В канун светлого праздника рождества Богородицы старший надзиратель королевской полиции Алоиз Тичек готовился торжественно отметить три важных события в своей семейной жизни. Пятьдесят восьмая годовщина рождения старшего полицейского надзирателя совпадала с серебряной свадьбой Тичека и его супруги Цецилии, и, что самое главное, в этот день их старший сын Алоиз, еще в мае закончивший духовную семинарию, должен был впервые отслужить святую мессу, которую он нарочно откладывал для того, чтобы придать славному юбилею родителей подлинное великолепие.

Поистине мелкие души, теснящиеся в жилище, прилепившемся к стенам Каптола[1], распирало такое счастье, что в этом мирке не было, верно, ни одного кубического миллиметра воздуха, не пропитанного возвышенными чувствами, и, надо полагать, что лишь благодаря чуду дом этот, преисполненный блаженства, не взвился в небо, подобно шару, наполненному газом.

Кроме первенца Алоиза здесь был еще средний сын Иван, по прозвищу Ивица, любимец всей семьи; он только что получил аттестат зрелости. Мать Цецилия Тичек души не чаяла в Ивице и, даже когда он поступил в пятую гимназию, продолжала безмерно баловать сына, ибо сердце ее сжималось при одном взгляде на своего слабенького, болезненного, прозрачного от малокровия ребенка. Заметим, однако, что прозвище Ивица звучало теперь весьма нелепо, потому что Иван, который успел уже окрепнуть, возмужать и превратиться в ярого дарвиниста и якобинца и сторонника теории «l’art pour l’artiste», давно перестал походить на былинку.

Ивица был ярым якобинцем и, несомненно, готов был добровольно и без колебаний положить голову на плаху за счастье своими глазами увидеть настоящую революцию. Нет, Ивицу не удовлетворяли жалкие описания, которыми пестрели страницы исторических трудов! Он мечтал о реальной, зримой революции, когда отсекают головы на гильотинах и во все горло распевают Марсельезу, шагая по объятому пламенем городу.

Третий, младший сын полицейского надзирателя Тичека, Максимилиан, окрещенный так в честь парохода господина Тегеттхоффа «Эрцгерцог Макс», являл собой полнейшую противоположность Ивице; он был примерным кадетом третьего года обучения Императорской и Королевской Мариборской пехотной школы, и его ожидало блестящее будущее: ежегодно в августе, когда солдаты на маневрах валятся с ног от солнечных ударов, проходить вдоль замершего строя, в октябре принимать рекрутов и весь свой век месить грязь по болотам да толкаться в казармах, а под конец, заработав солидную пенсию и пост почетного председателя общества ветеранов «Великого князя Леопольда Сальвадора», почить в майорском звании. Кадет Макс, современный рыцарь карьеры, не погнушается собственноручно бить солдат и выслужится до майора, а если счастье ему улыбнется, — и до подполковника и, уж конечно, не станет кипятиться из-за рабочего движения, атеизма и «прочих глупостей», по поводу которых его брат Ивица каждый божий день затевает бурные перепалки с отцом и матерью.

Таковы три Тичека, которых родила Цецилия, почитавшая себя, по крайней мере сегодня, счастливейшей женщиной на всем земном шаре.

И подумать только — ровно двадцать пять лет назад стояла она перед тем самым алтарем, где ее кровинка, плоть от плоти, отслужит сегодня свою первую мессу. Отныне ее сына, ее Алоиза, будут величать «духовным лицом», потому что он дал навечно обет верности святой римской церкви перед столь драгоценным для Цецилии алтарем в светлую годовщину ее венчания. Ах, да какому же материнскому сердцу под силу вынести столько радости, выпавшей на его долю в один день!

Минута, когда утром его преподобие Алоиз своими грешными руками впервые поднял гостию[2] перед главным алтарем Святой Марии, действительно была великой.

Зазвонили колокола, и Цецилии показалось, что в тот миг перед ней отворились райские врата.

Госпожа Цецилия Тичек вот уже двадцать пять лет слушает каптолские колокола и столь же безошибочно определяет их по слуху, сколь точно различает она лай и мяуканье соседских кошек и собак.

— Что-то кошка Ловреков больно размяукалась! Уж не случилось ли чего?

— Ого! Зазвонил святой король Стефан! Видно, опять помер какой-нибудь каноник!

— Ах, беда! Святая Мария сзывает к вечерне, а у меня белье не глажено!

По утрам, когда клубятся ноябрьские туманы и темнота неохотно покидает комнаты, Цецилия принимается будить своего старого Алоиза, не то он опять проспит, а вину, как водится, свалит на нее.

— Старый! Вставай! Монахи звонят к заутрене! Уж день занялся! Старый!

Невидимые нити прочно связали Цецилию с колоколами Каптола, и мерный перезвон Цинкуш, Святой Троицы и Святого Владислава, что плывет с высоты почерневших от времени церквей над головами усталых женщин, порабощенных хозяйством, представляется Цецилии песней далеких, таинственных сфер, где обитают белокрылые ангелы.

Когда на заре раздается мощный удар огромного колокола церкви Святой Марии, безгрешно зачавшей девы, и Цецилия в потоке звуков различает его победные раскаты, душа ее, околдованная священной музыкой, отдается сладостным мечтам.

Господи! Свершился благостный сон! Ее первенец Алоиз Габриэль служит торжественную мессу у алтаря Пресвятого Благовещения в церкви Святой Марии! Не его ли это руки при поддержке наставника монсеньёра доктора Гробачевича медленно поднимают гостию, изгоняя сатану! А колокол гудит, оповещая народ о триумфе ее сына! И все это не сон, а явь!

Цецилия Тичек в этот неповторимый миг достигла зенита своей жизни и зарыдала в голос от внутреннего напряжения, которое испытывают переполненные счастьем люди, забывая, что в действительности они бесконечно несчастны.

И глаза старого Тичека, отца Алоиза, пристально следящего за липкими стеариновыми наплывами, что стекают с красующихся на алтаре позолоченных подсвечников в стиле барокко, стала вдруг застилать странная влага, а согнутый палец полицейского надзирателя потянулся к ресницам, чтобы смахнуть дрожащие на них соленые капли.

Старик торопливо вытер непрошеные слезы и глубоко вздохнул.

— Если пораскинуть умом, выходит, такое не часто случается! Нет, как ни крути, а дело немалое! И эта месса, и мне самому старому грешнику пятьдесят восемь лет сравнялось, и баба моя при мне вот уже двадцать пять лет! Долгий век прожил! Всякое бывало! И векселя! И долги! И выплата в рассрочку! Да, слава господу богу и святым угодникам, перемогли-таки кое-как все напасти!

Охваченный неизведанным волнением, в которое повергла его тщеславная мысль о своей победе, старик крепче стиснул эфес сабли и скрестил руки над упиравшимся в пол грозным оружием, словно истинный воин божий. И вся огромная толпа приглашенных, присутствующих на торжественном акте, содрогнулась, потрясенная, когда не кто иной, как юный священник Алоиз Тичек, в первый раз поборов ад, приложился устами к золотой дароносице с кровью Христовой.

Крестный кум старого Алоиза, Габро Кавран, смотритель городской водонапорной башни, который двадцать четыре года назад у того же алтаря крестил будущего молодого священника, стоял согбенный и печальный. Во фраке, потрепанные рукава которого были обшиты черным плюшем, со своим допотопным котелком и юбилейной медалью на красной ленте, старик Кавран выглядел жалким и сломленным.

«И подумать только, — мучительно размышлял он над вечной проблемой, постоянно вертевшейся у него в голове во время богослужения, — вот ведь как оно бывает! Двадцать четыре года назад я держал перед этим алтарем голого младенца на руках. У новорожденного еще не отпала кровавая пуповина, на дворе хлестал дождь. А теперь — кто бы поверил! Этот самый мальчишка облачен в шелка и золото и поднимает святую гостию, овеянную курящимся ладаном! Алоиз ровесник моему Габриэлю! Габриэль родился в марте, а маленький Алоиз каких-нибудь два месяца спустя. И вот вам! Алоиз выбился в люди, стал священником и господином, а мой горемыка — бог знает где! Занесло его невесть куда! Ну, кто он такой? Босяк! Никто и ничто!»

Старый кум Габро Кавран сокрушенно вздохнул, и в груди его что-то болезненно сжалось. В эту секунду он явственно осознал, что на его глазах создается репутация человека, о котором будут неизменно отзываться как о «благородном», «почтенном» и «в высшей степени порядочном». Сегодня Алоиз празднует свой триумф, и, конечно же, старый Габро давно махнул рукой на тот серебряный форинт, что по обычаю положил на счастье под голову крестника, пожинающего теперь великолепные плоды этого подношения! А судьба самого Каврана проклята навек! Разве из Габриэля не вышел бы отменный господин? Ну хорошо, вовсе не обязательно быть именно попом! Никто на этом и не настаивал! Но, например, доктором! Да, доктором! Ведь его мальчик был во сто крат способнее Алоиза и считался самым успевающим учеником в классе, да что проку-то? В газетах писали, будто Габриэль лежит в какой-то лондонской больнице — скажите на милость, печать громогласно сообщает об этом всему миру! Какой-то писака подмахнул! Журналистик! Пшют! Ах, какой стыд! Они дошли до того, что объявили Габриэля известнейшим атеистом, прославившимся на родине своим безбожием!

Виновник торжества, Алоиз, в эти божественно возвышенные минуты не думал решительно ни о чем. Словно во сне, поднимал он высоко над головой гостию, и, застывая в неестественной позе, казалось, вовсе не собирался опускать рук. Словом, если бы его действиями не руководил монсеньёр доктор Карл Гробачевич, который на своем веку по меньшей мере тысячу раз передавал гостию молодым первослужителям, неизвестно, справился бы Алоиз со своими новыми обязанностями, или нет.

«Ну что ж! Оно и понятно, — размышлял про себя доктор Карл, — человек, который впервые служит мессу, здорово нервничает и волнуется. Но когда привыкнешь к этому, как к своей собственной подписи, гостия машинально поднимается вверх, а мысли кружатся вокруг масла и Финки, которая обещала добыть его к завтраку на базаре (свежее масло появляется нынче с перебоями), да нет-нет и вернутся к стопочке сливовицы, непременно припасенной в каждой порядочной ризнице. Эх, хватишь ее, дело-то и пойдет! Можно сказать, не покривя душой: искушенный человек подписывает бракоразводные бумаги на церковном столе, соблюдая хладнокровие канцелярского чиновника, и возносит гостию так же невозмутимо, как пьет сливовицу! Это у новичков дрожат руки. До чего, однако же, неловко держит Алоиз дароносицу!»

— Еще разочек поднимем! Еще! Вино! Где вино? Вот и прекрасно! Ну, ну, что это с вами? Успокойтесь! Не спешите! И слушайте музыку…

Видит бог, Алоиз Тичек, прозванный Славко в бытность свою церковным служкой, а затем старчевичанской католической конгрегацией переименованный в Славолюба, волновался не на шутку, но это было волнение романтико-драматического порядка: оно помогало юному дебютанту с подлинным блеском разыгрывать роль священнослужителя перед падкой до зрелищ публикой, которая, как известно, одинаково усердно посещает все премьеры — и погребальные, и церковные, и театральные!

В конце концов Славко Тичек не был бы продуктом своего времени, не переживай он острого внутреннего кризиса. (Умы наших детей, рожденных на рубеже столетия, раздирают мучительные противоречия, которые иной раз заставляют сыновей заносить руку с холодным стальным клинком над головой родного отца, а отцов — проклинать своих сумасшедших отпрысков. Оглянитесь вокруг — и под каждой крышей нашего города вы найдете подтверждение этим словам.) Гибельный кризис потряс до самых основ те семинарские идеалы, которые отцу и матери Тичека и сегодня представлялись нерушимыми. И, если бы волею судеб их сын обладал более мужественным характером, он отказался бы от роли богослужителя, для исполнения которой не обнаруживал в себе ни крупицы таланта и гражданского призвания.

Когда Славко заканчивал шестой класс гимназии, отец его, Тичек, был всего-навсего заурядным околоточным с ежемесячным окладом в двадцать шесть форинтов. Максимилиан в то время не был еще зачислен в кадетскую школу на казенное содержание, и, для того чтобы спасти Ивицу от ненавистной работы в типографии, бедного Славко отдали в духовную семинарию. С тех пор материальное положение семьи изменилось: маленькая Зорица умерла от дифтерии, Ивица получил стипендию, а Максимилиан стал кадетом. Но несколько лет назад всем казалось вполне логичным и единственно правильным освободить место Славки за родительским столом, с тем чтобы его тарелка гороха и мучного супа обратилась в неправильные греческие глаголы младшего брата Ивицы.

В ту пору Славко зачитывался русскими писателями и на этом основании причислял себя к вольнодумцам, воображая, что если стиснув зубы он поступит в духовную семинарию во имя спасения семьи, то этим совершит благородный, человечный поступок, исполненный великодушия и самоотверженности.

Это, с одной стороны. Однако существовало и другое обстоятельство, которое усугубляло душевную драму Славко. Этот молодой и здоровый парень двадцати четырех лет был без памяти влюблен в некую прелестную особу и страстно желал жениться на ней честь по чести и заняться правом, а духовную семинарию вместе со святой мессой и всем прочим послать ко всем чертям. Как видите, эта сторона вопроса была не менее веской, чем первая. Но решительный шаг был сделан: Славко поступил в духовную семинарию; а так как первый компромисс неизбежно влечет за собой цепь новых, юноша оказался в тупике, из которого нет выхода.

Старики Тичеки и слышать не хотели о любви своего сына, и вокруг романа Славки разгорелась жестокая борьба, трагически закончившаяся для него сегодня перед алтарем неопровержимой победой родителей.

Однако из всей публики, присутствующей сегодня в церкви, пожалуй, только ученик шестого класса Мишо Навала, сын крестного отца погибшей от дифтерии Зорицы, Петра Навала, почетного хранителя королевской печати в королевском суде, болезненно остро переживал «беспримерное, варварское, принципиально постыдное» значение того поражения, которое сегодня потерпела «свободная мысль».

Этот Мишо Навала, ярый атеист, прославился в гимназии тем, что ему приписывали авторство фельетонов, которые будто бы удостоились чести получить одобрительный отзыв прогрессивного журналиста, назвавшего их феноменальными, потому что в них-де нашли выражение идеи левого либерализма: этот самый Мишо Навала стоял подле Ивицы Тичека по левую сторону алтаря, изображая со своим другом в этом занимательном спектакле врата адовы. По существу, они представляли собой левое крыло оппозиции этой святой мессы.

Мишо сыграл важную роль в любовной истории Славко, неожиданно для себя самого оказавшись тем традиционным персонажем, который живет в одном доме с предметом поклонения и служит исправным почтальоном на протяжении всех перипетий романа. Во всем, что касалось отношений Славки и Мицики, Мишо придерживался отчаянно непримиримых взглядов.

Якобинец Ивица стоял за то, чтобы Славко женился, и без промедления, ибо каждое существо мужского пола имеет право выбрать себе подругу по высшему и неподвластному людям закону селекции.

— Честное слово, смешно! Эта проблема не стоит выеденного яйца! Бросить! Единственный выход — бросить к черту все эти дела! Выбраться из этого мерзкого омута лжи! Поступай на службу в любую канцелярию! В учреждение! Место найдешь! Смешно, честное слово! В конце концов, на железной дороге всегда требуются рабочие руки. И нечего распускать нюни!

— Вот именно! Нечего! Как с физической, так и с метафизической стороны все очевидно! С обеих сторон! — выходил из себя атеист Мишо, которому было ясно как день, что бога нет, а раз так, не нужны и попы, но уж коль скоро они существуют, пусть обзаводятся женами, как все прочие священнослужители, исповедующие другую веру, да небось и сам святой папа римский…

Кроме того, любовь свободна, к чему здесь долгие разглагольствования? Неужели еще не доказано, что любовь свободна!

— Да, вы правы, друзья, — пробовал защищаться подавленный и несчастный Славко. — Все эти терзания напрасны. Но вдруг мать и правда умрет с горя? Что тогда? Тогда вы тоже будете говорить, что все мои сомнения — ерунда? До самой смерти я мучился бы тем, что свел в могилу родную мать.

Еще на первой, решающей стадии борьбы добрая набожная католичка Цецилия Тичек набрела на мысль об угрозе; она верно оценила преимущества, которые ей могла бы предоставить роль сумасшедшей, и не замедлила воспользоваться этой идеей, объявив домочадцам, что дала священный обет покончить с собой в тот самый миг, когда Алоиз снимет рясу.

Нет, она не допустит, чтобы ее первенец таскался за женщинами! Она обещала его господу богу, когда Алоиз еще на свет не родился! Дитя было в ее утробе, когда Цецилия поклялась отдать благословенный плод господу богу, если ребенок окажется мужского пола. Ее опекун, тезка покойного отца, Святой Игнаций отречется от нее, если она не исполнит обета! И так уже в последний раз Богоматерь Лурдская не спускала с нее укоризненного взгляда! А святой Алоиз (тот, что стоит дома на комоде), он не улыбается больше Цецилии! Напрасно покупает она лилии и незабудки и украшает цветами своего гипсового покровителя. Он оставил ее своими милостями. Неисчислимые беды грозят ей, если Славко собьется с пути! И это в наш век называется благодарностью!..

Домашний конфликт между тем дошел до такого накала, что однажды Ивица схватил гипсового святого Алоиза и святотатственно трахнул его об пол, желая доказать таким образом, что бога нет, а Славко кричал, что, пусть хоть земля разверзнется, он этой же осенью женится на Мицике. Вот тут-то мать Цецилия и выложила свои козыри. Она стала с горящей свечой ходить по ночам на кладбище и причитать по своему дитяти, которое якобы покоится под сырой землей.

— Умер мой первенец! Да будет мир его душе!

Как-то ночью Цецилию нашли на железнодорожном мосту, где она лежала без чувств от страха, так и не отважившись броситься в воду или под поезд.

— С какой это стати ей помирать! Старая лиса врет и интригует! Все ее фокусы — сплошное притворство! Ну а если ей не терпится — на здоровье! Вперед идут через трупы! Неужели из-за капризов этой старой мумии ты позволишь согнуть себя в дугу? Ты тряпка! Жалкий трус!

Все это изливали на голову злосчастного семинариста последователи Ницше и Штирнера[3] Ивица и Мишо, проводя бессонные ночи в длинных и бесполезных пререканиях в пору, когда борьба достигла своего апогея.

— Вот так-то! Здесь не о чем раздумывать! Надо действовать! Действовать! Действовать! В этом твое единственное спасение, — исступленно требовал фанатик Мишо, подстрекая Славко к решительным поступкам.

Между тем измученный вконец Славко не знал, куда податься. Его энергии хватало лишь на беспомощное копание в себе.

— Имею ли я право, однако, заходить так далеко? Как вы считаете?

— Что за вопрос? Человек свободен! Он смеет все!

— Да! Я знаю. Конечно, человек свободен. Это ясно. Но мне жаль старуху. Ведь она погибнет с горя!

— Ах, вот как! Блажь вздорной бабы — это для тебя аргумент? Тебе ее жалко? А Мицика, ее страдания? Где же логика? Известно ли тебе, что Мицика рыдала вчера весь вечер и грозилась выброситься со второго этажа? (Надо отдать справедливость, что информация Мишо всегда отличалась безукоризненной точностью; выполняя в романе Славко функции почтового отделения, он был поверенным всех тайн героев и преданным рыцарем Мицики, в которую и сам был немного влюблен, но, свидетель бог, как истый трубадур!)

— Вот! Слышишь? Ты губишь это юное создание!. Трус! Баба! Стыдись!

— Ах, как же мне быть? Что делать? Не знаю! Не знаю!

Но крепость пала; Славко позорно капитулировал, склонив знамена перед «старой мумией», и отрекся от Мицики, от «своего неземного счастья», став офицером громадной армии нашего обожаемого господа бога, который строго-настрого запрещает своим офицерам водиться с Мициками.

И вот пред главным алтарем Святой Марии идет заключительный акт любовной трагедии Алоиза. Еще секунда, и в крышку гроба с телом молодого священника забьют последний гвоздь.

Алоиз храбрится, хотя всем своим существом чувствует непоправимость постигшей его катастрофы. Мать Алоиза, мать-победительница, слушает торжественный гул колоколов и тихо плачет, в то время как Ивица и Мишо в самый торжественный момент литургии, когда священник поднимает гостию, демонстративно переговариваются вслух.

— Какой позор! Заживо хоронят человека! Это же убийство! Преступление! И кто убийца — мать! Главный удар нанесла родная мать! Погубила Алоиза, позарившись на цыплят и кур, на поросят и свиней, которыми станет торговать! Старуху не трогает, что по ее милости Алоиз превратился в подлеца! Подумаешь! Какое это имеет значение в сравнении с живностью в усадьбе сына священника! Ужасно!

— Подумай, еще минуту назад Алоиз был свободным человеком! Он все мог! Теперь все пропало, он не принадлежит себе!

Печальная комедия с неумолимой жестокостью приближалась к финалу, оставляя без всякого внимания громкий шепот дерзких мальчишек. Вместительные приделы слева и справа от главного алтаря заполнили приглашенные на грандиозный праздник гости, которые облачились ради знаменательного дня в самые выигрышные экспонаты своего убогого гардероба: женщин украшали черные шелковые блузки, мужчин — долгополые, носившие следы тщательной чистки сюртуки и пестрые галстуки светлых тонов. Внушительно строгие, угрюмые коллеги старого полицейского надзирателя Тичека блистали парадными мундирами, являя собой пример достойных блюстителей городского порядка. Среди них находились и обсерваторский сторож кум Шимонич с кумою, и кладовщик, кум Хрчек, крестный отец бедняжки Терезии (самой младшей дочери Тичека, двадцать один год тому назад безвременно скончавшейся от скарлатины), и пресвитер церкви Блаженной Девы Марии доктор Анджелко Гринтавец, покровитель и исповедник молодого священника. (Доктор Гринтавец своим авторитетом и настойчивостью сломил хребет несчастному влюбленному и, оборвав фильм перед кровавыми кадрами, тонко обратил любовный роман в богоугодное дело.)

В пестрой толпе выделялась снежно-белая стайка кузин, которые наперебой восторгались каждым пустяком; их окружали плотные ряды бледноликих коллег Алоиза, с голубыми галстуками, говорившими о том, что они уже отслужили свою первую мессу и стали настоящими священниками. К этой группе гостей присоединились и крестный отец покойной Зорицы, погибшей от дифтерии, королевский хранитель королевской печати Навала, и сосед мясник, трактирщик и городской депутат господин Драганец со своей «госпожой», которая гордо несла на себе черные шелка, золотые ожерелья, цепи и старинные броши, вес которых наверняка превышал два килограмма; были здесь еще две-три безыменные родственницы — все на одно лицо, которые (без сомнения) также столкнулись бы носами, будь это не первая месса Алоиза, а его похороны или похороны любого члена семьи, этой основной ячейки общества.

В правом приделе, зажатая со всех сторон второстепенными статистами этого спектакля, сидела София Крайцер, дальняя родственница Цецилии и предмет обожания Ивицы. Когда в семье Тичеков только тем и занимались, что на все лады перемывали косточки Славко, коря его за преступное намерение бросить сутану ради женщины, София, которая стояла за право человека на «свободную любовь», была одной из немногих, поддерживавших бунтарские порывы Алоиза.

Барышня София пользовалась уважением стариков Тичеков, надо полагать, не за свои «современные революционные взгляды», а за имущество и особняк, который должна была унаследовать от старой бабки. Движимые стремлением украсить свой праздник чем-то изящным, возвышенным и богатым, Тичеки и пригласили ее на торжественную церемонию. София была причесана просто, по-гречески, и одета в элегантное платье необыкновенно мягкого и теплого коричневого цвета. Время от времени ее хрустально-зеленые глаза метали молнии на Ивицу Тичека, проникая, как тонкая игла, в темные глубины его зрачков. Но красноречивые взгляды молодой пары скорее выражали общность душ, возмущенных «насилием над любовью», нежели вульгарное кокетство. Подумать только: на их глазах могущественная римская церковь ставила свою печать на крышку гроба, в которой погребли «сексуальную иллюзию», и это ужасное надругательство беспрепятственно совершается в наш просвещенный век.

Немые взоры молодых людей безмолвно говорили: «Вы видели? Как вам это нравится? Вот так-то!» Казалось, этим бессильным протестом они хотели выразить сочувствие Алоизу Тичеку, невинная кровь которого сочилась на алтарь.

— Проклятье! Позор! — нервно прошептал Ивица на ухо Мишо, не в силах больше сдерживаться.

— Все это надо взорвать! — лицо гимназиста Мишо вдруг страдальчески скорчилось в старческую гримасу. — Бомбой! Да! Бомбой!

Ужин удался на славу, и мало-помалу алкоголь ударил всем в голову. Предстоящее пиршество в семье Тичеков принялись обсуждать много загодя и, откладывая к празднику по крейцеру, говорили: «Это к первой мессе нашего Алоиза», «Как-то пройдет первая месса нашего Алоиза?»

— Как быть с угощением? Правда, уже скопилось семьдесят два форинта! Да этого едва ли хватит на вино! Надо будет прикупить у Пайцетича (благо, его трактир напротив) ведро пелинковца![4] Но без бакарской водицы[5] да без самогона тоже не обойтись! А еще надо запастись гусями, индейками, да и уток раздобыть не мешает! Удастся ли только соус к ростбифу? — снедали сомнения Цецилию.

— Не беспокойся, баба, все будет хорошо!

И чета Тичеков проводила в своей супружеской постели долгие бессонные ночи, обсуждая предстоящую мессу Алоиза. Все ли обойдется гладко? Не случилось бы чего неожиданного. Не вздумала бы эта вертихвостка устроить скандал, ведь в наше время всего можно ожидать, а уж за женщин и вовсе поручиться нельзя!

Но пока, слава милостивому господу богу, все идет как по маслу, не отклоняясь от программы! На голове юного Алоиза зияет плешь великолепной тонзуры[6], безукоризненности которой позавидовал бы любой парикмахер нашей грешной планеты; словом, старику и старухе привалило огромное счастье и они, полностью удовлетворенные, целиком отдавались блаженству, заслуженному ценой долгих лет неисчислимых страданий. Итак, событие, которого ожидали долгие годы, свершилось. Первую мессу отслужили, наступает полночь, и скоро почтенные господа монсеньёры встанут и распрощаются. Поздно, и младенец Христов должен оставить развлечения и кутеж, потому что близится святая ночь, ночь окончательного его посвящения в рыцари матери-церкви.

Посвященный первослужитель — центральная фигура пышного праздника — сидел на почетном месте, в середине подковообразного стола, между своим наставником доктором Карлом Гробачевичем и пресвитером церкви Блаженной Девы Марии, доктором Анджелко Гринтавцом.

Комната, где происходила трапеза, была заранее освобождена от лишней мебели, и все же в ней нельзя было сделать больше пяти шагов. Убогое помещение носило на себе печать трехдневного упорного труда, благодаря самоотверженности которого отсюда были удалены грязные, изодранные диваны и ветхая супружеская кровать, а полы, стены и потолок вымыты и выскоблены. Весь скарб был заблаговременно вынесен. Пощадили лишь картины на божественные сюжеты, вышитые на розовом шелку, музыкальную шкатулку, которая играла, когда ее заводили, огромный портрет усопшего престолонаследника царевича Рудольфа и массивное распятие. Черное распятие на фоне зеленой стены в неровном свете керосиновой лампы выглядело зловещим крестом, начертанным углем прямо на штукатурке, как роковой символ всего происходящего.

Столы ломились от дичи, студня, рыбы и бакарской водицы (самого лучшего качества, что по два форинта); лица гостей побагровели, скатерти были залиты вином. Воздух, казалось, пропитался кислым духом, исходившим от свежевымытого деревянного пола, в ушах шумело от беспорядочного гама веселых голосов; соседи со всего дома с любопытством прислушивались к нестройным звукам праздника:

— Боже мой, сегодня у Тичеков горят три лампы!

— Смотрите, вон ту тридцатилинейную красавицу Тичеки взяли у меня, а на праздник не пригласили, бессовестные!

— Тичекова хвалилась, что к ним пожалует сам епископ, а вышло — фига к ним приехала, а не епископ!

В полумраке смрадного, сырого коридора томились озлобленные женщины, словно облезлые кошки, то и дело бесшумно подкрадываясь к окнам своих соседей и шипя ядовитым дегтем злословия, который сами собой источают человеческие уста.

Как только закончилась месса, Ивица Тичек пробрался к Софии и сел подле нее. К ним присоединился Мишо; речь, конечно, тотчас зашла о литературе. Да и могли ли они найти предмет более интересный? Разговор вертелся вокруг Платена[7], автора «Стеклянных башмаков», друга Уланда[8] и Гете, когда ни с того ни с сего кадет Макс, посаженный по другую сторону стола и весьма раздосадованный этим обстоятельством, с пресерьезной миной заявил, что греческий философ Платон — он был уверен, что речь идет именно о нем, — прежде всего примерный солдат, а уж потом философ.

— Боюсь, что вы понятия не имеете о том, кто такой Платен! Граф Август Платен-Геллермюнде ничего общего не имеет с Платоном! Да где вам! В кадетской школе вовсе не требуются такого рода познания! Это был немецкий поэт! Понимаете? Поэт! В ранней юности он действительно был кадетом, но потом забросил к дьяволу свой мундир и взял в руки перо! Зарубите это себе на носу! Платен, а не Платон, дорогой мой! — выходил из себя Мишо, задетый за живое словами о том, что Платон был хорошим солдатом.

Кадета Максимилиана, прибывшего на праздник в полной форме Императорского и Королевского пехотного полка № 1 Его Величества Франца-Иосифа, возмутил наставительный тон гимназиста.

— Я полагаю, это совершенно безразлично! Подумаешь, Платон или Платен! Все это пустые литературные глупости штатских! Много важнее, решат ли европейские главнокомандующие ввести в армии калибр семь и пять десятых, или семь и восемь десятых! Это действительно имеет значение! Все остальное — чепуха!

— Дурак! — обрушился Ивица на своего брата-кадета. — Продолжай, Мишо, ну что ты связался с болваном? Ты, кажется, хотел что-то сказать?

— Нет, мы еще не квиты, — отрезал Мишо, решительно избравший европейскую почву для спора, потому что был не в силах снести солдафонскую бестактность о Платоне, якобы отличном воине, и заявление о том, что вопрос о калибре оружия важнее литературных проблем.

— Прошу прощения, молодой человек, но вы глубоко неправы, абсолютно неправы! Вы, по-видимому, исходите из предпосылки, что война в человеческом обществе — единственное положительное явление. Вас ничего не интересует, кроме войны. Вот ваше, с позволения сказать, образование. Но я вас спрашиваю: какая может быть война? Войной и не пахнет! Сегодня Европа интернациональна. Почта, телеграф, валюта, кабели, корабли, рельсы, культура, литература — все это интернационально! Для всех европейцев поголовно это стало азбучной истиной! Но, видать, вашей кадетской школе, а также и вам, молодой человек, эти идеи пока неведомы!

— Смешно! Хотел бы я знать, во-первых, с какой стати вы называете меня «молодым человеком»? По чину я старше вас! А потом, меня всегда раздражает самомнение штатских, воображающих, что они половниками черпали из источника мудрости! А между тем вы-то и блуждаете в темноте! Солдат для вас — всего-навсего бессловесная тварь; а знаете ли вы, господа штатские, что если бы не существовало казарм, не было бы и церкви? Без церкви не было бы бога! Но представить себе порядки, закон и мораль без бога — немыслимо! Бог и казарма! Шнейдер, Путилов, Крупп, Шкода — вот все достояние человечества. Досужие фантазии об интернационализме и антимилитаризме, почерпнутые в кафе, ломаного гроша не стоят по сравнению с винтовкой типа Манлихер! Смешно! Мы тоже следим за политическими новостями! Интересуемся культурой. Недаром только те государства, которые располагали мощной армией, имели высокую культуру! За примерами ходить недалеко: Египет! Карфаген! Афины! Спарта! Рим! Стокгольм Карла XII! Лондон! Париж! Берлин! Кто, скажите мне, слышал о Пруссии, пока на престол не взошел Фридрих Великий со своими гренадерами? Ну-с? Что вы имеете возразить?

— Но, позвольте, от афинских казарм не осталось и следа, а Парфенон[9] и по сей день незыблем. Кстати, господин кадет, мне было бы крайне любопытно узнать, какой Парфенон собираетесь вы защищать своей паршивой винтовкой? Надеюсь, мой вопрос не поставил вас в тупик?

— А чем хорваты хуже любой другой нации Европы? Может, вы станете утверждать, что мы ниже других по уровню развития? Не забудьте: наша королевская династия существует четыре века!

— Простите, я спрашиваю вас не о династии! Я спрашиваю вас о Парфеноне!

— Оставь этого идиота, прошу тебя! Он понятия не имеет, что такое Парфенон! — вмешался в разговор Ивица, отчаянно жестикулируя. — Идиот!

— Ты поосторожнее, пока я до тебя не добрался. Смотри, переломаю ребра, — взбесился кадет Макс, явно намереваясь выполнить свою угрозу, и он, наверно, сделал бы это, если бы монсеньёр пресвитер церкви Блаженной Девы Марии не посчитал своим долгом вмешаться в спор, сгорая от желания высказать свои соображения. Но едва он успел открыть рот, как Ивица Тичек демонстративно повернул к нему спину: он принципиально не хотел слушать проповедника католицизма, да к тому же еще и кандидата на кресло епископа.

— Господа, вот какова наша жизнь! Вот каким примитивным ужасом мы окружены! Извольте видеть, каков наш уровень. Проклятый католицизм, и кадеты в парадных мундирах — вот все, что мы имеем! Поглядите: кругом темнота, кажется, что тебя закопали в глухую могилу. Подчас я сам себе представляюсь плотно замотанной мумией, которая не может пошевелиться. Да, да, милая Софика! Католической мумией; и вы тоже — одна из католических мумий, и все за этим столом — католические мумии! Да, да, это не смешно! Это сущая правда! Не успели мы явиться на свет, как нас посыпали римской солью, окропили римской водой и помазали римским елеем. Всю жизнь, от самого рождения до гробовой доски, нас убаюкивают католические напевы и оглушает звон колоколов! Мы видим мир таким, каким нам показывает его католицизм! Такого мира нет, это ясно! Ясно же, что всего этого нет! Если жизнь, как она есть, понимать во всей ее глубине, становится очевидным, что все выдумки католицизма — глупое, старое, рассыпающееся символическое бессилие. Но, дорогая моя Софика, сколько же энергии истрачено на внутреннюю борьбу, в результате которой я могу говорить о католицизме как победитель? Дорого я заплатил, прежде чем узнал истинную цену всем этим святым, ангелам, библии и мессе, псалмам и литургии, священникам со всеми сочельниками, страстными субботами и прочерку! Сколько сил потрачено на то, чтобы разобраться во всем этом! Полюбуйтесь, прошу вас, на общество за этим столом! На полицейских и монсеньёров, на кумушек и их деток! Да взгляните на хилых малышей: ведь они не что иное, как кирпичи в фундаменте колоссального здания церкви, здания ужаснейшей фикции нашей современности: quod ubique, quod ab omnibus creditum est[10].

Великолепно сказано! Ивица пришел в восторг от превосходного сравнения, пришедшего ему в голову. Действительно, люди — это камни, на которых воздвигнута громадная, гигантски страшная ложь, ложь совершенно очевидная, но тем не менее несокрушимая.

София и Мишо тяжело вздохнули, будто и в самом деле перед ними высились невероятно крепкие стены, пробить брешь в которых не в состоянии их слабый разум; и на минуту наступила пауза, в которую ворвался бравый голос кума Шимонича, восседавшего во главе стола и веселившего публику.

Не в меру возбужденный обсерваторский сторож кум Шимонич с серьезным видом внушал старшему полицейскому надзирателю, счастливому отцу и юбиляру, что Земля круглая, и брался доказать этот факт, если только кум Алоиз соблаговолит подняться к нему в Верхний город[11], в обсерваторию, и поглядеть в телескоп, у которого стекла толщиной в ладонь.

— Истинный бог, дружище! Если не веришь, приходи, убедишься во всем своими собственными глазами: чертовка круглая, братец, что твой апельсин!

— Бог мой, да неужто же круглая? — гремел раскатистый хохот полицейского надзирателя Тичека, который от напряжения беспрестанно моргал и давился таким безудержным смехом, что капельки пота выступили у него под глазами. Приходилось ему и прежде слышать бесовские басни, будто Земля круглая, да только он-то этому не верит, подобная чепуха не умещается в его мудрой голове.

— Твоя правда, кум, — решил согласиться старик. — Этой премудрости и в гимназиях учат! Уж тут ничего не попишешь, — пришлось мне своему малому этот, как его, глобус купить! Три с половиной форинта отдал за этот глобус! Ей-ей! Сущая правда! Да! Так и в книгах написано.

Однако в душе старый Тичек не может примириться с тем, что Земля круглая, — что еще за дурацкие выдумки! Когда речь об этом заходила в солидном обществе, за стаканом доброго вина, Тичек не мог сдержаться и хохотал до слез, словно его под ребрами щекочут. Признаться, старик ужасно боялся щекотки. Однажды, тридцать восемь лет тому назад, когда Тичек был рекрутом, товарищи вечерком в воскресенье так защекотали его, что парень потерял сознание и потом тяжко болел — вот как дорого обошелся ему приступ нервного смеха.

Старик никак не мог совладать с собой. Стоило ему посмотреть на апельсин, как он вспоминал, что Земля в точности такая же круглая, и чуть не лопался от смеха!

— Вот тебе и на! Рассудительный человек, а не верит истинной правде! А ты прикинь, если бы Земля и впрямь не была круглой, ну, стали бы платить профессорам и господам звездочетам по пятому разряду? Разве стало бы государство содержать этих звездочетов, чтобы они разносили вранье по свету? Коли не веришь, пусть почтенные господа растолкуют тебе насчет Земли, — не на шутку рассердился обсерваторский сторож Шимонич, считавший себя, что ни говори, авторитетным лицом в астрономии. Как-никак, а через его собственную кухню взбираются наверх господа звездочеты. И все ключи от звезд кум Шимонич носит с собой в кармане. Просто обидно становится, когда такая вот темная личность из самой что ни на есть обыкновенной публики не может взять себе в толк, что Земля круглая, да к тому же вертится в небе, словно мяч!

— Круглая! Верно! Круглая! Ну и леший с ней! Пусть себе будет круглая! Скажи-ка, вот это яблоко круглое? А? Значит, по-твоему, выходит, и Земля такая же? А вот эта крошка пусть будет человеком! Теперь смотри! Перевернем яблоко и… раз — крошка упала. Что? Видал, сразу упала! А слышал ли ты когда, чтобы хоть один-единственный человек упал с Земли? Растолкуй ты мне, прошу тебя, ради бога!

А ведь верно говорит! Как это раньше кум Шимонич не подумал: человек в самом деле упал бы с Земли, если бы она была круглая! Черт бы его побрал совсем — будто пощечину получил! А когда наверху, в обсерватории, чудаки профессора изволят просвещать Шимонича, все ему кажется ясным, как день. Но постой! Раз крошка падает с яблока, значит и королевский сторож королевской обсерватории Шимонич в одно прекрасное утро может сковырнуться с Земли. Нет, тут что-то неладно!

— Уважаемые господа! Вы слышали? Кум Тичек не верит, что Земля круглая и что она вертится!

Хохочет старый Тичек и заражает весельем всех вокруг; вот уже без удержу покатываются кума Хрчковица и госпожа Драганец, смех булькает и клокочет, сотрясая их жирные животы, вырываясь из-под корсетов и старинных воланов.

Между тем монсеньёр Карл Гробачевич, наставник посвященного Алоиза и пресвитер церкви Блаженной Девы Марии, доктор философии и теологии Анджелко Гринтавец предавались немеркнущим воспоминаниям о своем пребывании в вечном, светлом и солнечном городе — Риме.

Высокочтимый доктор Анджелко рассказывал о тех незабываемых днях, когда он, будучи священником, расхаживал по Риму в красной реверенде, а римская детвора бегала за ним и кричала: «Piccoli cardinali! Piccoli cardinali!»[12]

— Ах, куда ушло оно, то дивное, благословенное время? Как было прекрасно попасть в число пятисот избранных счастливцев, которым выпала честь нести в пасхальное воскресенье свечи перед святым отцом.

Будто в полусне, слушает молодой священник Алоиз речи высокочтимого господина доктора, и перед ним возникают картины Вечного города: храмы, колокольни, утро Святого Воскресения, Ватикан! Бесконечные ряды покоев, ватиканские аркады. Сверкающий пурпур и золото, тяжелые ковры и венецианское стекло, кардиналы и швейцарская стража в парадной форме. И это не сказка! Где-то там, в далеком Риме, все это существует на самом деле, чему живой свидетель господин доктор. Вот этот человек, что сидит перед ним за столом, имел счастье нести свечи перед самим святым отцом!

— Ах, об этом можно только мечтать! Быть кардиналом в Риме, жить в ренессансном мраморном дворце с коваными бронзовыми дверьми! И чтобы ливрейные лакеи освещали твой путь семисвечниками! И чтобы Мицика была с ним! Она бы стала знатной дамой, и никто не возражал бы против того, чтобы она была подругой кардинала! Все были бы счастливы, и старая мать довольна!

Вспомнил Славко свою несчастную Мицику, вспомнил и то, что все уже кончено, пути к отступлению отрезаны! Свершилось! И на него нахлынула черная волна безысходного, гнетущего отчаяния, его охватило бешеное желание сдернуть скатерть, рвануть ее изо всех сил и грохнуть об пол чаши и блюда, цветы и торты — пусть катятся к черту проклятые угощения, а заодно и вся хмельная компания! Славко хотелось остаться одному, совсем одному со своим неизбывным горем и вволю наплакаться.

— Что это вы, мой милый, так печально вздыхаете, словно все корабли потонули? — обратился доктор Анджелко к молодому священнослужителю. — Ничего не потеряно, все идет отлично! А ну-ка! Вот вам! Опрокиньте стопочку! Ваше здоровье… — и он благосклонно потрепал Алоиза по плечу своими влажными, мягкими, словно набитыми рыхлым несвежим мясом, руками и чокнулся с младенцем Христовым.

— Это великий день для вас! Неповторимый! Пройдет эдак десяток-другой годков, и только тогда вы сможете оценить по достоинству значение того, что сейчас происходит. Ваше здоровье! Помните слова Овидия: Forsan et haec olim meminisse iuvabit[13].

Да! Не всякий наделен даром столь мудро и лукаво воспринимать жизнь, как это умеет пресвитер церкви Блаженной Девы Марии, обладающий искусством цитировать Овидия и Святого Фому с беззастенчивостью присосавшегося полипа. Посмотрите внимательно на этих людей, что подвизаются охотнее всего на военном, чиновничьем и духовном поприще. Разве не напоминают они вам кошку или улитку? Попробуйте сбросить их с любой высоты — они не разобьются, благополучно упадут на лапы, а, если нет лап, своевременно спрячутся в раковину. Нет такой щели, сквозь которую не пролезли бы эти двуногие твари в теплое местечко, в укромный уголок, а там уж они свернутся клубочком и, мурлыча, начнут прясть пряжу безбедного существования по возможности на высоко взбитых мягких перинах.

Пресвитер церкви Блаженной Девы Марии доктор Анджелко Гринтавец лезет все выше и выше по ступенькам карьеры, будто скачет по столбовой дороге на перекладных от станции к станции; и никто не знает, где закончится его путь и каких высот он достигнет. Доктор обладает талантом безошибочно определять, с какой стороны дует ветер. Он никогда не связывался с легкомысленными и пустыми старчевичанскими[14] обществами, зато с успехом окончил будапештскую Академию «Сзент Имре» и там, в Пеште, будучи еще юным священником, написал культурно-историческое изыскание о связях эстергонского епископата с деятелями Хорватии, затронув в нем и некоторые дипломатические вопросы. Его труд провозгласили (надо сознаться, причины этого остались неизвестными) знаменем мадьяронских[15] церковных кругов, а сам доктор Анджелко был послан в Рим.

Таким-то образом в свои сорок четыре года господин доктор стал кавалером железной короны, обладателем двух высоких иностранных наград и пресвитером церкви Блаженной Девы Марии. И более того, стоит только коснуться вопроса о преемнике великого владыки епископа Джаковица, нашего благодетеля, как весь город, да и Каптол сходятся во мнении, что жребий, несомненно, выпадет высокообразованному и блистательному доктору Анджелко. Ходят упорные слухи, что доктор Гринтавец готовит новый фундаментальный перевод Библии. А недавно были опубликованы любопытнейшие работы доктора о неосхоластике в свете учения Канта и дарвинизма, где он со всей страстью обрушился на пресловутый материализм, скомпрометированный, однако, новейшими открытиями, после чего в баварской неокатолической газете появился обзор, автор которого утверждал, что статью доктора следует высечь золотыми буквами на мраморных скрижалях, как заповедь католицизма.

Спору нет, доктор Анджелко — мыслящий и чрезвычайно серьезный ученый, но самое замечательное состоит в том, что его преподобие ухитряется еще и пожить в свое удовольствие, как истый эпикуреец. Доктор, например, обожает цветную капусту и спаржу, и даже зимой в его оранжерее вызревают эти овощи. Из алкогольных напитков доктор предпочитает виноградные вина и тонкие ликеры; из компота он вылавливает одни ягоды; а пять лет тому назад так называемое «высшее общество» без конца судачило о пикантном приключении доктора с некой баронессой. Шептались, будто бы эта самая баронесса отравила своего мужа, и одно время казалось, что не сносить доктору Анджелко своей многоуважаемой и представительной головы. Однажды ночью в особняк его преподобия бросили бомбу, но взрыв причинил самый незначительный ущерб жилищу доктора: сорвало лишь массивную дверь да полопались стекла. Все остальное осталось целехонько. Никто не знал, чья это работа: то ли действовала рука оппозиции, которая ненавидела доктора за то, что он, будучи действительным членом са́бора, стоял на промадьярских позициях и ратовал за присоединение Междумурья[16] к Мадьярскому епископату, что шло вразрез с интересами народа; то ли это были проделки либералов, которых ядовитый доктор Анджелко громил в своих проповедях. Поговаривали, что покушение подстроено самим духовенством Каптола, ибо оно не в силах было сносить непристойное поведение баронессы, которая открыто жила в особняке его преподобия и разъезжала в экипаже, предназначенном исключительно для духовных лиц. Одно остается непреложным фактом: после сенсационного скандала баронесса исчезла. Однако волны от взрыва этой злосчастной бомбы, казалось, грозили разрушить блистательную карьеру Анджелко. Дела его здорово пошатнулись, но случай и тут помог счастливцу: неожиданно он был послан в Аргентину с поручением обследовать находящиеся там хорватские католические колонии. Вернувшись назад, доктор имел аудиенцию у толедского кардинала, в результате чего грудь его украсилась испанским и австрийским орденами и акции доктора стремительно поднялись.

— Итак, что бы вы хотели знать, дорогой друг? — благосклонно обратился монсеньёр к астроному Шимоничу, взывавшему к высокому авторитету Анджелко в надежде доказать старшему полицейскому надзирателю Тичеку, что Земля действительно круглая.

Доктор Анджелко, блеснув золотым оскалом, обернулся к сторожу со снисходительной улыбкой, и на его руке, соперничая с крестом, осыпанным бриллиантами, засверкали драгоценные перстни, а от его христианской благожелательности пахнуло жестоким холодным цинизмом. Римская церковь спокон веков одинаково охотно торговала рабами и тюремщиками, а ее присяжные актеры в течение тысячелетий так же искусно разыгрывали свою роль перед средневековыми феодалами, как ныне делают это перед служанками. Нет более учтивых гостей за плебейским столом, чем высокопоставленные духовные лица, но старые вороны и тут не могут удержаться, чтобы не клюнуть походя селезенку своей паствы — позвольте, надо же соблюсти дистанцию! Итак, что вы сказали, любезный друг? Изволите, кажется, толковать о нашей Земле, которая, с вашего позволения, круглая? Ну-с, если вам угодно, — пожалуй! Еще вчера людей, высказывавших эту истину, просто сжигали; сегодня же мы готовы покалякать о земном шаре с дворниками; и ей же богу, все это ерунда, в нашей жизни ценность имеет только служебный успех, остальное — не более чем варварские предрассудки.

— Итак, господин полицейский надзиратель, вы не верите, что Земля круглая? — осведомился доктор у Тичека, растянув рот в приветливую улыбку. — А между тем это неоспоримо! Представьте, совершенно круглая, вроде яблока!

— Ха-ха-ха! Слышали? — Победно грохотал кум Шимонич. — Что я говорил!

— Круглая? Хорошо, милостивый господин монсеньёр! Хорошо, говорю я вам! Вашему слову я верю! Клянусь честью! Но, будьте любезны, растолкуйте мне, по какой такой причине недавно сжигали всякого, кто осмелился бы утверждать, что Земля круглая? Жгли почем зря во имя господа бога!

— Помилуйте, кто же этим занимался? — удивленно воскликнул доктор, явно озадаченный каверзным вопросом Тичека.

— Святая инквизиция! Может, вы скажете — нет?

Увы! Бедняга Тичек с раннего утра основательно накачался; он, словно губка, впитывал в себя вино, ракию, пиво, воду и вообще всякие напитки, какие попадались под руку, и, если бы не это коварное обстоятельство, он никогда не осмелился бы задать свой роковой вопрос. Будучи трезвым, старик со смиренным подобострастием принял бы слова монсеньёра к сведению и не стал бы вдаваться в тонкости. Но сейчас что-то так и подмывало его, к тому же он вспомнил о ссоре, которая произошла у него с сыном, с этим упрямцем Ивицей. Как-то хмельной ночью завязался у них лютый спор о том, круглая ли Земля, есть ли бог на небесах и можно ли считать непогрешимой католическую церковь; они спорили яростно, как представители двух поколений, которые принадлежат разным векам. В этом споре Ивица, воспользовавшись общеизвестным фактом из истории, говорящим о неизменном лицемерии религии, напомнил отцу о несчастных жертвах, истерзанных и замученных святой церковью за проповедь научных теорий астрономии. Нет, и за церковью водятся грехи! Но это было так давно, что старый Тичек, и тогда-то не больно вникавший в рассуждения сына, запомнил одну-единственную вещь: святая церковь, которой он, разумеется, доверяет больше, чем какой-то пятой гимназии, думает о Земле в точности как и он, полицейский надзиратель. Значит, сомнения Тичека в шарообразности земли вполне основательны!

И так досадно, что этот аргумент, приведенный им исключительно для подтверждения общности своих взглядов с учением святой матери церкви, помимо его желания, обратился прямо-таки в непристойный выпад, уместный разве что в устах какого-нибудь вольнодумца.

Высокочтимый доктор Карл Гробачевич почувствовал в реплике старика смутный, но опасный отголосок тех демагогических тенденций, которые появились у мирян с тех пор, как эти красные дьяволы, социал-демократы, стали распространять по городу брошюры, вроде «Великий инквизитор города Толедо» или «Господин Торквемада — наемный палач римской церкви». Доктору послышалась в словах Тичека наглая претензия плебея разбираться в материях высшего порядка, и монсеньёра охватила искренняя грусть при мысли о нынешних печальных временах, когда такой известный авторитет, как, например, милейший доктор Гринтавец, вынужден вступать в дискуссию со всякими полицейскими надзирателями и слугами, и о чем бы вы думали — о космических проблемах! Поэтому, блюдя интересы святой матери церкви, доктор дал достойную отповедь дерзости мирянина Тичека, произнеся ее на высокой ноте и делая отчетливое ударение на каждом мудром слове своей совершенной речи. Он сказал:

— Господин старший полицейский надзиратель, вероятно, не знает о том, что святая инквизиция никогда не губила невинных! Если же в давние времена ей и приходилось сурово карать кое-каких еретиков, то делалось это исключительно в интересах морали, порядка и закона, а равно и для спасения душ самих заблудших грешников!

Знаменитый куэновский[17] довод показался старому Тичеку таким простым и понятным, что инквизиция предстала в его воображении отрядом королевских блюстителей порядка — этакие вояки в красной форме, вроде тех, которыми полицейский надзиратель истово и строго командовал много лет. Заручившись поддержкой такого убедительного сходства, Тичек намеревался еще яснее выразить свою мысль о том, что Земля, безусловно, плоская и, конечно, стоит на месте, а не вертится, но почему-то сконфузился и понес несусветный вздор. Одному богу известно, как бы он выпутался из затруднительного положения, если бы крестный отец Славки Габро Кавран, королевский смотритель королевской водонапорной башни, не нарушил вдруг своего молчания.

Из церкви Габро вышел в угнетенном состоянии духа и по этой причине за обедом изрядно выпил; голоса окружающих сливались в его ушах в общий гул, напоминающий журчание далекого ручейка, слух его улавливал лишь неясные обрывки разговора. Внимание Габро привлекли слова старого Тичека о глобусе, за который тот якобы заплатил три с половиной форинта; Кавран вдруг вспомнил, как несколько лет назад покупал глобус своему единственному сыну Габриэлю. Только Габро эта штука обошлась в два форинта и семь сексеров! И по сей день валяется этот глобус где-то в пыли на шкафу, в проклятом угрюмом доме, где старый Габро коротает унылые, одинокие дни, словно заброшенный пес.

— А ну, что тут толкуют про Землю? Может, старушка и в самом деле круглая? Кто же это в конце концов знает? Габриэль твердил старику это ровно семь лет подряд, да так и не доказал ничего. И скандалил же старик из-за этой самой Земли со своим разбойником Габриэлем! Однажды не вытерпел — поколотил! А все же малый был на редкость сообразительный! И вот тебе на! Все погибло!

— И я не верю, что Земля круглая, милостивый монсеньёр! — вмешался Габро Кавран в разговор, чтобы не чувствовать себя всеми забытым отщепенцем. — Мой-то сын семь лет кряду вдалбливал мне в голову эти небылицы! Еще, припоминаю, свечи зачем-то зажигал, да только все попусту: не принимает моя душа этаких премудростей!

— Ах, это вы, дорогой мой господин Кавран! Вы все молчите, и мы, было, о вас совсем позабыли, — и доктор Анджелко Гринтавец посмотрел прямо в налитые кровью глаза старого Габро, который все сосал и перекатывал из одного угла рта в другой толстую сигару, а теперь вот вознамерился стряхнуть пепел в цветочную фарфоровую вазу, но отяжелевшая рука подвела его и пепел просыпался на скатерть, залитую черным кофе и усеянную корками апельсинов и пестрыми бумажками от конфет.

— Кстати, как поживает ваш сын, что-то о нем давно ничего не слышно? — смело перевел разговор со злополучного земного шара пресвитер церкви Блаженной Девы Марии и грубым вопросом своим задел давнюю, но все еще кровоточащую рану старого Каврана.

— Ой, ой, ой, умоляю вас, милостивый монсеньёр, не надо об этом, — сокрушенно пробормотал старик. — Говорят, где-то в Лондоне! Слышал, здесь напечатали статью, что он из Лондона прислал! И в Париже Габриэль был. А мне не писал с прошлой Троицы. Прошлым летом на Троицу получил последнюю открытку! Поздравил, и больше ни слова — так и не знаю, как он живет и что с ним! Ах, лучше и не говорить — и он вздохнул горько и жалобно. — Это моя вечная боль!

— Ну, ну, мой дорогой Кавран, не падайте духом! Надежда и вера суть две силы, которые поддерживают человека! Если бы их не было, все мы давно погибли бы, милый мой! Верьте, ничего не потеряно. Ей же богу! Вероятно, ваш Габриэль чрезвычайно увлечен путешествиями! Как же, как же, я хорошо его помню! Он прислуживал у меня! И, пока учился в гимназии, аккуратно каждую весну приносил мне свои аттестаты. Отличный был ученик!

— Еще какой! Лучшим учеником был в классе, ваше преподобие!

— Успокойтесь, дружок! Ничего! Ваш сын просто путешествует! Вот и все! Я читал некоторые его статейки. Нельзя сказать, что в них нет искры божьей! Да, он одаренный человек! И в том, что сыны нашего отечества наделены недюжинными способностями, вся наша беда. Мы обладаем подлинными талантами, но они сбились с истинного пути. Они потеряли веру в бога, а вера в бога — единственный надежный компас! Представьте себе на минуту мятущуюся человеческую душу без компаса! Может ли она выбраться из суеты сует? Но, уверяю вас, и падшие вновь обретут веру. Все они отыщут путь в Дамаск! Вспомните, милейший, как Павлу на пути в Дамаск явился Христос, и язычник Павел уверовал. Так и наши сыны вновь уверуют. И не будет покоя многострадальному народу, пока блудные сыны его не обретут веру!

Ивица Тичек прислушивался к дебатам о глобусе, и назойливый голос монсеньёра доктора Анджелко, проникнутый лицемерием и лукавством, живо напомнил ему блеяние дряхлого сивого козла, а еще больше — болтовню попугая, этой странной птицы, которая вещает, как заводная, не имея ни малейшего представления о языке. «Вся наша беда заключается в талантах!» Ишь, слабоумный!

В комнате царила тишина, гости замерли с открытыми ртами, стараясь не проронить ни звука из поучительного рассказа высокопоставленного священнослужителя о пути святого Павла в Дамаске, о несчастных соотечественниках, закинутых судьбою в Лондон, а то и Париж, об этих наших талантах, что пописывают «совсем недурственные статейки» и тем не менее олицетворяют собой все несчастья своей страны.

Ивице стало вдруг до тошноты противно сидеть за этим праздничным столом, и он встал, резко отшвырнув стул. Назревал досадный инцидент, но в ту минуту, когда, казалось, скандал был неминуем, молодой священнослужитель Алоиз, движимый безотчетным предчувствием, вскочил на ноги и нечаянно опрокинул бокал с красным вином, которое залило девственные колени барышни Софики; это привлекло внимание всей компании.

— Ха-ха, ха-ха, да это — крестины! — грянул могучий хохот королевского хранителя королевских печатей Навалы, а старый Тичек, добродушно смеясь, подхватил эту шутку и принялся громко зубоскалить, потешая женщин; вскоре все общество весело смеялось и что есть мочи надрывало глотки. Бог знает, до чего дошли бы шутники, если бы за столом не присутствовали лица духовного звания, которые, как известно, в подобных деликатных случаях имеют обыкновение вести себя стыдливо, как римские весталки, и выражают свои чувства лишь наивным вращением глаз, будто у них в жилах не течет кровь, как у всех смертных, будто поборы при крестинах не составляют львиную долю доходов этих почтенных скромников.

Залитая красным вином скатерть, напоминавшая окровавленную повязку, только что снятую с открытой раны, вызывала бурный восторг подвыпивших гостей. Но вот подали замешанный на «настоящей хайдинской муке» слоеный пирог с сыром, приготовление которого создало Цецилии славу непревзойденной кулинарки, и все начали снова наливать вино, чокаться и громко кричать. В общей сумятице и гвалте про Ивицу совсем забыли, а он стоял растерянный, не зная, что предпринять. Наконец он порывисто наполнил свою стопку, нагнулся к Софике и, смеясь ей в лицо, быстро и смущенно стал бормотать какие-то бессвязные слова.

Ивицу сводила с ума мягкая теплота, исходившая от ее кожи, его пьянил пряный запах ее густых волос, он не мог отвести беспокойного и настойчивого взгляда от хрупкого драгоценного крестика, что едва виднелся в открытом вырезе лифа, приподнятого грудью, маленькой, белой девичьей грудью Софики.

— Ха-ха-ха, крестины! Поздравляю, поздравляю!

Ивица чокнулся с Софикой; она улыбалась в ответ, кокетливо касаясь его руки кончиком мизинца; Ивицу жгло прикосновение ее слабого пальчика и, потеряв голову, он хотел снова сесть за ненавистный стол с гнусным монсеньёром, но вдруг раздался треск — один из ящиков, покрытых плахтой и служивших импровизированной скамьей, сооруженной в углу для детей, развалился, обнаружив тщетные усилия хозяев скрыть отсутствие мебели. Вслед за треском раздался пронзительный жалобный плач маленькой Терики, которая расцарапала гвоздем руку. Все вскочили и забегали.

— Ну-ну-ну, ничего, сейчас пройдет, — суетились возле пострадавшей девочки разом и мать, и многочисленные кумушки; боже, сколько же их набралось! Двоюродные тетки вместе с прочими родственницами женского пола хлынули в коридор, увлекая Терику за собой. Было решено промыть рану под водопроводным краном, и женщины искренне обрадовались удобному предлогу, который позволял им отлучиться на несколько минут.

Крикливые возгласы, хлопанье дверей и надрывный плач ребенка вывели Ивицу из его возбужденного состояния и, оторвавшись от Софики, он вместе с женщинами вышел на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Землю еще окутывал сумрак.

Наступал час пепельно-зеленого рассвета, когда люди неслышно скользят, словно тени, а каптолские особняки, к которым ведут стертые мраморные ступени и массивные кованые ворота, украшенные бронзовыми львиными головами, кажутся покинутыми и навевают печаль.

Тягуче и нестройно пробили башенные часы; вслед за ними послышались удары тяжелых колоколов церкви Блаженной Девы Марии, а после этой увертюры запел многоголосый хор каптолских колоколов, что трезвонят весь божий день от зари до поздней ночи. Неясные очертания старинных строений, слепые окна которых наглухо закрывают ставни, содрогнулись в дымке под напором сильных звуков, и густую молочно-белую пелену сентябрьского воздуха подернула зыбь, а мощные волны церковного звона, будто воды взбушевавшейся реки, забились о стены, стекла и кровли домов.

Здания Каптола, словно резонаторы, отбрасывая мощные снопы звуков, дробили и множили их, создавая гул, подобный непрекращающейся канонаде. И чудилось, будто за каждым углом, за каждым домом невидимые глашатаи бьют в металлические тарелки. А высоко вверху, перекрывая грандиозную симфонию, над городом властно царили Святой Стефан Первопрестольный, Первовенчаниый король Мадьярский, Святая Мария Всепрощающая и Святой Фране, Брат Солнца. Всесильным владыкам жалобно вторил святой Иоанн Креститель с отсеченной головой, в удел которого досталось все дни напролет оплакивать мертвых, что траурной вереницей тянутся своей последней дорогой, ведущей на кладбище.

Колокола Каптола гремят, будто целая армия кузнецов бьет по наковальням; вторя им, жидко тренькают колокола Святого Марка из Верхнего Города; а бедная капелла, приютившаяся возле крепостной стены, захлебывается, объятая паникой, как бы спеша оповестить народ о нагрянувшей беде. Гудит набатом Верхний Город, слышится дальний звон Святого Апостола Петра и Святого Дионисия в старом Бенедиктинском монастыре, им откликается колокол Святого папы Мартина, воспылавшего некогда страстью к гусыне; подают голоса и доминиканцы, и женский монастырь, а Ивица, прошедший школу звонаря и прислужника и с детства привыкший лазать по колокольням, стоял и слушал протяжный звон, не в силах унять клокочущее в душе бешенство.

— Какая предательская агитация! Тысячелетия одурманивает колокольный звон неповоротливые мозги кретинов, внушая им жалкую мысль о боге!

Над землей и утром и вечером несется звон, и в день, когда проносят мертвеца через Каптол, и в час, когда сверкает солнце в зените, и в воскресенье — всю неделю по семь раз в день постоянно твердя одно и то же, одно и то же. Ах, если бы знать, что он означает!

Посередине улицы призрачным бесшумным кораблем проплыл катафалк, лишь вспыхнули на миг четыре тусклых шара да заблестели золотые позументы гроба, придавленного венками, но через секунду видение угасло, потушенное темнотой. От монастырей, ризниц и курий веет прогорклым запахом плесени, что гнездится в старинных постройках и, смешиваясь с ароматами ладана и святой воды, создает могильную атмосферу древних крепостей и мертвых городов.

Затхлый воздух пахнул на Ивицу, и в нем молнией вспыхнули воспоминания раннего детства, которое пронеслось в стенах церквей, пропитанных сладкоудушливыми запахами тления.

В будни, когда опустевшие церкви погружались в тишину и стук отодвигаемой скамейки гулко раздавался под каменными сводами, дети подметали полы в прокопченных ризницах и украшали алтари бумажными цветами; по праздникам они носили хоругви, выступая во главе торжественных шествий.

Сменялись похоронные процессии, а дети играли в прятки в пыльных литейных, откуда несся резкий скрежет колоколов, освобождаемых от глиняных форм. Мир детей был замкнут стенами древней крепости, угрюмыми башнями и осененным двуглавым черным орлом бастионом с зияющими отверстиями бойниц. Как страшила и привлекала их призрачно-белая стена бастиона! Среди ребячьего народа ходили волнующие рассказы, будто белые голуби, что лепятся по каптолским башням, — души человеческие. Души людей, сотни лет назад умерщвленных в этих башнях, оставивших после себя лишь великое множество черепов, которые выкапывали из земли рабочие, что рыли водопровод и снабжали ими окрестные пивнушки. Черепа, скелеты, бастионы с коваными решетками, из-за которых слышится звук горна и дробь барабана… И ползет слух по Каптолу, что сегодня в крепости снова расстреляли солдата.

Черные каналы, кишащие крысами, каналы, по которым течет жирная грязная вода, рокот фабричных машин и загадочные дома, на дверях которых днем висят тяжелые замки, а внутри обитают болезненные женщины, дома, известные всем, как вместилища неких тайн. О, каптолские храмы и каптолские бардаки! Проклятое детство! Что сталось с теми, кто некогда играл и рос, зажатый этими серыми стенами?

Габриэль Кавран был тогда с нами! Габриэль и Славко, и он, Ивица, самый младший из них и поэтому выполнявший роль мальчишки на побегушках. Теперь Габриэль живет в Париже! Габриэль — личность! Он пишет статьи, он несет знамя, не склоняя головы! Если бы Габриэль был здесь, со Славко не случилось бы ничего подобного! При нем Славко не капитулировал бы так позорно. Но поздно! Гроб Славко забросали землей! И обиднее всего, что в гибели своей виноват он сам.

— А вечный Рим стоит неколебимо; стоит, как и черная крепость Каптола, как и лампады, зажженные сотни веков назад, что теплятся перед распятием! Все сковано! На всем кандалы! Душно! Нечем дышать!

Из каморок, что ютятся под самой крышей, из подвальных нор сочится желтый свет, доносятся голоса приютских ребят и стук ложек о тарелки, и в мерцании лимонного рассвета на мостовую ложится зловещая тень крепкой кованой решетки.

Ивица застыл на мгновение, пораженный жуткой тенью решетки, что предельно четко вырисовывается на камнях мостовой, а потом изо всех сил так ударил ее ногой, что почувствовал боль в бедре.

— Детей, детей надо освободить из заточения! Пусть летят, словно птицы, вырвавшиеся из клетки! Не допустим, чтобы их вербовали в католические легионы! В бой! Разрушим мрачные стены! Бороться! Насмерть!

Ивицей овладела страстная потребность борьбы: он почти бежал, он несся по улице. В этот миг Ивица особенно полно ощущал свою молодость, кипящую неизрасходованной энергией, и он понял, какое это счастье, когда есть еще силы отстаивать правое дело.

Хватит! У него есть единомышленники! И Габриэль, что один-одинешенек борется в далеком Лондоне, и маленький Мишо, и столько других! Нет, еще не все потеряно! До поражения далеко! Это ведь только начало!

Кровь Ивицы кипела; в этот миг подумал он о Софии, ожидавшей его там, наверху, в прокуренной комнате, полной пьяного угара, — молоденькой, улыбающейся Софии, — и кинулся со всех ног обратно, ужасаясь мысли, что она ушла, не дождавшись его.

В комнате Тичеков ярко горел огонь, окна были распахнуты настежь и засаленные рваные занавески, висевшие на красных шнурах, качались на сквозняке.

Ивица остановился, прислушиваясь к гомону оргии, и вдруг ему почудилось, что к визгу, звону стаканов и животному смеху примешался жалобный женский плач.

Вот он ясно различил вздох. Он осмотрелся. На другой стороне крутой улички, что извивалась у высоких стен Каптола, под старым каштаном, пышная крона которого отбрасывала густую тень, притаилась женская фигура.

— Никак Мицика, — сейчас же решил Ивица и одним прыжком очутился подле нее.

Это в самом деле была Мицика.

Узнав Ивицу, бедная девушка зарыдала в голос, и, если бы он не подхватил Мицику на руки, она упала бы на мостовую, изнемогая от страданий.

— Успокойтесь, ради бога, прошу вас! Еще услышит кто-нибудь, и выйдет целая история!

Увы, разве есть доводы, способные успокоить истерзанную женскую душу? Мицика и вовсе потеряла способность владеть собой, рыдания душили ее.

— Надо мной висит проклятие! Я покончу с собой! Я лишу себя жизни!

Лицо ее исказила уродливая гримаса фурии, и Мицика стала рвать волосы и в исступлении биться головой об острые выступы каменной стены, будто и в самом деле решила вот здесь, сейчас же умереть.

— Умоляю вас, дорогая! Послушайте же меня! Ну, прошу вас, послушайте! Ничего не потеряно! Все можно исправить! В конечном итоге все это — пустые формальности! Они ничего не значат! Все зависит от нас самих, уверяю вас! Самое главное — наша воля! Послушайте! Прошу вас, послушайте же меня…

— Нет, все равно, я проклята небом! Я отравлюсь!

Платок Мицики был мокрым от слез. Ивица дал ей свой, не переставая твердить теплые слова утешения, и девушка понемногу затихла, только слезы продолжали еще струиться по лицу, да из груди вырывались судорожные вздохи, а голос стал тихим-тихим — натруженные связки отказывались служить. Но все равно Мицика стояла на своем, беспрестанно повторяя, что пришла сказать последнее «прости» милому Славко и не отступится от своего намерения сегодня же вечером броситься в воду. Она только хотела взглянуть на его окно и попрощаться с ним хотя бы мысленно, а жить ей больше незачем! Все кончено! Все потеряно!

— Не надо, Мицика! Все это чистый вздор! При чем здесь смерть? Жить надо, а не умирать! Смешно, ей-богу! Стоит ли убиваться по такому ничтожному поводу! Уверяю вас, все устроится! Давайте трезво разберемся во всем, как и подобает разумным людям!

Странно! Ивица, который весь день, еще с утренней мессы, был глубоко убежден в том, что все безвозвратно, навеки погибло, теперь, возле сломленной горем, обиженной, заплаканной девушки освободился от своего угнетенного настроения, вдруг обретя бодрость и оптимизм.

— Подумаешь, какие трудности! Все очень просто! Славко наверху, в комнате, а Мицика здесь. Смешно! Тоже мне расстояние! Знаете что? Отправляйтесь-ка себе спокойно в епископский сад! А я приведу к вам Славко!

К Ивице вернулись прежний его темперамент и жажда деятельности; он во весь дух помчался наверх, перепрыгивая сразу через три ступеньки прогнившей лестницы и вихрем ворвался в комнату — все головы повернулись к нему, но Ивицу это нисколько не смутило: вызывая общее любопытство, он что-то с жаром зашептал на ухо Славко.

Славко поднялся встревоженный, на побледневшем лбу его выступили капли пота.

— Погоди, ты куда, Славко? — остановила сына Цецилия, полная недобрых подозрений, и встала, тяжело опираясь на край стола, потому что налившиеся свинцом ноги едва держали ее.

— Я на минуту, мама! Сейчас вернусь! Меня товарищ ждет! Он уезжает…

— Так пусть зайдет, чего же он стесняется?

— У него нет времени! Он торопится на станцию, с чемоданом, понятно? — рявкнул Ивица на мать, стараясь рассеять ее тревогу. — И — леший тебя знает — что это за привычка, всюду совать свой нос!

Братья исчезли за дверью, до того низкой, что рослый человек непременно стукнулся бы о притолоку, рискуя стереть собственным лбом выведенные мелом инициалы трех библейских королей: Балтазара, Мельхиора и Гашпара; Ивица с силой захлопнул дверь, словно намеревался доказать презренным лицемерам, рассевшимся за столом, что он-то, во всяком случае, предпочитает поступать открыто и прямо.

— Что с Мицикой? Где она? Ничего не случилось? — на ходу расспрашивал Славко, который еще ни о чем не догадывался.

— Дурень дремучий! Мицика ждет тебя в епископском саду, ясно? Если ты сейчас же к ней не придешь, она утопится!

Ивица схватил Славко за руку и потащил его на угол, где некогда возвышалась величественная статуя Святой Троицы с золотой звездой в стиле барокко, и здесь подтолкнул его вперед, будто бумажный корабль, который дети пускают в луже.

— Смотри, Славко, веди себя умно. Не играй человеческой жизнью!

С минуту Ивица постоял, провожая взглядом Славко, а, когда брат скрылся в епископском парке, повернул обратно, насвистывая в нервном возбуждении веселую опереточную мелодию, но тут же, вспомнив, что оперетта — пошлость, замолчал.

Наверху, в прокуренной душной комнате, попойка была в самом разгаре.

На Ивицу с немым вопросом уставились глаза всех участников пиршества. Но он и виду не подал, что понимает причину этого любопытства. Спокойно выдержав взгляды королевских хранителей, тюремщиков, смотрителей, полицейских надзирателей, Ивица пустился философствовать о высоких проблемах свободы личности. Он испытывал настоятельную потребность говорить, он должен был слышать свой голос!

Ивица выпил стакан вина, по жилам его побежал огонь, кровь закипела, и застучало в висках. Ивица думал о трагедии маленькой заплаканной Мицики и чувствовал, что он чужой всем этим людям, совсем чужой! Он перерос свою среду. Как далеки ему их интересы, как мало в конце концов ему дела до всех этих людей! Надо окончательно порвать со всем этим, ненужным и пустым!

— Твои взгляды нельзя назвать иначе, как анархизмом, более того — утонченным, аристократическим солипсизмом, — горячо негодовал Мишо, щеголяя новейшими либерально-демократическими словечками, которые входили в моду в нашем городе в тот период, когда начали говорить о «незаметной работе» как о единственном шансе найти выход.

— Самое легкое, милый мой, — плюнуть на все и сбежать. Нет, ты останься! Вот на это нас и не хватает. Беда в том, что у нас никогда не было людей, обладающих достаточно сильной волей, чтобы остаться здесь и вести работу. А между тем надо именно остаться на месте и работать здесь! Да, работать!

В тот день, когда было объявлено, что маршевый батальон завтра в одиннадцать часов направляется на вокзал с оркестром и в сопровождении унтер-офицерской школы (якобы почетный эскорт, а на самом деле — ряды штыков и заряженных винтовок, что загоняют маршевиков в вагоны), события в тот день развивались следующим образом.

Капитана Ратковича-Ябланского вызвали с учений к батальонному начальству на целый час раньше, поэтому вел роту в казармы господин поручик Майер, бывший банковский служащий.

Поручик Майер, близорукий конторщик, волновался. Шутка сказать, вести роту по главной улице! Идешь по самой середине, в шести шагах за тобой — рота, барабаны бьют, фанфары трубят, все силы приходится напрягать, чтобы не вышло конфуза. Не дай бог, какой-нибудь въедливый артиллерийский майор вдруг остановит роту и тут же посреди дороги начнет распекать на все корки за то, что не приветствовали его, как положено. Опять же скандал, если рота перейдет на строевой шаг, приветствуя патрульных, а то и таможенного чиновника. А для конторщика Майера нелегкое дело отличить майора от чиновника: улица разматывается стремительно, лица по обе стороны мелькают, как на экране.

Шагает перед ротой конторщик Майер, дрожа от страха, глухим голосом гермафродита выкрикивает команду и неумело помахивает саблей, опасаясь, как бы не уронить ее в грязь.

Шлепает рота сквозь туман, дергается, как одержимая, то вправо, то влево, месит грязь, строевым шагом приветствуя встречных офицеров, тащится мимо ветхих заборов и кабаков, словно это идет пожарная дружина, а не рота домобранов[22]. Наконец вдали показалось желтое здание батальонной казармы; перед ним большая группа офицеров.

Унтер-офицеры — они шагают в первых двух рядах — узнают людей больше по запаху, как собаки; они тут же почуяли, что перед батальоном стоит Славко Валленштейн.

«Да, да! Это он! Это он! — повторяет про себя вконец растерявшийся Майер, предчувствуя скандал. — Или саблю к ноге не по уставу приставишь, или рота нестройно шаг отобьет! Вот, не держат ногу! Мазурку пляшут, а не шаг печатают! Ох, скандал! Скандал!»

— Внимание! Христом богом молю, подтянитесь! Валленштейн глядит! — упрашивает Майер унтеров, и весть, что перед батальоном сам полковник Валленштейн, молниеносно облетает колонну от головы до хвоста.

— Валленштейн! Валленштейн! Тс-с! Ребята, держись!

Домобраны боятся Валленштейна, как дьявола, при одном его имени солдатская душа уходит в пятки. Валленштейн — не легкомысленный повеса, не франт, не картежник, не бабник, он ревностный служака, для него существует одна святыня, и зовется эта святыня казармой. Как кондотьер, он живет только мундиром и боевым знаменем, его заслуги неоднократно отмечались наградами; для солдат же он — палач. Мундир на Валленштейне всегда застегнут доверху, господин полковник всегда молчит; и когда адъютант подносит телефонную трубку к уху командира, ибо сам господин полковник никогда ее не берет (зачем же тогда адъютант?), его рука дрожит и трепещет от сознания собственного ничтожества. Слава палача пришла к Валленштейну не сразу. Еще до войны он расстрелял несколько человек на пограничных заставах; известность его возросла после одного перехода, во время которого семнадцать человек свалились от солнечного удара. Солдат он избивал шпорами, саблей, подвешивал их за связанные за спиной руки на каштанах, заковывал в кандалы, унтер-офицерам спарывал звездочки, жестоко штрафовал их за малейшие провинности. Когда он кого-нибудь распекал, в окнах звенели стекла; его одинаково боялись и интендантские крысы, и кашевары, и солдаты, и офицеры. При одном его появлении казармы пустели, все прятались по нужникам, словно от тигра.

— Валленштейн! Тс-с!

Весть, что роте придется пройти перед Валленштейном, встревожила домобранов. И, как только Майер поднял саблю и испуганным голосом скомандовал строевой шаг, рота выросла на три пальца, геройски выпятила грудь, а над желтыми лужицами мокрого снега, грязи и конской мочи взметнулись фонтанчики брызг.

— Внимание! Равняйсь! Осел чертов! Равняйсь! Раз-два!

«Чав-чав, чав-чав», — дефилировала по грязи рота, — «шлеп-шлеп, шлеп-шлеп».

Полковник Валленштейн, окруженный штабными офицерами, ожидал господина барона Ильесхази де Альзо Рекетти, помощника его превосходительства домобранского министра, который вчера неожиданно выразил желание сделать смотр войскам королевского венгерского гарнизона.

Батальон обезумел, словно развороченный муравейник. Интенданты кинулись на склады наводить порядок на полках с сапогами и ремнями, кашевары скребли котлы, дневальные вылизывали полы, убирали канцелярии, а каптенармус, чего уж больше, собственноручно развесил свиные туши в леднике, чтобы порядком и аккуратностью произвести на барона наилучшее впечатление. Кельнеры наводили блеск в офицерской столовой. Даже сам Валленштейн был чуточку взволнован.

Что может означать этот неожиданный визит? Без всякого предупреждения министр сваливает на его голову барона! Оказывается, барон уже провел ночь здесь, во дворце, а его, полковника, извещают об этом только утром! Что все это может значить?.. Видно, опять козни проклятого Бюдоскутия! Подхалим чертов! (Майор генерального штаба Бюдоскутий — непосредственный шеф хорватско-славонской домобранской дивизии; с полковником Валленштейном у него натянутые отношения.)

Задумавшись о Бюдоскутии и министерских интригах, Валленштейн оглядывал дефилирующую перед ним роту.

«Грязью заляпаны с ног до головы. Зачем было выводить роту в такую слякоть? Что подумает барон, встретив ненароком этих свиней?» — Он обернулся к свите, ища глазами капитана Ратковича-Ябланского.

— Выводить сегодня роту на учение было совершенно излишне! Глупо, господин капитан, маршировать по такой грязи! Спокойно могли бы сидеть дома, — произнес он раздраженно.

Капитан Раткович-Ябланский остолбенел. Вытянувшись, он смотрел прямо в серые глаза господина полковника с видом собаки, не понимающей, почему ей, безупречно выполнившей команду «апорт», дали по морде.

«Вот тебе и на! Он единственный из всего батальона вывел сегодня роту на учения. Весь в грязи извозился! А вместо похвалы ему дают по носу!»

Полковник снова повернулся к роте — и позеленел от ярости. Шла как раз середина роты, и в хвосте второго взвода один из домобранов брел, словно во сне, сгорбившись, уронив качающуюся голову.

«Его, значит, не касается, что рота идет строевым шагом, что была команда держать равнение на полковника; знай машет себе руками. Винтовку-то как держит, каналья; не солдат, а мешок с картошкой! Спит! Спит, свинья!»

— Вы видите, капитан? Вот ваши солдаты! Хороший вид имеет ваша рота! Что за скотина там идет? Дайте команду остановить роту!.. Неслыханная наглость, — продолжал полковник, обернувшись к безмолвно стоящей за ним свите.

Капитан Раткович сломя голову кинулся к роте.

— Стой! Стой! — заорал он, нервно размахивая стэком.

Команда полетела в голову колонны, однако прошло несколько секунд, прежде чем она достигла ушей конторщика Майера, уже радовавшегося, что, кажется, обошлось без скандала.

— Стой! Стой!

— Тьфу, черт! Все-таки нарвался! Ох, mein lieber Gott![23] Рота, стой!

Рота замерла на месте, продолжая сжимать приклады и держать равнение направо, ибо команды «вольно» не последовало.

— Кто не перешел на строевой шаг?

Рота держит равнение направо, сжимает перед собой приклады и молчит.

— Ну! Кто? — кричит пожелтевший капитан Раткович-Ябланский.

Из последних рядов второго взвода поспешно делает шаг вперед человек, понурый и изможденный.

— Я!

Это Рачич. Увидев его, Раткович испугался. «Разумеется, Рачич! Кто же другой! Проклятье на мою голову! Рок какой-то! Этот человек меня погубит!» Господин капитан рассвирепел.

— Обязательно вы! Обязательно из-за вас должен произойти скандал! Только из-за вас!

— Дайте сюда этого негодяя! — раздается голос полковника Валленштейна.

Рачич и Раткович идут к воротам, где стоит Валленштейн с группой офицеров.

Поодаль толпятся женщины под зонтами и дети, с любопытством наблюдающие, что будет дальше. Останавливается желтый трамвай, к его запотевшим окнам прилипли физиономии.

— Кто эта свинья? — спрашивает полковник капитана Ратковича таким тоном, словно и Раткович нанес ему личное оскорбление.

— Осмелюсь доложить, господин полковник, домобран Рачич!

— Что, эта свинья оглохла? Команды не слышит? Ну? Это еще что такое? Почему свинья молчит? Кем был до призыва этот идиот?

— Так, никем, осмелюсь доложить, господин полковник! Писал в газетах, — отвечает за своего злосчастного подопечного, своего домобрана, свой позор, капитан Раткович.

— Пусть свинья сама говорит, не мешайте! Ты почему меня не приветствовал, а? — в упор спрашивает Валленштейн, сделав шаг по направлению к Рачичу.

Домобран Рачич смотрит на полковника и видит за его плечами офицерскую свиту: низкие наморщенные лбы, мокрые усы различной длины и разнообразных фасонов, каски, гербы и мечи; дальше ворота с геральдическим орнаментом, еще дальше караульную будку и дождь, дождь… Словно декорации на сцене… Вон налево в канцелярии писарь подкрался к окошку, выглядывает: что-то будет… Трамвай гремит по рельсам… Что? Что?

Рачич устал. Ночь он провел у женщины, ругался, рыдал, а потом все утро шлепал по воде, как лунатик; нервы его перенапряжены и ни на что не реагируют. Земля под ногами ходит ходуном — только это он и чувствует. Она тянет его к себе, раскрывая перед ним одну за другой могилы. Шагая по улице, он напрягал все силы, думая лишь о том, как бы удержаться на ногах, не свалиться в грязь. Потому он и не слышал команды, не заметил полковника Валленштейна (заметь он его вовремя, услышь команду, все было бы в порядке), потому и стоит сейчас перед полковником. Голова его раскалывается от боли, тревожные, плачущие звонки трамвая раздаются уже где-то далеко… что он должен отвечать, что?

— Что, этот упрямый гад язык проглотил? — вышел из себя господин полковник, не понимая молчания этого странного типа.

— Мне нечего сказать, — ответил Рачич спокойным, непринужденным тоном. Он хотел что-то добавить, но и эти слова показались Валленштейну столь вызывающими, что он, издав тигриный рык «Ха-а-а», бросился на Рачича и стал так трясти его, словно перед ним было мертвое тело, а не живой человек.

— Ха-а-а, дрянь, тебе нечего сказать? Говори! Говори! Сукин сын! — Без кровинки в лице Рачич болтался в руках полковника, как старая зеленая тряпка.

— Ну, что вам сказать? — поднял было Рачич свой слабый голос, пытаясь оторваться от полковника, но Валленштейн в припеке слепой ярости ударил его правой рукой по щеке настолько сильно, что тот зашатался. И тут же по привычке ударил левой еще сильнее; Рачич повалился в грязь, и полковник пнул его несколько раз ногой.

— Взять его! Господин капитан! Передаю вам эту сволочь! Неслыханно! Also, неслыханно! Ja, das ist also, wirklich…[24]

Покрытый грязью Рачич с трудом поднялся и поплелся за ротой, которая двинулась вперед под грохот барабанов все тем же строевым шагом, держа равнение направо. Все получилось глупее, чем он мог себе представить.

Затрубили батальонные трубачи — из-за поворота показались белые кони и карета барона Ильесхази де Альзо Рекетти, помощника домобранского министра.

В казарме, устроенной в здании городской народной школы на Цветной улице, было неспокойно. Один из вестовых, сев на трамвай, опередил роту и принес весть о скандале во время церемониального марша на батальонном плацу перед полковником Валленштейном, о пощечинах, полученных Рачичем, и о том, что ротный зол, как собака. Последнее больше всего встревожило писарей.

Перед отправкой эшелона на фронт и без того хлопот не оберешься, а тут еще свалилась целая груда неприятностей, и что будет, — что будет, — когда явится господин капитан?

Прежде всего больные. Из тридцати пяти человек, сказавшихся больными, только девять были оставлены в госпитале, в том числе шесть венериков; всем остальным приказали вернуться в часть. Сами по себе эти двадцать шесть симулянтов не представляли особенно большой беды, если бы не одно осложнение.

При возвращении этих двадцати шести несчастных из госпиталя на Цветную улицу двое из них, а именно домобраны Финк Джуро и Скомрак Фране, исчезли. Сначала в роте считали, что они просто завернули в корчму, но скоро оказалось, что это была иллюзия. В казарму пришла девчонка и принесла записку на клочке бумаги, адресованную господину капитану. Содержание записки не оставляло сомнения в том, что ни Финк, ни Скомрак не вернутся.

Записка Скомрака в истории этого дня еще сыграет большую роль: она является центральным событием повести о наших домобранах. Итак, двадцать шесть симулянтов и два дезертира.

В самой казарме произошел скандал особо деликатного свойства. Женщины под красными зонтами, которые обычно в грустные дни отправки эшелонов на фронт подкармливались у забора казармы, толпились здесь и сегодня. Слово за слово, и между женщинами и постовыми дело дошло до конфликта. Один из постовых, доведенный до исступления, так стукнул прикладом самую крикливую бабу, что она упала. По воле случая как раз в этот момент мимо проезжал на коне стражник городской управы. Он составил протокол. Солдат не признавал своей вины — он, мол, «наводил порядок», выполнял приказ начальника караула господина взводного Коса. На шум подошел поручик-резервист Райнер, бывший член городской управы и владелец пекарни. Он принял сторону стражника против взводного Коса, бывшего кондитера и медовара с Влашской улицы. (Кос и Райнер ненавидели друг друга еще с мирного времени и перенесли свою цеховую вражду с заседаний управы на армейскую арену.)

— Вы здесь, уважаемый, щупаете да лапаете баб! — кричал поручик и «сенатор» Райнер (двухэтажная паровая пекарня «Венера») на Коса (торговля медом и пряниками-сердечками у Святого Рока и Святого Петра).

— Пошли вы!.. Слышали? Как же, очень я испугался вашей зубочистки! — кивнул Кос на саблю, висевшую у пояса Райнера. — Тоже еще, воображает, что настоящий офицер!

Райнер вспыхнул, как настоящий офицер, вызвал дежурный патруль и приказал взять под арест начальника караула Коса: пусть знает свое место!

Кроме того, патруль военной полиции задержал сегодня цыгана Джуру Макека, который исчез утром, сразу после побудки. Его поймали на базаре, где он продавал обмундирование. Пролитый кашеварами котелок с маслом, разбитая лампа в нужнике, телеграмма Тртеку о смерти матери — это уже мелочи.

В цепи событий сегодняшнего дня самым значительным все-таки была пропажа четырех новых карабинов. (Лишь только начинали готовить роту к отправке, непременно одно за другим исчезало оружие; карабины же пользовались особенной любовью загорцев.)

И обо всем этом надо докладывать разгневанному и взбешенному ротному, который с минуты на минуту появится; плохо приходится писарям, когда ротный распалится. А что будет именно так — в этом не приходилось сомневаться! Не будь даже ничего другого, кроме злополучной записки Скомрака.

Мнет в руках записку домобрана Скомрака господин капрал Кохн, начальник канцелярии, до войны агент по оптовой продаже превосходного готового платья (рост 145 сантиметров, двадцать девять лет, чуть припадает на одну ногу, пенсне, небольшой зоб, тахикардия и невроз сердца).

— Что делать с запиской? Отдать капитану или сжечь? Что?

У каждого офицера есть своя страсть. Один увлекается марками, другой верховой ездой, третий чтением — у каждого своя слабость. На войне генералы, например, проявляли необъяснимую страсть к паркам, они засадили парками всю несчастную Галицию — разводили цветы, разбивали аллеи, которым тут же присваивали имена: аллея Его Величества, аллея фельдмаршала Гинденбурга, аллея короля Вильгельма Второго и так далее. Офицеры чином пониже гоняли на двуколках, дрессировали собак, фотографировали и, поскольку не имели возможности закладывать парки, где-нибудь в укрытии разбивали палатки из белого брезента — «павильон Минка», «вилла Марьяна», этакие уголки мещанского уюта среди смертей и окопов. Вспоминая о местах, где стояли их воинские подразделения, они не говорили, что там потеряли убитыми столько-то, но: там жилось неплохо, у нас там был чудесный «шатерчик»!

Что же удивительного, если в то время, когда миллионы солдат воюют, и у капитана Ратковича обнаружилась своя слабость.

Слабостью капитана Ратковича была парикмахерская, которую он создал из «ничего». Это «ничего» состояло из классных досок, еще исписанных мелом и сваленных в подвале. Ротные столяры смастерили из них ширмы, кое-какое оборудование, в учительской взяли большое зеркало, и таким образом в третьем классе «Б» из «ничего» была создана ротная парикмахерская. К стенам прибили портреты императоров и генералов, карту месопотамского фронта с линией расположения русских войск у Эрзерума и начали брить солдат по десять филлеров[25] с головы в пользу фонда военных вдов.

— Ты остригся, болван? Что? Снимай шапку, я посмотрю. Марш, вшивая собака, стричься.

— Ты почему не бреешься? Под рукой такая парикмахерская, а ходишь заросший!

— Свинья! Смотри, ложкой соскоблю щетину! Чтоб завтра к рапорту был побрит!

Раткович ловил по коридорам домобранов и гнал их в собственную парикмахерскую, которую он лично создал из «ничего», старался для вдов, но сам, разумеется, брился бесплатно!

Превосходная вещь — парикмахерская, созданная из «ничего», в которой не надо ждать ни минуты! Если и сидит намыленный кто-нибудь из солдатни, стоит только показаться господину капитану, тут же щелкают каблуки и загорский мужик, как есть, наполовину выбритый, смирно стоит в углу, уступая место командиру, и все идет, как по маслу.

Капитан Раткович мчался в казармы взвинченный до предела. Одно только утешало его, что парикмахер Тепеш в мгновение ока побреет его, и он успеет еще до обеда проглотить в кафе рюмку коньяку, и тогда все забудется. День сегодня неудачный. Во-первых, он промазал с этими проклятыми учениями. Вывозил в грязи и людей, и себя, а в результате ему же утерли нос, да еще при всех. Затем тридцать пять больных. В первой роте — ни одного, во второй — двое, а у него — тридцать пять!.. Как говорит Старик (так титуловали Валленштейна во всех ротах батальона), комментарии излишни!

«Да! Тридцать пять больных — это скандал! А что я могу сделать? Не могу же я через воронку накачивать нравственность в людей, если у них этой нравственности нету! Стадо мошенников! Пусть газеты занимаются нравственностью!

И потом этот скандал с Рачичем! Сам дьявол сунул его на мою дорогу! Анархистская сволочь! Да, еще половине роты не сделаны прививки! И, конечно, старый осел об этом пронюхал; теперь, вместо того чтобы после обеда с оркестром идти в церковь, придется делать прививки этим паразитам! Как только Старик догадался! Старый хрыч! Небось, завидно стало, что я поведу батальон! А во всем виноват Кохн! Проклятый Кохн!»

И такое зло взяло Ратковича на Кохна при мысли, что он мог бы сегодня пройтись с батальоном под музыку по городу, а вместо этого должен задыхаться от запахов немытых тел загорцев. Во всем виноват Кохн!

«Ленивая свинья!» — кричал обычно капитан на провинившегося в чем-либо Кохна.

«Кохн, вы мой адъютант!» — благосклонно улыбался капитан, принимая от Кохна очередную пачку отличного табаку, оплаченного подчиненным.

Погруженный во все эти невеселые мысли, капитан Раткович направился прямо в парикмахерскую и приказал позвать Кохна.

Перепуганный вестовой бросился в канцелярию.

— Господин капрал, осмелюсь доложить, господин капитан зовет вас в парикмахерскую!

Кохн вошел, вернее скользнул, в ротную парикмахерскую, поджав хвост и угодливо осклабившись, словно расторопный, услужливый приказчик за прилавком.

— Ну, что скажете, Кохн? — раздраженно обернулся покрытый мыльной пеной Раткович к Кохну, после того как тот с минуту безмолвно простоял в углу. — Что? Чего вы на меня уставились, как баран на новые ворота! Вы знаете, что у половины роты нет прививок?

— Как? Это недоразумение, господин капитан, — взволнованно оправдывался Кохн. — Роте делали прививки и от холеры, и от тифа! У меня есть документы…

— Не делали! Если я говорю нет, значит нет! Роте не сделаны прививки! Об этом мне сказал сам господин полковник! Половина роты без прививок! И этой половине прививки будут делать сегодня после обеда!

— А какой половине, осмелюсь спросить, господин капитан?

— Дурацкий вопрос! Какой хотите! Приказ есть приказ! Два взвода в половине третьего! Слышите! Я буду присутствовать! Первый и четвертый взводы! Понятно?

— Понятно, господин капитан!

— Это что такое, Кохн? Чего вы кудахчете, будто яйцо из-под вас вынули. Вы что, курица, что ли? Что сегодня готовят на обед? Гуляш?

— Так точно, господин капитан, гуляш!

И тут Кохну показалось, что наступил благоприятный момент незаметно перейти к докладу. Минутой раньше, минутой позже — все равно пропадать. И Кохн, дернув головой, словно У него рвали коренной зуб, стал докладывать, что повара пролили котелок масла и что виноват в этом трамвай, налетевший на повозку и счастье еще, что ничего…

— Конечно! Трамвай! Котелок масла! Это для вас ничего! Понятное дело, вы же оптовые мошенники! Вы на тысячи воруете, грабители! Но государство не мошенничает! Для государства каждый котелок масла дорог! Ха! Сукины дети! На рапорт их! Заплатят они мне за масло, заплатят!.. — кричит капитан на Кохна, будто именно Кохн пролил котелок масла, а сам судорожно глотает слюну, чувствуя, что капрал выложил далеко не все.

— Ну? Что еще, Кохн? Чего опять уставились? Что там еще?

Кохн хотел было сказать о Финке и Скомраке (семь бед — один ответ!), но в последний момент струсил и начал бубнить, что у домобрана Тртека умерла мать, что община прислала заверенную печатью телеграмму…

— Что за чушь вы городите, Кохн? Еще что! Понятное дело! Мать! Отчего бы ей не умереть тремя днями раньше? Смешно! И речи быть не может! Конечно, отпуск! Отпуск! Отпуск ему надо! Только отпуск! Пусть и на глаза мне не попадается! Свинья! Какое мне до всего этого дело, Кохн? Может, войну прервать из-за этого паршивого Тртека? Кончайте, Кохн, эту волынку! Дальше!..

Кохн доложил, что из батальонной кассы получено 7253 кроны и семь филлеров на пищевое довольствие солдат, упомянул и о больных, о тех двадцати шести симулянтах, за которых (скоты деревенские!) Ратковичу уже нагорело от Валленштейна. Капитан пригрозил сегодня же выбить им глаза — пусть поболеют, гады вшивые!.. Весть, что патруль задержал цыгана Макека, явно обрадовала ротного.

— Ха-ха! Допрыгалась лисица! Ха-ха! А где он?

— В подвале! Связанный лежит!..

— Ко мне его. Я ему покажу, негодяю, сукину сыну…

— Будет выполнено, господин капитан! Осмелюсь доложить, из батальона уже три раза звонили, спрашивали насчет цыгана, но я его приказал не отдавать, пока господин капитан самолично не соизволит его увидеть!..

— Вы хорошо сделали, Кохн! Превосходно! Я покажу, как у меня убегать! Лиса цыганская!

Капитан довольно рассмеялся, и Кохн решил, что настал самый подходящий момент выложить роковую карту. Капитан еще смаковал цыгана Макека, ловко заброшенного в его пасть Кохном. Может, как-нибудь и обойдется! Собравшись с духом, будто ему предстояло проглотить касторку (другого выхода не было: или касторка или гибель), Кохн делает головокружительный прыжок с трамплина.

— Осмелюсь доложить, господин капитан, — бойко начал он, но тут же осекся и снизил голос на три тона, — господин капитан, когда капрал Юркович привел больных в роту и пересчитал их, в наличии оказалось только двадцать четыре. Двоих не хватало.

— Что-о-о!?

— Двоих не хватало! Домобранов Скомрака Фране и Финка Джуро.

— Негодяи! Как они осмелились выйти из строя и отстать! Что, вернулись уже?

— Нет, не вернулись! Это же загребские босяки!

— Так! Прекрасно! И вы мне об этом спокойно докладываете, словно газету читаете! Здесь не читальня, Кохн! Здесь рота, Кохн! Сто чертей! Ведь это пахнет массовым дезертирством! Может, они все-таки вернутся? — с надеждой спросил Раткович, не в силах поверить, чтобы сегодня кто-то мог дезертировать. А Кохн в эту минуту, наверно, уже в миллионный раз решал: отдать ротному записку или не отдавать? Наконец он решился не отдавать, но именно в этот самый момент, буквально по какому-то дьявольскому наущению, у него вдруг вырвалось совершенно безапелляционное заявление, что сбежавшие солдаты не вернутся. Только сейчас он понял смысл того, что сказал. «А, в конце концов, мне-то что за дело! — успокоил он себя. — Меня это не касается!» Открыл ротный журнал, вынул оттуда измятую бумажку и протянул ее ротному.

— Вот! Девчонка час назад принесла, говорит, дал солдат на углу.

Капитан, одна щека которого была уже побрита, а другая еще в мыле, завернутый в салфетку — концы ее торчали сзади, как белые крылышки, — сделал знак Тепешу остановиться; он сразу понял: письмо дезертиров — и побелел, как сваренный яичный белок.

(Было бы ошибкой думать, что загорцы не размышляют о том, что творится в войсковых частях. Они прекрасно видят, что в пригоревшей похлебке нет ни грамма масла, что одно кофейное зернышко приходится на десять голов солдатского стада. Рыба тухлая, мяса вообще нет. А, собственно, почему нет мяса, когда ежедневно режут скот и ледники ломятся от свиных туш? Загорцы копаются в огородах, а помидоры и картошку жрет офицерская столовая. Доски для резки хлеба есть в каждом взводе, а хлеба нет! А парикмахерская!? Это же свинство, а не парикмахерская! Отберут у домобрана последний грош, да еще и оплеуху залепят — чего ходишь небритый? — так и сбривают все солдатское жалованье, да еще крону сверх того — из собственных, кровных…)

Все домобраны — воры и мошенники? И, уходя на фронт, они рассчитываются с тобой по-свойски, по-солдатски: как ты мне, так и я тебе. Ты на меня плевал, гонял меня по грязи, брил мне голову, на мои харчи дома себе строил — и я сполна тебе заплачу! Еще ни одно маршевое формирование не покидало ротную alma mater, не насолив напоследок офицерам. В классах устраивали настоящие хлевы, до последней степени загаживали соломенные тюфяки да еще и вспарывали их, а солому растаскивали по всей казарме. На стенах оставляли портреты господина капитана: во рту сигара, живот барабаном, пальцы — ниточки, а, чтобы ни у кого не возникло сомнения относительно оригинала, внизу подписывали: «Это осел Раткович». А то рисовали мундир с тремя звездами и покрывали его плевками; оплевывали портреты Его Величества; мочились прямо на ступеньках ротной канцелярии.

Но этим дело не ограничивалось.

Долго еще с фронта приходили подписанные вымышленными именами письма и открытки примерно такого характера: «Ты нашмучитель, анеучитель. Хвала господу богу, что он нас оттебяизбавил. Ты сволочь, а не ротный, баба и свинья! Ты крал нашигроши, парикмахеришка проклятый, вор!»

Эти письма оказывали удивительное действие на Ратковича. Получив фронтовое письмо, он падал духом и мысленно произносил длинные монологи перед писарями.

«Да, таков наш народ! Отдаешь ему и сердце, и душу, и здоровье, заботишься о нем день и ночь, и вот благодарность! Разрешил им кухню выкрасить в цвета национального знамени! Отцом и матерью им был! Устроил для них огород, парикмахерскую, а они вон что! Канальи! Сколько ни корми волка, он все в лес смотрит! Бить их, и все тут!»

И сейчас не без волнения капитан взял из рук Кохна записку Скомрака, в которой, конечно же, опять будет задета его честь. На клочке бумаги было написано: «Ты не ротный, а свинья. Свинья тебя породила, свинья ты и есть. Думаешь, я не знаю, что за кобылу ты заплатил казенными деньгами? Мошенник ты, в каталажку тебя надо упечь. Попадешься мне на дороге, плюну тебе в морду и этой твоей шлюхе Кайзеровихе тоже. Сукин сын, застрелю тебя, как паршивого пса. Не думай, осел, что я дам себя забить. Лучше подохну на дороге. Скомрак Фране».

Последняя фраза и подпись, выведенные крупными жирными буквами, еле-еле уместились.

Глаза Ратковича налились кровью, он задрожал от ярости и вдруг кинулся к окну, словно хотел выброситься из него.

Потом стал посреди комнаты, тяжело дыша.

— Как собаку, застрелю его, как собаку!

Тишина. Перепуганный Кохн окаменел, парикмахер прижался к зеркалу, сжав бритву в левой руке, ждет, что дальше будет.

— Это не люди! Это… социалисты!

Потрясенный и ошеломленный Раткович медленно приходил в себя, он походил на человека, на голову которого свалился кусок черепицы и который растерянно озирается по сторонам.

— Кохн! Кохн! Вы дали телеграмму? Телеграфировать всем! Немедленно телеграфировать! — И воображение Ратковича тут же нарисовало картину: во всем королевстве звонят, надрываются телефоны, стучат телеграфные аппараты; вся телефонно-телеграфная сеть пущена в ход, и в эту сеть наконец попадается проклятый Скомрак…

— Кому телеграфировать, осмелюсь спросить, господин капитан?

— Как кому? Бестолочь вы, Кохн! Всем жандармским постам страны! Эта свинья не скроется! Я должен получить этого болвана в собственные руки! Должен! Живым или мертвым! В полицию звонили?

— Нет еще, господин капитан! Я хотел, но…

— Как же, хотели! Всегда вы чего-то хотите! Занимаете такую должность, а инициативы ни на грош. Вообще, никто ни о чем не заботится! Все я сам должен!.. Погоню за ним вы хотя бы догадались послать?

— Нет еще, господин капитан! Все обнаружилось полчаса назад…

— Так! Полчаса? И поэтому вы не послали погоню! Не составили протокола? Идите к черту, Кохн! Чтоб глаза мои вас не видели! — И Раткович зашагал по комнате, энергично жестикулируя, размахивая запиской Скомрака и извергая проклятия на весь белый свет. Взбешенный, он всегда ругался по-мадьярски: «Az atya úr istennét, büdös disznó! A szentséges atya úr istennét!»[26]

— Ну, чего рот разинули, Кохн? Какого черта? Чего еще ждете? Пошли вон, чтоб я вас не видел! Вон!

Кохн охотно исчез бы, но, если не доложить обо всем сейчас же, на общеротном рапорте, перед двумя сотнями людей, все начнется снова. Надо доложить до конца, так будет лучше, с глазу на глаз.

— Осмелюсь еще доложить, господин капитан! Исчезли четыре карабина. Полиция арестовала постовых. В уборной разбита лампа… — последнее Кохн сказал уже у выхода, к которому все это время пятился задом; не держись он за ручку двери, нога капитана непременно его настигла бы.

— Вон! Вон! — ревел Раткович, кинувшись на Кохна, чтобы влепить ему оплеуху, ударить, избить — одним словом, уничтожить, но в этот миг Кохн исчез.

— Да это же революция! Крадут винтовки, разрушают здание, угрожают! Настоящая революция! Пушками надо подавить! Пушками! Az atya úr istennét, diese Rebellenbande müsste man erschießen! Aufhängen! Vernichten![27]

Любо Кралевич, что сотрудничает в мелкобуржуазных, так называемых оппозиционных газетках, родился в конце прошлого столетия; когда разразилась мировая война, он был еще мальчишкой. Сегодня этот сентиментальный неврастеник, чрезвычайно возбужденный в последнее время, вошел в свою душную комнату и сел на диван, одолеваемый такими мыслями:

— Как ни смотри на вещи — слева или справа, пристрастно или беспристрастно, глупо или умно, — одно остается бесспорным: я, Любо Кралевич, сотрудник «Хорватского слова», работающий по восемь часов в сутки за сто пятьдесят крон в месяц, не подлежавший еще призыву, когда началась война (в то время я еще под стол пешком ходил!), не могу нести ответственности за все, что в настоящее время происходит в Европе, — ни за существующий режим, ни за кровавую бойню, ни за другие безумства, ни за что. Это бесспорно! Я лично ни в коей мере ни в чем этом не виновен и не могу ни за что отвечать! Так почему же тогда я испытываю угрызения совести? Почему? Изо дня в день я мучаюсь все сильнее, это становится просто невыносимым! Я и ружья не умею зарядить, пушки в глаза не видал, от звона шпор и звяканья офицерской сабли меня бросает в дрожь, за всю свою жизнь я убил разве что несколько мух, дальше не зашли мои преступления, и все-таки меня гнетет чувство ответственности. Какая-то неведомая сила понуждает меня броситься в омут событий, как зайца, который в смятении кидается под мчащуюся машину и дает себя раздавить. Только участвуя в событиях, могу я обрести моральное равновесие, только так могу удовлетворить свое чувство ответственности, успокоиться. Я должен хотя бы своею смертью искупить грехи восьмисот миллионов кретинов, которые сейчас грызутся в Европе. Но нет! Мой здравый рассудок восстает против нелепого побуждения, толкающего меня в пропасть. Меня лично совершенно не касается все то, что сейчас происходит. Я тут ни при чем!

— Как же, черт возьми, ни при чем, когда вижу преступление и своим непротивлением содействую ему? Я должен бороться! Должен проявить максимум моральной энергии и изо всех сил бороться со злом. Должен взять бомбу, поехать в Вену и швырнуть ее в Бурге!

— Смешно! Разве так надо проявлять свою моральную энергию? Изменило бы это что-нибудь в мире? Чепуха! Проявить в полной мере свои способности, а не околевать под развалинами Бурга — вот что значит сделать моральные усилия. Хочу развернуть свои силы! Познать самого себя! Но ведь мне ни до чего нет дела: ни до страны, в которой я родился, ни до народа, к которому я принадлежу по языку, ни до земного шара, на котором очутился не по своему желанию, а следовательно, и не имею по отношению к нему никаких моральных обязательств. Только во мне, в моем сознании, существуют предрассудки, которые зовутся родиной, народом, вселенной! Я — их конечный смысл! Только я! Если они не заботятся о моральной ответственности, почему же я должен об этом думать? Вот я целый вечер беседовал как-то с одним уважаемым политиком. Величина! Личность! И что же сказал этот уважаемый политик? Он смеялся надо мной, над тем, что меня волнует эта кровавая бойня.

— Ах, вы на все смотрите глазами поэта! «Если бы да кабы» — вот содержание ваших причитаний над человечеством. Пусть околевает падаль! Хотели войны? Вот вам война! Теперь дело должно быть доведено до конца! Ну, хорошо, конечно, прекратить все это… Но нет, никаких компромиссов! Никакой пощады! Победа Антанты — вот единственный смысл этой войны. Антанта должна победить! Все прочее — нервы, фантазия!

— Таково мнение важной персоны, политической величины, оптимиста в политике нашего государства — он держит кукиш в кармане; кроме того, он домовладелец и ведет оптовую торговлю свиньями. Он играет, и если выиграет, станет министром, — проиграть он не может. Но я-то не играю! Мне жаль людей! И тех, и этих — всех; кроме того, я ведь не торгую свиньями!

— Ах! Может, все это неврастения? Конечно, самая типичная неврастения! Говорил я сегодня с одним чахоточным о том, как все нервны. И дети, и птицы, и деревья — все. Все до крайности напряжено — вот-вот лопнет. Чахоточный радуется, что вокруг него все болеет и умирает; мне понятны его озлобление и радость: он — смертельно болен. Но я-то здоров! Я не болен! Я хочу, чтобы все люди были веселы, добры и совершенно здоровы, чтобы все могли наслаждаться благополучием! Если бы я был влюблен, я говорил бы своей возлюбленной: моя милая, моя единственная, твой мизинец, ноготь на твоем пальце для меня дороже всей Европы. К чертям Европу! Но я же не влюблен! Говорил бы так, если бы был женат или влюблен.

— Глаза бы мои не глядели, каждый день эти проклятые похороны. Даже пьяницы, что валяются на мостовых, поют «Circum deducunt»[39], и весь город мертвецки пьян. Разве это не самообман, что я читаю Будду и Штирнера, в то время как реальность — наступление на полях Фландрии? Будда сказал свое слово, изложил свою мысль — это факт. Но выше факта философии Будды стоит другой факт: реальность фландрского наступления. Разве боль, совокупность страшных страданий этого кровавого наступления во Фландрии не сильнее мысли Будды? Почему я без конца думаю об этом? Что мне до всего этого?

Так терзается на диване, как раненый, Любо Кралевич, а время по́зднее, близится полночь.

Вдруг что-то словно толкнуло его, и он вскочил, опрокинув свечу. В темноте страх усилился, по спине Кралевича забегали мурашки, волосы стали дыбом, словно наэлектризованные.

— Да, это верно! Он не ошибается! Ему не показалось! Он ясно слышит! Он, правда, возбужден, но это в самом деле звуки фортепьяно барышни, что живет в подвале. Конечно же, это она играет! Но ведь?.. Нет, все это нервы! Какое фортепьяно? Глупости! Как может барышня играть на фортепьяно? Теперь, в полночь! Она же умерла по крайней мере недель пять назад! Я сам видел, как старичок портной, новый жилец дворничихи, перебирался в ее каморку. А фортепьяно продали и унесли! Какие глупости!

Кралевич отогнал от себя эту нелепую, фантастическую мысль, решительно нахмурил брови и стал искать на столе спички. Ничего не слышно. Но, когда по старой полированной мебели тревожно забегали блики огня, когда расплывающиеся желтые пятна начали переливаться на расписанной черными узорами мебели, а по стене и книгам заплясали тени, в полночной тишине снова послышались роковые аккорды; они струились откуда-то из глубины, из-под земли. Это были мрачные, тревожные звуки, полные тайны; они неслись, словно птица над лесом перед грозой, словно рыдания над бездонной пропастью; казалось, в них, в этих аккордах, как в погребальной урне, были похоронены вечные тайны. Это была странная, мистическая, полуночная музыка, живущая во всем, как звуки давно забытых мелодий живут в старых скрипках.

Да, ему не почудилось! Барышня умерла, давно повесилась. Но ее песню сейчас, в полночь, слышит Кралевич. Весь подвал пропитан болью и слезами барышни; слезы бедняжки, как ядовитый туман, одурманивают мозг Кралевича, растекаясь по его глубоким извилинам, орошая его, как дождевая вода неведомое семя. Это семя зреет в Кралевиче и даст, когда прорастет, чудесные плоды.

Чтобы понять это на первый взгляд странное явление, надо в нескольких словах рассказать о покойной барышне, пианистке из подвала.

Барышня эта была уже старая и седая; мало кто знал ее. Она снимала комнату у дворничихи. В темных, со сводчатыми потолками подвальных помещениях, что расположены направо, держали дрова и всякую рухлядь, там же находилась прачечная, из которой всегда несло чем-то кислым — щелоком, паром; здесь бледные босые женщины стирали белье. В первой комнате налево по темному коридору жила дворничиха; вторые двери вели в комнату барышни. Это была «лучшая комната» в подвале, и дворничиха сдавала ее жильцам. Единственным украшением комнаты было отверстие, выходившее на тротуар; без всякого основания его называли окном. На дверях белел большой лист бумаги, а на нем красным карандашом была грубо изображена рука. Рука эта имела всего три пальца, а под неестественно длинным, указательным — каллиграфическим почерком написано: «Здесь обучают игре на цитре». В рубрике мелких объявлений крикливых и назойливых уличных газет, в этом разделе голода и нищеты, по которому изо дня в день ползут все более темные и печальные тени нашей жизни (жизни бедного маленького австрийского гарнизона), среди множества оплачиваемых построчно криков горести и скорби, барышня каждую субботу помещала объявление об уроках игры на цитре. Среди рекламы о продаже столь бесценных в военное время повидла, меда и удобрений, среди объявлений желающих продать косметические суррогаты, искусственные челюсти и подержанную домашнюю утварь были и барышнины две строчки в дешевом телеграфном стиле: «Барышня обучает на цитре. Спросить: улица… номер… домоуправитель…» В этот поток навязчивой рекламы барышня опустила и свое скромное объявление — может, кто-нибудь и заинтересуется игрой на цитре, и к ней приходили иногда белошвейки и приказчики, а порой забредал загулявший сват и поднимал скандал.

— Что это за жульничество? Заманивают честного человека цитрой, а здесь какая-то глупая, старая дева!

Покричит такой веселый сват в подвале перед дверью дворничихи, возмущаясь обманом, и уйдет. Но это случалось редко.

На отверстии, что выходило из комнаты барышни на тротуар (дворничиха называла его в своих газетных объявлениях «окно тихой комнаты»), висела кроваво-красная занавеска.

Когда Кралевич ночью возвращался домой из редакции или после бесплодных, меланхолических блужданий по улицам, окно это всегда светилось. Мерцал огонек керосиновой лампочки, и на занавеске дрожали его отблески. Барышня не спала. Отравленный смрадом типографии, утомленный телефонными разговорами в редакции, взволнованный и усталый от напряженного бумагомарания, Кралевич обычно не шел к себе, а бродил по улицам и только перед рассветом возвращался в «проклятый сумасшедший дом», как он называл дом, в котором жил на четвертом этаже. Дом этот стоял в конце грязной привокзальной улицы, носящей имя крепости, прославившейся в борьбе против турок (о ней еще в середине шестнадцатого века европейские поэты слагали восторженные гекзаметры). И, когда Кралевич, усталый, издерганный дневной работой, понурив голову, доплетался до подъезда, красноватое оконце светилось и, казалось, ждало его.

— Что-то барышня полуночничает? — Кралевич наклонялся: не удастся ли что-нибудь разглядеть в светящиеся щели? Но ничего не видно, доносится только слабое дребезжание струн. Это не цитра. Глубоко внизу, за занавеской дрожат звуки — это не мелодия, не песня. Это аккорды. Одинокие, тоскливые аккорды. Будто отрубленная израненная рука перебирает струны. И они источают яд и слезы, капля за каплей.

Звенят, звенят, звенят…

Кап, кап — и тишина…

Потом опять эти звуки, и снова глубокая тишина.

Где-то внизу обвалилась поленница дров, слышен визг грызущихся кошек.

А в каморке барышни дрожат струны, и свет лампы мерцает на крашеном полотне. Кралевич приседает на корточки и, затаив дыхание, прислушивается к стону струн; из подвала всегда доносится жалобная прелюдия, исполняемая движущейся по клавишам израненной восковой женской рукой. Хочется Кралевичу преклонить колени перед этим глубоким страданием и завтра же пойти к барышне, поговорить с ней.

— Приду к ней, как человек к человеку, — твердо решает он и, подавленный, поднимается в темноте по лестнице, останавливается на каждом повороте, прислушиваясь к далеким аккордам.

— Да! Завтра же пойду к ней! Узнаю, что с ней! — Так, угнетенный и опечаленный, решает он каждую ночь, раздеваясь у себя в комнате и слушая глухие звуки, идущие словно из-под земли.

— Весь дом, как музыкальный инструмент, звенит болью, но из всех людей, живущих здесь, слышу это только я. Если бы все жители дома слышали эти звуки и, сговорившись, пошли и взяли от бремени барышни каждый понемногу, может быть, ей стало бы легче! Да! Своим сочувствием они облегчили бы ее страдания!

Но на следующий день Кралевич снова погружался в обычный водоворот своих гражданских и профессиональных обязанностей, в сумасшедшую служебную гонку и, усталый, равнодушный ко всему на свете, отмахивался от своего намерения или просто забывал о нем. Временами его грызла совесть: он все еще не навестил барышню, не перешагнул непреодолимую пропасть, которая разделяет людей, живущих в этом доме. Но лень и инертность побеждали порыв Кралевича, и посещение снова откладывалось со дня на день.

Однажды Кралевич увидел барышню на улице. Он встретил ее на улице единственный раз за два или три года. Она постояла на углу перед книжной витриной и неожиданно скрылась в подъезде одного из тех отвратительных домов, каких немало у нас в городе на всех улицах, хотя наш город и считается опрятным и привлекательным. Шел дождь. Барышня вышла из дома через полчаса заплаканная. Кралевич решил заговорить с ней, но все вышло очень неловко; он подошел к ней с порывистым поклоном, а она испуганно ощетинилась, резко повернулась и ушла; так все и кончилось, глупо и нелепо.

После долгих и мучительных колебаний Кралевич все же собрался посетить барышню и рассказать ей, как он каждую ночь слушает ее печальную игру и жалеет ее от всего сердца. Он даже спустился в подвал, но барышни не оказалось дома.

— Чем живет ваша барышня? — спросил он дворничиху.

— А так, — ответила старуха, — ничем, ей-богу. Цитрой. И пишет где-то в штатистике. Считает мертвецов. Эх, сударь мой! И ест-то барышня меньше мышонка. А то и совсем ничего не ест!

— Приходит к ней кто-нибудь? Есть у нее родные?

— Никого нет. Говорит, еще девчонкой осталась на улице. Она не любит о себе рассказывать. Да! Продавщицы приходят к ней учиться на цитре. Этим и живет. И штатистикой.

Однажды, в поздний послеобеденный час, на лестнице раздались крики: «Барышня повесилась в своем подвале!» Сгущались сумерки. Кралевич собирался выйти, чтобы где-нибудь поесть. В это время и поднялся шум в подъезде — собрался народ: полиция, извозчики, подмастерья, как всегда, когда что-нибудь случится. Люди толпятся у подъездов, как жуки-навозники возле коровьих лепешек.

— Внизу, в комнате барышни, — комиссия. Повесилась, — переговаривались старухи, прислуга, угольщики в черных передниках.

Как ревностный репортер «Хорватского слова», Кралевич протолкался через толпу прислуги. Его пропустили: газетчиков и полицию толпа всегда пропускает вперед, уважая их, как нечто нужное. Он вошел в безнадежно холодную и мрачную подвальную каморку. Подушки, одежонка — все здесь было разбросано, рваный мешок (вместо ковра) перед кроватью скомкан. На столе — немытые кофейные чашки с намоченным хлебом, дешевый базарный сервиз для спиртных напитков, на стенках развешаны китайские плетенки, а на них — открытки с видами голубых тропических островов Тихого океана, пестро и аляповато раскрашенные картинки. И на всех открытках один и тот же мужской почерк — меланхоличный, неровный, порой энергичный с какими-то неожиданными, темпераментными рывками. На всех открытках, приколотых слева и справа от «окна», на китайских лакированных плетенках ни одного слова, кроме приветствия (без подписи и адреса: Kleinmayer Marta. Zagreb. Hungary[40].

— Значит, барышню звали Марта Кляйнмайер. Бог знает, кто писал этой Марте Кляйнмайер столько открыток, на которых стоят почтовые штампы со старыми, довоенными датами.

Шкаф, стоявший перед завешенной мешком дверью, что ведет к дворничихе, отодвинут. Над дверью вбит большой гвоздь, называемый у нас в городе костылем, и на этом костыле — веревка, врезавшаяся глубоко в белую бескровную шею барышни; на шее, под синим кругом, образовалась большая, с яблоко, опухоль. Под барышней мокрые доски и опрокинутый стул. На столе, заваленном разной мелочью — гребешками, пучками женских волос и кожурой от сала, — стоит грязная керосиновая лампа. А напротив стола пианино.

— Значит, это была не цитра! Это — пианино, его звуки раздавались в долгие часы ночных бодрствований барышни. Но какое пианино! Жалкое, обшарпанное, разбитое. Старомодный музыкальный ящик с облупившимся лаком и облезлыми клавишами, похожий на беззубого старика; бедное, искалеченное пианино!

Как во сне, Кралевич подошел к инструменту и остановился; ноги его подкашивались. На пианино, рядом с покрытой пылью цитрой, стоял портрет молодого человека с прекрасной, буйной шевелюрой. Все, все в этой комнате безнадежно, пыльно и убого, один портрет в золотой рамке блестит; видно, что эта обрамленная золотом фотография — центр не только конуры, но и всей жизни барышни, так трагически окончившейся на гвозде. Пыль с портрета была тщательно вытерта, и, видно, совсем недавно. Может быть, еще сегодня, перед самоубийством бледная, бескровная рука барышни с благоговением коснулась его. Люди из комиссии говорят, что самоубийство произошло еще утром. Перед фотографией молодого человека с упрямыми губами и смелым лбом стоит зеленая веточка, и юноша с черными вьющимися волосами, спадающими на плечи, выглядит здесь необычайно празднично. Его лицо, напоминающее лица статуй Микеланджело, излучает странную, покоряющую силу, и она разливается в этой вонючей, заплесневелой дыре, как свет иконы.

— Значит, здесь, в этой норе, страдала Марта Кляйнмайер. Здесь ее задушила жизнь, как паводок суслика. — И Кралевичу стало ясно, что существует Некто, повелевающий, неизвестный, невидимый, кто следил и за Мартой Кляйнмайер, кто сознательно и обдуманно, от первого дня ее рождения и до сегодняшнего дня готовил ей с непонятной целью такой трагический конец. Кралевич пытался глубоко продумать эту свою неожиданную мысль, как делал обычно. Он не задумался, вершит ли Некто свое гнусное дело палача под давлением какой-то высшей силы, не пришел ни к какому успокаивающему заключению, которое всегда кончается глубоким, хотя, и весьма наивным всепонимающим вздохом, свидетельствующим о бессилии. Нет! На этот раз несправедливость показалась Кралевичу настолько вопиюще ужасной, что ему захотелось кричать, протестовать, что-то уничтожить, открыто взбунтоваться. Его внимание привлекло пианино, и он начал обеими руками бить по клавишам, извлекая жуткие, разбитые звуки. Собственно говоря, он хотел тихо, почти неслышно, дотронуться до клавишей, но струны от первого прикосновения так зарыдали, что он, почувствовав сопротивление материи, должен был его сломить. Ужасные звуки заполнили комнату, полицейские засуетились, а господа из комиссии потребовали, чтобы у Кралевича проверили документы. Какой-то зобастый старик в форме полицейского поручика грубо и энергично выталкивал его вон, чтобы «не мешал работе служебных органов». Все взбудоражились и с шумом вытолкали Кралевича. Наступил вечер, зажгли лампы, а в печи догорал уголь и танцевали последние синеватые, ядовитые язычки пламени.

Следующий день у Кралевича был полон новых происшествий и неприятностей, и, когда вечером он зашел в больничный морг взглянуть на труп покойной барышни, нервы его были до предела возбуждены.

В этот вечер Кралевич впервые задумался о сущности вещей, и действительность предстала перед ним обнаженной, во всей своей безысходной неприглядности. Это были только впечатления, а не сознательная оценка реальности. Мелочи, обыденные события, случающиеся на каждом шагу, вдруг озарились в его мозгу зарницей, и все адские декорации нашего времени стали Кралевичу ясными и понятными. Блеснули и погасли, как далекая молния.

Утром в качестве журналиста он был в военном суде. Слушались интересные дела.

Молодая учительница из Срема, которой австрийская граната оторвала обе ноги, обвиненная в государственной измене, а затем оправданная, требовала от общественности, представленной на суде австрийскими офицерами и солдатами, удовлетворения по следующему поводу. Она подала в суд на капрала, который изнасиловал ее два года тому назад в больнице, где она лежала с острым воспалением культей. Теперь ей дали очную ставку с этим красным, потным дикарем, обладателем большой серебряной медали за храбрость. Несчастная лежит на носилках, дрожа от стыда, как осиновый лист, а суд грубо и фривольно разбирает все мелочи «происшествия», и судьи в мундирах издевательски ухмыляются. Перед ними измученный, втоптанный в грязь человек, а они смеются, потому что несчастная женщина не может доказать, что она изнасилована. Адвокат обвиняемого объясняет все «побуждениями милосердия». Солдат, дескать, «пожалел искалеченную беднягу и с отвращением поддался ее обольщению». И судьи грубо, по-солдатски хохочут!

Так начался этот день.

Второе дело было совсем обыкновенное в наше время. Отца семейства, священника, повесили австрийские солдаты, а его семью, жену и четверых детей, таскают по судам. Во время слушания этого дела Кралевичу было так плохо, что он едва владел собой. Затем целый день он писал статьи о правительственных кризисах, о наступлении, о подводных лодках, вел бесконечные телефонные разговоры. В полдень, когда Кралевич шел обедать, он встретил товарища своего детства, теперь слепого. Они вместе учились в прогимназии. Потом этот человек исчез с горизонта Кралевича. Он поступил в какое-то военное училище, стал офицером. Будучи учениками прогимназии, они совершали экскурсии в Подсусед[41]. Кралевич хорошо запомнил одну из их экскурсий, когда в каком-то трактире они кормили обезьянку и обезьянка поцарапала руку его приятелю; ребята от души потешались над забавным зверьком. Это было давно, и Кралевич с тех пор не видел товарища. Теперь же этот человек пережил ужасы войны, ослеп в карпатских боях под Ужгородом.

— Эх, мой дорогой! Наши поездки в Подсусед! Какое это было счастье!.. Если бы мне хоть на миг прозреть, увидеть Саву, развалины старой крепости, ивовые заросли! Эту сочную зелень возле реки, солнце! Ох! Хоть бы разок взглянуть на все это, а потом можно и умереть. Какое счастье были эти наши прогулки!

Так говорит слепой с черной повязкой, плетущийся за солдатом-поводырем… Да!

У женщины, которая давала Кралевичу обеды, тоже было горе: забеременела ее дочь. Молодая женщина портниха и, конечно, туберкулезная, связалась «бог знает с каким негодяем»! Бранится несчастная мать и подает Кралевичу еду на грязных сковородках, кляня все на свете. Возвращаясь с обеда, Кралевич встретил патруль: солдаты, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками, вели толстяка в черной куртке, закованного в цепи; с арестованного градом катился пот. С удивлением Кралевич узнал этого человека. Когда-то толстяк работал в ночном кафе, а потом сам открыл ресторан при вокзале где-то в Славонии. На таких железнодорожных узлах, где движение очень большое, проезжающие в спешке, не считая, тратятся на еду и питье, и деньги рекой текут в карман ресторатора. В прошлом году зимой Кралевичу случилось застрять на этой станции из-за снежной метели и он прожил трое суток у толстяка, с виду очень добродушного и порядочного. Кралевич вспомнил, что зима была лютая, снег скрипел под ногами, был хороший санный путь и возле станции, затерянной среди болот, далеко от сел, выли волки. Станция была охвачена тифозной эпидемией, поэтому власти закрыли и опечатали колодцы и проезжие пассажиры пили только вино, сельтерскую и виноградный сок. В ожидании поезда они целыми днями играли в карты, и Кралевич проиграл хозяину ресторана что-то более ста двадцати крон. И теперь он встретил толстяка в цепях, под конвоем солдат в касках с винтовками. «Наверное, дезертир», — подумал Кралевич и машинально поспешил за патрулем, но фельдфебель строго объяснил, что арестованный не дезертир, а «вор и преступник, которого следует сегодня же повесить!»

— Разбавлял, — сообщил жандарм, — водой из зараженного тифом колодца вино и погубил сотни невинных людей.

Кралевича очень взволновали все эти события, его мучили мысли о том, как это получается, что человек становится этакой скотиной и ради наживы губит своих ближних. Этих глупых обезьян-обывателей все в жизни жжет, как крапива, и колет, как еж, а живут они за решетками предрассудков и не в силах освободиться от них. Жизненные невзгоды ранят их, а источника своих страданий они не знают. Кружатся они, как майские жуки, в трактирном чаду и грязи, грызутся, поедают друг друга. День после барышниного самоубийства обрушился на Кралевича, как вздувшийся поток, полный тяжелых камней: несчастная учительница, потерявшая ноги и изнасилованная, повешенный поп и его несчастные дети, слепой офицер, для которого детская прогулка в Подсусед — самое дорогое воспоминание в жизни, за повторение которой он готов отдать остаток жизни, забеременевшая туберкулезная девушка, человек, заражающий тифом сотни ближних, повесившаяся в подвале барышня — все эти несчастья потрясли Кралевича до глубины души и вывели из равновесия.

— Что же тогда? Если эти безобразные и, безусловно, бессмысленные явления ни к чему не ведут, если над ними нет ничего, что могло бы служить их оправданием, что тогда? Если они — конечное в бесконечном, то единственный возможный их смысл — очищение. Очищение в высоких, смиренных мыслях, очищение в стихах, красках или звуках. Разве музыкальный вихрь, возникающий в моей голове, когда я смываю своими мыслями эти позорные пятна, когда оплакиваю их слезами и врачую красотой — единственный смысл? Фу! Противны мне эти вихри музыки и очищение; все отвратительно до сумасшествия! Презираю, проклинаю и плюю на все это!

Так мучается Кралевич, и мысли разрывают душу, и кровь ударяет в голову.

— А что, если все эти жизненные явления не представляют собой конечного, если в основе их лежат комплексы неких глубоких мотивов, если наше настоящее — не что иное, как следствие вчерашнего? Если нынешние ужасы находятся в абсолютной связи с другими ужасами и трагедиями? Что, если явления, составляющие суть всей современной нелепости, больной и безумной, закономерно обусловлены, как и все жизненные детали? Вопросы! Вопросы! Что мне до Целого? «Я» — деталь, в которой пробудилось сознание, и «Я» — Целое, в котором проявляются одновременно все, даже самые бессмысленные, детали! «Я» — Целое над всем Целым! «Я» хочу быть абсолютом! И мое право сильнее всего, стоящего надо мной! «Я» хочу быть над всем!

Так говорил Штирнер, и так, его словами, бредит в болезненном, ипохондрическом монологе плетущийся по улице последователь Штирнера Любо Кралевич. Удрученный, как в полусне, он неожиданно очутился перед дверью больничной мертвецкой.

— Да, барышня! Что с этой несчастной повесившейся барышней? Дай посмотрю! Ее, наверное, уже всю изрезали, рассекли на части, разложили на столе, обитом жестью, вынули внутренности! Пойду навещу ее!

Барышня лежит на столе, покрытая чем-то белым, из-под покрывала торчат ее толстые, будто отекшие (и не совсем чистые) ноги с большими черными ногтями; в помещении полумрак. Все эти изуродованные люди, раздавленные и уничтоженные горемыки, которые бьют своей неуклюжестью по спокойствию Кралевича и сегодня, и вчера, и всегда, и давно уже, — все они заплясали перед ним в чаду формалина, карболки и мерзости, горькой и отвратительной.

— Чем я провинился перед ними? Они утонули в бурю! А я не утонул! Я еще плыву на своем корабле. А бросился ли я за кем-нибудь из тонущих, чтобы помочь ему? Почему я не пытался спасти барышню? Целыми ночами я слушал, как она тонет, и не помог ей! Оттолкнула меня! Оттолкнула! Прогнала! Я пытался; она сама не захотела! Я не виноват! А, может быть, ей лучше чем мне, плачущему над ней? Она спокойна. Она — положительная, зафиксированная точка в вечном изменении, она — решение проблемы!

Внизу по улице плыли опьяненные безумием толпы народа, они восторженно приветствовали карету австрийского принца эрцгерцога: была иллюминация, гремела музыка, развевались знамена, стреляли из ружей. Внизу на улице шумел и вопил людской поток, а Кралевич не мог оторвать глаз от положительной, зафиксированной точки во вселенной, оси, вокруг которой вечно вращается Все и… Ничто!

— Да! Это — Ничто! Он — победитель! И будь проклят каждый человек, который служит этому ничтожеству! А сегодня все на службе у ничтожества! И все эти люди, что кричат на улице, и епископы, и эрцгерцоги, и все организации, и все режимы, и война, и искусство, и философия — все, все на службе у этого оскалившегося страшного эрцгерцогского ничтожества! О, как я тебя ненавижу, как проклинаю, как презираю тебя, ощерившийся гад!

Это было во второй половине дня, когда Кралевич побывал в морге, чтобы взглянуть на повесившуюся Марту Кляйнмайер. На следующий день барышню хоронили; шел дождь. А потом, спустя некоторое время, в комнату барышни в подвале вселился горбатый старичок портной; фортепьяно старуха продала. Кралевич сам видел, как грузчики несли его на подводу. Все это произошло пять или шесть недель тому назад. Следовательно, невозможно сейчас слышать звуки фортепьяно из подвала! Это нервы! Они натянуты: его слишком взволновали сегодня затонувшие корабли (восемьсот лошадей утонуло сегодня утром на подорванном судне около Корфу!). Все от этого!

— Но нет! Ему не чудится! Это звуки из подвала! Конечно же, играет барышня! Это она берет аккорды в полуночной тишине! Разве она не раздавлена окончательно? Неужели еще жива? Что за вздор?

Кралевич громко разговаривает сам с собой и возбужденно ходит по комнате. Свеча мигает, чадит сырой фитиль, пискливо скулит и потрескивает, плывут синеватые круги над огненной оранжевой короной; снизу же, из темной глубины, несутся дрожащие звуки разбитого пианино повесившейся барышни.

На третьем этаже, под Кралевичем, раздаются голоса. Отвратительный дом, в котором живет Кралевич, построен в прошлом столетии, это один из первых четырехэтажных домов города; тогда домовладельцы еще не гнались за тридцатипроцентным барышом, но и он построен жмотами: кажется, что стены не из кирпича, а из картона — отовсюду ясно и отчетливо слышатся голоса. Все бормочет вокруг Кралевича. На минуту голоса затихают, потом снова гудят.

— Это ссорятся Вркляновы.

Вркляновы беспрерывно грызутся, как кровожадные шакалы. Это беспокойная орда, инстинкты которой необычайно жестоки, как у всех несчастных, оторванных от родных мест крестьян; в первом поколении они еще не обжились в городе и осуждены изнывать в тесных рамках городского быта. Приходят крестьяне в наш город и становятся подметальщиками, посыльными, сторожами, прислугой; уже десятилетиями приходят они в наш город и становятся письмоводителями, советниками; но становятся ли они почтальонами или ветеринарами, характерными их чертами остаются кровожадная, звериная прожорливость и тоска по земле, которая гложет их в повседневных волнениях беспокойной городской жизни. Приходят в город и такие, что отбыли положенные двенадцать лет действительной службы в каком-нибудь провинциальном полку; они становятся писарями, канцеляристами, чиновниками. Тома можно написать об этих оторвавшихся от земли людях, нахлынувших в город, в столицу «королевства», за последние три-четыре десятилетия. Приткнулись эти выходцы из села в городе, живут, как самая настоящая «интеллигенция»; так называемые горожане, томятся они за мизерную плату по учреждениям и конторам. К числу таких пришельцев, которые в свое время приплелись в хорватскую столицу пешком с военными документами в кармане, принадлежит и Врклян, глава семейства, живущего в одном доме с журналистом Кралевичем. Пришел Врклян в Загреб, женился на какой-то холерической официантке, наплодил кучу детей, и теперь живут они в двух комнатах и грызутся, как звери в клетке. Нравы их необычайно примитивны и свирепы, и когда у Вркляновых начинается ссора, то бушует она целый день, как стихия. Иногда дело доходит и до таких жестоких драк, что у Кралевича окна дрожат, как во время грозы, и качается подсвечник. Вркляновы занимают две комнаты: в одной из них спит дедушка-паралитик, шаркающий своими изношенными башмаками, и четверо детей. Старшая — конторщица, несчастная девушка, библейский тип, может быть, одно из самых несчастных созданий в нашем городе. Был у нее парень. Погиб на войне. Был второй — тоже погиб на войне. Третий умер от чахотки. Эти три связи окончательно испортили ее отношения с матерью (искушенной в любовных делах), и мамаша, которая и раньше не питала к дочери теплых чувств, начала грубо, по-мужицки, бить девушку, в сущности ни в чем не повинную. Однажды после такого домашнего скандала девушка убежала из дому, сломала ногу и теперь ходит с костылем. Нашла она себе и четвертого парня. Поехала как-то с ним на прогулку в Подсусед, а там попал ей в глаз раскаленный уголек, обжег роговицу, и она окривела, потеряла службу и вынуждена сидеть на шее матери. Это старшая из детей Вркляна и любимица отца. Все остальные в семье ее ненавидят, а братья даже бьют. Два средних мальчика провалились в гимназии, не смогли продолжать образование и сейчас в ученье: один — в книжном магазине, другой — в лавке мелочного товара и плетеных изделий; оба — велосипедисты, члены спортивных обществ «Колесо» и «Тетерев». Самый же младший ребенок — кретин, с неестественно большой, отечной головой. Врклянова хочет любой ценой освободиться от этого глухонемого кретина, так как он не велосипедист и нет никакой надежды, что когда-нибудь станет членом клуба велосипедистов. Врклянова — глава и верховный арбитр этого зверинца: в семье все подчиняются ей беспрекословно, как беспомощные кролики удаву.

Ее муж — господин Петр Врклян — чиновник правительственной регистратуры «с вашего позволения, одиннадцатого разряда», тип абсолютно безвольного человека.

— Если бы существовал тринадцатый разряд, ты, осел, имел бы тринадцатый, — говорит обычно Вркляну жена во время ссор и семейных объяснений. У него никогда не было ни на грош воли: этот чиновник ползет по жизни, как червяк по земле. Движения его усталые, он плывет, как густой туман, глаза — мутные, зеленовато-водянистые; Кралевичу всегда кажется, что Петр Врклян когда-нибудь расплывется и исчезнет. Он не человек, а тень своей жены; она готовит ему белье, нарезает хлеб, завязывает галстук, отправляет вовремя спать; короче, она человек, она существует и всем управляет. И деньги зарабатывает она своим особым способом; она всегда связана с контрабандистами (теперь военными) и темными личностями, которые, крадучись, круглые сутки шныряют по лестнице, особенно под вечер. Старуха Врклянова ростовщичествует; она дает деньги взаймы под проценты, таскается по банкам; бог знает, как и почему по дому пошел слух, будто Врклянова какими-то сделками приобрела большое состояние. Кралевич от прислуги, которая шушукается на лестнице, случайно услышал болтовню о таинственном капитале, приобретенном Вркляновой. В этом доме постоянно шепчутся, выдумывают, клевещут и оговаривают, не зная ничего определенно. Говорят, что Врклянова разорила свою старую и якобы богатую тетку, что кого-то она обворовала, но, кто этот «кто-то», — никому неизвестно. Говорят, что она на чьих-то костях построила дом, который потом выгодно продала. Обо всем этом в доме сплетничают, потому что все ненавидят эту бабу. Ненавидят ее, очевидно, потому, что эта горе-мать немилосердно истязает своих детей. Других причин столь дружной всеобщей ненависти нет.

Действительно, страшно становится, когда у Вркляновых начинается шакалья грызня. Дьявольское зрелище, когда Врклянова бросается на детей, как кобчик на цыплят; ребята разбегаются по дому и коридору, стучат дверьми и отчаянно визжат. Особенно же Врклянова ненавидит своего младшего, кретина, которого, очевидно, решила во что бы то ни стало сжить со свету. Этого ребенка она подолгу держит под ледяной струей водопровода, а затем — у открытого окна, так что мальчик весь синеет. Она привязывает его к кухонному столу и бьет горячей кочергой и железными прутьями так, что ребенок ходит покрытый струпьями, синяками и ссадинами. Возмущенные жильцы дома много раз поднимали по этому поводу скандалы, жаловались на нее даже в полицию. Полицейские пришли и ушли, составив бессмысленный протокол, но ничто не изменилось. Кралевичу непременно хотелось иметь ясное представление о том, что творилось под ним, в этом чиновничьем зверинце. Он пытался понять Врклянову и оправдать ее. Он рассуждал так: очевидно, это здоровая натура, по всей вероятности, сильного темперамента. Этим и объясняются приступы ее дикой, нелепой ярости, о которых, возможно, она позднее сама жалеет.

— Ведь это самка! Правда, она носит искусственные челюсти и красит волосы, но вуаль на ее шляпке всегда прикреплена очень тщательно, туфли ее безукоризненной формы и свидетельствуют о вкусе, каблуки не стоптаны, чулки прозрачны и подчеркивают кокетливую ногу («вечно женственную») со стройной щиколоткой. Она бы жила еще, эта страстная дикая женщина, но муж ее — сонный ленивец, тюфяк, а в ней, по всей вероятности, чувственность еще не умерла и может всегда вспыхнуть. Все эти сделки, погоня за деньгами, контрабанда — от излишка энергии. И старухи в доме ненавидят эту необузданную натуру, потому что чувствуют ее превосходство над собой. Врклянова понимает, что угасает в своих двух комнатах с глупцом мужем и бездарными детьми, а кретин просто тянет ее вниз, как тяжкий груз; вот откуда у нее такая ярость. Она не виновата! И никто не виноват, что ее сыновья — всего лишь велосипедисты и никогда не станут ни консулами, ни генералами.

Так размышляет Кралевич о Вркляновой, когда долгими зимними вечерами слышит звериную грызню в клетке на третьем этаже.

Однажды вой и крики детей Вркляновых перешли всякие границы. В запертой комнате они били ногами в дверь и взывали о помощи; весь дом слышал их, но никто не двинулся с места.

— Зачем? — думали люди. — Бессмысленно! Все равно ничем не поможешь, а, вмешавшись в чужие дела, только навлечешь на свою голову ненужное беспокойство и новые скандалы.

Кралевич, взволнованный детскими воплями о помощи, в сильном возбуждении бросился вниз посмотреть, в чем дело, и втолковать несчастной матери, что не следует так жестоко обращаться со своими детьми. Вмешательство «человека» должно все-таки помочь! Не может не помочь! Но заступничество «человека» на этот раз не имело успеха. Врклянова грубо вытолкала его вон.

— Вот еще! Очень нужны мне ваши проповеди! Какое вам дело до моего ребенка? Как будто вы его родили, а не я! Убирайтесь вон! — кричала она. — И Кралевич удалился, не изменив ничего ни на йоту. Это было давно, а кровавые истязания на третьем этаже продолжались по-прежнему.

— Что поделаешь? Если бы мое вмешательство и помогло установить равновесие здесь, в одной из клеток нашего дома, сколько нарушенных взаимоотношений и беспорядка еще осталось бы повсюду в жизни. Это не внесло бы в целое ни малейшего изменения. Все осталось бы без перемен.

Такими поверхностными рассуждениями Кралевич долго пытался усыпить свою совесть и успокоить себя, когда под ним гремели мебелью и стучали дверьми так, что в его комнате трещали дверные косяки и штукатурка падала на рваный ковер с изображениями гондол на Большом канале, украшенных цветами и фонариками; костюмы людей, вытканных на ковре, свидетельствовали о том, что действие происходит летним венецианским вечером во времена Дездемоны.

Полночь уже прошла, а Кралевич ясно слышит, как внизу, у Вркляновых, все ссорятся. Вот хлопнула дверь, так сильно, что все замерло в страхе; вдруг — удар палкой и… минутное коварное спокойствие. Полная тишина. На улице начал накрапывать дождь; тихие звуки фортепьяно из подвала все отзываются в душе Кралевича, как глухой звон больших церковных колоколов, льющийся по праздникам с колокольни; они действуют магически, как звуки флейты, которыми гипнотизируют гремучих змей. Кралевич забегал по комнате нервно, как встревоженная гиена, волосы его взъерошились и стали похожи на твердые колючки дикобраза. Все словно наэлектризовалось — и стены, и мебель; кажется, что из всего исходит опасный поражающий ток. Каждый предмет представляет собой нечто отдельное, независимое, все вещи стали выглядеть удивительно отчетливо и выразительно. У Кралевича вдруг появилась чудесная прозорливость. Все слова, все жесты, все движения, все очертания, цвета и звуки, которые раньше проходили через сознание Кралевича, словно через сосуд, теперь застывают в его мозгу как ощутимые бесспорные факты, словно они находились там вечные времена, как какие-нибудь духи или призраки. И нет преград и границ безумию, в центре которого находится больное, беспомощное и одинокое сознание. Кралевич будто со стороны видит свое одинокое сознание. Его взор, как копье, пронзает стены; он видит сквозь двери, сквозь шкафы и чужие незнакомые души, точно через прозрачный кристалл, видит все до отчаяния ясно и чувствует, что стоит спокойный, здоровый и единственный трезвый в абсолютно сумасшедшем доме, который уже веками коварно пожирает безумцев и называется в истории новейшего времени «современной цивилизацией».

А из подвала несется музыка… Оцепенев, смотрит Кралевич сквозь стену напротив, к своему соседу, и старается понять, что там происходит. За стеной же созревает надоевшая и навязчивая мысль о самоубийстве: явление в нашей жизни обычное, описанное в современной беллетристике бесконечное множество раз. Неумолимая жестокость губит душу благородной девушки и гасит в ней огонь жизни. Кралевич отчетливо видит сквозь стену полумрак душной комнаты, загроможденной безвкусной, полной клопов мебелью, и слышит чей-то горький плач. Кто-то тихо стонет, совсем тихо, едва слышно: так плачут люди, скрывающие свою боль, которые зарывают голову в подушки, чтобы заглушить вопль страдания, рассекающего подобно острому хирургическому ножу их грудную клетку, мышцы, все тело. Но крик боли пробивается сквозь подушки, смоченные слезами. Сквозь всхлипывания боль слышится все сильнее и громче, становится все более глубокой, безнадежной и страшной.

Да, Кралевич потерялся в полумраке чужой комнаты, но он знает, что значит этот девичий стон, этот тихий ночной плач. Это рыдает Власта Юришич, несчастная, анемичная, беспомощная Власта, милая и тихая, талантливая девушка!

Власта Юришич — машинистка в финансовой дирекции. Целыми днями под ее пальцами пробегают бесконечные ряды и колонны финансовых распоряжений и налоговых документов, длинные столбцы скучных цифр, которые расползаются по бумагам, как ядовитые муравьи. Ее отец, совсем маленький чиновник королевского краевого правительства, в девятьсот одиннадцатом году приобрел в рассрочку свой последний новый костюм; эта покупка была единственным праздничным событием во второй половине его чиновничьей жизни. Этот бедняга — серенькое, безличное ничтожество, кукла без позвоночника и содержания, набитая канцелярскими опилками, человек прихожей, обращающийся к своему начальству с подобострастием крепостной эпохи: мое нижайшее почтение, ваша милость! Отец Власты, господин Юришич, глава семьи, получает и читает ежедневно «Народную газету» — это вся его духовная пища. Юришич не курит, не пьет, он целыми вечерами дремлет в своей кухне возле печки, комкая в руках старый номер «Народной газеты» и теряясь в потоке бесчисленных и однообразных взысканий, конфискаций, новых постановлений и законов, таращит глаза на непонятную и далекую «королевскую область в Нижнем Михольце» или «общинное управление в Перушиче», которое постановило, чтобы «Нико Бартулич из села Кленика Малого, дом Хзия, неизвестно куда выбывший, вернулся и предстал перед управлением». Так проводит свои дни отец барышни Власты, который корпит в своем учреждении с необычайно терпеливой и рабской преданностью, роется в бумагах, как червь, и прямо-таки с наслаждением гниет в сером и мерзком домище на Марковой площади, где правит королевское краевое правительство. Его жена, «дамочка» Юришич — типичная католичка нашего города, рьяно посещающая церкви; это образ из еще не написанных глав литературных произведений о подобных дамах, у которых кличка «дамочка» сохранилась, как воспоминание о покойной собачке-любимице, когда-то раздавленной поездом.

Не лишено смысла познакомиться с тем, что представляет собой тип католички в нашем городе и какую важную роль играют эти мрачные женщины в семьях, основах основ чиновничьих домов «вообще» и нашего бюрократического отечества в частности. Таких женщин в городе имеется приблизительно десять тысяч, они есть во всех социальных слоях: нищенки, вдовы, чиновничьи супруги и дамы высшего общества, которые предпочитают слушать проповеди исключительно в церкви святой Екатерины, где служат немецкие иезуиты, так как считают, что слово господне звучит куда убедительнее, если произносить его по-аграмски или по-грацки[42]. К этой секте, полной всего глупого, декоративного, показного, принадлежит и госпожа Юришич, которая заживо гниет в своем религиозном кругу; это один из тех вредных и болезненных лишайников, наростов, которые уродуют жизнь наших маленьких людей, полную тихих трагедий, разыгрывающихся на холодных кухнях, где единственная пища — кофе с хлебом. Эти женщины посещают почти все проповеди и богослужения: их можно видеть и у святого Винка Паулинского, и в иезуитской церкви, и у капуцинов в городской больнице, и во всех церквах Верхнего Города и Каптола. И святой Петр, и Влах, и святой Рок, и Блаженная дева Мария, и святой Иоанн, и пресвятое Сердце Иисусово — все кишит этими бледными «дамочками», которые коленопреклоненно молятся, в то время как ни одна из них не относится по-христиански к своим ближним, и прежде всего к собственным детям. Они присутствуют на всех церковных обрядах и молебнах, посещают все вечерни и мессы с хором и без него, ранние обедни, процессии, реквиемы и богослужения, участвуют в любое время во всех церемониях и крестных ходах во всех городских церквах. Они носят свечи во время процессий, состоят членами Пресвятого Воинства, паломничают два раза в год к Марии Бистрицкой и к Матери Божьей «на Торговом Верху»; они составляют основные кадры нашей католической организации, которая располагает во всякое время несколькими тысячами подписей и крестиков (за неграмотных) для любого демонстративного выступления на благо католической церкви. В большинстве своем это физически и духовно убогие женщины, которых восхищает и привлекает прежде всего декоративность католицизма и средневековая орнаментация этого печального театра, где играют наши провинциальные капелланы, как бродячие, бесталанные артисты. Молитвенники этих женщин полны пестрых священных картинок, а в церкви они с умилением косятся на шелковые сутаны, кружева и богатые вышивки, восторгаются звуками органа, и в мрачных зданиях, куда свет едва пробивается сквозь разноцветные стекла, они переживают самые прекрасные моменты своей убогой жизни между утренним завязыванием галстука супругу-тирану и вечерней скукой в теплой кухне.

Такой вот католичкой и была жена старого Юришича, госпожа Юришич. Пуританский, анемичный тип, всегда в черном, с красной брошью из чешского граната, в руке — молитвенник в темном с позолотой переплете и большим тисненым пресвятым крестом. Холодная и жестокая, она мучает своего ребенка тупой извращенной педантичностью, постоянно и тягуче. Она не истязает свою дочь, как Врклянова, из ненависти, но истязает из любви. Врклянова — характер энергичный, она может кокетливо взглянуть на молодого человека, она локтями пробила бы себе дорогу в жизни; чулки у нее прозрачные и ноги стройные. У Вркляновой есть какая-то внутренняя сила, и она бьет и разрушает все вокруг себя, чтобы «освободиться» от своих тупоумных детей, от проклятого «груза», который тянет ее вниз. У госпожи Юришич все иначе: она сжалась в комок и не выносит кипения и журчания веселой жизни. Ее ботинки неуклюжи, а накрахмаленная юбка шуршит как у монахини, — и все вокруг нее должно быть холодным, богобоязненным и религиозным, все — мрамор и молчание. Удивительная вещь, что именно у детей такой женщины проявился артистический дар, стремление к полной кипучей жизни. Был у Юришичей единственный сын, Милан; это был вундеркинд, чудо-ребенок. В двенадцать лет он дал свой первый концерт на скрипке на благотворительном вечере общества защиты животных, и газеты писали о нем как о мальчике с большим будущим; ему прочили приглашения к королевскому столу, путешествия по свету на своей собственной яхте. Родители любили его до безумия, в этом чудо-ребенке они видели свой главный выигрыш в жизни и источник благоденствия. Милан всегда был одет в самые красивые шелка и высокосортные сукна, в то время как заброшенная Власта ходила в школу оборвашкой, как Золушка. За тем же столом, где для Милана подавались слоеные пироги, ореховое печенье и сливки, Власта ела только хлеб, размоченный в вонючем кофе, и, когда Милана целовали, Власту били. Вся любовь родителей была отдана Милану. Во время поездки к тетке, в Загорье, случилось несчастье: Милан попал под поезд, и колеса раздавили его на станционном пути, где он играл с собачкой. Вместе с Миланом Юришичи похоронили все свои надежды и любовь, для Власты осталось лишь холодное озлобление. Эти чиновники с психологией мулов, подобные тысячам других, что влачат серенькое существование в нашем городе, как коршуны, набросились на девушку, чтобы замучить и забить ее. Но Власта принадлежала к тому поколению школьников, которое ввело в моду забастовки. Ребята этого поколения организовали те спортивные общества, которые впоследствии превратились в революционные союзы, совершающие покушения на венгерских тиранов во имя свободы Хорватии. Молодежь смело полемизировала с вероучителями, доказывая, что «бога нет», писала романы, бежала за границу, переходила из одного среднего учебного заведения в другое, выпускала протестующие газеты, терпела и страдала «за свободу учеников». Власта, например, будучи еще в пятом классе лицея, убежала из дому, так как стремилась на сцену, хотела стать артисткой, оперной певицей. Она скиталась по провинции, пока полиция не препроводила ее домой; с тех пор начался окончательный разрыв девушки с родителями. Она с позором была исключена из школы за «аморальное поведение»; года два спустя она стала машинисткой. Испытание неким нашим «компетентным лицом» доподлинно установило, что Власта — «воображаемый талант» и что лучше всего ей остаться «там, где она находится», а так как она находилась в конторе, это означало — возле пишущей машинки. О, сколько таких «воображаемых талантов» гибнет в нашем воображаемо талантливом городе, который в истории нашего маленького народа представляет собой третьи или четвертые Афины! И гибнут эти «воображаемые таланты» только потому, что наши «признанные таланты» (в сущности, заурядные бездарности) отнесли их к категории «воображаемых талантов». Сколько девчонок на галёрке нашего «афинского» театра сгорает каждый вечер от тоски по сцене; голодает в нашей безграмотной балканской темноте богема, мечтающая стать художниками, как Гоген и Мане, в которых эти несчастные дети влюблены по иллюстрациям в журналах. Такая же участь постигла и Власту; со временем она, казалось, примирилась с ней. А сейчас снова поднялась буря.

Теперь девушка хотела стать киноактрисой, по крайней мере как Мария Карми, или Лидия Борелли, или Франческа Бертини! Если уж невозможна сцена, то хотя бы играть в кино и осуществить мечту брата — путешествовать по свету на собственной яхте. Но старики решительно противятся любому ее порыву, они держат Власту под бдительным контролем, боясь газетной шумихи, яхты, скандала. Власту совсем лишили свободы; она должна точно через десять минут после окончания работы быть дома; мать берет ее с собой на прогулку, которая состоит всего лишь в посещении церкви, но зато обеспечивает «нравственный» контроль. Кралевич живет в доме не так давно, но уже знает все подробности жизни несчастного семейства Юришичей; от старухи, у которой снимает комнату, он узнал историю этой семьи, безутешно оплакивающей умершего любимца и тиранящей дочь, заключенную, как птица в клетку. Он даже пытался тронуть сердце госпожи Юришич, обратившись к ней, как «человек к человеку»: он объяснил ей, что происходит какое-то недоразумение.

— Ведь вы христианка и должны понять, что грешно мучить, лишать свободы такое юное создание, нельзя держать ее взаперти в душных комнатах. Покончит с собой ваша дочь, — сказал он госпоже Юришич, посетив ее однажды перед обедом, выполняя «обязанность и долг ближнего, который со стороны видит, что люди впали в заблуждение, и хочет помочь им».

«Нужны только два-три искренних слова, немного спокойной, простой мудрости, и все само собой уладится, развяжутся все сложные узлы», — думал он. Но эти узлы не удалось развязать искренним словам и простой мудрости.

— Знаю я вас, бездельников, — энергично выпроводила его госпожа Юришич. — Вы кокетничаете с этой негодницей, с этой дрянью! Пусть кончает самоубийством! Я сама отворю ей окно! Лучше пусть умрет, чем пойдет по плохой дорожке.

Кралевич и здесь ничего не добился своим гуманным вмешательством, столь нужным нам ныне человеколюбием. Ему оставалось только утешаться своим честным отношением к этому сложному вопросу.

— Вот! Он видит сквозь стенку жизнь семьи Юришичей, понимает, что там происходит, слышит рыдания по ночам и задыхается от сочувствия к беспомощной девушке. Льет слезы бедная Власта, задыхается от рыданий, а все вокруг остается спокойным и невозмутимым в темной полуночной тишине.

Долго слушал Кралевич, как за стеной плачет девочка Власта, потом порывисто подошел к дивану и сел. Свеча догорала; оплывающий стеарин залил грязный медный подсвечник, и зеленоватая жидкость поползла по растрескавшейся поверхности стола, заваленного книгами. Стояла полная тишина; и вдруг опять из подвала раздались рыдающие, на этот раз бурные, сильные аккорды. Они ворвались, как вихрь, и в потоке высоких звуков можно было различить какую-то неясную болезненную, необыкновенную мелодию.

— Нет, это мне не показалось. Это действительно играет покойная барышня! А почему бы ей и не играть? Она продолжает жить в виде флюидов, незримой материи, в виде тех впечатлений, которые влачу я за собой по этой тяжелой, туманной планете. Впечатления, которые составляли ее жизнь, не исчезли. Они существуют. Они живут во мне и теперь протестуют через меня!

Думая о нашей звездной способности светиться уже умершим источником света, Кралевич впал в нервное туманное созерцание протеста, который остается в вечности, предшествуя действию.

— Протест был раньше действия и прежде первого слова, отделившего свет от тьмы. А в сущности — ложь, что свет отделился от тьмы! Нет, не отделился! Все запутано; только протест продолжает оставаться в нас вечным!

Снизу доносятся глухие удары, словно мастодонт бьет лапой по бревнам: кто-то нервно ходит взад и вперед по комнате. Слышны какие-то голоса: говорят и говорят без умолку, ведут ночную беседу, долгую, бесконечную. Где-то там, внизу, ведут нескончаемый разговор. Уже разливается по вывескам лавок и трактиров рассвет, начинают вырисовываться силуэты колоколен и фасадов домов, запахло утренней свежестью; кое-где в подвалах проснулись петухи, а здесь, под Кралевичем, на третьем этаже, все говорят, спорят и объясняются без устали, всю ночь напролет.

Это не человеческий разговор, а какое-то безумное, демоническое терзание душ, которые не могут оторваться друг от друга. Как майские жуки, они с нелепым упорством цепляются ногами, кружатся, ползают, мучаются, не в состоянии оставить друг друга. Какая-то слепая и злобная сила держит их вместе и одновременно разъединяет. Она схватила их и насильно разъединяет, а нервы, мясо, кровавые жилы — все то, чем соединила их жизнь, разрывается в невыразимых муках. Это рвутся брачные узы, и кризис сопровождается переговорами, предложениями, анализом, заключениями и продолжительной отсрочкой. Кралевич слышит отдельные громко произнесенные слова, но не понимает их смысла.

Мужчина, супруг, кружит по брачной клетке, как раненое животное: от окна к печке, от печки к окну и снова от окна к печке. Он жестикулирует, курит одну папиросу за другой, выкрикивает какие-то слова, терзается и мечется по комнате. Женщина свернулась, как кошка, клубком и истерично смеется. Кралевичу их история известна во всех подробностях; он внимательно следит за ней с самого начала. Это — банальная история брачного треугольника в духе вульгарных мелодрам прошлого века. Они занимались музыкой: пианино, скрипка, виолончель. Музицировали дни и ночи. Мало того, что в доме, считая вместе с барышниным, рыдало пять роялей, на третьем этаже рыдали еще и скрипка с виолончелью. И вдруг сразу все оборвалось и началась драма, которая все еще продолжается. Тот, третий музыкант стоит сейчас на улице и играет. Кралевич и с ним знаком. Это — незаметный банковский служащий. Всегда безукоризненно одет, уделяет много внимания вежливости, манерам; мещанский культ манер начал чувствоваться в нашем городе еще перед войной (все эти жалкие условности мировыми катаклизмами довольно основательно уничтожены, можно сказать, в самом зародыше). Господин конторщик снимает шляпу каким-то заученным движением, словно скользя по кривой, его чистое, тщательно выбритое лицо всегда улыбается мило, приязненно и на первый взгляд совсем естественно. Так выглядит тот, третий. Он стоит внизу, на другой стороне улицы, возле заведения гробовщика, прислонившись к стене дома, скрытой тенью. Это адская серенада в рассветном тумане. Дрожа как в лихорадке, музыкант пялит безумные глаза на светящееся окно, сжигаемый огнем смятения и страха. Он понимает, что там происходит, и боится этого окна; та самая сила, которая наверху, в комнате, терзает мужа и жену, рвет ему когтями грудь. Он ощущает в себе бурю тех же инстинктов. Он чувствует их в себе и боится их, он знает, что те же инстинкты раздирают другое раненое животное там, наверху, на третьем этаже, животное в лице господина его соперника. Их двое, а женщина только одна…

И стоит в тени магазина гробов страдающий любовник, серенький господин, приторно вежливый банковский конторщик, работающий в вексельном отделении, и сердце его обливается кровью: боится он за самку, как бы ее не отнял у него тот, другой, горилла. Полный смертельного страха, таращит он глаза на освещенный прямоугольник, дрожа за самку, которая отдалась ему по закону плоти и которую другой удерживает по закону церкви. Выбросит ее тот, проклятое животное, в окно, и будет она лежать окровавленная на грязном асфальте. И хрустит несчастный любовник суставами пальцев, скрежещет зубами, глотая какую-то горечь, разлившуюся во рту.

Кралевич смотрит на притаившегося в тени подъезда человека; по улице прошла орущая компания пьяных, а человек стоит и мучается один на ледяном ветру, что свистит в ветках оголенных деревьев. Скоро утро. Внизу, у Вркляновых, утихли, и только время от времени из подвала доносятся звуки барышниного пианино. А может быть, это телефонные провода гудят на крыше? Гудят где-то незримые струны; взволнованный муж ссорится со своей законной женой, которая, в сущности, должна принадлежать другому. Муж мечется по комнате, и скрипит паркет; слышатся стоны девочки, что заперта в клетку: как птица, она тоскует по музыке, опере, аплодисментам.

Перед домом остановился экипаж. В желтом свете фонаря видно, как от коней валит пар и какая-то темная фигура идет к подъезду, звонит, стучит в ворота.

— Кто-то приехал. Может быть, доктор? Он часто посещает дом: больных обычно много. Особенно во дворе, в громадном корпусе с зелеными обвалившимися перилами на прогнивших лестницах, — в этом муравейнике вечно кто-то умирает или рождается, и доктора ходят днем и ночью. Сейчас в доме двое тяжело больных. На втором этаже умирает его превосходительство фон Маркович. На медной дощечке над ящиком для газет выгравировано курсивом: Von Markovich, Feldmarschalleutnant. Фон Маркович занимает весь второй этаж с зеркальными стеклами в окнах и держит порядочно (по нашим понятиям) прислуги: кухарку и слугу. Жена его — изысканная дама, немка из Вены; она всегда возит с собой в карете любимую собачку Лэди, закутанную в бархатную попонку. Этот самый фон Маркович временно командовал «славной» хорватской дивизией, что с неслыханным воодушевлением бросалась в атаки на Карпатах, где потеряла за два часа больше тысячи человек; за этот кровопролитный и невероятно бессердечный жест генерал получил большой Леопольдов крест. По-видимому, это был самый значительный поступок в его жизни. Сейчас он умирает от рака.

— К генералу идет доктор или к тому несчастному чахоточному, что живет с матерью, вдовой, на первом этаже справа? Чахоточный — страстный ницшеанец, «красивая душа и синий чулок» в интеллектуальном смысле. Бог знает, когда его зажег Ницше. У больного более трехсот книг — биографий, очерков и отдельных изданий философских трудов. Вся комната завешана фотографиями Ницше разных периодов; есть даже уродливо, грубо отлитый из гипса каким-то нашим дилетантом бюст Ницше, похожего больше на Кватерника; скульптура изображала какого-то тамбурмажора пограничного пехотного полка или канцеляриста со славонскими, балканскими усищами. У Ницще на этом скульптурном портрете был тупой нос и толстые, чувственные губы; жалкое произведение изобличало сразу неумелого автора. Но наш ницшеанец не сомневался, что скульптура — гениальное творение, а это в конце концов самое главное. У больного мания вырезать из газет и журналов и подшивать в папку все касающееся Ницше; он собрал уже целую коллекцию разных, заметок и время от времени редактирует их, как свой собственный научный труд. Больной говорит, что готовит монографию о своем кумире, и может рассказывать об этом целыми днями. Свою мать он мучает, сам живет, как собака, друзей и приятелей у него нет, компанию ни с кем не водит. Кралевич много свободного времени провел у его постели в спорах о Ницше. В доме электрический свет есть только у генерала и на первом этаже. Больной не выносит электрического света и мучается со свечами. Все чахоточные обычно несносны и капризны: этот немилосердно тиранит свою седую старушку мать, которая трогательно ухаживает за ним, расходуя на него свои последние, с трудом скопленные гроши; она — вдова маленького провинциального чиновника и после смерти сына останется на улице.

Близится утро. Доктор, наверно, вызван к генералу, чтобы сделать ему последний укол.

Кралевич снова вернулся к дивану. Он чувствовал усталость, сонливость и странную тяжесть в голове: словно пьянствовал две-три ночи, и оттого во рту горечь, словно разлилась желчь. Следовало бы лечь. Утром он должен бежать по неотложным делам в типографию, и трудно будет бороться со сном; людям больше всего хочется спать, когда нельзя. Бессознательно руки его потянулись к застежкам ботинок, затем он вяло стал снимать потрепанную, вонючую одежду.

В соседней комнате за дверью, заставленной старинным двустворчатым шкафом, что-то, будто свалившись, загремело громко, оглушительно; захрапела старуха хозяйка, потом послышались посвистывание и астматический хрип ее простуженных легких. Старуха — вдова мелкого почтового чиновника. У нее был сын, окончивший строительную школу, способный чертежник; на всех стенках ее комнат висят чертежи готических церквей и часовен в стиле барокко. В самом начале войны его потянуло в армию, и он погиб при первом же, вне всякого сомнения, безумном штурме Люблина австрийской кавалерией, когда драгунские полки по особому повелению Его Величества пошли в атаку в золотых касках, представлявших собой прекрасную мишень на много километров. Среди люблинских драгун в этой сумасшедшей кровавой атаке пал и единственный сын старухи; в комнате его жил Кралевич. Здесь еще остались чертежи церквей и строительных фундаментов, сделанные покойным, а также несколько фотографий, на одной из которых был снят он в драгунской форме. Шкафы пахнут мертвечиной, и Кралевичу часто ночью кажется, что кто-то усталый пришел, чтобы лечь в свою постель, стоит возле нее и ждет, когда жилец уступит ее хозяину: это стоит окровавленный кавалерист в покрытых люблинской грязью сапогах. Хозяйка храпит, словно кто-то смычком водит по разбитому контрабасу или пилит дрова. Кралевич, раздетый, растрепанный, неряшливый, давно не мытый, сидит на своей кровати, уставившись на свечу, догорающую на столе, с мыслями столь же растрепанными, как и его одежда. Пахнет стеарином, пламя свечи дрожит, тщетно силясь вспыхнуть ярче: стеарин военного времени, нечистый, суррогат.

— Почему хозяйка не захотела провести электричество? В коридоре и внизу у генерала электричество провели, а она не согласилась. Скряга эта проклятая старуха! Все плачется, что нет денег! Бедняга! Не снимает траур по сыну, в нем и помрет. Вечно у нее болят зубы. А сейчас вот храпит…

Старуха целыми днями чинит свое ветхое, рваное белье; в кухне постоянно клубится пар и пахнет щелоком, похлебками и горькими соусами. От кухонного дыма и чада на днях подохла канарейка. Старуха всегда чем-то занята: стирает, моет, трет, нечаянно порежется ножом или уколется иголкой и тотчас делает перевязки, трусливая и болезненно раздражительная. Целыми днями она плачет о сыне, а сейчас храпит, как животное, словно какое-то чудовище! Кралевича беспокоит ее звериное дыхание, нагоняет страх в этой пустой комнате, в жутком доме, в его безысходном одиночестве. Охваченная страхом и возбуждением, трепещущая душа человека все воспринимает особенно остро и болезненно; предметы и явления кажутся опасными и угрожающими. Кралевич ощущает присутствие повесившейся барышни, оскалившейся и зеленой; она сидит ночью у несуществующего фортепьяно и исполняет мрачные, похоронные мелодии; Кралевич боится удавившейся барышни. По его рукам текут теплые слезы несчастной девушки-машинистки, этой больной птицы, они пугают и обжигают Кралевича, как соляная кислота. Он чувствует удары, что сыпятся на голову маленького Вркляна, немого кретина, которого мать бьет горячей кочергой и зимой у открытого окна поливает холодной водой. Боится Кралевич Вркляновой, энергичной самки с кокетливой вуалью; говорят, она убила человека. Причиняет Кралевичу боль и рак генерала. Мозг его сверлит навязчивая идея умирающего чахоточного написать монографию о Ницше, которая осветила бы в трудах философа новые, неизвестные стороны; одержимый этой мыслью, больной, по всей вероятности, никогда не напишет эту монографию. Всего этого слишком много! И сегодняшний день, и вчерашний, и позавчерашний, и разговоры, и непонятные гнетущие переживания, и поток мрачных инстинктов в нем и вокруг него…

— Как смыть все эти уродства? Как стереть болезненные пятна с земного шара? Исцелить и залечить недуги? Это проблема! Разве что одним ударом? А можно ли все это разрешить одним-единственным ударом? Да! Конечно, можно! Только удар этот должен обрушиться на самого Кралевича, и он, как фокус, в котором сосредоточено все больное, угаснет, и тогда окончательно разрешится вопрос, целый ряд вопросов и до мелочей продуманных комплексов; все стало ясным Кралевичу при мысли о самоубийстве, и он почувствовал, что снова идет по тому пути, по которому шел уже больше полугода.

— Да, это так! Теперь вижу ясно! Мысли образуют спираль, которая опускается все ниже и ниже. Единственный вывод — я должен рухнуть в пропасть! Вот и все! Все это ведет к моему самоубийству, как к новой логической детали. Стало быть, новое преступление? Неужели и его включить в обвинение? Это же циничное затягивание петли вокруг моей шеи! Как долго будешь затягивать ее, негодяй, подлец?

И Кралевич проницательным взглядом окинул адский сценарий этого болезненного, декоративного зрелища, созданный по каким-то предварительно точно определенным принципам, — сценарий, который в итоге требует безусловной гибели его, субъекта, неврастеника Любо Кралевича, сотрудника «Хорватского слова».

— Стоит домина, в котором мы все живем; а как ужасно мы живем в этом доме, об этом лучше всех знаю только я, находящийся здесь не как жилец, а как единственно мудрое и достойное человека око в этом отвратительном зверинце. Мы грыземся, как кровожадные звери в клетке, и все эти наши жилища — норы и клетки с решетками, за которыми рычат одичавшие животные; они рвут когтями шкуры, сдирают мясо, сосут кровь и яростно, в безумном опьянении, пожирают друг друга. Наш дом — дьявольское осиное гнездо, и мы вонзаем один в другого ядовитые жала, впрыскиваем свой яд другим под кожу и наслаждаемся видом предсмертных судорог. Ложь — вся эта болтовня о «человеке», об отношении «человека к человеку», о сердечности, о гуманизме, все эти россказни, будто человек человеку не волк. Напрасны все наши усилия понять друг друга! По крайней мере в этом доме нельзя по-человечески столковаться! Какое может быть «человеческое» объяснение здесь, между этим зверьем, которое топчет, обливает грязью, бьет и давит друг на друга? Какой там Христос? Христианская идея? О человечности говорят только мерзкие, бесчувственные лицемеры! Я уверен: обо всей этой воображаемой человечности могут говорить и писать только те, кто и понятия не имеет, что такое человечность! Учителя средней школы, которым все равно, говорить о Пипине Коротком или о Христе! Они пишут о гуманизме, жалкие лгуны, бесталанные бумагомаратели, пишут об этой идее статьи, оплачиваемые построчно; они решаются говорить о наивных идеях христианства! А убийцы, профессиональные злодеи и подлецы выдумали эти идеи, чтобы наживаться. Какое объяснение может иметь этот сумасшедший дом? Здесь все ненормально, единственное нормальное явление в этом доме — мои скрытые и беспомощные мысли! Что же, однако, весит больше? Мои мысли или этот дом со всей материальной логикой своих бед? Весь этот грязный, уродливый дом, в котором всегда, от рассвета до ночи, звучат голоса дикой ненависти, презрения и яростных проклятий, ужасен!

— Скоты! Свиньи! Жулье, а не жильцы! — кричит, подметая лестницу, дворничиха, грубая и безобразная бабища. Она ругается и дерется с прислугой, которая назло ей сорит в коридорах. Удивительной, болезненной злобы полны все эти грязные, старые женщины, заполняющие дом; они всегда чем-то заняты: чистят свои комнаты и шкафы от пыли, носят миски с вонючим пойлом или тазы с дымящимся пеплом, моют полы, трут и чистят лестницы белым песком, что так неприятно скрипит под ногами (и делают это, чтобы другим было неприятно). К обеду обычно поднимаются целые облака пыли и всегда спешащая, крикливая толпа прислуги, солдат и денщиков носится в полумраке сырых, пронизываемых сквозняком лестниц. А когда на улице загрохочут бубны, тарелки и литавры, загудят трубы и флейты, забьют барабаны, запоет проходящая с топотом солдатня, когда все эти варварские звуки разнесутся по дворам и коридорам, — наступает невообразимая суматоха. Как помешанные, бегут все — молодые и старые, беззубые и здоровые, улыбающиеся и усталые, морщинистые и накрашенные женщины, — все рабыни этого удивительного призрачного дома бегут, как одержимые, из второго, третьего и четвертого этажей вниз, к подъезду, где масса проходящих вооруженных мужчин собирает их, как ос, роящихся у своего гнезда. А на улице гремят барабаны, палят из ружей, звенят медные тарелки; с музыкой, знаменами и цветами идет войско. Куда-то идут, возвращаются, снова проходят по улицам, уходят на войну, на резню, на преступление. Сытые кони, откормленные и лоснящиеся, поднимаются на дыбы; все смеется, перемигивается, машет руками и кричит. Какой-нибудь подвыпивший солдат выскочит из строя и забьется в клубок женщин у подъезда, нырнет в это множество набухших женских грудей, и все визжат, пронзительно кричат, все хохочут и скалят зубы. В такой момент кажется, что из длинных серых колонн, которые уже годами проходят по улице, струятся ядовитые испарения, опьяняют и приводят в исступление. Горящей лавой катятся охваченные безумием войска; и кажется, что эта разлившаяся река пьяной и грубой солдатни поглотит всех женщин, все эти подъезды, все дома, улицы и весь город, безвозвратно увлечет за собой куда-то в дождь, в туман. Эти мужчины, уходящие на войну, на поле боя, под пули, — единственное, что возбуждает всех этих несчастных женщин, изнывающих в нашем ничем не примечательном доме, в монотонной, будничной жизни.

Нелепая сутолока с утра до ночи, бессмысленное перемещение домашней утвари, вечная стряпня, таинственная уборка квартир; каждый день «убирают» идиотские комнаты, а никто, в сущности, не мог бы сказать, зачем и для кого это делается, так как «убранные» комнаты обычно пустуют, как вагоны первого класса. Женщины снуют в красных бумазейных кофтах и целыми днями выбивают нелепые, безвкусные рваные ковры, колотят камышовыми палками по креслам, тряпкам и занавескам; всюду стоит серая, густая пыль и горькие запахи средств против клопов, по-видимому бессмертных. Льют кипяток, бьют щенков, бьют посуду, и весь дом полон мусора, отбросов, грязи. Коридоры захламлены, обшарпаны, покрыты язвами обвалившейся штукатурки. Обваливаются лестницы и перила, лопаются трубы, проводят электричество, раскапывают водопроводные трубы или колодцы забитой канализации. На третьем этаже опять лопнула водопроводная труба, вода струйками бьет из стены, покрывающейся большими пятнами сырости. На четвертом этаже засорилась уборная. Забивают гвозди, отваливается, падает штукатурка и скрипит под ногами: везде беспорядок, вонь, затхлый, тяжелый полумрак. Кто-то стучит, хлопает дверьми грубо и безжалостно, будто у людей нет нервов. Бьются окна; потолок и стены покрыты трещинами от недавнего землетрясения. Казалось, безмолвной матери-земле опротивели вскочившие на ее спине ужасные гнойные нарывы — наши дома и города, — и она хочет стряхнуть с себя эту поганую болезнь. Однако нарывы только разбередились и продолжают гноиться, а бесы все так же носятся по сумасшедшему дому. Во всех углах горланят, на лестницах что-то продают, покупают, занимаются контрабандой, ростовщичеством. Какие-то неряшливые люди разносят топленое сало в грязных посудинах, бутыли с вином, сахар и муку, все торгуются и, делая запасы, волокут в дом мешки и ящики с продовольствием. И все боятся. Все люди в доме боятся. Их страх — что-то неопределенное, но можно сказать, что война проникла через барабанные перепонки до мозга и высосала глупый, филистерский покой, в котором люди гнили последние двадцать лет. Все боятся войны, пролетающей где-то над городом, боятся запаха пожарищ, который время от времени приносит ветром с далеких равнин. Никто ничего не знает. Проходят большие соединения войск, и город наполняется солдатами, потом они исчезают — уходят на поля сражений; и все это покрыто тайной. Ползут слухи об эпидемических болезнях и смерти, которая собирает обильную жатву, и люди считают, что надежнее всего в своем «родном доме» спрятать голову под подушку, накрыться одеялом, зажмуриться, как испуганная птица, и… «убирать» комнаты, переносить фуксии. Все замкнулись в своей скорлупе, и расстояния, всегда разделявшие людей, стали теперь бездонными, как пропасти. Расстояние от жилища до жилища на одном и том же этаже теперь не меньше, нежели от государства до государства. Все двери — на двойных врезных и висячих замках и, кроме того, укреплены большими гвоздями, закрыты задвижками, засовами, цепями, подперты железными ломами — на всякий случай.

За этими запертыми дверьми движутся, как тени, бледные и испуганные люди; они никому не отпирают. Как-то ночью (вернее, поздно вечером) на улице разбойники с ножами напали на человека. Он пытался спастись в случайно не запертом еще подъезде и отчаянно звал на помощь; все слышали его крики, но никто не вышел. Ни одна дверь не открылась, и несчастного наутро нашли в луже крови, покрытого тридцатью ранами, всего изуродованного, со скрюченными пальцами. Люди в нашем доме стали ворами и крадут все, что попадается им под руки. Воруют друг у друга дрова из подвала, живность и уголь, белье и старую домашнюю утварь с чердаков. Все воруют. Люди живут кражей и грабежом. Постоянно слышно: то тут, то там побывали воры; на крышах часто раздаются выстрелы, идет перестрелка с грабителями, пойманными на месте преступления. Этой ночью кто-то разбил замки и украл бутыли с вином из подвала его превосходительства генерала; потом у писаря Юришича лопнула водопроводная труба и хлынула вода; долго не могли установить место аварии, наконец выяснилось, что «не в квартире господина чиновника». Притащили пожарный насос, и какие-то измазанные люди с масляными лампами стали выкачивать черную, грязную воду, долбить землю над трубами, лежащими под домом на таинственной глубине, где (говорят) проходит «водяная жила». По коридорам бродят тени умерших, а дети и женщины визжат от страха; кажется, что сам нечестивый заложил фундамент этого проклятого дома, где живет Любо Кралевич. Все печи дымят, и в комнатах постоянно пахнет угаром. В кухнях подгорает еда, блестят раскаленные чугунные плиты, шипит говядина, а больные тихо умирают от коварных болезней у затененных ламп. На крыше разбилась черепица, и вода от дождя и снега просачивается на чердак. То загорается сажа в трубе, то полиция гонится за кем-нибудь или люди с портфелями преследуют должников. Все гонится, все бежит, все катится вниз по ступенькам, беснуется и кричит.

— Везде неописуемый хаос и лихорадка. Наладить бы жизненные мелочи, как было до войны, и все было бы хорошо. Ведь все дело в повседневных мелочах! Однако положение день ото дня все ухудшается; ей-богу, скоро все рухнет и похоронит глупых и темных обывателей под развалинами. К чертям! Разве я должен удерживать равновесие? Пусть нас завалит! Пропади все пропадом! — Так бредит Кралевич, поднимаясь к себе темным коридором в дождливый полдень и замечая на каждом шагу мелочи, характерные для развала.

С рассветом опять начинается сумасшедшая беготня во всех жилищах. Ищут вещи, которые ночью куда-то пропали, будто их черт унес и спрятал. Нет их и нет! Разыскивают запонки, манжеты, платье, плащи; в спешке криво завязывают галстуки, нервно развязывают и снова завязывают, а часы злобно бьют, грозя опозданием на работу со всеми вытекающими отсюда последствиями, ибо на службе каждая минута расценивается как элемент, необычайно важный для существования государственного строя. Трудно оторваться от теплой постели и погрузиться в мутный поток обыденного, а все-таки нужно! Нужно! Печальные, усталые и угрюмые мужчины, уступая фатальному требованию, уходят на службу, женщины начинают слоняться по кухням при тусклом свете ламп. Сбежало кофе, разбилась чашка, поднялась ссора, слышатся крики и плач. От волнения вздулись жилы, кровь бурлит, мозги дымятся; ругань, грубые проклятья и драка — так начинается день.

Люди расползаются по мрачным муравейникам — конторам, регистратурам, холодным лавкам, где, достойные жалости, будут изнывать до самого обеда. На следующее утро опять начнутся ссоры и бешеная беготня, и так будет продолжаться до изнеможения и забытья в вонючих, кишащих клопами постелях, этих единственных пристанищах забвения и сна. Все это совершенно невыносимо!

На третьем этаже встают муж и жена, безрезультатно проспорившие всю ночь, и действительность им кажется еще более мрачной, нежели вчера. Под утро ими овладел сон, но он не принес успокоения. Проснулись они с неприятным чувством и после ночного перерыва снова сцепились, как скорпионы, чтобы пить кровь и высасывать соки друг у друга, разлагаться и окончательно сгнить. Муж ругает и укоряет жену, она истерично смеется и придирается к прислуге, прислуга грозит уходом и проклинает мелочную барыню. Грызутся, хлопают дверьми и здороваются с проклятиями на устах.

Хозяйка Кралевича второпях обварилась кипятком; ночью от флюса у нее опухла щека. Кралевич, одолеваемый усталостью, не может подняться с постели; он смотрит, как бегут стрелки часов, и знает, что в это время должен быть уже далеко, по очень важному делу, но никак не может встать. Лежит, мучается и слушает, как внизу, у Вркляновых, мать бьет детей и воет старик. Сегодня плохая погода и старик особенно нервно настроен.

У Юришичей — крик и ссора. Жена пришла с ранней мессы усталая, а муж нервничает, потому что завтрак не готов, время же рассчитано до секунды. Госпожа Юришич рассказывает, как ей в церкви мило улыбнулась Лурдская богоматерь (та, что с семью звездами); дочери кажется отвратительным кофе, и все нутро у нее выворачивается при мысли о постылой работе и о том, что нет надежды на собственной яхте отправиться во Флориду. «Их превосходительство» фельдмаршаллейтенант «всю ночь плохо почивали»; они ждут из Вены сына-камергера, вызванного телеграммой; каждую минуту он может прибыть скорым поездом. Генерал в тревоге «ожидают» своего сына, ибо «их превосходительство» уже вчера исповедовались и соборовались по всем правилам церкви, и славный фельдмаршаллейтенант, карпатский победитель, кавалер большого креста Леопольда, вполне «готовы в дальний путь». Остается только погладить и приласкать Лэдику, обняться со своим единственным сыном и отбыть. Жене немке сообщат, что «его превосходительство испустили дух», и «ее превосходительство» в своем кружевном утреннем туалете из приличия вздохнут о «его превосходительстве». Генерал и немка, правда, обедают за одним столом, но уже десять лет не разговаривают; это головы в одинаковой степени упрямые, ограниченные и твердолобые, и их брак — давно уже лишь проформа, так как в высоких сферах бракоразводные дела у генералов рассматриваются как скандал. Итак, генерал ждет сына-камергера, который приедет из Штайнбрика; ницшеанец из первого этажа мечтает о солнечном полдне, потеет и задыхается в галлюцинациях, в то время как мать этого «сверхчеловека» тайком, чтоб он не знал, ставит свечу Матери Божьей у Каменных ворот за его чудодейственное выздоровление.

Потом на дом набрасываются легионы грязных, больных людей, что стекаются в город из дальних пригородов и деревушек, разбросанных по болотистым ивнякам. Приходят маляры, которые закрашивают грязные пятна на стенах яркими красками; в своих бумажных пилотках, с забрызганными краской лицами они похожи на смешные, пестрые маски. Во время работы маляры обычно поют Марсельезу или свистят, как дрозды, и ходят по коридорам на высоких лестницах, как на ходулях. Скалят белые зубы полуодетые, босые трубочисты; губы их красны, как у негров. Несут на голове тяжелые бидоны с водянистой жидкостью усталые до одури молочницы. С этим грузом они прошли несколько километров. Толкают перед собой тачки с углем или песком и кричат хрипло и простуженно подростки; около полуночи под дождем тронулись они с окраин в далекий путь; они спят в сырых подъездах, всегда голодные, с налитыми кровью глазами. Жестянщики чинят водосточные трубы и желоба; звонят мусорщики, рассыпая сор и золу; продавцы песка и лудильщики протяжно кричат; газетчики, дворничихи и горничные — все оголтело носятся вверх и вниз по лестницам, все кричат, все сорят, все суетятся и куда-то бегут. Глухие и слепые, немые и шелудивые, голодные и оборванные нищие, что всю жизнь простаивают на паперти храма с четками в руках, все эти анемичные, полуголые женщины, оборванные старики и дети взывают к господу богу и выпрашивают крейцеры. Они носят сиплые шарманки, и в коридорах слышится их бесконечно убогая и печальная песня — чаще всего это ария из «Травиаты» или что-либо в этом духе. Люди кричат на этих назойливых музыкантов, захлопывают перед ними двери, ругают их, бросают им милостыню и остатки вчерашней еды, а изувеченные калеки проклинают, презирают и ненавидят дом и его «сытых» обитателей. Они пачкают и портят стены дома, как только могут: пятками отбивают штукатурку, выцарапывают гвоздями угрозы и проклятия на стенах, пачкают на лестницах зловонной грязью, бьют собак, показывают языки, сердито и злобно грозят той части человечества, которая называется жильцами и имеет возможность помирать под кровом в так называемой квартире.

Смотрит Кралевич изо дня в день на всю эту сутолоку и думает:

— Паш дом похож на разбитый орга́н, у которого все трубы дырявые и все мундштуки фальшивят. Какие мелодии рождает этот вселенский орга́н? И какой небесный настройщик мог бы согласовать эти нестройные звуки в гармоничное и тихое созвучие? В настоящую гармонию и большой вечный мир? Кто способен это сделать? Ясно, что я не могу. А глухонемые животные, населяющие этот дом, ни о чем не размышляют и считают, что все существующее единственно возможно и хорошо. Они дружно ополчились бы против того, кто попытался бы их убедить, что дом наш надо разрушить и построить снова. Клавиши этого вселенского органа плюнули бы желчью и гневом на нового музыканта и оскалили бы свои ядовитые зубы кретинов. Разумнее всего было бы перестроить и очистить самого себя! Бросить этот орган к чертям! О, если бы можно было убежать и скрыться от дурацкой музыки всех этих земных органов! Но куда бежать? Да! Без смысла и без цели носятся люди по своим домам, по всем городам. Это ясно и неоспоримо. Бегают до изнеможения, до усталости, с утра до ночи, от рождения до смерти, потом падают, умирают или засыпают, пробуждаются и опять грызутся, рвут друг друга в клочья, дерутся до крови и костей. Дерутся за кусок хлеба и клянут себя изо дня в день. И мечутся так не только в этом доме. И не только в соседнем. Так мечутся все, во всех домах, по всему городу, по всему земному шару. И, если бы разбить стенки всех этих размалеванных оркестрионов по всем городам, обнажились бы дырявые трубы и выбитые клавиши, стали бы видны барышни над расстроенными фортепьяно, оплакивающие свои угасающие воспоминания; вркляновы, ломающие и мнущие обременяющий их груз, и юришичи, молящиеся в церквах улыбающимся статуям с семью звездами. О, все превосходительства нашего города, все начальники, все туберкулезные, все страждущие! О, разбитые клавиши гигантского инструмента! Я слышу ваши несвязные звуки! И это все! Так фальшиво играют все инструменты земного шара. Так глупо и бессмысленно играют все города всех континентов, так играет весь земной шар, самый тяжелый из всех шаров! Вот! Шар вертится, вертится, и на нем умирают поколения людей. При каждом обороте этого грязного шара умирают целые поколения людей! Сколько миллионов таких разбитых оркестрионов на этом взбесившемся шаре фальшивят сейчас, во время войны, когда Европа думает, что воюет за благородное и праведное дело! Сколько тысяч домов на этом сумасшедшем шаре выбрасывают ежедневно из своих запутанных кишок съеденную, обглоданную и переваренную живую материю, пахнущую гнилью отбросов! Земной шар проглатывает горы трупов, питается этой разложившейся, зловонной материей и снова выбрасывает ее наружу, чтобы она двигалась, чтобы пресмыкалась, чтобы терзалась и мучилась и опять сваливалась в его прожорливые глотки, что извечно зияют на всех кладбищах.

Стоит Кралевич в своей комнате, а уже поздняя ночь; от генерала ушел доктор, и коляска его прогрохотала по граниту; звук колес слышится еще минуту-другую, а затем все стихает. Кралевич видит все ясно, будто смотрит на это в действительности. Все отчетливо и ясно видит Любо Кралевич, сотрудник «Хорватского слова»: свою старуху хозяйку и ее мертвого сына-драгуна, видит второй и третий этажи и всю наполняющую их боль, видит подвал и мертвую барышню в подвале. И дом, стоящий рядом с нашей грязной и кровавой клеткой, — тоже грязная и кровавая клетка, и дом, что стоит рядом с ним, — тоже грязная и кровавая клетка, и все дома во всем городе — все эти коробки, перегородки и ящики одинаково печальны и бессмысленны, — все это грязные, отвратительные клетки, и весь город — не что иное, как провинциальный зверинец, состоящий из отвратительных грязных клеток.

— Хорошо, если бы я был фанатиком; я выбежал бы в коридор и начал бы проповедовать глубокую и большую веру, веру пламенного ветра. Я бы выскочил и закричал приблизительно так: «Эй! Остановитесь, люди божьи! Зачем безумствуете, куда бежите? Разве Счастье не стоит над нашим городом? Разве над нашими клетками, над нашей кровью и над нашим безумием не стоит Голубая Тишина? Разве не стоит Солнце над нами? У нас есть право на Солнце! Все мы имеем право на ласковое и тихое солнечное тепло! Слушайте, люди, слушайте! Подует пламенный ветер и сожжет весь город, а после наступят Счастье и Голубая Тишина!»

И, вероятно, нашлись бы тысячи, которые поверили бы моим словам, что существует Голубая Тишина! И они были бы счастливы! А я? Почему я обманываю себя? Зачем лгу? Все в жизни осталось бы таким же. Ведь принцип, который подтверждается на каждом шагу, не изменился бы! Сознание, что кто-то стоит над нами, осталось бы! Какой-то страшный циник стоит над нами; он знает о наших страданиях и все-таки топчет нас. Этот высший принцип всей бездны зла отражается в каждой слезинке, в каждом ударе, в каждом преступлении.

Так размышляет Кралевич о больной действительности, а свеча на столе догорает. Думает он о доме, в котором живет, о мертвой барышне и о пламенном ветре, и лирическая картина пламенного ветра стоит перед ним, как музыкальный, но необычайно кровавый мотив, и кажется ему огненной пеленой, нависшей над окружающей действительностью. Прошлой ночью Кралевич не сомкнул глаз, и они сильно воспалены; одолевает усталость, чувствуется, как дрожит каждый нерв. Опять просочилась кровь через повязку на руке, которую недавно поранил стеклом. Рана горит, все так неприятно, мучительно и болезненно. На крыше гудят телефонные провода; гудят и гудят, а на ее конек опустилась черная птица сова и плачет.

Кралевич встал и открыл окно. В комнату ползет густой, полный копоти туман, а птица жалобно кричит в темноте, и где-то далеко в ночи слышна канонада. Через окно льется холодная, влажная мгла, и где-то грохочут батареи. У Кралевича сдавило горло, захотелось плакать.

— Кому кричишь, черная птица? Разве этим безумцам, которые, как малые дети, грозят друг другу пушками? Или умирающему генералу, или туберкулезному ницшеанцу, или, может быть, мне? Нас трое сейчас в этом доме, первых кандидатов в Небытие.

Словно инстинктивно взглянул Кралевич на противоположную сторону улицы, на дом, в котором помещается магазин гробов и похоронное бюро, побледнел как полотно и замер на месте.

— Возможно ли? Бесспорно! Это он! Он стоит на втором этаже возле окна и смотрит сюда! Я не ошибаюсь! Конечно, это он!

Здесь надо прервать на минуту рассказ, чтобы пояснить, кого увидел Кралевич на втором этаже дома по ту сторону улицы и как он повредил себе руку, которая теперь кровоточит под повязкой.

Что за мерзкий замшелый домина, раскинувший свои крылья, как гигантский нетопырь, стоит против дома Кралевича? Он выглядит, как призрак, оскаливший зубы, а его подъезд зияет, как черная смрадная пасть. В доме этом живет более трехсот человек, которые забились в бесчисленные дыры и темные, не знающие света щели где-то сзади, в глубине двора; Кралевичу всегда кажется, что дом этот, как большой корабль с множеством кают, переполненных бедными путниками, плывет в неведомое. Сколько бессонных ночей провел Кралевич над этой грязной галерой, пока ему не стало неоспоримо ясно, что здесь речь идет о страшном, заранее обдуманном плавании в неизбежное кораблекрушение и верную гибель. У штурвала корабля стоит слепое зло, вечное, сильное и несокрушимое; неописуемой болью заплатил Кралевич за это свое открытие. Много людей живет в сером доме напротив; дико и грубо они изуродовали его бесцветное лицо своими пестрыми вывесками. Адвокаты, лекари, акушерки, портные, разные конторы — все понавешали свои вывески и гербы на стены этой чахоточной казармы; среди вывесок были лакированные, стеклянные и совсем бедные, невзрачные. Но, конечно, доминирующей является вывеска: «Grande entreprise des pompes funèbres»[43].

Она сверкает золотом на черной мраморной доске над входом в похоронное бюро. Это всем известное «Первое хорватское похоронное бюро», которое работает солидно и надежно, по самым дешевым ценам, и является одной из самых популярных фирм в городе. Евреи-старьевщики, торгующие во дворе старой мебелью в стиле «бидермейер» (что в последнее время неизвестно почему вошел у нас в моду), толстые и потные настройщики роялей и сапожники, что целыми днями насвистывают вместе со своими лесными дроздами старую песенку о нашем «милом Августине», — все это знакомые нам фирмы, имеющие своих постоянных покупателей и прочные торговые связи. Но самые надежные торговые связи в нашем городе, безусловно, имеет пользующееся большой славой и известностью «Первое хорватское похоронное бюро». Оно обставлено элегантно и со вкусом, современно и практично. Умная голова, руководящая им, должно быть, имеет несказанно большой опыт: по всему видно, что она хорошо знает, как надо организовать дело по вкусу наших обывателей, которыми полон город, растущий и называющийся большим городом вопреки огромной смертности.

Уже сама эта французская вывеска с золотыми буквами — проявление особенной прозорливости «Первого хорватского похоронного бюро»! Слова, которые все произносят робко и с необычайным почтением, точно так, как они написаны, не понимая их значения, по-французски звучат настолько утонченно, что магически притягивают мещанские, ханжеские души! А широкий парадный вход с двустворчатой дверью с зеркальными стеклами и лестницей, устланной красным ковром, а окна, украшенные большими бархатными, с золотой парчой, драпировками! Высокие витрины заставлены жилистыми, узловатыми тропическими растениями, покрытыми пылью и засохшими, словно отчаянно вопиющими о капле воды. Светлые серебряные семисвечники стоят как украшение в витринах; отблески пламени горящих свечей подрагивают на некрологах в траурных рамках. Как высохшие бабочки в коробке, приколоты эти извещения в витрине; среди них встречаются и обрамленные синим: это обычно извещения о смерти девушек, умерших девственницами. «Мария Тратник, девятнадцати лет» — так, например, написано под плакучей ивой на обведенном синей каймой извещении; «Алоиз Певшек, жестянщик, 31 год»; обе эти бумажки означают последнюю точку в конце горькой линии страданий, которая кончается на витрине похоронного бюро. На извещениях о смерти изображены и плакучие ивы, и кресты, и еврейские надписи с закорючками и вазами; встречаются извещения о смерти и благородных особ, украшенные графским гербом, но это бывает довольно редко, так как наши графы обычно умирают в Вене. Это единственный город, достойный быть местом смерти представителя хорватского графского рода. Контора завалена гробами, забита черными полированными шкафами и изображениями святых в золотых рамках, перед которыми горят лампадки. Много лампадок теплится перед ликами святых, а гробы — серебряные, черные, лакированные и совсем скромные, простые деревянные, бумажные туфли для покойников, шелковые покрывала, белые кресты для еще не крещенных младенцев — все это пахнет масляной краской, медью и невыносимой гнилью. Простые, нестроганые, дешевые гробы просмолены и пахнут дегтем; в то время как бронзовые, на ножках в виде львиных лап, для высоких господ и граждан со звучными титулами, обиты и окованы позолоченными листами и покрыты темной дорогой тканью. Весь реквизит похоронного обряда: черное сукно, вышитое серебром, завесы, балдахины в стиле барокко, восковые свечи, белые и черные кресты — вся эта роскошная погребальная декорация солидна только на первый взгляд.

Кралевич, который давно уже наблюдает за работой хорватской похоронной фирмы, знает, какая фальшь кроется за этой помпезной декорацией.

— Да, весь этот блеск наших погребальных торжеств вовсе не солиден. Вообще вся жизнь города, приукрашенная маскирующей ложью, похожа на опереточную декорацию; так же глупо, лживо в декорациях оканчиваем мы и наш жизненный путь. Мы живем в домах, выстроенных на скорую руку из обожженной грязи; не пройдет и трех столетий, как от наших городов не останется и следа. Мы живем в эпоху всеобщей выставки, импровизированных войн и революций, придуманных и осуществленных в одно-два мгновения, все у нас недолговечно; на месте, где мы хотели бы обосноваться навсегда, скоро снова возникнут пустыри, грязные лужи и вонючие болота. Самое же недолговечное и непрочное — наша хрупкая жизнь. Что удивительного в том, что и погребальные церемонии полны мишуры? Мы одеваем покойников в бумажные одежды, заколачиваем их в гнилые доски, покрытые дегтем, и закапываем в сырые ямы, разыгрывая этот спектакль в духе средневековой романтики, глупой и неуместной, но приятной глазу; мы обманываем себя иллюзией непонятной торжественной церемонии, словно погребальные представления действительно стоят того, чтобы их устраивать. Тот, кто руководит этим большим похоронным бюро, должен особенно хорошо понимать зловещее значение всей этой опереточности; и он — действительно мастер своего дела!

Сколько дней просидел Кралевич у окна своей комнаты, глядя на эту контору, что помещается напротив, в первом этаже, пока не открыл искусную руку главного режиссера! Мигают красные огоньки под украшенными золотом краньскими[44] мадоннами, кормящими младенцев; в конторе тихо, только поскрипывает перо делопроизводителя, сгорбившегося над толстыми книгами на большой конторке. Сколько раз наблюдал Кралевич, как этот делопроизводитель пишет что-то в пухлых и пыльных книгах, как записывает, считает и подытоживает черные цифры! Это горбатый маленький человечек с рыжеватой бородкой испанского идальго и небольшими, чуть раскосыми серыми глазками монгольского типа. Его глаза воспалены от какой-то неизвестной болезни, и он носит большие, темные, выпуклые очки, придающие ему таинственный вид. Делопроизводитель постоянно сидит в конторе и ведет все дела сам, без чьей-либо помощи: берет с этажерки книги, разносит цифры по рубрикам, разговаривает с «клиентами», — и дело идет легко и быстро. Он — мозг и душа конторы и всего предприятия; на этом таинственном человеке лежит все. Он — связующее звено между жителями нашего города и таинственным хозяином, стоящим за его спиной, который финансирует бюро, невидимый, скрытый и коварный.

Однажды зимним вечером Кралевич, притаившись у окна на четвертом этаже, наблюдал за конторой. Было уже поздно. Темные, тяжелые тучи катились над каменными громадами, которые люди разбросали по влажной, малярийной и туберкулезной долине, назвали городом и говорят об этом «городе» патетично, как о каком-то значительном достижении человечьих усилий. Зреет цивилизация в этой громаде камня, которую называют «столицей королевства»; в сущности же это маленький городок, обыкновенный провинциальный гарнизон. В причудливом нагромождении камней люди ссорятся и грызутся насмерть, печатают газеты, интригуют, занимаются политикой, гремят оркестрами — зреет цивилизация. И сейчас — один из зимних дней этой «утомительной цивилизации». Кралевич очень устал от цивилизованной жизни и грустно смотрит на контору, что в доме напротив. Скоро опять повалит несносный мокрый снег; солнца не видно уже более ста дней, и не будет его еще сто дней. А потом вспыхнет на мгновение лето и снова исчезнет, и снова — облака и проклятые осенние туманы. И так всегда и всегда: туманы и дождь. Через дорогу в конторе в свете зеленой лампы ясно виден силуэт делопроизводителя. Согнулся горбун и работает без устали: пишет, считает, говорит с кем-то по телефону; смотрит Кралевич на него во все глаза, как на символ, распластавшийся над всем городом темным пятном, которое поглотит и его жизнь с такой же математической неумолимостью, как и жизни всех его соседей и всех жильцов дома.

А за окном живет улица. Снова идет дождь со снегом, дует ветер, плетутся печальные мужчины, женщины и дети и понурые, усталые животные. Старухи несут младенцев, завернутых в красные тряпки. Где-то с церкви снимают колокола, чтобы сдать на переплавку в орудия войны, бойни. Колокола, что вызванивали до сих пор христолюбивые идеи любви к ближнему, рыдают теперь от боли: завтра их перельют на пушки, и пушки эти будут убивать, как зайцев, христиан. Стонет металл под тяжелыми кувалдами, звенит надломленно и жалобно. Потоком разлилась толпа разнузданной школьной детворы; дети дерутся, гоняются друг за другом, валяются в грязи, кривляются и хохочут; бредут полуодетые бродяги с гитарами, украшенными красными лентами, они перебирают струны и поют; кажется, будто все в пьяной пляске катится в пропасть, в какую-то непонятную бездну. Ветер несется над крышами, поднимает рябь на лужах, заливающих тротуары, гонит и кружит клочья густого черного дыма, сажи и смрада, срывает с крыш черепицу; струйками льется вода. Мрачные, безликие, грязные люди с фонарями в руках роют траншеи, копаются в нутре улицы, что-то ищут. Взламывают трубы, чистят подземные каналы, таинственно журчащие в темноте под городом, вычерпывают грязную, черную жидкость, мучаются и клянут все на свете. Показались солдаты со штыками, примкнутыми к ружьям: они гонят скованных длинной звенящей цепью крестьян в живописных, старинных (словно египетских времен) рубахах. Бренчит цепь, и чувствуется, что нелепая тирания опутывает наш первобытный, сельский, архаичный фольклор, чувствуется, как все жалко, нелепо и ветхо. Священник в стихаре несет «святое причастие», горит синяя лампада, послушник в красном позванивает колокольчиком перед попом; какая-то старуха стала на колени в грязь перед «святым причастием», бьет поклоны и молится. Только старуха! И та нищенка или полоумная. Идет Христос по улице, а никто и внимания не обращает на «его пресвятое тело»; люди бегут за деньгами, за товаром, за прибылью, за счастьем. Проходят кокетливые дамы в мехах, бегут, смеясь, дети, идут господа и босяки — все движется, все безумно куда-то стремится. Слышится военная музыка; зажигают фонари; идет снег, и сгущается мрак. Война… семь миллионов христиан пало уже с божьего благословения под своими полковыми знаменами.

Смотрит Кралевич на бегущую Улицу, взгляд его притягивает контора похоронного бюро, и он думает:

— Вот так идет вечная похоронная процессия. Идет уже миллиард лет, пять миллиардов лет, миллиард миллиардов, она движется так неизмеримо долго, что я и выразить не могу простыми человеческими цифрами нашей земной математики. Идут похоронные процессии целую вечность и будут идти вечно. Течет, льется, катится смертная материя, а «Первое хорватское похоронное бюро» стоит мрачное и неподвижное. Оно — устойчивое явление в жизни! Единственное, что незыблемо в нашем городе! Мясники с подводами, нагруженными окровавленными тушами, монахини с четками, голодные духовники, благородные дамы и офицеры в шубах, со знаками военных отличий, из которых каждое знаменует по меньшей мере одно убийство с грабежом, забрызганные кровью уланки, и венгерки, и шпоры этих геройских господ, и поцелуи — все это существует только для того, чтобы «Первое хорватское похоронное бюро» могло иметь прибыль. Чем бы жило похоронное бюро, если бы не было Улицы? Оно — конечная цель, которой подчинены Улица, целый город и вся Земля. Все люди, которые так близоруко и беспечно спешат сейчас куда-то, уверенные, что идут к своей цели, станут клиентами похоронного бюро. Все преклонят головы перед господствующим тарифом мирового рынка, тарифом на последние товары, нужные смерти. Все без исключения пройдут через траурный парадный вход похоронного бюро, все будет вписаны в большие похоронные реестры, реестры, которые человечество ведет еще со времен древнего Египта. Все подойдут к этому проклятому кривому горбуну, продиктуют свое жалкое, потерявшее значение имя, занятие, год рождения и станут его клиентами.

Всматривается Кралевич в движение уличной толпы, и странная вещь происходит с ним (при упорном и продолжительном созерцании она случается с ним в последнее время все чаще и чаще): наблюдая жизнь, он видит, как она бурлит и течет, и чувствует, как эта жизненная материя, пройдя через определенную точку, теряется и исчезает.

Так набухают кольца древесины дуба и бука, бурно развиваются и растут под корой, достигают предела своего развития, и обессилевшее дерево погибает. Так женщина беременеет в экстазе и родит, так наестся человек и выбросит из себя гниль, так поднимется звезда и упадет. Да! Это удел всех бесплодных земных усилий, процесс, который оканчивается так плачевно. Это процесс вечного движения и исчезновения, пестрый круговорот безумно однообразных вариаций между рождением и смертью. Существует, однако, принцип, который никогда не исчезает, он остается незыблемым во все времена — печальный, загадочный и вечный принцип, связанный с похоронным бюро! Вот он! Там, через дорогу!

И с Кралевичем происходит необычайно странная вещь: промежутки времени уплотняются, длительность всего происходящего становится предельно сжатой, и он видит воображаемое ясно и образно, как реальность. Остановится вдруг перед похоронным бюро какой-нибудь из экипажей, обгоняющих один другого на улице, и чувствует Кралевич, что подъехал он как раз в положенное время. Выйдет из кареты элегантная дама в шелку и мехах, заторопится в контору и улыбнется горбатому делопроизводителю с болезненной изысканностью. Восковая безразличная маска на его лице холодна и неподвижна; он привычно внимательно записывает диктуемое в рубрики крупным и разборчивым почерком.

— Дворянка Жозефина Нарваи де Алсо Глоговец, рожденная в Вараждине в 1865 году, — записывает делопроизводитель в похоронном реестре, и, как только запишет все данные голубых кровей покойницы, которую надлежит хоронить по первому разряду, дама расплывется и исчезнет. Входит другой клиент, вежливо кланяясь таинственному горбуну. Это австрийский кавалерист со шпорами и тяжелым палашом; он заученно, по-офицерски улыбается, глуповато косясь сквозь свой монокль на необычную обстановку похоронной конторы. Вслед за мертвым офицером-конником ковыляет одноногий инвалид с протезом или печальным и безнадежным голосом плачется почерневшая, изголодавшаяся солдатская вдова. Порой контора так наполняется клиентами, что они толпятся перед горбуном и даже на улице перед конторой, словно здесь выдают керосин или муку. А никакого керосина не выдают, здесь лишь регистрируют покойников! Смотрит Кралевич, смотрит и начинает разговаривать сам с собой.

— Черт возьми, — говорит он, глядя на давку перед похоронным бюро, — люди сами виноваты! Почему не подумают об этом простом и с человеческой точки зрения вполне логичном, хотя, по сути, несомненно, криминальном обстоятельстве: что значит стать клиентом похоронного бюро? Поразмыслив, ей-богу, не толкались бы так легкомысленно возле этой проклятой фирмы, чтобы поскорее дождаться очереди! Не воевали бы, не голодали и не страдали! Да виноваты ли они в том, что не задумываются о похоронном бюро? Какой смысл в том, что я уже давно наблюдаю за этим учреждением и много размышляю о нем?

В самом деле, Кралевич довольно долго следит за «Первым Хорватским Похоронным Бюро», давно уже старается понять тайну его процветания. Но напрасно! Все его расследования приводят к одному заключению: бюро начало преуспевать с того дня, когда перешло в руки нового Шефа. С тех пор как он купил это провинциальное, захудалое предприятие, дело пошло во всех отношениях просто великолепно. Однако нового шефа никто хорошо не знает; люди лишь таинственно шепчутся о нем. В деловых кругах постоянно чувствуют его руку. Ходят слухи о каких-то незначительных фактах его разнообразной деятельности, но ясной и полной картины не составил своим ограниченным умом ни один из жителей города, даже о чем-то еще размышляющий. Пожалуй, только поверхностная близорукость и непростительная глупость наших горожан являются причиной того, что никто еще не узнал как следует хозяина похоронного бюро. Кралевич же узнал его, и узнал хорошо. В столичных кругах (литературных, политических и финансовых) о Шефе шла молва, что он темный делец и очень богат. Кто-то в свое время сказал, что это обыкновенный разбойник, преступным путем добывший свой начальный капитал. Как бы то ни было, о прошлом Шефа в городе известно, что он неожиданно возвратился сюда богачом, так говорят два-три старожила, что знали его много лет назад, когда он служил здесь агентом какой-то иностранной фирмы. Это было еще в восьмидесятых годах прошлого столетия, во время большого землетрясения или последней холеры. В своих неутомимых поисках сведений о Шефе Кралевич разыскал какую-то старуху, жившую в районе Кирпичного завода, в одной из вросших в землю халуп. Она ему рассказала о Шефе похоронного бюро удивительные, просто невероятные вещи. Якобы он жил в городе во время боев под Кустоцей и держал буфет в бараках у старого вокзала, и будто много людей отравилось колбасой, что продавалась в его буфете, а он внезапно исчез. Один из умерших от этой колбасы был дядя старухи лотошницы. Старуха уверяла Кралевича, что Шеф похоронного бюро и есть тот самый буфетчик и лавочник, она готова была в этом присягнуть. Это очень важный факт. Бесспорно, что Шеф был в городе во времена оккупации Боснии, когда множество людей томилось в бараках возле Кирпичного завода; войска, которые шли на смерть в боях около Яйце, Ливно и Добоя, снаряжались при его участии. Потом он строил бараки за Кирпичным заводом и доставлял лес из Краньской, был армейским поставщиком и продавал властям один и тот же товар по три-четыре раза. Во время землетрясения он был связан с темными церковными делами (церковные дела всегда темные), в которых был запутан епископ; приблизительно перед падением Куэна, когда у нас начался новый период народного движения, он снова вернулся в город. Еврей из «Большой кофейни» рассказывает, что на поставке коней бурам во время англо-бурской войны он заработал уйму денег и что вербовка добровольцев и экспорт лошадей в Южную Африку для английской армии тоже шли через его руки. Бесспорен факт, что в последний раз он появился в городе под личиной крупного оптового торговца, скупил много земли под постройки и начал строить немецкие виллы у северных виноградников и дома в Нижнем городе; за несколько лет он втерся во многие крупные предприятия нашей славной столицы, в которой все патриции начинали свою сомнительную карьеру в качестве шинкарей или армейских поставщиков в семьдесят восьмом году.

Так, например, неуклюжее громоздкое здание типографии с куполом, что стоит рядом с домом Кралевича, — собственность Шефа. От стука машин этой по нашим масштабам «огромной типографии» днем и ночью дребезжат у Кралевича окна, и чудится, что в подземелье беснуются и воют закованные в цепи демоны. Весь дом трясется, и Кралевичу часто кажется, что обитатели дома несутся на всех парах в адски бессмысленный абсурд и происходит это по плану таинственного Шефа, который отравляет их мозг и тело. Эта типография принадлежит акционерному обществу, но ни для кого не тайна, что глава ее — Шеф и что без него нельзя ничего ни предпринять, ни напечатать, ни подумать. Типография печатает клерикальные и либеральные газеты, влияет и на левое, и на правое крыло нашей жалкой хорватской политики, которая разлагается, как дохлая птица. Кралевичу ясно, что типография уже ряд лет систематически оказывает давление на оба крыла политики. Когда кажется, что эта больная птица действительно может и хочет взмахнуть левым крылом, печать подлезает под усталые крылья этот хромой курицы, подгрызает их, и птица снова падает в болтовню, ложь и моральное разложение. Правое же крыло связано капиталом и множеством будапештских скандальных, необычайно темных связей, так что нет никаких надежд на его движение для свободного полета. Печать сеет апатию, пессимизм и рисует все в самых мрачных тонах; распространение пессимизма и нигилизма ведется по строгому, заранее утвержденному плану. Это печать господина Шефа, который анонимно дергает и направляет все невидимые нити нашей народной борьбы против Вены и Будапешта. Между тем он принципиально не участвует открыто ни в каком начинании — все делают «его» люди, а в нашей общественной жизни почти нет человека, который не был бы «его» человеком, которого он не купил бы вместе с убеждениями и всеми потрохами. «Его» люди покупают фабрики, скупают завязшие в долгах поместья в Славонии, приобретают виллы и дворцы, сидят в банковских правлениях, советах и дирекциях и имеют надежные связи со всеми верхами и кликами нашего города. Этих «его» людей приглашают на ужины к самому его высокопреосвященству господину архиепископу, и многие толстые каноники, что астматически колышутся в лиловых рясах с дорогими бриллиантовыми наперсными крестами, приходят время от времени к господину Шефу за указаниями. Каптол находится с господином Шефом в самой тесной связи, так как Каптол веками уже тесно связан со всеми шефами. Сам Шеф очень редко где-нибудь бывает, он держится в тени, за кулисами. Есть два-три дворянских семейства Верхнего города, куда он заходит на черный кофе или поиграть в карты (и то очень редко); собственно говоря, неизвестно, почему он там бывает, так как эти семьи совсем обанкротились и потеряли финансовый престиж; да и знатность их сомнительна — дворянство их куплено в девяносто восьмом году. Господин Шеф фигурирует как покровитель наших художественных выставок и охотно играет дешевую роль мецената, поддерживая жиденьким кофе пьяную и голодную богему. Во время открытия одной из таких жалких выставок (а какая наша выставка не жалкая?) Кралевич и встретился впервые с господином Шефом лицом к лицу. Кралевич пришел как репортер «Хорватского слова». Между похоронными пальмами и кактусами, среди множества разгоряченных лиц Шеф выглядел зеленым, как незрелый лимон. Кралевичу в этот момент показалось, что за очками Шефа нет глаз, что там пустота; его золотые коронки, шуба и неправдоподобно тихий голос — все это подкрепляло убеждение Кралевича, что здесь дело не в живом человеке, а в какой-то очень запутанной мистификации.

Господин Шеф, стало быть, нигде не бывает, его редко можно увидеть. Иногда он уезжает скорым поездом в Будапешт, но по его возвращении никто не знает, что он там делал и где был в действительности. Если прибывает в наш город из Вены какой-нибудь эрцгерцог или другое важное лицо, Шеф присутствует на ужине, который дают гостю в Паласе. В пустой свите превосходительств, преосвященств и представителей краевого правительства, в этой провинциальной свите Его Величества, состоящей из действительных и тайных советников и генералов в доломанах и лиловом шелку, в этом «очаровательном» кругу обнаженных до пояса дам — среди этой солдатни и щегольской мрази бывает и господин Шеф. Со всеми «вышестоящими» Шеф в приятных отношениях, но официально вежлив; этот уважаемый и видный человек, дела которого поставлены на солидную ногу, бесспорно, и раньше играл заметную роль в общественных делах, занимал особое место в жизни нашего народа, но идея приобрести и преобразовать «Первое хорватское похоронное бюро» далеко превзошла все его прежние комбинации и замыслы. Наше провинциальное похоронное бюро прежде находилось в руках какого-то разорившегося и отчаявшегося бонвивана, картежника, пропащего человека и ничтожества, незаконного сына епископа; дела шли плохо, поэтому Шеф купил бюро за бесценок. Прошло всего три года, и похоронное предприятие сделало огромные успехи; без преувеличения можно сказать, что оно становится одним из самых доходных не только в нашем городе или триедином королевстве, но и на всем Балканском полуострове. В самом деле! Люди умирали и раньше в нашем городе, но с того серого дня, когда Шеф взял дело в свои руки, город просто сошел с ума. Кралевич хорошо помнит: это был обыкновенный день и по метеорологическим данным, и по времени, и по месту в пространстве он ничем не отличался от других сереньких и пустых дней на Земле. Земной шар тихо повернулся налево по всем правилам, как поворачивался целую вечность, но в этот день как будто что-то таинственно подстегнуло разум людей и город обезумел. Прибыли какие-то загадочные депеши, в городе вспыхнули пожары, появились войска, и люди начали умирать, как мухи, пьяно и безудержно. В тот день господин Шеф поселился в огромном доме напротив Кралевича и стал его соседом. Живет он во втором этаже, так что Кралевич легко может видеть его квартиру.

С того времени как началась междоусобная резня, люди стали безрассудно умирать, словно атмосфера пропиталась одурманивающими ядовитыми парами. Всех «свободных граждан» «свободного королевского города» охватила болезненная мания умирания; казалось, люди соревнуются — кто раньше станет клиентом похоронного бюро. «Первое хорватское похоронное бюро» наводнило все наши газеты объявлениями о резне, гибели, смерти, убийствах и разного вида уничтожениях — ножами, бомбами, пушками, газами, огнем. Герои обычно убивают друг друга архаическими способами, которые кажутся людям необычайно привлекательными; такие убийства очаровывают, как подвиги, достойные великих храбрецов. Эта оплаченная, глупая и низкопробная реклама войны возбуждает нервы масс, как музыка военных оркестров, как табак и вино, и газеты читаются запоем, как никогда раньше.

— Война! Война! Война! Смерть! Десять тысяч убитых! Пятьдесят тысяч убитых! Ужасная железнодорожная катастрофа! Потопленные корабли! Победа! Победа! Знамена! Иллюминация! Похоронные процессии! Смерть! Война! Война!

А между кричащими заголовками в газеты ловко втиснута реклама похоронного бюро: о том, как удобно лежать в гробах «Первого хорватского похоронного бюро». Прекрасные гробы I ХПБ (Ха-пе-бе)! Дешевое гражданское погребение I ХПБ!

«Ха-пе-бе» стало уже понятием, без которого немыслимо существовать; и экономическая база этого предприятия — основа нашего народного хозяйства. Его гробы — самые изящные, самые элегантные, самые дешевые. Они обиты мягкой тканью, и покойнику будет удобно лежать в них, как в модном американском спальном вагоне. «Ха-пе-бе» отремонтировало свою контору на современный лад и со вкусом. Все гарнитуры «Ха-пе-бе» новые! Великолепный застекленный катафалк с фонарями, шестерик под черными попонами, зеркальные стекла, черные страусовые перья, венки, факелы — все это является гарантией для клиентуры, что она будет не только умерщвлена, но и пристойно погребена! В то время как у других похоронных фирм реквизировали лошадей на военные нужды и теперь их гробы с покойниками тянут голодные, тощие клячи, у которых торчат ребра, «Ха-пе-бе» возит «своих» покойников на венгерских конях. Другие похоронные бюро используют для церемоний обыкновенную прислугу, переодетую маршалами, а «Ха-пе-бе» имеет для похоронных процессий специальный персонал. Кучера бедных похоронных предприятий на Илице или Каптоле — грубые невежи и пьяный сброд. Они думают, что везут дрова по Месничке[45], а не покойников.

— Ну! Ну, по-шел! — кричат возницы этих убогих могильщиков-конкурентов и стегают своих бедных кляч (которые не могут вытянуть катафалк) кнутовищами по головам так, что кости трещат; процессия останавливается посреди улицы, все приходит в расстройство, замешательство, опошлено скандалом: причитания, несчастье и печаль по дорогому покойнику! У «Ха-пе-бе» подобное невозможно.

«Ха-пе-бе» работает с одетым в ливреи персоналом, обученным сообразно испанскому церемониалу, соответствующему погребению первого разряда. Абонируйтесь на погребения у «Ха-пе-бе»! I разряд — 1500, II — разряд — 900, III разряд — 300 крон!

Подобными небольшими заметками господин Шеф наводнил всю нашу печать. Он, конечно, это вранье хорошо оплачивает, а неискушенный люд читает объявления и думает, что это голос неподкупного общественного мнения, верит и попадается на торговую удочку. Как только кто-нибудь поверит этой погребальной рекламе, тотчас же и попался: он уже запутался в черной паутине и стал жертвой. Есть неврастеники, которые прочтут хорошо преподнесенную рекламу, «как удобно лежать в гробу I ХПБ» или «как прекрасны надгробные памятники I ХПБ» и, утомленные кровавым воем печати и пирамидами трупов, придавленные грузом окружающего безумия, вздохнут и подумают, что и правда лучше всего зарегистрироваться у «Ха-пе-бе»! Они готовы! Уже началось их умирание! И в самом деле, за короткий срок эти люди превратятся в ничто, умрут и исчезнут, как фантомы. Кралевич заметил ряд случаев, когда между появлением мрачных упадочных мыслей и «Ха-пе-бе» существует какая-то загадочная связь. Этими невидимыми вредными мыслями отравлен воздух.

Сидит Кралевич в кафе, в большом обществе журналистов, и смеется над искусной дерзостью циничных реклам.

— Вот, — говорит какой-то бедняга журналист, — вот они, эти невидимые силы нашей жизни! Не видишь их нигде, а они повсюду! Объявления об их банках! Предложение подписаться на их газеты! Программы их кинотеатров! Продажа их домов! Рекламы об их суррогатах кофе и мыла. Дифирамбы их похоронному бюро! И над всем доминирует это проклятое похоронное бюро! Все они — одно и то же, но «Ха-пе-бе» по крайней мере имеет какой-то высший, метафизический смысл. Меня, ей-богу, что-то влечет стать клиентом этого бюро! Если уж я и так с головой в долгах у Шефа, жру в его ресторане, работаю на него-в его редакции, пускай уж и на похоронах моих заработает!

Вспоминает Кралевич, что все смеялись шутке этого несчастного маленького червячка, а он через два дня умер от черной оспы и погребение его организовало «Ха-пе-бе», а Кралевича терзали какие-то смутные подозрения. Было это прошлой осенью.

С тех пор дела похоронного бюро значительно расширились. Теперь оно работает с огромным аппаратом, хоронит оптом, так как число убитых в нашем королевстве превысило рекламную цифру — полмиллиона. Сейчас можно заказать для участия даже в невоенных похоронах: пожарных в серебряных касках, учеников закрытых учебных заведений в форме, марширующих строем, ветеранов войны с оркестром, похоронную процессию в вельможной мадьярской праздничной одежде, хоры певчих со знаменем — одним словом, любую помпезность, что ослепляет и действует заодно со всеми нашими кликами, ложами, партиями, союзами и организациями, которые обычно плетутся в хвосте разных похоронных процессий.

Старухи и каноники, их превосходительства областные начальники в отставке, что водят на поводке маленьких белых пуделей, королевские начальники стражи с сигарами, младенцы и босяки, офицеры и беременные женщины, девочки и солдаты — все толпятся перед похоронным бюро.

Глядит Кралевич на суету Улицы, как Она бежит в контору; толкаются люди, чтоб поскорей абонироваться, из страха остаться вне похоронного реестра, чтоб не случилось так, что они не погибнут в гигантской бойне, этом апофеозе европейской цивилизации. Толкаются и торопятся как можно скорее получить удостоверение о смерти, чтоб не ждать слишком долго здесь, на этом несчастном шаре, в грязном городе, на вонючих улицах. А горбатый конторщик делает свое большое дело. Снизу, из подвала, доносится визг пилы, шум рубанка, строгающего доски, стук молотков, сколачивающих гробы, ящики и носилки; наверху же, в конторе, горбун без устали записывает в книги. Он заменяет сотню конторщиков. И не тех наших хорватских чиновников, которые загребают на комиссиях тысячи, в канцеляриях же завтракают, читают газеты и решают по полтора дела в день, а совсем невиданных служащих дьявольских канцелярий. Работа спорится в умелых руках маленького близорукого горбуна, он ловок и скор, как фокусник. Кралевич часто наблюдает из своей комнаты, как он работает внизу, в своей конторе. Нервы его не выдержали бы такого количества посетителей; горбун же принимает всех с таким ледяным спокойствием, словно он не живой человек, а машина. Будто вся эта человеческая, вернее «слишком человеческая», суета совсем его не касается. С адской, демонической скоростью проносятся свидетельства о смерти через его руки. А люди, довольные, что зарегистрировались, берут свои удостоверения и спешат домой. В документе все уже обозначено, так что человеку не надо ни о чем думать, а только ждать того определенного часа, который точно указан на свидетельстве, как на железнодорожном билете — время отхода скорого поезда. Там указано, будет ли погребение первого разряда или третьего, на каком участке будет лежать клиент; участки обозначены римскими, а могилы — арабскими цифрами. Если могила в воде, об этом сказано, будет умерший похоронен в земле или склепе и даже какая погода будет в день похорон — обо всех этих мелочах написано в свидетельстве о смерти. Затем: является ли указанный клиент законным ребенком, умер ли от голода, от чахотки или тифа. Если он герой, сколько медалей имеет, будет ли его сопровождать взвод пехоты или целая рота, будет ли дан почетный салют, как положено по королевскому регламенту, будут ли бить барабаны или играть оркестр. Если упомянутый в свидетельстве — превосходительство светлейшее или начальствующее лицо, это тоже указывается, а также если покойник — только господин или, может быть, вообще не господин, а нищий или солдат без звания. Все эти последние данные, касающиеся европейских душ, пребывающих на земле, вписаны в фамозный регистр «Ха-пе-бе»; умирают по предписанию. Может случиться, что клиента хватит удар где-нибудь перед витриной; «Ха-пе-бе» обеспечивает скорое и надежное перенесение тела, дабы умирающий не испустил дух в грязи. Или человека задавит трамвай, который, как зверь с выпученными глазами, носится по городу и давит людей. Или клиент должен перед смертью выполнить какое-нибудь важное и не совсем обычное дело. Свидетельства о смерти лиц, связанных с выполнением военной миссии обычно самые неприятные, и люди их больше всего боятся; но, к большому удивлению, никто не противится выполнению таких обязательств. Так, например, возьмут клиента в солдаты, научат его «маршировать по-солдатски», посадят в вагон и пошлют, назвав пехотинцем, за триста или пятьсот километров в окопы, где ему разобьют голову, и только тогда считается, что этот клиент-пехотинец выполнил долг и осуществил свое земное призвание. Существуют и более скромные виды смерти — во время пожара, при кораблекрушении или от несчастной любви в брачном треугольнике, но та, в окопах, самая неприятная из всех и поэтому называется «геройской смертью на поле славы». И все же «Ха-пе-бе» имеет большинство заказов на этот неприятный вид смерти, а для Кралевича это является лишним доказательством, что человеческий род, в сущности, необычайно глуп. Только парнокопытные переступают порог бойни так покорно, как это делают люди. Но обычно это клиенты третьего разряда, их часто десятками хоронят в одной могиле, нагих и искромсанных. И, хотя операции с клиентами, умершими от черной оспы, холеры, аппендицита, сумасшествия, сложны, хотя существуют неисчислимые варианты смертей, I ХПБ всегда справляется со всем аккуратно и четко. Этим бюро обязано господину Шефу. Он лично заложил основы дела, все сам ведет, обо всем заботится.

Удивительная вещь! Несмотря на то что господин Шеф — душа, центр и двигатель всего этого сложного предприятия, никто из персонала похоронного бюро ничего о нем не знает. Ни плешивые могильщики, которые караулят покойников, ни мастера, которые декорируют комнаты умерших, ни агенты, которые посещают клиентов на дому и снимают мерку для гробов, — эти несчастные люди, которые сопровождают наши процессии в цилиндрах и черных перчатках; едва кто-нибудь закроет глаза — они уже пронюхали об этом, — как охотничьи собаки! И не успевает еще остыть постель клиента, бывшего человека, как эти черные несносные агенты уже одевают и измеряют его, бросаясь на мертвое человеческое тело, как стервятники, в надежде на свои жалкие двадцать процентов от прибыли. Когда поднимают и одевают окоченевшие и пожелтевшие трупы часто с изуродованными частями тела (чтобы сантиметром точно измерить рост покойника — метр шестьдесят пять или метр семьдесят: гроб не должен быть длиннее, чем нужно, так как доски дороги), клиента берут двумя пальцами за большой палец ноги, как обыкновенный грязный товар. Никто из агентов, кажется, не знает господина Шефа. Кралевич познакомился с несколькими из них, но ни один не мот дать ему никаких сведений о своем хозяине. Он платит им, как и могильщикам, за выполненную работу — это все, что они могут сказать о своих деловых отношениях с таинственным работодателем. И столяры, которые целыми днями в подвале сколачивают гробы, так же мало знают о Шефе, А Кралевича мистическая личность собственника конторы интересовала все больше и больше; но чем глубже он погружался в таинственный комплекс деятельности бюро, тем непонятнее ускользали от него сведения о владельце предприятия. Кралевич непременно хотел познакомиться со своим соседом, так как ему казалось, что этот тип представляет собой одну из самых выдающихся личностей нашего города, поэтому он целыми днями следил за квартирой Шефа. Но Кралевичу не удавалось ничего увидеть, так как темные шторы на окнах квартиры Шефа обычно были опущены, лишь иногда за ними мелькали тени. В комнате, где Шеф бывал чаще, два окна. Здесь нередко виднелась фигура Шефа, задумчиво глядевшего на мрачные тучи и клочья тумана, бегущие над городом. В этой комнате ночи напролет горит свет — Шеф работает. Кралевич даже пытался познакомиться с горбуном, но ничего не узнал: молчит горбун, словно воды в рот набрал. Видно, это действительно его человек. Тогда Кралевич попытался познакомиться с рабочими из подвала, где помещается мастерская гробов, но это были простоватые, ограниченные люди, не занимающиеся делами, которые их не касаются.

Весной, около иосифова дня, когда фурия войны в своем слепом бешенстве опять отправила в могилу несколько сот тысяч человек, известное «Католическое молодежное общество» ставило любительский спектакль в пользу «Красного Креста» — «Свадьба святого Иосифа», где роль святого Иоанна в верблюжьей шкуре исполнял какой-то чахоточный долговязый рабочий из «мастерской гробов». Здесь, на благотворительном вечере, Кралевичу пришла в голову остроумная мысль: поместить в «Хорватском слове» маленькую заметку об этом представлении и подчеркнуть артистический талант столяра-мастера Франца Гушича, исполнявшего одну из главных ролей, а потом отнести газету Францу и так познакомиться с ним.

Так и вышло. Кралевич написал заметку об «особенном успехе «Свадьбы святого Иосифа», а на следующий день пошел в подвал, в мастерскую к Францу. Человек размяк от радости и возбуждения. И, чтобы Кралевич не думал о нем как о «каком-нибудь ничтожестве», рассказал, что шесть лет был в Мюнхене и Дрездене, что он столяр-художник и в Загреб попал, как призывник. Франц Гушич делает в мастерской золоченые львиные лапы, на которых стоят гробы, а также вырезает цветы по бокам гробов. Резьба по дубу — его специальность. Вырезает Гушич, чахоточный католик и артист-любитель, львиные лапы, цветы, рога изобилия и гирлянды в стиле барокко, работает он в облаках пыли, пахнущей клеем, которая серебрится в полосках солнечного света, едва пробивающегося в подвал. Сколачивает художник людям гробы за десять крон в день и не задумывается над окружающим. Кралевич в этом убедился позже, вечером, когда они пошли выпить по кружке пива; Гушич никак не хотел упустить случай угостить «господина журналиста и критика», Кралевича, так красиво «задаром» описавшего его. После третьей или четвертой кружки заговорили о Шефе. Кровь ударила больному в голову, сухо и хрипло покашливая, он говорил о своем хозяине и о работе таинственного бюро будто равнодушно и небрежно, но с затаенной горечью и отвращением. Говорил так, словно догадывался, что здесь не все в порядке.

— Это какой-то чудак! Ну, черт с ним! Какое мне дело? Главное, вовремя и хорошо платит. Носится по мастерской как сумасшедший и во всем разбирается.

— Разве он часто спускается вниз, в подвал?

— Не так уж часто! Но, когда придет, всегда суматоха. Я бы молчал, если бы и делопроизводитель не был подлецом. Но и он продажный негодяй. Обо всем доносит хозяину! Оторвешься на минуту от работы, сразу же докладывает! И наши деньги крадет! У нас в подвале не топят, зимой мы мерзнем, как собаки! А он хорошо угощается за наш счет. Только хозяин в тысячу раз строже! И все знает!

— Как все знает?

— А так! Если кто выпил лишнее и остался без гроша, Шеф всегда знает об этом. — «Пьянствовать умеете, а от работы отвиливаете! Бездельники проклятые!» Много людей выгоняет ни за что! А если уж он кого-нибудь уволит, так работы уволенный нигде не получит! Люди страшно боятся Шефа, так как знают, что если он уволит, то человек должен околевать на улице.

— Как же так, чтобы нельзя было устроиться? Столяры-то по крайней мере сейчас везде нужны?

— Как? А вот так! Все господа вот как держатся. Понятно? — н чахоточный Франц каким-то ловким движением зацепил один указательный палец за другой, как крючком, и потом сердито осушил залпом кружку. — Так-то, сударь!

— А почему не объявите забастовку?

— Бастовать? — переспросил человек с ужасом.

— Ну да! Естественно! Забастовку! Что же в этом странного?

— Ей-богу, это не шутка — бастовать у него. Да и не даст это ничего! Бастовали мы уже два раза! И всегда плохо кончалось. В первый раз три наших вожака умерли за два дня, один за другим. А в другой раз семнадцать человек умерло за одну неделю. Остальные страшно напугались; и ничего мы не добились. Не совладаешь с ним! Тверд, как кремень!

Пили долго, и у молчаливого Франца развязался язык. Он рассказал, как Шеф сам умеет сколотить гроб не хуже настоящего столяра, как точно знает все обо всех. Так, одному рабочему он сказал, что жена его обманывает. Перед всеми, так прямо и сказал ему это. И правда! Рабочий убедился в этом и забил свою жену насмерть, а теперь сидит в Лепоглаве![46] А другому точно предсказал смерть его дочки!

— Ловкий мошенник этот Шеф! Вот что случилось недавно наверху. Несу я лак и олифу, чтобы мне делопроизводитель подтвердил счет. Случайно и хозяин был там же. Стоит возле конторки и слушает, как одна старуха диктует сведения о себе конторщику.

— Что? — ужаснулся Кралевич. — Разве и вы знаете, что клиенты сами приходят к нему записываться?

— Ха-ха! Ясное дело! Это весь персонал знает!

— Как? Весь персонал знает, какие дела у вас творятся, и все-таки вы продолжаете работать?

— Эх! А что же? Что можно сделать? Умереть с голоду и самому записаться у горбуна? Ничего здесь не поделаешь! Вот и вы знаете обо всем, а молчите!

— Я и сам не знаю, как узнал, — начал оправдываться Кралевич, — но с того дня, как задумался над этим, совесть у меня неспокойна.

— Э! Газетчики — умные люди! Они все знают! Ваша совесть никогда не бывает чиста! Так вот, поднялся я в контору и смотрю на старуху. Стоит она перед горбуном, трясется. Полуголая, грязная, обезумевшая от нищеты! Грудь провалилась, кожа высохла и висит складками, как, простите, на коровьей ляжке.

— Чем жили? — спрашивает книговодитель.

— Шила мешки для солдат, с вашего позволения.

— Плата?

— Три кроны в день!

А Шеф стоит у конторки спокойный и холодный, как изваяние, и смотрит через плечо конторщика в регистр.

— Неправда! Врете, — вдруг как закричит он на бедную женщину.

— Вы Фани Трпиничева! Ага! — Нахмурился, будто роется в своих мыслях. А потом вроде вспомнил старуху. — Вы получаете шесть с половиной в день! А не три!

Старуха, что целый день простояла за мукой на дожде, задрожала от страха. Воспаление легких уже начало ее печь, так как она почти голая, а ей за шестьдесят три перевалило. Вот и поторопилась занять «место» в «Ха-пе-бе». А сейчас испугалась, что придется уйти ни с чем, и заплакала.

— Почему врете? Полумертвая, а врете! Что? — раскричался Шеф на старуху, и я хорошо видел как пронзил он несчастную взглядом.

Франц Гушич заволновался, разнервничался и проткнул зубочисткой комочек грязного хлеба, который месил своими потными пальцами.

— Спрашиваю вас, сударь: откуда хозяин мог знать, сколько получает старуха? А потом начал мучить ее невероятными вопросами:

— А ваша дочь Фаника? Что? Где Фаника? Целыми днями шляется с офицерами по клубу и по Корзо![47] Хоть бы кофту какую-нибудь купила вам! Как смели вы прийти сюда в таком виде? Не думаете ли вы, что мы здесь возимся с голыми старухами?

— Простите, хозяин, истинная правда все, что вы говорите, но что я могу поделать с Фаникой? — громко заплакала женщина.

— Ну! Ну! Старая! Не хнычьте! Скоро и ваша Фаника отправится вслед за вами. Не бойтесь! Пустят ей кровь в больнице! До первой операции, а там — бритва!

— Так было дело со старухой наверху, в лавке. Откуда Шеф знал о какой-то Фанике? А я сам ей недели две или три спустя после этого разговора греб сколачивал. Эта Фаника перерезала себе вены в больнице! Эх, да что там, ей-богу! Нечистые дела у нас творятся, — скептически покачал головой худой Франц. — Что-то здесь неладно! Странное дело: как посмотрю на этого мошенника, когда проходит он по мастерской, все мне кажется, будто я его где-то давно видел. Только не помню где. Когда-то давно-давно!

И начал чахоточный мастер вспоминать, где и когда он мог видеть Шефа, а Кралевича вдруг охватил страх. Он испугался простой и жестокой правды, которую все люди каждый день так простодушно и наивно высказывают: мы все его уже давно, давно где-то видели!

Долго сидели они в прокуренной дыре, и мастер при прощанье обещал Кралевичу, если он хочет поближе заняться Шефом, познакомить его с Мозесом, агентом «Ха-пе-бе», который очень хорошо знает Шефа и может рассказать о нем много.

Туберкулезный мастер-резчик познакомил Кралевича с этим агентом. Мозес Беттельсон — польский еврей, кроме своей немецкой насильно пришитой фамилии Беттельсон, носил еще какое-то древнее еврейское имя и сразу же разъяснил Кралевичу, что оно означает «блуждающий огонь». Но сам он этим россказням не верит, а только слышал от своих предков; его деды очень гордились этим старинным семейным еврейским именем и не дали себя онемечить; они были благородного происхождения, но разорились и обеднели.

Этого человечка Кралевич давно заприметил и следил за ним.

Мозес был почти беззубый старик, но искусно зачесывал волосы через весь свой лысый череп и красил усы, губы его всегда были вымазаны косметической краской.

Беттельсон — типичный алкоголик; с утра он начинает отравлять себя по кабачкам и лавчонкам и заканчивает день под фонарем или в канаве. Он — один из многих агентов, которые снимают мерку с еще теплых покойников, безжалостно обращаясь с ними в их еще не успевших остыть грязных постелях. Кралевич давно уже заключил по многим признакам, что между Мозесом и Шефом существует какая-то особая, необъяснимая связь. Владельцу бюро, кажется, понятно, что Беттельсон относится к нему без уважения; но не такой человек Шеф, чтобы бояться каких-то ничтожных людишек, обитателей «социального дна», унизиться до борьбы против возможных разоблачений со стороны деклассированного полупомешанного пьяницы, воображающего, что он знатного еврейского происхождения. Шеф настолько перерос своего агента во всем, что если когда-то и было у них что-нибудь общее, то теперь это прошлое могло быть для еврея только дорогим воспоминанием. Для Шефа же — ни в коем случае. Однако было заметно, что, когда они разговаривают, хозяин употребляет, правда, сдержанно, но все же более интимные формы обращения, чем при разговорах с остальными служащими. Это Кралевич в первый раз установил в прошлом году на кладбище, в день праздника Всех Святых.

Вороны кружились над клочьями серого тумана; дымились факелы; вдалеке гремела итальянская канонада на Соче[48]. «Ха-пе-бе» украсило могилы павших героев, которых погребено на «нашем прекрасном» Мирогое[49] больше пяти батальонов, цветами и плошками для иллюминации. Похоронное бюро организовало шествие клира во главе с епископами в праздничном облачении; хоры певчих исполняли печальные мелодии Зайца и Новака[50]. Все это трогательно описала печать; «Ха-пе-бе» заработало большие деньги, а к вечеру на автомобиле приехал Шеф, чтобы взглянуть на эту обывательскую комедию. Здесь, на церемонии, и обнаружил Кралевич эту загадочную связь между Шефом и Беттельсоном. Еврей прогуливался со своим хозяином под руку, а потом уехал с ним в город в автомобиле; казалось, что праздничное представление организовано по оригинальному замыслу Мозеса.

Кралевичу удалось познакомиться с пьяницей-агентом, и они начали вместе выпивать, и крепко. Беттельсон долго вел себя сдержанно и хмуро, но постепенно корка замкнутости оттаяла; с каждой бутылкой их отношения становились интимнее. Мозес пил вино большими стаканами и говорил о политике и о еврейской литературе; часто они напивались до потери сознания в грязных закоулках на городских окраинах, где в одну маленькую комнатушку без окон набивается больше двадцати пьянчуг. Вино и водка здесь льются рекой, все провоняло тухлыми яйцами, крысами и потом, чадит керосиновая лампа, а у печки — полураздетые пьяные солдаты с отвратительными бабищами. Все хрипит в какой-то адской горячке, а Кралевич пьет с Мозесом и говорит о доходах «Ха-пе-бе». Долго тянутся эти бесконечные, бессмысленные и грустные ночные пьянки. Потом Кралевич провожает шатающегося Беттельсона домой, на окраину, в другой конец города. Мозес живет за железной дорогой, в стоящем одиноко красном доме, где помещается склад железных бочек, а на заборе полощутся по ветру изорванные афиши и объявления о военном займе. Пустой дом, голые стены магазинов с решетками на окнах, горы черных бочек, стянутых обручами, и американский кегельбан, напоминающий виселицу, — все это походит на театральную декорацию в драме с грабежом и убийством. Кралевич должен проводить Мозеса наверх, под крышу, в его комнатушку; он боится этого дома, потому что чувствует, что здесь когда-то пролилась кровь. Злодейство глядит из всех его черных оконных ям. А на железнодорожных путях грохочут и гудят поезда, тускло светятся зеленые фонари; в темноте шумят и грозят своими ветками высокие тополя, как призраки с поднятыми руками; все здесь зловеще, холодно и отвратительно.

И вот однажды, на рассвете, после пьянки вырвалась наружу долго скрываемая боль и Мозес Беттельсон заплакал.

— Вот как я живу! Должен себе сам и штаны зашить, и лук порезать, и похлебку сварить! Живу, как скотина, и мучаюсь, а он катается в автомобиле! А кто выполняет черную работу? Я или он? Обмеряю покойников, бегаю по городу и пронюхиваю, кто подох, хороню под дождем и снегом, я или он? Он только совещается по банкам и правлениям да стрижет купоны, черт бы его побрал! Подлец! Проклятый негодяй!

Эти проклятия вырвались у пьяного Беттельсона непроизвольно и послужили толчком, сдвинувшим с места всю лавину его ненависти, которая начала нарастать в озлобленном монологе.

— Как будто он не у меня в руках! Вот! Держу его вот так, и, если сдавлю, околеет, мошенник проклятый! Будто Беттельсон не знает, кто он такой! Никакой он не господин, каким все его считают в этой маленькой провинциальной дыре. Это разбойник! Грабитель! Негодяй! Скотина! Его бы в шею вытолкали, если бы знали так, как я его знаю! Повесили бы его! Не катался бы он в автомобилях и не скупал бы дома! Я сорву с него маску! Я давно его знаю! Уже больше сорока лет! Были вместе в Китае и Индии. Большая мировая фирма «Скелет и К°» скупала там оптом трупы умерших от чумы и холеры и убитых во время восстаний. Рискованное дело, но платили золотом. Мы топили из мертвецов паркетную мазь и поставляли человеческие кости для сахарного производства. Ого, там миллиарды текли! Он тогда где-то в центре Китая провоцировал революции. Был знатоком этого дела. По восемь миллионов трупов в год поставлял лондонскому центру! А когда узнал, что шанхайская полиция его разыскивает за убийство, исчез. И вот вынырнул здесь, у вас, в этом глупом городе; а теперь ходит в мехах и цилиндре, и молодые женщины по нем с ума сходят! А я вот бедный и жалкий! Хотя бы дал мне какую сотнягу, ведь мы же старые коллеги! Платит мне, как собаке! Я просто голодаю!

Несчастный Беттельсон застонал, из глаз его пьяными слезами потекло вино, и началось обычное ненужное славянское излияние чувств, когда все меланхолично плачут. Плачет Кралевич с Беттельсоном, который когда-то в Китае варил мертвецов, травил людей в тропических странах и поставлял человеческие кости для сахарного производства, потом бежал оттуда и забрел к нам на юг, чтобы здесь ощупывать не остывших еще покойников, пьянствовать с нашим журналистом-декадентом и рассказывать ему удивительные истории. Так они плакали долго, ударились уже в пьяную философию о конечном метафизическом всепрощении и примирении, как вдруг Беттельсон неожиданно пришел в ярость.

— Как? Почему? С какой стати я ему все прощу? Я сделал в жизни бесконечно много подлости — это верно! Тварь продажная и бесчестная — вот кто я! И все девки, и все солдаты, и все шпики, и все подметальщики городские — все должны плюнуть мне в глаза! Но у меня все-таки есть сердце! Я — человек! Я могу плакать! А он — никогда! Он не умеет плакать! Он ежедневно хладнокровно убивает тысячи и тысячи людей, исключительно чтобы заработать сорок пять процентов чистоганом! Он поставляет свой товар оптом! Он кровожаден, как бешеная дикая кошка, он способен перегрызть человеку глотку, как цыпленку, — и при этом смеется и ездит в автомобиле, покупает картины и наслаждается искусством! Любит музыку! Негодяй! Проклятый негодяй! Ему нельзя прощать: это не человек, это кровопийца!

Разбушевался маленький беззубый Беттельсон и яростно начал бить стаканы, схватил фарфорового Яна Собесского, стоявшего на каком-то ящике, разбил его, а потом свалился, заливаясь слезами, и потерял сознание.

После этой попойки Беттельсон заболел. Спустя два дня врач нашел, что Мозесу нужен покой и отдых, перемена климата и больничный уход, коротко — все, что нужно беднякам, чтобы избавиться от бедности. Кралевич направился на квартиру к Шефу попросить за больного Беттельсона. Здесь впервые он разговаривал с этим человеком. Шеф его встретил очень холодно и, когда Кралевич представился, кивнул головой, демонстративно не промолвив ни слова.

— Я, извините, пришел по делу господина Соломона Мозеса Беттельсона, вашего служащего, который тяжело болен и просит вас…

— Ему не о чем меня просить, молодой человек! Он прекрасно умрет, как это делает каждый, когда наступает его час! Излишне об этом говорить!

Кралевич был поражен. Он хотел еще что-то сказать, но Шеф опередил его:

— Ничего! Ничего, молодой человек! Добрый день! Добрый день! — Он позвонил; а когда пришел лакей, кивнул головой, и растерявшийся Кралевич в смущении выскочил вон; больше ничего не мог он сказать. «Этот тип, по всей вероятности, иностранец, так как, прощаясь, говорит «добрый день», — подумал Кралевич, и в то же самое время в голове его неожиданно завертелось и спутало все мысли какое-то стихотворение Гейне о диагнозе, болезни, цинизме и смерти; он не помнил, как очутился на улице.

Так окончился его разговор с таинственным Шефом; точнее, разговора вообще не было. А, когда он пришел к Беттельсону рассказать, как Шеф выбросил его вон, еврей уже был мертв. Мозес лежал с отвисшей челюстью и искаженным лицом, скорчившийся от боли на рваном соломенном тюфяке.

Это было приблизительно пять недель тому назад, в то время, когда повесилась барышня в подвале. С тех пор произошло еще два важных события. «Хорватское слово» и типография в результате неожиданного соглашения перешли в сферу постоянных интересов клики, которую финансирует Шеф; они были проданы с торгов за миллион четыреста тысяч крон за долги обанкротившейся провинциальной сберегательной кассы. Кралевича не так взволновал сам факт передачи «Хорватского слова», как констатация, что с этого дня все демонические и темные инстинкты, которые и раньше без удержу проявляли себя в доме, где он живет, начали неистовствовать и буйствовать с неслыханной силой. Кралевич уже составил себе ясное представление о таинственной деятельности господина Шефа, последующие наблюдения лишь подтвердили их.

— Он хочет собрать все вместе, чтобы уничтожить одним ударом! Разрушить и раздавить весь наш дом! Поэтому он натравил этих морально слепых и глухонемых животных в клетках друг на друга, чтобы они яростнее грызлись, разрывали, избивали и пожирали один другого. Все мы у него в руках; мы — его товар, которым он торгует, как политик; он организует международные раздоры и собирает похоронную мзду и всех нас посредством «Ха-пе-бе» поставит международной фирме «Скелет и К°». Все зло синтезируется в его мозгу. Там возникла эта преступная инициатива грабительской прибыли от кровавых войн и убийств, от платы за погребение.

Кралевич начал изо всех сил бороться с таинственной метафизической деятельностью загадочных иностранных «сфер интересов», которые ради сорокапятипроцентной прибыли не останавливаются перед убийством. Дом давил на Кралевича, но он не хотел свалиться под его тяжким грузом. Все страдания в доме казались ему ловушкой, расставленной, чтобы поймать Кралевича, так как он понял всю мерзость махинаций хозяина «Ха-пе-бе». Шеф должен сначала убить в нем нормальный разум, только тогда он может заколотить его в свой гроб. Не раньше!

Поэтому Кралевич для укрепления своего независимого сознания начал писать «Великое обвинение», которое он должен во что бы то ни стало прочитать господину Шефу, чтобы показать ему, что он, Кралевич, разглядел и разоблачил его!

«Великое обвинение» росло в объеме каждый день. Кралевичу удалось встретиться и поговорить с Шефом, но это не дало результата, и Кралевич понял, что промахнулся. Необыкновенная встреча произошла дождливой ночью в одной мрачной корчме на Влашской улице.

Кто не знает мерзких кабаков, что называются «Под стеной», «У потока», расположенных на грязных извилистых уличках Опатовины и Скалинской, прижавшихся к Каптолу, у канав, по которым когда-то сбега́ли мутные каптолские ручьи, полные мусора! Там и по сей день средь бела дня пищат крысы величиной с куницу, а кабатчики приводят в порядок огромные бочки, в которые переливают ядовито клокочущее прокисшее вино. Там громоздятся маленькие полутемные лавчонки, забитые позолоченной церковной утварью, чашами и облачениями, мрачные кабаки и винные погребки, залитые кровью мясные лавки с полосатыми кровавыми навесами и ободранными говяжьими тушами; все это сбилось около кафедрального собора, как библейские торгаши возле дома господня. Здесь всегда грозит опасность поскользнуться на разбросанных внутренностях животных и полусгнивших, покрытых слизью, плавниках и рыбьей чешуе; все здесь воняет бойней и свежей кровью. А над этими мясными и кабаками, над блудницами и пьянчужками высятся Каптол со множеством толстых попов и большая белая церковь, как сторожевая башня, столетиями безуспешно охраняющая город от нечестивого. Ее колокольные перезвоны несутся над синими ивами по далеким равнинам Савы, как усталые вестники, все еще стремящиеся куда-то, хотя давно уже исчезли мотивы, движущие этих глашатаев по свету. В воздухе висит бой часов, звучный и громкий, чтобы напомнить человеку, что он — прах и тлен и что время бежит, как вода на старинных водяных часах. Мясники и кабатчики (астматические великаны более ста десяти килограммов весом), по своим политическим убеждениям сторонники принципов Иуды и его последователей, представляют политическое лицо каптолских обывателей, каждый из которых имеет на своей совести больше десятка тысяч голов погибших животных; за последнее, военное время к этой цифре прибавилось еще по крайней мере столько же ополченских голов. Они хлещут вино по каптолским кабакам, храпят и радуются победам на далеких полях сражений; эти кровавые полупьяные сорняки называются нашими хорватскими патриотами, ради которых текут и Сава и Драва, чтобы вместе с Дунаем поведать миру, «что хорват любит свой народ». Режут толстые мясники кровавую добычу под каптолскими башнями и мыслят не головами, а животами, покрытыми складками жира, как старые мешки; таковы ревнители блага отечества, что с пыхтением тащат по земле свои бурдюки и запихивают в них за один присест по молочному поросенку и по три «кружечки» вина; каптолские трутни — символ нашего патриотического борца «за свободу и независимость королевства» в рамках Договора[51]. В кабаке одного из подобных либералов — мясника, пожарника и члена общества защиты животных, отставного унтера, народного повстанца и храброго вояки по фамилии Царский, — в его кабаке на Влашской улице и напился наш Кралевич до потери сознания. На стене здесь красовались известный красноносый «Кибиц № 13»[52], похожий на Арлекина, и дипломы «Добротвора», «Столчека» и «Пожарного общества»[53]. Все эти обрамленные золотом грамоты, висевшие над Кралевичем, завертелись в его мозгу, когда ему стало ясно, что и сюда простирается дьявольская рука таинственного собственника I ХПБ.

Маленькая комнатушка под черными, покрытыми слоем сажи, старинными сводами, загроможденная мебелью, заплеванная и наполненная дымом, была настолько забита народом, что Кралевичу казалось, она вот-вот лопнет; он был готов присягнуть в этом. Цветные репродукции картин наших «мастеров» живописи девяностых годов, изображающие славные исторические события, вдруг ожили на стенах. Заволновались хорваты вокруг Косенца, Клука, Туги и Буги[54] и начали кричать, а в соборе торжественно короновали Петра Свачича[55], «Хорватский Парнас» Буковца[56] запел, и голые русалки пьяно и разнузданно завизжали. Старик Анте Старчевич громко засмеялся посреди лавров и трехцветных знамен; хорватские королевские гербы, в крупную красную с белым клетку, с патетическими лозунгами «Бог и хорваты» и «Да здравствует Хорватия!» — все запылало в пьяной трехцветной пестроте. Большой красно-бело-синий плакат, весь покрытый подписями «За наше свободное королевство», оставшийся висеть на стене со времени последних довоенных выборов, тоже стал развеваться по ветру. А все безделицы, которые великая европейская война занесла в этот кабак — две-три расписанные шрапнельные гильзы, портреты австрийских генералов в красных плащах, эрцгерцогов, царей, императоров, — все это заплясало вместе с баном Елачичем[57], Зринским[58] и иллирийцами[59] в пьяном хороводе высокого патриотизма. А в центре этого сумасшедшего хоровода довольно ухмылялся и подмигивал великий хорватский король Франц-Иосиф I с фельдфебельскими бакенбардами; а тут еще фарфоровые мадонны и святой Иосиф в розовых рамках принялись вызванивать итальянские мелодии. Все было пьяно, кроваво, безумно и бессмысленно, как лопнувшая кровяная или вонючая краньская колбаса, как свиная голова, запеченная в мешанине.

Хозяин Царский пригласил в тот вечер тесный круг своих личных друзей на «жаркое и кровяную колбасу»; компания сначала пропустила по рюмочке, потом стала опрокидывать литр за литром и наконец (как у нас водится) в пьяном экстазе начала произносить патриотические тосты. Из посторонних в кабаке оставался только Кралевич, да возле круглого стола у окошка понуро сидел над стаканом вина с содовой водой меланхоличный унтер из пятьдесят третьего полка. Сначала Кралевич не обращал внимания на мерзкие разглагольствования пьяных мясников, но потом болтовня их и пустословие вдруг начали его донимать.

— Их безумие не чепуха, а сущая правда! Эти толстые свиньи говорят истину! Забили тысячи и тысячи живых существ, отправили на бойню множество своих ближних; все это не шутка, не оперетка, а горькая хорватская правда! Кабак этот — такая же глупая правда, как и жаркое из цинично заколотой ими свиньи, а вся наша жизнь — не что иное, как поджаренные людоедами человеческие почки!

Может быть, Кралевич и не реагировал бы так остро на окружающее (как это часто бывало), если бы не был еще с утра так раздражен. По какому-то делу он посетил одно правительственное учреждение и слонялся там по пыльным и темным комнатам, раздумывая об упадке нашего строя, о каторжной жизни и обо всем, что из этого следует. Он ожидал в невзрачной и пустой комнате приема у какого-то чиновника; так же безрезультатно, как он, ждали здесь до него многие поколения, так ничего и не дождавшись. От скуки он начал рассматривать развешанные по стенам распоряжения, толкующие в основном о рационализации бойни, военные плакаты и географические карты. Между прочим, висела там и карта Триединого королевства еще шестьдесят седьмого года издания, посвященная бану Елачичу Бужинскому. «Karte von Croatien und Slavonien entworfen und Sr. Excellenz dem Grafen Jellachich von Buschim k. k. Feldzeugmeister und Banus v. C. u. S. gewidmet»[60]. Загляделся Кралевич на эту карту, висящую в грязной комнате, где пусто и царит серая канцелярская тишина; только чуть слышно, как в забитой трубке газовой лампы попискивает бледный огонек, борющийся со смертью и жадно тянущий кислород. Засмотрелся Кралевич на карту Королевства, и вдруг эта истрепанная полотняная политическая карта с посвящением на немецком языке графу и бану Елачичу показалась ему жуткой мистикой, и его охватил какой-то необъяснимый страх. Кралевичу стало ясно, что несчастная земля между Савой и Дравой висит в воздухе; просто вырван откуда-то клочок земли, брошен сюда, на заплесневевшую стену, и здесь принял искаженный географический облик. А все жизненные артерии этого геополитического тела порваны и убого торчат в направлении Граца и Гекенеса и в сторону Сараева, Будима и Триеста. Печально вьются шоссейные и железные дороги, что протянулись на север через Драву и Дунай, на юг через Саву и Уну и на запад через Сутлу, как рожки околевшей странной улитки, у которой домик — Велебит, а голова — около Земуна. Кто-то разрезал туловище и оборвал все жилы, вырвал из нее кусище мяса, а сосуды сворачиваются и сохнут, как оторванные усики дикого винограда или нервы в открытой ране. Уставился Кралевич на вырванный из тела кусок хорватского мяса, и ясно ему, что все соки из сосудов должны вытечь и жизнь должна умереть в этом обрубке хорватского тела.

— Это такая же падаль и гниль, как и он сам, Любо Кралевич, сотрудник «Хорватского слова», маленький, слепой червячок в мертвом геополитическом организме, что повис в воздухе. Падаль и гниль воняет, а спустя три-четыре столетия какой-нибудь немецкий профессор напишет о Триедином королевстве диссертацию; и будет она концом песни о той великой эпохе, когда было уничтожено полмиллиона наших людей и никто пальцем не шевельнул, чтобы этому воспрепятствовать. Два миллиона глупых червяков погибнет на той падали, и все они погибнут по какой-то особой политической программе, составленной и подписанной в Будапеште и в Загребе, на Марковой площади. Нужно рассеять тьму, перекричать нашу печать, уничтожить клики, протестовать, погибнуть! Это медленное хорватское умирание невыносимо тяжело, будь оно трижды проклято.

Долго рассматривал Кралевич в это утро карту, прибитую к стенке, и размышлял о политических и геополитических аномалиях. Это повергло душу его в мрачное настроение, привело его в уныние и потянуло к вину, что случалось с ним в последнее время все чаще и чаще.

Надо все залить вином — и тот проклятый дом, в котором он живет, и «Ха-пе-бе», с которым борется не на жизнь, а на смерть, и порывы протеста, и желания, — все надо утопить в вине!

В озлоблении он выпил сразу больше литра, а так как вино ядом оседает на огорчения, то первого литра оказалось вполне достаточно, чтобы Кралевич начала воспринимать каждое произнесенное в кабаке слово как призрачный нарост, безумный и отвратительный. Пьяницы и обжоры-мясники, эти жирные свиньи, хлестали вино и лаяли о тысячелетнем королевстве, о покойных королях Томиславе Великом, Крешимире, Стефане Первом, Дмитрии Звонимире и Петре[61], об идее хорватской государственности и о проблематичном нашем политическом воскресении, а Кралевич с изумлением смотрел на этих пьянчуг и обжор и ощущал лишь фатальность пьяной каптолской действительности как личный и несмываемый позор.

— Нельзя все это так просто отбросить, как плохую иезуитскую комедию, написанную для каптолских любителей из духовного училища сто лет тому назад! Все это существует! И обагрено кровью! Старик Анте, украшенный трехцветным флагом, еще живет, как пророк, в секте этих мясников-пьяниц и пехотных фельдфебелей с семью медалями за храбрость! Эти люди восторженно жгли костры в тот день, когда Война пришла в наш город, в нашу цивилизацию под звон колоколов, звуки фанфар и шелест развевающихся знамен, триумфально, как мессия. Город поставил на бойню тысячи жизней, а старик Анте еще живет по мерзким кабакам и мясным, как святая истина, хотя и в мыслях у него не было проповедовать то, что приписали ему последователи. Старчевич меньше всего был старчевичанцем в смысле кровяной колбасы, жаркого с корочкой и гимна «Прекрасная наша…»! Да еще наша проклятая хорватская неповоротливость! Вот! Глаза она застилает, чтобы воспевали каких-то вельможных призраков, способных воодушевить только слепцов! С ума сойду! Подохну! Но никогда не сдамся! Я хожу, двигаюсь, блуждаю, прогуливаюсь, напиваюсь, мечтаю, сплю до сумерек, потом задыхаюсь в облаках черного дыма, слушаю ужасную музыку, а ночью, в непроглядной тьме, когда еще далеко до рассвета и спят даже петухи, с болью слушаю, как хорватское мясо шевелится в могиле! Целыми ночами слушаю, как идет по улице Хорватская Судьба! Идут войска, бесконечные хорватские полчища. Уже пятьсот лет, тысячу лет идут они, бьются, все истребляют, жгут, эти одичавшие балканские разрушители, эти жалкие королевские крепостные! Стучат по мостовой лошадиные подковы, гремят батареи и повозки, тянется пехота. Опять идет пехота! Где же конец этой колонне? Сквозь штору пробьется желтоватый луч фары, стук какой-нибудь лопаты о штык, звяканье привязанного барабана или приглушенное страшное проклятие, идущее из самой глубины души. Потом тишина и снова глухой топот невидимых солдат. Кое-где мелькнет красное, будто оскальпированное лицо, облитое вспышкой горящей трубки, и опять темнота.

— Бьют часы на церковной башне. Жужжит где-то муха. А войска идут и идут. В окне напротив, над похоронным бюро, горит лампа. Господин Шеф не спит; дымит, небось, своей английской трубкой и спокойно подсчитывает, сколько новых батальонов зачислит в свои черные полчища. Сколько гробов, похоронных процессий, какой оборот, какая прибыль!

— Нет! Невозможно! Люди! Это невозможно! Мы должны все выйти! Вон там, напротив, на втором этаже, там негодяй! Там источник всего зла! Уничтожьте его — и проблема решена! Мы все — жертвы! О чем я брежу? На наших черепах построят города, как и мы построили свои города на чьих-то костях. И так же, как мы смеемся, безумствуем сегодня, будут завтра те, другие, безумствовать на наших могилах. Все однообразно и бессмысленно! Так же как мои ночные безнадежные хорватские монологи! Повешусь! Отравлюсь! Вот решение! Я должен умереть!

— Вижу, как летит в бездну, безвозвратно гибнет тысячелетнее хорватское существование! Свистит пламенный ветер, и ничего не слышно, кроме песни этого ветра. Над всеми туманами, пеленами и завесами, закрывающими мозг, над всеми слезами, разлившимися рекой, над всей нашей хорватской глупостью и горем несется пламенный ветер, все поливает красной струей, и все сгорает в огненном вихре. Вот! Ясно вижу! Летит Королевство! Взлетает в воздух!

На улице лил дождь, где-то далеко звучали нежные струны, а унтер за своим столом в полумраке все так же горбился над пустым стаканом. Кралевичу нужен был кто-нибудь, чтобы поделиться своим библейским видением тысячелетней хорватской судьбы, поговорить о решении проблем; он встал и, пошатываясь, направился к унтеру из пятьдесят третьего полка. Потребовали еще по литру вина за счет тридцати крон, получаемых за золотой крест, которым господин взводный награжден за храбрость в кровавых боях на Черном Вихре. Кралевич начал доказывать унтеру, что его отличие кроваво и что вино, которое они пьют, тоже кроваво и деньги, эти тридцать крон, которые они пропивают, — Иудины деньги.

— Вино красное, а не кровавое, вы, осел, — тупо поразил его унтер своей материалистической логикой здравого крестьянского разума, не склонного к какому-нибудь символизму. Кралевич хотел непременно объяснить, что «Königreich Croatien und Slavonien» висит в воздухе. И императорский и королевский полк номер 53 под командованием генерала Данкла тоже висит в воздухе. И Каптол, и Маркова площадь, и правительство, и община взводного в Бистре — все это висит в воздухе и в один прекрасный день взлетит вверх тормашками и сгорит под свист пламенного ветра. Но унтер не понимал его и думал, что все это бред глупого пьяницы, болтовня и чушь.

— Все это, извините, господские выдумки! Какое мне дело? Я уже два года не был в отпуске. Меня это не касается! Черт бы вас побрал! Выпьем еще?

— Что? Невозможно! Не сон ли это?

Кралевич схватился за свою пьяную голову, оторопев от изумления. В самом деле! Он не ошибся! Разговаривая со взводным, в пылу выпивки и беседы, он не заметил, что в кабак вошел Шеф I ХПБ и направился прямо к столу мясников. Кралевич слышал, что пьяная компания кого-то приветствует, весело здоровается, смеется и радуется новому, дорогому гостю, но не повернулся посмотреть, почему мясники кричат там, у своего стола.

Господин Шеф пришел к своим людям, видно, они его хорошо знают. Старый знакомый мясников! Наверное, члены одной политической партии!

— Да, это он! Его зеленое лицо, золотые зубы, пиджак, ироническая улыбка и тихий голос.

— Что? Он говорит? Он что-то говорит? Провозглашает тост! В самом деле! Он провозглашает здравицу мясникам, стражникам и кабатчикам! Говорит о князе-победителе Радославе! О Борисе и Людевите Посавском! И о Миславе, Трпимире, Домагое, давнем прошлом Королевства! О Мутимире, Бранимире и Седиславе[62], о королях и династии, о всей славной истории.

— Господа! Под князем Далмации и Либурнии развевались наши знамена на Адриатике, а Королевство, о котором еще Константин Порфирогенет[63] много лет назад писал, что оно непобедимо, должно победить и на этот раз.

— Ура! Ура! — кричат патриотически настроенные мясники.

— Да, господа, в давних традициях нашего войска заложена гарантия нашей победы! И — смотрите! Вековая верность присяге Его Величеству, нашему дорогому королю, эта наша преданность непоколебимо, как утес, стоит на защите отечества!

— Верно, верно! — с воодушевлением рукоплещут и орут мясники, радуясь этой столетней верности, как подрумяненной кровяной колбасе, а Шеф в ясном сознании своей роли и уверенный в результате, хочет продолжить здравицу.

— Господа! Мы любим свою родину и хотим отдать за нее жизнь! Мы — герои от Мохача и Сигета, верные идеям Зринского, Франкопана[64] и Старчевича!

— Врет, врет, подлец! — закричал вдруг Кралевич. Кровь ударила ему в голову, и он бешено подлетел к пьяным и возбужденным мясникам. Наступило молчание. Полная тишина.

— Да! Врет! Я его знаю! Он просто лгун и негодяй! Не верьте ему!

— Что это значит? Что этому идиоту надо здесь? Кто этот невежа? Чего он хочет? — раздались голоса.

— Чего задевает мирных людей? Дай ему, скотине, в ухо!

— Да! Я его знаю! Он вас обманывает! Он — хозяин «Первого Хорватского Похоронного бюро»! Он хочет всех сделать своими клиентами, похоронить вас! Я знаю! Это — подлец!

— И мы его знаем! Знаем, кто он! У него честное дело и собственный дом! Он — городской депутат! А вы кто? Никто и ничто! Чего ты споришь с этим идиотом!

— Да что разговаривать с этим скотом? Двинь его ногой!

— Дай ему в ухо! Тише! Дайте послушать!

Какое-то красное потное чудовище, как лавина, обрушилось на тщедушного Кралевича, и он почувствовал на своем ухе чью-то жирную лапу, увидел тупые, мутные, налитые кровью воловьи глаза; крепкий винный перегар, целый каскад тяжелых запахов струей обдал его, как зловонием немытых внутренностей; он отступил на шаг.

— Убирайтесь, осел! Чего лезете?

— Продолжайте, говорите! — послышались голоса за столом, и Кралевич за темной фигурой толстого каптолского мясника услышал тихий голос Шефа: — Да, господа! Вот такие антинародные элементы — рак на нашем теле! Надо истреблять эти никчемности огнем и мечом! Они — темные разрушительные силы на нашем организме, которые распространяют материалистическую заразу, не верят в народные идеалы, не имеют никаких моральных устоев!

Кралевич завизжал от злости и бросился к столу, но пьяная туша мясника отшвырнула его взмахом руки, как бык хвостом отгоняет мошкару. Кралевич стукнулся задом об стол и свалил пустые бутылки и стаканы; что было дальше, он не знает; помнит только, что подбежал к стойке, начал в бешенстве хватать бутылки и швырять их в мясников. Поднялся шум, давка, все набросились на журналиста, а он бутылкой с остатками вина разбил лампу. Не помнит Кралевич, как выбросили его из кабака и что было с унтер-офицером. Как в тумане, вспоминает он, что взводный навалился на него со штыком и хотел заколоть, как изменника родины. Было ли это наяву или прибредилось — он не знает.

Кралевич пробудился от тяжелого забытья в глубине большого грязного подъезда, весь измазанный и оборванный, с окровавленной, порезанной стеклом рукой. Снилась ему весна, цветущие черешни, черная скала, с которой какие-то странные люди бросили его в пропасть. На лице запеклась кровь, и он рукой ощупывал раны. На щеках были незначительные царапины, но рука — должно быть, довольно сильно повреждена жила — вся одеревенела и отяжелела; кровь насквозь пропитала платок, окрашивая его в красный цвет. Издалека доносился звон, гасли фонари, и с востока надвигался серый осенний туман. Возле Кралевича показался силуэт господина Шефа.

— Негодяй! — в пьяном неистовстве закричал Кралевич.

Шеф остался спокойным. С высокомерным и сочувственным презрением, с каким говорят меланхолические скептики, он сказал тихо, но убедительно: — Глупец!

— Хорошо! Я знаю, что я глупец! Я не верю в себя! Но ты! Ты — подлец! Ты во всем виноват! Во всем хаосе в доме виноват ты! И в трагедиях, и в страданиях, и в темных инстинктах! Тебе непонятны эти страдания! Ты знаешь только их денежный результат! А что ты извлек из этой безобразной, покрытой язвами жизни? Разве твой так называемый коммерческий успех не глуп? Разве твой автомобиль, твои любовницы, твои обеды в Паласе, твои политические связи — разве все это не глупо? Чего смеешься? Твоя улыбка ни о чем не говорит! Ни мне, ни тебе! Ты сделал оперетту из своей глупой жизни, и весь твой цинизм — опереточный цинизм! Плюю тебе в лицо и презираю тебя, гадина!

— Что я могу тебе сказать, глупец? В самом деле, ничего. Ты нечто совсем другое, нежели я! Ты — просто дурак!

Неслышно, усталой походкой проковылял серый призрак. Женщина. Печальное занятие у нее: на рассвете бродит по улицам еще спящего города и собирает в господских подъездах отбросы и мусор, грязь, оставленную пьяницами и животными. Ноги ее замотаны мешковиной, лицо безобразно, покрыто струпьями. Кралевича вдруг обожгло угрызение совести: он почувствовал долю своей личной ответственности за нищету и рабскую профессию этой женщины и заплакал.

— Разве ты, мошенник, не чувствуешь вины перед старухой? Ты виноват перед ней, жулик проклятый, так же как и я! — И Кралевич упал перед женщиной на колени, пытаясь поцеловать ветхую мешковину на ее ногах и попросить прощения от своего имени и от имени Шефа, проклятого темного подлеца, который по глупости не сознает этого.

— Простите, госпожа! Простите грехи наши, госпожа, — плачет Кралевич, а старуха смеется и ногой отталкивает пьяного.

— Пьян, как свинья! Посмотрите, сударь, — обращается старуха к Шефу в элегантной черной пелерине, — и вот таких пьяных свиней бог терпит.

— Глупец, — усмехнулся господин Шеф и исчез, а Кралевич долго доказывал старухе, что земля — звезда и что корчмы, и кабаки, и Хорватия, и барские спальни епископов и графов, обитые голубым шелком, — все это звезда, объятая безумием. Звезда, которая сгорит в вечности звезд!

Это случилось с Кралевичем две-три ночи тому назад, а сейчас плачет сова на крыше, в комнату ползет туман и слышится канонада. В доме напротив, на втором этаже, стоит Шеф и смотрит на дом, где живет Кралевич. Внизу вдруг заволновались и засуетились люди, раздался женский плач и крики. В дом вошла смерть. Умер его превосходительство генерал фон Маркович, так и не дождавшись своего сына.

— Да! Тысяча пятьсот крон… Похороны первого разряда будут стоить тысячу пятьсот крон! Генералу будут салютовать батареи; в процессии поведут лошадей под черными попонами, и генералитет явится в парадных мундирах! Потом помрет ницшеанец, так и не написав монографии о Ницше. Затем я отравлюсь от житейских невзгод. Муж выбросит с третьего этажа на асфальт свою глупую неврастеничку-жену. Потом помрет от сердечного недуга моя старуха хозяйка. И Вркляновы передерутся и исчезнут! И старый чиновник Юришич отправится к чертям! Весь дом полетит ко всем чертям! Придут мошенники с той стороны улицы, одетые в черное люди I ХПБ, и разрушат дом! Разорят и растянут его, как муравьи! Уничтожат! И все под командой того подлеца! Но нет, черный разбойник, я не дамся тебе. Слышишь? Не дамся! Я — не барышня из подвала! И не типография! Не акция, и не «Хорватское слово»! Слышишь ты, гад? Не дамся! Что таращишь глаза? Зря все это, зря! Чувствую твой взгляд, словно магнит, притягивающий меня! Хочешь заставить меня записаться в конторе у горбуна и стать твоим клиентом? Я плюю тебе в глаза, плюю на твое страшное ремесло! Презираю тебя, гадина!

Кралевич закричал в окно, потом подбежал к столу, схватил догорающую свечу и яростным движением бросил ее через улицу. Подсвечник разбил окно напротив, все вокруг мистически зазвенело, и наступил мрак и жуткая тишина. В темноте почувствовал Кралевич, как со всех сторон хлынули легионы черных существ, с которыми он должен бороться!

— О, как было бы хорошо, если бы нас было больше и мы могли бы все вместе защищаться! Бороться до последнего человека! Все! Все в доме! Все люди со всех этажей и со двора!

Эта мысль, на мгновение блеснувшая в его голове, вдруг овладела им, и в страшном возбуждении он выскочил в коридор, распахнул дверь на лестницу и закричал хриплым, простуженным голосом:

— Господа! Народ! Люди со второго, третьего и четвертого этажей! Люди! Алло! На помощь! Спасите! На помощь!..

Протест человека, его бунт против невыносимых условий жизни в капиталистическом мире, против глупости и предрассудков мещанства, против насилия над личностью, против всего того, что в рамках этого общественного порядка духовно уродует человека и унижает его, — такова главная тема, которую Мирослав Крлежа, один из крупнейших современных писателей Югославии, разрабатывает свыше сорока лет.

Его стихи, новеллы, романы, драмы, путевые записки, литературно-критические и публицистические статьи — более тридцати томов произведений — представляют одно из значительнейших явлений югославской литературы. Однако многие стороны его творчества были и остаются предметом ожесточенных споров. Противоречивость оценок отдельных произведений Крлежи, их идейного содержания и художественных достоинств — результат не только различных идейно-эстетических концепций критиков, но и противоречий, свойственных творчеству самого писателя.

Мирослав Крлежа (род. в 1893 г.) принадлежит к старшему поколению современных югославских писателей; на долю этого поколения выпало жить и работать в эпоху сильнейших общественных потрясений, войн и революций.

Крлежа вступил в сознательную пору своей жизни накануне первой мировой войны, в то время, когда под натиском освободительного движения колебалась вся система национального гнета на Балканах, когда решались судьбы югославских народов. Происходя из состоятельной буржуазной семьи, с детства навязывавшей ему католические предрассудки и мещанские понятия о жизни и обществе, Крлежа прошел чрезвычайно сложный путь развития, отмеченный тяжелыми душевными и идейными кризисами и мучительной борьбой как со своей средой, так и с самим собой. В этом объяснение того остро эмоционального отношения к действительности, которое пронизывает творчество писателя и во многих случаях приводит к созданию мрачных картин действительности и душевного состояния людей. В творчестве Крлежи нашли отражение разного рода общественные и личные противоречия и кризисы, характерные для периода расцвета его литературной деятельности.

В 1908 году родители отдали Крлежу в кадетский корпус. Незаурядные успехи обеспечили ему императорскую стипендию в самой аристократической военной академии — будапештском Людовицеуме. В то время Крлеже было восемнадцать лет. Перед ним, по понятиям его среды, открывалась «блестящая карьера». Но одаренного и восприимчивого юношу, который много читал, много думал о жизни и людях, не манили офицерский мундир и карьера в австро-венгерской армии. Его душу тревожили первые сомнения в справедливости социальных порядков, а атмосфера привилегированной императорской академии вызывала у него отвращение.

«Все глубже, — пишет Крлежа, вспоминая об этих годах, — становились противоречия между мной и моим окружением… Все то, что я видел, будило во мне мысли, все сильнее и сильнее увлекавшие меня к социальным проблемам, хотя это влечение долго оставалось для меня смутным, неясным. И на манеже, на этих цирковых опилках, и в пештских кабинетах из меня все явственней пробивался романтический, возможно, смешной, но безусловно искренний грибоедовский дух…»[497]

Сложными и противоречивыми были идейные влияния, которым будущий писатель подвергался в это время, названное им позже временем своего «смятенного пробуждения». Он читает Ницше и Шопенгауэра, но в то же время изучает дарвинскую теорию, помогавшую ему избавиться от религиозных заблуждений. Бурю чувств вызывает в нем революционная поэзия великого венгерского поэта Петефи, свободолюбивые идеи венгерской революции 1848 года, Джузеппе Гарибальди и гуманизм великих русских писателей. Он мечтает о борьбе за освобождение южнославянских народов, о самоопределении их в национальные государства.

Однако «национальному романтизму» юного Крлежи был нанесен тяжелый удар. Когда в 1912 году началась первая Балканская война, Крлежа бежал из военной академии и, руководимый лучшими побуждениями, перешел сербскую границу с намерением присоединиться в качестве добровольца к сербской армии, которая вместе с армиями других балканских государств разбивала последние звенья цепи многовекового турецкого гнета на Балканах. В Сербии Крлеже пришлось пережить горькое разочарование. В Белграде, в военном министерстве его встретили подозрительно и, отобрав документы, послали в Скопле, в штаб верховного командования. Там его арестовали, заподозрив в нем австрийского шпиона. «Жандармы, гауптвахты, тюрьмы, домашний арест в гостинице, допросы — беглец, подозреваемый в шпионаже на театре военных действий, в сфере деятельности верховного командования, беспаспортный, темная личность, — я тогда глубоко заглянул в глаза смерти»[498], — пишет Крлежа о своем душевном состоянии того времени.

Когда после долгих мытарств он вернулся в Австро-Венгрию, австрийские власти арестовали его, как дезертира. Выбравшись из тюрьмы, Крлежа порвал с армией и уехал в Загреб.

Все эти невзгоды и разочарования не прошли бесследно для идейного развития Крлежи. Освободившись от «национально-романтических иллюзий», он проявляет интерес к рабочему движению. Но в руководстве рабочим движением западноевропейских стран, и в особенности в австрийской социал-демократии, в то время господствовали ревизионизм и оппортунизм, которые в начале первой мировой войны привели к краху II Интернационала. Этого краха ни Крлежа, ни другие хорватские интеллигенты, сочувствовавшие марксизму, не предвидели и не ожидали.

Мировую войну, в которой Крлежа участвовал в качестве рядового австрийской армии на галицийском фронте, он воспринял как бессмысленную, кровавую бойню, — трагедию человечества и особенно хорватского народа, сыновья которого гибли на полях сражений за интересы габсбургской империи.

Выхода из этого кошмара он, как и многие представители прогрессивной интеллигенции, не видел до тех пор, пока не грянул залп «Авроры», возвестивший Великую Октябрьскую социалистическую революцию. Революционные события в России, как лучом прожектора, осветили путь в будущее. В своем дневнике Крлежа 13 декабря 1917 года записал: «Аврора»! Это уже межзвездная канонада, а не только международная, это канонада двадцать первого столетия!» В южнославянских землях, находившихся под господством Австро-Венгрии, к концу войны начинается революционное брожение: антивоенное и национально-освободительное движение захватывает широкие народные массы и даже армию и флот. Происходят восстания матросов в Боке Которской и других военных портах на Адриатическом море. По всей Хорватии отряды крестьян и солдат, дезертировавших из армии, ведут борьбу против войны, против власти буржуазии и помещиков. Начинается мощный революционный подъем в рядах рабочего класса. Передовая интеллигенция, к которой принадлежал и Крлежа, все более решительно переходит на сторону народа, борющегося за свои социальные и национальные права, против реакционного монархического режима Королевства сербов, хорватов и словенцев, возникшего после распада австро-венгерской империи.

Крлежа одним из первых среди хорватских литераторов примыкает к рабочему движению. Вместе с известным хорватским писателем-коммунистом Августом Цесарцем (1893—1941) он в 1919 году начинает издавать журнал «Пламен», который ведет открытую борьбу против капиталистического порядка и монархии Карагеоргиевичей, под крылом которой собирались все силы реакции. Но, перейдя на сторону революционного рабочего движения, Крлежа не смог раз и навсегда покончить с идейными заблуждениями предшествующих лет. Его духовное развитие и в последующие годы было отмечено противоречиями и колебаниями. Особенно сильно это сказалось в конце тридцатых годов, когда Крлежа издавал журнал «Печат», в котором подвергал ревизии ряд важных вопросов марксизма. Однако в то время, когда в среде югославских писателей происходило все более очевидное размежевание в зависимости от их отношения к фашизму, когда некоторые литераторы скатывались в болото реакции, становились адвокатами и проповедниками фашизма, Крлежа пишет свой известный роман «Банкет в Блитве», в котором беспощадно разоблачает не только реакционный монархо-фашистский режим в Югославии, но и фашистскую диктатуру вообще как власть преступную и античеловечную.

Хотя идейные колебания и не увели писателя в болото реакции, они оставили заметный след в его творчестве.

При всем резко отрицательном отношении Крлежи к буржуазному обществу мы находим в его творчестве индивидуалистические, пессимистические настроения и отказ от борьбы. Эти характерные для мировоззрения писателя черты в значительной мере определяют его восприятие действительности. «Нигилистические раздумья о бессмысленности собственной функции, — пишет Крлежа, — это мое самое слабое место… Появляющееся временами ощущение собственной ненужности и окружающей пустоты — вот мой самый слабый и самый позорный лейтмотив. Но в самом процессе осмысления этих слабостей диалектически развивается и другая сторона моей природы, и все больше растет воля преодолеть их, перерасти…»[499]

Этот «личный коэффициент» выражается в творчестве Крлежи с непосредственностью, присущей творчеству лишь немногих писателей. Он сказывается не только в эмоциональной окрашенности его произведений, но и в пронизывающих их многочисленных размышлениях о мире, о жизни, о ее смысле. В постоянной внутренней борьбе вырабатывал Крлежа свою литературную концепцию.

Литературой Крлежа начал заниматься очень рано, еще на школьной скамье. По его словам, он нередко получал низкие баллы, ибо вместо того, чтобы зубрить греческие неправильные глаголы, писал драмы, которые потом сам же сжигал.

Крлежа целиком отдался творчеству в 1913—1914 годах, когда, вернувшись из Сербии, оставил армию. Он вступил на литературное поприще в период, известный в югославской литературе под названием «хорватский модерн».

Литература южнославянских народов конца XIX — начала XX века отличалась пестротой течений. Продолжало развиваться реалистическое направление, но появились и различные декадентские течения: неоромантизм, символизм, позже — экспрессионизм. Свои первые произведения Крлежа писал под влиянием символизма Оскара Уайльда, натурализма Ведекинда, повлияла на его творчество и скандинавская школа — Стриндберг, Ибсен. Эти влияния, особенно уайльдовское, были решающими в ранней драматургии Крлежи: в пьесах «Легенда», «Маскарад» (1913), «Кралево» (1915), «Христофор Колумб» (1917), «Микеланджело Буонаротти» (1918), «Адам и Ева» (1922); эти символистские пьесы, полные анархического отрицания «всегда сущего», с бесчисленными «убийствами, самоубийствами, привидениями», суть отражение идейных противоречий писателя, его разочарований и общей гнетущей атмосферы, которая окружала его в годы первой мировой войны. О своих стихах военного времени «Пан» и «Три симфонии» (1917) — три книги лирики, изданные в 1918—1919 годах, — Крлежа спустя пятнадцать лет писал: «Эта лирика всеми своими сторонами ближе к плачу над развалинами, чем к какой-либо социальной доктрине, и в сущности она — не что иное, как причитание над действительностью, без всякого сомнения жалкой и безнадежной»[500].

После окончания первой мировой войны в югославской литературе модернистские тенденции усиливаются. Появляются последователи новых декадентских направлений: футуризма, дадаизма и других. Часть молодых писателей-модернистов, представителей буржуазной интеллигенции, под влиянием великих социальных потрясений эпохи отражала в своих произведениях настроения пессимизма и, сторонясь действительности, уходила в мистику. Многие из модернистских писателей — М. Црнянский, Т. Уевич, С. Пандурович, Д. Васич и другие — в дальнейшем перешли в лагерь реакции, а некоторые стали открытыми сторонниками фашизма. Но существовала и другая группа писателей, постепенно преодолевавших декадентские тенденции, переходивших на прогрессивные и революционные позиции, — в большей или меньшей мере они склонялись к реализму.

Крлежа принадлежал к группе писателей, творчество которых после войны все больше проникалось реализмом. Элементы его содержались в первых произведениях писателя, но лишь в более поздний период реалистическое отображение жизни становится характерным для творчества Крлежи.

Из бунтаря, отрицающего «все ценности», каким он предстает в «Легенде» и «Лирике», он превращается в борца против капиталистического общества, в критика буржуазных общественных отношений, буржуазной морали и культуры. Пессимизм, ясно выраженный в ранних произведениях писателя, постепенно уступает место осуждению определенных общественных классов — дворянства, буржуазии и буржуазной интеллигенции. Вместо абстрактной проблематики, «вечных» тем в его творчестве ставятся вопросы реального мира, героями произведений Крлежи становятся его современники со всеми их достоинствами и недостатками. Из дневников Крлежи, которые он вел в годы первой мировой войны, видно, что уже тогда, когда он писал свои символистские драмы, у него рождались замыслы многих будущих реалистических произведений. Непосредственное общение с людьми из народа, одетыми в солдатские шинели рабочими и крестьянами, которых Крлежа встречал в казармах, на фронте, в госпиталях, постепенно раскрывало перед ним многогранную проблематику жизни, давало ему в изобилии новый, волнующий материал. Этот материал не только требовал реалистического изображения, но и вносил серьезные коррективы в мировоззрение художника.

Массовое антивоенное и национально-освободительное движение южнославянских народов намного возросло, когда на Балканы начали приходить вести о революционных событиях в России и стали возвращаться первые очевидцы этих событий — бывшие военнопленные. О том, какое глубокое впечатление вызывали рассказы военнопленных, Крлежа писал в очерке о солдате Гебеше, лежавшем с ним в одной больнице. Гебеш рассказывал о Ленине и об Октябрьской революции. «Ощущалась вся гнетущая тяжесть глупости нашей жизни, — говорит Крлежа, — и слова Гебеша гремели в наших душах, как будто взрывались бетонированные укрепления всей этой солдатской и крепостной жизни, представлявшей нашу смертоносную действительность, действительность габсбургской войны, действительность гнусной и бессмысленной смерти за эту очевидную глупость».

Сразу же после войны Крлежа публикует одно за другим прозаические и драматические произведения, в которых рисует страдания народа, разоблачает австрийскую военщину и милитаризм, показывая одновременно рост недовольства в народе, среди солдат, трагедию людей, ищущих выхода из кошмара войны. Этим темам посвящен цикл новелл «Хорватский бог Марс» (среди них «Три домобрана»), написанных в 1918—1923 годах. Те же мотивы разрабатывает Крлежа и в драмах «В лагере» (в первой редакции, относящейся к 1920 г., она называлась «Галиция»), «Голгофа» (1922) и «Вучьяк» (1923). В 1918—1925 годах Крлежа создает еще один цикл новелл о войне, тяжелой жизни народа и его революционной борьбе. Напечатанные сначала в различных журналах, они в 1933 году вышли отдельной книгой под названием «Тысяча и одна смерть». Силой обличительного пафоса особенно выделяется в этом сборнике новелла «Гроссмейстер подлости», в которой автор показывает страшную жизнь городской бедноты в капиталистическом городе, судьбы духовно и физически изуродованных людей. В 1926—1930 годах Крлежа создает цикл «Глембаи», состоящий из ряда новелл и трех пьес: помещенная в настоящем сборнике драма «Господа Глембаи» (1928), «В агонии» (1928), «Леда» (1930). Этот цикл, в котором прослежена история нескольких поколений загребской буржуазно-патрицианской семьи, содержит самую резкую критику правящих классов Хорватии. Пьесы этого цикла представляют не только новый этап в творчестве Крлежи, но и лучшие его произведения в области драматургии. После цикла «Глембаи» в течение следующих десяти лет написаны три романа: «Возвращение Филиппа Латиновича» (1932) — книга, рисующая моральную, идейную и психологическую дегенерацию буржуазной интеллигенции; «На грани рассудка» (1938) — беспощадная критика лицемерной морали «верхов общества» и уже упоминавшийся выше «Банкет в Блитве» (1939). В 1936 году Крлежа издал одно из лучших своих поэтических произведений — «Баллады Петрицы Керемпуха».

Кроме того, Крлежей написано множество статей, вошедших в сборники «Моя расправа с ними» (1932), «Эссе» (1933), «Европа сегодня» (1935), «Книга статей» (1936).

После второй мировой войны Крлежа продолжал свою деятельность в основном в области публицистики и написал много статей, в которых рассматриваются различные вопросы культуры и искусства.

Богатое и многообразное творчество Мирослава Крлежи всеми своими корнями связано с югославской действительностью периода первой мировой войны и двадцатых-тридцатых годов. Развиваясь в общем русле литературного процесса того времени, творчество Крлежи оказало большое влияние на развитие всей современной югославской литературы.

В чрезвычайно сложной идейно-политической и литературной борьбе, происходившей в период между двумя войнами, творчество Мирослава Крлежи, несмотря на все его противоречия, сыграло весьма положительную роль. Борясь против декаденства в самом себе, усваивая революционную идеологию и идя в своем творчестве к реализму, Крлежа, как писатель, редактор литературных журналов и публицист, воспитал целое поколение югославских литераторов.

Мрачная действительность монархической Югославии, с ее национальным неравенством, военно-фашистской диктатурой, коррупцией, проникшей во все поры общества, нищетой и невежеством народа, глубоко волновала Крлежу. На его восприятии действительности отразились и неодолимое стремление добраться до сути вещей, и, казалось бы, противоречащая его натуре, но все же свойственная ему меланхолия, и страстный протест против буржуазного угнетения человеческой личности, составляющий пафос реалистической струи его творчества.

Стремясь разбудить в душе читателя протест против невыносимой жизни, Крлежа переплетает в своем творчестве поэтически-образное начало с памфлетно-публицистическим. Свойственный раннему Крлеже символизм, часто встречающиеся в его произведениях натуралистические детали, грубость диалога в пьесах не в состоянии лишить произведения Крлежи огромной впечатляющей силы изображения общества, пораженного смертельной болезнью.

Стиль Крлежи — напряженно экспрессивный. Богато разветвленная, нервная фраза, передающая биение мысли; подбор зрительных, слуховых и прочих ассоциаций, заражающих читателя определенным настроением; обилие символов, посредством которых автор или герои осмысливают окружающее (например, образы, ассоциирующиеся с актом распятия, в «Первой мессе Алоиза Тичека»); неожиданно широкие обобщения или разяще иронические ремарки, вплетенные в повествование; точнейшее, порой граничащее с натуралистическим воспроизведением живой речи в репликах героев (особенно в драмах глембаевского цикла); порой чеканная лапидарность, когда скупо бросаемые слова обретают необычайную силу и значимость, — таков далеко не полный перечень характерных для писателя приемов.

Картина жизни у Крлежи, какой бы мрачной и гнетущей она ни была, какими бы сгущенными красками ни рисовалась, никогда не бывает ни односторонней, ни упрощенной. Это всегда широкое полотно, на котором во всех проявлениях запечатлена хорватская действительность времен Австро-Венгерской монархии. Мы видим на этом полотне великолепно, реалистически очерченных типов, представляющих почти все общественные группы.

В различных слоях общества Крлежу особенно интересуют люди, потерпевшие в жизни крушение. Писатель часто подчеркивает в образах этих героев биологический момент, но в конечном счете судьба их всегда определяется социальным фактором. Достаточно проанализировать характеры этих героев, мотивы их поступков, чтобы увидеть, что истоки их болезненной психологии и причины их личных трагедий кроются в окружающих общественных условиях. Биологические же факторы лишь усиливают душевный кризис этих людей и обусловливают бурные формы переживаемых ими кризисов. Таковы Глембаи — «вереница в триста душ», олицетворяющая хорватскую буржуазию и дворянство. Этих людей приводит к катастрофе их главный жизненный принцип — «все для денег и ради денег». Движимые этим высшим мотивом своего существования, идя по пути «превращения крови в деньги», они вырабатывают в себе особую кастовую психологию «глембаевщины». Разложение семьи Глембаев, убийства, самоубийства, вырождение, проституирование, характерные для членов этой семьи, — логическое следствие осужденного писателем образа жизни собственников.

Наряду с этим на страницах книг Крлежи мы встречаем надломленных людей из среды мелкобуржуазной интеллигенции. Одни, ощущая бессмысленность своего существования, проникаются анархическими настроениями, нигилизмом, но, неспособные на какое-либо активное сопротивление реакции, превращаются в циников (Кириалес в романе «Возвращение Филиппа Латиновича») или впадают в апатию (Филипп в том же романе). Другие находят в себе силы активно выступить против ненавистной им буржуазной среды, но остаются одиночками, не ищут себе опоры в прогрессивных общественных слоях, бунт их непоследователен и недолговечен. Одинокие, растерянные, лишенные энергии и стойкости, они осуждены на поражение (хорват из драмы «В лагере», главный герой романа «На грани рассудка» и другие). Наконец, личную драму переживают и те интеллигенты, которые хотя и примыкают к революционному движению, но воспринимают его по-мещански романтично. Они не в состоянии освободиться от своего индивидуализма, понять, как нужно бороться за справедливый общественный строй.

Трагичность судеб всех этих персонажей лучше всего выражает главный герой романа «На грани рассудка»: «Я знаю, чего я не хочу, а это, разумеется, не так уж много. Нужно бы знать, чего следует хотеть…»

Крлежа с большим мастерством показывает внутренний мир людей этого типа, глубоко проникает в их психологию. Собственный жизненный опыт помог Крлеже понять людей, которые, ненавидя буржуазное общество, блуждают в поисках выхода. Убежденный противник старого мира, Крлежа в этих слабых и колеблющихся людях, пассивных наблюдателях и бунтарях-одиночках осуждает комплекс представлений, сформированных капиталистическим общественным порядком. Раскрывая слабость этих людей и пагубность их индивидуализма, Крлежа выносит приговор и своим собственным заблуждениям и предрассудкам.

Мотив гибели играет у Крлежи немалую роль и тогда, когда он изображает народ, представителей крестьянства, рабочего класса — вообще неимущих слоев. Но если представители буржуазии и дворянства приходят к крушению в силу логики всей своей жизни, в силу исторической обреченности, если буржуазные интеллигенты терпят крах в силу своего индивидуализма, то люди из трудовых слоев страдают и гибнут, раздавленные страшной машиной эксплуататорского строя. Однако Крлежа не всегда умеет разглядеть подлинное значение революционного потенциала народных масс, Он не сумел правдиво, всесторонне изобразить тех людей из народа, которые не только разрушали старый мир, но знали, каким путем нужно идти к созданию нового мира. Поэтому революционеры у Крлежи — это или символические жертвы (Павле и его товарищи в драме «Голгофа»), или колеблющиеся, слабые интеллигенты (Куней в новелле «In extremis»).

В то время, когда Крлежа писал свои новеллы, драмы и романы, им владело мироощущение человека, сознающего, что окружающий его общественный порядок — проклятие для людей, кошмар, который их давит. Главным для него было разоблачить этот мир, показать его обреченность. И революцию Крлежа тогда понимал в первую очередь как разрушение, отрицание старого мира. Поэтому его произведения, в которых с огромной силой осуждается буржуазный порядок, звучат как страстный призыв к разрушению этого темного царства. Мрачные картины жизни, созданные писателем, будят ненависть к гнету и насилию над человеком.

Каптол — древняя крепость в Загребе, резиденция архиепископа; там находится кафедральный собор и дворец архиепископа. — Здесь и далее примечания переводчиков.

Гостия — пресная облатка, употребляемая в католической церкви для причастия, и сосуд, в котором хранятся эти облатки.

Штирнер Макс (псевдоним Иоганна Каспара Шмидта, 1806—1856) — немецкий философ-левогегельянец, теоретик анархизма. Основные его произведения Маркс и Энгельс подвергли резкой критике.

Пелинковец — род водки.

Бакарская водица — пенистое вино из далматинского местечка Бакар.

Тонзура — круг на темени, который выбривают католическим священникам.

Платен (фон Платен-Геллермюнде), Август (1796—1835), немецкий поэт-романтик, позднее неоклассик.

Уланд, Людвиг (1787—1862), немецкий поэт-романтик, автор баллад и романсов на сюжеты народных и рыцарских средневековых легенд.

Парфенон — храм в Афинах, в честь богини Афины — девы (Парфенос), построен в 5 в. до н. э., — высшее достижение древнегреческой классической архитектуры.

То, чему верят повсюду и все (лат.).

Верхний город — район Загреба.

Маленький кардинал! Маленький кардинал! (итал.)

Может быть, когда-нибудь приятно вспомнить и это (лат.).

Старчевич, Анте (1823—1896) — мелкобуржуазный хорватский политический деятель, организатор «Партии права», боровшейся за национальную независимость Хорватии.

Мадьяронской прозвали Хорватско-венгерскую партию, возникшую в 1841 г.

Междумурье — область, расположенная на северо-западе Югославии, между реками Мурой и Дравой.

Куэн Хедервари — венгерский правительственный комиссар, назначенный после вспыхнувшего в Загребе в 1883 г. антивенгерского бунта; управлял Хорватией в течение 20 лет, игнорируя конституционные гарантии, подавляя хорватов «в их же интересах».

Свет во тьме (лат.).

Штроссмайер, Иосиф (1815—1905) — хорватский епископ. Боролся против австро-венгерского засилья. В 1870 г. на Ватиканском соборе выступал против догмата непогрешимости.

Лейбниц, Готфрид Вильгельм (1646—1716) — великий немецкий ученый-философ.

Лючиани, Луиджи (1840—1919) — крупнейший итальянский ученый-физиолог.

Регулярные хорватские части, входившие в состав австро-венгерской армии.

Боже мой! (нем.).

Да, это так, действительно… (нем.).

Филлер — мелкая монета.

Во имя бога отца, свинья вонючая! Пресвятой бог-отец! (венгер.)

Во имя отца и сына и святого духа расстрелять эту банду мятежников! Повесить! Уничтожить! (венгер., нем.)

Вид наказания. Руки и ноги наказуемого на несколько часов стягивали крест-накрест.

Так наказывали людей еще во времена крестовых походов, и с тех пор без этого способа наказания не обходилась ни одна война в Европе. Руки жертвы связываются за спиной крест-накрест и тело веревкой подтягивают на суку́ настолько, чтобы лишь носки ног едва касались земли. Тело висит на руках. Это вызывает невыносимую боль в локтевых суставах. — Прим. авт.

niemand — никто (нем.). Зд. ничтожество.

Макарт, Ганс (1840—1884) — австрийский художник, его работы отличаются пышностью, красочностью, но бессодержательны и фальшивы.

Сборник сентиментальных романсов, модных в мещанских кругах Австрии в годы первой мировой войны.

Это намек, милый? (нем.)

Кватерник, Евгений (1825—1871) — один из руководителей «партии права», боровшийся за национальную независимость Хорватии; в 1871 году поднял восстание в районе Раковицы под лозунгом освобождения от австро-венгерского ига.

Лучшие из лучших (франц.).

Тихо, чуть слышно, летят звуки вальса (нем.).

Цвета государственного флага Венгрии.

Вёрёшмарти, Михай (1800—1855) — выдающийся венгерский поэт периода борьбы за национальное освобождение Венгрии.

Обвожу круг (лат.).

Марта Кляйнмайер. Загреб. Венгрия (нем.).

Курортное место вблизи Загреба на реке Саве.

Аграм — название Загреба, столицы Хорватии, в период господства Австро-Венгрии; Грац — город в Штирии (Австрия).

«Солидное предприятие, организующее роскошные похороны» (франц.).

Кранье — область в Хорватии.

Илица, Месничка — улицы в Загребе.

Город в Хорватии, где находится большая тюрьма.

Место прогулок в Загребе.

Река на границе Австрии и Италии.

Главное кладбище в Загребе.

Хорватские композиторы конца XIX и начала XX веков.

Договор 1868 г. с Венгрией о так называемом «Триедином королевстве», согласно которому Хорватия, Славония и Далмация были признаны неотторжимым владением Венгрии, но получили автономию.

Карикатурный персонаж — страстный болельщик карточной и шахматной игры.

Благотворительные и патриотические общества.

Хорватские национальные герои старых времен.

Свачич, Петр (1093—1097) — последний король хорватской крови.

Буковец (1855—1922) — известный хорватский художник.

Елачич Иосип (1801—1859) — хорватский бан проавстрийской ориентации.

Петр Зринский — граф, руководитель заговора феодальной знати Хорватии (1665—1671) против австрийского господства.

Иллиризм — национальное движение в Хорватии (1830—1840), направленное против венгерского гнета, позднее ориентировалось на австрийскую поддержку, носило умеренно-либеральный характер.

Карта Хорватии и Славонии, посвященная Его Превосходительству графу Елачичу фон Бучим, императорскому и королевскому генералу и бану Хорватии и Славонии (нем.).

Хорватские короли X—XI вв.

Далматско-хорватские и хорватские князья IX и X вв.

Константин VII Багрянородный (905—959) — византийский император, описавший южных славян.

Участник заговора Зринского.

Человек в цилиндре, ученый муж, великолепный (лат).

«Зеленые кадры» — революционно настроенные солдаты, которые в конце 1917 года массами покидали Австро-Венгерскую армию. К ним присоединились крестьяне. Большое влияние оказала на них Октябрьская революция.

Ротари-клуб — общество, основанное в Чикаго в 1905 году. Объединяло деловых людей по профессиональному принципу.

Август Стриндберг (1849—1912) — известный шведский романист и драматург. Питигрилли — псевдоним итальянского писателя Сегре Дино.

Юго-восточный ветер.

Загорье и Междумурье — области Хорватии.

Кобасица — сосиски или колбаса домашнего приготовления.

Семейная крестьянская община, составлявшая основную экономическую ячейку в сельском хозяйстве Хорватии до конца XIX в.

Тиса Стефан (1861—1918) — реакционный австро-венгерский политический деятель, в 1913—17 гг. глава правительства; убит восставшими солдатами.

Франц-Иосиф I (1830—1916) — император австрийский и король венгерский.

Прочнее меди (лат.).

По преимуществу, особенно (франц.).

Рукоплещите, граждане! (лат.)

Королевскими милостями (лат.).

Хитрые козни, дух несправедливости, оскорбление, ненависть, клевета, искажение истины, правонарушение, частная жизнь не подлежит оглашению, повреждение, брань, смысл закона, непрекращающиеся правонарушения, оглашение фактов, позорящих честь какого-нибудь лица (набор слов франц., нем., лат.).

Банский са́бор — парламент, учрежденный в Хорватии после Венгерско-хорватского соглашения 1868 года, перед которым отчитывался генерал-губернатор — бан, как правило, ставленник венгерского правительства. Са́бор просуществовал до 1908 года, когда на выборах победила сербо-хорватская коалиция.

Глас народа — глас божий (лат.).

Закон — это то, что мы таковым считаем (лат.).

Сказанное слово не вернешь (лат.).

Украшающий эпитет (лат.).

Городу и миру, и сведению всех (лат.).

Защита должна соответствовать нападению (лат.).

Подшитое к делу (лат.).

Фаланстеры — типы зданий общины в системе утопического социализма Фурье.

Совет Десяти — диктаторский орган управления Венеции, возник в XIV веке (итал.).

Тилли, Иоганн Церпиас (1559—1632) — выдающийся немецкий полководец в Тридцатилетней войне.

Целую руки, мама! (венг.)

Рал — мера земли в Хорватии, 0,73 гектара.

Котар — районное управление.

Дом в Загребе, где заседал банский са́бор.

Давай, давай! Проходи, проходи! (венг.)

Арпады — династия венгерских королей от Стефана Святого до Андрея III (997—1301).

Имеется в виду Венгерско-Хорватское соглашение, принятое в 1868 году и поставившее Хорватию в полную зависимость от Венгрии.

Имеются в виду восстания хорватских воинских частей против венгерского гнета, подавленные в 1918 году.

Горе тебе, Иерусалим (лат.).

Перевод М. Н. Цетлина.

Горе тебе, горе мне, горе нам всем (искаж. лат.).

Лот, Андре (род. в 1885 году) — французский живописец и теоретик школы кубизма.

Мештрович, Иван (род. в 1883 году) — выдающийся югославский скульптор, живописец, график.

Бурдель, Антуан (1861—1929) — знаменитый французский скульптор.

Плон, Эжен (1836—1895) — французский издатель и литературовед.

Прешерн, Ксаверий (1800—1849) — словенский поэт, видный деятель национального освобождения.

Перевод А. Кронеберга.

Гроттаферрата — греческий монастырь в Тускулуме близ Рима, основан в 1004 году.

Кастель-Гандольфо — старинный замок, резиденция римского папы.

Фраскати — курортное местечко к юго-востоку от Рима.

Альбанские горы — группа потухших вулканов в 18 км от Рима.

Сан-Джиминьяно — местечко между Флоренцией и Сиеной.

Назареи — первые христиане из иудеев.

Палатин или Монте-Каприно — один из семи холмов, на которых по преданию был построен Рим. В I в. до н. э. Палатин стал застраиваться императорскими дворцами.

Бернардо ди Бетто Бьяджи (1455—1513), прозванный Пинтуриккио, — итальянский живописец умбрийской школы.

«Роспись потолка, которую удобнее всего рассматривать с помощью зеркала, была начата Микеланджело 10 мая 1508 года и закончена 31 октября 1512 года» (франц.).

Бернини, Джованни Лоренцо (1598—1680) — итальянский архитектор и скульптор.

Фирма, изготовлявшая слабительную воду.

Фрески четырех парадных залов Ватикана, выполненные Рафаэлем.

— Все это мне совсем, совсем не нравится… Сплошная пачкотня и мазня, и что вообще все это значит? Ты что-нибудь понимаешь, мама? Посмотри вот там — у него только один глаз…

— Что? Оставь меня в покое! Сколько ты заплатил за зеркало, Франци? Я же тебе говорила, что нет никакого смысла покупать это зеркало…

— Посмотри-ка, мама, как занятно. Сократ сидит на облаках, вон там, ша самом верху… взгляни-ка.

— Франци, ответишь ли ты мне наконец, сколько стоит зеркало? (искажен. нем.)

— Верхние фрески на этой стене были выполнены в 1480 году известнейшим флорентийским художником… По левую сторону вы видите Моисея, который разъезжает по Египту со своей женой Сефорой… Потолок легче всего рассмотреть в зеркало… (франц.)

— Пространство сикстинского потолка разделено на четыре большие секции с пятью более мелкими отсеками. Назову по порядку сюжеты, изображенные на них: 1. Сотворение света из тьмы. 2. Сотворение солнца, луны, звезд и растений. 3. Сотворение воды. 4. Сотворение человека. 5. Сотворение женщины… (англ.)

В случае нужды (нем.).

Дворянин из Аквафорте и замка св. Петра (итал.).

Не для внешнего суда (лат.).

Шприцер — вино, разбавленное содовой водой.

Положение в правительстве, вы можете выиграть… (франц.)

«Максим» — ресторан в Париже.

Назначаемый двором глава областного самоуправления в Хорватии до 1918 г.

Целую руку (нем.).

Слуга покорный! (лат.)

До свидания, благослови тебя бог! (нем.)

Прощайте! (франц.)

Высокочтимый (лат.).

«Есть два рода человеческого познания, которые, вероятно, происходят от одного общего, но не известного нам корня: чувство и разум. Посредством первого мы воспринимаем окружающее, посредством второго мыслим о нем!» Чувство и разум (нем.).

Кстати (франц.).

Сорок восьмого года (нем.).

«На крыльях идей» (нем.).

«Разница между ясным понятием и неясным — только логическая, она не затрагивает содержания» (нем.).

Всякая логика — только видимость логики, ослепление! (нем.)

Таинственное качество (лат.).

Это чистейшая домартовская романтика! (нем.). (Имеется в виду период до революции 1848 года.)

Тринадцатый век (итал.).

Как идет время, боже мой! (нем.)

Да, это типичный Ференци. Этому же Ференци принадлежит известный портрет английской королевской четы, который был выставлен в прошлогоднем Осеннем салоне (нем.).

«Верхние десять тысяч». Он, должно быть, несметно богат. Недавно он совершил путешествие в Индию (нем.).

Великолепное произведение! Ослепительный фейерверк! (нем.)

Об этом шедевре? (нем.)

«А прекрасным пусть называется то, что будучи замечено, нравится» (лат.).

У каждого времени свое искусство, я полагаю (нем.).

«Произведение искусства обусловлено состоянием умов и нравов, окружающих его» (франц.).

Так я полагаю. Но, впрочем, я не очень-то во всем этом разбираюсь! (нем.)

Я ничего не могу с собой поделать. Впрочем, я всего лишь профан! (нем.).

Ну да, конечно, ты со своими крайними взглядами! Ну да, само собой разумеется: английский двор и Осенний салон не знают, что некий Ференци Ласло гроша ломаного не стоит! (нем.)

«Всякое искусство суть подражание природе» (лат.).

Час от часу не легче! (нем.)

«Вознесение человека как бесконечного духа из его конечной зависимости от природы к свободе от нее в бесконечной зависимости» (нем.).

Конечная зависимость человека от природы и свобода от конечной в бесконечной (нем.).

И христианские догматы? (нем.)

Смешно (нем.).

Тринадцатый, четырнадцатый века (итал.).

Этого фантастического субъекта! Несчастный ребенок — плод приключения с этим итальянским художником (нем.).

Одним словом, несчастный, окончательно обнищав, утопился, как и его покойная мать. Предполагаемый сын от этого мезальянса, говорят, живет сейчас где-то в Вене! (нем.)

Эта грудь, эти глаза! А этот юноша — младший брат Людвиги! Несчастный Феликс Глембай. Он присоединился к кавалерийскому эскадрону графа Врбны, который в конце осени сорок восьмого года под командой графа Нугента составлял правый фланг войск бана Елачича (нем.).

Как вице-директор Южной железной дороги и как вице-президент Венского дворянского клуба (нем.).

Старик самым учтивым образом отклонил его: нет, благодарю покорно! Столетняя цеховая грамота моего покойного отца, сказал он, мне гораздо дороже ваших дипломов двухмесячной давности! Благодарю вас! (нем.)

Тетя (нем.).

Как шулер от Любляны до Осиека (нем.).

Оставь, пожалуйста, свои бестактные шутки! (нем.)

Даю слово, это не шутка! (нем.)

Свекра (нем.).

Полотно школы Макарта, писал его академический художник, профессор Янечек. Строгий рисунок, мягкие краски! (нем.)

Может быть, и этот портрет не стоит ломаного гроша, Леоне, а? (нем.)

Твое ироническое отношение ко всему иногда бывает совершенно неуместным (нем.).

Он считался богаче всех от Марибора до Чаковца! Уже во время Конгресса он купил дворец на Господской улице! (нем.)

Когда так говорит простонародье, это еще понятно. Ведь оно этого не в состоянии постичь (нем.).

Это еще понятно! (нем.)

Удивительно! (нем.)

История австрийской торговли (нем.).

Вот именно! (нем.)

А не охаивать все и презирать! (нем.)

Природа не делает скачков! (лат.)

За двадцать четыре часа ничего не создашь! (нем.)

Дражайший (итал.).

Что я сказал? Сказал ли я вообще что-нибудь? (нем.)

Вот что я сказал! И ни слова больше! (нем.)

Ну да, это легенда, созданная семейством Барбоци: Глембай — убийцы и шулера (нем.).

Это ты сам сказал! (нем.)

Который женился на венке Хохбауэр, умер в сумасшедшем доме (нем.).

Ее дочь Лаура, баронесса Ленбах — явная кандидатка в самоубийцы! (нем.)

Может, ты будешь это отрицать? (нем.)

Это была чистейшая случайность (нем.).

Разве на всех вас не лежит печать проклятия и вырождения? (нем.)

И все это ты называешь легендой Барбоци? (нем.)

Ну, и что ты хочешь этим сказать? (нем.)

Слишком глупо все это! (нем.)

Невыносимое существо! (нем.)

Вызывающе, так несдержанно, что выводит из себя окружающих! (нем.)

Вашей, как она выразилась, «внутренней просветленной гармонией»! (нем.)

Частным образом (лат.).

В то время, когда я еще состоял при миссии Австрийской империи в Риме (нем.).

Как я понял, речь идет об одной партии преферанса (нем.).

Пустяк! Какие-то земельные осложнения или что-то в этом роде (нем.).

Глупо, что человеку постоянно приходится мучиться и страдать (нем.).

«Вроде фантазии» (итал.); подзаголовок «Лунной» сонаты Бетховена.

Выше этого (нем.).

Вот так сверху, с высоты твоей олимпийской перспективы! (нем.)

Не будьте так легкомысленны, ради бога! (нем.)

Какое мне до всего этого дело? (нем.)

Дядя Наци! Я мечусь, как футбольный мяч, — от одного к другому (нем.).

Она отсылает меня к тебе, ты меня учтиво спроваживаешь, и я болтаюсь тут, как дурак (нем.).

И я обращаю твое внимание на то, что пытаться выиграть дело с помощью трюков рискованно! (нем.)

Здесь, перед посторонними, я не мог говорить, но моя позиция такова: или мне, как юридическому представителю, дают полную свободу, или пусть оставят меня в покое! (нем.)

Нет! Нет! Еще бы такая публичная полемика с банком Глембай была бы лакомым куском для этого сброда! Только не газеты! Я решительно против! (нем.)

Это типично глембаевский предрассудок! (нем.)

Почему бы и нет! (франц.)

Полное достоинства и внушительное (нем.).

В курсе (франц.).

Газеты, видит бог, действительно отнюдь не подходящее средство; то есть газеты не являются, так сказать, подходящей сферой для дел столь деликатного свойства! (нем.)

Прискорбном (нем.).

Заниматься философствованием сейчас, этого я просто не понимаю (нем).

В этом вопросе у меня нет никаких задних мыслей (нем.).

Но, господа, объясните мне, наконец: компетентен в этом деле суд или нет? (нем.)

Имея в виду газеты, Шарлотта, имея в виду газеты — следовало бы… (нем.)

Что тебя публично оплюют, это издергает и более крепкие нервы, господа! Я не могу больше этого выдержать! (нем.)

Или я уеду! (нем.)

Ты сейчас говоришь в раздражении (нем.).

Я не дам себя замучить! Чем я виновата (нем.).

Я сделала все, что было в моих силах! (нем.)

Видимость! (нем.)

В этом нет ничего особенного (нем.).

Какое мне до этого дело? (нем.)

Позавчера, когда она была здесь, я ей сказала по-хорошему: пожалуйста, глубокоуважаемая барышня, вот вам пятьдесят крон и, прошу вас, оставьте меня в покое! (нем.)

О, эти пустые разглагольствования! (нем.)

По-моему, газеты — всего лишь однодневки! Эта дрянь будет прочтена и тут же забыта (нем.).

Мы только раздуем всю эту историю и усилим интерес к ней (нем.).

Так называемое общественное мнение — это, конечно, чепуха! (нем.)

Выпутываться из всего этого исходя из семейных предрассудков в теперешних обстоятельствах рискованно и лишено всякого смысла! (нем.)

Один момент, прошу вас! (нем.)

Я как раз хотел это сказать (нем.).

Эти «глупости» читает весь город, везде только и говорят об этом (нем.).

И другую сторону! (лат.)

На занятие, которое, по-моему, совершенно бесплодно. Впрочем, я не возражаю, пожалуйста. А ты, Шарлотта, что думаешь? (нем.)

О боже (нем.).

Мои нервы напряжены до предела. Все это так тягостно, так невыносимо! Я бы попросила чашку черного кофе (нем.).

Пожалуйста, Франц, виски и чашку черного кофе! Только быстро! Что же, если хотите, я не возражаю! Пуба, начинай, пожалуйста! (нем.)

Ну, кажется, уже довольно… Хватит… (нем.)

Это просто чудовищно — беспомощно сидеть и позволять изо дня в день выливать на тебя грязь. Я стала седой, мои нервы, мое сердце… все, все, ужасно… (нем.)

Ни с того ни с сего (нем.).

Как с имеющимся в наличии (нем.).

Конечно, если посмотреть налившимися кровью, красными, так называемыми классово-сознательными глазами (нем.).

Все это только слова! Слова! Слова! (нем.)

Оно просто бестактно! Какой-то старческий маразм! (нем.)

Я сказал это совершенно серьезно, вовсе не для эффекта. В самом деле нет, Шарлотта! (нем.)

Но, мама, послушай, мне бы хотелось… (нем.)

И дважды подчеркнуть (нем.).

Как хотите (нем.).

Так сказать, в юбилейном настроении (нем.)

Во всех подробностях (нем.).

В секрете (лат.).

Я сказал (лат.).

Путаница (лат.).

И, во всяком случае, я в ней ничего не понимаю! (нем.)

Ради господа бога (нем.).

Таким низким образом? (нем.)

Нужно подчеркнуть, что суд сам в этом убедился! (нем.)

Я не понимаю, о чем столько рассуждать? Во всяком случае, тому парню — я имею в виду газетчика, — по-моему, следовало бы надавать по морде! Тяжелые кавалерийские сабли особенно подходят для этого (нем.).

Чему ты смеешься, Лео? (нем.)

Я? Я смеялся? Нет, вовсе нет. Нисколько! (нем.)

Крайних (нем.).

И без того все это достаточно напряженно! (нем.)

Непоправимо (франц.).

Праву (лат.).

Тяжелыми кавалерийскими саблями (нем.).

Прислуга никого не впускает ко мне без доклада! (нем.)

Ну да, женщину и не впустили! (нем.)

Почему же ты не вмешался? (нем.)

Ты не понимаешь? (нем.)

Лучше смотреть в глаза верной собаке, чем слушать подобный вздор. Я не дам себя мучить (нем.).

Собирается гроза! (нем.)

Идем, Игорь, идем, красивая интеллигентная голова! Идем, милый, милый Игорь! (нем.)

Франц, принесите еще чашку черного кофе. И льду, пожалуйста! (нем.)

Это не вызывает сомнения (нем.).

Это мое глубочайшее убеждение (нем.).

Да, к сожалению, это так (нем.).

Каждая церковная кафедра — это своего рода адвокатская канцелярия. (Игра слов; по-немецки Kanzel — церковная кафедра, а Kanzlei — канцелярия) (нем.).

Бог присутствует во всем (лат.).

Не страх создал богов, но восхищение и благодарность (лат.).

«Нравственный миропорядок» (нем.).

Дух реальнейший, дух сам в себе (лат.).

Свет во мраке (лат.).

Твоя логика с каждым днем становится для меня все более загадочной! (нем.)

Это становится все темнее и загадочнее! (нем.)

Неприятный субъект, надо сказать! (нем.)

Слышишь, Фабрици! Гром! Ты слышишь? (нем.)

Правда, я и тогда не понимал бы вас, но все-таки смог бы простить! (нем.)

Подумал — сказал, сказал — сделал! (нем.)

Нет роз без шипов! (франц.)

Человек — раб привычки! (нем.)

Тогда хотя бы просто по-человечески: скажи мне, в чем дело? (нем.)

Заметь кстати (лат.).

Тише — стены имеют уши (франц.).

Ты вежливо указываешь мне на дверь! (нем.)

Я не указываю тебе вежливо на дверь, я только прошу тебя! (нем.)

Он был восходящей звездой венской и амстердамской бирж! (нем.)

Неприятный, «экстравагантный субъект» (нем.).

Неполноценный (нем.).

Все это бред! (нем.)

«Отче наш» (лат.).

И не введи нас во искушение (лат.).

Тоже еще благородный взгляд на вещи! (нем.)

Все это твои фантазии! (нем.)

Жизнерадостность (франц.).

Да что я говорю! Вся страна могла бы нажраться досыта на эти деньги! (нем.)

Да, да! Все это было в то время, когда она носила Алису. Ее путешествие в Доломитовые Альпы, ее загадочные ежегодные поездки на озеро Комо. Вот какова была твоя мамаша! (нем.)

Дай мне, пожалуйста, сказать! (нем.)

Чем ты меня попрекнул (нем.).

Может ли человек вообще иметь что-нибудь, за что не заплатил? (нем.)

Твое беспорядочное воспитание — лучшее свидетельство того, чем была твоя мать! (нем.)

А время проходит! (нем.)

Клеветать понапрасну ты умеешь. Да, да! Это единственное, что ты умеешь! (нем.)

Ей-богу? Это же гроша ломаного не стоит! А на кого ты похож? Таскаешься по свету, как шимпанзе, с этой своей кошутовской бородой, точно призрак! (нем.)

Национальное общество Даниэлли, Международное общество «Коньяк Даниэлли», Марокканский кредитный банк, Британская стальная корпорация.

Я путешествовал и наблюдал восход солнца в Альпах! (нем.)

И любуешься восходом солнца в Альпах! А мог бы ты им любоваться, если бы мы тут не надрывались? Да, мы, все мы, которые работают и рискуют! По-твоему, мир — бархатная шкатулка с генцианой и эдельвейсами! Брось, пожалуйста! (нем.)

И ты — мой сын? Мой единственный сын? (нем.)

А что получилось? (нем.)

Твое представление о красоте — бархатная шкатулка с альпийскими цветочками! Твой любимый цвет — золото! (нем.)

Больше мне нечего сказать! (нем.)

Несолидно и ненадежно. Дела с неграми несолидны! (нем.)

Но не так, как дела «Глембай Лимитед» (нем.)

Что несолидного в делах «Глембай Лимитед»? (нем.)

Знаменитый глембаевский мусорный картель? (нем.)

Всякая работа почетна! (нем.)

Взрывчатые вещества, насколько я знаю, при современном развитии технических наук абсолютно необходимы! (нем.)

Чрезвычайно полезные для общества продукты! (нем.)

Дело есть дело! Понятно? (франц.)

«Роскошные похороны» (франц.).

Ты совсем с ума спятил! (нем.)

«Дела есть дела» (франц.).

Кончим (франц.).

Нравственная нечистоплотность (англ.).

У тебя полное отсутствие уважения к родному отцу! (нем.)

Все твои официальные свидетели или мертвы или ничего не значат! Ты роешься в грязи, как пожиратель нечистот! (нем.)

Прежде чем старый сводник подсунул ее тебе? (нем.)

А теперь я — пожиратель нечистот? (нем.)

Пожалуйста, ни слова больше! (нем.)

Решающий довод (лат.).

То, что ты говоришь, — скотство, понятно тебе? И если ты скажешь еще хоть слово, я изобью тебя, как собаку! (нем.)

Что-о-о? (нем.)

Ты, так, своему отцу? (нем.)

Вот тебе то, чего ты добивался, на! (нем.)

Доказательство, убедительное для лица, к которому оно обращено (лат.).

Вашего кузена, господина Фабрици, и, как почетный конвой баронессы, подполковника императорской кавалерии Радкая (франц.).

Наша соната была поистине «лунной» сонатой (нем.).

Как бы фантазией (итал.).

Скажите, пожалуйста, ее превосходительству госпоже баронессе, чтобы она сейчас же пришла! Разбудите ее превосходительство, и поскорее! (нем.)

Прошу прощения, ваше превосходительство, я нигде не могу найти ее превосходительство! (нем.)

Что? Госпожи нет в ее комнате? А где Анита? Позовите Аниту! Пусть Анита придет сейчас же! Вы поняли? Аниту сюда! Быстро! (нем.)

Что с тобой? Ты страшно бледен! (нем.)

Где ты была? (нем.)

В саду дивный воздух, так легко дышится (нем.).

Ради Иисуса Христа! Что с тобой, Глембай? Лед, скорее лед, принесите лед! (нем.)

Старательно, старательно работает косарь! Еще бы, двадцать четыре часа в сутки! (нем.)

Да, это вы очень верно подметили, господин доктор! На похоронах всегда весело! Это всегда своего рода спектакль (нем.).

Удивительно, на похоронах всегда видишь зонты! (нем.)

Вы не замечали? (нем.)

Все шутят, острят! (нем.)

На этом пути человек совершенно одинок! (нем.)

Когда человек мертв, он не может быть одиноким (нем.).

Причина творящая, формирующая и конечная! (лат.)

«И сама материя, если ее внимательно рассмотреть, состоит из бестелесных качеств!» (лат.)

Высшая сила (лат.).

Как удар грома! Да, да! (нем.)

Человек просто сбрасывает с себя все (нем.).

И высочайшие благодарности тоже! (нем.)

Вот! (франц.)

Акционерное общество (франц.).

И все это человек сбрасывает с себя! Все снимает! В самом деле ужасно! (нем.)

«Триумф смерти» (итал.).

Действительно омерзительная картина! (нем.)

Здесь что-то кроется! (нем.)

Да, это действительно колоссально! Ничего столь же колоссально впечатляющего я не видел уже очень, очень давно! Это совершенно оригинальная манера! (нем.)

Слабо. Очень слабо! (нем.)

В живописи после Швинда я, собственно, ничего не понимаю (нем.).

Тогда в самом деле тут что-то есть! (нем.)

Это хорошо, как какой-нибудь солидный Мунх! (нем.)

Положение в настоящее время (лат).

Этого я в самом деле не знаю. Конечно. Сын, господин доктор Леоне Глембай находится в Загребе уже неделю! Он приехал на юбилейные торжества. Пожалуйста. Итак, до свидания, господин генеральный директор! (нем.)

Я тотчас вернусь! Целую руку! (нем.)

Ты слышал? Пассив в пять миллионов! (нем.)

Я сразу подумал: за этим что-то кроется! (нем.)

И потом этот патетический трезвон в прессе по поводу высочайшей благодарности! (нем.)

Это просто бестактно (нем.).

И потом эти фанфары на приеме в Торговой палате! Я сразу про себя подумал (нем.).

Ну что ж, я поздравляю Фридмана и управляющего! Благодарю покорно! (нем.)

Путешествие на Север, путешествие в Египет, путешествие в тропики, один особняк на Господской улице в Вене, другой, тот, что подарен Кастелли, рядом с храмом кармелитов! Всему есть предел! (нем.)

Но теперь — почему бы и нет? (нем.)

Пуба рассказал мне это как деловую тайну! (нем.)

Как негатив и позитив уже с давних пор! Скрытая грызня! (нем.)

Сказал мне, что Леоне был весь залит кровью! (нем.)

Ну, так я тебе расскажу… (нем.)

Да! Так-то, дорогой Альтман! (нем.)

Странно! (нем.)

Каждая минута распределена (нем.).

А твой исходный пункт — обмен веществ. Поэтому… (нем.)

Во всяком случае, он не повредит! (нем.)

Спасайся кто может! (франц.)

А еще говорили — легенда Барбоци, что Глембаи — убийцы и шулера! (нем.)

Если это действительно крах, бедняжке придется еще много выстрадать! (нем.)

А этот ужасен! (нем.)

Будьте так любезны! (нем.)

Пожалуйста, сию минуту! (нем.)

Особняк в Триесте вы себе обеспечили, а завещание, к счастью, исчезло! (нем.)

Мне это совершенно безразлично! Деловой стороной я никогда не интересовалась! (нем.)

Так чистосердечно и простодушно! (нем.)

Почему вы молчите, Лео? (нем.)

К чему все это? (нем.)

Бог свидетель! (нем.)

Из-за прислуги я не могла выйти из комнаты! Я слышала все! (нем.)

Нет, нет, этого я не говорила, Лео, вы все извращаете! (нем.)

Я только хотела сказать, что я к вам отношусь гораздо терпимее, чем вы ко мне! (нем.)

Объясните мне, пожалуйста, почему? Скажите хоть слово! (нем.)

Что я вам должен объяснить? (нем.)

Вы этого не знаете! Вы этого не понимаете! (нем.)

Это то самое (нем.).

Чего я не могу понять (нем.).

Я ни слова не понимаю! (нем.)

Эта беготня действует мне на нервы (нем.).

Ради господа бога (нем.).

Таков ход ваших мыслей. Что я еще должен объяснять? (нем.)

Напротив, я сказала, что вас нельзя считать ответственным за смерть отца. Вот что я сказала! (нем.)

Как кривое зеркало. Это просто болезнь! (нем.)

В этом нет ни слова правды! Молодой Зигмунтович был в меня влюблен, это так (нем.).

Что я была шлюхой (нем.).

А я? Разве я не была всегда последовательно откровенной — хотя бы в этом отношении! (нем.)

Тогда я была для вас «эротически интеллигентной» (нем.).

«Она шлюха», но именно вам, бравирующему своей логикой (нем.).

Между шлюхой и «эротически интеллигентной» дамой! (нем.)

Ничего не могу с собой поделать — всегда, когда я думаю об этом, мне становится грустно! (нем.)

Впервые я совершенно забыла все обычное, плотское, тогда я пережила с вами нечто нематериальное (нем.).

Тогда, когда я, готовая к честным выводам, ждала вашего решения из Кембриджа, обрушился удар! (нем.)

Все мои письма оставались без ответа! (нем.)

Не прилагая к этому никаких усилий (нем.).

Лео, вы не знаете, как все было! (нем.)

И я держалась честно и лояльно до последней минуты! В этом отношении я совершенно чиста! (нем.)

«Шлюха!» Очень легко сказать «шлюха»! Еще бы! (нем.)

Почтенный старый господин — великий жупан и аристократ (нем.).

Телесное в нас — не грязно! (нем.)

Я этого не отрицаю! Я честна! (нем.)

Да, и камердинеров, и мелких чиновников; и каждый раз со мной случалось одно и то же: почти все те, кто пресмыкается перед нами, потом нас так страшно пачкают с высоты своего достоинства, что просто непостижимо! И это мужчины и джентльмены? (нем.)

Именно по отношению к вам я никогда не была шлюхой! Именно с вами! Никогда! (нем.)м.)

Именно вы! (нем.)

Вы должны это понять. Свое детство я провела не так, как вы, игравший на кирманском ковре в «Тысячу и одну ночь»! (нем.)

Мой брак с Глембаем был финансовой сделкой! (нем.)

Не знаю, может быть, над нами существует Что-то (нем.).

Бессовестным, жестоким и страшным был этот Глембай (нем.).

Как червя (нем.).

Все страшное и темное в этом ребенке (нем.).

Ну, хорошо, мальчишеская шалость, чуть не кончившаяся кровопролитием! (нем.)

Самое страшное то, что я об этом знала! (нем.)

Действительный статский советник (нем.).

Клянусь Богородицей, я за это кровью заплатила! (нем.)

Этой смерти я не хотела! Боже мой, он влюбился в меня во время заседаний Благотворительного комитета — фантазер, шалая голова! Бедняга! (нем.)

Любопытно! (нем.)

Но это совсем неплохо! Малыш, кажется, был талантлив! Прекрасно! Это просто превосходно! Послушайте, как это прекрасно! (нем.).

Бедняга! Он и в самом деле повесился! (нем.)

Мы нашли галстук, Шарлотта, слуга принесет его! И ботинки тоже! (нем.)

Иоганн, наденьте, пожалуйста, его превосходительству ботинки, хорошо? (нем.)

По-моему, вот этот широкий лучше, он кажется более старомодным! Так! А теперь я сама. Мерси! Только бы убрать этот невозможный галстук! Сейчас он выглядит все-таки лучше! (нем.)

Меня? Что такое? Зачем я ему? Скажите ему, пожалуйста, что я сейчас не в состоянии разговаривать! Ведь пять часов утра! (нем.)

Мой счет в «Торговом банке»? (нем.)

Невозможно. Это невозможно! Ведь мои вклады в венском Итальянском банке! (нем.)

Ну, конечно, Глембаи же — порядочные люди! (нем.)

Будь проклят час, когда я встретила этого подлеца! Жулик несчастный! Мои деньги, заработанные такой ценой (нем.).

Я ограблена (нем.).

Мерзавец, несчастный, вор… (нем.)

И такой, как вы, еще будет мне предписывать, как мне вести себя? (нем.)

Везде он меня обворовал! Я ограблена, понимаете вы это? Эта старая свинья меня ограбила! Свиньи вы и мерзавцы, вот вы кто! (нем.)

Так ведут себя уличные девки, а не монахини! Здесь не публичный дом! Я не позволю, чтобы такая свинья, как вы, говорила со мной подобным образом! (нем.)

Что мне еще терять? (нем.)

Он украл мои добытые кровью деньги! Что ты тут прикидываешься святошей? Будто неизвестно, что ты в связи с кардиналом Монтенуово — иди ты подальше!.. (нем.)

Ни слова больше. Вон из комнаты! (нем.)

Чтобы здесь, перед этим мертвым негодяем (нем.).

Но не здесь (нем.).

Как каракатица, скрылись в потемках (нем.).

Что вам от меня нужно? Старик меня обокрал, подло обокрал! (нем.)

Особа, которая пришла сюда прямо из дома свиданий, должна здесь молчать! Понятно? (нем.)

Вы должны здесь молчать! (нем.)

Я должна молчать? (нем.)

С этой ханжой! (нем.)

Ну и свиньи же вы все! Воры и убийцы, правильно сказала старая Барбоци — воры и убийцы! (нем.)

Ни слова больше! (нем.)

Что вам от меня надо? Оставьте меня! Оставьте меня, убийца! (нем.)

«Помогите! Помогите!» (нем.)

M. Krleža. Moj obračun s njima, Zagreb, 1932, str. 149—150.

M. Krleža. Moj obračun s njima, Zagreb, 1932, str. 151.

M. Krleža. Moj obračun s njima, Zagreb, 1932, str. 207—208.

M. Krleža. Moja ratna lirika. Sabr. dela, knj. 13, str. 39.