— Я не знаю никаких Ру, живших по соседству. Это фамилия мужа? — спросила я, когда она вновь повернулась ко мне. Её план провалился, но она видела меня за рулём. Она мёртвой хваткой держалась за моё прошлое, а значит, и за меня.

Прошло много времени, прежде чем она ответила, и её выражение лица было в точности такое же, как моё. Она пыталась понять, как много можно рассказать мне.

— Неважно. Ты знаешь, что я там была. Ты знаешь, что я видела, — она подошла ко мне, обойдя коляску Оливера, и мы оказались лицом к лицу. — Ты знаешь достаточно, чтобы дать мне то, чего я хочу.

— И чего же? — спросила я, хотя была абсолютно уверена в ответе.

Ру улыбнулась.

— Раздевайся, — сказала она таким тоном, будто это было очевидно. Я скрестила руки на груди, инстинктивно пытаясь себя защитить.

— Я этого делать не буду, — мой голос был смущённым, но решительным. — О деньгах я говорить согласна, но об этом…

Ру хихикнула.

— На твоё целомудрие никто не покушается, Орлеанская дева. Давай. Я тебе уже сказала — я нормальной ориентации.

Я сглотнула. Она сама в этом спортивном костюме была почти раздета. Я отметила гибкую талию, прекрасная грудь под прозрачной майкой. Ощутила лишние четыре килограмма, которые прибавила после родов. Они ощущались как сорок, когда я смотрела на холёные мускулы её рук и ног, даже подтянутого живота. В этом мягком свете казалось, что ей не больше тридцати. При виде неё я словно вернулась в прошлое. Туда, где была юной Эми с её жадностью и трусостью — то и другое уже покрылось плесенью от старости, но все ещё было живо. Я заставила себя смотреть ей в лицо. Не в прошлое.

— Тогда зачем? — настаивала я.

Она закатила глаза, голос у неё сделался скучающий и нетерпеливый.

— Я должна удостовериться, что на тебе нет жучка.

— Жучка? Чтобы записать всё это? — спросила я. Меньше всего мне хотелось записывать любой из наших разговоров.

— Так бывает, — сказала она. Подошла к видавшему виды столу со стеклянной крышкой, достала айфон. Повертела в руках, включила джаз. Я услышала дребезжащий, далёкий голос.

«Я не хотела, чтобы это случилось. Я никогда не хотела врать. Я не помнила, что была за рулём. Сначала я не помнила. Я никогда не хотела. Никогда не хотела. Клянусь».

Голос дрожал и вибрировал, чужой и, несомненно, мой.

«Но ты её убила», — голос Ру звучал в нескольких метрах от её закрытого рта.

«Да», — отвечала я. Всего одно слово, но этого слова было достаточно.

Она выключила айфон. На одну жуткую секунду я почувствовала, как в теле свернулся тугой клубок. Мне хотелось наброситься на неё, вырвать телефон из рук, разбить, раздавить, уничтожить.

Ру поняла это по моему взгляду, а может быть, она этого ждала, потому что сказала:

— Все сохранено не только в телефоне, но и в облачном хранилище.

— О Господи, — тихо сказала я, дрожа, как ни старалась сохранять спокойствие.

— Записывать разговоры — хорошая идея, Эми, — ответила она, возвращая мне телефон. — Я должна убедиться, что ты этого не сделаешь. Потому что наш разговор будет серьёзным.

— Это вообще законно? Записывать меня? — спросила я. Как будто для неё это имело значение. Она, в конце концов, занималась шантажом и вымогательством.

— Это называется односторонний договор, и в тридцати восьми штатах он легален, — Ру улыбнулась. — Я же тебе сказала, что переспала с кучей юристов.

До меня дошло, несмотря на весь шок. Она говорила о юристах в моём доме, до того, как объявить себя Лолли Шипли и обделаться по полной. Она с этого и начала — с рассказов о сексе с юристами. А потом поменяла тактику. Я почти поняла, почему это было так важно. Обвела взглядом уродливую комнату и саму Ру, сияющую, выглядящую просто великолепно.

— Давай уже, раздевайся, — скомандовала она.

Я потеряла ход мыслей. По-прежнему закрывала руками тело, все ещё пытаясь защититься. В мозгу крутились слова моего признания. Я никогда в жизни не позволила бы лживому, прожженному взгляду Ру обвести маленькую складку на моей талии, старые, бледно-серебристые растяжки на животе и бёдрах. И новые, красноватые, более заметные — подарок Оливера.

— Можешь отправить эту запись хоть в «Доброе утро, Америка», но платье я не сниму, — сурово сказала я, а она, к моему удивлению, откинула голову назад и рассмеялась.

— Думаю, ты и в самом деле серьёзно. Вот чёрт. Надо сказать, ты совсем не та, кого я ожидала увидеть.

Какое-то время мы просто стояли. Замерев, будто наткнувшись на непреодолимую преграду в лице друг друга.

— Ладно, — подумав, сказала Ру, — предлагаю компромисс. Старый добрый способ.

Она обошла коляску, будто это был стол, даже не взглянув на моего спящего малыша. Прошла мимо, едва не коснувшись меня, подняв брови. Я несколько раз вдохнула, уронила руки. Она сочла это разрешением. Ощупала мои волосы, кончиками пальцев уверенно и тщательно прошлась по коже головы. Проверила уши, шею, надавив на каждый миллиметр под воротником платья.

Меньше всего мне хотелось, чтобы её руки опустились ниже, ощутили всё несовершенство моего тела. Трудно было вести себя спокойно.

Я направила взгляд поверх её плеча, на каминную полку. Безобразно-коричневую, кирпичную, с обеих сторон окружённую книжными полками. Мне вспомнилась каминная полка в доме Шар до того, как я помогла перекрасить её в белый, и я поняла, в чём заключалось дежавю. Это был дом Шар. В точности та же планировка, только наоборот — справа от меня коридор, ведущий в гостиную, а напротив арка в кухню, не доходя до неё — лестница наверх.

Это был грязный негатив дома Шар — кипельно-белых стен, колониальных жёлто-голубых расцветок, прозрачных занавесок. Мебель Ру была покрыта мрачными плетёными узорами, книжные полки почти пусты. На нижней навалена стопка старых настольных игр, на верхней — ряд потрёпанных книжек в мягких обложках; я подумала, что они, как и уродливая мебель, достались ей вместе с домом. Единственная вещь, которая, похоже, принадлежала самой Ру — маленькая картина в рамке, стоявшая на каминной полке. Простое, линейное изображение обнажённой женщины — она лежала на спине, подогнув ноги. Оба глаза — на одной стороне лица, как у камбалы, кривые груди смотрят в разные стороны. Подпись: Пикассо.

— Настоящая? — спросила я.

Ру оглянулась, посмотрела на картину. Её руки лежали у меня на плечах, словно мы медленно вальсировали, как школьницы.

— Конечно.

— Значит, ты ещё и картины воруешь? — я хотела пошутить, но она покачала головой, как будто я спрашивала всерьёз.

— Без истории искусство — лишь бумага и линии. Это скорее подарок.

— Ясно, — произнесла я с той же интонацией, с какой она всегда произносила это слово. Саркастически. Она улыбнулась, уловив намёк.

— Людям нравится делать мне подарки. Я к ним добрее, если делать мне подарки. Ты увидишь.

Я поняла, что она и раньше выменивала чужие тайны на вещи, которые хотела заполучить. Может быть, она только этим и занималась? Вот вам и загадочная работа.

Её руки наконец обнаружили завязки моего костюма, мокрый верх танкини.

— На пляж, что ли, ходила? Пахнешь пляжем.

Я не ответила.

— Кто ты такая, чёрт тебя побери? Вся твоя жизнь в моих руках. Я тебе что сказала? Выгоняй Кенгу и тащись сюда, а ты взяла акваланг и пошла нырять? — её голос звучал почти восхищённо, пальцы шарили возле косточек бюстгальтера. Она просунула большие пальцы под него, и я вздрогнула.

— Если ищешь мои соски, — сказала я едко, — то ты их нашла.

— Нет, микрофон, — сказала Ру. — Или оружие. Маленькие ножи. Сюрикены.

Это прозвучало с какой-то гордостью. Это прозвучало убедительно.

— Тебя так часто пытаются убить? — невозмутимо спросила я. — Ну и ну.

— Я же сказала, что была замужем, — заметила она, а потом добавила: — Бум!

Впрочем, я была не уверена, что она шутит. В её словах было что-то серьёзное, и я добавила ещё один пункт в список того, что знаю о Ру. Она была замужем. Она когда-то жила по соседству с моими родителями. Она не ест хлеб. И теперь выяснилось, что она знакома с насилием.

Теперь её руки были ещё ниже, ощупывали мою талию. Я втянула живот. Я ничего не могла с собой поделать. Было легче выносить её прикосновения, когда мы разговаривали, так что я вновь заговорила.

— Не похоже, что ты была замужем. По тому, что ты говоришь о мужчинах, мне показалось, ты не очень их любишь.

Она пожала плечами.

— Мужчины полезны. Я люблю полезные вещи, — она встала на колени, ощупала правое бедро, голень.

— Забавно, — сказала я. Мне хотелось её смутить. Войти в её личное пространство, как она ворвалась в моё. — Тебе не приходило в голову, что ты сама растишь мужчину?

Её тело осталось спокойным, но что-то в ней дрогнуло. Руки продолжали шарить по моему телу.

— Лука ещё мальчик. Мальчики чудесные.

— А в кого, по-твоему, вырастают мальчики? — настаивала я.

— В мужчин. По большей части. Но тогда их можно выгнать из дома к чёртовой матери, — она улыбнулась, желая закрыть тему, но моя стрела попала в цель. У неё было слабое место. Ребёнок.

Теперь она ощупывала мои сандалии.

— Ты в хорошей форме, особенно если учесть, какая ты была жирная. Но с прессом нужно поработать.

Я толкнула её, и она немедленно толкнула меня в ответ, ниже пояса. Я закрыла глаза, глубоко дышала, пока её руки взбирались по моей левой ноге. Представляла себя под водой. Представляла, что движения её рук — волны, течения, овевающие моё тело. Это работало, пока её ладонь не оказалась у меня между ног. Я вскрикнула и отшатнулась, широко раскрыв глаза. Она приподняла бровь.

— Расслабься, Эми. Люди всегда думают, что туда-то точно никто смотреть не станет. Но я думаю об этом месте в первую очередь, и в последнюю — проверяю.

— Довольна? — спросила я сухо, когда она поднялась и отошла от меня.

— Пока нет. Но буду, — она одарила меня лучезарной улыбкой. Посмотрела на Оливера, спавшего в коляске так, как обычно спят не знающие тревог, счастливые дети — закинув руки за голову. Он сбросил одеяло, как всегда, выставив безупречную розовую ножку. — Вот видишь, мальчики чудесные.

Она впервые удостоила его вниманием, и сразу же — фамильярным. Наклонилась к нему, и я подумала, что она хочет поправить одеяльце. Но она ухватила моего мальчика, как сумку, безразличными руками, бесчувственным движением.

Я ощутила, как сжались руки у бёдер. Теперь она вторгалась в моё личное пространство куда бесцеремоннее, чем когда обыскивала меня.

— Если ты его разбудишь… — прошептала я предупреждающе, но Оливер уже проснулся.

Она ещё не знала, но на этом наш разговор можно было считать законченным. Оливер вёл себя как настоящее чудовище, если ему мешали спать. Он уже начал ворчать — секунду спустя ворчание переходило в крик, а потом — в вой сигнализации. Слипшиеся глазки с трудом приоткрылись.

Ру приблизила к моему сыну лицо, одну ладонь положила ему на грудь, другую пониже. Легонько подталкивая его, как реаниматолог, зашептала, изображая паровоз:

— Чух-чух-чух.

Оливер посмотрел на неё, медленно моргнул раз, другой. И, к моему удивлению, на этом успокоился. Вновь закрыл глаза.

— Я знаю, как их уложить, — сказала она, коварно улыбнувшись мне. — Любят меня, мелкие засранцы.

Странно было слышать такое от женщины, которая вела себя с ним так, словно он был растением. Наклонившись, она проверила сумку с подгузниками, стоявшую под сиденьем. Там лежал мой мобильник; она нажала на кнопку и принялась листать списки. Закончив, сухо, походкой бизнес-леди, подошла к дивану и села.

— Итак, ты спросила, чего я хочу. Я хочу денег из твоего целевого фонда. Когда ты оплатишь все налоги и расходы, у тебя останется двести тридцать семь тысяч. Ты отдашь их мне, все, и я отстану.

До меня не сразу дошло. То есть я знала, что она хочет денег, но это было странно.

— Откуда ты знаешь, сколько… — начала было я, но слова застыли на языке. Вопрос был даже не в этом. Как она вообще узнала о фонде? Впервые с того момента, как вернулась с пляжа, я потеряла над собой контроль; ей это понравилось, её лицо перекосила приторная улыбка.

— Порылась в ноуте Бойса Скелтона.

Я выпрямила спину. Я знала это имя, но оно настолько не вписывалось в контекст, что пришлось уточнить.

— Моего юриста?

Он был юрисконсультом в инвестиционной компании, заправлявшей всеми денежными делами моей семьи. Не самый важный человек. В основном занимался такими, как я — теми, у кого маленькие фонды и важные родственники. Несколько раз он со своими крутыми боссами заходил к моим родителям на коктейль, когда мы переехали в Бостон. В тот год я совсем ушла в себя, отдавшись дикому, живому голоду, который впустила, чтобы себя наказать. Тогда минута за минутой я всё острее чувствовала, как моё большое тело сжимает его хватка. Бойс попал в моё поле зрения только потому, что мама сказала — он занимается моим фондом. Это был невысокий, толстенький, лысеющий человечек. За много лет мы лишь несколько раз пообщались по телефону. Он сделал всё, чтобы отговорить меня выплачивать ипотеку Тига.

— Бойс Скелтон живёт в Бостоне, — сказала я.

— Ну что ж, пришлось туда смотаться, — пожала плечами Ру.

Я покачала головой.

— С чего вдруг он показал тебе мои документы? — спросила я. Он не стал бы. Он мог лишиться должности адвоката.

— Сама посмотрела, пока он был в душе. Встретились у него, потому что в моём номере сидел Лука. А ночь была не для детей, — заявила Ру и показала мне все свои зубы.

— Ты поехала в Бостон ради секса с моим юристом. И возможности посмотреть мои документы, — тупо повторила я.

Бойсу сейчас за пятьдесят, подумала я. Трудно было представить этого толстого подхалима, ещё больше располневшего и поседевшего, и Ру. Но, впрочем, я вполне могла себе представить, как Ру хладнокровно соблазняет его с целью завладеть документами. Я всё ещё принимала это слишком близко к сердцу, будто примеряла её роль на себя. У меня так не вышло бы. Она была профессионалом.

Она вскинула плечо, опустила подбородок, не то кивая, не то кланяясь. Розовый язычок коснулся зубов, она улыбнулась улыбкой конспираторши.

— Ты знаешь, что его пароль записан на стикере и приклеен к чехлу для ноутбука? Я это сразу же просчитала. Я хорошо считаю, — сказала она. — Он скучный тип, благодетельный. Традиционалист. Многие из этих бостонских банкиров — настоящие извращенцы, но не твой Бойс, так что радуйся. Мне всегда казалось: лучше, если люди будут знать, что их деньги не в руках любителя лизать ботинки.

Я посмотрела на Оливера. Он по-прежнему крепко спал. Но меня все равно подмывало схватить коляску, вытащить его из комнаты. Мне не хотелось, чтобы этот разговор отравлял воздух, которым он дышит.

Она нарочно хочет, чтобы я чувствовала себя так ужасно, поняла я, и в моей груди что-то восхищённо свистнуло. Она ничего из этого не имела в виду всерьез. Она стремилась лишь вывести меня из равновесия. Как в книжном клубе, как у меня дома.

— Почему ты стараешься меня шокировать? Ты и так уже меня шантажируешь. Я достаточно сбита с толку, — сказала я спокойно и холодно. Если она хочет меня поразить, добьётся как раз обратного эффекта. Будет нетрудно. В Калифорнии я вела разнузданный образ жизни, готовая почти на всё, что могло заглушить это чувство. Я передразнила её флиртующее касание плечом, её фамильярный тон. — Я не средневековая монашка, которая боится лесбух и не смотрела ни одного триллера.

Она разразилась лающим смехом, и я поняла, что мой восхищённый свист эхом отдался и в её груди. Я это увидела. Она откинулась назад, как бы переоценивая меня, и мне не понравились наши позы: она расслабленно сидела на диване, а я стояла перед ней, вытянувшись, как нашкодивший ребёнок, ожидающий наказания. Мне тоже надо было сесть, я инстинктивно это почувствовала. Но не села. Я была в одной комнате с хищницей и не могла оставить Оливера без присмотра.

— Ты права, — сказала она. — С тобой это дерьмо не работает.

— Даже не знаю, с кем оно может сработать, — скептически заметила я.

— С Кенгой. И Лизой Фентон, — сказала Ру, ещё не зная, что моё передразнивание уже действует на неё. Её тон стал лишь немного резче. — Я видела твоего мужа — вид у него взвинченный. Эти нелепые очки, острые, как нож, стрелки на брюках. С ним тоже сработает.

Она была права, но я этого не признала. Я сбила её с толку. Я это чувствовала, и мне стал ясен ещё один факт о Ру: она гордилась своей работой. Она поехала в Бостон, чтобы трахнуть моего юриста, осмотрела все дома по соседству, расспросила моих друзей; неслучайно первой её встретила Шар. Она продумала игру, которая могла размягчить меня, как масло, и без труда раскрыть, заставить произнести слова, которые я иначе никогда бы не выпустила на свободу. В этом был её талант, и она им гордилась — поэтому я его не признала. Вместо этого я отрезала:

— Ты совсем их не знаешь.

Её улыбка сделалась напряжённой.

— Ладно. Не буду больше обсуждать Бойса. Даже фоток тебе не покажу. Давай лучше поговорим о том, какие в чудесном штате Флорида действуют положения о сроке давности уголовного преследования за убийство. Ой, подожди, там же их совсем нет.

Заметив сопротивление, она ответила новым ударом. Мышцы моего живота напряглись. Я сглотнула, ощутив внезапный страх — этого она и добивалась. Но я не подала вида.

— Окей, — сказала я. — Я поняла, чего ты хочешь. Поняла твои расценки. А теперь иду домой. Мне надо обо всём подумать.

Она моргнула, слишком изумлённая, чтобы это скрывать.

— Вот как? Тебе нужно подумать?

Я кивнула, и она резко встала, будто физически не могла усидеть на месте. Приблизилась на два шага, будто её притянуло ко мне. Я видела, что её обуревают различные чувства, но по большей части все они были фальшивыми — с целью вывести меня из равновесия. Настоящим был лишь нарастающий интерес.

— Что ты за существо? — спросила она. — Я работаю с людьми, Эми. Я знаю людей. Я знаю таких женщин, как ты и твои соседки. Вам нечего сказать, и по большей части вы собираете сплетни друг о друге. Вы надуваетесь, визжите и психуете, когда кто-то заходит за черту безопасности, которой ограничена ваша маленькая разлинованная жизнь, — она была напряжена, глаза сузились, зубы обнажились. Как будто она сбилась с ритма разговора. Я была спокойна, хотя одна моя рука сжимала ручку коляски так крепко, что как только вмятина не образовалась. Ру не видела, как я вцепилась в коляску. Всё моё тело, кроме этой руки, было расслаблено, я полностью сосредоточилась на своём дыхании, будто оказалась на сто двадцать футов под водой, и каждая молекула кислорода была бесценна. Она подошла ближе, вновь заговорила.

— Почему ты не такая, как они? Как твои подруги? Ты всё держишь в себе, глаза в кучку, рот на замок. Я велела тебе прийти ко мне, а ты пошла нырять. Я говорю, что ты по уши в дерьме, а ты, холодная, как пудинг, заявляешь, что тебе надо подумать. Не о чем тут думать. Либо ты гасишь мои долги и переводишь мне остальные деньги, либо я звоню копам, и тебе крышка. Вот и всё. А или Б. Выбор за тобой. Так сделай этот выбор. Меня устроят оба варианта.

Последние слова не были правдой. Я смотрела на неё, вновь поражаясь контрасту. Такая блестящая и гламурная, она совсем не смотрелась в этом старом уродливом доме. Он не был её естественной средой обитания. Она не приехала бы сюда, не привезла бы в такое место ребёнка, будь у неё выбор. Ей нужны были мои деньги, и она ни за что не упустила бы шанс вытрясти их из меня. Будь это тысяч двадцать — тогда может быть. Но не четверть миллиона, не считая процентов.

— Сколько стоит этот набросок Пикассо? — спросила я.

Это сбило её с толку.

— Зачем тебе? Хочешь купить?

Когда я не ответила, она пошла на попятный.

— Больше, чем твоя машина.

Я пожала плечами.

— Он совсем не так хорош, как машина.

Ру растерянно рассмеялась. Я ещё дважды вдохнула и выдохнула, размышляя.

Она выбрала определённый путь. Забила мне голову рассказами про секс с юристами. Хотела поразить меня, запутать, чтобы я не поняла, где она взяла моё дело. Дальше путь разветвлялся. Я не знала наверняка, но могла предположить, что он начался с Бойса и должен был привести к тому, чтобы я взвалила вину на себя. Ей нужна была эта запись. Ребёнок-свидетель аварии двадцатипятилетней давности — недостаточно серьёзный аргумент для полицейских и юристов, и уж точно для меня.

Я сохраняла самообладание, разговор о Луке выбил её из колеи. Не в силах дознаться, она повысила ставки, притворившись Лолли. Это был риск. Игра. Она не навела справки по этому поводу.

Может быть, она не была таким уж профессионалом, хотя как знать. Если это так, я узнала бы о ней раньше. Видимо, она отложила меня на чёрный день, следовательно, до этого у неё всё было солнечно и радужно. А теперь она оказалась тут, в доме, воняющем плесенью — значит, дни настали чернее некуда.

— Не думаю, что тебя устроят оба варианта, — сказала я. — Иначе ты выяснила бы насчёт Лолли. Но ты торопилась, так что явилась ко мне, не подготовившись как следует. Посмотри вокруг. Я так понимаю, это не лучшее твоё жилище. Я тебе нужна. Тебе нужны мои деньги, как мне — твоё молчание.

Её лицо стало каменным. Оно ни о чём мне не говорило. Я сделала точно такое же лицо. Опять игра в молчанку. Но на этот раз я решила, что лучше уж состарюсь и умру прямо здесь, на этом полу, чем сдамся. Я не сдамся — мысль об этом наполнила меня дикой, яркой радостью. Тишина тянулась, где-то в комнате тикали часы. Они тикали всё это время, но теперь звук резал тишину, отмечая каждую секунду, скользившую мимо нас. В конце концов Ру не выдержала.

— Да кто ты, мать твою? — её лицо перекосила злая, безобразная улыбка. Она наклонила голову набок, как любопытная птица или даже рептилия. Моё сердце забилось немного чаще, словно в такт тиканью часов. — Я приехала к скучной тётке с интересным прошлым. Я знаю этот тип. Не самая трудная цель. Но ты? Ты такая же, как я. Ты вся завёрнута, внутри секрет, ты не человек, а сраное оригами.

Дверь распахнулась. Я подпрыгнула, Ру — нет. Вошёл Лука, держа в одной руке пять или шесть пакетов из супермаркета.

— У них не было молока кешью, я взял миндальное, — сказал он и тут заметил меня. — Ой, здрасьте.

— Сойдёт и миндальное, — ответила Ру с улыбкой, на этот раз искренней. Она любила своего ребёнка.

— Привет, Лука, — сказала я. Мой голос дрожал. Совсем чуть-чуть, но я слышала и надеялась, что Ру не услышит. Я наклонилась над коляской, поправила одеяло, и Оливер в ту же минуту вновь высунул из-под него ногу.

— Что вы тут делаете, миссис Уэй? — спросил Лука. Я не нашлась с ответом, но Ру, быстро сообразив, беззаботно и жизнерадостно ответила:

— Обсуждаем твои занятия дайвингом.

Очень интересно. Выходит, Лука не знает, чем его мамаша зарабатывает на жизнь?

Лука просиял, посмотрел по сторонам.

— Правда?

Но его лицо тут же сделалось обеспокоенным. Он повернулся ко мне.

— Это очень дорого?

Значит, он в курсе проблем с деньгами. Он умный мальчик, и вряд ли этот дом похож на их настоящий, где бы он ни находился. Я подумала — интересно, знает ли он, как его мать собирается погасить долги, и решила, что вряд ли. Надо было обладать большей выдержкой, чем Ру, чтобы есть мои пироги и обсуждать мои фото, зная, что я — несчастная жертва этой женщины.

— Это мои проблемы, — сказала Ру — Иди разбери сумки и дай нам договорить.

— Круто, — сказал он. — Дайвинг — это офигенно, — и скрылся в кухне. Было слышно, как он грохотал дверцей холодильника, в котором не было хлеба. Я подошла к коляске.

— В общем, надо подумать, — вновь повторила я мягко, но напористо.

— Нет, не надо, — заявила она.

— Нет, надо, — интересно, насколько плохи их дела? У неё есть набросок Пикассо, она могла бы продать машину. За всё это она получила бы тысяч пятьдесят, шестьдесят. Это много. Но, может быть, не для неё. Не то что четверть миллиона. Я решила, что у меня есть время поразмыслить. Немного времени. И решила исходить из этого.

— Я не люблю импульсивных поступков, Ру. Либо дай мне время, либо иди к копам и ничего не получишь.

Я врала. Если бы она сейчас начала на меня давить, я сдалась бы. Но ей пришлось бы забраться дальше самых мрачных уголков моего прошлого. Туда, где жили все ужасные поступки, которые я совершала каждый день, куда я никогда, никогда не заглядывала. Мои по-настоящему ужасные поступки, о которых эта женщина, знавшая о моём прошлом, не должна была узнать. Подняв голову, я встретила её взгляд и поняла, что мой обман сработал. Поняла, что она мне поверила.

— Даю тебе время до завтра, — сказала она, и я ощутила чуть заметную, но всё-таки радость. Потом она добавила громче, чтобы слышал Лука: — Спасибо, Эми. Я приду завтра часов в девять, заполним бумаги, и можно начинать.

Лука вырос в дверном проёме, улыбаясь из-под молочных усов.

— Как будто ты встанешь в девять, — сказал он матери.

— В девять я в любом случае не могу, — заявила я, неотрывно глядя на Ру. — Давай в десять. Я не хочу пропускать тренировку.

— Ладно, — ответила она довольно резко. Лука вытер рот и умчался, рванул вверх по лестнице. Минуту спустя мы услышали, как хлопнула дверь его комнаты, а потом заиграла громкая тяжёлая музыка.

— Мне пора. Мэдс придёт домой с минуты на минуту, — сказала я. Ру ничего не ответила, и я расценила это как знак согласия. Я взялась второй рукой за ручку коляски, развернула её. Оливер по-прежнему спал, и ему снилось что-то хорошее. Он шевелил губами, будто пил молоко. Я повезла коляску к двери.

Меня остановил голос Ру. Она стояла у меня за спиной. Молча, босиком, очень быстро подобралась ко мне.

— Ты играешь со мной, Эми? Ты в моей игре? — я ощутила её дыхание на своей шее. Сделала над собой усилие и не ответила. — Не надо. Это всего лишь деньги, ты даже ими не пользуешься. Пятнадцать лет — большой срок. За это время малыш вырастет в такого, как Лука, — она почти шептала, но её слова звучали как молитва. — Завтра в десять у меня. Если вместо этого опять пойдёшь на сраный пляж, я сообщу куда надо. Займусь другой сучкой. Да, мне нужны деньги, но в моём списке хватает сучек. Так что не надо проверять меня на прочность. Если попытаешься меня обставить и окажется, что я даром потратила время — я превращу твою жизнь в ад. Поверь мне.

Я ничего не ответила. Даже не посмотрела на неё. Но я поверила. Толкнула коляску, повезла своего мальчика навстречу солнцу.

Весь день, пока я возилась с Оливером, отчищала кухню и ванную, чтобы чем-то занять руки, мозг кипел. Ру вызвала во мне чувство вины и пробудила воспоминания, запрятанные там, где их не видел никто. Даже я. Мне казалось, они скрыты на глубине, но Ру сказала, что я похожа на оригами. Может быть, она права, и воспоминания были просто свёрнуты в несколько слоёв. Она попыталась меня развернуть, и оказалось, что барьеры, ограждавшие меня от самого страшного — тонкие и хрупкие, как цветная бумага.

Оттирая грязь так, словно она нанесла мне личное оскорбление, я думала: если я боюсь только тюрьмы, даже по большей части тюрьмы, то выбор у меня есть. Когда мне было пятнадцать, я поняла: всё решают деньги. Я могу себе позволить нанять адвоката. Если не платить Ру, могу позволить самого крутого адвоката в штате. Белые люди из приличной семьи, язык которых хорошо подвешен, всегда будут в приоритете нашей замечательной судебной системы. Это несправедливо, но так ведь и есть. Если я прямо сейчас пойду к адвокату, мы двое можем сразу же явиться к окружному прокурору, опередив Ру. Заключить сделку.

Максимум мне дадут пятнадцать лет. Мысль о том, что Оливер проживёт все эти трудные годы без матери, была невыносима. Может быть, я это заслужила, но он — нет. В пятнадцать он, наверное, будет выше меня, но всё ещё ранимым и невинным, как Мэдди. Пятнадцать — эту цифру назвала Ру, чтобы меня напугать, но с учётом моего тогдашнего возраста и той жизни, которую я вела теперь, мне вряд ли дали бы максимальный срок.

Я всегда платила налоги, была достойной женой и матерью, все меня уважали. Тиг, ребёнок из неблагополучного квартала с пакетом травы в кармане, получил всего три года. Мои дела, очевидно, обстоят намного лучше. Может быть, мне даже удастся отделаться условным сроком и общественными работами.

Но «может быть» — важное слово, тем более когда речь о будущем моего ребёнка.

Что, если мне вынесут такой же приговор, как Тигу? Когда я выйду, Оливер будет старше, чем сейчас Руби — а у Руби уже есть друзья, увлечения, идеи, мнение по разным вопросам. Я не могу выбросить из жизни три года. Или два. Или даже один. Оливер менялся с каждым днём, и исследователь, вот-вот готовый сделать первый шаг, уже ничем не напоминал маленькую мягкую картофелину, которую мне вручили в роддоме. Через год он будет знать пятьдесят слов. Будет бегать, топоча, неуклюжий и очаровательный. Я не могу всё это пропустить.

И это только юридическая сторона вопроса. Если Ру расскажет мои секреты, это разрушит мой мир. Трещинами пойдёт дружба с самыми дорогими для меня людьми. Все будут знать. Мне придётся переехать. Дэвис, если и сможет меня простить, понемногу начнёт от меня отдаляться. Моя семья расколется пополам. В ночь, когда он сделал мне предложение, я обещала, что никогда его не оставлю. Я искренне так считала. Я считала так и теперь. Но если моя тайна разорвёт наш брак? Я не хотела, чтобы Мэдди, теперь уже моя Мэдди, второй раз за свою недолгую жизнь лишилась матери. Я не хотела, чтобы Оливер жил на два дома, может быть, даже два штата.

Это было всё, о чём я могла думать.

Это было всё, о чём я позволила себе думать.

На все остальные обстоятельства я не могла даже смотреть. Всё равно что на яркое солнце — так же больно. Но даже если я на них не смотрела, они никуда не девались.

Было ясно: надо либо заплатить Ру, либо сообщить всем важным для меня людям, а потом идти к адвокату.

Ванная сияла. Прихватив корзину для белья, я пошла снимать с сушилки высохшие вещи, складывать в стопки клетчатые боксеры Дэвиса, маленькие ползунки Оливера. Бельё, тёплое, как кожа, пахнущее весенней свежестью. Склонившись, я зарылась в них лицом, вдыхая чистый, сладкий аромат.

Если я кому-то и расскажу, то в первую очередь Дэвису. От этой мысли у меня сжалось сердце. Я выпрямилась, вытерла глаза мягкими ползунками. Конечно. Сначала Дэвису. Потом Шар. А после них адвокату. Хотя я не представляла, как буду смотреть Шарлотте в глаза после того, как она узнает правду. Я стольким была ей обязана. В числе всего прочего, это она подарила мне Дэвиса.

— Ты слишком классная, чтобы быть одной, — сказала она мне в самом начале нашей дружбы. Мы купили замороженный йогурт в маленькой кафешке на пляже. У самой воды стояли столики, и мы сидели бок о бок на грубой деревянной скамейке, смотрели, как катятся волны. — С Филлипом работает один красавчик, примерно твоего возраста. Он ещё не развёлся, но вот-вот собирается. Или, например, мой дантист. Он вдовец, но прошло уже почти четыре года, и думаю, он готов.

Я покачала головой.

— Ты говоришь о мужчинах, как об авокадо из продуктового. А мне сейчас совсем не хочется идти за покупками.

Улыбнувшись, Шар зачерпнула ложкой мой йогурт.

— Прости меня. Вечно я всех сватаю. Но мне так нравится быть замужем, и я хочу, чтобы все были счастливы!

На тот момент я ещё не была знакома с Филлипом, и её слова показались мне очаровательными.

— А, я знаю, кто идеально подойдёт! Мой сосед, мы живём на одной улице. Дэвис Уэй. Он такой замечательный! У него есть дочка, Мэдисон. Немного упрямая, но просто чудо. Он развёлся года два назад, и он очень, очень классный.

Я хмыкнула и сменила тему, но не прошло и трёх дней, как Шар притащила Дэвиса в «Школу Ныряльщиков» и познакомила нас, многозначительно вскидывая брови. Я была вежлива и холодна, и, осуждающе глядя на Шарлотту, спросила, чем могу быть полезна.

И тут из-за их спин, ссутулившись, вышла Мэдди. Её тёмные кудряшки были влажными и блестящими, густые брови нахмурены — судя по всему, неизменное выражение ее лица. Я поняла, что ей лет девять, самое большее десять, но одета она была как «очень плохая девчонка-тинейджер». Слишком узкие джинсы, слишком короткий топ, татуировки в виде паутины, нарисованные маркером. Не из тех созданий, какие способны вызвать любовь с первого взгляда, но Шар представила мне этого хмурого ребёнка и её доведённого до белого каления отца с таким видом, будто они оба были рождественскими подарками.

— Эта хочет плавать, — сказал мой будущий муж, указав большим пальцем в сторону ребёнка. Мне не понравилось, что он назвал свою дочь «эта», но она тут же ответила:

— Нет, эта не хочет плавать.

— Тут дают уроки плавания, — продолжал он. — Шарлотта говорит, у вас уже есть команда? Команда пловцов?

— Команды пловцов — для ботанов, — сказала Мэдди, обращаясь не ко мне, а к верховному суду.

— И хорошо, — ответил её отец. — Ботаны не попадают в наркодиспансер, не рожают нежеланных детей. Будь ботаном.

— Дэвис! — возмущённо воскликнула Шарлотта.

До меня дошло, что это шутка, лишь когда Мэдди хрюкнула от смеха.

— Полный отстой! — сказала она. — И вообще, я умею плавать. Мисс Шарлотта сказала — нырять.

— Подожди-ка. Ты имеешь в виду — нырять с аквалангом? — Дэвис осмотрелся по сторонам. Похоже, он только теперь понял, какую опасную затею придумала его дочь. — Я думал, ты хочешь… — он скрестил руки, чуть наклонился, изображая, будто ныряет с моста в воду.

— Папа, нырять я тоже умею. Я хочу с аквалангом, — заявила Мэдди.

— Это безумие, — мягко сказал Дэвис. — Девятилетним детям никто не разрешит нырять с аквалангом.

— Мы всем разрешаем, — возразила я, и он скептически посмотрел на меня. Мне пришлось признать, что у него красивое лицо, даже под старомодными, будто из пятидесятых, очками. И красивая фигура, спрятанная под твидовым костюмом.

— Этой нужны уроки дайвинга, — сказала Мэдди, указывая на себя, её глаза сияли. Она отошла от нас, направилась к стене, на которой висели скользкие, чёрные ряды мокрых купальных костюмов с яркими оборками.

— Я тебя убью, — по-прежнему тихо и спокойно сказал Дэвис Шарлотте.

— Если не хочешь, чтобы Мэдди взбунтовалась, позволь ей заниматься тем, чем она хочет, — ответила Шарлотта. — Занятые дети — счастливые дети.

— А у вас есть кружок вышивания гладью? — спросил Дэвис, и я снова не поняла его юмора. Его лицо оставалось убийственно серьёзным. Шарлотта рассмеялась.

— Уверена, что есть, и ты можешь туда записаться сразу после того, как обменяешь Мэдди на другого ребёнка, — сказала Шар и повернулась ко мне, доверительно сообщив: — Он поймал Мэдди с сигаретой. Она курила! Стащила её у дяди своей подруги Шеннон, мерзкого курильщика.

— А нам обязательно это обсуждать? — поинтересовался Дэвис.

Его язвительность и желание скрыть компрометирующую информацию напомнили мне детство, и я поняла, что, может, Дэвис Уэй и классный, но мне совсем не нравится.

Я перевела взгляд на его дочь, уже стягивавшую с крючка слишком большой гидрокостюм. Пытаясь его застегнуть, Мэдди завопила:

— Что это за жилет? А эта кишка подключается к баллону?

Она смотрела на меня через плечо, румяная от удовольствия. Она подсела на дайвинг ещё до того, как впервые оказалась под водой, и, думаю, именно в тот момент я её и полюбила. Мой отец всегда был холодным, сухим, отстранённым. Наша семья стремилась закопать поглубже всё безобразное и неприятное, даже если вместе с этим приходилось закапывать и собственного ребёнка. В Мэдди я увидела саму себя.

— Это компенсатор плавучести, — ответила я. — Так его и называй, и все поймут, что ты профи! — достав анкету, я положила её на стол, одарила Дэвиса холодной, деловой улыбкой. — Она может начать заниматься в детской команде «Морские котики», изучать снаряжение и правила безопасности. А когда ей исполнится десять, выпустим её в открытый океан.

— Расскажи ему, — попросила Шар, — что это совсем не страшно. Пойдём с нами в кафе-мороженое, там и расскажешь. Ты ведь уже закончила работать? — она прекрасно знала, что да, а кафе-мороженое послужило предлогом меня заманить. К тому времени мы уже сблизились настолько, что она рассказала, как в подростковом возрасте мучилась расстройствами пищевого поведения. Я не стала в подробностях расписывать, какую войну вела со своим телом, но призналась, что такая проблема была и у меня. Она знала — я не держу дома сладостей и ем их только в компании друзей, в присутствии которых могу себя контролировать. — Мэдди, хочешь мороженого?

— Минуточку! — крикнула Мэдди. Она читала красочный плакат о типах снаряжения и дошла до пункта о том, что необходимо новичку. — Тут написано, мне нужен нож! И ремень, чтобы крепить его к бедру. Офигеть, вот это круто! Хочу привязать нож к ноге! А зачем он?

Прежде чем я успела ответить, Дэвис сказал:

— Пырнуть акулу, когда будет тебя есть. Так она, по крайней мере, об этом пожалеет.

— На случай, если запутаешься, — объяснила я, сердитая на Дэвиса. Я думала, он хочет её напугать, но Мэдди вновь рассмеялась — смех у неё был громкий, шумный, раскатистый — и закричала, изображая, будто колет ножом воздух: «Отвали, акула!»

— Там есть акулы? — серьёзно спросил меня Дэвис.

— Ну так это же океан, — ответила я, — где им ещё быть? Но так, как в фильмах, не бывает. Может, пойдём уже за мороженым?

Я хотела ещё поговорить с ним о дайвинге, чтобы он не волновался и позволил Мэдди нырять. Но больше всего хотела мятно-шоколадное мороженое. Шар, полагавшая, что у меня другие намерения, вовсю подмигивала и показывала мне большие пальцы у Дэвиса за спиной.

В кафе я начала понимать, что он совсем не такой сухой и чёрствый, каким кажется на первый взгляд. Он настолько расслабился, что обрызгал Мэдди мороженым из ложки в ответ на какую-то дерзость; я увидела, что разговор об акулах был лишь добродушным поддразниванием, за которым скрывалась искренняя любовь. Он был совсем не похож на моего отца. Конечно, прятался в футляре, но это не мешало ему обожать своего ребёнка. Его истинный характер открылся мне в первый же вечер. У него были ясные представления о правильном и неправильном, а ещё хорошие бицепсы. Через месяц Мэдди стала моей тайной любимой ученицей, а я сходила на семь свиданий с Дэвисом и почувствовала, что смогу полюбить его. По-настоящему полюбить. Я даже начала представлять себе ту жизнь, которая ждала нас вместе. Видела её набросок, и он мне очень, очень нравился.

Мне пришлось по душе, что Дэвис любил правила, и аккуратность, и порядок. А он полюбил ту Эми, какой я стала теперь: организованную, зрелую, спокойную и сильную. Даже когда мы стали любовниками, даже когда он в темноте рассказал мне свою самую страшную тайну, он ничего не узнал о моей. Я говорила о прошлом, о холодных родителях, любивших только деньги, но он не знал о моей войне с едой и собственным телом. Я сильно сгладила подробности того, какую разнузданную жизнь вела, живя на западе. Я хранила секреты, говоря себе — всё равно они в прошлом. Молчала о том, что ещё живо. О том, что касалось меня с каждым глотком воздуха, о том, о чём не могла сказать даже самой себе.

Если я не откуплюсь от Ру, он увидит всё это. Увидит всю меня.

Я думала, что он меня простит. Ведь я стала его женой. Я приняла и полюбила его дочь, родила ему сына. Ему рассказать будет проще всего. Я постаралась представить, как это будет.

Дэвис, в книжном клубе мы играли в ужасную игру. Очень похожую на «Я никогда не».

Можно расставить стаканы на кухонном столе, хотя Дэвис мог выпить лишь банку пива в жаркий день и терпеть не мог пьяных. Но всё равно. Мне надо будет убрать все зажимы, отключить инстинкт самосохранения.

Дэвис, я никогда не врала тебе. Пью.

Я никогда не держала от тебя секретов. Пью.

Я никогда не убивала человека, не позволяла повесить вину на моего лучшего друга, не молчала, когда ему дали три года тюрьмы. Пью. Пью. Пью.

А потом…

Нет. Это было невыносимо. Ру была невыносима.

Поглощённая этими мыслями, я готовила ужин; рыба вышла жёсткой, как резина, а брокколи превратились в месиво. Когда мы сели есть, я была молчалива и раздражительна, и мой взгляд не позволял никому сказать ни слова по поводу еды. Дэвис и Мэдди налегали на хлеб и салат, и я заметила, как они обменялись многозначительными взглядам, заключая молчаливое соглашение весь день ходить вокруг Чумы на цыпочках. Это раздражало и вместе с тем заставляло чувствовать себя виноватой, поэтому я не нашла ничего лучше, чем молча запихивать горох в Оливера, чтобы ненароком не откусить никому голову.

Вечером, когда Оливера уложили спать, а Мэдди в своей комнате читала или, что вероятнее, переписывалась с Лукой, Дэвис вызвал меня на разговор.

— Ничего не хочешь обсудить? — спросил он, когда я, почистив зубы, вышла из ванной в его футболке, которую спасла от помойного ведра. Я любила спать в его одежде, пахнущей лосьоном после бритья и его собственным, тёплым запахом, который хранила ткань.

Он уже лежал в кровати, обложившись подушками; перед ним лежала обложкой вверх книга о шпионах времен гражданской войны. Я мазала руки кремом, готовясь ложиться, но, услышав его вопрос и ощутив на себе серьёзный взгляд, замерла.

Сразу же после свадьбы я сделала в спальне ремонт — мне хотелось, чтобы она стала нашей, а не Дэвиса. Или, точнее сказать, Дэвиса и Лауры. Я заменила её безликую современную мебель небольшой кроватью с резной спинкой, оставившей место для двух тумбочек вишнёвого дерева. Стены выкрасила в тёплый, насыщенный золотистый цвет, приобрела постельное бельё шоколадно-кремовой расцветки, добавила клюквенного и розового, украсив кровать подушками в тон двухместному диванчику, который поставила у окна.

— Прости, — сказала я, сев на край кровати, и, повернувшись к нему спиной, принялась мазать кремом ноги. — У меня выдался тяжёлый день.

— У тебя выдалась тяжёлая неделя, — мягко сказал муж. Неделю назад как раз и было то самое собрание книжного клуба. Я и не осознавала, как заметно моё напряжение.

Я пожала плечами, и повисла тишина. Мы оба были тихими, не особенно разговорчивыми. За обедом говорили о семейных делах, а по вечерам любили просто сидеть бок о бок, читать в постели, иногда обмениваясь репликами по поводу книг, планов на неделю, событий прошедшего дня. Его близость, биение его сердца, его дыхание всегда успокаивали меня, умиротворяли, но сегодня тишина казалась нервной.

Что случится, если я выпущу на свободу всю правду, которую хранила глубоко в себе? Дэвис любил меня, и я это знала. Я знала, что такая новость его ранит, но рана будет не смертельной. Знала, что он меня простит, и знала, как это будет чудесно. Ру, чёрт бы её побрал, научила меня этому. Признание приносит столько покоя.

Её власть надо мной станет вдвое слабее, у меня появится защитник. У Дэвиса такие чёткие, надежные моральные ориентиры. Он знает, как поступить правильно. Или лучше сказать, правильнее всего, потому что однозначно правильного решения я в этой ситуации принять не смогу.

Я никак не могла решиться, на языке вертелись тысячи слов. Посмотрела на него через плечо, забыв поставить на место тюбик с кремом.

— Зайка, ну что такое? — спросил он, всерьёз обеспокоившись. Его спина стала прямее, лоб свела хмурая складка. — Что стряслось? Расскажи мне.

И вот какие слова у меня вырвались:

— Мне кажется, Гарнир изменяет Шар.

Я не знала, почему это сказала — чтобы поделиться хоть какой-то правдой или чтобы поддержать разговор. Знала только, что эта фраза сама вылетела у меня изо рта.

Дэвис немного помолчал, но я чувствовала, как его беспокойство принимает другую форму, выходя за пределы наших семейных проблем в круг побольше, где обитала Шар.

— Кретин, — произнёс он наконец.

— Ты не удивлён, — поставив крем на тумбочку, я забралась под одеяло.

— Ну, это же Гарнир, — сказал он так, будто эти слова всё объясняли. Почти так оно и было. Я никогда не считала Филлипа достойным властителем Шарлоттиного сердца. — Как он может каждый день сидеть напротив неё за ужином, смотреть ей в глаза?

Я не ответила, хотя могла бы. Я пыталась понять свои внутренние механизмы. Человеческая способность расставлять приоритеты просто поразительна, и, Господи, Ру была права: я сложена, как оригами, и Филлип тоже, как бы мне ни было противно осознавать, что у нас с ним есть общие черты.

Дэвис, всё ещё обдумывавший мои слова, спросил:

— Тебе Шарлотта сказала? Она уверена?

— Шар ничего не знает, — ответила я, и его брови поползли вверх.

— Тогда откуда знаешь ты?

Я рассказала ему, умолчав об игре. Правила было слишком долго объяснять, и к тому же могли последовать вопросы, отвечать на которые я была не готова. Мне не хотелось, чтобы он спросил, сколько раундов я выиграла. Поэтому я сообщила лишь, что подслушала разговор Тейт с подругами в книжном клубе и предположила, что это мог быть Филлип, а на следующий день Тейт явилась ко мне и сама во всём призналась. Я сказала, что Тейт описала этот поцелуй как ничего не значившую пьяную глупость, которая больше не повторится. Дэвис помолчал немного, переваривая услышанное. Потом спросил:

— Ты веришь Тейт?

— Не знаю. И это тоже проблема.

Взгляд тёмных глаз Дэвиса был серьёзным, сочувствующим, но я не видела в них ответа. Поэтому спросила:

— Вот ты предпочёл бы знать?

— Что ты мне изменяешь? Да, уж пожалуйста, — ответил он очень сухо. — И лучше до того, как подаришь мне сифилис.

Я рассмеялась, и в то же время мне захотелось задать ещё один вопрос. Уже не только о Шарлотте.

— Предположим, что Тейт говорит правду. Поставь себя на место Шарлотты. Ты хотел бы об этом знать?

Он поднял бровь.

— Что ты на барбекю целовалась с Тейт Бонакко? Да, чёрт возьми, хотел бы. Даже фото хотел бы посмотреть.

Я легонько толкнула его в грудь, неожиданно для себя рассмеявшись.

— Не смешно.

— Чуть-чуть все-таки смешно, — возразил он и улыбнулся.

— Но я серьёзно, — сказала я, потому что вопрос в самом деле был серьёзным и касался не только Филлипа. Ставки были намного выше. Именно сейчас нужно было решить, как действовать дальше. — Подумай над этим. Представь — я совершила что-то… плохое, но это было давно и больше никогда не повторится. Узнать об этом тебе будет больно. Последствия могут быть какими угодно. Вплоть до того, что рухнет наша семья. Ты хотел бы, чтобы кто-то тебе об этом рассказал?

Он задумался, и я видела — всерьёз. Потом спросил:

— А все знают этот секрет? Они меня жалеют?

Я категорически мотнула головой.

— Его знаю только я и никому не рассказываю.

— Тогда я не хотел бы знать.

Я почувствовала, что такой ответ изумил Дэвиса не меньше, чем меня. Но в этом ответе была доля правды.

— Почему? — спросила я.

Он одарил меня своей прекрасной улыбкой.

— Потому что я счастлив, Эми. По-настоящему счастлив. И хочу, чтобы все так и осталось.

Я подумала о нашем сыне, спавшем в соседней маленькой комнате, о том, как ему уютно и тепло в доме, который я наполнила любовью. Подумала о Мэдди, о её юной энергичности, о бьющей через край любви, которой хватало на всех нас, о том, как она приходила ко мне за утешением, когда её мучили тревоги. И о Дэвисе, этом чудесном мужчине, пахнущем сандаловым деревом и тёплым, мужским ароматом, о том, как любое пространство, где мы были вместе, казалось мне завершённым.

— Я тоже счастлива, — сказала я ему. Но он не договорил.

— Но если Тейт врёт, если это не просто глупая ошибка, если у них всё это продолжается… — он осёкся, сглотнул и наконец сказал: — Я ответил не подумав. Я хотел бы знать. Если это предательство — любого рода — то да, я хотел бы об этом знать.

В его словах мне привиделся призрак Лауры, которую я изгнала из этой комнаты благодаря вишнёвой мебели, свежевыкрашенным стенам, своему запаху. При воспоминании о ней голос Дэвиса стал таким грустным, что я придвинулась поближе, положила голову на его широкую обнажённую грудь.

— Мне так жаль, — сказала я, и мне в самом деле было жаль. Я жалела о многом. Не о тех воспоминаниях, которые в нём вызвало моё молчание. А о тех, которые породили мои слова. Точно так же со мной поступила Ру, верно? Пока на долю Дэвиса выпал лишь один разговор, честный и искренний, но его ожидало по меньшей мере три. Мне не хотелось признавать, но я была на это способна. Это стало частью меня, и сейчас это было мне необходимо.

Он обнял меня, притянул поближе.

— В конце концов, она стала пить каждый день, целыми днями. Когда везла Мэдди в школу, могла отключиться. Когда подвозила её маленьких друзей — тоже. Она врала мне каждую минуту. Она молчала, и молчание тоже было ложью. Господи, как бы я хотел знать правду. Я прекратил бы всё это гораздо раньше, — он покачал головой. — Тебе кажется, что я ушёл от темы, но это не так. Прежде чем действовать, надо точно выяснить, что случилось. Если Тейт говорит правду, оставь их всех в покое. Но если у них роман, тебе придётся рассказать Шарлотте. Тогда она сможет уйти и не тратить на него время.

Я получила ответы на все вопросы. В том числе и на тот, который задала. У Шар были серьёзные проблемы, никак не связанные с моими и далёкие от меня. Я отложила мысли о ней и её муже в дальний угол, и это было совсем на меня не похоже. Я всегда была с ней рядом.

Но прежде чем действовать, нужно было выяснить, продолжает ли Филлип встречаться с Тейт. Если он изменяет жене, это не так трудно вычислить. Наглый, самодовольный Филлип не может не оставить зацепок. Я пообещала себе, что, как только закончится безобразная история с Ру, займусь этим вопросом. Когда он скажет Шар, что идёт играть в гольф, я прослежу за ним и выясню, куда он на самом деле отправился.

Можно посмотреть страницы Тейт в соцсетях, увидеть, выходит ли она на связь в те вечера, когда он якобы развлекается в мужской компании.

Ответ на вопрос, который я не решилась задать, был ещё очевиднее. Если Дэвис предпочитает, чтобы прошлое оставалось прошлым, пусть так оно и будет. Даже если эта история имела бы продолжение, она не касалась ни его, ни нас. Так что это никак нельзя было считать предательством. К тому же он мог бы воспринять всё совсем по-другому. Старые раны, нанесённые Лаурой, были слишком глубокими. Я не хотела рисковать. Молчание было лучшим — и единственно возможным — решением.

Но просто передать деньги Ру я тоже не могла. Ни при каких обстоятельствах. Первой частью бабушкиного фонда я хорошо распорядилась. Принесла в мир немного справедливости — Ру пыталась использовать против меня это слово. Нужно было и с второй половиной поступить как подобает. Потратить её не на то, чтобы прикрыть мою задницу, и не на то, чтобы Ру купалась в незаслуженной роскоши.

Значит, нужно было искать третий выход.

Она начала эту игру. Заявила, чтобы я не смела играть против правил. Но я уже это начала. У меня не было выбора.

И более того — я должна была победить.

Легко сказать! Я обставлю её в её собственной игре. Но раньше мне никогда не приходилось играть. Я даже не знала всех правил, а она была профи. Такое же безумие, как сражаться в решающем матче с Леброном Джеймсом[9] — и всё-таки у меня не было другого выбора.

И знаете что? Я уже отлично справлялась.

Моё прошлое и мой спокойный, наблюдательный характер давали мне возможность разглядеть людей. Она смухлевала, не проверив все факты и объявив себя Лолли Шипли. Господи, а если это сработало бы? Я отдала бы ей всё что угодно. Гениальный эмоциональный ход. Но она раскрыла карты.

Плохая подготовка плюс нищее жилище — и вот я уже поняла, что на неё оказывается какое-то давление.

У неё очень плохо с деньгами, или со сроками, или и с тем, и с другим. Это я тоже использовала против неё.

Без труда получила эту ночь на размышление. Сколько ещё времени она мне даст, если я надавлю?

Достаточно, поняла я. У неё есть только одна большая красная кнопка. И она не станет на нее жать. Во всяком случае, пока верит, что в конце концов получит мои деньги. Когда она поймёт, что платить я не собираюсь, она разрушит мою жизнь. Но пока есть время всё обдумать.

Я не спала полночи, смотрела в темноту и думала. Дэвис уснул легко и крепко. Сквозь детский монитор я слышала, как Оливер порой вздыхает и ворочается, но по большей части тоже спит сладким, невинным сном.

Мне нужен был план, в который не входила полиция или попытки затронуть лучшие душевные качества Ру. Первое сделало бы явными все мои тайны, а что касается второго, у Ру, по всей видимости, просто не было таких качеств. В какой-то момент я задремала, провалилась в мир фантазий, в котором Ру исчезла. Таинственным образом. И больше не появлялась. Я поняла, что это зависит от меня. Если она исчезнет, то лишь благодаря мне.

Я вновь проснулась, вспотевшая, ошарашенная. Рядом заворочался Дэвис. Я замерла, ожидая, когда его вновь сморит сон. Всё моё тело напряглось, глаза неотрывно смотрели в темноту.

По такой дороге я не пойду. Даже во сне.

Я уже однажды отняла у человека жизнь. Я увидела, какая дыра образовалась с его смертью. Целое всегда больше суммы его частей. Я не могу намеренно создать ещё одну пустоту, что бы я себе ни говорила. У меня не хватит мужества. Ру ужасна, и она заслуживает тюрьмы, но у неё есть ребёнок, который любит её, нуждается в ней.

Может быть, вот он, ключ? Её привязанности. Я наконец-то увидела узенькую тропку, на которую могла бы выйти, протиснувшись между двух огней.

У каждого есть слабое место.

У неё — Лука. Всякий раз, стоило заговорить о нём, я чувствовала её напряжение. Материнский инстинкт — слишком сильная зависимость, чтобы у кого-то был против него иммунитет. Даже у Ру. Оливер изменил меня, увлёк на такую глубину любви, о какой я и не подозревала. До него я любила Мэдди и Дэвиса, но его появление усилило мою любовь к ним. Он, такой маленький и сонный, зависел только от моей заботы. Его уязвимость перед холодным миром показала мне, как уязвимы Дэвис и Мэдди и что они всецело мои.

Материнский инстинкт был свойственен и Ру, иначе её ребёнок не был бы таким… милым. При всей моей ненависти к Ру я не могла отрицать, что Лука был горячо любим с самого рождения. Не то чтобы она заслуживала медали. Каждое животное защищает своих детёнышей, даже крысы и морские гады. Такова биология. Даже моя мать, при всей её чёрствости, однажды наняла для меня адвоката.

Что, если я сумею вывалить на Ру нечто в такой же мере грязное? По-настоящему мерзкое, способное заставить её замолчать, как способны деньги. Я готова была биться об заклад, что у Ру немало грязных секретов — у каждой матери есть тайная, взрослая жизнь, которую она скрывает от ребёнка. Зная её тайну, могла бы я обращаться с ней так, как она со мной? Мы смотрели бы друг на друга, склонившись над нашими красными кнопками. Гарантия взаимного уничтожения.

Я ощутила прилив надежды. Она искуснее меня, опытнее, но я и не хочу победы. Я хочу лишь отпугнуть её, вынудить уйти.

Вот что мне нужно: её секрет и тот, от кого она этот секрет скрывает. Как выполнить первый пункт, я не знала, но что делать с вторым, примерно представляла. Если захочу.

Они здесь по делам, сказала Ру, и ей не нужно, чтобы Лука к кому-то привязывался. Значит, у Луки где-то есть настоящие друзья. Отец. Ру несколько раз напоминала о муже. Нужно было выяснить, где их дом. Нет смысла угрожать ей разоблачением, если мне не перед кем её разоблачать. Она может взять Луку и скрыться, а потом с большого расстояния разрушить мою жизнь.

Я догадывалась, где искать. В 1991-м она жила со мной по соседству. Она видела аварию, по крайней мере, как я, шатаясь, выхожу из машины. Значит, она жила в одном из немногих домов напротив леса, у перекрёстка, где этот лес и старая грязная дорога пересекались с Рэйнвэй-стрит.

Нужно было ехать туда. Из всех уголков мира меньше всего мне хотелось посещать этот, но я должна была посмотреть, окна скольких из этих домов выходят на то место, где произошла авария. Это большие дома, вспомнила я, так что их всего три или четыре. Потом нужно выяснить, кто жил в этих домах в 1991-м году. Я была уверена, что все эти годы вёлся учёт жителей округа. Если нет, есть и другие способы. Люди помнят такие вещи, так что я выясню. Я разыщу семью Ру.

Это было немного, но хоть что-то. Идея. Направление, по которому я могла двигаться. Это было лучше, чем чувство беспомощности, и я решила, что теперь могу немного поспать, пусть даже мой план состоял из всего четырёх слов:

Шантажировать её в ответ.

Я пришла домой к Ру за полчаса до назначенного времени, чувствуя себя так, как если бы у меня в желудке роились пчёлы. Я решила пообещать ей деньги и выпросить ещё немного времени. Утром, между проводами Мэдди и Дэвиса и прогулкой с Шар, я позвонила Бойсу Скелтону и велела перевести все мои сбережения в наличные — просто на всякий случай. Я начинала игру, но могла и проиграть. Нужно было просчитать все варианты развития событий.

Бойс начал было приводить те же аргументы, с помощью которых убеждал меня не тратить первую часть суммы, но я его оборвала. Не хватало ещё советов Бойса Скелтона в жизненно важной ситуации. Конечно, в целом, это не его вина, но он меня подставил. Просто так взял и выдал преступнице пароль от компьютера, где хранились мои и Бог знает чьи ещё документы.

Он, надо сказать, тоже поплатился. Я по наитию спросила его, на какой машине он сейчас ездит. Он долго молчал, потом замямлил что-то о том, как её украли. Я надавила на него, потребовав рассказать про эту машину, и он описал красный кабриолет Ру. Украли, твою же мать. Бойс был женат. Учитывая склонность Ру записывать разговоры, я готова была поклясться, что она получила от Бойса куда больше, чем возможность заглянуть в его документы. Я с трудом дождалась, когда он закончит разговор. В голове вертелись колёса. Если у меня после всего этого останутся бабушкины деньги, решила я, переведу их в другой банк.

Пока мы разговаривали, я вбила в Гугл «Анжелика Ру». В соцсетях нашлось всего несколько людей под таким именем, и никто из них не подходил. Лишь одна оказалась американкой, но выглядела лет на тринадцать. Ру не было на Фейсбуке, не было в Инстаграме, не было на Пинтересте. И, к сожалению, я вынуждена была признать, что шантажисты вряд ли очень любят Линкедин.

Дверь распахнулась, когда я только ещё тянулась к звонку. Неужели Ру следила за мной из окна, завешенного жутким одеялом, и нервничала не меньше, чем я? Я надеялась на это, хотя не могла представить Ру нервной. Равнодушная, как кошка, она вышла на улицу, неплотно закрыла за собой дверь. На ней был очередной чёрный спортивный костюм из лайкры, подчёркивавший каждую линию холёного тела. Мой наряд вызвал у неё недоумение.

— Что это, спасательный жилет? — спросила она, оглядев меня с ног до головы.

— Куртка, — сказала я, хотя это была не куртка, а скорее её двоюродный брат — лёгкая, мешковатая вещь, доходившая до середины бедра. Я поняла, что её рабочая униформа — спортивные костюмы: узкие, плотно прилегающие лосины и топ, который мне служил бюстгальтером, а ей футболкой. Я понадеялась, что она не станет вновь трогать меня руками. Она покрутила пальцем в воздухе, и я медленно повернулась, чувствуя себя её отражением в кривом зеркале — приземистым, толстым, широкобёдрым.

— Хорошо. Хорошая работа. Теперь дай-ка сюда эту гадость, — сказала она, протягивая руки за курткой.

— Может, мы уже зайдём? — спросила я. Мне не нравилось, что мы стоим в одном, по правде сказать, нижнем белье на фоне азалий. Через два дома жила Шар, и что она могла бы подумать, если бы вышла и увидела, как я на крыльце играю в стриптизёрш с женщиной, которую она так ненавидела?

— Давай сюда, — повторила Ру, и я дала ей куртку. Она порылась в подкладке, проверила карманы. Я ждала, нервничая в ожидании соседей. Ру, не обращая на меня внимания, выудила мобильник, убедилась, что он отключён.

— Ну теперь-то можно войти? — я оглянулась по сторонам, скрестила руки на груди. Ру вернула мне куртку.

— Ты не хочешь, чтобы Кенга увидела нас вдвоём, — сказала она. — Верно?

Да. И это тоже.

Я накинула куртку, убрала выключенный телефон в карман.

— В книжном клубе ты старалась, чтоб она заревновала.

Её голос сделался певучим.

— Эми и Ру Шар развели, вместе с Филлипом стало их три… Она очень примитивная, твоя маленькая подруга. Девушки из захолустья, они такие. Отстаивают свою территорию.

Я сузила глаза. Кого вместе с Филлипом стало три? Изменника? Она имеет в виду Тейт? Я обещала себе непременно дознаться, в самом ли деле у них роман, и под боком оказалась Ру, профи по части чужих секретов. Ей-то уж точно всё известно. Вот достойная тема для разговора.

Ещё меня поразила её манера говорить со мной. Как будто мы с ней — одно дело, а Шарлотта — совершенно другое.

— Лука сидит в своей норе. Можем за спиной у Шар смотаться в дешёвый мотель — ну, в смысле, кофейню.

Я ничего на это не ответила.

— А Лука знает, чем ты зарабатываешь на жизнь? — я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно официальнее.

Она помолчала, смерила меня взглядом, прежде чем спросить:

— Эми, ты пришла играть?

Тогда я это заметила. Она в самом деле нервничала, пока ждала меня. Она нервничала и теперь, и это меня радовало. Я изо всех сил постаралась не показывать своей радости. Она искренне не понимала, в каком направлении я поведу разговор.

Я решила не отвечать напрямую.

— Это не игра, Ру. Это моя жизнь.

Она скрестила пальцы, улыбка превратилась в оскал.

— Вся наша жизнь — игра. Задавать вопросы, чтобы использовать мою работу против меня — игра. Думаешь, ты можешь угрожать мне тем, что всё расскажешь Луке. Ну, попробуй.

Чувствуя, как пылают щёки, я вскинула подбородок, посмотрела ей в глаза.

— Может, я просто хочу выяснить, осталось ли у тебя немного стыда.

Она наклонила голову, взгляд стал острым и ясным, как у птицы, увидевшей что-то блестящее.

— Нет. И не надо, — ответила она. Подошла ближе, но уже явно не пытаясь ни запугать, ни соблазнить. Почти доверяя. Мне показалось, что сейчас она скажет правду.

— Люди порой совершают ужасные поступки, Эми. Они должны за них платить. Иногда их вынуждаю я, в этом и состоит справедливость. Я как Робин, мать его, Гуд. Почему Лука не должен об этом знать? Он — мой счастливый талисман, — она криво, однобоко ухмыльнулась. — Но он не знает, что ты — мой клиент. Я подумала, тебе так будет лучше, раз он дружит с твоей падчерицей.

Я сжала губы.

— Да, конечно.

Я не хотела, чтобы Лука видел во мне кого-то, кроме милой Чумачехи своей подруги. Я поймала себя на том, что сквозь азалии смотрю на крыльцо Шарлотты. Ничего не могла поделать.

Ру вздохнула и сменила гнев на милость.

— Пойдём на заднее крыльцо. Там забор надежнее.

Я вслед за ней вошла в дом. Глаза не сразу привыкли к темноте. День был солнечный, сентябрьский, но из-за низких потолков и серого одеяла на окне в комнате было ужасно темно. На других окнах не было ни занавесок, ни штор, но деревья и высокий забор почти не пропускали света.

Лука, в пижамных штанах, футболке и огромных наушниках, сидел на диване. Его длинные тёмные волосы были всё ещё взлохмачены спросонья. Склонившись над чайным столиком, он лихорадочно стучал по клавиатуре блестящего чёрного ноутбука. Солдатик на экране бежал по причудливой местности, стреляя в громадных насекомых кошмарного вида. Типичный подросток. Мать вышла на крыльцо на три минуты, а он уже забросил математику или историю ради виртуальных убийств. Заметив мать, он поднял глаза, и солдатик тут же погиб.

— Блин! — закричал он. Я подумала, он разозлился, что его застукали за игрой в учебные часы, но он возмущённо добавил: — Из-за тебя меня убили!

— Ну прости, — сказала Ру. Лука спустил наушники на шею, оглядел нас.

— Здрасьте, миссис Уэй. Ну как оно?

Я моргнула, смутившись. Тут же вмешалась Ру:

— В следующем месяце пока не будет курсов для новичков, — сказала она, и это было в самом деле так. Должно быть, она посмотрела на сайте. Лука сник, но она тут же добавила: — Эми будет учить тебя индивидуально. Никого ждать не надо.

— Правда? — изумился Лука. У меня был тот же вопрос. Она что, серьёзно? Это было даже для неё слишком самонадеянно. Как будто мои время и опыт идут в комплекте с бабушкиными деньгами, и всё это к её услугам. Но Лука смотрел на меня глазами лабрадора. Я ничего не могла с собой поделать — мне нравился этот парень, особенно с тех пор, как отбросил свой мачизм и стал вести себя как нормальный ребёнок. — А когда мы начнём?

Я натянуто улыбнулась.

— Мы сейчас это обсудим.

— Мы идём на заднее крыльцо, — заявила Ру и, проходя мимо, ещё больше взъерошила ему волосы.

— Так что можешь заняться уроками, — наставительно, сама того не желая, добавила я. Он рассмеялся, откинув назад голову, и опять включил игру.

— Займётся, — сказала Ру, — не переживай.

Помолчав, добавила, как будто это пришло ей в голову только теперь:

— А где твой малыш?

— За ним приглядывает Лиза Фентон, — сказала я.

Шар просить я не стала. Мне и так было стыдно, что я в прошлый раз наврала ей про головную боль. Брать его с собой тоже не хотелось — в его присутствии я становилась мягче, и к тому же мне не хотелось, чтобы Ру вновь отрабатывала на нём свои техники. Была и ещё одна причина: я планировала поездку сразу после того, как договорюсь с Ру. В Вэйверли-Плейс. В свой старый дом. На тот самый перекрёсток. Я не могла везти туда Оливера. Там всё пропиталось той давней историей.

— Принесу нам водички, — сказала Ру и скрылась в кухне, оставив меня наедине с Лукой, с головой погружённым в игру. Я не двигалась с места, глазами изучала комнату, пытаясь понять, что принадлежит лично Ру, а что взято напрокат.

Я явственно видела вещи, подобранные на её вкус — такие дорогие, что в буквальном смысле сверкали. Ослепительный розовый пеньюар из чистого шёлка, висевший на спинке дивана. Ноутбук Луки. Очень большой, сияющий новизной, с логотипом на крышке в виде красного дракона. Пользовалась ли им Ру? Если бы меня оставили наедине с ним на десять минут…

— Угощайся, — сказала Ру за спиной, и я вздрогнула.

Я не слышала шагов её босых ног. Она принесла две изогнутые стеклянные бутылки, в которых искрилась вода с каким-то французским названием. Никогда такого не слышала. Никогда не смогла бы выговорить. Она решила провести эту встречу как официальное мероприятие. Мне не хотелось, прихлёбывая освежающий напиток, обсуждать с этой женщиной план по ограблению меня с таким видом, будто мы решили организовать распродажу выпечки. Но всё же я взяла воду, натянула улыбку.

Несколько минут назад она назвала себя Робином Гудом. У меня возникло чувство, что я впервые оказалась лицом к лицу с настоящей Ру. Не с каким-то персонажем, которого она изображает, чтобы сбить меня с толка. С истинной Ру. Я хотела узнать её получше. Если я собиралась бороться с ней, это было просто необходимо. Я прошла вслед за ней на маленькое крытое крыльцо.

Ру села на скамейку. Она была из комплекта дешёвой садовой мебели, пластмассовой, с имитацией под дерево. Украшали её облезлые подушки с выцветшим тропическим узором. Я осталась стоять, сжимая в руке закупоренную бутылку. Ру сказала:

— Это наш последний разговор. После этого переведешь мне деньги.

— Ты всё ещё боишься, что я записываю? — до меня дошло, что она может записывать и этот разговор, и надо было подумать об этом заранее. Думать, как она — как преступница — было для меня в новинку, приходилось быстро учиться. В этой охоте я не собиралась брать на себя роль лисы, оставив ей всех собак, лошадей и оружие. Я натянуто улыбнулась ей. — А если так и есть? Может быть, ФБРовцы уже направили на тебя свои микрофоны.

Она отмахнулась.

— Я тебя умоляю. Федералы ничего не успеют за такой короткий срок. Тем более местная деревенщина. Я знаю, чем они тут пользуются, а ты это с собой не взяла. В таких штанах не поместится. Думаю, ты пришла окончательно утвердить нашу сделку, и я рада. Это лучший выбор. Как для тебя, так и для меня.

— Для меня? — спросила я, и в моём голосе зазвучало возмущение, как я ни старалась его скрыть.

Она серьёзно кивнула, и это тоже было искренне. Ру не играла. Говорила со мной, как с равной.

— Я видела твою историю операций, Эми. Половину счёта ты потратила, чтобы откупиться от этого чмошника, которого посадила в тюрьму. Но тебе это не помогло, верно? — она посмотрела мне прямо в глаза, заговорила убеждённо: — Люди думают, будто могут купить отпущение всех грехов, заплатив немного лишних денег. Нет, так это не работает. Тебе придётся заплатить самой Вселенной.

Я сузила глаза.

— Ты не Вселенная.

— Меня послала тебе Вселенная, — тотчас парировала она, и мне показалось — это самое искреннее, что я от неё слышала. Она открутила крышку бутылки.

Вот как она оценивала себя? Но ведь она понятия не имела, как я себя чувствовала и что делала, пытаясь заплатить за свой поступок. Она несла бред, я ей так и сказала.

— Я выплатила ипотеку Тига, потому что была перед ним в долгу. А перед тобой — нет.

— Ничего подобного. Ты заплатила ему, чтобы успокоить себя. К тому же сделала это анонимно, самым подходящим для тебя способом, — сказала она, и в её словах ощущалась печаль. Как будто ей было меня жаль, но она не могла поступить со мной иначе. Сделав глоток, она поставила бутылку на место. — Ты рада, что выплатила его ипотеку. Это облегчило твои страдания. Но то, что предлагаю я, тебя не радует. Тебе это кажется нелогичным и несправедливым. Но именно такой расплаты требует Вселенная.

— А как Вселенная поступит с тобой? — не могла не спросить я. Она рассмеялась, и стена между нами рухнула.

— Давай не будем уходить от темы.

— Ну уж нет, я не такая послушная, — сказала я. Мне нравилось давить на неё, заставлять показывать истинное лицо. — Мне правда интересно знать: как, по-твоему, Вселенная поступит с тобой за то зло, которое ты прямо сейчас причиняешь мне?

Улыбка сползла с её лица, она серьёзно посмотрела на меня. Потом сказала:

— У меня предоплата, сучка.

Потёрла ладони, показывая, что с искренностью покончено, как и с метафизикой. Но я видела, она сама в это верит. У неё предоплата. Чудесно. Это намекало на смутный эпизод из прошлого. И это смутное, то ужасное, что случилось с ней самой, нужно было прояснить.

— Сядь. Переходим к делу.

Я опустилась на продавленный стульчик, стоявший наискосок к скамейке, и в воздухе отчётливо запахло плесенью. Закрытую бутылку поставила на низкий столик, скрестила руки. Мне нужно было сжаться, стать меньше, ощутить тепло своего тела.

— Как я узнаю, что ты не вернёшься? Не продолжишь меня терзать, получив своё?

Усмехнувшись, она вновь стала беззаботной Ру из книжного клуба.

— И за чем же я вернусь? За твоей китайской бижутерией? За медными сковородками? Когда заплатишь, у тебя останется лишь то, что есть у любого представителя среднего класса. Всё это дерьмо не интересно ни мне, ни подобным мне. Заплатишь один раз, и случится чудо: ты станешь обычной тёткой, без тайных сбережений, без тайного прошлого. Ты купишь право делать вид, что у тебя нет никаких секретов, — её тон был мягким, убеждающим. Будто она учила годовалого ребёнка пользоваться ложкой. Но её слова были такими же назойливыми, как её руки, когда они шарили по моему телу и телу моего сына. Пристально посмотрев мне в глаза, она улыбнулась хитрой, чуть заметной улыбкой. — Кстати, о секретах. Свои я не храню на этом компьютере.

— На каком компьютере? — спросила я, надеясь, что не краснею.

— На компьютере Луки. Ты пожирала его глазами, — сказала Ру. Я даже не думала, что она заметит мой взгляд, но, чёрт возьми, от неё ничего не укрылось. — Это только его ноутбук. Мы учимся на дому, я же тебе сказала. Если не веришь, сунься в ту комнату, спроси, можно ли его взять. Можешь почитать основы гражданства и права. Или поделать алгебру.

— Или поиграть в стрелялки в учебное время, — я вскинула подбородок, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Надо было действовать грамотнее. Я должна была этому научиться как можно скорее. Но как? Обычно я не врала, а лишь умалчивала правду, держала язык за зубами, когда нужно было говорить. Надо было учиться врать, как Ру — словами и языком тела, может быть, даже мыслями.

Вчера получалось лучше — я действовала инстинктивно, на адреналине. Сегодня — слишком продуманно. Я заставила себя посмотреть ей прямо в глаза и сказала то, чего, конечно, не имела в виду всерьёз:

— Меня не интересует ноутбук. Я всё обдумала и не вижу альтернативы. Я не могу отправиться в тюрьму. Не могу бросить ребёнка. Я отдам тебе деньги.

Эти слова прозвучали так просто, так покорно, что даже я сама себе поверила. Мне хотелось, чтобы Ру свела все угрозы к теме тюрьмы, как будто она пугала меня больше всего. Чтобы Ру поверила — она правильно всё поняла, она в самом деле знает о моём самом худшем преступлении. Так что я рассказала ей лишь часть правды, и что-то в моём поведении убедило ее, потому что она, откинувшись на спинку, улыбнулась.

— Когда ты переведёшь их?

— Нужна доверенность. Понадобится пара недель, чтобы всё оформить, — я вновь соврала по наитию. Не думала, что она спросит. Казалось, она сама должна знать такие вещи. Но мне нужно было время, и она дала мне возможность его заполучить.

Её глаза загорелись, она нагнулась вперёд, упёрлась локтями в колени.

— Чёрт побери, Эми! Ты играешь!

— Нет, — ответила я, надеясь злостью замаскировать смятение. — Все эти условия…

Она расхохоталась, и я почувствовала, как ослабел мой голос.

— Господи, ты отлично в этом шаришь. Ты крута! Почти добилась своего. Но ты не в своей тарелке, детка. Я разбираюсь в инвестиционных счетах. Нет никаких жёстких правил. С тех пор как тебе стукнуло тридцать пять. Ты можешь за три дня получить доверенность на руки.

Моё лицо пылало. Должно быть, оно стало вишнёво-красным. Она поставила мне ловушку, и я свалилась туда, глупая, как оленёнок.

Откинув голову назад, она запустила руки в волосы, встряхнула их как следует.

— Ты хочешь, чтобы я подождала, верно, — в её словах не было вопроса. — Хорошо, переведёшь в пятницу.

Я сделала над собой усилие, посмотрела ей в глаза.

— Нет уж, придётся тебе подождать. Счета могут быть оплачены лишь в течение трёх рабочих дней. Так что ничего не выйдет раньше понедельника.

Она наклонилась вперёд, взволнованная, впилась глазами в моё лицо. Её щёки тоже разгорелись, но от злости.

— Вот дерьмо, — сказала она.

Я вынула из кармана мобильник.

— Хочешь посмотреть уведомление?

Она смерила меня взглядом полуприкрытых глаз.

— Да. Да, хочу.

В тяжёлой, давящей тишине я открыла почту. Ру, напрягшись всем телом, подалась вперёд. Я загрузила уведомление, которое мне выслал Бойс сразу же, как только я попросила. Ру пробежала документ глазами — всего несколько строчек. Бойс подтверждал закрытие счета и сообщал, что после вычета налогов останется двести сорок тысяч и сумма будет доступна для снятия в понедельник к полудню. Чего не сообщалось в письме, так это того, что я попросила Бойса начать процесс сегодня во второй половине дня, чтобы выиграть выходные. Ру не почувствовала подвоха. Она вышла из себя.

— Ты должна была, мать твою, сделать это вчера.

Чувствуя, как участился пульс, я нанесла ответный удар.

— Ты должна была сказать, что не можешь ждать.

Она тут же сбавила обороты. Её тело расслабилось, но слишком резко. Я видела — причиной тому стало усилие воли.

— Срок аренды истекает в воскресенье, — сказала она.

Может, так оно и было, но это не объясняло её бурной реакции. Ру споткнулась. Совсем чуть-чуть, и то только потому что я наехала на неё, как бульдозер, но тем не менее. Теперь я видела, что у Ру поджимает время, я прочитала её, как она читала меня. Я много лет врала, умалчивая, врала так хорошо, что даже сама себе верила, и все эти годы многому меня научили. Я замечала, когда врут другие. Может быть, я была не так уж сильно не в своей тарелке, как полагала Ру.

— Ну прости, — сказала я, за сарказмом скрывая волнение. Я видела, что она неспроста так волнуется — возможно, ей что-то угрожает. Могу ли я выяснить что? Могу ли я ускорить процесс? — Думаю, тебе придётся немного потратиться. Купить ещё пару дней в раю.

Она покачала головой — отточенное, почти безупречное движение — но я заметила, с каким трудом ей далась улыбка.

— Об этом не волнуйся. Я не из тех женщин, которые сами платят за аренду.

Тоже интересно. Кто тогда платит — любовник, друг, сообщник? Таинственный муж, который прячется неизвестно где? Может быть, это ещё одна её слабость, не меньшая, чем Лука.

Она поднялась, сделала несколько шагов, обвела взглядом двор — неухоженный, поросший редкой травой, сквозь которую виднелась твёрдая тёмная земля. Ни одной клумбы, лишь разросшиеся азалии под окнами и высокие ладанные сосны за домом. Когда она наконец повернулась ко мне, на её лице не осталось и следа злости. Но эта злость бурлила у неё внутри. Я это видела, как бы она ни старалась, чтобы её голос звучал уверенно и спокойно.

— Ну, значит, в понедельник. В этом есть и плюс — на выходных ты можешь дать Луке урок дайвинга. Думаю, вам хватит времени и на теорию, и на практику.

Я крепче скрестила руки.

— Значит, ты хочешь четверть миллиона и бесплатные занятия для ребёнка? — это было так мелочно. Как будто она ограбила меня, а потом протянула коробку для чаевых. — А больше ничего не хочешь? Жвачку там, или мою почку?

Мои слова её рассмешили.

— Лучше бы ты мне не нравилась, — сказала она. — Если честно, Эми, я просто хочу тебя занять. Чтобы тебе ничего не лезло в голову от безделья. Занятия с Лукой помогут убить время. К тому же он очень хочет.

— Могу предложить только аудиторную работу. У меня есть DVD и учебник, пусть делает тесты, — я должна была пойти на переговоры. Если мне придётся пройти с ним полный курс, я буду не только занята, я буду под наблюдением. — В бассейн нас в выходные не допустят. Расписание учитывает только будние дни.

Так и было, но это не смутило Ру.

— Занимайтесь в бассейне Тейт.

Я чуть не расхохоталась.

— Ты видела Тейт? Она не станет доставлять мне такое удовольствие.

— А мне доставит. Она меня любит, — заявила Ру и ласково улыбнулась.

Этого быть не могло. Тейт, как настоящая пчелиная королева, терпеть не могла других красивых женщин. Я закусила губу. Может быть, у Ру и на Тейт есть компромат? Моя подруга по несчастью — Тейт Бонакко? Если так, тогда чутьё меня не подвело, и у неё в самом деле роман с Филлипом. Потому что какой ещё компромат мог быть у Ру? Мне не хотелось отвлекаться от намеченного плана, но я пообещала себе непременно до всего дознаться — ради Шар.

— Чем ты угрожаешь Тейт? — спросила я.

Мой вопрос застал Ру врасплох. Я увидела, как на её лице отразилось изумление. Должно быть, она не ожидала от меня такой прямолинейности.

— Тейт мне ничего не должна, — сказала Ру, но это был не ответ.

— Я тоже. Я должна Вселенной, верно? Так почему Тейт должна уступить Вселенной свой бассейн?

— Квиты! — воскликнула Ру почти с восхищением и вновь наклонила голову, как птица или рептилия. Улыбнулась, на этот раз от всей души. Я поняла, что она чувствует ко мне странную, хищную симпатию. Может быть, встреться мы в Калифорнии, она бы тоже мне понравилась.

Теперь она склонилась ко мне, словно мы были заговорщицами.

— Скажу вот как: в случае Тейт это не карма. Это просто психология. Тейт считает, что её дом шикарнее моего — с бассейном, новой кухонной мебелью из Икеи, — её голос сочился презрением. Очевидно, она имела в виду не только Тейт, но и большинство женщин, живущих по соседству, и у меня возникло чувство, что я в этот круг не вхожу. Она воспринимала меня почти как равную. — Она любит соревноваться, особенно с другими женщинами, а тут я попрошу её об одолжении. Она решит, что я тоже приду. Увижу её дом, её вещи, сравню их с этой вот дерьмовой обстановкой. Она хочет меня победить, а тут я фактически сдамся без боя.

Это было похоже на ту Тейт, которую я знала. В то же время её слова не отметали мою версию. Ру могла прикрывать Тейт, потому что Тейт была её жертвой; следовательно, я всё ещё не была уверена, что сказать Шарлотте. Ещё из её слов я поняла, что Ру не будет посещать занятия вместе с Лукой. Почему, я не спросила. Может быть, это очередная ловушка. Как когда она спросила, сколько времени займёт погасить счёт. Я не собиралась глотать все её наживки. Я училась.

— Хорошо, — сказала я как можно легкомысленнее. Может быть, решила я, смогу разговорить Луку, обсудить его мамашу. Он вполне может рассказать что-нибудь полезное. — Пусть начнёт с сегодняшнего дня, с учебника. Можешь арендовать у Тейт бассейн на завтра и на пятницу? В субботу и в воскресенье пойдём на пристань, будем учиться нырять в открытом океане, — Мэдди точно обрадовала бы перспектива провести все выходные с Лукой, так что и в этой новости был маленький плюс.

Ру покачала головой.

— Никакой пристани. Возьмёшь напрокат лодку. Тут поблизости затонуло несколько кораблей. Я люблю погружаться на затонувшие судна.

Увидев моё выражение лица, она ухмыльнулась. Понятно, что я не хотела тратить свои последние бесценные дни на дайвинг в её компании. Но другого выбора не было.

— Хорошо, — вновь сказала я.

— Больше не будем обсуждать сделку. Даже наедине. Будем болтать о рецептах солянки из баночек или что тут принято обсуждать. В понедельник днём придёшь сюда. Переведёшь деньги на счёт, который я тебе покажу, и я исчезну из твоей жизни. Честное слово. Разве это не прекрасно? — Ру потянулась, словно ощущала физическое удовлетворение при мысли о моих деньгах. Выпрямилась, вновь склонилась вперёд, поймала мой взгляд. — Ну или попытаешься меня обвести, и я трахну весь этот город, как твоего юриста.

— Хорошо, — ответила я в третий раз. Похоже, все остальные слова я забыла.

— Скажу Луке, чтоб собирался. Возьмёшь его с собой.

Я покачала головой. У меня были планы.

— Мне нужно заехать в «Школу Ныряльщиков», взять кое-какое снаряжение, — мне даже врать не пришлось. Дома у меня, как у большинства дайверов, лежало оборудование для погружений, но мне надо было взять баллоны и незаполненный учебник. К тому же все костюмы и регуляторы плавучести, лежавшие у меня дома, были рассчитаны на женщин.

Смерив меня взглядом, она приняла решение.

— Ладно. Пришлю его к тебе через час или около того.

Я кивнула, поднялась и пошла, сильно сведя за спиной лопатки, чтобы не показывать, какое чувствую облегчение. Она пристально смотрела на меня уже совсем не тем взглядом, что утром. За сегодня она дважды чуть не подставилась, уронила маску провокаторши. Восприняла меня слишком всерьёз. Мне нужно было, чтобы она меня недооценивала. Я надеялась, что так и есть. Потому что, стоит ей оценить меня по достоинству, мне крышка.

Я заглянула домой, села в Субару и поехала по делам.

Время казалось зримым, осязаемым, созвучным с биением и пульсацией сердца. Пять дней, чтобы научиться играть в её игру. Пять дней, чтобы придумать, как победить. Если я в самом деле готова заняться тем, что она называет игрой, а я — борьбой за жизнь, мне придётся отправиться в Вэйверли-Плейс. Я повела машину на север, прочь от «Школы Ныряльщиков», прочь от океана, навстречу своему прошлому.

Поездка ощущалась как нечто абсурдное. Я почти семь лет проезжала мимо этого города, ни разу туда не заглянув. Он стал тщательно вымаранным белым пятном на моей карте — нечто существующее, но неисследованное. До моего бывшего дома было всего несколько миль, но мне казалось, будто я еду в далёкое, зловещее место, безрадостное, безысходное.

Всё тот же опознавательный знак — кованые железные ворота, исключительно декоративного назначения, всегда открытые, с железной витой надписью «Вэйверли-плейс». Когда я была подростком, этот район считался шикарным, но теперь всё изменилось. Дома были по-прежнему большими и, возможно, дорогими, но самые богатые люди в городе теперь строили на участках с видом на отвесный берег.

Я въехала в ворота, и, хотя прошло много лет, всё показалось мне до боли знакомым. Я узнала дома, где жили ученики Брайтона и малыши, за которыми я присматривала, узнала парковку на Мэпл-Драйв. Эта улица пересекалась с той, на которой жила я. Клирвотер-стрит. Проезжая мимо, я старательно отводила взгляд. Мой дом был в этом квартале, а в двух кварталах от него — дом Шипли. У меня не было ни малейшего желания смотреть, какие возле него растут деревья, в какой его перекрасили цвет. Мне вообще не хотелось там быть.

Я резко повела машину на Рэйнвей-стрит, мимо которой едва не проехала. Искала глазами знакомые очертания, но лесов теперь не было. По обеим сторонам улицы выросли новые дома. Меньше, однороднее, выкрашенные в гармоничные пастельные тона, с кирпичным фасадом.

Я повернула к дому своей бывшей одноклассницы, Шелли Гаст. От него было два квартала до грязной дороги. Я чувствовала, как приближаюсь к ней. Будто въезжала в чёрный центр водоворота. Воздух становился резким, электрическим, словно само это место могло осудить меня и приговорить. Маленькие светлые волоски у меня на руках встали дыбом, ладони защипало, будто они затекли. Я остановила машину на том самом месте, перед бывшим домом мистера Прэтта, белым домом в колониальном стиле, стоявшем высоко на холме.

Когда мы с Тигом выехали из лесов, маленькая машина миссис Шипли потеряла управление и пронеслась по всей улице, доехала половину пути до холма, разметав подстриженную траву. Шум разбудил Прэттов. Мистер Прэтт вызвал полицию.

Я вышла из машины. Ноги тряслись так, что мне показалось, я не смогу на них удержаться. Я вдруг поняла, что хочу есть. Очень хочу. Сегодня я ничего не ела, до вчерашнего ужина едва дотронулась. Едва я заметила голод, он тут же стал чудовищным, всеобъемлющим. Быть немыслимо голодной мне показалось даже правильным, и это тёмное чувство было сродни удовольствию. Я вспомнила, что заслужила такое ощущение пустоты.

Закрыла глаза, медленно вдохнула. Я уже не та девочка, и я здесь по делам.

Осмотрелась. На другой стороне дороги парковки были куда больше. Со стороны дома Прэттов с холма шёл спуск. На это место выходили окна только трёх домов. Значит, лишь их владельцы могли хорошо видеть произошедшее.

В девяностые Прэтты были уже весьма пожилыми людьми. Даже их внуки выросли. Значит, Ру не из Прэттов.

Соседний дом, я вспомнила, был тогда выставлен на продажу. В нём никто не жил.

Может быть, Ру — бывшая беспризорница? Не девочка из богатой семьи, а оборванка лет десяти-двенадцати, которая спряталась в пустом доме?

Нет, это было невозможно. Не в этом районе. Здесь везде стояла сигнализация, к тому же частное охранное предприятие контролировало въезд незваных гостей.

В следующем доме раньше жил Джесси Кеннон, парень из Брайтона. В семье было трое мальчишек, девочек не было. Значит, оставался только один дом, песочного цвета, с трёхзубчатой крышей. Я понятия не имела, кто там жил в девяносто первом году.

Я смотрела на окна, а они смотрели на меня, как пустые глаза. Последний дом этого квартала. Дальше Рэйнвэй-стрит уходила в сторону.

Я подошла достаточно близко, чтобы разобрать цифры на почтовом ящике. 226. Можно было позвонить местному юристу, который в своё время помог нам с Бойсом основать фиктивную компанию. Покопавшись в старых записях, он выяснил бы, кто тут жил. Но мне ещё нужно было заехать в «Школу Ныряльщиков», потом забрать сына. Мне не хотелось, чтобы Лука ждал меня так долго — он мог заподозрить неладное.

Я подошла к ящику поближе. Почему бы просто не спросить? Желудок громко взревел, как голодный зверь. Нет ничего плохого в том, чтобы всего лишь задать вопрос.

К двери подошла женщина. Старше меня, в белом горнолыжном костюме, стоившем дороже, чем поездка на хороший горнолыжный курорт. Вид у неё был лощёный, в пепельных волосах ни следа седины, лицо слегка и очень грамотно подтянуто. Как и Ру, она явно делала пластику, но из-за возраста это было заметнее. Что скрывали гладкие щёки и лоб, выдавала морщинистая шея.

— Да? — спросила она, нетерпеливо вскинув брови, будто заранее чувствуя, что я намерена всучить ей брошюру об адских муках или пылесосах. Визиты соседей в Вэйверли были редкостью.

— Простите, что беспокою, и простите за мой вид, — сказала я и виновато поправила волосы, — я только что с йоги. Проезжала мимо и… знаете, я тут выросла. Мне захотелось найти мой дом. Но тут столько нового настроили, что я запуталась.

— Вы жили на этой улице? — спросила она с понятным скептицизмом. Старая Субару у меня за спиной и мешковатая куртка говорили сами за себя. Она в самом деле напоминала спасательный жилет, чёрт бы побрал Ру с её наблюдательностью.

— Да. Возле дома Шелли Гаст. Мы с Шелли вместе учились. Если я смогу найти её дом, то, наверное, свой тоже найду? Я миллион раз проходила этот маршрут.

Её лицо просветлело.

— Ой, Гастов мы знаем! Чудесная семья. Они переехали поближе к внукам. Вы недалеко от их дома. Может, в десяти домах, — она указала в том направлении, откуда я только что выехала.

— Спасибо, — сказала я. — А вы здесь давно живёте? Может быть, знали моих родителей? Деннингсов?

— Не слышала такую фамилию, — ответила она. — Но мы здесь живём всего пятнадцать лет.

— Да, они пятнадцать лет назад и съехали, — уверенно продолжала врать я. — Странно, но ваш дом я вообще не помню. У кого вы его купили?

— Ни у кого, — сказала она и рассмеялась при виде моей недоумевающей физиономии. — Сами построили. Тут было пустое место. Неудивительно, что вы заблудились между нашим домом и Шанти-тауном.

Я изо всех сил постаралась выдать своё огорчение за сочувствие. Подумала, что ей, бедняжке, должно быть, сильно портят жизнь карьеристы, которые могут себе позволить дорогущие дома на холмах. В конце концов сказала единственное, о чём искренне сожалела:

— Не могу поверить, что леса вырубили, — потом добавила: — Спасибо, что объяснили дорогу, — и пошла к своей Субару.

Этого дома в то время ещё не было. Все остальные я уже вычеркнула из списка. Где же тогда жила Ру?

Она видела аварию. Она подробно описала её в тот день, когда во всём мне призналась. Спросила меня, помню ли я звуки, запахи… Я замерла посреди дороги. До меня стало доходить.

В этом плане все аварии одинаковы.

Она сказала, что видела аварию, когда притворялась Лолли Шипли.

Она не сказала ни слова о том, что видела аварию из окна. До этого я додумалась сама. Она просто согласилась.

Что она знала из того, что ей рассказал кто-то другой?

Мою девичью фамилию. Мою историю. Знала, что я виновата в аварии. Что у меня есть деньги. Что я мучаюсь чудовищным чувством вины.

Она разыскала Бойса, потому что уже знала мою историю. Если она не была свидетелем, как она её узнала? Тем более как она узнала, что я была за рулём?

Когда я задала этот вопрос, всё сразу стало понятно. Потому что список людей, знавших, что я была за рулём, был очень коротким.

Я, но молчание давно стало моим вторым именем.

Моя мать, но она так глубоко похоронила правду, что не призналась бы в этом даже самой себе. Я точно знала.

— Вот дерьмо! — воскликнула я, потому что оставался только один человек. Всего один человек, который мог выдать меня Ру.

Тиг. Мать его. Симмс.

Я поехала в «Школу Ныряльщиков», чтобы забрать мокрые костюмы и баллоны с воздухом. Оттуда нужно было сразу же ехать домой, но каждая клетка тянула меня на запад, к Тигу Симмсу. Нервозность накатывала волнами, и на пике я была уверена, что здесь замешан Тиг. Более того — что он дирижирует процессом. Что он — таинственный муж Ру, отец Луки, и весь этот план с самого начала продумал он.

Но если это было так, он должен был узнать, что я выплатила его ипотеку. Зачем присылать ко мне Ру? Он мог бы явиться сам, сказать: Ты правда думаешь, что это подходящая цена за три года моей жизни? Выпиши ещё один чек.

Может, так, как теперь, было больнее. Если они поставили своей целью посильнее меня ранить, они отлично справились. Боль была адская. Но, переводя три года за решёткой в годы жизни Оливера, в годы моей потерянной жизни, я понимала, что заслужила это.

Когда волна спадала и я ощущала слабую надежду, мне становилось так же стопроцентно ясно, что Ру использовала Тига. Он стал пешкой в её игре. Он может знать факты о ней — девичью фамилию, адрес, кого-то из клиентов — и эти факты мне помогут. При условии, что он захочет мне помочь.

Но с чего бы вдруг? — спрашивала себя я, и тревога вскипала с новой силой.

Это был беспрерывный цикл эмоций, кипевших и бурливших во мне, но я не могла просто приехать к Тигу и всё это остановить. Я должна была забрать Оливера, встретиться с Лукой, угодить Ру. Она была достаточно умна, чтобы занять моё время, взять меня под надзор.

Подъехав к дому, я увидела Луку, уже сидевшего на ступеньках, как сирота, и смотревшего в глубины мобильника. Его голову украшали огромные беспроводные наушники. Натянув улыбку, я постаралась своим нормальным голосом сказать:

— Привет, Лука.

Для него я была лишь милой Чумачехой, которая не против оказать ему услугу, а не жертвой его мамаши, вынужденной расплачиваться за всё плохое, что принесла в мир.

Он, должно быть, услышал меня сквозь музыку, потому что поднял глаза и одарил меня белоснежной улыбкой, такой ослепительной, что у меня перехватило дыхание. Что я готова была совершить в пятнадцать лет, чтобы такой красивый мальчик так мне улыбнулся? Всё что угодно. Таков был ответ, и моё сердце сжалось от жалости к Мэдди. Лука поспешил ко мне, опустив наушники на шею.

— Здрасьте, миссис Уэй. Это так круто! Спасибо вам, — сказал он с искренней благодарностью.

Я усадила его на диван, дала бутылку колы и учебник. Он принялся прилежно изучать его. В конце каждой главы были вопросы, и, доходя до них, он подчёркивал варианты ответов. Даже наушники надевать не стал, целиком погрузившись в книгу.

Я поймала себя на том, что разглядываю мальчишку. Ищу черты Тига в прямых линиях его носа, в очертаниях широких, полных губ, рельефной челюсти. Но не нахожу.

Это ровным счётом ничего не значило. Гены — сложная вещь, и к тому же, чтобы быть мужем Ру, Тигу не обязательно требовалось быть отцом Луки. Он мог быть ей и не мужем, а партнёром по бизнесу. Или марионеткой. Наблюдая за Лукой, я думала, что мне тоже не помешал бы учебник. Пособие по шантажу. Макиавелли[10] для чайников. Что угодно, что помогло бы мне выяснить истинные мотивы Тига. Но это можно было сделать, только отправившись к нему лично. Только обо всём расспросив.

Минуты и часы пожирали друг друга. Ру не пришла проверить, как мы тут, видимо, слишком занятая собственными делами, тоже довольно паршивыми. Лука прочитал два раздела учебника и прошёл тесты ещё до того, как Мэдди вернулась из школы. Они отправились в подвал «потрепаться» — уж не знаю, что это теперь означает. Надеюсь, ничего такого.

Я удостоверилась, что дверь в подвал открыта, и спустя полчаса лицемерно принесла им кока-колу и нарезанные яблоки. К моему облегчению, они невинно сидели у ноутбука и смотрели какую-то глупость на ютубе. Лука был всецело поглощён происходящим на экране, но Мэдди тайком на него поглядывала. Мою девочку ожидала любовная драма, но я надеялась, не слишком серьезная. Объект безответной влюблённости должен был вскоре уехать, не успев оставить глубокую рану. Ну а пока он безвылазно торчал у меня дома.

Мне нужно было выкроить немного времени на завтра. Ру оставила мне совсем чуть-чуть, но я надеялась утром что-нибудь придумать.

Пока дети сидели в комнате, я потренировалась врать перед зеркалом в ванной. Чтобы победить Ру, мне нужно было научиться врать не только словами, но и молчанием. Всё моё тело должно было стать лживым, улыбка — пропитаться притворством, плечи и руки — в любом состоянии оставаться расслабленными.

За обедом я немного отработала навык, наврав Дэвису и Мэдди, что завтра утром мне придётся подменить заболевшую коллегу. Это не поездка на лодке, сказала я, лишь прогулка у рифов. К девяти вернусь домой, сказала я, успею проводить Дэвиса на лекцию, которая начинается в половине десятого, и встретиться с Шар. Я даже ела как обманщица, будто мне в самом деле нравился вкус мясного рулета, твёрдого, как глина, в пересохшем рту.

Они поверили. Так легко, что я испугалась. Значит, я хорошо врала. Слишком хорошо.

Вечером, в постели, Дэвис не стал задавать мне вопросов по поводу того, что меня беспокоит, или завтрашнего занятия, которое я придумала. Он уже давно захрапел, а я все лежала без сна. Меня тошнило от чувства вины, и я была этому рада. Впрочем, Ру на моём месте спала бы сладко, как Оливер. Она могла заставить меня врать, но не могла заставить полюбить это занятие.

В четыре часа утра я встала, натянула лёгкое хлопковое платье на цветастый купальник, будто впрямь собиралась на пляж. Даже одежда способствовала моему вранью. И что хуже всего, я врала, чтобы встретиться с Тигом Симмсом. Наша последняя встреча закончилась так ужасно. Мысль об этом едва не лишила меня остатков решимости.

Ещё до того, как встало солнце, я подъехала достаточно близко к бухте, чтобы ощутить запах соли. Мне захотелось повести машину под воду, туда, где было тихо и никто не знал моего имени. Семь лет назад я столько раз проезжала по этому шоссе. Сначала не могла даже выехать из Флориды. Неделя шла за неделей, и я подбиралась всё ближе, но так и не сумела добраться до знака, гласившего: «Балдвин-Бич». Двадцать пять лет стыда преграждали мне путь.

Теперь же я неслась к автомастерской «Реставрация», изо всех сил давя ногой на газ, не имея ни малейшего понятия о том, что меня ждёт. Я не могла позволить сложной гамме навалившихся чувств, остановить меня.

«Реставрация» оказалась длинным, низким, обшитым зелёным металлом зданием у просёлочной дороги. Оно было огорожено проволочной сеткой, на крыше вилась колючая проволока. На воротах стоял кодовый замок, но кода я не знала, а внутри здания было темно.

На этой же территории располагался и дом Тига. Это я знала с тех времён, когда выплачивала его ипотеку. Маленький красный кирпичный домик за забором. Гравийная подъездная дорога раздваивалась; следуя по развилке, я добралась до парковки, где стоял старый Мустанг — приземистый, тёмно-синий, сияющий зверь. Припарковалась за ним.

У дома не было крыльца, не было навеса, лишь бетонная плита перед дверью. Свет не горел. Я прошла по лужайке, мокрой от утренней росы, и, хотя воздух был тёплым и влажным, меня трясло. В горле ощущался кислый вкус того вина. Я столько раз представляла, как прихожу в этот дом, но не в таких обстоятельствах. Не в таком настроении. Стыд и боль, которых я ждала, я ощущала тоже, но на них накладывались тысячи других чувств.

Дрожащей рукой я нажала кнопку звонка, и он залился услужливым визгом. Я ждала, но в доме было всё так же темно и тихо. Тот Тиг, которого я знала, был настоящей совой, но много ли от него осталось? В юности он не ложился допоздна, порой всю ночь, особенно в полнолуние. В такие ночи он бросал камни в моё окно и шептал: Умру за свиную отбивную. Сейчас огромный диск луны, чуть заметно убывающий, низко висел в светлеющем небе. Края блестели серебром. Может быть, в полнолуние Тиг по-прежнему хочет есть, не может уснуть? Вдруг его нет дома, он где-нибудь бродит?

Я вновь надавила на кнопку. Дважды. Спустя полминуты заколотила в дверь, и загорелся свет. Я уронила руки, они сами собой принялись сплетаться и расплетаться. Я не могла их успокоить.

Мне пришла в голову глупая мысль — стоит мне его увидеть, и я сразу же всё пойму. Прошло четверть века, но нет любви сильнее, чем первая любовь. Сколько часов я провела, разглядывая лицо Тига, изучая его углы и плоскости? Я знала, как любое из чувств отражается на этом лице. Если он подослал ко мне Ру, его тёмно-зелёные глаза сузятся, зрачки поднимутся вверх. Он сожмёт губы. Большими пальцами упрётся в костяшки указательных.

А если не он её подослал, каким станет его лицо? Что он почувствует, увидев меня на крыльце?

Этого я не могла даже представить.

Услышала шаги. Ближе и ближе. Мне показалось, моё дыхание оборвалось.

Дверь распахнулась, петли громко скрипнули.

Он на ходу одевался, и прежде чем успел прикрыть живот, я увидела на нём татуировку. Натянул простую белую майку — Дэвис надевал такие только под рубашки на пуговицах.

Тиг был по-прежнему тощ, как проволока, и старые пижамные штаны свисали с узких бёдер. Дурацкие штаны бананового цвета, в крошечных мультяшных обезьянках. Его лицо, такое знакомое, было помято от сна. Безумные кудри всё так же торчали во все стороны. В бледном свете они казались бронзовыми, и я увидела, что в них появились серебряные нити.

Он потёр глаза и посмотрел на меня.

В этом взгляде не было ничего. Не было даже раздражения оттого, что Тига разбудили. Лишь спокойная вежливость.

— Опять ворота заклинило, или вы код забыли? — спросил он, потом моргнул, вновь посмотрел на меня, словно пытаясь вспомнить моё имя. — Вы… извините. Просто очень рано. Вы тут рядом живёте?

— Тиг, — сказала я и осеклась. Просто смотрела на него, не в силах больше произнести ни слова.

Услышав мой голос, он вновь моргнул. Словно лишь теперь проснулся.

— Смифф? — спросил он наконец. — Смиффи, это ты?

Я подняла подбородок.

— Привет.

Он покачал головой, не веря, а может быть, стряхивая остатки сна. Потом шагнул ко мне так быстро, что я испугалась. Закрылась руками, защищаясь, но он склонился ко мне и сжал в крепких объятиях. Мои руки мешали, и это, кажется, его рассмешило. Я кое-как высвободила их, обняла Тига. Он чуть приподнял меня над землёй, я болтала ногами, пока он не поставил меня на место. Потом прижалась лицом к его груди, и он пах в точности как прежний Тиг — немного марихуаной, немного металлом.

— Чёрт, Смиффи. Хочешь вафлю? — спросил он, как будто не было этих тысячи лет и мы не спали всю ночь, мы играли песни, мы были группой «Сон-трава». Будто светало, и мы очень проголодались, и через полчаса начинались уроки.

В его объятиях я осознала, как отчаянно мне хочется, чтобы он не был замешан в схеме Ру. Конечно, если я была бы его жертвой, он узнал бы меня? Он просто не мог работать с ней. Я так сильно этого хотела, что не доверяла сама себе.

— Нет, спасибо, — ответила я. Мой голос был скрипучим, как его дверь.

Наконец он разжал объятия, отошёл на расстояние вытянутой руки, впился глазами в моё лицо, будто изголодавшись по этому зрелищу.

— Господи. Ты по-прежнему выглядишь как… ты.

Я покачала головой, вновь ощущая давний стыд.

— Нет, что ты. Я на двадцать лет старше. И на пятьдесят килограмм худее.

— Да, но ты всё равно… — он помолчал, подбирая слова. — Я не знаю, как ещё сказать. Ты выглядишь как ты. Ты — это ты, — он улыбнулся, будто сказал что-то приятное. Его руки на моих плечах были такими тёплыми, он смотрел на меня так пристально, с таким удовольствием, что всё это казалось безумием. Должно быть, он тоже это почувствовал, потому что опустил руки и, рассмеявшись, сказал:

— Блин, заходи. Мне бы надо… извини. Я спал. Хочешь кофе? Мне нужно выпить кофе, — он широко распахнул дверь, но я осталась стоять, где стояла. Меня трясло, на глаза наворачивались слёзы. Странно, что зубы не стучали.

— Почему ты рад меня видеть? — спросила я. Он моргнул, покачал головой.

— Ах, Смифф. Я так давно хотел тебя увидеть. Очень хотел. Я должен был сам прийти к тебе. Это уж точно. Мой косяк. Прошу тебя, заходи.

Он провёл меня в маленькую гостиную, вполне в стиле Тига. Прежнего Тига. Там царил беспорядок, но не бардак. Повсюду были книги — грудились на полках, громоздились высокими стопками у камина и дивана. На низенькой стопке журналов «Национальная география» на кофейном столике стоял кальян, рядом с ним — трубка для отвода воды и ещё две раскрытые книги обложками вверх. Одинокая лампочка заливала комнату мягким золотистым светом. Диван и стулья разделяли комнату пополам. На второй половине высилась барабанная установка, стояли две больших и одна маленькая электрогитара, пять гитарных стоек. На самой дальней стоял древний «Фендер». Я его где угодно узнала бы.

Кухня оказалась маленьким, тёмным квадратом; от комнаты его отделяла барная стойка. Тиг обошёл её, свет решил не включать. Я прошла вслед за ним, шлёпнулась на стул. Позади большой кофемашины на стойке стоял пластмассовый мерный кувшин с водой. Тиг налил воду в кофемашину, и не прошло и пары секунд, как она загудела.

— Да ты фанат, — такие кофемашины я видела лишь в кафе. Дома никто не держал ничего подобного.

— Ха, у меня вместо крови в жилах течет кофе, — сказал он.

Вряд ли здесь жила какая-нибудь женщина. Тем более Ру с её шёлковыми халатами и набросками Пикассо. Может, порой бывала здесь, как в домике Спрайта, но её вещей я не увидела.

Опустила глаза, посмотрела на ладони Тига. Обручального кольца не было. Костяшки пальцев почернели от копоти или масла. Он заметил мой взгляд, улыбнулся, сжал руки в кулаки, чтобы показать мне остатки старых-престарых татуировок. Тех татуировок, которые делают в тюрьме. В горле у меня что-то сжалось, и я увидела простые печатные буквы, по одной на каждом пальце. На правой руке — L O V E. Чтобы разглядеть надпись на левой, мне пришлось прищуриться.

— LOVE… CAKE[11]? — я улыбнулась, пусть даже это была совсем невесёлая история.

— Ага. Это шутка такая. Ну, знаешь, плохие парни колют LOVE/HATE[12]?

— А ты наколол LOVE/CAKE?

— Мне было семнадцать, и это показалось мне смешным, — виновато сказал он, потом добавил: — К тому же я не хотел писать на своём теле гадости.

Это мне понравилось. Слишком понравилось. Я опустила взгляд.

Он повернулся ко мне спиной, открыл шкаф, забитый посудой всевозможных форм и расцветок. Вынул две первые попавшиеся кружки, наполнил их кофе.

— Всё ещё любишь сахар и сливки? — спросил он. — Кажется, у меня было молоко.

— Можно безо всего, — сказала я. Вот уже полтора года я жила без кофе, спасибо Оливеру. От кофеина он становился гиперактивным. Но сейчас эта жизнь казалась такой далёкой.

Тиг обошёл стойку, поставил на стол кружки — на его была карта мира, на моей — надпись «Лучшему в мире папе».

— У тебя есть дети? — спросила я.

— Насколько я знаю, нет, — ответил он вполне в духе Тига Симмса. — А у тебя?

— Двое. Приёмной дочери, Мэдисон, пятнадцать, а восемь месяцев назад я родила мальчишку. Оливера.

— Восемь месяцев? Блин, да ты классно выглядишь, — сказал он.

Хорошо, что моё похудение для него почти ничего не значило. Кто угодно другой непременно поднял бы эту тему. С тех пор как я сбросила вес, люди говорили об этом снова и снова. Изумлялись, восхищались, спрашивали, как я это сделала. Я ни разу не сказала правду. Ни разу не ответила: Я съедаю в день меньше пятисот калорий, потом меня рвёт, а потом я принимаю слабительное. Говорила какую-то чушь о том, что надо больше двигаться, и меня начинали восхвалять, будто я победила рак. Тиг ни слова об этом не сказал. Он просто был рад меня видеть.

— Подожди секундочку, — сказал он, — я только проснулся.

Поставив кружки на стойку, он скрылся в дальней части дома. Я услышала, как бежит вода.

Я сделала глоток кофе. Здесь время ощущалось совсем по-другому. Будто я приехала в прошлое, туда, где мне вновь было пятнадцать, оказалась в том месте, где мы с Тигом дружили. Ещё до того, как всё испортилось. Будто сейчас мы ещё не разрушили то, что нельзя было починить.

Пока он был в душе, мне следовало бы обойти квартиру, поискать признаки Ру. Но теперь, когда я его увидела, мне было так трудно воспринимать его как преступника. Я не хотела задавать вопросы о Ру, о шантаже, о том, ненавидит ли он меня — неважно, что сказали мне его руки. Не хотела. В свете его удивительной радости от встречи со мной мне хотелось узнать только одно. Почему он поцеловал меня столько лет назад. Тогда я думала — из жалости или под действием алкоголя. Мама хорошо объяснила мне, что жирных девочек не целуют, не обнимают, не любят. Но теперь я больше ей не верила. В разные периоды жизни еда имела для меня разное значение, но при весе в сорок пять кило я заслуживала любви так же мало, как при весе в девяносто.

Теперь моё тело больше меня не беспокоило, и я наконец осмелилась задать себе вопрос — любил ли он меня?

Я должна была лечь с ним на тот матрас. Может быть, мы снова целовались бы, или обсуждали пьяные глупости, или уснули бы бок о бок. Если бы я только могла…

Я видела другое развитие событий, другой мир. Тот, в котором миссис Шипли нарезала круги по городу, пока её беспокойный малыш не уснул, а потом все они как ни в чём не бывало поехали домой. В этом мире я была бы совсем другой Эми. Моя семья не переехала бы в Бостон. Мы с Тигом закончили бы школу, поступили в разные колледжи, перестали общаться. Или нет. Мы могли бы остаться друзьями. Приезжали бы домой на лето. Снова и снова целовались бы, много раз, много лет.

Может быть, сейчас я растила бы кудрявых детей в этом доме возле автомастерской. А может быть, он собирал бы Лексусы, а я изучала литературу во Франции. Я не знала, как могла сложиться наша жизнь. Я знала только, чего никогда бы не случилось.

В том, другом мире я никогда не встретила бы Шарлотту. Она не подарила бы мне Дэвиса. Они с Мэдди нашли бы другую маму. А Оливер? Он никогда не родился бы.

Я ни за что не хотела бы мир, в котором не было Оливера. Ни за что на свете. И всё-таки я хотела знать — любил ли меня Тиг? Хоть немного?

Он вернулся. Теперь на нём были джинсы и футболка с логотипом «Реставрации». Сел напротив меня. Места было мало, наши колени соприкасались, я чувствовала его свежее мятное дыхание.

— Мне нужно многое тебе сказать, — пробормотал Тиг. Он всегда был болтуном. Фонтанировал идеями, размахивал руками, бурные жесты служили пунктуацией.

— Мне тоже. Мне очень многое нужно сказать.

Сидя так близко, я даже в сумрачном свете видела, как он постарел. На щеках появились глубокие морщины, словно скобки у рта. В уголках глаз — складки. Я надеялась, это оттого, что он много улыбался. Зубы он не исправил, резцы по-прежнему чуть выдавались вперёд.

— Почему ты выплатила мою ипотеку? — спросил он.

Конечно, он знал, что это сделала я. Ру знала.

— Я перед тобой в долгу, — сказала я тихо. — Когда ты понял, что это я?

Он покачал головой.

— Не сразу. Я был слишком счастлив, чтобы задаваться вопросами. Уже думал, всё, придётся закрываться, и тут бабах! Случилось чудо! Кто смотрит в рот дарёному коню? Спустя несколько недель мы с ребятами, с моей группой, играли ту песню «Pixies», Monkey Gone to Heaven — Господи, ты так любила эту песню.

— Я помню, — сказала я.

— Ну вот, я пел эту песню и думал о тебе. Я всегда думаю о тебе, когда мы играем «Pixies». И я подумал: да это Смиффи. Это может быть только она. Потому что куча денег не падает на голову ни с того ни с сего. Их нужно искать. Тогда я захотел тебя увидеть. Поблагодарить. Спросить, почему ты мне помогла.

Это меня удивило. Конечно, он знал, почему я ему помогла. Или он врал? Я по-прежнему была уверена, что их пути с Ру на определённом этапе пересеклись. Он рассказал ей всё обо мне. О нас, о том, что мы сделали. Иначе картина не складывалась. Но зачем он выдал меня Ру, если не злился, не хотел отомстить? Если был мне благодарен? Картина всё равно не складывалась.

— Тиг, — сказала я, глядя в чашку с кофе, потому что не могла смотреть ему в глаза. — Ты знаешь почему. Я была перед тобой в долгу. И сейчас всё ещё в долгу.

— Ничего подобного, — ответил он. Это было невыносимо.

— Ты хотел проспаться. Я настояла, что нам нужно ехать. Я…

— Ничего подобного, — повторил он, оборвав меня на полуслове. — Это я в долгу перед тобой.

Он отхлебнул кофе. Какое-то время мы сидели в молчании, потому что он, конечно же, не хотел говорить о том, что мы совершили. Не хотел призывать призрак миссис Шипли.

Прервать тишину пришлось мне. Ведь это у меня поджимали сроки. В этой комнате время не ощущалось, но за её пределами беспощадно шло. Я попросила:

— Расскажи мне об Анжелике Ру.

Я посмотрела ему в глаза, но в них не отразилось ничего. Может быть, лишь чуть заметное удивление.

— Не знаю такую, — сказал он.

Если он врал, то врал лучше меня. Даже лучше, чем Ру.

— Ты должен её знать. Ты рассказал ей обо мне, об аварии. Рассказал… — Он по-прежнему недоумённо смотрел на меня, и мои слова ни о чём ему не говорили. — Она красивая, высокая, бледная. Длинные тёмные волосы. Тело сумасшедшей зожницы. У неё есть сын, подросток, такой же брюнет…

Его лицо просветлело.

— Ты имеешь в виду Энджи Рено?

Имя было достаточно созвучным, чтобы меня смутить. Я пожала плечами. Он вынул из кармана телефон, открыл фотографию, показал мне.

— Никогда не видел, чтобы красивая женщина смущалась камер, но это фото сделал случайно.

Большую часть фотографии занимала машина, Файрбёрд в ужасном состоянии. На заднем плане — дом. На лужайке — Ру в профиль, беседующая с кем-то, кого камера не запечатлела. Я приблизила фото, её идеальное лицо стало размытее, но сомнений быть не могло. Она.

Я закрыла глаза. Какой я была наивной, когда искала информацию в Гугле. Конечно, Анжелика Ру — не настоящее имя. Оно даже на слух не было настоящим. Так могли звать королеву пиратов из эротического дамского романа. Неудивительно, что я ничего не нашла. Энджи Рено звучало не сильно правдоподобнее, но я решила погуглить и это имя, просто на всякий случай. Имена были похожи, в обоих слышалось нечто романтическое и французское. Может быть, она выбирала псевдонимы, схожие с тем, как её звали на самом деле.

Если бы я знала её настоящее имя, что это дало бы мне? Ей неспроста нужны были псевдонимы. Может быть, ей уже выписали ордер на арест — ничего удивительного, учитывая её профессию. Может быть, мне достаточно всего лишь её имени. Румпельштицхен, Румпельштицхен. Я и не заметила, что шепчу это слово, пока Тиг не спросил:

— Что?

— Прости, я… Ну да, Энджи Рено. Это она. Когда вы познакомились?

— Пару недель назад, — сказал Тиг.

— Пару недель? — изумилась я. Быстро же она продвинулась. Впрочем, и в отношении меня тоже. Судя по словам Шар, она приехала в наш район десять дней назад. Должно быть, по дороге завернула к Бойсу Скелтону. — Расскажи мне о ней. Расскажи мне всё.

И Тиг, единственный в целом мире, не задал мне ни одного идиотского вопроса. Он просто рассказал.

То, что он запомнил, то, что осталось с ним навсегда — эпизод на железнодорожных путях. По дороге к развилке я вела машину так осторожно, что он начал меня дразнить. Чо так кисло, Смиффи? На обратном пути, несясь к злополучной дороге, на которой мы столкнулись с миссис Шипли, мы ехали уже совсем с другой скоростью.

Подпрыгивать на путях было его фишкой. Он вечно подпрыгивал. Поэтому и решил, что машину вёл он.

Он никогда не задавался этим вопросом, хотя не помнил, как держался за руль, как давил на газ. Его последнее ясное воспоминание было о том, как он меня поцеловал. Мы выпили ещё вина, ещё покурили — мы и без того уже были не в себе. Прогулка до машины осталась в нашей памяти как слайд-шоу, а сама поездка — как чёрная дыра с яркой вспышкой на середине пути. Следующий кадр, который он вспомнил — как, рыдая, стоит на четвереньках у разбитой машины.

— Ключи были у меня, — настаивала я. Мы уже добрались до этого момента. — Я села за руль.

— Но ты же не помнишь, как вела машину, — сказал он почти с вызовом.

— И ты тоже, — парировала я, и он рассмеялся нервным, лающим смехом.

— Ты никогда не прыгала на путях, — повторил он, запустил руки в волосы. — Если бы ты была за рулём, я бы это запомнил, разве нет?

— Нет, — сказала я. — Люди часто не могут вспомнить аварию. Это травматичный опыт, мозг может его заблокировать, к тому же мы были пьяны и накурены. Давай исходить из того, что мы помним. У меня были ключи, я села за руль. Я помню, как машина прыгала, но больше ничего.

Он покрутился на стуле, вновь повернулся ко мне, сложил руки домиком. Грустно, измученно улыбнулся.

— Я понимаю, ты в это веришь. Но всё-таки не сомневаюсь — это был я. Я знал, это был я, даже когда сказал копам, что это была ты. Потому что адвокат без конца повторял, что меня привлекут к ответственности как взрослого. Мама до смерти испугалась и сказала, что тебя твои богатые предки вытащат из дерьма, а я в нём по уши увязну. И я струсил. Сделал, как они хотели, и адвокат воспользовался этим, чтобы максимально смягчить приговор. Господи, мне почти так же стыдно, как если бы…

— Тиг! — перебила я. — Мы были всего лишь детьми. Нам было так страшно, так стыдно…

— Мы оба обманули копов. Оба думали, что это сделали мы, и обвинили друг друга, — пробормотал он спокойно, беззлобно. Даже расслабленно. — Как в том рассказе О’Генри. Когда она продала волосы, чтобы купить ему цепочку для часов, а он продал часы, чтобы купить ей гребни для волос.

Я улыбнулась. Наклонилась к нему, но не слишком близко. И потом, нас разделяла барная стойка.

— За рулём была я, — сказала я уверенно, и может быть, я была права, как бы сильно ни хотела свалить вину на него. Я хотела свалить вину на кого угодно, но моё сердце трудно было обмануть. Я могла сказать лишь одно, чтобы убедить Тига в своей правоте. Трудно было говорить об этом, когда он сидел напротив, пахнущий мятой, и железом, и моим прошлым. Но он это заслужил. — Ты меня поцеловал, Тиг. Ничего прекраснее со мной в жизни не случалось. Я сошла с ума от счастья и алкоголя. Если в моей жизни была ночь, когда я могла прыгать по рельсам, она была именно тогда.

Он закрыл глаза, будто хотел обратить взгляд внутрь себя. Потом вновь открыл и посмотрел на меня.

— Ладно, Смиффи. Может, ты и права. Всё равно мы уже не выясним, — он покачал головой. — Знаешь, что самое странное? Тебя мне простить проще, чем себя.

Я чувствовала то же самое. Отвернулась, принялась расхаживать по маленькой тёмной кухне. Взад-вперёд.

Ничего не изменилось. Чувство вины всё так же жгло, я всё так же не жалела, что выплатила его ипотеку. Я всё так же, несомненно, вывела машину на дорогу. Он хотел проспаться, но я надавила на него, и случилось всё, что случилось. Прошлое застыло в определённой форме, и изменить его было невозможно. Переменам подчинялось только настоящее.

Я сделала над собой усилие, повернулась к нему. Я не верила, что за рулём был Тиг, а вот Ру вполне могла поверить. Вот что могло мне помочь. Если бы только Тиг захотел.

— Она шантажирует меня. Твоя Энджи Рено, — сказала я так спокойно и просто, как только могла. Тиг, не ожидавший такого поворота, выпрямился, его лицо приняло недоумевающее выражение. — Она хочет забрать все деньги, какие у меня остались, в противном случае угрожает упечь меня за решётку. У неё есть запись разговора, в котором я признаюсь, что была за рулём. Что заставила тебя взять на себя вину.

От него не укрылись мои волнение и страх.

— Твою мать! — он закрыл лицо руками. — Ты серьёзно?

— Да, — сказала я.

— Потому что я рассказал историю, чтобы уложить её в койку?

Я покачала головой.

— Ты тут ни при чём. Это всё она. Она собирает истории по всему свету, а потом выуживает из них подходящую. Ты рассказал об этом эпизоде столько раз, что я даже знать об этом не хочу. И никто не догадался использовать его в таких целях. Во всём виновата только она.

— Как у неё оказалась запись? — спросил он, и я поняла, что у него ко мне ещё множество вопросов.

Я посмотрела на часы. Время поджимало, нужно было спешить домой. Опаздывать не стоило — Дэвис и Шар забеспокоились бы, а я всё ещё надеялась свести ложь, которой пичкаю близких людей, к минимуму. К тому же я не могла упускать из вида Ру. Тем более теперь, когда у меня наконец появился небольшой рычаг давления. Или даже большой, если бы я смогла его грамотно использовать. Если бы Тиг мне помог. Если бы я смогла убедить Ру, что больше всего боюсь тюрьмы.

Поэтому я кратко обрисовала ситуацию, пересказав все события как можно короче и примитивнее. Умолчала о том, как Ру объявила себя Лолли Шипли, потому что Тиг не знал, что потом случилось с Лолли, и мне не хотелось, чтобы он узнал — пусть это остаётся лишь на моей совести.

А всё остальное рассказала.

Было так приятно уже не чувствовать себя одинокой среди всего этого хаоса. Может быть, даже слишком приятно. Неужели я совершила предательство? Лучше бы я рассказала Дэвису. Эта история была слишком интимна, чтобы рассказывать человеку, поцелую с которым препятствовали только шесть дюймов.

С другой стороны, я была рада, что Дэвиса от этой истории отделяют пятьдесят миль. Чистый, тёплый, он был как далёкий дом, в который мне хотелось вернуться. И я знала, что, когда вернусь, увижу его таким же, как прежде. Мне нравилась моя жизнь, и я хотела продолжать её. Но для этого надо было победить Ру.

Закончив рассказ, я обвила себя руками, как бы желая защититься, и тихо попросила:

— Скажешь, что это был ты? За рулём? Я знаю, что это не так, Тиг, клянусь, но по-другому с ней не справиться, — он нахмурил брови, задумавшись, и я поспешно добавила: — Это ничего не будет тебе стоить. Время ты уже потратил. Я знаю — если бы призналась, могла бы тебя спасти. Но какая теперь разница? Твоё дело закрыто, потому что ты был ребёнком. Это никак не повлияло на приём на работу или… — я осеклась. Моя просьба звучала слишком эгоистично и жестоко. Но я была в отчаянии.

Он не раздумывал и трёх секунд.

— Мне даже не пришлось подавать заявление о приёме на работу. Потому что ты спасла «Реставрацию». Я обожаю это место, Смифф. То, о чём ты просишь — вообще не проблема. Давай сюда телефон.

Я вытащила мобильник из кармана, разблокировала пальцем и протянула Тигу.

— Включи свет.

Я нащупала выключатель за кофемашиной, нажала. Резким, неоновым светом вспыхнули лампочки, я несколько раз моргнула. Тиг включил камеру, направил на себя.

— Это Тиг Симмс. Тиглер Симмс. Эми была пьяной и ничего не помнит. За рулём был я. То же самое я скажу в суде, — он взглянул на меня, желая понять, достаточно ли этого. Я кивнула и благодарно улыбнулась. Он вновь посмотрел в камеру и добавил: — Так что иди в задницу, Энджи.

Договорив, Тиг не сразу вернул мне телефон. Склонился над ним, переключил на клавиатуру.

— Это мой мобильный, — сказал он, допечатав. — Я сейчас позвоню с твоего телефона на свой, чтобы у меня отобразился твой номер. Если тебе что-нибудь будет нужно — звони. Ты поняла? Всё что угодно.

Я ощутила ком в горле. Мне столько всего нужно было ему сказать, но времени катастрофически не хватало. Порой даже хорошо, когда времени катастрофически не хватает. Мне не хотелось больше оставаться в этой маленькой комнате, чувствуя нескончаемую благодарность за то, что он оказался таким рыцарем в сияющих доспехах. Даже воздух между нами, просачиваясь в меня, вынуждал размякнуть. Мне нужно было держаться от него подальше. Я надеялась, пятьдесят миль — достаточное расстояние.

— Мне пора, — сказала я Тигу. — Даже не знаю, как тебя благодарить.

Он покачал головой, отвёл взгляд.

— Нет, это я должен тебя благодарить. Я…

— Ну, хватит, — я рассмеялась при мысли о том, что мы оба терпеть не можем принимать благодарности. — Это несправедливо, но я согласна сделать вид, что всё так и должно быть. Просто чтобы нам обоим не спятить.

— Хорошо. На том и порешим, — он сделал вид, будто поплевал на ладонь, дунул и протянул её мне. Рассмеявшись, я взяла его тёплую, твёрдую руку. Он не сжал мою ладонь, но и не выпустил. — Больше не будем извиняться. Не будем спорить о том, что случилось тысячу лет назад. Будем просто дружить. Хорошо?

— Хорошо, — я впервые ему соврала.

Я убрала руку. Я должна была идти. Я любила мужа, но эта история еще не закончилась. И именно потому, что я любила мужа, я должна была её закончить. Я не могла дружить с Тигом Симмсом. Я рванула к машине. Я знала, что никогда ему не позвоню, не напишу. И дело тут не во мне.

Я неслась обратно к Пенсаколе, превышая скорость на девять миль, надеясь, что не попаду под радар. Выехала из лесов. Да, сегодня я продвинулась — может быть, несильно, но всё-таки. Я могу сделать вид, что у меня нет в рукаве ни единого козыря. Благодаря видео Тига тюрьмы мне точно удастся избежать. Я буду вести с ней переговоры, пока она ни о чём не догадывается.

Солнце стояло высоко, дороги понемногу оживали. Обратный путь занял больше времени. Дэвис писал мне сообщения, спрашивал, как быть с Оливером — взять с собой в институт? Там был детский сад, но он стоил целое состояние. Мы пользовались его услугами лишь в крайних случаях. Я отправила Дэвису голосовое сообщение, что буду дома через десять минут. Он не ответил, может быть, разозлился, но я надеялась, он меня подождёт, я встречусь с Шар, мы отправимся на прогулку, и всё будет нормально.

Было уже десять минут девятого, когда я доехала до нашего квартала. Взглянув на себя в зеркало заднего вида, виновато пожала плечами, тренируясь. Пустила очередную ложь в своё тело, где она сразу почувствовала себя как дома. «Прости. На обратном пути были такие пробки…»

Свернула на нашу улицу. Тесс возилась в саду, ей помогал годовалый ребёнок. Натянув улыбку, я помахала ей рукой, как помахала бы, возвращаясь с сеанса утреннего дайвинга, нормальная Эми Уэй, которую если что и заботило, так только где найти хорошего репетитора по математике для Мэдс или как лучше приготовить курицу. Или получится ли впарить мужу новое враньё.

Припарковав машину, я быстро пошла к дому. Дверь была открыта.

— Дэвис? Я дома! Прости, что так долго! — я надеялась, что он топчется в фойе, торопясь всучить мне Оливера и умчать на работу. Или он всё-таки забрал сына с собой в институт?

— Дэвис! — вновь позвала я, направляясь в кухню.

— Попытайся ещё раз, — ответил мне женский голос.

Это была, конечно, не Шар. Чей это был голос, я узнала сразу. Я замерла, ноги будто приросли к полу. Всё во мне встало на паузу — дыхание, даже биение сердца. Дверь кухни распахнулась. Там стояла она, свежая, как незабудка, в пышном жёлтом платье и кедах.

Она держала на руках Оливера, и волоски у меня на шее встали дыбом. Мне было противно видеть её рядом с моим ребёнком. Она и в самом деле хорошо ладила с детьми, потому что он совсем не нервничал. Радостно дрыгал ножками, зажав в кулаке прядь её длинных волос. Увидев меня, протянул руки, закричал «Амамама», и моё оцепенение спало. Я рванула к нему.

Ру передала его мне, словно он был пакетом из продуктового магазина, застыла в дверном проёме, натянуто улыбаясь одними губами.

— Что ты тут делаешь? — спросила я. Я была ещё не готова. Продвинулась на один шаг, и то это был блеф. Я планировала приехать домой, попрактиковаться перед зеркалом.

— Где Дэвис?

— Ушёл на работу, — сказала Ру. — У меня есть вопрос получше. Где, мать твою, была ты?

Тон её голоса был приятным, хорошо отработанным, но она явно злилась. Просто бурлила гневом. Её улыбка близка была к оскалу.

— Мне нужно было провести занятие.

— Конечно, — она подошла ко мне, протянула руку. Я вздрогнула. Ничего не могла с собой поделать. Но она лишь взялась за рукав моей мешковатой рубашки и дёрнула, обнажив лямку купальника.

— Это купальник, — её брови поползли вверх.

— Я знаю, — невозмутимо ответила я, — его принято надевать, когда заходишь в воду.

Ру провела пальцем по лямке.

— Он сухой.

— Само собой, — отрезала я. — Дорога была долгая.

— Бах, — сказал Оливер, будто тоже мне не поверил.

Она покачала головой. Её раздражение понемногу сменялось невольным восхищением.

— Твой муж не стал бы проверять, есть ли на тебе купальник. Это просто не пришло бы ему в голову. Под рубашкой его не видно, — сказала она. — Но я в таком случае тоже надела бы купальник. Таково первое правило. Ври только в том случае, если сможешь врать до конца. Я никогда… — она осеклась, поджала губы. Смерила меня серьёзным взглядом, и я поняла, какой эпизод мы обе сейчас вспомнили. — Почти никогда, — в конце концов признала она.

Да уж, она явно торопилась. Рассказ Тига стал для неё настоящим подарком судьбы. Ей нужна была крупная рыба, а Тиг взял и вывалил эту рыбу ей на колени. Я представила, скольким женщинам он за все эти годы рассказал свою историю. Но только в руках Ру она стала оружием.

Оливер захотел слезть. Нагнулся, потянулся к полу. Я взяла его поудобнее, сказала: «Нет, детка» — и снова переключила внимание на Ру.

— Что ты делаешь в моём доме?

Она улыбнулась, по всей видимости, с искренним удовольствием, искренней радостью.

— Странный вопрос. Вчера я была занята. Очень. Мы потом это обсудим. А сегодня утром проснулась неожиданно рано с таким чувством, будто что-то пропустила. Я не сомневалась — ты задумала какую-то гадость. Просто сердцем чуяла. Так что приехала сюда, и угадайте что? Эми отправилась нырять. Я сказала твоему мужу, что вы с Шар пригласили меня прогуляться в вашей компании и я подожду вас тут. Он, должно быть, проглотит любое дерьмо, которое ты ему намажешь на хлеб вместо варенья. Всё, что его волновало — как бы не опоздать на работу. Я предложила приглядеть за ребёнком. Он немного засомневался, но тут ты ему написала, что будешь дома через десять минут, и он ушёл. Где ты была, Эми, вот честно?

Я сильно разозлилась на Дэвиса. Оставил Оливера с таким крокодилом, пусть даже на десять минут. С другой стороны, откуда ему было знать? Все мамы клуба периодически подбрасывали друг другу детей, а Ру представилась как моя подруга, причём настолько близкая, что мы пригласили её на прогулку. Господи, подумала я, как бы его предупредить?

Я пожала плечами — движение, которое я отрабатывала, чтобы обмануть мужа.

— На работе, как и сказал Дэвис. А вот теперь — дома.

Этим я хотела сказать, что ей пора идти, но она повернулась и направилась в гостиную.

— Мне нужно переодеться, — произнесла я, идя за ней следом. — Через десять минут надо встретиться с Шар, иначе она придёт сюда.

Ру плюхнулась на кожаный диван с таким видом, будто собирается пустить в него корни.

— Ну переодевайся, — ответила она безразлично. — Я подожду. Но я пойду с вами.

Это было невозможно. Оливер начал брыкаться уже всерьёз, так что пришлось спустить его с рук. Он быстро пополз к чайному столику.

— Ты на меня злишься, разговор будет напряжённым. Шар заподозрит неладное. Лучше тебе не ходить.

— Я не злюсь, — ответила Ру, и мне показалось, что она говорит правду. Она поудобнее села на диване, скрестила ноги, откинулась назад. — Ты же не станешь злиться на кошку за то, что она гадит в лоток. На то они и кошки.

Я сузила глаза. Мне так надоело слушать, что я похожа на неё. Так надоело, что она дышит со мной одним воздухом, отравляет его своими словами.

— Если Шар почувствует неладное, я тебе не заплачу. Ты это понимаешь?

Она улыбнулась.

— Не только понимаю. Даже верю. Это очень интересно. Хорошая тема для обсуждения, но мы ещё не закрыли предыдущую. Где ты была?

Я посмотрела на Оливера, который радостно бил плюшевого мишку головой об пол. Мне захотелось последовать его примеру в отношении Ру.

Я была не готова признаться. Ничего не отработала, и этот козырь был единственным. Но она вцепилась в меня мёртвой хваткой.

— У Тига Симмса, — сказала я.

Она наклонилась вперёд, и я поняла, что мои слова сильно её удивили.

— Ну конечно, сука ты драная.

— Прекрати так выражаться при ребёнке, — сказала я.

Она ничего на это не ответила. На её лице читался интерес, но не злость.

— Назови хоть одну причину, почему я не могу до вторника разрушить твою жизнь. Если начну прямо сейчас.

— Потому что хочешь денег, — сказала я, глядя на неё так же холодно, как она на меня. — Нет, даже не так. Потому что тебе нужны деньги. Как можно скорее, — этот монолог не требовал отработки. Я говорила уверенно — и знала это. Уверенность читалась в моём взгляде, позе — ноги выпрямлены, плечи откинуты назад. — Когда Тиг впервые тебя увидел, ты приехала хрен знает откуда на паршивой краденой машине. Кучу денег спустила на то, чтобы смотаться в Бостон и окрутить Бойса. Он, я так полагаю, живёт не по средствам, но с него удалось стрясти только машину, — слова ощущались как вылетавшие изо рта языки пламени, горевшего в моей голове. — Ты от чего-то убегаешь, и, думаю, оно у тебя за спиной. Уверена, ты скоро сломаешься. Тебе нужны деньги, и ты не скажешь никому ни слова против меня, потому что я кое-что тебе дам. Конечно, не четверть миллиона. Ничего подобного. Но я дам тебе достаточно, чтобы ты убралась прочь с дороги искать нового толстосума. Связываться со мной — себе дороже.

Она смотрела на меня, как на невиданного жука. С ужасом и почти восхищением.

— Ты хорошо потрудилась.

Я натянуто улыбнулась.

— Ты себе даже не представляешь как.

Подняла телефон повыше, чтобы ей было хорошо видно, включила запись. Чуть дребезжавший голос Тига наполнил комнату. Я прокрутила запись до конца, до непечатного слова. Оливер был очень занят избиением мишки и ничего не понял бы, а мне хотелось, чтобы Ру это услышала. Я могла и сама её послать, но лучше было, чтобы она услышала это от него. Ведь они с Тигом были любовниками. Мне же достался всего один поцелуй, а потом я его предала. И несмотря на это, он всё равно остался на моей стороне. И значит, Ру, потрясающая богиня секса, потеряла мужчину. Проиграла его мне. Если совсем честно — мне нравилось это осознавать. Нравилось прокручивать эту мысль в голове снова и снова.

Она смотрела на меня живыми, яркими глазами. Её лицо оставалось непроницаемой маской. Я разрушила её грандиозный план, а она даже не выругалась.

— Ты закончила? — спросила она.

— Нет, — ответила я. Телефон у меня в руках зажужжал. Видимо, Шар хотела выяснить, иду ли я. В любую минуту она могла заявиться ко мне домой. Но я уже начала этот разговор, и выхода у меня не было.

— Скажу тебе честно. Я не хочу, чтобы моя семья знала о моём прошлом. И за это готова заплатить. Немного. Скажем, двадцать пять тысяч. Этого достаточно, чтобы ты могла найти жильё в другом месте. Хочешь, бери, хочешь, нет.

— А если не захочу? — спросила она, и этот вопрос не был риторическим. Она была заинтересована в ответе.

Я вновь пожала плечами.

— Ну, это меня расстроит. Но не настолько, чтобы это стоило больше двадцати пяти тысяч. В тюрьму меня не посадят. Уверена, что мой брак ты не разрушишь. Если положить на весы давнюю ложь и маленького ребёнка, Оливер перевесит. Это даже не обсуждается. Так что давай. Расскажи Дэвису. И ничего не получишь.

Это была чистой воды ложь, неправильное руководство к действию. Рассказать Дэвису — не самое худшее, что она могла со мной сделать.

Она молчала, несколько секунд пристально глядя на меня.

— Знаешь, обычно, когда люди говорят «скажу тебе честно», они однозначно врут.

Я никак не отреагировала, хотя каждая секунда была на счету. Они тикали в такт быстрым шагам Шар, спешившей к моему дому.

— Я не вру.

— Не могу поверить, что ты поехала в Мобиль в четыре утра, — сказала она. — Эми Смит, девочка-детектив. Господи. Натравила меня на своего глупого мужа, сказала мне — иди, действуй, ешь его с кашей, разрушай мою семью. Это нагло, Эми. Нагло и умно.

— Я не просила выдавать мне табель успеваемости. Ты согласна на мои условия? — нетерпеливо спросила я, так громко, что Оливер оторвался от своего занятия и посмотрел на меня.

— Почти, — ответила Ру. Я ничего не понимала.

— Почти согласна? Хочешь тридцать?

Она рассмеялась, встряхнула головой, села поудобнее — скрестив ноги, вытянув руки. Ни дать ни взять, девушка с обложки.

— Ты почти справилась со мной. Неплохая попытка. Господи, может, это нелепо, но ты мне всё больше нравишься. Не знаю, смогла бы я справиться лучше тебя.

Я услышала, как открылась дверь. Мы обе услышали.

— Эми? — позвала Шар.

Смутившись, я дёрнулась в сторону. Подошла к Оливеру, сидевшему на попе и наблюдавшему за мной. Подняла его с пола вместе с медвежонком.

— Я в гостиной, — крикнула я в ответ, и сама услышала, как дрожит мой голос. — Извини, я задержалась. Подожди меня тут.

Я отодвинула ширму в надежде, что Ру наконец уйдёт. Но она не двинулась с места. Словно приросла к дивану.

— Потом договорим, — прошептала я.

— Ну нет, — сказала она спокойно и положила ноги на чайный столик. — Я не собираюсь оставлять тебя одну, пока ты не заплатишь. Тебе приходят разные идеи. Ты строишь планы.

— Что там такое? — крикнула Шар.

Я ничего не ответила, и она вошла в гостиную, толкая перед собой коляску с Руби и ворча, что купит мне часы. При виде Ру слова застыли у неё во рту. Вид у нее сделался как у человека, которого только что предали.

— Ру зашла на минутку, — я почувствовала, будто изменила Шарлотте, и сложная ирония этой мысли от меня не ускользнула.

— Хе-хей! — сказала Руби, знать не знавшая о том, какое напряжение повисло в этой комнате.

— Какими судьбами, Ру? — осторожно спросила Шар, оглядываясь по сторонам.

— Она зашла на минутку, очень неожиданно, — повторила я тихо.

Шар была последней, кого мне хотелось бы сейчас видеть. Лучше уж Дэвис. Или Мэдди. Да хоть сам Господь Бог!

— Привет, Кенга! — сказала Ру, коварно ухмыльнувшись. Она по-прежнему была расслабленна — во всяком случае, ей удавалось это показать. Почти беззаботна.

— Мне не нравится это прозвище, — отрезала Шар. Ру, к моему удивлению, вместо того чтобы продолжить её подначивать, наклонила голову и сказала:

— Правда? Ну прости. Я думала, это классно — то, как оно сочетается с моим. Кенга и Ру. Но если тебе не нравится, я, конечно, не буду тебя так называть.

— Хорошо. Спасибо, — Шар смутилась. Ру наклонилась вперёд, готовая пустить в ход всё своё обаяние.

— Вообще я собиралась потом зайти к тебе.

— Да ну? — Шар изумлённо посмотрела на меня. Я была не в силах вынести её взгляд. Я ощутила свою беспомощность. Откуда мне было знать, что сейчас скажет Ру, смогу ли я остановить её? Я чуть подбросила Оливера, чтобы его порадовать. Ру поднялась с дивана и подошла к Шарлотте.

— Я пришла извиниться. Я думала о книжном клубе, о том, как пришла и всё испортила. Порой я могу вести себя очень скверно, особенно в новой компании. Я просто нервничаю. Я думала, это клуб Эми, потому что вы собрались у неё дома, но она сказала мне, что это твой клуб, а она предоставляет помещение, помогает с рассылкой и всем остальным. Она мне сделала выговор за то, что я испортила обсуждение «Дома Мирта». Тебе повезло с подругой.

Руби дёрнула за ремень, пристёгивавший её к коляске.

— Пути!

— Лучшей подругой, — сказала Шар, вскинув вверх подбородок. Ру немного разрядила обстановку, но облегчения я не почувствовала. Ру сделала это не по доброте душевной. Доброй она не была. Шар, ничего не подозревавшая, великодушная, улыбнулась Ру и сказала:

— Я тоже смутилась. Но у меня это проявляется по-другому. Я начинаю всеми командовать.

— Утром Эми пришлось провести занятие, — сказала Ру, — она всё ещё в купальнике, и ей надо переодеться. Пока можем переговорить с глазу на глаз, — она многозначительно посмотрела на меня, и лишь тогда я в глубине души почувствовала, что начинаю понимать тайный смысл её слов. То, как много она сказала. Как много знала.

— Мне не надо переодеваться, — сказала я.

— У нас всех столько дел. У Эми множество планов. И у меня тоже, — сказала Ру, и я ей поверила. Пока я ездила в Мобиль, думая, что умнее всех, Ру тоже не сидела без дел. Шар сконфуженно посмотрела на меня.

— Пути, — повторила Руби, — хотю иглать с Оббибером!

— Пусть поиграют, — сказала Ру. — Эми, тебе будет удобнее, если ты переоденешь мокрый купальник.

Я опустила Оливера на пол. Мне в любом случае пришлось бы это сделать — руки слишком устали. Шар расстегнула ремень, подтолкнула Руби к барьеру.

— Хе-хей, Оббибер! — закричала она.

— Оббибер! — Ру рассмеялась. — Как это мило! — Я все-таки правильно угадала её тотемное животное. Она была кошкой, и она играла со мной. Она играла со мной всё это время, как будто я была маленькой, глупой, испуганной мышкой. — Я тоже в детстве не могла.

— Чего не могла? — спросила Шар, и вся эта сцена стала абсурдной. Цвета сделались острее и ярче. Время замедлилось и растянулось, но всё же неумолимо ползло вперёд, и я бессильна была его остановить.

— Правильно выговаривать слова, — ответила Ру и залилась продуманным смехом. — Не могла как следует сказать «Анжелика» и называла себя «Желейка». Ну вы представляете, Желейка! Вся семья это подхватила, и, честное слово, меня дразнили Желейкой до второго класса.

Ру посмотрела на меня искоса, из-под полуприкрытых век. Всё моё прошлое стало лишь камешком у неё в кармане. Не только мой самый худший поступок. Он уже не был самым худшим. Мы с Тигом разрушили её план, но ей тоже нашлось занятие. Она не приняла мои слова за чистую монету. Вернулась назад. Проверила то, что должна была проверить сразу.

Самый худший поступок я совершила потом. И продолжала его совершать вот уже семь лет. В отношении Шарлотты. Моей самой любимой, самой чудесной Шарлотты.

— Это так смешно! — сказала Шар. Она попалась на удочку умелой манипуляторши, и поток её слов было уже не остановить. — А меня в детстве называли Лотти, но я не могла выговорить и этого. Я называла себя Лолли. Вся семья, воспитатели, вообще все стали звать меня Лолли. А мой брат, Пол, до сих пор иногда так зовёт.

Её беззаботный смех отозвался эхом в мёртвой тишине, наполнившей комнату. Мы все застыли, глядя друг на друга. Все пятеро. Я, двое малышей, женщина, которая меня шантажировала, и женщина, которая когда-то была Лолли Шипли, а теперь стала моей лучшей в мире подругой.

Я отпустила её туда, в голубую глубину. Туда, где я могла побыть собой. Мне показалось, там ей будет хорошо. Я забрала у неё страх, желание бороться, и она спокойно уплыла вниз, обняв спящего брата. Она так и не стала старше. Так и не поднялась наверх. Она покинула мир, покинула моё поле зрения и мои мысли, ждала меня там, под водой. Лишь так я могла оставаться её подругой, когда узнала, что она — Лолли Шипли.

Сначала я этого не знала. Клянусь вам, не знала.

Потом, спустя несколько месяцев, я удивлялась, как ничего не поняла сразу. Может быть, мы и подружились лишь потому, что я разглядела пухлые щёчки и нежный подбородок Лолли в лице взрослой Шарлотты. Если так, то виной тому было лишь моё подсознание. Потому что, вернувшись сюда и выслеживая Тига, я ни разу не подумала о том, что могу нарваться на кого-то из Шипли. Мне казалось, они много лет назад покинули Флориду.

Я подслушала разговор, в котором мать рассказывала отцу об их переезде. Ещё и года не прошло с тех пор, как мы перебрались в Бостон. Это отвратительно, говорила она: папе пришлось изменить все карьерные планы, бедному Коннору — доучиваться последний год в новой школе, ей — лишиться дома и друзей. И всё это — чтобы успокоить бедных Шипли, дать им возможность не видеть нас. Тут она увидела меня, жалкую, застывшую в дверном проёме, и сменила тему.

В моём присутствии она никогда не обсуждала ни Шипли, ни Тига, ни ещё что-нибудь имеющее отношение к трагедии. Если я сама касалась этой темы, осторожно проползая рядом с ней, как краб, она высылала меня из комнаты с каким-нибудь поручением. Я была умнее любой собаки Павлова, так что послушно мыла её машину или заворачивала подарки в праздничную упаковку, а потом и пытаться перестала.

Когда мы переехали, я не стала ходить к психотерапевту. Мать не хотела, чтобы я говорила с кем-то, кто вынудит меня анализировать, обсуждать, даже вспоминать произошедшее. Ей выгодна была моя ложь, и она всеми способами уничтожала правду.

В каком-то роде запрет обсуждать эту тему стал даже облегчением. Я не имела права даже интересоваться судьбой Шипли, не то что извиняться. Перед лицом их огромной, чудовищной потери мои попытки просить прощения были ничтожны, как пылинки. Лучше всего, решила я, оставить их в покое. Так что я знала об их жизни только то, что они переехали, пока наши с Шар пути не пересеклись.

Мистер Шипли больше не мог себе позволить дорогой дом; его маленький импорт-экспортный бизнес развалился. Шар выросла в Пенсаколе, её детство было очень несчастным. Ей остро не хватало материнской любви, денег и времени побыть ребёнком, потому что ей пришлось заслонить собой дыру, которую пробила я, и взять на себя всю заботу о маленьком брате.

В возрасте двух лет Пол шагнул в соседский бассейн и как камень пошёл ко дну, а пятилетняя Шарлотта прыгнула вслед за ним. Она не очень хорошо плавала. Схватила малыша и вместе с ним устремилась вниз. Она видела поверхность, но подняться не могла. Она брыкалась и барахталась, а маленькие ручки Пола цеплялись за ее волосы. Отец, накачавшийся пива, понятия не имел, что оба его ребёнка под водой.

Кто-то — то ли охранник, то ли соседка, Шар не помнила — вытащил их. Последствиями стали страх воды и осознание того, что, если она не будет смотреть за Полом, то никто не будет. Отец был слишком занят беспробудным пьянством.

Вот где Шар сблизилась с Дэвисом — в группе поддержки для детей, супругов и родителей алкоголиков. Иначе он остался бы для неё просто мужчиной чуть старше, живущим на соседней улице, которому можно помахать в знак приветствия, но уж никак не устраивать его личную жизнь.

Всё это было так запутанно и в то же время так тонко — маленькие колёсики, кусочки паззла, которые, вращаясь и соединяясь, привели к нашей встрече. Потом, уже поняв, кто такая Шар, я сложила тысячи наших разговоров в единое целое. Меня поразило, насколько всё выверено в этой идеальной цепочке.

Если бы хоть что-то пошло иначе… Если бы она проводила летние дни на пляже, стремясь побороть водобоязнь, вместо того чтобы трястись над младшим братом… Если бы она пошла в группу поддержки баптистской, а не методистской церкви… Если бы Дэвис не рассказал ей о продаже за долги дома на соседней улице и молодожёны Филлип и Шар не купили бы себе этот особняк, который в противном случае не смогли бы себе позволить…

Но все эти события произошли и привели к тому, что однажды в полдень повзрослевшая Лолли Шипли сунула голову в дверь «Школы Ныряльщиков» и спросила, даю ли я уроки взрослым. Я её не узнала. Для меня она была всего лишь Шарлоттой Бакстер, которая боялась воды и только что вышла замуж за крутого спортсмена, обожавшего греблю, дайвинг и сёрфинг.

Утром того же дня я съездила в Мобиль, чтобы встретиться с Тигом Симмсом. В который раз. Я повернула назад, прежде чем доехать до границы штата. В который раз. Ещё не отойдя от этого, я посмотрела на Шар и подумала: Вот оно. Маленький, но хороший поступок, который я сегодня могу совершить.

— Конечно, — сказала я и повела её к бассейну.

Мы сидели на краю, свесив ноги в воду, и она рассказывала, как едва не утонула. Если бы она тогда сказала, что её брата зовут Пол, может быть, я бы что-то поняла. Но она этого не сказала. Она называла его «мой маленький брат» и не могла удержаться от слёз.

Мы занимались дважды в неделю. Я восхищалась её упорством и чувством юмора, когда убеждала её встать на мелководье, наклониться и губами коснуться воды, надеть маску с трубкой и высунуться на поверхность. Две недели спустя она уже могла лечь на спину, мёртвой хваткой вцепившись в бортик обеими руками и не отрывая взгляда от потолка, пока я поддерживала её за спину. Мне нравилось, как она медленно, по пунктам побеждает страх: сперва у неё получилось оторвать одну руку, потом другую, и, наконец, с моей помощью держаться на плаву. Когда она смогла поплыть в бассейне, мы вместе отправились в океан. Она боялась наступить на что-нибудь живое, так что я выдала ей ботинки. Она боялась медуз, так что я выдала ей облегающий гидрокостюм. Так она впервые погрузилась на дно — упакованная с головы до ног. Но она это сделала.

За те несколько недель, что мы работали вместе, я её полюбила. Она оказалась болтливой и смешной, и благодаря её компании я отвлеклась от страданий по Тигу; стараясь помочь ей преодолеть страх, на время забыла, что проиграла собственную битву.

Может быть, поэтому я приняла её предложение отпраздновать в «Кофейной нации» её первый успешный заплыв. Мне хотелось есть сладости и радоваться чужому триумфу, потому что я наконец осознала — я не поеду в Мобиль. В ближайшее время. А может быть, никогда. Признавшись себе в этом, я начала думать, как перевести деньги Тигу, но это не помогало — я по-прежнему ненавидела себя за трусость и никчёмность. Моя единственная победа за много месяцев заключалась в том, что я помогла Шар.

По большому счёту, у нас было не так много общего, чтобы подружиться. Я была старше на десять с лишним лет, не замужем, в отличие от неё, интровертом, в отличие от неё. И всё же мы нашли что обсудить за пирожными и карамельными латте. Мы говорили о книгах, о нашей работе, о её муже и ворчуне, сдававшем мне дом. Никто из нас не вспоминал детство — я знала только, что она лишилась матери и почти не общалась с отцом. Моё отдаление от семьи тоже странным образом сблизило нас: у обеих — личная трагедия и нежелание о ней говорить.

С ней я впервые после переезда почувствовала себя в своей тарелке, так что согласилась и на суши-бар на следующей неделе, и на кино, и на кафе-мороженое, куда она взяла с собой Дэвиса.

Два месяца спустя, когда Мэдди стала моей лучшей и втайне самой любимой ученицей, а мы с Дэвисом сходили на целых девять свиданий, Шар пригласила нас, уже в качестве пары, на ужин. Ещё одна особенность нашей странной дружбы заключалась в том, что мы никогда не ходили друг к другу в гости. К тому времени мой фальшивый фонд уже начал работать, и я готовилась анонимно оплатить ипотеку Тига. Колёса завертелись, и можно было покинуть Флориду.

Но я не хотела. Я хотела продолжать общение с Дэвисом и Мэдисон Уэй.

На ужине я впервые встретила Филлипа. Он был коммивояжёром, внешне напоминал мальчишку-первокурсника: невысокий, курносый, румяный, с пышной копной волос. Шар откровенно восхищалась им, носилась вокруг, как образцовая домохозяйка пятидесятых. На мой взгляд, этих двоих объединяла лишь безграничная уверенность в великолепии Филлипа.

Кроме нас с Дэвисом, были ещё две пары — Фентоны и Блейки. Вечер прошёл замечательно, пусть даже мне совсем не понравился Шарлоттин муж. Может быть, даже как раз поэтому. Дэвис тоже был от Филлипа не в восторге, и мы оба выяснили это без лишних разговоров, лишь переглянувшись. Я увидела, насколько хорошо мы понимаем друг друга. Если Шар хотела показать мне все преимущества жизни с Дэвисом Уэем, её план сработал.

Потом, когда мы уже стояли в прихожей и прощались, Филлип задал Дэвису вопрос насчёт клюшек для гольфа. Он собирался приобрести новый паттер, и разгорелся жаркий спор. Шар закатила глаза и ухмыльнулась мне — стоит ли такого ажиотажа спор о том, какой паттер лучше, длинный или укороченный? Я ухмыльнулась в ответ, но не так снисходительно. Я прочитала бы такую же лекцию, спроси меня, какой выбрать регулятор. В ожидании я обвела взглядом прихожую и увидела свадебные фото Шар и Филлипа.

На самом большом они стояли у алтаря друг напротив друга, держась за руки. Шар, казалось, утонула в необъятном платье; её улыбка была лучезарна. Под этой фотографией висели две, поменьше — на одной из них были окольцованные руки Шар и Филлипа. Под всем этим великолепием — приглашение на свадьбу. Плотная кремовая бумага, на которой слова были выведены чернилами глубокого шоколадного цвета, до того витиевато, что пришлось прищуриться, чтобы разобрать, и когда мне наконец удалось, моё сердце судорожно сжалось.

Мой план был прост: пока Лука учится, я украду ключи от дома. Скажу, что пошла по делам, мы с Оливером сбегаем к мастеру и сделаем дубликат. Я позанимаюсь с Лукой, Мэдди придёт из школы, и, пока она болтает с ним и присматривает за Оливером, обыщу дом Ру. Каждый день она проводила в тренажёрном зале. Лука рассказал мне, что днём она занимается йогой, потом кардиотренировками, потом поднимает небольшие веса. Каждый день. Она серьёзно к этому относилась, так что пара часов у меня была. Наверняка паспорт или другие важные документы лежали где-нибудь в доме. Она спешила, но нашла же время прихватить ценные вещи: набросок Пикассо, ноутбук, дорогую одежду.

Её прошлое было где-то рядом, лежало в морозильнике или под матрасом. Может быть, в сейфе — это означало, что мои дела плохи. Но Ру была не из тех, кто действует по инструкции. Выяснить можно было, лишь в одиночку побывав в домике Спрайта. Узнав её настоящее имя и место рождения, достаточно было лишь обратиться к Гуглу или частному детективу и выяснить, от чего она убегает. И натравить это что-то на неё.

Это был, в общем-то, неплохой план, но мне не удалось побыть дома и пятнадцати минут, когда она его разрушила. Я открыла дверь, ожидая, что пришёл её сын, но на пороге стояла она в своём жёлтом платье, сияя, как начищенный пятак.

— Где Лука? — прошипела я таким тоном, что Оливер, почти уснувший у меня на плече, поднял голову и смерил меня мрачным взглядом широко распахнутых глаз. Я потрепала его по спинке, покачала, и он вновь уткнулся лицом мне в плечо.

— Он не встанет раньше десяти, даже если бомба взорвётся, а оставить тебя тут одну я не могу. Тем более после твоей замечательной ночной поездки в Мобиль, — ответила она, нимало не смутившись. Шагнула вперёд, перекрывая мне путь. — Ты так мне подгадила, что я удивляюсь, как ещё не покончила со всем этим, и у меня такое чувство, что на этом ты не остановишься. Так что вот она я. Я хочу, чтобы это пошло тебе на пользу, Эми.

Я захлопнула дверь громче, чем следовало бы, и Оливер вновь заёрзал. Я успокоила его, снизила голос до шёпота — правда, менее свирепым он от этого не стал.

— Ты хочешь, чтобы это пошло на пользу мне?

— Да, — ответила она, будто это был единственный логичный ответ. Прошла по коридору в кухню, чувствуя себя в моём доме свободно, как Шар. Я направилась вслед за ней, остановилась, покачала почти уснувшего ребёнка. Мозг вскипал. Она что, собирается таскаться за мной целый день, каждый день, пока не получит денег? Я сердито, решительно встряхнула головой.

— Ты не можешь постоянно торчать у меня под носом. Что подумают мои друзья? Мой муж?

— Пусть думают, что хотят, несколько дней. Это ведь лучше, чем если ты для всех станешь социопатом, который преследует детей своей жертвы? — спросила она с искренним любопытством, безо всякой язвительности. Меня бросило в жар.

— И что, ты думаешь, я сделаю? — спросила я. — Ещё раз съезжу к Тигу? Попрошу его повторить то, что он уже сказал?

Не обращая ни малейшего внимания на мой драматизм, она спокойно и почти ласково ответила на вопрос:

— Не знаю. Хотелось бы мне знать. Так что буду торчать тут, как наседка на яйцах.

— На яйцах с деньгами, — язвительно добавила я, и она почти виновато улыбнулась.

— Я могу остановить игру, — сказала она. — Если ты достаточно сильно меня разозлишь, я ударю в ответ и выбью из тебя эти деньги. Я хочу их получить. Это главное. Но ты мне нравишься. Я не хочу причинить тебе боль.

Довольно безумное утверждение, особенно если учесть, сколько боли она мне уже причинила, но оно прозвучало просто и ясно. Я подумала, что передо мной вновь настоящая Ру. Все приёмы, которыми она очаровывала Шар, ушли, а от экзотичной незнакомки, ворвавшейся в книжный клуб, не осталось и следа. Со мной она балансировала на грани между хищником и провокатором, запугивала и запутывала, но сейчас не было даже этого. Была женщина, которую я видела прежде, когда она оставила свои игры и говорила со мной о том, что я должна Вселенной. Был просто человек.

В тишине, ещё до того, как пришёл Лука, я придумала новый план. Помягче, подобрее. Мне тоже захотелось побыть человеком.

— Это не мои деньги, — я открыла шкаф, достала кружку, насыпала туда остатки кофе, который приберегла для Мэдди и Дэвиса. — Ты не у меня их берёшь. Это деньги Шарлотты, понимаешь? — я протянула ей кружку, и она взяла, но не ответила на мой вопрос. — Они всегда предназначались Полу и Шар. Эти деньги — стена между ними и теми неприятностями, которые могут произойти. Если кто-то из них заболеет или лишится работы, я смогу помочь, — каждое слово звучало как молитвенное, каждое слово было правдой. Вот почему я не касалась этих запасов, вот почему не перевела Тигу побольше. Это были деньги Шар и её близких людей, — я видела, какой эффект произвели мои слова на Ру. Она слушала, обеими руками обхватив кружку, якобы желая согреться. — Ты говоришь, что действуешь в интересах Вселенной, восстанавливаешь баланс, но в то же время ты грабишь детей, потерявших мать.

Она встряхнула головой.

— Это слишком просто.

— Ничего не просто! — мне с трудом удавалось не сорваться на крик. Оливер наконец уснул, тяжесть его тельца давила мне на грудь и плечо. Не дай Бог я его разбудила бы.

Она вновь покачала головой, спокойно и уверенно.

— С деньгами всё просто. Они принадлежали твоей семье. Ты их не заработала. Если у Шар будет рак, что помешает тебе лично заплатить и справиться с этой проблемой? Ничего. Только, когда ты отдашь эти деньги мне, будет куда дерьмовее. Её химиотерапия или отдых для вашей семьи? Её лекарства или твоя новая машина? Если ты пострадаешь оттого, что прикроешь её задницу, это чего-нибудь да будет стоить.

Это была она, настоящая Ру. Ребёнок которой считал её Робином Гудом. Я не думала, что она и сама так считает — но тем не менее. Она видела себя своего рода антигероем и, возможно, в глубине души хотела стать хорошим человеком. Она была права: у нас было больше сходства, чем я готова была признать. Я вновь попыталась до неё достучаться.

— Не дурачь себя. Ничего благородного ты не делаешь, Ру. Ты забрела в мою жизнь и запустила туда ручонки.

Она с искренним удивлением посмотрела на меня, выпрямилась, поставила кружку.

— Забрела? Так ты думаешь, я здесь случайно? — она наклонилась поближе, серьёзная, злая. — Случайностей не бывает. Я искала тебя, Эми. Я искала тебя, как песчинку, ещё до того, как узнала твоё имя. Я знала — оно потом ко мне придёт. Имя всегда приходит. Я искала тебя, заводя разговоры в барах и парках, книжных клубах, тренажёрных залах и церквях. Я знаю, как разговорить незнакомца. Это совсем нетрудно. Люди жаждут, чтобы их слушали, и большинство тех, кто бродит по этой сраной планете, может рассказать свою историю о несправедливости, о том, кто разрушил их жизнь. И каждый живой человек жаждет признаться в собственных грехах, потому что на самом деле, очень, очень глубоко, он жаждет заплатить за них, — она шагнула ближе, посмотрела на меня блестящими глазами человека, искренне уверенного в своей правоте. — Я не охотник, я оружие. Я следую за историями, и дороги, на которые я выхожу — самые важные дороги. Так должно быть. Я следовала за другой историей, направлялась в Батон-Руж и вдруг остановилась возле магазина запчастей в Мобиле. Когда Тиг Симмс начал разговор, я поняла, что нужно повернуть. Я поехала туда, куда меня послала судьба.

— Ну да, потому что того хотела Вселенная, — мой голос сочился иронией. Было так легко не принимать всерьёз её историю. Легко ли будет Шар не воспринимать всерьёз мою? Мне нужно было победить, чтобы Шар не пришлось сталкиваться с таким выбором. — Не потому, что у меня больше денег, чем у парня из Батон-Руж.

Мои слова задели её, но не сильно. Она рассмеялась и поднялась на ноги, кивнула мне.

— Девочке пора поесть, — сказала она так беззаботно, что я поняла — её человечность на этом кончилась. — Делай свои дела, я скоро приду.

И она пришла. Она проторчала в моём доме весь день и наблюдала за мной, как за героиней сериала. Ходила за мной из комнаты в комнату, пока я укладывала Оливера, пока убиралась на кухне. Трудно было делать дела, чувствуя на себе её презрительный, неотрывный взгляд.

Оторвавшись от мытья посуды, я сняла с полки «Сердца в Атлантиде»[16] и протянула ей.

— Хватит на меня смотреть, — сказала я. — Лучше вот возьми да почитай.

К моему удивлению, она так и сделала, направившись к дивану. И всё-таки книга послужила лишь прикрытием. Я видела, как она следит за мной из-за раскрытых страниц.

— Что? — спросила я наконец.

— Ничего. Просто… ты правда это делаешь? Моешь посуду?

Я смерила её злобным взглядом.

— Все моют посуду, Ру. Даже королеве Англии порой приходится споласкивать чайную чашку.

— Я знаю. Я просто… — она покачала головой, отмахнулась и устремила взгляд в книгу. Больше она ничего не сказала. До поры до времени.

В одиннадцать часов прибыл Лука, готовый к новым тестам и с нетерпением ожидающий погружения в бассейн. Ру, однако, велела подождать Мэдди.

— Ты же не хочешь начинать без своей маленькой подружки? — спросила она, будто больше всего беспокоилась об удовольствии Мэдди. Она, конечно, хотела присутствовать, но я сказала ей, что может не получиться. Теперь Ру встала на её сторону по неизвестным мне причинам. Она даже имени Мэдди не могла запомнить.

Весь день Ру торчала возле меня, даже потащилась со мной к Лизе Фентон, куда я перед дайвингом отвезла Оливера. Она отстала, лишь когда мы с детьми погрузили оборудование в машину и помчались к дому Тейт Бонакко.

Тейт была ужасно разочарована, когда узнала, что Ру предпочла ей спортзал. Она разоделась в пух и прах, до блеска вычистила дом, хотела представить себя в лучшем виде женщине, которая даже не соизволила к ней заглянуть.

— А завтра она придёт? — печально спросила Тейт.

— Не знаю, — ответила я и повела своих взволнованных подопечных к бассейну.

Был момент, сразу после того, как Лука неправильно подвёл трубку к регулятору и едва не затонул, который не могло испортить даже моё состояние. Мы погрузились вместе, лицом к лицу. Мэдди уже нарезала медленные круги, как довольная луна. Лука на три секунды рефлекторно задержал дыхание, а потом вспомнил, чему учило первое правило: дышать. Он выдохнул, и я увидела, как его глаза под маской расширились, заблестев от осознания волшебства. Это было так странно, так противоестественно — быть под водой и дышать. Я поняла — он подсел. В моей работе это было самым прекрасным, но, даже радуясь тому, как он осваивается, я чувствовала, что моё время утекает. Он показал мне, как научился очищать маску и закреплять регулятор, и я скомандовала ему: воздух кончается! Для безопасного погружения нужен был вторичный источник воздуха, а источник Мэдди был встроен в компенсатор плавучести. Она протянула свой регулятор Луке, второй взяла в рот. Связанные оборудованием, они проплыли по бассейну вместе, передавая друг другу воздух. Почти добравшись до конца, Лука взял Мэдди под руку — не из романтизма, лишь по необходимости. Она ведь держала во рту соединяющий их короткий шланг. И всё же, когда мы вышли из воды, глаза Мэдди сияли.

Тем временем Ру приветствовала солнце, её дом был пуст, её секреты не разгаданы, а я контролировала безопасность её сына. Она довольно верно угадала, что я не оставлю неопытного дайвера без присмотра. Даже в бассейне, даже под контролем Мэдди.

К тому времени как мы закончили, Дэвис уже пришёл домой. Вечер прошёл странно. Я чувствовала, будто отделена от себя самой, от своего тела, и лишь смотрю со стороны, как Эми Уэй готовит нам всем спагетти, мясные шарики и салат капрезе. Я так вжилась в роль, что даже поела.

Я отпускала шутки, как Эми, задавала вопросы, как Эми, и Дэвис с Мэдди видели во мне только Эми. Это почти задело меня — ведь внутри меня была выжженная пустыня, а они этого не видели. Ночью, в кровати, Дэвис читал, а я сидела рядом, глядя в книгу. Читать я не могла. Лишь перелистывать страницы через более-менее закономерное время, пытаясь отогнать напряжение, но это было всё равно что прыгать с тонущей лодки. Я чувствовала, как сокращаются мышцы ног, пыталась расслабить их, сосредоточиться, лишь для того, чтобы тут же ощутить такое же напряжение в животе или руках. К тому времени как Оливер начал требовать ночного кормления, я так устала, будто последние три часа провела в спортзале в компании Ру.

Насытившись, Оливер уснул, и Дэвис отнёс его в кровать — как и сын, он был ни сном ни духом о том, что происходит. Потом вновь улёгся и поцеловал меня, как будто я осталась той же старой доброй Эми, какой была вот уже семь лет. Я, как и она, поцеловала его в ответ, он выключил свет и перекатился на бок. Спустя несколько минут он спокойно уснул, и я почувствовала себя ужасно одинокой.

Я лежала, глядя в тёмный потолок, и мне так хотелось поговорить с Дэвисом. Мне так хотелось поговорить с кем угодно, но единственный, кто меня понял бы — Ру. Которая и устроила весь этот бардак.

Впрочем, это была ложь. Я могла одурачить Мэдди и даже собственного мужа, но мою способность врать самой себе Ру разбила вдребезги. Она раскрыла все тайны, спрятанные внутри меня, она вычерпала меня сверху донизу. Но я знала — есть ещё один человек, который меня поймёт.

Почти в полночь я взяла телефон, лежавший на прикроватном столике. Дэвис, спавший слева от меня, был невозмутим, как холм, непримечателен, как пейзаж за окном. Не сводя глаз с яркого экрана, я открыла номер Тига Симмса. Я не добавила его в список контактов, но он сохранился как пропущенный вызов. По-прежнему не добавляя номер, я отправила Тигу сообщение. Всего три слова:

Бритьё и стрижка?[17]

Тиг по-прежнему был совой — не прошло и десяти секунд, как он прислал мне смайлик: тук-тук. Я улыбнулась в темноту.

Потом он написал: Расправилась с ней?

Пока нет, ответила я.

Расправишься, ответил он, и его слова меня приободрили. Всего одно простое слово, но мне было так необходимо, чтобы кто-то мне его сказал. За этим сообщением пришло новое: Может, тебе помочь?

Не надо, я справлюсь. Спасибо.

Ложь вырвалась сама собой. Я написала эти слова раньше, чем успела подумать, раньше, чем меня затопило облегчение и надежда от осознания того, что я не одна. Пальцы замерли на экране. Когда простая человеческая слабость оставила меня, сменившись способностью предавать? Я искала черту. Я не знала, где она, но чувствовала, что близко. Слишком близко, чтобы успокоиться. Я закрыла окно сообщений, чтобы не изменить ответ.

Мне пришло новое сообщение, но я не стала смотреть. Поставила телефон на вибрацию, положила на тумбочку экраном вниз. У меня не было права просить Тига выполнять работу Дэвиса. Особенно учитывая, что я не дала Дэвису шанса. Он мог мне помочь, стоило лишь попросить его об этом. Мой муж был не виноват, что я оказалась трусихой. Трусихой и лгуньей.

Я попыталась доказать себе, что эта несчастная переписка с Тигом для меня ничего не значит, но опять соврала. Она значила многое, потому что не прошло и десяти минут, как я уснула, окутанная верой Тига в меня. И проснулась с новым, полностью сложившимся планом.

Ру пришла спустя две минуты после того, как ушёл Дэвис. Без стука, без звонка, как Шарлотта. Должно быть, она следила, когда отъедет его машина. Я задумалась, сколько времени она за мной наблюдала. На ней были джинсы и льняная рубашка — простая, удобная одежда. Может быть, она с четырёх утра сидела на корточках в соседских кустах, желая удостовериться, что я опять не сбегу из дома.

Этот день прошёл в точности как предыдущий — Ру следила за каждым моим привычным движением. К одиннадцати явился Лука. В отличие от матери, он позвонил в дверь.

— Я дочитал следующий раздел, — сказал он, помахав учебником, и галопом помчался в гостиную, чтобы включить DVD. Дайвинг выбил из него всё позерство, и теперь я могла себе представить, как он общается с Мэдди. Я понятия не имела, как Ру объяснила сыну своё внезапное желание обеспечить ему личные занятия со мной, но его отношение ко мне совсем не изменилось. Либо он до сих пор не знал, что я жертва его мамаши, либо играл свою роль лучше, чем она.

На ланч я приготовила сэндвичи с сыром и томатный суп. Сама есть не стала — голод внутри меня стал моим наказанием и вместе с тем подарил ощущение силы. Стоило поголодать всего несколько дней, и джинсы уже сели свободнее. Остаток веса, набранного после родов, я решила согнать потом, когда перестану кормить сына. Господи, как же я надеялась покончить со всем этим раньше, чем пропадёт молоко. Ру отказалась от сэндвича, порылась в холодильнике и в конце концов решила пойти домой, выпить зелёного сока.

В ту же секунду, как за ней захлопнулась дверь, я прекратила запихивать в Оливера горох, положила на поднос несколько колечек, чтобы его занять. Лука ел за кухонной стойкой, одновременно прорабатывая новый раздел учебника. Облокотившись на стол, я старалась делать вид, что ничего особенного не происходит, но Ру должна была вернуться через пять минут. За сегодняшний день мне впервые удалось остаться наедине с Лукой. Момент мог не повториться, а я собиралась его разговорить. Ру постоянно говорила, что она замужем — ну или была замужем. Лука, конечно, не мог об этом не знать.

— Я рада, что ты завтра выходишь в открытый океан. Тебе понравится.

Эта фраза прозвучала совершенно по-идиотски. Благодаря работе и Мэдди я хорошо знала подростков, но общалась с ними только как инструктор или как мама. Я смутно представляла, как выудить из сына преступницы признание о его матери и тем более о том, от чего она бежит.

— Ага, — он поднял глаза и вновь уткнулся в книгу.

— Я пыталась втянуть в это Дэвиса, но ему дайвинг не по душе, — продолжала наседать я, пока он вновь не посмотрел на меня. — Говорит, у него клаустрофобия. Не понимаю, какая может быть клаустрофобия посреди огромного бескрайнего дикого океана, но он настаивает.

— Странно, — ответил Лука, не отрываясь от учебника. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы продолжать читать, когда я стою напротив и разговариваю с ним, но его намерения и желания были видны слишком ясно. Я переживала за этого ребёнка и ничего не могла с собой поделать. При такой-то матери. Может быть, он был таким же порочным и прожжённым, как она, но мне казалось — всё иначе. Этот мальчик был как открытая книга. Сидел, уткнувшись в учебник, беспокойно листая раскрытые страницы.

Ру была апатичной, неторопливой, каждое её движение было продумано, как поза йоги. Спокойные, взвешенные движения маскировали её истинные реакции. Я была такой же и становилась всё искушённее — вчерашний вечер это доказал. А Лука? Он казался мне просто ребёнком, который хочет показаться крутым, но подвержен вспышкам эмоций.

— Тебе повезло, что твоя мама ныряет. Будет кому составить компанию, да?

Он кивнул.

— А папа тоже ныряет?

Я напряжённо всматривалась в его фигуру и заметила, как он замер. Лишь на секунду, но эта секунда сказала мне о многом.

— Нет, — ответил он. Вот и всё.

— Жалко, — я решила не сдаваться. — Может, тебе удастся и его убедить.

Его лицо вспыхнуло, щёки порозовели, он поднял плечо, будто собираясь пожать им.

— Я не общаюсь с ним.

Вид у него при этом сделался до того несчастный, что я ощутила жуткий стыд. Но в то же самое время мой позвоночник кольнуло. Я что-то нащупала.

— Прости, — сказала я, толком не зная, за что прошу прощения. — Твои родители развелись?

Лука сглотнул, серьёзно посмотрел на меня в упор.

— Миссис Уэй, мой отец… он нехороший человек. Не хочу о нём говорить. Ну, то есть, никогда.

— Конечно, конечно, — заверила я, — прости.

С учётом рода занятий Ру я скорее предположила бы, что она бежит от ареста. Но теперь я задумалась, не угрожает ли ей отец Луки. Нехороший человек, сказал Лука. Это могло означать что угодно. У меня были и другие вопросы, но я оставила мальчика в покое, с книгой и сэндвичем. Мне искренне не хотелось причинять ему боль. И к тому же той Эми, которая ввязалась в игру, не хотелось навлекать на себя неприятности. Ру могла вернуться в любую минуту, и она заметила бы, если бы Лука был чем-нибудь расстроен. Обе эти причины были важны, но я надеялась, что благородная имеет больший вес, чем интриганская.

Когда Ру вернулась, я с невинным видом продолжала кормить Оливера. Лука уткнулся в учебник, нахмурив густые брови идеальной формы. В половине третьего Мэдди громко хлопнула дверью и, топоча, пронеслась по коридору. Широко распахнула дверь-ширму.

— Чума! Лука! Пора в бассейн!

— Тсс! Ещё две страницы, — ответил Лука.

Она фыркнула, и Оливер тут же зафыркал в ответ. Усевшись на пол рядом с сыном, я принялась помогать ему стучать по полу деревянными кубиками.

— Давай уже быстрее! — Мэдди плюхнулась на стул рядом с Лукой, коснулась его плечом, заглянула в книгу, хотя знала её вдоль и поперёк. Ру, тихо сидевшая на диване, так же напряжённо смотрела на Мэдди, как я — на Луку. Мы обе заметили, как он отреагировал на её прикосновение. Вообще никак. Мэдди могла с тем же успехом оказаться предметом мебели. Тем не менее брови Ру нахмурились как бы против её воли — будто она на минуту забыла, что у неё есть брови. Я подумала — у мальчиков, наверное, симпатия проявляется по-другому. Но у Луки, в отличие от его матери, было сердце, и она вынуждена была его оберегать.

Не дождавшись от него ни малейшего знака внимания, Мэдди сползла со своей импровизированной кафедры и бахнулась на колени на ковёр за моей спиной. Обвив руками мою шею, звучно расцеловала меня в обе щёки, и Оливера так рассмешил этот звук, что она повторила то же самое ещё три раза, а потом чмокнула его самого. Он ухватил её за кудри обеими ручонками, как следует дёрнул и радостно завопил. Мэдди улыбнулась мне.

— Ну сколько ещё? Господи, я соскучилась по дайвингу. Мы сто лет не ныряли из-за Оливера. Ну то есть я его люблю и всё такое, — коснувшись кончика его носа, она сказала ему: — Люблю тебя, жирная картоха! — а потом, повернувшись ко мне, добавила: — Но я скучаю по нам. По нашему общему занятию, понимаешь?

Я чувствовала на себе взгляд Ру из-за угла.

— Я знаю, — ответила я. Дэвиса и Мэдди связывали кровные узы, нас с Дэвисом — брак. Нас с Мэдди — страсть к дайвингу, и я только теперь поняла, что мы обе скучаем не только по погружениям, но ещё и по тому, что нас роднило. Я взъерошила её волосы.

— Ну прости, детка. Я заблудилась среди подгузников. Но обещаю, когда мы с этим справимся, снова станем регулярно нырять.

— С чем справимся? — спросила Мэдди. Я покачала головой и рассмеялась.

— Да так, с делами, — ответила я.

— Ты хорошая Чумачеха, — сказала Мэдди, и мне на глаза навернулись слёзы.

— Готово! — воскликнул Лука и захлопнул книгу.

— Отлично! Можешь взять DVD домой и досмотреть последний раздел. А тест сделаешь утром, прямо перед тем, как выйти в открытый океан. Окей? — я не могла отделаться от ощущения взгляда Ру на себе. — Мэдс, иди надевай купальник. И ты, Лука, тоже.

— Отвезти картоху миссис Фентон? — спросила Мэдди, щекоча животик Оливера.

— По пути подбросим. Валите уже, переодевайтесь!

Плавки и гидрокостюм Луки висели внизу, в ванной для гостей. Он направился туда, а Мэдди — наверх. Оставшееся снаряжение уже лежало в машине, готовое ехать к Тейт.

Я открыла учебник Луки, проверила ответы. На Ру не смотрела. Вела себя спокойно, чтобы моё тело меня не выдало. Пришло время воплощать план в действие. Если бы сегодня всё было как вчера! Если бы она пошла в тренажёрный зал! Но она не двинулась с дивана.

— Она правда тебя любит, — сказала Ру.

— Ну естественно, — я так удивилась этим словам, что даже забыла о своей роли. Ру сузила глаза.

— Так бывает не всегда. С приёмными.

— Не всегда, — согласилась я, думая, не это ли стало причиной. Пока она была настроена на разговор, я спросила: — Твой муж — отчим Луки?

Ру не ответила на мой вопрос.

— Она не ревнует к тебе? Подростки часто не любят новых партнёров своих родителей.

— Есть немного, но мы с Дэвисом уделяем ей как можно больше внимания, — я не хотела обсуждать Мэдди с Ру, но надеялась, что это может её разговорить. Во всяком случае, я уже по меньшей мере дважды видела женщину, которая скрывалась за её масками и ролями. Я заметила достаточно, чтобы понять — я по-своему ей нравлюсь. Надо было придумать, как извлечь из этого выгоду. — Я стараюсь. Мы оба стараемся. Даже наш медовый месяц спланировали так, чтобы он понравился Мэдс.

— Ха, — Ру скептически посмотрела на меня, но ведь так и было.

— Свадьбу мы устроили экзотическую, — сказала я. — Отправились на Ки-Уэст[18], и Мэдди с нами.

— Не было церкви? — удивилась Ру. — Я думала, что уж у тебя-то без церкви не обошлось. Не было пышного белого платья?

Я покачала головой.

— Для нас обоих это второй брак. Я надела сарафан. Мы пробыли на Ки-Уэст недельку, ныряли с Мэдс каждое утро, пока Дэвис спал, потом играли в гольф или читали. Потом все вместе шли на пляж или на Мэллори-сквер. Однажды мне захотелось поспать, и я отправила Мэдди с Дэвисом в дом Хемингуэя. Мэдс хотела посмотреть на этих его шестипалых кошек. Я тоже хотела, но ещё больше хотела показать ей, что их с отцом личное пространство неприкосновенно даже в наш с ним медовый месяц.

Ру наклонилась ко мне, внимательно слушая. Мне захотелось продолжить рассказ. Я чувствовала, как она побуждает меня говорить — что ж, это было частью её работы. Она умела разговорить людей и сквозь трещины и щели вытягивала их секреты. И всё-таки я говорила с ней в надежде, что и она скажет мне что-нибудь, пусть даже в качестве наживки.

— А Лука как отнёсся к тому, что ты вышла замуж?

— Я вышла замуж задолго до того, как родился Лука, — ответила она. И всё равно это не означало, что её загадочный муж — его отец. Вон сколько юристов было у неё после того, как она связала себя брачными узами. Помолчав, она ворчливо добавила: — Твоя падчерица — неплохая девочка. И всё-таки я не понимаю, что ты тут делаешь.

Я не поняла вопроса.

— В Пенсаколе? — я ездила к Тигу, и она об этом знала.

— Нет. Здесь, — она обвела руками дом. — В этой сраной кирпичной дыре с мистером Заплатанные Локти. Растишь его сына и девочку, которая в целом ничего, но даже не твоя. Жаришь им курицу. Занимаешься с ним сексом — молча, чтобы не разбудить ребёнка, по четвергам в девять вечера. Уверена, ты даже состоишь в родительском, мать его, комитете. И как ты всё это терпишь? Ты такая же, как я, Эми. Я тебя вижу. Я вижу тебя насквозь. Мы с тобой одинаковые, разве что у тебя есть преимущества, которых нет у меня. Ты родилась с серебряной ложкой в заднице. Как ты, чёрт возьми, тут оказалась? Ты могла бы стать кем угодно.

Её слова меня задели, но я постаралась ничем себя не выдать, потому что это могло быть интересно. Она была явно взволнована, говорила так быстро, что явно не успевала обдумать все слова. Я изучающе посмотрела на неё. Вспомнила Тейт, её тщательно подобранный наряд, вычищенный дом, всё готовое к встрече с Ру, которая с таким презрением отнеслась к её желанию показать себя во всей красе. Почувствовала ли Ру, что я — достойная соперница? В её словах ощущалась доля уважения, но, может быть, это тоже был приём. Я проверила его на прочность.

— Ты права! Какого чёрта я здесь сижу, когда могла бы убегать от полиции, воровать машины, прятаться в домике Спрайта с несчастным ребёнком, оторванным от школы и от всех друзей. И о чём я только думаю?

Стрела попала в цель. Я увидела это, пусть лишь по едва заметному движению плеч Ру.

— Ты ничего не знаешь о моей жизни, — сказала она. — Это только небольшая заминка. В ближайший понедельник всё вернётся на круги своя. Поверь мне. Моя жизнь не такая… жалкая, — она обвела рукой стены.

Я посмотрела на неё почти с сочувствием, потом перевела взгляд на Оливера. Он, уставший, лежал на спине, сжимая в кулачках мои указательные пальцы. Я погладила его руки, подвигала туда-сюда.

— Моя жизнь тоже не жалкая, — сказала я ей. — Ты плохо видишь. Будь она жалкой, стала бы я за неё бороться? Ты не можешь отправить меня за решётку, Ру. Это гарантирует Тиг. Всё, что ты можешь — разрушить эту ничтожную, на твой взгляд, жизнь. Но я готова заплатить почти четверть миллиона, чтобы ты её не разрушила. Всё, что у меня есть, ценно и прекрасно. Но ты этого не видишь. Потому что ты сломана.

Наверное, это были самые важные слова, которые я ей сказала. Я даже не смотрела на неё, но знала — они её задели. Я чувствовала это в воздухе между нами. Когда же я наконец подняла глаза, её лицо уже приняло безразличное выражение, но я не сомневалась, что ранила её в самое сердце. Видела это в тоске, мелькнувшей в её взгляде.

Мэдди с шумом сбежала вниз по лестнице, юная, стройная, очаровательная в купальнике и широком парео. Ру поднялась с дивана, как раз когда Лука вышел из ванной. Обычно Мэдди копалась дольше всех, и я задумалась, что же его так задержало. Его гидрокостюм так и не просох после вчерашнего и был ему коротковат, так что виднелись голые лодыжки, но вода в это время года была достаточно тёплой, так что можно было не беспокоиться.

— Время спортзала, — сказала Ру, хотя так и не переоделась. Я не выдохнула с облегчением. Вообще никак не отреагировала. По пути она сухо поцеловала сына в щёку.

— Веселись. И веди себя хорошо, — велела она.

— Я и веду, — сказал он. Ру проводила нас до дверей.

— Мог бы надеть костюм уже в бассейне. Так неудобно, — заметила я.

— Я знаю, — виновато ответил он, подтягивая пояс. Костюм ему шёл. На коврике в ванной остался лежать мятый ком из джинсов и футболки. Типичный подросток. И слава Богу. Вот он, мой шанс.

Я сказала Мэдди:

— Подожди, сбегаю в туалет, и пойдём. Приглядишь за ребёнком?

Я зашла в ванную. Закрыв за собой дверь, склонилась над мятой одеждой Луки. Аккуратно расправила футболку, повесила на стойку. Взяла джинсы и как следует порылась в карманах.

В заднем лежал кошелёк. Я вынула его, раскрыла. В отделении для денег — хрустящие двадцать долларов. Ни кредитной карты, ни карты страхования. Водительское удостоверение, полученное в Мэриленде. Я не настолько хорошо знала законы этого штата, чтобы рассуждать о том, настоящее ли это удостоверение. Вряд ли, потому что имя на нём гласило: Лука Ру. Вернув его на место, проверила передние карманы.

Нашла брелок для ключей — металлическую бычью морду, мультяшную и глупую. Видимо, из какого-то мема — я была слишком старой, чтобы интересоваться подобным. Из кольца в носу быка свисал один-единственный ключ. Ключа от машины не было, и значит, Ру не дала сыну неограниченный доступ к рычащему красному монстру, который вытянула у Бойса. Либо она была ответственной матерью, либо имела место быть проблема контроля.

Я положила быка в карман, оставшуюся одежду Луки аккуратно сложила возле раковины. Для прикрытия спустила воду в туалете. Футболку взяла с собой.

— Ребят, у меня плохие новости. Я только сейчас поняла, что нам не хватит воздухосборников.

— Вот блин! — воскликнула Мэдди. — Вы меня не возьмёте? Конечно, это всего лишь бассейн, но…

— Там даже на меня не хватит. Я думала, наверху есть баллоны, но забыла, что вчера утром их использовала. Ладно, это не проблема. Я смотаюсь на работу и привезу ещё. Приглядишь за Оливером? Можете посмотреть последнее видео, — я протянула Луке футболку. — Сними костюм, а то вспотеешь. Я приду через полчаса, самое большое — сорок пять минут.

— Ладно, — сказала Мэд и потянула за молнию на спине костюма Луки. Задержалась взглядом на его обнажённой спине.

— И вот ещё, Мэдс, пусть он внимательно смотрит, ладно? За ребёнком следишь ты.

— Не вопрос, — буркнула она довольно грубо.

— Ему нужно всё усвоить как следует, чтобы не возникло проблем, — заявила я строго. Мне не хотелось оставлять их наедине. Учитывая, как она на него смотрела и как он совсем не смотрел на неё. Я боялась, что она может совершить поступок, который будет означать для неё всё, а для него — только буйство гормонов и подходящую возможность. Он был хорошим парнем, но всего лишь подростком.

— Ох, какой ты иногда бываешь занудой, — Мэд ухмыльнулась.

— Сочту за комплимент, — ответила я. Оливер зевал, но я надеялась, он не уснёт до моего прихода. Надзиратель из него был что надо. С тех пор как он у нас появился, мы с Дэвисом отлично усвоили, как здорово младенцы могут предотвратить или прервать секс.

Лука выбрался из гидрокостюма, и взгляд Мэдди задержался на его обнаженном теле, стройном, бледном, чуть мускулистом. Он натянул футболку, ни о чём не догадываясь, но это меня не успокоило. Я тысячу раз украдкой смотрела на Тига, и он не замечал. Но однажды ночью заметил.

Я направилась в гараж, хотя не собиралась брать машину. Ребята болтали, целиком поглощённые предстоящим дайвингом и друг другом. Я посмотрела на часы. Ру ушла добрых двадцать минут назад. Значит, уже успела переодеться и выйти из дома. Обычно к пяти она была уже в спортзале. Или хотя бы к тому времени, когда Лука направлялся домой.

Я тихо и быстро закрыла дверь гаража. У меня было меньше часа, чтобы вломиться в дом Ру, узнать её настоящее, тайное имя. Оно содержало в себе какую-то тайну, иначе она не стала бы его скрывать. И я должна была выяснить эту тайну.

Я должна была выяснить, даже если для этого пришлось бы срыть к чертям весь домик Спрайта.

По дороге к дому Ру я заметила близкую подругу Тейт, Лавонду, выгуливавшую гибрид колли непонятно с кем. Мы обменялись холодными приветствиями. В моём животе было кисло и горячо, он почти бурлил, но до того, как встретиться с ней, я шла спокойно, размахивая руками, будто у меня нет никаких забот. Мне даже не пришлось натягивать улыбку специально ради Лавонды, я и без того улыбалась — мало ли кого увижу. Лавонда могла учуять проблемы с расстояния пятидесяти шагов. Это было делом её жизни. Но я ничем себя не выдала.

У меня получалось всё лучше и лучше. В общем, у меня всегда хорошо получалось. Моё тело много лет обманывало меня, научившись расслабляться в компании Шар. Я даже научила его врать мне самой.

Единственное, что изменилось — сейчас я понимала, что делаю. И это не казалось таким уж хорошим поступком.

Дойдя до её дома, я никого не увидела. Красная машина уехала. Я открыла дверь ключом Луки, и моему взору вновь предстала уродливая берлога с унылой мебелью и наброском Пикассо на каминной полке. На чайном столике лежал раскрытый выключенный ноутбук. Ру сказала, что на нём нет ничего, кроме игр и учебных пособий Луки, но Ру часто врала. Он мог быть полон её секретов, но я не знала пароля, так что решила об этом не думать. У меня без того было слишком много пространства и слишком мало времени — я должна была научиться думать как Ру и искать с умом, а не рыться где попало.

— Думай, Эми, — сказала я вслух.

Планировка дома была такой же, как у Шар, только наоборот, так что я знала её досконально. Знала, что за дверью в прихожую, за которой, судя по её виду, может прятаться шкаф для одежды, на самом деле неудачно расположен обогреватель. Знала, что на чердаке за главной спальней есть люк. Но в таких местах могла бы что-то спрятать я сама. А мне надо было думать не как я, а как Ру.

Я остановилась, несколько раз вдохнула и выдохнула. Нужно было выбрать место и взяться за дело. Если это была бы я, мне хотелось бы, чтобы мои тайные вещи лежали рядом со мной, когда я сплю. Так было бы безопаснее. Ру не слишком заботилась о безопасности, но источала секс и говорила о нём, как об искусстве. Спальня была средоточием её власти. И я направилась в спальню.

Пол в спальне покрывал ковёр, такой старый, что цвета было не различить. Нечто среднее между грязью и несвежей овсянкой. Ореховая мебель прямиком из восьмидесятых, с огромными круглыми шарами на ножках тумбочки и столбиках кровати. Смятая постель, пять или шесть разбросанных по всей кровати подушек, простыни, взбитые, как безе. Или Ру спала очень беспокойно, или не одна. Я ощупала постель. Вряд ли её предоставили владельцы дома. Простыни и одеяло на вид и ощупь были как из пятизвёздочного отеля.

Сначала я обыскала тумбочку. Вряд ли Ру хранила важные вещи в ящике с трусами, как тринадцатилетняя девочка — розовый личный дневник, но она могла что-то приклеить с внутренней стороны ящиков или воткнуть за ними. Я обшарила всё, особенно тщательно проверила за зеркалом — место очень в духе Ру. Я могла без труда представить, как она стоит тут, наводит красоту и знает, что, когда смотрит на себя, смотрит на свои тайны.

Но нет.

Ещё в спальне стояли бок о бок два длинных, узких шкафа, занимавших всю стену. Все четыре раздвижных двери были чуть приоткрыты. В том шкафу, что стоял ко мне ближе, лежало очень качественное снаряжение для дайвинга. В другом висел длинный ряд красивых платьев, а за ним виднелись сложенные стопки одежды. Ткань была дорогой, покрой — искусным.

Копаясь в её одежде, я ощущала странную интимность. Она ощупала меня, и теперь мне казалось, будто я ощупываю её в ответ, провожу руками по её телу. У неё было много обуви. Туфли на каблуках и без каблуков, сандалии, ботинки из мягкой блестящей кожи. Аккуратно выстроенные в три ряда, они занимали весь шкаф, но, опустившись на колени и запустив в них руки, я ничего не обнаружила.

В другом углу комнаты, у окна, стоял прикроватный столик с одним-единственным узким ящиком. Я раскрыла его, вдохнула запах пачули и миндального масла, увидела коробку презервативов, бледно-голубой вибратор в форме пули большого калибра, несколько тюбиков с лубрикантами и массажными маслами. Всё, что нужно юристам, едко подумала я. За этим великолепием стоял набор для вейпа и несколько ампул с марихуаной разных сортов. Если я искала её самое секретное место, то я его нашла, но ни в ящике, ни с внутренней его стороны, ни за ним не было ничего.

Я слишком резко захлопнула ящик, донельзя расстроившись, и в тот же самый момент услышала звук открывающейся двери. Входной двери. И шаги, лёгкие, быстрые, приближавшиеся ко мне. Я не услышала рычания проклятой красной машины. Меня не предупредили.

Я улеглась прямо на грязный ковёр, под кровать. Лёжа на спине, смотрела широко раскрытыми глазами на пружинную сетку. Моё дыхание казалось мне слишком громким. Я велела себе дышать как можно медленнее, тихо пропускать воздух через нос.

Рядом со мной стояло ещё несколько пар туфель. Целый ряд выстроился с той стороны кровати, которая была ближе к двери. Три пары кроссовок, две — домашних тапочек-балеток. Мимо кроссовок прошли ноги Ру в изящных сандалиях, над которыми виднелся край джинсов.

Я задержала дыхание, надеясь, что стук сердца отдаётся гулом лишь в моих собственных ушах. Что она тут делает? Она должна быть в зале. Ноги приблизились ко мне вплотную. Она сбросила сандалии, и что-то, судя по мягкому стуку, сумочка, шлёпнулось на кровать. Лязгнула молния, джинсы свалились на пол. Она переступила их, вытянулась рука, подняла их с пола.

Господи, может быть, спортзал — эвфемизм? Может быть, она посылает ко мне Луку, чтобы открыть свой ящик для секса и обработать очередного похотливого болтливого юриста?

Я почувствовала под левым плечом что-то мокрое, монетовидной формы. Сквозь ткань тонкого свитера сочилась склизкая жидкость. Моя кожа готова была сползти с тела и отправиться в химчистку. Если Ру привела мужчину, мне не оставалось ничего иного, как лежать с этой мокрой дрянью на плече и царапать нос о пружинную сетку, пока она выбивает секреты из веснушчатой шкуры толстого старого банкира.

Когда зазвонил её мобильник, я едва не вскрикнула, так резко прозвучал жизнерадостный рингтон в тихой комнате.

— Алло? — сказала Ру. Чуть помолчав, добавила скучающим тоном: — Не могу говорить.

Повисла тишина. Видимо, она сбросила звонок. Со мной она так и поступала.

По крайней мере, ей звонил не мужчина, спрашивавший, дома ли Лука и можно ли прийти. Звонила несчастная жертва, которая попалась в её сети, как и я. Может быть, я даже знала эту жертву. Я надеялась, что это не Тейт. Если Тейт ей платила, я вряд ли узнала бы ответ на вопрос о Филлипе. Я почти хотела, чтобы Ру ответила на звонок, и я, наконец, всё выяснила. И, словно услышав мои мысли, неведомый кто-то вновь позвонил.

Ру не ответила. Встала с кровати, громко скрипнув пружинами, и ушла. Телефон над моей головой, на кровати, продолжал трезвонить. Ноги Ру исчезли. Я слышала, как она чем-то шуршит возле ящика. В этом ящике я порылась — там лежала спортивная одежда.

Наконец звонки прекратились.

Я увидела, что смотрю на кроссовки, стоявшие у моего лица. Ярко-голубые, со странными подошвами. Какая-то замысловатая система поддержки стопы? Я увидела название фирмы, «Balenciagа», бегущее вбок от края подошвы. Её кроссовки стоили больше, чем мы платили за ипотеку, но она ходила босиком по грязному ковру. Я могла подцепить чёрт знает что. Слизь ползла по плечу, как живая бактерия. Пыль времён первых жильцов щекотала нос.

Телефон вновь заверещал. Точно Тейт. Кто ещё стал бы звонить так настойчиво? Третий звонок оборвался на середине.

— Ради всего святого, Панда, просто заплати за квартиру, — недовольно пробурчала Ру. Её голос доносился от кровати.

Панда? Это могла быть только Панда Гриер. Вряд ли Ру знала какую-то другую Панду. Она заговорила о чём-то так взволнованно, что я не могла разобрать ни слова. Будто где-то вдалеке крякала утка.

— Ладно, ладно, ладно, — повторяла Ру донельзя скучающим тоном, пока кряканье не прекратилось. — Но я не могу с тобой встретиться. И так из-за тебя опоздала в зал.

Эти слова ещё больше расстроили утку, зато обрадовали меня. Судя по всему, никакого юриста не предвиделось. Ру собиралась натянуть спортивные штаны и свалить, дав мне, наконец, закончить поиски.

— Ладно. Ставлю на громкую связь и одеваюсь, — я услышала, как телефон вновь мягко шлёпнулся на кровать.

— Ты одна? — спросила Панда Гриер.

— Да, — ответила Ру. Её футболка приземлилась на пол.

— Я не записываю, — сказала Панда.

— Я верю, — с Пандой Ру была не так осторожна, как со мной. Может быть, потому что Панда, судя по голосу, не играла. Её тон был серьёзным и плаксивым.

— Я не скажу ничего такого, так что, пожалуйста, не вешай трубку. Мне просто надо кое-что выяснить, — взмолилась она.

Ру вновь подошла к кровати, взяла телефон.

— Выясняй, пока я писаю. И так опаздываю, а мой лимит дерьма на неделю уже исчерпала твоя дама сердца. Пришлось чуть ли не переспать с ней, чтобы она дала мне попользоваться бассейном.

— Тейт не… хватит говорить гадости… хватит… — забормотала Панда, готовая расплакаться. От злости. Это я знала. Ру кого угодно могла вывести из себя.

В то же самое время я не могла не заметить, что с Пандой Ру говорит совсем иначе, нежели со мной. Судя по голосу, к Панде она не испытывала ни малейшего интереса. В таком же тоне она могла разговаривать и с парнем, который пришёл обрабатывать дом от насекомых. Я ощутила что-то похожее на удовольствие. Денег у меня было больше, чем у Панды, но вряд ли это была единственная причина. Уважение, которое она ко мне испытывала, для фальшивого было слишком неохотным. И ещё мне было приятно услышать, что Тейт даже с Ру вела себя как засранка. Значит, у Ру не было никакого серьёзного компромата на неё, если она с трудом смогла выпросить такую мелочь. Либо Филлип не изменял Шарлотте, либо Ру была слишком занята мной, чтобы вдаваться в историю с поцелуем. Дверь ванной захлопнулась, и я осталась тет-а-тет с вшами, населявшими ковёр.

Я поймала себя на том, что разглядываю голубые кроссовки. Они чем-то меня манили. Я с трудом могла отвести от них взгляд. Внезапно в голове щёлкнуло так резко, что я удивилась, как Ру не услышала. Никаких других кроссовок у неё не было. А Ру собиралась в спортзал. Значит, она выйдет из ванной, наклонится за этими кроссовками, и мы встретимся. Лицом к лицу.

В туалете спустили воду.

Я выкатилась из-под кровати так быстро, как только могла, и на четвереньках доползла до шкафа со снаряжением для дайвинга. Пробралась мимо регулятора плавучести и гидрокостюмов, переступила сумку, забилась в угол. Сквозь рейки мне было хорошо видно, как Ру вышла из ванной в одних крошечных шёлковых стрингах и с телефоном в руках. Панда продолжала что-то говорить; Ру вновь поставила на громкую связь, положила телефон на тумбочку.

— Мой муж не… гей, — яростно прошептала Панда.

— Само собой, — ответила Ру тем действующим на нервы тоном, которым она владела в совершенстве.

Я замерла в шкафу, моргнула. Тысячи подробностей о Панде и её браке переосмыслились в одно мгновение.

— Он прошёл программу, — резко, настойчиво продолжала она. — Мы оба прошли.

— Конечно. И эти программы просто прекрасно работают, — сказала Ру чересчур серьёзно, чтобы её слова не звучали как пародия.

Слишком много всего произошло. Моё плечо по-прежнему было мокрым. Я стряхнула то, что к нему прилипло, и едва не подпрыгнула. На пол шлёпнулся использованный презерватив.

Я чуть не взвизгнула. К горлу подступила тошнота. Я сглотнула, чтобы справиться с ней, с отвращением, наползающим изнутри и снаружи. Я стояла тут с презервативом на плече и узнавала подробности о Панде, которых не хотела знать. Мне стало очень грустно, очень её жаль. Мне хотелось, чтобы всё это скорее прекратилось, чтобы я быстрее смогла отмыться и позволить себе тихий нервный срыв, но Панда не умолкала.

— Я не лесбиянка! У нас дети!

— Хммм. Я и забыла, что Бог посылает таким, как вы, бесплодие. Или, может, отправляет вас в ад, если вы решите зачать. Как там учит ваша церковь?

Панда и Фрэнсис посещали очень консервативную церковь и придерживались всех правил. Теперь, когда я случайно подслушала разговор, все неясности о Панде и её чересчур красивом муже обрели ужасный смысл. Мне стало так жалко их обоих, и я ещё сильнее возненавидела Ру. Одна пара туфель, стоявших в её шкафу, стоила больше, чем аренда этого жуткого дома, и всё-таки она выцарапывала из Панды плату. Если бы ставки в моей собственной игре не были так высоки, не знаю, что бы я в этот момент сделала.

— Единственный мой грех заключается в том, как сильно и глубоко я тебя ненавижу, — произнесла Панда. — Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моей семье.

— Ладно, тогда просто так заплати за аренду, — сказала Ру. Положила телефон на тумбочку и принялась натягивать лосины. — Через две минуты я проверю сайт, и, если увижу, что всё оплачено, можешь продолжать трахать себя чудесной зубной щёткой своего прекрасного мужа-натурала, представляя Тейт Бонакко. Если только не…

Меня всю трясло. Я так ненавидела Ру. Вся жизнь Панды предстала мне в один момент, как картинка. Она подружилась с Тейт не ради того, чтобы умилостивить эту свирепую богиню секса. Она была влюблена в Тейт.

Как это ужасно — тосковать о любви и довольствоваться ничтожными крохами. Они с Фрэнсисом всю жизнь друг другу лгали, и Ру угрожала рассказать её очень целомудренной семье, может быть, даже её настоятелю. А может быть, только Тейт. Даже это сработало бы, потому что, как я теперь понимала, Панда повесила своё сердце на крючок равнодушной дружбы Тейт.

— Я перевожу деньги, — сказала Панда. — На что я буду месяц покупать продукты, ума не приложу.

Я подумала — может быть, Панда не любит меня, потому что видит во мне своё отражение? Я чересчур сблизилась с Шарлоттой по моим личным причинам, но, может быть, эта дружба с точки зрения Панды представлялась чем-то иным, и ей было неприятно так пристально смотреть на себя?

— На что хочешь, — ответила Ру. В одной руке она держала лифчик, но надевать не торопилась. Навела на себя телефон, слишком низко для селфи, расправила плечи, втянула загорелый живот. Я услышала щелчок камеры, потом она сказала: — Проверь сообщения.

Мы обе услышали возмущённый крик Панды, после чего Ру спросила:

— Ну что, натуралка, мои лучше, чем у Тейт?

Тишина. Панда сбросила звонок. Ру рассмеялась, встряхнула головой, сунула телефон в сумочку. Кипя от злости, я смотрела, как она натягивает лифчик. Потом она наклонилась, выудила из-под кровати кроссовки, пять минут назад стоявшие перед моим лицом. Вышла из комнаты, быстрой походкой прошла по коридору.

Я резко выдохнула, и мне показалось, что половина моих костей растворилась в воздухе и испарилась вместе с ним. Меня трясло от напряжения, но расслабляться было рано. Ру сказала, что проверит сайт. Я медленно и тихо, плотно прижавшись к стене, проскользнула в другой угол шкафа, выглянула в коридор. Ру была дома. Я слышала, как она щёлкает ключами.

Посмотрела на часы. Мне осталось максимум полчаса до того, как видео закончится и ребята задумаются, куда я делась. А я всё ещё не выяснила ничего, кроме секретов Панды.

Должно быть, она всё сделала правильно, потому что Ру не стала ей перезванивать. Тихо, довольно выдохнула, встала, прошла мимо меня, ничего не заметив, и открыла дверь.

Я подлетела к компьютеру, пока она ещё топталась на крыльце. Мне нужно было это сделать раньше, чем экран вновь погаснет. Оставалось лишь молиться, чтобы Ру не забыла пропуск в спортзал или бутылку с водой. Если бы она вернулась ещё раз, я не успела бы спрятаться.

На мониторе были по большей части игры, ещё MS Paint, Office, калькулятор. Я просмотрела документы и увидела, что в этой папке лежит всего один файл под названием «Реферат по гражданскому праву». Либо компьютер был совсем новым, либо Ру не слишком строго контролировала домашнее обучение сына.

Я открыла файл, пробежала глазами несколько параграфов. Работа, посвящённая судебной власти, была, судя по всему, скопирована прямо из Википедии. Я возмутилась как мать — неужели Ру не понимает, как работает проверка на антиплагиат? — но тут же моргнула и встряхнула головой, едва не рассмеявшись над собственной глупостью. Это же Ру, аморальная, как бродячая кошка — ещё до колледжа она научит сына, как обмануть эту проверку.

Значит, это в самом деле был компьютер Луки, но Ру, как я поняла по разговору с Пандой, выходила отсюда в Интернет. Время утекало, но я потратила ещё одну бесценную минуту, чтобы проверить историю браузера. Как любая мать подростка, я прекрасно владела этой технологией.

Разумеется, я обнаружила страницу «Эйр би энд би», увидела, что она совсем недавно нашла домик Спрайта. До этого она гуглила экзотические места, искала страны, где хорошие пляжи, низкая стоимость проживания и нет договора о выдаче преступников. Сохранила в закладках несколько сайтов о Мальдивах.

Моё сердце подпрыгнуло. Я была права. Она убегала от закона — не могла не убегать. Кто-то из жертв оказался смелее, чем я, и заявил в полицию. Где-то был ордер на арест, может быть, даже серьёзный срок. Мне нужно было всего лишь узнать её настоящее имя.

Но где она могла хранить документы? Я потёрла глаза, пересохшие от усталости. У неё должен был быть сейф, или она обманула меня, сказав, что мы похожи. Если бы это было так, я догадалась бы. С другой стороны, я была в её игре новичком, а она играла в неё годами. Вся её жизнь была игрой, другие люди — только пешками.

И когда я подумала об этом, я догадалась.

Я увидела, где найду то, что мне нужно. Осознала это так ясно, будто Ру склонилась надо мной и прошептала мне на ухо.

Я поднялась и подошла к полкам над камином. Там стояло несколько книг, в основном дамские романы и триллеры — обложки, залапанные многочисленными читателями, были все в пятнах. Идеальное чтиво на отдыхе, типичное для всех сдаваемых в аренду домов. На самой нижней полке располагалось ещё одно стандартное развлечение — стопка настольных игр. Я опустилась на колени.

Под широкой квадратной коробкой с игральными костями расположились коробки подлиннее и поуже: «Скраббл», «Кто убийца?», «Собери вишенки». А в самом низу лежала та самая игра, которая была мне нужна. Любимая игра Ру. «Риск».

Я подняла коробки одной рукой, чтобы вытащить из-под них «Риск», но все они были подозрительно тяжёлыми. Отставив «Риск» в сторону, я раскрыла коробку с костями и поставила на колени. В ней звякнуло что-то увесистое.

Я раскрыла её, и моё сердце бешено заколотилось. Ни кубиков, ни счётных карточек. Только толстый, чёрный, отполированный до блеска короткоствольный револьвер. Сверху вниз по стволу шла надпись: «Ругер». За ним лежала коробка с пулями.

Я хотела посмотреть, заряжен ли пистолет, но вовремя отдёрнула руку. Трогать его не следовало. Я понятия не имела, пользовалась ли им Ру, но мне совсем не нужно было, чтобы на нём остался отпечаток моего пальца или прилипший волос.

К тому же я и без того поняла, что он заряжен. Почувствовала инстинктивно. В надёжном месте, смазанный, готовый ко всему. Ру была настроена решительно.

Механизм был простой и, насколько я поняла, без предохранителя. Я смутно помнила, что у большинства револьверов их нет. Тоже очень похоже на Ру, хотя это, конечно, безумие — когда лишь картонная коробка разделяет шестнадцатилетнего мальчишку и заряженный пистолет.

Господи, как мне хотелось выйти отсюда. Отправиться домой, долго оттирать руки, снять свитер и сжечь, встать под обжигающий душ. Я постаралась об этом не думать. Нужно было осмыслить другое. Ру держала в доме пистолет. Заряженный пистолет.

На это нужна была причина. Она могла храниться в любой из коробок. Я не хотела об этом знать, но надо было выяснить. Надо было понять, как победить, и теперь победа нужна была мне не только ради себя. Ради Панды, ради всех тех людей, которых Ру скручивала в бараний рог. Нужно было выиграть всё — право сохранить мою тайну, сохранить мои деньги, заставить её убраться к чёрту. Я не могла уйти, пока передо мной лежала коробка с надписью «Риск».

Я сняла крышку.

Первое, что я увидела — деньги. Две аккуратные, плотные стопки двадцатидолларовых купюр, стянутые резинками. Ещё несколько разорванных резинок валялись в стороне. Если это были все её запасы, они подходили к концу.

Прочее содержимое лежало совсем не в таком идеальном порядке. Я увидела несколько паспортов, взяла один, раскрыла. С фото улыбалась Ру, под ним стояло имя: Энджи Рено. Так она представилась Тигу. Может, это её настоящее имя? Я посмотрела на дату рождения, подсчитала в уме. Согласно этому паспорту, Ру было тридцать шесть. Я раскрыла другой паспорт, увидела рыжеволосую Ру без улыбки, имя Анжела Лоури. Оно показалось мне самым неромантичным из всех её имён, но паспорт был явно ненастоящим, потому что тогда выходило, что Ру двадцать восемь.

— Вот же сука, — сказала я вслух.

Оставалось ещё два паспорта, новеньких и сверкающих. В одном я увидела светловолосую Ру по имени Анжелика Ру, в другом Луку. На фото у него были светлые волосы. Из-за краски или парика он казался бледнее и моложе, был похож на грустного белого кролика.

Я достала телефон, быстро сфотографировала саму коробку, деньги, многочисленные паспорта, первую страницу каждого паспорта. Решила, что сегодня же вечером погуглю все эти имена, даты рождения и адреса.

Обратила внимание на тёмно-зелёную коробку на петлях. Изнутри она была выстлана бархатом. В ней лежал массивный теннисный браслет с бриллиантом и обручальные кольца, по меньшей мере четыре. Всё это я тоже сфотографировала. И большой конверт из обёрточной бумаги, набитый документами и фотографиями.

Я как следует в нём порылась, фотографируя по ходу действия. Сверху лежали два свидетельства о рождении, оба из Терри-Хота, штат Индиана. За ними — ещё два. Имена — разные, такие же, как в паспортах. Стопка водительских удостоверений, полученных в разных штатах. Индиана, Мэрилэнд, Техас.

Письмо, написанное от руки. Почти нечитаемое, но первые предложения мне удалось разобрать. Они были до того откровенны, что я покраснела. Зачем она это хранит — из сентиментализма? Может, это письмо от загадочного мужа, которого она любит? Или она хранит его, потому что оно рассказывает, как прекрасно её тело? Может быть, автор женат, и это письмо можно использовать против него? Я перевернула письмо, но подписи не увидела.

Вынув из большого конверта конверт поменьше и выпотрошив, я нашла небольшую стопку фотографий и содрогнулась. На них была Ру, но не та Ру, которую я знала. Оба её глаза заплыли, левый почти не открывался. Идеальные скулы были все в синяках, по шее сбегали фиолетовые отпечатки рук. Разбитые губы покрывала корка запёкшейся крови. Эти фотографии каким-то образом заставили меня переосмыслить необходимость револьвера.

Ру смотрела в камеру заплывшими щёлками глаз безо всякого выражения. Остальные фото показывали, что чудовище, совершившее с ней такое, не ограничилось лицом. Было фото в профиль и две фотографии тела. Живот и рёбра цвели синими и багровыми, как фиалки, кровоподтёками.

Перевернув фото, я увидела на оборотной стороне две буквы: НЕ. Я перевернула и остальные. На каждом стояло две буквы, и, разложив фото по порядку, я прочитала:

НЕ ЗАБУДУ.

Я не знала, что говорит о её таинственном браке — письмо или фотографии. Может быть, и то и другое. Может быть, ни то, ни другое. Она удивилась, что я так сильно люблю Мэдди. Может быть, у Луки плохо сложились отношения с отчимом? Или это мог сделать отец Луки?

Мой отец… он нехороший человек, сказал Лука. Не хочу о нём говорить. Ну то есть, никогда.

Трудно было установить возраст Ру на этих фотографиях, так сильно она была избита. Когда это случилось? От этого ли она убегала? Если так, я должна была прекратить свои действия. Ради Луки. Что мог сделать с подростком человек, сотворивший такое с женщиной, пусть даже мерзкой, как Ру? Что он уже сделал?

Я надеялась, что катиться по наклонной, остановившись на пути Тига Симмса, её вынудил ордер на арест, а не мужчина. А может быть, и то и другое. Если из-за меня Ру попадёт в тюрьму, оставят ли Луку с отцом?

Он не был похож на забитого подростка, но, может быть, домашнее насилие подействовало на него иначе? Может быть, он скрывает. Я ведь не слишком хорошо знала Луку. Возможно, Мэдди знала его лучше.

Я посмотрела на часы. Моё время почти истекло. Я убрала всё на место и бессознательно сунула в карман одну из фотографий. Вторую, с надписью ЗА. На ней Ру смотрела в камеру и была довольно узнаваема, несмотря на заплывший правый глаз. Фото её лица могло быть кстати, а другое мне вряд ли удалось бы получить. Если верить Тигу, она не любила фотографироваться. То фото, которое сделал он, было размыто и сделано издалека. Может быть, я не только поэтому украла фотографию. Мне хотелось иметь при себе доказательство её ранимости.

Я стояла у двери, готовая уходить, когда поняла, какую глупость едва не совершила. Мы должны были завтра все вместе идти нырять. Ру — в своём костюме. Я пулей метнулась в спальню, по дороге заглянула в ванную, оторвала клочок туалетной бумаги. Взяла этим клочком презерватив, валявшийся прямо за сумкой со снаряжением, и, преодолевая рвотные позывы, бросила под кровать. Выбросила в унитаз бумагу и вышла из этого чёртова дома.

Ещё у двери разулась, потому что не хотела, чтобы дети услышали мои шаги. Они были не в гостиной. Решили посмотреть видео в подвале, а Оливера взяли с собой. Наверное, он уже уснул. Я прошла в ванную, положила ключи Луки в карман его джинсов, направилась в подвал. Дверь была закрыта — уже нехороший знак! Я открыла её, прислушалась. Жизнерадостная мелодия обучающего видео звучала на всю — я могла хоть чечётку плясать, ребята бы не услышали. Я смотрела это видео примерно семь тысяч раз, так что знала — оно подходит к концу. Я очень вовремя вернулась домой.

Я тихо приблизилась. Ребята заняли диван, Оливер спал в детском кресле. Лука сидел спиной ко мне и смотрел на экран, на красивую девчонку в гидрокостюме, которая заканчивала речь.

Мэдди не смотрела. С ней что-то было не так. Она лежала на диване, одной босой ногой упираясь в пол. Вторая нога лежала на колене Луки — довольно интимная поза. Она отвернулась, зажмурилась, но слишком крепко, чтобы можно было подумать, будто она спит. Брови были высоко вскинуты, щёки ярко горели, на губах блуждала странная полуулыбка — раньше я никогда не видела у неё такого выражения лица.

Я не сразу поняла, что вижу. Хотела позвать её по имени, спросить, всё ли хорошо, и внезапно поняла, что его правая рука вытянута вдоль ноги Мэдди, а пальцы спрятаны под юбкой её купальника.

Я замерла на долю секунды, которая показалась мне бесконечностью.

Лука был полностью одет, другая его рука спокойно лежала на спинке дивана. Мэдди ахнула, её голова чуть откинулась назад, улыбка стала шире, и это вывело меня из оцепенения. Я осознала, что поднимаюсь по лестнице, быстро, беззвучно, не понимая, что делаю, понимая лишь одно: я не хочу, чтобы Мэдди знала, что я всё видела.

Если бы они целовались, я с топотом метнулась бы вверх по лестнице и принялась громко стучать чем-нибудь, чтобы Лука успел стереть с лица клубничный блеск для губ, а Мэдди — поправить волосы. Но это? Чёрт возьми, я не знала, как на такое реагировать.

Лука смотрел видео, но его рука двигалась у неё между ног. Что за бред? Это было нелепо, безумно, чудовищно. Они даже не целовались, не обнимались. Её макияж был в порядке, купальник не съехал. Какие подростки начинают с петтинга?

Я о таких не слышала. Тем более о таких, где в роли принимающей стороны выступала девочка. Я читала много статей о поколении Мэдди — о мальчиках, насмотревшихся порно и ожидающих, что девочки будут выполнять все их желания. О девочках, которые могут под их влиянием отсылать им обнажённые селфи и делать минет, будто это значит не больше, чем поцелуй в щёчку на прощание. Я не хотела, чтобы моя Мэдди такой стала. И Дэвис не хотел. Мы оба начистоту поговорили с ней о сексе, об уважении к себе, о том, что не нужно такого допускать. Но о подобном предупредить забыли.

Я вообще не понимала, как реагировать, но не сомневалась — Дэвис будет недоволен. Тем более что происходящее казалось мне чем-то нездоровым.

— Эй, ребята! Я дома! — закричала я, стараясь, чтобы мой голос звучал жизнерадостно, а не так, будто мне выжигают глаза. После очень небольшой паузы Мэд ответила:

— Отлично.

Я всё ещё не могла найти в себе силы подняться и посмотреть на неё. Задето было и её, и моё достоинство.

— Мэдс? Можешь спуститься?

Я хотела, чтобы она вышла из комнаты. Отошла подальше от Луки.

— Сейчас? — закричала она.

— Сию минуту.

Я готова была молиться, чтобы то, от чего бежит Ру, оказалось ордером на арест. Ордер на арест не изобьёт женщину так, как избили её. Ордер на арест не внушит сыну, ни родному, ни приёмному, странные идеи о сексе и личных границах. Лука казался неплохим парнем, но что, если он убегал от неадекватного отца? Им могла угрожать серьёзная опасность. Если я рассказала бы этому человеку, где их искать, я поступила бы не лучше Ру. Даже хуже, потому что пострадал бы ребёнок. Господи, прошептала я, пусть это окажется ордер на арест.

Я не знала, как расскажу обо всём Дэвису. Нужно ли ему о таком знать? Конечно, она его дочь, но в отношениях отцов и дочерей излишние подробности могут скорее навредить. Но в то же время… сколько тайн я могу скрывать от мужа, пока дело не зайдёт слишком далеко?

— Мы почти закончили, — закричала она, и я тут же подумала: закончили с чем? Я надеялась, она имеет в виду видео. Надеялась, что, услышав мой голос, они отсели друг от друга подальше.

— Ты сто раз это видела. Можешь подойти, пожалуйста? — закричала я. Мой голос стал скрипучим от стыда и напряжения.

Слава Богу, слава Богу, не прошло и десяти секунд, как Мэдди прибежала ко мне.

— Ну чего? — спросила она. Я моргнула. Я не знала, что ей сказать. — Чума?

— Оливер ещё спит? — спросила я наконец. — Можешь отнести его к Лизе, перед тем как пойдём в бассейн?

— Конечно, — сказала Мэдди. Она выглядела как обычно, разве что щёки чуть порозовели. Если бы я не увидела того, что увидела, я решила бы, что они и впрямь серьёзно изучали видео и больше ничего. Но внутри моей приёмной дочери был тайный мир, целостный и сложный, и мне было дозволено видеть лишь его окраины. Я не подозревала, как напряжённо смотрю на неё, пока она не спросила:

— Всё в порядке, Чума?

— Конечно, — сказала я. А потом очень серьёзно посмотрела ей в глаза. — А у тебя?

— Изумительно, — и она побежала за ребёнком.

Как мать, я понимала, что нужно поговорить с ней о её решениях и её теле, постараться убедить её выбраться из трясины в безопасный мир. Но у меня были и другие роли, ужасные роли, которые пробудила во мне Ру.

Неудивительно, что она так резко отреагировала, когда я сказала ей, что Лука общается с Мэдди. У него была та же фамилия, то же место рождения, всё, что мне было нужно, и дети болтали. Мэдди могла всё это узнать, а значит, могла и я. У каждого подростка есть свой тайный мир, и миры Мэдди и Луки вращались совсем рядом. Если они были так близки, как это казалось на мой взгляд, то всё, что я хотела выведать у Ру, выведала девочка, которую я любила.

Но Мэдди не ответила бы мне, если бы я просто спросила. Она была преданной тому, что любила, и её чувства к этому мальчику, пусть и вспыхнули совсем недавно, были глубокими. Она не рассказала бы мне, если бы я не принялась выпытывать. Моя дилемма заключалась в том, что я в принципе могла её разговорить, могла вынудить всё мне рассказать. Если она не знала ответа, я могла вынудить её спросить у Луки. Могла надавить, обязать, заставить.

Она явно не хотела бы, чтобы её отец узнал об увиденном. Я могла использовать это в своих интересах. Мэдди была хорошим человеком, но ещё очень юным, её характер не сформировался до конца; подростки под давлением могут доносить друг на друга. Это я усвоила из той грустной истории в духе О’Генри, которая произошла у нас с Тигом.

Если бы я хотела использовать тайны девочки, которую любила, в своих интересах, я получила бы свою выгоду. Победила бы Ру. Мысль была заманчива, и я ощутила её, как разряд электричества, бегущий по телу. Я видела, как стою напротив Ру, держу в руках её прошлое, и в ней вскипает страх, как вскипал из-за неё во мне. Эта идея ударяла в голову, как алкоголь.

Но так поступать было неправильно.

Я сама испугалась того, как низко пала. Шантажировать Мэдди. Я уже продумывала тактику, как надавлю на неё, заставлю раскрыться, вытяну информацию. Она любила меня, а я очень хорошо её знала. Я чётко представляла себе, как всё получится.

Но что я могла разрушить? Веру Мэдди в меня, её доверие, может быть, даже её любовь. Настроить дочь против себя в тот период, когда вследствие моей лжи между мной и Дэвисом могла образоваться пропасть. Спасая от Ру свою семью, в самый неожиданный момент обнаружить, что сама разбила её на куски.

Сеанс кормления Оливера перед сном только что закончился, и теперь малыш крепко спал на спине между Дэвисом и мной, мягкий, как маленькая тряпочка. Дэвис положил руку на туго набитый животик Оливера, погладил. Надо было отнести малыша в кровать и попытаться уснуть. Завтрашний день на крошечной лодке в компании Ру сам по себе был стрессом, а мне к тому же нужно было приглядывать за новоиспечённым дайвером.

Но я не решалась трогать Оливера. Мне нужно было обсудить с Дэвисом увиденное сегодня. Когда Оливер был рядом, муж становился спокойнее.

Другого выбора не было. В понедельник Луке и Мэдди так или иначе пришлось бы проститься, но за выходные могло случиться очень многое. Я оставила их без присмотра на сорок пять минут. Дэвис должен был знать, как важно не упускать их из вида.

Я коснулась его руки, и он отвёл глаза от сына. Мой настороженный взгляд дал ему понять, что разговор будет серьёзным.

— Нам нужно поговорить. Это касается Мэдс и Луки. Теперь они не просто друзья.

В его глазах сразу же, необратимо вспыхнуло нечто мужское, отцовское, первобытное.

— Они встречаются?

— Не знаю, так ли это теперь называется у подростков, — впрочем, я была абсолютно уверена, что они не встречаются. Дэвис напрягся, и я постаралась сформулировать ответ как можно мягче. — У них в подвале произошла небольшая… физическая близость.

— Насколько физическая? — Дэвис сузил глаза. — Они целовались, и я должен сделать вид, что это мило, или он распустил руки, и мне пора готовиться к тюрьме?

Я натянуто улыбнулась, чтобы он немного расслабился.

— Насколько подробно тебе рассказать?

Я надеялась, что подробности ему не нужны. Каждая минута, которую я проводила с мужем, адекватным и спокойным, была полна молчаливой лжи. Я не хотела врать о его дочери, лёжа с ним в постели. Но если бы он надавил, я соврала бы. Этому меня тоже научила Ру. Он не должен был узнать подробностей того, что я видела. Такой расклад вызвал бы слишком много вопросов о Луке и Ру. Он запретил бы мне и Мэдди с ними общаться, и это сильно помешало бы моим дальнейшим действиям.

Он нервно встряхнул головой.

— Не надо подробностей. Просто насколько это серьёзно по шкале от одного до залёта?

Я склонилась к Оливеру, поцеловала его.

— Все были одеты, но не все держали руки при себе, — такая формулировка была довольно близка к правде.

— Ну ладно, — напряжение Дэвиса чуть спало, и я поняла: то, что он представил, весьма далеко от того, что я увидела.

— Но путь начат, и мы знаем, к чему он может привести, — сказала я. — Не стоит оставлять их наедине. В их возрасте события развиваются очень быстро.

— Я помню, — печально пробормотал Дэвис.

Я тоже помнила. Предпоследний школьный год, который я пережила лишь благодаря отчаянным, пьяным взглядам на Тига. Его узкие бёдра в джинсах на низкой талии. Свет, полировавший его кудри до бронзы. Наш поцелуй. Вкус его губ сквозь облака марихуаны, сквозь тысячи глотков вина разбудил моё тело, растворил внутренности.

Я не должна была об этом думать. Вообще. И уж тем более в кровати, рядом с мужем. Ребёнок, которого мы сделали вместе, расслабленно лежал на той же кровати, растекаясь по ней, как лужица. Но пока мы плавали в бассейне, мне пришло сообщение от Тига. Ничего серьёзного. Всего пять слов.

Ты всё ещё слушаешь «Pixies»?

Глупый вопрос, но я вспыхнула и затрепетала, будто нам по-прежнему было по пятнадцать. Будто это была записка на линованной бумаге, сложенная в три слоя и переданная мне с задней парты.

Я знала, что лучше не отвечать, но всё равно ответила. Мы переписывались, пока я готовила обед. Ничего такого. Музыка и воспоминания.

Но теперь, рядом с мужем, я поняла, как беззастенчиво врала самой себе. Это значило очень многое. Если я осталась бы сейчас наедине с Тигом, я оказалась бы в точно такой же опасности, как Мэдди наедине с Лукой. Только у меня не было ни любящего отца, ни назойливой Чумачехи, чтобы меня удержать. Это должна была сделать я сама.

— Вот же чёрт, — сказал Дэвис, — я помню себя в шестнадцать лет. Ещё бы мне не знать, о чём думает этот парень. Хочется сломать ему руки. Ну, несильно.

— Бедный папочка-лапочка, — я вспомнила прозвище, которым его окрестила Мэдди. Он улыбнулся. — Она хорошая девочка. Давай не впадать в крайности. Будем просто присматривать за ними, стараться, чтобы им было чем заняться. Завтра они весь день будут нырять, а в гидрокостюме ещё никто не забеременел.

Он кивнул, но хмурая складка у него на лбу не разгладилась. Надо было рассказать ему три дня спустя, когда всё это не имело бы значения. Теперь, подумала я, у нас с Дэвисом начнутся проблемы. Он попытается осмыслить ту ложь, которую я ему рассказала, не говоря о той лжи, которой я жила столько дней, столько лет. Или же я сломаюсь и отдам Ру деньги Лолли Шипли. Я не представляла себе, как буду жить, если выберу этот путь, но, по крайней мере, Лука с его шаловливыми ручонками окажется на Мальдивах. Будет там хлестать дайкири и не беспокоиться о том, что государство выдаст их с мамашей. Я не знала, какое у меня было лицо, когда я прокручивала всё это в голове, но оно не имело значения. Дэвис смотрел на Оливера и ласково говорил с ним.

— Спасибо тебе за то, что ты ребёнок. За то, что гормонов в тебе — с чайную ложечку. Мы очень это ценим.

Я положила ладонь Оливеру на грудку, тоже ему благодарная. Дэвис перевёл взгляд на меня.

— Может, он давит на неё? Я читал об этих браслетах. Разноцветных, девочки их носят, чтобы показать, на что они готовы, и мальчики ведут себя соответственно. У Мэдди есть такой?

— Секс-браслеты? — удивилась я и, несмотря ни на что, рассмеялась. — Дэвис, это было модно в 2003-м, и к тому же Мэдс не такая. Она играет на кларнете в оркестре. Любит настольные игры. Явно не целевая аудитория секс-браслетов.

— Ну, я хотя бы попытался, — ответил Дэвис, вновь нахмурив густые, тёмные, совсем как у дочери, брови. — Может, мне поговорить с ней?

— Господи, не надо! — взмолилась я. Мэдди свернётся в клубок и умрёт, если он поднимет эту тему. Не говоря уже о том, что я потеряю рычаг давления.

Он очень серьёзно посмотрел на меня, накрыл мою ладонь своей. Оливер, дыша, поднимал и опускал наши руки.

— Это не твоя забота. Это должна делать Лаура. И я, но что касается таких вопросов, их должна решать Лаура. Но она их не решает, и ты приходишь на помощь, как всегда. Я не могу говорить с Мэдисон о том, что значит быть пятнадцатилетней девочкой. Я понятия об этом не имею. Я так благодарен, что у неё есть ты.

Его доброта, его серьёзность были невыносимы. Я собиралась на неё надавить. Собиралась вынудить её выдать Луку, чтобы спасти мою шкуру. Сказать себе, что в её жизни этот поступок ничего не будет значить. Они ведь только дети. Она выздоровеет, вырастет и простит меня.

Но ведь я не смогла себя простить. Я предала Тига, и это предательство до сих пор отзывалось эхом в моей душе. Я всё знала. Я опустила глаза.

— Пойду уложу малыша.

— Я сам уложу, — предложил Дэвис, но я покачала головой.

— У него был беспокойный день. Если проснётся, укачаю.

Я покачала Оливера на руках, сидя на диванчике и чувствуя, как успокаивает его тёплая тяжесть, давящая на грудь. Когда он крепко-крепко уснул, положила его в кроватку.

Дом затих. Я прошла по коридору в большую комнату Мэдди, расположенную прямо над гаражом. Открыла её дверь и увидела, что она лежит на животе, высунув одну ногу из-под одеяла, совсем как Оливер. Её телефон лежал на подушке, хотя я не разрешала брать его в постель. Значит, она полчаса назад, как положено, оставила его в ванной, а когда мы уже выключили свет, пробралась туда и принесла обратно, вне всякого сомнения, чтобы переписываться с Лукой. Ну, может, ещё консультироваться с Шеннон на тему того, что ответить Луке.

Я пожалела, что не знаю пароля от её телефона. Прочитать её сообщения было бы менее травматично, чем то, что я собиралась сделать. Её мягкий рот был чуть приоткрыт, кудри разметались по подушке. Она казалась такой невинной, и она любила меня. Я собиралась уничтожить эту невинность, эту любовь. Я надеялась, что мы сумеем всё исправить.

Я вернулась в спальню. Дэвис тоже уснул. Я не могла лечь в кровать рядом с ним и свернуться в клубочек, как будто всё нормально. Завтра, после дайвинга, я разрежу его дочь пополам, как виноградину.

При этой мысли я поняла, что умираю от голода. Я уже не помнила, когда в последний раз ела. За столом размазывала еду по тарелке, не в силах ничего проглотить, потом выбрасывала. Сейчас я ощутила такую пустоту внутри, что готова была взвыть.

На автопилоте, словно оторванная от собственного тела, я спустилась вниз. Мне казалось, что настоящая я сижу на плече неведомой мне туши и смотрю, как она открывает холодильник, достаёт остатки. Я отрезала половину мясного рулета и заглотила, как яблоко. Запустила два пальца в картофельное пюре, отправила в рот огромный ком. Глотала, не жуя, даже не чувствуя вкуса, ещё и ещё. По опыту я знала, что после всего этого мне захочется сладостей. Их дома не было, только целая коробка замороженных вафель и кленовый сироп в холодильнике. Я достала вафли и включила тостер, на ходу доедая рулет.

Я знала, что случится дальше. Буду есть, пока не стошнит, и опустошённый желудок покажется мне освобождением. Потом с головой накроет стыд, такой мрачный и леденящий, что я вновь набью живот и вновь опустошу, дважды, трижды, охрипну, содранная глотка начнёт саднить, глаза нальются слезами и кровью. Проглотив мясо во рту, я с новой силой вгрызлась в рулет. Я хотела остановиться. И не могла.

Мне нужно было с кем-нибудь поговорить, но было не с кем. Я хотела всего лишь не оставаться в одиночестве, но моя ложь вставала между мной и Дэвисом, даже когда он лежал совсем близко.

Я проглотила очередной кусок, такой большой, что горло сдавило. Когда эта масса шла по пищеводу, я казалась себе змеёй. Я ощутила безумное желание позвонить Ру. По крайней мере с ней я могла быть искренней. Она уже не стала бы издеваться с тех пор, как узнала себя во мне. Она была до того нарциссична, что даже полюбила меня, хотя любовь не мешала ей разрушать мою жизнь и семью. Может быть, это было даже приятнее. Те, кто страдает синдромом Мюнхгаузена, часто мазохисты.

Но я не стала ей звонить. Не хватало ещё, как побитая собака, ползти на животе к руке, сжимающей плётку, в надежде, что она меня погладит. Я рвала зубами мясо, кусала и глотала. Что я за человек, если могу быть искренней с одной лишь Ру? Только она знала всю мою подноготную, глубокую и тёмную, мрачную, как изъеденная червём деревяшка.

Я заглотила ещё кусок рулета и замерла.

Я ошибалась. Был ещё один человек.

Тиг не знал всей правды, но знал о моём прошлом. Он понял бы, почему я подружилась с Шарлоттой. Почему нашла его и анонимно перевела деньги. Он, как никто другой, поверил бы, что я руководствовалась самыми благими соображениями. Я поставила остатки рулета на стол, возле контейнера с холодной картошкой и коробки с вафлями. Выключила тостер.

Я была сыта, но меня пока ещё не тошнило. Оставив еду там, где она стояла, отмыла руки от картошки и соуса. Сняла телефон с подзарядки, спустилась в подвал, закрыла за собой дверь.

Перечитала сообщения.

У Тига был десятизначный номер. Я не добавила его в список контактов. Это давало возможность делать вид, будто он не вернулся в мою жизнь. И это было глупо. Я выбрала «добавить в контакты», подписала «Тиг». Дошла до мини-бара, промочила рот, испачканный соусом, и нажала на контакт. На экране всплыла надпись «позвонить». Я нажала и на неё.

Два гудка, и он ответил.

— Смиффи, — несмотря на позднюю ночь, его голос совсем не казался сонным. Всё та же старая добрая сова.

— Что делаешь? — спросила я.

— Да так, ничего. Читаю. У тебя всё хорошо?

— Нет, — ответила я, и каким же было облегчением сказать одно-единственное честное слово.

— Ох, Смифф… — сказал он, и я удивилась, что это прозвище раньше казалось мне холодным и бесполым. Тиг произносил его так мило.

— Я проигрываю. Мне не за что зацепиться. Она от меня ускользает, — сказала я и сползла на пол. Скрестила ноги, склонилась над телефоном. — Может быть, ты вспомнишь ещё что-нибудь связанное с Ру… с Энджи? Что угодно. Что могло бы мне помочь.

Тиг помолчал, задумался, но ненадолго.

— Уверен, что всё тебе рассказал.

— Может быть, какую-то мелочь? Название города, откуда она приехала. Или, может быть, она называла ребёнка другим именем, не Рэнди? Я подожду. Просто подумай пару минут, ладно? Это важно. Ну то есть и так понятно, что важно, раз я звоню тебе среди ночи.

Вновь повисла пауза. В конце концов он сказал:

— Нет, ничего не вспоминается. Ты поэтому звонишь?

Вопрос показался мне риторическим. Мы оба знали, что не только поэтому, но искали повод просто из вежливости. Моя жизнь стала бы намного легче, если бы я смогла подкупить саму себя. Я покачала головой. Я позвонила ему, потому что до смерти устала от лжи. Странно было лгать и теперь.

— Нет, — было так приятно снова сказать чистую правду. И я не собиралась останавливаться. — Моя падчерица очень сдружилась с сыном Ру. Так сильно, что она точно многое знает. То, что поможет мне справиться с её матерью. Я могу спросить, но она мне не скажет. Она соврёт. Ты знаешь, какими бывают дети. Знаешь, какими были мы. Но я знаю кое-что о ней. Я могу вынудить её рассказать. Но, Господи, это всё равно что вырвать ей кишки. Она мне верит. Я её люблю. Я не хочу становиться чудовищем, — я уже плакала.

— Ты не чудовище, — возразил он незамедлительно и уверенно.

— Я не хочу им быть, — повторяла я. — Не хочу терять семью.

Какое-то время мы оба молчали.

— Ты поэтому мне звонишь? — спросил Тиг, вынуждая признаться.

Я кивнула, хотя он не мог меня видеть.

— Да. Да. Я звоню, потому что мне одиноко, я устала, я пытаюсь бороться, и сейчас мне кажется, что на моей стороне только ты.

Повисла ещё одна пауза.

— Я на твоей стороне.

В трубке что-то зашуршало — может быть, он сел или повернулся в кровати. Чуть слышный, интимный звук.

— Я не должна была звонить.

— Ты хороший человек.

— Может быть, — сказала я.

Тиг не был идеален. Он знал человека, который может разбить чужую машину и не попасться. Он держал на столе кальян. У него было доброе сердце. У него всегда было золотое сердце. Он был чудесным. Но не слишком порядочным. Мог пойти с самим собой на сделку там, где Дэвис никогда бы не пошёл. Но так могла поступить и я, особенно когда в моей жизни появилась Ру. Может быть, с Тигом у нас было больше общего, чем с Дэвисом. Поэтому я позвонила ему. Вывела на чистую воду нас обоих.

— Будь я хорошим человеком, я не пряталась бы в подвале, чтобы звонить тебе среди ночи. Мой муж спит наверху. Будь я хорошим человеком, я не стала бы от него скрывать.

Он рассмеялся.

— Ну не знаю. Знаю только одно — я рад, что ты позвонила. Я постоянно думаю о тебе. В час не меньше девяти раз.

— Я замужем, — сказала я. Мне хотелось услышать ответ.

— Но я-то свободен. Значит, это ты ведёшь себя плохо, — заявил он, и я сдавленно рассмеялась.

— Опять хочешь сделать меня козой отпущения?

— А что? Слишком рано?

Но дело было не в этом.

— Скорее слишком поздно, — сказала я. — Я люблю своего мужа, Тиг. Люблю ребёнка и Мэдс. Люблю свою жизнь.

Я не сказала, что эта жизнь через несколько дней может разлететься на осколки. Но мы оба это знали. Семья, которую я создала, могла разбиться на куски. И если это случилось бы…

— То, что у нас было, не вернуть, Смифф. И я не скучаю по тому времени. Мы были близкими друзьями, но нам было по пятнадцать. Я не знаю, имеет ли какое-то значение то, что сейчас происходит между мной и тобой. Я просто… я каждую минуту хочу написать тебе. Позвонить. Я знаю, что ты замужем. Но я хочу, чтобы ты вернулась в мою жизнь.

Я застыла. Сжала телефон так крепко, что удивительно, как экран не треснул.

— Я тоже о тебе думаю, — призналась я.

— Если что-то не так, прости. Я не идеален. Но у меня никогда не было такого друга, как ты. Мне было с тобой так легко. Знаешь, когда мы были подростками, я не думал о тебе в этом смысле, ну… как о девушке. Ты была просто Смифф, моей Смифф, которая всегда меня прикроет. Я был счастлив, что ты рядом. Но в ту ночь, прежде чем всё рухнуло… когда мы целовались, что-то изменилось. Ну, мне так показалось.

Он умолк, и я сомневалась, что услышу ещё что-нибудь. Но мне хотелось, чтобы он продолжал.

— Мне тоже, — сказала я, чтобы поддержать разговор. Он понял.

— У меня были до тебя девушки. Много девушек, если честно. И очень много — после тебя. Но с ними не было так легко, как с тобой. Никогда. Я не то чтобы хранил тебе верность, но где-то в подсознании всё время сравнивал, понимаешь? И тут ты вернулась, и я не могу не думать о том, что было бы, если бы мы не выехали на ту дорогу. Если бы мы остались вместе. Какими мы были бы сейчас?

Я тоже задавала себе этот вопрос, но не могла ответить. В горле застыл ком.

Он и знать не знал о том, что говорит мне и как много значат его слова. В те годы я так ненавидела себя, так презирала своё тело, что казалось, меня никто не полюбит. Но он полюбил. Несмотря ни на что. Даже вопреки. Он полюбил меня только за то, что я была собой. Что мы были собой вместе.

— Я замужем, — вновь сказала я. Но многие женатые люди разрушали свой брак. Я знала, как это бывает. Крошечными шажочками. Сообщение, звонок. Мой муж был целыми днями занят, я оказалась в тяжёлой ситуации, у нас маленький ребёнок — а это значило меньше сна и секса, чем мы привыкли. К тому же я врала ему каждую минуту. Если тайное стало бы явным, я уже не смогла бы сохранить нашу семью. — Я люблю его, — добавила я, и это тоже было правдой.

— Тогда не дай мне ничего испортить, — сказал Тиг. — Потому что мы к этому движемся. Ты же понимаешь?

— Я понимаю, — сказала я.

Мы молчали, слушая дыхание друг друга.

— Я, наверное, пойду, — мне в самом деле нужно было идти. Разговаривать с Тигом было приятно. С ним я чувствовала себя в безопасности, в мирной гавани, вдалеке от Ру. Я вспоминала ту ночь, ночь, когда он меня поцеловал, до того, как всё случилось. Я могла бы приехать к нему прямо сейчас. Вновь лететь по ночной дороге, давя ногой на педаль. Я знала, что за рулём была я, хотя это сейчас не имело значения. Я помнила, что чувствовала, когда машина подскакивала на железнодорожных путях — опасность и свободу, когда не думаешь о том, удачно ли приземлишься. Я могла бы сделать то же самое. Сказать Ру — катись к чёрту. Будь что будет. Пусть меня несёт ветер. Пусть сила притяжения решит всё за меня. Искушение было таким сильным.

— Ты ещё играешь на гитаре? — нарушил молчание Тиг.

Я покачала головой, будто он меня видел. Будто он был достаточно близко, чтобы ко мне прикоснуться.

— Много лет не играла, — ответила я.

— Вспомнишь, если захочешь, — сказал он. — Это нетрудно.

Я ничего не ответила. Мне трудно было говорить. Лишь в конце я выдавила из себя:

— Я пойду.

— Хорошо, — сказал Тиг. — Но я всё равно рядом.

— Я знаю, — ответила я.

Я проснулась с чудовищной головной болью, часто и тревожно пульсировавшей в самом мозгу. Будто я всю ночь пролежала на краю утёса и во сне меня качало. Выпила пару таблеток экседрина, постаралась взять себя в руки. Нам с Мэдди нужно было рано выйти из дома, а Дэвис мог спать столько, сколько позволит Оливер.

Ру и Лука должны были встретиться с нами уже на палубе. Ру отлично просчитала, что во время занятий я не смогу ничего против неё сделать. У меня и минуты свободной не было.

Сначала я помогала капитану Джею и его среднему сыну Уинслоу подготовить Хулиганку — маленькую, тридцатифутовую лодку Джея, способную выдержать десять человек. Сезон подходил к концу, и нашлось всего семь желающих. Сначала прибыла парочка, которая представилась как Тим и Лесли Бэббидж, и старший брат Тима, Марк. Все были опытными дайверами чуть за тридцать, приехавшими на выходные из Атланты, чтобы поддержать себя в тонусе.

Мэдди уговаривала нас с Уинслоу отправиться на Большую Баржу, её любимую площадку для дайвинга, и вдруг замерла на полуслове, глядя куда-то мимо меня и не дыша. Я повернулась и увидела, что к нам несётся Лука. Он тащил две сумки со снаряжением; сильные мускулы его рук были напряжены, ветер разметал волосы, отчего Лука стал похож на Фабио из сериала «Малыш»[19].

Уинслоу, которому было за сорок и который сам воспитывал двух дочерей, многозначительно посмотрел на меня. Я улыбнулась ему в ответ, но внутри меня была чёрная дыра. Лука не сводил взгляд с лодки. Он смотрел мимо Мэдди в новый день, а она видела только Луку.

Мимо нас неторопливой походкой прошла Ру, и от одного её вида сердце забилось чаще. Мне с трудом удалось сдержать улыбку, хотя это было лишнее — всё равно на меня никто не смотрел. Оба брата, женатый и холостяк, впились глазами в Ру. Её бледно-розовое бикини и бледная кожа просвечивали сквозь прозрачное белое парео, и цвета, накладываясь друг на друга, создавали впечатление полной наготы. Даже капитан Джей, старик лет под семьдесят, и тот не мог отвести от неё взгляд. Лесли Бэббидж крепко сжала плечо мужа, и это вывело его из оцепенения. Он рассмеялся, обнял её, и они вместе пошли за сумками. Холостяк, Марк, так и остался смотреть.

Ру ощущала взгляды на себе. Я видела это в покачиваниях её бёдер, в хитром взгляде, которым она смерила меня, когда я дала ей заполнить бумагу о том, что она сама несёт за себя ответственность.

— Мужчины слишком примитивны. Всё, что нужно — иметь сиськи, — она обошлась без приветствия, предпочтя сразу перейти к обобщающему выводу.

— Ты мудро поступила, что взяла их с собой, — ответила я с каменным выражением лица.

Она рассмеялась, но я ощущала между нами разряды электричества. Она была ничуть не расслабленнее меня, и это радовало. Если она тоже на грани, у меня есть шанс победить, поняла я. И, Господи, как же я хотела победы.

В проходе возле палубы стоял старый стол для пикника, за который она уселась, чтобы подписать уже заполненные бланки. Толка от них не было никакого, но тут я уже ничего не могла поделать. Жилка на моей шее пульсировала, новый день ощущался как близкая катастрофа, хотя был тёплым и чудесным, дул лёгкий ветерок, солнце жарило на все тридцать градусов — такая во Флориде осень.

Пролистывая страницы, чтобы подписать каждую, Ру подняла на меня глаза.

— Заботься о моём мальчике как следует.

— Хорошо, — сказала я.

Любую другую мать я в ответ попросила бы позаботиться о Мэдди. Любой другой матери я рассказала бы, что я видела в подвале. Но в руках этой женщины секс был оружием, и она гордилась, что умела с ним обращаться. Может, она расстроилась бы, а может быть, рассмеялась и вручила Луке золотую звёздочку. Я не знала, защищает ли она очаровательного мальчишку, которым мне казался Лука, или растит хищника, который в будущем пойдёт по её стопам.

Она вносила в бланк его фальшивое имя. К нему он уже привык. Не моргнув глазом, откликался на Луку. Но если он таким образом хотел оградить мать от тюрьмы, я его не винила. Большинство детей сделало бы то же самое. И уж тем более если они бежали от человека, избившего её, превратившего её тело в чёрно-багровый кусок сырого мяса.

Каждая минута, проведённая с ним, и врождённое чутьё говорили мне, что Лука — проблемный, но неплохой ребёнок. Всё это было для него в новинку. У Ру было три фальшивых паспорта, у него — только один, совсем новенький, без единого штампа. Я верила, что она всё ещё не посвящает его в подробности своей карьеры. Что какое-то событие — ордер на арест, нападение, неудавшийся брак — выбило их из колеи, заставило в спешке собирать вещи и уматывать.

Ру его любила. Это было очевидно. Может быть, она хотела для него лучшей жизни, чем та, которой жила сама. Большинство матерей этого хотели. Когда она подписала все бланки и встала, я решила — надо всё-таки что-то сказать.

— Могу я поговорить с тобой как мать с матерью? Это по поводу Луки.

Она резко замерла, будто я нажала на кнопку. Теперь её внимание всецело принадлежало мне. Эта неподвижность, готовность к любому повороту событий говорила сама за себя.

— Давай, — сказала она беззаботно, но я почувствовала за этой беззаботностью напряжение.

— Не позволяй детям оставаться наедине, даже если ты в соседней комнате, — произнеся эту фразу, я ощутила чуть заметное удовольствие. Так ей и надо, подумала я, будет знать, как списывать со счетов мою девочку. Если Мэдди ходит по дому без макияжа и в безразмерной старой одежде, Ру всё-таки не стоит думать, что прекрасный, сияющий Лука не считает её за девочку. Я не знала точно, что между ними происходит, но за девочку он её, вне всякого сомнения, считал. Ру недоумённо смотрела на меня, будто я говорила с ней на латыни. Я решила уточнить. — В их отношениях кое-что изменилось.

Она резко покачала головой.

— Нет. Ты её не поняла. Он вообще ничего к ней не чувствует. Он так сказал.

Несмотря ни на что, я рассмеялась. Абсолютно искренне. Брови Ру взмыли вверх.

— Что?

— Ты, самая скрытная, самая подозрительная сука в мире, веришь подростку, который говорит, что ничего не чувствует к девочке? — её взгляд сделался испытующим, чуть обеспокоенным, и я продолжала. — Я сделала этот вывод не со слов Мэдс. Я их видела.

— И что ты видела? — спросила она резко.

Я изложила ей ту же версию, что и Дэвису, хотя мне было противно осознавать, что с собственным мужем я честна не больше, чем с этой женщиной.

— Все были одеты, но не все держали руки при себе.

Я видела, как в её голове завертелись колёса. Она перевела взгляд на Мэдди и Луку, которые уже положили сумки и теперь стояли на палубе, покачиваясь и разглядывая огромного пеликана, присевшего на пилон.

Было ясно, что Луке искренне нравится Мэдди, как я в своё время нравилась Тигу. Может быть, в понимании Луки они были всего лишь друзьями, но в нём зрело более серьёзное чувство. С Тигом так и было. Этой ночью он во всём мне признался, и я, несмотря ни на что, ощутила прилив странной радости. Тиг, конечно, ещё отсыпался после бессонной ночи, но я чувствовала — как только он проснётся — сразу же мне напишет. Меня испугало то, как сильно я жду его сообщения. Маленькой радости в ужасный день.

Ру скрестила руки, её взгляд, направленный на Мэдди и Луку, стал холодным, как у акулы. Ни один мускул не дрогнул на лице, но я чувствовала, как пошатнулось её внутреннее равновесие. Она искоса вопросительно взглянула на меня. Как и я, она знала — подростки рассказывают друг другу то, чего никогда не расскажут взрослым.

Она, конечно, хотела бы выяснить, что знает Лука. Может ли он выудить информацию из моей девочки. Моя тревога по поводу сегодняшнего дня стала ещё сильнее. Я не хотела, чтобы Ру находилась с Мэдди в одном океане. Моё лицо тоже не выражало этих эмоций — будто мы всего лишь две мамы, которые не хотят раньше времени становиться бабушками.

В конце концов она пожала плечами, протянула мне бланки и сказала:

— Ладно. Считай, что я тебя услышала. Господи, ну и щенок, — она закатила глаза. — Я же сказала ему — ни с кем не связываться.

Я помогла Джею и Уинслоу как следует всё проверить и начать отчаливать. Мэдди завязала разговор с Бэббиджами. Она всё ещё надеялась отправиться на Большую Баржу, названную так в честь огромного судна, затонувшего в 2004 году и уже успевшего порасти кораллами. Я предложила место попроще. Большая Баржа стояла на холме, корма уходила на восемьдесят футов вниз. Мэдди продолжала настаивать на своём — нос уходил всего на пятьдесят, вокруг плато сновало множество рыб — идеальный вариант для Луки. Я знала, почему она так хочет туда. В прошлый раз мы видели на Большой Барже большую бычью акулу. Луке до смерти хотелось на неё посмотреть. Бэббиджи выступили на стороне Мэдди и напомнили мне, что новичок, за которым нужно приглядывать, среди нас всего один, а все остальные — опытные дайверы с множеством сертификатов, и погодные условия просто идеальные — яркое солнце, спокойный океан. Я сдалась.

— Ладно, пусть будет Большая Баржа.

Мы были уже готовы отчаливать, но Ру и Луки не было на борту. Потом выяснилось, что они сидят за столиком для пикника и ведут неприятный разговор. Даже с виду было понятно, что она его отчитывает. Она крепко сжимала его плечо, он стряхивал её руку, нервно мотал головой. Я удивилась, почему он всё отрицает. Нет ничего такого в подростковых влюблённостях; все через это проходят. Но, может быть, она волновалась, не разболтал ли Лука какой-нибудь секрет. Повернувшись к ней спиной, он зашагал к палубе, ещё несколько раз встряхнув головой. Может быть, он и в самом деле ничего не сказал Мэдди. Если их преследовал человек, так жестоко избивший его мать, Луке пришлось научиться держать рот на замке. Вдруг, если я вцепилась бы в Мэдди, как Ру вцепилась в меня, я не выяснила бы ничего, лишь подорвала её доверие?

Лука поднялся на борт, сел рядом с Мэдди на корме, прямо на самом солнцепёке. Вслед за ним поднялась Ру, наигранно безразличная, но я чувствовала, как всё её тело сочится напряжением. Бэббиджи сели в тени, а Ру, вместо того чтобы присоединиться к Луке, заняла свободное место рядом с Марком и обезоруживающе ему улыбнулась.

Я выбрала место посередине, чтобы видеть всю компанию. Ребята свесили руки в воду, брызгались друг в друга, хохотали и обсуждали акул. Мэдди была в прекрасном настроении, Лука, судя по всему, тоже, но украдкой посматривал на мать. Ссора, вполне возможно, была разыграна намеренно. Прежде чем погрузиться с ним под воду, следовало выяснить, не играет ли он против меня.

Что касается Ру, она, кажется, напрочь забыла, что когда-то родила сына по имени Лука. Она не сводила глаз с Марка Бэббиджа, расспрашивала его, как он увлёкся дайвингом. Марк был симпатичным мужчиной — высоким, широкоплечим, атлетического сложения. Он рассказал, что они с братом выросли на побережье Техаса и обожали нырять с детства. В путешествии на Роатан они встретили Лесли, такую же заядлую, как они, дайвершу.

— А ваша жена где? — спросила Ру.

— Она не любила дайвинг, — признался Марк, и его улыбка стала печальной. — Одна из причин, почему она больше не моя жена.

— Мне так жаль, — неискренне сказала Ру. — Я тоже развелась. Я знаю, как это тяжело. Так чем вы занимаетесь в свободное от дайвинга время?

— Я юрист, — ответил он, и она сразу же придвинулась к нему вплотную. Он уже без того извернулся так, что теперь сидел спиной к брату. Я поняла, что мы надолго потеряли Ру. Она патологически не могла остановиться, чувствуя постоянную потребность в поиске новых зацепок, новых историй, новых юристов. Должно быть, она точно так же смотрела на Тига, выуживая его секреты. Невыносимо было представлять, как она трогает его руками, впивается когтями.

— Может, мы с вами нырнём поглубже? Не хочу плескаться с детьми в лягушатнике, — сказала она, вновь улыбнувшись ему. — Я хочу погрузиться на все восемьдесят футов.

— Блин, да, конечно, — ответил он.

Я была рада. Мне не хотелось, чтобы она находилась возле Мэдди. К тому же мне лучше удалось бы сосредоточиться, если бы она не таращила на меня глаза, и, поскольку они с Лукой были в ссоре, я предпочла бы, чтобы она и его не отвлекала. Лука по-прежнему посылал ей безрадостные взгляды, я пересела к ним, вынула из сумки карточки с рыбами, вручила Мэдди. Она принялась показывать Луке тех, кого мы, скорее всего, встретим, и к тому времени как мы добрались до места, к нему вернулось отличное расположение духа.

Мы все надели гидрокостюмы, в последний раз проверили снаряжение. Я смотрела, как Лука включает подводный компьютер. Он отлично справился, смотрел только на экран, а не на мать, но когда мы закончили, спросил:

— Разве она будет не с нами?

Я покачала головой.

— Она хочет нырнуть поглубже. А вам, мистер, нельзя погружаться глубже шестидесяти футов, пока не пройдёте курс.

Его ноздри раздулись, но он лишь ответил тем же тоном, что и его мать:

— Хорошо.

Неудивительно, что он так расстроился. Он рассчитывал провести время с матерью, но она предпочла ему другую компанию. Марк помогал ей застегнуть костюм.

Мы бросили якорь возле носа Большой Баржи. Все трое Бэббиджей по очереди ловко шагнули в воду. Ру застыла на мостике, сжимая в руке регулятор.

— Эй, Мэдисон, — она впервые назвала мою дочь по имени. — Хочешь с нами? Ну его, этот лягушатник!

Волоски у меня на руках встали дыбом даже под гидрокостюмом. Я не собиралась оставлять мою девочку под присмотром Ру. Тем более если она знала секреты Луки.

— Нет, спасибо, — ответила Мэдди, не поднимая глаз. Всё её внимание было приковано к Луке.

Ру не стала настаивать. Закрепила регулятор и, с шумом плюхнувшись в воду, исчезла. Мне сразу же стало легче.

— Ты готов? — спросила я.

Лука кивнул. Он стал куда сосредоточеннее, надев свою амуницию. Я поправила маску и регулятор, шагнула под воду. Океан принял меня в свои объятия. Он был в прекрасном настроении, мягко качал меня на волнах. Повернувшись, я увидела, что Лука отлично справляется: не забыл закрепить регулятор плавучести; ещё оставаясь на поверхности, улыбнулся, подал Уинслоу сигнал, что всё в порядке, и поплыл к Мэдди. Мы проверили баллон и компенсатор. Я попросила Уинслоу добавить пару фунтов груза — этого требовали условия выдачи сертификата, но ещё это занимало время, за которое Ру и Бэббиджи могли уплыть подальше от того места, куда мы собирались погружаться. Потом мы медленно, вертикально нырнули, дав Луке достаточно времени.

На тридцати футах видимость была превосходная. Я услышала, как Лука взволнованно ахнул, увидев огромное живое облако крошечных серебристых рыбёшек, плывущих нам навстречу. Они расступились, как занавески, и нашим глазам предстала Большая Баржа. Лука прекратил пускать пузырьки.

Я дотронулась до его руки, чтобы привлечь его внимание, помахала рукой туда-сюда, подавая сигнал дышать. Он вздохнул, как Дарт Вейдер, и пузырьки вновь взметнулись вверх. Первое правило дайвинга: дышать. Мэдди подплыла к нему с другой стороны, потянула за руку, желая показать пару рыб-бабочек, связанных любовными узами на всю жизнь.

Проверив глубиномер, он повернулся к ней. Мэдди навела фонарь на маленький блестящий косяк жёлто-голубых морских ласточек; цвета засияли, стали ярче. Я поплыла за ними, радуясь, что они держатся вместе. Больше всего на свете я любила находиться здесь, и всё-таки мне было нехорошо. Мы все оказались в воде с хищником куда опаснее, чем бычья акула.

Лука неплохо справлялся в плане как техники, так и плавучести, хотя, чтобы удержаться на месте, слишком много болтал руками и ногами, но это свойственно начинающим дайверам. Один раз он врезался в дно, подняв ил. Ещё, обнаружив, что на солёной воде держаться проще, чем в бассейне, совсем перестал стараться и тут же потерял равновесие, но Мэдди помогла ему принять удачную вертикальную позицию.

В корпусе судна, у правого борта, была небольшая пробоина, её неровные края поросли мхом. Я приблизилась к ней, заглянула внутрь. Мы с ребятами нависли над ней, мой большой яркий фонарь и маленький фонарик Мэдди высветили её изнутри. Лезть туда мы не собирались. Ни у Луки, ни у Мэдди не было нужных для этого навыков, а я не взяла с собой оборудования. Из-за камня показалась голова мурены. Рванув мимо неё, пронеслась маленькая морская черепаха. Мэдди метнулась вверх, чтобы глотнуть воздуха. Лука, явно взволнованный, проплыл вслед за ней несколько футов. Она прибавила скорости, бросила на него недовольный взгляд через плечо. Он остановился, застыл в воде, глядя, как она уносится прочь от него.

Я была тронута его внезапным, бессознательным сочувствием. Что бы ни происходило у них с моей падчерицей, я не верила, что это чистое зло, вызванное желанием манипулировать. Я парила над ними, обхватив себя руками. Мэдди взяла Луку за локоть, показала, как лечь, и они вместе смотрели на черепаху, пока она не исчезла из поля зрения. Потом она потянула его вперёд, к боку корабля.

Я остановилась в нескольких футах от них, решив, что Мэдди можно доверять и они справятся без меня, двигаясь вниз по холму.

Они остановились на глубине в пятьдесят восемь фунтов, по-прежнему держась за руки, хотя я не знала, что это — подводная романтика или соображения безопасности. Он попытался погрузиться глубже, но Мэдди подала сигнал: Нет! — и показала ему свой регулятор глубины. Он проверил свой, просигналил: хорошо. Проверил запас воздуха — прекрасная привычка! — показал Мэдди, хотя она его не просила. Она в ответ предъявила свой. У неё оставалось больше, и неудивительно — он ведь был новичком, мальчиком, и весил больше, чем она.

Пока детишки веселились и резвились, как морские котики, моя головная боль немного утихла — действовала подводная магия. Огромный океан мог сохранить любую правду, в нём хватало места даже нам с Ру. Мы совсем не видели их группу — она в буквальном смысле скрылась на глубине, и это тоже не могло не радовать. Когда треть воздуха в баллоне Луки закончилась, мы развернулись, медленно поплыли назад к якорному канату.

Добравшись до него, Лука просто превосходно проверил всё необходимое: поднял сигнал, сверился с часами, посмотрел наверх, подняв руки над головой, чтобы защитить её в случае чего. Мы вспорхнули вверх. Правда, пришлось взять у Луки трубку и передать ему немного воздуха; он поднимался слишком быстро. На пятнадцати футах мы остановились, отдышались и чуть расслабились; три барракуды застыли в воде, разглядывая нас.

Когда мы вынырнули, глаза Луки сияли. Вынув регулятор изо рта, он сказал Мэдди:

— Господи!

— Я знаю, — ответила Мэдди. Она первой добралась до трапа, отдала Уинслоу ласты. Он взял их, посмотрел мимо неё на меня. Увидев его серьёзное, удивлённое лицо, я ощутила дрожь в спине. Подала ему сигнал, что всё в порядке, но он не ответил. Я услышала, как он кричит:

— Пап? Подойди на минутку!

Следующим до трапа доплыл Лука. Уинслоу помог ему взобраться на борт, но все так же смотрел на меня, нахмурив широкий загорелый лоб. Когда Лука ушёл, я тоже поднялась на борт.

— Где Ру? — тихо спросил Уинслоу. Трубка регулятора выпала у меня изо рта.

— С Бэббиджами, — сказала я и тут же увидела, что все трое Бэббиджей уже сидят в тени навеса и едят апельсины.

— Они вернулись пятнадцать минут назад, — сказал Уинслоу. Я не видела, как они проплывают мимо. Всё моё внимание было приковано к ребятам. К тому же они могли заплыть с другой стороны.

— У Марка кончился воздух, — продолжал Уинслоу, — а у неё оставалось ещё полбаллона. Он сказал, она присоединилась к вам.

Марк весил больше Ру килограмм на тридцать; само собой, его воздух кончился гораздо раньше.

— Мы вообще её не видели, — сказала я Уинслоу. Капитан Джей не сводил глаз с водной глади. Я, не снимая гидрокостюма, приблизилась к нему, Уинслоу тоже. Море было относительно спокойным. Пузырьки нетрудно было заметить. Но их не было.

— Эй, где Ру? — крикнул нам Марк.

— Что? — крикнула Мэдди, помогавшая Луке снять грузовой пояс.

Я не отрываясь смотрела на водную гладь, пытаясь различить пузырьки. Сердце колотилось. В голове крутились тысячи различных мыслей с такой скоростью, что я не успевала их уловить. Я видела лишь одну, ясную и чёткую: нет пузырьков, значит, нет дыхания. Нет дыхания, значит…

— Она была с вами, — высокий голос Луки предвещал близкую истерику. Марк быстро и виновато заговорил:

— Нет, она собиралась присоединиться к вашей группе. Мы вас видели, ребята.

— Вы её бросили? — тон Луки стал ещё выше.

— Вы были от нас в двадцати футах, — Марк чуть не плакал. Я не сводила глаз с поверхности воды.

Нет пузырьков. Нет дыхания.

Нет Ру. Я ощутила, как всё тело под гидрокостюмом окатила волна пота. Я мечтала о мире, в котором нет Ру, и в мечтах всё было легче лёгкого — но сейчас за моей спиной стоял её сын.

— Я клянусь, — лепетал Марк, — прежде чем я вынырнул, я видел — она плыла к вам.

Брат положил ему руку на плечо, успокаивая.

— Тихо, — твёрдо и спокойно отрезал капитан Джей. — Все смотрите по сторонам. Ищите пузырьки.

Все принялись их искать, но понимали — так ничего не добиться. Я проверила запас воздуха — оставалась всего половина, но замена баллона стоила бесценных минут.

— С тех пор как они поднялись наверх, я увидел пузырьки только один раз, — тихо сказал мне Уинслоу. До меня не сразу дошли его слова. Мои эмоции были слишком смешанными и яркими. — Мы решили, что это вы, все четверо. Я собираюсь проверить, — он быстро скрылся в каюте.

— Мэдс, — сказала я, — дай-ка мне полный баллон из сумки, — с этими словами я открыла ящик, чтобы вынуть катушку.

— Я не вижу пузырьков, — почти провыл Лука.

— Господи, Чума! — Мэдди уже бежала ко мне с баллоном, в её глазах стояли слёзы.

— Что это значит? — спросил Лука, идя за ней по пятам. Мэдди положила ладонь ему на плечо, но он тут же её стряхнул, как злой конь, которого донимают мухи. — Что это значит? Мы не видим пузырьков.

У Мэдди был такой вид, будто её сейчас стошнит. Мы все понимали, что это значит. Я вновь натянула ласты. Уинслоу вернулся на палубу, на ходу закрепляя компенсатор плавучести на баллоне.

— Если нет пузырьков, как же она дышит? Она там, под водой, не дышит? — из широких, испуганных глаз Луки ручьём хлынули слёзы.

Или на счету была каждая минута, или времени у меня было сколько угодно. Я приняла решение за тридцать секунд.

— Есть вероятность, что она внутри баржи, — сказала я Луке. — Тогда её пузырьки отсюда не видны, понимаешь? — он кивнул, чуть успокоившись. Достаточно, чтобы мы все успели принять решение. — Кто-нибудь, кроме нас с Уинслоу, погружался на газовых смесях?

— Никто, — ответила Лесли, имея в виду свою группу.

— Тогда сидите на задницах ровно, — сказала я.

Если Ру была жива, она была внутри баржи. Не хватало ещё, чтобы семейство Бэббиджей застряло, попытавшись всплыть, и утонуло, взбив тучу ила.

— Вы сказали, что туда нельзя, — пробормотал Лука. Шлёпая ластами, я шла к борту. Уинслоу всё ещё закреплял снаряжение.

— Я ищу с восточной стороны, ты с западной, — сказала я ему и взяла в рот регулятор.

— Замётано, — ответил Уинслоу. Мэдди, как настоящий профессионал, объясняла Луке:

— Потому что у тебя нет даже сертификата. Чума сто раз была внутри баржи. И Уинслоу тоже. Они знают, как…

Конец фразы я уже не услышала, баллон потянул меня вниз. Прибавив воздуха в компенсатор плавучести, я ушла на дно и отдалась странной, головокружительной истерике, бушевавшей внутри меня. Я дышала, пыталась сделать над собой усилие, чтобы мой страх и растерянность остались над водой, и с каждым футом становилась всё спокойнее, мыслила всё яснее. Дополнительный баллон оставила возле якоря и поплыла на восток.

Если Ру нет в живых… моё сердце болело за Луку. Это была ощутимая, физическая боль, и я ухватилась за неё. Отец Луки, человек, о котором он не говорит, может быть жестоким, опасным чудовищем, от которого бежит Ру. Если её нет в живых, он заберёт Луку. Джею и Уинслоу тоже достанется. Они могут лишиться работы, хотя ни в чём не виноваты. Я тоже могу лишиться работы, и всё из-за безрассудства Ру. Я не могла позволить, чтобы всё это произошло. И не позволила бы. Но мысль проскользнула и безостановочно заметалась в моей голове.

Если Ру нет в живых, мне станет намного легче.

Я оттолкнула эту мысль. Нужно было действовать по инструкции. Действовать так, будто речь о Лесли Бэббидж или моей любимой Мэдс. Но если Ру нет в живых…

Я ускорилась, разметала плывущий мне навстречу косяк мелких рыб. Я никогда не теряла дайверов, и мне нужно было справиться как следует, если я поставила своей целью никого не потерять. Я представила, как тащу бездыханное, бледное тело Ру с широко раскрытыми глазами, как кладу его на палубу к ногам её сына, к ногам Мэдди. Господи. У меня перехватило дыхание, и я постаралась взять себя в руки. Не хватало ещё задохнуться оттого, что надо мной взяли верх эмоции. Я должна была справиться. Но всё же…

Уинслоу я отправила на восток. Мы с ребятами были у носа корабля, определённо с восточной стороны. Если Ру оказалась внутри баржи, то, скорее всего, плыла с востока. Иначе я увидела бы её даже периферийным зрением, ограниченным маской. Поэтому западную сторону я взяла себе — там шансы обнаружить Ру были выше.

В глубине души, гораздо глубже, чем я думала, я поняла, что всё ещё не решила, как поступлю.

Я стряхнула эту мысль, сосредоточилась на своих движениях и старании сберечь воздух. Если её можно найти, я её найду, решила я, живую или мёртвую. Судя по тому, как быстро кончался мой запас, она уже была при смерти, даже если отправилась внутрь баржи с почти полным баллоном.

Доплыв до первого отверстия в боку судна, я остановилась. Я раз пятьдесят это делала, а может, и больше. Я знала это судно вдоль и поперёк. Подплывая к нему, я думала, что вряд ли там кого-то найду. В эту ржавую, зазубренную расщелину могла протиснуться только очень маленькая, худая женщина. И всё же я не оставляла надежды, что увижу Ру, голова и руки которой застряли, а задница торчит наружу, как у Винни-Пуха.

Но нет, я её не обнаружила. С помощью фонарика уловила какое-то движение, и моё сердце заколотилось. Но это оказался лишь тигровый групер размером с Ру. Он медленно проплыл мимо меня внутрь баржи. Вода была прозрачной. Ру не могла туда попасть, не взбив ил.

Я могла всё равно поискать там, но тогда потратила бы треть воздуха. Мне пришлось бы вернуться за вторым баллоном, и Ру, даже если ещё была жива, столько бы не протянула. В этой дыре её не было. Вода была чересчур прозрачной. Но это знала только я.

Я застыла у расщелины. Это было так ужасно и вместе с тем так искушающе. Бедный Лука. Зато счастливая я. Счастливая Панда. Счастливые люди, которым она причиняла вред. Счастливый мир, в котором больше нет Ру. Но Лука…

Я повернула ко второму отверстию. К этому времени Ру уже могла умереть. Если я исследовала бы пустую расщелину, я никогда и не узнала бы. Не узнала бы, что её прикончило. Несчастный случай или мой выбор. Я как никто другой знала, какой это тяжкий груз.

Я добралась до второй пробоины, больше и выше. Моей любимой. Она вела в камбуз, а оттуда через сгнившую дверь — в машинное отделение с его волнующими артефактами. Наведя фонарь, я увидела, что ил взбит. Он уже оседал, но вода всё ещё была мутной. Сердце сжалось. Мне показалось, что сквозь толщу грязной воды я уловила пурпурную вспышку. У Ру были пурпурные ласты, дорогие, из тех, что сохраняют яркий цвет даже на глубине.

Я направила фонарь туда, где заметила вспышку, и сквозь оседающие облака ила вновь увидела движение. Неоново-пурпурное.

Может быть, она была жива и барахталась. А может быть, волны качали её неподвижные конечности взад-вперёд. У меня не было времени думать. Моё тело уже двигалось, крепило трос к зубчатому железному штырю, который мне и прежде доводилось использовать, и я поняла, что у меня никогда, в сущности, не было выбора. Я не была Ру. Не была такой, как она. И если она ещё дышала, я не могла её там оставить.

Я медленно продвигалась вперёд, темнота и густой ил мешали видеть. Я плыла к пурпурной вспышке, то и дело останавливаясь, чтобы закрепить трос на очередном штыре, и наконец свернула в проход. Чем дальше я плыла, тем меньше видела, но чувствовала поток воды, бьющий мне в лицо, и плыла в направлении этого потока.

Я услышала её раньше, чем увидела, потому что видимость была нулевой, а дыхание — шумным. Я поплыла на звук и вслепую нащупала руками её тело. Она сошла с ума, взбесившиеся руки принялись цепляться и хвататься за меня. Она в чём-то запуталась, в сетке или в тросе. Я чувствовала, как это что-то опутывает и меня. Даже сквозь собственное шумное дыхание я слышала её крик. Оттолкнула её руки, нащупала голову, лицо.

Одна ошалевшая рука толкнула меня, едва не выбив регулятор. Нашарив её голову, я притянула её лицо к своему. Её глаза под маской были совершенно безумными, руки сбили с меня маску, и я совсем ослепла. Соль забивалась в глаза, но я держала её голову, не давая отвести от меня взгляд. Именно в этот момент она перестала пускать пузырьки. Я услышала, как она пытается заглотнуть воздух и не может. Она выплюнула регулятор и завопила отчаянным воплем баньши, теряя последний кислород.

К этому моменту она, кажется, уже поняла, что это я, и вцепилась руками мне в лицо. Царапая ногтями щёку, вырывала изо рта регулятор. Она уже потеряла человеческий облик, и я понимала — если сейчас начну с ней драться, она убьёт нас обоих. Я сунула ей в рот источник подачи воздуха, услышала панический глубокий вздох, и она тут же захлебнулась водой. Содрогнулась всем телом, закашлялась, но по крайней мере перестала отбиваться. Я дышала медленно, ровно; в мой компенсатор плавучести был встроен дополнительный источник воздуха. Я крепче сжала во рту трубку, вдохнула. Теперь мы обе дышали газовой смесью моего баллона, связанные воедино длинной трубкой и чем-то, в чём мы обе запутались. Я быстро проверила запас воздуха. Осталась пятая часть, а Ру дышала жадно, большими глотками.

Я вновь подняла её голову, крепче прижала к своей, лоб ко лбу, сквозь её маску впилась в неё взглядом. Медленно вдыхала и выдыхала. В сетке запуталась и я, она ощущалась сквозь костюм. Дождавшись, пока Ру успокоится, я освободила руку, дотянулась до бедра.

Она вновь дёрнулась, увидев, как у лица блеснул серебристый нож. Я крепко его держала. Если уронила бы, мы обе оказались бы в полной заднице. Она так крепко меня держала, что я вряд ли смогла бы дотянуться до ножниц, лежавших в кармане компенсатора плавучести.

Я принялась медленно, терпеливо резать сетку, стараясь двигаться как можно меньше, беречь воздух. Ру застыла и уже не мешала мне работать; расцепив руки, она проверила запас воздуха, и я услышала её всхлип. Ну да, негусто, но я старалась об этом не думать. Освободившись, я посмотрела на неё сквозь толщу ила. Её компенсатор и баллон слишком перекрутились. Я расстегнула несколько ремней, остальные разрезала, помогла ей снять всё это. Уронила фонарик и увидела, как он освещает непроглядную мглу справа от нас. Лишь этот слабый свет указывал мне, куда погружаться. Я не стала поднимать фонарик. Дотянулась до катушки на поясе. Ру, дрожащая, хрупкая, вновь вцепилась в меня, её защитный чехол съехал.

Я силой оторвала её руки со своих запястий, но она вновь вцепилась в меня. Медленно, фут за футом, я тащила нас, держась за трос.

Когда мы завернули за угол, я увидела свет. Запас газовой смеси был критическим, мы были на семьдесят футов под водой. Времени добраться до запасного баллона не было. Нужно было выныривать. Немедленно. Я как можно медленнее глотала то, что осталось. С учётом Ру, которая крутилась и стонала в моих руках, это было непросто.

Тогда, опоздав на три минуты, я обнаружила бы лишь её труп. Теперь, опоздав на тридцать секунд, я утонула бы вместе с ней, чёрт бы её побрал.

Мы вынырнули на поверхность, и остатки воздуха я перенаправила в компенсатор, хотя этого не хватило бы, чтобы позволить нам удержаться. Я развернула Ру лицом к себе, ощутила прилив мучительной радости. Мы обе выпустили изо рта трубки — всё равно в баллоне не осталось ничего. Ру жадно глотала свежий воздух, я из последних сил старалась свободной рукой закачать его в компенсатор, чтобы мы смогли добраться до лодки. Я так устала, что, будь океан не таким спокойным, мы утонули бы прямо здесь, в сотне ярдов от неё.

Я отстегнула маркер-буй, из последних сил развернула. Неоново-оранжевый, он взмыл над водой, как жизнерадостный палец, показывающий, где мы находимся. Я думала, придётся долго ждать, пока лодка поднимет якорь, но спустя всего несколько минут Хулиганка уже вовсю неслась к нам.

Когда они приблизились, я увидела, что Лука, Мэдди и все трое Бэббиджей стоят у самого борта и неотрывно смотрят на нас. Лицо Мэдди распухло от слёз, взгляд Луки был затравленным и оцепеневшим.

Ру помахала им рукой. Должно быть, они только тогда поняли, что я выловила не её труп. Лодка остановилась, Лука разразился шумными рыданиями. Мэдди сжала его в объятиях, и он прижался к ней, завывая от облегчения.

Джей включил сирену, громкий рёв прорезал толщу воды, чтобы Уинслоу услышал, где лодка, и поднимался к нам.

Повернувшись к лодке спиной, я втащила Ру на борт. Одна из её ласт слетела, она беспомощно лежала в моих руках, изгибала шею, пытаясь меня увидеть, но не могла.

— Это ничего не меняет, — сердито и тихо прошипела она, чтобы слышала только я.

— Наслаждайся, — устало проворчала я ей в ухо.

— Иди к чёрту, — сказала она. — Это ничего не меняет.

Как бы сильно я ни злилась, я понимала — она ошибается. Я знала это ещё до того, как мы поднялись на борт, и я отдала Ру всем, кто волновался за её судьбу.

Она очень ошибалась, считая, что ничего не изменилось. Изменилась я. Я погрузилась под воду, нашла её и спасла ей жизнь, наплевав на собственные интересы.

Прошлое осталось тем же, как и Ру, конечно, но я вынырнула на поверхность новым человеком. Меня изменил океан, уверенный и спокойный. Я слишком устала, чтобы целиком осознать эту мысль, но уверенно понимала две истины: я изменилась, и Ру это не понравится.

Мы встретились в баре «Рози Б» возле университета. Не самое подходящее место для меня и уж тем более — для Ру. Стены были увешаны неоновыми вывесками в виде пивных кружек, деревянные стулья и скамейки, не вязавшиеся друг с другом, были словно позаимствованы из давно закрывшейся столовой. Возле туалетов расположился покосившийся бильярдный стол. Студенческая забегаловка, где второкурсники Дэвиса, будущие экономисты, могли купить пиво со скидкой по самому неубедительному фальшивому паспорту. Здесь мы не рисковали нарваться ни на кого из знакомых.

Старый музыкальный центр выдавал нудный ритм-энд-блюз, в котором не разбирался ни один из моих ровесников. Дэвис хотел пойти со мной, морально поддержать, но он думал, наша встреча будет посвящена сегодняшней катастрофе. Занятия до конца выходных пришлось, конечно же, отменить. Мы с Мэдди рассказали ему всю эту историю. Она болтала без остановки и чудовищно преувеличивала, а я, наоборот, старалась приуменьшить. Дэвис достаточно хорошо знал нас обеих, чтобы понять, что правда являет собой нечто среднее. Он гордился мной и в то же время был сильно напуган — есть такая постстрессовая тревожность, когда понимаешь, что мог лишиться близкого человека. Три или четыре раза он спросил меня, всё ли в порядке, и весь день то и дело обнимал. Я попросила его приглядеть за Оливером и приготовить ужин, пока я общаюсь с Ру. Он охотно согласился. Взяв с собой Мэдди и малыша, отправился за стейками и свежими креветками, чтобы устроить праздник. Мы вышли из дома одновременно — я отправилась в этот вонючий бар, они в супермаркет.

До заката оставалось часа два, и в «Рози Б» почти никого не было. В большом, скверно пахнущем помещении торчали только два лохматых парня да бармен. Я заказала напиток и заняла скамейку в углу. Мне хотелось прислониться к стене.

Как только я села, в дверном проёме появилась Ру в сарафане цвета лайма и элегантных плетёных сандалиях. Я вздрогнула, будто кто-то резко включил старый кондиционер. Но постаралась сохранять спокойствие. Я всё делала правильно.

Я нашла третий путь; он был всегда. Просто я была слишком напугана, слишком зла, слишком втянута в игру, чтобы его заметить. Это был трудный, отвратительный путь, но я успокоилась и посмотрела ей в глаза. Я выбрала этот путь.

Ру протиснулась мимо меня, всем своим видом выражая возмущение этой безвкусицей.

— Унылое существование мы влачим, — сказала она беззаботно, но её взгляд был настороженным.

— Тебе придётся подойти к стойке, чтобы сделать заказ. Официантов тут нет.

Она закатила глаза, подала бармену знак приблизиться. Двадцать лет назад этот парень был таким же лохматым студентом, как те, кого он теперь обслуживал. Он был слишком стар, чтобы тут работать — выжженные солнцем кудряшки поредели у лба, загорелая кожа покрылась морщинами.

— Что она заказала? — спросила Ру.

— Джин-тоник, — ответил он.

Она подняла два пальца, показывая знак мира, и он кивнул. Она повернулась ко мне. Мы сидели очень близко, слишком близко, чтобы нам было удобно. Наши колени не соприкасались, но я чувствовала исходивший от неё жар.

— Как ты? — спросила я.

— Нормально, — если она чувствовала неловкость, благодарность, что угодно, по ней было незаметно.

— Ничего не болит? Голова не кружится?

— Нет, я не страдаю кессонной болезнью, — перебила она. — Никаких симптомов у меня нет, но я всё равно попросила Луку отвезти меня в больницу. Мы проторчали там весь день в компании торчка и самого мерзкого ребёнка в мире. Он что-то сломал и орал как бешеный. Так себе больница. Я думала, вряд ли сегодня окажусь в более паршивом месте. Но смотри-ка, оказалась.

Как бы подтверждая её слова, лохматые парни запустили старый игровой автомат с девчонками из Плейбоя. Он запищал, загудел, загорелись заячьи ушки и хвостики.

— Я думала, самое паршивое место для тебя сегодня — дно океана, — заметила я, но она не ответила. — Тебе повезло, что ты сейчас не в гипербарокамере.

Или в морге, подумала я, но вслух не сказала.

— У меня восемнадцать процентов телесного жира, пульс в состоянии покоя — меньше шестидесяти, и воду я поглощаю как сука, — заявила она, не желая верить в счастливый случай. Она хотела добавить что-то ещё, но явился властелин бара с нашими напитками.

— Спасибо, — сказала я. Ру дождалась, когда он уйдёт, прежде чем продолжить разговор.

— Ты думаешь, я тут поэтому? Чтобы ты могла убедиться, что я не сдохла? Очень мило, — её голос сочился иронией. Сделав большой глоток, она скорчила гримасу.

— Что это? Что за джин ты заказала?

— Самый обыкновенный.

— Господи, на вкус как лизоль, — это не помешало ей залпом осушить половину стакана, и я поняла, что она далеко не так невозмутима, как хочет показать.

— Зачем ты туда полезла? — спросила я.

Она запрокинула голову вверх, будто ответ был написан на потолке.

— Терпеть не могу ругаться с Лукой. Мы с Марком заглянули в эту дыру, и я увидела на полу что-то блестящее. Маленький медный диск. Я подумала, может, это компас? Или старинные карманные часы? Я хотела составить вам компанию, но всё ещё злилась на Луку и знала, что он тоже злится. И я подумала — что, если я туда залезу и притащу ему этот компас?

Я поджала губы. Нельзя присваивать себе сокровища с кораблей. Дайверы либо не трогали их, чтобы и другие могли полюбоваться, или, если они не были надёжно закреплены и их могло смыть, относили в музеи. Но по сравнению с тем, что ещё совершила Ру, кража артефакта вообще не имела значения.

— Я подумала — слазить туда легче лёгкого. Не заметила сетку на потолке, — она умолкла, и я ждала, пристально глядя на неё. Она должна была извиниться. Должна была меня поблагодарить. Наконец она сказала: — Ну чего? Чего ты ждёшь? Иди в задницу, Эми. Ты просто выполняла свою работу. Я рада, что осталась жива. За это спасибо. Мне повезло, и я ещё здесь. А тебе не повезло, и для тебя ничего не изменилось.

— Кроме одного. Я решила тебе не платить, — сказала я легко и спокойно.

Мы ещё несколько секунд смотрели друг на друга, потом она опрокинула в себя остатки джина и спросила:

— Где твой телефон?

Я отдала ей мобильник. Он и так был выключен.

Она сунула его в карман, поднялась, схватила мой нетронутый стакан.

— Пошли в дамскую комнату.

Прежде чем я ответила, она уже направилась к туалетам. Пришлось подняться и пойти за ней. Она поставила мой напиток на столик, прошла в кабинку. Я тоже.

В туалете была плитка цвета авокадо и граффити в несколько слоёв на каждом миллиметре покосившихся дверей. Она встала у щербатых раковин, раскрыла руки. Я невозмутимо подошла к ней. Я держала в руках её тело, перекошенное судорогой, перепуганное. Я освободила его, вынесла на свежий воздух, не отпускала, пока не приплыла лодка. Это тело было полностью в моей власти, и мне было уже неважно, что теперь сделают её руки.

Как и в прошлый раз, сначала она, не торопясь, провела руками по моим волосам сверху вниз. Из неё посыпались слова, торопливые, резкие, и я чувствовала, как в ней вскипает ярость.

— Никакая ты не благородная. Хватит. Я тебя вижу насквозь. Я тебя вижу, потому что ты и есть я. Ты рассчитала ставки, Эми. Если бы я утонула, ты оказалась бы в заднице. Ты не видела моих сертификатов. Ты обманула своё начальство и эту команду. Ты потеряла бы работу, может, тебя вызвали бы в суд. Допросили бы, и твой муж, соседи, коллеги, все захотели бы узнать, почему ты всех обманула ради меня. И все твои секреты выплыли бы в любом случае. Но ты меня спасла, ты теперь героиня, — она быстро, но тщательно ощупала мои ноги, приподняв свою юбку, чтобы прекрасная светлая ткань платья не запачкалась о грязный пол. Подняла на меня глаза. — Раз уж я внизу, может, мне осыпать твои ноги поцелуями, омыть слезами и вытереть волосами? Сказать: ах, Эми, ты спасла мне жизнь, и я всё тебе прощаю?

Я покачала головой. Я знала — после того как я вытащу её из воды, всё так и будет. Даже если она висела у меня на руках, беспомощная, как ребёнок, она всё равно потом вцепилась бы в меня, будто ничего не случилось. Она слишком нуждалась в деньгах, чтобы оставить меня в покое. Но её попытки объяснить справедливость её поступка были интересны. Я поняла её чуть лучше. Она обвиняла меня в нескончаемой лжи, но ведь и сама была такой же.

Она поднялась и вышла из туалета, я — за ней. Сев за столик, она сделала большой глоток из моего стакана.

— Добавки? — спросил бармен. Я покачала головой.

— Нет, спасибо.

Ру ничего ему не ответила. Она не отрываясь смотрела на меня.

— Ну скажи мне, что я не права.

Я пожала плечами. В её словах была доля правды.

— Я много о чём думала, но спасла тебя не поэтому.

— Конечно, — как обычно, она произнесла это слово со всем возможным скепсисом, но этого было недостаточно. Она наклонилась ко мне, сжимая в руках мой стакан. — Ты такая лгунья. Ты даже сейчас себе лжёшь.

Я смотрела на неё и понимала — всё, что она говорит обо мне, она на самом деле говорит о самой себе. Она и сама верила в историю о Вселенной и Робин Гуде, придуманную якобы для Луки. Ей нужно было поверить в это, чтобы спокойно жить. Я видела немало лжи, но такой — никогда. Она изо всех сил искала способ остаться Робином Гудом и вместе с тем забрать мои деньги.

— Я тебя вижу, Эми. Я тебя знаю. Ты завернулась в такую толстую кожу, что даже сама себя одурачила, но я тебя вижу. Можешь не снимать эту кожу, но тебе придётся мне за это заплатить.

Я покачала головой. Возможно, и так, но насколько толстой должна быть кожа, чтобы свыкнуться с ней больше, чем со своими внутренностями? Я уже начала путь назад, к той женщине, которой была раньше — привязанной к семье и к дому. Начала с Тига Симмса, отправив ему сообщение:

Наш поезд ушёл. Я люблю своего мужа, Тиг. Я его не оставлю.

Я отправила сообщение, заблокировала его номер и удалила переписку. Я решила, что этого хватит. Мы ещё не совершили ничего серьёзного. Пока ещё нет. Мы лишь услышали эхо того, что могло произойти, представили ту жизнь, которой могли бы жить, если бы тысячи мелочей сложились иначе. Тиг с его татуировкой LOVE/CAKE, Тиг с его обезоруживающей улыбкой не должен был сбить меня с пути. Если я захотела бы, чтобы это случилось, я сделала бы шаг ему навстречу, но я не могла. Тиг не должен был становиться запасным аэродромом. Мне не нужен был план на случай провала. Если я собиралась бороться за свою семью — а я собиралась — никаких других вариантов быть не могло.

— Я хочу, чтобы ты поняла, — сказала я очень тактично. — Мы во многом похожи. Я прекрасно вижу саму себя. Я могу побороться с тобой, Ру. Могу даже победить.

Я вынула украденную фотографию из внутреннего кармана сумки и придвинула к ней. Она смотрела на саму себя, и её губы беззвучно двигались.

— А ты не теряла времени, — её голос чуть заметно дрожал.

— Я ввязалась в твою игру, — ответила я. — Но теперь с ней покончено.

Она провела пальцами по фото своего избитого лица и, должно быть, хотела спросить, что ещё я обнаружила. Я видела, как у неё в голове завертелись колёса, как она листает список предметов, спрятанных в её доме; я сомневалась, что нашла их все.

— Когда? — спросила она, постучав по фото. Я отмахнулась.

— Неважно. Я была там. И видела то, что видела.

Она выпрямила спину.

— Теперь ты играешь в покер.

Я покачала головой.

— Я вообще ни во что не играю. Я вышла из игры, — сказала я серьёзно. — Я много чего нашла. Твои деньги, точнее, то, что от них осталось. Твои фальшивые паспорта. Твою наркоту. Твою историю поиска. Я знаю, что ты собралась везти Луку на Мальдивы. Там не выдают преступников. Но я уверена, ты бежишь не от ареста. Ты собралась на Мальдивы, чтобы оставить себе ребёнка, — я лишь догадывалась, но догадалась правильно. Она нервно моргнула, и я поняла, что попала в цель.

— Я могу найти того, кто это сделал, Ру. Шантажировать тебя в ответ. Если ты выдашь мои секреты, я скажу ему, где ты, — я провела пальцами по фотографии.

Ру опустила глаза, замерла всем телом. Со стороны трудно было понять, что она чувствует, но я знала — она боится. Я чувствовала едкий запах страха, источаемый её телом.

— Но я решила этого не делать. Я даже не пыталась его найти.

Она выдохнула, будто я с силой ударила её в живот.

— Я опять тебя недооценила, — её голос дрожал от чувств, ни одно из которых не отразилось на каменном лице.

— Скажи спасибо Луке. Я не отдам его человеку, который сотворил такое с тобой. Я могла спокойно дождаться, пока ты умрёшь под той скалой. Могла бы. Во мне есть эта способность, она развилась благодаря тебе. Но я решила поступить иначе. Я выбрала поступить иначе. Неважно, с какой силой это по мне ударит, — я сделала паузу, Ру схватила мой стакан и допила двумя большими глотками. Я продолжала: — Я не могу отдать тебе деньги. Они не мои, и ты это знаешь. Если ты продолжишь в том же духе, Шарлотта чего-то лишится: или денег, или моей дружбы. Я не настолько эгоистична, чтобы полагать, будто моя дружба стоит четверть миллиона. Особенно с учётом всего, что я совершила. А деньги… Если, не дай Бог, с ребёнком что-то случится или если её брат заболеет или попадёт в беду, нужно, чтобы деньги были при мне.

Она пыталась что-то сказать, но я её перебила.

— Шарлотта — чудесная. Чудеснее, чем всё то, что ты пытаешься выжать из нас обеих. Даже если ты расскажешь ей правду, мы можем остаться друзьями. Не сразу, после долгих мучений, но всё равно. Выбор за ней. Пусть она решает. Это будет справедливо. А что касается Дэвиса, у нас с ним крепкая семья. Мы сможем всё уладить, — я верила в наш брак. Я верила в него, когда блокировала номер Тига. Я знала — Дэвису придётся нелегко, и, если у меня будет запасной аэродром, ставки поползут вниз.

Она пристально смотрела на меня, ожидая, пока я договорю, и наконец сказала очень спокойно, как человек, хорошо всё обдумавший:

— Ты понимаешь, что будет? Когда все узнают?

Я сглотнула. Конечно, я понимала. Будет чувство, что с меня живьём содрали кожу. Каждый раз, глядя на меня, все мои друзья и соседи будут думать о том, что я совершила. Перебраться в другой район — не выход. Моя история будет следовать за мной по пятам, даже если я уеду на сотню миль от Пенсаколы. Придётся уехать ещё дальше.

У Дэвиса была солидная работа, дочь-подросток, всю жизнь прожившая в этом городе. Не факт, что он захотел бы поехать со мной, а если поехал бы, ему пришлось бы оставить университет, оторвать ребёнка от всего привычного. Дэвис любил меня, но я знала его самый страшный секрет: он чувствовал облегчение, когда Лаура его бросила. Столкнувшись с такими проблемами и таким стыдом по моей вине, он мог бы чувствовать облегчение, избавившись и от меня.

Если бы они поехали со мной, я навсегда осталась бы женщиной, убившей Дану Шипли и много лет преследовавшей её дочь. Я осталась бы этой женщиной в глазах Дэвиса и Мэдди до конца своих дней. Но ведь я в самом деле это совершила. Может быть, Ру была права. Может быть, мне пришлось бы заплатить не тем способом, какой я сама для себя выбрала.

— Я понимаю. Но я не отдам тебе деньги Шар. Ещё я решила, что не буду говорить ей правду. И никому не буду. Если ты хочешь рассказать — рассказывай. С учётом того, что я спасла тебе жизнь. Что ты мне обязана. Посмотрим, как тогда с тобой поступит твоя Вселенная. Но надеюсь, к понедельнику ты решишь, что меня и мою семью лучше оставить в покое, — я провела пальцем по избитому лицу на фотографии. Подтолкнула её к Ру. — А я оставлю в покое твою.

Ру хотела что-то сказать, но осеклась. Её беспокоила фотография. Я это видела. Наконец она накрыла её ладонью, спрятала под пальцами распухшие почти закрытые глаза.

— Это другой путь, — сказала она наконец. — Большая Дорога, и я по ней не пойду.

— Как хочешь, — я протянула руку. — Верни, пожалуйста, телефон.

Она отдала мне мобильник. Я поднялась, потянулась за сумкой.

— Берёшь меня на слабо, — сказала она. — Но скоро сломаешься. Увидимся в понедельник, днём, и тогда же переведёшь мне деньги.

Я убрала телефон, вынула из кошелька двадцатку, положила на стол.

— Напитки за мой счёт. Надеюсь, в понедельник ты уйдёшь из моей жизни. Я ухожу из твоей.

Я знала — она не уйдёт, но знала и другое. Что бы она ни придумала, я это переживу. А сейчас вернусь домой и буду наслаждаться праздничным обедом в компании семьи. Съем четыре унции стейка, и шесть креветок, и целый вертел жареных овощей — правильная, здоровая пища. Потом, пожалуй, выпью джина с тоником, такого, как я люблю — дорогой алкоголь, свежий лайм. Буду щекотать малыша, смеяться с Мэдди и Дэвисом, радоваться, что живу. Потом уложу мужа в кровать и буду молиться, чтобы Оливер не проснулся в ближайшие полчаса. Так зацелую Дэвиса, что он поймёт, до чего я решительно настроена. В понедельник случится то, что случится, но с меня хватит. У Ру странные представления о правильном и неправильном, но всё-таки они у неё есть. Она возомнила себя посланником Вселенной, призванным восстановить справедливость. Я знала — есть шанс, маленький, но вполне реальный, что она просто испарится.

Ру принялась за Шарлотту.

Это было невыносимо, но я ничем не могла ей отплатить. Не теперь, когда Шар плакала навзрыд в моих объятиях и рассказывала мне свою ужасную историю.

— Эта жизнь не для меня, — сказал Филлип, обводя рукой уютный дом, маленького ребёнка, беременную жену. — Мы были слишком молоды. Я совсем себя не знал. Мне так жаль, Шарлотта. Оказалось, я не создан для семьи.

Тейт была не единственной, лишь последней из череды любовниц Филлипа. Он её не любил, он оставлял Шарлотту ради самого себя; он хотел жить один, только для себя. Моё сердце рвалось от жалости, но сквозь злость, ужас и тоску уже пробивался новый план; как и Ру, я умела мыслить стратегически. Не о себе. Об этом я решила подумать позже. А о том, каким может быть следующий шаг Филлипа и как мне помочь подруге.

Я поговорила с Дэвисом, и стратег, которого пробудила во мне Ру, печально отметил, что даже это сработало в мою пользу. Дэвис заметил, как я расстроена, и решил, что дело в Шар. Теперь моё поведение полностью оправдалось.

Он сказал, что Шар и Руби могут пока пожить у нас, но я ответила — будет неразумно оставлять дом пустым. Эта крупная недвижимость составляла почти всё их состояние. Филлип уехал, сказав своей морально убитой, рыдающей жене, что поговорит с ней потом, когда она будет «более адекватна», но он мог вернуться в любой момент. Мог там засесть, а этого я бы ему не позволила. Дэвис согласился и без слов понял, что я переночую у Шарлотты. Он поднялся на чердак, чтобы достать оттуда сумку с моими вещами, пока я уговаривала Шар вернуться в дом. Она упиралась и повторяла, что не пойдёт туда, даже если с ней буду я.

— Это нужно Руби, — сказала я и была права. Более хладнокровные доводы я оставила при себе, — весь её мир пошатнулся. Пусть она хотя бы уснёт в своей кроватке, со всеми своими зверюшками.

Мои слова размягчили и без того мягкое сердце Шарлотты. Доверив Оливера Дэвису и Мэдди, я отвела Шар и Руби домой. Вошла первая — по счастью, дом был пуст. Мы разрешили Руби смотреть сколько угодно серий «Улицы Сезам», и она своим детским сердцем почувствовала — что-то в её маленькой жизни явно пошло не так. Она сосала большой палец и просила пустышку, хотя уже давно переросла эту привычку.

Шарлотта рухнула на диван, её лицо блестело от изнеможения. Она так устала, что больше не могла плакать, и, пересказывая мне в мельчайших подробностях разговор с Филлипом, пыталась понять, в чём дело, что она могла сделать не так. Она не винила Филлипа. Она даже не злилась на него, хотя я не сомневалась, что этот период наступит. Сейчас она была слишком ослеплена горем. Не могла есть, и я с трудом убедила её выпить чашку травяного чая ради будущего ребёнка. Когда я поднялась, чтобы заварить этот чай, она повернулась ко мне, следя за каждым моим жестом, как цветок, раскрывшийся навстречу солнцу.

— Господи, Эми, что бы я без тебя делала? — воскликнула она и вновь разрыдалась.

Тогда я поняла, в чём суть игры Ру. Раньше у меня не хватало времени и свободного участка мозга, чтобы всё это осмыслить, но теперь понимание блеснуло вспышкой, яркое, чёткое. Эта идея была гениальна, тщательно продумана, и её Ру подала я.

Шарлотта чего-то лишится: или денег, или моей дружбы, сказала я ей в баре. Я не настолько эгоистична, чтобы полагать, будто моя дружба стоит четверть миллиона.

А вот сейчас она могла столько стоить. Шарлотта просто не вынесла бы нового удара.

Я сказала Ру, что больше не буду играть с ней в игры, и на этом успокоилась. Я хотела сохранить свои секреты, сохранить ту маленькую, милую жизнь, которую я так любила, но цена, запрошенная Ру, оказалась слишком высока. Она сделала ставкой Шарлотту. Я не могла принять такие условия, и после того как спасла ей жизнь, поняла, что если я ради победы опущусь на её уровень, то разрушу ту самую жизнь, за которую пытаюсь бороться. Поэтому я самоустранилась. Прекратила общение с Тигом, не стала ничего выяснять у Мэдди, не стала копаться в прошлом Ру. Я думала, что правильно поняла обстоятельства. Я была готова и ждала, широко раскрыв глаза, куда она выстрелит. Я не ожидала, что она прицелится в Шарлотту.

Моё тело ставило чайник, ходило в кладовку за мёдом, но внутри него по позвоночнику бежала дикая, чёрная, обжигающе холодная ярость. Я хотела отмотать время назад, вернуться туда, где жизнь Ру была в моих руках, и не лезть в чёртову пробоину. Подождать пять минут, пока пурпурные ласты перестанут дёргаться и застынут.

Но я не должна была об этом думать. Мне нужно было заботиться о Шарлотте, обнимать её дрожащее тело, укладывать в постель. Убеждать её, что она чудесная, замечательная, что она достойна любви, и слушать, как она продирается сквозь воспоминания о своей семейной жизни, пытаясь понять, в чём её вина, чтобы это исправить. Хорошо бы, если бы она могла мне выговориться — я готова была сидеть с ней рядом всю ночь. Но она была беременна, и её организму не хватало резервов. К десяти часам её шатало от усталости, но пойти в комнату и лечь на кровать, где спала с мужем, она не могла.

Руби задремала перед телевизором. Я взяла её на руки, довела Шар до детской. Она легла с дочерью на так называемой «квовати пвинцессы» — большом ложе под белым балдахином.

Я выключила свет, придвинула к кровати стул, чтобы сидеть рядом и гладить Шар по волосам. Когда сон наконец её сморил, я засмотрелась на новые рисунки Руби, развешанные в ряд под ночником. Палки, огуречики, каракули, под каждым шедевром — комментарии Руби, выведенные рукой Шар. Мы с мамочкой, если бы я была русалкой, а мамочка нет. Волшебный кот, он съел такое яблоко. Папа стоит на спине единорога и танцует. Я сжала зубы. Любой уважающий себя единорог сбросил бы к чёртовой матери Филлипа Бакстера. Я сидела рядом, пока Шар не затихла, как бедная измученная Руби. Тогда я спустилась вниз, достала из сумки телефон. Я уже знала, что увижу сообщение от Ру. И увидела.

220 тысяч. На адвоката по разводам тебе хватит.

Прямолинейнее, чем я ожидала. Я ожидала язвительного намёка или, может быть, просто беззаботного «Увидимся в понедельник».

Но она решила вести переговоры. Она понимала — то, что она сделала, может завести меня слишком далеко. Так и вышло. Я была на грани, о которой даже не подозревала. Сейчас я уже не могла думать о Луке и о любой другой причине, по которой земля должна носить Анжелику Ру.

У меня было на что ставить. Мэдди безо всякого шантажа подарила мне новую игральную карту. Сиэтл, сказала она. Ру слишком быстро сделала свой ход. Если бы она совершила это в воскресенье, а лучше даже утром понедельника… Но она дала мне время поразмыслить, и с Божьей помощью я собиралась обратить это время против неё. Довести её проклятую игру до конца.

Я прошла в светлую бело-голубую кухню Шар, села за стол, встроенный в кухонный уголок. Мой кабинет — так называла кухню Шар. Вновь посмотрела на сообщение Ру.

Тот факт, что она начала вести переговоры, доказывал — она понимала, что я близка к срыву, не смогу просто согласиться. Я начну врать. Она это знала.

Наконец я ответила:

150. Разводы нынче дороги.

Должно быть, телефон был у неё под боком, потому что она мгновенно ответила:

200. Последнее слово. Хоть одним пенни меньше, и я потеряю интерес.

У Шар оставалось сорок тысяч, но цифры не имели значения. Я решила, что отправлю Ру в ад, прежде чем она увидит хоть десять центов. Я подождала, будто раздумываю. Не отрываясь, смотрела на время, пока не прошло три минуты. Потом написала:

Ладно. Увидимся в понедельник. Днём.

Хорошая девочка, ответила она. Вот и всё. Ни слова о Шарлотте. Ничего личного. Никаких подначек. Довольно умно с её стороны, но всё же недостаточно умно.

Чёрт бы побрал её щедрое предложение. Её скидки на шантаж. Она ударила меня в слабое место, и я собиралась ударить её в ответ. Как можно больнее. Я подождала, пока загрузится старый компьютер, про себя поблагодарила Мэдди за импульсивный характер и болтливый язык.

Ру не думала, что я смогу узнать о её прошлом до понедельника. Но она не подозревала, что я знаю про Сиэтл.

Я представляла себе, что именно ищу — она проговорилась в «Рози Б». Она убегала от мужчины. Может быть, мужа, может быть, отца Луки, этого я точно сказать не могла. Но могла сказать, что он опасен и что я отчаянно хочу найти этого человека, так жестоко её избившего. Этот человек был заряженным оружием, и я готова была нацелить его на Ру. Пусть случится то, что случится.

Может быть, он её убьёт.

Я надеялась, что он её убьёт.

Если он это сделает — окажется в тюрьме, и тогда Лука будет в безопасности.

Подумав о мальчике, я немного успокоилась. Кем бы ни был этот человек, он явно представлял опасность для Луки. Нужно было убрать мальчика с его пути. Может быть, этот мужчина вообще не имел к Луке никакого отношения. Как бы то ни было, я должна была покончить с догадками, заняться поисками, а потом, когда успокоюсь, решить, как лучше применить усвоенную информацию.

Я стала вбивать в гугл критерии поиска. Пропал. Подросток. Мальчик. Сиэтл. Спор об опеке.

Нашла сайт городского департамента, куда выкладывались данные пропавших детей. Страниц с крошечными фотографиями юных лиц были тысячи и тысячи, даже если выбрать только Вашингтон. Это остановило меня, моё сердце сжалось. Каждый пропавший ребёнок был кем-то любим.

Я постаралась сузить критерии поиска до Сиэтла, но сайт был сделан коряво и без учёта здравого смысла. Я так и не поняла, как выбрать конкретный город, поэтому вновь вернулась к гуглу, попутно размышляя. Я помнила точный день, когда Ру встретилась с Тигом, но меня мучило искушение у него уточнить. Было так просто — может быть, слишком просто — заблокировать его номер. Так же просто было бы вновь его разблокировать.

Я покачала головой. Я знала дату. Добавила в поисковую строку, но это не помогло. Попробовала сформулировать запрос по-другому, и он вывел меня на страницу национальной базы данных. Её вела некоммерческая организация, и пользоваться ей было значительно проще. У них даже была страница «Объявления о пропавших детях». Я выбрала Вашингтон, и результат оказался куда более вразумительным. На меня смотрела сотня детских лиц. В отдельном поле можно было ещё больше сузить критерии, и я выбрала в графе «пол» — «мужской», в графе «возраст» — «12–17». Страница медленно загружалась, старый компьютер громко ворчал. Когда она наконец открылась, мне предстало всего двенадцать фотографий.

И с третьей на меня смотрел Лука.

Невозможно было не узнать этот точёный подбородок, эти скулы, даже несмотря на то, что на фото он был блондином. Сердце заколотилось сильнее. Я сглотнула, нажала на фото, и открылась его страница.

Первое, что я заметила — дату рождения. Я ошиблась насчёт его возраста. Луке было не шестнадцать. Ему было четырнадцать. Почти на год моложе Мэдди. Я ощутила, как кровь прилила к щекам. Ру позволила ему водить красный кабриолет. Он возил мою девочку в школу, этот ребёнок, которому было слишком рано даже сдавать на права.

Информации было мало. Я узнала только, что настоящее имя Луки — Эзра Уилер. Он пропал больше месяца назад. Увидела обрезанное фото Ру. Она отвернулась от камеры, её волосы тоже были светлыми, но я её узнала. Профиль, силуэт. Фото было в разделе «С кем видели в последний раз». Под ним стояло предупреждение, что эта женщина может представлять опасность. «Будьте осторожны», советовала страница. Всем, видевшим их, следовало позвонить по номеру 1800 и сообщить.

Этого я делать не стала. Мне не хотелось разговаривать с представителем сайта и уж тем более — с полицейским.

Я вернулась к гуглу, вбила настоящее имя и дату рождения Луки. Подумав, добавила «Сиэтл» и «пропал». Первое, что мне открылось — сайт под названием bringezrahome.blogspot.com[22]. Руки сами собой схватились за сердце. Оно колотилось в моей груди так сильно и громко, что казалось, лишь моя ладонь в силах его удержать. Меня бросало в жар. Я оказалась права. Это был спор об опеке. Здесь, на этой странице, я могла обнаружить того человека.

Может быть, того, кто так жестоко избил Ру. Может быть, отца Луки. Что, если я открыла портал в ад?

Ей? Не проблема. Но надо было подумать и о Луке.

Страница наконец загрузилась. Вверху стояло школьное фото Луки. В пушистом облаке мягких, светлых волос его лицо казалось гораздо моложе. То ли раньше они вились, то ли на них повлияла краска. Линии его лица тоже были мягче. Трудно было понять, сколько ему здесь лет. Он казался совсем ребёнком.

Я прокрутила страницу вниз и не сразу поняла, что предстало моим глазам.

ВЫ НЕ ВИДЕЛИ ЭЗРУ? — вопрошал гигантский заголовок. Под ним по три в ряд стояли фотографии Луки. На велосипеде. С рыжим котом в руках. Третья фотография вызвала моё полнейшее недоумение. На ней Лука обнимал женщину средних лет. Пушистый боб её волос был в точности того же оттенка, что и у Луки, так что они сливались. Женщина была полной, круглощёкой, но у неё был такой же чувственный рот. Такие же глубоко посаженные серьёзные глаза.

Я с трудом поняла, что значит текст под фото. Это было письмо, душераздирающая мольба. Мольба матери. Потерявшей сына матери. Никакого мужчины на фото вообще не было. Внизу стоял номер с кодом 206.

Эта женщина была матерью Луки. Нет, матерью Эзры. Её звали Фейт Уилер.

Я встала из-за стола.

— Кто ты? — спросила я Ру, поражённая — слова вырвались сами собой. — Кто ты, чёрт возьми?

Достала телефон, дрожащими руками набрала номер. Дозвонилась со второй попытки.

— Да? — прошептал встревоженный женский голос. Судя по всему, я разбудила женщину, хотя в Сиэтле было ещё не так поздно. — Да? — повторила она, и, когда я не смогла выдавить из себя ни слова, она спросила: — Эзра? — с такой отчаянной надеждой, что вывела меня из оцепенения. — Эзра, это ты?

— Нет, — сказала я тихо и хрипло. — Меня зовут Эми Уэй.

— Но вы позвонили по этому номеру. Вы его видели? С ним всё в порядке?

— Вы его мать? — спросила я, потому что это не укладывалось у меня в голове. Какое отношение имела эта женщина к Ру? — В смысле… вы его единственная мать?

— Да, я… подождите, что? — в её голосе зазвучало недоверие. — Что вы имеете в виду? Разумеется, единственная. Вы знаете, где он?

Я поднялась и резкими шагами направилась к двери. Казалось, меня тянут за ниточки, как марионетку.

— Он с женщиной, фото которой на сайте. Опасной женщиной. Я думала, она — его мать.

Я услышала, как она шумно выдохнула, будто её с силой ударили в грудь. Я уже стояла у входной двери дома Шар, готовая выйти в ночь.

— Нет. Нет, она не его мать. Где он? — её голос был таким отчаянным.

— Пенсакола, штат Флорида, — ответила я. Тихо закрыла за собой дверь, надеясь, что Шар не проснётся. Мне нужно было добраться до дома Ру. Убедиться, что во дворе стоит красная машина. Что она своим ужасающим чутьём не уловила чего-нибудь в моём сообщении. Не забрала Луку и не скрылась.

Женщина разразилась шумными, лающими рыданиями. Пыталась что-то сказать сквозь них, но я с трудом понимала.

— Он всё ещё там? Он в порядке? Он с Рози?

— Да, — сказала я, не уверенная, на какой вопрос отвечаю. Может быть, сразу на все три, если Ру в Сиэтле звали Рози.

Я бежала мимо дома Лизы Фентон, и красная машина на парковке Ру уже показалась. Я замерла, не зная, что делать дальше. Она украла его. Ру украла ребёнка этой женщины.

— Господи, эта сука, эта сука… Она очень опасна. Будьте осторожны.

— Может, позвонить в полицию? — спросила я.

В домике Спрайта свет уже выключили, ни луча не пробивалось из-под уродливого серого одеяла, которым завесили панорамное окно.

— Не надо! Позвольте мне. Этот номер только для Эзры, я позвоню в полицию с другого, — сказала Фейт Уилер. Её рыдания утихли, но слова наслаивались одно на другое. — Я на связи с детективом. Моррисом. Он хороший. Он никогда не подводил. Он может позвонить местным полицейским, чтобы они были осторожнее. Чтобы они знали, что мой ребёнок с ней. Моррис велел мне звонить ему, а не 911. Я просто хочу, чтобы Эзра был в безопасности. Она ужасный человек. Я не хочу, чтобы Эзре было плохо. Где они?

Я назвала ей адрес и метнулась к парковке, мимо тёмного дома. Понимая и в то же время не понимая. Господи, я не хотела ничего понимать, но ноги сами несли меня к высокому забору. Пальцы сами тянули задвижку.

— Они дома, — прошептала я. — Машина здесь.

Она не ответила. Несколько секунд спустя я услышала, как она говорит с кем-то ещё — видимо, с детективом по другому телефону.

Я дошла до окна спальни. Я знала, где оно. На окнах не висело ни штор, ни занавесок. Свет не горел, но окно чуть заметно сияло.

Я прошла по тропинке мимо высоких азалий. Заглянула.

В спальне была Ру. И Лука. Он стоял к ней в профиль, и на нём были лишь пижамные штаны. Голая, бледная грудь блестела в слабом сиянии свечей. На Ру было надето ещё меньше — только бюстгальтер. Она положила руки ему на плечи, он — на её обнаженные бёдра. Она толкала его ниже и ниже, пока он не опустился перед ней на колени, потом обвила ногой его плечо, положила руку ему на голову, крепко прижала.

Я рванула прочь так резко, что кусты зашуршали, и рухнула на колени. Я всё видела. Я не могла сказать себе, что не видела ничего. В голове всплыли слова Ру. Мальчики чудесные, сказала она, когда я упрекнула её в ненависти к мужчинам. Вспомнила, как она трогала Оливера, поглаживала его грудку и бёдра, когда он проснулся и заплакал, и это его успокоило. Мне стало ещё противнее при мысли о том, что она касалась моего малыша. Я знаю, как их уложить, сказала она, и от этого воспоминания меня затошнило. Я не поняла её. Я совсем не поняла, в чём суть её игры.

— Вы здесь? — слишком громко спросила Фейт Уилер.

— Шшшш, — сказала я предобморочным шёпотом. — Они не спят. Они в доме. Я их вижу.

— Он в порядке? — теперь она тоже шептала. — Детектив Моррис вызывает подкрепление. Не спускайте с них глаз. Задержите их. Полиция приедет очень скоро.

Впервые с того момента, как я увидела фото Эзры и его матери, я задумалась, что меня ждёт. Ничего хорошего. Моя жизнь была кончена. Моё прошлое вот-вот должно было выплыть. Если Ру арестуют, всё, что ей останется — месть. Она не заставит себя ждать, и я не смогу защитить Шарлотту.

Но это было уже неважно. Этот мальчик… меня вновь затошнило. Я не могла думать ни о чём другом, кроме ребёнка, стоявшего перед ней на коленях. Его руки крепко сжимали её бёдра, впивались в кожу. Я должна была спасти мальчика от неё. Он должен был вернуться домой.

Я вновь заглянула в окно, желая удостовериться, что меня не слышали. Но они не слышали. В комнате чуть слышно играла музыка, гнусный, лишённый мелодичности джаз, заглушавший мои движения. Лука по-прежнему стоял перед ней на коленях. Я отшатнулась.

— Скоро? — спросила я. — Скоро они приедут?

— Не знаю. Надеюсь, скоро. Господи, с ним всё нормально?

— Да, — соврала я.

Ничего подобного. Его насиловали. Мальчика, которому было всего четырнадцать лет. Я стала свидетелем изнасилования. Может быть, пятнадцатого в его жизни, может быть, сотого. Это было неважно. Это происходило прямо сейчас. Пока сюда ехала полиция, женщина, трогавшая моего сына, насиловала ребёнка. Если бы какой-то мужчина делал такое с Мэдди, стала бы я ждать в кустах? Позволила бы я, чтобы это случилось ещё хотя бы раз, даже зная, что полиция скоро прибудет, даже зная, сколько раз это уже могло случиться?

Моё тело ответило на вопрос раньше, чем я.

— Я пока не могу говорить, — прошептала я в телефон.

— Подожди… — начала Фейт Уилер, но я сбросила звонок. Нажала на кнопку сбоку, убедилась, что поставила телефон на беззвучный режим. Спустя три секунды он зажужжал, и я сунула его в задний карман.

И вот я уже стояла у входной двери и изо всех сил в неё колотила. Плана у меня не было — только заставить её убрать руки подальше от этого мальчика. Остановить последнее изнасилование.

Я стучала и стучала, и когда никто не ответил, я развернулась и принялась бить в дверь ногой.

— Я знаю, что ты дома! — вопила я, снова и снова с грохотом пиная дверь. Наконец Ру её открыла. Я в очередной раз занесла ногу, так что не удержала равновесие. Её безукоризненное лицо было очень злым, с тела струился ослепительный шёлковый халат, который я уже видела. Лука, судя по всему, был в спальне. Ждал.

— Что? — спросила она холодно и резко.

— Шар наконец уснула, — сказала я, даже не представляя, что ещё ответить. — Нам надо поговорить.

Я вытянула листок из её пьесы и читала с него, пока меня тащили вперёд ярость и ужас. Она пыталась вытолкать меня, но я уверенно вломилась в её берлогу.

Она закрыла дверь и стояла у меня за спиной, держа руки в карманах, всем весом опираясь на одну ногу, делая вид, что полностью расслаблена. Ботокс помогал ей скрыть истинное выражение лица, но я видела, как она насторожена. Её глаза блестели, широко раскрытые, яркие.

— Торговаться будешь? — спросила она. — Не выйдет. Меньше чем на двести я не согласна.

Я шагнула к камину, туда, где на самой нижней полке лежали коробки с её игральными картами и маленькой метлой, подчищающей за ней мусор. Я не знала, что может случиться, но мне хотелось быть между ней и её играми. Между ней и пистолетом.

— Сто пятьдесят, — сказала я, просто чтобы что-то сказать.

Она смотрела мне в лицо, пытаясь просчитать мои действия. Телефон в кармане джинсов вновь зажужжал, и мы обе это услышали. Надо было потратить ещё десять секунд и отключить вибрацию.

— Лучше ответь, — сказала Ру, — может, это Шар.

— Сто пятьдесят, — настойчиво повторила я, не обращая на звук никакого внимания. Она смотрела на меня, пока телефон не замолчал. Спустя несколько секунд он зажужжал снова. Напряжение читалось во всём теле Ру, в посадке её плеч, наклоне головы.

— Зачем ты здесь? — спросила она.

— Чтобы поторговаться, — ответила я, с трудом дыша. Я не могла возобновить дыхание, и телефон не умолкал. Тогда она вынула руки из карманов, и я поняла, что сглупила. Она держала пистолет при себе. Он блестел в её бледной руке, чёрный и гладкий. Она взяла его, прежде чем открыть дверь. Я стояла между ней и пустой коробкой.

— Достань телефон. Брось вот сюда, — велела она.

Пистолет вырос с тех пор, как я видела его в последний раз. Тогда он казался таким маленьким и короткоствольным. Теперь, направленный на меня, стал огромным, почти заслоняющим лицо женщины, которая его держала. Я вынула телефон, опустилась на колени и сунула его под ковёр. Ру тоже встала на колени, вытащила его, выпрямилась, посмотрела на номер.

— Твою мать, — пробормотала она и выронила телефон, будто он жёг ей руку.

Или она знала этот номер наизусть, или ей хватило кода, чтобы догадаться. Она посмотрела на меня, её зрачки расширились, круглые, чёрные, жуткие, как дуло пистолета.

— Лука! — хрипло позвала она. Ответа не последовало. Может быть, он прятался в спальне, недоумевая, почему милая Чумачеха его подруги Мэдди, его учительница плавания, ломится к ним в дом среди ночи. Если он не знал, что я на крючке у Ру, то теперь, наверное, понял. А может быть, он был слишком занят мыслями о том, что знаю я.

— Лука! — вновь закричала Ру. — Иди сюда!

Он наконец появился. Стоял за углом и слушал, по-прежнему в одних пижамных штанах со спанчбобами, свисавших с узких бёдер. Он скрестил руки, прикрывая узкую, почти безволосую грудь. Я с трудом могла на него смотреть, а он был не в силах поднять на меня глаз. Его щёки горели ярко-красным.

— Заводи машину, — сказала Ру. — Мы уезжаем.

Его взгляд метался туда-сюда, пока он не заметил пистолет.

— Ой, — прошептал он изумлённо.

— Положи в сумку Пикассо и деньги. Надень рубашку. И ботинки. У тебя две минуты, — сказала она, но он застыл, не сводя глаз с оружия, пока она не гаркнула: — Быстро!

Тогда он подпрыгнул, собрался идти, но я остановила его одним словом:

— Эзра…

Он повернулся, посмотрел на меня широко распахнутыми глазами. Я видела в них слепую панику.

— Не надо. Твоя мама уже едет.

Он зажал руками рот, на глаза навернулись слёзы.

— Заткнись, или я тебя заткну, — прошипела Ру. — Лука, быстро собирайся, — отведя пистолет от моего лица, она указала им в направлении лестницы. — Собери всё, что поместится в машину; ты знаешь, что самое главное. Две минуты. Я не шучу.

Он покачал головой, но его тело понесло его мимо нас к лестнице сквозь поле зрения оптического прицела и Ру. Я должна была остановить его, но он промчался стремительной вспышкой. Я упустила момент.

— Я не позволю тебе его увезти, — сказала я Ру.

Она рассмеялась горьким, низким смехом.

— Думаешь, ты его спасаешь? Ты не знаешь, куда собираешься его вернуть. Ты понятия не имеешь. А я знаю. Знаю, какой была его жизнь, — она закрыла глаза, будто медленно моргнула, но я ей поверила. Я видела фото. Она пережила этот ужас. Когда она открыла глаза, её взгляд изменился. — Я выстрелю тебе в голову прежде, чем ты попытаешься отнять у меня мальчишку.

Я кивнула, уступчиво подняла руки вверх, но я не думала, что она меня застрелит. Не сейчас. Не на глазах у Луки. Даже не когда он наверху. Сначала она выставит его из дома.

— Господи, — сказала она, — как ты узнала? Эта чёртова девчонка?

Я покачала головой, по наитию соврала.

— Лука проболтался. Сказал, что из Сиэтла, — она обвела меня скептическим взглядом сверху вниз, так что я продолжала говорить. Мне не хотелось, чтобы она думала что-то плохое о Мэдди, которая сейчас лежит в кровати, читает или переписывается всего в нескольких домах от меня. — Я думала, что ищу мужчину. Думала, за тобой гонится кто-то опасный. Из-за фотографий.

— Они старые, — сказала Ру пренебрежительно.

Лука вернулся, одетый в джинсы и футболку, с полупустой спортивной сумкой в руках.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он, нервно переводя взгляд с меня на Ру и обратно.

— Ничего, детка. Обойди меня сзади и принеси ноутбук, — велела Ру, придвигаясь ко мне ближе. Пистолет стал ещё больше.

Он метнулся к чайному столику, стал запихивать ноутбук в сумку.

— Кто он? В смысле, мистер Полароид, — спросила я исключительно для поддержания разговора. Она посмотрела на меня из-за пистолета, её глаза превратились в ледышки.

— Мой муж. Но больше он этого не сделает, — она посмотрела на пистолет, потом снова на меня. — Ты меня поняла?

Конечно. Прекрасно поняла. Она говорила, что не только я лишила человека жизни. Но она сделала это намеренно. И хотела мне показать, что, если понадобится, готова сделать это снова. Может быть, даже если не понадобится. Если я просто её разозлю и она поймёт, что не дождётся от меня денег. Но я всё ещё не верила, что она убьёт меня на глазах у Луки. Я надеялась, что этого не случится.

— Вы… — начал было Лука и осёкся.

— Всё в порядке, — сказала она ему. — Мы смоемся. Возьми деньги.

Лука встал на колени, вынул коробку, стал складывать в сумки деньги, паспорта и другие ценные бумаги, не глядя мне в глаза.

— Иди в машину, — сказала Ру. — Заводи её. Я скоро подойду.

Во рту у меня пересохло. Если Лука выйдет из дома, если пойдёт к машине… Насколько громким может быть выстрел? Взгляд Ру скользнул мимо меня, к дивану, и я поняла — она это сделает. Она выставит Луку из дома, завернёт пистолет в уродливую коричневую наволочку. Выстрелит в меня, потом хладнокровно соберёт одежду и уедет. Сколько времени потратит детектив Фейт Уилер, объясняя ситуацию местным полицейским? Сколько времени пройдёт, прежде чем они приедут? Я не слышала сирен. Ничего не слышала. Но ведь в такой ситуации должны были бы визжать сирены?

Лука поднялся, взял с полки набросок Пикассо. Вынув из сумки полотенце, стал заворачивать картину.

— Ты меня не убьёшь, — дрожащим голосом сказала я Ру. — Тебе нужно, чтобы я перевела тебе деньги. Я переведу. Напиши мне координаты банка, номер счёта. Я переведу тебе какую угодно сумму, всю сумму, если только ты оставишь его в покое.

Лука остановился, широко распахнутыми глазами посмотрел на Ру, но она ответила, не медля, не задумываясь:

— Иди в задницу. Я его люблю.

Он ссутулился, словно прижатый весом этих слов, вновь вернулся к картине. Может быть, Ру и впрямь его любила — ужасной, нездоровой любовью. Как львица зебру. Как каннибал.

Я вспомнила о её ненависти к мужчинам. Мальчики чудесные, сказала она. Когда я напомнила ей, что мальчики становятся мужчинами, она ответила, что тогда их можно выгнать из дома к чёртовой матери. Интересно, были ли у неё мальчики до Луки? И если да, где теперь эти мальчики?

— Что происходит? — нерешительно спросил Лука. Он уже убрал Пикассо в сумку. Она была полностью забита, можно было идти. Но он ждал, переводя взгляд туда-сюда. Я видела, как он напуган.

— Ничего, — сказала Ру. — Свяжу её, натяну штаны, и мы уедем. Иди уже.

Её слова немного ободрили его, но она врала. Я знала — как только он уйдёт, она всадит в меня пулю. Я удержала его на месте.

— Эзра, подожди, — сказала я, будто магия настоящего имени могла его остановить. И она сработала.

— Заводи машину, — приказала Ру спокойно и уверенно, перебивая меня. — Я выйду сразу за тобой.

— Твоя мама очень хочет тебя увидеть, — я говорила только с ним. Он смотрел то на меня, то на Ру, его подбородок дрожал. — Она очень волнуется. Она так тебя любит.

Он молчал, сжав зубы.

— Твой папа тоже волнуется, не сомневаюсь, — сказала Ру, и он вздрогнул. Он не хотел говорить об отце, я помнила. Но на сайте не было о нём ни слова.

— Папы с ней нет, — сказала я, пытаясь его успокоить. Я увидела, как он мгновенно подобрался всем телом. Он крепко сжал губы, вскинул подбородок, и теперь его взгляд был направлен только на Ру. Но я в отчаянии продолжала говорить. — Только мама.

— Она натравит его на меня, — сказал он. — Я знаю. Она натравит его на меня.

Он послушно, не задумываясь, побрёл к двери, сжимая в руке сумку. Вышел из поля зрения оптического прицела, и на этот раз я была готова. На этот раз я не упустила момент. Я схватила стоявшую на подставке возле камина кочергу и, высоко подняв её над головой, рванула к Ру.

— Убирайся из… — закричала она, бешено размахивая оружием, пытаясь в меня прицелиться. Лука замер между нами. Я толкнула его, и он рухнул, запутавшись в собственных длинных ногах. Медленно шлёпнулся на пол. Я рванула к Ру, метясь кочергой в её руку, сжимавшую пистолет, и услышала выстрел.

Должно быть, она промахнулась, потому что я всё ещё бежала. Я с силой запустила в неё кочергу, она вскрикнула и выронила револьвер. Он со стуком шлёпнулся под диван. Я услышала крик Луки, громкий, пронзительный, совсем детский. Он пытался проскочить мимо нас, забыв о своей сумке. Ру выла, её рука была странно изогнута. Я была близко, и она вцепилась в меня здоровой рукой. Мы рухнули на пол. Она перекатилась через меня, мы обе налетели на чайный столик. Она с силой сжала моё плечо, и меня обожгла страшная боль. Весь мир внезапно стал белым. Её пальцы окрасились кровью, и я почувствовала, как тёплая кровь хлещет из меня потоком. Я поняла — Ру не промахнулась.

Её мокрая, окровавленная рука шарила по моему лицу, пытаясь нащупать глаза, и я с силой ударила её по руке, туда, где она висела под неправильным углом. Она отшатнулась назад, что-то завопила. Кажется, она требовала, чтобы Лука дал ей пистолет, но я не видела Луку. Сбросив Ру, я на четвереньках поползла к дивану. Пистолет оказался в моих руках, холодный, чёрный, на удивление тяжёлый. Я села на пол, здоровой рукой сжала пистолет, попыталась прицелиться. Лука сидел на полу, в стороне от сумки и нас обеих, ближе к двери. Он испуганно мотал головой, его глаза стали огромными.

Ру поднялась на ноги, и я увидела, что в здоровой руке она сжимает кочергу. Мы смотрели друг на друга. Она занесла кочергу и стояла от меня в четырёх шагах, я целилась в самый центр её груди.

Боль в плече становилась всё сильнее. Обжигающий, склизкий поток крови вытекал из меня, лицо Ру расплывалось, будто она вновь была под водой, казалось больше, как это всегда бывает на дне океана. В глазах мутилось и темнело.

Телефон под ковром вновь зажужжал. Звонила мать Луки. Сам Лука, рыдая, полз к двери.

— Лука! — закричала Ру, но он поднялся на ноги и выбежал из дома. Дверь за ним с силой захлопнулась, и я услышала громкие мужские голоса. Они требовали лечь, лечь на землю, немедленно. Полиция? Она уже приехала?

Я слышала, как Лука кричит:

— Ладно, ладно, Господи, только не стреляйте!

— Ладно, — эхом откликнулась Ру, — ладно.

Я подумала, что она запустит в меня кочергу, как я в неё, но она не стала. Её рука безвольно повисла, выронила кочергу.

Через несколько секунд полиция будет здесь, думала я, и потребует объяснений. Там, за дверью, мальчик, которого она украла, лежит в мокрой траве, и остаётся лишь надеяться, что он невредим. В двух домах отсюда спит Шар, жизнь которой разрушена. Чуть дальше по улице — моя семья, наивная и доверчивая. Они любят меня, они понятия не имеют, что я сейчас делаю. Что вообще я сделала.

— Знаешь что, Эми? — сказала Ру, изгибая губы, собираясь сказать что-то, что уже не имело значения. Или съязвить. Может быть, вновь намеревалась угрожать мне или хотела рассказать ещё что-то про свою чёртову игру. Она смотрела мне в лицо, будто у меня в руках не было пистолета. — Знаешь что? — повторила она.

Я не хотела знать.

Я нажала на курок.

Пуля, как и Ру, собиралась ранить меня гораздо больнее. Чуть выше — и она попала бы в подключичную вену, и я бы не выжила. А так — прошла между рёбрами и ключицей, почти не задела кость, а потом вонзилась в стену за моей спиной. Боль была адская, но и она прошла.

— Вам повезло, — сказал мне хирург, когда я очнулась.

У меня слишком кружилась голова, чтобы я могла соблюдать правила хорошего тона. Меня словно укачивали в больничной кровати — спасибо машине, вдоволь накачавшей меня морфием, когда я нажала на кнопку. Вместо ответа я уставилась на жёлтые усы хирурга, сиявшие в солнечных лучах.

— Нам всем повезло, — ответил Дэвис, не только из вежливости. Он говорил всерьёз. Он крепко сжал в руке мою ладонь, когда меня привезли в палату, и не отпускал. Теперь я знала — он её не отпустит. Никогда. Я точно была в этом уверена.

Кажется, я не говорила ни слова, пока не ушёл хирург. Потом наконец задала вопрос:

— А когда я снова смогу нырять?

Потом Дэвис сказал мне, что именно в этот момент понял — со мной всё будет в порядке.

И всё было в порядке. Спустя три недели мне позволили заходить в воду. Правда, нырять пока не разрешили — физиотерапевт сказал, что пока нельзя нагружать плечо тяжёлым снаряжением. Но я нашла компромисс. Дождалась ясного, спокойного дня и спрыгнула с лодки в одном только гидрокостюме и ластах. Мой компенсатор плавучести, накачанный так, что он мог выдержать танк, тащила Мэдди, как и тяжёлый баллон с воздухом. Я расслабилась, войдя в ласковые волны, позволила океану нести мой груз. Так я ныряла почти шесть недель, пока плечо не зажило. Больше никаких проблем с ним не было.

Погода к тому времени стала холоднее. Уроки дайвинга сократились до минимума, так что ныряли в основном мы с Мэдди. Иногда приходили на занятия в «Школу Ныряльщиков», даже платили. Ныряли каждые выходные, пока позволяла погода.

Мэдди, на мой взгляд, хорошо справлялась. Её успеваемость не снизилась, характер не изменился. Осенью она пару раз в неделю общалась с психологом, но к зиме эти встречи сошли на нет.

Но мы никогда больше не плавали к Большой Барже. Никто из нас даже не предлагал. Когда мы решали, куда отправиться, всегда выбирали другое место. Однажды группа, плывшая с нами, попросила отвезти их на Большую Баржу, но я убедила их посетить Текс-Эдвардс, пообещав показать морских ежей. И показала.

Зимой работы было мало, но я не расстраивалась. Дел хватало — я помогала Шарлотте оформлять развод, вместе с ней посещала курсы для беременных. Я была рядом, помогала ей дышать, сжимала в руке её ладонь, когда она выталкивала в большой мир малышку Эстер. Держа в руках Эстер, маленькую, краснолицую, такую чудесную, я ощущала жалость к Филлипу. Он не знал цены того, что потерял.

Ему пришлось потерять и то, чему он знал цену. Об этом я позаботилась. Выбрала в адвокаты настоящего питбуля, хоть и сказала Шар, что нашла милейшего человека, помогавшего женщинам в таких, как у неё, ситуациях. Конечно, мы хотели оставить ей дом, хоть она и волновалась, что не сможет его себе позволить. Я велела ей не беспокоиться. Этот адвокат занимался и вопросами выплаты ипотеки, он был полностью на стороне Шарлотты. Всю бумажную работу я взяла на себя. Шар, Руби и малышка Эстер остались в своём родном доме.

Теперь Шарлотта работала по утрам в детском садике Руби, а ещё придумывала дизайн листовок и рекламы для местных организаций. У неё отлично получалось. Она понемногу выздоравливала, становилась сильнее. Твёрдо решила добиться лучшей жизни для себя и своих девочек.

Она даже вернулась в книжный клуб — и я, конечно, тоже. Поразительно, как быстро он вновь заработал, будто ничего не случилось. Правда, Бонакко съехали, и я слышала, что они разводятся. Сразу после этого перестала приходить и Панда.

Лавонда, оставшись одна, понемногу сдружилась с Лизой Фентон, влилась в нашу компанию. Выйдя из-под влияния Тейт, она оказалась очень милой. Забавной, остроумной, разделявшей мой вкус по части книг. Вдвоём мы даже уговорили Шарлотту в ноябре обсудить «Любовь гика» Кэтрин Данн. Надо было, наверное, для начала выбрать что-нибудь помягче, потому что в следующем месяце Шар запустила в нас Диккенсом. «Холодным домом», храни его Господь. Я прочитала все 928 страниц. Это было меньшее, что я могла сделать для Шарлотты.

Пришла весна, и сезон дайвинга вновь возобновился. Я учила детей и взрослых, находила время понырять и для удовольствия, особенно когда Мэдди закончила с психотерапией. В апреле мы решили пуститься в плавание на лодке капитана Джо, и когда она уже готова была отчаливать, Уинслоу вдруг предложил Большую Баржу.

— Я там не был… уже давно, — сказал он. Судя по всему, тоже старался держаться подальше. Глядя ему в глаза, я ответила:

— Да, было бы неплохо.

Все дайверы на борту посещали курсы продвинутых ныряльщиков, которые вела моя подруга Бев. Мы с Мэдди отошли чуть в сторону, пока все остальные, сбившись в стайку вокруг Бев, слушали её рассказ о том, какие навыки можно проверить на Большой Барже.

Мы с Мэдди напряжённо смотрели друг на друга. Когда под водой показался нос Большой Баржи, меня кольнуло что-то, похожее на тревожность. Не то чувство, которое я всегда испытывала под водой. Просто мне вспомнился Лука, то есть Эзра. Как он волновался, когда, погрузившись на глубину, увидел судно. Я задумалась, о чём сейчас думает Мэдди, но она опустила глаза, и я не видела, что выражает её взгляд.

Но, наверное, она тоже думала о нём. Они порой переписывались, но уже не так часто, как раньше. Она увлеклась тромбонистом из их ансамбля, и, судя по всему, взаимно.

Они с Лукой увиделись ещё один раз, чтобы попрощаться. Всего один раз, прежде чем мать забрала его домой. Дэвис нервничал, но я сказала ему — для Мэдди это важно. Нужно закрыть гештальт, сказала я, будто понимала значение этих слов.

Фейт Уилер заехала к нам по дороге в аэропорт. Пока взрослые ждали в гостиной, Лука и Мэдди пошли во двор. Я, обложившись диванными подушками, смотрела на них сквозь стеклянную дверь, Дэвис сидел рядом. Оливер спал наверху. У меня немного кружилась голова из-за обезболивающих.

Фейт сидела напротив нас и каждые несколько секунд посматривала на дверь, желая убедиться, что Лука — было так сложно называть его Эзрой! — по-прежнему сидел на качелях, где она могла его видеть. Мэдди сидела рядом. Погружённые в разговор, они переплели руки.

Утром он улетал в Сиэтл со своей матерью. Только с матерью. Его побег из дома стал последним аргументом, убедившим Фейт уйти от мужа, хирурга, чьи руки были совсем не такими бережными и нежными, как требовала его профессия. По вечерам, когда он возвращался домой и задвигал шторы, его жена и сын ощущали на себе, что могут сделать эти руки, бессчётное количество раз.

Фейт теперь жила у сестры, в маленьком домике на окраине города. Её бракоразводный процесс был в тысячу раз сложнее и неприятнее, чем Шарлоттин, но она надеялась — так будет лучше. Для неё и для сына.

Рози Энджер — так звали Ру в Сиэтле — жила в том же роскошном квартале, где располагался дом доктора Уилера. Эзре только исполнилось двенадцать, когда он впервые встретился с Ру, бродя от двери к двери и спрашивая, не нужно ли кому постричь газон. Ру его наняла.

Потом для него нашлась и другая работа: прополка, уборка бассейна, посадка цветов, стрижка изгородей. Спустя полгода мальчик торчал у неё все выходные напролёт. Лишь бы не оставаться дома, думала его мать. Поначалу.

Фейт несколько напрягал объем работ в доме мисс Энджер и то, какие огромные суммы она платила. Потом подарила мальчишке игровую приставку. Фейт решила зайти к ней и обсудить этот слишком дорогой подарок. Когда никто не ответил на звонок, она обошла дом и забрела в сад. Её сын лежал на шезлонге у бассейна рядом с Ру, и то, что он делал, никак не относилось к садовым работам.

Фейт в ужасе забрала сына домой, но побоялась рассказать мужу. Эзра умолял её ничего не делать, но она решила вызвать полицию, как только муж утром уйдёт на работу. Эзра написал Ру сообщение, и ночью они решили сбежать. И отправились той дорогой, которая в конце концов привела её ко мне.

Полиция пыталась проследить весь маршрут Ру. Я могла бы помочь им дополнить некоторые подробности, но я не стала. Я очень хорошо научилась молчать. Я практиковалась десятки лет.

Не знаю, отвечала я на большинство вопросов. Самая старая, самая любимая ложь.

Я стояла на своём: Ру выстрелила в меня, а потом, когда я отняла у неё пистолет, взялась за кочергу. Я боялась за свою жизнь, повторила я несколько раз. Я врала им, как всегда врала Ру — моё тело было расслаблено, взгляд сосредоточен.

Единственный выстрел пришёлся ей в центр груди. Иногда по ночам я слышала, как её лёгкое тело падает на грязный ковёр так быстро, будто оно лишено костей. Слышала короткий странный свист, похожий на шум ветра. Я наклонилась к ней, когда полиция уже ломилась в дверь, и её остекленевшие глаза посмотрели на меня — широко раскрытые, лишённые всякого выражения.

Знаешь что, Эми? — спросила она, прежде чем я нажала на курок. Я так никогда и не узнала. И меня это устраивало.

Лука держался с полицией так же настороженно, как и я, может быть, даже осторожнее. Он не хотел рассказывать ни о чём — ни о своих отношениях с Ру, ни о том, как они пустились в бега, ни о том, чем она зарабатывала на жизнь. Я готова была поспорить, что мы стали самыми молчаливыми свидетелями в истории Пенсаколы, но, в конце концов, это не имело значения. Чем глубже полиция копалась в прошлом Ру, тем больше грязи обнаруживалось. Она очень, очень давно занималась своим бизнесом. Не удалось выяснить даже её настоящего имени, происхождения, точного возраста. Имя Рози Энджер было вымышленным, как и все остальные, какие я знала. Линии её жизни были очень, очень запутаны, и спустя несколько недель полиция решила, что не станет выдвигать против меня никаких обвинений. Я защищала свою жизнь, сказали они. Этот вариант мне подошёл.

— Как вы узнали? — спросила меня Фейт Уилер в тот день, когда привезла Эзру проститься с Мэдди. Её взгляд скользнул мимо меня в сад — она боялась, что сын вновь исчезнет из вида. Мэдди обнимала его за плечи, что-то рассказывала, глядя на него большими серьёзными глазами. Чувствуя, как напрягся Дэвис, я положила руку ему на бедро.

— Я ничего не знала. Просто почувствовала, — сказала я.

— Слава Богу, — ответила Фейт.

— Ты не должна была идти туда одна, — в тысячный раз повторил Дэвис. Вспоминая о той ночи, он всегда нервничал. Он сжал мою руку, переплёл наши пальцы. — Надо было позвонить мне.

Я виновато улыбнулась.

— Знаю. Надо было.

Фейт сидела очень прямо. Ей явно хотелось сказать что-то ещё, но она лишь с третьей попытки смогла подобрать слова.

— Я… это… — она покачала головой. — Это, наверное, неправильно. Но мне всё равно. Я хочу сказать вам спасибо. Спасибо за… — она вновь осеклась, беспомощно пожала плечами, повернулась к окну, чтобы посмотреть на своего красивого сына.

— Всё хорошо, — ласково ответил Дэвис. Он думал, Фейт благодарит меня за то, что я освободила Луку.

Но я её поняла. Она благодарила меня за то, что я нажала на курок. Она радовалась, что Ру больше нет.

И я радовалась. Иногда. По большей части. И почти никогда не жалела. Но всё-таки в тайном уголке моего сердца поселилась печаль. Конечно, я не скучала по самой Ру. Может быть, скучала по игре. Или по той женщине, какой я была, когда играла. Она могла выиграть. Она не была здесь, не имела отношения к нашему чудесному дому.

— Я понимаю, — сказала я Фейт. Она посмотрела мне в глаза, и то, что между нами произошло, произошло молча. Дэвис, наблюдавший в окно за Мэдди, ничего не заметил.

— Вы чувствуете… — начала она, но осеклась и покачала головой. — Ладно, неважно.

Я ощутила облегчение. Я не знала ответа на этот вопрос. Думая о Ру, я много чего чувствовала. Не все из этих чувств я могла назвать. Но я могла с ними жить. С ними всеми. Мне случалось переживать и худшее.

— Нам пора на самолёт, — Фейт поднялась. Дети сидели очень близко, говорили не унимаясь. Глаза Мэдди были широко раскрыты, и мне показалось, что она плакала.

— Дайте им ещё минутку, — сказала я мягко. Мы немного подождали, и Лука склонился к ней. Прижался губами к её губам, всего один раз, на секунду, но Дэвис всё равно резко встал. Мэдди прижала ладонь ко рту, они с Лукой переглянулись.

— Хватит с них, — сказал Дэвис уже по дороге к двери.

Я не стала его останавливать. Я тоже считала, что хватит, судя по тому, как Лука вёл себя с Мэдди. Впоследствии я поняла — то, что он делал с ней на диване, было криком о помощи, но он кричал не в вакуум. Моей девочке пришлось столкнуться с тем, к чему она ещё не была готова. Девушкой Луки, как выяснилось, была сама Ру. Она отправляла Луке такие же безголовые селфи, как Панде Гриер. Мэдди их видела. Мэдди много чего видела.

Их отношения с Лукой получились странными. Я надеялась, что этот милый, целомудренный поцелуй поможет что-нибудь исправить. В Сиэтле Луку ожидали всевозможные психотерапии, но это прощание не могло не пойти ему на пользу. Этот поцелуй стал первым в жизни Мэдди, он был трогательным и мимолётным, каким и должен стать первый поцелуй. Учитывая возраст Луки, он должен был стать первым и для него. Я надеялась, поцелуй очистит его губы. Я надеялась, Лука его запомнит.

В том, что запомнит Мэдди, я не сомневалась.

Роман Эдит Уортон (1905).

Речь о сказке Доктора Сьюза. Оранжевая рыба ведёт себя крайне занудно и предлагает выгнать кота. Увидеть их также можно в советском мультфильме 1984 года под названием «Кот в колпаке».

Вымышленный персонаж, лицо кулинарного бренда.

Дезинфицирующий раствор.

Персонаж комиксов 1950–60-х годов.

Игра, в которой Мама (один из участников) разрешает или не разрешает другим участникам сделать определённое количество шагов определённого вида (маленьких, больших, прыжков и т. д.). Выигрывает тот, кто добрался до Мамы первым.

Кислородно-азотная смесь для подводных погружений.

В английском языке имя Эми пишется как Amy.

Леброн Рэймон Джеймс — профессиональный баскетболист, трёхкратный чемпион НБА, лауреат множества спортивных наград.

Никколо Макиавелли (1469–1527) — итальянский мыслитель и гениальный стратег.

Любовь/Кекс (англ.)

Любовь/Ненависть(англ.)

Отсылка к традициям мормонов, где приветствуется многожёнство и крепкая дружба этих жён.

* Роман Кэтрин Стокетт (2009).

Фред Роджерс (1928–2003) — ведущий детских передач, кукольник.

Роман Стивена Кинга (1999).

На слэнге музыкантов эта фраза означает ритмичный мелодичный стук и ответ на него.

Остров, самая южная точка Флориды.

Итальянский драматический сериал (с 2018 года) о подростковой проституции.

Интерактивная программа, направленная на развитие маленьких детей.

Экстренная система поиска похищенных или пропавших детей, действует в США и Канаде.

Верните Эзру домой (англ.)