Сенатор Никита Бекетов сидел на веранде своей загородной дачи и, хмуря брови, прислушивался к далекому гулу соборного колокола. Перекрывая двенадцативерстное расстояние, звон медной глотки сквозь сплетения виноградных лоз и кущи акаций прорывался к каменной широкой галерее и неистово бил в уши старого вельможи.

— Дон… дон… донской своеволец! Донской своеволец Емелька Пугачев!

Бекетов зажал уши. Но тяжкий гуд нарастал, мутил голову.

А ведь были приметы, предвещавшие беду. В солдатской слободе теленок родился о трех ногах. На Татарском базаре сорвавшийся с привязи верблюд заорал по-петушиному… И беда грянула. В ночь на 17 мая 1773 года в самом центре Белого города взметнулось жаркое пламя. Занялись торговые ряды медников и чеканщиков. Огонь перекинулся на церкви Благовещенского монастыря. Горели главы с крестами, тесовые крыши на алтарях и трапезной, рамы на окнах. На колокольне, будто лучины, вспыхнули дубовые брусья. Колокола с грохотом попадали на каменный свод под колокольней. Пятидесятипудовый, самый большой, разбился, а осколок его вроде бы сразил какого-то мужика, который и учинил поджог города. Считали, что пожар начался неспроста, а от злодейских рук посыльных самозванца. И сюда-де его разбойное воинство дотянется. И новые приметы возглашали недоброе. В течение лета почти не было дождя, выпавший однажды, он лишь вспрыснул потрескавшуюся, жадную землю. К тому же от пыли, поднятой с глинистых бугров, были дождевые капли красноватыми.

— Идет кровавый дождь! — с замиранием сердца толковала посадская голытьба. — Знать, и дворянство скоро заплачет кровавыми слезами.

Третий день подряд призывно гудел колокол. Город готовился к обороне от простого мужика, самозванца… В кафедральном соборе обличал донского смутьяна преосвященный Мефодий.

Народ не верил словам владыки. Где, говорят, простому казаку такой силы набраться, чтобы крепости брать и полки с генералами разбивать.

— А мне-то какое дело, — успокаивал себя губернатор, — теперь новый губернатор есть.

Бывший астраханский губернатор Никита Афанасьевич Бекетов недолюбливал вновь присланного губернатора генерал-майора Кречетникова. Бекетов считал, что стал жертвой очередной интриги жалких выскочек. Горькая складка залегла между широкими бровями сенатора. Вспомнил давно отшумевшие годы…

Во время одного представления в кадетском корпусе императрица Елизавета Петровна увидела на сцене спящего юношу, красиво откинувшего курчавую голову на корявый ствол дерева. Молодой человек, обративший на себя внимание высочайшей особы, был Никита Афанасьевич Бекетов. После спектакля он был пожалован в сержанты, в двадцать один год стал поручиком, а еще через некоторое время получил чин генерал-адъютанта.

И вот Никита Афанасьевич при дворе. Украдкой ловит завистливые взгляды царедворцев и маняще-влюбленные — императрицы. Но тут случилась с Бекетовым оказия. Граф Шувалов под великим секретом снабдил его дорогим притиранием для усиления белизны лица. А вскоре его лик обезобразило угрями и сыпью. Графиня Марфа Егоровна, любимица императрицы, посоветовала удалить Бекетова — как бы зараза не перекинулась на белый лик и холеные руки государыни.

Началась жизнь походная в гренадерском полку. Со вступлением на престол Екатерины II был Бекетов направлен губернатором в далекую Астрахань. Никогда не думал он, что приживется среди азиатчины. Однако попривык. Сам себе был хозяин. Некоронованный владыка огромного края. А губерния — чтоб ей пропасть! — истинное место для наказания. Людишек мало, дел невпроворот. И посыпались в сенат от астраханского губернатора доклады, один другого пространней. Бекетов хлопотал об упорядочении торговли с Персией, об улучшении постройки судов, об устройстве в Астрахани госпиталя, гарнизонной школы… Выпросил у казны денег на помощь бедным переселенцам…

И себя причислил к немощным. Большая часть тех денег пошла на покупку новых имений. Облюбовал губернатор под Астраханью дачи — Образцово, Самоделку, Началово, Отраду — между Сарептой и Царицыном. Из всех купленных дач больше всего пришлось по душе Бекетову селение Началово на реке Черепахе. Здесь над устройством нового господского дома трудились больше колодники да штрафные солдаты. Пленные турки рыли каналы, осушали землю, сажали виноград, яблоки, груши, превращая смрадные болота в райские кущи.

«Неужто все это пойдет прахом?» — думал теперь Бекетов.

Никита Афанасьевич прислушался. Звон больше не доносился… Нет, пахнул вновь зыбкий гул. Видно, ветром относит… До чего дошло — простой мужичишко всю державу устрашил. Говорят, к Царицыну движется…

От этой мысли знобкий холодок пробежал по спине. Ведь почти рядом с Царицыном его имение Отрада. Двести десятин пахотной земли. Конский завод… Уж лошадей, злодей, непременно заберет… Все дворяне бегут сюда, гонимые страхом и надеждой отсидеться за каменными стенами кремля. А в Царицыне что? Деревянная крепостица. Даже Кречетников боится нос высунуть за пределы города. Что и взять с него? Хоть тоже генерал-майор, да пороху мало нюхал. Всю прусскую кампанию был занят интендантскими делами. А как надменен и себялюбив! Ну что бы сразу сообщить, какое решение принято по письму сенатора!.. Бекетов писал, что надо не сидеть и ждать, когда сюда нагрянут бунтовщики, а самим идти навстречу самозванцу… Эх, кабы не болезнь…

Бекетов, кряхтя, расправил спину и, тяжело передвигая ноги, стал подниматься по ступеням. В покоях было душно. В углу перед большим образом в жемчужной ризе горела свеча. К запаху дорогих духов примешивался едва уловимый запах топленого воска. О стекло глухо билась толстая зеленая муха. Она падала, жужжа, кружилась по подоконнику и снова шумно взлетала вверх.

Никита Афанасьевич взял со стола серебряный колоколец и звякнул два раза. И тут же в комнату вбежал гибкий, как тростинка, мальчик в розовой шелковой рубахе.

— Васятка! — Сенатор кивком указал на неуклюже ползущую по стеклу муху.

Маленький лакей кошкой метнулся к окну. Хотел придавить муху пальцами, но та успела увернуться и, жужжа, полетела по кабинету. Васятка бросился за ней, стараясь на лету зацепить ее ладонью. Внутри него все похолодело.

Лакей знал, как не любил сенатор всяких гадов — мокриц, муравьев, сверчков и мух. За такой недогляд и на конюшню сволокут — и не посмотрят, что ты не столько лакей, сколько художник. Ведь местные ландшафты, тонко написанные водяными красками и развешанные по кабинету, сделаны его рукой… А коварное насекомое, словно дразня, перелетало с одной картины на другую и наконец забилось за золотой киот образа Рудневской богородицы. Васятка подставил кресло, влез на него и стал тянуть руку в угол. Нечаянно загасил лампаду. Теперь никак не разглядеть муху на темном лике.

Приметил Васятка на лбу богородицы темное пятно и, думая, что муха, надавил тонкими пальцами. Но жужжание раздалось над самым ухом, и лакей от неожиданности оперся другой рукой о киот. Икона не выдержала тяжести и рухнула, обдав сенатора жемчужными брызгами.

Бекетов побледнел. Икона была ему особенно дорога. Подарила ее сама императрица Елизавета Петровна. Обрадована была, что вернулся из плена жив и невредим. В 1758 году при местечке Фриштенфельде окружили его полк прусские гусары. Солдатишки и стрельнуть-то не успели — враз все перемешалось. Сбили Бекетова с лошади, закрутили кушаком руки. И пардону не успел попросить. И все же «за бытие на баталии» высочайшим указом был он произведен в бригадиры. И вот эта икона. Вручена собственноручно… с царственной надписью… А икона падает — знак дурной.

У сенатора голос перехватило. Сказал еле слышно:

— Ступай…

— Куда? На конюшню? — отупело пролепетал парнишка.

— С глаз моих удались… Не до тебя…

Постояв немного, плюхнулся Бекетов в кресло и сидел так, тяжело дыша, более часа. Затем придвинул лист чистой бумаги и размашисто стал писать:

«Милостливый государь, Петр Никитич!

По предложению моему, слышал я, что был у вас совет, который окончен третьего дня, а мне ничего доныне знать не дано. Обстоятельства же Астраханской губернии час от часу приходят в прежалостнейшее состояние, которое терпеть без потери чести и жизни своей ни один прямой сын отечества не может. И для того я, Ваше Превосходительство, прошу дать мне губернского лекаря да из легкой команды при одном унтер-офицере двух драгун и для меня с ними шесть лошадей почтовых до Царицына, куда сию минуту отправиться желаю, слыша, что оттуда все собираются сюда, наводя тем самым всеместное отчаянье, а государственному злодею с сообщниками большое ободрение. Сей безумный страх перед самозванцем грозит нам неизбежной гибелью…»

Едва курьер ускакал с письмом, Бекетов стал собираться сам. В дормез запрягли шестерку лучших лошадей. По накатанной дороге карета неслась быстро. Когда выехали за сады, стало нестерпимо душно. Пыль дымным облаком клубилась позади. Захлестывало ее и под кожаный полог. От солончаковой супеси во рту была горечь.

— Тошнехонько…

В знойном тумане все яснее проступали купола церквей и шпили крепостных башен. Вскоре дормез уже громыхал по ухабистым городским улицам. Въехали на деревянный мостик и у строящегося канала увидели толпу колодников. По берегу суетливо бегали смотрители-десятники.

Никита Афанасьевич ткнул кучера в спину:

— Обожди!

Вышел сенатор, развалисто подошел к краю мостика, оперся о балясину. Пригляделся. Солдаты с лодки баграми щупали воду. Офицер тыкал плетью с берега, указывал что-то.

— Потеряли чего, служивые? — крикнул Бекетов.

Офицер поднял голову, узнал сенатора и, ничего не сказав, стал подниматься по откосу на мост. Утирая рукавом мундира потное лицо, докладывал:

— Да вот беда, ваше превосходительство. Колодник один утоп. Сваю забивал посреди канала. Да, видно, припекло солнцем-то, он и сомлел. Упал, как куль… Все видели.

— А может, не утоп? Может… — засомневался Никита Афанасьевич.

— Куда ж ему деться? На руках железо, на ногах кандальники. Суводью, видно, закрутило и отнесло… Третий год на канальной работе.

— Кто же таков?

— Казачишко. Гришка Касьянов из Копановской станицы.

— Касьянов? Царство ему небесное. Знал я его. Шалый был мужик. Туда, непутевому, и дорога…

— Оно, конечно, мразь, а не люди, — поддакнул офицер, — токмо мне перед обер-комендантом ответ держать. Вы уж, ваше превосходительство, подтвердите, что не сбег он, а то тела-то пока не нашли. Вон шапка его плавает.

По воде, медленно набухая, плыл войлочный колодничий колпак…

— Не тревожься, я донесу об этом не только обер-коменданту, но и губернатору! — В голосе Бекетова слышалась открытая радость.

И он, действительно, радовался. Словно гора с плеч свалилась. «Вот, значит, почему икона упала! Не мне, а Васятке знак был — его отец утоп. Хорошо еще, не отодрал мальчишку».

Сенатор глядел, как мелкой волной прибило к берегу так и не утопшую шапку, и вспомнил давнюю встречу…

Ехал тогда Бекетов в Астрахань из Саратова с графом Владимиром Орловым. Под Саратовом у графа имение, и он часто заезжал в Астрахань погостить у губернатора Бекетова. В июньскую жарынь тягостным показался им путь. Да и от дорогого вина разморило. Сбросили они камзолы, отороченные золотыми галунами, поснимали шелковистые парики.

Вскоре подул ветерок, и граф оживился. Стал с интересом оглядывать окрестности. Вдруг брови графа изумленно поползли вверх, а в глазах, устремленных в небо, появилось выражение удивления и растерянности. Посмотрел ввысь Бекетов и тоже опешил. Среди белых легких облаков колыхался желтый квадрат. На квадрате вздыбился конь. И настоящий конский хвост, прикрепленный к квадрату, трепетал в воздухе.

«Да это же змей!» — понял губернатор. Воздушный змей, сделанный умелой, искусной рукой. И кто бы мог сделать так в этом захолустье?

За купой пыльных ветел показались камышовые крыши, ветловые стропила недостроенных домишек, сторожевая вышка. Копановка.

— Завернем в станицу, посмотрим, кто сего чудного змея соорудил, да заодно и молочка изопьем из погребца, — предложил Никита Афанасьевич.

Орлов согласно кивнул.

Свернули в первую улицу, выехали на площадь. Мальчишки, бывшие на площади, разбежались. Змей желтым пятном опустился за дальним лесом. Не спеша стали собираться жители. Подходили, молча снимали шапки и кланялись. И это общее молчание смутило губернатора. Он обратился к собравшимся:

— Казаки, не скажете ли, кто здесь чудного змея сделал, того, что за лес упал?

Казаки молчали, видно полагая, что за это может быть наказание.

— Чего молчите? Обиды вам не будет! — крикнул форейтор.

— Змея мой сын смастерил, — смущенно ответил коренастый рыжебородый казак. — Он так изловчился их раскрашивать, что даже взрослые диву даются.

— А где же сам чудодей? — спросил губернатор.

Чудодея выдернули из толпы, как редиску из грядки. Был он худ. Рыжие кудрявые волосы и смуглое лицо. Широкие вразлет брови и маленькие припухлые губы. Растерянно хлопали черные смышленые глаза.

— На́, возьми. — Губернатор протянул мальчику коробку в золоченой бумаге. Там лежали ароматные пастилки.

Мальчик попятился, стараясь затеряться в толпе.

— Возьми, возьми… — шептали форейторы.

— Да вели, чтоб взял, чего упрямится, — обратился к отцу граф Орлов.

Рыжебородый казак насупил брови и сказал угрюмо:

— За что моему сыну такая честь? Давать, так всем. — И он кивнул на станичных ребятишек.

Бекетов побледнел, золоченый коробок дрогнул в его руках, и он возвысил голос:

— Как говоришь, казак! Разве не видишь — перед тобой губернатор, а рядом — его сиятельство.

— Много на Руси господ, каждого не упомнишь.

— Горд ты, братец, и неучтив очень.

— Что ж нам учтивыми быть? Живем хуже некуда. Все наше добро на растрюк пошло. Когда на казакованье переселяли, много сулили. А теперь, почитай, пять месяцев жалованья нет. А тут, окромя обязательной эстафетной гоньбы, надобно снаряжать конвой и иметь разъезды в степи к отвращению воровских набегов…

— Где атаман станишный? — уже грозно спросил Бекетов.

— Атаман разъезды проверять уехал, я за атамана, — все так же спокойно ответил рыжебородый.

Лицо губернатора передернуло. Он только скрипнул зубами. Взять бы смутьяна, да в охране всего четыре драгуна, а казаков десятка три, и все при оружии. У кого пистоли, у кого сабли.

— Смотрите же у меня… — только и прошипел Бекетов.

Возок дернулся. Лошади понеслись вскачь. Губернатор приговорил Григория Касьянова, яко первого возмутителя, всего зла зачинщика, в силу статей воинского артикула, к жестокому наказанию. Велено было, на страх другим, нещадно стегать его на астраханском базаре, а затем на станичной площади. После заклепать в железа и послать на канальную работу. Остальных копановских казаков приказано было отправить в Кизляр на вновь заводимые плантации.

Жену и десятилетнего сына Касьянова губернатор взял к себе в имение, в дворовую работу…

Но Григорий не утоп. Падая в воду, целил глазом на смолистое днище завозни[1]. В плоскодонной завозне возили кирпич и лес для крепления берегов. Рассохлось судно, и вытащили его на берег, осмолили. Вода прибыла, и оказался нос перевернутой завозни в воде. Видел Касьянов, как не раз, купаясь, подныривали туда городские мальчишки. Тогда и решил осуществить давний замысел.

Самой тяжкой работой астраханские острожники считали канальную. Многие годы роют этот канал, и конца работе не видно. Будучи в Астрахани, император Петр I указал строить адмиралтейство ближе к порту, и кругом соорудить палисад со рвом и валом, и ворота сделать к Волге, и служителям адмиралтейским строиться там же…

Забили сваи порта, возвели адмиралтейство, построили казармы, но отошла Волга в сторону, песчаную косу намела у причала. Адмиралтейство совсем на сухом месте осталось. Тогда решили астраханские власти прорыть к адмиралтейству канал и вести его далее на соединение с рекой Кутумом. Рядом с адмиралтейством — церковь во имя апостолов Петра и Павла. Прямо против Мочаговских ворот Белого города высился окруженный частоколом деревянный острог. На работу колодников водили мимо церкви. С недоброй ухмылкой они говорили: «Петру и Павлу помолимся, офицеру поклонимся, железа и разломятся…» Однако редко побег удавался. Пойманных засекали насмерть. Да и жизнь колодничья не лучше. В вязкой болотной хляби забивать сваи, копать зыбучий мокрый песок, бросая его на трехаршинную высоту, протаскивать по мелководью тяжелогруженые барки и завозни — такой удел выдерживал не каждый. И нет возможности стряхнуть с потного лица налипших комаров и мошек, нет времени прихлопнуть присосавшегося к шее овода. За малейшую остановку — хлесткий ожог калмыцкой плетью вдоль спины. Или удар в пах кованым офицерским штиблетом.

Отводили душу вечером, в острожной вонючей клети, когда солдаты, замкнув засовы, играли в зернь. Судьба свела Григория с людьми такого закала, для которых не было другого дела, как жить на воле, бродить без паспорта, перебиваться временной работой, при случае ходить на разбой, а уж когда попадались — сидеть на цепи.

Сидя на мокром глиняном полу, колодники играли в «матушку», «царапки», «овечки»… Игры состояли в подбрасывании и ловле камешков. Подбрасывать нужно в определенном порядке и ловить заранее установленное количество камешков. Проигравшему щелчки по лбу. Когда игра наскучивала, ложились на растрепанные чаканки. Кто-нибудь заводил любимую бурлацкую песню:

Еще ходим мы, братцы, не в первой год И пьем-едим на Волге все готовое, Цветное платье носим припасенное, Еще лих ли наш супостат злодей, Супостат злодей, воевода лихой…

Гремел засов, и входил офицер. Бил наотмашь первого попавшегося. Кричал матерно:

— Завыли, сучьи дети. На волю захотели? Колодки набью на шею, так не до песен будет. Аль не знаете — сидеть тихо.

Так блюло острожное начальство предписание «о тихости колодников», написанное собственноручно Екатериной II в «Уставе о тюрьмах».

И замолкали, шепотом рассказывали, какая судьба довела их до острога.

Вот говорит молодой солдат, только недавно забитый в колодки:

— Пришел к нам в казарму гарнизонную плац-майор досматривать, какой у нас порядок. И дернуло его заглянуть в мой сундучок, под койкой стоял. А там в уголке сырые арбузные семечки лежали, потом подкалить думал. Он и набросился на меня: «Каналья, ты гноишь казенное добро, рубашки, мундир, сундук…» И со всего размаха трах — прямо в рыло… А потом и приговор судный вынесли.

Сидевший в углу старичок бормотал сквозь слезы:

— Я уж забыл, в каких острогах и побывать довелось, всю Русь исколесил… Уж не под силу, молю бога, чтоб прибрал… Ан нет, отвернул лик свой от меня, грешного…

Мутная слеза катилась по морщинистой щеке и терялась в седой взлохмаченной бороде.

А наутро Касьянов был потрясен страшным событием. Старичок лежал в углу с пробитой головой.

— Кто убил? — спросил Григорий.

С нар поднялся закованный в ножные кандалы мужик и сказал, что убил он.

— За что?

— Да вчера больно жалостливо он скучал и так горевал, что бог не дает смерти, что меня аж слеза прошибла. Как уснули все, я вынул из-под порога кирпич, завернул в рукав рубахи да и убил старика — из жалости. Думаю: пусть успокоится… А мне все одно пропадать.

Касьянова поразило, как люди легко идут на смерть. И то верно: за острогом жизнь не лучше. А пытался ли кто изменить эту жизнь? И все же за стенами тюрьмы человеку вольготней.

Григорий Касьянов сбежал бы давно. Но больше свирепой стражи боялся он за судьбу жены и сына. Пригрозил ему после суда губернатор: «Если утекешь — сына запорю до смерти».

Когда в пределы Астраханской губернии со стороны Саратова вторглось новоявленное грозное войско, Григорий решил сразу — быть ему в том войске непременно. Слухи были разные: одни уверяли, что сам император идет вызволять народ из кабалы, другие твердили, что это вовсе не император, а самозванец и злокозненный плевосеятель. Священство вещало, что бунтовщик — простой донской казак Емелька Пугачев. Касьянов знал лишь одно: кто бы ни был он, тот человек, он — заступник народный. Словно пеплом покрыло лица дворян. Караульные офицеры и бить меньше стали. А намедни слышал Григорий собственными ушами, как кричал, не таясь, канонир у кремлевской стены: «Сколько работано ни будет, ничего не поможет, все достанется батюшке Пугачеву!»

Самозванца-то Пугачева величают батюшкой… Эти слова пришлись Григорию по душе. Хорошо, если то не царь. На царя какая надежда? Сам господского звания. Да и может ли царь быть атаманом? Ни в жисть. Только легковерные могут тешиться этим…

Стиснув зубы, плыл под водой Григорий, разломил заранее надпиленные железа, почти греб руками илистую, вонючую муть. Считал про себя: пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Каждый рывок — сажень. До завозни сажен тридцать, не меньше. Так и есть — стукнулся затылком о затопленный борт, поднырнул еще. Уже сидя под днищем, слышал крики:

— Утоп! Утоп! Эк его разморило… Да ищите проворней, черти!..

— Если не нашли теперь, то и не найдем. Засосало на веки вечные.

Про себя Григорий отчужденно думал: «Да, утоп, нет больше Григория Касьянова…»

…У Черного Яра путник остановился. Сбросив с плеч потную рваную рубаху, опустился на пахучую мягкую траву над самым берегом.

У городка река, изгибаясь, с силой била в обрывистый, крутой яр. Когда-то по берегу рос лес. Затем его спалило пожаром. Теперь река размыла яр. Черные и толстые змеистые корни выползли наружу, путаясь в космах водорослей и в глинистых отвалах. Волны вырыли под паутиной корней пещеры, таинственные норы и логовища. Мрачным выглядел яр с реки. С опаской косились на него проезжающие по Волге купцы, торговые люди. Не раз в одночасье здесь грабили большие караваны с богатым добром.

Путник спокойно лежал на берегу, а острый глаз неотрывно следил, как к Черному Яру подплывало и причаливало странное судно. Это был большой деревянный плот, на котором мерцали жерла четырех чугунных пушек.

«Плавучая батарея, — подумал человек. — Видно, таким гостинцем хотят встретить государя-батюшку. Надо поспешать».

Путник поднялся. В Черном Яру был у него знакомый огородник, у которого он и решил переспать ночь. Подходя к базарной площади, еще издали увидел огромную толпу. Жители Черного Яра галдели, кричали, не опасаясь, что в городке стоит драгунский батальон полковника Цыплетаева. Слух, что Петр III с войском уже у Сальниковой ватаги, приводил крестьян и посадских в великое смятение.

Слышались голоса:

— Коли бы нам бог дал хоть один год на воле пожить…

— Настали, знать, для господ последние деньки.

— Сполох, ребятушки, сполох!

— Где сполох? Эка врут, идолы! — сердито огрызнулся косоглазый целовальник[2].

— Что, тебе глаза перекосило? Вот постой. Ужо всем вам будет расплата. Всех порешат…

Подскочил на пегом жеребце комендант с пятью солдатами.

— Замолчать! — заорал Цыплетаев, выпучивая от натуги глаза. — Замолчать, мерзавцы! Слушайте мое последнее к вам слово!

— Отчего не послушать! — раздался смелый, звонкий голос. — Только толку-то мало будет с твоих слов. Нового ничего не скажешь!

— Это что там за бунтовщик? Выдь-ка сюда ко мне!

— Отчего не выйти? — дерзко ответил тот же голос.

Из толпы вышел молодой мужик в белой грязной рубахе, залепленной рыбьей чешуей. На правой руке было перекинуто два счала вяленой воблы — видно, решил продать на базаре.

— Вот и вышел, — глядя прямо на коменданта прищуренными злыми глазами, проговорил рыбак. — Думаешь, спужался тебя! Нет, брат, не на таковского напал…

Комендант от такой предерзости словно языка лишился. Он только вытягивал кадыкастую шею и глотал слюну. Затем с сипом выдавил:

— Ты что… бунтовать?

— Бунтовщик-то ты, а не я! Государь-то Петр Хведорыч вольностью нас жалует и реками…

— Молчать! — рявкнул Цыплетаев. — Знаешь ведь, бестия, что никакого императора там нет среди сволочной толпы. Емелька там, донской самозванец!

— Ишь ты, чего наговорил, — тем же тоном продолжал мужик, — а чего же генералы ваши от него бегут? А ты говоришь: «Емелька он, а не царь». Разве Емелька взял бы Казань и Саратов?

— Вяжите его! Чего рты разинули? — повернулся комендант к солдатам.

— Вяжи, вяжи! — отозвался рыбак. — Посмотрим, как-то ты меня, верного слугу царя-батюшки, свяжешь!

Толпа недобро загудела, сдвинулась плотнее, точно туча перед грозой. Солдаты несколько раз стеганули нагайками. Толпа будто окаменела, никто не шелохнулся. На лицах солдат появилась растерянность. Лишь один старый капрал спрыгнул с седла и с длинным ремнем в руках подошел к мужику. Но едва он прикоснулся к рукаву его рубахи, как с головы капрала слетела треуголка, сбитая камнем. И тут же из его рук выдернули ремень. Базар огласился криком и свистом. Цыплетаев дернул поводья и повернул коня. За ним ускакали солдаты.

Стонала и гудела площадь. Мужики радостно переругивались. Один возбужденно сообщал:

— Крепко меня солдат ожег плетью через правое плечо, да я ему не покорился.

— У него, надо быть, на конце-то пулька вплетена: следовать тебе в баню сходить, отпарить. Вспухнет — помрешь. Настегаешь веником с мылом — отпустит.

— Время ли сейчас в баню ходить? Вольность добывать надо…

Путник удивленно глядел по сторонам. Свершилось небывалое — солдаты ничего не могут поделать с простым мужиком!

На сеновале знакомого огородника пахло свежескошенным разнотравьем. Было тепло и покойно. Не успел и задремать, скрипнула сбитая из кривых ветел дверца и тихо, словно сухое сено, зашуршал голос:

— Спишь, мил человек? Нет? Тогда поднимись-ка, человече. Показать тебе хочу цидулку одну. Подобрал вчера на базаре.

Старик огородник засветил принесенный фонарь и вынул из-за пазухи измятый лист. Он долго пытал белый лоскут подслеповатыми глазами. Произнес сокрушенно:

— Не сподобил господь грамоте. Может, ты, мил человек, осилишь?

Тот протянул руку. Взял лист, разгладил на своей крепкой ладони. Стал читать бегло:

— «Объявляется во всенародное известие.

Жалуем сим именным указом всех крестьян, находившихся до сих пор в подданстве у помещиков, быть верноподданными нашей собственной короне и награждаем древним крестом и бородами, вольностью и свободою, вечно казаками, не требуя рекрутских наборов, подушных и прочих денежных податей… Награждаем владением землями, лесными, сенокосными угодьями и рыбными ловлями без податей и без оброку и освобождаем от всех чинимых прежде от злодеев-дворян и судей-вздоимцев податей и отягощений…»

Прочитав, долго сидел молча, слушал, как шепчет старик:

— Сказывал мне покойник-родитель, что будет избавленье народу. Соберутся посадские люди и крестьяне и начнут по градам воевод имать и сажать господ по темницам… Знать, то время пришло.

Путник отошел от Черного Яра верст на шесть. Вдали заклубилась пыль. Казаки в рассыпном строю проскочили на взмыленных конях. Затем вернулись, спросили:

— Нет ли в Черном Яру царицыных войск?

Узнав, что нет, успокоенные, повернули к маячившему на бугре табору. Туда повернул и путник. Пытался отыскать самого государя. Казаки указали ему на обоз: там, мол, военная коллегия. Но там его не было. Он разместился в маленькой офицерской палатке, близ которой под знаменем стояли часовые…

Вокруг была суматоха — спешно пробегали сотники и полковники, бряцая оружием, вздымая пыль, уносились вскачь курьеры с указами, где размещаться батареям и где быть казачьим полкам и прочим повстанцам.

Откинув полость палатки, легким шагом вышел сам «император». Его быстро окружили старшины. Все же путник успел разглядеть, что «сам» был подсухий, жиловатый. Тонкий стан плотно облегал легкий бешмет из голубого штофа. За шелковым поясом торчала пара турецких пистолей. На голове, сбитая набок, шапка из черной мерлушки с малиновым верхом. Из-под шапки выбивались волосы, подстриженные «под кружало». Иссеченное знойным ветром лицо удлиняла узкая темная бородка. Запавшие глаза от бессонницы красны. Он что-то говорил старшинам. Ветер доносил обрывки фраз:

— Нелегко будет… За нами идет неприятель… Михельсонка смел, но у нас есть двадцать пять пушек, и мы можем обороняться… Я так мекаю, главные силы между бугрищем и шляхом. Ишо не забудьте высочайших указов поболее изготовить…

Говор был донской, казачий. Путник осмелел и, выбрав минуту, пошел и бросился перед «императором» на колени. Пугачев скосил на него глаза, спросил недовольно:

— Чего надобно? Говори, да быстрее!

— В войско прими свое, батюшка. В манифесте твоем чел я, что изводить надо злодеев-дворян…

— Читать умеешь? — удивился Пугачев.

— Умею.

— Что-то по тебе не видно, — засомневался «император», разглядывая рваную рубаху и грязные босые ноги. И снова спросил: — А писать можешь?

— И писать могу.

— Дайте бумагу! — приказал Пугачев старшинам.

Кто-то принес бумагу, кто-то протянул чернильницу и перо.

— Ну, пиши, — сказал Пугачев и стал диктовать: — «Бью челом чадолюбивому отцу и всемилостивейшему монарху…»

Первые буквы давались с трудом. Поотвык от письма изрядно. Но потом письмо пошло ровней, и старшина Афанасий Перфильев удовлетворенно крякнул.

— Как написано «всемилостивейший»? — спросил Пугачев. Он знал, что грамотность писарей проверяют по этому слову. Редкий из начинающих грамотеев не делал в этом слове ошибки.

— Писано, будто в губернской канцелярии, — сказал Перфильев.

— Тогда быть ему при моей канцелярии, — решил Пугачев, — да обрядить надо в казацкий наряд. — И тут же спросил быстро, будто вспомнив самое главное: — А как прозванье твое? Наречен как при святом крещении?

— Зовут Иваном, а прозванье мое — Заметайлов.

— Уж не заметаешь ли ты следы свои? — усмехнулся Пугачев и глазами указал на руки пришедшего. На запястьях его заметил глубокие ссадины — следы оков. Еще хотел что-то сказать, да подскакал казак на запотевшем коне, крикнул:

— Батюшка-государь, разъезды Михельсона показались… Верстах в десяти…

— Показались? Встретим как должно. Токмо раньше утра сшибки не будет.

Пугачев посмотрел на косматую тучу, покрывшую у горизонта солнце, и добавил:

— Не сунутся на ночь глядя солдатики, а мы тем временем пушчонки расставим…

Пугачев приказал расставить пушки на бугре между двумя дорогами. Одна змеилась вдоль берега Волги. Другая серой лентой убегала в степь, к астраханскому шляху. Не зажигали костров, не расседлывали лошадей, не пели песен.

Заметайлову указали палатку, подбитую зеленым сукном. Над походным столом на жердях уже светились два фонаря. Перфильев пододвинул ему складной стул:

— Садись, спешные бумаги рассылать надо. Вот образец манифеста его величества. Пиши с него, да без помарок. У меня рука отсохла от этой писанины. Лучше уж саблей работать… А обращенья проставляй разные. Это к донским казакам, здесь — к калмыкам, а тут — к славным астраханцам… Ин ладно… Соображенья у тебя достаточно…

Заметайлов улегся на подстилке далеко за полночь. Перфильев уже храпел. Рядом с ним посапывали два сотника. Впросоньях услышал жаркий шепот:

— Ты спишь, Афанасий?

— Сплю, — с хрипотой ответил Перфильев.

— И сотники спят?

— Дрыхнут.

— А новичок канцелярский?

— Тоже сморился. А ты чего, Творогов? Аль блохи кусают? Чего прилез-то?

— Блохи… — недовольно пробурчал Творогов. — Тут завтра такие блохи начнут кусать, панихиду заказывай.

— Знамо, не виноградом стрелять будут.

— Так вот, нам надо вместях и обговорить это дело…

— Может, еще и осилим Михельсонку, — сдавленно проговорил Перфильев, — людства много.

— Люд-ства-а… — протянул Творогов. — Это скопище. Здесь без воинского стройства — конец. А казаков и пятой части не будет. Донские-то деру дали. Я и на своих-то надежды не кладу. Может быть, самое время дать тягаля?

— А куда бежать-то? Сам знаешь, бежать некуда. Я с государем буду неотлучно. Теперь отступать постыдно. Клятву давал государю.

— «Государю, государю…» — передразнил Творогов. — Много таких государей по острогам вшей кормит…

— Ты не больно-то! — вскипел Перфильев.

— А ты рот не затыкай. Донские ж казаки признали намедни в нем своего, здоровкаясь, называли Емельяном Ивановичем… Ну, прощевай и молись заступнице нашей, царице небесной…

Творогов ужом выскользнул из палатки. За набойчатой тонкой стеной стрекотали цикады, всхрапывали лошади, перекликались вдали часовые.

Заметайлову все слышанное казалось бредовым сном. О ком разговор-то был?.. Неужто он и впрямь самозванец? Говор-то, сам слышал, истинно донской. Неужто Петр III таков в обращении? А ведь такое обращение народу сродней. Да и разве подпустили бы к настоящему царю так просто? У Заметайлова раздваивались мысли, тягостно щемило сердце, черная омутина возникала перед глазами. А ежели он не царь? Обманом присвоил высокий титул? Обманом шлет высочайшие манифесты? Но нет. Это не обман. Сам писал в копиях, что народу даруется воля вольная, и земельные наделы, и покосы, и рыбные ловли. И избавленья от утеснителей. Это не просто слова. Там, где появляется «он», изводится под корень ненавистное семя злодеев-дворян и их прихвостней, а народу жалуется вечная воля без всяких отягощений… Вот оно, главное-то, — воля! За нее-то и льнут к нему казаки. К тому же, согласно манифесту, будут они иметь постоянно «денежное жалованье, порох и хлебный провиант». А уж про мужиков и говорить нечего… Дворяне почитают их хуже псов. Да и на заводах крестьян утруждают работой более, чем в ссылке. Жены и малолетние дети плачут… Вот и его дитятко… Как-то оно теперь в Началове? И женка тож, поди, мается…

Заметайлов заворочался на подстилке, хотелось пить. Он пошарил рукой жбан и черпнул ковшом. Жадно глотал воду… Хотел разбудить Перфильева, расспросить его… Затем раздумал. Ну и что из того, если самозванец? Кто-то должен дать избавленье народу. Хорошо, хоть такой нашелся… Не всякий решится…

Измученный сомнениями, Заметайлов забылся коротким сном. Утро занималось ясное, обещая тихий погожий день. С реки и внизу, где расположился обоз, наплывали легкие клочья тумана. Вдруг вместе с туманом покатились лавиной драгуны, и жуткий вопль прорезал тишину:

— Михельсон обошел!

Перфильев, рассовывая бумаги по карманам, отрывисто говорил Заметайлову:

— А ты, Иван, бери шашку, держи пистоль. Стрелять умеешь? Вот и ладно.

Выбежав из палатки, Перфильев отвязал от прикола лошадь и сунул поводья Заметайлову. На другую вскочил сам. Круто развернул ее и направил к бугру. Заметайлов — за ним. В стороне гулко раскатились первые выстрелы.

Пугачев был на бугре у развернутого знамени. Когда подскакал Перфильев, он закричал:

— Куда лезешь? Ты должен быть с Твороговым, с яицкими казаками. Ударьте-ка вот туда, вишь, теснят мужиков. Хорошо, хоть туман поредел. Михельсонка, брат, ночью не зевал, смотри, каким обручем нас охватил. Ведь он нас, как рыбу в неводу, к берегу подводит… Чего ж ты, скачи!

Перфильев ударил плетью коня. За ним поскакал Заметайлов. Навстречу бежали оробевшие мужики.

— Иван, сдержи-ка! — крикнул Перфильев.

Заметайлов, гарцуя на коне, заступил им дорогу.

— Назад! Назад! Нешто была вам команда? Не трусь! Здесь сам государь! Не поддавайтесь, други!

Мужики остановились. Властный голос успокоил их. Сотни сбились в кучу, мужики с пиками и кистенями кинулись на супостатов. Натиск драгун и чугуевских казаков был отбит. Но драгуны уже меняли лошадей, готовились к новой атаке. Спасибо, подоспели яицкие казаки. Привел их Перфильев. Сам командовать не мог — осел голос. Махнул рукой Ивану. Выхватил Заметайлов шашку, крикнул:

— Други! К бою! Видите, солдатики без нас скучают. Вперед!

Казаки устремились в самую гущу драгун. Те не ожидали такого дерзкого нападения. Смешались ряды драгун. Сверкают сабли и палаши, падают всадники с горячих скакунов. Полуэскадрон не выдержал, врассыпную кинулся по степи. А казаки за ними — не будет пощады Катькиным солдатам.

Остановил казаков крик Заметайлова:

— Остерегитесь, братцы! Стойте! На погибель себе не скачите. Поворачивайте к бугру.

Казаки нехотя поворачивали коней, некоторые ругались:

— Указчик нашелся! Мы бы сейчас дуван имели. Оружием обзавелись…

Но через несколько минут поняли, как прав был Заметайлов. Едва отошли ближе к бугру, под прикрытие пушек, как солдаты Михельсона обошли и с другой стороны. Рявкнули с высоты пушки. А через несколько минут Заметайлов не мог разглядеть, что творится в стороне от бугра. Над полем плавали густые дымчатые тучи. Пушки со стороны вражьего стана тоже полыхнули огнем. И был их огонь прицельней и гуще. Заметайлов вместе со всеми бросился вперед. Но пушечным ядром ударило в грудь лошадь. С храпом осела она на задние ноги. Всадник отлетел в сторону. Ударился лбом о камень, с трудом поднялся, огляделся. Кругом кипела схватка. Драгуны врубились в мужицкий заслон. Секли их направо и налево, топтали конями. Мужики не выдержали, ряды их смешались, и они побежали, кидая топоры, рогатины, косы. Заметайлов схватил под уздцы пробегавшую без всадника лошадь. Рывком бросил себя в седло, дернул поводья. И заплясал на месте калмыцкий нахрапистый конь. В дыму разглядел на бугре покосившийся «царский» штандарт. «Где батюшка-то?» — мелькнула страшная мысль. Повернул туда коня. Нашел Пугачева у разметанной батареи. Била только одна пушка. Пугачев без шапки махал саблей, кричал:

— Жарьте картечью! Быстрее поворачивайтесь, ребята! Еще разок картечью!..

Над головой, шипя, проносились ядра. Одно угодило в лафет. Жерло уткнулось в землю. Пугачев поднес к глазам подзорную трубу, и по лицу пошли белые пятна. Он швырнул трубу в сторону. Вновь схватился за саблю. Пустил коня в самую гущу бегущих обезумевших мужиков.

— Детушки, постойте! — рвалось с его почерневших губ.

Но мало кто слышал его. Голос глох в грохоте боя. Подскочили старшины. Почти силком поворотили его коня. Илецкий казак Иван Творогов кричал, тыча вперед пистолетом:

— Поспешай, государь… Теперь нам Катькиных солдат не сдержать… Посекут, как капусту…

И впрямь, сквозь пыль и дым уже сверкали палаши драгун.

Заметайлов с казаками, бывшими при Пугачеве, стал неприятеля сдерживать. Клинки выбивали искры, казачьи пики протыкали драгун насквозь… Распаленный боем Заметайлов не заметил, как оказался в стороне, наедине с озверевшими кавалеристами. Он перекинул саблю в левую руку, ударил наотмашь по нарядному киверу. Сшиб конем переднего всадника. Вырвался из смертной круговерти. Стал догонять своих, далеко ушедших. Еле догнал.

Вороной жеребец под Пугачевым шел свободно, сильной поступью, екая селезенкой. Пугачев скакал не оборачиваясь, левой рукой перебирая поводья своего коня, а правую положив на один из пистолей. Шапку он потерял во время боя, и ветер ерошил на голове короткие, с проседью волосы. Рукав чекменя был разорван, пороховница болталась на одном ремешке.

Доскакали до Вязовки. Кони, скользя по глинистому откосу, спустились в лощину к Волге. Погоня поотстала. Но Заметайлов видел, как пугливо озирались назад старшины и как тревожно спросил Пугачев:

— Много ли вас собралось? Не будет ли с тысячу?

— Едва наберется пятьсот, — хмуро проговорил яицкий казак Федор Чумаков.

— Где войсковой атаман Андрей Овчинников? И Перфильева нет. У него же все бумаги.

— Не видели, батюшка.

— Эх, Афонька, Афонька. Пропала твоя головушка. — На глаза Пугачева навернулись слезы. — Я видал в першпективную трубу, как лихо он бился, и ты с ним был. — Пугачев глянул на Заметайлова. — Молодец, нашего войску казак. На бутылку с водой, оботрись. Лоб-то у тебя посечен, кровянит. Больно, поди?

— Душа-то сильнее болит, батюшка. Неужто не осилим дворян-то?

Пугачев ничего не ответил, вновь спросил:

— Куда нам лучше, детушки, ехать? Нельзя ли проехать в Моздок?

— Припасов у нас нет, — ответил есаул Федульев. — Лучше перейти в луговую сторону и к Красному Яру, по ватажкам хлеба достанем.

— А вы как думаете, други? — оглядел Пугачев остальных казаков.

— И мы так думаем. Первым делом за Волгу, а там порешим.

Съехали на волжский мокрый песок. Лошади устремились к воде. Но казаки их не пустили, стали выхаживать запотевших коней на берегу. Река была широка. Еле угадывались очертания далекого лугового берега.

— Переправу! Переправу! Паром или лодки! — неслось вдоль реки.

У берега качались на легкой волне всего четыре будары. В будары сели старшины и Пугачев. Коней держали за арканы. Остальные добирались вплавь вместе с лошадьми. Поплыл и Заметайлов, держась левой рукой за седло, а правой слегка загребал воду. Калмыцкой породы конь отфыркивался и прядал ушами. Коня Заметайлов знал мало и опасался, осилит ли он такую водную ширь. Посмотрел по сторонам. Река чернела и пенилась конскими мордами. Многих течение сносило вниз. Некоторые лошади, совсем обессилев, тихо, жалобно ржали.

— Пособите, братцы! — неслось с воды.

Да где поможешь, когда каждый с конем, как причаленный. Отпустишь коня — пропал. Не больше трехсот казаков выбралось на луговой берег.

Пугачев собрал старшин и сказал, будто взял за душу:

— Как вы, детушки, думаете?

Любимец Пугачева, Иван Творогов выдавил из себя:

— А ваше величество как изволите думать?

Пугачев облизал пересохшие губы и горячо начал:

— Мыслю я идти вниз по Волге. По ватагам хлебушка набрать да и двинуть к заказам запорожским. А как инако-то?.. Тут само дело указует. А там близко есть у меня знакомые два князька. У одного наберется войска тысяч семнадцать, а у другого — тысяч с десять… Отчаянные головы. Они за меня непременно вступятся…

— Нет, ваше величество! — прервал полковник Творогов. — Воля ваша, хоть головы руби, но в чужие края мы не пойдем. Что нам там делать?

Творогова поддержали другие:

— Нет, батюшка, туда мы не ходоки! Куда нам в такую даль забираться? У нас ведь женки и дети есть…

— Ин двинемся на Нижне-Яицкую дистанцию, заберем там всех лошадей и приступим к Гурьеву, а затем и к Астрахани, — стал уговаривать старшин Пугачев.

— Мыслимо ли к Астрахани? Там крепость почище Царицынской, — закрутил головой Федор Чумаков и бросил взгляд в сторону полковника Творогова.

Иван перехватил взгляд и спросил Пугачева:

— А вы бывали в Астрахани, государь?

— Нет, не доводилось.

— А я бывал. Белый город окружен каменной стеной с многими башнями. Да крепость стоит на бугре, и пушек не счесть…

— Не больно ли ты стращаешь, полковник? — вмешался в разговор Заметайлов. — Белый город опоясан стеной — это правда. Да только во многих местах стена та обвалилась и башни в ветхость пришли…

— Вот, вот! — воскликнул обрадованный поддержкой Пугачев. — Я мыслю, ежели мы к Астрахани нежданно подойдем, то городом и крепостью обогатимся. Астрахань-то не чета Царицыну. Наш верх содеется. Народишко опять ко мне повалит. Донские и терские казаки придут. Мы ишо пальнем по своей супротивнице Катьке… Еще запомнит меня змея подколодная.

Пугачев говорил запальчиво и, видно, сам уже был готов поверить в вероятность выполнения своего плана, хотя поначалу повел речь, чтоб приободрить казаков. Но старшины подавленно молчали.

— Идти нам на Малый Узень, там до времени схоронимся, — твердо сказал Творогов.

— Да как ты смеешь указывать государю… — начал было Заметайлов, но полковник резко прервал его:

— Молчи, приблуда!

— Я-то приблуда? — скрипнул зубами Заметайлов, и его рука легла на рукоять сабли.

— Хватит, ишь сцепиться готовы, — устало махнул рукой Пугачев. — Я согласен на Узень.

Набрав в турсуки воды, казаки тронулись в глубь степи. Они торопились. Но кони перестали горячиться, втянулись в мерную побежку. Под ремнями уздечек и подпруг белела мыльная пена.

Стали попадаться соляные озера. Уныло и мертво было кругом. Справа на солончаковой глади закопошились темные точки. Это степные волки терзали труп павшего верблюда. Тут же кружилось воронье.

Заметайлов крикнул, привстав на стременах. Перепуганные хищники бросились в разные стороны, завистливо поглядывая на брошенную тушу. Вороны безбоязненно облепили верблюда. Закаркали как на базаре.

— Вот так завсегда, — в раздумье проговорил Пугачев, — добычу попервой хватают сильные, а уж остатки подбирает мелкота. Михельсонка-то сильно порушил мою армию, а, чаю, за нами следом рыщет немало разъездных команд. Тщатся награду получить за мою голову.

Старшины переглянулись. Некоторые стали укорять Пугачева:

— О чем говоришь, ваше величество! Да мы-то на что? В обиду не дадим.

— Да я сам за себя постою, живым-то не дамся, — твердо сказал Пугачев и хлестнул своего скакуна. Его вороной вырвался вперед. Но рядом неотступно скакали Творогов и Чумаков. Пугачев сидел в седле усадисто, величаво и, вскинув голову, глядел вдаль, будто видел за синевшим горизонтом заветное место, конец нелегкого пути. Он не глядел по сторонам, не заводил разговора. Казалось, он ехал один по этой усохшей осенней траве, по супеси и солончаковым мочажинам.

Это одиночество предводителя как-то особенно корябнуло по сердцу Заметайлова. Совсем недавно под его началом были огромная армия, пушки, мортиры, единороги[3]. А сейчас его сопровождает горстка растерянных старшин и казаков. Заметайлов никак не мог постичь, почему так быстро осилил Михельсон армию государя. Неужто лишь потому, что не государь он? Вот ведь и речь, видимо, неспроста он завел о награде за свою голову. Хотел попытать старшин? А чего пытать? В чужую душу разве залезешь? И думалось Заметайлову: «Из большого обруча ты, батюшка, выскочил, да вот из малого — не приведи бог. Как же теперь-то пойдет дело великое? Аль заглохнет? И не будет вызволенья народу?»

Заметайлову хотелось плакать, кричать от душевного терзания. Но благостных слез не было, внутри как бы все застыло. Он лишь стискивал зубы и крепче сжимал витую рукоять камчи[4].

Встретили новое озеро, заросшее камышом. Тут и заночевали. Поставили в стороне караул, стреножили лошадей, но седел не сняли и сами не раздевались. Затихли утомленные казаки, заснули. Не затихала, не засыпала только вечно неугомонная степь. И если замолкли там дневные звуки, то теперь каждый легкий порыв ветра доносил с собой что-то неопределенное: то словно звон отдаленного колокольчика, то тихий продолжительный свист, то сдавленный крик, внезапно оборвавшийся, то шорох ползучего гада…

Чуть-чуть рассвело. Тихо свистнули сторожевые, и сразу же все поднялись, прислушались.

Из степи едва доносился мерный, однообразный топот. Эти звуки неслись со стороны Соленого озера. Лошадей было две. Обе шли собачьей рысью, «тропом». Одна ступала тяжелее, — значит, она была под всадником, другая легче — ее вели в поводу. Стремя звякало по временам, может быть, оно задевало за окову какого-нибудь оружия.

Тихий заунывный напев пронесся над озером, усталый конь фыркнул и споткнулся. Песня становилась все громче, но мглистое, туманное утро скрывало путника. Вот на самом почти берегу показались темные силуэты, отразились в озере кверху ногами, исчезли, загороженные зарослями камыша. Появились вновь.

— Про поле поет, про дороги, — шепнул Заметайлов.

Пугачев согласно кивнул: он понимал по-киргизски.

И если всадник воспевал поле, по которому аллах рассеял много дорог, то по тому полю, по которому он ехал сам, не пролегало ни одной. Киргиз не заблудился. Он был слишком опытен, чтобы заблудиться. Он хорошо знал степные просторы, знал все их капризы и особенности. Довольно было только взглянуть на этого всадника и его лошадей, на его вьюки, притороченные опытной рукой, чтоб признать в нем истинного степняка.

Дозорные выскочили из камыша так внезапно, что киргиз даже не успел натянуть поводья, и испуганный конь, метнувшись вбок, чуть не сбросил его с седла. Но, справившись с конем, он спокойно, с достоинством сказал:

— Салям алейкум, добрые люди!

— Алейкум салям, — ответили казаки и стали вблизи разглядывать киргиза.

Всадник был одет в старый чапан. На голове ушастый лисий малахай с красным суконным верхом. За плечами колчан с луком и стрелами. На боку нож с утопленной в ножны костяной ручкой. За седлом ловко переброшены переметные сумы, перехваченные волосяным арканом. Поверх сумок прилажены небольшой медный котел и складной таган. Вторая лошадь была также оседлана остролуким седлом с подушкой. На этом коне висел мордой вниз, притороченный за все четыре ноги, молодой сайгачонок, добытый меткой стрелой.

Трудно было рассмотреть лицо наездника, так оно было закопчено и до половины прикрыто густым мехом малахая.

Подошел Пугачев, спросил:

— Куда путь держишь, друг?

Киргиз растерянно моргал глазами, видно, понимал плохо по-русски. Стали спрашивать через толмача Бахтерейку.

— Я верблюда искал, — рассказывал степняк, — пропал верблюд, шибко хороший верблюд, белошерстный…

— Так и не нашел?

— Нашел и опять потерял.

— Как так?

— Отыскал его на Соленом озере, да почти одни кости остались. Волки съели.

— Это ты верно балакаешь. Мы тоже видели твоего верблюда, — заметил Пугачев и тут же вновь спросил: — Спокойно ль в степи? Нет ли лишних людей?

— Народу много гуляет у больших колодцев, ближе к Узеням. С Оренбурга солдаты. Да вот переходах в двух на закат нехорошие люди стоят. Коли вы не к ним, обходи дальше.

— Много?

— Лошадей семьсот.

— Русские?

— Русские, с пушками.

— Ну, прощай.

— Прощайте… Да, еще вчера вечером видел отряд большой, из Астрахани послан. Полковник Дондуков с войском. Меня тоже выспрашивали… Говорят, будто государь Петр Федорович — не государь вовсе, а простой донской казак… Вы-то что, казаки, скажете?..

Старшины переглянулись. Творогов крикнул:

— Ты поезжай, поезжай! Да о нас никому ни слова…

— Этак не расспроси вот путем, как раз нарежешься, — бормотал Федульев, затягивая подпругу на лошади.

— Что делать-то? Мы, пожалуй, так скопом на Узени не попадем. Надо разбиться на партии. Выйдем в Малый Узень, там и сгуртуемся, в урочище Джар-Булак. Так я говорю, государь? — обратился Чумаков к Пугачеву, причем особенно нажал на слово «государь».

Пугачев приподнял бровь, недобро взглянул на илецкого казака и ничего не сказал. Стал пересчитывать пули в кожаном мешочке. Чумаков о чем-то тихо переговорился со старшинами, но не со всеми, а с теми, что сидели вблизи него. Опять повернулся к Пугачеву:

— Вот и старшины так мыслят. На Узени идти вразброд, а не скопом. Как, подходяще мы, батюшка, удумали?

— Удумали вы добре, очень добре, — проговорил Пугачев, не поднимая головы. Он разыскивал в траве упавшую пулю.

Не заметил он, как побледнело бронзовое лицо Чумакова и как стал полковник зачем-то застегивать ворот только что расстегнутого кафтана.

— А если малой партией на солдат наскочим? — вмешался в разговор Заметайлов.

— Ну, не каркай, — заметил Федульев, — ворона!

— Чего «не каркай»! Я так, к слову!

— Ладно, не в добрый час скажешь слово… оно…

— Ничего, бог милостив, — выдавил Пугачев.

— Да уж только на него одного и надежда, — поддакнул Творогов и, сняв шапку, набожно и истово перекрестился.

Разделились на три партии. С Пугачевым осталось человек тридцать — большинство яицких старшин. К ним прибился и Заметайлов. Человек пятьдесят скрутились вокруг высокого калмыковатого есаула. Осталось еще человек двести разночинцев — самая большая партия, но без предводителя.

— Нам кого бы в атаманы! Ватажка без головы — что рыба без хвоста! — закричали казаки. — Давай, батюшка, кого из старшин.

— Творогов, бери команду, — сказал Пугачев, — без головы им нельзя.

— Нет, батюшка, я уж с тобой до конца. И в радости вместе, и в горе рядом, — возразил Творогов. И тут же, сощурив сычьи, навыкате глаза, предложил: — А ты, батюшка, Заметайлу к ним определи, пусть наши следы заметают.

— Это ты хорошо удумал. А ты как, Заметайлов, пойдешь в атаманы?

— Как прикажешь, батюшка. Мирскому делу послужить я всегда рад. Чтоб сбить с толку солдат, я поверну ближе к Волге.

— Молодец, Метелка! Выручай!.. — обрадованно произнес Пугачев.

Казацкие кони шли перебоем, так называемой волчьей рысцой. Как только калмыцкое войско подбиралось ближе, уходили наметом.

— Они, — сквозь зубы произнес полковник Алексей Дондуков, — идут хорошо, этот проклятый самозванец водить умеет.

Несколько раз подносил полковник к глазам подзорную трубу, присматривался к длинной цепочке всадников, уносящихся вскачь, и снова прятал трубу в кожаный футляр, висевший через плечо на ремне.

Это напоминало игру в кошки-мышки. Кажется, вот-вот уже и в зубах добыча, но нет, она опять ускользнула, и снова приходится делать рывок вперед, дразня небо кривыми саблями.

Дондуков часто оглядывался назад: мчатся ли за ним сыны нойонов и ташей? Знал, что следуют неотступно, но зоркого глаза с них не спускал. Дух измены проник в глубь калмыцких степей. Дербетовские улусы всполошились, двинулись навстречу мятежным войскам. Калмыки Икицохоровского улуса завидовали дербетовским, ласково принятым Пугачевым. Владельцы Асархи и Маши тоже клонились под знамена самозванца…

Стало нестерпимо душно. К тому же под суконным мундиром грудь сжимал панцирь, называемый тараклу. Этот панцирь подарил ему калмыцкий владелец Яндык. Во время похода на Кубань в 1771 году в этом панцире Дондуков сражался с ханом Баирслангом и в поединке убил его. Тараклу выручил полковника, и Баирсланг сделал саблей на панцире лишь легкую вмятину. От этих воспоминаний грудь заныла еще сильнее. Может, снять кованную арабскими умельцами бронь? Но он тут же отогнал эту мысль. Вдруг придется схватиться с самим самозванцем.

Дондуков попридержал коня.

«Всем войском мы их не настигнем», — понял полковник. Он подозвал офицера. Слез с седла и тут же написал депешу в Астрахань:

«Нагнал я выше Черного Яра у урочища Тонкеля злодеев с двести, думаю, и государственный возмутитель здесь, которые вверх по Волге следуют к шелковым заводам, почему я, выбрав из своего войска самых лучших лошадей, послал триста человек о двуконь…»

Офицер взял бумагу. Полковник хотел было удержать его и дописать, что сам возглавит команду, но только махнул рукой. Дондуков поправил черкесское седло с золотой оковкой, вскочил в него, надвинул на брови бобровую шапку с желтым околышем и гикнул. Пегий жеребец вырвался вперед. Сзади раздался дробный перестук копыт, словно град по сухой стерне.

Проскакал с версту. Казаки были уже рядом. Видно, как ветер срывает с морд лошадей пену, как настегивают казаки их потные бока. Но вот сбоку налетел густой, пепельно-серый степной смерч, высоким крутящимся столбом закрыл беглецов, покружился на одном месте и понесся в сторону Волги. Растаяло пыльное облако. Впереди никого не было видно. Казаки исчезли. Словно вихрь закрутил их вместе с вырванными кустами бурьяна и унес, как сухую колючку, в бешеном воздушном водовороте.

Дондуков, насупив брови, вновь приблизил к глазам подзорную трубу. Увидел: на кусте колючки качалась казацкая шапка. Видно, вихрем сорвало. Все же подъехал ближе. За кустами темнело русло усохшего ручья. На дне храпела запаленная лошадь. Рядом лежал казак, зажав в руке рукоять плети.

Дондуков приказал влить ему в рот воды. Ножом разжали стиснутые зубы. Казак открыл глаза, огляделся и прошептал:

— Попался!

Дондуков, горя нетерпением, тормошил его:

— Где остальные? Где атаман? Куда делись?

Князь говорил по-русски, казак понял его и махнул вдоль ручья рукой:

— Туда подались. Их не нагнать. Нам пятерым атаман велел для отвода глаз скакать ровной степью… Мы сюда свернули, когда вихрь налетел, да вот лошадь моя не сдюжила…

— А где самозванец? Злодей Пугач куда делся? — уже кричал Дондуков и бил казака плетью.

— Не знаю, — хрипел казак, — с нами не было…

— Кто же вел вас?

— Атаман Заметайлов.

Азарт погони сразу погас. Счастье не заарканишь. Мало ли всяких атаманов. За каждым не угонишься. А за голову самозванца будет награда, и немалая… Дондуков отстегнул кожаную бутылку от седла и стал с жадностью глотать нагретый солнцем кумыс.

Урочище Джар-Булак встретило угрюмым шелестом сухих прибрежных камышей. На выбитой от камыша чистине дымил костер. Обрадовался Заметайлов: значит, батюшка уже здесь. Подъехал ближе и увидел, что у берега расположилась партия черноволосого есаула. Заметайлова удивило и обеспокоило, что батюшки-государя здесь не оказалось. А ведь уговор был. Зато есаул доволен. Оглядываясь вокруг, он приговаривал:

— Горевать рано, место привольное: топливо, вода, дичи всякой, корм есть — чего не ждать? Вот коли бы где на песках довелось аль среди голого места, тогда все одно пропадай. А здесь отсидимся.

— Тебя как звать? — спросил есаула Заметайлов.

— Кузьмой при святом крещении нарекли.

— Так вот, Кузьма, не сидеть мы сюда приехали. Может, где государь-батюшка нашей помоги ждет. Если бы не беда какая, давно бы ему здесь быть. Обождем еще день.

Через два дня повел Заметайлов своих людей в сторону Большого Узеня. Думал, может, ослышался, когда совет держали, и вместо Большого пошел к Малому Узеню. Во все стороны посылал разъезды. Два человека, отправленных к Чартаклинскому урочищу, вернулись на взмыленных лошадях. Молодой курносый парень, которого звали Петруха Поводырь, скороговоркой начал говорить что-то о солдатах.

— Да не спеши ты, трещишь как сорока на ветру, — одернул атаман. — Ты говоришь, сколько этих собак было?

— Человек пять гусар, о двуконь, все мы хорошо разглядели, правду я говорю? — обернулся к старому сивоусому казаку, с которым вместе были в разъезде.

— Истинно так, — поддакнул казак.

— А вы близко ли подъезжали? — пытливо посмотрел на них Заметайлов.

— А то нет?! — тряхнул головой курносый. — Мы и шапки по-киргизски вывернули, чтоб не так в глаза бросались с первого разу. Это недалеко от дороги было, у старых мазаров. Подобрались мы к ним сзаду. Нам-то их видно, а им за мазарками не видать… Кони все на приколах, важные кони. Только заморенные крепко. У стены пики поставлены, ружья при каждом да тесаки. Видно, притомились сильно, лежат в тени, отдыхают… Только хотели мы отъехать, да саврасый, прострели те брюхо, как заржет, те и встрепенулись… Хорошо, успели мы выстрелить по разу. Одного наповал, а те на коней — и ну ходу. Думали, за нами будут гнаться, а они от нас…

— Экие дурни, видно, то их разъезд, а вы шум подняли, — забеспокоился Заметайлов.

— Может, и разъезд, — согласился курносый, — мы потом к убитому подъехали, ружье да сумку взяли. Сейчас покажу…

Парень встал, подошел к лошади, отвязал от седла кожаную сумку с медным двуглавым орлом на крышке и передал ее атаману. Сумка была офицерской. Заметайлов торопливо отстегнул ремни. В сумке белели бумаги. Достал пакет астраханскому губернатору Кречетникову, скрепленный сургучной печатью. Быстро надорвал и вынул мелко исписанный лист. Стал читать про себя: «…Сего сентября 25 числа господин генерал-майор и кавалер Мансуров через письмо уведомил меня, что известный злодей, беглый с Дону казак Пугачев, в Яицкой степи около Большого Узеня пойман, а сего 30 числа получил я рапорт от находящегося в Яике господина полковника Симанова, коим тоже подтверждая дал знать, что он, Пугачев, по поимке сего же 15 числа привезен в Яик и содержится там под крепким караулом…»

Будто оборвалось все внутри Заметайлова. Тихо присел он, не выпуская бумаги из рук, на сухую траву. Сивоусый казак, видя, как побледнело лицо атамана, спросил:

— Аль весть какая? Плохо тебе, батюшка?

— Весть паскудная. Уж лучше бы не дожить до этого часа…

— Говори, не томи… — подступили к Заметайлову казаки.

— Государь-батюшка схвачен. Привезен в Яицкую крепость и там оберегается под великим караулом.

— Как же так? Кем схвачен? Делать-то что? — зашептались казаки.

— Схвачен-то, видно, своими, сердце мое чуяло: умышляют недоброе, — хрипло проговорил Заметайлов, — теперь будем совет вершить, как государя вызволить.

После долгих споров казаки Заметайлова порешили отбить, если удастся, государя в дороге. В том, что его повезут из Яика под сильным конвоем, атаман не сомневался. Но каким путем повезут? Степных дорог немало. Заметайлов разбил отряд на три партии, чтоб усмотреть движение по трем главным трактам — на Сызрань, на Симбирск, на Казань.

Сам атаман, возглавив пятьдесят казаков, двинулся вдоль Сызранского тракта. Тракт — слишком громкое слово. Это скорее набитая конскими подковами тропа, идущая то среди пустынной степи, то вьющаяся меж солончаковых озер и камышовых зарослей…

На второй день высланный вперед разъезд донес, что верстах в пяти по тракту тянется большой караван, но что за люди — дозорные не разобрали. Солнце село, а подъезжать ближе опасно.

Заметайлов приказал остановиться и устроить привал. «Далеко не уйдут, — подумал он, — ведь и каравану нужен отдых. Хорошо, что ночь темная. Уж ежели нападать, так ночью. Да еще надо выведать, что за караван».

Не расседлывая лошадей, казаки повалились на землю. За весь день они не сделали почти ни одной остановки — боялись пропустить государя. Глаза Заметайлова слипались. Хотел поднять от земли голову и не смог, словно приросла она к пахучим усохшим травам. Так бы и лежать, не шевеля ни рукой, ни ногой. Боясь заснуть, атаман открыл глаза. Ему показалось, что стало светлее. Он приподнялся на локте. У горизонта расползалось красное зарево — словно где-то близко горел камыш. Вскоре краешек луны поднялся у самого горизонта. Прошло несколько минут, и красный кованый щит застыл над заснувшей степью.

Сон атамана пропал. Неслышно встал, отвязал от прикола своего коня, подтянул подпругу, погладил по слегка вздрагивающей шее. Калмыцкий скакун ткнулся мягкими губами в крепкую руку Заметайлова и тихо заржал.

— Не баламуть, взбудоражишь всех, — зашептал атаман, успокаивая коня, — надеюсь на тебя ныне. Раз ты уже выручил меня. Думал, не осилим Волгу. Как же звать-то мне тебя? Разве без клички коню можно? Калмыком, что ли, назвать?..

Дробный перестук копыт вспугнул ночных обитателей степи — с шумом шарахнулись в стороны ночные птицы, кто-то резко пискнул во тьме. Всадник перешел на рысь. Так ехал он версты три. Ровной, гладкой, пепельно-серой полосой тянулась под лунным светом дорога. Но вот справа замигали огни костров. Заметайлов насчитал их шесть. До них версты две, не менее. Проехал еще немного. Остановил в небольшой лощинке коня, проверил пистоль и стал тихо приближаться к кострам.

Вскоре совсем ясно различил сидящих у костров пикинеров[5]. Чуть поодаль рыскали по степи разъезды. В центре лагеря обоз — сбитые в круг повозки. Заметайлов прилег и стал неслышно подбираться к одному из ближайших костров. В сторону атамана наносило едким кизячным дымом. Учуял Заметайлов и запах овсяной каши с салом.

«Солдатская еда, — усмехнулся атаман, — может, и по чарке поднесли, тогда языки развяжутся».

Заметайлов подполз совсем близко. Было слышно, как глухо стукали деревянные ложки о дно котла. Затем кто-то спросил:

— А самому-то давали варево?

— А то без нас-то не знают, — проворчал старый пикинер, — сама всемилостивейшая императрица наказала доставить в целости и сохранности. А не кормя, как доставишь?

— Да ведь оно-то так. А что случись, не токмо офицерам — и нам достанется. Лишь бы через эту степь господь пронес милостиво.

— Эх, други, всего я нагляделся и наслышался, — закряхтел старый служака, — уж коли чему случиться, так того не минуешь, не объедешь и на кривой лодке. А про злодея слышал я, что не впервой его заковывают в железа. Надевали на руки и лису — железную полосу, в полтора пуда весом…

— Неужто?

— В Казани, когда еще не объявил себя великой особой, ходил собирать милостыню, скованный с другим колодником. А потом и сбежали оба, хоть и были при них часовые…

— Кабы и сейчас не сбег…

— Теперь уж не выскочишь. Вишь, как заперли.

Старый пикинер повернул голову в сторону обоза. Туда устремили взоры и остальные.

Заметайлов приподнялся на руках, тоже пытая взглядом смутные очертания лагеря.

Кровавые блики костров выхватывали из тьмы мешанину колес, оглобель, сбившихся у приколов лошадей. И вдруг взгляд Заметайлова остановился на странной повозке. Она была выше других. Словно на повозку взгромоздили остов кибитки. Но кибитки необычной — прямоугольной. Понял атаман — это клетка.

«Словно зверя везут», — застонал Заметайлов и уткнулся головой в усохшие стебли. И чудится ему, что колыхнулась под ним земля, а по небу искрится след неведомой птицы… Чудится, что река огнем побежала. Волны жгучие кругом его обступают… Жарко, душно и деться некуда…

Но вот пахнуло ветром прохладным, будто кто-то крылатый пронесся над головой.

Очнулся Заметайлов, стал отирать холодный пот с лица и чуть не вскрикнул: задел на лбу старую ссадину. Рассеченный еще в схватке у Черного Яра лоб распух и гноился уже два дня, но атаман не обращал на это внимания. Видно, боль в голове и озноб в теле от той царапины.

Пополз от лагеря с великим усилием, боясь только, чтоб вновь не замутилась голова. И боялся не зря. Опять огненная река охватила все тело и понесла на своих горячих волнах…

Кто-то тихо защекотал его щеку, будто котенок мягкой лапой поводит. Открыл глаза и услышал над собой лошадиное фырканье.

— Калмык! Нашел-таки…

Заметайлов поднялся, ухватился за стремя. Постоял немного и тяжело взобрался в седло.

Приехал к своим, уже светать стало. Казаки поднялись, всполошились.

— Откуда, батюшка? Да на тебе лица нет, и кровь со лба сочится.

— Кровь — это дело привычное, не до себя сейчас. Собирайтесь, братцы. Пойдем вслед каравану.

— А что в караване, аль кладь дорогая? — спросил Петруха Поводырь.

— Может, и для сугрева что есть, — зябко передернул плечами сивоусый старый казак с щербатыми зубами.

— Может, и будет сугрева, — мрачно сказал атаман, — а кладь и впрямь дорогая — государя везут.

Заметайлов повел отряд стороной, чтоб держаться верстах в двух от каравана, от конвоя. Ехал и не знал, что предпринять. Отбить государя в степи и думать нечего. У него под началом всего полсотни казаков, да и те лишь по названию казаки. Больше половины — мужики из верховых губерний. И вооружены чем бог послал.

Две партии, отосланные по другим трактам, так и не вернулись. Затерялся и есаул, на которого он клал большую надежду. А те, что идут за ним, надежны ли? Знает немного только двоих. Молодого казака Петруху Поводыря, который присоединился к войску государя где-то у Саратова. Вместе плыли через Волгу. И после Петруха держался ближе к Заметайлову. Да о сивоусом казаке был наслышан немало. Кликали его Тишка Волк. Когда он пришел на Яик, никто не помнил. Был зачислен в казаки. За какую-то провинность попал в острог. А затем долгие годы шлялся бездомным по Яику, из крепостицы в крепостицу. Тогда и познал сполна — бродяга ест прошеное, носит брошенное, живет краденым. Потом за деньги его поверстали в солдаты, в зачет рекрута. Но подначальная солдатская жизнь пришлась не по нраву вольному казаку, и он сбежал, уманив за собой двух молодых пикинеров.

Собрал Тишка ватажку таких же голодранцев, как он. Бродил близ Каспия, нападал на купеческие караваны, совершал лихие налеты на туркменские становища. Добычу продавал на астраханских базарах. Приходилось бродить и близ Яика, наводя страх и ужас своими волчьими набегами. Вся его натура переродилась на волчий лад… Одичал, остервенел. В душе почти ничего человеческого не осталось… Верховодил ватажкой до самой старости, пока не иссякла волчья сила, не притупились острые зубы…

Думал уже уйти в камыши и подохнуть в одиночестве, как ослабевший зверь. Но услыхал в то время о появлении на Яике государя-императора. Примкнул к государеву войску… Да, видно, и тут тяготел над Тишкой злой рок. В слободе Берде позарился он на серебряное монисто у одной вдовицы. Был пойман и приведен на суд к самому государю. И тут же по высочайшей воле был выпорот плетьми на площади. Две недели отлеживался Тишка в кустах, но в войске остался. После последнего сражения, уже за Волгой, прибился он к партии Заметайлова. Видно, почуял своим особым нюхом в нем предводителя ловкого и грозного.

Теперь ехал Тишка позади отряда, слегка помахивая плетью и тревожно поглядывая по сторонам. Его беспокоило, что они идут вслед страшному каравану без надежды освободить пленника. Куда сунешься, когда только конвойных гренадеров и пикинеров не менее трехсот при шести пушках. А тут и варева нет какой день. Воды и то мало осталось.

Утром увидели вдали стадо баранов без пастуха. Тогда и обратился Тишка к атаману:

— Благослови, отец, деток до чужих клеток.

— Времени нет, да и воровство это.

— Нужда лиха, и голод не тетка, а голодный и архиерей украдет.

Тишка вновь поотстал. Стал припоминать, когда же он сытно, по-домашнему ел? Все больше урывками, на ходу. С голоду хватал что ни попадя. Ел до отвала только под хмельной перезвон чарок. А потом и вспомнить не мог, чего ел. Варили в поле в котлах жирный кулеш, баранину, конину… Мяса пропасть… Но еда все не домашняя, походная. От этих мыслей стало душновато, и он распахнул на груди кафтан, подставляя ее освежающему, порывистому ветру. Бывший рядом атаман мельком глянул на грудь и удивленно воскликнул:

— Что это?

На усохшей, костистой груди старика чернела наколка — восьмиконечный крест. Тишка смутился, запахнул ворот, пробурчал:

— Бродяжил когда, одно время выдавал себя за грека из Иерусалима. Был черный, курчавый. Продавал крестики с поддельными мощами, кусочки дерева, якобы от креста Христова. Да што там крестики! Камешки и песок продавал. Собирал на оренбургском тракте, а говорил — с берегов Иордана… Прибыльное было дело. Да раз в Астрахани окружили меня монахи Спасо-Преображенского монастыря. Был там сам архимандрит. Спрашивает меня: «Скажи, чернец, где река Иордан протекает?» Я и брякнул: «Близ святого града Киева…»

Тишка умолк, но, заинтересованный рассказом старика, атаман затеребил:

— Дальше-то что?

— Побили меня монахи, злобно побили.

— А крест-то пошто выколол?

— Это я для большего прибытка, говорил, что знак наколот самим иерусалимским патриархом…

Конь Тишки вскинул голову и запрядал ушами.

Тишка прислушался. До слуха чуть долетел отрывистый собачий лай, ветерок доносил запах бараньего сала. Потом левее, в лощине, увидел старый казак чуть заметный дымок и верхушку одинокой кибитки. Не спеша подъехал к Заметайлову и тихо спросил, указывая плетью в сторону:

— Батюшка атаман, видишь ту кибитку? Может, свернем?

Заметайлов сощурил глаза и удивленно сказал:

— Не вижу. А зачем сворачивать?

— Барана там жарят, может, и нам что перепадет. Тебе ведь тоже надо подкрепиться, атаман, а то болезнь совсем одолеет. По лицу вижу — плохо тебе.

— Ежели ты впрямь учуял баранину, то свернем. До Самары уже недалеко. Но туда нам не с руки…

Заметайлов приказал двум казакам следить за караваном, остальным свернуть, куда указывал Тишка.

И вскоре увидели кибитку, а у костра — степняков, жарящих барана.

За несколько серебряных монет купили еще трех баранов. Пока готовили ужин, прискакали дозорные, сообщили:

— Обоз и конвойные свернули на ночлег к деревне Мосты.

Деревня невелика, но раскинулась версты на полторы, словно неведомый сеятель разбросал приземистые домишки по отлогому косогору, а в сторонке воткнул небольшую церковку и господский дом под черепичной крышей. Господский дом, церковка и деревянные лабазы составляли какое-то подобие площади. На этой площади и остановился обоз. Усиленный конвой появился у лабазов. Туда, под низкие ворота, едва закатили возок с клеткой. Офицеры заняли господский дом. Землю окутала густая вечерняя мгла.

Из окон барского дома выплескивались на площадь веселые голоса, раскатистый хохот.

Конвойные офицеры и солдаты были довольны — наконец-то миновали опасную степь. Никто из них и подумать не мог, что за тем, что творится на площади, неотрывно наблюдают две пары зорких глаз.

Двое подобрались совсем близко к лабазам. Они взобрались на стог сена, наметанный в амбаре, который стоял почти впритык к лабазам. На них были крестьянские одежды. Это были Заметайлов и Тишка. Они зарылись в сено и лежали тихо, затаившись, словно звери на опасной тропе.

Пообвыкнув, Тишка шепнул:

— А не зря лежим, батюшка? Што мы сделаем вдвоем-то?

— Не сделаем, так еще раз на него поглядим. Не простой он человек-то.

— Это так, — согласился старик, — хучь и из простых, но не простой. У меня на людей глаз приметливый. Вот секли меня по его указу, а он и гутарит: «Кто смел — грабит, не смел — крадет. Я буду сечь и тех и других. Нам нужны заступники, за народ заступники. А вор, ты это помни, не бывает богат, а бывает горбат…» Долго потом я кумекал над словами его, а ведь вот заступником я и не был еще… Все — одна корысть. Да соблазн еще есть один: как выпью шкалик, пропиваюсь до нитки. Я не облыжно говорю. Так и есть. Вот и теперь прихватил с собой шкалик. Сейчас хлебну… А то мозги враскорячку. На, батюшка, отведай.

Заметайлов отстранил протянутую фляжку:

— Убери, не дело сейчас… Да и где раздобыл зелье-то?

— Это я у Творогова разжился… — хмыкнул старик.

— У Творогова? — удивился атаман. — Да ведь его нет с нами.

— А это я допрежь. Приметил у него в турсуке флягу… Он нет-нет да и прильнет к ней. Чую по запаху — не вода. Ну, я и того…

— Ну и бестия. Не зря, значит, тебя стегали. В бегах-то давно?

— Давненько… Как мать померла. Горемычная была ее жизнь. Когда была молода, замуж выйти не позволили. Она долго блюла себя, но уже в зрелом возрасте согрешила с кем-то из дворовых и меня вот родила. Не по душе это пришлось графу Орлову. Мать-то была его дворовой. Не велел пускать меня в покои господские, а матушка там убирает да моет… Я вырастал как есть, под юбкой. По целым часам и пискнуть не смел. Говорил всегда шепотом, ходил крадучись. За три-четыре комнаты узнавал, что граф идет в девичью, — и нырк под юбку матери.

И все же раз я попался. Осерчал граф, увидев меня, и продал знакомому генералу. А мать затосковала и померла вскорости. Генерал проиграл меня в карты заезжему аудитору. Так и стал я ходить по рукам… В дождь и студеную непогодь вольная степь мне грезилась. Вот и сбежал на Яик…

— Обожди, — прервал старика Заметайлов.

На площади наступила тишина. Солдаты улеглись под телегами. В окнах господского дома погасли огни. Лишь над воротами лабазов покачивались фонари.

— Теперь наше время, — сказал атаман.

— С какого конца поджигать-то будем? — спросил Тишка.

— Подожжем этот стог, а сами переберемся на крышу лабазов. Сбегутся сюда солдаты, а мы… Ну, уж там господь укажет, что делать.

Четкого плана у Заметайлова не было. Пожаром он хотел отвлечь солдат от лабазов, а затем пробраться к клетке и освободить узника… Но как освободить скованного по рукам и ногам? Как отомкнуть железную клетку? Этого он и сам не знал. Надеялся только на случай.

Заметайлов, высекая кресалом искры, зашептал:

— Господи, покажи свое могущество. Спаси его. Спаси, если ты точно велик и всевластен!..

А Тишка, ощупывая за пазухой тяжелый пистоль, приговаривал:

— Ночь — темна-темница. Замыкаешь ты церкви и хаты, монастыри и царские палаты. Замкни недругу уши и глаза.

Но недруг всполошился быстро. Отрывистые команды офицеров огласили площадь. Зарево пожара плясало на белых портупеях, на остриях штыков, скользило по обнаженным шпагам. Перепуганные солдаты спешили вывезти из лабаза арбу с клеткой, где сидел Пугачев. Но арба застряла в дверях. Тогда начальник конвоя ключом отомкнул замок на дверях клетки и вывел Пугачева на площадь.

На плечи Пугачева был накинут бараний нагольный тулуп. Когда Пугачев споткнулся, тулуп соскользнул с его плеч, и все увидели на узнике изодранный алый кафтан. Пугачева решили было вести к церкви, но юркий маленький генерал что-то крикнул офицерам, и пленник был оставлен на площади. Пугачева стали быстро приковывать цепью к колесу телеги.

Видно, в пленнике затеплилась какая-то надежда на освобождение. Он вскинул непокрытую голову. В его запавших глазах ярились отблески пламени. Губы что-то беззвучно шептали. Однако солдаты окружили его плотным кольцом. Другие оттеснили крестьян, сбежавшихся с баграми и топорами, как заведено при огненных бедствиях. Обеспокоенный генерал велел повернуть на всякий случай в сторону толпы две пушки.

Сквозь гул пожарища и гомон доносились выкрики:

— Крышу ломай, крышу! Чего рот разинули?

Но большинство смотрело не на угасающее пламя, а на того, чье имя в течение двух лет внушало и страх, и великую надежду.

Долго смотреть не пришлось. Огонь был вскоре погашен, и солдаты разогнали мужиков по домам.

Заметайлов и Тишка покинули Мосты.

В поздние сумерки отряд Заметайлова перешел вброд небольшую речку. Впереди темнел лесом Лисий овраг. До усадьбы графа Орлова было рукой подать. Побывать в этой усадьбе упросил атамана Тишка.

— Хоть под старость навещу материнскую могилу, — убеждал он Заметайлова. — Сниться мать мне по ночам стала, может, к себе зовет. Да и сквитаться надо… Ясно, старого графа в живых нет, но отпрыски его, видно, услаждаются… А я вот по их милости совесть и честь свою загубил…

— Будь по-твоему, — решил Заметайлов, — навести графских наследников. И мне раз довелось встретиться с графом Владимиром Орловым. Да коротка была встреча…

В полночь двор графской усадьбы осветился огнями. Раздался крик дворни, откуда-то из ночной темноты надтреснуто звякнул колокол и разом смолк, будто кто-то огромной рукавицей прижал звон медной глотки.

Едва Заметайлов соскочил с коня, ему в руки сунули какую-то доску.

— Что это? — озадаченно спросил он.

— Святая икона и хлеб-соль вам, отцы родные, слуги царские, — радостно ответило несколько голосов.

— Спасибо, братцы, — глухо сказал Заметайлов. Он понял — их принимают за часть государева войска. Здесь не знают о поимке Пугачева.

Заметайлов хотел еще что-то сказать, но его увлекли подскочившие казаки. Загремели сапоги по двухмаршевой лестнице. Первая зала, затем вверх — новая лестница. Чугунная отливка раззолоченных перил, паркет полов, мрамор стен, зеркала, карнизы и бронзовые люстры, казалось, охладили пыл вбежавшей за казаками дворни, но Заметайлов повелительно махнул рукой:

— Ведите в графские покои.

— Там никого нет. Сам господин наш в Москве, — залепетал в дверях опочивальни комнатный лакей.

— А госпожа Штоль! Управительница! Сюда ее, стерву! — закричал пронзительно юркий мужичок в оборванном армяке. Он рванул вперед, отшвырнув лакея.

В неровном свете мигающих свечей огромная опочивальня казалась пустынной. На кровати лежало горой несколько подушек в тончайших белых наволочках с кружевными оборками. Темно-вишневое атласное одеяло, подшитое голландской простыней, свисало с кровати. Кровать была пуста. Но Тишка уже проворно обшарил все углы, заглянул под кровать. Он разбросал подушки, и все увидели сбившуюся в комочек женщину в ночной сорочке, с чепцом на голове. Кружевные оборки чепца закрывали лицо. Вперед выдавался лишь острый дрожащий подбородок. Мужик протянул руку и сорвал с головы чепец…

— Немка-то лысая… — ахнули в толпе.

Не над такой жалкой и перепуганной старухой хотели они вершить свой правый суд.

Все же Тишка протянул к ней руку, хотел стащить с постели, но управительница, словно загнанный хорек, дернулась головой к руке, пытаясь укусить. Тишка отдернул руку, хихикнул:

— Откусалась, стерва. Зубы-то на сластях проела!

И вновь злоба опалила мужичьи сердца. Множество рук вцепились в ненавистное тело, словно здесь, в этой ничтожной человеческой плоти, была запрятана игла, которая делала бессмертным Кащея — подневольную, постылую жизнь.

Заметайлов пытался унять мужиков, но те бросились к нему в ноги, стали просить:

— Батюшка-атаман! Дозволь порешить… Достойна смерти…

— Почему достойна? — спросил атаман.

— Изволь, батюшка, сам глянуть. Обсказывать дольше будем.

Заметайлова повели темным двором. Впереди кто-то бежал с фонарем. Тусклый свет выхватил из мрака обитые железом двери. Они вели в низкий кирпичный амбар. От спертого воздуха голова атамана закружилась. Усилием воли он стряхнул подступившую слабость. У стены заметались какие-то странные тени. Разглядел — исхудалые девки в белых рубахах. И лица их были белыми, и волосы, и даже цепи, которыми они были прикованы к стене, казались высеченными из алебастра. Перед каждой корыто, кадь с мукой, сито. Они сеяли муку, и это было настоящей мукой, ибо плохо просеянную муку не брали в зачет, а хорошо просеять во мраке было почти невозможно. В амбар за провинность сажали здоровых девиц, а через несколько месяцев на волю, вернее, на новое подневолье выходили белые тени. Для мужчин управительница нашла другое наказание — расчесывать гребнем шерсть на породистых суках и выискивать блох… Это уже после порки. Но не каждый эту порку выносил.

Заметайлова повели в сарай, где отлеживались на грязном веретье мужики, поротые доморощенными палачами… И еще куда-то повели, и еще что-то показывали, скользкое и липкое… Глаза застилал розовый туман. Ноги атамана обмякли. Тишка поддержал его, подскочили казаки.

— Нешто можно так больного таскать. Ведь он весь горит, батюшка-то. В постелю его… И все из-за лысой стервы… Лекаря сюда, лекаря… — матерились казаки.

Ничего этого Заметайлов не слышал. Зыбкая пучина охватила тело и понесла его по волнам давно ушедшего. Кажется ему, везет его старик старообрядец, везет по тряской дороге. Прыгает по кочкам тарантас, да так, что все внутри оборваться готово. А дорога длинная — ни конца ни края. Но вот тихо стало и жарко. Сидят они в бане вместе с купцом-старообрядцем. Нахлестывает веником купец разгоряченное тело и приговаривает:

«Эко изгрязнился ты, парень, и завшивел в бездомном сиротстве. Моли бога, что в хорошие руки попал».

И вот уже эти «хорошие руки» водят по буквам псалтыря, и учат изначальной грамоте, и заставляют каноны читать, а за нерадье — тычки в лоб, и двуперстное сложение учат делать, и опять костяшками пальцев в лоб, и грозный голос раскатисто повелевает:

«Складывай персты, как начертано на иконе Тихвинской божьей матери. Та икона писана евангелистом Лукою».

«Я и так молюсь двоеперстно, когда больно озябнут пальцы, а когда совсем нет пальцев — можно и ладонью молиться…»

«Дурак-рак-рак…» — И опять острые костистые пальцы стучат по горячему лбу. И голова гудит, будто железом окована.

От нестерпимой боли Заметайлов открыл глаза. Увидел перед собой чье-то узкое лицо, на седловине носа маленькие очки. В руках человек держал белые тряпицы, измаранные кровью… И чей-то шепот над ухом:

— Три дня провалялся батюшка. Теперь на поправку пошел. Вишь, лекарь и повязку снял.

Скосив глаза, Заметайлов увидел Тишку. На нем был новый зипун, отороченный мехом. В руках Тишка держал сулейку и серебряную чарку. Глаза, покрытые слезящейся поволокой, устремлены на атамана. В сивых усах застряли крошки — видно, и перекусить успел.

Заметайлов пытался оттолкнуть протянутую чарку, но лекарь сказал ласково:

— Это не повредит.

Атаман выпил, и будто горячая волна прокатилась по телу, приятной истомой закружило голову. Атаман вновь закрыл глаза.

К вечеру Заметайлов был уже на ногах. Приказал расставить вокруг графского дома караулы, послал разъезды в ближайшие деревни, велел накормить прибывших мужиков. За три дня во двор усадьбы понабралось множество всякого люда. Сбегались кто с вилами, кто с топором, чтоб помочь государевым людям до конца извести ненавистное племя господ-кровопийц.

— Батюшка-то сам где? Батюшка? — метались по двору мужики, думая, что прибыл сам император Петр III.

— Не тумашитесь, братцы, — успокаивал их Поводырь, — государь вскорости объявится. А наперед послал своего атамана Ивана Заметайлова. Атаман с казаками держит совет, но вскорости к нам выйдет. А пока отведайте, что сварили наши кашевары, атаман велел угостить вас.

Поводырь говорил уверенно. Мужики смотрели на него с почтением, многие сняли с головы шапки, низко кланялись.

Заметайлов слышал крики, которые доносились со двора в огромные узорные окна, слышал, мужики хотели видеть его. Знал, разговор будет долгим. Наболели мужичьи сердца, истосковались по воле.

А что он скажет им? Куда поведет? Нет государя-батюшки. Нет за спиной силы, которая бы толкала вперед, указывала, что делать. Сам себе голова. Решил первым делом осмотреть бумаги в кабинете графа. Кабальные записи — сжечь. В кабинете был полумрак. Солнце уже село, и лишь багряная полоска пробивалась сквозь ветви огромного клена, растущего у самых окон.

Зажгли свечи. Комната преобразилась. Обширные поля гобеленов покрывали стены. В простенках диковинные комоды из красного дерева. Дверцы у многих сорваны. На полу осколки хрусталя и фарфора. Опрокинутая ширма одной створкой уперлась в огромный стол. Тонкий шелк створок был изрезан в куски. Заметайлов понял, что здесь уже побывали дворовые, изливая свою злобу на хозяев тем, что ломали предметы роскоши, услаждавшие некогда господский взор. Заметайлов откинул ногой ширму. Стол был цел. Даже чернильница цела, накрытая лоскутом шелка. Атаман нагнулся, откинул лоскут. Чернильница была обрамлена коралловыми деревьями, с попугаем и обезьянами из жемчужин и серебра. У основания — негритянка из черного камня. Зубы из слоновой кости. Атаман провел пальцем по зубам и в испуге отдернул руку. С легким звоном зубы разомкнулись, и изо рта черномазой красавицы выпал ключ на протянутые каменные руки. У стоявшего рядом Тишки от изумления отвисла челюсть. Осмелев, все же протянул руку и взял ключ. Повертел в руках и хмыкнул:

— Это, атаман, видно, от стола.

Заметайлов взял ключ и вставил в замочную скважину, увитую резными гроздьями винограда. Ящик легко подался. Он был набит бумагами. Атаман стал быстро перебирать их. Прошения, долговые расписки, письма, перстень с печаткой. В особом бархатном футляре лист нежно-бархатистого пергамента, изукрашенного цветной виньеткой. Наверху графский герб — остроконечный щит. По бокам щита закованные в латы воины. Внизу непонятная надпись на ленте и полунагие фигуры скованных пленных.

— Им бы лишь заковать… — зло проговорил за спиной Тишка и тут же спросил: — Для чего писана бумага-то?

— Жалованная грамота, — ответил атаман, силясь разобрать написанное.

Заметайлов не дочитал и поднес лист к свече. С легким треском пламя охватило лист.

— Остальные бумаги сжечь завтра, при всем народе, — указал атаман.

Заметайлов шагнул к двери и невольно остановился. Он увидел себя в огромном венецианском зеркале, стоявшем у двери на резных золоченых ножках. Зеркалом Заметайлов пользовался редко, лишь когда приходилось подстригать бороду и усы. Да и то зеркальце было мало — едва лицо разглядишь. А здесь атаман предстал сам себе в рост, в потрепанном чекмене, в сапогах из козловой кожи. На боку казацкая сабля, за поясом пистоль. Совсем чужой человек. И лицо чужое. Рыжая, когда-то кудрявая борода отросла и взлохматилась, нос заострился. Лоб перевязан грязной тряпицей. Атаман приподнял повязку. На лбу глубокий шрам с присохшими краями. Шрам шел от середины лба к переносью, придавая лицу грозное, свирепое выражение.

— Тишка, помоги завязать, не совсем зажило.

— Да выкинь ты эту пакость, прости господи, — сказал старик и сноровисто снял с головы атамана повязку, бросил под ноги.

— А чем завязать-то? Вишь, проклятый лекарь, весь лик исказил.

— С лица воду не пить, а, может, он, лекарь-то, от смерти спас.

— Так-то оно так, — согласился Заметайлов, — да только как я на люди выйду, без повязки-то.

— Повязку найдем. И намного пригоже.

Тишка подошел к ширме, оттянул кусок шелка и ловким движением оторвал длинный лоскут.

— Вот этим и обвяжи. Да годи, я сам обвяжу. — И тут же Тишка плотно замотал голову атаману.

Заметайлов глянул в зеркало и ухмыльнулся. Шитое цветными нитями изображение какого-то рыцаря оказалось прямо на лбу. Правда, не всего рыцаря, а только его щит, шитый серебром, да часть руки с копьем.

А со двора, через открытое окно, долетали властные, берущие за душу крики:

— Батюшку атамана бы узрить! Хоть одним глазком. Ненавистницу-то нашу порешили, теперь бы и за других.

— Что же будет-то? Государя-то нет. А если его именем? — Заметайлов круто повернулся и снова подошел к столу.

Отыскал лист чистой бумаги, присел в кресло, взял в руки перо, лежавшее на чернильнице, и стал с трудом выводить слова: «Любимые чада и братья! От имени его императорского величества объявляю, что по власти всемогущего бога за нужное нашел я без сумнения идти против злодеев-дворян в походы и вас к тому взываю…»

Поверят ли словам? Надо бы скрепить печатью. Да где взять-то? Вспомнил вдруг, что видел в столе графа перстень-печатку. Нашарил среди бумаг тяжелое золотое кольцо. Намазал чернилами неясную резьбу и тиснул в углу листа. И даже крякнул от удивления — очень уж четко получился щит, а над ним рука с обнаженной саблей.

«Печать хоть и не царская, а сойдет», — подумал Заметайлов и стал надевать кольцо на палец. Но видно, не для таких рук было оно сработано. Кольцо не лезло, и атаман торопливо положил его в карман.

За окном слышались выкрики:

— Атамана сюда, атамана! Зрить хотим!

— Батюшку-заступника!

На первый весенний праздник тесно стало от карет, рыдванов, колымаг на дороге, ведущей к даче сенатора Бекетова. Снег только еще сошел, дорогу изрядно развезло, в открытом поле колеса вязли по втулку. По сторонам торчали уже подсохшие стебли прошлогоднего камыша, сухой травы, но для колесного хода путь там был негожий. И все же, несмотря на распутицу, гостей не удержать — все стремились попасть на званый обед к Бекетову. Кончился пост — нудный и долгий. Кончилось и тяжкое волнение, охватившее Русь из конца в конец. Самозванец воспринял смерть от руки палача. Его сообщники повешены, другие клеймлены и посланы на каторжные работы, а по спинам попритихшего мужичья вновь гуляет господский кнут. В Астрахани, за Красным мостом, у церкви Афанасия Афонского до сего времени красуются виселицы, колесо и плаха.

Ну как тут не возрадоваться, не воздать хвалу господу, не погулять, позабыв прежний страх и оторопь. Да и прежде только Бекетов клич кликнет, а господа астраханские, как воробьи на овес, налетят со всех сторон. Знают наперед — будет в Началове сытно, пьяно да весело…

На просторном дворе ржали лошади, переругивались возницы, на псарне повизгивали борзые. Суматоха охватила двор. Еще оживленнее было в обширных залах сенатора. Астраханская знать нарядилась отменно. Отблески свечей (день был сумеречный) дробились в алмазных пуговицах, на галунах кафтанов, в усыпанных драгоценными каменьями золотых орденских знаках. Даже архиепископ Мефодий блистал новым, только что сшитым одеянием. На могучей груди ходуном ходил большой алмазный крест. Темно-русые усы и еще совсем темная, без единого седого волоса, борода были тщательно расчесаны и напомажены. На правой руке четки из граненого орлеца. Эта рука часто воздевалась кверху. И каждый взмах посылал в пространство ослепительную молнию. Сам Бекетов несколько раз облобызал его пухлую руку. Желанным гостем везде был Мефодий. Во время бунта в обличении самозванца был архиепископ упрям и неистов. Это он в одной из проповедей возгласил, что Пугач не только не возьмет Астрахани, но не увидит и Черного Яра. Вот ведь какой прозорливец.

Теперь собравшиеся с облегчением, даже с некоторой веселостью говорили об отгремевших событиях. Поздравляли Мефодия с дорогим подарком — алмазным крестом, который пожертвовали ему астраханские купцы. Архиепископ скромничал:

— Не мне дары, сие рвение к церкви христовой.

Какой-то купец с придыханием нашептывал:

— Ох и натерпелся я. Гляжу — пыль столбом по дороге, гомон какой-то. Черный Яр рядом, а я один с обозом в поле да два всего работника. Ну, думаю, злодейское войско. Убьют. Как бог свят, убьют… А потом пригляделся и вижу — то цыганский табор…

Подпоручик Климов в окружении дам, небрежно развалясь в кресле, рассказывал:

— На Басаргинском учуге работные людишки повесили управителя. Послали туда меня с солдатами. Приехал, а русские почти все разбежались. Остались одни калмыки-неводчики. Спрашиваю: «Кто здесь бунтовал и вешал?» Отвечают почтительно: «Здесь, бачка, все было тихо и спокойно. Никто никого не думал вешать. Мы занимались своими делами». Я опять к ним: «Так кто же повесил?» — «Знать не знаем. Видно, он сам повесился». Пошел я на хитрость и говорю: «Что ж вы скрываете от меня? Ведь я нарочно послан государем похвалить вас за усердие и наградой пожаловать. Молодцы вы, ребята, хорошо расправу учинили и стояли за государя Петра Федоровича. Он вам прислал большую награду за верность. Кто из вас вешал, тому жертвует царь по золотому рублю и по пуду соли каждому. Ступайте в Красный Яр, там вам дадут деньги и соли из казенного подвала. Вот только я напишу и дам вам грамотку». Вручил я калмыкам письмо, распрощался с ними ласково, скомандовал солдатам и ускакал с отрядом. Тут калмыки стали запрягать лошадей, поехали и виновные и невиновные. Комендант крепостицы, упрежденный мной, поджидал их у Красного Яра. И каждого спрашивал: «Куда едешь?» И каждый в ответ: «В Красный Яр, за солью и деньгами. Царь пожаловал». Комендант стал их укорять: «Да ведь ты не бунтовал, дворян не вешал, даром казну разорять вздумал». — «Как не бунтовал! Вон и вожжи мои были, на них и повесили…» Оказалось, каждый и вешал…

Раскатистый хохот сотряс залы. Мефодий приглушенно хихикал:

— Вот ведь до чего непонятлив народ. Истинно идолопоклонники, кто ж их вразумит, если истинной вере не внемлют.

Вдруг говор и шум стихли. У стен стали расставлять столы. Тонко зазвенела посуда, донеслись чудные ароматы из фарфоровых мисок. Гости облегченно вздохнули. Давно пора. И так засиделись. Многие из прибывших нарочно с утра не ели, чтоб отведать побольше диковинных яств, всегда бывших в изобилии на столах у сенатора. Но опять заминка. Опять нет приглашений к трапезе.

Прошел через залу в свой кабинет Бекетов. Ухмылка играла на его губах. Ослепительно сверкал парчовый камзол, и искрился парик, осыпанный пудрой с блестками.

Зашушукались по углам модницы:

— Сколько девиц он свел с ума. Счета нет. Какой красавец был в молодости! Говорят, сама императрица жаловала.

На мужской половине уныние. Ропот стал прорываться из уст даже самых терпеливых. А тут еще молодой лакей (это был Васятка Касьянов) приоткрыл крышку над каким-то блюдом, и удивительный аромат жаркого, сдобренного пряностями, разлился в воздухе.

— Чего тянуть-то? Хоть бы червячка заморить.

— Видно, губернатора поджидает… его превосходительство господина Кречетникова Петра Никитича.

И тут за окном раздался заливистый перезвон колокольчиков.

— Наконец-то! — облегченно вздохнули гости. — Прибыл, знать, сам Петр Никитич.

Все бросились к окнам. Некоторые выскочили на крыльцо. У деревянных приступок остановилась враз измученная тройка. Из крытой коляски выскочил фельдъегерь. Сильно шатаясь и бесцеремонно расталкивая столпившихся на крыльце гостей, он ввалился в залу. Фельдъегерь был пьян. Обведя собравшихся мутным взглядом, он прокричал:

— Лошадей! Где смотритель?!

К нему подскочили, стали объяснять, что это не почтовый ям, а имение сенатора Бекетова.

— Бекетова? Плевал я на Бекетова! Мне лошадей!..

Тут показался сам хозяин. Он слышал последние слова гонца и пришел в бешенство. С покривившихся губ сорвалось:

— Меня ругать! Так я тебя проучу. Плетей! Арапником его!

Произошла страшная сумятица. Фельдъегерь кинулся с пистолем на сенатора. Преосвященный Мефодий, крестясь, бормотал:

— Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Гости в оцепенении замерли. Лишь Васятка ястребом метнулся от стола и тонким телом загородил Бекетова.

Фельдъегерь сплюнул, шагнул в сторону, пошатнулся и рванул со стола скатерть. Хрустальные вазы, супницы, бутылки с вином разлетелись вдребезги. Ужас гостей сменился яростью. За истребление желанного обеда они готовы были разорвать буйного фельдъегеря.

Но вдруг раздались звуки роговой музыки, и в стене справа раздвинулись огромные створки, а за ними предстала роскошная пиршественная зала.

Даже не верилось, что убранные бухарскими скатертями столы могут выдержать такое изобилие всяких кушаний и всевозможного хмельного пития.

Вот ведь какую шутку выкинул хозяин! Теперь всем стало ясно, что фельдъегерем был обряжен кто-то из дворовых и подослан самим Бекетовым.

Едва гости уселись за столы, музыка смолкла. Бекетов поднял над головой бокал с вином и задорно провозгласил:

— Не обессудьте меня, дорогие гости, за долгое томление. То не в обиду вам учинил, а токмо с единой целью — чтоб еще приятнее и желаннее был данный стол…

— Виват! Виват! — прокатилось по залу.

Гости восторженно смотрели на Бекетова. Экий чудодей. Да разве упрекнешь за подобную метаморфозу — сделать своего кучера фельдъегерем.

— Первый тост за ее императорское величество… за самодержицу всероссийскую…

Вновь грянула музыка. А Бекетов то и дело поглядывал на дверь. Он ждал губернатора, надеясь, что Кречетников все же посетит его. Не прибыть на такой званый обед, куда съехались почти все астраханское дворянство, именитые купцы, — вызов для сенатора немалый.

Для него больше и затею с фельдъегерем придумал, для него и залу расписать велел. Бекетов самодовольно ловил завистливый говор, раздававшийся после первых кубков. Гости растерянно глазели на стены, обтянутые крашеным холстом. На холстах — опаловое, мерцающее небо, экзотические пальмы, серебристые аметистовые воды ручья. Все написано с какой-то детской упрощенностью, но с неизгладимой печатью свежести, радости, любования прекрасным, диковинным миром. Необычными казались и плещущаяся рыба, и острая морда собаки, и лань, убегающая в чащу леса.

— Что и говорить, изрядная живопись.

— Видно, знатных рисовальщиков заполучил Никита Афанасьевич из Петербурга.

— Денег-то, поди, стоит немалых…

— Да уж нам не тягаться…

Бекетов, откинув в кресле дородное тело, слушал завистливый шепоток, радовался этому шепоту и сожалел лишь об одном — не слышит этого говора губернатор Кречетников. Гордо вскинув голову, хозяин обвел взглядом захмелевших гостей и спросил в упор:

— Думаете, заморских живописцев нанял? Думаете, деньги платил?

Притихло застолье.

А сенатор, повернувшись назад, подозвал стоявшего у дверей мальчишку, того самого, который заслонил Бекетова от «фельдъегерского» пистоля.

— Васятка писал! По немецким гравюрам делал, а краски сам подбирал! — почти выкрикивал сенатор.

Тонкокостный, тонколицый Васятка наклонил рыжекудрую голову. Уши пылали маковым цветом, руки в растерянности теребили края бархатной куртки. Гости недоверчиво воззрились на мальчишку. Неужто этот неокрепыш мог расписать стены, да так, как и не всякий изограф[6] умудрится!

Никита Афанасьевич тронул рукой стыдливо склоненную голову, приказал:

— А ты лик не опускай. Не каждый и из господ сделал бы то же, что и ты. Я не об этом говорю, — сенатор кивнул на изукрашенные стены, — я о том веду речь, что ты хоть и молод, дитя еще, а не устрашился, бросился прямо под пистоль. Хоть и не заряжен он был, да кто о том ведал… А потому при всех обещаю: пошлю тебя учиться живописному мастерству… В Петербург пошлю, а может, и в Италию… Хоть и подлого ты звания, но таланты людские чту превыше всего.

Вскинутая голова сенатора слегка тряслась, глаза по-молодому блестели задором и восторгом.

Гости, вначале слушавшие Бекетова с некоторой растерянностью, теперь захлопали в ладоши. Иметь редкостного крепостного художника или музыканта стало среди вельмож признаком особой причастности к музам. Грянул хор, составленный из крепостных девиц. Для увеселения гостей придумал сенатор представление — музыкальную драму «Никанор» собственного сочинения. Никанор был византийский мученик, который долго томился в заточении на острове Патмосе, бросали его и к диким зверям, истязали в темнице. Бекетов хотел показать в его облике стойкость и непреклонную волю. Но гости без особого интереса наблюдали, как мечется по сцене худой, изможденный человек в рубище. Представление несколько оживлял прекрасный женский хор.

Перебивая хор, от дверей громко прокричали:

— Его превосходительство генерал-майор, Астраханской губернии губернатор, российских орденов кавалер Петр Никитич Кречетников!..

Девичьи голоса будто поперхнулись, пошли вразнобой. А Бекетов уже легко скользил по паркетному полу навстречу губернатору. Он подхватил Кречетникова под руку, горячо зашептал:

— Ну, спасибо, Петр Никитич, уважил меня. А то уж думал, побрезговал моим застольем…

Бекетов действительно был рад, что наконец и сам губернатор пожаловал. Теперь подожмут хвост те, которые слышали о распрях двух сановников и считали, что Кречетников вряд ли когда-либо запросто навестит старого сенатора.

Дорогого гостя усадили на почетное место, по правую руку от хозяина. Вскинулись тосты за прибывшего, за императрицу российскую… Губернатор благодарил Бекетова, ласково кивал, но губы растягивались в улыбку с великим трудом, движения были угловаты и рассеянны. Бекетов пытался развеселить гостя, и после драмы закружили по залу наяды и эльфы, появилось много ряженых в домино и в одеждах пилигримов. Затем Никита Афанасьевич подвел губернатора к стене, где красками изображалась охотничья сцена. Егерь в красном кафтане и гренадерке длинным копьем закалывал затравленного собаками кабана. У поваленного дерева охотник заряжает ружье. И видно, как искажено страхом его желтое лицо и треуголка съехала на самый затылок…

Кречетников долго, неотрывно смотрел на холст.

— Преизрядно сделано? — спросил его Никита Афанасьевич.

Губернатор не ответил. Он продолжал смотреть вперед, беззвучно шевеля губами.

— Да что с вами, Петр Никитич? — удивился Бекетов.

Кречетников вздрогнул, потом повернул к сенатору голову и как-то устало проговорил:

— Ведь я опоздал к вам… из-за обстоятельств чрезвычайных. Задержался из-за депеши, которую привез курьер из Саратова.

— Что за депеша? — насторожился Бекетов и вдруг почувствовал, что у него начинают холодеть кончики пальцев. Так случалось всякий раз, когда надвигалась опасность, близкая, но неизвестно какая.

— Может, лучше поговорим в кабинете, — почти приказал губернатор, недовольно косясь на кружащихся веселых гостей.

Никита Афанасьевич, тяжело переступая ногами, повел губернатора через анфиладу комнат. Вошли в кабинет, присели в мягкие кресла у большого круглого стола. Губернатор достал из кармана вчетверо сложенный лист, осторожно, даже опасливо, развернул его и стал читать:

— «Указ Ея императорского величества по рапорту из Саратовской воеводской канцелярии. Секретная экспедиция уведомляет ваше превосходительство — по неоспоримым сведениям близ Саратова бывший в большой привязанности у самозванца Емельки Пугачева какой-то простой мужик, именуемый Заметайлов, или Метелка, отваживается внушить народу новые колебания и возмущения…»

— Псы немытые, отродье поганое! Опять зашевелились. Поймать этого злодея да за ребро! — зло выкрикнул Бекетов.

— Да как поймаешь-то? Вот тут отписано, что одиннадцатого марта за Волгою у села Золотого настиг его с командой капитан Бахмуцкого полка Закуль, только схватить Заметайлова не удалось, улизнул он да солдат наших положил немало. Пострадали многие усадьбы дворянские. На распыл пошло имение графа Орлова. Теперь полагают, идет он на Астрахань…

— А много ли сил-то у этого изверга? — мрачно перебил Никита Афанасьевич.

— Здесь не прописано. Указано лишь, чтоб для пресечения этой заразы я дал своим начальникам наикрепчайшее повеление надзирать все опасные места, особенно дороги и тракты. Тут, вишь, наказ какой. — Губернатор сощурил близорукие глаза и поднес бумагу к самому носу: — «В любом надзираемом месте, где только могут проникнуть замыслы к дерзким предприимчивостям, то несмотря ни на какие невозможности ловить не только самых главных зачинщиков, навлекающих отечеству беспокойство, но и тех, которые отважутся с ними быть соучастниками…»

Кречетников устало положил лист на стол.

— Не могу читать. В глазах мельтешит, а очки забыл, без очков совсем невмоготу…

— Я позову секретаря, — потянулся к звонку Бекетов.

Но губернатор удержал его:

— Наш разговор пока надлежит сохранить в тайне. Кто знает, может, последует новая инструкция. Ведь страшен этот призыв к новому бунту, ой как страшен. В Астрахани много пришлого, шаткого люда. Для выискивания разглашателей я думаю послать на заставы, рыболовные ватаги, суда, по соленым озерам доверенных людей, которые мой наказ в тайне могли бы сохранить, не давая о том знать подлому люду.

— Я мыслю, что надо послать наших доверенных людей и по непристойным сходбищам. А перед тем одеть их в бурлацкое платье, — вставил Бекетов.

— Обрядить офицеров в мужицкий наряд — что ж, об этом стоит подумать. А потом: не пообещать ли за поимку Заметайлова и некоторое вознаграждение? И выискивать, нет ли его и подобных ему вралей у кого на жительстве или между народом, и ежели где таковые окажутся, то, тотчас поймав, представить за крепчайшим караулом в Астраханскую губернскую канцелярию.

— А приметы его имеются? — спросил Никита Афанасьевич.

Узкое лицо Кречетникова еще более вытянулось, и он растерянно произнес:

— Примет-то и нет. Как теперь словишь?

— Приметы пришлют. На то есть тайная экспедиция, — успокоил Бекетов. — Да, может, еще ложный этот сполох-то? На што силен был Емелька Пугач, да и тот Астрахани не понюхал…

— Понюхать-то не понюхал, а соблазн великий и смуту в умах людишек посеял. — Кречетников резко придвинулся к сенатору и положил ему руку на колено: — Знаешь, Никита Афанасьевич, был я у государыни вскорости после казни злодея. Так сердцем почувствовал, встревожена она еще немало. Говорила мне про Пугачева: сей разбойник хоть и был неустрашим, но не видно в нем было большой военной остроты, а еще меньше был систематический смысл или дух. Все урывками действовал — как на ум то пришло. Его история, говорила всемилостивейшая, сходна с историей Стеньки Разина. Злодейства те же и в тех же местах. Вот и наказывала блюсти Астраханский край, ибо низовые земли еще в большом невежестве.

— Что и говорить, — вздохнул Бекетов, — хоть и много мы извели злодеев, да только сей саранчи умножилось до невероятного числа.

— Вот что и боится государыня, а ну из этой черни появится новый Пугачев, да, может, и почище того… Теперь уж не будет спокойствия, пока этого Метелку не изловим. Экое придумали прозвище! Пишут тут, что и слух бежит по Волге, будто он идет выметать дворян…

Когда в весеннее небо потянулась молодая листва и воды стали быстро прибывать в реке Черепахе, Бекетов повеселел. Об атамане Метелке больше не доводилось слышать. В город ездил редко, хоть и рукой подать. Здесь, наедине с природой, приходило успокоение. Временами на Никиту Афанасьевича нападало уныние, и он мечтал бросить все и найти утешение на берегах Невы, в шумной северной столице. Иной раз, напротив, он впадал в идиллическое настроение и тогда долгие часы проводил в своей домашней галерее. Эту галерею он завел внезапно, отрешившись от губернаторской должности. В узкой, длинной комнате наряду с полотнами известных мастеров попадались безграмотные подделки и копии. Бекетов, часто даже не видя, понаслышке, покупал картины, и антиквары, иностранные и русские, широко пользовались его щедростью.

Всякий раз, когда сенатор проводил Васятку в свой кабинет, в галерее приходилось задерживаться. Васятка всегда замедлял здесь шаги. Его словно притягивали эти темные полотна в резных золоченых рамах. Вот и сейчас остановка…

Под развесистым деревом мерцает огонь костра, и стреноженные лошади, вытянув шеи, щиплют мягкую траву, у ручья сидят пастухи.

— Это работа итальянца Басано, а может, и не его работа, а знатная копия, — словно в раздумье проговорил Никита Афанасьевич. — Ведь вот какую историю я слышал от графа Шувалова. Он мне и картину продал. Будто по поручению герцога Мантуанского хороший художник купил у Джираломо Басано работы его отца, но, по условию, должен был оставить их у продавца, пока тот не сделает с оных копии. Джираломо напомнил покупателю, чтобы он сделал тайную заметку на купленных картинах, дабы потом не заподозрить обмана. Покупатель высокомерно, яко гордыня обуяла его, отвечал, что манеру мастера распознает всегда, и уехал. Джираломо так хорошо копию сделал, так искусно запачкал холст и закоптил его сзади, что ни покупавший художник, ни герцог обмана не приметили.

— А кто же разгадал эту хитрость? — спросил мальчик.

— Да сам Джираломо во всем и сознался. Я полагаю, такая копия стоит не меньше, чем сделанная собственноручно великим мастером…

Васятка перевел взгляд на портрет бледной узколицей женщины в черном платье с четками в руках. Глаза ее были грустны и безучастны. Слеза, катившаяся по щеке, казалась настоящей прозрачнейшей каплей. И будто дрожали ее темные ресницы…

— Сей портрет писан итальянским монахом Гисланди. Женские портреты писал редко, а в открытых платьях — никогда. Больше любил изображать цветы, фрукты, посуду, да так преизящно, что многие принимали за настоящие.

Васятка повернул голову, пытаясь рассмотреть картину в углу, почти затененную. Она всегда возбуждала в нем какой-то жуткий интерес. На каменных ступенях дома сидела красивая женщина и возлагала на свое чело драгоценности и лесные цветы. Ее гибкое тело было полно грации и изящества. Но стоило приблизиться к картине вплотную — перед вами желтый скелет. Голый череп похож на тыкву, сорванную осенью, и пустые глазницы ловят ваш взор. Бекетов не любил этой картины, но и не убирал. Перехватив взгляд мальчишки, он остановился, грустно сказал:

— Взгляни на эту разодетую тень. Жизнь тут переходит в смерть. Сие художник изобразил зело совершенно. И мысль дает: все тленно, все исчезает на земле… Разрушаются драгоценные колесницы царей, старость близит к разрушению тела. Лишь доброе мастерство — суть искусство — не стареет. Сейчас узришь сам… Идем, Васятка.

Мальчик встрепенулся и зашагал вслед за сенатором. Что еще за дело придумал Никита Афанасьевич? Теперь в кабинет к Бекетову Васятка заходил редко. Хозяин Началова велел ему усиленно тренироваться в рисовании. Понадавал всевозможных гравюр, которые он тщательно копировал, живя у матери в землянушке. Сенатор понимал толк в живописи и, кроме гравюр, велел писать красками живые цветы в корзине, рассыпанную по столу ежевику, рыбу, овощи. Лучшие работы брал себе, дарил гостям.

Молча прошли в кабинет, где царил полумрак.

Бекетов отдернул штору на окне, которое выходило в сад, отодвинул и другую. Окно глянуло на дальний скат бугра и белую церковь.

Солнечные лучи брызнули на дубовый резной стол. На столе, рядом с чернильницей, лежали распечатанное письмо и деревянный ларец. Никита Афанасьевич недовольно смахнул письмо в вазу для бумаг.

— Приятели зовут в Петербург, а некоторые так и в чужеземье. Но городская жизнь меня не манит. В деревне буду до последнего моего дня… Обидно токмо понятие друзей, будто в деревенском уединенье остаюсь для наполнения моего кошелька. Приятно оный иметь не пустым, но, право, спокойствие душевное гораздо драгоценней всяких денег. Знаешь, Васятка, как живали в Древнем Риме? Никогда в унижаемом тунеядстве, всегда или в служении отечеству, или в уединении отдаленном и совершенном… Русский дворянин должен быть не хуже римского патриция…

Торжественно звучал голос сенатора, и медленным движением, словно священнодействуя, приоткрыл он крышку ларца. Затем вынул оттуда и положил на стол круглый, сияющий тугим блеском предмет. Это была золотая чаша.

Удивительный мастер делал ее. Вместо ручек вцепились в края чаши инкрустированные бирюзой орлы. Ножками были изогнувшие шеи чудовищные грифоны.

Долго любовались тонкостью отделки. Наконец Бекетов сказал:

— Мужика одного пороли на конюшне. Не выдержал боли, крикнул, что знает тайну великую. Привели ко мне. Спрашиваю, о какой тайне криком исходил, а он в ответ: «Да нет, ваше превосходительство, тайны, а есть вещица одна дорогая. Никому не ведомая. Нашел ее случайно на бугре, когда канаву для чигиря копали. А показать боялся, как бы не обвинили в воровстве. А коль будете ко мне жалостливы и не засекете до смерти, вам презентую». Вот и презентовал. А вещь, действительно, знатная. Сотни веков пролежала в земле, а как хороша! Я полагаю, захоронен был здесь скифский царь. Мужик признался, что попались ему в яме разные мелочи, все из бронзы и ржавые, и кинжал был, одна рукоять осталась и та рассыпалась в прах…

Бекетов поставил чашу на крышку ларца и спросил:

— Сможешь нарисовать красками? Да чтобы все перышки, и когти, и клювы были заметны и явственны.

Васятка обошел вокруг стола, оглядывая чашу со всех сторон, и уверенно заявил:

— Сделаю, только за красками схожу.

— Краски, картон и кисти уже припасены, садись и рисуй. А я твой рисунок пошлю в Петербург, в академию. Пусть ученые мужи скажут слово свое о сей чаше. Читал я у великого Геродота, что скифские племена, кои и Грецию и Рим вводили в трепет, обитали на берегах Дона и Волги. Были они храбры и ходили на войну со своими женами. И жены эти были ловки чрезмерно. На полном скаку накидывали арканы на шею врага и стреляли из лука изрядно. Видишь, на чаше одна амазонка копье мечет, а другая под копытами лежит, поверженная стрелой, — то жены скифов. Будешь писать, соблюди все пропорции телес этих воительниц. Твори не торопясь. Я не велю тебя беспокоить…

Бекетов надел шляпу и тихо вышел.

Васятка решил писать от окна, которое выходит в сад, — здесь больше тени. Зато окно сбоку посылает на чашу обилие света, и рельефно смотрятся на округлых боках чеканные сцены. Сначала итальянским карандашом сделал четкий контур чаши, едва наметил крылья орлов, их головы. И сразу почувствовались напряжение и сила царственных птиц. От едва заметного разворота крыльев тяжелая чаша казалась невесомой и легкой. Будто орлы держали ее в воздухе. Когда стал писать красками сцены, изображенные на чаше, понял, как трудно и яростную борьбу показать, и сохранить монолитность золотого чекана.

Увлекаясь деталями, упускал правильность форм сосуда, а когда старался крупными мазками показать блеск золота — не видно было ни лиц, ни оружия всадников. В бессилии опускал руку, а затем вновь робко наносил кистью мазок за мазком. Наконец бросил кисть, понимая, что совершенство в живописной работе дается не сразу, а требует непрестанных усилий и огромного труда. Умения не хватает явно.

А кто тут подскажет? Кто вразумит?

Устало откинулся на спинку кресла. Долго сидел так, устремив взор в окно.

За окном погожий весенний день. Ласково шумят ветви сада. Зеленеет склон бугра, церковь — в полуденных лучах. Видно, как на церковной паперти отец Никодим, сельский священник, что-то говорит слепому звонарю. Властно взмахивались рукава рясы, и голова звонаря покорно кивала, будто отдавая поклоны.

Со звонарем сдружился Васятка недавно. Звонарь был молодой, ласковый, тихий. И трудно представить, чтоб эти тонкие руки так ловко управляли медным языком огромных колоколов. Слепого звонаря в селе знали все. Мальчик еще на втором году жизни лишился зрения от оспы. Слепец рос. Он прислушивался к окружающему миру и упивался звуками: и свистом коршуна, и щенячьим визгом, и шелестом ветвей, и церковным пением. Церковную службу он знал так, что в праздники вместо дьячка выходил на середину церкви читать Апостол. Он пел с дьячком на клиросе, и чистый, светлый, гибкий, свободный голос слепца вызывал в груди прихожан сладостную, трепетную волну. Но определен он был звонарем, и тут не было ему равных. Кроме того, он делал бочки, ушата, ивовые корзины, табакерки так изящно и с таким узором, что и зрячие мастера дивились и завидовали ему.

Васятка тоже дивился и льнул к звонарю.

Слепец Васятку любил, пускал к себе на колокольню и даже показывал, как надо перебирать веревками малых колоколов. Он же вразумлял Васятку, когда тот однажды после причастия отказался целовать попу руку:

— Да разве можно ослушаться, а если сенатору скажут?

Мальчишка молчал, но потом сознался, что сил нет целовать эту руку. Видел раз, как отец Никодим украдкой набивал трубку, придавливал пальцами вонючий табак…

Благодушный звонарь убеждал мальчишку:

— Постыдись! Не человеку поклоняешься — сану.

Но Васятка упорно не хотел отделять сан от человека, да и не все сказал звонарю. Не мог забыть одного случая.

…Ранним утром сидел на лодочке у берега и удил рыбу. Тихо струилась вода меж стеблями камыша, щебетали птицы в зарослях, стрекозы трепетно шелестели крылышками. И вдруг к этим привычным звукам примешался новый и непонятный. Тихое попискивание доносилось с яру и становилось все громче. Васятка повернул к берегу голову и заметил сквозь зеленые стебли, что к реке спешит отец Никодим в черном подряснике. Он держал в вытянутых руках темные подрагивающие комочки.

И тут мальчишка понял — в руках попа повизгивают щенки…

Раздался легкий всплеск, и все смолкло. Вскоре снова защебетали птицы, вновь стрекозы зачертили воздух синими крылышками, но Васятка сидел опустошенный, подавленный житейским, обыденным поступком попа. Больше мальчишка не мог целовать настоятельскую руку…

Васятка не заметил, как задремал, и лишь когда солнечный луч переместился и ударил прямо в глаза, молодой художник спохватился. Вновь принялся лихорадочно смешивать краски, выискивая нужный тон — желто-красного металла, слепящих бликов и темных прорисей легендарных всадниц. Сколько веков прошло, а как выразительны вздыбленные кони! Неизвестный мастер будто лепил их рельефы из податливой глины. А ведь это чекан по золоту. А вот упавшая девица, сраженная стрелой. Так именно и могла лежать поверженная скифская дева, бессильно откинув правую руку и запрокинув голову с полуоткрытым ртом. В положении ее распростертого тела мальчишке что-то показалось знакомым. Он напряг память и будто наяву вновь увидел широкий простор реки и лодки с разноцветными парусами. Плыли на Чуркинский учуг, где решила догуливать буйная компания, которой верховодил сам Бекетов. Он любил показывать гостям рыбную ловлю и потчевал их свежей осетровой икрой, которая запивалась изысканными винами. Васятку сенатор тоже взял с собой. Любил его проворство и держал при себе. Уже в пути велел Бекетов открыть деревянный погребец. Васятка вынул семь хрустальных штофов и три серебряные чарки — по числу гостей. Вынули и скляницы с разной вейновой водкой.

Выпив по штофу, гости разгорячились, а Никита Афанасьевич придумал забаву. На соседней лодке ехали девицы и парни — дворовые музыканты. По взмаху руки Бекетова рулевой подвел лодку ближе к берегу и рывком накренил ее. Вода полилась через борт, и лодка стала тонуть. Многие девицы попадали в воду, и парни стали вылавливать их сетью, как диковинных рыб. Раздался визг, смех, суматошные выкрики. Бекетов раскатисто хохотал, видя, как бестолково барахтались в воде перепуганные красавицы и как мокрые платья облепили стройные фигуры выскочивших на берег.

Бекетов не раз устраивал, как он сам говаривал, «шутейное купание» и доставлял несказанную радость гостям. На этот раз «купание» имело конец печальный. Одна из девиц упала не на мелководье, а попала в суводь. И заметили ее исчезнование, лишь когда все выбрались на отмель. Нашли уже тело бездыханным, с набившимся в рот илом.

И навсегда запомнил Васятка простую и страшную картину человеческой смерти. Тягучие, глухие удары сердца, казалось, разрывали куртку. Он обостренным зрением и слухом впитывал все: и необыкновенную прозрачность свежего воздуха, и оборванность смутных речей. Широкие спины, залитые солнцем, босые ноги на хрустком песке. И мерные взмахи натянутого паруса, на котором перекатывалось белое девичье тело. Но откачать ее не удалось. Опустили тогда парус на землю. И лежала она на нем, запрокинув голову, уставя незрячие глаза в синее небо.

Тогда, не помня себя, Васятка готов был вцепиться в белоснежный парик Бекетова, готов был терзать кружевной шарф под тугим подбородком. Мальчишка уже метнулся к осанистой фигуре вельможи, как кто-то из дворовых схватил его за руку и отвел в сторону.

— Брось, Васятка, кроме беды, ничего не наживем, — сурово сказал мужик. — Думаешь, мне не тяжко на это глядеть?

А потом видел Васятка, как вели к лодке совсем сникшего сенатора. Голова его тряслась, из глаз катились слезы. С тех пор Васятка так и не мог понять, жесток или добр этот человек, скуп или щедр, хитер или прост… Почему-то, пытаясь разгадать душу сенатора, видел мальчишка картину, висящую в углу, — пленительно-красивую женщину, которая в то же время была поражена тлением. Как совместить подобное? В гневе был страшен сенатор, безжалостно секли на конюшне провинившихся мужиков, и никто не решался тогда остановить посвист плети доморощенного палача. В минуты душевного благодушия не знала меры в щедрости рука сенатора.

Именно в такую минуту он как-то сказал Васятке:

— Вот нет у меня детей, дружок. Так уж получилось. Не может быть вертопрах мужем. Гляжу на тебя и понять не могу: и ласков ты, и кроток, но, видно, не лежит ко мне сердце. А ты пересиль себя. Заместо отца буду.

Снял тогда сенатор с мизинца дорогое кольцо и надел мальчишке на средний палец левой руки. Хотел Васятка сбросить кольцо, да не посмел. Тот заботу кладет о нем немалую. И мать на легкую работу определил. Только может ли сенатор заменить отца? Отец хоть и простой был человек, но доброты был великой. Сколько раз выручал станичников из беды. Последним куском готов был поделиться с первым встречным. А вот господ не любил. Может, потому и сенатор никогда не вспоминал утонувшего колодника добрым словом. Напротив, внушал мальчишке, что отец его предерзостный был человек. Он был начальству ослушник, а следовательно, и государыне-императрице. И видно, сам господь покарал его непокорство…

Слушая это, Васятка нагибал голову, и лицо его горело, как на морозном ветру. И виделись ему жаркий июльский полдень, синий простор небес и отец на игривом коне в бараньей шапке…

Сколько всяких дум пронеслось в мальчишеской голове, пока изображал чашу, и всадниц на ней, и тончайший бирюзовый узор на крыльях орлов…

Солнце садилось. В закатных лучах чаша казалась раскаленным шаром в когтях огненных птиц.

Неслышно подошел Бекетов. Долго стоял, заложив руки за спину, и сравнивал стоявшую на столе чашу и другую, писанную на картоне рукой совсем еще юного художника. Он видел сходство, точность линий, красоту цвета. Не хватало школы, ведущей к высочайшему мастерству, и Никита Афанасьевич подумал про себя: «Я помогу тебе брать уроки у лучших мастеров Италии, а ты прославишь мое имя, как венецианский живописец Батиста Франко прославил своего покровителя — князя Антонио».

Две большие лодки угонисто шли вдоль морских камышей. На передней, под овчинным тулупом, лежал атаман. Он слушал рассыпчатый шорох волн, шелест камыша, скрип уключин, птичий гомон весенних стай. Согретое тело нежилось и отдыхало на ворохе волчьих шкур. Всего несколько месяцев минуло, как стал он во главе ватажки, а кажется, всю жизнь водит людей на смерть и спасает их от смерти. Под Саратовом умножился его отряд до тысячи человек, но и отяжелел, оброс крестьянскими обозами. Оттого и развеяли его быстро регулярные войска, отсекли пеших, изрубили острыми палашами.

Понял Заметайлов: костяк армии должны составлять конница и люди, хорошо обученные военному делу. Но как ее создать, армию-то? За Пугачевым шли, потому как видали в нем Петра III, заступника от имени верховной власти. А кто пойдет за ним, малоизвестным атаманом? Хотя, грех жаловаться, идут беглые и гулящие люди, крестьяне взбунтовавшихся вотчин. Но принимал он их с оглядкой, до поры велел хорониться в глухих заливах Каспия, на островах близ Турхменского кряжа.

Всю зиму кружил Заметайлов с отрядом в заволжских займищах, а по весне подался в низовье Волги, обходя заставы и торные дороги.

На рыбных ватагах можно и ружьем разжиться. Частые нападения киргиз-кайсаков, калмыков и гулящего люда заставляли купцов иметь на рыбных станах вооруженную стражу. У ловцов всегда был запас пороху, ружей, пик. А на богатых ватагах имелись даже чугунные пушки.

В Красноярском уезде казаки отдали на время калмыкам своих лошадей и пересели в лодки. Теперь путь лежал к Турхменскому кряжу — может, и вправду соберутся там все горемыки и бедолаги.

С кормы доносился говор Петрухи. Он сетовал, что оставили лошадей и вот теперь совсем не по-казацки сгрудились в лодчонках.

— Что ты понимаешь? — сипло возразил Тишка. — Атаман правильно сделал, к нам теперь с берега не сунешься и с моря не достанешь, нырнем в камыши — поминай как звали. Да и сам Степан Тимофеевич на лодчонках ездил. Для казака — это не зазор.

— Так-то оно так, — согласился Петруха, — только уж больно плутоват тот калмык, что лошадей наших взялся пасти. Глаз так и косит. Уплывут наши кони-то.

Тишка рассмеялся и добродушно сказал:

— Эх ты, косит… Да знаешь ли ты, что этот глаз ему русский поп зашиб. Я по-калмыцки немного кумекаю, так калмык мне рассказал, как обращали их в русскую веру. Тем, кто вступал в православие, давали пособие — по рублю на душу, по иконе и медный крест. Ботхой — так зовут калмыка — и польстился на пособие. У него девять человек детей. Ежели каждому по рублю — так девять рублей. Можно новую кибитку купить и коня хорошего. Крестился Ботхой и забыл про крещение, крест под стремя приспособил. Оборвалось где-то железное стремя. А поп-то и приметил и ударил посохом по глазу… Хорошо, еще не совсем выбил…

— А я слышал, — вмешался кто-то из казаков, — будто в православную веру те калмыки переходят, которых должны судить за воровство или убийство.

— Этот слух гелюнги[7] распускают и ихние нойоны[8],— уверенно сказал Тишка. — Боятся, как бы не разбеглись от них верующие бурханам[9]. Ох и плуты эти гелюнги! Ежели заболел калмык, то, почитай, он и разорился. Ихние попы уверяют, будто могут узнать причину болезни. Почти у каждого больного оказывается какая-нибудь дорогая вещь, вредящая здоровью, и гелюнги советуют тотчас пожертвовать вредную вещь на хурул[10]. К тому же гелюнги и большие распутники…

— Русские попы тоже маху не дают, — вставил кто-то из казаков.

— Тише, чш-ш-ш… — приглушенно сказал Тишка.

Говор смолк. Гребцы перестали грести.

«Уж не солдатский ли разъезд?» — подумал атаман и, скинув с себя овчинный тулуп, поднял голову над бортом лодки.

Длинный песчаный мыс тянулся к морю, а там дальше — простор безбрежных вод. У мыса высокая стена камыша несколько отступала, образуя заводь. На самой ее середке плавала утка. Она плавала кругами, раскинув крылья, вытянув шею и громко, как-то хрипло покрякивая. Несколько в сторонке хорохорился селезень в брачном уборе — то бок покажет, то грудь, то хвост. Бриллиантами брызг взбудоражил он тишину и устремился к утке. Но она успела увернуться, тихонько задев его крылом, будто играя…

— Экая красота! — вздохнул Тишка.

Селезень и утка шумно срываются, круто взмывая ввысь.

Шмыгая закрасневшимся носом, Тишка добавляет:

— Ведь вот же тварь бессловесная и то о семье хлопочет, а я человек, и ни семьи у меня, ни пристанища… Раньше не думал, а вот старость пришла…

— Чего уж теперь горевать… своим говором атамана разбудили…

— Да я и так заспался. — Заметайлов поднялся, потянулся, качнув лодку. Оглядевшись окрест, спросил: — Скоро ль Богатый Култук?

— Обойдем косу и войдем в него, атаман, — ответил Тишка.

— А до рыбацкого стана далеко?

— Версты три, не более.

Заметайлов опустился на скамью, свесив голову над бортом, черпанул пригоршней воды и плеснул себе в лицо, потом еще и еще. Долго вытирал платком раскрасневшееся лицо. Легкий ветерок шевелил рыжие волосы, и, казалось, на голове его колыхалось пламя. Закатные лучи били прямо в лицо, и атаман щурил глаза, но голову не отворачивал. Резче обозначились тени у переносья и под глазами.

Жизнь оставила приметные следы на его большом загорелом лице. В детстве он переболел оспой, изрябившей ему нос и щеки. За плохо сросшейся губой белел обломанный зуб, выбитый в рукопашной драке на деревенской свадьбе. Однако за пушистыми рыжими усами этот изъян был почти невидим. На лбу змеился белый сборчатый шрам — след падения с лошади. Повязку атаман давно снял, но не выкинул. Шитое золотыми нитями изображение рыцаря на лоскутке шелка так понравилось ему, что он вырезал его и нашил на шапку. И сразу стал приметен этой шапкой среди казаков. Да и в народе дали прозвище «Метелка — Железный лоб». Впереди атамана летела молва о Метелке. Она неслась как ветер, как туча, как дымная гарь далекого лесного пожара. Крестьяне многих вотчин говорили меж собой: «Пугачев попугал господ, а Метелка придет и выметет их».

В Богатый Култук атаман входил без опаски. Место глухое, лишь птицы сюда залетают, а вести людские не скоро дойдут. Трудились здесь рыболовы-ватажники отшельниками. В весеннее время, обильное комарами и мошками, жили под пологами из грубой ткани, к осени перебирались в землянки. Пойманных осетров и белуг солили в чанах и бочках, много пластованной рыбы вялили на вешалах. Топили в огромных котлах сомовье сало. А иногда прямо в песке рыли ямы, сваливали туда усачей и солили. Сопревшая от солнца сомовина начинала гнить, за три версты дышать нечем, а рыбакам все нипочем. Зато без больших хлопот снимали отстоявшийся сверху жир черпаками и сливали его в козьи шкуры. Шел он на смазку оружия и на светильники. Покупали его туркмены да проезжие хивинские и бухарские люди. А красную рыбу раз в месяц большими партиями отправляли в Астрахань, где ее перехватывали расторопные перекупщики.

Все это хорошо знал старый Тишка. Когда-то частым был здесь гостем. Он и подговорил атамана зайти сюда и раздобыть большую лодку или расшивку. Тесно было казакам в двух лодках. Да еще одну, самую малую, оставили с больными сотоварищами на Чучиной ватаге.

К тому же, чтоб добраться до Турхменского кряжа, нужен был лоцман. Хоть и знал старый Тишка эти места, но не бывал на взморье лет пять. А черни приморские очень переменчивы. То новую косу наметет у острова морская волна, то какой-нибудь проток выкинет в море песчаную россыпь.

Вскоре потянуло рыбьей гнилью, показалась над камышами крытая дранью крыша. Еще немного, и стали видны сгрудившиеся у отмели лодки и серый низкий сарай на сваях. Заметайлов велел казакам повернуть к расшиве, стоявшей на якоре саженях в сорока от берега.

— Куда это мы? — удивился Петруха, когда увидел, что гребцы отворачивают от берега.

— Закудакал, — недовольно проворчал Тишка. — Нельзя спросить по-людски: далеко ль, мол, пойдем? А то: куда, куда? На кудыкину гору.

Казаки заулыбались. Они знали, что старик всегда любил осечь, одернуть Петруху, и всегда Петруха попадал у него впросак. Но Петруха не обижался, он лишь сводил на переносье белесые брови и, отводя взгляд, прятал хитрую усмешку.

Лодки с двух сторон подошли к расшиве. Работные люди только глаза таращили, когда увидели на палубе казаков с ружьями и пистолями.

— Мир на стану! — Атаман поклонился и снял шапку.

— Слава богу, — ответили мужики.

— Есть тут лоцман? — спросил Заметайлов сбившихся в кучу ловцов.

— Есть, Игнат Рыбаков, лоцман первейший, — робко произнес кто-то и указал на низенького, плотного и гладкого, как колобок, мужика. Высокий войлочный колпак был у лоцмана надвинут на левое ухо, а рваный полушубок распахнут на груди, как дорогой кафтан. На ногах высокие, до колен, шерстяные чулки и поршни[11] из кабаньей кожи.

Заметайлов подошел к лоцману вплотную и положил ему руку на плечо:

— Ты уж, Игнат, выручи нас, доведи до Турхменского кряжа, а мы в долгу не останемся.

Лоцман сдвинул колпак на правое ухо и, наморщив курносый облупившийся нос, с расстановкой сказал:

— И рад бы я, мил человек, удовольствовать вас, но по поручной записи значусь в наймах у купца Попова. Завтра расшиву загрузим и тронемся в Астрахань. Да боюсь, не дойдем, течет расшива-то.

— Купчишка обождет, — коротко бросил Заметайлов.

И была в этих двух словах такая властная сила, что лоцман, немало повидавший на своем веку, вздернул одну бровь, оглядел работных людей и подчеркнуто твердо произнес:

— Как прикажете, батюшка.

Ночью казаки отдыхали на берегу у ватажников. Ловцы угощали прибывших наваристой ухой из красной рыбы. Для казаков распластали на берегу живого осетра, вынули икру, протерли с солью сквозь сито и еще теплую поставили в деревянной чашке перед атаманом.

— Еда у вас царская, да житье собачье, — заметил атаман, оглядывая землянку, почти вросшую в землю, с обвалившейся крышей. От жиротопных котлов тянуло смрадным духом давно застоявшегося рыбьего жира.

Под ногами хлюпал вонючий тузлук[12]. Руки многих рыбаков кровоточили от язв, на желтых осунувшихся лицах при свете костра лихорадочно мерцали глаза.

— Жизнь-то она наша и вправду хуже собачьей, — сказал пожилой рыбак, зябко кутаясь в суконный драный армяк, — целый день то в тяге неводной, то у посольных чанов. Бахилы все истрепались, воду пропускают. Почитай, весь день ноги в мокрости. Вот тело и корежит… В прошлый месяц больше десяти человек померло… Ладно бы одна беда, а то и комар есть.

— Так чего не уйдете? — спросил атаман, хотя и догадывался, что заставляет их держаться этих пустынных мест.

— Да куда подашься-то? Лучше мне сесть здесь, в пустыне, по соседству с кабаном и волчицей, чем пропасть, как псу, в расправочной… под батогами, — усмехнулся пожилой рыбак. — Здесь более половины в бегах. Купец это знает, поэтому и платит нам по рублю в месяц. Куда пойдешь жалиться-то? Закуют в колодки и пошлют в вечную каторгу. Я сам-то из посадских. Промышлял рыбной ловлей, а потом достались мне, на грех, от умершего брата деньги — двести рублей… Звонарь соборной церкви подговорил меня купить амбарец в Астрахани у Косых ворот. Амбарец тот сдавали в откуп от архиерейского дома, а затем и вовсе решили его продать. Купил я амбарец, торговать начал скобяным товаром… Но через год случился пожар в доме, и сгорела моя купчая. Проведал это звонарь и заявил в Духовном приказе, что я самовольством завладел архиерейским строением. Мне бы свидетелями заручиться, а я сдуру встретил на паперти в церкви звонаря да и давай его трясти. На груди у него висел крест кипарисовый. Я его и обломал. Так меня обвинили в надругательстве над святым крестом, в богохульстве и посадили в острог. А я сбежал… Думал, возьмет Астрахань государь-батюшка, я ему в ноги бух и обскажу все, как дело было… А вишь, не пришлось. На деле-то и не государь он вовсе…

— Да разве дворяне нашему брату правду скажут? — прохрипел лежащий поодаль от костра рыбак. Лица его не было видно. Только всклокоченная борода торчала из-под накинутого балахона. Огромная, заляпанная смолой ладонь лежала поверх, будто весло. Борода задвигалась, и вновь раздались хриплые слова: — Правда, она, брат, упрятана за семью замками. Может, и не казак он совсем, а всамделишный царь… Кто его видел-то? Ты видел его, батюшка?

Бородач сбросил с себя балахон, приподнялся. Лицо было трудно разглядеть, буйно заросло волосами. Лишь острый нос выдавался вперед, да бросался в глаза страшный клейменый лоб.

Атаман с минуту помедлил, оглядел притихший стан и тихо произнес:

— Видел. И многие мои сотоварищи видели…

— Ну и как, царь он? — Из-под суровых бровей глаза колодника смотрели остро и жгуче.

— Нет, не царь, говор донской и писать не умеет. Поначалу я тоже думал, что он настоящий император, а когда пригляделся, понял: император за народ никогда голову класть не будет. Вот тебя когда клеймили? — спросил колодника Заметайлов.

— Да лет тринадцать прошло…

— Значит, при императоре Петре Третьем или Елизавете императорским именем.

— Так, может, они того и не ведали. Дворяне от их имени зло творят, — прохрипел колодник.

— Должен бы знать, коли царь. А коли и не знал, можно ли таковому царством править? Державе нужна голова умная…

— Истину говоришь, батюшка. Так и есть оно, — раздались голоса рыбаков.

Кто-то, осмелев, не удержался и спросил:

— А самого-то тебя как величать, батюшка?

— Я атаман Метелка — Железный лоб.

Заметайлов достал из-за пояса шапку и надел ее, надвинув на самые брови.

Клубился и таял над костром белесый дымок, взлетали и гасли красноватые искры.

Свитые кольцами волоски рыжей бороды точно кружились в затейливой пляске. Золотистые блики дробились на латах, на мече рыцаря, нашитого на шапку. Теперь на эту простую баранью шапку ватажники смотрели с не меньшим почтением, чем на царскую корону.

Молчание длилось только мгновение, а затем зашумел, загомонил стан:

— Батюшка, желанный ты наш!

— Не ждали тебя в такой глухомани!

— Пушчонки чугунные возьми!

— Веди нас на господскую погибель!..

Многие плакали.

Заметайлов встал, растерянно вглядываясь в радостные лица ловцов. Всего он ждал, но не думал, что и сюда, в этот Култук, долетит о нем народная молва.

Ночью атаман долго возился на камышовой подстилке, не мог уснуть. Вот ведь сколько дней, и все больше идут со слезами. Он не любил слез. Но они лились неудержимо, и каждая слеза была требованием. Со смутным чувством близкого ужаса Заметайлов понимал, что он не столько атаман над ними, сколько их слуга и раб. Блестящие глаза мужиков ищут его, приказывают ему, зовут.

Тревожно перебирал в памяти все сказанное ловцами и дивился, что люди верят в удачливую судьбу удалого Метелки. А если назвался бы просто собой — казаком Григорием Касьяновым? Пошли бы тогда за ним? Выполняли бы с величайшим радением его указы?

Страшное смятение охватило душу. Хватит ли сил таить это ото всех, свое настоящее имя? А если кто признает его? Могут ведь попасться и станичники. Да и в Астрахани признать могли бы многие. Три года там в колодниках ходил. И почему так устроен человек? Какому-то Железному лбу поклоняются и готовы за ним идти на смерть, а узнают, что беглый колодник, и отвернутся, отступятся, предадут… Испокон веков человеку важно имя. И дела — тоже. Видимо, они и составляют звучные прозвища. Может, шапка возвысила его больше? Какие там у них дела!.. Ни одного большого сражения. Так, мелкие сшибки. И после каждой сшибки должен уходить, заметать следы. Сражение можно давать, имея войско, а будет ли оно? Кабы знать наперед…

Утром Заметайлов велел лоцману сниматься с якоря. Часть казаков пересела на расшиву. Поплыли к Чучиной ватаге. Там оставалось еще шестеро сотоварищей. В лодке при них было семь чугунных пушек: три большие на станках, две средние и две мелкие на вертлюгах, ввернутых в борта.

Пугачевцы соединились вместе и целой флотилией отправились к устьям Урала. Рыбаков указывал им путь. Около Гурьева-городка Заметайлов присмотрел себе среди рыбачьих судов морской шхоут[13] купца Орлова. Он захватил шхоут вместе с бывшими на нем людьми и одной чугунной пушкой. Атаман приказал перенести на шхоут из своей лодки все припасы, пушки и бочки с водой. Теперь путь лежал к Турхменскому кряжу. Места становились все пустынней. Рыбацкую лодку и то не встретишь. Зато птицам и зверью раздолье. Крики уток, гусей, куликов будоражили воздух, на песчаные косы белыми лавинами оседали стаи лебедей. Большие белые птицы с огромными клювами хлопали крыльями по мелководью. Указывая на них, Тишка сказал:

— Это птицы-бабы.

— Бабы? — переспросил Петруха. — А как они кричат?

— Известно, кричат по-своему.

— Да как же?

— Так-таки и кричат.

— На чей же крик похоже?

— Ни на чей. Известно: баба кричит. Видишь, под клювом у нее кожаный кошель? Там она рыбу хранит.

— Зачем хранит?

— Про запас. Фунтов[14] до семи может держать. Но лететь уже с грузом не может.

Петруха крутил головой, радостная улыбка блуждала на его губах — никогда не видывал такого простора.

— И все вода, вода, — шептал он. — Где ее надо людям, в степи, там нету. А тут — сущий потоп.

— Тут же море, глупый, — любовно поглядывая на Петруху, сказал Тишка. — Водится в этом море зверь-тюлень. Детенышей зимой на льдинах рожает. Пушистые такие, на медвежат похожи.

— Медведей я видел много, — вздохнул Петруха. — У нас в селе Ключищах Сергацкого уезда леса дремучи. Мужики часто ловят медвежат, а потом приручают их. Ох и потеха! Обрядят такого в кафтан, в лапы дадут балалайку и водят из деревни в деревню.

— Уж не ты ли водил? — захохотали казаки. — Не зря тебя Поводырем прозвали. Ты нам расскажи про прозванье.

Парень не обиделся и стал рассказывать:

— Это я еще мальчонкой был. Голодный был год. В доме ни крохи. А тут слепцы забрели в село. Поводырь их в нашем селе умер. Они и упросили меня водить, посулили рубль в месяц. Ходил я с нищей братией долго и всяких див навидался. Из убогих кто сказками, кто пением промышлял. Знающий больше песен и больше выклянчивал. У одного к тому ж горло широкое, заливистое было, тот всех богаче… — Петруха недоговорил, осекся. Его зоркий глаз приметил у ближайшей косы черное пятно, над которым тучей кружило воронье. Он указал пальцем на черный комок, приткнувшийся у самой воды.

Тишка повернул голову, сощурил глаза и сказал:

— Это человек. Надо подать сигнал на шхоут. Они не видят, идут мористее.

Старик вынул пистоль из-за пояса, и гулкий выстрел раскатился над прибрежными зарослями. Гусиная стая серым облаком взмыла вверх, черными пулями юркнули в камыши кашкалдаки.

На шхоуте приспустили паруса и стали заворачивать к мелководью. Затем спустили на воду юркую лодчонку. Человека с отмели подобрали быстро. Был он высок и худ. На скуластом лице запавшие глаза и черные длинные усы. Дорогая сабля красовалась на его боку. Обведя мутным взглядом подобравших его людей, он еле прошептал:

— Благодарю вас, Панове, спасли от смерти… Век не забуду…

Это был запорожский казак Наум Черный. Подкрепившись, выпив кумыса и узнав, что перед ним казаки, он рассказал о своих странствиях.

В начале октября 1774 года из Коша Запорожского в Петербург была отправлена высылка из двадцати рядовых казаков и войскового писаря Антона Головатого. Посланным наказали хлопотать о возврате Запорожью за его заслуги всех прежних вольностей, прав и земель. Кроме подарков, везли казаки в Петербург списки с поземельных актов, гетманских универсалов и царских грамот. В Москву казаки добрались в декабре, как раз туда со всем своим двором и генералитетом прибыла Екатерина II. Антон Головатый, одевшись в лучший наряд, стал добиваться аудиенции у императрицы. Он ожидал, что им займутся быстро. Но в Москве было не до запорожцев. Там в это время вершился суд над пойманным Пугачевым. Неделю ожидали, и другую, и третью, а все не дают встречи с государыней, не могли повидать и Григория Потемкина. Головатый возвращался в свой стан, в Новоспасский монастырь, злой и хмурый. На чем свет стоит ругал фаворита императрицы. Вспоминал Головатый недавнее прошлое и недоумевал: давно ли Потемкин переписывался с Сечью? Записавшись в войсковой реестр, он тогда титуловал кошевого «милостивым батьком» и заверял его вельможность «в неуклонной и всегдашней своей готовности служить войску», которое он «любит по совести». Теперь, в Москве, Потемкин был не тот. Привезенные дары — мороженую рыбу, сушеные плоды, греческое масло, лимонный сок и двух скакунов — принял через своего поверенного и встретиться обещал. Лишь обещал…

Рассказ Наум Черный прервал — устал очень. Ему вновь дали кумысу, немного дичины. Поев, запорожец глянул веселее и продолжал:

— Стою я раз на часах у стана своего, в монастыре. Стою, каблуками пристукиваю. Мороз лютует, а я напеваю:

Из-за горы витер вие, Жито половие, На козака худа слава, Що робыть не вмие…

Гляжу, подкатил в санках важный пан в черной медвежьей шубе, в рысьих сапожках. Лицо белое, брови соболем выгнуты. Был то Потемкин, позже узнал.

«Чи дома писарь?» — крикнул он из саней.

«А вы кто будете, пане?» — спрашиваю и не кланяюсь даже.

«Дома батько Головатый?» — опять кричит Потемкин.

«Поскакал до генерал-прокурора».

«Ну, кланяйся, — сказал Потемкин, — передай, что приезжал благодарить за подарки, а особенно за коней, как за цугового, так и верхового».

А я ему:

«Да, гарные кони. Довезут, может, до сената наши бумаги».

Потемкин захохотал. После говорил мне Головатый, что ту мою думку Потемкин передал Екатерине II. Говорят, императрица решила Сечь разогнать. Когда смотрели казнь Пугачева, шепнул мне писарь: «Беда, братцы, вот так же усекут нашу неньку-Сечь». Когда поставили у нашего стана караул, я бежал. Знал, несдобровать мне за слова про сенат и бумаги. Потемкин — пан памятливый. Всем он верховодит, и оттого сидят все в потемках. Орлам крылья урезаны… Решил я к донским казакам бежать, да у Саратова услышал о Заметайле. Сказывали мне добрые люди, что в Каспий-море он ушел, к Турхменскому кряжу. Вот и подались многие сюда, многие и гибель нашли. И у меня кончились пули. На косах птичьи яйца искал… А некоторые и сейчас по пескам бродят… Где он, Заметайло, не слышали?

— Да вот он, Заметайло, — указал Петруха на атамана.

— Ты?! — Наум с любопытством воззрился на Заметайлова, потом протянул ему свою саблю. — Повелевай моей саблей, батько атаман.

— Я рад тебе, брат Наум. Будешь у нас есаулом.

Атаман приказал Тишке пальнуть три раза. С пушками старик обращался умело. Выбрал Тишка пушку, отлитую на олонецком заводе, раскатистую. Зарядил. Зыкнул первый выстрел. Ошалело заметались над камышами птичьи стаи. Снова грохнула пушка — саженный сомина с перепугу вымахнул из воды у самой лодки.

— Дай-ка я еще зелья подбавлю, — проговорил Тишка, засыпая в ствол порох. Потом долго забивал пыж.

— Стой, Тимофей Игнатьевич, дай мне пальнуть, — обратился Петруха к старику. — Ни разу не доводилось из пушки бухать.

— Возьми, сынок, — протянул старик запал, впервые называя Петруху сынком.

Петруха медленно поднес запал к затравке. Рявкнула пушка, вздыбилась на станке. Заволокло все дымом. Оглушенный старик не сразу понял, что пушку разорвало. В дымной волне увидел только, как тихо осел Петруха, качнулся и перевесился за борт. Его подхватили казаки. Левое ухо у парня было раскромсано, левого рукава кафтана как не бывало, голенище правого сапога распорото сверху донизу. По ноге, по руке, по лицу, совершенно спокойному, текла алая кровь. Его стали укладывать на дно лодки.

— Полегче, черти, — выругался атаман, — у него же все кишки наружу, не видите разве?

Тишка, поняв, что случилось непоправимое, закрыл лицо шапкой. Плечи его тряслись, хриплые звуки клокотали в горле. Впервые в жизни плакал старый бродяга.

К вечеру Петруху похоронили. На небольшом бугристом острове вырыли могилу. Опустили туда тело, обернутое в кусок чистого холста. Гроб сколотить было не из чего. На могильный холм положили ствол разорванной пушки. Из двух весел сделали деревянный крест.

Потихоньку разошлись. Занялись людьми, подобранными в барханах. На пушечные выстрелы сошлось человек десять, обессиленных, отощавших. Да еще троих подобрали в песках — идти не могли, лежали и ждали смерти.

На ухвостье острова задымили костры, а Тишка все сидел неподвижно у креста, обхватив руками голову. За эти часы состарился он еще более. Клочьями торчит борода, потух огонь в зелено-серых глазах, ввалилась широкая косматая грудь. Сидит неподвижно, как старый коршун. Комары облепили лицо и руки. Сидит, не дрогнет Тишка. Чайки, кулички вокруг носятся, чуть не на плечи садятся.

Подошел к старику атаман, сказал тихо:

— Пойдем, друг, все уже повечеряли.

Глухо ответил старик:

— Лучше бы мне здесь лечь… Отжил я свое… Я ведь рядом стоял, а вот ни одной царапины. А он и не охнул даже… Словно сына, я его полюбил… Нет детей-то у меня. А у тебя есть, атаман?

— Есть, сынишка Васятка, пятнадцатый год ему.

Никому не сказывал о сыне Заметайлов, а тут стал быстро, радостно говорить. Рассказал, как сам научил его читать и писать, как вместе ходили косить сено на станичных луговицах, как нарисовал Васятка на стене кухни коня. Углем нарисовал, а кажется, будто перебирает ногами тонконогий скакун. После часто на сыром песке прутом фигуры чертил. В диковинку это было Заметайлову и сладостно, что такой дар сыну в руки вложен. Сам купил Васятке бумаги и краски достал. Еще лучше дело пошло. Всех близких перенес на бумагу Васятка. Станичный атаман просил портрет императрицы сделать. И это получилось изрядно. Тогда повез Заметайлов сына в дальний монастырь, к иконописцам. Те взяли Васятку в учение. Шел тогда мальчишке десятый год.

Два года проходил он сложный курс в монастырской мастерской, начиная с левкаски[15] досок и кончая сложнейшей работой по золотому фону. Научился писать и широким мазком, и приплеской. Мог на малой иконице вывести и перышки на крыльях ангелов, и кресты на ризах святителей. Однако ученья не кончил, сбежал… Как-то не удержался, нарисовал игумена за трапезой, лохматого, пучеглазого, с ложкой в руках. И очень схож ликом получился игумен, да кто-то сберег рисунок Васятки, и попался листок на глаза настоятелю. Велели посадить Васятку на цепь. Неделю сидел на цепи. А потом вновь в мастерскую — толочь алебастр для левкаса… Не выдержал, вернулся в отчий дом. Заметайлов не ругал сына, видел: не по душе ему церковное художество. Его тянуло писать не мертвые лики, а живых людей. Но где же этому ученье?

Слышал Заметайлов, что в Петербурге есть академия, где учат и лики людей писать, и море, и города разные изображать, и все выходит будто живое — оттого и живописцами кличут. Хотел видеть Васятку живописцем. Кажется, все бы отдал, любую самую тяжкую работу стал бы выполнять, лишь бы сына определить в эту самую академию. И сам понимал вздорность своих мечтаний… Никому не говорил об этом, не заикался даже. А вот тут старику, бездомному бродяге, все выложил.

Присев у могильного креста и глядя в море, Заметайлов рассказывал:

— Я, Тимоха, мимо картин спокойно пройти не могу. Обязательно загляжусь, да так, что и оторвать невозможно. Однажды был с казаками по делу в магистрате. А там в золотой раме, как на лестницу поднимаешься, — море и корабль тонет, мачты уже сломаны и оснастка вся оборвалась. А людей не видно. Стал я разглядывать. Силюсь рассмотреть в волнах головы утопающих. Дай, думаю, отойду. Вдаль я хорошо вижу. Попятился — да с лестницы кубарем… Вот ведь как оно вышло… А ты как судишь, Тимоха, важное дело быть живописцем? Или забава все это? А?..

Тишка не отзывался. Уронив голову на колени, он тихо спал, слегка посапывая. Костры уже не дымили, а искрились звездными столбами. Луна проторила по морю серебристую дорожку к самому берегу. Шелест камыша совсем смолк. Только где-то в вышине просвистели крыльями быстрые чирки.

Песчаный бугор уплывал, отдалялся. Вот и крест едва заметен. Словно две скрещенные былинки колеблются на вершине. За поворотом бугор исчез. Тишка стоял на корме шхоута, держа шапку в руках. Затем повернул к атаману голову и просительно сказал:

— Нам бы по Петрухе поминки устроить, как положено по христианской душе.

— Какие поминки, у нас и хлеба, почитай, нет, не то что вина…

— Да, сколько ни ешь в запас, а брюхо никогда старого добра не помнит, опять слюну сушит, есть просит. Давай, атаман, на Шестовский бугор завернем. Там есть государев кабак…

Заметайлов подошел к лоцману, спросил:

— Знаешь дорогу на Шестовский бугор? Самую короткую?

— Как не знать. На том бугре ватага астраханского ратмана Старцева. И кабак есть. Только мне бы уж пора и к себе. А то не ровен час…

— Тебя доставим к месту. Не опасайся. Все сделаем. Не обидим.

У Шестовского бугра атаман пересел с Тишкой в лодку. Велел перебираться и лоцману. Нужно было выведать, нет ли на бугре солдатской разъездной команды.

Из-за поворота бугор показался неожиданно. На бугре с десяток деревянных домишек. Внизу, у самого яра, ветерок трепал сети на вешалах, шевелил паруса дощаников, островских лодок, паузков…

— Разъездной, кажись, нет… И впрямь нет… Я уж эту лодчонку знаю, — прошептал лоцман и вдруг почему-то захихикал, смешно наморщив курносый нос.

— Ты чего? — удивленно глянул на него атаман.

— А ты зри, батюшка, зри, — давясь смехом, проговорил Игнат Рыбаков.

Он указал рукой правее яра. Там, на пологом песчаном берегу, толпились мужики. Некоторые голышом стояли в воде и плескали водой на человека, сидящего верхом на коне. Тот тоже был гол и походил на Бахуса[16]. Дородное белое тело его колыхалось и радостно ухало, когда тугие брызги обдавали его с головы до ног.

Атаман оторопело глядел на эту удивительную картину.

— Ишь день-то сегодня жаркий, вот и решил он искупаться, — пояснил Игнат.

— Да кто он-то? И почему на коне? — спросил атаман.

— Это целовальник шестовский. Сомов боится. Их тут пропасть. С плота бросают кишки, головы рыбьи, усачу только того и надо. Позалетось мальчонку малого сожрали, в реке купался. С тех пор целовальник боязлив стал, всегда верхом на лошади купается… Дозволь, атаман, я пугну его?

— Как пугнешь?

— Разденусь, тихонько подплыву ближе, а затем нырну… Под самым брюхом лошади вынырну и целовальника за пятки. Вот будет потеха…

— К чему пугать-то? — строго спросил Заметайлов.

— Да уж больно лют и хитер целовальник, всех в округе в руке держит. Раз подрядил меня вина привезти. Я привез по уговору. А вместо трех рублей он заплатил мне два. Я к целовальнику без робости — говорю, отдай, а то хуже будет. А он как стал меня бесчестить…

— Да чего пугать-то его, гада, — вмешался Тишка, — его прихлопнуть. — Старик стал поднимать ружье.

Атаман быстро отвел ствол в сторону.

— Обожди! Стоит ли руки марать? Убьешь одного, другой на шею сядет, да, может, похлеще первого. Надо целить в голову, а эта нечисть сама поотстанет. Ты лучше сигнал подай на шхоут. Пусть следуют сюда без опаски…

Узнав, что прибыл Метелка, на Шестовском бугре всполошились. Ватажные рабочие поспешили к атаману с поклоном и встретили его хлебом-солью. Видя, что некоторые промысловые рабочие испуганно жмутся в сторонке, Заметайлов успокоил их:

— Не бойтесь, братцы! От меня обижены не будете. Пойдемте, я вас угощу! А после и разговор поведем.

Насмерть перепуганный целовальник думал отсидеться за поленницей дров, прикрывшись лубьем. Но его отыскали, полуодетого приволокли в кабак и поставили за стойку.

Несмотря на купание, целовальника бросало в жар, на широком носу выступили капельки пота. Мокрые черные волосы прилипли ко лбу, отчего голова казалась круглой, похожей на морской буй. Бритый подбородок мелко дрожал.

— Плохо же ты гостей встречаешь, — проговорил атаман с укоризной, приближаясь к стойке.

— Да я… да я… государь мой, переодеться хотел, чтоб лучше встретить… — лепетал целовальник.

— А что, у тебя одежонка-то на заднем дворе хранится? — съязвил Тишка. — Ты давай нам лучшего вина. Знатного казака поминать будем.

На середину кабака выкатили бочку. Заходили по кругу чарки и ковши.

— Помянем душу раба божия Петра! — выкрикнул Тишка и поднял ковш над головой.

— Помянем! Помянем! — поддержали казаки. — Добрый был парень… Да, видно, на роду так написано. Сгиб не в бою и не дома…

— А ты полагай, что в бою, — горячился Тишка, — в походе ведь сгиб, от огненного боя. Правду я толкую, атаман?

— Верно! Выпьем теперь, чтоб в нашей ватаге прибыло. Глядите, мужики, у нас все поровну. В народе наша сила и в народе правда. Так и порешили: душегубов народных в воду! Ежели советы мои не по нраву, делайте, как знаете.

— Да мы, надежа-атаман, разве перечим, — вскинув лохматую голову, закричал высокий неводчик, — мы их, иродов, всех к ногтю… — И он повернул голову к целовальнику.

Скрипнула стойка, звякнула какая-то скляница. Целовальник помертвело смотрел вокруг. Ему хотелось вжаться в стену, да податься было некуда: позади полки с посудой, залитой хмельным зельем.

— Чего буркалы выставил, кисло стало? — зло хихикнул неводчик. — А ты давай сюда что покрепче, нечего нас травить астраханским чихирем.

На стол поставили водку, и сбивчив, нестроен стал гул голосов. Каждый толковал свое, жгучее, наболевшее:

— Выпьешь, так вроде и отойдет душа. И кажется тогда, что под другими лед ломается, а под тобой лишь трескается…

— Эх вы, комариного писка боитесь. Плюю я на всех, хоть на губернатора, хоть на царицу… А чего молчать? Хватит, намолчались… Кто она? А?.. Тайком многие говорят… У нас привыкли на Руси тайком. Блудница коронованная — вот кто она!

— Перестань, Тимоха, зря горло драть. На, выпей лучше.

— Я-то пью, а другие? Ты чего не пьешь, парень? Ведь Петруху поминаем. Не пьешь чего?

Шатаясь, Тишка протянул через стол чарку сидевшему напротив здоровенному парню с коротко остриженными волосами и остроносым лицом. Из-под коротких рукавов засаленного зипуна нехотя потянулась огромная рука с глиняной кружкой. В кружке водка плескалась едва на донышке.

— Вот ведь, пью я… Зря шумишь, старик… — не поднимая глаз, оправдывался парень. Голос звучал опасливо…

Сквозь слезную муть Тишка плохо различал лицо сидящего. И потому одобрительно закивал седой головой.

— Ну, пей, сынок, пей… Выпьешь — душа петухом запоет…

Никто в кабаке не приглядывался к этому верзиле с военной выправкой и отрывистым голосом, привыкшим отдавать воинские команды. Да и появился он здесь недавно, перед самым приездом казаков. Никому и в голову не могло прийти, что человек в засаленном, не по росту зипуне и рваной рубахе — поручик Климов.

Его послали соглядатаем по указанию губернатора. Из Астрахани до Шестовского бугра добирался с рыбаками на кусовой лодке. Говорил, что отпущен своим хозяином, нижегородским помещиком, на оброк. Показывал и отпускной билет. Боялся, как бы не показать по ошибке и другой лист, с памяткой от губернатора: «Долго ли были казаки в Богатом Култуке и у Гурьева-городка? Какая им была встреча? Где точно стояло, коим числом людей морское судно шхоут? Какой величины и как сильно вооружены пушками? Почему работными людьми сопротивления чинено не было? Почему по уезде Заметайлова разъездной команде да на брандвахты для скорейшей помощи знать не дают?!»

«Кто уж здесь заскорбит о скорейшей помощи — целовальник, а сопротивление чинить и вовсе некому. Ишь дорвались на дармовщину…» — зло думал Климов, перебирая в уме пункты памятки. Шумное застолье оглядывал украдкой, исподлобья. Сел спиной к лоцману Игнату Рыбакову, которого приметил давно. Из всех бывших в кабаке один он и мог признать его. Год назад провозил его команду до Бирючьей косы. Хотя вряд ли и помнит. Сколько за год-то люду перевозит — числа нет. Да и наряд таков — отец родной не признает. А все же береженого бог бережет.

И сидел, покусывая кончики тонких усов, которые отпустил нарочито для этой поездки. Бросал зоркие взгляды, все подмечал, и бессильная злоба мутила голову. Он видел, с каким почтением казаки и работные люди относились к атаману, как предупреждали каждое его движение, на лету схватывали его приказания. А ведь немудрящ, не чета Разину и Пугачеву. И было в его неловкой фигуре, коротких и крепких руках что-то простое, мужицкое, надежное. «Видно, этим и берет, — недобро думал поручик, — вот и лоцман под его дуду пляшет». Он заметил, как Заметайлов передал Игнату наполненную доверху чарку. Рыбаков выпил, утер ладонью усы и, смешно наморщив нос, запел низким, надтреснутым голосом:

Песню сменила балалайка. Тут, мелко постукивая каблуками по деревянному полу, вышел на пляс есаул-запорожец.

Взмахнув откидными рукавами кунтуша, он пустился в такую с выкрутами и топотом присядку, что и другие не удержались — будто неистовый вихрь втянул их в свою круговерть. После пляски вновь затянули песню, которую внезапно прервал крик:

— Опять табак в водку подмешан!

К стойке, опрокинув скамью, шел высокий неводчик. В руке дрожала скляница. Он бережно поставил ее на стойку и обратился к Заметайлову:

— Атаман, на прошлой неделе у нас в кабаке двое окочурились. Хозяин говорит, облились. А много ли на пятак обопьешься?

— Это поклеп… — прохрипел целовальник. — Брешешь ты спьяну, дьявол…

— Я брешу? — сощурил глаза ловец. — Пусть отведает батюшка-атаман и скажет свое слово. С этой водки на стену полезешь.

Заметайлов тяжело поднялся со скамьи и произнес рассудительно:

— Ну, выпью я, а как докажу правоту твою? На слово мне не каждый поверит. Нет ли у вас ремезиного гнезда?

В кабаке зашумели:

— Гнездо сюда!

— Чай, поди, у целовальника есть!

— Завсегда должон быть.

У целовальника гнезда не оказалось, хотя он и знал старый обычай — цедить подозрительную водку, наливая в ремезиное гнездо. Табачное зелье сразу оседало на гнезде-рукавичке желтым налетом.

Но вскоре гнездо принес со своего двора какой-то мужик. Держал для нужного случая. При беде гнездо поджигали и дымом окуривали больную скотину.

Атаман сам вылил водку из скляницы в мягкое белое гнездышко. Все смолкло. Лишь жаркое дыхание было слышно в сгрудившихся телах. Целовальник побледнел, голова его ушла в плечи, руки сами собой сотворяли крестное знамение. Он знал за собой грех и понимал, что ему несдобровать. Мужики загудели и потянулись к кабатчику. Атаман остановил их властным криком:

— Не троньте его! Мы лучше его деньжонки тронем. В походе пригодятся.

Бросились к ларю, окованному железом. Сбили замок. В кожаной кисе лежали деньги. Тут же, в ларе, битком набиты лисьи малахаи, зипуны, рукавицы, нательные рубахи… Все это было взято в залог или в обмен на водку. Многие, приметив свои вещи, тут же забирали их. Вдруг один мужичонка пронзительно закричал:

— Миколкина сорочица!

Он держал в руках белую рубаху, ворот которой был заляпан сгустками засохшей крови.

Целовальник прикрыл глаза и тихо застонал — понял: пощады не будет.

А мужичонка, захлебываясь, рассказывал:

— Ден десять, как брат мой, Миколка, пропал. Уговорили его и других двух парней везти турхменам в обмен на шкурье и мерлушки — жир, ножи, ружья… И деньги русские дали. На серебряную мелочь льстятся турхмены… Идут те деньги на отделку кинжалов и седел… Потом далеко на берегу нашли наших посыльщиков мертвыми… Целовальник говорил тогда — убили их турхмены, обобрали, сняли даже портки и рубахи… А вот рубаха-то Миколкина… Не турхмены же тебе ее принесли…

Дикий крик разорвал тишину. В кабатчика вцепились десятки рук. Ломая стойку, швырнули на пол. Запорожец выхватил из ножен саблю:

— Ах ты, собачий сын, да у нас на Сечи…

— Обожди марать саблю! — гаркнул Тишка. — Я его сомам на съеденье брошу.

— В воду! В воду! — раздались одобрительные голоса.

Атаман было хотел остановить остервеневшего Тишку, но старику уже помогали неводчики, волоком таща целовальника с крыльца на горячий песок. Припомнились все старые обиды. Ловцы обвиняли целовальника во всех грабительствах и напрасных взятках. Он брал деньгами и скотом, разной рухлядью, хлебными запасами… У одного взял за долг гнедого жеребца, у другого — лисьи шкуры…

Целовальника подтащили к краю плота. Он бился головой о деревянный настил и глухо мычал. Ловцы, раскачав, бросили целовальника с трехсаженной высоты. Плюхнулось тело, несколько раз белым пятном мелькнуло в суводи и исчезло. Лишь всплески огромных рыб колебали водную гладь.

Вскоре плот опустел. Казаки и ловцы ушли дуванить добро целовальника. И никто не заметил, как с плота спрыгнул в лодку высокий человек. Загнав ее под настил плота, залег на днище. Это был поручик Климов. Ночью он решил бежать. Вначале он думал ехать вместе с казаками и при удобном случае сообщить о Заметайле на ближайшую брандвахту. Но, увидев казнь целовальника, не мог сдержать в теле жуткую дрожь. С берега ветер доносил разудалую песню, а поручик, прижавшись щекой к смоляным сланям, сбивчиво читал молитву.

Через день добрался поручик на лодке до брандвахты, стоявшей у Песчаной косы. На его счастье, там оказалась разъездная команда на четырех лодках с одним офицером. Климов рассказал о происшествии на Шестовском бугре и предложил офицеру свой план. По обрывкам разговоров, слышанных в кабаке, заметайловцы должны обойти морские косы и нагрянуть на ватагу купца Бодрова. Взять там сухари, крупу и другой провиант.

— На приверхе острова, верстах в двух от ватаги, поставим на якорях большую кладную расшиву, — говорил Климов, — уж злодеи ее не обойдут, мимо будут ехать, так обязательно первым делом на нее сунутся. На палубе мешки с сеном укроем рогожами, будто товары богатые. А сами всей командой схоронимся в трюмах и за теми мешками человек пять спрячем. Вот будет встреча. А Метелку бы взять живым…

Офицеру план Климова понравился. Одно смущало его — где взять расшиву?

— Да расшива есть на ватаге, сам купец на ней приехал неделю тому назад. Быстро она с ватаги не уйдет, — заверял поручик.

И действительно, расшива оказалась на месте. Ее перетянули к приверху острова и поставили на якоря.

На палубе сложили мешки, рогожами их укрыли, солдаты тоже укрылись, зарядив ружья и пистоли.

Казаки огибали морские косы к вечеру. Лодки шли еле-еле. Гребцы с трудом поднимали весла, истомленные дальним переходом.

— Смотри, батюшка, — закричали казаки атаману, — кладнушка-то какая! Не грех и остановку тут сделать.

Тишка из-под руки долго глядел опухшими глазами на маячившую вдали расшиву. Потом остерег атамана:

— Обожди, батюшка. Не след туда тыркаться…

— Почему же, старик?

— Вишь, воронье кружит над ей, а сесть птицы опасаются.

— Истину баишь. Береженого и бог бережет. Подождем, когда солнце сядет. А пока — к берегу! Есть у нас котелок смолы, пропитаем смолой тряпье, паклю к палкам привяжем. Светильники будут знатные… И комара поразгоним…

Когда солнце окунулось в синие камыши и стала сгущаться тьма, шестивесельные лодки с четырех сторон стали быстро скользить к расшиве. Пламя факелов, словно лезвия острых мечей, трепетало на глади сумрачных вод. Не доезжая до расшивы взмахов пять весел, лодки остановились. И тут, чертя огненные дуги, с них полетело в замершее судно горящее смолье.

Рогожные кули зашевелились, и на палубу стали выскакивать ошарашенные солдаты. Но дружный ружейный залп с лодок опрокинул их вновь в трюмы. Тишка пальнул из старинного кремневого ружья, заряженного медными пуговицами. Невообразимо свистя, чудные пули пронеслись над горящим судном.

Все же разъездная команда опомнилась и начала ответную пальбу. Но заметайловцы были уже далеко. На фоне жаркого пламени видели казаки, как бросались в темную воду солдаты. Слышались истошные крики…

На троицын день прихожане Тихвинской церкви, заслышав колокольный звон, стали собираться к заутрене. Два мужика заметили на стене деревянной колокольни большую бумажку, прибитую ржавым гвоздем. Один из мужиков, торговец-грамотей, полагая, что это призвание к пожертвованию на поновление храма, стал читать написанное вслух. Бумага оказалась подписанной атаманом Заметайловым. Тихвинский протопоп Герасим Алявзин, проходя мимо, взглянул на «бунтовскую грамотку», сорвал ее и тотчас же заявил об этом в магистрат. В тот же день протопоп был отрешен от должности и взят под караул. В расправочную канцелярию поволокли и старика-пономаря, который утром поднимался на колокольню, но грамотки не видел. И хотя все знали, что ни Алявзин, ни пономарь не виноваты и будут, по всей вероятности, вскоре освобождены, тем не менее всем городом овладела паника.

Красноярский купец Бушуев — большой любитель кутежей и всяких потех — после троицына дня приехал в Астрахань вместе с женой. Он узнал, что в город прибыли бродячие лицедеи и с ними звери, обученные разным премудростям. На пустыре за магистратом были разбиты шатры, оттуда доносились звуки турецкого бубна. Утром по городу, для приманки зрителей, прошло необычное шествие. Впереди музыканты, завернутые в различные хламиды, били в барабаны и высвистывали на дудках. На двенадцати лошадях везли повозку, на которой сидели на скамьях два ученых козла, крытых золотой обветшавшей парчой, и бык, разумевший грамоту. Тут же была будка, на которой было намалевано: «Ученыя бразильския из Новаго Света обезьяны».

Кроме этих увеселений, вечером известный маг Заулетти должен был производить глотание зажженной палки, оживление обезглавленных, хождение по раскаленным углям и другие отменно дивные вещи.

Представление должно происходить вечером и закончиться фейерверком. Но уже в полдень Бушуев, бледный, прибежал к тестю, у которого остановился, и приказал жене:

— Собирайся, сейчас едем!

— Как? Разве представление уже начинается?

— Нет, голубушка, в Красный Яр едем, домой! Чего облизян-то глядеть, беса тешить.

— Как? Что стряслось? Ведь ты обещал…

— Не до заморских ныне штук. Здесь, в городе, Заметайла объявился. Я-то думал прежде — это басни. А теперь, говорят, что если в трое суток не найдут злодея, то из Петербурга пришлют три полка, которые подожгут из конца в конец все улицы. А когда город сгорит, его место запашут, засеют и поставят у дороги столб с надписью: «Здесь был город Астрахань…»

Обыватели ошарашенно прислушивались к новостям, которые, словно дым, проникали с базаров до дальних подворий и закоулков.

Власти эти слухи не опровергали, ибо сами были в страшном смятении. В тот самый день, когда на колокольне Тихвинской церкви появился мятежный лист, в Астрахань прибыл поручик Климов. В канцелярии губернатора совсем было не признали его, хотя он успел надеть прежний офицерский мундир и натянуть парик на спаленные волосы. Лицо его осунулось и почернело. Пузырящаяся от ожога щека повязана платком, брови исчезли. Взгляд маленьких глаз был настороженный, растерянный. Он опасался, что губернаторский гнев не скоро сменится на милость. Ведь ему поручали как можно дольше вести сыск воровской ватаги, а сыскав, направить под удар разъездных команд или брандвахт. И действительно, Кречетников, один на один выслушав рапорт поручика, долго молчал. Его желтоватое истомленное лицо, казалось, окаменело. Только большие навыкате глаза сверкали недобрым огнем. Климов, совсем теряясь, стал уверять, что оказался среди воровской толпы, яко пророк Даниил во рву среди львов, ибо был в толпе казаков астраханский лоцман Рыбаков, который мог признать его. Как Заметайлов сумел поджечь расшиву, то одному богу известно. А лоцман вскоре в Астрахань прибудет, и его можно схватить и многое выведать.

— Обо всем этом объявишь на военном совете, — сухо заметил губернатор.

Вечером множество шандалов освещало большой зал губернаторской канцелярии. Здесь собрались все важные воинские чины. Среди них выделялись своей бравой выправкой секунд-майор Арбеков и обер-комендант Василий Левин. Тут же находился и приехавший из своего имения сенатор Бекетов. Собравшиеся выслушали путаное донесение поручика. Некоторые искренне сочувствовали Климову, другие насмешливо поджимали губы. Лицо Кречетникова оставалось непроницаемым. Когда поручик кончил, встал губернатор и, оглядев всех, сказал:

— Мы — подданные ее величества императрицы российской. Слава ее — широковетвистое дерево. У корней того дерева ползают и шипят змеи. Не змеи опасны дереву, а черви… Как вы полагаете, проделки этого Заметайлы не следствие ли нашей беспечности и ротозейства?

Офицеры молчали, лишь обер-комендант подал голос:

— Главное — не дать ему обрасти многолюдством. Ежели, сверх вероятности, покажется он под Астраханью…

— Почему под Астраханью? А в Астрахани? — зло оборвал Левина губернатор.

Кречетников брезгливо взял со стола какой-то лист и высоко поднял его над головой.

— Вот полюбуйтесь, прелестное письмо к черни, наподобие тех, кои рассыпал бунтовщик Пугачев. Но что любопытно, это письмо Заметайлов писал сам. Тем, может быть, опасней самозванца…

— А кто же он — Заметайло-то? Как прозваньем? Чей сын? — спросил Бекетов.

— Может, поручик Климов нам даст пояснение? — язвительно произнес губернатор.

— Я, ваше превосходительство, уже рапортом доносил, что имени его настоящего среди черни не слышал, а казаки зовут его батюшкой… Может, лоцман скажет, как схватим его и потащим на дыбу…

— Хватать обождите, попробуем через него и самого атамана словить, — подал мысль губернатор. — Раз они с ним снюхались, значит, Рыбаков и дальше может им сгодиться… А вот что снюхались, подштурман Нестеров доносит доподлинно.

Кречетников нагнулся и стал читать бумагу: «За мореходную работу подарил Заметайлов лоцману халат атласный, четыре армяка, сот до двух мерлушек, бязи двадцать концов, четыре занавески, два синих набойчатых шугая, три кошмы, десять бараньих шкур и четыре волчьих. Кроме того, атаман дал Рыбакову в оправдание записку, что силою его задержал…»

— Ишь ты, еще оправдательные записки дает, — поперхнулся смешком секунд-майор Арбеков.

— А это все оттого, что в нашей губернии уж очень беглым спуск дают, — заметил Бекетов, — кротостью мужичье не взять. Это не Италия-с, где Венеры купидонов на картинах алыми цветочками секут.

Кречетников укоряюще посмотрел на сенатора:

— Никита Афанасьевич, нешто вы не знаете, почему к беглым поблажка? На рыболовных ватагах и соляных промыслах рабочих рук нехватка, а дел невпроворот. Если всех беглецов отсылать обратно, так многим промыслам будет остановка… У тебя-то, Никита Афанасьевич, кто на виноградниках трудится?

Бекетов заерзал в кресле и что-то невнятно пробормотал, задвигав кустистыми бровями.

Кречетников понял, что зашел слишком далеко, как бы к старой обиде сенатора не примешалась новая. Губернатор, стараясь придать голосу как можно больше достоинства, сказал примирительно:

— Чего нам меж собой-то сейчас свару заводить. Если и молвил кому обидное, так к слову. Главное, что нам сделать надлежит, — вывести город из сумнения и страха. А для этого надо знать, каким путем следует шайка Заметайлы. Я прочитал все рапорты и донесения за последние три дня. С Шестовского бугра шхоут и малые лодки, минуя ватагу купца Бодрова, ушли за Синее морцо в море. Третьего дня я распорядился послать для поимки казаков команду в сто двадцать человек под началом двух офицеров на четырех лодках с четырнадцатью пушками. По черням усилены разъезды, всюду разосланы указы с описанием примет атамана и его есаула. А вот вчера получил рапорт, что Заметайло объявился ниже Астрахани, у Ивановского караула. И там напал в камышах на нашу воинскую команду. Разбил солдат без остатка и захватил лодки, оружие, все боевые припасы…

Кречетников тяжело вздохнул, обвел взглядом притихших офицеров и взял со стола новую бумажку:

— Мы не можем медлить. Свыше строжайше предписано: «Без предлогов и околичностей под страхом военного суда и казни, если еще Заметайлов не окончен, то где бы он ни был: на Каспийском море, внутри земли, вблизи или отдаленности, онаго сыскать, схватить или на месте ту ж минуту умертвить». Посему предлагаю в помощь разъездным командам отрядить эскадрон пикинеров с двумя пушками. Секунд-майору Арбекову на особой брандвахте встать у Бузанского устья, дабы не дать злодеям подняться вверх по Волге и отвратить от свободного прохода в степь. Поручику Климову указываю остаться в Астрахани и, так как он знает в лицо многих из воровской компании, следить за каждым шагом лоцмана Рыбакова.

— Да можно ли доверять поручику такое важное дело? Уж на одном деле обжегся… — проворчал Арбеков.

Кто-то тяжко вздохнул. Многие задвигали креслами. Видя, что замечание секунд-майора смутило собрание, Кречетников предложил каждому высказать свое мнение.

Не успел изъясниться обер-комендант, как в залу вошел секретарь губернатора и доложил Кречетникову, что его домогается видеть один проситель по важному делу.

Петр Никитич сурово глянул на секретаря:

— Важнее дела, которым я занят, нет. Проситель обождет. А впрочем, — обратился губернатор к Бекетову, — Никита Афанасьевич, вы-то по старой памяти можете лучше обходиться с просителями. Сделайте одолжение.

Бекетов вышел из залы, и тут его едва не сбил крепкий бородатый мужик, бросившись перед ним на колени.

По крутым, могучим плечам и узкой лысине Никита Афанасьевич признал красноярского купца Бушуева.

Купец ловил руку Бекетова и срывающимся голосом лепетал:

— Ваше превосходительство, не откажите в милости, век не забуду… бога буду молить…

Бекетов брезгливо выдернул руку из потных ладоней купца. Гася озлобленность, спросил:

— Говори толком. В чем докука?

— Мне команду солдатскую, в конвой, до дома добраться… Говорят, Заметайла все дороги перекрыл. А ведь у меня в Красном Яру работные людишки на промысле ой как шатки… Сбегут, да еще и плот с рыбой спалят…

— Вон! С глаз убирайся! — не удержавшись, закричал Бекетов. — О своей шкуре печешься, солдат тебе давай! А помнишь, закупали у тебя солонину для войска? Так ты из-за одной копейки на пуд не хотел поступиться… Торговался три дня… А теперь солдатский конвой нужен!..

Выпроводив Бушуева, Никита Афанасьевич не пошел в зал, откуда доносились тревожные голоса. Разболелась голова. Ноги будто дубовые колоды, с места не сдвинешь. Еле добрался до маленькой тахты в приемной губернатора. Секретарь услужливо налил в хрустальный стакан лафита. Бекетов выпил напиток, но облегчение не приходило. Сенатора бесило то, что Бушуев в основном-то прав — без солдатских команд теперь и шагу не ступишь. И у самого мелькала мысль: оградить имение Началово воинскими разъездами. Да разве на каждое селение напасешься солдат?

Тем-то и страшен Заметайлов — не знаешь, где появится его разбойная ватажка.

Не помнил Бекетов, как впал в забытье. Вздрогнул только, когда тронул его за плечо губернатор. Кречетников обеспокоенно спросил:

— Что голову повесили? Уж не приключилась ли болезнь?

— Какая болезнь, — устало махнул рукой сенатор. — Известия, ныне слышимые, хуже болезни. Болезнь и даже смерть одного человека ничего не значит для устоев государства, а вот язва народного мятежа может опять потрясти основы империи… А что там решили о Климове? Что большинство говорить соизволило?

Кречетников усмехнулся и, поправляя на шее шарф, доверительно проговорил:

— Ты и сам, друг мой, знаешь, что при обсуждении дел один голос хорошо, два — хуже, три — еще хуже, а десять — совсем скверно. Климова я решил оставить в Астрахани. Здесь он будет полезнее…

Атаман Заметайлов послал в город Тишку. Кто остановит свой взор на старике? Сойдет за нищего. И никому невдомек, что под рваной сермягой за крученым шелковым поясом пара турецких пистолей и короткий нож с костяной рукоятью. А главное, старик знает Астрахань. Бывал в городе не раз.

Еще прощаясь с лоцманом, Заметайлов наказывал подыскать ему в Астрахани надежных людей, которые бы могли помощь оказать и ватагу пополнить. Договорились, что найти Рыбакова можно в Спасительском кабаке, где всегда шумят голытьба, гулящие люди, торговцы.

Деревянный питейный дом стоял в Белом городе недалеко от Пречистенских ворот кремля. В народе эти ворота назывались Спасительскими, так как над воротами в башне была устроена часовня в честь нерукотворного образа Спасителя. Каждый прохожий мог поклониться этому образу, вделанному в нишу башни. От непогоды потемнел лик. Не угадать ни усов, ни бороды. Да и времени, как утвердили его здесь, прошло немало. Горожане полагали, что икону привезла в Астрахань дружина Ивана Грозного, его любимый воевода Шемякин-Пронский.

Кабак, который находился недалеко от ворот, в народе тоже нарекли Спасительским. Рыбаков так и сказал атаману:

— В городе меня найдете у Спасителя. В полдень я там всегда бываю. Может, кто наймет на провоз товаров.

Тишка прибыл в Астрахань утром, до условного часа оставалось много времени. Подался на Большие Исады. Этот базар знал хорошо. Тут легко было продать краденое, найти нужных людей. Базар был знаменит торговлей рыбным товаром. На берегу Кутума в специальных садках плавали осетры, севрюжки, стерляди. За береговым валом — поднятые оглобли телег, яркие кафтаны, бешметы степняков, божба, крики. На огромном торжище все поглощены одной целью — продать дороже, купить дешевле. Болдинские монахи, имеющие богатые рыбные ловли, привезли в больших кадях живых судаков. На другом возу десятки счалов вяленых сазанов и щук.

Тишка долго смотрел, как здоровенные монахи в черных рясах расхваливали свой товар. Но покупателей было мало. К болдинским монахам подошел чужой монах с железной кружкой. Низко кланяясь, он зачастил:

— Пожертвуйте, православные, на божий храм, на каменное строение… Пожертвуйте, милосердные братья, от щедрот своих…

— Проходи, раб божий, из чужого монастыря не подаем, свои ходят.

— Пожертвуйте хоть щучку на пропитание, благодетели вы наши…

Сивый монах, давясь смехом, еле выговорил:

— Ишь на щучку потянуло… Тебе, чернец, это ни к чему…

— У, ироды окаянные. Отъелись тут. Я до преосвященного дойду.

Тишка свернул к ряду, где торговали конями. Покупатели и торговцы горячатся, кричат, путается русский говор с татарским, калмыцким, ногайским. Едисанский татарин, нахлобучив шапку, держит под уздцы тощего коня. И несмотря на все доводы, твердит одно:

— Пять рублев.

— Да ведь посмотри, у него ребра светятся.

— Карош.

— И нутро, может, подпорчено.

— Карош.

— Ну, отдашь за три?

— Пять рублев.

— Ах ты басурман, зарядил свое. Вишь, вот и шерсть повылезла. Правый глаз слезится. И копыта все сбиты… Послушай, бери три рубля.

— Не бери.

— Ну, так возьми четыре.

— Не возьми…

Тишка сплюнул и зашагал прочь, ища, где бы напиться. Квасной ряд встретил разнобоем голосов:

— Квас московский с инбирем, сами в рот не берем!

— Астраханский шипучий, самый лучший, с игрой, с иголкой, бьет в нос метелкой!

На кричавшего зашикали:

— Не ори на свою голову. Метелку ноне поминать не с руки.

Торговцу кивнули на низкий шатровый навес, где густо толпился народ. Так и не испив квасу, Тишка, будто чем-то оглушенный, заторопился к навесу. Под дубовыми скатами висело чугунное било, которым время от времени созывали народ. Здесь же, на толстой плахе, был прибит большой печатный лист. Стоящий рядом капрал читал громким голосом:

— «Войск Ея императорского величества от полного генерала и кавалера графа Панина

ОБЪЯВЛЕНИЕ

По всемилостивейшему от Ея императорского величества соизволению мне препоручено пресечение минувшего народного возмущения, сделанного злодеем и самозванцем Пугачевым, воспринявшим уже на Московской площади за свои беззакония смертную казнь, но ноне с великим оскорблением услышал я, что между народом в некоторых местах разглашаются и рассеиваются плевелы таковые, якобы какой-то разбойник Заметаев появился и будет производить новое народное разорение. Я должностью моею нахожу, по верности к Ея императорскому величеству, через сие объявить и увещевать, чтобы тому разглашению отнюдь не верить и не пускать народу вводить себя в новое какое-либо заблуждение к новой себе погибели и крайнему разорению, не веря никому об оном разглашении, и запрещаю имя Заметаева и всякого другого подобного тому чудовища к народному устрашению произносить и употреблять или упоминать. Если же кто дерзнет именем злодея Заметаева или каким другим возвещать новое в народе возмущение, с тем приказано будет поступить со строгостью государственных законов, как было от меня поступлено с возмутителями и сообщниками минувшего народного возмущения.

Сочинено в Москве, июня, 4-го дня 1775 года. Граф Петр Панин».

У Тишки закружилась голова. Видно, от духоты и базарной пыли. Он оперся о чье-то плечо и стал слушать описание примет атамана. Затем капрал говорил о назначении тому, кто поймает Заметаева, ста рублей. Будто из-за глухой стены доносились возбужденные голоса:

— Вот как, видно, в цену товар входит. Давно ли всего двадцать целковых сулили, а теперь на-ко, поди…

— По боярину и говядина, по товару и цена…

Тишка отошел в сторону. Солнце было уже высоко и немилосердно жгло обнаженную голову. По морщинистым щекам стекали капельки пота и терялись в седой бороде. Старик вытер пот рукавом, оглянулся. По-прежнему шумел базар, кричали торговцы, ругались барышники… Остановил мальчишку-водоноса. На копейку купил холодной, только что из погреба воды. Выпил, не отрываясь от глиняной кружки, и сразу исчез зыбкий туман в глазах. Голова стала легче, мысли яснее. Понял, что для государыни Заметайлов опасен не меньше Пугачева и множество воинских команд по разным дорогам и весям с усердием рыщут в надежде получить обещанную награду.

«Только вот шиш им, а не награда», — зло подумал Тишка и заспешил в Спасительский кабак. Прошел Проломанные ворота Белого города, поплутал немного в закоулках гостиных дворов и вышел прямо на пятистенную рубленую избу, над дверью которой красовалась вывеска с надписью: «В сем доме питейная продажа». Тишка вспомнил, что прежде на вывеске был намалеван офицер с курительной трубкой. Огромный замок сторожил дверь. Тишка все же взошел на крыльцо и попытался заглянуть в щель, которая темнела у косяка. С улицы кто-то насмешливо крикнул:

— Эй, старик, тебе бы в монастырь, а ты здесь спасенье ищешь! Ноне все кабаки велели закрыть, владыку хоронить будем.

Только теперь обратил внимание Тишка, что народ спешил в кремль. Закрывались двери гостиных дворов, убирались лотки с товарами. Вместе со всеми направился в кремль и Тишка. Огромная толпа любопытных собралась на архиерейском подворье. Гроб с телом епископа отпевался в Крестовой архиерейской церкви, откуда его должны были перенести в Успенский собор, где в нижнем этаже находилась усыпальница астраханских иерархов.

Больше всего астраханцев поразила необычность смерти епископа. Мефодий болел долго. Ездил в разные монастыри, поклонялся святым мощам, но исцеление не приходило. Тогда, будучи по делам службы в Кизляре, решил попользоваться за Тереком теплыми водами. Приказал своим служкам сделать над ключом мостки и поставить на них войлочную кибитку. Но когда епископ стал раздеваться, мостки под ним зашатались, рухнули, и полуголый владыка оказался в горячем, почти кипящем ключе…

Тишка, любопытства ради, пробрался сквозь жаркие тела в самую церковь. В ней было темно и нестерпимо душно. Над всеми обычными, спокойными запахами храма, над благоуханием ладана и воска царил отвратительный, страшный запах тления.

Доносился надтреснутый, будто из глубокого колодца голос псаломщика.

Горели свечи, как в сумерках, бросали на лица красноватые отсветы, и будто не живые люди столпились у гроба, а каменные маски неведомых истуканов. И будто неживой голос вещал:

— Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему…

Не помнил Тишка, как вывалился из церкви, отдышался еле, притиснутый к каменному барьеру.

Частый колокольный перезвон заунывно плеснул на кремлевскую площадь. В дверях Крестовой церкви показались хоругвеносцы[17]. Позади них шел дьякон, неся на вытянутых руках блюдо, на котором покоились омофор[18] и митра[19], усыпанная самоцветами. По бокам его шли два псаломщика с жезлом и подсвечниками. За ними показались четыре дьякона, которые несли крышку гроба, обитую черным бархатом. Затем на руках высшего священства заколыхался гроб с телом Мефодия. На груди умершего под лучами солнца заискрилось Евангелие в дорогом окладе. Лик был покрыт пеленой.

Вокруг зашушукались:

— Владыку-то, говорят, совсем не признать. Кожа вся запузырилась, и борода вся повылезла…

— Батюшки, за что же господь так наказует, ведь святой жизни был человек, кротости и смирения образец…

— Кротости? Да я сам видел, как он священников нагайкой стегал, когда привезли их в Астрахань скованных, за то, что в молитвах поминали о здравии не императрицу Екатерину, а самозванца.

— Что и говорить… Его же келейники от него плакали, посохом учил… Да еще слушок идет, что и мостки-то они с умыслом плохо положили.

— Господи, спаси и помилуй нас, грешных…

Сбоку засипел бородатый купец:

— Экие блудоязычники. А того не вразумите, что сам господь призвал преосвященного Мефодия в лоно свое и, любя пастыря, еще на земле уготовил венец мученический…

Тишка знал о преосвященном другое. Мефодий тяготился астраханской жарой. В душные, летние дни сидел в саду под пологом почти нагишом. Туда ему приносили щербету[20], холодного квасу, мороженой земляники с сахаром. Иногда у полога выстраивался хор певчих с регентом[21], которые по приказу Мефодия исполняли псалмы и священные гимны. Слух у владыки был тончайший. Если кто не к месту повысил октаву или пускал петуха, того ждала жестокая порка и покаяние. Один из архиерейских певчих, будучи брошен в подвал, сбежал и несколько месяцев был в ватажке Тишки. Тогда и порассказал он о многих беззакониях на подворье владыки.

Еще больше зачастили колокола, толпа пришла в движение, и тут рядом увидел Тишка войлочный колпак, лихо надвинутый на левое ухо. Не веря в удачу, протиснулся еще ближе и узнал Рыбакова, его курносый облупившийся нос, острый взгляд, устремленный на похоронный кортеж.

Они обрадованно поздоровались и стали выбираться из гущи любопытных, не дождавшись конца погребения.

— Куда теперь мы? — спросил Тишка.

— К Спасителю пойдем, как условились. Надежное место.

— Да я уж был там. Кабак закрыт.

— Ничего, для нас место найдется.

Вскоре оказались они перед кабаком, вошли в замшелую неприметную калиточку сбоку и очутились во дворе, заросшем лопухами. У деревянных сараев громоздились пустые бочки. Из задней двери кабака наносило жареной рыбой и луком. Туда и юркнул расторопный Рыбаков. Вскоре он вернулся, неся запотелый жбан пива, поставил его на траву.

Тишка, вспомнив, спросил:

— Отчего вывеску-то на кабаке переменили? Я было и не признал.

— Да ведь, сказывают, офицер-то намалеванный с рожи будто на обер-коменданта Левина смахивал. Тот и велел убрать… Охолонись малость, ну и жара… Непременно дождь будет. Еще эти похороны не вовремя… Можно было бы человека одного встретить… Федьку Багра… Нужный человек…

— Я здесь, спасибо, не забывают меня люди добрые. — Над лопухами поднялась взлохмаченная голова.

— Вот это да, — протянул удивленно лоцман, — легок на помине.

Федька Багор порывисто поднялся. Высокий и сутулый, он и взаправду напоминал багор — такой же крепкий и зацепистый. Ветер ерошил его темно-русые спутанные кудри. Черные, еще не проспавшиеся хмельные глаза лукаво улыбались.

Подойдя, он босой ногой примял траву и уселся, будто в царственное ложе. Затем вынул из кармана две вяленые воблы.

— Вот нам и трапеза. Ты, Игнат, разливай, в горле давно, как в степном ильмене, все пересохло.

Лоцман разлил пиво и посмотрел на Федора.

— Вот человек от атамана объявился… Помнишь, я тебе говорил…

— Ну, хватим, ребята, чтоб бог удачи послал.

Багор выпил, вытер усы и с достоинством проговорил:

— На меня, ребята, положитесь без сумнения. Я всех бурлаков здесь знаю. И с степняками дело имел. Друг у меня есть, едисанский татарин. Вот голова! Из-под себя кобылу украдет. Сколько лошадей мы с ним поотгоняли…

— Стой похваляться, — тихо молвил Тишка, мелкими глотками потягивая пиво. — Я и сам погрешил немало… Но дело сейчас такое — не лошадей красть… Видел на базаре грамотку, графом Паниным подписанную… Ведь ежели узнают, о ком мы толкуем, и то не миновать наказания. Как думаешь, можно в Астрахани сполох устроить, да так, чтоб всех дворян на распыл пустить?

— Как сказать… Ежели бы ограбить кого или табун угнать, нашел бы любителей, а тут — не из корысти… Не знаю, что и молвить, — смятенно заговорил Багор. — Недовольных много, налоги и утеснения сам знаешь какие, а как поднять-то народ? Головня нужна, чтобы палом всех охватила, и не только головня, — что одна головня сделает-то по всему государству?.. Много у нас шуму было, когда на Яике Петр Федорович объявился здрав и невредим и с воинством многим… Только на Яике — это одно, а у нас начальство крепко сидит, чуть что — и в Пыточную. Разбирай там на досуге…

— Эх, — горько произнес Тишка. — Пыточной вас запугали. Вот раньше был народ — не вам чета. А ноне? Вон какие утеснения казачеству, а казачество молчит.

— Как молчит, а Пугачев?

— Спасибо, Пугачев расшевелил малость.

— Грозный, сказывают, был человек…

— Грозный-то грозный, — согласился Тишка, — да правду и волю любил.

— Да ить и Разин любил волю-то, а, говорят, много крови пролил неповинной…

— Неповинной, не знаю, — уже злясь, отвечал Тишка, — а боярской да воеводской пролил вдосталь.

— Я вот слышал еще… — начал лоцман, но не окончил.

Тишка потянул его за рукав и тихо прошептал:

— Глянь-ко на дверь кабацкую. Почудилось мне, будто там треуголка маячит… Да незаметно глянь.

Рыбаков поднял кружку, прильнул к ней губами, а сам, не поворачивая головы, скосил глаза на дверь. Потом поставил кружку и сказал тревожно:

— Сдается мне, это поручик Климов. Чего это он там стоит?

— Пойдемте отсюда. Как бы Спасительский кабак не стал нам ловушкой, — срывающимся голосом проговорил Тишка.

Они встали, положили на крышку жбана деньги и направились к калитке. Но не дошли до нее шагов пять. Тишка увидел за низким забором штыки и крикнул:

— Назад!

— За мной! — выдохнул на бегу Федька Багор.

Он бросился к сараю. Тишка и лоцман метнулись за ним. Вслед грохнули выстрелы. Рыбаков, вскинув руки, упал в лопухи.

— Стойте! Не стреляйте, сволочи! — закричал поручик, выбегая из черных дверей кабака. — Не стреляйте! Живьем возьмем!

Климов метался по двору, размахивая шпагой. Он знал, что бежавшие, захлопнув за собой дверь сарая, оказались в западне и стрелять в них не стоит. Вложив шпагу в ножны, он весело крикнул солдатам:

— А ну, ребята, вышибай дверь!

Солдаты схватили валявшееся на дворе бревно, но едва подбежали к двери, как гулко ударили два пистолетных выстрела. Один из солдат, охнув, ухватился за живот, с головы поручика пуля сорвала треуголку.

Солдаты отпрянули, многие попрятались в лопухи. Поручик продолжал кричать: «Не стреляйте!» — хотя не знал, как взять старика живым.

Между тем на город опускались сумерки. Все небо заволокло тучами. Тихие синие сполохи зарниц обещали грозу, а с ней — живительный дождь. Но дождя не было, и только мертвенно-синее сверкание жутко и таинственно полыхало в пыльной мгле. В сарае было совсем темно.

Федька, раскидав в углу солому, нащупал рукой кольцо и рванул на себя. Что-то скрипнуло.

— Лезь, — зашептал он Тишке.

— Куда? — не понял старик.

— Тут ход потаенный. Не знает никто. Выйдешь в город на моем подворье, а там до Безродной слободы рукой подать. Ищи ветра в поле.

— А ты как же?

— Я после спущусь. Для острастки постреляю малость. Отомщу за Игнашку-дружка. Дай-ка свой пистоль…

Климов, опасаясь затяжки дела, велел поджечь сарай. «Огня не выдержат, выбегут, тогда ловить сподручней», — рассуждал поручик. Еще двое солдат было убито выстрелами из сарая, когда подносили к стенам зажженный хворост. Сарай вспыхнул сразу. Иссохшие доски стосковались по огню. Огненный столб взметнулся к темному небу. Напуганный выстрелами, к месту пожара подкатил в коляске губернатор Кречетников.

— Объясните, поручик, что здесь за пальба и почему сарай полыхает? — громко спросил губернатор. — Ведь при ветре вы полгорода спалите.

Климов указал на трупы солдат и стал пояснять, что в сарае укрылся один из ватажников Заметайлова. Вместе с ним Федька Багор — известный в городе мошенник. А вон там, в лопухах, лежит подстреленный Игнат Рыбаков — астраханский лоцман. Тоже был с ними…

— Да как же ты промашку дал? Живьем бы надо! — закричал губернатор.

— Оттого и поджег, чтоб живьем, — прохрипел поручик.

— Где уж живьем, гляди, крыша рухнула! Никто же не выскочил…

Климов потерянно глядел, как языки пламени лизали рухнувшие стропила, как с треском рушились стены. Но вскоре пошел дождь и сбил пламя. Мешанина обгоревших досок и балок с шипением гасла.

Обозленный неудачей, губернатор укатил домой. Уезжая, наказал Климову эту ночь провести в разъездах по городу.

Тишка вылез наружу и долго не мог понять, где он. Лил дождь, кругом непроглядный мрак. Ноги путались в арбузных плетях. Огород Багра был недалеко от городской стены. Угадал крытую черепицей высокую крышу таможни. Повернул в сторону Решетчатых ворот, которые вели в Земляной город. На ночь деревянные решетчатые створки ворот замыкались на засов, около них всегда находился караульный — отставной солдат. В непогоду он укрывался в будке. Как и рассчитывал Тишка, солдат похрапывал, выставив вперед ствол ружья. Караульный не слышал, как легонько стукнул засов и в ворота скользнула серая тень. За стенами Белого города у рогатки Тишку окликнул часовой, но он уже юркнул за угол торговой бани. По заливистому лаю собак определил Безродную слободу. Знал: спасенье только там. Астраханские слободы давали гостеприимный приют всякого рода беглым, всякому вольному, прохожему и гулящему люду, гонимому суровым законом и тяжкой судьбой.

Истинным раем для беглых была Безродная слобода, грязным и черным, земляным раем. Вот он, страшный земляной город, утопающий в грязи. Деревянные дома в слободе были наперечет и стояли в глубине дворов, огороженные глухими заборами. На улицах жались друг к другу курные избы и землянки, крытые дранью и камышом.

Тишка хотел свернуть в первый же переулок, как вдруг странный звук заставил его остановиться. Ему показалось, что заверещала какая-то ночная птица. Он прислушался. Вновь, перебивая шум дождя, раздался тоскливый, протяжный писк. Тишка понял: ребенок. Но где он плачет? Старик сделал несколько шагов к церкви. Плач стал явственней. Неужели подкидыш? Сердце Тишки тоскливо сжалось. Такой дождь. Захлебнется малютка. Он начал быстро шарить руками по паперти. Наконец руки наткнулись на мокрый комочек тряпья. Комочек шевелился. Старик поднял его и прижал к груди. Никогда за свою долгую жизнь он не держал на руках младенца. Тихие упругие толчки и судорожные всхлипывания, казалось, были началом и концом в этом кромешном мраке.

Тишка почти бегом бросился к сторожке. Он знал: она должна быть тут, при церкви. Чутьем отыскал крыльцо. Забарабанил в дверь ногой. За дверью испуганно зашаркали чоботы. Дверца скрипнула — на пороге показался приземистый старичок со свечой. Свободной рукой он застегивал серый камлотовый подрясник. Лицо его было отекшим, с большой лысиной, едва прикрытой прядями седых волос. Утлая косичка перетянута полинялой ленточкой.

— Впусти, отче, вот младенец тут лежал, — срывающимся голосом стал объяснять Тишка.

— На паперти? — понимающе кивнул священник. — Каждый месяц кладут. Ну, входи, раб божий, сюда клади греховную ношу…

Священник выдвинул на середину комнаты широкую скамью.

— А не упадет он, батюшка? — тревожно спросил Тишка.

— Да што ты, старче, сколько их уложено было, — проговорил, тряхнув косичкой, священник. — Дите-то мужского пола. Сейчас водицы согреем, обмоем, а уж позже именем нарекем. Тебя как звать, старче?

— Тишкой, — глухо отозвался старик, суетливо помогая священнику растоплять печь.

В дверь постучали.

— Отче, отвори дверь служивым, дождь обождать. На огонек заглянули…

Священник пошел открывать дверь, а Тишка подкладывал в печь дрова. Когда по полу загромыхали солдатские башмаки, Тишка поднял голову. Офицер оглядывался вокруг, потирая мокрые руки. Это был поручик Климов. На его носу дрожали капли дождя. Быстрые птичьи глаза его удивленно оглядывали скамью и шевелящиеся на ней лохмотья. Солдаты толпились сзади, кряхтя и покашливая. Без команды офицера они не решались сесть. Поручик перекинул взгляд на человека, стоящего у печи, и лицо его стало бледным и мертвым. Тишка показался ему призраком, воскресшим из огня. Отблески пламени трепетали на его куцей бороденке и спутанных седых волосах. Глаза, будто угли, тлели под кустистыми бровями, как остатки только что отгудевшего пожара.

Поручик, задыхаясь от страха, шагнул назад и опрокинул скамью. Ребенок покатился по полу, надрываясь криком. Тишка выпрямился, вынул из-за пояса короткий туркменский нож и тихо пошел на офицера. Немея от ужаса, Климов выдернул из кобуры пистоль и выстрелил в косматую широкую грудь почти в упор. Тишка упал головой вперед, грудью на опрокинутую скамью. Несколько мгновений он видел перед собой тупой офицерский штиблет, слышал все удаляющийся всхлип ребенка. Мелькнула мысль: «Мальчонку бы не задавили» — и тут же угасла, втянутая в бесконечность непроницаемой тьмы.

Ночь была тихая, безлунная. Даже с вечера трудно было разглядеть близкий, подернутый туманом берег. Тотчас за отмелью начиналась таинственная пустота. То там, то здесь зарождались и вновь пропадали какие-то странные отрывистые звуки. Мерещился парус. Плеск рыбы, шелест ночных птиц невольно заставляли поспешно хвататься за ружья. Вот впереди замаячило черное пятно. Один из казаков поднял ружье, но есаул, стоящий у корявой ветлы, шепнул:

— Опусти рушницу, друже. То не вороги…

— Что ж это?

— А не видишь?

Кудлатая коряга, сорвавшись с песчаного бугра, как живое чудище, плыла посреди протоки.

— Вы не смотрите, а слухайте, — наставлял есаул казаков, — атаман голос подаст.

Атаман Заметайлов засел с десятью удальцами в камышах в приверхе острова. Еще днем ему донесли, что протокой Быстренькой пройдет разъездная команда на шести лодках. На лодках сто пятьдесят солдат и три офицера. И вот в самом узком месте протоки, на обливном острове, устроена засада. Атаман загадал: если осилит солдат, значит, долгой будет жизнь, а не осилит — так и сложить ему здесь голову, на этих камышовых берегах. Заметайлову все больше и больше тоска сжимала сердце. Особенно когда узнал о гибели лоцмана и старика Тишки. Большие надежды на них возлагал. Думал смутить горожан к новому пожару, раздуть еще не угасшие после великого смятения угли. Да, видно, раздувать их надо умеючи или зная, где есть сух-горяч хворост для нужного дела. Пугачев знал… Или, может, ему помогало самозваное имя. Дворяне клянут Пугачева, а народ втайне молится за него. Не верит даже в смерть его. Считает, что врут господа, государь Петр Федорович схоронился в лесах, а вместо него поймали и предали казни какого-то простого мужика — Пугача.

Заметайлов смутно понимал, что бороться за волю надо по-другому… Но как?..

Оттого на душе атамана была серая наволочь и мутная зга. Не радовало даже, что с ним давно хочет свидеться атаман другой лихой ватаги — Петр Кулага, бывший солдат первого Астраханского батальона.

Это даже пугало. Ведь сидели они с ним в одном остроге, и наверняка Кулага узнает его. Пока же никто не ведает прошлого Заметайлова. И это к лучшему. Последние дни часто видел во сне сына. Будто стоит он на лесах и вместе с иноками расписывает стену в монастырской церкви. Из-под кисти сына удивительно быстро появлялось житие человека с темным ликом и вдохновенными огненными глазами. Вот он проповедует в Назианзе, вот обличает ариан в Константинополе. А вот среди желтых скал, в окружении зверей… Заметайлов хорошо знал этого святого — то был Григорий Богослов. Он и сам наречен Григорием — это его покровитель. Помнил, что не раз говорил купец-старообрядец о жертвенном подвиге Григория во имя бога: ходил он по раскаленной земле босиком, носил рваную одежду, спал на голой земле и никогда не разжигал огня, чтобы согреть свое тело.

Просыпался атаман встревоженный. Видеть во сне церковь — к терпению. А ведь все виденное во сне было и наяву — не раз навещал в монастыре сына, где он постигал тайны иконописания.

И вновь хотелось быстрее увидеть жену и сына. Как они там, в ненавистной вотчине сенатора?

Скрип уключин заставил насторожиться. На протоке стало заметно светлее. Да и разве сунутся солдаты в ночную темь. А вот и мерные всплески весел. Приглушенные голоса:

— Греби быстрее! Держи правее!..

Еще минута — и остроносая лодка влетела в узкий проток. За ней — вторая, третья…

Заметайлов пригнулся и хрипло каркнул. То был условленный знак. Есаул этот знак понял, и на ухвостье острова сквозь камыши просунулось жерло пушки. Едва первая лодка поравнялась с кривой ветлой, хлопнул пушечный выстрел. От смоленого борта отлетели доски.

Страшный крик прорезал тишину. И тут же загрохали ружья и пистоли. Некоторые солдаты стали бросаться в воду.

— Не трусь, ребята! — загремел офицер. — Поворачивай назад!

Но развернуться в узкой протоке было нелегко. А тут подоспел на лодках сам атаман. Казаки налетели с посвистом, криком, визгом. Офицеры пытались сдержать их натиск, бросились к берегу, но на отмель выскочил лишь один, двое упали, сраженные пулями.

— Ко мне! Сюда, братцы! — кричал офицер, размахивая шпагой. Его окружили с десяток мокрых солдат, других течение сносило вниз, и они, махая руками, старались добраться до камышового берега. Многие тонули. Солдаты на косе дали жидкий залп.

Заметайлов, держа в левой руке пистоль, а в правой — саблю, попер на офицера. Вдруг левая рука его онемела, и пистоль выпал. Правой рукой он стал наносить разящие удары. Шпага офицера, будто вязальная спица, мелькнула в воздухе…

И сразу все стихло. Лишь офицер лежал на песке, задрав кверху бритый подбородок.

— Все ли живы? — спросил атаман подбежавшего есаула.

— Кажись, все, пане атаман, только трое наших сильно поранены. Да и у вас с руки руда течет.

— Пустое, — отмахнулся Заметайлов. — Узнай, нет ли в захваченных лодках провианта.

— Немного, а будет. В камышах отсидимся. Батька лысого найдут… И рушниц у нас прибавилось, и пушчонки две гарных досталось.

— Не резон отсиживаться. Будем подниматься вверх.

— Куда же, батько?

— Тронемся к реке Черепахе, где селение Началово.

Ночью пришла гроза. Омытые дождем деревья и травы сверкали всеми оттенками зеленого — от нежно-изумрудного до аспидного. Цветы клумб казались самоцветами в зеленой оправе. Густая тутовая аллея уводила к озеру. Сад Бекетова славился на всю губернию. В конце сада у забора рос терновник. Несмотря на колючки, Васятка любил забираться сюда. Сколько интересного было в этих зарослях!

Недавно он отыскал крохотное гнездышко, удивительно свитое. Снаружи оно казалось длинным мешочком из сухой травы, пуха вербы и ветлы. Внутри оно было выложено перьями и конскими волосами. Мать сказала, что это гнездо садовой пеночки. Птички сильно беспокоились, когда Васятка подходил ближе. В гнезде уже лежало два яичка, не более семени лотоса, слегка розоватые, с темно-красными пятнышками. Потом число их увеличилось. А затем появились птенчики — крохотные, желтоватые, с черными, словно просяные зерна, глазками.

Вначале пеночки очень беспокоились, увидя Васятку, а потом пообвыкли. Подпускали очень близко. Васятка решил зарисовать птиц. Принес альбом и стал быстро делать набросок. Изогнутая, корявая ветвь, гнездышко в развилке сучьев, прилетевшая пеночка с червячком в клюве, большеротые птенцы. Их рисовать было особенно трудно. Они кричали, трепыхались, клевали друг друга… Несколько раз художник стирал изображенное мякишем белого хлеба, вновь принимался за работу. Он был настойчив, упорен.

Рисовать птиц Васятку научил путешественник, натуралист, доктор врачебных наук Самуил Георг Гмелин. Перед отъездом в Персию он больше недели отдыхал в усадьбе сенатора. Он избегал гостей, которые часто поселялись у сенатора, а почти все время проводил в саду, изучая деревья, привезенные сюда из многих стран Востока. Тут росли груши, яблоки, инжир, померанцы, слива, лимоны… Бекетов выписывал из Италии и Венгрии лучших садовников, не жалея денег на расходы. В саду, в специальном вольере на небольшом озерке, содержались различные дикие птицы. Были тут красные утки, серые и белые чапуры, лебеди, колпицы, кулички… Однажды знакомые охотники принесли в огромной клети птицу-бабу. Клеть несли на длинном шесте. Васятка видел и слышал, как Гмелин долго расспрашивал охотников, как ловили эту крупную птицу, не повредили ли ее?

Васятка никогда раньше не видел вблизи эту птицу. Она казалась огромной и необыкновенно красивой. Яркие белые перья с розовым отливом покрывали ее тело, и только на концах крыльев были черно-бурые пятна. Плоский сверху клюв, изукрашенный синими и красными полосами, кончался крючком ярко-оранжевого цвета. От нижней части клюва шел огромный кожистый мешок желто-телесного цвета, в котором птицы-бабы хранят пойманную рыбу. Маленькую головку птицы украшал небольшой хохолок или, вернее, косицы из бледно-розовых перьев.

Все удивлялись величине птицы, говорили, что в ее кожаном кошеле уместится добрый сазан или две пинты воды. Трогали кончик клюва, гладили по спине и шее. Гмелин достал складной аршин и измерил птицу.

Оказалось, что от хвоста и до конца клюва баба имела немного меньше сажени, но большая часть уходила на шею и клюв, длина которого была три четверти.

Подошел сенатор и стал рассказывать Гмелину, как охотится эта птица. Собираются они стаями на мелководье, образуют полукруг и, хлопая крыльями, гонят рыбу к берегу. Наедаются вдоволь да еще в свой клюв-кошель про запас несколько фунтов оставят.

Натуралист тоже не удержался, вспомнил предание, которое слышал от едисанского татарина у озера Горького. Оно гласило, что когда в Мекке строился священный храм, воду приходилось доставлять издалека, а водоносов было мало. Однако аллах не хотел, чтобы это препятствовало работе. Он послал тысячи птиц-баб, которые, наполняя свои горловые мешки водою, приносили ее каменщикам.

На следующий день птице обрезали крылья и поместили в вольер. Вначале она дичилась. От пищи отказывалась. Потом стала брать рыбу, но складывала ее в мешок. Когда он наполнялся, птица отправлялась в какое-нибудь укромное местечко, выбрасывала на землю весь свой запас и тогда уже проглатывала его.

Однажды Васятка встретил Гмелина у вольера. Он сидел на корточках в коротком зеленом камзоле и что-то делал. Мальчик подошел ближе. Натуралист держал в руках альбом и зарисовывал в него птиц. И как у него это ловко получалось! Он подмечал не только точное соотношение частей тела птиц, но и их характерные позы. Вот, вытянув шею, будто к чему-то прислушиваясь, стоит на одной ноге белая чапура, нахохлившись сидит на коряге скопа, грациозно скользит по воде лебедь…

Когда в несколько минут на белом листе появились очертания юркого куличка, Васятка ахнул. Гмелин повернул голову. Увидев мальчика, улыбнулся. Он знал, что Васятка тоже любит художество и изрядно рисует.

— Так можешь? — указывая на лист, спросил Гмелин.

— Нет, сему учиться долго, — смутился Васятка.

— Почему долго? Гляди.

Ученый указал на проплывающую мимо утку. Затем, взяв карандаш, нарисовал на листе яйцо, чуть правее яичко поменьше. Потом неуловимым движением соединил их двумя извилистыми чертами. К малому яичку приделал клюв, к большому — хвост. Несколькими штрихами приладил крыло. И уже ясно стало, что это утка. Отделка потребовала большего времени.

— Сначала определи главное. Не забывай и о норове птицы. У каждой особливое движение, особливая повадка. Летают они тоже по-разному, — пояснил Гмелин.

Три дня натуралист показывал Васятке все тонкости изображения птиц, и это было не напрасно… Теперь Васятка сам цепким взглядом умело размещал на листе целую композицию. Вот хотя бы эту пеночку у гнезда. В мешанине веток и гнездо-то не каждый углядит. Да и птаха мала и проворна. Чтоб ее зарисовать точно, память нужна и пытливость.

Как бы порадовался теперь Гмелин, увидев на листе тончайшее изображение маленькой птицы и ее горластых птенчиков, полуприкрытых зеленой веткой!

Но не увидит уже ничего путешественник Гмелин. В прошлом году долго не находил себе места Васятка, когда узнал о печальной судьбе ученого.

Бекетов тоже был расстроен. Гмелин обещал привезти ему несколько редкостных чучел птиц, добытых в гилянских болотах. Но из Гиляна ученый отправился в Баку, оттуда в Дербент. По дороге из Дербента в Кизляр был захвачен узденями горского владетеля Эмира-Гамзы. Гмелина увезли в горы. Были пленены все участники экспедиции. За них просили большой выкуп. Начались переговоры с кизлярским комендантом, с астраханской губернской канцелярией. Пока велись эти долгие и бесплодные переговоры, Гмелин заболел и умер.

Васятка тряхнул головой, отгоняя тягостные воспоминания. Он закрыл альбом. Пеночка взмахнула крыльями и улетела за новой добычей. Птенцы на мгновение смолкли. Стало жарко и душно. Близился полдень.

Через два дня сенатор Никита Бекетов писал астраханскому губернатору, что «из сельца Образцова приказчик уведомил об оказавшейся на реках, там протекающих, партии в тридцать человек с восемью пушками».

На просьбу Бекетова прислать в Началово двадцать солдат с капралом и барабанщиком губернатор распорядился поставить у села пикеты. Они должны были держать под наблюдением не только реку Черепаху, но Кутум и Болду.

И все же Заметайлов не повернул обратно, к спасительной паутине протоков. Будто слепая лошадь в чигире, кружил он по селам и ватагам близ Началова, пытая и подогревая бунтарские настроения мужиков, и ни одна душа не знала, что есть причина тому. Ни один человек из его ватажки не догадывался даже, что кружил он здесь недаром.

Нет, он не был слепой лошадью. Скорее атаман походил на коршуна, делающего круги в вышине перед броском вниз, на добычу.

Заметайлов решил вырвать из рук Бекетова жену и сына. А куда он денется с этой добычей — и сам не знал. Считал, не это главное.

Каждое утро Васятка тихо пробирался в господский сад. Он шел крадучись не потому, что боялся Бекетова (тот сам разрешил ему бывать там), а потому, что боялся спугнуть тишину и красоту.

Он садился на одно и то же место, держа в руках альбом и краски. Васятка тщательно выписывал каждую веточку, каждый цветок, размывчато акварелью — розовую зарю. И каждый раз получалось по-разному. Вот вчера хмурым было утро. Цветы изредка мерцали тугими красками, вода синела холодно, тучи — будто дым далекого пожарища.

А сейчас с восходом солнца зеленое царство ожило, заиграло. Заплясали на старых акациях мириады листочков-изумрудов. Корневище поваленного клена словно обросло фигурками забавных зверят, среди них угадывался присевший на задние лапы зайчишка, горделиво выпятил грудь молодой петушок… По бездонно-голубому небу тихо плыла белоснежная вата облаков. Иные из них напоминали то битву воинов, то круговерть невиданных чудищ, то лодку под парусом. Великолепные, розовато-золотистые от незримых лучей, изображения эти представляли изменчивую картину, от которой невозможно было оторваться.

«Хоть бы некую толику этой красоты передать», — думал юный художник.

Необычное, обостренное чувство резануло по сердцу — каждый месяц, каждый день, каждый час неповторим для человека. Пропустишь мгновенье сегодня — завтра уже не вернешь.

Лодчонка бесшумно ткнулась в илистый берег. Заметайлов велел гребцу остаться в лодке, а сам прыгнул на еле приметную в камышах тропку. Пройдя шагов двадцать почти непролазной крепью, он вышел на широкий вал. Вал опоясывал все селение, спасая от затопления полой водой усадьбу, винокуренный завод, виноградники, домишки работных людей. Хотя самой усадьбе вода почти не угрожала. Она раскинулась на пологом склоне бугра, утопающая в садах и виноградниках. Внизу, у подножия бугра, начинался заливной луг и шел до самого вала. А вдоль вала словно деревянные великаны махали руками — то мелькали крылья ветряков-водогонов.

До ближайшего ветряка, который, видно, был поломан и не крутился, можно было дойти за две минуты скорым шагом. Заметайлову и нужен был этот ветряк. Вчера еще приметил он здесь мальчонку, который что-то рисовал с вала, видно, изображал красками имение сенатора. Мужик в сером армяке держал над мальчонкой большой зонт, защищая бумагу от ослепительных лучей солнца. Другой мужик — без рубахи, в одних холщовых штанах — держал скляницу с водой. В эту скляницу молодой художник поминутно опускал кисть, промывая ее и набирая новые краски. Сам мальчонка был одет в белую рубаху и короткие штаны. На голове соломенная шляпа, из-под которой выбивались золотые кольца кудрей. Заметайлов признал в живописце своего Васятку, хотел броситься к нему, прижать к себе, но быстро опомнился и затаился в камышах. Хотел тут же отбить сына у мужиков и увезти его в лодке, да вспомнил вовремя о Пелагее. Она-то что подумает? Убиваться будет, слезами себя источит, думая, что сына украли разбойники.

Надо вызволять обоих, за обоих и голову класть.

Заметайлов стоял на валу и, прикрыв ладонью от солнца глаза, всматривался в зеленые откосы бугра, где среди виноградников мелькали белые рубахи работных людей. Набиравшие сладкий сок гроздья подвешивались на тонких жердях. Виноградные лозы опутывали почти весь забор усадьбы, у забора — непролазные кусты смородины.

«Ночью этим виноградником подберемся к стенам и запалим усадьбу, а уж там проучим сенаторских прихвостней и с самим посчитаемся. Главное — Пелагею с Васяткой вызволить», — прикидывал в уме Заметайлов.

Утром атаман советовался с казаками, как лучше напасть на имение Бекетова. Возразил лишь есаул. Горячий запорожец сомневался в успехе дела — рядом солдатский пикет, да и дворня, словно псы цепные, сторожит с самопалами.

— Слухай, батько, — покачал головой Наум Черный, — уж очень долго тут крутимся. Уходить надо, не то паны как раз из наших шкур накроят своим псарям новых арапников…

— Не накроят, руки коротки, — оборвал есаула Заметайлов.

Казаки поддержали атамана. Ежели разъездную команду разбили, то стоит ли бояться пикета, где не будет и двух десятков солдат.

Теперь, вновь оглядывая сбившиеся у бугра домишки поселян, усадьбу и белую церковь на вершине бугра, Заметайлов не сомневался в успехе. Ночью усадьба будет взята. Ничто не сдержит его. Пикет будет сбит лихим налетом. Пушечная пальба устрашит челядь сенатора, ворота рухнут под напором прибежавших на помощь мужиков…

Заметайлов уже повернулся и хотел ступить на знакомую камышовую тропку, ведущую к лодке, но остановился. Он приметил на валу людей. Они приближались к поломанному ветряку.

«Никак, опять Васятка?» — радостная мысль обожгла атамана.

Два мужика вновь сопровождали сына. Расположились, как и вчера, у ветряка.

«Видно, не успел вчера окончить видопись», — понял Заметайлов.

Прячась за стеной камыша, стал подбираться ближе к ветряку. Вот уже видно сосредоточенное лицо сына, его плотно сжатые губы, вот веснушки приметны стали на смуглых щеках. Пальцы правой руки крепко сжимают кисть, которая словно танцует по бумаге. Мужик, держащий над головой Васятки зонт, прикрыв глаза, тихонько посапывал — спал стоя, разморясь на солнце. Другой, держащий скляницу с водой, толкнул слегка Васятку рукой и подмигнул ему в сторону спящего. Затем, нагнувшись к самому уху дремавшего, чихнул страшным голосом. Мужик испуганно затряс головой и выронил из рук зонт. Художник залился смехом, а незадачливый мужик, поняв, чья это проделка, обрушился на друга:

— Ты что, сдурел, Поликарп? Испугал до смерти. Да и крик зачем поднял? Наказывали ходить с бережением… Не ровен час, Метелка шастает… Ноне всю ночь не спал, в сторожа назначили и ружье дали…

— Ружье? — хмыкнул Поликарп. — Чай, и стрелять не умеешь?

— Пальнуть-то при случае сумею, да что в том толку. Говорят, против него и солдаты-то не устоят, не то что мы…

— Да уж это господам виднее. У страха глаза велики. Чай, Метелка не дурак, чтоб тут, у Началова, торчать. Здесь солдат уйма…

Затем Поликарп обратился к художнику:

— А тебе, Василь, какая нужда по жаре таскаться? Через тебя и нас заставляют по солнцу топать…

Мальчишка смахнул с кисти воду и, отойдя шага два назад, стал сличать написанное с раскинувшимся вдали пейзажем. Затем, повернув голову к Поликарпу, сказал как бы в раздумье:

— Мне нужно начертить картину не только в общем размахе, но показать и великий зной, и полуденный свет на садах и деревянных строениях… Вчера смотрел эту видопись Никита Афанасьевич. Остался доволен. Говорит, возьми с собой в Италию… Пусть итальянишки посмотрят, что и у нас солнце не хуже ихнего.

— Что, и вправду в Италию посылает? — удивился Поликарп.

— Давно обещал. А намедни приехал из города, позвал маманю и велел готовить меня к отъезду. Осенью едет в Италию купец Лошкарев. Так вот, и меня с ним направят, и письмо напишет Бекетов к итальянским мастерам, чтоб взяли меня в учение.

— При деньгах-то все можно, — вздохнув, молвил Поликарп. — Только ты ведь, кажись, не крепостной, мог бы и отказаться.

— А зачем? — удивленно поднял брови Васятка. — Я мечтаю об Италии! Страна истинных искусств. Так я слышал… А мне бы где ни учиться, лишь бы стать настоящим мастером. Писать и писать… Деревни, города, людей, птиц… Все, что вижу. Это же счастье…

Мужики удивленно смотрели на него, а Васятка вновь заработал кистью проворно, неистово.

Атаман вернулся на стан хмурым, приказал готовиться к походу. Все думали, что он поведет их на Началово, как порешили раньше. Но когда навалилась темнота, Заметайлов велел повернуть лодки на низ, к морю.

— Батька, что это ты надумал помиловать пана сенатора? — спросил есаул.

— А чего на рожон лезть, там солдат невпроворот, — глухо ответил Заметайлов.

Подслушанный у ветряка разговор сбил все его планы, закружил голову горькой радостью.

«Вишь ты, Васятку в Италию посылают… А я ему что дам? Ну выкраду, увезу, а дальше?.. — мысленно задавал себе вопросы атаман. — Скитаться будут как неприкаянные. Может, вместе со мной и головы сложат. Мне-то что — один конец… Может, еще вернусь сюда с победным войском… Дай-то бог! Теперь уходить надо, подальше от этих мест, пока не прознал кто, что есть у меня в Началове жена и сын… А ведь талант у парня есть. Зря за море Бекетов посылать не станет. И грех такой талант губить. А ведь я бы погубил…»

Заметайлов обрывал горькие мысли, прислушивался к тихому говору гребцов, к скрипу уключин и прикидывал в уме, что теперь скажет своим сотоварищам утром, куда поведет их дальше.

После долгого совета решили пугачевцы податься на Дон. Может, вновь всколыхнется казачество, замутится мятежом бунтарская река.

В жаркий летний полдень более трех десятков всадников остановилось на отдых во владениях Теки Эркетенева рода. Через час несколько человек направились к пасущемуся в степи табуну лошадей. Вскоре им удалось обменять у табунных пастухов своих измученных коней на свежих игривых скакунов. Правда, пришлось за это доплатить десять рублей.

А через день разъезд бригадира Пиля узнал об этой сделке неизвестных всадников с пастухами. Начались допросы: кто возглавлял прибывших? После небольшого запирательства старший табунщик показал: «…атаман у них в почтении и ими беспрепятственно повелевает, который ростом невелик собою, лицом рыж, с малыми рябинками, волосы на голове русые, борода и усы рыжие, на левой руке близ мизинца имеет рану. Ему около сорока лет, как же он именем и прозванием называется, не знает, а казаки зовут его батюшкой… Есаул у них росту высокого, лицом смугл, волосы на голове черные, борода и усы бритые…»

Получив донесение Пиля, астраханский губернатор Кречетников схватился за голову. По всем приметам выходило, что это Заметайлов был в калмыцкой степи. Значит, он ускользнул из плотного кольца разъездных лодок и брандвахт, сумел вырваться на степной простор. Несдобровать Кречетникову, если Заметайлов замутит русское государство.

Губернатор предписал царицынскому коменданту выслать в разъезды три партии донских казаков с пушками, чтобы недреманным оком охватить дороги к Дону. Калмыцкому князю, полковнику Дондукову, находившемуся в Сарепте, велел разослать по степи калмыцкие команды. Мало того, для принятия надлежащих мер о Заметайлове было дано знать на Дон войсковой канцелярии и командующему войсками на Кавказской линии генерал-поручику Демему. Сам губернатор, спешно собравшись, поехал в столицу оправдываться перед государыней…

У Кумшацкой станицы Заметайлов решил сделать первый большой привал. Расположились в балке на густой сочной траве. Тут же пустили пастись лошадей. В станицу атаман отправил двоих купить хлеба и молока. На станичной площади прибывших задержали и повели к куреню атамана Нагибина. Нагибин по-сычьи взглянул на них, усадил рядом и стал тихо выведывать: долго ли были в пути и много ли у атамана ватажников?

Узнав, что их всего около тридцати человек, прикинул — неплохая бы награда за эту вольницу была. Недавно из Черкесска сообщили — за каждого беглого смутьяна, выданного властям, 50 рублей серебром.

Прощаясь, Нагибин велел выдать хлеба из станичного магазина и не удержался, пожурил прибывших:

— Чего же это атаман вас за молоком послал? Казаки вы или бабы! Приезжайте ко мне во двор, я вас вином угощу, добрым вином.

Когда посланные вернулись и привезли не только хлеба, но и приглашение атамана, Заметайлов обрадовался — может, кумшацкие казаки поддержат его.

Радостно ехал он во главе отряда к широким тесовым воротам, у которых толпились казаки и сам хозяин красовался в красном чекмене из английского сукна с насекой в руках.

Стол во дворе был уже накрыт. На нем угощения, скляницы с вином. Постарался Нагибин. И много домовитых[22] станичников пригласил. Так много, что стало тесно на просторном подворье. Пошли вкруговую оловянные чарки.

Заморенные долгой дорогой, заметайловцы быстро хмелели. Наум затянул звучным голосом:

Гей, царица Катарина, шо ты наробыла?! Степь широку, край веселый панам раздарила!..

Заметайлов старался пить меньше. От него не ускользали скрытые жесты, короткие непонятные приказы казакам, слетавшие с уст Нагибина. Он приметил, что за его спиной грудятся не менее десятка станичников.

Заметайлов встал из-за стола, держа в руках чарку:

— Братья-кумшацы, вот мы тут веселье разводим, а ведь не это главное, не для того мы прибыли. Скажу напрямки — народные чаяния залиты в крови. Мучители-дворяне помыкают народом как только могут. Людей продают с такой же легкостью, как шапку или рожок табака…

— У нас не продают! — крикнул Нагибин.

— У вас тоже не лучше. За любое неповиновение достойная награда — кнут и петля…

Заметайлов недоговорил. Все поплыло у него перед глазами. Он почувствовал тяжкий удар сзади по голове. И все же нашел силы сделать рывок вперед, подпрыгнул и оказался на столе. Хрустнула под сапогами посуда. Заметайлов поддел кованым носком глиняную корчагу с галушками. Она брызнула осколками в сторону Нагибина. Тот, прикрывая лицо руками, заревел:

— Да вяжите его, черти!

Но в руках Заметайлова был уже пистоль, и он целил прямо в перекошенное ужасом лицо атамана. Грохнул выстрел, но кто-то из станичников успел ударить пикой по руке Заметайлова. Все перемешалось в жаркой свалке — жестокие удары, ругань, хрипы, стоны…

Заметайлов очнулся в телеге связанным. Рядом с окровавленной головой лежал Наум. Когда их уже везли в Черкесск, есаул, силясь приподняться, обвел взглядом вереницу телег, конвой, скакавший рядом, зло сплюнул:

— Песья двурушная кровь, по-песьи и умыслил!

Первый допрос пойманным был в Черкесске, в канцелярии Войска Донского. Затем их повезли в Царицын. Войсковой атаман наказывал конвойному офицеру:

— Будучи в пути, иметь крепкую предосторожность, дабы утечки учинить не могли. Осматривайте особливо колодки и наручни в пути. На ночлегах в форпостные землянки сажать, и чтоб не было между ними никакого сговора. Если в степи застанет ночь, жечь костры и окружать конвоем. Солдаты никоим образом не должны знать, что везут Метелку и его сотоварищей.

В Царицын пойманных доставили ночью второго августа. Вместе с ними привезли их оружие, пожитки и деньги — 14 рублей 50 копеек.

Майор тайной экспедиции, принимавший по описи деньги, был немало удивлен: шел слух, что Метелка возит богатую казну и много награбленных сокровищ.

Еще больше удивился майор дерзости атамана.

Когда его привезли из острога в расправочную канцелярию, он даже не глянул на сидящих за столом офицеров.

— Как звать тебя? — начал допрос майор.

— Метелка — Железный лоб.

— Фамилию говори! Чей сын?

Вспомнив жену и Васятку, атаман стал тут же выдумывать:

— Зовут Игнатом Петровым Запрометовым, родом из Переславля-Залесского, дьячковский сын…

— Чего плетешь? Какой еще Запрометов? Говори без утайки.

— В тысяча семьсот семьдесят третьем году был отдан в солдаты, — продолжал невозмутимо Метелка, — в Кизлярский пехотный полк, а летом тысяча семьсот семьдесят четвертого года бежал из батальона и степными дорогами пробрался в астраханские черни. Питался в зиму по рыболовным ватагам, а весной набрал человек сорок охотников, которые и выбрали меня атаманом…

— Почему из батальона побег учинил?

— Побег учинил после троицына дня в 1774 году, уговорил меня солдат Кулага. Вместе с ним и бежали.

— А когда к воровству Пугача пристал?

— Какой там Пугач! С конца июля того же года сидел я в Черном Яру под стражей.

— Ну и хитер ты, Метелка! Знаешь ведь, бестия, что сгорел черноярский острог и проверить твои слова нелегко.

Майор пробежал глазами опросный лист и вновь спросил:

— Отчего на Дон порешили бежать?

— Мы не бежали, а просто ушли, чтоб найти пристанище и быть в работах. Мои ватажники Илья и Чемодур бывали на Дону, имеют там знакомых и убедили меня, что донские казаки в работники всякого примут. А вишь каким прием-то оказался. Батожьем уже угостили…

— Говори места, где возмущение сеял. Помяни все села, города, ватаги.

— Да разве упомнишь, — усмехнулся атаман, — пожалуй, вы лучше знаете. Вам рапортами доносили, а тайная канцелярия каждую бумажку бережет, хоть и грош ей цена…

— Ты не указывай, мразь, — вскипел майор, — сказывай, где пушки достал?

— В Богатом Култуке ловецкие люди дали две чугунные пушчонки. Да три пушки взял на Колпачке, а на Эмбе с расшивы взяты две медные пушки… Порох и свинец также брал с судов и по ватагам. На Дьяконовой ватаге приказал кузнецам наготовить жеребьев из тянутого железа. С Пугиной ватаги взял три чугунные полуфунтовые пушки с порохом и ядрами…

Майор досадливо поморщил лоб и задал новый вопрос:

— Сколько лет?

— По мне что, не видно?

— Зачем возмущал народ?

Ответа нет.

— Раздеть его! — скомандовал майор. — Каков гусь, а? Фамилию свою запамятовал. Но мы тебе память вернем.

Атамана раздели почти донага. Майор приметил на его запястьях пятна и крякнул:

— Э-ге! Да ты, оказывается, голубчик, железо носил. Теперь уж не улетишь… Двадцать ударов!

Заметайлова подняли на дыбу и начали стегать кнутом. Он молчал. Когда же боль стала нестерпимой, великая злость подкатила к сердцу, и он прокричал палачу:

— Крепче поддай, кат! Крепче бей!.. Не то попадешь ко мне, самого разложу…

Палач, остервенясь, стал бить сильнее.

— Стой! — вытянул руку офицер. — Хватит, не зашиби до смерти. Ему еще в Астрахани велено наказание чинить.

Васятка проворно укладывал в коробки кисти, баночки с киноварью, белилами, свинцовые карандаши…

Мать покорно помогала ему в сборах. Склонив над плетенкой худую спину, приговаривала:

— Не забудь, сынок, сверху я кладу пирожки с ежевикой. Дорогой и отведаешь. Да смотри не раздави. Попортишь курточку-то. Вниз я ее положила. Зря-то не надевай. А в уголке носочки лежат, из верблюжьей шерсти вязала.

— Маманя, да зачем мне шерстяные? В Италии-то тепло, и зимы настоящей не бывает.

— Не бывает? — Пелагея изумленно посмотрела на сына и со слезою сказала: — Вот, соколик, и улетаешь ты. Блюди там себя. Когда теперь свидимся-то? Да где она, эта Италия?

— Далеко, маманя. Дальше Петербурга, — гордо произнес Васятка.

— Так хоть в Петербурге бы устроили. Что, там мастеров, что ли, нет? — всхлипнула Пелагея.

— Успокойся, маманя. Мастера-то есть. И Академия художеств имеется. Только разве примут меня в академию? Кто я? Сын умершего колодника. Да и мастер не каждый возьмет. А за границей оно вольготней. Никита Афанасьевич сказывал: за деньги в италийской земле меня любой мастер станет учить.

Пелагея утерла слезы и сказала со вздохом:

— Чай, это денег стоит немалых. А Бекетов-то денег на ветер бросать не станет. И будешь ты ему служить по гроб жизни своей.

— А сейчас разве не служим? — удивленно спросил Васятка.

— Служить-то служим, да взял-то он нас временно, как бы в залог за отца твоего, и нет у него на нас крепостной бумаги. А ведь сейчас, смотри, сам в кабалу лезешь.

— Эх, маманя, — тряхнул кудрями Васятка, — мне бы лишь художником стать, ничего больше не надо.

— Молод ты еще, неразумен, — тихо и скорбно проговорила Пелагея. — Это отец все мечтал видеть тебя изографом. Знал бы он, что сбывается мечта-то его.

— Изограф-то, он что? Иконы лишь пишет. А я живых хочу писать. Смотри, мама, схож?

Васятка достал из папки плотный лист бумаги и приблизил его к маленькому оконцу, заделанному бычьим пузырем.

— Батюшки, — ахнула Пелагея, — да ведь это вылитый Парфиша.

На листе была нарисована углем большая кудрявая голова слепого звонаря. Пустые глазницы пугали своим немым укором. Складки у рта и вздувшаяся жила на шее подчеркивали напряженность позы. Вытянув голову, слепец к чему-то прислушивался.

— Когда успел написать?

— Вчера после заутрени. Рисунков-то мне много надо, возьму с собой. Да еще велел Никита Афанасьевич нарисовать большой вид. Говорит, в Италии по пейзажам ценят всю живопись.

— Теперь уж когда успеешь нарисовать-то? — обеспокоенно спросила Пелагея.

— Я дорогой напишу. Отсюда поедем в Воскресенский монастырь на Болде, а потом уж в Астрахань. Воскресенский-то монастырь и велел мне написать Бекетов…

В оконце кто-то слабо звякнул.

— Это за тобой, — всполошилась Пелагея. — Присядем на минутку перед дорогой.

Васятка сел на скамью, обвел взглядом землянку, низкую притолоку, печь с облупившимся челом, покривившийся стол. Вернется ли он сюда и скоро ли это будет? Увидит ли он это дорогое лицо, добрые и ласковые материнские глаза?

Пелагея перекрестила его и взялась за плетенку. Васятка подхватил ящики и мольберт.

На берегу реки Черепашки их поджидали лодки. В одной, устланной большим ковром, разместился сенатор со своими гостями, которые не переводились у него. Рядом стояли еще три лодки поменьше с гребцами и слугами. Некоторые слуги имели ружья и после поимки заметайловской ватаги опасались выезжать в путь без оружия.

Бекетов решил добраться до монастыря протоками, по пути показать гостям красоту здешних мест, а в монастырь велел наперед прислать пять карет, чтоб затем сушей приехать в город.

Едва Васятка сел в лодку, как хлопнул выстрел. Сам сенатор пальнул из пистоля, давал сигнал к отплытию. И враз рванули гребцы. Берег стал уплывать, отдаляться. Вот и лица матери почти не видно, заслонили прибрежные камыши, только затейливые маковки церкви поплыли над зеленой стеной тростника. Церковь в Началове была украшена благолепно и пышно. Не раз заходил туда не столько помолиться, сколько посмотреть роспись под куполом. Там, в вышине, будто парила в воздухе огнекрылая дева на золотом престоле, держа в руке посох. На голове девы венец, ноги в золотой обуви — опираются на круглый пестрый камень. В первый же раз узнал Васятка, что изображена под куполом Софья — премудрость божья. А лик будто бы велел сделать Бекетов с императрицы Елизаветы Петровны. Когда Васятке попадались портреты императрицы, он бежал в церковь и сличал. Да только попадались мальчишке гравюры, к тому же плохих оттисков. Так и не мог понять Васятка, правду ли говорили в народе, а спросить сенатора боялся. И вот теперь, глядя на уплывающие главы, думал, что обязательно добудет цветной портрет Елизаветы, привезет в Началово и разом решит свои сомнения.

Но вот и главы растаяли в знойном мареве. А по берегам удивительное буйство зелени и голубой водный простор. Все привлекало внимание Васятки, все останавливало его цепкий взор. Вон босой мужик забрел в воду и силится столкнуть севшую на мель плоскодонку; вон серая цапля тяжело взлетела, держа в клюве мелкую рыбину; у самого борта ударил хвостом огромный сом.

К вечеру свернули в Болду — реку быструю, но неширокую. Здесь, на самом мысу, у слияния с Волгой, раскинулась знаменитая своими рыболовными угодьями обитель. Высокие тополя, будто стражи, теснились на береговом валу. Заходящее солнце золотом обрызгало верхушки зеленых великанов. Сам монастырь был почти в тени и, будто нарисованный, отражался в сверкающей глади.

Еще издали Васятка любовался и массивным барабаном, венчающим главный собор, завершаемым мягким контуром шлема, и шестигранной колокольней, горделиво взметнувшейся к небу, и трапезной палатой с отдельной церковкой.

Но вблизи колокольня была еще чудеснее. Эти плоские лопатки по углам, и опоясывающие легкие декоративные ленты вокруг, и многоярусные каменные кокошники — все это создавало незабываемую, живописную пирамиду над шестигранным мощным столбом.

Ровный торжественный звон стлался над водой, призывая ко всенощной. Лодки друг за другом приставали к деревянной пристани. Сенатора бережливо взяли под руки и повели по зыбкому помосту к берегу. Васятка сошел последним. Он все дивился чудному виду с реки. По сходням шел, думая лишь об одном — скорей бы настало утро и можно было приняться за работу.

У главных ворот толпились богомольцы — мужики и бабы. Многие пришли издалека и переобувались, торопясь в церковь. Ближе к входу, на земле, сидели нищие и калеки. Заглушая говор богомольцев, они что-то бубнили свое, и над этим разнобоем голосов и звуков плыла властная волна колокольного звона.

…Рано утром, едва только солнце заглянуло в высокое окно гостевой палаты, Васятка, озираясь на спящих, стал одеваться. Взял мольберт, уложил картон и краски. Сходя с высокого крыльца, лицом к лицу столкнулся с Бекетовым, который ночевал в настоятельских покоях. Сенатор был уже на ногах. На плечи наброшен дорожный камзол, в руках трость. Рядом с Бекетовым управитель заспанно таращил маленькие глазки и похлопывал плетью по голенищам сапог.

— Вот и хорошо, Васятка, ты и собран. Сейчас тронемся. Карандаши и бумаги при тебе? — строго спросил Бекетов.

— Куда тронемся-то, Никита Афанасьевич? Я монастырь хотел изобразить.

Никита Афанасьевич оглядел Васятку, который непонимающе хлопал глазами, и стал пояснять:

— Сейчас поедешь в город. На заре прискакал оттуда нарочный и уведомил, что сей день на Лобном месте будет вершиться казнь над теми, кто приобщился к воровской толпе, кто посягал на царство преславной монархии. Я думаю вот что: зарисуй мне эту казнь. Особливо пометь Метелку… Чтоб схож был и чтоб секли его плетьми. Слышал я, самого антихриста Пугача срисовали в клетке. Граф Петр Панин распорядился. Ну, а мы — Метелку… Приедут гости, а я им эту картину — смотрите, вот кто устрашал весь понизовый край…

Чувствуя горячее дыхание Бекетова, ловя его отрывистые слова, Васятка с трудом понимал, что ему предстоит сделать. А поняв, с тоской поглядел на залитую солнцем колокольню, на чистое небо, в котором кружили стаи диких голубей… Ослушаться он не мог.

Из монастырского каретника уже выкатили кареты и дормез. Спешно запрягали лошадей. Бекетов велел Васятке сесть с собой и всю дорогу сидел, сжав трость и опустив голову на серебряную рукоять. Дормез громыхал по деревянному помосту. Внизу извивалась голубой лентой река Кутум. Несмотря на ранний час, по воде уже сновали лодки, бусы, насады. С судов на берег и обратно, будто пуховые подушки, летали из рук в руки многопудовые тугие мешки, громадные серебряные рыбины, связки сыромятных кож, тюки персидского шелка-сырца и всякий иной товар, то ли заготовленный в здешних местах, то ли приплывший снизу и сверху по великому волжскому пути.

С моста съехали быстро, но в тесных улочках посада лошади замедлили бег, а затем осеклись, встали. Впереди было людно, куда-то спешили мужики в грязных армяках, кузнецы и колесники. Въехали в ворота Белого города. Вдоль широких улиц высокие каменные дома, красивые церкви. А вот и кремль — огромный, зубчатый. Его белые стены беспощадно слепили глаза. От тесноты людской в кремлевские широкие ворота проехали с трудом. Налево высилась громада Успенского собора. Нижний этаж его опоясан галереей — гульбищем. По этой галерее можно попасть на Лобное место — круглый каменный бастион с парапетом из каменных балясин. Лобное место было двухэтажным. Имело Судную палату и Судный подвал. Приговоренных к казни сажали обычно в подвал — глухой каменный мешок. На этот раз, ввиду многолюдства, пойманных держали в Пыточной башне кремля.

Через всю кремлевскую площадь, от Пыточной башни до Лобного места, шпалерами стояли солдаты. Лобное место было окружено двойным кольцом пикинеров. На площади кучился городской люд, сбиваясь в плотную подвижную массу. Слышались крики: «Осаживай! Осаживай!..»

Люди вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть пугачевцев, которых поведут на казнь. Иные взобрались на заборы, а то и на крыши домов.

Покинув дормез, Бекетов и Васятка еле протискивались сквозь толпу. Впереди управитель, покрикивая и действуя локтями, расчищал путь.

Не доходя Лобного места, остановились, прижатые к забору подавшейся толпой.

— Обождите здесь! — крикнул Бекетов. — Я скажу офицеру, вишь, опоздали мы малость…

Васятка видел лишь суконные колпаки, шапки, шляпы, треухи…

Раздался говор в первых рядах. Заколыхались штыки конвоя.

— Ишь как их обратали, бедняг, — еле слышно произнес высоченный мужик.

Народ молча следил, как шествовали к роковому месту скованные казаки.

— А атаман молодец, поступь твердая, — привстав на цыпочки, опять шепнул говорливый мужик.

Но Васятка ничего не видел, пока казаков не подвели к лестнице. Он увидел их со спины, когда они стали подниматься к Лобному месту. Впереди шел атаман. Шея его была перехвачена толстым железным кольцом, от которого сзади отходила длинная железная цепь, плотно обвившая все тело и прикрепленная к колоде, которую несли солдаты. На каменной лестнице атаман оступился и присел было, потянув за собой солдат. Но солдаты рывком выпрямились и потащили его наверх. Теперь уже шел совершенно другой человек. Свешивалась через железный обруч голова, надломленное, словно бескостное тело обвисло на натянутых цепях.

— Гляди-ко, — толкнул соседа высокий, — его же из Пыточной ведут, с дыбы, должно, сняли, он изломанный весь. А неприметно было…

Тут, расталкивая толпу, к Васятке приблизились солдаты, за ними спешил Бекетов. Сенатор взял Васятку за руку, солдаты подхватили мольберт, и через несколько минут молодой художник оказался чуть повыше Лобного места, у западных ворот собора. Место казни было видно как на ладони.

— Теперь рисуй, да поспешай… Вон его кладут, — еле переводя дух, проговорил Бекетов и стал вытирать тонким душистым платком капли пота, скользившие по бледному лбу.

Пока Васятка налаживал мольберт, палач установил на Лобном месте «кобылу» — высокую скамью, обитую кожей с ремнями. Послышались редкие, как-то вперебой удары барабана. Удары участились, перешли в четкую дробь. И вдруг дробь оборвалась.

Секунд-майор взошел на эшафот и стал читать приговор:

— «…как уже они, воры, в деяниях своих обличены, казнь свершить по указу 1754 года… Наказание учинить им повсеместно, во всех тех местах, в коих от них разбойничество происходило, бить жестоко кнутом…»

До сознания Васятки доходили лишь обрывки приговора — он никак не мог найти итальянский карандаш и шарил по коробке дрожащей рукой. Наконец вспомнил, что положил его в карман завернутым в бумажку.

А властный голос гремел над площадью:

— «Сие ослушник воли государевой, злодей, бывший в разбойной толпе самозванца Пугачева, атаман Иван Заметайлов, или Метелка — Железный лоб, как принято называть его среди черни…»

Барабаны вновь забили частую дробь. Конвой вскинул ружья на караул. В одну минуту сорвали с Заметайлова рубаху и уложили на «кобылу» вверх обнаженной спиной. Руки и ноги затянули в мочки от сыромятных ремней.

Когда Васятка развернул карандаш и поднял голову, палач засучивал рукава.

Атаман лежал, уткнувшись лицом в скамью. На его спине чернели пятна — следы каленых щипцов.

Васятка неуверенно начал легкими штрихами наносить на бумагу громоздкую скамью, угловатый изгиб крепких плеч, руки, перетянутые ремнями.

В это время палач, взяв кнут в левую руку, высоко поднял его над головой. Потом, зайдя со спины осужденного, остановился, плотно сжав ноги. С нарочитой медлительностью палач стал отводить левую руку назад. Ловко перехватив кнут за спиной правой рукой, взметнул его вверх, устрашая народ. Затем палач отступил шага два назад. Разбежавшись, зычно крикнул: «Держись!»

В ту же минуту хвосты кнута черными змеями взметнулись вверх, злобно свистнули в воздухе и, падая на спину казнимого, как бы сами собой соединились, образовав толстый кожаный жгут. Даже со стороны было видно, что удар этот был свиреп и безжалостен.

Но Заметайлов не вскрикнул. Васятка приметил только, как дрогнуло тело атамана и часто-часто задергался кончик правого уха. В этом подергивании почудилось что-то знакомое. Так обычно от боли трепетало ухо у отца. Однажды были на покосе, и отец косой задел ногу. Тонкой струйкой хлестала кровь, но Васятка смотрел не на ногу, а на ухо, которое дергалось, словно листок на ветру. А отец, пересиливая боль, улыбался и говорил: «Знатное у меня ухо, сразу выдает, что мне больно».

И теперь мальчишка, словно завороженный, смотрел на побелевший кончик уха, который после каждого удара трепетал все тише и тише.

А кнут все свистел и свистел в воздухе. Над несметной толпой прокатился неясный гул. С каждой секундой он усиливался, поднимаясь до гневного прибоя. Солдаты, взяв ружья на изготовку, пошли на толпу, и люди подались назад, отступая от каменного помоста, где вершилась казнь.

— Чего медлишь? Рисуй! — заторопил Бекетов.

— Да я лик его не вижу… — еле выдавил мальчишка.

Сенатор что-то крикнул офицеру конвоя, и тот, сторонясь кнута, зашел с головы казнимого и, задрав ногу, носком кованого штиблета повернул голову в сторону Бекетова.

Васятка увидел всклокоченную, слипшуюся от крови рыжую бороду, полузакрытые глаза, малые оспинки на носу и впавших щеках, и сердце Васятки зашлось, занемело от невыносимой жалости и муки. Выпал из рук карандаш. Гулко стукнулся о каменные плиты опрокинутый мольберт. Хлестанул воздух отчаянный крик:

— Батюшка! Батяня!..

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Заво́зня — большая плоскодонная лодка, с развилками на корме и носу, по которым ходит канат; род речного баркаса, который завозит и закидывает якорь, когда судно идет завозом. Возили на ней и тяжести.

Целова́льник — продавец в питейных домах, кабаках.

Единоро́г — старинное русское артиллерийское гладкоствольное орудие.

Камча́ — нагайка, плеть или кнут.

Пикине́ры — солдаты, вооруженные, кроме ружья, пиками.

Изогра́ф — иконописец, мастер стенных росписей.

Гелю́нги (калм.) — священнослужители.

Нойо́ны (калм.) — князья.

Бурха́ны (калм.) — божества.

Хуру́л (калм.) — храм.

По́ршни — род обуви из одного куска кожи на ременной подборе.

Тузлу́к — рассол, в котором находилась рыба или икра.

Шхо́ут — морское плоскодонное двухмачтовое судно.

Фунт — мера веса в 400 граммов.

Левка́с — алебастровый грунт, на отполированной поверхности которого затем писалась икона.

Ба́хус — в греческой мифологии бог плодородия, виноделия; изображался голым, с большим животом.

Хоругвено́сцы — священнослужители, которые во время торжественных процессий несли хору́гви — церковные знамена.

Омофо́р — часть архиерейского облачения.

Ми́тра — архиерейская шапка.

Щербе́т — восточный напиток, настоянный на сушеных фруктах.

Ре́гент — руководитель церковного хора, дирижер.

Домови́тые каза́ки — зажиточные, богатые.