Дамы, облаченные в черное и чем-то похожие на ворон, ходили туда-сюда по комнате, прикладываясь к еде на своих малюсеньких тарелочках с такой же энергичностью, с какой они разглагольствовали о недавней кончине леди Вандерхолл, покоящейся теперь в обитом бархатом гробу, поставленном у дальней стены гостиной.

Помещение было полностью обтянуто черным сукном, скрывающим цветастые обои. Непроницаемая ткань покрывала и окна тоже, не давая дневному свету попадать внутрь помещения. На всех горизонтальных поверхностях стояли горящие свечи, из-за пляшущего пламени которых в этом полутемном помещении мелькали беспокойные тени. Завтра лишь близкие родственники и друзья будут сопровождать этот гроб в церковь на церемонию похорон, а пока что прийти и проститься с усопшей могли все желающие. Люди заходили и уходили, меняя при необходимости свечи. Помещение все время было освещено, и тело ни на минуту не оставалось в полном одиночестве.

— Так трагично, — сказала одна дама с похожим на клюв носом, слегка помахав своим бутербродом с ветчиной с таким категоричным видом, как будто именно она первой сделала подобное замечание по поводу этого печального события.

— Как, по-вашему, у ее дочерей останутся хоть какие-то воспоминания о ней? — спросила другая дама, окидывая взглядом комнату в поиске маленьких девочек.

— Сомневаюсь. Им ведь, насколько мне известно, лишь десять и восемь лет от роду. Они еще совсем малышки. Но это, конечно же, даже к лучшему.

Грасиэла, герцогиня Отенберри, допила остатки своего лимонада в надежде на то, что они изгонят кислый привкус у нее изо рта. Затем она посмотрела тоскливым взглядом в сторону двери, подумывая о том, что пора бы уже отсюда и уйти.

Это к лучшему, что они забудут свою мать? Тогда получится так, как будто ее никогда не было на свете, как будто она стала прахом, развеянным по ветру, и эти пустомели еще заявляют, что это будет к лучшему?! Она полагала, что они ошибаются. Что они абсолютно не правы.

Скончавшаяся недавно леди Вандерхолл была ее подругой. Подруг у Грасиэлы было очень мало, а потому она переживала эту утрату весьма болезненно.

Как только до нее донеслись слухи о неожиданной кончине Эванджелин в результате несчастного случая во время поездки верхом, Грасиэла отправилась из своего поместья — поместья Отенберри — в Лондон, чтобы почтить память умершей. При этом ей пришлось оставить в поместье свою дочь и падчерицу. Не было смысла тащить их в такую даль ради столь мрачного мероприятия, как похороны, тем более что с леди Вандерхолл они почти не были знакомы.

Как бы там ни было, ее дочь и падчерица остались в поместье. В это время года развлечений в Лондоне было очень и очень мало. Лепить в поместье снеговиков, съезжать на санках по склонам холмов и читать Байрона перед камином, прихлебывая какао, — такое времяпрепровождение было для ее девочек более привлекательным. По правде говоря, в данный момент оно казалось более привлекательным и для Грасиэлы. Находиться в этом доме становилось для нее попросту невыносимым. Она и так уже пришла в уныние из-за смерти подруги, а тут еще эти женщины, усугубляющие ее горе своими неуместными репликами.

Ей было почти невмоготу находиться здесь, на этой церемонии прощания с бедняжкой Эванджелин. А ведь завтра, на похоронах, ей будет еще тяжелее…

— Скопище всякой швали.

Возле нее остановилась Мэри-Ребекка — пожалуй, единственная оставшаяся теперь у нее верная подруга.

Как и Грасиэла, леди Толбот была молодой вдовой, не пользующейся большим благоволением со стороны светского общества. Они здесь были чужачками с самого начала. Мэри-Ребекка была ирландкой, а Грасиэла приехала в Англию из Испании. Наверняка далеко не одна леди мысленно обвиняла их в том, что они «отняли» мужа у какой-нибудь более подходящей для него английской леди. Когда Грасиэла только приехала в Англию в возрасте каких-нибудь восемнадцати лет, она слышала, как люди тихонько шушукаются у нее за спиной, но и теперь, когда ей уже исполнилось тридцать пять, она по-прежнему слышала это шушуканье. В жизни всегда есть что-то такое, что никогда не меняется.

— О боже, они, как мне кажется, наслаждаются этим, — прошептала Мэри-Ребекка. — Несчастья других людей дают им возможность почувствовать себя лучше в их ничем не примечательной жизни.

Грасиэла покосилась на подругу и поднесла чашку к губам:

— Думаю, для сегодняшнего дня мы проявили по отношению к усопшей уже достаточно уважения.

— Совершенно верно. — Мэри-Ребекка кивнула в знак согласия и отвернулась. — Ну так что, уйдем отсюда?

Они направились к выходу из дома, провожаемые несколькими откровенно недоброжелательными взглядами.

— Наш дом сейчас в моем полном распоряжении, — сообщила Грасиэла, надевая перчатки в ожидании того, когда подадут ее карету и карету подруги. Выйдя на крыльцо, она стояла на ступенях и зябко куталась в свой плащ, отороченный горностаевым мехом. С сумрачного неба падали редкие снежинки. — Может, поедешь со мной и чем-нибудь подкрепишься? Мы вдвоем помянем Эванджелин, а затем ты можешь рассказать о том, как прошел твой недавний отдых с детьми. Мне хотелось бы об этом услышать.

— Дом в твоем полном распоряжении? Даже не верится! Когда я выезжала сегодня после полудня, мои мальчики дрались друг с другом деревянными мечами, а дочка устроила истерику из-за того, что она не могла найти свою любимую китайскую шаль. — Мэри-Ребекка посмотрела вверх, на небо. — И виноватой в этом почему-то оказалась я.

Грасиэла хихикнула, прекрасно понимая, что такое частенько бывает в их жизни:

— Ну да, конечно.

— Так что я отнюдь не спешу возвращаться домой. Показывай, куда ехать, моя дорогая подружка.

Грасиэла, улыбаясь, позволила конюху помочь ей сесть в карету. Она, по правде говоря, и сама очень редко оказывалась дома в одиночестве. Ее дочь Клара и падчерица Энид всегда находились где-то рядом с ней. Впрочем, подобное положение вещей вполне устраивало Грасиэлу. Ей очень нравилось находиться в окружении своих родственников и друзей. Она с ужасом думала о том дне, когда ее дочь выйдет замуж и станет жить отдельно. Она, конечно же, хотела, чтобы Клара нашла свое счастье и вышла замуж за хорошего человека. Учитывая, что Кларе уже исполнилось четырнадцать лет, этот день наступит довольно скоро — как говорится, не успеешь и оглянуться.

Жизнь течет быстро. Грасиэла, казалось, всего лишь вчера бегала босиком по папиному винограднику, будучи обыкновенной девчонкой с растрепанными волосами, которая громко хихикала, играя в догонялки со своими родными и двоюродными сестрами и братьями. Теперь же она была почтенной герцогиней, матерью дочери-подростка.

Она боялась расставания не только с Кларой, ей не хотелось терять и Энид тоже, по которой она будет скучать. Правда, ее падчерица по всем принятым в обществе меркам уже была старой девой. Тем не менее Грасиэла полагала, что Энид когда-нибудь все-таки выйдет замуж. Она чувствовала, что у Энид есть настойчивое желание обзавестись своим собственным домом, мужем и детьми. Она замечала это желание в выражении глаз Энид, когда та узнавала, что другие девушки ее возраста выходят замуж и становятся матерями. Правда, падчерица Грасиэлы была упрямой и чрезмерно умной, с явной склонностью к тому, чтобы быть «синим чулком», и это отнюдь не было теми качествами, которые люди стремились найти в английской невесте. Однако Грасиэла даже не сомневалась, что Энид в конце концов встретит джентльмена, которого эти ее качества вполне устроят.

И тогда она, Грасиэла, останется совсем одна. Будучи вдовой, она смирится со своим положением и будет наблюдать за сменой времен года в ожидании приезда к ней в гости кого-нибудь из родственников.

Приехав наконец-таки к своему городскому особняку, она сделала над собой усилие и отогнала унылые мысли, полагая, что они были вызваны общей мрачной атмосферой сегодняшнего дня. Без Клары и Энид дом показался ей очень тихим… и даже пустым, хотя в нем находилось два десятка слуг.

Грасиэла прошла вместе с Мэри-Ребеккой в гостиную. Там она сняла перчатки и, вызвав колокольчиком слугу, велела ему принести ее любимую мадеру — крепкое белое вино, изготовленное из винограда, собранного в тех землях, где когда-то находился виноградник ее отца. Именно когда-то, потому что теперь какой-то дальний родственник владел и этими землями, и титулом ее отца, однако всего лишь один глоток вина неизменно уносил Грасиэлу в дом ее детства, вызывая у нее связанные с ним приятные воспоминания.

Ко всему тому, что было в ее жизни до Отенберри. То есть до того, как ее жизнь стала… сплошным разочарованием.

Миссис Уэйкфилд, экономка, принесла графин вместе с пирожными и печеньем. Грасиэла и Мэри-Ребекка так много за один присест никогда не съели бы, но тем не менее они с жадностью набросились на еду.

— Благодарю вас, миссис Уэйкфилд. А то мне сегодня с утра как-то совсем не хотелось есть, — сказала Мэри-Ребекка, откусывая первый кусочек.

— Как ужасно то, что произошло с леди Вандерхолл!.. — вздохнула миссис Уэйкфилд. — Лично я никогда не стану ездить верхом на чем-либо четвероногом.

Мэри-Ребекка, пережевывая первый откушенный ею кусочек, восторженно заявила:

— Вы обязательно должны прислать рецепт этого лимонного печенья моей поварихе. Оно восхитительно!

— Я это обязательно сделаю, миледи. — Миссис Уэйкфилд, вежливо кивнув леди Толбот, направилась было к дверям, но затем вдруг остановилась и спросила, обращаясь к своей хозяйке:

— Вы сегодня вечером будете ужинать дома, ваша милость?

Ужин. Грасиэла едва не скривилась, мысленно представив себе, как она будет есть в одиночестве за огромным обеденным столом.

— Да. Но будет достаточно и того, что мне принесут ужин в мои покои. Благодарю вас, миссис Уэйкфилд.

Поужинать в одиночестве в своей комнате — да, так наверняка будет лучше.

Экономка кивнула и вышла из гостиной.

Съев еще несколько печений с лимонной глазурью, Мэри-Ребекка весьма небрежно откинулась на спинку кресла и положила руки на подлокотники.

— Какой ужасный день!

Грасиэла мрачно произнесла:

— Не могу поверить, что ее и в самом деле больше нет.

— Всего лишь месяц назад она говорила мне о том, что хочет поехать вместе со мной и детьми в Озерный край[1], пока еще не начались холода. — Мэри-Ребекка покачала головой и недовольно хмыкнула. — Никто, увы, не может знать, когда наступит его конец.

— Она была почти одного с нами возраста, — с грустью прошептала Грасиэла.

— Да, ей в ноябре исполнилось бы тридцать шесть.

У Грасиэлы появилось неприятное чувство: печенье вдруг стало ощущаться на ее языке как какая-нибудь грязь, — и она перестала жевать.

— Что случилось? — Мэри-Ребекка озабоченно посмотрела на подругу и, выпрямившись, протянула руку за еще одним печеньем.

Грасиэла пожала плечами, чувствуя в животе неприятный холодок.

— Я думала, она старше.

— Эванджелин? Нет, она просто выглядела старше своих лет. Ее чертов муж подкинул ей годков.

Грасиэла облизала губы.

— Мне исполнится тридцать шесть в сентябре.

Получалось, что Грасиэла была старше Эванджелин. Старше ее бедной подруги, которая недавно умерла. Умерла, правда, совершенно неожиданно. Это был дурацкий несчастный случай, но все равно было как-то странно осознавать, что она умерла в таком возрасте.

— А-а, понятно. Думаю, ты будешь следующей.

Произнося эти слова, Мэри-Ребекка с напускным видом сочувственно кивнула.

— Ах ты!.. — Грасиэла бросила в подругу недоеденный кусочек печенья. Мэри-Ребекка вообще-то была падка на такие вот плоские шуточки. — Ничего себе заявленьице!

— Что? — Мэри-Ребекка стряхнула со своих юбок рассыпавшиеся по ним крошки. — Думаешь, мне это нравится хоть сколько-нибудь больше, чем тебе? Я вообще-то на два года старше тебя. Правда заключается в том, что такое может произойти с каждой из нас. Смерть не разбирается, что за человек перед ней. Эванджелин была очень даже энергичной, болтала и смеялась, и тут вдруг…

Она замолчала, но то, что она не договорила, казалось, тяжело повисло в воздухе между ними.

Грасиэла вздохнула.

Мэри-Ребекка, выдержав небольшую паузу, добавила:

— Это заставляет задуматься. Я, например, намереваюсь наслаждаться своей жизнью… Независимо от того, сколько ее у меня еще осталось.

Грасиэла уставилась на потрескивающее в камине пламя и некоторое время смотрела на него не моргая. Да уж, такие непредвиденные события, как смерть, действительно заставляют задуматься.

Вот уже десять лет, как она стала вдовой. Она прожила последние семнадцать лет в Англии — сначала как верная жена, а затем как заботливая мать и мачеха. Ничем другим она, как личность, вроде бы не выделялась.

Милая Клара, весьма энергичная девочка, очень быстро обрежет узы, связывающие ее с родительским домом, и отправится навстречу своему будущему. А значит, она, Грасиэла, скоро останется одна и будет видеть вокруг себя одни лишь стены. Выходить во второй раз замуж ей совсем не хотелось. Ей было вполне достаточно и одного замужества.

Когда кто-то упоминал о ее покойном муже, она неизменно цепляла на себя благоговейную маску. Насколько было известно окружающим, ей очень повезло в том, что она вышла замуж за герцога Отенберри, ныне уже покойного. Она поддерживала этот миф для своей дочери. И для своих пасынка и падчерицы. Она не стала бы марать память их отца правдой о том, как все было на самом деле. Она сохранит правду только для самой себя. Прошлое лучше похоронить, тем более что оно уже не имело никакого значения.

Ей, Грасиэле, нужно заботиться о своем настоящем и будущем.

Во всяком случае, до сегодняшнего дня это казалось ей вроде бы вполне достаточным. Более чем достаточным.

Сейчас же, когда она сидела здесь, рядом с Мэри-Ребеккой, и чувствовала, что смерть их подруги как бы нависает над ними, словно мрачная грозовая туча, ей вдруг показалось, что то, что имелось у нее в жизни, уже не является достаточным.

Внезапно она почувствовала пустоту и отчаянное желание получить что-то еще. Что-то еще сейчас. И еще больше — завтра.

— Мне, пожалуй, лучше прекратить есть, иначе я не влезу в то бесстыжее платье, в котором собираюсь отправиться сегодня вечером в «Содом».

Грасиэла слегка выпрямилась при упоминании этого клуба, имевшего дурную репутацию. Хотя сама она никогда не бывала под крышей столь сомнительного заведения, от Мэри-Ребекки ей было известно о том, что там происходит: подруга очень подробно рассказывала ей обо всех развратных удовольствиях, которые можно получить в «Содоме». На все вкусы. И темное, и светлое. И мимолетное, и более долговечное. И любовники, и незнакомцы. В общем, все, что хочешь, причем в одном месте. Конечно же, рассказы Мэри-Ребекки и заинтриговывали, и ужасали Грасиэлу в равной степени.

— Ты собираешься поехать в «Содом»? Сегодня вечером?

Мэри-Ребекка за последние годы уже бесчисленное количество раз приглашала Грасиэлу посетить вместе с ней этот клуб удовольствий. Грасиэла всегда отказывалась. Ведь ей уже довелось побывать в постели с мужчиной, своим супругом, и у нее не было потребности делить постель еще с одним.

— После такого дня, как сегодняшний, посещение «Содома» является еще более необходимым, чем когда-либо раньше. Оно напомнит мне о том, что я жива. — Мэри-Ребекка приподняла свою изящную бровь. — Ты, пожалуй, тоже нуждаешься в таком напоминании. Может, поедешь со мной?

Довольно быстро после того, как умер ее муж, Мэри-Ребекка завела себе первого любовника. Вообще-то ее брак с лордом Толбот был по любви. Мэри-Ребекка когда-то была обычной деревенской девушкой, с которой лорд Толбот познакомился, покупая чистокровных лошадей на ферме ее отца в Ирландии. Теперь она говорила, что, познав удовольствия супружеского ложа, уже больше не может жить без любовных ласк.

Грасиэла же такого о себе сказать не могла.

Ей, честно говоря, ее муж поначалу нравился. Он в ней тогда души не чаял. Он был симпатичным мужчиной, хотя и значительно старше ее. Тем не менее супружеское ложе не доставляло ей удовольствия. Оно принесло ей разочарование. И в этом отношении она сама стала разочарованием для своего супруга. Ничуть не стесняясь, он сказал ей об этом уже в их первую брачную ночь. «Исходя из того, что ты обладаешь горячим темпераментом, Грасиэла, я раньше полагал, что ты будешь в постели поинтереснее, чем ты оказалась на самом деле», — пробурчал он, поднявшись с постели. Надев халат, герцог подпоясал его резким движением и смерил ее таким взглядом, от которого Грасиэле стало не по себе. В ту ночь он оставил ее одну. В их брачную ночь. Одну. Ее, переставшую быть девушкой, в холодной постели, жаждущую утешения. Это была первая из многих ночей, когда она подавляла в себе разочарование и довольствовалась удовлетворением капризов своего мужа, относящегося к ней, как к своей собственности.

Открытое разочарование в ней со стороны Отенберри сделало ее скованной и несколько замкнутой. А еще отбило у нее желание совершенствоваться в искусстве любви. Она знала, что ее муж довольствуется не одним лишь их брачным ложем. В последние годы их брака он проводил больше времени в постелях других женщин, чем в ее постели. Однако это уязвляло ее не очень сильно. В большей степени это было для нее даже облегчением. А еще Грасиэла осознавала, что это являлось явным свидетельством плачевного состояния ее брака.

Возможно, пришло время наконец-таки сделать шаг вперед и выяснить, каково это — переспать с другим мужчиной. Думая, что это действо не может доставлять какого-либо удовольствия, она задавалась вопросом, почему же так много женщин проявляют к нему столь большой интерес?

Внезапно почувствовав сухость во рту, она сглотнула.

— Мэри-Ребекка… Расскажи мне еще про «Содом». Как этот клуб выглядит внутри? — Грасиэла никогда не пыталась узнать об этом месте что-нибудь сверх того, что рассказывала ей о нем по своей инициативе Мэри-Ребекка (а рассказывала она вообще-то довольно много), но теперь ей вдруг стало интересно, ей захотелось узнать побольше… — Если туда зайти, это ведь еще не означает, что тебе придется…

— О-о нет! — Мэри-Ребекка поспешно замахала руками. — Твое присутствие само по себе отнюдь не обязывает тебя делать что-то зазорное. — Она захихикала. — Поверь мне, там полно тех, кто пришел просто поглазеть. А еще там полно тех, кто только пьет и играет в карты. Они не принимают участия ни в чем из того, что происходит на втором этаже. — Мэри-Ребекка подмигнула. — А жаль. Именно там и происходит все самое интересное.

— Хм, — только и произнесла Грасиэла, все еще не решаясь согласиться.

— Ты можешь зайти туда просто поиграть, наслаждаясь тем, как тебя пожирают взглядами… Никто не говорит, что ты должна с кем-то переспать. Нет ничего более волнующего и лестного, чем привлечение к себе мужского внимания. Даже если это всего лишь легкий флирт, он тешит самолюбие женщины и дает ей возможность почувствовать себя… живой.

Грасиэла, вздрогнув, осознала, что она уже много лет не чувствовала себя «живой». А может, и никогда не чувствовала. Ведь между ней и ее мужем никогда не проскакивало даже искры настоящего чувства. Почти сразу же после того, как они поженились, она воздвигла вокруг себя оборонительные стены. Внешне она казалась счастливой, послушной женой. Однако внутри она ощущала пустоту, заставляя себя подавлять все свои желания, мечты о любви и страсти и жить реалиями.

Грасиэла посмотрела на подругу долгим задумчивым взглядом.

— Да уж… — прошептала она. — Было бы очень интересно почувствовать себя живой. Снова.

Она добавила последнее слово ради того, чтобы ее подруга вдруг не догадалась, насколько обделенной была в этом смысле она, Грасиэла. Мэри-Ребекка стала бы ее жалеть, если бы она узнала, что ее, Грасиэлы, сердце и тело были лишены всякого удовольствия не только в те годы, которые прошли после смерти ее мужа, но и в течение тех лет, когда она была замужем. А Грасиэле не хотелось, чтобы Мэри-Ребекка ее жалела.

— Мы можем надеть маски, — предложила Мэри-Ребекка и добавила: — Многие так делают.

Грасиэла насмешливо фыркнула:

— Это с моим-то акцентом? И моим цветом кожи? Они там сразу же поймут, что это я.

Она уже не раз слышала краем уха, как та или иная светская дама шептала другой светской даме, что она, Грасиэла, смуглая, как какая-нибудь крестьянка, работающая в поле. На этот счет у нее не имелось никаких иллюзий. Узнать ее было очень даже легко.

Мэри-Ребекка пожала плечами:

— Освещение там довольно тусклое. И кто сказал, что ты должна что-то говорить? — Она поиграла своими изящными бровями. — Ты сможешь сделать своим ртом нечто совсем другое. Если захочешь.

— Вы порочная женщина, леди Толбот. — Грасиэла укоризненно покачала головой и засмеялась. — Так что ты там говорила про легкий флирт?

— Если хочешь легкого флирта, то тебе придется что-то говорить. Придется общаться с гостями. — Она пожала плечами. — Вообще-то, переживать совсем не стоит. Ни чуточки. Если кто-то и догадается, кто ты такая, то что из этого? Я хожу в клуб «Содом» уже годами, и все знают, что под вот этой маской — я. И никаких негативных последствий для меня не было. Мои дети никак не пострадали. Светские дамы смотрят на меня такими же взглядами, какими… какими они на меня всегда смотрели. Не имеет значения то, что я делаю в свое свободное время. Отношение ко мне никогда не изменится. Я всегда буду ирландской выскочкой, которая подцепила себе графа Толбота. Мы — вдовы, Эла. И поэтому нам дозволяется вести себя гораздо более раскованно. — Она наклонилась к подруге и схватила Грасиэлу за руку. — Прошло уже целых десять лет. Тебе давно пора найти для себя в жизни какие-то удовольствия. Время для этого пришло. — Мэри-Ребекка слегка сжала руку Грасиэлы, как будто хотела придать ей побольше уверенности в себе. — Поживи немножко.

Поживи немножко.

Грасиэла опустила взгляд на свое черное траурное платье, и оно напомнило ей об Эванджелин — холодной и мертвой в ее гробу.

Она приподняла подбородок:

— В какое время мы отправимся туда?

— Что-то ты сегодня вечером аж присосался к бокалу, не так ли, Отенберри? Что, решил хорошенько напиться, да?

Граф Стрикленд уставился на своего давнишнего друга, сидящего по другую сторону стола.

— Возможно, — пробурчал герцог Отенберри, пожимая плечами. — А ты что, решил этого не делать?

Колин шумно вздохнул:

— Так ведь упоминались карты и женщины. Есть какая-то вероятность, что мы доберемся до них сегодня вечером?

Судя по скорости, с которой Отенберри поглощал бренди, он вскоре сможет добраться разве что до пола рядом со своим стулом, и тогда поднимать его и везти домой придется ему, Колину.

Ответом Отенберри было то, что он опять приложился к бокалу.

— Это все из-за твоего брата? Он тебя все еще раздражает?

Отенберри бросил недовольный взгляд на Колина.

— Сводного брата, — сердито сказал он. — Он мне не брат. И никогда не будет моим братом.

Колин медленно кивнул. «Раздражает» — это, пожалуй, еще слабо сказано.

— Вовсе он меня не раздражает, — продолжал Отенберри. — Мне, наверное, пришлось бы очень сильно на него разозлиться, чтобы он вдруг стал меня раздражать. — Он обхватил кончиками пальцев верхний край бокала. — Этот шотландский ублюдок не вызывает у меня вообще никаких эмоций. Струан Маккензи для меня — ничто.

Произнеся эти слова, Отенберри сердито поджал губы.

Колин, хотя он и не поверил сейчас своему другу, решил попридержать язык и лишь коротко кивнул.

Незаконнорожденный сводный брат Отенберри сумел завоевать симпатии всех своих ближайших родственников и их близких знакомых, и было очевидно, что последняя из этой серии побед Струана Маккензи разозлила Отенберри, что бы он сейчас ни заявлял.

Еще бы, ведь Струан Маккензи завоевал симпатии даже Поппи Фейрчерч. Более того, он, можно сказать, похитил эту юную соблазнительную продавщицу буквально из-под носа у Отенберри. Не имело значения, что Отенберри даже и не знал, что они начали встречаться, поскольку он в то время находился в коме. Поппи теперь была замужем за Струаном Маккензи, и этот факт отнюдь не радовал Отенберри.

— Очень хорошо. Тебя ничто не раздражает. Однако настроение у тебя сейчас мрачное, и поэтому мне скучно с тобой.

Колин оставил своего друга в покое и, подняв глаза, окинул взглядом комнату. Если Отенберри пребывал в скверном настроении, это еще не означало, что весь вечер должен быть испорчен.

Хотя почти все люди их круга разъехались на зиму по своим поместьям, в клубе «Содом» сегодня вечером было полно народу. В зале, где сидели Отенберри и Стрикленд, ходили туда-сюда несколько очень легко одетых женщин — и в масках, и без. Их наряд явно не соответствовал установившейся холодной погоде. Женщины эти были разных типов и, пожалуй, запросто смогли бы вывести любого мужчину даже из самого мрачного настроения.

— Тебе нравятся рыжеволосые, — сказал Колин, чувствуя себя взрослым человеком, который пытается уговорить ребенка съесть свой ужин. — Как насчет вон той птички?

Он показал рукой на женщину, направляющуюся вверх по широкой лестнице к отдельным помещениям на втором этаже. Она шла, изящно и соблазнительно покачивая бедрами.

Отенберри, отнюдь не прельстившись, лишь пожал плечами.

— Тогда, может, поднимемся наверх? — предложил Колин, надеясь оторвать Отенберри от бутылки. — Возможно, мы найдем там что-нибудь такое, что тебя заинтересует.

С того самого момента, как Отенберри вышел из комы, он частенько пьянствовал. Колин не терял надежды отучить его от этой привычки.

— Давай, иди. Я присоединюсь к тебе, как только закончу со своей выпивкой.

Колин вздохнул, сомневаясь, что Отенберри и в самом деле покинет свое место за столом.

Покачав головой, он оставил Отенберри топить себя в бренди. Ему не хотелось больше быть свидетелем того, как его друг все больше погружается в трясину опьянения.

Он знал, что пребывание на волосок от смерти может очень сильно повлиять на человека. Маркус Отенберри, выйдя недавно из комы, обнаружил, что его мир изменился. Это вполне может повлиять на то, как мужчина будет воспринимать все, что его окружает. Колин решил дать своему другу возможность самому во всем разобраться. Кроме того, у него имелись и собственные проблемы, мысли о которых сегодня вечером снова и снова лезли ему в голову.

Он пообещал своей бабушке, что в ближайшие месяцы обзаведется невестой.

Его бабушка, эдакая старая карга, игнорировала внука в течение большей части прожитой им жизни, но недавно она пригласила Колина к себе в гости и сообщила ему, что он должен позаботиться о продолжении их рода. С этим он поспорить не мог. Время уже пришло. Ведь ему уже исполнилось двадцать девять лет.

Похоже, его холостяцкая жизнь подошла к своему концу. Он всегда считал необходимым блюсти супружескую верность, и это означало, что такие ночи, как сегодняшняя (то есть ночи, в которые он мог смело волочиться за женщинами легкого поведения), станут большой редкостью. Конечно же, он надеялся, что его жена будет достаточно привлекательной для того, чтобы супружеская верность не стала для него тяжким испытанием. Однако пока что он не встретил ни одной девушки, которая показалась бы ему подходящей для него. Более того, он не испытывал в этом смысле даже и малейшей симпатии ни к одной из знакомых ему девушек. Правда, он еще и не пробовал искать что-то соответствующее его вкусам в салонах и гостиных, на светских приемах и балах надлежащего уровня. Он, наоборот, избегал мамочек, подыскивающих для своих дочек подходящую партию, и отдавал предпочтение игорным домам и таким клубам, как «Содом».

Конечно же, время приглядываться к подходящим молодым леди уже пришло. Или же, по крайней мере, прислушаться к наставлениям его бабушки, поскольку уж она-то уделяла много внимания таким вопросам. Она прислала ему список «кандидаток», которых изучила лично. Все они были из семей с безупречной репутацией. У всех у них матери были плодовитыми — а значит, будут плодовитыми и они. Это, как он узнал, было для его бабушки самым важным критерием.

Его мать умерла, когда рожала его, и бабушка презрительно обозвала ее «слабачкой». Сидя в кресле, эта старая дама, закутанная в кашемировые шали и окруженная своими кошками, заявила, что его покойная мать была «уж слишком хрупкой» и «совсем не плодовитой». Она выставила шишковатый палец по направлению к Колину и поучительно произнесла: «Твоему отцу следовало жениться на женщине покрепче. На такой, которая так легко бы не сломалась. А он, глупец, прельстился красотой. Но с тобой такого не произойдет, парень. Я об этом позабочусь. Ты будешь поумнее моего Чарльза. Ты женишься на крепкой и плодовитой девушке».

Хотя его бабушка говорила о его будущей невесте как о какой-нибудь свиноматке-рекордсменке, он не утруждал себя тем, чтобы возражать ей. Колин прекрасно понимал, что достигшую семидесятилетнего возраста женщину уже невозможно изменить.

Отец его умер, когда Колин был еще маленьким мальчиком, однако он все же помнил большую тень мужчины, который заходил в детскую комнату. Держа в руке бокал с алкоголем, импозантный граф таращился на Колина своими покрасневшими глазами. «Ты похож на нее, малыш». Затем — с таким видом, как будто он уже не мог больше этого выдерживать, — отец поворачивался и уходил, оставляя Колина наедине со своей нянькой.

Вот и все, что Колин помнил о своем родителе. Кончина графа Стрикленда отнюдь не стала в жизни Колина трагическим событием. Как-то утром экономка сообщила мальчику, что его отец умер, а затем, даже не вздохнув, поинтересовалась, хочет ли Колин, чтобы ему в кашу положили мед.

Он и дальше проводил свою жизнь преимущественно в одиночестве до тех пор, пока его не отправили в школу и пока он не встретил там Отенберри. Близкие родственники Маркуса в каком-то смысле стали для Колина заменой его ближайшего окружения. Он вдруг почувствовал, что ему уже не так одиноко, как раньше.

Несмотря на то, что у него не было крепких семейных уз, он все-таки чувствовал себя обязанным продолжить род Стриклендов. А может, как раз именно поэтому он это и чувствовал. Из-за того, что он не имел близких родственников. У него не было клана, который можно было бы назвать своим. Ему хотелось, чтобы у него были дети… То есть чтобы у него были какие-то близкие родственники. У него ведь их никогда не было. Он провел бóльшую часть уже прожитой жизни в обществе представителей рода Отенберри. Все то время, которое он находился не в школе, его можно было найти среди них. Это было для него лучше, чем коротать время в опустевшей школе или же томиться от скуки в своем родовом поместье, где можно было пообщаться разве что со слугами.

Его имение уже больше не будет пустым после того, как он женится и наполнит его своими отпрысками. Эта мысль немного утешала его, ведь именно этого он тайно желал в душе. Ему хотелось, чтобы у него было с десяток детей, не меньше. Он усмехнулся. Его бабушка, вдовствующая графиня, пришла бы в восторг, если бы узнала о таких его надеждах. Чтобы обзавестись отпрысками, ему оставалось только одно — найти девушку, которая бы ему их нарожала.

Найти ее. Но не сегодня вечером. Сегодня вечером он не потратит уже больше и одной секунды на размышления о браке и о том, как бы обзавестись наследниками.

Колин поднялся по лестнице на второй этаж. Там было тише и темнее, чем на первом, и сама обстановка наводила на мысли об интимных встречах. У него таких встреч в «Содоме» за последние годы было отнюдь не мало. Сегодняшний вечер казался ему идеальным для еще одной такой встречи.

Он заморгал, привыкая к полумраку, и пошел вдоль по коридору мимо открытых дверей, за которыми происходили всевозможные нескромные действа. Идя по коридору, он заходил в некоторые из комнат и затем выходил из них. Он, пожалуй, найдет ту рыжеволосую и уговорит ее спуститься к Отенберри, чтобы оторвать его от общения с бутылкой.

И тут он заметил ее.

Его внимание привлекло то, что она стояла абсолютно неподвижно и молчала, хотя все остальные вокруг нее разговаривали, смеялись и жестикулировали, перемещаясь по залу.

Он зашел в просторный салон. Лампы с красными абажурами окрашивали помещение в огненные оттенки, и это делало обстановку какой-то потусторонней. Здесь люди могли почти забыть, что они находятся в центре Лондона, и представить себе, что проводят время в каком-нибудь пристанище разврата где-то в Средиземноморье.

Дизайн салона был тщательно продуман. В каждом углу и вообще по всему периметру имелись ниши, обеспечивающие уединение тому, кто его жаждал. Из закрытых занавесками укромных местечек доносились негромкие крики и стоны.

Колин наклонил голову, всматриваясь в женщину, которая заинтересовала его, сквозь пространство окрашенного в огненные оттенки салона. В ее одиночестве было что-то странное. Она, как и многие другие находящиеся здесь женщины, была в маске. Ее платье было темно-красного цвета — как бургундское вино — и с большим вырезом, благодаря которому открывалась значительная часть ложбинки между грудей. Однако это никого бы не шокировало: для такого заведения, как это, она была одета довольно скромно.

Колин направился вглубь салона. Несколько парочек целовались и ласкали друг друга, сидя на диванах. Слышались смех и болтовня. Колин вдохнул запах похоти, интимной близости и необузданных желаний.

Сидя на диванчике в дальнем углу, какой-то мужчина орудовал рукой под юбками сидящей рядом с ним леди, доводя ее до исступления. Несколько человек с похотливым видом наблюдали за ними. Один джентльмен, усевшись на стул, расстегнул брюки и стал массировать свой член, возбуждая его. Женщина тем временем дышала все более отрывисто и поднимала юбки все выше и выше, чтобы ее партнер мог засовывать свои пальцы в нее глубже и быстрее.

Колину все это было знакомо. Он уже наблюдал за подобными сценами раньше, но его никогда к ним сильно не тянуло. При интимной близости с женщиной он предпочитал, чтобы их двоих никто не видел. Ему не нравилось, когда кто-то глазеет на него и его партнершу и возбуждается от лицезрения их действий. Когда он был близок с женщиной, ему не хотелось, чтобы его что-то отвлекало.

Обычно, оказавшись в подобной ситуации, он отворачивался и шел своей дорогой, однако сейчас та женщина, которая стояла в углу, все еще вызывала у него любопытство. Она показалась ему похожей на кролика, которого парализовало при виде хищника. Колин криво усмехнулся: вообще-то эта женщина оказалась в помещении, буквально кишащем хищниками.

Ее щеки сильно раскраснелись. Она явно видела такую сцену впервые, и его охватило какое-то странное чувство. Ему стало жаль незнакомку? Захотелось защитить ее? Как бы там ни было, он вдруг почувствовал нелепое желание схватить ее за руку, увести отсюда и отправить подальше от этого места на какой-нибудь карете до того, как на нее успеют наброситься местные «волки».

Покачав головой, он отвернулся. В конце концов, она взрослая женщина, которая наверняка знает, где находится и чего ей хочется. Никто не приходил в «Содом», не зная при этом, что его там ждет. Эта женщина наверняка не хотела, чтобы ее спасали, как бы сильно она ни краснела.

Затем он заметил двух мужчин, направляющихся к ней. Это были братья Ботсамы. Разница между ними по возрасту составляла лишь один год. Будучи внуками покойного архиепископа Кентерберийского, они были известны всему Лондону своими порочными наклонностями. От Колина не ускользнула ироничность данной ситуации. Ни один мужчина не позволял ни своей дочери, ни своей сестре даже приближаться к этим двум мерзавцам.

Колин учился вместе с ними в Итонском колледже и собственными глазами видел, как они себя ведут. Они были очень жестокими мальчиками и развлекались тем, что забивали насмерть птиц и мучили котов, пойманных ими где-нибудь в окрестностях колледжа. Однажды Колин вместе со своим другом Отенберри застал их с дочерью садовника. Они, стащив с девочки ее дамские панталончики, занимались тем, что лупили ее по заднице хлыстом. Он и Отенберри заставили братьев прекратить это, однако без драки не обошлось. С тех пор у Колина имелся шрам над бровью — след от удара камнем одного из братьев.

Судя по слухам, манера поведения братьев за прошедшие с тех пор годы ничуть не изменилась. Они по-прежнему представляли собой извращенных ублюдков, и ему не хотелось иметь с ними никаких дел.

Он невольно напрягся, увидев, что они подошли к незнакомке. Даже через маску он заметил, как расширились глаза женщины, когда они стали оттеснять ее к одной из ниш.

Он ругнулся себе под нос, понимая, что ей совсем не нужно оказаться в той нише наедине с ними, и не желая, чтобы незнакомку затащили туда, где ее никто не будет видеть и где ее крики о помощи можно заглушить.

Его руки невольно сжались в кулаки, когда оба брата и эта женщина исчезли в одном из затемненных уголков. Впрочем, он, наверное, принимает происходящее уж слишком близко к сердцу, подумал Колин. Ведь это не что-нибудь, а «Содом».

— Вот черт!.. — прошептал он и пошел вперед.

Некоторое время она наблюдала за самой низменной из всех сцен, которые ей когда-либо доводилось видеть, задаваясь мыслью о том, куда подевалась Мэри-Ребекка и как ей, Грасиэле, можно было бы отсюда выбраться. Но потом перед ней появились двое мужчин и стали предлагать ей заняться такими непристойностями, от упоминания которых ей обожгло уши, а в животе возникло тошнотворное ощущение.

— Что вы делаете? Уберите свои руки! — возмущенно сказала она.

Но ее слов никто не услышал. Эти двое мужчин оттеснили ее к дивану.

Они двигались согласованно — так, как будто совершали подобные действия уже очень много раз. Их руки бесцеремонно схватили ее. Повернув ее вокруг оси, они толкнули женщину лицом вперед к дивану, обращаясь с ней так, как будто она была какой-нибудь тряпичной куклой, которую можно небрежно швырять туда-сюда, не боясь ее повредить.

— Прекратите! — воскликнула она, когда они стали приподнимать края ее юбок.

Она потянулась рукой и ударила одного из них по пальцам. Затем, выгнув спину, она ударила ногой куда-то позади себя. Ее туфля на каблуке с силой на что-то натолкнулась. Она услышала, как один из этих мужчин ругнулся, и затем почувствовала боль в своей ноге.

Второй мужчина засмеялся:

— А она драчливая. Что ж, это будет интересно. Давно уже с такими не сталкивался.

— Хочешь подраться, да? — Сильная рука схватила и потянула Грасиэлу сзади за волосы, заставляя ее напрячь шею. Затем рука на мгновение ослабила хватку, и от этого ее голова резко дернулась вперед, так что заколки выскочили из волос и попадали на диван и на пол, а сами волосы упали волнами ей на плечи. — Ну давай, дерись. Нам это очень даже нравится.

Она не могла поверить, что с ней такое происходит.

Она всего лишь хотела провести сегодняшний вечер не дома и… и пожить немножко. Хотела почувствовать себя живой, а не такой, как ее несчастная подруга, которая лежала мертвой в гробу. Однако сейчас начало происходить нечто ужасное, и все, чего ей теперь хотелось, это оказаться в безопасности своего дома. Ей захотелось снова оказаться в своей гостиной, перед потрескивающим в камине пламенем, вместе с Кларой и Энид. А вот того, что сейчас происходит, ей совсем не нужно. Что угодно, но только не это. Тех прекрасных волнующих ощущений, которых ей в последнее время хотелось, похоже, попросту не существует. Существует нечто совсем иное.

Она стала отчаянно вырываться, но у нее ничего не получалось. Но тут вдруг рука, удерживающая ее сзади за волосы мертвой хваткой, выпустила ее. Грасиэла повернулась и, посмотрев назад, увидела какого-то третьего мужчину, который с силой оттащил одного из двух ее обидчиков прочь от нее. Тот, потеряв равновесие, упал на пол, а третий мужчина, которого она в полумраке ниши толком рассмотреть не могла, наступил своим сапогом ему на шею и тут же схватил второго ее обидчика за галстук.

Она, совершенно неподвижно лежа на диване, наблюдала за происходящим. Еще никогда в своей жизни ей не доводилось видеть, как дерутся мужчины.

— Ботсам, мне кажется, что ты и твой брат слышали, что эта леди не хочет с вами общаться. Я уверен, что вы сможете найти кого-нибудь, кто благосклонно отнесется к знакам внимания с вашей стороны. Это ведь «Содом», и… и вкусы у тех, кто сюда приходит, самые разные.

— Ты взял себе за привычку вмешиваться в наши дела, Стрикленд. Сначала в Итоне, теперь здесь. Ты что, выслеживаешь нас в Лондоне?

«Стрикленд?»

При упоминании знакомой фамилии у нее екнуло сердце. Она поняла, что спасена, пусть даже ей будет очень неловко встретиться с лордом Стриклендом в такой постыдной обстановке. Этот граф никогда не позволил бы, чтобы той или иной леди причинили вред. Он, друг ее пасынка, был таким порядочным джентльменом, какие только бывают на свете.

— Насколько помню, вас обоих сурово наказали за ваши бесчинства в Итоне, — между тем продолжал лорд Стрикленд. — Хочешь, чтобы это еще раз повторилось, Ботсам?

— Ты здесь один. Я на этот раз не вижу рядом с тобой Отенберри. Без твоего друга тебе не так-то просто будет справиться с нами. Один против двоих — это не самый лучший расклад.

— Да нет, Отенберри сейчас совсем недалеко. Я уверен, что он с радостью еще раз отмутузит вас, никчемных свиней.

Ее охватила паника, а сердце забилось так, что у нее застучало в ушах. Ее пасынок здесь?

«О-о нет».

Нельзя, чтобы он увидел ее здесь.

Граф, презрительно глядя на братьев, сказал:

— Но мне он сегодня вечером не понадобится. Я и сам вполне справлюсь.

Стрикленд еще сильнее надавил сапогом на шею мужчины, лежащего на полу, как бы подтверждая этим свою решительность. Мужчина вскрикнул и застонал.

— Ты ведь не хочешь, чтобы у вас с братом возникли проблемы, не так ли? Тебе известно, что миссис Банкрофт не потерпит никаких драк в этом заведении. Я уверен, что вам с братом не хотелось бы, чтобы вас сюда уже никогда не пускали. Никогда.

Последовала долгая пауза, в течение которой граф смотрел на мужчину, лежащего на полу. Грасиэла, затаив дыхание и держась рукой за горло, наблюдала за происходящим. Она пыталась предугадать, чем закончится это напряженное молчание.

Наконец тот, с кем разговаривал Стрикленд, прокашлялся.

— Ну ладно, сделаем так, как ты хочешь, — сказал он. — Здесь имеются и более податливые женщины. А вот эту мы оставим на твое попечение, — добавил он, ухмыляясь.

Стрикленд выпустил из пальцев галстук собеседника:

— Мудрое решение.

Расправляя свой измятый галстук, обидчик повернулся к женщине и посмотрел на нее таким взглядом, что она вдруг почувствовала себя грязью под его сапогом.

— Должен признаться, что в любом случае не испытываю большого влечения к темнокожим.

Она тяжело сглотнула. Это был уже не первый раз, когда она слышала подобное язвительное замечание по поводу цвета ее кожи. Ее темные волосы и глаза, а также отнюдь не молочно-белая кожа делали ее очень даже не похожей на других английских леди. Некоторые мужчины, правда, считали ее привлекательной, как, например, когда-то счел ее привлекательной — ныне уже покойный — муж. А вот другие почти даже не скрывали своего неприязненного отношения к ее внешности.

— Забирай ее себе, Стрикленд, — продолжал мужчина, поправляя свой галстук. Затем он показал на того, кто лежал на полу, и добавил: — Может, отпустишь моего брата?

Колин не стал делать этого сразу — он как будто над чем-то размышлял.

— Если я еще когда-либо увижу, что вы дурно обращаетесь с леди, я вас уже не отпущу, — наконец сказал он.

Затем он убрал ногу с горла мужчины, лежащего на полу, и тот быстро встал, держась рукой за шею. Бросив на Стрикленда злобный взгляд, он поспешно пошел прочь.

Его брат пошел вслед за ним, но неторопливым шагом.

Стрикленд и спасенная им женщина остались в нише одни.

Она почувствовала в ушах какой-то шелестящий шум. Ее сердце сильно заколотилось, как у голубки, которая отчаянно пытается подняться в воздух и улететь прочь. Не осознавая, что делает, она устремилась к своему спасителю и обняла его, крепко вцепившись пальцами одной руки в его плечо. Ее другая рука, оказавшись между их телами, опустилась на его грудь. Он был сейчас для нее как бы знакомым островом посреди того темного моря, в котором она оказалась.

Он от удивления весь напрягся. Она уже открыла было рот, чтобы выразить свою благодарность и облегчение в связи с тем, что он появился как раз вовремя и спас ее от угрожавшего ей ужаса, но тут до нее донесся, перебивая ее, его голос:

— Был очень рад помочь вам, мисс…

Она снова вознамерилась было поблагодарить его и дать кое-какие объяснения, но затем резко закрыла рот.

В ее мозгу лихорадочно зароились мысли.

Он, похоже, не узнал ее. Ну да, не узнал. Она ведь в маске. И тут темно. Кроме того, она не произнесла еще ни слова.

Осознание этого нахлынуло на нее волной, и она снова почувствовала облегчение. Это было облегчение уже совсем другого рода, но все же облегчение. Он сразу бы узнал ее голос, если бы она заговорила. Поэтому женщине показалось вполне очевидным, что ей не следует ничего говорить. Да, она не должна этого делать. У нее ведь, получается, есть шанс выпутаться из этой ситуации, причем так, что ни лорд Стрикленд, ни ее пасынок не узнают, что она сдуру пришла сюда.

Она отстранилась от него, прикусив губу, как будто это могло не позволить ей что-либо сказать. Ее руки, все еще прижимающиеся к его груди, слегка задрожали. Он был крепким и сильным, а его грудь оказалась более широкой, чем она себе раньше представляла.

Она подняла взгляд и тут же почувствовала себя зачарованной его глазами. У него были красивейшие глаза. Преодолев их чары, она посмотрела поверх его плеча, опасаясь того, что внезапно может появиться ее пасынок.

— Они не вернутся, — заверил ее Колин, по-своему истолковавший ее обеспокоенность.

Подняв руки к ее плечам, он слегка сжал их, чтобы как-то подбодрить ее.

Она пристально посмотрела на него. Он думает, что она все еще боится тех двоих? Нет, он избавил ее от страха перед ними. Она слегка покачала головой. А вот от еще одного своего страха она избавится только в том случае, если сумеет вернуться в свой дом в Лондоне и будет уверена, что о ее пребывании здесь, в «Содоме», никто не узнал.

Он опустил взгляд, и его серебристые глаза стали всматриваться в нее сквозь полумрак. Она всегда считала эти глаза необыкновенными, всегда полагала, что они могут увидеть больше, чем любые другие глаза, что они… видят все насквозь.

Ее пасынок был импульсивным и даже вспыльчивым. За прошедшие годы он далеко не один раз вызывал у нее серьезное беспокойство. Она считала, что Колин действует на него сдерживающе. Ведь Колин благоразумный, рассудительный и осмотрительный. А значит, он хороший друг для Маркуса. Как раз такой друг, в каком Маркус нуждается. Он также проявил себя сегодня вечером как хороший человек по отношению и к ней самой, поскольку вмешался и спас ее, причем даже полагая, что она для него — всего лишь незнакомка.

Он погладил ее по плечам:

— Пойдемте. Давайте я уведу вас отсюда.

Она не поняла, что он имел в виду, говоря «отсюда», — из этого салона или из этого заведения. Как бы там ни было, она позволила ему увести ее, потому что ей и в самом деле хотелось поскорее покинуть это место. При этом ей не пришлось ничего говорить, что было для нее очень даже кстати.

Молодой человек взял ее за руку и потянул за собой. Когда они вышли в коридор, его ладонь скользнула вниз по ее руке. Ни у него, ни у нее на руках не было перчаток. Его теплые пальцы обхватили ее ладонь, и сердце у нее в груди забилось сильнее.

Прошла уже целая вечность с того времени, когда мужчина держал ее руку в своей руке дольше нескольких секунд. Мужские руки обычно прикасались к ее руке лишь для того, чтобы быстренько помочь ей слезть с лошади или же сесть в карету. А вот это прикосновение было совсем другим: оно было интимным и как бы слегка собственническим.

Она украдкой покосилась на его профиль. На сильную линию носа, на очертания квадратной челюсти. Она видела его так, как она всегда его видела… Так, да не так. Он сейчас выглядел каким-то другим. Здесь, в этой обстановке, лорд Стрикленд заставил ее дышать чуточку быстрее.

Он, несомненно, был красивым. Она, конечно же, всегда так думала, но с безразличием. Примерно с таким же безразличием, с которым человек смотрит на красивое произведение искусства. Или же просто на симпатичного мужчину — симпатичного молодого мужчину, на которого такая матрона, как она, могла положить взгляд лишь как на потенциального жениха для ее падчерицы. А разве она могла не сделать этого? Было трудно не заметить, каким задумчивым взглядом ее падчерица смотрит вслед лорду Стрикленду. Несколько лет назад она, Грасиэла, даже подумывала, что из этих двоих могла бы получиться хорошая пара, но, понаблюдав за их манерой общения друг с другом, она пришла к выводу, что Колин относится к Энид лишь как к младшей сестре.

Сегодня вечером, однако, в этот конкретный момент, Грасиэла вдруг испытала к нему совсем другие чувства… И это было непростительно. Она поспешила мысленно одернуть себя и списала свои ощущения на окружение, в котором сейчас оказалась. Как только она вырвется из этого непристойного места, все вернется на круги своя. Она снова станет благоразумной. Она снова станет достопочтенной вдовствующей герцогиней, и лорд Стрикленд снова станет для нее всего лишь другом ее пасынка. Станет мужчиной, который намного младше ее и который являет собой запретный плод, во всяком случае для нее.

Он повел ее по коридору — мимо парочек, которые были так увлечены друг другом, что не удостоили их даже взглядом.

— Я полагаю, вы хотите уехать отсюда?

Она кивнула.

— Я провожу вас на улицу и найду для вас наемный экипаж.

Она с благодарностью улыбнулась и снова кивнула. Возможно, она сумеет передать пару слов Мэри-Ребекке через привратника, причем так, что лорд Стрикленд этого не услышит. Ей не хотелось заставлять свою подругу волноваться, но она не могла продолжать находиться в этом клубе удовольствий, учитывая, что где-то здесь слоняется ее пасынок. Мэри-Ребекка все поймет, когда она, Грасиэла, расскажет о том, что с ней здесь произошло.

Грасиэла посмотрела вперед и увидела, что они приближаются к верхней площадке лестницы, к которой сходились несколько коридоров.

По лестнице поднимался какой-то джентльмен. Еще немного — и он окажется на верхней площадке. Грасиэла, сразу же узнав его, напряглась от волнения.

Его высокий рост и манера держаться были такими же знакомыми для нее, как рост и манера держаться его отца — и ее покойного мужа.

У нее во рту появился кислый привкус. По телу пробежал неприятный холодок, а сердце в груди отчаянно заколотилось. Похоже, что уже слишком поздно. Ее пасынок — вот он. Она идет ему навстречу. В следующее мгновение они столкнутся лицом к лицу. Она не сможет от него спрятаться. Ей предстояло пережить нечто ужасное.

Она вдруг почувствовала, что лорд Стрикленд находится совсем рядом с ней. Его крупное тело слегка коснулось ее сбоку. Она ощутила на своей щеке его дыхание.

Маркус уже шел навстречу им по коридору, и она, затаив дыхание, наблюдала за темной фигурой на фоне света, исходящего от канделябров. Тот же самый свет делал черты его лица более отчетливыми. Ошибиться было невозможно: это именно он, ее пасынок.

Она положила ладонь себе на грудь, туда, где колотилось сердце, как будто бы стараясь не позволить ему выскочить наружу из-за корсажа.

Маркус поднял руку и приветственно помахал ее спутнику.

— Стрикленд! — позвал он, чуть наклоняясь в сторону. По всей видимости, ему лишь с большим трудом удавалось удерживать равновесие. — Что это ты там нашел? Что-то такое, с чем можно поиграть?

Он говорил, слегка растягивая и не очень четко произнося слова. По-видимому, он сегодня вечером много пил. На него это не было похоже. По крайней мере это не было похоже на него такого, каким он был до произошедшего с ним несчастного случая.

Многое изменилось после того, как он вышел из комы. С тех пор как появился незаконный сын его отца, Маркус стал другим. Он перестал быть беззаботным. Ей, пожалуй, следовало бы учесть чувства Маркуса, возникшие в связи с этим, прежде чем радушно принять Струана Маккензи у себя дома. Но она знала, что значит быть чужаком, и жалела мистера Маккензи, брошенного собственным отцом и отвергаемого своим сводным братом. Будучи вдовой герцога Отенберри, она считала себя обязанной исправить несправедливость, допущенную по отношению к Струану его отцом, который его так никогда и не признал.

Она была уверена, что встреча с ней в клубе удовольствий отнюдь не улучшит мрачное настроение Маркуса. И о чем она только думала? Ей следовало бы попросту не обращать внимания на дурацкие желания, овладевающие ею, как какая-то порочная болезнь. Больше она так поступать не будет.

Если ей удастся выпутаться из данной ситуации и ее никто не узнает, то она уже никогда больше не позволит себе совершать столь безрассудные поступки.

У нее с Маркусом всегда были хорошие взаимоотношения. В этом ей повезло. Покойный герцог Отенберри не удосужился оставить своей вдове какой-либо доли в наследстве — то ли по недосмотру, то ли умышленно. По какой причине такое произошло, она не знала. Но она и не очень-то переживала по этому поводу. Ее супруг умер. Умер уже немало лет назад, а она продолжала жить, вкладывая всю свою энергию в то, чтобы быть хорошей матерью и хорошей мачехой.

Маркус был щедрым по отношению к ней: он предоставил ей свободу действий относительно имущества Отенберри и никогда не подвергал сомнению то, как она тратит деньги, где она живет, где она проводит праздники и как она воспитывает свою дочь — его сводную сестру. И ей отнюдь не хотелось проверять, каковы же пределы его щедрости. Она была не настолько глупой, чтобы воспринимать хорошее отношение к ней со стороны ее пасынка как нечто само собой разумеющееся.

Некоторые вдовы оказывались в исключительно тяжелой ситуации, и она — ради своей дочери — не собиралась повторять их судьбу. Англия была сейчас ее домом, и она не осмеливалась подвергать себя риску потерять все то, что у нее здесь имелось.

В Испании у нее ничего не осталось. Ее родители умерли, и их родовые земли перешли в собственность к какому-то дальнему родственнику. Ее сестры вышли замуж и уехали. Даже если бы она и захотела вернуться на родину, возвращаться уже было некуда…

Маркус сделал шаг по направлению к ним, и ее сердце стало колотиться настолько сильно, что она даже начала ощущать боль.

— Ну что же, давай посмотрим, что тут у тебя есть. Она не рыжеволосая, но я не стану считать это ее недостатком.

Она стала пятиться и натолкнулась на теплое мужское тело. Стрикленд, похоже, только что переместился и встал не сбоку, а позади нее. Его ладони обхватили ее руки выше локтя. Она стала ощущать исходящий от него запах, основу которого составлял аромат мыла и сандалового дерева. Чистый зрелый мужчина. Если она и замечала раньше, что он довольно привлекателен, то это никогда не производило на нее сильного впечатления. Во всяком случае, такого сильного, как сейчас.

Маркус продолжал приближаться к ним. Она даже заметила блеск в его глазах. От волнения у нее возникло тошнотворное ощущение. Маркус был уже так близко!

Она не могла позволить себе встретиться с ним здесь, в этом месте.

По мере того как расстояние между ними сокращалось, в ней нарастала паника. Даже будучи в маске, она чувствовала себя легко узнаваемой. Она была уверена, что он узнает ее. Возможно, не сразу, но стоит ей открыть рот и что-то сказать — и он узнает ее. Как долго она еще сможет хранить молчание? Ситуация была безвыходной. Грасиэла почувствовала себя добычей, которую парализовало при появлении хищника.

Сделав глубокий вдох, она повернулась на каблуках вокруг своей оси, но тут же натолкнулась на лорда Стрикленда. Он все еще стоял позади нее. Все еще ждал. И на его лице было вопросительное выражение.

— Не переживайте. Он, возможно, выглядит как ретивый жеребец, но он мой друг, — заверил он, отчетливо почувствовав охватившее ее беспокойство, но по-своему истолковав его причину. — Он безобиден. Даже если бы он и не был таким, я не позволил бы ему даже прикоснуться к вам.

От его слов у нее на душе стало тепло.

Она сглотнула и благодарно кивнула ему, хотя и чувствовала при этом страх, ибо Маркус продолжал приближаться к ним.

Нарастающее чувство тревоги заставило ее приоткрыть рот и приготовиться что-то сказать. У нее не было другого выбора.

Ее слова показались ей самой булыжниками, с грохотом покатившимися между ними.

— Помогите мне, — тихо произнесла она.

Приподняв подбородок, она уставилась на него умоляющим взглядом и настороженно ждала, как он отреагирует. Лорд Стрикленд был сейчас единственной надеждой Грасиэлы в ее отчаянном стремлении избежать общения с Маркусом.

Ей пришлось напрячь шею, чтобы можно было смотреть на него снизу вверх. Он что, всегда был таким высоким? И таким широкоплечим? И таким импозантным?…

Она слегка вздрогнула. Нет, он не был таким, когда она встретила его в первый раз. Он был тогда всего лишь подростком, еще только начинавшим превращаться в мужчину. Долговязым подростком с симпатичным лицом и ломающимся голосом. Она тогда — в возрасте восемнадцати лет — и сама была еще почти подростком.

Но это было целую вечность назад. Грасиэла тяжело вздохнула. Теперь они уже далеко не дети — ни она, ни он.

Отогнав от себя эти воспоминания, она нервно облизнула губы и тут вдруг услышала, как из-за ее спины пасынок сказал:

— Ну, если эта леди не возражает, я тоже не прочь с ней поразвлечься, Стрикленд.

«Querido Dios!»[2]

От таких шокирующих слов пасынка сердце у нее заколотилось с бешеной скоростью — так, что запульсировали жилки на шее. Ей было нужно срочно что-то предпринять.

Едва владея собой, она схватила Стрикленда за одежду.

— Помогите мне! — повторила она.

Эти ее слова прозвучали еле слышно, просто как какое-то дуновение ветерка. Но Стрикленд их услышал.

Он посмотрел сначала вниз, на ее побелевшие в суставах пальцы, а затем вновь на ее лицо. Наклонив голову и слегка прищурившись, он стал всматриваться в ее лицо:

— Ваш голос…

Она, выдохнув, кивнула. Она откроет ему правду относительно того, кто она такая. Да, откроет. Уж лучше открыть ее ему, чем Отенберри.

— Нельзя, чтобы он увидел меня здесь, лорд Стрикленд.

Выражение сомнения и удивления напрочь исчезло с его лица. Его глаза расширились и заблестели: он ее узнал. Он сделал движение к ней, в результате чего они почти прильнули друг к другу.

— Леди Отенберри? — прошептал лорд Стрикленд, и она почувствовала на своем лице тепло его дыхания. — Грасиэла? Что вы здесь делаете?

— Пожалуйста, вытащите меня отсюда. — В ее голосе чувствовалась крайняя степень отчаяния. — Нельзя, чтобы он увидел меня здесь, — повторила она, произнося каждое слово очень отчетливо и раздумывая при этом, следует ли ей приподнять свои юбки и броситься бежать прочь в том случае, если он откажется ей помочь. Возможно, это было бы каким-то безумием, но ее все больше охватывала паника, подавляющая здравый смысл.

Стрикленд внимательно посмотрел на ее лицо, а потом скользнул взглядом вдоль всего ее тела сверху вниз. Его глаза очень ярко поблескивали в темном коридоре, и она еще никогда прежде не видела такого блеска в его глазах.

Он схватил ее за руку. Не успела она осознать, что он вообще делает, как молодой человек увлек ее за собой и завел в ближайшую комнату. За их спинами, скрипнув, захлопнулась дверь.

Теперь они стояли в этом новом для них пространстве, молча таращась друг на друга. При этом он прислонился спиной к двери — так, как будто собирался противостоять Маркусу и не позволить ему зайти внутрь комнаты. Грасиэла, осознав это, почувствовала небольшое облегчение.

Стрикленд медленно покачал головой.

— Что вы здесь делаете? — Она еще никогда не слышала такой требовательности в его голосе. Впрочем, сейчас все в нем было каким-то необычным: и его манера говорить и смотреть, и упрекающий взгляд. — Это место — не для вас.

Она почувствовала, как ее охватывает раздражение. У нее мелькнула мысль, что он не сказал бы подобных слов мужчине одинакового с ней возраста. Неужели она такая старая и такая почтенная и он полагает, что у нее нет права здесь находиться?

Вне всякого сомнения, он приписал ее к определенной категории. К той категории бесполых существ, к которой относятся монашки и бабушки.

— Я имею полное право находиться здесь…

— В самом деле? Ну, если вы так уверены в своем праве находиться здесь, то тогда прошу вас, выйдите в коридор и пообщайтесь со своим пасынком.

Его слова прозвучали для нее как пощечина.

Он отошел от двери, схватился за ручку и начал открывать дверь.

Не отдавая себе отчета, она взвизгнула и, стремительно бросившись к нему, прижала молодого человека к двери, тем самым заставив его невольно закрыть ее.

— Нет! Не делайте этого.

Она тяжело задышала. Ее выдохи оказывались где-то на уровне его груди. Вот каким он был высоким! Даже в полумраке она смогла рассмотреть пульсирующую жилку на его горле. Будучи сама выше среднего роста, Грасиэла всегда ценила в мужчинах высокий рост.

Она подняла взгляд и посмотрела ему в глаза. Он наблюдал за ней, стоя абсолютно неподвижно. Вплотную к ней. Их тела касались друг друга. Их сердца бились в такт.

Такая близость была очень даже опасной… Однако Грасиэла ни за что на свете не смогла бы сделать шаг назад и оторваться от него. Она не смогла бы перестать смотреть в эти светлые серо-голубые глаза, которые сердито разглядывали ее. Она и это его сердитое выражение тоже раньше никогда не видела. Он всегда был очень вежливым и обходительным с ней. Идеальный в своем поведении джентльмен.

Его мрачное лицо и пристально смотрящие глаза зачаровывали ее. Она облизала губы, и он тут же перевел свой взгляд на них. Ей показалось, что его голубые глаза чуточку потемнели. А может, это просто освещение в комнате было слишком тусклым? Его взгляд скользнул ниже.

Она тоже быстренько опустила глаза, вспомнив о том, какой неприлично глубокий разрез у ее платья. Оттого что она так сильно прижалась к его телу, верхняя часть ее грудей стала сильно выпирать выше линии выреза. Грасиэла почувствовала, что ее лицо стало заливаться краской, а затем увидела, как начинает краснеть и довольно смуглая кожа ее грудей.

Соски ее грудей невольно напряглись внутри корсета.

У нее перехватило дух. Хотя он, наверное, не мог почувствовать и не мог догадаться, как сейчас ее тело предает ее (и рядом не с каким-нибудь другим мужчиной, а вот с ним!), она отпрянула назад.

Теперь, когда их стало разделять расстояние в три-четыре фута[3], они снова уставились друга на друга и стояли так, наверное, целую вечность. Ее сердце забилось сильнее и быстрее в ее сжатой корсетом груди. Груди, которая лишь несколько секунд назад прижималась к нему. Соски ее грудей по-прежнему были напряженными, как будто она все еще чувствовала, что прижимается к его телу.

При мысли о крепком мужском теле она обвела лорда Стрикленда быстрым взглядом и представила его себе… лежащим на ней и давящим на нее…

В то же мгновение она одернула себя, усилием воли заставив отбросить эту дерзкую мысль.

Однако жар, обжигающий щеки, стал еще более горячим.

Она сделала глубокий вдох. Это просто потому, подумала Грасиэла, что она оказалась здесь, в этом доме безнравственности, где в голову приходят такие — абсолютно недопустимые — мысли, причем не о ком-нибудь, а о лорде Стрикленде. А ведь он лучший друг ее пасынка и уже давнишний друг семьи. Даже если бы лорд Стрикленд и не был слишком молод для нее (а он для нее как раз таки слишком молод!), он все равно бы являлся абсолютно неподходящим кандидатом для флирта. Это было не просто неприемлемым… Это… Даже думать об этом… уже само по себе было с ее стороны проявлением извращенности. Он, наверное, пришел бы в ужас, если бы узнал о таких ее мыслях.

Наконец-таки он переместил взгляд с нее на дверь, которую она не дала ему открыть. По крайней мере, было похоже на то, что Маркус не пошел вслед за ними. Он, наверное, подумал, что Стрикленд твердо намерен «пообщаться» с ней наедине.

— Вам следовало знать, что здесь вполне может оказаться ваш пасынок.

Тон его голоса был назидательным, и это, черт побери, ее рассердило. Она — взрослый человек. Она на шесть лет старше его, Стрикленда, и ей нет никакой необходимости выслушивать его упреки.

— По правде говоря, мне такое в голову не пришло. — Она пожала плечами. — Это было спонтанное решение. Кроме того, Маркус предпочитает не рассказывать о своих наклонностях.

Его губы скривились.

— Конечно же, не рассказывает, потому что это было бы неуместно.

Его слова и тон его голоса снова заставили ее почувствовать себя неловко. Она осознавала, что он, конечно же, считает ее приход сюда неуместным.

Ручка двери неожиданно заскрипела.

Когда дверь начала открываться, Грасиэле показалось, что время замедлило свой ход.

Она с трудом удержалась от того, чтобы не вскрикнуть, и, стремительно прикрыв рот ладонью, стала пятиться. Если это был Маркус, то спрятаться от него она уже не сможет. Ей придется столкнуться лицом к лицу со своим пасынком, а затем дать ему какое-то объяснение по поводу того, почему она находится здесь. А какое она могла дать объяснение? Она оказалась здесь… в этом месте, в котором сливаются воедино удовольствие и разврат. Какое еще может быть объяснение, кроме того, что она стала одной из таких женщин? Стала разнузданной вдовой, думающей только о своих удовольствиях и не обращающей внимания ни на свою репутацию, ни на строгие моральные наставления, которыми ее пичкали в юности и которыми руководствуется приличное общество.

Реакция Стрикленда на открывающуюся дверь была очень быстрой. Он поспешно покачал головой, и это напомнило Грасиэле о монахине по имени Эсперанса — персонаже из ее детства. Эта старая монашка обучала Грасиэлу и ее сестер, пока они не достигли возраста семнадцати лет. Она, будучи своего рода драконом со стальными глазами, могла передать очень много информации одним лишь быстрым взглядом. Стоило ей лишь приподнять свою густую бровь или слегка покачать головой, прикрытой вуалью, как Грасиэла тут же переставала баловаться.

Схватив ее за дрожащие пальцы, Стрикленд потащил ее в полумрак помещения.

— Подыграйте мне, — посоветовал он.

Она последовала за ним без каких-либо возражений. Они поспешно зашагали вдвоем, спустившись при этом по ступенькам там, где эта комната переходила в более просторное помещение, посреди которого стояла кровать.

Кровать, которая не была пустой.

Грасиэла до сего момента толком не рассмотрела окружающую ее обстановку, поскольку ее внимание было всецело отвлечено на Стрикленда и на опасность столкнуться лицом к лицу с ее пасынком.

Теперь же, когда этот молодой граф повел ее вглубь помещения, она стала осматриваться по сторонам. Начав под принуждением Стрикленда пятиться и почувствовав тыльной стороной коленей плюшевый диван, она резко обернулась и посмотрела вниз, на диван, а затем шлепнулась задом на этот мягкий и удобный для сидения предмет мебели.

Стрикленд сел рядом с ней — сел очень близко, бок к боку.

Ей очень хотелось посмотреть в сторону двери, чтобы проверить, действительно ли в это помещение зашел Маркус, но она не смогла оторвать взгляд от стоящей в комнате кровати и тех, кто на ней лежал. Кровать была огромной. На ее необъятной поверхности лежали и совершали кое-какие движения мужчина и женщина. Их тихие вздохи и стоны сопровождались регулярными чмокающими звуками при столкновении тел.

Грасиэла ахнула и попыталась встать с дивана, чтобы уйти.

— Не паникуйте. — Граф схватил ее за руку и, потянув, заставил сесть рядом с ним. — Здесь не только мы с вами. Глазеть тут очень даже позволяется. Посмотрите вон туда.

Он кивком указал в противоположный угол комнаты, и она, проследив за ним, увидела еще нескольких человек. Они спокойно сидели в креслах, наблюдая за происходящим на кровати с таким видом, как будто смотрели развлекательное представление в лондонском саду Воксхолл-Гарденз.

Возле камина стоял какой-то мужчина. Он засунул одну руку в карман и наблюдал слегка прищуренными глазами за совокупляющейся парочкой. Грасиэла, продолжая внимательно осматривать комнату, с удивлением заметила пару дам, которые, устроившись на небольшом диванчике, прихлебывали чай из чашек. Они восторженно наблюдали за всей этой сценой такими же жадными глазами, какие были у находящихся здесь мужчин, и это ее удивило: оказывается, для женщин наблюдать за совокуплением может быть так же интересно, как и для мужчин.

Она вообще-то знала, что Мэри-Ребекка получает удовольствие от встреч со своими любовниками, однако посмотреть на нечто подобное самой — это для Грасиэлы было настоящим шоком. У нее как бы открылись глаза на то, что женщины могут быть — осознанно и по собственному желанию — сексуальными созданиями и что они могут наслаждаться каждым моментом интимной близости не меньше, чем мужчины. Это вызвало у нее прилив каких-то странных чувств. Ее кожа вдруг показалась ей горячей и слишком маленькой для ее тела — ну, как будто ее лишь с трудом натянули на скелет. Грасиэла заерзала на диване и уселась поудобнее, осознавая, что рядом с ней находится сильное мужское тело.

— Некоторые люди любят наблюдать за этим, — сказал Стрикленд в качестве объяснения, и от глухого звучания его голоса у нее в нижней части живота что-то слегка запульсировало.

Грасиэла вдруг заметила, что невольно разинула рот, и резко закрыла его. Ну конечно, Стрикленду это все известно. Он ведь в «Содоме» не такой, как она, новичок, который чувствует себя неловко и которого надо спасать уже даже при самой первой встрече с противоположным полом.

Ее разочаровывало и смущало то, что она не могла как-то лучше справиться с положением, в котором она сейчас оказалась. Эта неоднозначная ситуация буквально вынуждала ее обратиться в бегство, но при этом ей нужно было любым способом избежать встречи со своим пасынком.

Маркус.

Ее взгляд оторвался от парочки, совокупляющейся на кровати. Она посмотрела поверх плеча лорда Стрикленда и увидела, что вглубь помещения, держа руки за спиной и ничуточку не колеблясь, идет ее пасынок. То, что граф попытался скрыться здесь от него, не остановило Маркуса. Он пошел вслед за ними.

— Не смотрите в его сторону, — еле слышно сказал ей на ухо Стрикленд. — Если только не хотите, чтобы он вас узнал.

Она кивнула, но не смогла удержаться от того, чтобы не бросить в сторону Маркуса еще один взгляд, прежде чем полностью отвернуться от него.

— Стрикленд! — позвал Маркус.

— Тсс-с!..

Дамы, сидящие на диванчике, уставились на ее пасынка.

Он, взглянув на них, нахально усмехнулся.

Грасиэла, увидев, что Маркус направился к ней и Стрикленду, уселась поглубже на диване, надеясь использовать графа в качестве щита, который закроет ее от Маркуса.

Прильнув сбоку к Стрикленду, она прошептала:

— Он идет сюда.

Граф повернулся, теснее прижался к ней своим телом, тем самым еще сильнее вдавив ее в диван так, чтобы она была не очень заметной. Его руки очень аккуратно обхватили ее туловище. Она посмотрела на него, и их взгляды встретились.

— Не говорите вообще ничего.

Она сжала губы, несмотря на то, что сомневалась, что сможет произнести еще хотя бы слово. У нее возникло такое ощущение, как будто ей на грудь свалился тяжеленный камень-валун и из-за него она уже не может ни вдохнуть, ни выдохнуть. То, что Стрикленд прижался к ней своим телом, буквально лишило ее дара речи.

Она уже бывала физически близка к нему раньше. Даже один раз танцевала с ним. Но на этот раз все было, несомненно, совсем по-другому. Так, как будто они вдвоем оказались внутри какого-то пузыря. Только они вдвоем. И он был в этом пузыре повсюду вокруг нее. Пусть даже такое и было невозможным. Его грудь и руки как бы обволакивали ее со всех сторон. От его тела исходило тепло. Она вздохнула. «Dios ayúdame»[4]. Он пах так приятно!

Она знала, что эта их близость друг к другу является вынужденной. Лорд Стрикленд пытался спрятать ее от пасынка. И она была ему за это благодарна. Очень благодарна. Пусть даже она и чувствовала, что может в любой момент потерять над собой контроль.

— Пытаешься попридержать свою находку для себя одного, да?

Знакомый голос пасынка, пусть даже и слегка измененный под воздействием алкоголя, вызвал у нее прилив паники. Грасиэла украдкой посмотрела на него, когда он остановился позади Стрикленда и навис над нею и графом.

Подавив в себе рвущееся наружу всхлипывание, она положила голову на плечо графа и тем самым скрыла свое лицо, очень сильно желая, чтобы того, что сейчас происходит, не происходило.

Затем она слегка повернула лицо на округлом плече графа, радуясь тому, что он спасает ее от встречи лицом к лицу с ее пасынком, стоящим сейчас всего лишь в нескольких футах от нее. А еще она радовалась и кое-чему другому. В отличие от множества мужчин из светского общества он носил одежду без подкладки, и это давало ей возможность хорошо почувствовать своим лбом крепкие мышцы широкого плеча. Его тело было хорошо сложенным, и у нее промелькнула мысль: а как, интересно, он выглядит под вот этой одеждой?

С ее стороны было весьма неуместно думать о нем в подобной манере, но такие мысли тем не менее роились в ее мозгу. «Наверное, это все из-за этого заведения». Из-за того, что она видела и слышала в этой комнате. И все еще слышит. И чувствует. В воздухе буквально витал запах интимной близости.

Это должно было бы вызвать у нее отвращение. Должно было бы вызвать. Но не вызвало. Вместо этого ее тело стало пульсировать, его охватил какой-то болезненный жар. У нее как будто бы началась лихорадка.

Она почувствовала на своем виске дыхание графа, а затем и прикосновение его губ, которые зашевелились, когда он стал отвечать Маркусу:

— Так в этом и заключался смысл прихода сюда, разве не так? Мы пришли сюда, чтобы каждый получил какое-то удовольствие.

Граф говорил тихо, и ей казалось, будто ветерок обдувал ее кожу, но при этом его слова прозвучали достаточно отчетливо для того, чтобы ее пасынок их услышал.

А еще ей показалось, что, произнося эти слова, Стрикленд обращался не к Маркусу, а к ней.

Приоткрыв губы, прижатые к тонкой материи его одежды, она хрипло вздохнула. По ее коже побежала дрожь, которая дошла до ее грудей, и соски напряглись, жаждая удовлетворения.

— Да, именно так, — сказал Маркус, и его бесстрастный голос показался ей таким похожим на голос ее покойного мужа, что у нее во рту появился кислый привкус.

Если бы она не знала, что это говорит именно Маркус, то вполне могла бы подумать, что слышит голос покойного герцога. Эта мысль могла бы остудить ее неуместное возбуждение, но как раз в этот момент Стрикленд положил свою ладонь ей на затылок. Его длинные пальцы проникли в ее полураспущенные волосы и пошевелили копну, так что они полностью распустились и упали ей на шею и плечи. Она осознавала, что он сделал это только для того, чтобы еще лучше скрыть ее, но, с другой стороны, это показалось ей довольно эротичным и смелым. Мышцы ее живота невольно напряглись, когда сильные пальцы графа погладили ей волосы на затылке.

Даже ее муж — и тот не удосуживался прикасаться к ее волосам. Когда дело доходило до интимной близости, он всегда действовал очень быстро. Прикосновений было мало, причем большей частью он касался ее ниже уровня талии. Грасиэла полагала, что она сама в этом виновата, — полагала так потому, что он ей об этом говорил. Да, он заявлял ей бесчисленное число раз о том, что она недостаточно смелая и активная. Недостаточно возбуждающая. «Ты как какой-то труп, Грасиэла». После такой реплики было уже трудно должным образом настроиться на интимную близость.

Она закрыла глаза, чувствуя, как подушечки пальцев Стрикленда касаются ее затылка, гладят, надавливают. Эти прикосновения подействовали на ее мышцы расслабляюще.

Тяжелое тело опустилось на диван с другой ее стороны, придавив диванные подушки. Ей было понятно, кто это. Маркус. Чтобы это понять, ей даже не нужно было на него смотреть: ей подсказал возникший в животе болезненный спазм. Она вся напряглась, тут же позабыв о тех ощущениях, которые вызвали у нее близость и приятный запах Стрикленда.

Ее пальцы вцепились в руки Стрикленда — так, как будто она нуждалась в том, чтобы ее поддержали и не дали ей упасть.

«Нет, нет, нет. Пожалуйста. Этого всего сейчас не происходит. Не позволяйте этому произойти».

Движения парочки на кровати стали более быстрыми, а издаваемые мужчиной и женщиной звуки — более громкими.

Она вдруг почувствовала головокружение. Она оказалась зажатой. Оказалась физически зажатой между Стриклендом и Маркусом.

Она подняла голову повыше и уткнулась носом в шею графа. Ее губы были все еще приоткрытыми, и она чувствовала солоноватый вкус его разгоряченной кожи. Проведя по ней губами, она задрожала: кожа на его шее была такой теплой и привлекательной! Несмотря на страх, терзающий ее сейчас, у нее возникло какое-то странное — и очень сильное — желание провести по его коже языком, чтобы получше ощутить ее вкус.

К обнаженной коже на ее правом плече прикоснулись пальцы. Прикоснулись лишь слегка, но она сильно вздрогнула. Это были пальцы не Стрикленда: ведь обе его руки уже прикасались к ней. Значит, это были пальцы Маркуса. Она почувствовала, как к ее горлу подступила желчь. Ее пасынок прикоснулся к ней. Ей сейчас станет дурно.

— Пожалуйста… — прошептала она Стрикленду, хотя и осознавала, что он, скорей всего, не услышит ее шепота.

Пальцы Маркуса, ощупывая ее, медленно скользнули вниз по линии ее плеча.

Грасиэлу охватила дрожь. Ей необходимо как-то остановить его. Она знала, что у него возникнет такое же чувство отвращения, как у нее самой, если он вдруг узнает, что прикасается подобным образом к своей мачехе.

Она приподняла голову, тем самым уже едва не выдавая себя. Но какой у нее в данный момент имелся выбор?

Она не могла позволить этому продолжаться, потому что он сейчас начнет прикасаться уже не только к ее плечу.

Внезапно раздавшийся голос Стрикленда заставил ее слегка вздрогнуть:

— Извини, Отенберри. Она — только моя.

Затем, прежде чем она осознала, что он делает, Стрикленд приподнял ее и усадил себе на колени. При этом он расположил ее так, что она села на его колени как бы верхом и ее юбки легли вокруг ног молодого человека. Чтобы удержать равновесие, ей пришлось положить ладони на его плечи.

В таком положении ее лицо оказалось выше, чем его лицо. Ее волосы спускались каскадами вокруг ее наклоненной головы, скрывая ее лицо от сидящего рядом Маркуса.

Она заметила блеск в выразительных голубых глазах Стрикленда, которые, казалось, смотрели куда-то глубоко внутрь нее. Когда она стала рассматривать его, скользя взглядом сверху вниз, все остальное, что ее окружало, как бы затуманилось. Звуки, издаваемые совокупляющейся парочкой, стали более тихими.

Она почувствовала, как к ее ушам прилила кровь, когда его ладони проскользнули под завесу ее волос и прикоснулись к ее лицу. Эти широкие ладони чиркнули по нежной коже ее щек, и большие пальцы стали скользить туда-сюда.

Он пристально посмотрел на нее и тут же отвел взгляд. Точнее говоря, они как бы быстро обменялись взглядами, а затем он притянул ее лицо к своему лицу. Когда их губы соприкоснулись, ощущение было таким сильным, что по ее телу пробежали ледяные мурашки. На какое-то коротенькое мгновение в голову пришла мысль, что ей надо бы оттолкнуть его от себя.

Но затем эта мысль улетучилась.

Грасиэла уже очень давно не целовала мужчину.

Она почувствовала себя молоденькой девушкой, и ее губы, задрожав, робко ответили на его поцелуй. Она как будто бы целовалась впервые в жизни. И во многих отношениях именно так оно и было. Этот поцелуй совсем не был похож ни на те целомудренные поцелуи, которыми она обменивалась с сыном пекаря до того, как вышла замуж, ни на те поцелуи, которыми ей доводилось обмениваться позднее со своим мужем. Отенберри никогда не уделял много внимания поцелуям.

А еще на нее очень сильно подействовало то, что она сейчас сидела на нем как бы верхом. Ее бедра были широко разведены и обхватывали его бедра, а юбки обволакивали его колени. Положение их тел было более чем интимным. Она ощущала своим телом тепло его тела. А еще она чувствовала в себе странную силу, но при этом осознавала, что лишь одним щелчком пальцев он мог эту ее силу у нее отнять.

Ее пальцы медленно сгибались и разгибались на верхней части ее груди — так, как будто не знали, куда им двигаться и что делать. Да, ей показалось, что ее руки обладают своей собственной волей. И им не хотелось его отталкивать.

Его губы были мягче, чем она предполагала. Она ощутила на своих губах их теплоту, давление и сладость.

Ее пальцы скользнули вверх и прикоснулись к его плечам.

Его пальцы в ответ крепче сжали ее волосы. Он чуточку подался назад, и его губы очень тихо произнесли слова, расслышать которые смогла только она одна:

— Поцелуйте меня. И сделайте это так, чтобы это выглядело как настоящий поцелуй.

«Как настоящий поцелуй».

Он сказал это потому, что все, что сейчас происходит, — ненастоящее. Для него — ненастоящее.

Ему, видимо, вовсе не хотелось делать все это с ней. Осознание этого подействовало на нее и облегчающе и, как ни странно, разочаровывающе. Она отогнала от себя мысли о разочаровании и сконцентрировалась на чувстве облегчения. Если ей необходимо устроить убедительный спектакль, то так тому и быть. Она пришла сюда сегодня вечером, чтобы пожить, чтобы испытать то, чего в ее жизни уже так долго не было, чтобы ее жизнь — и в настоящий момент, и в будущем — не была уже больше бесконечным потоком какой-то серости.

Она вздохнула, а затем еще крепче вцепилась в его плечи и прижала свои губы к его губам, наконец-таки целуя его в ответ.

Он, реагируя на это, наклонил своей рукой ее голову так, чтобы можно было целовать ее покрепче. Затем он перехватил инициативу и стал целовать ее губами и языком, слегка прикасаясь зубами к ее зубам. Все, что она могла при этом делать, — так это дышать носом и стараться не потерять сознания от нахлынувших на нее бурных ощущений.

Грасиэла выпустила его плечи и обхватила руками его туловище, как бы цепляясь за него по мере того, как она летела в пропасть охвативших ее чувств.

Они слегка двигались. А точнее, двигалась она одна.

Она не замечала, что раскачивается, сидя на нем. Она не замечала этого, потому что сосредоточилась на ощущении его языка у себя во рту и его пальцев у себя в волосах. Она не открывала глаз. Она не замечала ничего, кроме него.

Она слегка охнула, когда он опустил руку на ее бедро и переместил ее тело так, чтобы ее промежность оказалась как раз напротив его напрягшегося мужского органа.

Его губы стали более агрессивными и буквально атаковали ее губы. Ее еще никогда не целовали так крепко. И так тщательно. Ей показалось, что он находится повсюду вокруг нее, а ведь это был всего лишь поцелуй. «Dios mío». Интересно, какой была бы… настоящая близость с ним?

«Ты этого никогда не узнаешь, потому что то, что сейчас происходит, — это всего лишь имитация».

Однако помнить об этом стало очень трудно после того, как он приподнял свои бедра и прижал их к ее бедрам. Было трудно помнить, что все это всего лишь мистификация, когда она начала стонать и давить нижней частью живота вниз, на твердый выступ у него между ногами.

Он стал целовать ее еще крепче, а она продолжала раскачиваться и тереться об него, пока ей уже не захотелось сорвать с себя и с него одежды. Она не хотела, чтобы между ними находились какие-то барьеры. Ей хотелось, чтобы их тела вообще ничего не разделяло. Ей хотелось ослабить то напряжение, которое он в ней вызвал. Ей показалось, что в ее животе сжалась какая-то пружина. Из нее стали вырываться какие-то дикие звуки, которые он гасил своими губами. Это было мучением. Восхитительным мучением.

Рядом с ней послышалось хихиканье.

— Если ты не хочешь делиться, тогда тебе лучше найти себе отдельную комнату, потому что, черт меня побери, я распаляюсь, глазея на вас двоих.

Английский, возможно, и не был ее родным языком, но Грасиэла без труда поняла смысл слов Маркуса, пусть даже они и показались ей невероятными из-за того, что их произнес ее пасынок, которого она знала на протяжении более чем половины его жизни. И почти половины ее жизни. В ее присутствии он всегда вел себя исключительно как джентльмен. Возможно, она его толком не знала. Как не знала толком и его отца. Не знала до тех пор, пока уже не стало поздно, то есть пока она не произнесла брачный обет.

Грасиэла, ахнув, полностью вернулась к реальной действительности, все еще сидя верхом на коленях лорда Стрикленда. Ее широко раскрытые глаза увидели его — не менее широко раскрытые — глаза, и она поспешно прижала пальцы к своим подрагивающим губам.

Чары развеялись.

Колин сказал самому себе, что этот поцелуй — всего лишь уловка с целью заставить Отенберри подумать, что он, Колин, серьезно увлекся этой женщиной и не желает делиться ею ни с кем. Целовать ее сейчас означало защищать ее. Оберегать ее.

Вообще-то это означало защищать не только герцогиню, но и Отенберри. Он знал, что его друг отнюдь не обрадуется, если обнаружит ее здесь. Он знал это точно так же, как и то, что ей отнюдь не хочется, чтобы ее пасынок узнал в этой вот женщине ее. Так что уберечь нужно было их обоих. Уберечь от потенциально неприятной ситуации. Он старался для них, а не для самого себя.

А потому он мысленно сказал себе, что ничего в этом поцелуе не было настоящим и что он аж никак на него не подействовал.

К сожалению, он никогда не был искусным лжецом, а уж тем более не умел обманывать самого себя. В действительности этот поцелуй очень даже на него подействовал. Возникшая у него эрекция являлась тому подтверждением.

По правде говоря, за прошедшие годы ему в голову частенько приходили неуместные мысли относительно герцогини Отенберри. Будучи по натуре пылким мужчиной, он считал, что она была как раз в его вкусе. Знойные темные глаза и темные волосы. Тело с красивыми очертаниями и очень даже выпуклыми формами. Когда она что-то говорила, ему казалось, что ее голос как бы ласкает его кожу.

Он, конечно же, старался не давать своей фантазии уж слишком много воли, но…

Он был всего лишь мальчиком, когда впервые увидел ее, и она дала его богатому воображению много поводов разыгрываться в годы его юности, когда он лежал ночью в постели. Он был уверен, что угодит из-за этого после смерти в преисподнюю. Она ведь была мачехой его лучшего друга. А еще она была замужней женщиной и находилась далеко за пределами имеющихся у него реальных возможностей. Чем больше он взрослел, тем лучше ему удавалось отгонять от себя такие мысли.

И вот теперь, целую вечность спустя, она сидит здесь и сейчас верхом на его коленях. И она уже не замужем.

Хотя светловолосые женщины с молочно-белой кожей и васильково-синими глазами считались брильянтами общества и пользовались популярностью, лично он отдавал предпочтение совсем другому типу женщин. Такому, какой в лондонском обществе был отнюдь не распространенным. И герцогиня Отенберри соответствовала его вкусу ну просто идеально.

Он, конечно же, всегда скрывал и подавлял в себе свое влечение к леди Отенберри. Само собой разумеется, ему никогда бы даже и в голову не пришло начать действовать в соответствии со своими импульсами. У него имелась своя собственная честь, и флирт с мачехой его лучшего друга явно противоречил бы имеющимся у него представлениям относительно чести.

Однако сегодня вечером, в тот момент, когда его губы прикоснулись к ее губам, стало уже больше невозможно вести себя по отношению к ней сдержанно. И он теперь сомневался, что это когда-либо снова станет возможным. Все мысли о соблюдении правил его кодекса поведения джентльмена куда-то улетучились. Колин уже не мог думать о неправильности своих действий после того, как почувствовал, какая она сладкая. Ее губы были идеально нежными, и их прикосновение к его губам было таким приятным! Тот самоконтроль, при помощи которого он сдерживал себя все эти годы, вдруг показался ему… совсем не нужным.

Он вкусил ее, и теперь уже никогда не сможет повернуть назад. Сделать все таким, каким оно было раньше, уже не получится. Он хочет ее.

— Никогда не считал тебя эксгибиционистом, Стрикленд, а я ведь знаком с тобой уже много лет, — сказал Отенберри, тем самым невольно напоминая Колину, почему он и Грасиэла вдруг перестали целоваться: она услышала его, Маркуса, голос. Впрочем, именно Отенберри стал ранее причиной того, почему они начали целоваться, но для Колина это было неважно. Важно было то, что из-за Маркуса они остановились. У Колина из-за этого даже возникло желание встать и ударить своего друга.

Граф оторвал взгляд от женщины, сидящей у него на коленях, и перевел его на Отенберри. Тот приподнял темную бровь, желая услышать ответ.

— А я и не эксгибиционист, — сказал Колин в ответ, и это было правдой.

Отенберри показал рукой на то, что их сейчас окружало:

— Тем не менее ты выбрал именно это заведение.

Колин окинул взглядом комнату и на пару секунд уставился на мужчину и женщину, рьяно занимающихся тем, чем он сам очень хотел бы заняться с женщиной, сидящей у него на коленях. Его телу было наплевать на то, кто она такая, — оно жаждало войти в нее.

Переведя взгляд обратно на своего друга, он увидел, что Отенберри снова таращится на Грасиэлу. Ее лицо, к счастью, было все еще скрыто темными густыми волосами, но Отенберри уже протягивал к ней руку, как будто хотел откинуть ее рассыпавшиеся по плечам волосы в сторону.

Колин обхватил Грасиэлу руками за талию и, вставая, приподнял ее вверх и в сторону, так чтобы она оказалась вне зоны досягаемости руки Отенберри. А еще он закрыл ее своим телом и держал ее так, чтобы ее лицо было скрыто от назойливого взгляда Отенберри.

— Позволь нам побыть наедине.

В глазах Отенберри блеснуло понимание, и он, вновь окинув взглядом комнату, произнес:

— Ну ладно, я, пожалуй, найду для себя собственное развлечение.

— И правильно сделаешь.

Колин не стал продолжать этот разговор. Обхватив Грасиэлу руками, он чувствовал, как она дрожит. Ему необходимо увести ее отсюда. Вся эта ситуация стала такой затруднительной, что нужно было побыстрее из нее выпутаться.

Держа женщину за руку, он повел ее прочь из комнаты. Она охотно пошла за ним. Когда они вдвоем вышли в коридор, дверь за ними тихонько закрылась и доносившиеся изнутри звуки стихли.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Он еще никогда не видел ее такой — с растрепанными, свободно ниспадающими ей на плечи волосами и со слегка припухшими от поцелуев губами. Его поцелуев.

Ее широко раскрытые темные глаза казались остекленевшими, когда они уставились на него. Она как будто бы не знала, как ей выбраться из всего того, что только что произошло.

А вот у него имелась очень даже замечательная идея относительно этого происшествия, которая включала в себя поиск какой-нибудь подходящей кровати. Найти таковую в этом заведении было бы не очень трудно.

Однако уже в следующее мгновение его охватило чувство разочарования, потому что он осознал, что такого произойти не может. Одного лишь взгляда на нее, уже оглядывающуюся по сторонам с таким видом, словно она ищет ближайший выход из этого заведения, было достаточно, чтобы понять: сейчас о кровати можно даже не заикаться. В течение нескольких быстротечных мгновений она, возможно, и отвечала на его поцелуй, но никакого продолжения с ее стороны не последует.

Он взял ее за запястье и потянул за собой:

— Пойдемте.

Она поспешила вслед за ним.

Он попытался подавить чувство разочарования и напомнил себе о том, кто она. Она — леди, к которой он всегда относился с должным почтением. Относился так, как относятся к матери своего друга.

Однако отныне, когда бы он на нее ни посмотрел, она всегда будет для него уже кем-то другим. Она будет для него женщиной, с которой он целовался. Женщиной, которая, как он уже знает, приходила в «Содом». Мысль об этом становилась для него навязчивой.

Сколько раз она уже бывала здесь? Скольких мужчин она уже завлекала к себе в постель? И почему ему хочется убить их всех — всех до одного?

Он, похоже, рассердился и шел настолько быстро, что она едва поспевала за ним. Юбки шлепали ее по лодыжкам, а пальцы сжимали его руку, которой он держал ее за ладонь.

— Куда вы меня ведете? — наконец спросила она, тяжело дыша.

— Я никуда вас не веду. Я просто вывожу вас из этого заведения, — скороговоркой ответил он.

— А-а.

Она тут же стала мысленно ругать себя за то, что произнесла это дурацкое междометие. Оно прозвучало так, как будто она, Грасиэла, разочарована.

— Это ведь то, чего вы сами хотели и о чем вы меня попросили, — напомнил Стрикленд, слегка сжимая пальцами ее ладонь и бросая быстрый взгляд через плечо в сторону комнаты, в которой он только что вызвал у нее так много эмоций. — Разве не так?

Грасиэла поспешно закивала:

— Да.

Она ведь и в самом деле попросила его об этом, когда заметила в коридоре Маркуса. До того, как Стрикленд завел ее в ту комнату. До того, как он ее поцеловал.

Поцелуй. Каким бы нелепым это ни было, ей теперь казалось, что отныне ее жизнь можно разделить на две части: до того, как она поцеловала лорда Стрикленда, и после того. Потому что этот поцелуй многое изменил. Она вдруг почувствовала себя другой. Совсем другой.

Ее губы все еще трепетали, а в теле по-прежнему чувствовалось тепло в местах, к которым он прикасался и которые, как ей казалось, никогда раньше не испытывали подобных ощущений. А если учесть, что она была вдовой и знавала прикосновения мужчины, то новизна этих ощущений значила очень и очень многое.

Она сделала глубокий вдох. Ей было необходимо побыстрее расстаться со Стриклендом, чтобы оказаться наедине с собой и поразмыслить над тем, что означало для нее это изменение.

Он повел ее вниз по задней лестнице, то есть не по той лестнице, по которой она попала на второй этаж вместе с Мэри-Ребеккой.

— А вы пришли сюда одна? — спросил он с легким любопытством в голосе. Он спускался вниз по ступенькам, не выпуская руки Грасиэлы и увлекая ее за собой.

— Нет. Моя подруга…

— Леди Толбот? — предположил он, и в его голосе прозвучало не только любопытство, но и кое-что другое.

— Ну да. Откуда вы это знаете?

— Я видел ее здесь раньше, и мне известно, что вы с ней подруги. — Его губы расплылись в легкой улыбке. — Она сюда частенько захаживает.

— В самом деле? — пробормотала Грасиэла, злясь на него за эту его улыбку и все то, что она подразумевала. Мэри-Ребекка, похоже, была желанной и регулярной посетительницей «Содома». Грасиэла невольно почувствовала укол ревности.

Ей тут же стало интересно, целовался ли он когда-либо с Мэри-Ребеккой и понравилось ли ему целоваться с ней. Возможно, они делали и что-то более значительное, чем поцелуй. От Мэри-Ребекки вряд ли стоило ожидать, что она станет рассказывать ей, Грасиэле, буквально обо всех своих встречах в «Содоме». Мэри-Ребекка была красивой женщиной, да и Колин, без всякого сомнения, был по-своему очарователен, а потому ее подруга, конечно же, сочла бы его привлекательным.

Когда они дошли до первого этажа, Грасиэла покосилась на его мужественный профиль. А кто не счел бы его привлекательным? Если бы ее падкой на мужчин подруге выпала возможность побыть с ним, разве смогла бы она не воспользоваться этой возможностью?

Тем не менее мысль о том, что между ним и Мэри-Ребеккой могли быть какие-то интимные отношения, вызвала у нее большое неудовольствие. Она подавила в себе неожиданно возникшее острое желание дотронуться до своих губ, сохранивших жгучее прикосновение губ лорда Стрикленда. Это прикосновение оставило на них своего рода ожог на всю ее оставшуюся жизнь. Ожог от прикосновения его губ.

Когда он вдруг внимательно посмотрел на нее, ей подумалось, что она правильно сделала, что не стала прикасаться к своим губам. Ей совсем не хотелось, чтобы он увидел, что она притрагивается к своим губам, как бы смакуя воспоминания о его поцелуе. Нет, не хотелось. Ему не следует знать, какое сильное впечатление он на нее произвел. А иначе ему, пожалуй, придется подавлять в себе смех. Он, возможно, постоянно целуется с женщинами, и для него это ничего не значит. А поэтому и для нее это не должно ничего значить.

Она займется тем, что станет прикасаться к своим губам и вспоминать о том умопомрачительном поцелуе лишь тогда, когда окажется в одиночестве.

Они остановились в узком вестибюле. В его дальнем конце виднелась потертая деревянная дверь, которая, должно быть, представляла собой вход для слуг или же для посетителей, которым была нужна бóльшая скрытность.

Он вздохнул:

— Я никогда не думал, что увижу здесь вас.

В выражении его лица читалось неодобрение.

По-видимому, он улыбался только от упоминания о частых приходах в «Содом» Мэри-Ребекки. Не Грасиэлы. Такого рода занятие было, похоже, не для нее.

Она сделала глубокий вдох через нос, явно чувствуя себя оскорбленной. Кто он такой, чтобы ее осуждать? Ее самая близкая подруга может быть здесь регулярно, а она, Грасиэла, — нет?

Он выпустил ее руку и направился к двери, предполагая, по-видимому, что Грасиэла пойдет вслед за ним.

Она подумала, что сейчас, наверное, подходящий момент для того, чтобы объяснить, что она зашла в «Содом» впервые в жизни, что ей здесь очень сильно не понравилось и что она уже больше никогда не захочет сюда прийти. Однако гордость заставила ее смолчать на этот счет.

Грасиэла пожала плечами:

— То, что мы знакомы уже много лет, еще не означает, что мы хорошо знаем друг друга, лорд Стрикленд.

Он остановился, снова повернулся и посмотрел на нее таким долгим тяжелым взглядом, что она, глядя в его серебристо-голубые глаза, подумала, что он похож на судью, который готовится вынести ей суровый приговор.

— Я теперь лорд Стрикленд, да? Вообще-то, вы раньше называли меня Колин.

Да, это верно, она частенько называла его по имени. Однако сейчас, в данной ситуации, называть его по имени показалось ей неуместным — это ведь стало бы свидетельством того, что они сблизились.

— Мы поцеловались, и я вдруг стал лордом Стриклендом.

В его голосе прозвучала насмешка. Грасиэла предпочла не обращать на нее внимания.

Ну вот, он это сделал. Он упомянул поцелуй. Назвал то событие, которое стало в этот вечер ключевым и которое теперь проигнорировать нельзя. Она вздохнула. Возможно, это и к лучшему. Им необходимо обсудить происшедшее и во всем разобраться.

Она нервно сглотнула и осмотрелась по сторонам. Пространство, где они стояли, вдруг показалось ей удушливо маленьким.

— Насчет этого поцелуя… — начала она. — Я благодарна вам за то, что вы сделали… за то, что вы помогли мне, но нам необходимо забыть о том, что такое когда-то происходило.

Она ожидала, что на его лице появится выражение облегчения. Она ведь сейчас предоставляла им обоим возможность найти выход из этой затруднительной ситуации. Они попросту вернутся к тому, что было раньше. И будут делать вид, что ничего не произошло.

Он подошел поближе, и это смутило ее. Особенно из-за того, что ей теперь пришлось смотреть в его глаза и видеть то выражение, с каким они смотрели на нее. Обычно взгляд графа был добрым, в нем чувствовались обходительность и любезность. Ну прямо-таки взгляд идеального джентльмена!

Но вот сейчас его голубые глаза сверкали, когда он смотрел на нее. И он уже не был похож на джентльмена. Он скорее походил на коварного пирата из какого-то романа. Воздух в тесном пространстве вокруг них, казалось, заискрился. Грасиэла почувствовала себя угодившей в ловушку — как будто она оказалась в клетке с непредсказуемым зверем, который вдруг может укусить ее.

— Разве вам не понравилось это, Эла? — Его голос прозвучал подобно далекому, чуть приглушенному раскату грома. — Что ж, вы смогли ввести меня в заблуждение.

У нее зачесалась кожа возле глаз. Она сделала глубокий вдох через нос и попыталась не обращать внимания на его близость к ней. А еще на то, что они сейчас наедине. Здесь нет Маркуса, который мог бы помешать им. Здесь нет незнакомцев, которые находились в том салоне и отвлекали на себя их внимание, — что, впрочем, не помешало им обняться и поцеловаться, испытав при этом довольно сильные чувства. Кто знает, что может произойти между ними, когда они находятся наедине, в полном смысле этого слова? Это была не очень хорошая ситуация для женщины, которая решила только этой ночью — и никогда больше — немножко пожить, найдя для себя какие-нибудь приключения. Между ними сейчас могло произойти что угодно. В ее животе что-то сжалось. Все порочные сцены, которые Грасиэла увидела сегодня вечером, стремительно промелькнули перед ее внутренним взором. Очистить. Нужно очистить от них свою память.

— Я — мачеха Маркуса.

Это робкое напоминание она произнесла очень тихим голосом.

Он пожал плечами:

— Ну и что? Маркусу необязательно об этом знать.

Она впилась в него взглядом, пытаясь понять, что он предлагает.

— Вы имеете в виду…

Он указал пальцем на нее и себя:

— Ему необязательно знать о том, что происходит между нами.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы в полной мере осознать смысл его слов.

— Вы предлагаете…

— Я предлагаю, чтобы были «мы», — сказал он. — Вы и я.

Она громко рассмеялась. Ее нервы были перенапряжены, и она попросту не смогла удержаться от смеха: то, что он предлагал, показалось ей весьма нелепым.

Он нахмурился:

— Я не шучу. Вы ведь именно ради этого пришли сюда сегодня вечером, разве не так? Вы пришли в «Содом», чтобы найти мужчину, который разделил бы с вами ложе?

Как он сумел догадаться о ее мотивах и так точно определить их?

— Я… я…

— Человека приводит в «Содом» отнюдь не одно лишь любопытство. — Он говорил таким ровным и спокойным голосом, как будто разъяснял ей какую-то простенькую концепцию. — Люди приходят сюда, когда они ищут что-то… хотят чего-то. Или кого-то.

Лорд Стрикленд уставился на нее с выжидательным видом.

Она сглотнула, изо всех сил желая найти в себе силы отказаться от этого предложения, но тут перед ее мысленным взором промелькнуло лицо Эванджелин. Когда-то ее подруга была живой и энергичной, но уже ушла из жизни и теперь лежала глубоко под землей.

Грасиэла знала, что в конце концов такая же судьба ждет и ее. Смерть приходит ко всем. А ей попросту хотелось пожить еще перед тем, как это произойдет, хотелось насытиться всеми теми земными радостями, которые предлагает жизнь, до того как наступит неизбежный день.

Пока что палитра ее существования состояла всего лишь из нескольких цветов, и бóльшая часть из них была связана с ее дочерью. Клара была единственным источником ее радости и давала ей цель в жизни и в течение блеклых лет ее замужества, и в течение всех тех лет, которые прошли после того, как она похоронила мужа.

Колин был прав.

Она пришла сюда, потому что чего-то хотела. А точнее, кого-то. Возможно, «хотела» было даже не совсем правильным словом. Она нуждалась в том, чтобы найти цветá и наполнить ими свою жизнь. Глядя на симпатичное лицо Колина, она уже вот-вот была готова поверить в то, что он как раз был таким любовником, которого она искала здесь, в «Содоме».

Однако для нее было абсурдным полагать, что такой молодой и крепкий мужчина в расцвете лет, как он, такой красивый и привлекательный, еще не женившийся и не ставший отцом, может стать любовником, который ей подходит. Он мог подыскать себе кого-нибудь среди молодых женщин. У него имелось так много вариантов! С ее стороны было уж слишком самонадеянным полагать, что ему интересна именно она.

Грасиэла слегка покачала головой:

— Лорд Стрикленд, я для вас уже слишком стара.

Он посмотрел на нее долгим взглядом и сказал:

— Это ваша отговорка? Вы лишь ненамного старше меня, Эла.

— На шесть лет.

— Пустяки.

Она покачала головой:

— Вам следовало бы обратить внимание на тех молоденьких девушек, которые недавно стали выходить в свет. Выбрать одну из них. Жениться на одной из…

— Я вовсе не предлагаю вам выйти за меня замуж, Эла, — перебил он ее.

Молодой человек усмехнулся, произнося эти слова, — так, как будто уже сама мысль о том, что он женится на ней, которая была старше его и которая уже вышла из возраста, когда рожают детей, была забавной шуткой. Ее лицо зарделось от охватившего ее стыда.

Ну да, это всего лишь шутка.

Однако его следующие слова заставили ее насторожиться. Он уже не усмехался:

— То, что я вам предлагаю, — это, конечно же, любовная связь.

— Да, конечно же, — эхом ответила она, вдруг почувствовав у себя в душе пустоту. Она осознавала, что любовная связь — единственное, что когда-либо может между ними возникнуть, но тем не менее это отнюдь не ослабляло охватившую ее горечь. Она годилась только для поспешных совокуплений, не более того. Между ними не может быть ничего достойного. Пустая, бессодержательная любовная связь — вот и все, на что она могла рассчитывать. Касаясь одной рукой стены, Грасиэла обошла его и направилась к двери.

У нее за спиной раздались шаги: он пошел вслед за ней. Она поспешно открыла дверь и вышла наружу, где ее ждали ночная темнота и холодный воздух. Такой воздух благоприятно подействовал на ее перегревшееся тело. Она приподняла подбородок и глубоко вдохнула.

Перед ней, вдоль длинной стороны здания «Содома», тянулась какая-то улица, и Грасиэла посмотрела сначала в один ее конец, а затем в другой. Даже в это позднее время по улице проезжали кареты. Это была весьма оживленная часть города, в которой находились несколько игорных домов и клубов.

Она подняла руку, подзывая к себе наемный экипаж и не дожидаясь, когда Колин потрудится найти его для нее. Единственное, чего ей в данный момент хотелось, так это поскорее приехать домой и лечь в постель. В одиночестве.

Колин подошел и встал рядом с ней.

— Эла, я вовсе не имел в виду ничего оскорбительного. Мы знаем друг друга уже много лет, и я не смог бы…

Она опустила руку и повернулась к нему. То облегчение, которое она испытала, выйдя наружу, тут же улетучилось. Она задрожала от холодного, сырого воздуха.

— Несмотря на многолетнее знакомство, мы друг друга толком не знаем, милорд. Я не вижу причины, по которой нам следовало бы изменить такое положение вещей.

Ему на лицо падал свет от находящегося рядом уличного фонаря, и она заметила, как он сжал челюсти.

— Думаю, что я знаю вас достаточно хорошо, Эла.

— Нет, лишь самым поверхностным образом, — возразила она.

Его, похоже, охватил гнев. Это было странно. Грасиэла всегда знала его исключительно как любезного молодого человека, но сегодня вечером ей довелось увидеть графа Стрикленда в разных эмоциональных состояниях, и ни одно из них она не стала бы ассоциировать с понятием «любезность». И это делало его довольно опасным человеком — таинственным симпатичным персонажем из какого-то готического романа, в котором героиня долгое время не знает, герой он или негодяй.

— Значит, я для вас всего лишь незнакомец? — с вызовом спросил лорд Стрикленд, подходя чуть ближе и становясь похожим на какую-то надвигающуюся стену пульсирующей энергии, которая обожгла бы ее, Грасиэлу, если бы у нее хватило глупости к ней прикоснуться.

Женщина скрыла охватившую ее неловкость и с безразличным видом пожала плечами.

— Значит, это не то, что вы искали? — продолжал вопрошать Стрикленд твердым голосом. Затем он протянул руку и провел пальцем по ее подбородку, как бы обозначая контур маски. — Вы хотели мимолетной интимной связи инкогнито? Хотели встретиться с кем-то, кто снял бы напряжение у вас между ног, чтобы затем вы могли вернуться к своей добропорядочной жизни герцогини Отенберри, как будто такого никогда и не было?

От волнения у нее перехватило дыхание.

Его слова были грубыми и резкими… но при этом отнюдь не лживыми. Хуже того, от них у нее и в самом деле возникло напряжение в промежности. Она впилась взглядом в его симпатичное лицо, и у нее в мозгу зазвучал жуткий одноголосый хор: да, да, да, да, да, да.

— Я могу быть таким мужчиной для вас, — добавил лорд Стрикленд. Когда он говорил, были видны его ровные белые зубы. — Я почувствовал это, когда вы сидели на мне и когда я целовал вас. Вам захотелось, чтобы я вошел глубоко в вас. — Он окинул ее похотливым взглядом, и она почувствовала, что у нее в животе что-то сжимается, дергается и переворачивается. — И это все еще можно сделать.

Она глубоко вдохнула, осознавая, что за разговор в такой манере ей следует дать ему звонкую пощечину.

В этот момент раздалось ржание лошади, запряженной в проезжающий мимо экипаж. Это напомнило Грасиэле об окружающем ее мире, и она решила, что не будет устраивать истерику и давать ему пощечину, как какая-нибудь разволновавшаяся девица.

Она подняла руку, и на этот раз к ней тут же подъехал стоявший неподалеку наемный экипаж. Кучер, соскочив на землю, открыл для нее дверцу.

Грасиэла подошла поближе к Стрикленду и коснулась рукой его груди — коснулась лишь слегка. Наклонившись вперед, она прошептала свой ответ ему на ухо, не обращая внимания на то, как сильно заколотилось ее сердце от такой физической близости к нему:

— Будьте уверены, что если у меня возникнет напряжение между ног, которое нужно будет снять, то я найду кого-нибудь другого — не вас, — кто бы это сделал.

Повернувшись, она устремилась внутрь экипажа, испытывая глубокое моральное удовлетворение. Он оскорбил ее — и она ему отомстила. Он оскорбил ее не столько своим предложением стать ее любовником, сколько той насмешкой, которая прозвучала в его голосе, когда он заявил, что вовсе не предлагает ей выйти за него замуж. Пусть он думает, что она станет искать себе другого мужчину. Может, и станет.

Она услышала, как граф сообщил кучеру ее адрес. Она откинулась на спинку сиденья и затаила дыхание в ожидании, когда экипаж тронется с места, чтобы увезти ее прочь от «Содома».

Всю дорогу до своего городского особняка Грасиэла сидела в напряжении и почувствовала себя в безопасности, только когда зашла внутрь покоев. Служанка Минни помогла ей раздеться и лечь в постель.

Уже лежа на огромном матрасе, укрытая покрывалами, она уставилась невидящим взглядом куда-то в пустоту.

Зимний ветер завывал за стеклами ее многостворчатого окна со стойками. Это были унылые звуки, но они подбодрили ее. Ведь они были для нее такими знакомыми. И находиться одной в постели — это тоже было ей очень даже знакомо.

Сегодня вечером ее впервые поцеловали за последние более чем десять лет.

Она стала вспоминать, как все это происходило. Буквально все — вплоть до тех резких слов, которые она произнесла, расставаясь со Стриклендом. С Колином.

Грасиэла подтянула колени к груди и свернулась в плотный клубочек. Лежа сейчас таким образом в постели, женщина представила себе, что бы произошло, если бы она приняла его предложение: он, наверное, орудовал бы у нее между ног — там, где сейчас и в самом деле возникло напряжение.

Ее рука скользнула в промежность и прикоснулась к женскому органу. Он показался ей горячим, и напряжение в нем было сильным и почти болезненным. Она аж застонала от неудовлетворенности. Хотя, вообще-то, это и было чем-то порочным, она все же стала ласкать саму себя, надавливая основанием ладони на свой женский орган и потирая пальцами маленький выступ, способный доставить немаленькое удовольствие. Она делала это, пока все ее тело не начало подрагивать, а дыхание стало быстрым и прерывистым. Она пыталась довести себя до оргазма, но он все никак не наступал. В конце концов она сдалась и почувствовала при этом такое разочарование, что едва не расплакалась.

Она убрала руку из промежности и перевернулась на спину. Ее дыхание было тяжелым и шумным.

Ей показалось, что она зависла над бездонной пропастью. После этого вечера она уже не могла быть такой, как прежде. Она находилась на грани совершения какого-то значительного поступка, и ей было необходимо решить, что же это будет за поступок.

Когда она была маленькой девочкой, папин смотритель — его звали Франсиско — брал ее с собой на рыбалку. Порой ей удавалось поймать рыбу, и она внимательно рассматривала ее, стараясь запомнить форму и блеск переливающегося брюшка, а затем аккуратно вынимала крючок из раскрытого рта и отпускала ее обратно в темные воды бухты. Ей вспомнился сейчас голос Франсиско и его слова: «У каждого существа есть свои ограничения. Рыба, например, не может жить на суше. Выясни, без чего не можешь жить ты, mi niña, и затем никогда не отпускай это от себя».

К сожалению, Грасиэла до сих пор еще толком не знала, без чего же она не может жить. Она в своей жизни вышла замуж, похоронила мужа и перенесла несколько неудачных родов. Она знавала утраты и радость. Самым ярким лучом света в ее жизни была, конечно же, ее дочь.

Однако, как бы она ни любила дочь, Клара уже становилась взрослой и начинала от нее отдаляться. Было, конечно же, справедливо и правильно, что ее дочь найдет себе в жизни свою собственную дорогу. Хотя при мысли об этом сердце Грасиэлы болезненно сжималось, она осознавала, что расставание с Кларой — нечто неизбежное. Ей скоро придется отпустить от себя свою дочь. А потому Клара не может быть тем, без кого она, Грасиэла, не может жить. Ей скоро придется приучаться жить без Клары.

И она, Грасиэла, словно бы снова оказалась на берегу бухты, где она смотрела в воду, в которую только что выпустила рыбку, и ломала себе голову над тем, без чего же она не может жить.

Пришло время это выяснить.

Она, пожалуй, начнет с того, что заведет себе любовника.

На следующий день Грасиэла, вернувшись с похорон в свой городской особняк, тяжело вздохнула. Последнее прощание с Эванджелин ее сильно утомило. Взглянув на свое тяжелое платье из черной шелковой ткани, она очень сильно захотела его снять и вообще как-то от него избавиться. Может, даже сжечь его. А почему бы и нет?

На похоронах все было таким же мрачным, как и в предыдущий день прощания с усопшей. Грасиэле пришлось общаться с пожилыми дамами, рассказывающими о тех женщинах, с которыми им когда-то довелось быть знакомыми и которые ушли из жизни, будучи еще молодыми. Один из таких рассказов был про юную баронессу, которая случайно упала со скалы, разыскивая в тумане свою любимую свинку.

Зато, по крайней мере, это мрачное мероприятие позволило Грасиэле избежать расспросов со стороны Мэри-Ребекки относительно событий, произошедших предыдущим вечером. Она видела вопрос в глазах своей подруги и осознавала, что Мэри-Ребекка жаждет ее объяснений, почему она, Грасиэла, вчера вечером исчезла, но не была готова давать такие объяснения. Она, конечно же, могла соврать или же отказаться что-либо говорить по данному поводу, но ей не хотелось этого делать. Она рассчитала все так, чтобы приехать на похороны и уехать после них в одиночестве. При этом она тщательно избегала оказываться наедине с Мэри-Ребеккой. Последняя была ее ближайшей подругой и единственным человеком, которому она могла в чем угодно довериться, а потому, когда наступит подходящий момент, она ей обо всем расскажет, но не сегодня.

— Добрый день, ваша милость.

Миссис Уэйкфилд поприветствовала ее в вестибюле, тут же расплывшись в улыбке. Грасиэла посмотрела снизу вверх на эту статную женщину, которая была на несколько дюймов[5] выше ее.

Экономка жестом велела стоящему у дверей слуге отойти в сторону и сама взяла у Грасиэлы ее плащ, перчатки и шляпку.

— Вы, должно быть, продрогли до мозга костей. Сегодня ужасно холодно — слишком холодно для того, чтобы выходить из дома, ваша милость.

— Да, это верно. Да и весь сегодняшний день был каким-то ужасным, — сказала Грасиэла, направляясь к лестнице и горя желанием побыстрее снять с себя платье и отдохнуть в своей уютной спальне.

Эванджелин ушла из жизни и лежит теперь в земле. От осознания этого на душе у Грасиэлы стало так же холодно, как было холодно за окном в этот зимний день.

А вот вчера вечером Грасиэла чувствовала, что ей тепло, чувствовала, что она жива. Когда Колин усадил ее на колени, она испытала сильное и приятное волнение. Ей тогда показалось, что она буквально может выскочить из кожи. Она каким-нибудь образом попытается снова испытать это чувство. Но только не с Колином. Она найдет кого-нибудь другого. Кого-нибудь более подходящего.

— Его милость в библиотеке. Он приехал больше часа назад.

— Маркус?

Грасиэла замерла, держась одной рукой за балюстраду. Ее сердце лихорадочно заколотилось. Интересно, он приехал сюда по какой-то конкретной причине или чтобы попросту, безо всякого повода повидаться с ней?

На несколько секунд у нее появилось опасение, что лорд Стрикленд все рассказал Маркусу, но затем она решила, что он не стал бы этого делать. Ведь он предпринял огромные усилия, дабы вывести ее из клуба так, чтобы ее пасынок не узнал ее. Стрикленд не стал бы сообщать правду после таких усилий.

— Да, — кивнула миссис Уэйкфилд. — Вы пообщаетесь с ним или же вам хочется отдохнуть?

Грасиэла ответила на этот вопрос после долгой паузы:

— Ну конечно же, я с ним пообщаюсь.

Приподняв юбки, она направилась в библиотеку. Идя по коридору в своих шуршащих иссиня-черных юбках, она чувствовала себя какой-то черной вороной.

Библиотека всегда была для Маркуса его любимым местом в доме, хотя у него имелся другой дом в другом районе города. В этой библиотеке каждый сезон появлялись новые книги: их покупали по его заказу. Их набралось уже впечатляющее количество.

Дверь в библиотеку была приоткрыта. Грасиэла, зайдя, увидела, что ее пасынок сидит, развалившись, на диване перед камином. Он уже снял верхнюю одежду и ослабил галстук, а потому чувствовал себя очень даже комфортно.

— Привет, Маркус. Я очень рада, что…

Она замолкла, когда увидела, что Маркус в библиотеке не один.

В одном из кресел сидел Колин. Он вытянул перед собой ноги и небрежно держал в руке бокал с виски. Однако из его бокала — в отличие от бокала ее пасынка — похоже, не было еще сделано даже и одного глотка.

Увидев Грасиэлу, оба мужчины встали.

Ей вообще-то не следовало бы удивляться тому, что он тоже находится здесь.

Колина можно было частенько застать в компании с Маркусом. Несколько лет назад — они в то время все еще учились в Итонском колледже — Колин неизменно составлял компанию Маркусу, когда тот приезжал домой на выходные дни. Грасиэла всегда испытывала чувство сострадания к этому юноше, который осиротел в раннем возрасте и у которого из родни осталась лишь безразличная по отношению к нему бабушка, предпочитавшая проводить все свое время с другими пожилыми великосветскими дамами в курортном городе Бат, а не уделять внимание своему внуку.

— Лорд Стрикленд, очень приятно вас видеть.

Ее голос прозвучал тихо и как-то неестественно.

— Ваша милость.

Стрикленд наклонил голову, повинуясь правилам этикета. Она поспешно отвела взгляд в сторону, чтобы не смотреть слишком долго и со слишком большим интересом на его губы, с которыми она уже так близко познакомилась.

Маркус подошел к ней и поцеловал ее в щеку.

— Ты хорошо выглядишь, Эла. Я сожалею по поводу того, что случилось с твоей подругой.

Она опустила глаза и стала разглядывать свои руки с таким видом, как будто они вызывали у нее сейчас огромный интерес:

— Да, это ужасная трагедия.

Маркус жестом предложил ей присесть вместе с ним на диван. Она это сделала, а затем тщательно расправила юбки и нацепила на лицо вежливую улыбку. Она чувствовала на себе пристальный взгляд Колина, но даже не посмотрела в его сторону. Пытаясь вести разговор о том и о сем со своим пасынком, Грасиэла кивала с напускным интересом. И получалось у нее это, по-видимому, довольно хорошо. Во всяком случае, судя по тому, что и как говорил Маркус, он вроде бы ничего необычного не заметил. Впрочем, она не очень-то вслушивалась в его слова.

Она насторожилась только после того, как он обратился к Колину:

— О боже, я не могу поверить, что ты и в самом деле вознамерился это сделать, Стрикленд.

На лице у Маркуса появилось выражение неудовольствия.

Грасиэла поочередно посмотрела на Маркуса и Колина, задержав свой взгляд на последнем чуточку дольше, чем это было бы приемлемо. Колин, должно быть, это почувствовал. Он уставился на Грасиэлу, хотя лицо его при этом не выражало абсолютно ничего.

— Ты еще слишком молод для того, чтобы связать себя брачными узами, — добавил Маркус.

— А мне вот помнится, что ты не так давно вроде бы намеревался связать себя брачными узами с Поппи Фейрчерч, — спокойно ответил Колин, все еще не сводя пристального взгляда с Грасиэлы.

Брачные узы? В мозгу у Грасиэлы зароились мысли. Колин собирается жениться? На ком? Когда?

Это вообще-то не должно было иметь для нее большого значения, но она была вынуждена мысленно признаться себе, что от этого известия в ее груди, в самом сердце, появилось неприятное ощущение — как будто ее кольнули чем-то острым. Он ведь не далее как прошлым вечером целовал ее и предлагал «снять напряжение» у нее между ног. При воспоминании об этом ее лицо зарделось.

Неужели в тот момент он уже собирался на ком-то жениться?

Она знала, что супружеская верность не имела большого значения у аристократов, но раньше ей почему-то казалось, что Колин не такой, что он в этом отношении лучше других. Во всяком случае, до вчерашнего вечера она думала о Колине именно так. Теперь она знала, что он такой же похотливый, как и все остальные мужчины.

— Мое намерение жениться на Поппи Фейрчерч было ошибкой. Последствием моего пребывания в коме. — Маркус помахал рукой. — По всей видимости, просто побочный эффект травмы головы.

Грасиэла едва удержалась от того, чтобы не фыркнуть. Она полагала, что ее пасынок сделал предложение Поппи Фейрчерч для того, чтобы досадить своему незаконнорожденному сводному брату. По крайней мере, отчасти из-за этого. Поппи Фейрчерч была милой и привлекательной, и она, несомненно, производила на Маркуса кое-какое впечатление, раз уж он сделал ей предложение. Однако у нее не было ни денег, ни титулов, ни связей. А эти факторы имели значение для такого человека, как ее пасынок. Когда Маркус делал предложение, она, наверное, заподозрила, что он руководствуется какими-то неблаговидными мотивами. Например, он во что бы то ни стало хотел отбить девушку у своего сводного брата, которого ненавидел.

К счастью, Поппи любила Струана Маккензи так же сильно, как он любил ее, и они теперь пребывали в счастливом браке.

Маркус снова перевел взгляд на Грасиэлу и неожиданно спросил:

— Хочешь, я принесу тебе твоей любимой мадеры[6], Эла?

— Нет, спасибо, не нужно, — сказала она, решив, что ей все равно не удастся почувствовать себя уютно в присутствии Колина. Как это ни печально, но, возможно, ей уже никогда это не удастся. Ей было тяжело выносить его горящий взгляд и осознавать при этом, что он думает сейчас о вчерашнем вечере.

Зашуршав юбками, Грасиэла поднялась с кресла. Оба мужчины тоже встали. Она показала им жестом, чтобы они сели обратно на свои места, и сказала:

— Пожалуйста, отдыхайте здесь столько, сколько захотите. Сегодня был тяжелый день.

— Да, конечно. — Маркус, произнеся эти слова, быстренько обнял ее. — У тебя, видимо, очень тяжело на душе из-за того, что произошло с твоей подругой. Удели время самой себе и ложись спать.

Она внутренне содрогнулась. Такого рода советы обычно дают пожилым родителям. Скоро он, чего доброго, начнет предлагать разминать пищу, чтобы ей было легче ее жевать.

Ее также немножко укололо и то, что Колин стал свидетелем такого к ней обращения со стороны пасынка. Колин, наверное, уже проклинает сам себя за тот свой неуместный разговор с ней и благодарит небеса за то, что она ему отказала.

— Хорошо, — кивнула она в знак согласия. — Поспать — это прекрасная идея.

Пусть он думает, что она старая и немощная.

Грасиэла вышла из библиотеки, так и не удостоив Колина взглядом, хотя ей очень хотелось посмотреть на него. Ей надлежало быть сильной и восстановить соответствующий порядок вещей. Она будет делать вид, что вчера вечером ничего не произошло. В конце концов, она, Грасиэла, очень даже хорошо умела притворяться. В этом она весьма поднаторела, когда в течение нескольких лет притворялась, будто ее брак счастливый. И даже теперь, когда ее муж уже умер, она все еще делала вид, что он был очень хорошим человеком (хотя он таковым отнюдь не был). Она делала это ради Клары и своих пасынка и падчерицы.

Она уже почти подошла к двери своей спальни, когда вдруг услышала позади себя шаги. Оглянувшись через плечо, она увидела, что вслед за ней идет Колин.

Грасиэла остановилась и повернулась к нему. Ее сердце тут же екнуло, и она напряглась.

— Колин… Что вы делаете?

В голосе женщины чувствовалось опасение, и это казалось абсурдным. С чего бы ей бояться его? Однако она знала, что ей следовало опасаться скорее самой себя… и своего превращения в то одинокое и тоскующее существо, которым она была вчера вечером, до того, как его губы прикоснулись к ее губам.

— Я просто хотел убедиться, что у вас все хорошо.

— У меня все хорошо, — поспешно заверила она его, надеясь, что он отвернется и уйдет.

— По вашему виду этого не скажешь.

Лорд Стрикленд стоял прямо перед ней, но держался, слава богу, на достаточно почтительном расстоянии.

Она заставила себя легко рассмеяться:

— Хорошенький комплимент!

Он чуть прищурился, как бы всматриваясь в черты ее лица.

— Вы знаете, что я имею в виду.

Он произнес эти слова очень серьезным тоном.

Попытка Грасиэлы казаться веселой, конечно же, не ввела его в заблуждение.

У нее далеко не все было хорошо с того момента, как она узнала о кончине своей подруги… и особенно с того момента, как она переступила порог «Содома». С того момента, как она столкнулась там лицом к лицу с Колином. С того момента, как они поцеловались, а затем, выйдя из клуба, обменялись довольно резкими словами.

— Сегодня был тяжелый день.

Когда она произносила эти слова, ее голос дрогнул.

Он кивнул:

— Конечно. Это вполне понятно. Но я имею в виду прошлый вечер.

Нет. Пожалуйста, только не это. Ей не хотелось возвращаться к тем событиям сейчас, когда она стояла рядом с ним.

— А что было прошлым вечером? — с напускным безразличием поспешно спросила Грасиэла.

Уж слишком поспешно.

Он наклонил голову:

— Вы так быстро это забыли?

Забыла? Как будто это можно было забыть…

Она бросила взгляд поверх его плеча, опасаясь, что там, за его спиной, сейчас появится Маркус и услышит их разговор.

— Нет, милорд. Я не забыла, но я выкину все это из головы. Да и вам следует поступить так же.

Она подошла на шаг ближе и, понизив голос, так что он стал звучать заговорщически, произнесла:

— То, что произошло между нами… Вы должны обо всем этом забыть.

Она небрежно взмахнула рукой.

— Вы думаете, это так просто? — Он скользил взглядом по ее лицу — так, как будто видел эту женщину в первый раз. Или же видел ее, но уже в совсем другом свете. Она была уверена, что уж вот это-то точно было правдой. Она тоже теперь видела его совсем по-другому. — Забыть вечер, который был настолько насыщен событиями?

Она покачала головой. Насыщен событиями? Она могла бы придумать с десяток более подходящих формулировок.

Его взгляд, обращенный на ее лицо, стал еще более пристальным, а брови сдвинулись.

— Я сомневаюсь, что когда-либо смогу выкинуть это из головы, — заявил Колин.

— Ко мне полностью вернулось чувство здравого смысла. Я сделала соответствующие выводы.

Выводы заключались в том, что она будет искать себе любовника не в «Содоме», а в каком-то другом месте. И что она сотрет из памяти воспоминания о его поцелуе благодаря поцелуям другого мужчины. И сделает это как можно быстрее.

— Значит, больше не будет посещений таких мест, как «Содом», да?

Ее щеки зарделись.

— Можете быть уверены, что их больше не будет.

Она будет попросту осторожнее и хитрее, когда займется поисками любовника.

Он продолжал таращиться на нее каким-то странным напряженным взглядом — так, словно мог читать ее мысли. Его светло-голубые глаза блестели в полутемном коридоре подобно серебру. Именно так, насколько она помнила, они блестели вчера вечером. Грасиэла старалась не дать себе разволноваться под таким его взглядом. Как они вообще могли раньше общаться в легкой и естественной манере? Воздух между ними показался ей каким-то странным. Нелегким. И неестественным.

«Это вопрос времени», — мысленно сказала она себе. Пройдет какое-то время, и все снова станет таким, каким оно было раньше. Вчера вечером произошла какая-то аномалия, которая впоследствии превратится в расплывчатое воспоминание. Кроме того, если ему предстоит вскоре жениться, то он уже не будет встречаться с ней так часто, как раньше. Он будет проводить свое время с женой… и скоро у них появятся дети.

Эта мысль, однако, не утешила ее так, как должна была бы утешить.

Она облизнула губы и спросила:

— Я правильно поняла то, что сказал Маркус? Вы собираетесь жениться?

Лорд Стрикленд ответил не сразу.

— Я еще ни с кем не обручен, — сказал он после небольшой паузы. — Пока еще не обручен. Просто моя бабушка обратила мое внимание на то, что пришло время наполнить детскую комнату нашей семьи.

— Как это будет замечательно для вас… И для вашей семьи.

Эти слова показались ей какими-то камнями, вываливающимися из ее рта.

— Да. Судя по словам моей бабушки, следующим в нашем роду после меня идет какой-то мой троюродный брат, который живет в Америке и ведет там разгульный образ жизни. Ей хотелось бы, чтобы у нее по меньшей мере появились два внука, причем побыстрее.

— То есть два наследника — основной и запасной, — с легкой горечью сказала Грасиэла, зная это английское выражение. — Вам в данном отношении везет, поскольку в этом сезоне, говорят, очень многие красивые юные девушки впервые вышли в свет.

Он вздохнул, не радуясь, по-видимому, мысли о женитьбе, но готовый исполнить свой долг. Он ведь всегда готов исполнить свой долг.

— У меня есть несколько из них на примете. Их мне подсказала, конечно же, моя вечно такая услужливая бабушка.

Грасиэла кивнула:

— Конечно. Я уверена, что у вашей бабушки полно рекомендаций на этот счет, но и я вам с удовольствием подсказала бы. Я знаю нескольких изысканных леди, которые сочли бы для себя за честь назвать вас своим мужем.

Она что, предлагает ему свое содействие в вопросе выбора невесты? Ей, наверное, нужно заткнуть себе сейчас чем-нибудь рот.

Один из уголков его губ приподнялся, и он, усмехнувшись, спросил:

— Вы предлагаете мне свою помощь в выборе невесты?

Голос Колина был таким насмешливым, что у нее опять зарделось лицо. Если принять во внимание то, чем они занимались прошлым вечером, это и вправду было нелепое предложение.

— Ес… если вам вдруг потребуется мой совет, то вы его получите, — сказала Грасиэла, запнувшись. — Друзья помогают друг другу, а мы ведь с вами друзья, не так ли, милорд?

Что за чушь она сейчас несет?

— Да, — торжественно произнес он. — Мы всегда были и будем друзьями, ваша милость.

Они посмотрели друг другу в глаза бесконечно долгим взглядом.

Ей показалось, что она смотрит на незнакомого ей человека, совсем не заслуживающего услышать ту чушь, которую она только что сказала. Перед ней стоял мужчина, который раздевал ее взглядом, чтобы посмотреть, что находится под ее одеждой.

— Я в этом не уверена, Мэри-Ребекка, — прошептала Грасиэла, стараясь, чтобы никто, кроме подруги, не услышал ее.

Две дочери Мэри-Ребекки расположились на сиденьях напротив них, улыбаясь и сияя от охватившего их радостного волнения.

Грасиэла, безусловно, была в этой карете единственным человеком, который не радовался от предвкушения предстоящей вечеринки. Тем не менее она на нее ехала: подруга уговорила ее посетить эту музыкальную вечеринку в доме лорда Нидлинга.

— Эла, пожалуйста, — прошептала в ответ Мэри-Ребекка, внимательно рассматривая свое платье и поправляя вырез так, чтобы атласные бутоны роз, пришитые по краю парчи, были расправлены и как можно более красиво обрамляли обнаженный участок между грудей. — Лорд Нидлинг уже давно является твоим поклонником, и если учесть, что он никогда не интересовался мной, хотя я всячески старалась обратить на себя его внимание… — она с сожалеющим видом выгнула бровь и посмотрела на Грасиэлу, — то тебе следует прибрать его к рукам. Забирай его себе.

— Я должна сказать тебе «спасибо»? — усмехнувшись, прошептала Грасиэла.

Когда она задавала этот вопрос, их карета уже остановилась перед городским особняком виконта. Она не стала говорить, что лорд Нидлинг — взрослый мужчина, а не какая-то вещь, которую можно передавать из рук в руки.

— А-а, ну вот мы и приехали! Пойдемте. — Мэри-Ребекка, произнеся эти слова, жестом указала своим дочерям на дверцу.

— Вообще-то, лично меня он не приглашал, Мэри-Ребекка, — прошептала Грасиэла, когда она и ее подруга, приподняв юбки, стали вылезать из кареты вслед за юными Марианной и Авророй.

Мэри-Ребекка, пыхтя, спрыгнула на землю. Повернувшись к Грасиэле и схватив ее за плечи, она легонько встряхнула подругу и сказала:

— Знаешь, а ведь он очень надеялся, что я привезу тебя. Он всегда про тебя спрашивает. Правда. Если бы ты не была моей подругой, я бы тебя возненавидела. — Она бросила взгляд поверх плеча Грасиэлы. — Марианна! Не надо так суетиться. Веди себя поприличнее, пожалуйста.

Мэри-Ребекка быстрым шагом пошла за своими дочерями вверх по ступенькам, ведущим к парадной двери дома, принадлежащего лорду Нидлингу и расположенного в фешенебельном лондонском районе Мейфэр.

Грасиэла медленно пошла вслед за ними, терзаясь сомнениями. Явиться сюда сегодня вечером без приглашения — это все равно что помахать белым флагом перед Нидлингом в знак того, что ты сдаешься. Она стала взволнованно кусать нижнюю губу. Одно дело — решить подыскать себе подходящего любовника, и совсем другое — практически начать этим заниматься. Она не была уверена в том, что готова это сделать.

«Но ты была готова к этому пару дней назад, когда сидела верхом на коленях у Колина и терлась об него, как кошка, у которой началась течка».

Грасиэла мысленно цыкнула на свой внутренний голос — так, как она уже делала это после того вечера бесчисленное количество раз. Тот эпизод был аномалией, вызванной непристойной атмосферой «Содома». И он не был настоящим — он был искусственным. Да, каким-то выдуманным… По крайней мере, она, Грасиэла, пыталась себя в этом убедить.

От ее внимания, конечно же, не ускользнуло, что лорд Нидлинг бросает на нее томные взгляды, причем уже не один год. Несмотря на то что виконт наглядно демонстрировал свое восхищение ею, он всегда вел себя по отношению к ней исключительно обходительно. Идеальный вариант для флирта. Лорд Нидлинг был вдовцом, и считалось, что он любил свою жену, когда она была жива. Уже одно это высоко поднимало его в глазах Грасиэлы.

Он будет вести себя осторожно. А еще он симпатичный. Возраст его тоже подходящий: он на пять или шесть лет старше ее. Он олицетворял собой все то, что ей следовало бы желать от любовника. Она мысленно произнесла эти ободряющие слова и зашла в дом.

Их проводили в гостиную, где уже были расставлены стулья для музыкальной вечеринки. Будучи отцом трех дочерей, уже достигших брачного возраста, лорд Нидлинг частенько устраивал подобные мероприятия, чтобы продемонстрировать их таланты. Его средняя дочь довольно сильно подружилась с Марианной. Дочери Мэри-Ребекки почти сразу же, отделившись от матери и ее подруги, подошли к Доротее, младшей дочери, которая настраивала свою скрипку в передней части помещения.

— Дамы, добро пожаловать, добро пожаловать, — тепло поприветствовал Мэри-Ребекку и Грасиэлу лорд Нидлинг, нарочито долго задержав свой взгляд на Грасиэле. — Ваша красота озаряет эту комнату светом.

Когда виконт, наклонившись, поцеловав им руки, Мэри-Ребекка бросила на Грасиэлу самодовольный взгляд поверх его наклоненной головы.

— Спасибо за то, что позволяете мне ворваться на вашу музыкальную вечеринку, милорд, — прошептала Грасиэла, все еще немножко чувствуя себя незваной гостьей.

— Глупости! — Его добрые карие глаза весело сверкнули. Не отличаясь высоким ростом, он был хорошо сложен и вел себя самоуверенно. А еще у него была большая копна черных волос с проседью. — Если бы я знал, что вы находитесь в Лондоне, я с удовольствием прислал бы приглашение и вам.

Признаться, Грасиэла сомневалась в этом. Ведь она уже давно ответила отказом на приглашение, которое светилось в его глазах, и после этого он держался от нее на почтительном расстоянии.

Но теперь это изменится. Скоро он осознает, что отныне она благосклонна к нему. В конце концов, именно в этом и заключается цель ее присутствия сегодня в его особняке. Еще до конца этого вечера он поймет, что она изменила свое мнение и что его ухаживание за ней не будет отвергнуто… На нее нахлынула тошнотворная волна, и она стала искать взглядом вокруг себя, где же ей укрыться, если ее и в самом деле стошнит.

Мэри-Ребекка, к счастью, пошла поболтать с миссис Поттингем, сестрой лорда Нидлинга, оставив Грасиэлу наедине с виконтом.

От внимания Грасиэлы не ускользнул, однако, осуждающий взгляд миссис Поттингем. Взгляд этой дамы, похожий на взгляд ястреба, был устремлен на Грасиэлу, которую она осмотрела с головы до пят и обратно. При этом ноздри миссис Поттингем слегка раздувались, как будто она почувствовала запах чего-то кислого…

Рука Грасиэлы скользнула к корсажу. Вырез ее платья был скромным, но она все равно чувствовала себя уязвимой: ее золотистая кожа была открыта в верхней части груди для взглядов светских дам, считавших ее какой-то дефективной. На нее уже далеко не в первый раз смотрели таким вот взглядом. Она знала, что он означал… Она знала, что ее присутствие, ее внешность и даже ее голос с его сильным акцентом вызывали неприязнь у многих.

Она прокашлялась и отвернулась от миссис Поттингем. Если бы она позволяла мнению общества, сложившегося о ней, определять ее поступки, то никогда бы даже не появлялась на публике. Раньше Грасиэле всегда удавалось выдерживать такое отношение к себе. Удастся и сегодня. К счастью, к Кларе, являвшейся дочерью покойного герцога, в светском обществе относились более благосклонно.

— Я с нетерпением жду развлечений, запланированных на сегодняшний вечер, милорд, — сказала Грасиэла. — Насколько я понимаю, ваши дочери довольно искусные музыкантши.

Виконт в ответ тихонько хихикнул. Взяв Грасиэлу за локоть, он подвел ее к стулу в передней части комнаты, тем самым оказываясь вдвоем с ней довольно далеко от остальных гостей, которые толпились в противоположной части гостиной возле стола с яствами.

— Это все враки. К счастью, они обладают красотой своей матери, а потому их музыкальные таланты — не единственное, чем они смогут привлекать к себе мужа.

Грасиэла улыбнулась, решив не высказывать своего мнения о том, что он поступил бы правильно, если бы стал развивать в своих дочерях что-то еще, не полагаясь на одну лишь их красоту в вопросе поиска мужей. Если бы ее покойный муж ценил в ней не только ее внешность, то он, возможно, не был бы так разочарован в ней как в супруге. Но было все совсем иначе. Однако этого мужчину Грасиэла пыталась спровоцировать на ухаживание за ней, а не отпугнуть его. Поэтому она сказала:

— Ваши девочки очень красивые.

— Ваша дочь — тоже. Она весьма похожа на свою мать. Мне жаль, что она не смогла приехать сюда сегодня вечером.

— Она сейчас находится в поместье вместе со своей сестрой. Она уже неплохо сидит в седле и любит ездить на лошади по широким просторам. Но этой зимой она сюда приедет.

— Возможно, тогда мы могли бы свести наших девочек. Ваша дочь близка по возрасту к моей Доротее, не так ли?

Грасиэла кивнула и посмотрела на самую младшую из трех дочерей виконта, сидящую сейчас за фортепьяно.

— Думаю, да.

— Замечательно. У нас с вами много общего, ваша милость.

Он сел на стул, стоящий рядом с ее стулом.

Грасиэла кивнула, хотя в действительности, если не считать воспитания дочери (а в его случае трех дочерей), она не знала, что же между ними может быть общего. По правде говоря, она мало что о нем знала. Однако, вместо того чтобы не согласиться с виконтом, она сказала:

— Да, много.

Встретившись с ним взглядом, Грасиэла смотрела ему в глаза чуточку дольше, чем обычно смотрят в подобных случаях. Это все, на что она в данной ситуации была способна. Когда-то она умела флиртовать, но некоторое время назад утратила это свое умение. Кокетство уже не входило в ее репертуар.

— Жаль, что мы не пришли к пониманию этого раньше, ваша милость. — Произнеся эти слова, он сильно прищурился. — Мы растратили попусту драгоценное время. Время, которое мы могли бы потратить на более приятные занятия.

От его хрипловатого голоса у нее на коже появилось неприятное ощущение. Ей вдруг очень захотелось принять ванну, в которой можно было бы смыть с кожи его взгляд.

Грасиэла выдавила из себя улыбку, мысленно говоря себе, что она попросту ко всему этому еще не привыкла. Она не привыкла обмениваться заигрывающими репликами и остротами.

Он быстро огляделся по сторонам и, слегка наклонившись к ней, произнес:

— Было бы правильно, если бы мы сошлись, Грасиэла.

Она вздрогнула, услышав, что он обратился к ней по имени. Вообще-то, она не предлагала ему перейти на такую манеру общения. Хотя нет, раз она пришла сюда, то, получается, косвенным образом предложила.

Он смотрел на нее, ожидая, какой будет ее реакция. Это был бы, пожалуй, весьма подходящий момент для того, чтобы положить конец подобной фамильярности раз и навсегда и тем самым ликвидировать близкие отношения между ними еще до того, как они формально начались.

Но Грасиэла ничего не ответила.

Его ладонь скользнула к ее ладони, лежащей у нее на коленях, и он слегка коснулся пальцами ее мизинца. Это был очень осторожный поступок, но такое поведение являлось весьма характерным для лорда Нидлинга. Он был осторожным человеком. Отнюдь не самоуверенным и ничуть не агрессивным. Он был не из тех, кто усадит женщину себе на колени и станет целовать ее с такой жадностью, как будто она — последний кусочек пищи на земле, а он — изголодавшийся человек.

Лорд Нидлинг всегда был очень вежливым. И заниматься любовью с ней он, наверное, будет очень вежливо. «Извините, а я могу сделать вот это? И могу ли я вставить это вот сюда, ваша милость?»

Грасиэла поднесла руку к своим губам, чтобы подавить хихиканье. О господи, похоже, она сейчас находится на грани истерики.

Вежливый джентльмен, занимающийся с ней любовью очень вежливо, — это для нее самый безопасный вариант, но мысль об этом смешила ее. Ведь она решила добавить к своей жизни не что-нибудь, а переживания и волнение. Безопасный, скучный любовник был этому прямой противоположностью. Мысль о том, чтобы лечь со своим любовником — в данном случае с лордом Нидлингом — в постель, вроде бы не должна была вызывать у нее неприязнь. Ее цель заключалась в том, чтобы положить конец блеклости тех дней, из которых состояла ее жизнь, — жизнь, которая могла оборваться в любой момент. Ей не хотелось закончить свою жизнь так, как это произошло с Эванджелин, — то есть умереть весьма скоропостижно и унести с собой в загробный мир одни лишь сожаления.

Она снова сосредоточила свое внимание на лорде Нидлинге, напряженно и с надеждой пытаясь найти какое-то подтверждение и хотя бы какие-то признаки того, что он — правильный выбор и что она потом об этом выборе не пожалеет.

Но тут вдруг Форзиция, старшая дочь лорда Нидлинга, находившаяся в противоположном конце гостиной, взволнованно воскликнула:

— Лорд Стрикленд! Вы пришли! Вы пришли! Как замечательно!

Форзиция запрыгала на месте и захлопала в ладоши, как маленькая девочка, хотя ей уже исполнилось восемнадцать лет.

Грасиэла, чувствуя, как сильно заколотилось сердце у нее в груди, посмотрела вслед за Форзицией на лорда Стрикленда.

Зайдя в комнату, он улыбнулся Форзиции, которая устремилась к нему с энергией бросающегося в атаку слона.

Мозг Грасиэлы лихорадочно заработал в попытке понять, что означало появление Стрикленда здесь. И тут до нее дошло. Его присутствие здесь могло означать только одно: он приехал сюда, чтобы заняться ухаживанием. Дочери лорда Нидлинга, по-видимому, были в числе предлагаемых ему его бабушкой кандидаток в невесты.

Грасиэла закрыла глаза на несколько долгих мучительных секунд. Получалось, что Колин находится здесь для того, чтобы поухаживать за Форзицией, а она, Грасиэла, подумывает о том, чтобы стать любовницей лорда Нидлинга, то есть отца Форзиции. Могла ли данная ситуация быть еще более мучительной?

— Форзиция. — Лорд Нидлинг вздохнул. — Восемнадцать лет от роду, но она все еще ведет себя как ребенок. Очень активный ребенок.

— Она красивая, — тихо сказала Грасиэла, разглядывая Форзицию.

— Да, красивая. А еще она наследница, и поэтому ей нет необходимости проявлять такую чрезмерную прыть. — В его голосе прозвучало осуждение. Он нахмурился, глядя на свою все еще подпрыгивающую дочь. — Ей в этом сезоне будет из кого выбрать себе ухажера.

Однако самый лучший кандидат сейчас уже стоял перед ней.

Лорд Стрикленд еще не заметил Грасиэлу, а потому она могла без стеснения рассматривать его симпатичный профиль. Он наклонил голову и поцеловал руку Форзиции. Они представляли собой красивую пару. Она — со светлыми волосами, он — с целой копной темных волос и серебристо-голубыми глазами. У них будут исключительно красивые дети. У Грасиэлы больно защемило сердце.

— Ей повезет, если ее ухажером станет лорд Стрикленд.

Едва произнеся эти слова, она тут же пожалела об этом. Зачем она рекомендует Стрикленда?

Впрочем, а почему бы и нет? Она ведь на него не претендует. Ей не следует быть эгоистичной и пытаться удержать его от такого идеального брака.

— В самом деле? — Лорд Нидлинг посмотрел на Стрикленда уже совсем другим взглядом. — Она вообще-то докучала мне просьбами пригласить его на эту вечеринку. Он, похоже, пользуется большой популярностью у всех молодых леди.

Ну конечно же, он пользуется у них популярностью.

— Он — джентльмен, — сказала Грасиэла.

Эти слова едва не застряли у нее в горле. Стрикленд пользовался популярностью отнюдь не у одних лишь молодых леди.

— Хм. Их род — древний. Его бабушка в свое время буквально царствовала в клубе «Олмакс». — Виконт задумчиво почесал подбородок, как будто приценивался, насколько Стрикленд может быть интересен как потенциальный жених. — Думаю, он будет далеко не самым плохим зятем.

— Это верно, — сдержанно кивнула Грасиэла, ненавидя себя за то, что соглашается, но слова ее собеседника были правдой.

— Вы позволите мне оставить вас на некоторое время, моя дорогая? — спросил лорд Нидлинг. — Мне следует поздороваться с ним.

— Да, конечно.

Он положил свою ладонь на ладонь Грасиэлы и попытался встретиться с ней взглядом. При этом он был похож на щенка, который всячески старается понравиться своему хозяину.

— Никуда отсюда не уходите, ваша милость. Мне хотелось бы сидеть рядом с вами во время музыкального представления.

К горлу вдруг подступил ком, и Грасиэла тяжело сглотнула. Ее пальцы слегка зашевелились под незнакомой ей тяжестью руки виконта.

В этот момент она почувствовала взгляд Колина. Взгляд этот, обращенный на нее, был таким же осязаемым, как прикосновение… Грасиэле показалось, что ее кожу обожгло. Она затаила дыхание и, постаравшись придать своему лицу бесстрастное выражение, повернула голову, чтобы встретиться с Колином взглядом.

Колин пристально смотрел прямо на нее, и в его блестящих голубых глазах читались эмоции, суть которых она определить не смогла.

Он вздрогнул — так, как будто ее присутствие здесь испугало его. Его взгляд переместился с нее на сидящего рядом с ней лорда Нидлинга. Его губы сжались. Взгляд Колина резко скользнул ниже — туда, где ладонь виконта лежала на ладони Грасиэлы, — и выражение его лица стало каменным.

Лицо Грасиэлы зарделось. Она высвободила свою ладонь из-под ладони лорда Нидлинга, вдруг почувствовав себя виноватой и пристыженной, хотя она вроде бы не должна была себя так чувствовать. Ведь находиться здесь, рядом с лордом Нидлингом, — это гораздо более разумно, чем посетить «Содом». И это был гораздо более приемлемый сценарий. Для женщины ее возраста — и уже десять лет как вдовы — появляться на публике вместе с каким-либо своим почитателем было вполне уместно.

Она неотрывно смотрела на Колина в ожидании, когда он кивнет ей в знак приветствия, а каменное выражение его лица сменится улыбкой. Но этого не произошло.

Колин, заморгав, отвернулся и переместил все свое внимание с Грасиэлы на Форзицию. Он широко улыбнулся девушке и даже слегка откинул голову, засмеявшись в ответ на ее слова. Грасиэла, наблюдая за этой симпатичной парой, почувствовала, что у нее в животе что-то сжалось.

Лорд Нидлинг подошел к молодым людям и обменялся любезностями со Стриклендом. Колин при этом упорно не смотрел в сторону Грасиэлы.

Она постаралась подавить обиду, начавшую ее терзать. Она понимала, что у нее нет права на подобное чувство, ведь между ней и Колином ничего не было. Уж что-что, а это было для нее очевидно. У нее даже нет права думать о нем как о Колине. Он был для нее лордом Стриклендом, другом ее пасынка, — и не более того. Если бы она напомнила себе об этом несколько раз, то, наверное, перестала бы болезненно воспринимать то, что сейчас происходило перед ее глазами.

Колин, разговаривая с Форзицией, наклонил голову поближе к ее голове, и его темные волосы коснулись золотистых кудрей девушки. Форзиция слегка касалась своими пальчиками его руки. Они выглядели как идеальная пара.

Они и должны были так выглядеть.

Симпатичный молодой дворянин. Красивая наследница благородной крови — английской крови. Они были созданы друг для друга. Ему не было смысла тратить даже секунду на то, чтобы смотреть на нее, Грасиэлу. Она была никто. Она — чужачка, и всегда будет здесь таковой. Да и молодость ее уже давно прошла. Она — женщина в годах, не способная дать ему ничего из того, в чем он нуждался в жизни.

— Ваша милость? — раздавшийся рядом голос Нидлинга вернул ее внимание к виконту. Грасиэла слегка выпрямилась и посмотрела на него. Вот он — мужчина, с которым она могла бы найти для себя удовольствия. — Сядем рядом? — спросил он.

Грасиэла нацепила на лицо улыбку… Ту же самую улыбку, которую она научилась цеплять на лицо много лет назад, когда ей стало ясно, что такой семейной жизни, о которой она раньше всегда мечтала — семейной жизни, основанной на любви и приносящей счастье, — у нее никогда не будет.

— Это было бы замечательно, — ответила она.

Это было настоящим мучением.

Музыкальные способности девушки оказались менее чем удовлетворительными.

Каждый раз, когда Форзиция, играя на своем музыкальном инструменте, фальшивила, она хихикала и бросала в сторону лорда Стрикленда обожающий взгляд, которым она, казалось, обещала проявить себя гораздо лучше кое в чем другом. А может, это были просто злые мысли, витающие в голове у Грасиэлы. Она не могла видеть лица Колина и не осмеливалась оглянуться. Но она чувствовала, что он находится где-то позади нее. От него, казалось, исходило какое-то тепло, ощущать которое могла только лишь она одна.

Когда в музыкальном представлении был сделан перерыв, Грасиэла первой поднялась со стула.

Лорд Нидлинг — с обеспокоенным видом — тоже встал.

— Позвольте мне на некоторое время удалиться, — сказала она.

Он кивнул и, будучи чрезмерно вежливым джентльменом, не стал интересоваться, куда она собирается направиться. Грасиэла же, проходя через гостиную, усилием воли заставила себя не искать Колина взглядом. Для нее была невыносимой даже мысль о том, что она увидит, как он смотрит во все глаза на этого ребенка — Форзицию.

Подойдя к двери, она попросила служанку показать ей, как пройти в дамскую уборную. Увидев, что несколько женщин уже идут по коридору в направлении уборной, в том числе и миссис Поттингем, и решив, что ей совсем не хочется терпеть недоброжелательные взгляды и высокопарные манеры этой дамы, Грасиэла замедлила шаг и свернула в находившийся рядом коридор, надеясь найти тихую комнату, где она могла бы устроить себе небольшую передышку и собраться с мыслями.

До нее донеслись чьи-то голоса. Еще больше людей выходило из гостиной в коридор. Решив не допустить, чтобы кто-то заметил ее и затащил обратно на вечеринку, она приоткрыла наугад какую-то дверь. За этой дверью она увидела погруженную в темноту комнату, в камине которой не было огня. Через створчатое окно, доходящее до пола, в эту комнату проникали лучи тусклого лунного света, что позволяло ей разглядеть очертания предметов мебели, накрытых чехлами. Эта комната, похоже, практически не использовалась. Значит, ее, Грасиэлу, здесь никто не найдет. И никто не потревожит.

Она зашла в эту прохладную комнату и закрыла за собой дверь.

Теперь она была в одиночестве.

Она пошла в глубину комнаты, потирая ладонями, облаченными в перчатки, свои руки выше запястья в попытке согнать с них «гусиную кожу». Размышляя над тем, как долго она сможет выдержать прохладу этой комнаты, Грасиэла вдруг услышала, как дверь за ее спиной открылась.

Она резко обернулась, и ее сердце сильно забилось. Дверь снова закрылась. Он, получается, пришел сюда вслед за ней. Перед ней стоял Колин, который прислонился спиной к двери и молча смотрел на нее, не произнося ни слова.

Она, задышав быстрее, обошла вокруг какого-то стула и положила ладони на его спинку — так, как будто ей было необходимо на что-то опереться.

Облизнув в волнении губы, Грасиэла сказала:

— Вам не нужно было сюда приходить.

Ее голос прозвучал довольно резко. Нельзя было допускать, чтобы ее и Колина застали наедине друг с другом в этой темной комнате. Она с повелительным видом показала пальцем на дверь:

— Уходите.

Он, оттолкнувшись от двери, пошел к Грасиэле широким шагом и с таким решительным видом, что ей захотелось развернуться и броситься наутек. Она лишь большим усилием воли сумела заставить себя остаться на месте.

Он остановился прямо перед ней. Их теперь разделял только стул.

— Почему вы здесь? — спросил он.

Он, похоже, ничуть не опасался, что их могут застать здесь наедине друг с другом. Этого опасалась только она. Страх буквально пульсировал внутри нее. Она несколько раз перевела взгляд с Колина на дверь и обратно. А что, если сейчас кто-то зайдет? Колин держался весьма уверенно — так, как будто имел полное право находиться здесь. Да и что ему будет, если их здесь обнаружат? Между мужчинами и женщинами существует большая разница. У женщин есть репутация, которую они могут потерять. У мужчин просто есть репутация.

— Почему вы здесь? — снова спросил он.

— Это вообще-то вечеринка, не так ли? — резко сказала она в ответ. Ее начал охватывать гнев из-за несправедливости всего этого — а именно из-за того, что он может ни о чем не переживать, тогда как она должна учитывать очень и очень многое. А еще из-за того, что она чувствует сильное влечение к нему, но не может позволить себе дать этому влечению волю. — Здесь собралось очень много людей. Почему бы и мне не быть здесь?

Он проигнорировал резонность ее вопроса и наклонил свою темноволосую голову, отчего весь его вид стал чуть ли не угрожающим.

— Вы с виконтом теперь любовники?

Грасиэла вышла из-за стула и обошла вокруг Колина.

— Это не ваше дело, — выпалила она, чувствуя, что ее лицо зарделось.

Она стала неспешно расхаживать туда-сюда по комнате, постепенно приближаясь к двери и стараясь не поворачиваться к нему спиной: это, как ей казалось, было бы глупо.

Она, не отрываясь, смотрела на его лицо, на котором выделялись поблескивающие в полутьме глаза. Она уже была наедине с ним и испытывала какие-то странные ощущения: ей казалось, что воздух вокруг нее тихонько потрескивает и что дышать этим воздухом тяжело.

Глядя на Колина, Грасиэла осознавала, что ей будет трудно воспринимать его как лорда Стрикленда, с которым она была знакома на протяжении половины прожитой ею жизни.

Все, что было связано с ним, теперь стало другим. Он обращался с ней… по-другому. Он смотрел на нее таким взглядом, от которого начинало казаться, что ей слишком тесно в ее коже.

А может, это она сама изменилась. Ведь она стала женщиной, которая посещает клубы удовольствий и подумывает о том, чтобы завести себе любовника.

И он про эти перемены в ней теперь знал. Поэтому, конечно же, он будет смотреть на нее уже по-другому и вести себя по отношению к ней по-другому.

Она буквально впилась в него взглядом, когда он начал подходить к ней, и выставила перед собой руку, как бы пытаясь остановить его. Между ними ничего предосудительного происходить не должно. Ему не следует смотреть на нее так, как он сейчас смотрит на нее. Ему не следует заставлять ее испытывать такие чувства, какие он сейчас заставляет ее испытывать.

Ведь она по-прежнему мачеха его друга Отенберри.

По-прежнему герцогиня.

И она по-прежнему является для него запретным плодом.

Эти слова, однако, Грасиэла произнести не смогла. Они уже вертелись на кончике ее языка, но куда-то запропастились, когда она вдруг натолкнулась на стол, на котором стояла лампа. Стекло лампы недовольно звякнуло, и Грасиэла, повернувшись, стала поправлять его дрожащими руками.

Затем, подняв глаза, она увидела, что Колин стоит прямо перед ней. Она ахнула от такой его неожиданной близости и, упершись задом в стол, слегка отклонилась назад и положила ладони в перчатках на поверхность стола.

— Я жду вашего ответа, — сказал Колин.

— А в чем заключался вопрос?

Произнеся эти слова, она сделала глубокий вдох. Кровь в ее жилах запульсировала и, казалось, прокатилась волной от ее горла до интимных мест… заставив ее плотно сжать бедра.

— Вы с Нидлингом теперь любовники?

Для него, видимо, не было ничего зазорного в том, чтобы задавать подобный вопрос после тех ее действий, свидетелем которых он недавно стал. А вот ее возмущало то, что он полагает, что имеет право спрашивать о таком.

Ее пальцы согнулись и стали цепляться за покрытую скатертью поверхность стола. Кровь, прихлынувшая к ее лицу, не отступала. Любой другой мужчина, который осмелился бы задать ей такой вопрос, тут же получил бы от нее пощечину. Лишь только их давнишнее знакомство не позволило Грасиэле ударить его.

— Я не понимаю, с какой стати это должно интересовать вас.

Он медленно улыбнулся. Впрочем, это была скорее гримаса, чем улыбка: его губы разошлись, обнажая ровные белые зубы.

— Да, это совсем не мое дело, но не вы ли недавно совали нос в мои дела относительно моего намерения жениться? Мне кажется, вы даже предлагали мне помочь в моих поисках. Я подумал, что это означает, что мы делимся откровениями.

Она расправила плечи и попыталась сделать вид, будто не замечает, что он уставился на вырез в ее платье. Это было нелегко, ибо ее кожа, казалось, едва не горела под его взглядом.

— Это не одно и то же, — сказала она.

Она уперлась ладонями в поверхность стола слева и справа от себя и в волнении посмотрела на Колина. Он же придвинулся к ней и теперь стоял настолько близко, что она почти запаниковала. Даже во время танцев ей никогда не доводилось ощущать тело мужчины так близко к себе. С тех пор, как умер ее муж.

— Почему это? — не унимался он.

Она попыталась сконцентрироваться и проигнорировать то воздействие, которое оказывала на нее его физическая близость к ней. Грасиэла даже ощутила болезненную резь в глазах, оттого что она таращилась на него не моргая. Да, ей следовало бы сморгнуть.

— Неуместно задавать мне подобный вопрос. Ведь мои расспросы являлись всего лишь проявлением вежливости и… моего дружеского интереса…

— Чепуха, — пробормотал он, беря ее одной рукой сбоку за платье.

Грасиэла почувствовала, как к горлу подступил большой ком, и она с большим трудом сглотнула, ощущая, как от его руки, медленно тянущей материю платья вверх, исходит тепло, передающееся ее бедру.

— Что чепуха?

— Не делайте этого.

Он произнес эти слова еле слышно.

— Чего не делать?

— Не лгите.

Он взялся за ее юбки другой рукой. Его тело слегка наклонилось, а ладони сжались. Он, крепко держа ими ткань платья, стал поднимать юбки вверх, к ее талии. Она почувствовала, как прохладный воздух обволакивает ее ноги, облаченные в чулки.

Грасиэла приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но смогла лишь тихо ойкнуть: Колин резко притянул ее к себе, прижимая ее к своей груди. Удерживая ее за талию, он приподнял и уложил ее на стол, а затем стал втискиваться между ее бедер, разводя их в стороны.

— Показать мне вам, насколько вы лжете?

Не дожидаясь ее ответа, он засунул одну руку между ее ног, разведенных в стороны.

Его рука так быстро и ловко скользнула к разрезу на ее панталонах, что у Грасиэлы тут же мелькнула мысль, что он, видимо, хорошо знаком с женским нижним бельем. Он знал, что делает. У нее закружилась голова, и, не успела она прийти в себя и что-то сказать, как его пальцы уже начали гладить ее женский орган.

— Давайте раз и навсегда откажемся от мысли о том, что ваш интерес ко мне является всего лишь дружеским, — учащенно дыша, произнес он.

Его пальцы двигались все более уверенно. Он гладил вокруг маленькой «кнопочки» удовольствия, находящейся в верхней части ее полового органа.

Она откинула голову, едва удерживаясь от того, чтобы не вскрикнуть.

— Что… вы…

Ее голос стал очень хриплым. Ей вроде надо было бы возмущаться и сопротивляться, но ее тело стало требовать, чтобы эти ласки продолжались.

Все, что она могла сейчас делать, так это с удивлением таращиться на его лицо, к слову, очень симпатичное. От его горящего взгляда, обращенного на нее, напряжение, возникшее в нижней части ее живота, быстро нарастало.

Ее тело уже давно не получало никаких ласк. И еще больше времени прошло с тех пор, когда оно в последний раз испытало настоящее удовлетворение. А может, оно никогда его и не испытывало. Сейчас во взгляде наполовину прикрытых веками глаз Колина было что-то такое, что обещало настоящее удовлетворение, — оно обещало его вкупе с рукой этого мужчины, снующей между ее бедер и ласкающей ее самое интимное место.

Тело Грасиэлы завибрировало от охватившего ее желания, мышцы напряглись, как пружины. Она откинулась назад, давая Колину больший доступ.

Ей вспомнилось посещение «Содома». Вспомнился запах секса и похоти вокруг нее. Похоже, в результате этого единственного посещения данного клуба в нее проникла какая-то инфекция, от которой ее теперь лихорадило и от которой ей захотелось немедленной интимной близости с этим мужчиной, пусть даже они и находились на вечеринке в доме лорда Нидлинга. Ну и что, что на вечеринке? Это не имело ни малейшего значения. И сейчас она это поняла. Когда вы были лишены чего-то всю свою жизнь, все прочее не имеет никакого значения, если вам предоставлена возможность это что-то получить.

Грасиэла застонала, и ее руки, удерживающие на столе ее вес, начали дрожать. Она уже не могла себе отказать.

Он продолжал ласкать ее: поводив пальцами вокруг входа в ее влагалище, он снова переместил их вверх, к маленькому изнывающему бутону удовольствия, и стал гладить ее кожу очень близко к этому бутону, но толком не касаясь его. От такой пытки она уже едва ли не плакала. Ее бедра начали раскачиваться, а таз — приподниматься в соответствии с движениями его пальцев.

— Вы уже такая влажная, Эла, — прошептал он и положил свою голову в углубление между ее шеей и плечом. — Вы как будто сделаны из меда и шелка.

Пытка, которую он ей устроил, стала уже чрезмерной, почти невыносимой. Вскоре она уже и сама почувствовала себя влажной и скользкой под его пальцами. Ее охватило чувство неловкости, но она отбросила мысль об этом в сторону, стараясь сконцентрироваться на его руке, творящей чудеса между ее бедер.

Она прикусила губу, чтобы не позволить себе начать его умолять. Отенберри никогда не ласкал ее подобным образом. До своего посещения «Содома» она даже и не знала, что мужчины могут ласкать женщин в таком месте их тела… И ей никогда не приходило в голову, что это может быть так приятно.

— Вам нравится это, Эла?

Его зычный голос словно коснулся ее кожи. Ей показалось, что этот голос обволакивает ее и прикасается к ней в ее самых нежных местах — местах, про которые она раньше не знала и не ведала, что они могут испытывать подобные ощущения.

И тут до нее дошло, что именно этого он и добивался. Он добивался, чтобы ее охватило неудержимое желание. Он добивался того, чтобы она стала его умолять. Черт бы его побрал!

Она сжала зубы, чтобы и в самом деле не начать умолять его.

— Скажите мне это. Скажите.

Палец Колина легонько чиркнул по ее маленькому бутону удовольствия, и она дернулась так, как будто обожглась, вдыхая в себя его хриплое дыхание.

В полумраке этой комнаты его глаза светились подобно тому, как светится в темноте луна. Он продолжал играть с ней, двигая пальцами вокруг ее бугорка уже быстрее, но по-прежнему не касаясь его и тем самым заставляя ее изнывать.

Она уже едва сдерживалась. Все ее тело дрожало. Она откинулась назад и уперлась в стол локтями, и от этого ее движения бусины, висящие на лампе, дзинькнули.

Колин сел на корточки и развел ее ноги широко в стороны. Затем, расположив свою голову между ее бедер возле ее промежности, он поднял на нее взгляд:

— Я собираюсь вкусить вас и довести до исступления, Эла.

Она изумленно посмотрела на него, чувствуя, что от таких его скандальных слов ее тело сильно напряглось. А он продолжал говорить, повторяя вызывающие стыд подробности, из-за которых ее подрагивающее тело начало вибрировать от желания и необходимости получить то, чего ей так хотелось.

— А после того как вы испытаете это, вы станете умолять меня сделать это еще раз. Вы будете жаждать меня. Будете жаждать, чтобы я вошел в вас. Я, а не Нидлинг. И не какой-либо другой мужчина.

Затем его руки вцепились в края разреза ее панталон и развели их в стороны, чтобы расширить себе доступ. У нее в груди похолодело, и она затаила дыхание, увидев, как его голова нырнула в пространство между ее ног. Ну вот, его губы уже там. У нее. Колин прикоснулся губами к ее изнывающему бутону удовольствия, который он только что мучил, и стал его сосать. Его язык при этом двигался туда-сюда, а зубы то и дело прикасались к ее нежной плоти.

Она ахнула и погрузила пальцы в свои волосы. Это было уже слишком. Не осознавая, что она делает, Грасиэла стала тянуть себя за пряди волос. А он тем временем ласкал ее там все более интенсивно. Наконец она почувствовала это. То самое исступление, которое он ей обещал. На нее нахлынула волна чувств. У нее между ног стало очень влажно.

Она очень быстро задышала и неистово задергалась на столе. С ее губ уже вот-вот был готов сорваться крик, но его рука метнулась к ее рту и, закрыв его, не позволила ей крикнуть. А его губы тем временем продолжали пожирать ее внизу, доставляя ей наслаждение.

Она медленно опустилась с небес обратно на землю. Из ее горла стали вырываться тихие всхлипывания. Она не могла сдержаться. Волны сладострастия — хотя уже и не такие сильные — продолжали накатывать на нее. На ее глаза навернулись слезы. Она сильно вздрагивала и не могла подавить эту дрожь.

Она как бы сквозь пелену почувствовала, как его руки потянули ее юбки вниз и как он затем встал. Ей, видимо, следовало бы поблагодарить его за то, что он сделал для нее. Однако она не могла заставить себя даже пошевелиться. Ее мышцы стали какими-то вялыми — как желе. Ее ноги бессильно свисали в разные стороны со стола.

Он схватил ее за руки и, потянув на себя, помог подняться. Она зашаталась, и он, обхватив ее руками, помог ей удержаться на ногах. Она уставилась на него, все еще чувствуя головокружение и слабость.

Он улыбнулся ей с самодовольным видом и удовлетворенно кивнул. Ей стало стыдно, и ее лицо зарделось. Она только что, как он и обещал, испытала исступление. И сейчас был как раз тот момент, когда ей, как он и предсказывал, после этого исступления захотелось попросить его сделать это с ней еще раз.

Колин тоже не забыл о том, что он ей говорил, потому что следующие его слова были такими же самодовольными, как и выражение его лица:

— Когда я снова овладею вами, это будет уже не на столе.

На нее нахлынула волна радости и надежды, которую тут же вытеснила волна сожаления, потому что ей не следовало позволять себе еще на что-то рассчитывать.

Она вообще-то очень сильно опозорилась. Она позволила ему — лорду Стрикленду! Que el cielo me ayude! — сделать с ней нечто весьма постыдное, пока девушка, за которой он ухаживал, играла на фортепьяно за несколько комнат отсюда. Но, несмотря на все это, Грасиэла все еще хотела его. Она хотела, чтобы он снова сделал с ней нечто подобное. И даже больше, чем только это. Она хотела, чтобы он сделал с ней все, что только может сделать в интимном смысле мужчина с женщиной.

Внезапно до нее дошло, что она, похоже, потеряла контроль над собой, и ее стал наполнять гнев. Гнев на себя саму. Гнев на него.

Его глаза уставились на нее с понимающим видом. Он, видимо, думал, что она у него в руках. Он, видимо, решил, что одержал победу.

Ее рука дернулась, и, прежде чем Грасиэла успела осознать, что делает, она дала ему пощечину.

Они оба на несколько секунд замерли. В комнате было слышно лишь их дыхание. Затем он прикоснулся пальцами к тому месту на щеке, куда она его ударила и где все еще оставался след от ее удара. Он посмотрел на нее абсолютно спокойным взглядом.

Ее грудь вздымалась. Она отнюдь не испытывала спокойствия. Ей захотелось еще раз его ударить — разумно это или нет, — и от такого желания ее снова охватило чувство стыда.

— Ну что, теперь стало легче? — спросил он.

Нет. Ей стало хуже. У нее вдруг возникло какое-то странное желание расплакаться. Она не знала, что это такое. Она не знала, кто она такая.

Грасиэла растерянно покачала головой:

— Больше такого не будет.

Это все, о чем она могла сейчас думать. Все, что она могла сказать.

От этих ее слов его глаза сузились.

— Насколько я понимаю, вы имеете в виду нас.

Она кивнула.

Он тихонько засмеялся, и этот глухой смех напугал ее. Она посмотрела на него настороженным взглядом.

— Вы очень наивны, Эла, если полагаете, что мы уже никогда не будем этого делать. Между нами здесь кое-что началось, и поворачивать назад уже поздно.

От его заявления ее начала охватывать паника. А если он прав? Ей вдруг нестерпимо захотелось доказать, что он ошибается. Не может быть, чтобы он не ошибался. Им необходимо сделать все так, как это было раньше. Она съежилась. Ну и ну… Может, сделать все таким, каким оно было раньше, уже не получится, но она точно знала, что они не могут продолжать в том же духе. Если кто-нибудь когда-нибудь узнает об этой их связи — а все тайное рано или поздно становится явным, — то это будет катастрофа.

Он убрал руку от своего лица. Белый след от ее удара исчез, и теперь его щека покраснела.

— Если бы вы были честными с самой собой, то признали бы, что мы оба хотим этого, и тогда мы не стали бы тратить попусту время, а нашли бы где-нибудь поблизости подходящую кровать.

Ей следовало бы рассердиться на него за такие слова. Следовало бы рассердиться на него за все те неприятности, с которыми ей приходилось из-за него сталкиваться. Однако вместо этого она почувствовала в груди легкое предательское волнение. У нее все еще было влажно между бедрами после его недавних усилий, там все еще теплились остатки испытанных ею ощущений. Ее тело гудело, жаждая обещанного им повторения.

Она сделала глубокий вдох, подавляя в своем теле предательские устремления и пытаясь рассуждать логически и быть здравомыслящей.

— Вам необходимо вести себя, как подобает взрослому человеку, Колин.

Его ноздри раздулись, и она поняла, что обидела его своим намеком на то, что он для нее как бы ребенок.

— Я и так уже взрослый, — пробурчал он.

— Значит, вы должны понимать, что не всегда можно получить то, чего хочется.

— Я уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что то, что происходило между нами, не может попросту прекратиться. Мы вполне могли бы продолжить наше общение, чтобы вдосталь насытиться им.

Грасиэла прикусила губу, мысленно убеждая себя, что он неправ. Дать развитие тому, что происходило между ними, — это значит еще больше ухудшить положение, в котором она оказалась.

Где-то вдалеке зазвучала музыка, свидетельствующая о том, что дочери лорда Нидлинга снова начали играть на музыкальных инструментах. Это стало своего рода потоком холодной воды, обрушившимся на Грасиэлу и потушившим тот огонек похоти, который в ней теплился. И очень даже кстати. Колину надлежало быть сейчас там, в гостиной, и ухаживать за своей будущей невестой, а не заниматься здесь всяким распутством с ней, Грасиэлой.

Она повернулась в сторону двери и показала на нее рукой:

— Я уверена, что Форзиция уже обыскалась вас. Поберегите свои поцелуи для нее. Она будет им рада.

Она мысленно представила себе нечто такое, от чего ей показалось, будто ее резанули острым клинком: Форзиция с Колином — его голова ныряет в пространство между ее бедер, и он делает этой девушке все то, что несколько минут назад делал ей, Грасиэле. Мысль об этом кольнула ее так сильно, что она почувствовала физическую боль в груди.

А затем до нее донеслись звуки шагов. Открыли и закрыли какую-то дверь. Все эти звуки отдавались эхом в коридоре.

Сюда кто-то шел.

Она испуганно посмотрела на Колина, но он уже бросился в глубину комнаты и нырнул за какой-то большой предмет мебели, на который было наброшено покрывало. Едва он это сделал, как дверь распахнулась.

В дверном проеме появился лорд Нидлинг. Он обвел взглядом погруженную в полумрак комнату и сильно вздрогнул, увидев Грасиэлу. Но уже в следующее мгновение его лицо просветлело.

— Ваша милость! Я вас искал. Вы так долго не возвращались, что я начал переживать. Музыкальное представление продолжается.

Она сделала несколько шагов к нему, нацепив на лицо улыбку и делая вид, что не чувствует последствий того, что только что происходило под ее юбками. Разорванная ткань панталон легонько шлепалась о кожу в верхней части ее бедер.

— Мне нужно было побыть наедине с собой, а дамская уборная была переполнена, — соврала она, полагая, что он не станет ей возражать. Да и откуда ему знать, была дамская уборная переполнена или нет?

Он любезно кивнул и предложил ей взять его под руку. Она, горя желанием побыстрее покинуть комнату, в которой прятался Колин, с готовностью приняла это предложение. После того как они уйдут, Колин потихоньку выскользнет из этого помещения и, по-видимому, вернется в гостиную. Так что никто ничего не заметит.

Сердце бешено колотилось в груди — так ей было страшно из-за того, что ее могут разоблачить. Она не сможет вздохнуть спокойно, пока снова не окажется на своем стуле. Впрочем, пожалуй, даже и после этого не сможет.

Ее пальцы легли на сгиб руки виконта. Она лишь с трудом удержалась от того, чтобы не оглянуться назад и не убедиться в том, что спрятавшегося Колина точно не было видно. Ей сейчас ни в коем случае не нужно привлекать внимание лорда Нидлинга ни к чему, кроме себя самой.

Нидлинг накрыл ладонью ее руку, покоящуюся на его руке, и слегка сдавил ее:

— Я очень рад, что вы приехали сегодня вечером, ваша милость.

Она кивнула, внутренне содрогаясь. Ее нервы были напряжены до предела. Она попыталась пойти вперед, чтобы они смогли наконец-таки выйти из этой комнаты, но он вдруг удержал ее за руку и впился взглядом в ее лицо:

— Вы себя хорошо чувствуете, Грасиэла?

Она кивнула, ощутив при этом, как у нее что-то неприятно сжимается в груди от осознания того, что лорд Нидлинг смотрит на нее с жаждущим видом и что Колину, находящемуся в этой комнате, слышен их разговор. Она очень надеялась, что Колин не издаст никаких звуков. При этом ей стало интересно, а что же Колин подумал по поводу того, что она взяла Нидлинга под руку? Но затем она мысленно сказала себе, что совсем не важно, что он думает. Несмотря на то, что только что произошло между ними, он не имеет на нее никаких прав.

— Да, конечно, я чувствую себя хорошо, — сказала она виконту, будучи готова сказать что угодно, лишь бы только вывести его из этой комнаты.

Он с взволнованным видом шумно выдохнул:

— Вот и замечательно. И раз уж я оказался тут с вами наедине, я должен сделать то, что я мечтал сделать еще с того момента, когда впервые увидел вас много лет назад. Я откровенно скажу вам, что даже когда моя — ныне покойная — жена была еще жива, я уже чувствовал сильное влечение к вам.

Грасиэла покачала головой, чувствуя, как ее охватывает ужас из-за того, что он уже почти прильнул к ней и наклоняет голову к ее голове. Нет. Нет. Нет. Того, что сейчас происходит, нет. Он не говорит этих слов. Он не тянется к ней со слегка выпяченными губами и блестящими от вожделения глазами.

Грасиэла положила ладонь ему на грудь и отстранилась от него, надеясь, что он не станет упорствовать.

— Милорд… — начала она, внутренне радуясь тому, что он не очень крупный мужчина. Он был лишь чуть-чуть выше ее ростом. Она, конечно, даже и не предполагала, что он попытается взять ее силой, но если бы все-таки стал, то она, наверное, смогла бы дать ему отпор.

— Грасиэла, моя темноволосая искусительница, — пробормотал виконт слащавым голосом.

Она поспешно отвернула свое лицо в сторону от его приближающихся губ. Его губы чмокнули ее в щеку, но ее уши тут же заполнил его голос, в котором чувствовались страсть и вожделение:

— Я слишком долго мечтал о том, чтобы вы оказались в моих объятиях. После смерти моей жены я бывал с другими женщинами, но ни одна из них не была подобна вам, хотя мне нравилось представлять себе, что…

— Милорд!

Мысль о том, что он, будучи с той или иной женщиной, представлял себе, что это она, Грасиэла, вызвала у нее негодование.

— Ваша золотистая кожа… — говорил он, прерывисто дыша.

— Нет! — Она еще сильнее стала давить ладонью на его грудь, отстраняясь от него.

— Ваши прекрасные груди. — Он обхватил ладонью одну из них и сдавил ее через корсаж платья — сдавил с аккуратностью опьяневшего от вожделения быка. — Я слишком долго ждал, когда же они окажутся в моих руках.

У нее вырвался сдавленный крик, и она резко отвела руку назад, чтобы дать лорду Нидлингу пощечину, но не успела этого сделать: Колин, выскочив из того места, где он прятался, оттащил виконта от нее. Она зашаталась, с ужасом увидев, как Колин, размахнувшись, с силой ударил Нидлинга по лицу. При этом раздался жуткий звук, как будто костью ударили по кости.

Она почувствовала, как кровь схлынула с ее лица. Побледнев, Грасиэла поняла, что теперь ей уже не спастись.

Нидлинг, который по комплекции был заметно меньше Стрикленда, противно вскрикнул и рухнул на ковер. Колин на этом, похоже, даже и не собирался останавливаться. Его глаза кровожадно сверкали.

Грасиэла подбежала к Стрикленду сбоку и схватила его за руку как раз в тот момент, когда он замахивался, чтобы нанести Нидлингу еще один удар:

— Колин, нет, нет!

Он попытался высвободить руку, за которую она его схватила, но смотрел при этом, не отрываясь, на виконта.

— Он прикоснулся к вам, — прорычал он.

Нидлинг, лежащий на полу, перевернулся на живот и, держась за нос, продолжал издавать стоны. Между его пальцами капала кровь.

— Но вы его уже остановили, — возразила она, лихорадочно подыскивая слова, которыми можно было бы успокоить Колина.

Его лицо было очень напряженным и потому внушающим страх, кожа сильно покраснела от охватившего его гнева, в выражении глаз читалась жажда убийства. А ведь обычно он был таким милым и любезным! На Маркуса, к примеру, один раз надели наручники: он затеял драку на одной из улиц Лондона со своим сводным братом. А вот Колин был всегда спокойным и уравновешенным. Грасиэла никогда прежде не видела его таким, как сейчас, и это ее встревожило. Она не знала, как ей следует поступить, чтобы заставить его успокоиться.

— Я убью вас. Она сказала вам «нет»! — рявкнул он, склонившись над Нидлингом и пнув его ботинок. — Поднимайтесь на ноги.

— Колин!

Она обхватила его лицо ладонями и заставила его повернуть голову к ней и посмотреть на нее.

Его глаза сверкали от гнева. Все еще удерживая его голову руками, Грасиэла сделала нечто такое, что, по ее мнению, должно было отвлечь молодого человека от его намерения избить Нидлинга чуть ли не до смерти.

Она его поцеловала.

Эле потребовалось лишь одно мгновение, чтобы заставить его забыть обо всем — о Нидлинге, о том, где он сейчас находится… Весь окружающий мир как бы погрузился в туман.

Ее губы жадно впились в его губы, требуя еще и еще. Она целовала его так, как будто это был самый последний из поцелуев в ее жизни.

Она по-прежнему удерживала его руками за лицо. Ее короткие ноготки глубоко впились в его щеки, а ее мягкие и гибкие губы тем временем стали скользить по его губам и возле них. Она легонько укусила его за нижнюю губу, а затем стала тереться языком о его язык. Его мужской орган напрягся и уперся ей в живот, но она отнеслась к этому спокойно. Она отнеслась спокойно и к тому, что они целуются на глазах постороннего человека. Она прижималась к Колину с дикой отрешенностью. Ее руки опустились на его плечи, и он, обхватив ее за талию, прижал ее роскошное тело к себе и стал отвечать на ее поцелуй с такой же страстностью.

— А-а, теперь мне понятно, что тут к чему, — сказал Нидлинг. — Уж лучше бы я знал, что попусту теряю свое время.

Колин зарычал и попытался было отстраниться от Элы, но она удержала его, схватив покрепче за плечи и начав целовать еще более страстно. Он понимал, что она делает. Понимал, что она пытается отвлечь его внимание на себя и не дать ему избить Нидлинга. И это у нее, в общем-то, получалось.

— Если у вас уже кто-то есть, ваша милость, вам следовало бы дать мне об этом знать, прежде чем являться в мой дом и делать из меня дурака.

Услышав это, Колин все-таки отстранился от Элы и подошел к виконту:

— Чтобы делать из вас дурака, вам от нас особой помощи и не нужно.

Грасиэла издала какой-то жалобно-умоляющий звук и, посмотрев широко раскрытыми глазами на виконта, попыталась встать между этими двумя мужчинами. Колин, однако, схватил ее за руку и оттащил назад, так чтобы она оказалась позади него. Ему было совсем не нужно, чтобы в его разборки с другими мужчинами вмешивалась его женщина.

Его тут же удивила его собственная мысль о том, что Грасиэла — «его женщина», но он не стал над этим раздумывать, поскольку Нидлинг поднялся на ноги и начал вытирать свое окровавленное лицо платком, а затем помахал этим платком — уже с пятнами крови — в сторону Колина и Грасиэлы:

— Если бы я знал, что вы двое…

— Теперь вы знаете! — рявкнул Колин. — Она — моя.

Эла, стоя за ним, шумно втянула в себя воздух, словно бы вознамерившись что-то сказать, — по-видимому, попытаться опровергнуть это его заявление. Он слегка сдавил ее руку и бросил на нее через плечо увещевающий взгляд, тем самым давая ей понять, что она сможет поспорить по данному поводу как-нибудь позже. Ведь после того, как она так смело поцеловала его, Колина, Нидлинг все равно не поверит ее возражениям.

— Мне, пожалуй, следует попросить вас покинуть мой дом, — прошипел Нидлинг. — Вы мерзавец, Стрикленд.

— В самом деле? Я, между прочим, видел, как вы пытались тискать герцогиню Отенберри. И кто вы после этого?

— Я полагал, что она благосклонно относится к вниманию с моей стороны!

— Она сказала «нет». Причем, насколько я слышал, довольно выразительно.

— Она сделала из меня дурака. И из вас, Стрикленд. Я принимал вас в своем доме ради того, чтобы вы ухаживали за моей дочерью. Чем вы двое тут занимались перед тем, как я сюда зашел? — Его глаза сузились. — Вы оба сделали из меня дурака!

— Именно так, — кивнул Колин с чувством глубокого удовлетворения.

Грасиэла, которая по-прежнему стояла позади него, тихонько произнесла:

— Вы сейчас только все усугубляете. Зачем?

А Колин продолжал:

— Я сомневаюсь, что вам захочется, чтобы об этом узнали все, милорд. Вы вполне можете представить себе, как над вами будут потешаться. Я уже даже слышу, как будут хохотать мужчины в клубе «Уайтс».

Он знал, какую струнку затронуть в душе Нидлинга. Все мужчины в его клубе… будут хохотать, потому что герцогиня Отенберри поразвлеклась с ухажером его дочери в его, лорда Нидлинга, собственном доме, пока он наивно полагал, что она интересуется им, Нидлингом. Это была довольно пикантная ситуация, и Нидлинг оказался в самом ее центре в роли посмешища.

Виконт в волнении покраснел до корней волос и энергично замотал головой:

— Об этом эпизоде не должен знать никто, кроме нас троих.

— Именно так, — сухо отозвался Колин.

Нидлинг, расправив плечи, нашел в себе смелость потребовать:

— Я так полагаю, что вы прекратите ухаживать за моей дочерью.

Колин сдержанно кивнул:

— Конечно.

Отказаться от ухаживания за Форзицией для него было совсем не трудно. Он уже вычеркнул ее из своего списка. Впрочем, он об этом своем списке уже не очень-то и думал. А Нидлинг, кстати, в качестве тестя был бы далеко не самым лучшим вариантом. Даже если не брать в расчет тот факт, что Колин едва не сломал ему нос, он никогда не смог бы забыть о том, как Нидлинг пытался тискать Элу. А юных девушек вообще-то полно — есть из кого выбирать. Колину нужно будет просто еще раз проанализировать список, предложенный ему бабушкой.

Нидлинг закивал в знак того, что они договорились, а затем посмотрел через плечо Колина туда, где стояла Грасиэла.

Колин почувствовал, что у него из горла вот-вот готово вырваться рычание. Ему не хотелось, чтобы этот мужчина даже смотрел на Элу. Он вспомнил, как Нидлинг называл ее своей «темноволосой искусительницей», и ему захотелось снова врезать ему по физиономии. Вообще-то он обычно не распускал руки. Он сделал это сейчас из-за нее. Да, это из-за нее он стал воспринимать окружающий мир и реагировать на него уже совсем не так, как раньше. Он мысленно сказал себе, что это происходит потому, что он знаком с ней уже давно, однако данное объяснение показалось ему самому не очень-то убедительным.

Тот факт, что Эла собиралась взять виконта — или кого-то еще — себе в любовники, очень сильно действовал ему на нервы. Если бы он не увидел ее в тот вечер в «Содоме», она, возможно, сейчас была бы не с ним, а с каким-нибудь другим мужчиной. Он, Колин, возможно, не поцеловал бы, не вкусил бы ее и сейчас не размышлял бы над тем, как бы снова остаться с ней наедине.

Нидлинг, похоже, заметил по выражению его лица, что Колин уже вот-вот снова начнет драться. Громко шмыгнув носом, виконт пошел к двери.

— Уходите оба, — сказал он. — Я не стану провожать вас. Если кто-то спросит, я придумаю, что ответить насчет того, почему вы уехали.

— Это весьма любезно с вашей стороны, — произнес Колин голосом, в котором отнюдь не чувствовалось благодарности.

Нидлинг вышел из комнаты. Колин в течение нескольких секунд слушал, как звуки шагов виконта в коридоре постепенно затихают.

— Нам лучше уехать отсюда еще до того, как закончится музыкальное представление. Никто не заметит, если мы ускользнем прямо сейчас.

Она кивнула в знак согласия, глядя на него настороженным взглядом, а затем сказала:

— Вообще-то я приехала сюда с леди Толбот.

— А провожу вас домой я.

Ее взгляд стал еще более настороженным. Она уже не была той женщиной, которая только что целовала его со страстью и рвением.

Она прошла мимо него в коридор. Он пошел вслед за ней и взял ее за локоть.

Она посмотрела на его руку, прикоснувшуюся к ее руке, с таким видом, как будто хотела оттолкнуть ее от себя, но затем снова направила свой взгляд прямо перед собой и сжала губы — так, как будто решила заставить себя стерпеть его прикосновение. Он пошел с ней рядом и держал ее за руку до тех пор, пока они не вышли из дома и не уселись в его экипаж.

Он сел напротив нее, решив не рисковать и не садиться рядом с ней.

Экипаж тронулся с места, и колеса застучали по мостовой.

— Он сдержит свое слово?

— Или рискнет стать посмешищем? — усмехнулся Колин, сразу же поняв смысл ее вопроса. — Он непременно сдержит свое слово. Забота о собственном достоинстве обеспечит нам его молчание.

Она шумно выдохнула, и, как он заметил, ее плечи слегка обмякли. Похоже, охватившее ее напряжение ослабло, и это обрадовало его. Ему не хотелось, чтобы она из-за чего-то переживала или чего-то боялась, а его стычка с Нидлингом как раз таки заставила ее и переживать, и бояться. Грасиэла подняла взгляд на занавески. Они были задернуты, но она смотрела на них так, как будто видела через них то, что происходит снаружи. Создавалось впечатление, что она была готова смотреть куда угодно, лишь бы только не на него, Колина.

— Сколько времени вы еще будете находиться в городе? — спросил он.

Он знал, что, поскольку Клара и Энид находятся в поместье, она вряд ли сможет находиться в Лондоне очень долго.

Грасиэла посмотрела него своими темными глазами:

— Не знаю. Думаю, что мне следует вернуться домой уже в ближайшее время. — Она сделала паузу и нахмурилась. — Возможно, чем быстрее, тем лучше. Этот мой приезд в Лондон не обошелся без проблем…

— Вы имеете в виду то, что произошло между вами и мной.

Она выдержала его взгляд и лишь выгнула дугой свою черную бровь:

— Мы оба в последнее время вели себя безрассудно.

— Возможно.

Она фыркнула:

— Это необходимо прекратить. Если бы Маркус или мои девочки когда-нибудь узнали…

— Значит, давайте прекратим вести себя безрассудно.

— Что вы имеете в виду?

— Давайте станем настоящими любовниками и будем встречаться с соблюдением всех мер предосторожности. Я могу организовать все так, что никто никогда ни о чем не узнает. Могу подобрать такое время и такое место, что все останется в тайне.

Она посмотрела на него очень долгим взглядом, слегка раскачиваясь из стороны в сторону в такт движению экипажа. Его приободрило то, что она не ответила ему прямым отказом. И не посмеялась над его предложением. Она задумалась над его предложением, и Колину пришлось сдерживать волнение, которое охватило его в ожидании того, что скажет Грасиэла. Как-то так получилось, что она за весьма короткое время стала его главным и единственным желанием. Он хотел ее с такой страстью, которая не ослабнет и не исчезнет, пока не найдет себе выход.

— Просто пообещайте, что подумаете над этим.

Экипаж, подъезжая к ее городскому особняку, сбавил скорость. Затем он остановился, а она все еще ничего не ответила Колину. Он не знал, хорошо это или нет. Конюх подошел к дверце и распахнул ее. Грасиэла подвинулась на сиденье вперед, готовясь выйти наружу. При этом она старалась не встречаться с ним взглядом. Его сердце болезненно сжалось от того, что она упорно смотрела куда-то в сторону.

Она взялась за ручку, расположенную над дверцей, и стала выходить наружу.

— Я подумаю над этим, — прошептала она почти неслышно голосом, в котором чувствовался акцент.

Почти неслышно, но он услышал.

Колин облегченно вздохнул, почувствовав, что его охватывает радость, от которой на душе становится светло и радостно.

А она выбралась из экипажа и ушла.

— Как его зовут? — спросила Мэри-Ребекка.

— Что-что? — Грасиэла попыталась придать своему лицу холодное безразличие.

— У тебя есть мужчина. Я это чувствую. Как его зовут?

— Как… как ты это чувствуешь? — Грасиэла съежилась, заметив при этом, что ее голос слегка дрожит.

— У тебя такой вид, как будто ты целую неделю мучилась бессонницей. А еще причиной такого вида может быть мужчина. — Она со знающим видом кивнула. — Он либо не дает спать ночью, доставляя тебе плотские удовольствия… либо так занимает собой твои мысли, что ты не можешь заснуть.

Грасиэла на несколько секунд уставилась на подругу пристальным взглядом. Какими бы нелепыми ни казались эти ее рассуждения, в них имеется здравый смысл. Возможно, пришло время для откровений. Ей наверняка станет легче, если она с кем-то поговорит.

Она прокашлялась и сказала:

— Помнишь тот вечер в «Содоме»? Когда я исчезла…

— Я это знала! Я это знала! — Мэри-Ребекка аж подпрыгнула в кресле, так что локоны по бокам ее головы вздрогнули. — Кто он?

— Ничего не было, — выразительно произнесла Грасиэла. — Точнее, мы просто поцеловались, да и то лишь потому, что он был вынужден это сделать.

— Вынужден? О чем ты, черт возьми, говоришь? Мужчина не целует женщину, потому что он вынужден…

Мэри-Ребекка тихонько фыркнула.

— Ну, наверное, будет правильнее сказать, что он меня тем самым спасал. — Грасиэла стала теребить бархатную отделку своего платья. — Понимаешь, там в тот вечер находился мой пасынок.

— Отенберри!.. — Глаза у Мэри-Ребекки едва не повылазили из орбит. — Нет! Вот ведь неловкая ситуация!.. Я вообще-то видела его там пару раз. — На ее лице появилось выражение раскаяния. — Мне следовало предупредить тебя.

Да уж, было бы неплохо узнать об этом еще до того, как она, Грасиэла, согласилась составить компанию Мэри-Ребекке. Но теперь уже ничего не исправить.

— Он едва меня не увидел. — Грасиэла шумно вздохнула. — Но лорд Стрикленд этому помешал.

— Как ему это удалось?

— Не так-то просто. Ему пришлось поцеловать меня… и вообще вести себя так, как будто мы собираемся переспать. Благодаря таким уловкам ему удалось вытащить меня из той комнаты еще до того, как Маркус успел понять, что на самом деле это я.

Мэри-Ребекка присвистнула.

— Как великодушно с его стороны!.. Я имею в виду, что это для него, наверное, было мучительным. — В ее голосе прозвучала издевка. — Целоваться с тобой — это ему точно было противно.

Она легонько похлопала свою подругу по руке.

И тут, благодаря изменившемуся выражению глаз Мэри-Ребекки, до нее кое-что дошло.

— Ты вчера вечером исчезла с ним! Вот почему вы оба куда-то запропастились во время того ужасного музыкального представления. Ты завела себе любовника в лице галантного лорда Стрикленда! — Она шлепнула Грасиэлу по руке. — А ты еще та штучка… Спать с мужчиной, который моложе тебя! Я, честно говоря, ревную. Я хочу, чтобы ты мне все про это рассказала! Не упускай ничего. Я хочу за тебя порадоваться.

Грасиэла покачала головой, и ее лицо залилось краской:

— Я с ним не сплю.

Мэри-Ребекка внимательно посмотрела на нее:

— Значит, пока еще не спишь.

Грасиэла снова покачала головой:

— Нет. Этого не произойдет. Никогда. Этого не может произойти.

Мэри-Ребекку, судя по ее виду, эти слова просто позабавили.

Раздался громкий стук в дверь, и в гостиную зашла миссис Уэйкфилд.

— Прошу прощения, ваша милость. Вам тут кое-что принесли. — Она с торжественным видом распахнула дверь, и в гостиную зашли несколько лакеев, несущих вазы с тепличными цветами. Грасиэла уставилась на заходящих в гостиную лакеев широко раскрытыми глазами. Несколько лакеев. Много ваз. Слишком много для того, чтобы их считать. — Все это — для вас.

Экономка, расплывшись в улыбке, подошла к Грасиэле и протянула ей маленький конвертик.

— Розы! — воскликнула Мэри-Ребекка, тоже таращась на лакеев и цветы. — В это время года? За них, должно быть, пришлось заплатить целую кучу денег.

Грасиэла дрожащими пальцами взяла конверт:

— Спасибо, миссис Уэйкфилд.

Все еще широко улыбаясь, экономка вышла из комнаты вслед за толпой лакеев.

Плотно сжав губы, Мэри-Ребекка напряженно и нетерпеливо ждала, когда наконец закроется дверь. Как только это произошло, она выпалила:

— Открой его! Открой конверт!

Грасиэла почувствовала у себя в груди страх, смешанный с чувством, которое показалось ей подозрительно похожим на радостное волнение. Ей не следовало бы испытывать подобное чувство. Если, как она подозревала, цветы и конверт прислал ей Колин, то это никак не соответствовало той скрытности, которую он обещал.

Широко раскрыв глаза, она окинула взглядом свою гостиную. Почти весь пол этого помещения был заставлен цветами — яркими и благоухающими.

— Он обещал, что никто ни о чем не узнает, — пробормотала она.

— Открой наконец этот чертов конверт! — Мэри-Ребекка заерзала в кресле. — Я едва не задыхаюсь от нетерпения.

Грасиэла, вздохнув, открыла конверт, достала записку и стала ее читать.

— Прочти вслух! — потребовала Мэри-Ребекка.

Грасиэла подчинилась и, прокашлявшись, начала читать вслух: «Неизменно надеюсь, что мы можем прийти к взаимоприемлемому соглашению».

Взаимоприемлемому. Как будто это было деловое соглашение, а не что-то из личной жизни. Она подняла глаза и встретилась взглядом с подругой:

— Он подписал это одной буквой — «К».

Мэри-Ребекка с полминуты сидела неподвижно, а затем захлопала в ладоши и снова заерзала в кресле:

— О-о, у тебя есть лю-бов-ник, Эла. Как интересно!

— Мэри-Ребекка, — зашипела Грасиэла, бросая опасливый взгляд на дверь. — У меня ничего такого нет, и я попросила бы тебя перестать вести себя как ребенок. Хорошо?

Мэри-Ребекка показала подруге язык, а затем выпалила:

— Пока еще ничего такого нет. Вы пока еще не любовники, и то, что произошло, — это чистая случайность.

— Нет, не случайность, — уверенно заявила Грасиэла. — Он обещал, что никто ничего не узнает, если мы станем… — Она махнула рукой на то, что их сейчас окружало. — А вот это не очень-то увязывается с его обещанием.

— А-а… Чепуха! Ты выдумываешь уж слишком много трудностей. Он не написал своего имени. А еще он не написал в этой своей записке ничего пылкого.

— Все равно он поступил неправильно, — пробурчала Грасиэла, а затем приподнялась и понюхала один из крупных цветов в ближайшем к ней букете. От него исходила приятная свежесть… как и от ее отношений с Колином.

Грасиэла как бы неохотно погладила лепестки. Ей раньше никто никогда не присылал цветы. Даже ее покойный муж. Период его ухаживания за ней прошел чрезвычайно быстро. Папа был уж слишком горд тем, что ей сделал предложение такой знатный и респектабельный мужчина. После того как она и герцог поженились, никакого ухаживания за ней с его стороны уже, конечно же, не было. Начиная с того момента она просто стала собственностью Отенберри — купленной и уже оплаченной собственностью. Никакого ухаживания. Никаких цветов. Единственными драгоценностями, которые он ей подарил, были те, которые принадлежали герцогиням из его старинного рода Отенберри, жившим на белом свете до нее.

— Ты заслуживаешь того, чтобы быть хоть немножко счастливой, Эла. И чтобы иметь возможность поразвлечься, — ласково произнесла Мэри-Ребекка.

Грасиэла слегка пожала плечами:

— Если бы он был кем-нибудь другим. Не другом семьи. И если бы он был постарше, более зрелым джентльменом…

— Чепуха. Мне уже надоело слушать такие разговоры, как будто ты одной ногой в могиле. Ты ведь в действительности все еще молодая и привлекательная.

— Я знаю, что я еще не старушенция. Я, возможно, и смогла бы не обращать внимания на его молодость, если бы он не был… — она понизила голос до шепота, словно бы опасаясь, что их могут подслушать слуги, — самым близким другом Маркуса.

Мэри-Ребекка задумчиво кивнула.

— Я согласна, что это заставляет задуматься, но нет никакой причины для того, чтобы твой пасынок когда-либо узнал об этих твоих личных отношениях. — Она закинула голову и, вздохнув, посмотрела вверх, словно на небеса. — Ради всего святого! Сделай это хотя бы раз! Познай то, чего ты была лишена на протяжении всех этих лет, Эла. Прошу тебя, ты только взгляни на того, о ком мы сейчас говорим. У меня даже пальцы на ногах начинают шевелиться, когда я думаю о нем…

У Грасиэлы не только пальцы на ногах начинали шевелиться, но и внутри ее тела что-то сжималось и пульсировало. А еще ее охватывала глубокая и мучительная тоска. Она начинала осознавать, что стремление к этому мужчине сильнее ее силы воли, и мысль об этом приводила ее в ужас.

Когда они находились в доме лорда Нидлинга, Колин уже показал ей, чего она была лишена на протяжении всех этих лет. И одни только воспоминания о том, что произошло в тот вечер, не будут, похоже, давать ей покоя. Она будет лелеять эти воспоминания и тосковать, пока сможет найти для себя нечто подобное, но уже с более подходящим кандидатом.

Почувствовав, что вот-вот заплачет, Грасиэла часто заморгала, чтобы сдержать слезы. Вопрос заключался не в том, чтобы отказать себе в удовольствиях и развлечениях, — вопрос заключался в том, чтобы не отдавать себя ему, что стало бы самым благоразумным решением, — по крайней мере, с точки зрения самосохранения.

— Это уж слишком демонстративно. — Грасиэла окинула взглядом комнату и показала жестом на цветы. — А что, если Маркус зайдет сюда и увидит все это? Как мне объяснить ему…

— Скажешь правду, — перебила ее Мэри-Ребекка. — Скажешь, что у тебя есть поклонник. А кто именно — этого ему знать не нужно.

Поклонник? Это слишком скромно сказано. Уже от одного лишь взгляда на цветы к лицу Грасиэлы приливала кровь.

Она вдруг снова почувствовала его у себя между бедер. Почувствовала его губы на своем женском органе. Почувствовала, как ее пальцы погружаются в густые волосы мужчины, подбадривая его.

Она шумно вздохнула и покачала головой, стараясь подавить в себе тот жар и трепет, которые возникли в ее теле при мысли о Колине.

— Нет, — решительно произнесла она. — Мне необходимо избавиться от этих цветов. Ото всех. — Да, ей было необходимо уничтожить все доказательства того, что в ее жизни появился мужчина. Иначе Маркус попытается во всем этом разобраться. Он сочтет это своим долгом. — А еще я отправлю ему письмо, в котором однозначно дам понять, что между нами не будет никаких отношений.

Мэри-Ребекка вздохнула, и на ее лице появилось выражение разочарования:

— Я надеюсь, что потом, оглядываясь назад, ты не станешь жалеть об этом своем решении.

— Я уверена, что не стану, — солгала Грасиэла, чувствуя, что внутри нее появилось неприятное тошнотворное ощущение.

Потому что она вовсе не была ни в чем уверена. Еще совсем недавно — сколько-то дней назад — она решила «начать жить», а теперь вот, кажется, бросалась от жизни наутек.

Мэри-Ребекка поднялась и подошла к ближайшей к ней вазе с розами:

— Ну, тогда я возьму одну из них к себе домой, если ты собираешься их все просто выкинуть. Они такие красивые!

— Забирай столько, сколько хочешь.

В этот момент дверь распахнулась и в гостиную зашел, улыбаясь, Маркус. Грасиэла подняла руку: к горлу подступил ком и ей стало очень трудно дышать.

Ее отнюдь не должно было удивлять, что он появился здесь так неожиданно, без приглашения: в течение многих лет до того, как Маркус приобрел себе собственное жилье, он жил именно в этом доме, когда находился в Лондоне, а потому продолжал приходить сюда, как к себе домой, — когда ему вздумается.

Маркус открыл было рот, чтобы поздороваться, но, не произнеся ни слова, остановился как вкопанный и обвел взглядом комнату.

— Ого!.. — прошептал он. — Что здесь произошло? Кто-то умер?

На Грасиэлу нахлынула волна страха, да такая, что в животе у нее что-то сжалось.

Мэри-Ребекка наклонилась к ней и прошептала:

— Похоже, уже слишком поздно. Он увидел цветы.

Колин в течение нескольких секунд стоял абсолютно неподвижно, снова и снова пробегая взглядом по коротенькой записке, которую держал в руках.

Ну вот, она дала ему свой ответ. Возможно, с теми цветами он перестарался: они ее испугали. Он еще раз прочел записку и улыбнулся сам себе: не может быть, чтобы она написала эти слова искренне. Испугалась она или нет, это ничего не меняло.

Он по-прежнему был для нее привлекателен.

Двери его гостиной распахнулись, и в нее стремительно зашел Маркус. За ним по пятам шел мажордом Лемворд, уже с опозданием прокашливаясь для того, чтобы объявить о прибытии герцога. Такое происходило при каждом приходе Маркуса, но Лемворд тем не менее всякий раз упорно пытался успеть объявить о приходе этого гостя еще до того, как тот зайдет к Колину.

Отенберри неуклюже плюхнулся на диван, стоящий напротив камина.

— И когда уже закончится эта чертова зима? — проворчал он, глядя на огонь. — В Лондоне ужасно скучно из-за того, что все поразъехались по своим поместьям.

Мажордом, бросив на хозяина извиняющийся взгляд, вышел и закрыл двери, оставляя Колина и Маркуса наедине друг с другом.

Колин сложил записку Элы и спрятал ее в верхний выдвижной ящик. Он знал, что ему захочется перечитать ее еще несколько раз, как будто из этих нескольких слов можно было выудить еще какую-нибудь информацию.

Едва он положил записку в ящик, как Отенберри отвел взгляд от огня и посмотрел на своего друга:

— Может, отправимся сегодня вечером в «Содом»? Немного развеемся…

— Вообще-то, я этого не планировал.

Что он планировал, так это снова увидеть Элу. Даже если ему пришлось бы забраться в ее комнату через балкон. Но ее записка немного осадила его. Теперь ему нужно тщательно обдумать свой следующий шаг.

Возможно, ему следовало бы послушаться ее и забыть о ней — забыть о них. Он был не из тех назойливых джентльменов, которые упорно навязывают женщинам свое ухаживание.

Однако в данном случае ситуация была совсем другой: Эла хотела его так же, как он хотел ее.

— Ну же, соглашайся, — не унимался Маркус. — Наверняка ты снова встретишься с той сладкой крошкой, с которой исчез в прошлый раз.

Он имел в виду Элу, хотя и не осознавал этого. Колин пожал плечами с таким видом, как будто данная возможность не имела для него большого значения.

— Нет? Ну тогда, может, ею займусь я.

Колин, пытаясь скрыть появившееся у него на лице выражение, отвернулся к камину и уставился на огонь с таким видом, как будто языки пламени зачаровывали его. Собственнические настроения по отношению к Грасиэле вдруг начали бороться в нем с внезапно возникшим чувством вины, хотя он понимал, что у него не было права проявлять собственнические чувства или ревность по отношению к этой женщине. Его друг пришел бы в ужас, если бы узнал, что разговаривает подобным образом не о ком-то, а о своей мачехе.

Маркус искренне верил в россказни о том, каким благородным и любящим был его отец. В действительности же Колин запомнил отца Маркуса как равнодушного и отчужденного человека. Всем было известно, что старина Отенберри затаскивал к себе в постель разных женщин. Он, Колин, полагал, что Грасиэла даже и не представляла себе, насколько ее покойный муж был развратным. Каждый раз, упоминая супруга, она описывала его исключительно в радужных тонах. Послушать ее, так этот немолодой мужчина был попросту святым.

Именно Эла сплачивала семью — Энид, Маркуса и Клару. Она устраивала регулярные семейные обеды, пикники и воскресные посещения церкви. На Рождество они все вместе пели веселые песенки и ходили рвать ветки падуба, чтобы украсить ими помещения. Они делали все то, что делают хорошие, сплоченные семьи. Колин знал, что Маркус любит Грасиэлу за это.

Более того, благодаря ее приветливости и он, Колин, чувствовал себя в кругу ее семьи как у себя дома.

— У меня сегодня вечером нет настроения посещать «Содом», — сказал он, стараясь выглядеть непринужденным. — Возможно, как-нибудь в другой раз. Приглашаю тебя остаться здесь на ужин. Я уверен, что моя повариха готовит что-то вкусненькое. А еще мы можем сыграть несколько партий в картишки.

Маркус погладил свой живот:

— Я сегодня обедал у Элы. Она всегда кормит меня так, как будто это мой последний прием пищи. Настоящий пир! Думаю, что теперь не смогу ничего есть несколько дней. Я все еще жалею, что не забрал с собой повариху, когда обзавелся собственным домом.

Чувствуя, как его охватывает напряжение, и пытаясь подавить его и казаться спокойным, Колин спросил:

— Ты, получается, видел Элу сегодня?

— Да. — Маркус слегка выпрямился. — Кстати, я кое о чем вспомнил. Мне кажется, что у моей мачехи появился поклонник. — Он помахал рукой. — Вся гостиная была заставлена вонючими цветами. Комната стала похожа на цветочный магазин. Было прямо-таки отвратительно. Какой-то придурок думает, что сможет забраться в постель к Эле благодаря тому, что пришлет ей цветы.

Колин попытался заставить себя не рассердиться на слова Маркуса. Хотя, вообще-то, эти слова не соответствовали тому, что он, Колин, делал по отношению к Грасиэле. Точнее, не совсем соответствовали.

— В самом деле?

Слава Богу, его голос прозвучал вполне естественно и не выдал его душевного смятения.

Маркус побарабанил пальцами по диванным подушкам слева и справа от себя:

— Да.

— Она сказала тебе, кто он?

— Она уклонилась от прямого ответа на вопрос по этому поводу и попыталась сделать вид, что и сама этого не знает. — Он с недоверчивым видом хмыкнул. — Конечно, Эла солгала. Она не могла даже посмотреть мне в глаза.

— Еще бы, — закивал Колин.

— Не переживай. Я выясню, кто он такой.

— Даже и не пытаюсь тебя отговаривать, но зачем тебе так нужно это выяснять? Твоя мачеха — не юная девица. Твой отец умер уже немало лет назад…

— Зачем? А затем, что это не кто-нибудь, а Эла. Я не допущу, чтобы она стала добычей волков из светского общества. Можешь мне поверить. Я знаю, что это за люди.

Естественно. Он ведь и сам был из их числа.

Маркус продолжал:

— Я видел, как на нее смотрят в светском обществе. Я не позволю, чтобы ее оскорбляли и перемывали ей косточки после того, как какой-нибудь мужчина поразвлекается с ней, а затем отшвырнет ее от себя.

Колин кивнул, чувствуя какое-то отчуждение: он как будто бы смотрел на эту сцену со стороны, причем с большого расстояния, а не был участником комического разговора двух мужчин.

— А что ты предпримешь после того, как найдешь этого типа? — Под «этим типом» Колин, получалось, имел в виду самого себя. Ситуация и вправду была комической. — Что тогда?

— Я заставлю его осознать, что он выбрал совсем не ту леди для любовных утех и что ему следует держаться от нее подальше.

И поскольку он являлся герцогом Отенберри и в общем-то мог произвести впечатление, его послушаются. Таким было его предположение. Однако он не знал одной вещи. Он не знал, что они говорят сейчас не о ком-нибудь, а о нем, Колине. Маркус полагал, что говорит о каком-то денди, который будет трястись от страха, когда Отенберри бросит на него сердитый взгляд.

— А если этот мужчина не захочет держаться от нее подальше?

Колин понимал, что подобное стало для него чем-то невозможным. Ему уже казалось, что его и Грасиэлу соединяет какая-то невидимая нить. Нить, которая была покрепче цепей Прометея.

— Ну, тогда я объясню это ему еще более доходчиво.

Маркус разжал пальцы руки, лежащей на подлокотнике дивана, и затем сжал ее крепко в кулак. Колин в ответ на этот однозначный жест кивнул:

— Понятно.

Теперь была уже его очередь уставиться на огонь в камине. Возможно, ему действительно нужно попытаться подавить в себе свое страстное увлечение Элой. Отенберри это его увлечение уж точно не одобрит.

Однако его с Элой уже связывала невидимая нить. Нить, порвать которую невозможно.

Маркус глубоко вздохнул:

— Впрочем, это все, по моему мнению, в любом случае не имеет большого значения.

— Что ты имеешь в виду?

— Она уезжает.

Колин замер. Пальцы, обхватившие колено, сжали его с такой силой, что их кончики побелели.

— Уезжает? — спросил он, заставив себя говорить спокойным голосом.

— Да. Она завтра возвращается в поместье. И я сомневаюсь, что этот ее поклонник поедет туда вслед за ней.

Колин молниеносно отклонился в сторону, и этот предмет просвистел возле самого его уха. Колин, машинально проводив его взглядом, увидел, что это подсвечник. Подсвечник с грохотом упал на пол.

Снова повернувшись в сторону кровати, Колин выставил руку, чтобы защититься от Элы, которая надвигалась на него, вооружившись другим подсвечником.

— Эла! Прекратите! Это я!

Она либо не поняла его слов, либо попросту их проигнорировала и, замахнувшись подсвечником, попыталась нанести удар. Колин перехватил руку женщины и крепко вцепился пальцами в ее сжатый кулак.

— Пустите! — крикнула она, пытаясь вырваться.

— Эла! — громко повторил он, силой выхватывая подсвечник из ее руки.

Бросив затем подсвечник на толстый ковер возле их ног, он обхватил ее рукой за талию и притянул к себе.

Ее тело было податливым и приятным, и ее объятия показались ему удивительно знакомыми. Знакомыми, но при этом неизведанными. Ему захотелось ее познать. Захотелось проникнуть внутрь нее и узнать ее так хорошо, как он знал самого себя.

— Колин!

Ее темные глаза поблескивали, словно драгоценные камни, в свете танцующих языков пламени. Она довольно долго смотрела на него пристальным взглядом, а затем спросила:

— Что вы делаете здесь, в моей спальне?

Она уперлась своими маленькими ладонями ему в грудь и стала отпихивать его, отклоняясь при этом назад.

Его взгляд скользнул вниз и остановился на мягкой ткани, покрывающей ее роскошные груди. Ее темные соски довольно четко проглядывали через эту ткань. Ночная рубашка у нее была не очень-то открытой: в ней не имелось даже и намека на вырез, и вся кожа ниже горла была спрятана. Рубашка эта была скроена отнюдь не для того, чтобы делать женщину соблазнительной, но тем не менее это был самый провокационный предмет одежды из всех, которые он когда-либо видел на женщине.

— Мне сообщили, что вы завтра уезжаете.

При этих словах она перестала толкать его в грудь и замерла.

— И это заставило вас вломиться в мою спальню посреди ночи? — возмущенно спросила она. — Как вы вообще сюда пробрались? Петли на моих дверях всегда скрипят, и это разбудило бы меня.

Она чиркнула взглядом по сторонам, словно бы пытаясь найти потайную дверь.

— Я попал сюда через окно.

Ее взгляд переместился на закрытые двери балкона.

— Но я же нахожусь на втором этаже! — воскликнула она.

Он пожал плечами:

— Я взобрался вверх по стене.

— Вы могли свернуть себе шею.

— Могу заверить вас, что, будучи мальчишкой, я забирался и на бóльшие высоты.

— Вы уже не мальчик.

Он широко улыбнулся.

— Как любезно с вашей стороны, что вы наконец-то это заметили, — насмешливо проворчал он.

Глаза женщины расширились, а затем снова сузились:

— Сейчас совсем не подходящее время для шуток. Вы должны покинуть эту комнату и этот дом, причем немедленно!

— Так я и не шучу. Закончить то, что началось между нами, и дать ему самый что ни на есть естественный ход — это очень серьезное дело. Мне всего лишь хотелось бы, чтобы и вы отнеслись к нему почти так же серьезно, как отношусь я, а не убегали от меня.

— Я ни от кого не убегаю! — заявила Грасиэла, и он даже в темноте увидел, что ее лицо зарделось.

— Не убегаете? — фыркнул Колин. — Ваше решение об отъезде, которое вы приняли сразу же после того, что произошло в доме у Нидлинга, выглядит, конечно же, абсолютно случайным.

Несмотря на то, что Колин был выше ее ростом, она каким-то образом умудрилась посмотреть на него сверху вниз:

— Мне, безусловно, не следует удивляться тому, что такой беспечный холостяк, как вы, не может представить себе никаких мотивов, кроме мотивов эгоистичного характера.

Ей прекрасно удавалось уводить его в сторону от того, к чему он пытался подвести ее. Да, удавалось — это он признавал. Если бы у него не имелось прямого доказательства противоположного… если бы он не чувствовал, какое сильное влияние на нее оказывает, он бы почувствовал себя сейчас маленьким и ничтожным.

— А какие еще могут быть мотивы? Пожалуйста, объясните.

— Хотя мои планы относительно того, куда и когда я направлюсь — какими бы эти планы ни были, — вас абсолютно не касаются, я все же скажу вам, что Клара и Энид уже слишком долго находятся без моего присмотра. Я осознаю, что чувство долга вам незнакомо, но все же скажу, что на мне лежит ответственность за этих девушек.

Она пыталась пристыдить его, но он не позволит ей это сделать.

— Мы кое-что значим друг для друга, Эла.

Колин выдержал ее взгляд и еще крепче обнял рукой за талию. Он и сам бы не сказал, что же они друг для друга значат (возможно, он даже не смог бы подобрать подходящего слова, но они все же были сейчас друг для друга чем-то большим, чем всего лишь неделю назад). Как бы отчужденно она ни старалась вести себя по отношению к нему сейчас, он не позволит ей делать вид, что он — чужак, позволяющий себе по отношению к ней слишком многое.

Грасиэла покачала головой и с грустным и слегка разочарованным видом поинтересовалась:

— Разве вы не получили мою записку?

— Получил. Именно из-за нее я и появился здесь.

— И что вы из нее не поняли?

Ее тон в этот момент напомнил ему тон школьного учителя, отчитывающего непослушного ребенка. Колину отнюдь не понравились те чувства, которые у него при этом возникли. Ведь он уже был мужчиной, а не ребенком, и ей об этом было известно.

— Трудности, которые я испытываю, — начал он, — заключаются в том, что вы лжете. Это в последнее время происходит снова и снова.

— Лгу?

— У вас не было возможности тщательно обдумать мое предложение. Не прошло даже и суток.

Она усмехнулась:

— Боюсь, что проблема в данном случае заключается скорее в вашем уязвленном самолюбии.

— Моем самолюбии?

— Да. Вы не привыкли слышать «нет» от представительниц женского пола. Я сожалею о том, что стала первой, кто сказал вам это слово, но при этом я уверена, что не буду последней.

Эти слова обидели его, и он начал сердиться.

— Мое самолюбие в полном порядке. Я вообще-то весьма уверен в себе.

Она презрительно фыркнула.

А он продолжил:

— Вы же, дорогая Эла, могли бы попытаться взглянуть на себя со стороны. Почему бы вам не присмотреться к себе повнимательнее и не признать, что вы боитесь своей реакции по отношению ко мне? Признать, что вы опасаетесь того, что пребывание со мной может уж слишком сильно понравиться вам. Признать, что вы обеспокоены тем, что я могу почувствовать, что значу для вас гораздо больше, чем когда-либо значил для вас ваш покойный муж…

Она тяжело задышала:

— Что… что…

— И что это, — продолжал он, — может разрушить ту сказку, которую вы придумали для всех окружающих вас людей, включая меня. Да. — Колин кивнул. — Я слышал все эти годы ваши заявления и комментарии по поводу вашей семейной жизни. И, признаться, я никогда в них не верил, но считал, что будет не по-джентльменски пытаться опровергать их.

Она, по-прежнему тяжело дыша, спросила:

— Сказку? О чем вы говорите?

Грасиэла покачала головой, и ее темные волосы зашевелились на ее плечах подобно покрывалу из дорогого шелка.

— Я говорю о той сказке, которую вы рассказывали своим близким родственникам и всем тем, кто вас слушал. О сказке про то, что ваш брак с покойным герцогом был браком по любви… и что ваш муж был вам очень интересен, а вы были очень интересны ему… И что вы тоскуете по нему каждый день. Это, конечно, забавная выдумка, но почему бы вам сейчас не признаться, что это не что иное, как ложь?

Его язвительные слова, казалось, отразились эхом от стен, едва прозвучало последнее из них.

— Как вы можете говорить мне такое? — прошептала она голосом, в котором чувствовался нарастающий гнев.

Она вся задрожала от негодования, но у Колина возникло подозрение, что это произошло потому, что он уличил ее в многолетней лжи, а не потому, что его слова не соответствовали действительности.

— Ой, не впадайте в заблуждение. Вы изображаете из себя скорбящую вдову очень даже замечательно. Все в это верят. Черт возьми, Маркус верит в это так сильно, что не видит того, каким мерзавцем на самом деле был его отец. Впрочем, это совсем не трудно, если его мачеха поддерживает эту ложь. Но, поверьте мне, ваше вранье отнюдь не идет ему на пользу. Когда он наконец-таки осознает, кем и чем в действительности был его отец, он сможет увидеть окружающий мир уже совсем другими глазами. Более объективно… Возможно, он даже наладит отношения со своим сводным братом и вообще перестанет вести себя как какой-то осел.

— В том, что Маркус ведет себя как осел, виновата я?

Колин пожал плечами:

— Вы создали миф.

— Давайте кое-что уточним. Вы ничего не знаете о моих отношениях с пасынком и падчерицей, и вам уж точно ничего не известно о моем браке.

Он сделал шаг к ней, но она даже и не подумала отступать назад. Ее глаза горели огнем, но ему, как какому-нибудь мазохисту, захотелось подойти к этому огню так близко, чтобы его всего обожгло. Такая вот, разъяренная, Эла была намного лучше Элы, пытающейся удрать от него в свое поместье.

— Я знаю, что ваш брак не вызвал у вас больших эмоций и что вы в последнее время искали того, чего были лишены… искали теплоты, огня и страсти. Вы нуждались в этом еще даже до того, как умер ваш муж.

Она отвела взгляд в сторону.

Колин слегка сдавил пальцами ее талию, заставляя женщину снова посмотреть ему в глаза. Тяжело сглотнув, он затем рассказал об одном своем воспоминании, прочно засевшем в его памяти:

— Я видел вас в тот момент, когда вы сломались. В тот момент, когда он сломал вас и когда вы осознали, что у вас с ним никогда не будет такой жизни, какой вы хотели бы ее видеть.

Из ее горла вырвался еле слышный стон, и Колин осознал, что она поняла, о чем он говорит.

Человек никогда не забывает тот момент, когда в его жизни наступает катастрофа. Это воспоминание остается с ним на всю жизнь. Оно как несмываемое пятно, которое проходит через поверхность и впитывается глубоко в кость.

Уж лучше бы он этого не видел. Однако получилось так, что он был там и видел. В то время он поклялся себе, что никогда не будет таким вот мужем ни для одной женщины, что он никогда не станет позорить ни одну женщину подобным образом. Он пообещал себе, что никогда не будет таким, как герцог Отенберри.

— Что вы видели?

В ее тихом голосе слышался затаившийся страх.

— Я видел вас. Это было очень давно. После того, как родилась Клара. Когда ее крестили.

Грасиэла замерла в его руках, и он понял, что она вспомнила.

— Продолжайте, — прошептала она. — Что вы видели?

— Я тогда только что приехал и увидел, как вы пошли в сторону кабинета герцога, и я пошел за вами, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение. Я шел не очень далеко от вас. Я видел, как вы постучали разок в дверь и затем открыли ее.

Ее глаза вдруг стали смотреть куда-то в пустоту… Как будто она находилась уже не рядом с ним, а где-то еще. Она перенеслась в тот день, когда у нее наступило прозрение.

— Вам тогда не следовало идти за мной, — прошептала она, глядя куда-то поверх его плеча, и он понял, что она мысленно стоит сейчас уже не рядом с ним, а на пороге кабинета покойного герцога.

— Я знаю, — сказал он в ответ. — Но я пошел. Я находился там и стоял прямо за вами.

Она резко перевела свой взгляд на его лицо:

— И вы увидели его, моего мужа?

Он кивнул.

— Ну же, рассказывайте дальше, — потребовала она решительно. — Раз уж начали, то договаривайте до конца, милорд.

Он кивнул:

— Я видел, как ваш муж трахал девушку-служанку на своем письменном столе.

Эта сцена хорошо сохранилась в его памяти во всех подробностях. В то время Колин был совсем юным человеком с небольшим жизненным опытом, почти еще мальчиком. Его очень поразила эта сцена: отец Маркуса, приспустив штаны и наклонив служанку над своим письменным столом, яростно овладевал ею.

— Только это была не просто какая-то служанка. Давайте уж будем точными в этих воспоминаниях, — сказала Грасиэла с горечью, и ее лицо скривилось в гримасе от охватившего ее чувства презрения. — Та женщина была новой няней Клары. Она была первой в длинной череде нянь, которых Отенберри затаскивал к себе в постель.

— Ваше лицо, когда вы отвернулись…

— Я вас там вообще-то не видела… — резко сказала она.

— Я спрятался за большой вазой с цветами.

Она нервно кивнула и посмотрела куда-то в сторону. Затем она опять перевела взгляд на него.

— Вы увидели эту картину и… сломались, — продолжил Колин. — Если вы и испытывали к нему какие-то нежные чувства, то они умерли. Я понял это по выражению на вашем лице. Как будто потух какой-то огонек…

— Да не драматизируйте вы так сильно, — насмешливо произнесла она.

— Он потребовал, чтобы вы закрыли дверь и не смотрели на них.

Он, Колин, очень хорошо помнил повелительный голос герцога, крикнувшего своей супруге: «Черт возьми, Грасиэла! Тебя что, не учили стучать в дверь, прежде чем зайти? А ну закрой эту чертову дверь! Я выйду отсюда, когда закончу…»

Она вздрогнула, и Колин осознал, что эти слова сейчас снова прозвучали у нее в мозгу.

— Я тогда была еще очень молода, и мне только предстояло понять, каковы реалии браков в светском обществе.

— Вы были прекрасны, — пылко произнес Колин. — Ваше сердце было наполнено любовью и надеждой.

— Да. — Она подняла взгляд на него. Ее глаза затуманились от нахлынувших на нее эмоций. — Как я уже сказала, я была очень молода. Теперь же я не настолько глупа, чтобы позволять завладевать мною таким чувствам, как надежда и любовь.

— В вас все еще бьется нежное сердце. Оно очень хочет любви. — Он обнял ее за талию чуточку покрепче. — Именно это и привело вас в «Содом». Не самое подходящее, возможно, место, но с такой подругой, как леди Толбот, это даже удивительно, что вы сопротивлялись так долго. Думаю, мне следует радоваться тому, что я оказался там, когда вы туда пришли.

Ее тело вдруг показалось ему еще более теплым, а прикосновение к ней — еще более приятным. И его очень сильно потянуло к ней.

— Вы знали о том, что произошло тогда, в тот день, все это время. — Она покачала головой. — Каждый раз, когда я говорила что-нибудь о своем покойном муже, о том, каким он был удивительным и как сильно я его обожала… вы втайне смеялись надо мной.

— Нет. Я никогда не стал бы над вами смеяться.

— Значит, вы втайне жалели меня. А это еще хуже.

Она опустила голову и невесело засмеялась. Выражение лица при этом у нее было такое, как будто ей больно.

— Эла…

— Нет, — оборвала она его. — Перестаньте разговаривать со мной таким ласковым голосом, как будто вы переживаете за меня. Вы в действительности испытываете ко мне всего лишь сострадание, смешанное с каким-то порочным стремлением одержать победу.

— Одержать победу?

— Да. С момента нашей встречи в «Содоме» вы преследуете меня. — Она замолчала и тяжело вздохнула. — Уж лучше бы вас не было там в тот вечер.

Ее слова достигли своей цели и укололи его. Однако он тут же отмел их в сторону, не поверив в то, что они были сказаны искренне.

— В самом деле? Вам хотелось бы, чтобы вас поцеловал другой мужчина? Возможно, вы воспользовались бы одной из отдельных комнат «Содома», если бы встретили там кого-нибудь другого, а не меня.

— Может, и воспользовалась бы, — сердито ответила она, и ее глаза сверкнули.

— Вы очень хорошо умеете врать, — пробурчал он.

Держа ее рукой за талию, Колин притянул женщину к себе. Приблизив свое лицо к ее лицу, он произнес следующие слова, почти касаясь ее губ своими губами:

— А то, что произошло на вечеринке в доме лорда Нидлинга? Вы и об этом жалеете? А вот мне показалось, что тогда вы об этом не жалели. — Он поцеловал ее — медленно и крепко. Она обомлела от его поцелуя, ее губы раскрылись, и их языки встретились и стали тереться друг о друга. — А еще мне кажется, что вы не пожалеете о том, что произойдет сейчас.

Он заставил ее попятиться, и они оба начали потихоньку перемещаться в сторону кровати, пока не уперлись в нее и не рухнули вместе на мягкое ложе, застеленное роскошным бельем.

Грасиэла застонала и оторвала свои губы от его губ. В ее голосе чувствовалось страстное желание, когда она сказала:

— Я жалею о том, что произошло в доме лорда Нидлинга. — Она протянула руки и стала лихорадочно дергать его за одежду, что явно не соответствовало тем словам, которые она только что произнесла. — И вот об этом я тоже буду жалеть. Можете даже не сомневаться.

Тем не менее это наконец-таки начало происходить.

Он отстранился и стащил с себя верхнюю одежду. Затем его пальцы стали поспешно развязывать галстук. Она нашла нижнюю часть его рубашки и, стащив с него этот просторный предмет одежды через голову, бросила рубашку на пол.

Ее ладони легли ему на грудь, а затем спустились к плоской поверхности живота.

— Ваша кожа, — сказала она, тяжело дыша, — как шелк на стали. Я раньше не…

Она замолчала, сильно заморгав, и так и не произнесла тех слов, которые начала было говорить. Затем она слегка покачала головой. Он понял, что она мысленно сравнила его со своим покойным мужем. Он увидел это в ее глазах. Она опустила взгляд с таким видом, как будто совершила какое-то преступление.

Колин приподнял пальцами ее подбородок и заставил женщину посмотреть ему в глаза.

— Вам не нужно прятаться от меня. Прячьтесь от всех других людей, если это вам так нужно, но не от меня. Не от меня.

Она медленно кивнула.

А он продолжал:

— Я никогда не буду диктовать, что вам следует говорить, думать и чувствовать.

В этом отношении он был совсем не таким, как старый Отенберри. Совсем не таким. И тут дело было не только в том, какое ощущение возникало у нее, когда она прикасалась к его коже. Дело было в том, что он представлял собой как человек. Он никогда не стал бы относиться к ней как к своей собственности. Он никогда бы не опозорил бы ее и не обесчестил.

А еще немаловажным был тот факт, что он намеревался заниматься с ней любовью так, как ее муж-мерзавец никогда этого не делал.

Он засунул руку под ее ночную рубашку и провел ладонью по ее голому бедру. Просто чтобы почувствовать ее. Тепло ее тела, упругая плоть под его пальцами, быстрый вздох…

Чувствуя, что начинает возбуждаться, Колин сказал:

— Ваша кожа как шелк.

Затем он засунул под ее ночную рубашку и другую руку и стал гладить обеими руками ее бедра снизу вверх. Обхватив ладонями ее ягодицы, он приподнял ее и прижал к себе. Припав губами к ее шее, он с раздражением подумал о том, что до сих пор еще во что-то одет.

Единственная проблема с раздеванием заключалась в том, что, для того чтобы раздеться, ему пришлось бы перестать к ней прикасаться — пусть даже и ненадолго, — а одна даже мысль об этом была для него невыносимой.

Начав сжимать и ласково поглаживать ее нежные округлости, он почувствовал возле своего уха ее учащенное дыхание. Эта женщина была создана для него. Никогда ему еще не было так приятно от прикосновения к женщине.

Их действия, руководимые инстинктом, стали согласованными. Он сжимал ладонями ее ягодицы, а она одновременно с этим прижимала свой женский орган к его мужскому органу.

Они оба уже тяжело дышали и постанывали.

— Колин… — взмолилась Грасиэла, коснувшись пуговиц на его штанах.

Слова уже были не нужны. Он чувствовал такое же настойчивое желание, как и она, но ему не хотелось действовать слишком быстро. Ему раньше даже в голову не приходило, что вот такое когда-нибудь будет происходить между ними, но сейчас у него возникло ощущение, что он ждал этого момента всю свою жизнь. И ему хотелось насладиться им сполна. А еще ему хотелось, чтобы это понравилось им обоим.

И часть этой долгожданной близости с ней заключалась в том, чтобы ласкать ее до изнеможения и познать ее тело так же хорошо, как он знал свое. Он провел ладонями по ее животу, с наслаждением раскрывая все ее секреты.

Затем он пощекотал ее пупок. Нежная кожа ее живота затрепетала. Ему очень захотелось прикоснуться к ее пупку губами и затем опуститься туда, где он уже вкушал ее. И где он жаждал вкусить ее снова.

Она напряглась, и ее рука обхватила его за запястье.

— Я… Я не молода, — прошептала она дрожащим голосом. — И… я… уже рожала. Я совсем не такая, как те молодые женщины, к которым вы привыкли. Я…

Он заставил ее замолчать крепким поцелуем в губы.

Она тут же разомлела и, отвечая на его поцелуй, обхватила его руками за шею. Он стал целовать и обнимать ее крепче, наслаждаясь тем, как она прижимается к нему.

— Все мысли о какой-то другой женщине блекнут рядом с вами. Даже не сомневайтесь в этом.

Он ухватился пальцами за ее ночную рубашку и одним движением стянул ее через голову женщины, в результате чего Грасиэла оказалась перед ним полностью обнаженной.

Колин стал пожирать ее взглядом. Она была даже лучше, чем он мог себе представить. Широкобедрая, с узкой талией. С грудями, которые не поместятся в его ладони. Медовая кожа с темными, величиной с один пенс сосками, которые ему тут же очень захотелось поласкать ртом.

Его член напрягся до боли.

Колин почувствовал себя еще совсем молоденьким юношей, у которого семяизвержение может произойти еще до того, как началось совокупление.

Она кусала губы, ерзая под ним, и он понял, что ее, несмотря на его недавние заверения, терзают сомнения.

Он потянулся рукой и откинул прядь темных волос с ее плеча:

— Я должен сделать признание.

— Признание? — удивленно спросила она, и ее голос при этом задрожал, как перышко на ветру.

У нее был такой вид, как будто она готова схватить свою ночную рубашку и прикрыться ею.

Он прикоснулся к ее щеке и провел кончиками пальцев по ее мягкой коже. Она была такой красивой, что его даже возмутило, что она стесняется своей наготы.

Его большой палец обвел ее губы.

— Я уже давно мечтал о вас такой. Голой. Лежащей подо мной. И должен признаться, что эта моя давнишняя фантазия не может даже сравниться с реальностью.

Грасиэла на несколько секунд замерла, и Колин невольно задался мыслью, не обидел ли он ее, не зашел ли слишком далеко, но затем она медленно заморгала и от ее длинных ресниц по щекам забегали тоненькие шаловливые тени. Это было очень соблазнительно.

— Расскажите мне об этом, милорд. — Ее голос с характерным акцентом стал хрипловатым и гортанным. — Когда у вас была такая фантазия? И какой конкретно вы представляли меня?

— Я всегда считал вас красивой и привлекательной, но сдерживал свое воображение, поскольку это касалось не кого-нибудь, а вас. Моя первая фантазия относительно вас… Это было как-то раз на Пасху. Маркус привез меня к себе домой из Итона. Мне тогда было семнадцать лет. Вы помните то время?

Она на пару секунд задумалась, а затем сказала:

— Да. Думаю, что да.

— Я помню, как подумал во время того своего приезда, что этому ублюдку Отенберри очень повезло… и что он не достоин вас.

Честно говоря, в те времена он не позволял своим мыслям зайти дальше подобного умозаключения. Несмотря на свое разгулявшееся воображение относительно соблазнительности Элы, Колин старался сдерживать свои мысли и фантазии. Тем не менее его сны пребывали за пределами контроля, и это было уже совсем другое дело. Он просыпался, бормоча ее имя.

— Это было явным проявлением неприличия — видеть вас такой в своих снах, но разве человек может контролировать свои сны? — Его глаза смотрели куда-то в пустоту. — Я уже вернулся в Итон, когда это произошло, и спал в общей спальне. Я проснулся весь в поту и почувствовал, что мой член возбужден. Это было таким… постыдным… Я имею в виду все то, что я делал с вами в том сне.

— И что же вы делали? — спросила она, затаив дыхание.

— Я делал с вами вот это.

Наклонив голову, он обхватил губами ее сосок, потянул его и стал ласкать языком, пока она не выгнулась под ним и не застонала от наслаждения.

Затем он переключил свое внимание на ее другую грудь, но при этом не забывал и про первую, сжимая ее ладонью, причем едва ли не грубо. От этих его действий она, лежа под ним, стала подергиваться.

— Что еще? — спросила Грасиэла, запуская пальцы в его волосы, возбуждаясь вместе с ним все больше и больше и уже даже не думая сдерживать себя.

Руки Колина опустились к его штанам и начали поспешно расстегивать их:

— А еще я делал вот такое.

Он спустил свои штаны, взял рукой свой член и стал тереть им вдоль ее женского органа, чувствуя, как от этого прикосновения на кончике члена становится влажно.

Ему потребовалась вся его сила воли, чтобы заставить себя не спешить, не впихивать свой член в ее орган и не входить в нее поглубже.

Он стал тереть головкой члена вокруг ее клитора.

Она всхлипнула так, что все ее тело задрожало. Ее пальцы вцепились в его ладони, глубоко впиваясь в них ногтями.

— Что еще?

Он переместился ниже и расположил головку члена возле входа во влагалище.

— А еще я делал вот это, — хрипло сказал он, наконец-таки входя в нее и при этом чувствуя членом очень приятную теплоту.

Это было лучше любого сна. Это было лучше чего угодно.

Он ввел в нее член на максимально возможную глубину и замер в этом положении, изо всех сил стараясь не потерять контроль над собой раньше времени и чувствуя, как ее внутренние мышцы подстраиваются под его — уже едва ли не пульсирующий — мужской орган. Она, возможно, была уже не очень молода, но ее влагалище показалось ему удивительно тугим — как у неискушенной в этом деле девушки.

Словно бы прочитав его мысли, она прошептала:

— Такого не было уже очень давно.

— Я это чувствую, — шепнул он в ответ.

И чувствовать это ему было, черт возьми, очень приятно.

Она обхватила его тело ногами и стала двигать вверх-вниз своим тазом, тем самым призывая его к действию.

— Покажите мне больше, — тихо сказала она.

Он схватил и приподнял одну ее ногу так, чтобы можно было вводить в нее член еще глубже. Начав двигать тазом вперед-назад, он выбрал для себя довольно быстрый темп и входил в нее с силой. Все это показалось ему таким же изумительным, как и тот его давнишний сон, но только реальность оказалась гораздо лучше сна. Ведь теперь он был уже не мальчиком с его тайными сладострастными устремлениями и желаниями — теперь он был мужчиной, который точно знал, как довести женщину до блаженного исступления. Она уже начинала дрожать под ним, когда его рука проскользнула между их телами к тому месту, где они соединялись друг с другом. Он нашел ее маленький бутон удовольствия и стал ласкать его пальцами, продолжая при этом орудовать в ее влагалище членом.

— Колин! — воскликнула она, приподнимаясь на кровати и впиваясь пальцами в его руки.

Ее глаза при этом расширились, и она, испытывая оргазм, вся затряслась под ним.

Тогда он дал себе волю и, задвигав тазом еще быстрее и постанывая, стал доводить до оргазма и самого себя.

Наклонив голову и учащенно задышав, он наконец-таки разрядился внутрь нее, и из его груди вырвались какие-то незнакомые даже для него самого звуки.

Близость с ней дала ему возможность испытать новые, ранее неведомые ему ощущения.

Он приподнял голову и уставился на нее. Ее темные глаза поблескивали в полумраке комнаты, и их выражение все еще было таким же изумленным, как в тот момент, когда она достигла оргазма.

У него в груди затеплилось приятное чувство. Она, похоже, раньше никогда не испытывала оргазма. Что было невероятным. Она ведь представляла собой страстную женщину, а не какую-нибудь юную девушку. Тем не менее, если он был первым, кто довел ее до экстаза, это очень даже тешило его самолюбие.

Руки женщины потянулись к его груди, и ее пальцы робко дотронулись до его кожи — так, как будто ей все еще требовалось разрешение для того, чтобы прикоснуться к нему.

— Это было…

Ее томный голос затих. Она часто заморгала, как будто толком не знала, что сказать. Она выглядела ошеломленной, и это только усиливало его удовольствие. Он сделал это с ней.

Не сводя с нее взгляда, он улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Это было.

Она растерянно покосилась по сторонам с таким видом, как будто не знала, что же теперь следует делать. Колину подумалось, что ее покойный муж, наверное, не очень-то любил разговоры на интимные темы.

— Я… — начала было она и запнулась.

Она никогда не лезла за словом в карман, и он наслаждался осознанием того, что теперь она ищет какие-то подходящие слова и не может найти их. Получается, что он как бы выбил ее из колеи. Он выжидающе наблюдал за ней. Она посмотрела на него:

— Я никогда даже не подозревала, что это может быть таким.

Он долго смотрел на нее пристальным взглядом, а затем ласково произнес:

— А дальше будет еще лучше.

Он слегка пошевелился. Его мужской орган все еще находился внутри нее, и он своими движениями дал ей почувствовать, что орган этот снова напрягся и уже готов к еще одному совокуплению.

Ее глаза расширились от удивления, когда она почувствовала его готовность сделать это еще раз:

— Что? Вы ведь не имеете в виду, что…

Он вывел свой член из ее влагалища почти полностью, а затем вогнал его в нее на полную длину, своим натиском почти вдавив ее в постель.

— Ой! — вскрикнула она, вскидывая руки над своей головой и крепко хватаясь за покрывало. — Я не знала… Я даже не думала, что кто-то может…

— Вам предстоит узнать еще много чего такого, о чем вы раньше не знали.

Наклонив голову, он крепко поцеловал Грасиэлу в губы, заставляя ее замолчать и начиная делать это еще один раз.

После этого они уже ни о чем не разговаривали. Были слышны только крики, оханье и стоны удовольствия по мере того, как он показывал ей, что он имел в виду.

Эла открыла глаза и увидела, что в комнате уже не так темно. Наступил рассвет, и окружающий ее мир воспринимался теперь как-то по-другому. Он как будто изменился.

И саму себя она воспринимала уже как-то по-другому.

Она чувствовала себя сильно уставшей, но это была приятная усталость. Эйфория как бы щекотала кончики ее нервов, и это каким-то странным образом подбадривало ее. Она стала потягиваться, и те места ее тела, которым она раньше не уделяла большого внимания, вдруг болезненно заныли.

Она раньше не знала, что то, что они сделали, можно сделать больше одного раза за ночь. А еще она раньше не знала, что это может оказаться таким умопомрачительным и приятным. Она также не знала, что может быть для мужчины физически интересной. Отенберри заставил ее почувствовать себя никудышной партнершей в постели. Он никогда не скрывал своего разочарования, и она всегда полагала, что муж знает, что говорит. У него ведь была пара десятков любовниц. Откуда ей было знать, что на самом деле все совсем не так?

Чья-то рука обхватила ее за талию и, потащив, прижала к крепкому мужскому телу. Грасиэла тихонько пискнула и бросила взгляд через плечо.

— Вы все еще здесь? — прошептала она, зная, что ей следует встревожиться и даже рассердиться. Уже ведь наступило утро. Ее служанка могла зайти сюда в любой момент, чтобы проверить, горит ли еще огонь в камине. Ему не следовало находиться здесь.

Тем не менее, почувствовав, что он ее обнимает, она в глубине души… обрадовалась. Это для нее было ранее неведомым ощущением. Отенберри никогда не оставался с ней на всю ночь: сделав свое дело, он всегда уходил из ее спальни.

После того как она и Колин совокупились в третий раз, она почти сразу же заснула.

Три раза. Ее лицо зарделось: мысли об этом показались ей ужасно неприличными.

— Вы думали, что я уйду, не попрощавшись? — пробурчал Колин.

— Уже почти утро. Скоро встанет моя прислуга.

Он ткнулся носом в ее ухо, а затем покусал мочку, и у нее от этого между ног начало появляться напряжение.

— А моя прислуга уже встала, — со смехом сказал он.

Грасиэла, поняв, на что он намекает, ахнула от этих его бесстыжих слов.

— Опять? — она приглушенно захихикала.

— Прошло несколько часов. Я готов продолжить. А вы разве нет?

— Вы ненасытный, — застонала она, когда он стал раздвигать ее бедра. Она почувствовала, как его прислуга — твердая и настойчивая — проскальзывает внутрь ее женского органа.

— Мне никогда не перестанет этого хотеться.

Он вошел в нее глубоко, растягивая и наполняя ее влагалище.

Хотя она изрядно устала после того, что происходило прошедшей ночью, у нее — как она тут же почувствовала — уже опять стало влажно между ногами, когда он стал орудовать в ее очень чувствительном влагалище. Она уткнулась лицом в постельное белье, чтобы не позволять себе вскрикивать. Устала она или нет, ее женский орган настроился на принятие его толстого члена, а ее тело стало жаждать его так же сильно, как и раньше.

Он вдруг схватил ее за талию и, перевернув на живот, заставил ее приподнять таз и встать на колени. Это было для нее новым, угол его вхождения в нее — другим, ощущения — тоже другими. Она уперлась ладонями в постель и выгнула спину, стараясь удерживаться на месте, когда он, держа ее своими большими ладонями за талию, стал овладевать ею сзади.

Это было изумительно. В такой позе она чувствовала, что он проникает в нее глубже, чем раньше. С каждым своим движением вперед он касался членом какого-то труднодоступного места внутри нее. Ее ноги задрожали, и он, полностью обхватив ее одной рукой вокруг талии и сдавив ее, усилил при этом скорость своих движений вперед.

Это было восхитительно. Она даже и представить себе не могла, что после трех совокуплений, совершенных прошедшей ночью лишь с небольшим перерывом между ними, это утреннее совокупление может быть таким приятным и волнующим. Она даже и представить себе не могла, что будет хотеть этого еще и еще. Она даже и представить себе не могла, что он сумеет снова довести ее до оргазма, но он сделал это. Он овладевал ею, пока она не начала всхлипывать и что-то бормотать на своем родном языке.

Он сделал еще несколько движений и замер, извергнув свое семя глубоко внутрь нее с тихим стоном, от которого ее спина вдоль позвоночника затрепетала. Затем он провел своей широкой ладонью вдоль ее позвоночника — так, как будто увидел на поверхности ее спины рябь волнения и попытался эту рябь успокоить.

Она рухнула плашмя на кровать. Он лег сверху на нее, но сделал это очень осторожно — так, чтобы не придавить ее слишком сильно. Это было приятное ощущение — оказаться как бы в плену его теплого мужского тела. Она вполне могла бы к такому привыкнуть.

Но думать об этом было очень опасно. Никакого продолжения не будет. Это был единичный случай. Она не могла позволить себе даже и подумать о каком-либо продолжении. Такие мысли были бы подходящими для глупой и капризной влюбленной девушки, а она, Грасиэла, таковой девушкой явно не была.

Она удовлетворенно вздохнула. Даже если ей и было немножко грустно от осознания того, что это все закончилось, она не позволила своим эмоциям проявиться внешне и сказала:

— Вам лучше уйти.

— Правда? — непринужденно спросил он. — А я не могу придумать для себя ничего лучше, кроме как провести весь день в постели с вами.

Она повернулась на бок. Его предложение было великолепным, но, увы, никак не осуществимым. И он, конечно же, это знал. Он лег на спину. Грасиэла приподнялась на локте и наклонилась над ним.

— Вы шутите. Мы не можем допустить этого. У меня в доме полно слуг. И любой из них может проболтаться.

Он завел прядь волос ей за ухо:

— Очень хорошо. Но когда, в таком случае, я увижу вас снова?

Она не нашлась что ответить.

— Эла? — стал настаивать он, и, поскольку она продолжала молчать, его лицо помрачнело.

— Будет лучше, если мы на этом и остановимся. Мы провели вместе замечательную ночь…

— И вы полагаете, что уже пресытились мною?

Она окинула его внимательным взглядом. Его всего. Его симпатичное лицо и крепкое молодое тело были для нее даже бóльшим соблазном, чем он мог себе представить. Но у них попросту ничего не получится. Ему не стать ее мужчиной. Он будет принадлежать кому-то другому. Какой-нибудь девушке вроде Форзиции.

— Колин. Понимаете, я должна вернуться в…

И тут вдруг двери ее спальни распахнулись. Она резко повернулась к двери, чтобы посмотреть, кто это зашел к ней в спальню без стука, и тем самым оказалась спиной к Колину. Сердце встревоженно заколотилось, и ее охватило негодование. Она машинально натянула покрывало на свои обнаженные груди. Было еще довольно рано, и любому из числа ее прислуги следовало бы знать, что им нельзя врываться в ее спальню так бесцеремонно.

— Мама!

Клара.

Грасиэла бросила быстрый взгляд через плечо и с удовлетворением констатировала, что Колин спрятался под покрывалом. Он лежал так, что получалось нечто бесформенное, очень похожее на скомканное постельное белье.

Клара остановилась как вкопанная на полпути к кровати, и ее красивые карие глаза расширились.

— Мама, на тебе нет вообще никакой одежды!

Эла подтянула простыню до самого подбородка:

— Да, моя дорогая. Мне ночью стало жарко, и я сняла ночную рубашку.

Глаза ее дочери расширились еще больше.

— Ты спала голой?

— Я не ожидала, что сюда кто-то зайдет. — Она заставила себя захихикать, глядя на дочь и замечая при этом, что та стоит перед ней в ночной рубашке. — А как ты здесь оказалась? И почему ты в ночной рубашке?

— Мы приехали вчера вечером. Мы с Энид по тебе соскучились. Когда мы приехали, я попросила миссис Уэйкфилд ничего тебе не говорить. Я хотела сделать тебе сюрприз.

— А-а, — тихо сказала Грасиэла. — Это и в самом деле сюрприз.

От долговязого тела Колина исходило тепло даже сквозь покрывало. Он умудрялся лежать абсолютно неподвижно, но что, если Клара решит присесть или лечь рядом с ней, Грасиэлой, на кровать? В этом не будет ничего удивительного: Клара поступала так по утрам уже бесчисленное количество раз.

К счастью, то, что она, Грасиэла, была голой, произвело на Клару ошеломляющее впечатление. Девушка стояла босая, переминаясь с ноги на ногу, с таким видом, как будто не знала, что ей делать дальше.

— Почему бы тебе не позвать свою служанку и не одеться для завтрака, моя дорогая? Я вскоре к тебе приду, и мы решим, как мы проведем день.

Клара радостно кивнула:

— А это был для тебя очень большой сюрприз, когда ты меня увидела, правда, мама?

— Да, очень, — кивнула Грасиэла.

В животе у нее появилось тошнотворное ощущение: ее дочь стояла лишь в нескольких футах от нее, а у нее в кровати лежал при этом голый мужчина. Голый Колин.

И тут Грасиэла почувствовала, что его ладонь скользит вдоль ее бедра. Она слегка было дернулась, но все же сумела заставить себя сидеть неподвижно. Колин, похоже, был жутким озорником. И как это она умудрилась не замечать за ним такого раньше?

— Ну так давай, иди, моя дорогая. — У нее начал слегка подергиваться глаз. — Я спущусь на первый этаж, как только оденусь.

Клара лучезарно улыбнулась и затем, одним рывком преодолев расстояние, отделяющее ее от матери, поцеловала Грасиэлу в щеку. Эла почти перестала дышать от ощущения на своей щеке поцелуя дочери, такого сладкого и невинного. И такого близкого к месту ее распутства.

Она, Грасиэла, была ужасно бесстыжим существом. А ведь раньше она никогда не подвергала сомнению свои материнские качества… До сего момента.

Как только дверь закрылась, она вскочила с кровати и, схватив свою ночную рубашку, надела на себя это просторное одеяние через голову, даже не обращая внимания на то, что оно вывернуто наизнанку. Ее кожа, ставшая после недавних ласк гораздо более чувствительной, восприняла ткань рубашки как-то уже совсем по-другому.

Из-под покрывала появилась голова Колина, который смотрел на нее с беззаботной улыбкой. Он вздохнул и засунул руки себе под голову, явно не торопясь никуда уходить. Он уставился на нее таким взглядом, который напомнил ей о той близости, которая между ними была. У нее появилось уже хорошо знакомое ощущение того, что она краснеет от шеи к лицу. Да и разве могла бы она смотреть на него без того, чтобы ее лицо не зарделось? К тому же под таким вот взглядом, какой он устремил на нее сейчас? Нет, это нужно прекратить. Ему нельзя позволять смотреть на нее подобным образом на людях. Его взгляд какой-то… плотоядный.

Найдя глазами его штаны, она наклонилась и, схватив их, бросила ему:

— Уходите! Немедленно уходите отсюда!

Он поймал на лету штаны и, глядя на Грасиэлу, покачал головой:

— Нет необходимости так сильно нервничать.

— Нервничать — это весьма блеклое и неадекватное описание моего состояния в данный момент. Моя дочь находится здесь. Она только что заходила сюда и…

— Она ничего не увидела. Она не увидела меня.

И в этом ей, Грасиэле, ужасно повезло. Она глубоко вздохнула. Опасность была совсем близко. Колин, похоже, не осознавал, что такой риск является для нее чрезмерным. И это лишь подчеркивало разницу между ними двумя.

Она — зрелая женщина, у которой начиналась уже вторая половина ее жизни. Она — мать, которая должна и всегда будет ставить превыше всего интересы своей дочери. Возможно, ей, Грасиэле, и нет необходимости переживать относительно того, что она может испортить свою собственную репутацию, но любой скандал, относящийся к ней, может крайне негативно сказаться на Кларе. Да и Энид тоже может пострадать.

Колину этого не понять. Ему не понять ее и не понять того, какая огромная пропасть их разделяет.

— Вам нужно уйти, — решительно заявила она.

— Очень хорошо.

Он отшвырнул от себя покрывало и встал, ничуть не стесняясь своей наготы.

Она уставилась на него и несколько секунд смотрела на высокую, поджарую фигуру, а затем отвела взгляд в сторону.

— Вы теперь краснеете и стараетесь не смотреть на меня? После той ночи, которую мы провели вдвоем?

Он тихонько хихикнул.

Она заставила себя вновь перевести взгляд на него. Колин был прав. Она не должна изображать из себя стыдливую девочку. Пусть это делают всякие там Форзиции.

Слава богу, он наконец-таки надел на себя свои штаны. Он принялся застегивать их снизу вверх, и от этого мышцы на его груди и руках стали красиво напрягаться. Этот мужчина и в самом деле был соблазнительным — с его сильным телом и густыми каштановыми волосами, прядь которых упала ему на бровь. Когда Грасиэла была юной девушкой, она мечтала о таком мужчине, как он, и представляла, как такой мужчина появляется в имении ее отца и она по уши влюбляется в него. Однако вместо него появился Отенберри. В то время она говорила сама себе, что ей очень повезло и что у нее получится его полюбить. Пусть даже и не очень страстной любовью. Любовь есть любовь.

— Когда я увижу вас снова?

Она отрицательно покачала головой. Вот это не было любовью. Это — нечто иное. Нечто такое, что она должна раздавить еще в зародыше.

Но, похоже, она опоздала.

Колин сделал пару шагов по направлению к ней и заговорил страстным шепотом, который был ей очень даже знаком, потому что она слышала его в своем ухе всю ночь:

— Я могу пробраться в вашу спальню и сегодня вечером тоже.

— Нет! — выпалила она. — Вы не можете это сделать.

Он слегка наклонил голову:

— Очень хорошо. Тогда вы можете приехать ко мне в гости или же я могу организовать нашу встречу в каком-нибудь другом месте…

— Нет! Я не могу… Мы не можем повторить то, что было между нами.

Он замер.

А она продолжала:

— Это произошло только один-единственный раз. Мы удовлетворили свои желания относительно друг друга, и теперь между нами все кончено.

Он медленно покачал головой:

— Вы думаете, что между нами все кончено? Думаете, что больше ничего не будет? Думаете, что мы уже удовлетворили все те желания, которые у нас могли возникнуть?

— Друг с другом? Да.

Его глаза грозно блеснули, и у нее появилось странное ощущение, что она очень сильно задела его самолюбие.

— Вы хотите теперь удовлетворять свои желания с кем-то еще?…

— Что? Нет. Нет, не хочу. — Она бросила взгляд на дверь, опасаясь, что в ее спальню может снова кто-то войти. — Я просто имею в виду, что это вы теперь свободны и можете удовлетворять свои желания с кем-то еще. С дамой, которая подходит вам больше. Например, с Форзицией.

От одной мысли об этом у нее в животе что-то болезненно сжалось, но она не подала виду. Более того, она подошла к нему и стала подталкивать его в сторону балконной двери. Если он забрался сюда через балкон, то пусть и уходит отсюда точно таким же образом.

Ей оставалось только надеяться, что его не заметят, хотя уже наступил рассвет. Как бы там ни было, другого выбора у нее нет: Колин не мог остаться в ее спальне и тем более выйти из дома через парадный вход.

— Я ухожу, — решительно кивнул он.

Она облегченно вздохнула.

Подойдя к балконной двери, он остановился и, обернувшись, посмотрел на нее:

— Но знайте, что я не буду удовлетворять свои желания с какими-либо другими дамами, поскольку я думаю только о вас. Только о вас, Эла.

Ее сердце как-то по-дурацки екнуло.

— Вам нет необходимости давать подобные обещания. По правде говоря, они мне не нужны.

Он улыбнулся краем рта:

— Тем не менее я их вам даю. Даю вам такие обещания.

С этими словами он повернулся на каблуках и покинул ее комнату.

Она долго смотрела ему вслед, прежде чем решила начать что-то делать. Ее дочь и падчерица находились где-то рядом, в этом доме. Пришло время вернуться к реальности.

Прошло четыре дня. Грасиэла с головой погрузилась в общение с Кларой и Энид, всячески стараясь развлекать их и быть такой матерью, какой она была до всего того, что произошло у нее с Колином. Ей ведь следовало быть именно такой матерью… а не какой-нибудь безрассудной распутницей, ищущей для себя сладострастных утех.

Они посетили музей и устроили чаепитие вместе с леди Мэри-Ребеккой и ее дочерями. По вечерам они обычно ужинали в компании с Маркусом. Несмотря на холодную погоду, они отважились как-то раз во второй половине дня проехаться верхом в парке, однако очень быстро вернулись домой и стали отогреваться у камина и пить горячий шоколад. Грасиэла была рада такому общению, потому что очень соскучилась по своим девочкам. Даже Энид, весьма сдержанная по натуре, стала вести себя шумно и весело, когда они играли в вист.

Колин ни разу не появился, хотя Грасиэла подозревала, что он может прийти в ее дом как-нибудь вместе с Маркусом. Он ведь часто делал это в прошлом. В этом не было бы ничего необычного.

Его отсутствие и разочаровывало, и радовало ее. Она, похоже, представляла собой очень даже противоречивую женщину.

— Мама!

Грасиэла сильно вздрогнула. Она сейчас сидела за столом и писала письмо Поппи Маккензи. Эта ее подруга уехала на всю зиму на север. Бедняжка… Она, должно быть, там сильно мерзнет… Услышав крик дочери, Грасиэла поспешно встала из-за стола и направилась было к дверям, как вдруг двери резко распахнулись.

В комнату ворвалась Клара. Она держала на руках, прижимая к своей груди, какой-то маленький комочек меха.

Сердце Элы стало биться более спокойно при виде дочери — здоровой и невредимой. С ней в подобных случаях всегда происходило одно и то же. Ведь материнство отождествлялось у нее с пребыванием в постоянном беспокойстве о благополучии своего ребенка. Она не знала, происходит ли такое с другими родителями или же только с ней.

Клара была ее единственным ребенком, и, если верить врачу Элы, рождение Клары было настоящим чудом. Врач, пожилой доктор Уилкокс, сказал, что ей очень повезло, ибо больше она уже никогда не забеременеет. Впрочем, он ошибся: ей удалось снова забеременеть, причем два раза. Но в обоих случаях это закончилось выкидышем.

— Клара, ты меня напугала, — укоризненно произнесла она, прикладывая ладонь к своей груди в том месте, где у нее несколько секунд назад лихорадочно заколотилось сердце.

Вслед за Кларой в комнате появилась Энид, которая зашла более спокойным, чем у Клары, шагом. Она держала перед собой руки с прижатыми друг к другу ладонями. Ее падчерица была отнюдь не эмоциональным человеком. В отличие от Клары, Энид всегда вела себя очень спокойно, удерживая большинство из своих мыслей и эмоций глубоко внутри себя. Она была умной и начитанной. Даже в возрасте десяти лет, когда Грасиэла впервые встретилась с ней, она казалась развитой не по годам. Грасиэла тогда еще не очень хорошо знала английский и чувствовала себя какой-то дурой рядом с десятилетним ребенком, словарный запас которого был гораздо более обширным, чем у нее, Грасиэлы.

Грасиэла с нетерпением ждала того дня, когда падчерица сможет отделиться от нее. Она, Энид, все еще была молодой. Правда, она не проявляла никакого интереса к тому, чтобы выйти замуж и обзавестись своей собственной семьей, но это отнюдь не означало, что Грасиэла перестала надеяться, что это когда-нибудь все-таки произойдет.

— Мама!

Клара остановилась перед матерью, и та теперь могла видеть, что крохотный комок меха в руках Клары был не чем иным, как щенком. Маленькая коричневая мордочка с маленьким остреньким носом и высунутым языком повернулась в сторону Элы. Клара протянула собачку, и Эла взяла в руки это извивающееся всем телом существо.

Она вскрикнула, когда собачка начала ее лизать.

— Клара, чей это щенок?

— Наш! — сказала Клара, забирая щенка обратно.

— Что? — голос Грасиэлы стал суровым. — Этот щенок не наш…

— Да нет же, он наш. Тот парень, который принес щенка и передал его миссис Уэйкфилд, сказал, что он наш. Вместе с ним передали письмо. Прочти его.

— Какое еще письмо? — спросила Грасиэла, чувствуя, что в груди у нее похолодело.

— Вот это, — сказала Энид, подходя к Грасиэле и протягивая ей маленький конверт.

Грасиэла взяла его, заметив при этом, что Энид смотрит на нее с настороженным выражением в глазах.

Конверт был запечатан. Она покрутила его в руках, и ей стало страшно.

— Открой его! — стала настаивать Клара.

Грасиэла, кивнув, открыла конверт, и по ее телу побежали мурашки, когда она прочла лежащую в нем записку:

Грасиэла бросила быстрый взгляд на Энид. Та внимательно смотрела на нее своими уж слишком умными глазами.

— Что там написано? — Клара уткнулась носом в шею маленького терьера. — Эта собачка наша, правда? — Она с восторженным видом слегка подпрыгнула, как какая-нибудь маленькая девочка, хотя была уже почти взрослой девушкой. — Я это знала!

Грасиэлу охватило чувство разочарования: она теперь уже не смогла бы сказать «нет» и тем самым сильно расстроить дочь.

Заставив себя улыбнуться, она кивнула:

— Да, она наша.

Клара взвизгнула и закружилась вместе с собачкой, как в танце.

Это сделал он. Он не подписал эту записку, но, конечно же, щенка прислал именно он. Грасиэла поспешно запихнула записку обратно в конверт. Он, похоже, прекрасно понимал, что нужно сделать для того, чтобы забыть его стало невозможным. Впрочем, она и так бы не смогла его забыть. Но… Боже мой! Щенки! Dios no![7]

— От кого этот подарок? — спросила Энид, глядя вместе с Грасиэлой на то, как Клара присела на коврик и стала играть с этой восхитительной маленькой зверушкой.

Грасиэла не знала, что и ответить на этот — вполне резонный — вопрос. В ее мозгу лихорадочно закружились мысли. Колин своими действиями загнал ее в угол, и она не могла придумать, что же ей сейчас сказать в ответ.

Еще больше усложняя своим приходом и без того сложную ситуацию, появился Маркус. Он зашел в комнату своей элегантной походкой и широким шагом направился к ним.

— Маркус! Смотри! — Клара приподняла собачку. — У нас есть щенок!

— Щенок? — переспросил Маркус, улыбнувшись.

Здороваясь, он поцеловал каждую из них в щечку.

Энид посмотрела на часы, висящие над камином:

— Маркус, ты пришел как раз к ужину. Какое совпадение!

Он подмигнул ей:

— Никакое это не совпадение, уверяю тебя.

Клара захихикала и упала на спину на коврик, оттого что щенок добрался до ее уха и начал его лизать.

Маркус присел возле них на корточки и наблюдал за этой сценой с нежностью в глазах. Он протянул руку и погладил собачку между ушей. От такого проявления внимания к нему щенок тявкнул и устремился к Маркусу, явно радуясь тому, что в окружающем его мире появился кто-то еще. Маркус, засмеявшись, схватил собачку за извивающееся тельце.

— Ну и что у нас здесь? Откуда ты взялся, малыш?

— Эла как раз собиралась нам про это рассказать, — произнесла Энид, переводя взгляд на Грасиэлу.

— Понимаете… — Грасиэла с беспомощным видом помахала конвертом, горя желанием подойти к камину и бросить конверт с лежащей в нем запиской в огонь.

Маркус поднял на нее глаза, продолжая поглаживать брюшко щенка, который, казалось, уже вот-вот потеряет сознание от блаженства. Если бы только ее жизнь могла быть такой вот простой. Просто погладить животик — и все станет прекрасным.

— Ты не знаешь, откуда он взялся? — Маркус выгнул бровь дугой.

— Ну почему же, я это знаю, ко… конечно, — пролепетала Грасиэла.

С лица Маркуса исчезла улыбка. Его взгляд стал напряженным.

— А-а… Видимо, как те цветы. Эта маленькая зверушка — от твоего поклонника.

— Мама! — Клара изумленно уставилась на Грасиэлу. — У тебя есть поклонник?

Поскольку она, Грасиэла, все эти годы жила как монашка, мысль о наличии у нее поклонника показалась ее дочери нелепой.

— Это вообще ничего не значит, — возразила Грасиэла.

— Мужчина подарил тебе щенка, — покачала головой Энид. — Это наверняка… что-то значит.

— Вынужден согласиться с Энид, — сказал Маркус. — Это наверняка что-то значит. — Нахмурившись, он окинул всех троих таким взглядом, как будто их присутствие здесь вдруг стало для него проблемой. Затем он посмотрел на Элу: — А разве ты не уезжаешь в поместье?

Судя по его взгляду, он предпочел бы, чтобы она вместе с Кларой и Энид находилась сейчас именно там.

— Но мы ведь совсем недавно сюда приехали! — воскликнула Клара. — Я не хочу отправляться обратно. Там ужасно скучно и уж слишком холодно. У меня там получается совершать лишь очень коротенькие прогулки.

— Скучно — это весьма подходящее слово, — кивнул Маркус. — Я думаю, ты нуждаешься в том, чтобы жить в скуке.

Он, возможно, обращался с этими словами к Кларе, но смотрел, произнося их, прямо на Элу. Это было, конечно же, забавно, потому что он не далее как пару дней назад предлагал ей найти для себя какое-нибудь новое развлечение. Она, однако, не стала ему об этом напоминать. Она не хотела, чтобы он думал, будто она задалась целью и в самом деле найти для себя новое развлечение. Тогда бы он принялся размышлять, что же такое она задумала.

Грасиэла постаралась выдержать его взгляд. Если бы она отвела глаза в сторону, это означало бы, что ее смущает чувство вины, которое ей как раз нужно было скрыть.

— Мы запланировали на завтра поход за покупками. Я не могу разочаровывать девочек.

Маркус что-то проворчал и повернулся к Энид, которая о чем-то заговорила с ним, но Грасиэла краем глаза видела, что пасынок то и дело косится на нее задумчивым и слегка растерянным взглядом.

Она заморгала, отгоняя подступающие к глазам слезы, и стала смотреть на щенка, которого теперь гладила Клара и который, высунув язык, сопел от удовольствия.

Эту собачку ей купил Колин. Она была готова его за это убить.

Когда одетую в плащ леди завели в гостиную его дома, он не смог притвориться, что удивлен. Отправляя ей сегодня щенка, он знал, что очень скоро получит от Элы ту или иную весточку. Он надеялся, что такой его поступок вынудит ее перестать прятаться за юбками Клары и Энид.

Решение подарить щенка было очень хорошо рассчитанным поступком. И, безусловно, даже в какой-то степени коварным. Поскольку в одном доме с Грасиэлой сейчас находилась Клара, он знал, что щенка там примут с распростертыми объятиями. Эла же никак не смогла бы отказаться приютить щенка. Она не могла выбросить щенка из дому, как она сделала это с присланными им раньше цветами, и это наверняка ее рассердило. Теперь каждый раз, когда она будет смотреть на эту милую собачонку, она будет вспоминать о нем, Колине.

Ее черный плащ с капюшоном, отороченный мехом горностая, скрывал ее с головы до ступней. Если бы он не узнал этот плащ, у него, возможно, возникли бы сомнения, кто же это к нему пришел. Плащ был таким просторным, что она в нем могла сойти за кого угодно.

Однако Грасиэла не была кем угодно.

— Ваша милость. — Он встал и низко поклонился. — Чем я обязан удовольствию вас видеть?

Она откинула капюшон и впилась в него укоризненным взглядом:

— Это вы прислали мне собачку!

— Она вам понравилась? — ласковым голосом спросил Колин.

Грасиэла нахмурилась. Такое мрачное выражение лица было для нее совсем не характерно. Тем не менее даже сейчас она казалась ему весьма привлекательной.

— Нет!

— Нет? — Он подошел к ней и протянул руку, тем самым показывая, что хочет взять у нее плащ. Она, на мгновение засомневавшись, расстегнула застежку на шее и позволила Колину помочь ей снять плащ. — Кто не любит щенят? Это ведь бесчувственно, а значит, совсем не соответствует вашему характеру, — добавил он насмешливым тоном.

Она едва не зарычала. Да, именно зарычала, по-другому и не скажешь.

Он положил ее плащ на спинку дивана. Грасиэла тяжело вздохнула и уперлась ладонью в свое красиво очерченное бедро. Она была одета в простенькое синее платье, не имеющее никаких украшений, но подчеркивающее ее красоту больше, чем любое из ее самых экстравагантных платьев. То же самое можно было сказать и о той простой прическе, которая была у нее сейчас. Ее волосы были заплетены в косу, обернутую вокруг головы, и при этом несколько темных локонов умудрились выскользнуть из косы и теперь красиво обрамляли нахмуренное лицо Грасиэлы.

— О-о, вы прекрасно понимаете, что к самой этой собачке мне не к чему придраться. Она милая…

— Всего лишь милая?

Он вообще-то выбирал эту собачонку лично, и она была самой красивой и занятной из всего выводка.

— Ну хорошо, не просто милая, а восхитительная, — пробурчала Грасиэла. — Клара от нее в восторге, как вы на то, видимо, и рассчитывали.

Он пожал плечами, не соглашаясь и не опровергая.

— Но вам нельзя больше присылать мне никаких подарков. Маркус уже решил, что у меня есть поклонник…

— Поклонник? — Колин скрестил руки на груди и тихонько засмеялся. — Так я, значит, поклонник, да?

— Это его слова, а не мои.

— Вообще-то, более точным было бы слово «любовник», разве не так?

— Прекратите. Никакой вы мне не любовник. Мы друг для друга — не любовники.

— В самом деле? Может, мне напомнить вам значение этого термина, а?

— Пожалуйста, не надо. — Она выставила руку вперед. — Я знаю английский язык достаточно хорошо. Мне известно, что означает этот термин. Я знаю, чем мы занимались и кем мы были, но это уже в прошлом. Я не хочу быть с вами.

Он уставился на нее на несколько секунд, и в его глазах появился воинственный блеск. Она выдержала его взгляд и не стала отворачиваться.

«Я не хочу быть с вами». Эти ее слова были однозначными. Он и сам произносил такие слова раньше, когда разрывал свои отношения с той или иной женщиной. При этом его слова, возможно, были жестокими, но честными в том смысле, что он всегда чувствовал, что эта конкретная женщина заслуживает того, чтобы их услышать.

Однако по отношению к Эле он испытывал какие-то особенные чувства. К тому же Колин полагал, что и она к нему неравнодушна, но он ведь мог и ошибаться. Она вполне могла пресытиться им и захотеть расстаться с ним.

Признаться, Колин чувствовал себя не очень уверенно. Если человек сирота — пусть даже он обладает богатством и привилегиями, — в нем вырабатывается такая вот неуверенность в себе. Он не был достаточно хорошим даже для своего собственного отца. Память об этом таилась где-то в глубине его души, вызывая у него неуверенность в себе.

Что давало ему основания думать, что он достаточно хорош именно для этой женщины, в которой, возможно, по-настоящему нуждался?

Колин шумно вздохнул:

— Понятно. — Он почувствовал себя болваном из-за того, что смотрел на себя так, как, по его мнению, на него смотрела она. Как на слишком молодого и чрезмерно назойливого и прыткого. — Очень хорошо. Я перестану вас преследовать. Это была моя ошибка. Я думал, что вас, возможно, тянет ко мне так, как меня тянет к вам.

Он не спеша подошел к Грасиэле и остановился прямо перед женщиной, удерживаясь от того, чтобы прикоснуться к ней. Больше он не будет к ней прикасаться. Больше — никаких соблазнений и упрашиваний. У него ведь тоже есть своя гордость. Он еще никогда ни о чем не умолял ни одну женщину.

«Это потому, что ты раньше никогда не бывал с такими женщинами, как Эла», — вдруг мелькнула у него мысль.

Она подняла на него взгляд:

— Не трогайте меня.

Эти ее слова прозвучали как мольба.

— Я не трогаю вас. Я даю вам то, чего вы хотите. Обещаю это прекратить. Больше никаких подарков. Больше с моей стороны — вообще ничего.

Она кивнула, но при этом в выражении ее карих глаз было заметно то ли недоверие, то ли какое-то другое чувство. У него по какой-то причине появилось сомнение насчет того, к кому у нее возникло это недоверие, — по отношению к нему или по отношению к ней самой.

— Потому что это то, чего вы хотите, — напомнил он ей. — Вы только что дали мне это однозначно понять.

— Спасибо, именно так, — прошептала она, нерешительно двигаясь в сторону двери. Она, похоже, аж никак не ожидала, что он так легко сдастся и отпустит ее.

Подойдя к двери гостиной, Грасиэла оглянулась и вопросительно посмотрела на него. Она что, ожидала, что он будет сопротивляться? После таких ее слов?

Он кивнул ей.

— Ну же, уходите, — сказал он. — Вы уже сказали те слова, ради которых пришли сюда.

Однако она, уже взявшись за ручку двери, остановилась и больше не двигалась.

— Если, конечно, вы не хотите чего-то еще, — добавил он.

Он и в самом деле надеялся, что она вдруг передумает?

«Скажи „да“. Скажи это мне. Скажи, что ты хочешь меня».

Он говорил ей раньше, чтобы она ему не лгала. И чтобы была самой собой. Ему хотелось, чтобы она была собой по отношению к нему и в данный момент. Хватит уже притворяться! Если это не было тем, чего она на самом деле хотела, тогда пусть она начнет вести себя разумно и избавит их обоих от таких вот страданий.

Грасиэла слегка покачала головой — так, как будто вернулась к реальной действительности. Явно чему-то обрадовавшись, она повернулась и вышла из его гостиной. Дверь, закрываясь за ней, скрипнула.

Ну вот и все.

Он опустился на стул и сидел на нем в течение некоторого времени, не обращая никакого внимания на книгу, которую до ее прихода читал и которая лежала теперь на соседнем стуле. В комнате было слышно лишь его дыхание да потрескивание дров, горящих в камине. Все снова стало таким, каким оно было на протяжении большей части его жизни: он остался один. Вот только это ощущение одиночества сейчас было более острым, чем раньше.

И тут вдруг до него донеслись звуки быстрых шагов. Дверь распахнулась, и в гостиную зашла Грасиэла. Она поспешно закрыла за собой дверь и на пару секунд прислонилась к ней спиной. Ее грудь вздымалась и опускалась, она тяжело дышала. У нее было перепуганное лицо.

— Эла? Что случилось?

— Там Маркус. Он поднимается по лестнице.

— Быстро! — Колин схватил женщину за руку и завел ее в свою спальню. — Будьте здесь. Он в эту комнату не зайдет. Ему в ней нечего делать.

Колин закрыл дверь спальни как раз в тот момент, когда дверь его гостиной распахнулась и, как это не раз бывало, в нее стремительно зашел Маркус, за которым бежал, нервничая, мажордом, поспешно объявлявший на ходу имя посетителя.

— А-а, ты здесь!.. — сказал Маркус с таким видом, как будто не был уверен, застанет ли он Колина здесь, в его собственном доме.

— Да, я здесь. В своем доме. В котором я живу. — Колин развел руками. — Странное стечение обстоятельств, правда?

Маркус, проигнорировав сарказм своего друга, налил себе в бокал шотландского виски.

— Уже довольно поздно, — заметил Колин.

— Правда? — Маркус уселся перед камином. — Я только что от своей мачехи. Замечательно там поужинал. Фазан был великолепен. Жаль, что тебя там со мной не было.

— Может, составлю тебе компанию как-нибудь в другой раз. Как там поживают твои родственники?

Колин задал этот вопрос, потому что такой вопрос было принято задавать и он на протяжении прошедших лет делал это бесчисленное количество раз.

Маркус посмотрел вверх с таким видом, как будто он смотрит на небеса:

— Моей мачехе подарили щенка. Такой вот подарочек! Думаю, это подарок от того ее тайного поклонника. Нам во что бы то ни стало нужно найти этого типа и образумить его.

— В самом деле? — Колин украдкой покосился на дверь своей спальни.

— Да. Он купил ей щенка. Боюсь, что события набирают ход с этим Лотарио[8], и, поскольку дочь и падчерица Элы приехали сюда, она отнюдь не торопится вернуться в поместье, а потому трудно даже предположить, как далеко может зайти это дело. Меня, честно говоря, это очень сильно раздражает. Уж с чем-чем, а с этим я никак не хотел бы смириться. Я всегда думал, что мне придется оберегать Энид или Клару. Да, Клару-то еще и в самом деле придется, когда она выйдет в свет, в этом я уверен. Она хорошенькая и энергичная. А вот Энид, можно сказать, неплохо постаралась для того, чтобы отпугнуть от себя всех мужчин. Их теперь не заманишь и ее приданым. — Он с сердитым видом стукнул кулаком по ладони другой руки. — Мужчине вообще-то не пристало играть роль опекуна по отношению к своей мачехе!

— Хм… — уклончиво произнес Колин, заставляя себя не бросать больше взглядов на дверь спальни.

Маркус продолжал разглагольствовать, но у Колина уже не получалось концентрировать свое внимание на том, что он сейчас слышал. Он думал только о том, что Эла в данный момент сидит в его спальне на его кровати. Он хотел бы видеть ее там, но отнюдь не при таких обстоятельствах, когда ему приходилось скрывать ее от пасынка. Черт бы все это побрал! Он, Колин, был уже не юнцом, который прячется по укромным местам с деревенскими девушками, пытаясь не допустить, чтобы его увидел кто-то из его учителей. Он для этого уже слишком взрослый.

И тут вдруг он заметил, что Маркус больше ничего не говорит.

Он посмотрел на своего друга, который почему-то стал вести себя непривычно тихо.

— Маркус! — сказал Колин. — Так что ты говорил?

А Маркус, не ответив на вопрос Колина, таращился на что-то поверх его плеча. Колин, желая увидеть, что же так сильно привлекло внимание его товарища, повернул голову и посмотрел туда, куда был направлен взгляд Маркуса.

И он увидел это: справа от его плеча на спинке дивана лежал плащ Элы. Черт побери! Черт побери!!!

Маркус указал на плащ и удивительно спокойным голосом спросил:

— А что здесь делает плащ моей мачехи?

Колин открыл рот, приготовившись заявить, что этот плащ принадлежит не Эле. В его голове промелькнуло превеликое множество объяснений — как правдоподобных, так и не очень. Впрочем, если быть честным, абсолютное большинство из них были неправдоподобными. Тем не менее они все-таки были объяснениями. Что угодно, только не правда!

Однако слова, которые вдруг вырвались у него изо рта, были совсем не те, какие он собирался произнести:

— Я положил плащ сюда после того, как помог ей его снять.

Маркус перевел взгляд своих голубых глаз обратно на Колина:

— А что она делала здесь, у тебя дома?

Колин опять не стал врать:

— Она приходила повидаться со мной. — Он сделал паузу и мысленно спросил себя, действительно ли он собирается рассказать своему старинному другу о своих отношениях с его мачехой. — Она приходила сюда, потому что была сердита на меня. Сердита за то, что я купил ей щенка.

Рука Маркуса сжала бокал так сильно, что побелели суставы пальцев.

— А почему ты это сделал?

— Потому что мы с ней… — Он замешкался, подыскивая наиболее подходящее слово. Наконец он его вроде бы нашел: — Мы… кое-чем связаны друг с другом.

Маркус понял, что означает эта расплывчатая формулировка. И понял это очень даже хорошо. Понял как раз в том смысле, в каком это может понять мужчина, который в течение своей разгульной жизни был кое-чем связан с множеством женщин.

Четыре дня спустя Грасиэла сидела на стуле с мягким сиденьем в оранжерее вместе с Мэри-Ребеккой и пила чай. На своих коленях она удерживала маленькую тарелку с почти нетронутыми бутербродами. Она улыбалась, глядя, как ее дочь и падчерица играют с дочерями Мэри-Ребекки в крокет на внутренней лужайке. Играть там в крокет было нелегко — приходилось маневрировать между деревьями, кустами и другими растениями. Хотя было довольно холодно, солнце светило ярко и его лучи, проникающие сквозь стекло, хорошо нагревали просторную оранжерею.

— Ну же, давай поешь, а затем расскажешь мне, чем ты в последнее время занималась. Кстати, твоя повариха прямо-таки творит чудеса. — Мэри-Ребекка показала жестом на тарелку с бутербродами, стоящими на коленях у Грасиэлы. — Мне, пожалуй, следует эту твою повариху переманить к себе.

В такие моменты, как этот — Мэри-Ребекка дразнила ее, девочки смеялись, и сквозь стекло проникали солнечные лучи, — было легко забыть о том, что в ее жизни очень многое пошло наперекосяк. Например, куда-то исчез Маркус. Впрочем, слово «исчез» в данном случае было уж слишком драматическим.

Маркус покинул свой городской особняк на следующий день после того, как застал Грасиэлу у Колина. Когда Грасиэла спросила у его мажордома, куда уехал хозяин, тот ей ответил, что Маркус отправился посетить одно из своих имений на севере. Он владел бесчисленным множеством имений, самое далекое из которых находилось на полуострове Блэк-Айл[10]. Мать ее покойного мужа любила смотреть на резвящихся дельфинов, а потому он купил ей старинный замок в глуши на морском берегу, где она могла наблюдать за ними в море, с застекленной террасы.

Грасиэле трудно было себе даже представить, что Маркус отправится туда в такую пору года. Погода там сейчас, наверное, ужасно холодная, но, учитывая его теперешнее душевное состояние, Грасиэла затруднялась предположить, где он сейчас находится и о чем думает. Ей оставалось только надеяться, что Маркус в конце концов снова появится. У него ведь имелись сестры, которых он любил и которые, в свою очередь, любили его. Он не стал бы расставаться с ними навсегда. Грасиэла молилась о том, чтобы к тому моменту, когда Маркус будет морально готов увидеться с ними снова, он ее в своем сердце уже простит. И Колина тоже. Она вздохнула.

Ее очень удручало то, что произошло между этими двумя закадычными друзьями. Однако она надеялась, что их отношения в конце концов наладятся. Ведь друзья то ссорятся, то мирятся. И к тому моменту, когда Маркус с Колином помирятся, она, Грасиэла, уже будет вести себя как настоящая герцогиня и будет держаться от Колина на надлежащем расстоянии. Он снова станет для нее лордом Стриклендом.

Словно бы догадавшись о том, что Грасиэла думает о Колине, Мэри-Ребекка спросила:

— А ты еще встречалась с этим галантным лордом Стриклендом? Получала от него какие-нибудь подарки? У меня такое ощущение, как будто я не виделась с тобой лет сто. Ты должна рассказать мне, что за это время произошло.

Грасиэла почувствовала, что у нее по щекам расползается румянец. Она стала лихорадочно подыскивать в уме ответ, уже даже жалея о том, что решила пооткровенничать с Мэри-Ребеккой сейчас, когда все в ее жизни так жутко разваливается.

Она настолько была ошеломлена и обескуражена теми событиями, которые произошли с ней, что испытывала острую нужду излить кому-то душу. Мэри-Ребекка показалась ей подходящей кандидаткой для подобных откровений. Более того, она была единственной кандидаткой. И в самом деле, с кем еще она, Грасиэла, могла бы поговорить о своих грешках, как не с тем человеком, который затащил ее в злосчастный клуб удовольствий? Однако про то, как Маркус застал ее с Колином и к чему это привело, Грасиэла предпочитала не рассказывать.

Тем не менее она сидела сейчас перед своей подругой с зардевшимся лицом и с ощущением тяжести в животе. Мэри-Ребекка хихикнула и похлопала Грасиэлу по руке:

— Тебе не нужно делать такой смущенный вид, ты, плутовка. Подумать только — у меня ушли годы на то, чтобы уговорить тебя посетить «Содом». Одно-единственное посещение этого заведения — и вот ты уже настоящая соблазнительница.

Соблазнительница? Вряд ли. Ее интимное общение с Колином было бурным, но не преднамеренным. В ее поведении не было абсолютно ничего такого, что можно было бы счесть соблазнением.

— Нет, я с ним больше не встречалась. По правде говоря, я думаю, что это мое пребывание в городе уже пора завершить. — Она пыталась говорить более-менее бодрым голосом, надеясь тем самым убедить свою собеседницу, что она, Грасиэла, ничем не обеспокоена. — Я возвращаюсь вместе с девочками в поместье.

И в самом деле, она ведь пробыла здесь, в Лондоне, дольше, чем планировала, и теперь ей хотелось уехать из этого города — места ее прегрешений. Она нуждалась в том, чтобы удалить Колина из своего поля зрения. Он скоро забудет о тех безумных моментах страсти, которые их двоих объединили. Он выберет себе какую-нибудь юную девушку, женится на ней и начнет заполнять детскую комнату отпрысками на радость своей бабушке и духам своего благородного рода.

— Так скоро? Ты пробыла здесь совсем недолго, а девочки вообще только что приехали. — Мэри-Ребекка зацокала языком. — Я уверена, что уж они-то отсюда уезжать не захотят.

Грасиэла слегка пожала плечами. Над этим ей не хотелось даже задумываться. На кону находилось нечто большее, чем разочарование ее дочери и падчерицы.

Мэри-Ребекка выгнула красиво очерченную бровь:

— Я подозреваю, что ты уезжаешь совсем не потому, что соскучилась по свежему деревенскому воздуху. Ты драпаешь.

— Драпаю? — Грасиэла фыркнула и поерзала на сиденье. — От чего?

— Было бы правильнее спросить «От кого?», и нам обеим известен ответ на этот вопрос. — Мэри-Ребекка вздохнула и, наклонившись вперед, накрыла своей ладонью руку Грасиэлы. — Ты — женщина, которая кое в чем нуждается, Эла. Твой муж умер десять лет назад, а потому ты вполне можешь претендовать на какое-то удовольствие с другим мужчиной. И это вполне естественно. Тот факт, что твой муж умер, отнюдь не означает, что умерла и ты тоже.

Но приемлемо ли это, если мужчина, которого она выбрала, очень даже неприемлемый?

— Я не драпаю, — не скрывая раздражения, возразила Грасиэла.

Грасиэла, конечно же, не стала признаваться, что ее недавнее фривольное поведение доставило ей больше удовольствия, чем она получила за все годы своего брака с Отенберри, поскольку Мэри-Ребекка тут же стала бы настаивать на том, чтобы она продолжила столь рискованное развлечение, а допускать такое попросту было нельзя.

Мэри-Ребекка наклонила голову и откусила кусочек от глазированного печенья. Она пожевала его в течение нескольких секунд, а затем, подняв глаза на Грасиэлу, с задумчивым видом произнесла:

— Я могу понять, почему ты, возможно, испытываешь от всего этого такую неловкость. Ведь для тебя это нечто новое. Любая перемена пугает даже самых отважных из нас. Завести себе любовника, тайно с ним встречаться… А я нисколько не сомневаюсь, что Стрикленд — превосходный любовник. Я о нем кое-что слышала. Ну, слухи — ты понимаешь…

Грасиэла почувствовала у себя в груди какой-то непонятный укол ревности. У Колина, конечно же, бывали разные любовницы. И, скорее всего, будут и в будущем. К тому же он наверняка вскоре женится. Перед мысленным взором Грасиэлы предстало юное миловидное лицо Форзиции. И она снова почувствовала укол ревности, еще более болезненный.

Вообще-то, у нее не было оснований испытывать по отношению к Колину ревность. Колин имел полное право на такие явления в своей жизни, а она, Грасиэла, на него никакого права не имела. Сидя сейчас здесь, в оранжерее, она мысленно повторяла себе это снова и снова. Однако, к сожалению, это никак не ослабляло охватившее ее неприятное чувство.

А Мэри-Ребекка между тем продолжала:

— То, что произошло, было для тебя, пожалуй, чем-то совершенно новым. — Мэри-Ребекка со знающим видом закивала. — Нет никакой причины для того, чтобы драпать. Ты скоро ко всему этому привыкнешь. Он был всего лишь твоим первым. Если ты обеспокоена дружескими отношениями Стрикленда с Отенберри, то найди себе кого-нибудь другого. Мне вот прямо сейчас приходят в голову несколько твоих поклонников. Как насчет лорда Хиггинса?

Увидев, как Грасиэла тут же отрицательно покачала головой, Мэри-Ребекка пожала плечами:

— А, ну да, Хиггинс уже далеко не молод. Может, тогда кто-нибудь другой? Молодой мужчина, раз уж ты, похоже, так падка на молодых.

Она с озорным видом подмигнула Грасиэле, а та в ответ закатила глаза. Ведь она изначально не стремилась к этой своей связи с Колином… Все произошло как бы само собой.

— Главное, моя дорогая, — добавила Мэри-Ребекка, — состоит в том, что еще несколько любовников — и ты будешь достаточно хорошо во всем этом ориентироваться.

Еще несколько любовников?

В животе у Грасиэлы что-то неприятно сжалось, к горлу подступила желчь. Честно говоря, она отнюдь не осуждала Мэри-Ребекку за то, что та так активна по части любовников, но ей, Грасиэле, все это было не нужно. Она не могла даже представить себе, что ляжет в постель еще с одним мужчиной, — особенно после Колина и всего того, что между ними произошло.

Чьи-то руки — не Колина — будут касаться ее… Чья-то плоть — не Колина — будет входить в нее так, как входил в нее он… Их единственная ночь потрясла и изменила ее. Она превратила ее в такую вот женщину, которая прячется в своем городском особняке, испытывая ужас и надежду по поводу того, что снова может увидеть его.

Мэри-Ребекка, даже не подозревающая о назойливых мыслях, терзающих Грасиэлу, взяла печенье и положила его на тарелку своей подруги:

— Съешь-ка вот это. Я знаю, как сильно ты их любишь.

Грасиэла покачала головой. У нее в животе опять что-то неприятно сжалось. Она прижала ладонь к своему животу, как будто тем самым могла его как-то успокоить.

— Может, попозже. У меня сейчас с животом что-то не в порядке.

— С каких это пор ты стала отказываться от лимонного печенья? Я тут слопала их уже полдюжины, а ты еще ни одного. Ведь это печенье — твое любимое.

Грасиэла слегка пожала плечами. Ей вдруг стало трудно говорить.

Мэри-Ребекка откинулась назад и внимательно посмотрела на Грасиэлу.

— Знаешь, у тебя что-то не в порядке не только с животом, но и с цветом лица.

Грасиэла вздохнула:

— Мне в последнее время совсем не хочется есть.

— Хм… — Мэри-Ребекка продолжала разглядывать Грасиэлу. — У тебя довольно усталый вид. А спишь ты в последнее время хорошо?

— Нет, — призналась Грасиэла.

Даже отбросив терзающие ее мысли о Колине и Маркусе, она почему-то не могла чувствовать себя уютно в своей огромной кровати с пологом на четырех столбиках. Само собой разумеется, это была та самая кровать, на которой она всегда спала, когда приезжала в Лондон, но теперь ей казалось, что на этой кровати поменяли матрас. Как ни старалась Грасиэла, она не могла найти удобное положение, при котором ее спина и мышцы расслабились бы и не ныли. Женщина уже не раз задавалась вопросом, а не заболела ли она чем-нибудь вроде лихорадки.

— Это заметно, — сказала Мэри-Ребекка.

Грасиэла в ответ хрипло засмеялась.

— Ну что ж, спасибо, — пробурчала затем она. — У меня, возможно, начинается лихорадка, так что тебе, наверное, следует держаться от меня на расстоянии. И, пожалуй, тебе придется увезти отсюда своих девочек домой…

Если в голосе Грасиэлы и прозвучала надежда на то, что ее подруга так и поступит, то Мэри-Ребекка этого, похоже, не заметила. Во всяком случае, она проигнорировала это предложение.

— Значит, тебе не надо спешить с отъездом. Вряд ли тебя устроит, если ты заболеешь в пути и застрянешь из-за этого на каком-нибудь придорожном постоялом дворе вместе со своими девочками.

Грасиэла слегка кивнула, признавая, что подруга права:

— Да, конечно. Не будет никакого вреда в том, что я проведу здесь еще несколько дней… пока снова не почувствую себя здоровой.

— Интересно, а не болен ли сейчас и лорд Стрикленд? — Мэри-Ребекка скривила губы в усмешке. — Вы ведь с ним находились в непосредственной близости. Надеюсь, что он не заболел.

Грасиэла покачала головой и, игнорируя ехидное замечание подруги, сказала:

— Вряд ли он заболел. Прошло уже больше недели с того момента, как мы с ним расстались…

Она запнулась и замолчала.

Клара, одолев в игре Энид, восторженно завизжала и затанцевала на месте. Энид покачала головой, снисходительно улыбаясь такому бурному проявлению радости ее сводной сестры.

Грасиэла на некоторое время задумалась, наблюдая за девушками, размахивающими своими молотками для игры в крокет, и вспоминая о ночи, проведенной с Колином. Прошло уже больше недели после той ночи, когда они становились единым целым. Три раза за одну ночь. А потом еще и утром… Она до этого не знала, что такое вообще возможно. Она не знала, что мужчина может быть на такое способен.

Она стала подробно вспоминать, как это происходило, снова принялась считать, сколько раз он в нее входил…

Тишина закончилась, когда Мэри-Ребекка вдруг шумно вздохнула, тем самым заставив Грасиэлу вздрогнуть.

— А может, он тебя… чем-то заразил? — Она описала рукой маленький круг, показывая туда, где Грасиэла держалась рукой за свой живот. Похоже, ей не хотелось говорить открыто, произносить эти слова вслух… Она как будто боялась, что если произнесет их, то они станут реальностью.

— Заразил? — переспросила Грасиэла.

Учитывая ситуацию, она с неприязнью восприняла это слово.

— Да, — решительно кивнула Мэри-Ребекка.

Грасиэла настороженно уставилась на подругу:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, о чем я говорю. Я вижу на твоем лице страх.

Мэри-Ребекка аккуратно поставила свою тарелку на столик и наклонилась вперед. Оглядевшись по сторонам с таким видом, как будто она осознавала значительность слов, которые собиралась произнести, и опасалась, что их могут услышать притаившиеся где-нибудь поблизости слуги, Мэри-Ребекка прошептала:

— Может, он тебя обрюхатил?

Грасиэла вздрогнула. Ну вот они, эти слова. Произнесенные вслух, пусть даже и очень тихо. Грасиэла была уверена, что такая нелепая тема, как внебрачная беременность вдовствующей герцогини Отенберри, еще никогда не обсуждалась в городском особняке Отенберри.

— Я вижу, что у тебя в голове крутятся точно такие же мысли, Эла. Это возможно? Вы как-то предохранялись?

Мэри-Ребекка, более опытная и прямолинейная, чем Грасиэла, явно не стеснялась задавать в лоб трудные вопросы.

Грасиэла молча уставилась на подругу. В голове у нее зароились тревожные мысли.

Обрюхатил? В ее утробе ребенок?

Она на несколько секунд задумалась.

Затем в ее груди что-то как бы высвободилось и она начала смеяться.

Мэри-Ребекка откинулась назад и нахмурилась:

— Я рада, что ты считаешь такую вроде бы серьезную тему забавной. — И она с несвойственной ей мрачностью скрестила руки на груди.

— Да ладно тебе, Мэри-Ребекка, — покачала головой Грасиэла. — Это было всего лишь один раз. Точнее говоря, всего лишь одну ночь.

Мэри-Ребекка ухмыльнулась:

— Моя дорогая подруга, одного раза вполне достаточно. Вообще-то, именно так оно обычно и происходит.

Она подняла палец вверх.

Лицо Грасиэлы при таких — очень даже правдивых — словах подруги зарделось. То, что сказала перед этим она сама, было глупо, и Грасиэла осознавала это, однако имелись еще и другие убедительные факты.

— Я уже далеко не юная девушка, Мэри-Ребекка.

— Ну и что?

— Я слишком стара для того, чтобы зачать ребенка, — упрямо заявила Грасиэла, решив, что Мэри-Ребекка не поняла ее намека.

Она, Грасиэла, и в самом деле уже не была юной девушкой.

— Женщины твоего возраста и даже старше беременеют и рожают детей еще с незапамятных времен!

Грасиэла покачала головой, не веря тому, что такое может случиться с ней. Она в этом отношении не была абсолютно нормальной. Она не была такой даже в свои молодые годы.

Она не могла зачать ребенка. Ей приходилось полностью исключать такую возможность, а иначе она потеряла бы благоразумие и стала бы жертвой надежды. Надежды, которая уже когда-то в ее жизни катастрофически не оправдалась. Она не могла позволить такой надежде снова в нее вселиться. Потому что даже в этой — отнюдь не идеальной — ситуации она по-прежнему испытывала в глубине души желание родить еще одного ребенка.

Это было что-то вроде расплывчатой и почти забытой мечты. Что-то такое, что таилось на окраинах ее сознания. Что-то эфемерное, как дымка, но не забытое. В такие моменты, как этот, желание родить еще одного ребенка возвращалось к ней в стремительном порыве.

— Дело не только в моем возрасте. Я уже рассказывала тебе, как трудно мне было забеременеть. Я в этом отношении стала для Отенберри превеликим разочарованием. Одним из многих разочарований, связанных в его жизни со мной. У меня был выкидыш до того, как я родила Клару, и еще два выкидыша после того, как она родилась. Врач заявил мне, что моя утроба… дефективная.

Мэри-Ребекка насторожилась:

— Дефективная?

Грасиэла помнила это слово очень хорошо, потому что в то далекое время она знала английский еще слабовато и не поняла его значения. Она нуждалась в том, чтобы кто-то ей это значение объяснил, и ее покойный муж сделал это очень даже жестоким образом.

«От тебя нет никакого толку. Ты в постели похожа на безжизненную тряпичную куклу, да еще и не способна выполнить то, ради чего вы, женщины, существуете на этом свете».

Дефективная. Сейчас значение этого слова ей было очень даже понятно. Она не смогла родить Отенберри сына, в котором он нуждался… Отенберри, как и многим другим мужчинам с таким же положением в обществе, как у него, хотелось иметь еще одного наследника — «запасного».

— Мужчины… — Мэри-Ребекка насмешливо фыркнула. — Ну что они знают о таких делах? А может, причина заключалась не в тебе, а в Отенберри? Такой вариант тебе на ум не приходил?

Грасиэла медленно покачала головой:

— Нет, от него ведь родились Маркус и Энид. А я родила от него Клару.

Мэри-Ребекка всплеснула руками:

— В нашей жизни бывает нечто такое, чему невозможно найти объяснение. Возможно, вы с ним… не подходили друг другу.

— Не подходили? Я не уверена, что понимаю то, что ты имеешь в виду.

— Я, моя дорогая, имею в виду, что ваши тела не были идеально подходящими друг другу с точки зрения произведения потомства.

Грасиэла невольно съежилась. «Не подходили друг другу» — такая формулировка была вполне адекватной для описания ее отношений с покойным мужем, причем не только в смысле несоответствия их тел.

Мэри-Ребекка покачала головой и тихо вздохнула:

— Не верю, чтобы ты была настолько наивной, что полагать, будто ты неспособна зачать еще одного ребенка.

Хотя эти слова и были произнесены тихим голосом, Грасиэла все же невольно бросила взгляд в ту сторону, где резвились Клара и Энид, опасаясь, а не услышали ли они эту реплику Мэри-Ребекки.

К ее лицу прихлынула кровь при одной только мысли о том, как они с Колином совокуплялись. Очень даже естественным образом — так, как в дикой природе. И ей, Грасиэле, даже не пришло в голову, что нужно предохраняться.

— Судя по выражению твоего лица, вы не предохранялись.

Грасиэла взглянула на Мэри-Ребекку и покачала головой:

— У меня со дня на день уже должны начаться…

Она запнулась, вдруг осознав, что она вообще-то неправа: ее месячные уже точно должны были начаться, но не начались. Грасиэла нахмурилась. На самом деле она не очень-то отслеживала свой менструальный цикл. В этом для нее не было необходимости. До своей связи с Колином Грасиэла не имела интимных отношений ни с одним мужчиной на протяжении более десяти лет, а потому у нее не было причин для того, чтобы внимательно следить за своими месячными.

— Эла, дорогая моя… — Мэри-Ребекка сжала руку Грасиэлы, и ее голос смягчился. — Когда у тебя последний раз были месячные?

Мозг Грасиэлы лихорадочно заработал, отсчитывая, сколько дней она уже пробыла в Лондоне и сколько дней она провела в поместье после своих последних месячных. Она стала вспоминать, когда же ей в последний раз требовались гигиенические салфетки.

— Я тут посчитала, — прошептала она, чувствуя, как в груди у нее похолодело, — и получается, что они должны были начаться… шесть дней назад.

В конце концов она так и не уехала из Лондона.

Отправляться в путь в ее нынешнем положении показалось ей явно не самым мудрым решением. Хотя Грасиэла все еще была убеждена, что возникшие догадки не соответствуют действительности, ей все равно не хотелось рисковать. После стольких выкидышей это было инстинктивной реакцией женщины, пусть даже после ее неудачных беременностей прошло уже немало лет.

Решив не покидать Лондон, она не стала покидать даже дом. Она жаловалась на то, что плохо себя чувствует, и старалась избегать ближайших родственников… Да и вообще всех людей.

Грасиэла проводила свое время, расхаживая туда-сюда по спальне, вышивая (хотя никогда раньше не любила это делать) и занимаясь написанием писем. Она написала письма Поппи и своим сестрам в Испанию. В общем, коротала как могла время в ожидании, когда же у нее начнутся месячные. Точнее говоря, возобновятся. Грасиэла говорила самой себе, что может быть еще одна причина того, почему у нее задержка: вероятно, это объясняется тем, что она пережила очень сильный стресс.

На второй день установленного ею для самой себя «карантина» в ее дверь постучала миссис Уэйкфилд.

Грасиэла ответила на стук, что можно войти.

— Ваша милость, — сказала миссис Уэйкфилд, — в гостиной вас ждет лорд Стрикленд. — Она посмотрела на Грасиэлу, все еще облаченную в домашний халат, и мягко произнесла: — Сказать ему, что вы, к сожалению, не сможете его принять?

Грасиэла замерла, будучи не в силах скрыть того, что ее охватило не что иное, как паника. Да, паника. Она не может сейчас увидеться с Колином. Не может из-за той ужасной сцены в его доме. Не может из-за того ее прощания с ним. Не может из-за подозрения в том, что они зачали ребенка.

Она опустилась на край кровати и поплотнее запахнула халат.

— Вы хорошо себя чувствуете, ваша милость?

Миссис Уэйкфилд подошла немного поближе. Выражение ее лица стало обеспокоенным.

Грасиэла покачала головой:

— Боюсь, что у меня все еще болит голова. Пожалуйста, передайте ему, что я, к сожалению, не смогу принять его. Думаю, мне следует отдохнуть.

— Конечно. Я пришлю Минни, чтобы она помогла вам раздеться и лечь в постель. А может, мне следует отправить одного из наших конюхов за аптекарем?

— Спасибо, не надо. Я не думаю, что в этом есть необходимость. Немного посплю — и все будет хорошо.

Миссис Уэйкфилд посмотрела на нее долгим взглядом, в котором чувствовалась нерешительность:

— Как хотите.

Когда она выскользнула из комнаты и пошла отправлять Колина восвояси, Грасиэла легла на кровать и в самом деле тут же уснула.

Ей начало сниться, что она заблудилась в темном лесу и бегает по нему туда-сюда, держа в руке большую корзину, наполненную тяжеленными камнями. Она не знала, зачем она таскает эти камни с собой. От их тяжести у нее ныли руки и спина, но она не смогла бросить эту корзину даже тогда, когда вдруг появившиеся голодные собаки начали, рыча, кусать ее за пятки.

Она, всхлипывая, стала кричать, что ей нужна помощь. Сначала она звала своего отца, но, поскольку тот так и не появился, она стала звать Колина. Она умоляла его прийти.

Но он тоже не появился. И тогда она вспомнила.

Вспомнила, что прогнала его.

Не успела она одернуть себя за такие неуместные мысли, как он обхватил ее рукой за талию и приподнял ее над полом, прижимая ее тело — теперь уже голое — к своему телу.

Все ее мысли куда-то улетучились. Сейчас, когда ее голое тело прижималось к его телу — пусть даже и одетому, — она могла только чувствовать.

Грасиэла тихонько пискнула. Она не была миниатюрной женщиной, но он, приподняв ее над полом, заставил ее почувствовать себя очень маленькой — чем-то вроде одной из тех изящных морских раковин, которые она когда-то собирала в море возле берега у себя на родине.

Держа ее на весу, Колин сделал несколько шагов. Его дыхание при этом оставалось ровным, как будто он ничуточки не напрягался. Затем он опустил ее на французский ковер, лежащий на полу напротив камина. В камине потрескивали поленья, пожираемые языками пламени.

Он опустился на колени рядом с ней и провел взглядом вдоль ее тела. Его ладонь обхватила одну ее грудь, и Грасиэла напряглась всем телом, жаждая и других прикосновений.

— Ваша кожа такая теплая, — прошептал Колин. — И такая нежная.

Он провел пальцем по ее напрягшемуся соску. У нее вырвался стон.

— Я мечтал о вас такой. Мечтал прикоснуться к вам снова. — Он опустил голову и, прищурившись, посмотрел ей в глаза. — Мечтал вас вкусить.

Она почувствовала на своем соске его теплое дыхание, а секунду позднее к соску прикоснулись его губы.

Она подняла руки к его голове и, запустив пальцы в его шелковые кудри, притянула Колина поближе к себе, слегка извиваясь и выгибая тело, чтобы ему было удобнее ее ласкать.

Его губы переместились к ее второй груди. Она испытывала огромное удовольствие от того, что его язык и губы играли с ее чувствительным соском. Она слегка извивалась под ним, и мягкий ковер под ее спиной усиливал эти эротические ощущения. Его ладони скользили туда-сюда по ее коже. Его пальцы ощупывали ее грудную клетку, живот, бедра. Он действовал руками вдоль ее бедер так, как будто она была каким-то музыкальным инструментом, созданным исключительно для того, чтобы он — и никто другой — на нем играл.

Он развел ее бедра и, засунув ладонь ей в промежность, стал гладить ее половые губы.

— Тут так влажно, — прошептал он.

Его голос был восторженным и слегка торжественным, как будто он произносил какое-то заклинание.

Из уголков ее глаз покатились слезы. Ее переполнили чувства. Она задрожала, когда его пальцы стали гладить ее кожу у входа во влагалище.

— Я мечтал о вас вот такой — голой и лежащей подо мной.

— В этих ваших мечтах вы были одетым?

Усмехнувшись в такой манере, что у нее от этой его ухмылки что-то сжалось в животе, он приподнялся, присел и поспешно стащил с себя всю свою одежду. При этом он исчез из ее поля зрения на несколько секунд, но даже эти секунды показались ей бесконечно долгими. Она приподнялась на локтях и посмотрела на него, срывающего с себя последние одежды, жаждущим взглядом.

Затем он лег сверху на нее, обнаженную. У нее стало сухо во рту при виде — и при ощущении — того, как к ней прильнуло его тело с шелковой упругой кожей и крепкими мышцами.

Она почти уже и не помнила, как выглядел ее покойный муж, будучи голым. Он всегда приходил к ней в постель в темноте. Тем не менее она точно знала, что ее обнаженный супруг выглядел совсем не так, как Колин.

Она посмотрела на широкие плечи и широкую грудь Колина. Его живот был плоским и мускулистым. Над его мужским органом виднелись волосы. Сейчас, когда освещение было получше, чем в прошлый раз, его мужской орган показался ей уж очень большим, но тем не менее Грасиэла уже знала, как хорошо эта часть его тела умещается внутри нее. Она заметила, что на кончике члена поблескивает капелька его жидкости, и напряжение между ее ног от этого только усилилось.

Ее лицо зарделось. Та ночь, которую они провели вместе, казалась ей очень даже далекой. Колин, встав на колени, протиснулся между ее разведенных в стороны бедер. Расположившись поудобнее, он прикоснулся своим органом к ее органу и затем, слегка отпрянув назад, посмотрел на нее горящим взглядом.

Ее женский орган жадно напрягся, жаждая быть заполненным его членом.

Все это казалось ей постыдным и распутным, но она не могла заставить себя хотя бы попытаться воспрепятствовать чему-нибудь из того, что сейчас происходило. Она протянула к нему руку и положила ладонь ему на грудь. Затем она провела рукой по его упругому животу, слегка царапая ногтями его кожу и наслаждаясь тем, как он вздрагивает от ее прикосновения. Она сняла пальцем капельку жидкости с кончика его члена. Глядя на него, она поднесла этот палец себе ко рту и слизнула.

Он прошептал какое-то слово, а затем — ее имя.

Он смотрел на нее, и его глаза казались скорее серебристыми, чем голубыми. Она взяла второй рукой его член и сдавила его, проводя уже увлажненным кончиком своего пальца по напрягшейся головке, легонько массируя края имеющегося в ней отверстия и зачарованно наблюдая за тем, как цвет его члена становится более насыщенным по мере того, как она с ним играет.

Колин вздохнул и, схватив ее за руку, убрал ее пальцы от своего члена.

— Пока не надо, — прошептал он. — Есть кое-что такое, что я хочу сделать в первую очередь.

— Что именно? — спросила она.

Его голова исчезла между ее бедер.

— Например, вот это.

Она почувствовала на своем женском органе его дыхание, а затем его язык лизнул ее там.

Она дернулась под ним и вскрикнула. Она знала, что он делает. Он уже делал ей это раньше, но ее все еще удивляло, что мужчины могут делать женщинам такое. Уж Отенберри, так тот точно никогда не потрудился бы сделать нечто подобное и не проявлял к этому ни малейшего интереса. Если что-то не доставляло удовольствия ему самому, то это «что-то» его абсолютно не интересовало.

— Колин! — Она схватила его за волосы и потянула за них, чувствуя, как ее переполняют чувства… Напряжение, которое она чувствовала у себя между ног, становилось уже почти болезненным.

— У вас тут такая милая и сладкая штучка, Эла, — прошептал Колин, не обращая внимания на то, что она тянет его за волосы, и еще интенсивнее лаская ее губами там. Он засунул язык ей во влагалище, имитируя совокупление.

Его руки скользнули под нее, и его пальцы впились в нежную плоть ее ягодиц. Он приподнял ее таз навстречу своим губам — так, как будто она была вкусным блюдом и ему все никак не удавалось этим блюдом насытиться.

— Колин, пожалуйста… — сказала она, тяжело дыша.

Напряжение у нее между ног заставляло ее приподнимать таз. Ее таз двигался то по направлению к Колину, то обратно. Ощущения, которые она при этом испытывала, были для нее уж слишком сильными. Ей казалось, что еще немного — и она зарыдает.

Наконец она сдалась нахлынувшей на нее волне чувств, и ее тело опустилось на ковер. Ее голова запрокинулась, а волосы уже едва ли не вставали дыбом по мере того, как он лизал ее между ног.

Наконец его язык коснулся маленького бугорка, находящегося в верхней части ее полового органа, и она почувствовала, что ее охватывает исступление.

Она раскинула руки и сжала их в кулаки. Он продолжал сосать ее бутон удовольствия, орудуя языком таким образом, что она едва не теряла сознание и чувствовала, что вот-вот умрет. Ей вдруг стало понятно, почему французы используют для подобных ощущений термин «la petite mort».

Она несколько раз дернулась всем телом, испытывая пик наслаждения и всхлипывая при этом. Затем ее ощущения постепенно начали ослабевать. Губы Колина перестали ее ласкать. Она прижала ладонь к голой коже повыше своего бешено колотящегося сердца, желая его успокоить.

Однако смысла в этом не было. Еще ничего не закончилось.

Колин вдруг лег на нее сверху и, пристально глядя ей в глаза, вошел в нее, причем глубоко.

Она охнула, и ее пульс снова участился.

Колин закрыл глаза, и выражение его лица стало блаженным. Такое выражение ей было вполне понятным, потому что и она испытывала блаженство.

— Эла, — застонал он. — У вас там самое сладкое, что только может быть на свете…

Она жалобно захныкала, когда он почти полностью вышел из нее. Он сделал паузу, держа головку члена у входа в ее влагалище.

— Колин, — произнесла она, тяжело дыша, его имя, а затем впилась зубами в его плечо.

Тогда он снова вошел в нее, причем с такой силой, что она немного сдвинулась на поверхности ковра.

Наслаждение заискрилось в том месте, где их тела соединились. Он опустил голову и прильнул лицом к ее шее. Его губы коснулись ее кожи, и он сказал:

— Я подумал, что мне, наверное, лишь кажется, что это так восхитительно…

— Я — тоже, — прошептала, тяжело дыша, она.

Он увеличил скорость своих движений, яростно входя в нее. Она обхватила руками его крепкие плечи и прижалась приоткрытыми губами к одному его плечу. Он двигался все быстрее и быстрее. Их совокупление было таким энергичным и вызывало у нее такие сильные ощущения, что ей пришлось обхватить его ногами вокруг таза.

Одна из его широких ладоней скользнула вдоль ее бедра, обжигая прикосновением пальцев ее кожу, и, крепко и властно ухватившись за это бедро, приподняла его так, чтобы можно было входить в нее еще глубже. Благодаря изменению угла своих движений он стал касаться членом какого-то труднодоступного чувствительного места внутри нее, которого раньше еще никто не касался, и это вызвало у нее настоящий взрыв чувств.

Она вцепилась пальцами в кожу на его плечах, ставшую уже слегка влажной от пота, — вцепилась так, как будто только это позволяло ей удержаться на земле и не улететь сейчас куда-нибудь в небеса.

Он отпустил ее ногу, расположил обе свои ладони возле ее головы и приподнялся на локтях, чтобы не придавливать ее всем своим весом.

Они теперь смотрели друг другу прямо в глаза, едва переводя дух и пытаясь выровнять свое дыхание. Она, медленно и нежно улыбнувшись, подняла руку и прикоснулась к его лицу. Ее пальцы скользнули по щетине на его челюсти. Его голубые глаза показались ей бездонным озером, в котором она может тонуть и тонуть…

— Ну что, теперь-то мы уже стали любовниками? — спросил он.

Она напряглась. Тонуть в его глазах, может, и приятно, но у этого тоже есть свои недостатки. Он заставил ее забыть буквально обо всем, а этого она себе позволить не могла. Особенно сейчас. Ей было необходимо принять решение, как же ей поступить, а не прятаться от реальной действительности.

Она окинула взглядом комнату, вспоминая о том, где они сейчас находятся, и в ужасе толкнула его в грудь. В эту комнату сейчас вполне мог кто-то зайти: они ведь вдвоем только что вели себя довольно шумно. Что, если они разбудили кого-то из слуг? Por favor, Dios. А что, если сюда зайдет Клара или Энид?

Она снова толкнула его в грудь:

— Вам необходимо отсюда уйти.

Он нахмурился:

— Мы можем подняться на второй этаж…

— Нет. Вам необходимо просто уйти. Мы не любовники, и вы должны выкинуть мысли об этом из головы.

Отстранившись от нее, Колин присел и с сердитым видом потянулся к своей одежде.

— Продолжайте обманывать саму себя, Эла. Продолжайте убегать.

— Я вас сюда сегодня не приглашала, — напомнила она ему. — Вы пробрались сюда, как какой-нибудь ночной воришка.

Он хрипло засмеялся:

— Однако я ничего не украл. Даже соблазнения — и того не было. Соблазнение предполагает уговоры. А вы не оказали мне даже символического сопротивления.

— Хм!..

Грасиэла схватила свой халат, поспешно надела его и тщательно подпоясалась. Она сильно рассердилась, но больше на саму себя, чем на него. Потому что он был прав. Она отдалась ему охотно и с радостью. И если бы данная ситуация повторилась, она сделала бы это снова.

— Вы и сами знаете, что то, что происходит между нами, нечто абсолютно неуместное.

Она выставила палец по направлению к нему. Если бы он смог понять это, разговаривать с ним уже не было бы так трудно.

Колин, внимательно посмотрев на нее, кивнул:

— Вы правы. Раз вы так думаете, значит, это и в самом деле нечто неуместное.

Одевшись, он вышел из библиотеки и хлопнул за собой дверью.

Она уставилась на то место, где он только что стоял. Ей хотелось почувствовать какую-то завершенность, хотелось почувствовать, что между ними все кончено… А еще ей хотелось не чувствовать себя так, как будто она делает что-то неуместное по отношению к нему и по отношению к себе самой.

Ее ладонь скользнула к животу.

Следующий день Грасиэла провела в нетерпеливом ожидании. Акушерка миссис Силвер отправилась осматривать еще одну предполагаемую маму где-то в центральной части Лондона, и, когда она приехала к Грасиэле, день уже начал клониться к вечеру.

К счастью, Энид захотелось посетить ее любимого торговца книгами, а Клара решила составить ей компанию. Какой бы обширной ни была их библиотека, Энид все равно постоянно приобретала новые книги. Она читала все, что попадалось ей в руки, пожирая страницы с такой скоростью, с какой иные гурманы пожирают глазированные пирожные.

Мэри-Ребекка приехала вместе с миссис Силвер, которая, кстати, тоже была ирландкой (что неудивительно), и они заперлись вместе с Элой в ее спальне.

Минни не задала никаких вопросов, когда Грасиэла попросила ее позаботиться о том, чтобы их никто не беспокоил.

— Не нервничайте, — ласково сказала миссис Силвер с характерным ирландским акцентом, одаривая ее такой улыбкой, от которой Эле сразу же стало как-то легче.

При общении с доктором Уилкоксом она никогда никакого облегчения ни испытывала. Так что сравнение с ним было в пользу акушерки… пусть даже ситуация сейчас и была весьма сложной и запутанной. Ведь она, Грасиэла, не была уже замужней леди и при этом очень сильно надеялась на то, что ей сообщат, что она беременна.

Хотя нет, не так. Она была незамужней леди… которая немножечко надеялась, что она забеременела и что родит ребенка, каким бы скандальным все это ни было.

Мэри-Ребекка подтащила стул к кровати, села поблизости от Элы и взяла ее за руку своими прохладными пальцами. А миссис Силвер начала осмотр.

— Когда у вас в последний раз были месячные? — спросила акушерка.

Грасиэла ответила на этот вопрос и в волнении облизала губы. Ее подруга с подбадривающим видом подмигнула ей.

— Я никогда не была очень… плодовитой, — добавила Грасиэла.

Миссис Силвер в ответ лишь тихо хмыкнула, аккуратно ощупывая живот Грасиэлы.

А Эла продолжала:

— У меня было три выкидыша.

— Иногда причина этого не имеет никакого отношения к способности вашего тела рожать. Причины могут быть совсем иного рода… Ну все, можете одеваться.

Грасиэла запахнула края халата. Миссис Силвер помогла ей приподняться и сесть. Грасиэла переместилась к краю кровати и стала завязывать пояс своего халата.

— Поздравляю вас, ваша милость, — сказала акушерка. — Вы и в самом деле беременны.

Грасиэла покачала головой, чувствуя, как в груди у нее похолодело:

— Доктор Уилкокс сказал мне, что у меня внутри что-то не так. И что я уже никогда больше не смогу выносить и родить ребенка.

— Доктор Уилкокс? — сердито переспросила миссис Силвер. — Этот старый козел? Я на протяжении прошедших лет очень многое о нем слышала. Да что он знает? Ваше тело очень даже здоровое, ваша милость. Вы вполне способны зачать ребенка… что с вами, кстати, и произошло, и нет никаких оснований для того, чтобы у вас не получилось выносить и родить этого малыша. Но нужно, конечно же, вести себя по возможности очень осторожно. Побольше отдыхайте и побольше кушайте. Для вас и вашего малыша будет полезно, если вы будете совершать неутомительные прогулки.

Грасиэла кивнула, отгоняя от себя болезненные воспоминания о трех своих выкидышах. Они — в прошлом. А думать сейчас нужно только о настоящем. О том, что происходит сейчас. Она приподняла подбородок и поморгала, отгоняя наворачивающиеся на глаза слезы. Отступать было уже поздно.

— Вам надо бы пустить мне кровь, да? — спросила она, вспомнив о том, что это делал доктор Уилкокс. Ей самой, правда, эта процедура отнюдь не нравилась.

— О господи, нет! Зачем я стала бы это делать?

— Доктор Уилкокс…

— Ну конечно!.. — миссис Силвер пробормотала себе под нос что-то неприличное. — Прямо-таки удивительно, как вы при таком докторе сумели благополучно родить даже одного здорового ребенка. Как вы вообще могли сохранять свое здоровье, если этот старый козел пускал вам кровь?

Грасиэла легла на кровать и положила голову на подушку. Неужели доктор Уилкокс и в самом деле давал ей неправильные советы и действовал неправильно? Могло ли это привести к ее выкидышам? Возможно, на этот раз все будет по-другому. Возможно, она может позволить себе такую надежду. Видит Бог, все в ее жизни до этого момента было совсем другим. В частности, Колин.

Лежа на кровати и таращась невидящим взором прямо перед собой, Грасиэла размышляла обо всех тех странных чувствах, которые она испытывала. Среди этих чувств был страх… но также и восторг.

Ей предстояло родить ребенка.

Миссис Силвер отошла в сторону и собрала свои вещи.

— Я буду рада помочь вам во время родов, когда для них наступит время, ваша милость.

Грасиэла кивнула. Ей предстояло принять еще превеликое множество решений. Голова у нее шла кругом, но она знала, что явно предпочитает, чтобы роды у нее принимала эта женщина, а не кто-нибудь вроде Уилкокса.

Она даже не заметила, как миссис Силвер, перекинувшись парой фраз с Мэри-Ребеккой, вышла из спальни.

Однако когда Мэри-Ребекка присела на край ее кровати, она повернула голову и озадаченно посмотрела на подругу.

— Что мне теперь делать? — спросила она Мэри-Ребекку с робкой улыбкой.

— Я тебе помогу. Мы разработаем план действий. — Мэри-Ребекка погладила ее по руке. — Но сначала ты должна сказать ему.

Грасиэла без труда поняла, кого Мэри-Ребекка имеет в виду.

Но только что она ему скажет? И как она это сделает? Dios la ayude! А еще ведь есть ее родственники. Маркус, правда, находится неизвестно где, но что она скажет девочкам? Не навредит ли все это им? Это ведь может поставить крест не только на ней, но и на них… Будущее Клары, все ее перспективы… О господи! Стоит только кому-нибудь узнать о ее беременности — и эта новость сразу же разнесется повсюду.

— Эла, — продолжала Мэри-Ребекка, — ты ведь собираешься сказать ему об этом в ближайшее время, не так ли?

Мэри-Ребекка посмотрела на Грасиэлу с таким видом, как будто на заданный вопрос имелся только один очевидный ответ, но Грасиэла знала, что тут далеко не все так просто. Тут вообще нет ничего простого. И никогда не будет. Она оказалась в ситуации, когда непонятно, какие нужно принимать решения и как нужно действовать. Конечно, она скажет ему, но сначала ей необходимо поразмыслить, каким же образом лучше это сделать.

Грасиэла слегка поежилась, вспомнив о том, что она осознала и почувствовала некоторое время назад.

Ведь некоторое время назад у нее появилось ощущение, что он — часть нее и что, даже если бы она и не носила в себе его ребенка, она все равно испытывала бы такое ощущение. И ей тогда от этой мысли стало как-то не по себе.

Потому что, хотя они и были теперь связаны друг с другом, никто не давал никаких обещаний. Никто не говорил, что их отношения — на всю жизнь.

Грасиэла не смогла заснуть, а потому решила заняться подготовкой своих вещей к предстоящему отъезду. Минни начала было делать это раньше, но ей пришлось прерваться, чтобы подготовить Грасиэлу ко сну. Однако когда Минни ушла, Грасиэла долго ворочалась и так и не смогла устроиться удобно. В конце концов она сдалась.

Укладывание вещей в сумки и чемоданы помогло ей немного скоротать время, но оно не смогло избавить ее от кое-каких назойливых мыслей. Ей было трудно не думать о Колине и ребенке, о ее собственном туманном будущем. Она то и дело подходила к зеркалу и, оценивающе глядя на себя, проводила ладонью по животу.

Она еще не сказала девочкам, что утром они вместе с ней уезжают в поместье. Ей стало немного не по себе при мысли о том, как они на это отреагируют. Впрочем, она много чего им еще не сказала. Она все еще не решалась это сделать.

У нее была возможность сообщить им об этом за ужином, но она решила не портить вечер такой вот новостью. Потерпит и до утра.

Во время ужина в этот вечер Клара, как обычно, много болтала, даже не подозревая о тревожных мыслях, терзающих ее мать. Так оно и должно быть. Проблемы матери не должны становиться проблемами ребенка. Задача матери — защищать своего ребенка и оберегать его от всяческих неприятностей всеми имеющимися в ее распоряжении средствами. И она, Грасиэла, будет продолжать это делать, что бы ни происходило. Клара не пострадает от тех ошибок, которые допустила она.

Клара с нетерпением ждала начала весны и окончания этих жутких холодов. За ужином, состоявшим из лукового супа, жареного фазана и пастернака, девушка разглагольствовала о долгих поездках верхом и еще более долгих пеших прогулках, которые она будет совершать, а также о поездке на побережье, которую Грасиэла пообещала ей еще до Рождества.

Грасиэла помнила об этом своем обещании, пусть даже она дала его уже довольно давно, в то время, когда она была совершенно другой женщиной. Женщиной, которой неведомы плотские желания. Женщиной, уже позабывшей о том, что это такое — желать интимной близости с мужчиной. Желать ее и нуждаться в ней так, как человек нуждается в том, чтобы дышать.

— Куда исчез Маркус? — громко спросила Клара. — Это на него совсем не похоже — вдруг перестал навещать нас, хотя всегда приходил к нам, когда мы приезжали в Лондон. Он не появлялся здесь уже много дней.

Грасиэла, делая вид, что с удовольствием ест суп, сказала в ответ:

— Думаю, он решил на некоторое время удрать из Лондона.

— И не сказал об этом нам? — Энид, помешивая свой суп ложкой, нахмурилась. — Это тоже на него не похоже — уехал, не попрощавшись с нами.

— Я уверена, что он просто упустил это из виду.

У Грасиэлы даже защипало язык от ее лжи. Энид, конечно же, была права. Маркус раньше всегда приходил попрощаться, когда куда-то уезжал. Он, вероятно, и в самом деле очень сильно взбудоражился, раз решил подобным образом «наказать» ее девочек. И все из-за нее!

— Интересно, куда это он направился? — Клара клацнула ложкой по своей тарелке. — Несомненно, туда, где солнечно и интересно.

— Хм. А мне кажется, что он упоминал про полуостров Блэк-Айл.

— Так далеко на север?

Энид, услышав про этот полуостров, широко раскрыла от удивления свои большие серые глаза и затем медленно заморгала.

— Да уж, там совсем не солнечно и не ясно. В это время года погода там, наверное, ужасная, — покачала головой Клара.

Она съежилась, став при этом очень похожей на маленькую перепуганную английскую девочку. Грасиэлу радовало то, что ее дочь во многих отношениях пошла внешностью в своего отца-англичанина и что к ней поэтому благосклонно относятся в местном обществе, в котором к Грасиэле относятся совсем иначе.

— Думаю, моя испанская кровь делает меня неспособной жить в холодном климате, — добавила Клара.

Она решительно кивнула, став похожей на взрослого человека. Грасиэле было как-то странно осознавать, что у нее, Элы, в утробе развивается плод, но при этом уже есть дочь, которая вот-вот станет взрослой.

— Я уверена, что там очень красиво зимой, — сказала Грасиэла, понимая, что, когда Маркус уезжал, самое последнее, о чем он думал, так это о плохой погоде в той местности, куда он решил отправиться. Он, возможно, уже замерз насмерть во время своей поездки туда, на север, и все из-за нее. По-видимому, оставаться в Лондоне рядом с Грасиэлой и Колином было для него невыносимым. Нет, о чем Маркус думал в первую очередь, так это о том, как бы уехать подальше от этой парочки.

— Там, наверное, сильные морозы, — покачала головой Энид. — И поэтому очень странно, что он туда поехал. Маркусу никогда не нравились зимние холода.

На лице Энид снова появилось удивленное выражение. Она была слишком умной для того, чтобы не прийти в недоумение от внезапного отъезда брата.

Чувствуя, что необходимо дать какое-то объяснение, Грасиэла решила сказать то, что говорил по этому поводу Колин:

— Думаю, вы согласитесь, что после того несчастного случая он все время был какой-то… сам не свой.

— Хм, — вот и все, что сказала в ответ на это Энид.

Вспоминая сейчас об этом разговоре, Грасиэла надеялась, что Энид не сочтет и ее, Грасиэлы, внезапное решение уехать завтра в поместье очень странным. Эта девочка всегда отличалась прозорливостью.

Грасиэла знала, что ни Кларе, ни Энид не захочется отсюда уезжать, но она никак не могла оставлять их здесь. Поэтому они уедут с ней. Уедут дышать свежим воздухом. Подальше от надоедливых взглядов. Подальше от Колина. Ей это пойдет на пользу и поможет собраться с мыслями, чтобы можно было принять решение, что же делать дальше.

На принятие такого решения времени будет не очень-то много: у нее скоро начнет заметно выпячиваться живот.

Когда она приедет в поместье, все разрешится само собой. Она в это верила. Была вынуждена верить. Это было единственным, за что она могла цепляться сейчас.

Она положила в свой чемодан еще пару чулок, будучи при этом уверенной, что Минни придет в ужас от того, как она, Грасиэла, сложила вещи в чемодан, и наверняка все тайком сложит заново.

— А вы собирались рассказать об этом мне? Хоть когда-нибудь?

От этого раздавшегося рядом голоса ее сердце едва ли не выскочило из груди.

Она резко обернулась и увидела, что Колин стоит в ее спальне. Двери балкона за его спиной были открыты, и через них в комнату проникал прохладный воздух, которого она до сего момента не замечала.

— Вы не можете продолжать так поступать, — сказала она, тяжело дыша и чувствуя, как отчаянно колотится сердце.

— Как поступать? — Он выгнул бровь дугой.

— Забираться в мою комнату, — укоризненно произнесла она.

— В будущем это уже не будет проблемой, потому что мы будем жить вместе в одном помещении. Как муж и жена.

Его слова вызвали у нее опасное радостное волнение, которое Грасиэла тут же подавила. Судя по сердитому взгляду, которым он сейчас смотрел на нее, его слова не были предложением, соединенным с признанием в любви.

— Dios mío, о чем, черт возьми, вы говорите?

— Ко мне вчера поздно вечером приходила леди Толбот.

— А-а, — выдохнула Грасиэла, и в груди у нее похолодело.

Не может быть, чтобы Мэри-Ребекка так поступила по отношению к ней. Она ведь ее подруга. Как она могла пойти к нему втайне от нее, Грасиэлы, и все ему рассказать?

— Не судите ее строго. Она повела себя благоразумно. В отличие от вас. — Он показал жестом на ее уже наполовину собранный багаж. — Думаете, что можете удрать от всего этого… и от меня? Вы считаете идею навсегда соединить свою жизнь с моей жизнью неприемлемой?

Его взгляд скользнул вниз, на пол, остановившись при этом на секунду на ее животе.

Грасиэла с виноватым видом взглянула на свои чемоданы, увидев себя в данный момент его глазами. Она, получалось, была обманщицей. Ей совсем не понравился такой ее образ, и она тут же почувствовала необходимость от него отмежеваться. Необходимость попытаться объяснить.

— Мне показалось, что будет лучше, если я уеду из Лондона. Я никуда не убегаю. Я и не в состоянии это сделать. Я… мне просто потребовалось побыть некоторое время где-то в другом месте.

— Подальше от меня.

Она слегка наклонила голову. Ей вдруг стало тяжело дышать.

— Я такого не говорила.

— А вам и не было необходимости этого говорить.

Его губы скривились в усмешке, и он уверенным шагом направился к ней, тем самым заставив ее попятиться. Отступая, она натолкнулась на скамейку, стоящую возле ее кровати, и села на нее.

— Я расскажу вам, что будет происходить в ближайшее время, — сказал он, глядя на Грасиэлу, которая взирала на него снизу вверх. — Вы не уедете из Лондона…

Она вздернула подбородок, негодуя от такого его тона. Права она или неправа, но она не собиралась позволять ни одному мужчине диктовать, что ей следует делать.

А Колин продолжал:

— Завтра я помещу объявление о нашей помолвке, а затем мы поговорим с Кларой и Энид и объясним им, что собираемся пожениться.

— Объявление о помолвке?

У него все получалось так просто.

— Да, лучше поместить его побыстрее. Начнутся кое-какие разговоры…

— Кое-какие? — Как он мог быть таким невозмутимым? — Да будет настоящий скандал!.. — поправила она его.

Он пожал плечами:

— Если мы поместим объявление о помолвке, то будем считать, что в этом нет ничего зазорного и что это самое что ни на есть нормальное событие.

— Это событие… вовсе не нормальное. И все так будут думать.

Грасиэла знала, каким жестоким может быть британское общество. Она сталкивалась с этим уже много лет.

— Колин, мы не можем… — вздохнув, сказала она.

Он вдруг сел возле нее на корточки и взял ее за руки:

— Это свершилось: вы забеременели. Вы носите в себе моего ребенка. Мы не можем не пожениться.

Она увидела в его глазах непреклонную решимость. Он находился здесь и был готов совершить правильный поступок. Он настаивал на том, чтобы они совершили правильный поступок.

Его бледно-голубые глаза буквально впились в ее лицо. Под тяжестью столь пристального взгляда плечи Грасиэлы невольно опустились.

— Колин, это совсем не то, что вам нужно. Мы не… — Она запнулась и сглотнула. — Вы меня не любите. Я — не та невеста, которая вам нужна.

Его челюсти сжались, а мышцы тела напряглись:

— Но вы — невеста, которая у меня будет.

Она съежилась. Он не стал опровергать ее слов о том, что он ее не любит. То есть он не признавался ей в любви или хотя бы в каком-то похожем на любовь нежном чувстве. То притяжение, которое она испытывала к нему, тут же как бы усохло, превратившись во что-то бесформенное — что-то такое, что нельзя было назвать ни хорошим, ни красивым.

— Завтра, — сказал Колин, все еще не сводя с нее своего взгляда и ожидая ответа.

После долгой паузы она кивнула в знак согласия, хотя он вообще-то его и не спрашивал. Ответить ему отказом в подобной ситуации, пожалуй, было бы глупостью. У нее не было на то ни воли, ни силы. По правде говоря, она чувствовала внутри себя пустоту. Какое все это имело значение, если он ее так и не полюбил? Впрочем, разве браки в светском обществе бывают основанными на любви? Ее предыдущий брак разве был по любви?

Однако она уже давно перестала быть юной девушкой, которой пришлось выйти замуж по расчету и мучиться в этом браке, а затем делать перед всеми остальными людьми вид, что ее брак был счастливым. Она была теперь самостоятельной женщиной. Она заслужила право принимать свои собственные решения. Грасиэла поклялась себе, что если она когда-нибудь снова выйдет замуж, то это будет брак по любви.

И вот сейчас ей приходится от этой своей клятвы отказываться.

«Но к этому привели те решения, которые ты принимала сама».

Тем не менее подобные рассуждения не помешали тому, чтобы ощущение пустоты охватило ее еще сильнее, когда Колин повернулся и вышел из спальни тем же самым способом, которым он зашел в нее. При этом он двигался так быстро, как будто ему хотелось побыстрее расстаться с ней.

Она слегка покачала головой. Ей предстояло выйти замуж за Колина. Эта мысль — эта реалия — показалась ей чем-то фантастическим. Как будто она, Грасиэла, была на месте какой-то другой женщины. Да, о замужестве с Колином должна была бы думать какая-то другая женщина. Точнее, юная девушка со свежим личиком. А не такая женщина, как она.

Взгляд Грасиэлы зацепился за ее отражение в зеркале. Она стала разглядывать себя, отчаянно пытаясь представить, что все это является вполне нормальным и что забеременеть от Колина и выйти за него замуж — это вовсе не абсурдная фантазия, которую можно прочесть в каком-нибудь романе. Она покачала головой, и у нее опять появилось странное чувство, что все это происходит не с ней. Ей было трудно привыкнуть к мысли, что Колин на ней женится. Ей очень бы хотелось, чтобы потом он не пожалел об этом.

Колин, будучи верным своему слову, явился в дом Грасиэлы на следующее утро, когда она и ее домочадцы завтракали. Подняв взгляд от тарелки и увидев, что его привели в столовую, Грасиэла почувствовала, как ее сердце лихорадочно заколотилось.

Клара при виде Колина радостно вскрикнула. Ее щенок тявкнул и выскочил из-под стола, где он караулил, не уронит ли кто-нибудь на пол кусочек еды.

Колин, наклонившись, почесал собачку за ушами и пробормотал ей что-то ласковым голосом.

Затем он выпрямился. Щенок стал прыгать вокруг него, не удовлетворившись такими коротенькими ласками и жаждая больше внимания к себе.

Энид улыбнулась и сказала:

— Составьте нам компанию, милорд.

Она показала жестом на пустой стул рядом с ней.

— Спасибо.

Он сел на этот стул и выпрямил спину. Его взгляд устремился к Грасиэле, когда появившийся слуга поставил перед ним тарелку. Он слегка кивнул Грасиэле. Она кивнула в ответ, внутренне дрожа так, как дрожит на ветру лист.

Подняв чашку с дымящимся чаем ко рту, она аккуратно отхлебнула из нее.

Колин оторвал кусок гренка и, запихнув его себе в рот, стал жевать, переводя взгляд с одного сидящего за столом человека на другого. Он все еще был сердит на нее. Она сразу же почувствовала это по его сдержанным движениям. От этого возникшее у нее в животе неприятное ощущение усилилось.

Клара верещала, как сорока, и Грасиэла слушала ее лишь в пол-уха до того момента, когда дочь предложила им всем навестить не кого-нибудь, а дочерей лорда Нидлинга. Грасиэла невольно вздрогнула.

Клара бросила на Колина коварный взгляд и хихикнула:

— Мне кажется, что старшая сестра Гонории, Форзиция, к вам очень даже неравнодушна, Стрикленд. Когда я видела ее в последний раз, она буквально забросала меня вопросами о вас.

— Все дочери лорда Нидлинга — прекрасные и изысканные леди, — сказал в ответ Колин.

Грасиэла почувствовала в его голосе раздраженность. Он заерзал на своем стуле. По выражению голубых глаз Колина было видно, что ему отнюдь не хочется разговаривать на эту тему.

Грасиэла, потянувшись за ежевичным вареньем, слегка кивнула гостю, стараясь тем самым дать ему понять, что и ей эта тема тоже не нравится.

Клара же не унималась, ее глаза заблестели, и она, издав какой-то жужжащий звук, спросила:

— Значит, слухи соответствуют действительности, да? Вы подыскиваете себе невесту, Стрикленд?

Грасиэла едва не поперхнулась чаем. Она поспешно поднесла салфетку к губам, чтобы не дать себе громко раскашляться.

Энид бросила на нее любопытный взгляд, а затем посмотрела на Колина. Воцарилась тишина: все стали ждать, что же Колин скажет в ответ. Грасиэла при этом ломала себе голову над тем, как бы ей выпутаться из такой неловкой ситуации.

Уголок рта Колина приподнялся, как будто его что-то позабавило.

— Да, Клара. Это правда. Я решил жениться.

В груди у Грасиэлы похолодело. От нее не ускользнула ирония, скрывающаяся в этих словах. Она и Колин сейчас собирались сообщить о своей предстоящей свадьбе, а Клара имела в виду, что Колин должен вроде бы связать себя брачными узами с девушкой, едва закончившей школу. Да уж, абсурда тут было немало.

— Ага, — с понимающим видом кивнула Клара. — Я так и думала.

Энид прокашлялась и, выгнув свою элегантную шею, произнесла:

— Ну что же, это замечательная новость. Мы очень рады за вас, Колин. Вы уже остановили свой выбор на какой-нибудь молодой леди?

— Это Форзиция, да? Я права? Скажите мне, что я права, — заулыбалась Клара, явно гордясь своими способностями по части дедуктивного мышления.

Энид начала насыпать сахар себе в чай с какой-то чрезмерной сосредоточенностью, как будто она старалась не смотреть сейчас на Колина.

— Поздравляю, Колин, — сказала она. — Эта молодая леди — прямо-таки счастливица.

Колин слегка наклонился вперед, и его стул тихонько скрипнул.

— Форзиция, возможно, и счастливица, но я не собираюсь предлагать этой девушке выйти за меня замуж.

— Не собираетесь? — Клара, растерявшись, пришла в замешательство.

— Не собираетесь? — спросила, словно эхо, Энид, поднимая взгляд от своей чашки с чаем.

А Клара продолжала:

— Но ведь ходили такие слухи… Гонория говорила, что Форзиция уже ждет от вас предложение.

Колин пожал плечами:

— Мне жаль, что я не оправдываю ее ожидания, но вообще-то ее отец весьма далек от такого вот заблуждения. Он знает, что я не буду делать предложение его дочери.

Лицо Грасиэлы зарделось еще сильнее, когда она вспомнила, при каких обстоятельствах к Нидлингу пришло понимание того, что Колин не будет свататься к его дочери.

— О-о, это становится уже очень интересным! А кому же тогда вы сделаете предложение? — заволновалась Клара, которая, судя по выражению ее лица, едва не сгорала от любопытства.

— Клара, не будь такой назойливой, — сказала Энид, бросая на Грасиэлу взгляд, в котором читалась просьба вмешаться.

Обычно Грасиэла в подобной ситуации уже бы вмешалась и пресекла назойливость своей дочери, зачастую граничащую с бестактностью. Однако сейчас Грасиэле даже не приходило в голову, что же она могла бы сказать. Ее нервы были очень сильно напряжены в ожидании того, какая новость будет сообщена сейчас ее девочкам.

Колин же, наоборот, казался абсолютно спокойным. Отрезая себе кусочек лосося, он с милой улыбкой и невозмутимым видом сказал:

— Вы обе очень близко знакомы с моей будущей невестой.

— Правда? — Клара даже слегка подпрыгнула на своем стуле и радостно захлопала в ладоши. — Не томите нас, Колин, расскажите побыстрее.

Грасиэла опустила руки на колени под столом, так сильно сжимая салфетку пальцами, что они начали неметь.

— Хорошо, — с готовностью кивнул Колин.

Затем он бросил взгляд туда, где сидела по другую сторону стола Грасиэла. Она стала неподвижной, как мраморная статуя. Он, глядя на нее, выгнул бровь дугой. Он все еще на нее сердился. Сообщать подобную новость этим девушкам, возможно, было нелегко, но он, похоже, даже и не пытался это как-то облегчить.

— Эла, — сказал он, произнося ее имя так, что оно прозвучало одновременно и как вопрос, и как утверждение.

Энид, проследив за взглядом Колина, ошеломленно нахмурила брови.

Услышав имя своей матери, Клара тоже посмотрела на нее:

— Мама уже знает? О-о, мама, ты уже знаешь! Расскажи нам!

— Я… Я… — Грасиэла, смутившись под пристальным взглядом дочери, запнулась.

— О-о, это нечестно! — Клара надула губы. — Мама, ты уже знала.

— Нет, тут все совсем не так, — слабым голосом выдавила из себя Грасиэла.

Колин покачал головой:

— Это будет для вас своего рода сюрпризом, но ваша мама… — Он перевел взгляд с Клары на Энид. — Мы с Элой… решили пожениться.

В комнате воцарилась тишина.

Даже Клара, обычно очень даже словоохотливая, сидела молча. Казалось, ее лицо словно бы окаменело от охватившего ее потрясения, если не считать того, что она очень быстро моргала.

— Вы сказали, что вы поженитесь… друг с другом? — спросила Энид.

Выражение ее лица тоже стало каменным, а тон ее голоса был под стать этому выражению. Она переводила взгляд с Колина на Грасиэлу и обратно. Она стала совсем непохожей на спокойную и сдержанную Энид, которую знала Грасиэла. И Грасиэле теперь было непонятно, чего ей ожидать от такой Энид.

Грасиэла кивнула, а Колин ответил на заданный вопрос всего лишь одним словом:

— Да.

Энид вдруг стала очень сосредоточенно смотреть на свою кашу.

— Объявление о помолвке будет помещено завтра, — добавил Колин.

— Объявление о помолвке, — словно эхо, повторила Клара. Повторила так, как будто она никогда не слышала этих слов раньше.

— Да. Как только будет помещено это объявление и как только я получу специальное разрешение[12], мы поженимся. Я хочу, чтобы церемония бракосочетания была очень скромной. Мы можем устроить ее в церкви в той деревне, которая находится рядом с моим имением. Мои родители поженились именно там. Это вполне подходящий вариант.

— Мама!.. — воскликнула Клара, с ошеломленным видом качая головой.

Затем она уставилась на Колина и сказала:

— Но она же старше вас!

Грасиэла невольно съежилась.

— Да, на несколько лет, — с невозмутимым видом кивнул Колин.

Клара, переводя взгляд с Колина на свою мать и обратно, задумалась над тем, что она только что услышала, и после небольшой паузы сказала:

— Я… Я даже и не знала, что вы за ней ухаживаете…

Ухаживает? Ее дочь была такой наивной!

Вот это будет трудно — лгать своей дочери. Говорить ей, что ее брак с Колином будет браком по любви, тогда как она, Грасиэла, прекрасно знала, что это совсем не так… А ведь брак по любви — это то, чего она всегда желала для своей дочери. Она надеялась, что та выйдет замуж по любви. И вот теперь сама она, Грасиэла…

Энид стала вести себя очень тихо. Она, прищурившись, смотрела то на Грасиэлу, то на Колина. Грасиэла, почувствовав, что к горлу подступил ком, тяжело сглотнула. Когда она выходила замуж за отца Энид, та была еще маленькой девочкой. Грасиэле было очень даже нелегко привлечь Энид на свою сторону, но за последние несколько лет их отношения как-то наладились на основе взаимного уважения. Тем не менее Грасиэла всегда вела себя по отношению к Энид настороженно… Так, как будто непрочный мир, установившийся между ними, запросто мог быть нарушен. Именно это сейчас и могло произойти.

Грасиэла еще сильнее сжала пальцами салфетку. Если известие о ее предстоящем бракосочетании с Колином было воспринято так болезненно, то как же она тогда расскажет Кларе и Энид о своей беременности? А ведь то, что она беременна, уже довольно скоро станет заметным. Ее охватил ужас: в конце концов им станет известна вся правда об этом бракосочетании, и тогда она, Грасиэла, уже не сможет утверждать, что этот брак — по любви.

— Мы всегда относились друг к другу с большой симпатией и нежностью, — с трудом сказала она.

Это, по крайней мере, не было ложью. Во всяком случае, именно такими были их отношения раньше. Но теперь, глядя на Колина, сидевшего за столом с отчужденным видом, она уже не была уверена в этом, а потому ее слова показались ей пустым звуком.

— С нежностью? — Клара уставилась на свою мать так, как будто у той вместо одной головы вдруг стало две.

Грасиэла заерзала на стуле. Несмотря на свой юный возраст, ее дочь отнюдь не была глупенькой, а потому слова «симпатия» и «нежность» явно не казались ей достаточным основанием для того, чтобы она, Грасиэла, снова вышла замуж. Пусть даже ее жених был таким симпатичным, что любая женщина стала бы сходить от него с ума.

— Я люблю вашу маму, — сказал Колин.

Грасиэла посмотрела на Колина. Он тоже посмотрел на нее — посмотрел бесстрастным взглядом. От такого его заявления у нее даже перехватило дыхание. Но он, конечно же, врал. Он произнес эти слова лишь для того, чтобы придать большей обоснованности их предстоящему брачному союзу.

— А-а… — вздохнула Клара, прижав ладони к груди и явно растрогавшись.

И вдруг раздался смех.

Это засмеялась Энид. Она закинула голову, и ее плечи стали слегка подрагивать.

— Энид!.. — нахмурилась Клара.

Посмеявшись еще несколько секунд, Энид, глубоко вздохнув, успокоилась и спросила:

— Вы и в самом деле собираетесь пожениться?

Грасиэла, обменявшись взглядом с Колином, кивнула.

Энид, упершись ладонями в столешницу, резко встала, и ее стул, опрокинувшись, грохнулся на пол.

— Просто невероятно!.. — воскликнула Энид. Ее взгляд переместился с Грасиэлы на Колина, а затем обратно. — Сначала ты забираешь у меня моего отца, а теперь… — Ее дымчато-серые глаза, обычно такие спокойные, вспыхнули и впились в Грасиэлу с осуждающим выражением. Она показала на Колина: — А теперь… его. Ты могла бы взять себе любого мужчину, какого бы только захотела… Неужели это обязательно должен был быть Колин?

Грасиэла удивленно захлопала ресницами, и на душе у нее похолодело. Она бросила быстрый взгляд на Колина. Судя по выражению его лица, он тоже был удивлен. Энид, похоже, имела на Колина какие-то виды. Но такого ведь попросту не могло быть. Энид довольно скоро уже стукнет тридцать лет. Она, можно сказать, по своей собственной воле уже стала старой девой. Если бы она и в самом деле была неравнодушна к Колину, то наверняка дала бы ему понять это в прошедшие годы.

— Энид… — начала было Грасиэла, не зная при этом, что и сказать.

— Нет! — Энид выставила руку вперед ладонью к Грасиэле. — Не надо.

— Я не осознавала… — Грасиэла покачала головой, выражение ее лица все еще было удивленным. — Я… Я не знала…

— Ты, получается, большой специалист по части того, чтобы забирать у меня все в моей жизни.

— Энид… — сказал Колин, и в его голосе прозвучал легкий упрек.

Энид, посмотрев на Колина, покачала головой:

— Нет. Я не могу сейчас от вас ничего слышать. Я попросту не могу… это слышать.

С этими словами она резко повернулась на каблуках и стремительно вышла из комнаты. Все остальные молча посмотрели ей вслед. Грасиэла заметила, что тяжело дышит, и попыталась успокоиться.

— Ну и дела… — вздохнув, сказала Клара.

Слабо улыбнувшись своей матери и Колину, она добавила:

— Тем не менее я очень рада за вас обоих.

Колин побыл в доме Грасиэлы еще чуть больше часа, а затем ушел, пообещав вернуться к ужину. Ему нужно было очень многое сделать, если он хотел, чтобы он и Грасиэла поженились побыстрее. А он очень этого хотел.

Клара сияла, явно радуясь тому, что Колин сегодня еще придет к ним. Эла, однако, была отнюдь не такой радостной.

Клара внимательно посмотрела на то, как он, наклонившись, поцеловал Грасиэле руку.

Сделав это, он вдруг решил этим не ограничиваться и легонько поцеловал ее в губы. Они ведь, в конце концов, уже почти жених и невеста. Ему был очень приятен вкус ее губ — уже такой знакомый для него, — и он лишь с трудом удержался от того, чтобы не поцеловать ее покрепче.

Грасиэла охнула и невольно покосилась на дочь. К ее лицу прихлынула кровь. И это было, в общем-то, неплохо, ведь с того момента, как Колин пробрался в спальню Грасиэлы и объявил ей, что собирается на ней жениться, она все время была бледной. А после того, как отреагировала на известие об их предстоящей свадьбе Энид, она стала уже настолько бледной, как будто кровь вообще навсегда схлынула с ее лица. Это разбудило у Колина защитные инстинкты. Грасиэла носила в себе его ребенка, и он хотел, чтобы она была здоровой. Веселой и здоровой. Он хотел, чтобы она забыла о том, как он на нее рассердился. К тому же им следует начать свою семейную жизнь в мирной обстановке. Ему было необходимо забыть о том, что она намеревалась удрать и держать свою беременность в тайне… по крайней мере, в течение какого-то времени.

Колин вполне мог понять охватившую ее панику и чувство неопределенности, поскольку во время физической близости с ней он не давал ей никаких обещаний и надежд.

Но теперь, когда они решили жить вместе, это будет уже навсегда. Его охватило глубокое чувство удовлетворения от того, что он поступил правильно. Он всегда был неравнодушен к Эле. И всегда хотел ее… Теперь он мог признаться в этом самому себе. Она удовлетворяла его в постели так, как этого не делала еще ни одна женщина. И это было главным. Это было достаточным. Более чем достаточным.

Клара хихикнула, когда он, поцеловав Элу, слегка отстранился от нее. Глаза Элы уставились на него. В серьезном выражении этих больших темных глаз все еще читалось сомнение.

— Все будет хорошо, — прошептал он так, чтобы услышала только она одна, и отступил от нее на пару шагов. Он знал, что в последнее время она очень переживает. О Маркусе. Об Энид. О Кларе. О нем, Колине. Об их ребенке.

Она кивнула и перевела взгляд на Клару. Ей явно не хотелось обсуждать эти вопросы в присутствии дочери.

— Увидимся сегодня вечером, — прошептал он.

Клара, глядя на мать, спросила:

— Может, мне поговорить с нашей поварихой? Попросить ее приготовить особенный праздничный ужин? Ну, хотя бы торт. А может, еще и пирожные.

— Это было бы замечательно, — сказал Колин.

— Жаль, что здесь нет Маркуса, — с тоской в голосе добавила Клара. — Он не сможет вместе с нами попраздновать.

При упоминании о Маркусе Элу, судя по выражению ее лица, охватило чувство вины. Колину это очень сильно не понравилось. Ему не понравилось, что она чувствует себя виноватой из-за того, что между ними происходило. Он сам не сожалел в данном случае абсолютно ни о чем.

Колин протянул руку и легонько погладил Элу пальцем по щеке. Эта коротенькая ласка вполне вписывалась в рамки приличия применительно к будущим жениху и невесте, но при этом между ними как бы проскочила искра. Как всегда при общении с ней, ему захотелось чего-то большего, чем простое прикосновение. Ему всегда хотелось большего. И как только он мог подавлять в себе это желание в течение столь длительного времени?

— Да, жаль, — согласился он относительно Маркуса и, выдержав взгляд Элы, добавил: — Нам следует отпраздновать так, чтобы как-то компенсировать его отсутствие.

Остаток дня прошел довольно быстро. Колин отправил мажордому своего родового поместья весточку о том, что он вскоре прибудет туда с небольшой группой людей. Затем он выполнил кое-какие формальности, необходимые для получения специального разрешения от архиепископа, и, наконец, встретился со своим управляющим и адвокатом, чтобы сообщить им о предстоящем изменении в его семейном положении.

Когда он вернулся в городской особняк Отенберри, Клара и в самом деле организовала обещанный ею праздничный ужин. И на ужине этом был торт.

Энид, однако, на ужин не пришла. Эла пыталась выглядеть радостной, но Колин знал, что ее сильно угнетало поведение падчерицы, которая предпочла остаться в своей комнате, а не праздновать вместе с ними. Если учесть еще и исчезновение Маркуса, возникало ощущение, что ее семья распадается на части.

Клара после ужина стала играть для них в гостиной на фортепьяно и делала это, пока Грасиэла не остановила ее, сказав:

— Спасибо. Это было замечательно, но время уже позднее, Клара.

Девушка кивнула и поднялась со стула:

— Спокойной ночи, мама.

Она наклонилась и поцеловала Грасиэлу в щеку. Затем, выпрямившись, она улыбнулась Колину:

— Спокойной ночи, Колин.

— Спокойной ночи, Клара.

Клара вышла из комнаты. Колин, глядя ей вслед, вдруг с изумлением осознал, что она будет его падчерицей. И он должен будет позаботиться о ее будущем.

Как-то так получилось, что из человека, у которого практически нет близких родственников, он вдруг превратился в человека, у которого есть жена, падчерица и — в уже довольно близком будущем — собственный ребенок. Это было хорошим началом его жизни семьянина — жизни, о которой он всегда мечтал.

Ему вдруг показалось, что его грудь чем-то наполнилась. Он всегда чувствовал внутри себя какую-то пустоту. Пустоту, которая как бы глодала изнутри его оболочку. Раньше он думал, что это просто неотъемлемая часть его существования. Что-то такое, с чем ему необходимо смириться. Он никогда даже и не предполагал, что это ощущение пустоты может исчезнуть. Но вот теперь оно исчезло.

На каминной доске тикали часы. Только они теперь нарушали тишину вместе с потрескиванием дров, горящих в камине.

Он бросил взгляд на Элу. Она все еще выглядела встревоженной, а ее лицо по-прежнему было бледным. Во время ужина она почти ничего не ела.

Теперь она принадлежала ему. И ему следовало заботиться о ней. На нем лежала задача сделать так, чтобы ее щеки снова стали румяными. А еще — чтобы она поменьше переживала и побольше ела.

Он поднялся на ноги и дернул за шнур с колокольчиком, чтобы вызвать служанку.

— Что вы делаете? — спросила Грасиэла.

Не успел он что-то ответить, как вошла служанка. Она сделала легкий реверанс.

— Принеси нам на подносе какие-нибудь бутерброды и печенье.

Бросив взгляд на Грасиэлу, он добавил:

— И молока.

Молоко вроде бы придавало человеку сил. Его бабушка всегда давала ему молоко, прежде чем уложить спать, утверждая при этом, что от молока он станет сильнее.

Служанка исчезла еще до того, как Эла успела возразить:

— Я не нуждаюсь…

— Вы за ужином почти ничего не ели. Вам необходимо хорошо питаться. А иначе как вы сможете поддержать свое здоровье?

Она вздохнула и с явным недовольством кивнула:

— Ну ладно.

В течение нескольких секунд они молчали, а затем Колин сказал:

— Она вас простит.

— Откуда вы это знаете?

Ей было понятно, что он имеет в виду Энид.

Он задумался над тем, что же сказать, дабы успокоить ее. Он всегда относился к Энид как к сестре, ибо родных сестер у него не было. Ему даже и голову не приходило, что она испытывает к нему какие-то романтические чувства. Она всегда только и делала, что рылась в своих книгах. Теперь ему оставалось лишь надеяться, что он не был объектом ее грез все эти годы.

— А оттуда, что когда-нибудь наступит день, когда она так сильно влюбится в какого-нибудь мужчину, что осознает, что те чувства, которые, как ей кажется, она испытывает сейчас ко мне, — это всего лишь плод ее воображения.

Эла, нервничая, стала кусать губу. Похоже, слова Колина не очень-то успокоили ее.

Внезапно он опустился перед ней на корточки и обхватил ее ладони, лежащие на подлокотниках кресла:

— Вот увидите. Она осознает свою ошибку, и тогда ваши отношения обязательно наладятся.

— Я на это надеюсь.

В комнату снова зашла служанка, толкающая перед собой тележку. Колин встал и отступил в сторону, давая ей возможность поставить еду перед Элой.

— Спасибо, Алтея, — прошептала Грасиэла.

Служанка сделала реверанс и ушла.

Колин тут же начал накладывать Эле в тарелку еду.

— Это слишком много, — стала возражать она.

— Ешьте. Если не для самой себя, то, по крайней мере, для нашего ребенка.

Грасиэла взяла тарелку и, подчинившись, стала есть. Он внимательно наблюдал за ней. Она съела один бутерброд и печенье и выпила стакан молока. Затем, поставив пустой стакан на место, она посмотрела на Колина и спросила:

— Ну что, достаточно?

— Да. Спасибо.

— А Маркус? — с тревогой в голосе произнесла она. — Он тоже осознает свою ошибку, и наши с ним отношения наладятся? — Она покачала головой. — Вы не сможете убедить меня, что наш брак не испортит навсегда мои отношения с родственниками.

Колин вздохнул. Ему очень бы хотелось иметь основания заявить ей, что ее отношения с родственниками в конце концов снова станут нормальными.

— С Отенберри дело обстоит немного сложнее, — признал он.

Ее взгляд затуманился:

— Маркус всегда будет чувствовать, что мы оба поступили по отношению к нему очень плохо.

Колин задумался. С этим парнем, рядом с которым он, Колин, вырос, его очень многое связывало. Очень много. Однако тот факт, что он спал с его мачехой, наверняка задел Маркуса за живое, причем очень сильно. И то, что он женится на Грасиэле, в данном случае ничего не изменит: Маркус и дальше будет чувствовать, что его гнусно обманывали.

— Честно говоря, мы, возможно, потеряли его. — Колин не мог этого не признать. Эла кивнула. Вид у нее был таким печальным, что сердце Колина болезненно сжалось. — Но нет смысла из-за этого терзаться. Вам следует хотя бы немного отдохнуть. Тут уж ничего не поделаешь. Не унывайте. У вас родится ребенок. Наш ребенок.

Сделав паузу, он добавил:

— Завтра я поеду за специальным разрешением.

— Хорошо.

— Я вернусь послезавтра.

— Счастливого пути, милорд.

Она изобразила улыбку на своем миловидном лице, но Колин не мог избавиться от ощущения, что их брачный союз начинается как-то неправильно, но он не имел ни малейшего понятия, как сделать так, чтобы он начался правильно.

Он скакал в Кентербери так, как будто за ним по пятам гнались собаки.

Он не хотел ждать в своем имении согласно установленной процедуре три недели, в течение которых объявление о предстоящем бракосочетании должно провисеть в приходской церкви. Не будет и большой свадебной церемонии в соборе Святого Павла. Это потребовало бы длительных приготовлений и времени, которого у них не было. Да им и не нужна была такая показуха. Все светское общество собралось бы в этом случае поглазеть на то, как вдовствующая герцогиня Отенберри снова выходит замуж, и эти люди стали бы осуждающе шушукаться и хихикать за спинами жениха и невесты. Нет, спасибо. Он не станет подвергать Грасиэлу таким мучениям. Специальное разрешение — вот единственно возможный вариант.

Что-то поторапливало его, когда он скакал ночью из Кентербери обратно, уже имея на руках специальное разрешение. Архиепископ снисходительно отнесся к его просьбе. За определенную плату, конечно же. Колин мог бы остаться на ночь в Кентербери, ведь один или даже два дня не стали бы сколько-нибудь серьезной задержкой в общем ходе событий. Тем не менее что-то подсказывало ему, что нужно вернуться к Эле как можно скорее.

Он прибыл в Лондон незадолго до рассвета. Зайдя в свой дом, он упал на кровать и проспал несколько часов, понимая, что не может явиться к Эле до того, как наступит день.

Он проснулся от запаха кофе из цикория. Возле его кровати стоял мажордом и протягивал ему чашку.

Колин с благодарностью взял эту чашку:

— Тебя прислали сами небеса, Дональд.

Вздохнув, он с наслаждением сделал первый глоток, позволяющий ему взбодриться.

Через час Колин был почти одет для того, чтобы выйти из дому и отправиться по делам. Дональд уже пошел принести ему верхнюю одежду, когда двери в спальню вдруг резко распахнулись и зашла его бабушка. Позади нее с виноватым выражением на лице шагал мажордом.

— Ми… милорд, — пролепетал Дональд, и его лицо, которое обычно было пепельного цвета, стало красным. Бедняга. Сначала Маркус, а теперь вот еще его, Колина, бабушка. Он, как мажордом, наверняка чувствовал себя униженным.

— Все в порядке, — сказал Колин, обращаясь к старому слуге, и затем переключил все свое внимание на бабушку.

Он не видел ее уже несколько лет, но за эти годы она почти не изменилась. Когда он был ребенком, она наводила на него немало страху. Будучи не очень крупной женщиной, она тем не менее казалась ему огромной со своими серебристыми волосами, собранными в высокую прическу, и скрипучим голосом.

Волосы у нее по-прежнему были серебристыми, и она по-прежнему ходила с такой прической, которая, наверное, пользовалась популярностью в светском обществе лет сорок тому назад.

Стуча по полу тростью с серебряным набалдашником, вдовствующая графиня направилась к единственному креслу, стоящему в этой комнате.

— Бабушка, — сказал Колин, жестом показывая слуге, чтобы тот удалился, — я очень рад тебя видеть.

— Хватит любезностей. — Она взмахнула рукой и уселась в кресло.

Колин еле заметно усмехнулся: поскольку они с бабушкой вообще-то не обменивались любезностями, ее фраза насмешила его и он с трудом заставил себя не засмеяться.

— До меня дошли слухи о твоей помолвке.

— Ну, это совсем не удивительно, если учесть, что объявление о своей помолвке я поместил в газете.

Она положила обе ладони на набалдашник своей трости.

— Вы друг для друга абсолютно не подходите.

Колин вздохнул:

— Мне жаль, что ты такого мнения.

— Это все нужно отменить. И тебе следует понимать, что бракосочетание состояться не должно. — Старуха вытянула шею и показалась ему похожей на журавля. — Она старше тебя на несколько лет, Колин. И она уже отнюдь не в цвете лет. Так что это нечто немыслимое. Тебе известно, какие пошли разговоры после того, как появилось твое объявление о помолвке? Я уже даже не могу высоко держать голову среди своих друзей.

— Тебе, возможно, нужны новые друзья.

— Не дерзи мне, юноша.

Он пожал плечами:

— Я знаю, что тебе очень трудно это понять, но мне наплевать на то, какие там пошли разговоры.

Ее губы искривились, и от их уголков побежали морщинки.

— Даже если не обращать внимания на всю скандальность этой истории, нужно учитывать тот факт, что герцогиня Отенберри — бесплодная. Она родила только одного ребенка… — Бабушка подняла вверх шишковатый палец. — И хотя тема эта весьма щепетильная, всем известно о ее выкидышах. А тебе нужны сыновья.

— Она сейчас беременна, — выпалил Колин.

Ему, возможно, не следовало бы сообщать бабушке об этом, но он попросту не смог удержаться. Тот факт, что она пришла сюда и возомнила себя имеющей право диктовать, что ему следует делать (на ком он должен жениться, а на ком — не должен), хотя до этого она почти не играла в его жизни никакой роли, вызвал у него раздражение.

Она никак не отреагировала на это известие и лишь покрепче сжала пальцами набалдашник своей трости.

— Сумеет ли она благополучно родить тебе сына, это мы еще посмотрим. Лично я думаю, что вряд ли.

— В таком случае, бабушка, очень даже хорошо то, что меня твое мнение по данному поводу не интересует, — сухо сказал он.

Она откинулась в кресле и расправила плечи, стараясь придать себе внушительный вид. От услышанного ею только что оскорбления ее ноздри раздулись.

— Ты, возможно, самый последний в нашем роду графов Стриклендов. Очень даже возможно.

Старая графиня медленно встала и выпрямилась, зашатавшись при этом, но когда он подошел к ней, чтобы помочь, она решительно отвела его руки в сторону. Даже будучи на несколько дюймов ниже внука ростом, она, казалось, смотрела на него сверху вниз.

— Ты сделал из меня посмешище. Ты — позор для нашей семьи. Я всегда это знала. — Она смерила его презрительным взглядом. — Я увидела это в тебе, когда ты был еще мальчиком. Твой отец… он тоже это видел. Это читалось в твоих глазах. Слабость характера.

Колин сделал вдох и не выдыхал, тем самым как бы стараясь заполнить вновь появившуюся внутри него мучительную пустоту.

— Ты должен расторгнуть эту помолвку.

— Ты думаешь, что можешь мной командовать? Тебя все эти годы в моей жизни почти не было…

— Какая дерзость! Я, что бы ты там ни говорил, твоя бабушка и глава этой семьи…

— Ты, пожалуй, очень сильно преувеличиваешь, когда называешь нас «семьей».

На ее пепельного цвета щеках появились красные пятна.

— Ты должен поступить так, как я велю тебе.

Он слегка отклонил голову назад с таким видом, как будто обдумывал эту возможность. Затем, снова взглянув на бабушку, сказал:

— Я поступлю так, как сам сочту нужным, но спасибо тебе за то, что проявила ко мне хоть какой-то интерес.

— Глупый и дерзкий грубиян!

В глазах графини появился стальной блеск.

Колин поцокал языком и примирительно произнес:

— Не надо так сильно волноваться. — И, глядя на то, как у нее на лбу начала пульсировать жилка, со слегка озабоченным видом добавил: — Это может быть вредным для здоровья.

— В данном случае я добьюсь своего, — пообещала старая графиня тихим, но весьма решительным голосом.

В ответ на эту угрозу Колин только фыркнул. Ну что его бабушка могла сделать? Он, Колин, уже взрослый человек. К тому же он от нее совсем не зависит.

Она повернулась вокруг своей оси, причем как-то так удивительно быстро для человека ее возраста, которому для ходьбы требовалась трость.

Почесывая затылок, Колин отступил назад и стал смотреть, как она выходит из его спальни, громко ударяя при ходьбе своей тростью в пол.

Хотя он отнюдь не жалел о своем решении жениться на Эле, слова его бабушки снова и снова звучали эхом у него в ушах. «Ты — позор для нашей семьи… Я всегда это знала. Я увидела это в тебе, когда ты был еще мальчиком. Твой отец… он тоже это видел. Это читалось в твоих глазах. Слабость характера».

Он задумался о своих родителях, которых никогда не знал, и ему стало интересно, согласились ли бы они с мнением его бабушки о нем или же нет.

Колин нашел ее дремлющей на кровати.

В дом он зашел без объявления. Он хорошо ориентировался в этом доме, но сейчас ему никого не хотелось видеть. Только один человек притягивал его к себе и изгонял из него мучающую его пустоту, а потому он — в эгоистических целях — старался ни с кем по пути к Грасиэле не встречаться.

После того как его бабушка ушла, он сел в кресло, в котором только что сидела она. Он задумался над ее словами — не столько над ее предсказаниями относительно Элы, сколько над ее суждением о нем самом. Бабушка была единственным родственником, который у него еще оставался, и когда она — в кои-то веки! — решила навестить внука, то только для того, чтобы сообщить ему, что он — позор для их семьи и что он совсем не такой, каким ему следовало бы быть…

Колин зашел в спальню Грасиэлы и остановился, прислонившись спиной к стене. Ее грудь легонько приподнималась и опускалась при вдохах и выдохах. Материя ее платья идеально облегала ее груди, и это вызвало у него не только похоть, но и совсем другие эмоции. Впрочем, похоти тоже было хоть отбавляй. У него по отношению к ней ее всегда было много. Он снял верхнюю одежду и начал проворно расстегивать пуговицы своего жилета.

Грасиэла заворочалась на кровати, вздохнула и медленно потянулась. Его член при виде этих ее движений напрягся. Ему очень захотелось взять ее прямо сейчас. Ему очень захотелось задрать ее юбки и погрузиться в нее так, чтобы он уже и не знал, где заканчивается он и где начинается она.

Ее глаза открылись, и она заморгала своими темными ресницами.

Заметив в комнате какое-то движение, она посмотрела в его сторону и тут же резко приподнялась на локтях.

— Что… что вы делаете?

Она заморгала так часто, как будто ей что-то попало в глаза. Ее милый голос еще больше усилил возникшее в нем плотское желание, и он стал раздеваться быстрее. Он окинул ее взглядом, и внезапное осознание того, что она принадлежит ему — и что она всегда будет принадлежать ему, — поразило и восхитило его. «Она — моя».

— Я раздеваюсь, — ответил он. — Почему бы вам не сделать то же самое?

Он бросил свою верхнюю одежду на стул и затем одним движением стянул с себя через голову частично расстегнутую рубашку. Вслед за рубашкой он снял с себя и штаны.

Ее глаза расширились, и она, продолжая лежать на кровати, выставила руку ладонью вперед:

— Подождите.

Он усмехнулся:

— Нам нет необходимости ждать до брачной ночи. Мы этим уже занимались, помните?

— О-о, я это очень хорошо помню. И помню, к чему это привело.

Он хихикнул и выгнул бровь дугой:

— Так вы будете раздеваться или предпочитаете, чтобы вас раздел я?

Она приподняла подбородок, и в ее глазах сверкнул огонь. Она сейчас была такой красивой, что у него даже сердце сжалось.

— Только из-за того, что мы уже занимались этим раньше, я должна делать все, что вы пожелаете?

Колин глубоко вдохнул и, сделав два шага к ней, заставил себя остановиться. Держа руки вдоль тела, он стал сжимать ладони в кулаки и разжимать их.

— Я такого не говорил. И я такого не говорю…

— Если вы думаете, что в нашей семейной жизни всегда будет вот так, то…

Он наклонился и своим поцелуем заставил ее замолчать.

За свои почти два десятка лет в роли герцогини Отенберри Грасиэла встречала много светских дам с ледяным взглядом, которым было наплевать на ее формальный статус и которые не испытывали никакого уважения к ее титулу. Она видела осуждение буквально в каждой строчке, которая читалась в выражении их лиц, в их искривленных губах, в их раздувающихся ноздрях. Она не была для них настоящей англичанкой, заслуживающей быть знатной особой. И она давно уже привыкла к такому отношению к ней с их стороны.

Тем не менее, сидя напротив бабушки Колина, Грасиэла почувствовала себя так, как будто она снова восемнадцатилетняя девушка, запугиваемая и презираемая дамами, которые и познатнее, и постарше ее.

Старая вдовствующая графиня, обхватив пальцами свою трость с металлическим набалдашником, уставилась на Грасиэлу таким взглядом, что, казалось, она пронзает им мышцы и сухожилия, чтобы рассмотреть ее до самых костей.

Грасиэла сейчас должна была бы готовиться к поездке в Голком-холл — родовое поместье Колина. Колин, уходя от нее вчера после обеда, чтобы заняться кое-какими делами, сказал, чтобы она и Клара были готовы отправиться в путь где-то к середине утра.

Когда ей сообщили, что к ней кто-то пришел, Грасиэла предположила, что это Мэри-Ребекка и ее дочери. Они ведь намеревались тоже приехать в Голком-холл через несколько дней, дабы присутствовать на их с Колином бракосочетании в тамошней приходской церкви. Когда Колин спросил, хочет ли Грасиэла пригласить каких-либо подруг, первой, чье имя пришло ей на ум, была Мэри-Ребекка. Хотя Мэри-Ребекка не оправдала ее доверия и рассказала Колину, что она беременна, Грасиэла знала, что у ее подруги были благие намерения и что она действовала исключительно в ее интересах. Грасиэла вчера вечером отправила Мэри-Ребекке письмо-приглашение, и вот теперь, несомненно, подруга явилась к ней, чтобы расспросить про предстоящее бракосочетание.

Однако когда Грасиэла зашла в гостиную, она увидела там не Мэри-Ребекку с дочерями, а вдовствующую графиню, бабушку Колина.

— Я никогда в полной мере не одобряла дружбы моего внука с младшим Отенберри, — начала графиня. — Но при этом не давала воли своим предубеждениям, потому что Отенберри был наследником титула герцога, и я надеялась, что он не пойдет по стопам своего отца. А отец его был ужаснейшим негодяем и распутником.

С этим Грасиэла была согласна, но предпочла промолчать. Она ведь осознавала, что этой леди не захотелось бы ее слушать, потому что она пришла сюда не слушать, а говорить.

— Несмотря на титул герцога, он вел себя как простолюдин, — продолжала графиня. — Его женитьба на вас является тому подтверждением. Одним из многих.

Грасиэла тихонько вздохнула, удивляясь тому, как такие вот дамы, считая себя благородными и воспитанными, запросто могут оскорблять кого угодно и как угодно.

— Вы давно не в расцвете лет, — продолжала леди Стрикленд. — Но еще довольно привлекательны. У вас хорошее телосложение.

Ее взгляд заскользил по телу Грасиэлы, как будто она приценивалась к лошади. Грасиэла приподняла подбородок и спокойно вынесла это разглядывание.

— И груди у вас полные, — добавила графиня.

Грасиэла, сдерживая гнев, вздохнула.

— Но все это неизбежно исчезнет через несколько ближайших лет, и с чем тогда останется мой внук? Он к тому времени как раз таки будет в самом расцвете, а вы станете женщиной на склоне лет, не способной выполнить то, ради чего Бог вас, собственно, и создал.

— А что именно?

Графиня уставилась на Грасиэлу с таким видом, как будто та задала глупейший из вопросов:

— Как это что? Родить своему мужу сыновей.

Грасиэла поморщилась:

— Ну да, конечно. И как это я сама не догадалась!..

— Однако мужчины никогда не задумываются о будущем. Эта задача лежит на нас, женщинах. На матерях, а в случае с Колином — на мне. Это мой долг — наставить его на правильный путь.

— Зачем вы сюда пришли, миледи? — не выдержала Грасиэла.

— У вас есть один здоровый ребенок, которого вы родили.

Грасиэла интуитивно почувствовала, что эта женщина уже знает, что у нее есть дочь.

— Да.

— Дочь. — Вдовствующая графиня скривилась в гримасе, как будто родить на белый свет дочь — это явно недостаточно для женщины.

— Да. Ее зовут Клара. Она сейчас на втором этаже.

Графиня пошевелила пальцами своей руки с сильно проступающими венами и подалась вперед. Ее шея вытянулась, как у журавля.

— Это правда, что вы уже теряли ребенка? И что даже не один раз?

Грасиэла сделала глубокий вдох, чувствуя себя маленькой девочкой, которую допрашивают по поводу какого-то ее проступка.

— Вы, похоже, знаете про меня очень много.

Она заерзала в кресле, задаваясь мыслью, что же еще этой женщине известно о ней. Знает ли она о том, что Грасиэла беременна? Сказал ли Колин ей об этом?

— Я навела справки. Мой долг — знать, какую женщину выбрал для себя мой внук.

— Понятно, — прошептала Грасиэла, вдруг почувствовав себя совершенно не защищенной и уязвимой перед этой старухой.

— Вы ему не пара, — уставившись на Грасиэлу, угрюмо заявила графиня.

О господи, как же это все неприятно! Грасиэла окинула взглядом комнату, как будто бы ища, куда бы она могла спрятаться.

— Я понимаю, что вам, видимо, трудно согласиться с таким выбором своего внука, миледи, — сказала Грасиэла.

Ей и самой было трудно с ним согласиться, и она была готова сбежать в свое поместье, однако Колин остановил ее.

— Вы действительно это понимаете? — Леди Стрикленд наклонила голову, и Грасиэле показалось, что ее высокая прическа вот-вот распадется и волосы рухнут вниз. — Если понимаете, то тогда вы должны признать, что вы и мой внук не очень-то друг другу подходите.

Подумав пару секунд, Грасиэла кивнула.

А графиня продолжала:

— Но вы тем не менее упорно не хотите все это остановить.

У Грасиэлы возникло ощущение, что она сейчас идет на цыпочках по лабиринту из колючих кустов. И что не оступиться в этом лабиринте невозможно. Невозможно избежать уколов этих колючек.

— Вы, похоже, умная женщина, к тому же далеко не юная девушка. (Опять ей невежливо указали на ее возраст.) Вполне очевидно, что вы осознаете, каким нежелательным является этот брак. Мой внук молод. Ему нужны наследники. Сыновья. Они ему не просто нужны — он и сам хочет, чтобы они у него были. Вы же вряд ли сможете нарожать ему сыновей.

«Он и сам хочет, чтобы они у него были». Эти слова о желании Колина обзавестись сыновьями укололи Грасиэлу еще сильнее, чем идея о необходимости продолжить его род.

Грасиэла тяжело вздохнула. С одной стороны, ее радовало, что она уже носит внутри себя ребенка Колина, но, с другой, она терзалась осознанием того, что это, скорей всего, будет единственный ребенок, которого она сможет ему родить. Более того, этот ребенок вполне может оказаться девочкой. Будет ли Колин разочарован? Будет ли он жалеть о том, что женился на ней, — так, как жалел об этом Отенберри?

Она отогнала от себя эту невеселую мысль. Ей не стоит волноваться. Беспокойство может причинить ей только вред. Выбора у нее уже не было. Колин настоял на том, чтобы они поженились, и она дала на это согласие.

Вдовствующая графиня выгнула бровь дугой, явно ожидая от Грасиэлы какого-то ответа.

А ответа у Грасиэлы не было. У нее сейчас не имелось никаких слов, которые могли бы утихомирить этого старого дракона. Ей не хотелось сообщать этой женщине о своей беременности. Нет, она не станет унижать себя признанием того, что забеременела от Колина, еще не находясь с ним в браке.

— Вам что, нечего мне сказать?

Грасиэла наконец-таки нашла в себе силы ответить:

— Мы уже помолвлены. Об этом объявлено, и Колин уже получил специальное разрешение.

Старая графиня небрежно взмахнула рукой:

— Нет ничего такого, чего нельзя было бы исправить. И нет ничего такого, чего нельзя было бы повернуть вспять. Вы еще не поженились.

Грасиэла покачала головой. Холодок в груди, появившийся, едва она увидела в своей гостиной эту женщину, заметно усилился.

— Вам, вообще-то, следовало бы поговорить об этом сначала с вашим внуком. Я ответила согласием на предложение, которое он мне сделал. И я не буду забирать свои слова обратно.

Старуха фыркнула:

— Я с ним уже говорила.

— И что он вам сказал?

— Я ведь пришла к вам, не так ли? Этот упрямый парень, похоже, полагает, что он обязан на вас жениться. (Грасиэла вся напряглась под испытующим взглядом вдовы.) Вы, видимо, сказали ему, что беременны.

Эти слова поразили Грасиэлу, как точно выпущенные стрелы. Судя по той манере, в которой говорила и смотрела на нее эта женщина, у нее явно не имелось никаких сомнений относительно верности этого предположения.

— Ну так что? — спросила графиня, и ее голос вдруг стал пронзительным. — Это правда?

Неужели она думала, что она, Грасиэла, солгала? Грасиэла тяжело вздохнула. О господи, ну зачем Колин рассказал о ее беременности своей бабушке? Он счел это необходимым для того, чтобы дать объяснение своему решению жениться на ней?

— Я думаю, что вам лучше уйти.

Леди Стрикленд фыркнула:

— Вы указываете мне на дверь? Ну, знаете ли, со мной еще никогда не обращались так грубо!

Грасиэла пошевелила пальцами рук, которые она сейчас держала на коленях.

— С вами так никогда не обращались? Странно…

Рот у леди Стрикленд раскрылся, и она стала похожа на разинувшую пасть рыбу. Грасиэла встала и, подойдя к двери гостиной, жестом показала вдове, чтобы та ушла.

Тяжело опираясь на свою трость, вдова поднялась с кресла и направилась к двери. Ее трость при этом гулко стучала по полу: тук, тук, тук… Подойдя к двери, она остановилась и уставилась на Грасиэлу:

— Вы должны его отпустить. Даже если вы беременны от него, а не просто прибегли от отчаяния к подобной хитрости, шансов, что вам удастся выносить и родить ему сына, нет. Вы испортите ему жизнь. Отпустите его, чтобы он смог найти для себя более подходящую женщину и жениться на ней.

Более подходящую женщину. Эти слова больно укололи Грасиэлу. Не потому, что она полагала, что с ней что-то не так. И не потому, что она считала себя не подходящей для Колина кандидатурой, недостойной его.

Они укололи Грасиэлу, потому что Колин, по ее мнению, не любит ее… А ведь только любовь не позволила бы ему пожалеть в будущем, что он на ней женился.

Грасиэла выглянула в коридор. Не увидев там слуг, она пропустила леди Стрикленд вперед и вежливо произнесла:

— Я вас провожу к выходу.

— Вам нет необходимости так утруждать себя, — усмехнулась вдовствующая графиня. — Вы ведь, по сути дела, вышвыриваете меня из своего дома.

Проигнорировав это ехидное замечание, Грасиэла вышла из комнаты первой. Дойдя до верхней части лестницы, она взяла у леди Стрикленд ее трость, чтобы ее гостья могла, спускаясь по лестнице, держаться за перила. Леди Стрикленд жестом показала Грасиэле, чтобы та пошла первой:

— Я иду уж слишком медленно. Так что идите впереди.

Грасиэла, подчинившись, начала спускаться по лестнице, когда вдруг с первого этажа донеслись какие-то голоса. Бросив взгляд вперед, она увидела, как в вестибюль заходит Мэри-Ребекка. Слуга принял у нее плащ и перчатки. При виде Мэри-Ребекки у Грасиэлы стало как-то легче на душе.

После общения с бабушкой Колина Грасиэла была очень даже рада встретиться со своей подругой. Она прошла уже больше половины лестницы — оставалось лишь несколько ступенек — и уже даже открыла рот, чтобы позвать Мэри-Ребекку и поздороваться с ней, когда вдруг что-то твердое с силой толкнуло ее в спину.

Она, охнув, попыталась схватиться рукой за перила, но ее тело уже потеряло равновесие и начало падать вперед. Сила тяготения оказалась явно не на ее стороне.

Она падала.

От ужаса у нее сжалось горло, и она почувствовала, что ее пальцы не смогли ухватиться за холодное гладкое железо перил. Они не смогли вообще ни за что ухватиться.

Да, она падала.

В ее ушах зазвучали крики. Кто это кричал — она сама или Мэри-Ребекка, — этого Грасиэла толком не поняла.

Ей показалось, что ступеньки устремились к ней. Удар. Пронизывающая боль. Кровь на губах. Она ударилась локтем о какой-то острый выступ.

У нее вышибло весь воздух из легких, когда она, скатившись по ступенькам, растянулась на мраморном полу вестибюля.

Все вокруг при этом завертелось в головокружительном водовороте. Казалось, что окружающий ее мир движется настолько быстро, что ее даже затошнило.

А затем — ничего. Ни звука. Ни цвета.

И, слава Богу, уже больше никакой боли.

Грасиэла брела сквозь туман, и ее ступни были как бы сделанными из какого-то тяжелого и прочного камня. По крайней мере, так казалось. Ей так казалось. Ее руки и ноги были тяжелыми, как будто свинцовыми. Ее глаза все время всматривались в окружающий ее туман. Впереди мелькали очертания каких-то фигур, представляющих собой темные пятна, окруженные клубящимся дымом… Эти фигуры было невозможно ни пощупать, ни толком рассмотреть.

Она попыталась закричать, но ее голос был еле слышным.

В воздухе извивались и плясали голубые ленты: они то появлялись, то исчезали, но все время все дальше и дальше. Словно над ней издевались какие-то призраки.

Она заставляла свои тяжелые ноги делать все новые и новые шаги. Двигаться вперед. Искать. Бороться со своей громоздкостью, с усиливающейся болью, с расширяющейся внутри нее пустотой.

Колин.

И кое-что еще.

Имелась еще какая-то причина для гложущего тоскливого чувства в груди, однако понимание этой причины никак не могло пробраться в ее рассудок, а лишь стучалось в него так, как стучат капли дождя по оконному стеклу, не позволяющему этому дождю проникнуть внутрь дома.

Грасиэла снова и снова пыталась схватить что-то неосязаемое, что, как ей казалось, выскальзывало и вытекало из ее тела подобно воде, вытекающей через решето.

Она протянула вперед руки с растопыренными пальцами и попыталась схватить все то, что она сейчас теряла, хотя ее рассудок был уж слишком затуманенным для того, чтобы понять, что же это такое.

А вот ее сердце знало, что это.

— У меня попросту не получается, Колин, — выдавила из себя Эла сквозь сжатые зубы. — Ты вообще-то не должен здесь находиться.

Она уже не первый раз говорила эти слова своему мужу, но это не могло заставить его отойти от нее. Кроме того, несмотря на все свои протесты и увещевания, она держалась за его руку, сжимая ее очень сильно в те моменты, когда ее живот болезненно напрягался и по всему ее телу прокатывалась еще одна волна схваток.

— В самом деле, милорд, — поддержала Грасиэлу акушерка. — Ее милость права. Ничего не получается. Вам не следует находиться здесь.

— Она, возможно, права, а я, возможно, — нет, — пожал он плечами. — Но если вы думаете, что я сейчас отойду от нее, то вы сошли с ума.

Произнеся эти слова ровным и абсолютно спокойным голосом, Колин посмотрел на Грасиэлу и подмигнул ей.

Она знала, что наверняка выглядит ужасно. Ее волосы растрепались, а их кончики прилипли к влажным щекам и шее. Она уже несколько часов пребывала в таком состоянии, стеная от боли, но он смотрел на нее с такой же любовью в глазах, как в тот день, когда они поженились. А может, даже с еще большей любовью. И она осознавала, что любит его все больше и больше. Ее любовь к нему росла с каждым днем.

Он убрал мокрые от пота пряди у нее со лба и мягко произнес:

— Я от тебя не отойду.

Она, тяжело дыша, кивнула с таким видом, как будто ему было нужно ее согласие.

Им пришлось пройти до этого момента нелегкий путь. В тот день, когда он зашел в ее спальню вместе со священником, поклялся ей в любви и женился на ней, они полагали, что утратили своего ребенка.

Теперь же они знали, что ошибались тогда. Как ни странно, это была ошибка.

И акушерка тогда тоже ошибалась. Несмотря на произошедшее кровотечение, плод в ее утробе продолжал расти и развиваться. Да еще как! Живот у Элы раздался аж до китовых размеров.

Она снова взяла его за руку, но уже по-другому: переплела свои пальцы с его пальцами так, как будто уже не собиралась разделять их никогда. Этот ее символический жест отражал реальную действительность: с тех пор как Эла и Колин поженились, они были вместе каждый день, наслаждаясь друг другом с легкостью и воодушевлением, которых она раньше никогда не испытывала. Она была счастлива. Счастлива до безумия, до бреда и до блаженства.

Она, конечно же, никогда прежде не верила, что у нее может быть такая судьба, но судьба ее стала именно такой. Все эти несколько последних месяцев ничто не омрачало ее радость. Даже ее назойливые страхи по поводу течения ее беременности. Пока рядом с ней находились Колин и другие ее близкие родственники, она чувствовала себя сильной. Даже когда пришло известие о смерти бабушки Колина, это не вызвало почти никаких эмоций. Просто как будто бы закрылась дверь, ведущая назад, в прошлое, к тому несчастному случаю на ступеньках. Теперь имелось только настоящее и будущее, в которых у них с Колином все было хорошо.

По настоянию акушерки Грасиэла старалась физически совсем не напрягаться. Если она не находилась в кровати, то Колин уносил ее на руках в гостиную. Ей разрешалось ходить самой только по естественным надобностям и в ванную, чтобы искупаться.

Месяцы беременности текли как-то очень медленно. Ей инстинктивно хотелось возражать против того, что все ее всячески опекают даже в мелочах, но она подавляла в себе подобные протесты. Ведь все, кто окружал ее, желали ей и ребенку только всего самого лучшего. Да и она сама не хотела рисковать — даже в малейшей степени.

Наконец наступил тот день, когда ребенок уже вроде бы должен был родиться. И Грасиэла с большим волнением ждала момента его появления на свет…

Она шумно выдохнула, когда у нее снова начались схватки и ее раздувшийся живот стал сжиматься. Она пыталась заставить себя переносить все эти мучения молча, но ее усилия были бесполезны: у нее изо рта то и дело вырывался крик. Этот крик был таким, какого она еще никогда не слышала ни от себя самой, ни от какого-либо иного живого существа.

— Ну вот! — радостно воскликнула миссис Силвер. — Я вижу голову, ваша милость. Ребенок выходит наружу! Он уже вот-вот выйдет.

— Ты слышала, Эла? У тебя все проходит великолепно. Ты уже почти родила.

Грасиэла откинулась назад на кровати, тяжело дыша и все еще цепляясь за руку мужа.

— А теперь послушайте меня, миледи. Я хочу, чтобы вы приготовились к еще одному мощному усилию. Если оно будет достаточно мощным, то окажется и последним.

— Ты слышала, Эла? Еще одно усилие — и ты родишь… И мы увидим нашего ребенка.

Никакие другие слова не смогли бы заставить ее приложить еще более мощное усилие. Все еще цепляясь за руку Колина, она ухватилась за свое колено и стала тужиться.

Охватившее все ее тело напряжение спало, когда из ее утробы появился младенец, который тут же начал вопить так, что было слышно, наверное, на весь Лондон.

Она рухнула на кровать и стала всхлипывать, чувствуя дрожь в своем обессиленном теле.

Грасиэле показалось, что ее голова стала удивительно тяжелой, а шея — очень слабой, когда она попыталась приподняться, чтобы впервые взглянуть на своего ребенка.

— Миледи! — воскликнула миссис Силвер, беря младенца на руки и поднимая его. — У вас замечательный сын. А теперь дайте-ка мне несколько секунд.

Обрезав пуповину, она стала заворачивать ребенка в тонкое одеяло.

— Сын, — прошептала, задыхаясь, Грасиэла и со слезами на глазах посмотрела на мужа. — Колин… У тебя есть сын.

— У нас есть сын.

Он нежно поцеловал ее, легонько поглаживая пальцами ее волосы.

Акушерка бережно передала Грасиэле сына. Эла взяла завернутого в одеяло ребенка и, разглядывая его, легонько вздохнула. Хотя она уже давно ждала наступления этого момента и знала, что у нее родится ребенок, ей в это все еще не верилось. Женщине казалось, что все это ей просто снится. Уж слишком все было хорошо для того, чтобы быть правдой.

Она всматривалась в свое дитя, с которым она мысленно разговаривала все месяцы своей беременности, и у нее опять потекли слезы. «Эй, привет, мой маленький джентльмен. Я — твоя мама». Она с любовью смотрела на его красиво очерченный рот, мягкую линию бровей и малюсенький носик. Взяв в руку один из его кулачков, она погладила пальцем его шелковистую кожу.

Она вздрогнула, когда акушерка стала ковыряться у нее в самых интимных местах, что-то приводя там в порядок. Миссис Уэйкфилд стояла рядом с акушеркой, помогая ей, — как она помогала и при родах.

Эла постаралась не обращать внимания на ощущения у себя между ног и сосредоточилась на той малюсенькой драгоценной жизни, которую она сейчас держала в руках.

Колин, наклонившись, поцеловал их сына в лобик чуть ниже мягкого пучка каштановых волос.

— Он красивый, — завороженно произнес он. — Как его мама.

— Он похож на тебя. — Грасиэла погладила линию малюсеньких бровей. — Вот посмотри на его брови и форму глаз.

И тут вдруг она содрогнулась от накатившейся на нее волны боли. Прошло уже немало времени с тех пор, как она рожала в предыдущий раз (ей казалось, что это было целую вечность назад), но помнила, что еще не все закончилось. Еще должен был выйти послед. Впрочем, насколько она знала, этот элемент родов не доставляет сколько-нибудь сильных неприятных ощущений. Грасиэла тяжело вздохнула. Так больно ей при прошлых родах точно не было.

Долго скрывать охватившую ее боль она не смогла, хотя ей и очень хотелось делать вид, что все хорошо, и любоваться красотой своего сына. Ее дыхание участилось, стало тяжелым…

— Эла… — Колин, всмотревшись в ее лицо, обеспокоенно нахмурился.

Она кивнула ему:

— Со мной… все в порядке…

На нее нахлынула еще одна волна боли, и она вскрикнула.

— Эла! — Колин осторожно забрал из ее рук ребенка.

— Что-то не так.

Она охнула и изогнулась на кровати, почувствовав, как боль пронзила, словно острый нож, нижнюю часть ее тела. Она, возможно, помнила про предыдущие свои роды не все, но такого…

Такого в прошлый раз не было. В этом она была абсолютно уверена.

— Что происходит? — спросил Колин у акушерки, покачивая на руках своего сына. — Это нормально? Это…

Эла снова вскрикнула. Она не смогла от этого удержаться. Она не хотела никого пугать своими криками, но ей сейчас стало так тяжко, как при только что закончившихся родах. А ведь такой боли уже быть не должно…

Она встретилась взглядом с Колином. Он выглядел очень красиво с их сыном на руках, и ее сердце сжалось. А может, она умирает? Может, она уходит навсегда от своего мужа и своего сына? От них и от Клары…

Акушерка принялась ощупывать ее живот, вдруг ставший натянутым, как барабан, и надавливать на него, а затем стала смотреть между ее ног.

Эла впилась взглядом в акушерку, видя на ее лице обеспокоенное выражение и пытаясь понять, что же сейчас происходит.

— Что такое? — спросил Колин.

В его голосе чувствовались напряжение и паника. Грасиэла еще никогда не слышала, чтобы он говорил таким голосом.

Их сын заплакал, и его громкий плач заглушил слова миссис Силвер, быстро заговорившей о чем-то с миссис Уэйкфилд тихим голосом.

Грасиэла, так ничего и не расслышав, опустила голову обратно на кровать и громко застонала, почувствовав, как сильная боль, начавшаяся в спине, охватила ее бедра, а затем еще и живот.

Колин, крикнув что-то акушерке и миссис Уэйкфилд, стал звать Элу.

Миссис Силвер, перестав что-то разглядывать между ее ног, выпрямилась, и на ее лице появилась смущенная улыбка, которая явно не сочеталась с болью и страхом, охватившими Грасиэлу.

— Миледи, — сказала акушерка, — вам, похоже, придется потрудиться еще.

Грасиэла приподняла голову над кроватью:

— Что?

— У вас сейчас должен родиться еще один ребенок.

У Колина изо рта вырвались какие-то бессвязные звуки, а выражение его лица стало растерянным, почти комическим.

Грасиэла перевела взгляд с лица Колина, который, впав в оцепенение, смешно вытаращил глаза, на акушерку:

— Да вы шутите!

Миссис Силвер усмехнулась:

— Нет, не шучу. Я не заметила, что там бьется еще одно сердце. Приношу извинения, мне вообще-то следовало об этом догадаться. У вас ведь был такой огромный живот.

Переведя взгляд на миссис Уэйкфилд, она сказала ей, что нужны дополнительные чистые полотенца и вода. Экономка поспешно повернулась к служанке, стоящей позади нее, и отправила ее за полотенцами и водой.

А миссис Силвер продолжила, снова обращаясь к Грасиэле:

— У очень многих женщин вашего возраста рождаются двойни. — Она покачала головой и снова усмехнулась. — Никто толком не знает почему. Я всегда думала, что это последний подарок Господа женщинам, которые потом уже вряд ли родят детей… Или проявление его чувства юмора.

Она хихикнула.

Эла покачала головой и застонала:

— Не может быть, чтобы это происходило снова. Мне кажется, что еще один раз я этого не осилю.

— Осилите. Еще как осилите.

Служанка вернулась в спальню с полотенцами и водой.

Эла повернулась к Колину и потянулась к его руке:

— Колин.

Он покачал головой, словно бы выходя из оцепенения:

— Эла…

Его лицо медленно расплылось в улыбке.

— Ага, ну вот, — заявила миссис Силвер. — Я вижу голову.

Голову. Еще один ребенок.

Грасиэле не верилось, что это происходит на самом деле. Все прошедшие месяцы она все никак не могла свыкнуться с мыслью, что у нее будет ребенок. Теперь же выяснилось, что у нее их будет два.

— Не могли бы вы сделать еще одно усилие, миледи?

Грасиэла сокрушенно покачала головой, чувствуя себя обессиленной, но затем посмотрела на Колина и увидела, что он держит на руках их сына. Он кивнул ей с подбадривающим видом. Ее сердце снова наполнилось любовью. Ей необходимо это сделать. Она должна произвести на белый свет еще одного их с Колином отпрыска.

Она приподнялась, ухватилась за свои колени и стала тужиться.

Ее третий ребенок появился на свет и начал орать, пожалуй, даже громче того, который родился перед ним.

— Еще один мальчик! — воскликнула миссис Силвер.

Два мальчика? Два сына? Заплакав от радости, Грасиэла посмотрела на Колина… и увидела, что он тоже плачет.

Миссис Уэйкфилд взяла второго ребенка, а акушерка занялась Элой. Колин сел возле Элы на корточки и положил их первенца в ее согнутую в виде люльки руку. Вскоре в ее другую руку положили их второго сына.

Колин наклонился и ласково поцеловал поочередно обоих сыновей, а затем потянулся к Грасиэле и поцеловал ее в губы.

— Я люблю тебя, моя прекрасная жена, — сказал он.

Грасиэла вышла из детской, аккуратно закрыв за собой дверь и вздохнув в благословенной тишине (пусть даже эта тишина наверняка была недолгой). Она только что положила Николаса рядом с его братом, чтобы тот хотя бы немного поспал. В отличие от Джеймса, который очень любил поспать и которого трудно было разбудить даже для кормления, Николас предпочитал бодрствовать. Он смотрел при этом на окружающий мир широко раскрытыми глазами — так, как будто боялся, что может что-то пропустить.

Грасиэла пошла вдоль по коридору, радуясь тишине и надеясь, что она продержится достаточно долго для того, чтобы ей удалось хоть немного побыть наедине с Колином. Она знала, что вполне может доверить служанкам присмотр за детьми, и частенько прибегала к их помощи, когда сильная усталость вынуждала ее делать это. Тем не менее она старалась проводить со своими малышами как можно больше времени. Ей это нравилось. Раньше она даже и не подозревала, что у нее когда-то будет именно такая жизнь, а потому ей не хотелось пропускать ни одного счастливого мгновения.

— А-а, миледи, вы здесь, — сказала ей появившаяся из-за угла Минни. — Вам только что пришло вот это письмо. На нем подпись герцога Отенберри. Я подумала, что вам наверняка захочется сразу же его прочесть.

Сердце Грасиэлы екнуло. Она не получала от своего пасынка вестей с тех самых пор, как он узнал правду о ее отношениях с Колином. Она отправила письма во все их имения и принадлежащие им дома, сообщая о своем бракосочетании и надеясь на то, что какое-то из этих писем попадет в руки к Маркусу.

Поспешно поблагодарив Минни, Грасиэла взяла конверт. В следующее мгновение она почувствовала, как от охватившей ее надежды сильно забилось сердце.

Колин заверял ее, что Маркус их обоих простит и в конце концов вернется домой, и она сейчас надеялась, что в полученном сегодня письме будет сообщено именно об этом.

Когда она вскрывала конверт, ее пальцы слегка дрожали. Она быстро просмотрела строчки, написанные небрежным почерком Маркуса. Письмо было коротким. В нем все было по существу, но оно от этого не становилось менее шокирующим. Грасиэла, ахнув, уронила письмо. Приподняв юбки, она поспешно отправилась искать Колина и после непродолжительных поисков нашла его в библиотеке.

Когда она в нее вошла, Колин поднял на нее вопросительный взгляд.

— Колин, — еле слышно сказала, остановившись, Грасиэла. — Пришла весточка от Маркуса.

Колин быстро встал из-за письменного стола и подошел к Грасиэле.

— Как у него дела? Все в порядке? — нахмурившись, обеспокоенно спросил он.

Она кивнула и, пытаясь сделать вдох, тяжело сглотнула:

— Да. По крайней мере, я полагаю, что да. Он возвращается домой.

Колин взял ее за руки и ласково сжал их:

— Да не волнуйся ты так. Это ведь замечательная новость. Я говорил тебе, что он вернется.

Она покачала головой и растерянно улыбнулась:

— Он едет домой не один. — Грасиэла прокашлялась. — Он везет с собой женщину.

— Правда? — Судя по выражению лица Колина, он немало удивился. — Ну что же… Это… интересно.

Она кивнула, чувствуя, что у нее все еще сильно колотится сердце:

— Еще бы. Он говорит, что она его жена.

Озерный край — горный регион в Англии, знаменитый своими живописными горными и озерными ландшафтами. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

О возлюбленный Господь! (исп.)

Один фут приблизительно равен 30 сантиметрам.

Боже, помоги мне (исп.).

Один дюйм равен 2,54 сантиметра.

Мадера — вид крепленого вина.

О боже, нет! (исп.)

Лотарио — герой пьесы Николаса Роу «Прекрасная грешница», представлявший собой волокиту и ловеласа.

О небеса, что это? (исп.)

Блэк-Айл — полуостров в Шотландии.

Анна Радклиф — английская писательница, жившая в конце 18-го и начале 19-го века.

Имеется в виду специальное разрешение на венчание в неустановленное время или в неустановленном месте, выдававшееся архиепископом Кентерберийским.