27 ноября 1095 папа Римский Урбан II в городе Клермонте объявил о подготовке первого крестового похода в городе Иерусалим для освобождения Гроба Господня, захваченного неверными.

В мае 1096 года на Обетованную землю отправились беспорядочные толпы под предводительством Петра Амьенского и Вальтера Голяка, которые были истреблены отчасти в Венгрии и Сербии, а отчати в Малой Азии. В августе 1096 года в поход отправилось настоящее войско Готфрида Бульонского, герцога Нижней Лотарингии, и его брата Балдуина. Общая численность войск достигала четырехсот тысяч человек. Они взяли Никею (1097), Антиохию и Эдессу (1098) и Иерусалим (13 июля 1099).

Готфрид стал «защитником Святого Гроба», а брат его — первым королем Иерусалима (1100).

Всего (до конца XIII века) было восемь походов, из которых последующий был менее удачным, чем предыдущий.

Освобожденный было Иерусалим крестоносцы окончательно потеряли в 1244 году.

Период крестовых походов длился около двухсот лет — с конца XI века до последней трети XIII века.

Само название этих походов возникло вследствии того, что участники походов носили на своих одеяниях нашитые кресты.

За столетия крестовых походов Европа осознала себя как единое целое. Торговля с Востоком способствовала росту городов и денежного обращения, что неизбежно приводило к упадку феодализма. Предметы роскоши, а также всевозможные специи и курения, сахар и цитрусовые совершенно изменили быт европейской аристократии. Именно в это время Европа подробно знакомится с греческой философией и арабской медициной и автономией.

Активное участие в торговле принимает церковь, которая поначалу и была единственной силой в Европе, обладающей деньгами. В течение следующих XI–XII веков монастыри играли роль «кредитных касс». Святая Церковь в это время покровительствовала купцам и развитию торговли. Именно она «субсидировала» Первый крестовый поход.

Благодяря захвату Палестины европейцы получили возможность контролировать торговлю в Леванте. Левантом называли все восточно-средиземноморские страны — Египет, Турцию, Ливан, Сирию и Палестину.

Одним из главных результатов крестовых походов для Европы было создание военно-монашеских орденов, многие из которых в измененном виде просуществовали до XX века.

Особенно известны три ордена госпитальеров (иоанниты), хромовники (тамплиеры), тевтонцы.

Свое название иоанниты получили от госпиталя, основанного в XI веке под Иерусалимом амальфийским купцом Панталеоном Мауро. Основной целью этого ордена был уход за ранеными и больными паломниками и крестоносцами. На их стяге был изображен восьмиконечный белый крест. Полное название Ордена иоаннитов — Орден всадников госпиталя святого Иоанна Иерусалимского.

Другой известный духовно-рыцарский Орден тевтонцев возник в Иерусалиме в 1128 году и основан немцами, поэтому часто называется Прусским или Немецким орденом. Орден просуществовал до начала XIX века и был уничтожен декретом Наполеона I. Полное название этого ордена — Орден дома святой Марии Тевтонской.

Орден тамплиеров был основан в 1119 году Гугоном Паенским и Готфридом Сент-Омером с целью защиты пилигримов, отправляющихся в Иерусалим. Название ордена происходит от дворца, построенного на том месте, где некогда располагался храм Соломона (tempter). Особенно могуществен орден был в XIII веке. В это время Великий магистр носил княжеский титул, а провинции ордена были подчинены великим приорам. Одеждой тамплиеров была белая мантия с восьмиконечным красным крестом.

Этот орден называют также Орденом Храма.

Филипп IV Французский, по прозвищу Красивый, завидуя богатству тамплиеров, обвинил их в ереси. Было выдвинуто обвинение, что они «отреклись от Господа, попрали крест ногами и плевали на него». По желанию Филиппа, папа Римский Климент V упразднил орден в 1312 году. Этому предшествовало сожжение на костре 54 рыцарей в 1310 году, а в 1313 году был сожжен и Великий магистр ордена Молэ. После роспуска этого ордена многие перешли в ордена тевтонцев и иоаннитов.

Об одном из крестовых походов Вы и прочтете в книге известного русского писателя Вольдемара Балязина.

И еще — об Иоганне фон Шильтбергере, немецком Марко Поло…

Я взглянул ему в глаза и ахнул — мальчишка был вылитая бабка: глазища серые в мохнатых ресницах, нос вздернут, как и у всех Егеров, сколько я их знал. Только рот с приподнятыми уголками губ, должно быть передался от матери, потому, что не было среди родичей Сабины веселых. Всякие были, а вот веселых не припомню. Он смотрел на меня, и не было в глазах его ни дружелюбия, ни настороженности. Может быть, немного любопытства. Так смотрят на очень большое и очень старое дерево, на прирученного зверя. В общем на то, что увидишь не каждый день, но от чего тебе самому не будет ни вреда, ни пользы.

— Как звать тебя? — спросил я.

— Освальд, — ответил он тотчас же. «Вот как, — подумал я, — значит, Освальд. Еще один Освальд идет в еще один крестовый поход».

А мальчишке сказал:

— Ну что же, Освальд, я тоже как-то попробовал освободить Гроб Господень, только у меня из этого ничего не получилось.

— Когда это было! — воскликнул юнец. И полуироническая, полупрезрительная гримаса перекосила его лицо.

«Вылитая Сабина», — подумал я снова, увидев, как чуть сморщился его нос и глаза сузились, будто он прицеливался или пытался разглядеть что-то мелкое.

Однако надо отдать ему должное, он тут же склонил голову и произнес покорно, как того требовал обычай и куртуазна:

— Простите меня, я хотел сказать, что мы-то освободим Святую Землю. Просто потому что мы сильнее сарацин.

«Мы тоже считали себя сильнее всех на свете, — подумал я. — А впрочем, может ли думать иначе крестоносец, отправляющийся на войну? Если он будет думать по-другому, то лучше ему сидеть дома».

А мальчишке сказал:

— Дело не в том, Освальд, сильнее вы или слабее. Дело в том, что вы — крестоносцы. А крестоносец обязан идти в поход чтобы его там ни ожидало: смерть от голода или сокровища, плен или победа.

Освальд впервые взглянул на меня с интересом.

— Вы тогда тоже так думали?

— Когда шел в свой поход?

— Да.

— Тоже так думал.

— А сейчас?

Я почувствовал неловкость. Мне нельзя было его обманывать. Пятьдесят лет назад я сам был таким.

— Нет, Освальд. Сейчас я так не думаю. Потому, что я — бывший крестоносец.

Освальд понимающе кивнул.

— Я понял. Я думаю, что до самой смерти буду крестоносцем.

— Многие до самой смерти остаются крестоносцами, — сказал я. — Это как у кого получится. У меня, вот, не получилось.

Освальд и двое его попутчиков остановились у меня, в замке Фобург, на день-другой. Их ждал Дунай, потом Болгария, потом… Неизвестно, что ждало их потом.

Я поднялся к себе в спальню. Разделся. Залез под одеяло и долго лежал тихо-тихо. Мальчишка разбередил давно уснувшее. Я видел его густые широкие брови, упрямый взгляд, короткий нос триумфатора и слышал его голос, звеневший сдержанной неукротимостью сильного молодого человека, знающего истину.

Видел-то я его, а вспоминал себя, такого, как он сегодня. И еще его покойную бабку Сабину, которая была двумя годами старше меня.

Ах, Сабина, Сабина! Пятьдесят лет назад не было во всей Швабии девчонки прелестнее ее. Красивее были, а прелестнее — нет. Наверное, и в Тироле тоже не было. Потому-то сам Освальд фон Волькенштейн именно Сабину умолял стать его дамой сердца, презрев, как рассказывали, благосклонность многих красавиц Парижа и Прованса.

Освальд фон Волькенштейн… Теперь наступил твой черед придти ко мне. Я закрыл глаза, и Освальд встал передо мной таким, каким я увидел его весной девяносто четвертого года…

Все это началось неподалеку отсюда, в замке Шильтберг, у Айхаха. Тогда тоже была весна и крестоносцы тоже шли к Дунаю. Каждый день в наш замок приходили рыцари и богомольцы, паломники^{2} и оруженосцы — молодые и старые, худые и толстые, богатые и нищие. Не знаю, кого из них было больше. Кажется, все же — молодых и нищих. Тогда, в девяносто четвертом году, венгерский король Зигмунд^{3} собирал крестоносцев, потому что язычники причинили много вреда его королевству.

Мой господин Леонгард фон Рихартингер, другие сеньоры и рыцари, живо обсуждали все это. Многие из них говорили, что и они не прочь послужить христианству.

Мне шел тогда четырнадцатый год, и я очень хотел посмотреть новые земли и страны. Трудности и опасности не пугали меня. Я был молод, здоров, силен, а о моих спутниках нечего и говорить — едва ли нашлись бы рыцари равные им по ратному мастерству в какой-нибудь иной христианской стране. Что могло испугать меня в окружении таких молодцов? Что могло со мной случиться, если Зигмунд Венгерский представлялся мне Артуром Великим, а мой сеньор — славным Гамуратом^{4}, о котором знает всякий, кто читал «Парцифаль». А кто же в наши дни не читал «Парцифаль»? Однако я грезил, а у матушки были иные планы, и она ни за что не хотела отпускать меня из дома.

Не знаю, исполнилась ли бы моя мечта, если бы в самом конце апреля в наш замок не приехал Освальд фон Волькенштейн. Он объявился близко к вечеру. И хотя приехал один, без слуг и оруженосцев, у нас в замке все засуетились, будто пожаловал герцог со свитой или какой-нибудь старый и богатый родственник, от которого непременно должно было остаться хорошее наследство.

Матушка, вскинув руки, побежала переодеваться, повара на кухне застучали ножами, мажордом не успевал рассылать слуг. Я сел в большой зале возле камина и стал ждать, когда гость спустится из предоставленной ему комнаты, с нетерпением поглядывая на лестницу, ведущую в Большой Каминный зал.

Освальд появился на лестнице совершенно неслышно. И стоял там молча, глядя на то, как слуги накрывают на стол. Затем перевел глаза на огонь в камине, и лицо его стало печальным. Чуть погодя он заметил меня, и поймав мой ищущий взгляд, неожиданно улыбнулся. Он и так был красив — высокий, стройный, с глазами пророка, но когда он улыбался — не было прекраснее его никого на свете! Так, улыбаясь, и глядя мне прямо в глаза, Освальд фон Волькенштейн медленно спустился по лестнице и подошел ко мне. Я встал еще до того как он приблизился, и стоял, склонив голову в почтительном ожидании. Не хотелось мне показаться стоеросовой деревенщиной столь куртуазному кавалеру. Ведь Освальд был непросто графом фон Волькенштейном — выходцем из древнейшей и благороднейшей фамилии Филандеров, — но более того — он был менестрелем, стихи и песни которого с недавних пор читали и пели в Тироле и в Баварии, хотя было ему тогда едва ли более восемнадцати. Он подошел ко мне и коснулся рукой плеча. Это был жест дружбы, и я почувствовал, как теплая волна восторга и благодарности заливает мне сердце.

— Ханс фон Шильтбергер? — спросил он.

— Да, — ответил я, приятно пораженный тем, что он знает мое имя.

— Освальд фон Волькенштейн, — мягко проговорил он и изящно наклонил голову. Он не прибавил — «граф», но не это было для меня главным. Более всего располагал тон менестреля, говорившего со мной, как с равным. Я молчал от неожиданности и смущения, не зная, о чем заговорить. Он нашелся и тут.

— Я слышал, ты собираешься в Святую Землю?

И здесь я вконец растерялся. Я готов был лучше умереть, чем сказать, что матушка не позволяет мне идти в поход после того, как он признал меня равным. Нет, признаться в этом я не мог. И потому — стоял молча, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Кажется, он все понял.

— В восемьдесят седьмом году, когда мне было десять лет, мой отец взял меня в Крестовый поход против ируссов. Но ведь у тебя нет отца, и я хорошо понимаю твою мать — она не знает, кому поручить тебя.

— Если бы пошел мой господин Леонгард фон Рихартингер… — начал я.

— Он пойдет, я знаю это наверное, — заверил меня Волькенштейн. — Возможно, я пойду в одном с ним отряде.

Я взглянул ему в глаза, и этот ясновидец — так по крайней мере казалось мне тогда — ни о чем более не спрашивая, проговорил участливо, но без всякого снисхождения, которое могло бы задеть меня:

— Хочешь, я поговорю об этом с твоей матушкой?

Я не верил своему счастью: пойти в поход с самим Волькенштейном! Это значит, что возле него, а значит и возле меня, будут знатнейшие рыцари Европы! Это значит, что если повезет и если я окажусь достоин — мое имя будет на устах всех миннезингеров и трубадуров. А сколько интересных рассказов услышат от меня близкие, когда через год-два мы — победителями — вернемся домой!

Я уже видел восторженно-завистливые взгляды моих сверстников из соседних поместий — маменькиных сынков, отсиживавшихся под юбками своих тетушек и бабушек, в то время как я сражался и побеждал. Видел и ласковые взоры их хорошеньких сестер. Но в это время в залу вошла матушка. Ей было тогда лет тридцать шесть. Она вдовела уже пятый год, но я не помню ни одного дня, когда бы она не ходила во всем черном.

Сейчас-то я понимаю, что черное было весьма ей к лицу, но тогда я не замечал этого, да и матушка казалась мне чуть ли не старухой. На этот раз она надела лиловое платье, которое шло ей еще более, чем траурные вдовьи одежды.

Матушка взглянула на гостя, мгновенно зарделась и тут же опустила глаза. Смутился и Волькенштейн. Впрочем, миннезингер сразу взял себя в руки.

Учтиво склонившись, как того требовали правила придворного вежества, начинавшие в ту пору проникать к нам из Прованса, Волькенштейн проговорил учтиво:

— Мадам, я счастлив познакомиться с дамой, столь известной своим благочестием и рачительностью.

Матушка покраснела еще больше: и она, и я впервые услышали в нашем доме слово «мадам», к тому же — ох, и не прост оказался этот миннезингер! — он не только знал мое имя, еще не познакомившись со мною: он знал и то, что более всего льстило самолюбию матушки — она считала себя необыкновенно хозяйственной, хотя едва ли кто-либо из наших соседей-помещиков, не кривя душой, мог согласиться с этим. Но ведь Волькенштейн не был нашим соседом и мог чистосердечно заблуждаться на счет матушкиных добродетелей. Ну, а что до благочестия, то какая вдова, если она пять лет не снимает траура, не пропускает ни одной церковной службы и при всем прочем живет в честном вдовстве, не считает себя ангелом во плоти?

От этих слов матушка выпрямилась, глаза ее засверкали, голос стал молодым и звонким. Она указала Волькенштейну место во главе стола и, изящно подобрав юбки, села рядом. С другой стороны она посадила меня, и ужин начался. Я хорошо помню, как Волькенштейн сначала предложил тост за матушку, а затем очень осторожно предложил выпить за тех Шильтбергеров, которых нет теперь в доме. Наверное, он все-таки знал о нашей семье далеко не все и таким образом предлагал матушке самой рассказать обо всех домочадцах. Кажется, ей не хотелось признаваться в том, что у нее четверо сыновей и что я — самый младший из них. И потому она сказала:

— Мой покойных супруг по праву старшего в семействе фон Шильтбергеров исправлял должность маршала двора при нашем добром герцоге. По смерти моего супруга я отправила в Мюнхен моего старшего сына — Герлаха: должность маршала двора — наследственная в роде Шильтбергеров.

Чуть поколебавшись, матушка вдруг сказала с какой-то отчаянностью:

— У меня четверо мальчиков, господин граф. Все они погодки. И оттого что я слишком рано вышла замуж — мне не было тогда и шестнадцати, — мой старший сын, кажется, ваш ровесник, господин фон Вилькенштейн: ему недавно сравнялось девятнадцать.

— Мой второй сын — Вилли — школяр, — продолжала матушка с печальным спокойствием. — В позапрошлом году он уехал учиться в Париж.

Волькенштейн понимающе улыбнулся. Без слов было ясно, что он уже побывал в Париже и знает о его университете и студентах гораздо больше, чем мы с матуш-кой.

И вдруг что-то озорное и совсем уж мальчишеское мелькнуло в глазах Волькенштейна.

— Я бывал в Париже, мадам. И сейчас мне пришла на память песенка наших школяров, которые учатся там.

Матушка улыбнулась.

И Волькенштейн запел. Пел он тихо, но чувствовалось, что если потребуется, то голос его заполнит самый большой собор.

Во французской стороне На чужой планете Предстоит учиться мне В университете. До чего тоскую я — Не сказать словами. Плачьте ж, милые друзья, Горькими слезами. На прощание пожмем Мы друг другу руки И покинет отчий дом Мученик науки. Вот стою, держу весло — Через миг отчалю, Сердце бедное свело Скорбью и печалью. Тихо плещется вода, Голубая лента, Вспоминайте иногда Вашего студента. Ну, так будьте же всегда Живы и здоровы, Верю, день придет, когда Свидимся мы снова. Всех вас вместе соберу, Если на чужбине Я случайно не помру От своей латыни. Если не сведут с ума Римляне и греки, Сочинившие тома Для библиотеки. Если те профессора, Что студентов учат Горемыку школяра Насмерть не замучат. Если насмерть не упьюсь На хмельной пирушке — Обязательно вернусь К вам, друзья, подружки!

— Вот такая вот песня, — улыбнувшись, и будто извиняясь, проговорил менестрель и опустил глаза.

Матушка неодобрительно поджала губы.

— Эту песню написали вы? — спросила она со строгой неприязненностью.

— Нет, мадам. Это — старая песня. Она называется «Прощание со Швабией», и я прочел ее в песеннике «Кармина Бурана», составленном вагантами^{5}.

— Так вот, — продолжила начатый ею рассказ матушка, — к счастью, другой мой сын — Салентин — не пошел по пути Вилли и в прошлом, 1395 году уехал в Пруссию. Он готовится стать рыцарем в ордене Святой Девы Марии Тевтонской.

Волькенштейн согнал улыбку с лица и с видом озабоченным и хмурым, так же понимающе, кивнул снова. Это означало, что он бывал и там, и житье рыцарей в Пруссии, не столь беззаботное и веселое, как у школяров Латинского квартала, тоже знакомо ему не понаслышке.

— И вот, — матушка кивнула в мою сторону, — мой самый маленький — Ханс. — При слове «маленький» она улыбнулась, а я смутился еще больше.

— Вы богатая женщина, мадам, — вступил в разговор Волькенштейн. — Все ваши сыновья служат и учатся, как и пристало благородным рыцарям. Ну, а что касается Иоганна — о, как я был благодарен за этого «Иоганна»! — то сам Бог предопределил ему путь крестоносца.

Матушке это явно не понравилось.

— Почему же, господин фон Волькенштейн? — спросила она сухо.

— Охотно отвечу, мадам. Ваш старший сын унаследовал не только место маршала при дворе, но и в свое время станет единственным законным хозяином замка Шильтберг и всех иных владений и угодий, принадлежащих вашей семье. Судьба двух других сыновей в их собственных руках: один будет служить пером, другой — мечом. А вот Иоганну придется заботиться о себе самому.

— Я уверена, что Герлах никогда не оставит Ханса, — чуть обиженно проговорила матушка.

Волькенштейн только слегка приподнял брови и тихо вздохнул:

— Ваш Герлах, наверное, добрый брат и послушный сын, но кто знает, какая достанется ему жена и унаследуют ли достоинства отца его будущие дети?

И матушка, немного подумав, согласно кивнула головой:

— В наш век, господин граф, все так непрочно. Так мало добрых людей. Всякий норовит урвать побольше для себя за счет другого. Даже родные братья порой не слышат голоса крови.

Видать, недаром странствовал по свету Освальд фон Волькенштейн: в свои годы он и вел себя, и рассуждал, как будто голова его была седа, а сердце давно искушено всеми соблазнами.

Чуть скосив глаза в мою сторону, и тем давая понять мне, что сейчас-то и начнется разговор, которого я так жду, Волькенштейн повернулся к матушке и проговорил сочувственно и, как мне показалось, чуть вкрадчиво:

— Я не ошибся, мадам, назвав вас мудрой женщиной. (Когда он так назвал матушку, я, убей меня гром, не слышал. Однако она снова зарделась, и с ожиданием приятного разговора, который должен был последовать за столь обещающим началом, взглянула на молодого кавалера с доверчивой радостью.) И сейчас именно к этому качеству — к вашей мудрости — я и хочу обратиться.

Матушка наклонила голову с горделивым согласием.

— Вы сказали, мадам, что ваши старшие сыновья уже обеспечили себе место в рядах сословия меча и мантии. А Иоганн еще не сделал этого. Но ведь ему уже четырнадцать.

— Всего-навсего четырнадцать, — тихо проговорила матушка.

— Уже четырнадцать, — без прежней мягкой учтивости перебил ее Волькенштейн. — Я пошел в свой первый поход, когда мне сравнялось десять. И уверяю вас, болота Литвы и Пруссии не менее опасны, чем пески и скалы Святой Земли. А стрелы ятвягов и самогитов ничуть не тупее сарацинских^{6}.

— Но с вами, наверное, был кто-нибудь из родственников: отец или дядя, старший брат или еще кто-то?

— Не скрою, мадам, — со мною был мой отец. Но не скрою, что если бы его и не было, наш поход завершился бы точно так же.

— В военных предприятиях, — произнес Волькенштейн снисходительно, — почти все зависит от общего хода дел. Если поход проходит удачно и завершается победой, то этот успех принадлежит всем. И, как мне приходилось замечать, в таких походах мало кто гибнет. А общий ход дела, мадам, зависит в свою очередь от общих усилий. И потому жизнь каждого зависит от всех его товарищей, а не только от отца или брата, если они находятся даже рядом с тобой.

Я могу привести множество примеров, когда незнакомые люди выручали один другого из опаснейших положений, а родственники или соседи, пошедшие в поход или были далеко, или — что гораздо хуже — теряли присутствие духа и оказывались совершенно беспомощными.

— Хорошо, господин граф, — согласилась матушка, — вы — рыцарь, вы прошли через все это, возможно, в том, что вы сказали — истина. Однако же, ответьте мне еще на один вопрос: что даст все это моему мальчику?

Волькенштейн непритворно удивился.

— Вы, вдова дворянина и мать четырех дворян, спрашиваете меня, что дает военная служба молодому человеку под знаменами короля? Я отвечу — ничего, кроме звания рыцаря и того, что он будет до конца жизни своим в этом самом славном из всех сословий.

Душа моя, казалось, готова была взлететь под высокий потолок Каминного зала. Райские птицы пели во мне, но не только они одни — боевой рев медных труб и турьих рогов перекрывал их сладкогласое пение.

«Ничего, кроме звания рыцаря и того, что он будет до конца жизни своим в этом самом славном из всех сословий!» — повторял я в упоенье, и ни одна из песен миннезингера^{7} не казалась мне лучше.

— Мужчине может это и в самом деле важно, — проговорила матушка, — но женщина предпочла бы что-нибудь более земное. А что, если Ханс не вернется домой? И окажется среди тех немногочисленных, которые остаются на чужбине? Матери, согласитесь, небольшая утеха оттого, что где-то на краю пустыни появится еще один крест, на котором будет распята еще одна рваная кольчуга.

Волькенштейн молчал, опустив глаза.

— Я понимаю ваши чувства матери, мадам. Но, если не это, тогда Иоганну суждено стать мирным швабским свинопасом. И жизнь его пройдет между навозными кучами на скотном дворе и разборами крестьянских жалоб о потраве ржи соседскими телятами.

Я тотчас же вообразил и это.

Метким стрелком оказался граф Освальд фон Волькенштейн! Мгновенно все во мне заклокотало. Как! Я — свинопас?!

И тут миннезингер протянул мне руку помощи.

— Может быть, вы позволите и ему сказать что-нибудь? — спросил наш гость и взглянул на меня ободряюще.

Матушка молчала. Молчал и Волькенштейн. И я, черт меня побери, тоже, как воды в рот набрал.

— Вот видите, он еще совсем ребенок, — облегченно проговорила матушка, — он и сам не знает чего ему хочется.

— Выходит что так, — проронил Волькенштейн и встал.

И тут меня прорвало.

— Вовсе я не ребенок! — крикнул я запальчиво. — Вовсе не ребенок! И если хотите знать, то я лучше погибну, или всю жизнь проведу у неверных в неволе, чем буду пасти свиней и судить-рядить наших Михелей!

Матушка с печальным неодобрением поглядела на гостя — стало быть, задели меня его слова, если я тут же, как эхо, повторил их.

— А если вы не согласитесь отпустить меня в поход с господами фон Волькенштейном и фон Рихартингером, то я просто-напросто убегу из дома!

— А вот этого делать не следует, — произнес Волькенштейн, будто он был не на четыре года старше меня, а, по меньшей мере, приходился мне дедушкой. — Сколько раз я убеждался в том, как плохо кончали мальчишки, пускавшиеся в дорогу на свой страх и риск. Это в сто раз опаснее, чем идти в поход с рыцарским войском.

Матушка встала, поджав губы.

— Прощайте, — проронила она сухо и чопорно, не добавляя обычного — «господин граф».

Волькенштейн смущенно поклонился ей вслед.

— Спокойной ночи, рыцарь, — сказал он мне, когда матушка вышла из зала. И потрепал меня по волосам.

Утром матушка долго не выходила из спальни, а когда я, наконец, ее встретил — глаза матушки были заплаканы и было видно, что ночь она провела без сна.

В середине дня Волькенштейн собрался уезжать. Когда он пришел прощаться, матушка позвала меня к себе.

— Я хочу задать вам только один вопрос, господин фон Волькенштейн, — сказала она с плохо скрытым вызовом.

Волькенштейн чуть приподнял голову и с подчеркнутым спокойствием посмотрел ей в глаза.

— А вы сами почему идете в Святую Землю?

— Я тоже младший в семье, мадам. Однако не в этом дело. Я не ищу сокровищ. Мне нужна слава.

— Вам так ее не хватает?

— Ее не хватает моей даме сердца, мадам.

Матушка смутилась. Растерянно перебирая пальцами края рукавов, она пробормотала:

— Ужасные времена! В дни моей молодости мне более всего не хватало того, чтобы мой возлюбленный был рядом со мной.

— Вы другая женщина, мадам, — сказал Волькенштейн, и я увидел в глазах его глухую тоску.

— Кто же ваша дама? — спросил я тихо: во всех романах, какие я к тому времени прочитал, — а их было у нас целых три! — единогласно объявлялось — всякий рыцарь должен елико возможно прославлять свою даму и на всех перекрестках провозглашать ее имя, а более всего неукоснительно исполнять любую ее прихоть, какой бы она ни была.

Волькенштейн печально взглянул на меня и, по-видимому, догадавшись из какого источника почерпнуто мое любопытство, проговорил со снисходительной иронией знаменитую фразу, которую произносили все герои рыцарских романов:

— Благодарнейшая из благодарных и прекраснейшая из прекрасных — Сабина Егер.

Так я впервые услышал это имя.

* * *

А теперь внук Сабины спит в моем доме и я неотступно думаю о нем, хотя что мне теперь Сабина, что многие прочие, которых уже давно нет в живых…

Но внук Сабины жив, и ему четырнадцать лет, как и мне тогда, когда я впервые услышал о ней.

Освальд, Освальд, молодой крестоносец! О, эти мальчики, к четырнадцати годам знающие самое главное в жизни. Как им просто живется! У них есть идеал. У них есть вера. У них есть друзья, и они хорошо знают, кто их враги. Они знают дорогу, ведущую к цели. Одну единственную дорогу среди тысячи других — ложных. Они — паладины Креста Господня^{8}, рыцари без страха и упрека. Они живут для того, чтобы вместе с друзьями убивать врагов и идти до конца по избранной раз и навсегда дороге.

Упаси Боже, доказывать им, что дорог в мире столько же, сколько блуждающих по земле странников, и что иной сарацин ничуть не хуже, а, может, даже и лучше другого крестоносца…

Они посчитают тебя или врагом, или безумцем. И только если случайно выживут и у них останется время поразмыслить над происшедшим, то, может быть, задумаются: так ли все гладко, и правильно ли прошла их жизнь, как казалось сначала?

Да и то, если ненависть не ослепит их навек и не лишит разума до конца дней…

Тихо было за окном моей спальни. В лунном свете тускло поблескивало на стене старое распятие. Взглянув на него, я вдруг вспомнил все, что случилось пятьдесят лет назад. Наверное, потому, что матушка поднесла это распятие к моим губам, когда я уходил из дома в мой крестовый поход. И тогда я подумал: «Завтра я начну писать книгу. Я напишу обо всем, что видел, а главное, обо всем, что передумал. И если книга удастся, то, может быть, те, у кого еще есть голова на плечах, пока не лежит она в тысячах миль от дома, в чужой земле, крепко подумают, прежде чем нацепят на шляпу, или пришьют на плащ знак крестоносца».

А с чего начать эту книгу?

Я лежал и перебирал в памяти прекрасные романы: «Тристана и Изольду», «Парцифаль», «Бедного Генриха», но они почему-то казались мне неподходящими для подражания.

«А что, если написать про все так, как все и было на самом деле? — подумал я и решил, засыпая: — Утро вечера мудренее».

Спал я плохо. Однако, как и в другие ночи, проснулся до рассвета. Намерение написать книгу не только не оставило меня, но, кажется, стало еще более твердым.

Я лежал с закрытыми глазами и думал: «А книги, любимые мои книги, сильно ли помогли мне стать крестоносцем?»

И, перебрав в памяти многое, должен был сознаться: они-то прежде всего и сделали из баварского увальня паладина Гроба Господня, совершив превращение более чудесное, чем проделывали добрые феи и злые волшебники в сказочных романах о рыцарях Круглого Стола^{9}. Началось-то все не из-за книг, конечно. Началось это после того, как умер отец. Когда я понял, что моему старшему брату Герлаху перейдет все — и замок, и имение, и вещи, и деньги, а мне достанутся две пары кожаных штанов, охотничья куртка, да три рыцарских романа, кои батюшка заказывал переписчику в Мюнхене специально для меня. Не знаю, почему у него объявилась такая фантазия. Может, предчувствовал, какая судьба меня ждет. А когда ясно видишь, что тебе на роду написано, то противиться этому все равно, что пытаться ладонью вычерпать море. И потому я начал искать ответ в книгах. И, о, Боже! — сколько утешительного я в них нашел! Вот, например, в романе Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль» брат короля — Гамурет, как и я младший в семье, — отказался не только от денег, но и от трона, который старший брат предложил Гамурету делить с ним. (А мне Герлах ничего не предлагал.)

Сейчас-то я понимаю, что тогда Герлаху и предлагать было нечего. Матушка-то, слава Богу, была жива, но это я сейчас понимаю, а в ту пору многое представлялось мне по-иному. А тогда — с немалым для окружающих изумлением оттого, что во мне вспыхнула неожиданная любовь к стихам, я с упорством маньяка стал учить наизусть целые главы из «Парцифаля», и уподобляя себе несчастному, но гордому Гамурету — обездоленному судьбой, младшему брату короля, повторял с горьким упоением те строфы, которые более всего нравились мне:

Не надо плакать и стенать. Потороплюсь утешить мать. Высокая видна мне цель, Меня пьянит победы хмель. И сердце в левой половине Моей груди стучит не зря, Чтоб целью высшею горя, Мне отличиться на чужбине!

А потом, читая уже другой роман — «Тристан и Изольда», — я находил много общего между собой и вечным изгнанником Тристаном, и вооруженный всем этим внезапно открывшимся передо мной поэтическим откровением трепетал от восторга, когда собиравшиеся в нашем замке пилигримы или рыцари запевали песни крестоносцев. Они как-то неуловимо перекликались со стихами романов и так же волновали кровь и лихорадочно будоражили ум.

Сейчас едва ли кто помнит хоть одну из этих песен, но тогда, мне казалось, весь христианский мир только и делает, что сомкнув в блаженстве очи, упоенно разверзает уста, молитвенно заклиная:

Что предрекает царь Давид^{10} Осуществить нам предстоит, Освободив Господня Сына От надругательств сарацина! В необъяснимой доброте, Принявший муку на кресте, К тебе взывают наши песни, И клич гремит: «Христос, воскресни!»

А еще более нравились мне следующие стихи этой песни. В них уже не было сладкой молитвенности плачущих жен — мироносиц. В них ревели турьи рога тевтонов и слышался тяжелый шаг закованных в железо меченосцев:

Мы не свернем своих знамен Покуда Гроб Твой осквернен, Вовек оружия не сложим, Покуда псов не уничтожим! Неужто Иерусалим Мы сарацину отдадим? Неужто не возьмем мы с бою Сей град, возлюбленный Тобою?

Вот ведь как! Полвека минуло, а песни юности моей я все еще помню до последней строки… Помнить-то помню, да вот только понимаю совсем по-другому.

Айв самом деле почему это мне, Иоганну Шильтбергеру, баварскому дворянину, любителю птичьего пения, соколиной охоты и рыбной ловли, осуществлять предрекания какого-то чуть ли не допотопного иудейского царя Давида? И какое мне дело до града Иерусалима? Тем более, что у меня под боком, в собственном моем доме дел и забот полон рот: и мужики недоедают, и земля родит худо, и помещики нищают, и разбойнички пошаливают… А мне, видите ли, только и забот, что каждый день слушать бездельных бродяжек о неистовствах сарацин вокруг Гроба Господня. Не о Гробе, хотя бы и Господнем, думать надо, о жизни надо думать. И не о судьбе Иерусалима пекщись — о своих деревеньках да мужиках, что в них живут.

Окажись сейчас в моем замке Освальд фон Волькенштейн и спроси меня: «Неужели ты, Иоганн, хочешь быть мирным швабским свинопасом, и хочешь, чтоб жизнь твоя прошла между навозными кучами на скотном дворе и тяжбами мужиков из-за потравы ничтожного клочка пашни соседским теленком, или же, Иоганн, тебя влечет слава крестоносца и паладина?», я бы ответил не так, как пятьдесят лет назад. Я бы ответил совсем наоборот. Но для этого должно было пройти полвека, и внутри этого полувека, должна быть лечь дорога длиной в тридцать три года…

* * *

Не заметил, как и рассвело.

Встал, оделся, опустился во двор к колодцу. Ополоснулся холодной водой и пошел в кухмистерскую.

Повар Ханс и два поваренка уже вертелись у плиты. Увидев меня, низко поклонились. Ханс от усердия выпучил единственный глаз, ждал, о чем я его спрошу или чего велю. А я просто стоял в дверях и смотрел на огонь в плите. Огонь плясал, гудел, и от этого на душе у меня почему-то стало тревожно. Я давно заметил, что вечерний огонь — в костре ли, в печи ли, в камине ли — навевает покой и лад. Наверное, оттого, что хочешь ты того или нет, а где-то в тебе дремлет мысль: он сейчас поиграет и уснет. Спрячется под золу и угли и будет спать под головешками, а может, и совсем умрет…

А утренний огонь — он, как зардевшийся пожар. Как вспыхнувшая заря. Он несет тревогу и таит ожидание новых свершений. Тогда как закат наводит на мысль о приближающейся ночи. Впрочем, в молодости и закат воспринимаешь лишь как напоминание о том, что стоит соснуть и снова придет молодой розовый день.

«А Освальд еще, конечно, спит, — подумал я. — В такую пору встают старики да слуги». И ошибся. Как будто и тут продолжая спорить со мною, он появился у колодца голый по пояс, опеленутый по чреслам чистой холстиной. Постоял немного, с хрустом вытянул руки и, блаженно улыбаясь, подставил лицо солнцу. Тут появились и его спутники. Двое таких же, как он, юнцов. Как и он — голые по пояс. Они плескались у колодца, молча, сосредоточенно, чуть печально, что ли. Их ждал поход. Тут было над чем задуматься. Растерев друг друга докрасна, они накинули полотенца на плечи и гуськом побрели к кухмистерской. Первым через порог шагнул Освальд и увидел меня. Чуть поправив на груди полотенце, он произнес без тени смущения:

— Доброе утро, господин маршал.

Двое его спутников, заметно смешавшись, пробормотали вслед за ним то же самое.

— Не совсем ладно, молодой господин, являться полуголым перед его высокородием господином маршалом, а? — пробурчал кухмистер Ханс. (Они все — старые слуги в замке Фобург — именовали меня «маршалом», потому, что перед тем, как поселиться здесь, я служил маршалом двора у светлейших герцогов Баварских Виттельсбахов^{11}, унаследовав нашу фамильную должность после смерти моего старшего брата бездетного Герлаха.)

Освальд не удостоил его даже взглядом. Эта чванливая дворянская независимость с изрядной долей спеси необычайно понравилась младшему поваренку — двенадцатилетнему Тилли. Он прямо-таки окаменел от восторженного изумления. В глазах его запрыгала добрая дюжина бесенят — восхищения и злорадства: знай, мол, наших! Мы хоть и молоды, да зато сам черт нам не брат. Еще бы! Мальчишка, почти его сверстник, с великолепным презрением пропустил мимо ушей замечание самого господина кухмистера!

— Мы хотели пораньше тронуться в путь, господин маршал, — обратился Освальд ко мне. — Распорядитесь, пожалуйста, насчет нашего завтрака, если можно.

— Приходите в Каминный зал, Освальд. И вы, господа, приходите в зал, — сказал я, обращаясь к его спутникам. — Потрапезуем вместе.

Все трое молча поклонились, и так же гуськом, пошли одеваться. И пришли они к накрытому столу также степенно и строго. Молча помолились. Преломили хлеб и аккуратно, по-крестьянски, смели крошки в ладони: видать, дорога, хотя и недолгая, уже выучила их бережливости. Лица у всех троих были сумрачные, задумчивые и, казалось, они уже не здесь, а в дороге — опасной и трудной. Они сосредоточенно и вместе с тем отрешенно смотрели в стол и только когда чей-нибудь взгляд падал на перекрещенные мечи, висящие над камином, в их глазах просыпался живой интерес, свойственный любому мальчишке, увидевшему оружие.

Я глядел на Освальда, и теперь его сходство с Сабиной не казалось мне столь разительным. Привык, должно быть.

Зато один из его спутников, черноволосый и круглолицый, начал чем-то беспокоить меня. Я всматривался в его черты, но кроме глухого беспокойства и чувства чего-то страшно знакомого и безнадежно забытого, не обнаруживал в себе ничего.

Так мы и сели, молча, изредка взглядывая друг на друга. Когда мальчики отставили тарелки и, поблагодарив за завтрак, уже приготовились встать, я спросил:

— Куда же вы пойдете теперь?

— В Мюнхен, господин маршал, — ответил Освальд. Он не хотел называть меня иначе и этой сухостью подчеркивал свою отчужденность. Мне стало жалко их всех — взъерошенных, настороженных, гордых.

— Мы тоже начинали поход из Мюнхена, — сказал я, — тогда там собралось много наших. — И как во сне произнес про себя — не вслух — давно забытые имена: Вернер Пенцпауэр, Ульрих Кухлер, маленький Штайнер^{12}. Скажи я их громко, они бы, по-видимому, ни о чем не сказали мальчикам.

— А оттуда куда вы пошли? — спросил черноволосый круглолицый мальчик, который только что пробудил во мне чувство чего-то забытого.

— Мы пошли к Дунаю и собрались у Железных Ворот^{13}. А оттуда переправились в Болгарию и подошли к городу Видину. Наши называли этот город — Бодем.

— Неверные крепко дрались за Видин? — спросил Освальд с нетерпением мальчцшки, желающего услышать о сечах и подвигах.

— Владетельный князь Видина, Иван, сдал город без боя. Более того, он сам привел нас в свой город.

Все трое ухмыльнулись с загадочной ироничностью — не Бог весть, каким трудным был ваш поход.

— Нас такая прогулка не ждет, — проронил Освальд с печальным высокомерием.

— Едва ли сейчас кто-нибудь сдаст свой город по доброй воле, а тем более позовет крестоносцев в гости.

— Он был христианином этот Иван Видинский, — будто оправдываясь, пояснил я. И добавил, извиняющимся тоном: — Тогда еще встречались христиане не нашего толка, которые иногда доверяли крестоносцам.

— А сражения были, господин маршал? — спросил второй спутник Освальда, застенчивый белобрысый паренек лет шестнадцати. И я заметил, как у всех моих сотрапезников глаза загорелись так же, как при взгляде на скрещенные мечи над камином.

— Один город мы взяли штурмом, простояв у его стен дней пять. Но я в том бою не участвовал. Король Зигмунд послал наши отряды к другому городу — Шилау. У язычников он назывался Никополь. Мы обложили его и со стороны реки, и с суши и осаждали полмесяца, когда узнали, что на выручку язычникам идет сам османский султан Баязид^{14}.

— Долго собирался султан, — криво ухмыльнувшись, заметил Освальд.

— Его звали Баязид Молниеносный, — как бы не услышав сказанного Освальдом, ответил я. — И он шел к нам с двухсоттысячным войском. А такое большое войско за неделю не соберешь.

Освальд быстро посмотрел на каждого из своих спутников. Их лица выражали согласие со мной — они понимали, что двести тысяч войск собираются не сразу.

— А сколько было у нас, господин маршал? — спросил Освальд.

— Около семидесяти тысяч, — ответил я.

— Ясно, — сказал Освальд, — трое на одного. А с тремя сарацинами управится не всякий крестоносец.

— У вас все будет хорошо, — сказал я.

Вдруг Освальд встал.

— Господин маршал, — громко и, как мне показалось с вызовом, сказал он, — может быть, у нас тоже не все будет хорошо. Однако не в этом дело. Вы сами вчера сказали, господин маршал, что крестоносец должен идти в поход, что бы его там ни ожидало. И эти ваши слова сильно пришлись мне по душе.

Двое других молча смотрели на нас. А я подумал: «Что мне сказать им? Ведь они все равно сделают то, что задумали. Крестоносцами не становятся. Крестоносцем надо родиться». А им я сказал:

— Теперь другое время, господа. Может, вы и добьетесь своего. Ведь вот уже триста лет бьются рыцари за Иерусалим. Должны же они когда-нибудь все-таки взять его.

А бес противоречия, поселившийся во мне, как только мальчики появились в Фобурге и заставили меня вспомнить все, что случилось со мной полвека назад, бес противоречия, который вот уже вторые сутки не давал мне покоя, натравливая меня — нынешнего — на того, каким я был в молодости, снова заворочался в груди и шепнул ехидно: «Им вовсе не обязательно брать Иерусалим. Если они возьмут его, для чего им жить дальше? Что делать? Чем оправдываться перед всеми другими? Может, это и хорошо, что он еще не взят. По крайней мере, пока Святая Земля во власти язычников, многие мальчики еще могут стать крестоносцами. А ведь это так важно — знать, что ты можешь стать крестоносцем. А если цель достигнута другими и все страны освобождены от неверных твоими счастливыми предками и Святая Земля уже давно под рукой христиан, что остается тогда тебе? Разводить свиней и сеять рожь, и хвастаться легендарными подвигами отцов и дедов».

Но я не сказал им этого. Я просто спросил:

— А что, господа, знаете вы о Святой Земле и почему вы идете туда?

Мальчики опешили.

Первым опять нашелся Освальд.

— Ну, это яснее ясного, господин маршал, — ответил он таким тоном, будто я спросил у него, сколько ног у лошади, или какого цвета снег.

— А все-таки?

— Освобождать Гроб Господень, — ответил Освальд.

— Хорошо, — согласился я. — На этот вопрос я ждал именно такого ответа, но я спросил вас не только о том, зачем вы идете в Палестину, а еще и о том, что вы знаете о Святой Земле?

— То, что она находится под игом сарацин.

— Еще что?

— Что христиане всей Земли хотят вызволить ее из-под этого ига.

— Немного вы знаете о Святой Земле, господа.

— С нас и этого довольно, — дерзко и заносчиво ответил белобрысый, и я удивился такому тону, потому что поначалу посчитал его застенчивым тихоней.

— Вовсе нет, — сказал я примирительно. — Посудите сами: если человек идет куда-то и зачем-то, да к тому же собирается жертвовать собой и убивать других, наверное, следует ему знать, как на самом деле обстоят дела там, куда он идет?

— Разумеется, господин маршал, — дружелюбно откликнулся круглолицый брюнет. И произнес так же примирительно, как ня: — Во всяком случае, такие сведения будут очень кстати и нам, и другим.

А Освальд столь же миролюбиво добавил:

— Извините Вернера, господин маршал, с него и в самом деле всегда хватает того, что он знает. И надо вам сказать, что знания для него не питье и не пища — здесь наш Вернер всегда довольствуется самым малым.

Белобрысый обиженно засопел. Я улыбнулся.

— То, что я хочу сказать вам, господа, весьма важно. Я сам был в Святой Земле и видел многие города и храмы. Дело в том, что Палестину называем Святой Землей не только мы, христиане. Ее считают Святой и арабы, и евреи потому, что в Иерусалиме и вокруг него находится множество христианских, мусульманских и иудейских святынь.

Мальчики, заметил я, слушал меня совсем не так внимательно, как тогда, когда я рассказывал о сражениях с неверными: Освальд слушал из вежливости, белобрысый Вернер стоял, уставившись на все те же мечи над камином, и лишь круглолицый брюнет всем своим видом показывал, что сообщаемые мною сведения он считает весьма для себя полезными.

И вдруг это вежливое невнимание почему-то меня задело.

«Ну, ладно, — подумал я, — сейчас я вас расшевелю. Вы у меня проснетесь».

— Господа, — сказал я, — вы, наверное, слышали, что крестоносец, если это благочестивый воин, а не просто любитель наживы, обязательно посещает все святыни, какие встречаются ему по дороге?

Мальчики хором подтвердили это.

— Так вот, — проговорил я интригующе, — я могу, не выходя из замка, показать вам величайшие святыни Иерусалима и его окрестностей. Только вам придется немного подождать меня.

Мальчики переглянулись, и я заметил на лицах у них недоверчивый интерес.

— Подождите меня во дворе, — повторил я и показал им рукой на дверь.

Они вышли молча, гуськом, и остановились за порогом, ожидая меня.

А я пошел на второй этаж, к себе в спальню, и достал из ящичка, где лежала большая связка ключей, — один — короткий и толстый, с головкой в виде голвы льва и язычком, напоминающим растопыренную львиную лапу.

«Армен, Армен, — подумал я, — ты не станешь сердиться, даже если узнаешь, что я повел чужих в твою часовню».

* * *

Мой дед всю жизнь слыл изрядным чудаком. Говорили, что он выдумывал всякие такие штучки, каких в окрестностях не знавал никто. Среди соседей кто-то однажды даже пустил слух, что старый Шильтбергер, с помощью нанятого им алхимика, начал искать философский камень^{15}, чтобы потом при помощи этого колдовского минерала любой предмет превращать в золото.

Слухи, как обычно, имели под собой кое-какое основание. Дед действительно нанял одного венецианца с острова Мурано, который привозил на продажу не то в Мюнхен, не то в Нюрнберг зеркала, кубки и прочие стеклянные вещицы. Дед познакомился с венецианцем на рынке, расспросил его, хорошо ли идет торговля, и когда тот признался, что торговля сама по себе идет неплохо, да беда в том, что товар больно хрупок, дед предложил ему остаться и делать все это у него в Шильтберге.

Венецианец, оказавшийся не простым фактором, а, как он говорил, мастером-стеклодувом, отправленным товариществом ремесленников в Баварию для того, чтобы на месте узнать цены и потребности в товарах, подумал-подумал и согласился.

Не знаю почему, но ни кубков, ни зеркал он так и не сделал. Однако наготовил множество цветных стекол — синих, зеленых, красных и желтых.

Когда я был еще совсем маленьким, я любил играть с разноцветными осколками, валявшимися у входа в подвал, где венецианец варил стекло.

Он наготовил несколько ящиков стекол, однако деду нужны были зеркала и кубки, а их-то, как оказалось, заезжий мастер делать не умел.

Дед расчитал «алхимика», и тот отправился восвояси, а сваренные им разноцветные стекла остались.

Тогда деду пришла в голову новая идея: он решил построить в Шильтберге высокую сторожевую башню. Такую, какие строили французские сеньоры во дворах своих «шато».

Они называли их «Донжон» и это значило «Длинная башня» или «Большая», или «Самая высокая», вобщем, что-то в таком роде.

Однажды осенью, когда хлеба уже были убраны, дед согнал мужиков и велел одним рыть яму под фундамент башни, другим — добывать камень, третьим — возить его в Шильтберг, а прочим — гасить известь, готовить раствор и тесать доски для строительных лесов вокруг будущего донжона.

Крестьяне многое умели делать, но они не могли ковать железные растяжки и балки, не умели жечь твердый кирпич, пригодный для строительства высокой и тяжелой башни, и потому дед был вынужден закупать все это в округе, тратя кучу денег и, наверное, уже не радуясь тому, что эта ненужная затея втемяшилась ему в голову.

Однако дед, как и многие из Шильтбергеров, был упрям и продолжал начатое дело с настойчивостью, достойной лучшего применения.

Следует сказать, что неудача с венецианцем кое-чему научила деда — он не стал искать мастера, который пообещал бы ему воздвигнуть эту новую Вавилонскую башню, а, надеясь неизвестно на что, взялся руководить постройкой сам.

Яму под фундамент мужики вырыли быстро, несмотря на то, что она была так глубока, что в нее могло бы поместиться пол-Шильтберга.

Даже такой выдающийся зодчий, как мой дед, понимал, что чем глубже яма, тем больше камня нужно в нее свалить. И потому мужицкие телеги с рассвета и до заката возили из каменоломни породу, но наполнить прорву до нужного уровня так и не могли.

Наконец дед, руководствуясь соображениями, известными ему одному, велел прекратить засыпку ямы камнем и приступить к возведению первого яруса башни.

Здесь дела пошли хуже: хороших каменщиков среди мужиков оказалось намного меньше, чем прилежных землекопов. И сколько ни бегал дед с отвесом и рейками — и без ежеминутных промеров было видно, что основание башни сильно кренится в одну сторону. Не то оседал плохо утрамбованный камень, не то были какие-то другие причины, во всяком случае, даже дед понял, что и из этой его затеи ровно ничего не получится.

Так случилось, что вскоре после того, как стройка остановилась, дед захворал и помер. Мне было тогда семь лет.

После его смерти во дворе замка так и остались лежать штабеля бревен и досок, горы камня и кирпича, кучи железа, а в подвале Шильтберга — три десятка ящиков с цветным стеклом.

А еще через семь лет я отправился с Волькенштейном и другими рыцарями в Крестовый поход и вернулся домой тридцать три года спустя.

Вернулся я не один. Вместе со мной пришел мой товарищ по странствиям — строитель и художник Армен, с которым судьба свела меня…

Впрочем, в свое время я расскажу, когда и где свела меня судьба с этим хорошим и верным человеком, оставшимся моим другом на всю жизнь.

Итак, я и Армен пришли в мой родной Шильтберг. А потом, волею обстоятельств, о которых я тоже расскажу в свое время, мы оказались в Фобурге.

Фобург был маленьким старым замком, обветшалым и вконец запущенным. Армен сразу же облазил его от подвалов до чердаков и сказал, что завтра же начнет приводить его в божеский вид.

— Ну, ну, — ответил я ему. — Посмотрим.

— Нечего смотреть, делать надо, — буркнул Армен обиженно.

У меня в голове не укладывалось, как можно починить эту старую руину? А вот Армен, оказывается, знал. Он перевез в Фобург все, что оставалось в Шильтберге, а потом пять лет стучал его топор на кровлях и в переходах Фобурга, пять лет шуршал его мастерок, накладывая раствор на облупившиеся и треснувшие стены. Пять лет звенел молот в кузне, отковывая крючья и решетки, кольца и дверные ручки. Пять лет свистел рубанок, обстругивая доски и бревна.

В завершение всего он отковал изящный и легкий флюгер. Темно-сизая ласточка как будто взлетела на шпиль самой высокой башни Фобурга и, посвистывая, поворачивалась туда, куда несся ветер.

Я стоял во дворе, задрав голову, и с удовольствием смотрел на то, как быстро и ловко делает Армен свою работу.

Наконец он спустился во двор, подошел ко мне и лукавая ухмылка перекосила его хитрую бородатую физиономию.

— Вот теперь смотри, — проронил он многозначительно и с каким-то пренебрежением хлопнул меня по плечу.

— А я и так смотрю, — ответил я, продолжая следить за тем, как от малейшего дуновения поворачивается на шпиле сизая ласточка.

— Вокруг посмотри, — буркнул Армен.

Я огляделся.

— Ну теперь видишь, кто из нас был прав?

Я не понял. И, наверное, выражение моего лица хорошо передавало мое недоумение.

— А пять лет назад, кто сказал: «Ну, ну, посмотрим?»

Я вспомнил и засмеялся. Однако где-то в самой глубине сознания мелькнула мысль: «Никогда не думал, что Армен такой злопамятный…»

* * *

На этом строительная одиссея^{16} в Фобурге не закончилась — главное было впереди.

После водружения флюгера Армен дня три бездельно бродил вокруг Фобурга. А затем ушел из замка, сказав мне, что хочет посмотреть церкви, которых еще не видел.

— Надолго ты уходишь? — спросил я.

— Не думаю, что это паломничество будет дольше нашего с тобой.

Вернулся он через два месяца, подолгу сидел на куче камней, вычерчивая что-то на земле заостренной палочкой.

Я вставал засветло, но как бы рано я ни поднялся, Армен уже сидел на камнях и, прищурившись, глядел на новый чертеж.

Потом он стирал его подошвой башмака и рисовал новый.

И снова стирал.

Мы никогда не совали нос в дела друг друга. Но однажды я все-таки не выдержал и спросил:

— Что это ты задумал, Армен, а?

— Хочу построить часовню в честь Иоанна Крестителя, — ответил он быстро. Наверное, и ему хотелось с кем-то поделиться занимавшими его думами.

— Вот как, — ошарашенно промямлил я, не находя, что еще можно сказать при такой очень уж неожиданной новости. И желая как-то вникнуть в сказанное и попытаться понять, с чего это Армену вздумалось строить часовню, я спросил:

— А почему именно в честь Иоанна?

— Так звали моего отца. И так зовут тебя.

Я растрогался. «Милый мой, добрый мой друг, — подумал я. — Ты помнишь то малое добро, какое я сделал тебе. И хочешь отплатить мне за него сторицей». И я сказал:

— Это хорошо, Армен. Будет и у нас в замке своя церковь. Не придется нам в мороз или слякоть ходить в деревню, чтобы отстоять службу. Спасибо тебе.

В ответ он как-то загадочно взглянул на меня, и левый его глаз — черный и круглый — пополз к носу. (Когда Армен хитрил или что-нибудь скрывал, левый глаз непременно выдавал его, начиная сильно косить.)

— Ну, признавайся, что ты еще там задумал? — спросил я, прищурившись. (Когда я прищуривался, мне казалось, что это тоже делает меня похожим на страшного хитреца.)

Глаз строителя пополз от носа к уху.

— Не знаю, — сказал он, — захочешь ли ты молиться в моей часовне.

— Почему же не захочу?

— Так, — ответил он, — мне кажется, что не захочешь…

* * *

Следующие пять лет Армен строил часовню в память Усекновения главы Иоанна Предтечи, он же — Иоанн Креститель.

Строил он ее в одиночку, от ямы под основанием — до креста на куполе. Она оказалась довольно незамысловатой: обыкновенный куб двадцать шагов с севера на юг и столько же — с запада на восток. В стенах часовни не было ни одного окна, ни одной бойницы, ни единой щели. Только дверь — низкая, крепкая, окованная железными полосами, пригодными на обшивку крепостных ворот.

Сверху Армен выстроил восьмигранную башенку, накрытую круглым медным куполом.

Купол напоминал не то выпуклый татарский щит, не то неглубокий шелом восточной работы, увенчанный легким крестом, совсем незатейливым — две тонких медных перекладины и ничего более.

Весь фокус скрывался в окнах башенки — их было восемь — по числу граней, были они высотою в десять локтей и шли от крыши кубического основания до купола.

Словом, башенка была только остовом для восьми окон, каждое из которых отделялось от соседних тоненькими столбиками, поддерживающими купол.

А в окна, забранные решетками, откованными Арменом, были вставлены цветные стекла, от прозрачного — почти хрустального, совершенно бесцветного, до черного, напоминающего печную сажу. Между этими двумя крайними окнами строитель протянул из окна в окно семицветную радугу, в которой один цвет переходил в другой и завершался багрово-красным, переливающимся в конце концов в глухой мрак преисподней. Вот такая вот радуга опоясывала башенку, и цвета в ней совершенно незаметно переходили из одного в другой.

Затем еще год он штукатурил, грунтовал и левкасил стены часовни изнутри, а потом долго просушивал, уставив пол огромными жаровнями, и после всего стал покрывать стены белой краской, которую сам варил и переваривал по рецептам, известным ему одному.

Когда капелла была построена и оштукатурена, Армен по много часов проводил внутри, бездумно, как мне казалось, оглядывая ровные белые стены. Несколько раз я заставал его неподвижно сидящим на низенькой деревянной скамеечке и медленно-медленно поворачивающим голову то в одну сторону, то в другую. Он будто бы проводил взглядом четкую ровную линию, образующую замкнутый круг.

И так же, как и шесть лет назад, когда Армен выводил непонятные для меня линии чертежа, я решился еще раз спросить его:

— А сейчас о чем ты думаешь, а?

Но он не столь охотно, как прежде, ответил:

— А вот этого я, пожалуй, и сам еще не знаю.

— Как так? Думаешь и не знаешь о чем?

— Знаю, о чем думаю, не знаю, как все это сделать.

И застыл, буравя угольными глазами белоснежную стену капеллы.

Потом как-то я увидел, как Армен и двое мальчиков-поварят протащили по двору большой старый стол и боком внесли его в часовню. А полчаса спустя туда же прошествовал художник, неся под мышкой толстый рулон бумаги.

А дальше — мне показалось — художник сошел с ума. Он почти не ел, и неизвестно, когда спал. А если и спал, то не в своей комнате, а прямо там, в капелле, на каменном полу, выложенном песчаными плитами, напоминающими выжженную землю Армении или Палестины.

И наконец безумный строитель затащил в часовню целый штабель столбов и досок и начал строить леса. Он стучал молотком и пел то веселые, то печальные песни.

И казалось, что песня, как посаженная в клетку птица, бьется крыльями о прутья, мечется и кричит, но не может вырваться из неволи.

А потом он умолк. И только если вы подходили вплотную к часовне, и дверь к тому же оказывалась неплотно прикрытой, можно было услышать, что он все же поет — тихо-тихо. И песни у него печальные-печальные…

Он вышел из своего добровольного заточения через полтора года. Все это время он не пускал в часовню никого. Даже меня. Он побледнел и исхудал, но в глазах его сверкал огонь человека, открывшего истину.

— Ханс, — сказал он, заявившись ко мне ни свет-ни заря. — Я кончил.

— Ты хочешь показать мне свою роспись?

— И хочу, и боюсь.

— Тогда не показывай. Подожди, пока желание поделиться со мной станет сильнее одолевающего тебя страха.

— Оно никогда не станет сильнее. Вернее — страх никогда не будет меньшим.

— Тогда пойдем.

Он шагнул к двери моей спальни неуверенно, как слепой. Легко коснулся рукой дверной притолоки, зачем-то нежно погладил ее и вдруг обессиленно опустился на корточки, глядя на меня с мольбой и печалью.

— Ноги не идут, боюсь, — прошептал он и протянул мне короткий и толстый ключ с головкой в виде головы льва и язычком, напоминающим растопыренную львиную лапу. — Иди, я подожду тебя здесь. Ты и сам все поймешь. Иди. Только посмотри сначала картины, на которые будет падать солнечный свет.

* * *

Сиреневое утро гостило в Фобурге, когда я перебрел двор и подошел к часовне. Волнение моего друга передалось и мне. И рука моя чуть дрожала, когда я поворачивал ключ.

Я вошел в капеллу и остановился у двери. Дверь была в западной стене и потому сейчас — ранним утром — солнечный свет падал прямо на западную стену.

Он лился сияющим светлым потоком сквозь два окна, выходящих на восток, — хрустально-белое и голубое, и оттого западная стена светилась бело-голубым пламенем — холодным и чистым.

Я посмотрел сначала на все, что здесь сотворил Армен. И не понял, чего он боялся?

Все было так, как и в любой другой церкви: на стенах были сплошь знакомые картины — Рождество Христово, Его жизнь и Его муки. И рядом с Ним были сначала Мария и Иосиф, потом волхвы, потом апостолы. И кончилось все это Тайной вечерей и Распятием. И только две вольности, два отступления от принятых церковных канонов, позволил себе Армен — Жизнь Христа не распадалась на отдельные картины, она была представлена, как непрерывная живописная лента, шедшая по стенам часовни от двери к середине противоположной восточной стены.

И изображена была в виде непрерывной дороги, на которой с Христом и случалось все то, что донесли до нас Его жизнеописания — Евангелия. Дорога эта шла от Вифлеема, где Он родился, проходила через Египет, куда увозили Христа родители, чтобы спрятать от кровожадного царя Ирода, и заканчивалась в Иерусалиме, на холме Голгофе на кресте.

А вторая вольность, какую позволил себе художник, заключалась в том, что на восточной стене не был изображен Бог-отец, сидящий на небесном троне, в окружении горних сил, а был нарисован город Иерусалим. Нарисован точно таким, каким я и видел его с горы Сион^{17}, когда был там — со всеми его церквями, мечетями и синагогами^{18}, с домами и базарами, садами и водоемами, улочками и площадями.

И наверное, оттого, что над городом не было ни звезд, ни Солнца, ни облаков, ни Бога-отца, Армен не написал и Вознесения Христа на небо.

Я еще раз посмотрел на все это и еще раз спросил себя: «А чего он боялся?»

И тут я перевел глаза на северную стену и увидел, что по ней тоже вьется дорога, и тоже идет через города и села, горы и пустыни. Эта дорога начиналась так же, как и путь Христа у дверей часовни, только с другой стороны, и заканчивалась так же — в Иерусалиме, на холме Голгофа.

Я посмотрел на начало дороги и увидел, что какая-то женщина, похожая на Богородицу, пеленает крошечного мальчонку с глазами черными, как угли. Дальше я увидел, как мать младенца доит козу и делает сыры. Как отец его жнет хлеб, а мать растирает зерна круглыми каменными жерновами, какие я не раз видел в армянских деревнях.

А уже подросший мальчик стоит рядом с нею и, заложив руки за спину, глядит на густую крону высокого дерева, в которой прячется гнездо лесной горлицы.

Потом на дороге я увидел юношу в черном плаще с откинутым капюшоном. Его бородка курчавилась, он раздался в плечах и стоял, опираясь на посох, внимательно разглядывая небольшую придорожную часовню — куб с восьмиугольником во втором ярусе, накрытый не то неглубоким шеломом, не то татарским щитом.

Ужасная догадка мелькнула у меня в голове, но я тут же отогнал ее. Почти задохнувшись от прихлынувшего к горлу страха, я поглядел дальше и увидел на дороге уже взрослого человека — молодого мужчину, с черными круглыми глазами, густой смоляной бородой, широкоплечего и невысокого. Он был одет в черный балахон паломника с капюшоном, надвинутым на лоб. Он держал в одной руке мастерок, а в другой — кисти.

Это был Армен. Как и Христос, он шел в Иерусалим. И хотя шел с другой стороны, по другой стене, однако в самом конце их пути сходились. На Голгофе. Возле распятия…

Я тряхнул головой, желая отогнать это видение, как отгоняют сонную одурь. Но все оставалось по-прежнему: Христос бессильно свисал с креста, а у подножия распятия рядом с римскими легионерами и плачущими женами-мироносицами, стоял, скрестив руки на животе — Армен Чалтык, сын Ованесе, из селения Ури. Стоял в своем неизменном черном балахоне с капюшоном, надвинутым на глаза. И исподлобья смотрел на распятого Спасителя, как будто бы был одним из его учеников.

И вдруг я вспомнил, что паломника в черном капюшоне я уже видел. Раньше. В самом начале осмотра. На стене, по которой вилась дорога Христа. Замерев, я скосил глаза направо и увидел его — Армена. Он стоял на берегу реки Иордан и смотрел на то, как Иоанн Предтеча крестит Спасителя. В руках Армен держал игрушечную часовенку — точную копию той, в которой я теперь находился. Я посмотрел дальше. Армен стоял на ступенях Храма, из которого Христос изгонял менял. Он же шел в толпе апостолов по берегу Тивериадского озера^{19} и слушал проповедь в Гефсиманском саду^{20}. И вместе с учениками — тринадцатым! — сидел за одним столом со Спасителем на Тайной вечере^{21}.

Я покачнулся. Голова моя гудела, во рту пересохло. Привалившись к дверной притолоке я постоял немного, а потом на цыпочках, будто опасаясь кого-то спугнуть, вышел из часовни и на три оборота закрыл замок, более всего опасаясь, что кто-нибудь еще увидит это безумное кощунство.

* * *

— Ну, что, — спросил он меня, — видел?

— Ты сошел с ума, Армен, — сказал я, сразу и отвечая на его вопрос, и высказывая мое отношение ко всему, что он сотворил.

— Я — художник, — ответил упрямый армянин, — а где и когда настоящие художники были такими же, как все?

Я не знал ни одного художника, кроме этого сумасшедшего, и потому промолчал. А он, полагая, что мне нечего ему возразить, сам начал говорить — запальчиво и сбивчиво.

— Ты, конечно, подумал: «Как это он смеет уподоблять себя апостолам и ученикам? Как это он может свою дорогу изображать почти такой же, как дорога Христа? Не ересь ли это? Не сотрут ли его вместе с часовней с лица земли?» Ведь подумал, Иоганн, скажи честно?

Я молча кивнул.

— Вот видишь, — произнес он намного спокойнее, чем вначале, — значит, я оказался прав. Но это и радует меня. Если ты уходишь от моих росписей потрясенный, и ум твой охватывает смятение, а сердце бьется, как у пойманной птицы, — значит, я написал хорошую картину!

— Да написано-то и в самом деле неплохо, — подтвердил я. — Только многое непонятно.

— Что не понятно, что? — вскипел Армен.

— Ты же не видел, как Его крестили, ~ ответил я как можно спокойнее и дружелюбнее. ~ Не был с Ним ни в Гефсиманском саду, ни на Тайной вечере, и, наконец, ты не был и на Голгофе не только тогда, когда Его распинали, но и когда не было Его самого.

— Был там Крест, и Он на нем был, — ответил Армен устало и тихо. — И со всеми его апостолами я был знаком. Дружил, правда, не со всеми, но знал всех.

«Он и в самом деле — сумасшедший», — подумал я. И чтобы не раздражать его более вопросами, на которые он не мог дать вразумительного ответа, я спросил то, на что, как я надеялся, он мог дать односложный и простой ответ:

— Ну, и с цем же из апостолов ты дружил больше всех?

И он ответил сразу же, нисколько не задумываясь:

— С Фомой, которого дураки прозвали «Неверным». А я-то знаю, что кроме него возле Христа более верного человека никогда не было. Кроме меня, может быть.

* * *

С тех пор ни один обитатель замка, а тем более ни один гость, кроме меня и Армена, в часовню не входил.

Кухмистер Ханс как-то поинтересовался, почему это все мы — живущие в Фобурге — в любую непогоду ходим в деревенскую церковь за милю отсюда, а часовня наша стоит на запоре?

На что я ответил ему:

— Она еще не расписана, и как ты знаешь, не освящена. А до тех пор пока наш патер ее не освятит, молиться в ней так же бессмысленно, как и в хлеву.

Не знаю, поверил ли мне мой одноглазый клеврет^{22}, но больше с расспросами не приставал.

И вот сейчас я решил завести в часовню мальчиков: уж больно хорошо и подробно выписал Армен святой город и мне захотелось, чтоб и они увидели его с горы Сион, как я когда-то.

Тем более никто не мог бы сказать, увидят ли они Иерусалим на самом деле? Так пусть посмотрят хоть на картине.

А за все прочее я не опасался, едва ли им будет интересно смотреть на дороги, которые с двух сторон шли к этому городу.

Я вышел во двор и застал мальчиков у самого порога. Они стояли тихо и с любопытством поглядывали на небо. Поглядел и я.

Густая черная туча быстро приближалась к Фобургу. Она шла с гор, и там, где в ясную погоду видны были вершины отрогов, теперь повисла мгла, изредка прорезаемая молниями. Там же еще далеко от Фобурга — перекатывался негулкий, приглушенный расстоянием гром, а здесь еще сияло солнышко и только ласточки, почуяв приближение грозы, с тревожным писком пролетали над самыми крышами замка — вровень со своей товаркой на флюгере, которая, повернувшись хвостом к горам, как будто бы стремительно уносилась от приближающейся тучи.

— Если что, — сказал я, — переждем грозу в часовне. — И подбросив ключ на ладони, повел мальчиков к ее двери.

Они вошли в капеллу и равнодушно осмотрелись. Ни у кого из них я не заметил и тени интереса. Священная история, судя по всему, совсем не занимала их. «Ну и слава Богу, — подумал я. — Незачем им разбираться во всем этом».

Я жестом пригласил мальчиков пройти на середину часовни, прямо под центр купола, и попросил их поглядеть на стену против входа.

— Это ~ Иерусалим, — сказал я. — Таким он представляется паломникам, если смотреть на него с горы Сион.

Мальчики с интересом стали разглядывать картину, негромко о чем-то перешептываясь.

Я молчал. Мне всегда не нравилось, если меня не слушали или перебивали.

— О чем это вы? — спросил я, слегка раздражаясь.

Круглолицый брюнет проговорил извиняющимся тоном:

— Мы говорим, что скоро увидим все это не на картине. Наверное, мое раздражение еще не улеглось, и я ответил этим самонадеянным гусятам, мнящим себя орлами:

— В Иерусалим приходят с посохом пилигрима. С мечом завоевателя идти туда намного опаснее.

Они тотчас же замолчали, сдвинулись потеснее, и мне — в который уж раз — стало жалко их — маленьких, взъерошенных, гордых.

Жалея о ненужной резкости, я сказал примирительно:

— Вот здесь, — я показал на вершину холма Сион, — стоял я, и тот самый художник, который расписал эту часовню. Мы все это видели своими глазами, и я говорю вам, что здесь все нарисовано так, как есть на самом деле, кроме, конечно, распятого Спасителя. Ну, так вот, господа. Раз уж мы начали с Сиона, расскажу вам сначала об этом холме.

На самой его вершине покоятся гробницы Соломона, Давида и еще двенадцати иудейских царей, известных нам по Библии. Неподалеку от этих могил находится мечеть Омара^{23}, поставленная сарацинами в честь своего халифа, — которого они почитают святым из-за того, что он был возле Мухаммеда^{24} вроде одного из апостолов. Эта мечеть — одна из величайших языческих святынь. И вообще магометане считают Иерусалим вторым после Мекки^{25} священным городом. Однако, когда крестоносцы взяли Иерусалим, они превратили мечеть Омара в церковь и назвали ее Святая Святых, потому, что и мечеть не была на той земле первым храмом, а поставили ее на месте древнего Иудейского храма, самой почитаемой святыни евреев. Так что, как видите, в Иерусалиме, который язычники называют «Кудс», не только христианские святыни, но и почитаемые храмы и могилы многих других народов.

А вот там, — я показал на стоявшую в отдалении красивую круглую церковь, с кровлей, тускло отливавшей свинцом, — внутри находится часовня, и в ней-то и стоит Гроб Господень.

Мальчики с неподдельным интересом следили за моим рассказом и внимательно разглядывали все, на что я им показывал.

— Однако скажу вам правду, в часовню меня не впустили — туда впускают только богатых и знатных, а я был беден и не очень знатен. Мне, как и всем беднякам, досталось одно утешение — облобызать камень от Гроба Господня, вделанный в стену Святых сеней, который и целуют все пилигримы. Я видел и столп, к которому привязывали и бичевали Христа, и ступени, по которым Он шел на Голгофу, и множество других христианских святынь. А вон там, — показал я, — в Иосафатовой долине^{26}, я видел гробницу Богородицы.

— А где же здесь Голгофа^{27}? — спросил белобрысый, который и в самом деле был глупее и неграмотнее своих товарищей, ибо любой ребенок знал: Иисуса Христа распяли на Голгофе, и стало быть, где был изображен распятый Спаситель, там была и она.

— Видите, вон тот холм, где распят Христос? — сказал я, и тут туча заслонила солнце, и в часовне заметно потемнело.

Пока мальчики смотрели на холм, на узкую улочку, поднимающуюся к его вершине, вся восточная стена и весь город вдруг окрасились в два цвета — кроваво-красный и черный.

Я-то знал, что на Иерусалим падает теперь свет из двух окон, расположенных напротив восточной стены — черного и красного, а мальчики этого не знали, и я заметил, как они испугались.

А когда почти тотчас же над крышей раскатился оглушительный грохот начавшейся грозы, круглолицый брюнет вздрогнул и на мгновение схватил Освальда за руку.

— Это игра света, господа, — успокоил их я. Но произнес это так, чтобы они не заподозрили, что я заметил их испуг и уговариваю не бояться грозы и сполохов света, как няньки уговаривают трусливых несмышленышей. Я сказал это, будто бы просто объясняя причины такого странного явления. И только. Ни больше, ни меньше.

Туча вскоре пронеслась, и снова Иерусалим залили потоки ласкового и теплого света.

— Позвольте, я продолжу, господа. Я побывал не только в Иерусалиме. И повсюду встречал многое, что не принадлежит никакому народу отдельно, но должно почитаться достоянием всех людей, живущих на земле.

— Что означают ваши слова, господин маршал? — хмуро и недоверчиво спросил Освальд.

— Извольте. В семи лье от Иерусалима в городе Хевроне мне показали гробницы прародителей рода человеческого, Адама и Евы. Какому народу принадлежат они? Кто вправе сказать: «Это принадлежит только нам и более никому*? Так вот скажите теперь: чья она — Святая Земля? Об этом спорят много лет даже те, кто там родился и живет поныне. И самые разумные из них полагают, что Святая Земля принадлежит всем людям земли. И уж никак ни английским, французским, или немецким рыцарям-крестоносцам, которым, как они считают, совсем нечего делать на их общей родине.

— А вы как считаете, господин маршал? — все так же хмуро, но, пожалуй, еще более недоверчиво, пробурчал внук Сабины.

— Я считаю так же, — ответил я.

— И вы были крестоносцем! — возмутился белобрысый Вернер, и от волнения красные пятна выступили у него по всей физиономии.

— Именно потому я так думаю, что был когда-то крестоносцем, — повторил я, начиная сердиться. — Представьте себе, господа, что гроб пророка Магомета, которого неверные почитают также, как мы Христа, находился бы в Нюрнберге. А они бы решили его отвоевать. Кем бы мы посчитали сарацин, которые ворвались бы в Австрию, в Богемию, в Баварию, наконец?

— Неверные они и есть неверные, как их ни называй, — отозвался белобрысый.

— Это для нас они — неверные, а мы для них — кто? — И не давая ни одному из мальчиков ответить на вопрос, я сказал жестко и безоговорочно: — Разбойники мы для них, вот кто. Незваные чужеземные разбойники. И честно скажу вам — нечего нам делать в Святой Земле. Там и без нас народа хватает. И если возникают у них междуусобные распри, то в этих спорах они быстрее и лучше обойдутся без посторонних.

Если вы уж собрались в Святую Землю, так хотя бы полюбопытствуйте, что вас может ждать там. Попробуйте задуматься: почему это паломники благополучно доходят до Иерусалима, а воины — нет. Неужели люди с посохами пилигримов сильнее людей с мечами? Почему посох паломника приводит человека к Гробу Господню, а меч крестоносца приводит его к своему собственному гробу?

— А и в самом деле, почему? — с искренней заинтересованностью воскликнул Освальд.

— Извольте, отвечу. Вы, может быть, знаете, а может быть, и не слыхали об этом, но правда такова, что триста пятьдесят лет назад французские рыцари захватили Иерусалим и почти двести лет владели им. Но в 1187 году египетский султан Саладин^{28} разбил крестоносцев и возвратил Иерусалим неверным. Мы организовали еще три похода и только последний из них был успешным — Иерусалим на пятнадцать лет вернулся под власть христиан, но потом сарацины снова отобрали его. И вот уже два века безраздельно господствуют в Святой Земле.

Однако они не столь нетерпимы к людям, исповедующим другие религии, как мы — христиане. И потому они свободно пропускают в Святую Землю мирных паломников, но вооруженные крестоносцы не вызывают у них добрых чувств и потому, мои юные господа, в Святую Землю лучше идти с посохом, чем с мечом.

Я подошел к стене и показал мальчикам на белую полосу Млечного пути, текущую от дома Армена к Иерусалиму.

— Знаете, почему Млечный путь называют «Иерусалимской дорогой»?

— Потому что, глядя на него, можно придти в Иерусалим, — ответил круглолицый брюнет.

— Верно, — подтвердил я. — А почему его называют «Млечным»?

Мальчики молчали.

— Потому что это — молоко царицы языческих богов Геры — сестры и жены Зевса, разлившееся по небу, когда она кормила младенца Геркулеса. С тех пор этот звездный путь люди и считают путем мира, а не войны, ибо может ли вести на войну дорога, политая молоком матери?

Мальчики молчали, бросая на меня исподлобья сердитые взгляды.

— Что ж из того, что вы нам рассказали? — проговорил наконец круглолицый брюнет. — Ни иудеи, ни сарацины никогда не установят там справедливого порядка, а всегда будут обижать христиан. И мы должны выручить их — наших единоверцев, — потому что никто кроме нас не сделает этого.

— А когда вы выручите христиан, — спросил я, — вы установите справедливость и будете одинаково хорошо относиться ко всем, живущим там?

— Наше дело выручить, — ответил круглолицый, — а как там у них дальше пойдут дела — забота не наша. Мы — крестоносцы, а не пилигримы.

«Ах ты, Боже мой, — подумал я. — Полвека прошло, но ничегошеньки не изменилось. Как будто не было десятков тысяч смертей и моря страданий. Почему же так?» И вдруг, как мне показалось, я догадался. Это у них не было Никополя. Это они не видели горы обезглавленных и растоптанных боевыми слонами. Это не их жгло солнце пустыни, и не они умирали от жажды. А если все такое происходило не с ними, то получается, будто такого и совсем не было. И, подумав так, я сказал им:

— Ну что ж, господа, может быть, когда-нибудь вы станете думать так же, как я теперь. Только к моей правде приходят не через спор, а через десятки лет неволи, тысячи лье каменистых дорог, через бои и муки. Через раздумья и сомнения. Приходят за большую и дорогую плату. Если, вообще, приходят. А теперь прощайте.

— Мы пойдем, господин маршал, — сказал Освальд. — Спасибо вам за все.

Я вышел с ними во двор, подождал пока они взяли свои шляпы, плащи и котомки и так же гуськом двинулись к воротам. Освальд шел первым, игриво выбрасывая вперед высокий черный посох. Если бы Освальд не играл им, я, возможно, и не обратил бы на посох никакого внимания. Но однажды на него глянув, я понял, что в руке у мальчика весьма любопытная вещь. Посох несомненно был сделан из эбенового дерева. Об африканском происхождении посоха говорил и набалдашник из желтой слоновой кости и многое Другое.

У развилки дороги мы остановились и стояли в неловком молчании, не находя нужных слов. Наконец я спросил:

— Откуда у тебя этот посох, Освальд?

— О, это старая вещица. Посох подарил моей бабке ее жених — Освальд фон Волькенштейн после того, как вернулся из Святой Земли.

Я невольно протянул руку и зачем-то провел ладонью по холодной и гладкой поверхности набалдашника.

«Интересно, знает ли внук Сабины эту историю с паломничеством Волькенштейна в Святую Землю? — подумал я. — В свое время об этом знала вся Бавария. Сабина отправила Волькенштейна в Иерусалим, а когда он вернулся — она уже вышла замуж».

Я подумал и решил ничего не говорить Освальду об этой давней истории. Прежде чем поклониться мне, они заговорщически переглянулись и что-то откровенно детское мелькнуло в глазах у каждого из них. Затем они все враз сдвинули шляпы на затылки, взялись за руки и запели — громко, дружно, с веселым задором:

О рыцари, вставайте! Настал деяний час! Щиты, стальные шлемы и латы есть у вас! Готов за веру биться ваш освященный меч. Дай сил и мне, о, Боже, для новых, славных сеч! Богатую добычу я, нищий, там возьму. Мне золото не нужно и деньги ни к чему. Но, может быть, я буду, певец и славный воин, Небесного блаженства навеки удостоен. В град Божий через море, через валы и рвы! Без страха в сердце, не склонив главы!

И они пошли на юг, к Дунаю, твердо ступая, упрямые крестоносцы. А я, глядя им вслед, вдруг подумал: «И все-таки, может быть хорошо, что и у меня была Святая Земля. У каждого она должна быть, Святая Земля, по крайней мере в молодости. И свой, еще не освобожденный, Иерусалим».

Мальчики ушли, а я остался. Однако, когда я уже лег в постель и собрался спать, то понял и почувствовал, что они здесь, в Фобурге, а меня здесь нет — я иду к Дунаю, опоясанный мечом крестоносца. Выходило, что они — здесь, а я — там, на пути в Святую Землю. Вот что делают с нами воображение и память, особенно, когда за окном тишина и тьма, а в сердце беспокойство и бессонная совесть.

«Почему они пошли в поход? Почему — именно они? Тоже начитались романов, или были младшими сыновьями в своих семьях? И почему другие мальчики — их сверстники, читают те же романы, и тоже по праву, а вернее по бесправию младших в доме, не ждут по наследству никаких богатств и никаких должностей, а все же сидят в родных фольварках и замках, спят на теплых перинах, едят и пьют вволю, и совсем не помышляют о пустынях Палестины и славе крестоносцев? Почему?»

Я пытался ответить самому себе и так и этак, но ответа, который удовлетворил бы меня, так и не нашел.

Уснул я поздно, спал плохо, и утром — едва рассвело, поплелся в поварню, спросить о том же самом у своих людей. Конечно, я не ждал, что они смогут ответить на вопрос, на который не смог ответить сам. Однако мне было любопытно, что они думают по поводу того, из-за чего одинаковые в общем-то люди выбирают совершенно разные пути. Почему по-разному понимают смысл жизни.

— Ханс, зачем ты живешь? — спросил я одноглазого кухмистера, ни свет ни заря появившись в поварне.

Верный слуга Ханс сначала чуть приоткрыл рот, но подумав совсем немного, ответил, как гусю шею отрубил:

— Чтобы служить вам, господин маршал.

— А когда ты был крестоносцем, тогда ты жил для чего?

— Молод был, господин маршал, хотел послаще есть и пить, да побольше деньжонок принести с войны. А для чего же еще?

— А ты зачем живешь? — спросил я старшего поваренка, пятпадцатилетнего Петера, толстого хитроватого увальня.

Бросив быстрый взгляд на своего сюзерена, поваренок ответил, чуть растягивая слова:

— Чтобы помогать господину кухмистеру, господин маршал.

Я не унимался. Я все еще надеялся найти ответ на мучивший меня вопрос. Ведь я обращался не к бессловесным тварям, а к таким же, как и я, разумным, наделенным душой детям Господним, что жили рядом со мной вот уже много лет.

Я знал о них, как мне казалось, почти все: кого они любят, а с кем ссорятся, что поделывают на досуге, какие у них дети и какие внуки. Знал, что они едят и что пьют, и заботы их знал.

Не знал только одного: о чем они думают, и даже по поводу некоторых из них позволил себе усомниться: а думают ли вообще? Ответы Ханса и Петера ничего мне не дали. И я спросил младшего поваренка, двенадцатилетнего Тилли.

— А ты зачем живешь?

Тилли скосил глаза и молчал.

— Ну, Тилли, зачем же ты живешь? — настаивал я.

— Я не знаю зачем, — тихо пробормотал маленький поваренок.

— Мал он еще и потому глуп, — с явным превосходством пожилого и умудренного жизнью изрек кухмистер Ханс и не удержался от нравоучения: — Ты, Тиль, живешь, чтобы помогать мне. Ну, и Петеру, когда я тебе прикажу ему помочь, потому что ты младший подмастерье, а он — старший.

— Слушаюсь, господин кухмистер, — не задумываясь выпалил Тилли. Ханс довольно ухмыльнулся.

— Вы не сомневайтесь, господин маршал, они ребята неплохие, и все у меня правильно понимают.

Я кивнул: хорошо-де, Ханс, спасибо-де. И пошел к себе в комнату.

Я сел в кресло и стал думать все над тем же — как человек выбирает себе дорогу через всю свою жизнь и тем самым определяет не только свою судьбу, но и участь многих других людей, далеких и близких. А без этого я не мог ответить на другой вопрос, мучивший меня, — как же мне начать эту проклятую книгу?

То, что я начну ее писать не сегодня-завтра, не вызывало во мне никаких сомнений. Но прежде чем взяться за перо, мне нужно было обо многом договориться с самим собой. И прежде всего насчет того, на какую дорогу позову я моих будущих читателей, в чем буду убеждать их, какие приведу примеры и какие советы подам. Я понимал, что книга — такой же продукт труда, как дом, или мост, или картина, или посаженное дерево. А приступая к любому делу, нужно знать не только то, как ты будешь его делать, с чего начнешь и чем кончишь, но и для кого ты его делаешь, и, главное — зачем. Портной всю жизнь шьет штаны и куртки — только всякий заказчик хочет получить от него платье на свой вкус. И если мастер не угодит, он просто не возьмет ненужную ему вещь. А ювелир делает украшения для капризных и избалованных богатством модниц чаще всего на свой страх и риск. Он гранит камни и отковывает золото, выплетая порой диковинные узоры, но до конца не уверен, понравится вещь его будущей покупательнице или нет. Возьмут ее или нет. А мне хотелось, чтобы мою книгу не только взяли, но и полюбили. Чтоб она была нужна, полезна, и чтоб, как добротную старую вещь, как семейную реликвию, как меч или посох передавали от отца к сыну и от сына к внуку.

От отца к сыну…

И снова червь сомнения зашевелился у меня в сердце. Многое передается от отца к сыну и дальше, дальше, к внуку и правнуку. Да, все ли следует передавать? Например, эту проклятую страсть к крестовым походам.

Триста лет идут в Святую Землю сыновья Европы и передают свой неисполненный обет своим сыновьям. А те — своим. И не видно этому конца.

А зачем?

Я-то знаю — зачем. Хитрую штуку придумал папа Урбан. Прямо-таки дьявольскую штуку с этим освобождением Святой Земли. Собрал всех бездельников и пьяниц, всех нищих рыцарей и любителей поживиться за чужой счет из других сословий, объявил их защитниками Веры, христолюбивым воинством и направил к Иерусалиму. И вот с тех самых пор все это и началось. До того все жили своими делами да заботами — хлеб посеять да собрать, детей вырастить, стариков обиходить да прокормить. А если случалось что плохое — брали хлеба и вина, мяса и денег вдвое больше обычного — любой самый темный мужик знал: помещик виноват, или деревенский староста, или большой сеньор виноват, или местный аббат: прокорми этакую ораву тунеядцев. Неприятности, известное дело, если не от Бога, то от властей начальных.

А с тех пор как начались походы в Палестину, все беды пошли от неверных. И в том, что денег нет — виноваты сарацины, и в том, что в детях пропало бывшее прежде послушание — опять же виноваты сарацины. И если хлеба мало — виноваты они же. А как же иначе: крестоносцев кормить надо? Надо. А они ведь не сеют — не жнут, да и одним хлебом их не прокормишь — мужики здоровые, им и вина, и мяса требуется невпроворот. Из-за сарацин, стало быть, и есть стало почти нечего. А крестоносцы мало того, что не сеют, не жнут, но и побед как ни странно почти не одерживают. И все-таки, вопреки всякому здравому смыслу, кто первый гость в доме? Крестоносец. А почему? А потому только, что как начнет рассказывать про дела да походы, куда до него и самому Ланселоту! Приходится только удивляться, почему это Гроб Господень все еще у неверных. И мальчишки, разинув рты, пялятся в перебитую его переносицу, или в пустой рукав, и вместо того, чтобы думать о том, как им лучше в поле управляться, начинают грезить о всяких там Багдадах да Иерусалимах. А крестоносец — почти святой мученик, которому царствие небесное уготовано заранее, ведь папа Урбан, каждому, кто отправлялся в поход, отпускал все грехи.

И опять я вспомнил о мальчишках: об Освальде и двух его товарищах. Идут теперь где-то по Баварии, пылят помаленьку. А сколько их таких, наслушавшихся этой крестоносной болтовни и бредней? И вдруг почему-то я снова подумал: «А ведь не всякий, кто слушал полусказки-полу-бывалыцину увечных рыцарей, не дошедших до Иерусалима, все же отправляется освобождать Иерусалим. Мои поварята, например, не пойдут. А почему? Потому что поварята живут для того, чтобы варить обеды другим, и самим при этом быть возле плиты в тепле и сытости. И, как я сегодня убедился, даже не всегда знают, зачем живут. А если скажешь поваренку — иди в поход, Петер, или там, Тиль, — испугается поваренок, а то и заплачет, и сочтет, что страшное наказание пало на его голову невесть за какие грехи. А если Освальда, или его товарищей поставить к плите? Они сочтут такую судьбу не меньшим наказанием. Так что же я скажу им, мальчикам, избравшим для себя путь крестоносцев? Кто я теперь? Крестоносец, хотя и бывший? Или теплая кухня стала моим шатром, а спальня — исповедальней? А может быть, я и сейчас согласился бы опоясаться мечом и пойти в поход, да только не в крестовый.

Наверное, для того, чтобы кому-то сказать правду, надо сначала выверить ее в сердце своем, а для этого нужно понять и переосмыслить многое из того, что пережил.

Так все-таки кто же я? Поваренок или крестоносец? Пока что, ей Богу, не знаю. Но чтобы не обмануть самого себя и всех тех, для кого я напишу книгу, пройду-ка я снова по дороге жизни моей. Погляжу на себя, молодого и неукротимого, глазами тихого старика. И что примечу, запишу на бумагу. Это и будет книга моя — посох пилигрима, с которым пойду я по лабиринту жизни моей, сверяя путь с собственной совестью и вечными светилами в небе».

* * *

Это я мальчикам рассказал про начало нашего похода в трех словах. На самом деле все было не так гладко. В девяносто четвертом году король Зигмунд Венгерский провозгласил еще один крестовый поход против неверных. Рыцари почти из всех стран Европы два года собирались под его знамена.

Непростое и нелегкое это было дело — собрать христианское войско от Англии до Испании. Сначала, месяца через два-три после объявления о начале похода, в Шильтберге появились вассалы Зигмунда из его собственного чешского королевства и соседнего с ним маркграфства Моравии.

Их было немного, и что было для меня удивительнее всего, в разговорах между собой и даже с нами — посторонними, случайно встреченными людьми — почти все они нисколько не стесняясь поносили своего короля последними словами, высмеивали его и не жалели самых обидных и постыдных прозвищ.

Чехи без особой охоты шли в поход, и это тоже казалось мне странным. Вместе с чехами из того же самого королевства пришли немцы. Их было гораздо больше. Они, напротив, хвалили Зигмунда и было видно, что предстоящий поход их радует.

Я заметил также, что чешские рыцари и немецкие крестоносцы держатся особняком, и хотя в открытую не враждуют друг с другом, но почти во всем выказывают взаимное нерасположение.

Я спросил матушку, справедливы ли мои наблюдения?

И она сказала:

— Я тоже заметила это, Ханс. Однако не могу понять, отчего дворяне из одного и того же государства столь неприязненно относятся друг к другу.

— Как же они будут воевать? Ведь бойцы одной армии должны любить друг друга, как братья! (Рыцарские романы и здесь дали себя знать.)

— Не знаю, — ответила матушка печально. — Мир велик и, как видишь не больно-то хорошо устроен. В нем много злобы и распрей и почти совсем нет любви, добра.

«Так-то оно так, — подумал я, — да все же непонятно, почему это люди, которые идут рядом на войну с общим врагом, сами почти на ножах друг с другом? Хорошо же будет это войско, когда попадет в переделку. А ведь и я пойду с ними. Это ведь и мои будущие товарищи».

И однажды я заприметил среди очередной партии крестоносцев улыбчивого кареглазого паренька — моего сверстника.

Преодолев смущение, я подошел к нему и спросил:

— Откуда идет твой отряд?

— Из Оломоуца, — ответил он.

— Далеко это отсюда?

— Пятьдесят немецких миль[1].

— Ого! Это подальше Праги, — воскликнул я, одновременно выявляя немалые познания в географии.

— Да, я из Оломоуца на реке Мораве.

«Ага, стало быть он из маркграфства Моравии, — смекнул я. — Кто же он — чех или немец? Говорит-то он по-немецки почти так же, как и я, но кто его знает, может быть, просто долго жил среди немцев, а по крови — чех».

И я спросил:

— А звать тебя как?

— Карл, — ответил он.

«Стало быть — немец», — обрадовался я. Но только эта догадка мелькнула у меня в голове, как вдруг он добавил:

— А на чешский манер ~ Карел.

— Так как же все-таки?

— Да это все равно. Называй, как тебе хочется.

— А дома тебя как называют?

— И так, и этак.

— Почему же? — не унимался я.

— Отец у меня немец, а мать — чешка.

«Ну и славно, лучше и не придумаешь, — снова обрадовался я. — Для моих расспросов этот парень — сущая находка».

— А меня зовут Иоганном, — представился я. — Я из здешнего замка, но скоро тоже уйду отсюда. В поход. Как и ты.

Карел улыбнулся и протянул мне руку. Мы разговорились. Он рассказывал мне о себе, я ему — о своем житье-бытье.

— Послушай, — спросил я его в конце разговора, — почему это ваши чешские крестоносцы вроде бы здорово не ладят между собой?

— О чем это ты?

— Мне сдается, что у вас немцы и чехи сами по себе.

— О, это старая история, — непритворно огорчился Карел. — Я иду в поход с двумя моими дядями — братом моей матери — чехом и братом отца — немцем. Так даже они стараются как можно реже встречаться.

— А почему? — не унимался я.

— Мамин брат говорит, что немцы позанимали все лучшие должности в королевстве, а брат отца утверждает, что чехи, если бы им довелось эти должности исправлять ничего бы не сумели сделать. Чехам, говорит он, надо радоваться, что немцы учат их торговле, ремеслам и искусству управления, и что если бы не немцы, чехам век бы пахать землю деревянной сохой и жить в курных избах. А ведь на самом-то деле это не так. Все это оттого, что король Зигмунд — немец, и почти все его придворные тоже. И в городе у нас в ратуше сидят одни немцы. А чехи — я знаю — ничуть их не хуже. Только им никуда нет хода.

«Вот оно что, — подумал я. — Стало быть, не все идут в Палестину с легким сердцем. Иным, видать, просто некуда деваться».

Назавтра Карел ушел дальше, а на смену его отряду явились мадьяры. Это были шумные, веселые, крепкие люди. Они тут же купили бочонок вина, самую большую свиную тушу и уселись пировать у опушки ближнего леса.

Многие их дворяне хорошо говорили по-немецки, и я понял, что они, не в пример чехам, с большой охотой идут сражаться против неверных.

Когда я спросил об этом одного из них — на вид помоложе и поприветливее других, он сказал мне:

— А как же иначе? Турки подошли к самым границам наших владений. Они уже захватили Сербию и стоят у рубежей Далматин, Хорватии и Крайни, где живут славя не, родственные сербам. И все эти земли пока еще находятся под властью нашего короля Сигизмунда. И именно из-за этой угрозы он и объявил крестовый поход.

Следом за венграми к Мюнхену потянулись немцы — из Австрии, из Тироля и Штирии.

А еще через полгода заявились французы и англичане. Они тоже шли отдельными отрядами, хотя дорога и у тех и у других была одна и та же — через Лангедок и Прованс на Франш-Конте, а оттуда через Швейцарию и Швабию — к нам, в Мюнхен.

Англичане и французы не терпели друг друга до такой степени, что если у нас, в Шильтберге, стоял, например, английский отряд, то французы проходили дальше, не желая ночевать в одном с ними замке.

Так же поступали и англичане.

Когда я заинтересовался и этим, мне объяснили, что они беспрерывно воюют между собой вот уже шестьдесят лет и войне этой не видно конца. Англичане отобрали у Франции богатые и плодородные южные земли — Гасконь, Пауту, Гиень и северную крепость Кале. Поэтому командиры английских и французских отрядов не рискуют размещать своих людей на одних и тех же стоянках. Редкий постой обходится без вина, а, как известно, где вино, там и драка.

Последними прошли в Мюнхен небольшие группы испанцев. Они были утомлены долгой дорогой и уже не покупали вина и мяса, но, изрядно поиздержавшись, обходились водой и лепешками. Несмотря на это, их гранды держались высокомерно и необычайно горделиво.

«Как будет Зигмунд командовать всеми этими людьми? — думал я. — Ведь даже его подданные — чехи, немцы и венгры, — и те и в грош его не ставят. А что говорить о прочих?»

И я вспомнил торжественный молебен перед отправлением в поход, когда чуть ли не двадцать тысяч крестоносцев и горожан стояли коленопреклоненными на огромном поле у городских стен Мюнхена и добрая сотня священников и монахов, подчиняясь малейшему мановению рук архиепископа, правившего этой грандиозной службой, торжественно и печально пели «Тебя, Господи, славим». Я смотрел на всех, здесь собравшихся, и чувствовал их единство, какого прежде не замечал.

Я подумал тогда, что мы сломим сарацин, сколько бы их не противостояло нам, и король Зигмунд, конечно же, справится со всеми людьми, которые по доброй воле встали под его знамена и теперь в едином порыве готовы пойти на край света, чтобы совершить наконец то, чего никогда не удавалось.

И наше крестоносное войско представлялось мне гигантским несокрушимым монолитом, а не пестрым разноязычным сбродом, охваченным раздорами и соперничеством, каким наблюдал я его у себя в замке и по дороге сюда, в Мюнхен.

Однако должен сознаться, что мысли эти оставили меня уже довольно скоро, чуть ли не сразу же, как только мы двинулись на северо-восток к Дунаю.

Всего тридцать пять — сорок немецких миль отделяло нас от этой реки, по берегу которой нам следовало идти дальше к Венгрии и Болгарии. И если бы не пехота и обозы (впрочем, не такие уж многочисленные), мы подошли бы к Дунаю через четыре-пять дней, но пешие ландскнехты и тяжелые повозки связывали нас — конных рыцарей, — и потому вся армия вышла к Дунаю лишь через десять дней.

Казалось бы, что может измениться за десять дней? А изменилось многое. Крестоносное войско обрело свой настоящий облик. Оно потеряло блеск и величие первого дня, и вместо просветленных лиц ревнителей веры я видел вокруг злые и алчные рожи разбойников. К Дунаю подошло уже не войско, а толпы вооруженных бродяг, жаждавших одного — добычи.

Между тем мы прибыли в Венгрию, и здесь наше крестоносное войско почти сразу же распалось. Паладины Креста Господня разбрелись по округе кто куда.

Их совсем не привлекала война с неверными. Гораздо приятнее изнурительных переходов и кровопролитных сражений казалась им праздная, сытая жизнь героев, которым еще предстоит совершить подвиг.

И потому они рассыпались по деревням, городам и имениям, собирая дары жителей за то, что вскоре, может быть, пойдут сражаться с язычниками.

Вместе со всеми и мне довелось около года бродяжить на берегах Дуная и около него.

Я побывал в Валахии и двух ее столицах Арджеше и Тырговиште, а также в большом городе Браилове на Дунае, который показался мне огромным складом товаров, вывозимых на галерах и круглых судах из земель язычников.

Был я и в Малой Валахии, где так же, как и в Валахии Великой, люди исповедуют христианство. Более всего у волохов поразил меня обычай никогда не стричь волос и не брить бород, отчего все их мужчины зарастают волосами сверх всякой меры.

Был я также и в Трансильвании — немецкой земле, населенной мадьярами и саксонцами. Последние называют Трансильванию — Семиградвем, а главный город страны именуют Германштадтом. Там же побывал я и в городе Брашове на реке Бурцеле.

Все эти странствия заняли у меня около года.

Наконец, наше войско тронулось.

Мы пошли по берегу Дуная к болгарскому городу Видину.

Слава о наших «подвигах» летела быстрее, чем мы шли, и потому, когда крестоносное войско оказалось возле болгарского города Видин, то видинский царь Иван (он именно так и называл себя, а свое маленькое государство именовал «царством») узнал, что семь тысяч крестоносцев переправляются через Дунай, справедливо решил: лучше пустить нас в город добром, чем ждать, пока мы ворвемся в него силой.

Зигмунд же не без основания опасался, что если его паладины окажутся в Видине, то союзный город постигнет участь сожженного и разграбленного крестоносцами христианского города Константинополя. И потому обошел столицу царства стороной, а в Видине оставил всего три сотни рыцарей и воинов, на которых мог положиться. Царя же Ивана вместе с его войском увел с собою под Никополь — другой болгарский город, так же лежавший на Дунае ниже по течению. Туда же вместе с королем пошел и я, и мой господин Леонгард Рихартингер, и другие знатные господа из Баварии и других земель.

Там-то, под Никополем, и началась для меня война с сарацинами. Впрочем, там же она для меня и кончилась. И не только для меня.

* * *

Лишь на вторую ночь после прихода мальчиков в Фобург, я заснул довольно быстро, но сон все же не был спокойным. Дневные думы и во сне не оставили меня. И, наверное, поэтому всю ночь снился мне Освальд фон Волькенштейн.

Мы мчались с ним бок о бок на горячих буланых конях по цветущему альпийскому лугу. Освальд то скакал рядом, то вырывался вперед и, будто дразня меня, обертывался, улыбаясь.

Он был влит в свое вычеканенное серебром седло. И звенел, как натянутая струна. Звенел от переполнявшей его радости бытия, от цветов на лугу, от солнца в небе, от собственной молодости и силы, искрящейся в его глазах, как снег и лед на вершине Цугшпитце. Мы скакали в Мюнзен, где ждал нас король Зигмунд, для того, чтобы повести дорогой приключений, чести и славы.

И вдруг огромная туча враз застлала пол-неба. Ее середина была чернее сажи, по бокам плясали рыжие сполохи огня и широкие синие молнии совершенно бесшум-но били в склоны гор, обрушивая в пропасти бесшумные каменные потоки.

Волькенштейн обернулся в последний раз. Его лицо перекосила гримаса ужаса. Он, словно молясь, вскинул кверху руки, и исчез за плотной завесой молний. Мой конь дал свечку и закрутился волчком. Мгла поглотила и луг, и горы, и небо.

Я страшно закричал и проснулся. Сердце мое билось толчками, пот выступил на лбу, во рту было сухо. Я полежал, успокаиваясь, а потом встал, тщательно оделся и спустился во двор.

На востоке только-только занималась заря. Солнце еще не вышло из-за дальних отрогов гор, ночная прохлада еще лежала на камнях замкового двора и пряталась в закоулках вместе с тенью, подкидышем ночи, куда еще не проникли солнечные лучи.

Я открыл двери часовни и долго стоял у двери, глядя, как все более и более светлеют белые и голубые стекла, расположенные строго на востоке, прямо против стены, откуда начинались жизненные дороги Христа и Армена. Наконец, первые лучи солнца вспыхнули в восточных окнах часовни и вокруг белых и голубых стекол появились позолоченые рамки.

Я поглядел на западную стену — на два первых изображения, разделенных дверью. Две матери, похожие друг на друга, как родные сестры, лежали на снопах соломы, трепетно прижимая к себе новорожденных сыновей, похожих друг на друга, как братья.

Светлыми были лица обеих матерей, светлым был день, когда родили они своих первенцев, — каким единственно верным и точным был избранный для этого бело-голубой цвет!

Я снова медленно проследил взглядом за двумя дорогами, разбегающимися от дверей часовни в разные стороны, и все же, в конце-концов, сходящиеся в одной и той же точке — на Голгофе.

«Неужели все мы идем к ней, каждый к своей? Неужели каждый несет на себе свой крест, и как ни пытайся, в конце-концов окажешься там и только там? А в чем же тогда разница между нами? Не может ведь одинаковое для всех начало и одинаковый, в общем-то, конец, уравнять наши судьбы. Значит, разница в том, что мы сделаем между рождением и смертью, какой дорогой пойдем, кого защитим, кому поможем, что создадим и что разрушим».

И я опустился на колени, ожидая и надеясь, что беспокойные мысли, не оставляющие меня вот уже третьи сутки, сегодня приведут к чему-то окончательному и я узнаю, как приступить мне к задуманному мною делу — книге, которая была бы нитью Ариадны^{29} в запутанном лабиринте жизни.

Не помню, когда я молился так истово, умоляя Господа раскрыть тайный смысл ниспосланного мне сновидения. Я молился за себя, за тысячи моих товарищей, сгинувших на чужбине, за тысячи идущих на смерть, по старой тропе крестоносцев.

Я молил Господа дать мне силу и отвратить детей Его от пагубы, ибо сон этот — верил я — ниспослан мне свыше, и черная туча, низвергающая молнии, это, конечно же, слепая и темная ярость сарацин, а цветущий луг, по которому бешенным галопом мчатся наши кони — это наша жизнь, которую мы стараемся как можно скорее остановить позади, ради того, чтобы подставить свои головы под синие молнии их дамасских сабель.

И еще я молился о том, чтобы Господь не только вразумил меня, от чего следует предостеречь моих читателей, но и открыл бы мне то, что следует им делать.

И выходило, что если отбросить в сторону мечи и арбалеты^{30}, то рукам человеческим не останется ничего иного, кроме рукоятей плуга, мастерка строителя и кистей художника.

Я поднялся, когда солнце уже немного сместилось к югу, и лучи его падали в часовню через стекла синие и фиолетовые, окрашивая этими тревожащими сердце цветами фрески на стенах.

И вдруг я понял то, над чем никогда ранее не задумывался: понял, почему Армен именно в таком порядке расположил стекла в башенке капеллы — от белого до черного. Эти цвета были символом земного человеческого бытия. Человек шел по дороге судьбы, свершая свой жизненный круг ~ единственный и неповторимый. И вместе с ним, над ним, и впереди него шло светило, зажженное Господом в первый день творения, свершая свой вечный — равный вселенскому времени — солнцеворот.

А дорога жизни, что ни ближе к концу, окрашивалась в цвета, которые в конце переходили в черный, означающий закат светила и мрак небытия.

И не случайно предпоследним цветом был темнокрасный — цвет крови, который чаще всего предшествовал концу.

Я ушел потрясенный и до самого вечера лежал в опочивальне, заложив руку за голову и бездумно уставившись в потолок. Я не пошел ни завтракать, ни обедать. Лишь к вечеру, почувствовав изрядный голод, я пошел в коровник и попросил дать мне кружку молока. В кухмистерской Ханс дал мне кусок свежего хлеба, участливо осведомившись, не заболел ли я.

— Заболел, Ханс, и, кажется, надолго, — ответил я и невесело улыбнулся.

— Может, привести из города лекаря? — с беспокойством спросил одноглазый.

— Лекарь мне не поможет, — произнес я обреченно. И так как я и сам верил в бесполезность медицины при недуге, охватившем меня, то тон мой оказался настолько искренним, что Ханс не на шутку встревожился.

— Тогда, может быть, позвать священника? — спросил он испуганно.

— Подождем, Ханс. Попробую справиться с недугом собственными силами.

* * *

Вернувшись из поварни, я очинил перья, налил чернила и положил перед собою стопку бумажных листов. Глубоко вздохнув, истово перекрестился и взялся за перо. «Книга странствий*, тщательно вывел я наверху первого листа, и чуть помедлив, написал первую фразу:

«В то самое время, когда король венгерский Зигмунд готовился к походу против язычников, я, Иоганн Шильтбергер, вышел с родины, а именно из баварского города Мюнхена, вместе с господином Леонгартом Рихартингером. Это было в 1394 году. Возвратился же я из язычества в 1427 году по Рождеству Христову».

В 1427. Через тридцать три года. От четырнадцати и до сорока семи… Просто написать. Умешается всего в две строки. Собственно, а что здесь такого? Надпись на могильном камне иногда умещается и в одну строку, а за нею может стоять и судьба человека, прожившего сто лет.

Я еще раз обмакнул перо и решил предварить моих читателей.

«Вы найдете ниже описание войны и чудесных событий, о коих я собирал сведения в бытность мою в стране языческой, равно как и городах и землях, которые я имел случай видеть. Описание мое далеко несовершенное, потому что, будучи в неволе, я не мог делать всего того, что желал. Однако я старался, по возможности, передать туземные имена городов и стран, да кроме того сообщаю рассказы о разных приключениях, которые читатель прочтет с удовольствием».

«Так-то будет лучше, — подумал я. — Потому что начни я напрямую высказывать все о чем думаю — не сносить мне головы. И многим знатным сеньорам может это не понравиться, и достопочтенным епископам придется не по вкусу, а там, глядишь, и Святая инквизиция возьмет меня на заметку. А если я буду просто рассказывать только о том, что довелось мне увидеть и услышать, трудно будет высказать какое бы то ни было неудовольствие: разве моя вина в том, что именно это я видел и слышал, а не что-то другое?»

Я вспомнил часовню, две дороги в Иерусалим, двух мальчиков, вышедших из своих домов, и вдруг рядом с дорогой Армена проложил еще одну — свою собственную. Я мысленно пририсовал рядом с домом мой родной замок Шильтберг и увидел, как из его ворот верхом на смирной невысокой лошади выезжает худой и нескладный четырнадцатилетний мальчик.

Я увидел стоящую в воротах печальную и бледную женщину, одетую во все черное, — мою мать, которая не могла выбрать для моих проводов более подходящее платье.

Увидел слуг, так же как и мать печально глядевших на меня и вместе с тем нелепо улыбавшихся. И оттого их лица казались трагическими масками, на которые весьма некстати были наклеены ненужные шутовские улыбки.

И, ах, эти чертовы книги! Я видел матушку, видел в последний раз в жизни, хотя, разумеется совсем не знал об этом, и вместо того, чтобы положить ей руки на плечи, обнять ее и сказать ей что-то самое хорошее, что только мог, я взглянул на нее с холодной горделивостью безмозглого и бессердечного истукана, а в голове у меня, как у механического болванчика с музыкальными часами, вдруг зазвенели слова из все того же «Парцифаля»:

И, плача, мать провозгласила: «Под сердцем я тебя носила, И для того ли ты возрос, Чтоб стать причиной горьких слез Несчастной матери своей? Неужто милых сыновей На свет мы призваны рожать, Чтоб их в походы провожать?»

А в двух десятках шагов от ворот, у обочины дороги, я увидел Освальда фон Волькенштейна, ожидавшего меня — его оруженосца. И он, казалось, не рад был удаче — заполучить такого оруженосца. Это сейчас проводы показались мне такими, а тогда я был уверен, что матушка всего лишь задумчива, а слуги и сам Волькенштейн испытывают горделивую радость оттого, что их молодой господин, а его верный и доблестный оруженосец, отправляется самой прекрасной жизненной дорогой — дорогой истинной чести и немеркнущей в веках славы.

А потом я вспомнил, как не ожидая остальных наших попутчиков, мы с Волькенштейном, не заезжая к владетельному сеньору Леонгардту фон Рихартингеру, направились прямо в Мюнхен.

Мы ехали в Мюнхен в пору цветения вишни. И когда ветер бил по белым деревьям, казалось, что мы попадали в снежную бурю на перевале. Освальд смеялся, и обернувшись ко мне, кричал что-то озорное и радостное.

И никакой тучи не было на небосводе, и не плясали рыжие сполохи огня, и синие молнии не втыкались в землю, как это пригрезилось мне в недавнем сне.

Все было совсем наоборот — небо было безоблачным, высоким и синим. И деревни внизу — среди зеленых полей и белых от цветения садов — казались не поселениями людей, а игрушечным царством троллей.

И вдруг, как в часовне Иоанна Крестителя, в моем воображении произошел полный солнцеворот и светило передвинулось от белых и голубых окон к алым и черным. Кровавая мгла застелила и окутала мой разум, и я вспомнил Освальда в тот самый, трижды проклятый день — 25 сентября девяносто шестого года. Освальда — с лицом яя питым кровью, в изорванном в клочья плаще, без щита и шлема. Освальда, судорожно вцепившегося в мое стремя.

«Нужно начинать книгу с этого проклятого дня», — подумал я, и отчего-то зябко поежившись, лег на кровать, не раздеваясь, и закрыл глаза.

И передо мной возникла та самая ночь, когда я тоже лег спать, и вдруг проснулся оттого, что кто-то, тряся меня за плечо, кричал:

— Эй, оруженосец, проснись! Где твой командир? Его ждет сам король!

Не помня себя, я вскочил и помчался к шатру моего господина Леонгарда фон Рихартингера. Он велел мне следовать за ним. Видно, никого из оруженосцев-мальчишек не оказалось под рукой, а кому-то надо было последить за конем. Необычайно гордясь поручением, я проводил господина фон Рихартингера до шатра короля и остался стоять неподалеку от входа вместе с другими пажами, скороходами и оруженосцами. Едва брезжило утро и мне очень интересно было смотреть на разодетых господ, подходивших и подъезжающих к шатру короля.

Не только я, но и все мои сверстники глядели во все глаза на баронов, маркграфов и князей, съехавшихся с половины света — из Франции, Италии, Англии, Испании, Венгрии, Польши, Валахии, не говоря уже о близких к нам землях — Австрии, Богемии, Саксонии, Швабии и иных немецких государств. Узнавая проходивших мимо командиров немецких отрядов, я с гордостью объявлял их имена, как герольд на турнире объявляет имена рыцарей, готовящихся к поединку: Вернер Пенцпауэр! Ульрих Кухлер! Эрих Штайнер!

После всех вошли в шатер рыцари Франции. Они были одеты роскошнее других и надменностью, может быть, уступали только испанцам, необычайная спесивость которых, кажется, вообще была беспредельной. Подходившие к нам пажи и оруженосцы, называя свое имя, тут же добавляли, как зовут их господ. От присоединившихся к нашей группе французов мы узнали, кто из знатных сеньоров подъехал сейчас к шатру короля. Первым из французов переступил порог граф Неверский — сын Бургундского герцога Филиппа Смелого. Следом за ним вошли маршал Жак Бусико и двоюродные братья французского короля Карла VI — Анри Валуа и Филипп де Бар.

Помню, я спросил тогда у расфуфыренного парнишки, только что подошедшего к нам, и отрекомендовавшегося оруженосцем графа Неверского:

— А почему это ваш господин вошел в шатер впереди братьев короля?

— А только потому, — проронил мальчишка с высокомерием, какому позавидовал бы и его сеньор, — что герцоги Бургундии выше не только братьев короля, но и его самого.

— Как так? — удивился я.

— Их король безумен, — сказал кто-то из оруженосцев. — А бургундские герцоги — только считаются его вассалами, на самом же деле именно они — первые принциналы Франции.

— В общем-то, вы правы, — горделиво подтвердил мальчишка-бургундец. — Нет во Франции более могущественных сеньоров, чем мои сюзерены.

Следом за первыми вельможами Франции вошли коннетабль граф д’Э, граф де ля Марш, господа Шатоморан и де ля Тремуль. Однако прошло не так уж много времени, как из шатра короля выбежал граф Неверский и несколько французских вельмож. Граф крикнул, и двое молодых дворян тотчас же подвели ему коня, оруженосцы и пажи опрометью бросились к лошадям, и Жан Бесстрашный со всей своей свитой поскакал к отряду бургундцев.

Даже мы — подростки — поняли, что случилось что-то нехорошее. И тут, будто в подтверждение этого, из шатра донесся глухой гул ссоры и возбужденные возгласы спорящих. Казалось, что в мерный шум ливня начинают вплетаться раскаты грозы, пока еще далекие и приглушенные, но с каждой минутой приближающиеся, и оттого становящиеся все резче и громче. Через некоторое время следом за своим сюзереном проследовали французские рыцари. Лица почти у всех были откровенно злы, и только кузены короля Франции казались не только спокойными, но даже довольными всем произошедшим.

После их ухода в шатре стало тихо, а еще через четверть часа из шатра вышли король Зигмунд и командиры всех других отрядов.

Король казался озабоченным и обескураженным. Окружавшие его военачальники, не остыв от недавней перепалки, оживленно разговаривали. Мы бросились им навстречу — каждый к своему господину.

Леонгард фон Рихартингер был печален и зол. Не видя рядом никого, кому бы поведать обо всем происшедшем, он начал рассказывать это мне.

— Они напоминали двух бойцовых петухов перед дракой. Галльский петух — Жан Бургундский и волошский петух — воевода Мирча, — сказал Рихартингер раздраженно. — И эти кретины затеяли распрю накануне решительного сражения. Право же, они не могли найти для этого худшего времени. «Я не для того вел три тысячи моих храбрых бургундцев, чтобы смотреть, как кто-то другой начнет битву», — явно передразнивая графа Неверского, тонким голосом, коверкая язык, проговорил Рихартингер.

Я и не подозревал, что он может так искусно подражать голосу и манере разговора другого человека.

— «Но волохи живут рядом с турками, и они лучше любого из нас знают их манеру сражаться», — совсем по-другому произнес мой господин, и я по голосу, по тому, как робко и просительно было это сказано, без труда угадал короля Зигмунда.

Рихартингер вновь упрямо наклонил голову и визгливо прокричал:

— «Я истратил за свой переход столько денег, что если не я, а кто угодно другой первым ворвется в лагерь Баязида, то моим бургундцам не на что будет возвращаться домой!»

И снова переходя на просительный тон, фон Рихартингер почти прошептал:

— «Я умоляю Вашу светлость не делать этого».

Послушал он его. Черта с два! — произнес мой господин своим собственным голосом. — Выскочил как ошпаренный. А наш рохля только и пробормотал (тут Рихартингер снова передразнил короля): «Он погибнет, несчастный. И кто это придумал назвать его «Бесстрашным»? Я бы назвал его «Безрассудным».

А ведь многие вельможи и рыцари души не чают в короле. Он весьма хорош собой, прочитал в свои двадцать шесть лет столько книг, что ему позавидует любой кардинал, умеет сорить деньгами и на эти подачки покупает расположение легкомысленных юнцов и промотавшихся кутил и игроков. Немногие знают, какой он трус, как непостоянен в своих привязанностях, а часто и просто коварен.

— Я слышал, что король очень сильный турнирный боец и не раз одерживал победы над многими рыцарями, — робко заступился я.

— Он ловко подстраивает все это, заранее подкупая своих соперников, — вздохнув, ответил Рихартингер.

Затем он замолчал и вдруг остановил коня. Остановил коня и я.

— Погляди-ка, сынок, — сказал он мне и повел рукою перед собой, как бы описывая широкую дугу.

Я взглядом последовал за его жестом.

Прямо напротив нас на расстоянии в две трети немецкой мили раскинулся турецкий лагерь. Точнее — десять отдельных военных лагерей по тысяче воинов в каждом, как мы узнали потом. Наш лагерь не казался меньше, потому что турки находились на почтительном расстоянии, а наши шатры, повозки, кони и люди были совсем рядом, и оттого семитысячное войско христиан представлялось столь же многолюдным, что и десятитысячное войско османов. Турки стояли на холмах, преграждая нам путь на юг. На севере за нашей спиной был Дунай.

Я увидел, как в двух ближних к нам лагерях турок началось суматошное беспорядочное движение, и понял, что где-то у нас происходит то же самое.

Я прислушался и далеко от себя в сутолоке огромного лагеря уловил пение охотничьих рожков, хриплые голоса труб — все то, что предшествует началу сражения.

«Неужели сейчас начнется? — подумал я со страхом и радостью. — Наконец-то я увижу то, о чем до сих пор доводилось только слышать, от счастливцев переживших подобное множество раз».

И все же удивление от того, что я увидел, было больше неожиданности всего представшего предо мною.

«Как так? ~ думал я. — Отчего еще вчера мы ничего не слыхали о турках, а под утро прямо перед нами выстроились лагерем их несметные полчища?»

И я, осмелившись, спросил об этом моего господина.

— Видать, недаром турецкого султана называют «Молниеносным». Вчера вечером наши гонцы донесли, что османы рядом. Но Зигмунд им не поверил — ведь еще совсем недавно Баязид стоял под Константинополем. Ему нужно было пройти через Шипку и Тырново, переправиться через реку Янтру и только тогда появиться здесь.

— И далеко это?

— Семьдесят немецких миль.

— Так быстро! — воскликнул я.

— Недаром его называют «Молниеносным», — вздохнув, проговорил фон Рихартингер. И вдруг мой господин резко изменил тон, возбужденно воскликнул: — Этот надутый индюк все-таки решил сделать по-своему. То-то обрадуются кузены короля Карла, для которых бургундские герцоги хуже всех неверных, собравшихся в этой долине.

И подтверждая его слова, в поле перед нашим лагерем появились ряды французских рыцарей, медленно трусивших навстречу туркам. И впереди всех ехал этаким разнаряженным петухом граф Жан. Бургундцы ехали неспешно, их длинные пики еще торчали остриями вверх, опираясь тупым концом древка на стремя, щиты еще висели за спинами и забрала на шлемах еще не были опущены. Мы молча наблюдали за тем, как все новые и новые сотни бургудцев выезжали в поле. И когда последняя сотня так же, как и первая, неспешно выехала из лагеря, рыцари головного отряда Жана Бесстрашного опустили забрала, бросили пики наперевес и перекинув щиты со спины на грудь, пустили коней в галоп.

И так вот сотня за сотней — на какой-то одним им известной черте, бургундцы, собравшись в комок, пригибались к гривам коней, давали им шпоры и бросались на турецкий лагерь. А османы, не выезжая из квадратов своих первых стоянок, осыпали бургундцев тысячами стрел, копий и дротиков, метали в них камни и, в конце концов, принимали удар на грудь.

— Боже милостивый! — снова возбужденно проговорил фон Рихартингер, — наш король не так глуп, как я думал. Он просил первыми начать битву венгров. Они — искусные конные лучники, и именно мадьяры смогли бы гораздо лучше других стравиться с турецкими стрелками из лука. А сейчас османы просто-напросто в упор расстреливают бургундцев.

Но все же, видать, не напрасно граф Неверский был сыном Филиппа Смелого и к тому же носил прозвище Жана Бесстрашного. Бургундцы, потеряв сотни рыцарей, разметали конных лучников и врубились во вторую линию турок. Тогда у неверных по всей линии фронта взметнулись бунчуки, загремели барабаны и жалобно загудели длинные боевые трубы.

И тысячи пегих лучников-янычар двинулись несметной тучей на бургундцев.

Нет, его все же не зря называли Жаном Бесстрашным. Граф Неверский рубился в первых рядах, и было хорошо видно, как все дальше и дальше вглубь турецкого лагеря проходит его знамя. Первая линия турок была разметена в какие-нибудь полчаса, и Жан Бесстрашный вломился в боевые порядки янычар. Османы бились стойко, и знамя графа металось то туда, то обратно, как парус суденышка при хорошей буре.

А в это время из-за холма неожиданно вынеслись два конных отряда сипаев — тяжелой кавалерии турок — и отрезав бургундцев от рыцарей, которые еще только собирались им на помощь, стали с двух сторон расстреливать их из луков.

Чаще всего турки били по лошадям и те, падая, давили всадников. Увидев это, Рихартингер тронул коня, и сказал с тихой печалью, строго и как-то обреченно:

— Ну, Иоганн, вот настал и наш черед. Едем к отряду.

И дав коню шпоры, поскакал туда, где стояли наши — баварцы. Он был неплохим военачальником, мой господин Леонгард Рихартингер: едва мы появились перед отрядом, как примчался королевский гонец и велел быть начеку, ожидая приказа идти на выручку графу Жану.

Теперь уже не десятки труб, а три — четыре рожка пропели печально и тонко, и, повинуясь им, мы тронули коней.

Нас отделяла от турок пологая, но длинная ложбина, и мы ехали медленно, чтобы не запалить коней и не обессилеть их перед битвой. И хотя подъем был не очень крут, но все же нас отделяла добрая миля, и нам пришлось сдерживать коней, хотя сердца наши уже давно были с ними — нашими товарищами-бургундцами.

Когда мы все еще медленной рысцой выехали из ложбины — с французами все было кончено. У нас на глазах, окружив их со всех сторон, турки били по ним из луков, убивая их безнаказанно для себя одного за другим. И когда упало знамя французов, мы, не ожидая приказа, все враз бросили коней в галоп.

Я мчался рядом с моим господином и видел слева и справа от себя, насколько хватало глаз, бешено скачущих лошадей — пегих, каурых, белых, рыжих, вороных — развевающиеся плащи, сверкающие латы, летящие по ветру султаны на шлемах. Мы растоптали остатки турецкой пехоты в мгновение ока.

Бегущие янычары увлекли за собой турецких всадников — спагов — и, казалось, исход битвы предрешен — победа осталась за нами.

Но в самый последний момент, во фланг нашего войска ударили какие-то новые конники.

И я сейчас уверен, что если бы не хоругви с крестами, то мы тотчас же дали бы им отпор. Но мы приняли их за своих. А это были сербы. Христиане. Данники султана Баязида.

Их было тысячи две, но как воины они были не в пример лучше турок. Наше знамя упало, и ядры смешались. И уже не войско, а гонимое страхом стадо ринулось к Дунаю. Я видел, как фон Цили, голубоглазый и белобрысый гигант, и вместе с ним такой же отчаянный рубака нюрнбергский бургграф Иоганн, встав слева и справа от короля Зигмунда, мечами прокладывали себе дорогу к берегу Дуная. Только под их ударами падали не сарацины, не турки, и не невольные союзники неверных — сербы, а крестоносцы — их товарищи, которых они не должны были оставлять в беде, но которые сейчас мешали им пробиться к кораблям на Дунае. Я попытался пристроиться вслед им, но кто-то сильно потянул назад мое стремя. Я взглянул вниз и увидел человека, чья голова была покрыта запекшейся кровью. И лицо измазано кровью и грязью. Несчастный потерял или нарочно бросил щит и шлем, и судорожно хватаясь рукой за стремя, с ужасом озирался и обрачивался назад, ожидая погони, или таких же верных товарищей — крестоносцев, спасающих свою шкуру, как фон Цили и нюрнбергский маркграф. Я не знал, что делать. Если дать шпоры коню и оставить раненого на произвол судьбы, он обязательно попадет в плен или будет убит потерявшими от страха разум крестоносцами. Если же не отогнать его от стремени, — пропадем мы оба, турки вот-вот окажутся возле нас.

— Постарайся бежать побыстрее, — крикнул я ему. Он поднял голову и почти шепотом проговорил:

— Небо послало тебя мне, Иоганн.

— Освальд, ты! — воскликнул я.

— Да, я, — выдохнул Волькенпггейн.

Я тотчас же выдернул ногу из стремени и протянул ему Руку:

— Садись позади меня!

Освальд с трудом взобрался на коня, но мой Серый сразу же сбавил ход. «Что же делать?» — лихорадочно подумал я и вдруг почувствовал страшный удар по голове.

Я упал и лежал на земле, вниз лицом, и молил Господа, чтобы Он оставил меня в живых. Мимо меня мчались к берегу Дуная тысячи пеших и конных крестоносцев. Турки не гнались за ними — они понимали, что христианам некуда деться. Я видел какие-то обрывки общей картины — перекошенные ужасом лица, вцепившиеся в гривы скрюченные пальцы, железные подковы мчащихся скакунов.

От удара я оглох, и все, что я видел, казалось мне происходящим в глубокой, звенящей тишине. Я привстал на колени и попытался отыскать Волькенштейна. Однако в страшной тесноте и сутолоке его не было видно. Между тем толпы бегущих поредели, и когда мимо меня пробежали последние крестоносцы — не на лошадях, а пешком, как простые кнехты, я взглянул на берег Дуная. По всему берегу и вдоль него по горло в воде стояли тысячи крестоносцев. Самые сильные плыли к кораблям, стоящим на середине реки.

Я хорошо видел, как наши братья-крестоносцы, уже успевшие раньше других взобраться на корабли, мечами рубят руки тем, кто пытается взобраться на борт перегруженных посудин…

В 1423 году в Египте, мне встретился на базаре однорукий раб-христианин. Он показался мне знакомым. Я спросил его не баварец ли он? И христианин сказал:

— Баварец.

— Как вы оказались здесь? — спросил я.

— В битве под Никополем…

— Знаю, — прервал я его.

— Не все знаете, — перебил он меня. — Руку отрубили мне не сарацины.

— А кто же?

— Один из наших. Мой командир отряда фон Цили, из Баварии. Я пытался взобраться на корабль, но он отрубил мне руку. И я утонул бы, если бы не подвернувшееся бревно.

Я взглянул на него. Он все понял.

— Сарацины не убили меня, потому что однорукий крестоносец ни для кого не опасен. Зато двадцать лет я вращал ворот возле колодца, перекачивая на поля воду. Руки для этого не нужны. Достаточно хомута на шее.

Он помолчал, а потом добавил:

— И кормить можно овсом и помоями. Как лошадь. Только съедаешь гораздо меньше.

Внезапно тихий ход воспоминаний о старых событиях перебило какое-то неясное беспокойство. Я вдруг почувствовал: у нас во дворе что-то случилось. Я подошел к окну и увидел под старой яблоней кучку людей. Человек семь моих дворовых и двое незнакомых мне молодых людей стояли вокруг лежащего на земле человека. Я увидел неказистые носилки — необструганную жердину и черный длинный посох из эбенового дерева, между которыми было натянуто старое рогожное рядно, а на носилках я увидел недвижимого юношу ~ почти мальчика. Глаза его были закрыты, лицо побелело и осунулось. Вздернутый от природы нос, казалось, заострился, уголки губ опустились.

— Что случилось? — спросил я громко.

И когда все стоявшие под деревом, в том числе и юноши, показавшиеся мне незнакомыми, повернули головы в мою сторону, я узнал и тех двоих, которых поначалу не признал, и того юношу, что лежал теперь на носилках.

Это были они — мои крестоносцы. А на носилках лежал Освальд, и теперь он еще больше походил на Сабину, потому что единственное его отличие — рот с приподнятыми будто всегда улыбающимися, уголками губ теперь был скорбно сжат, а уголки болезненно опустились.

Я спустился вниз и подошел к Освальду.

— Что случилось? — повторил я, обращаясь к круглолицему брюнету, тому, который во время нашей прощальной утренней трапезы вызвал у меня чувство смутного беспокойства из-за того, что никак не мог припомнить, на кого он был похож.

— Он сломал ногу, господин маршал, — ответил круглолицый брюнет.

— Когда? — спросил я.

— Вчера вечером. Мы решили заночевать в заброшенной риге. Освальд по обыкновению первым полез под крышу. Доски оказались гнилыми, пол на чердаке провалился, и Освальд сломал себе ногу. Мы несли его всю ночь, и только на рассвете какой-то мужик согласился помочь нам и подвезти его. Мы надеемся на вашу доброту, господин маршал, — пробормотал он смущенно.

— Вы хорошо сделали, что принесли его сюда, в Фобург, — сказал я. — Я, конечно же, помогу вам.

В это время Освальд открыл глаза. Посмотрел на меня, на других, собравшихся возле него, и, не сказав ни слова, снова смежил веки.

— Несите его вон туда, — проговорил я и показал пальцем на дверь небольшой пристройки, расположенной прямо против входа в часовню. В пристройке жил старик — Томаш, переплетчик книг или «скриптор», как называли его на латинский лад. Многие считали, что он живет у меня из милости. Только это было совсем не так. И не потому, что он был еще и искусным лекарем, а еще и по иной причине. Он был, как и Армен, моим другом, хотя дорога, приведшая его в Фобург, никогда до этого не пересекалась с моей.

* * *

— Ну что ж, молодые господа, — сказал я спутникам Освальда час-другой спустя после нашей новой встречи, — придется, видать, месяца два погостить у меня.

Мальчишки переглянулись и враз отвели глаза. Они не знали, что сказать. Может быть, оттого, что все последнее время говорил за них Освальд.

— Ну, так как? — спросил я.

— Товарища в беде оставлять нельзя, — заученно пробубнил белобрысый. — Крестоносец лучше умрет, чем оставит товарища в беде.

— Как звать тебя, верный товарищ? — спросил я.

— Вернер фон Цили, — ответил белобрысый.

— Верно, — сказал я, взглянув на белобрысого, — крестоносец лучше умрет, чем оставит товарища в беде. Только разные бывают крестоносцы, Вернер фон Цили.

— Конечно, разные, — согласился белобрысый. И взглянул на меня, как глядел кухмистер Ханс, не допуская мысли, что господин маршал может сказать что-нибудь не то.

— А как звать тебя? — спросил я другого — чернявого, смуглого, кареглазого. Того самого, который кого-то напоминал мне, по память не повиновалась, и этот некто маячил бесплотным призраком, то становясь чуть ощутимее, то совершенно расплываясь мутным пятном.

— Ульрих Грайф, — ответил чернявый.

«Господи, — молча охнул я, — еще один потомок еще одного товарища по оружию! Не слишком ли много?» Но в то же мгновение мое второе «я», вечно противоречившее первому, спросило спокойно: «А почему — много? Ведь в этих походах вот уже три века принимают участие рыцари одних и тех же фамилий. И что удивительного, что Вернер и Ульрих пошли вместе, как полвека назад уходили на Восток их деды. Может быть, отцы Вернера и Ульриха сами содействовали этому, и мальчики пошли в поход, намеренно сохраняя старые семейные традиции?

Ведь если немецкие дворяне что-нибудь затеют, то будут добиваться своего до скончания века. Так и эти походы. Раз за это дело взялись немцы, то они все равно прорубятся на Восток, хотя бы их натиск длился тысячу лет. И еще сто раз фон Цили и фон Грайф будут опоясываться мечами до тех пор, пока не рухнет Иерусалим или их всех до последнего не изрубят неверные».

И снова я вспомнил свой поход. И дедушку Ульриха, которому тогда едва ли было более двадцати пяти. Он был полной противоположностью фон Цили. И внешне — маленький, чернявый, толстый, совсем не похожий на баварца. И главное — абсолютно противоположный внутренне.

Мы звали его «Тихоней» и «Мышонком».

Он был застенчивым, улыбчивым, с глазками-бусинками, светящимися добротой, с крохотным детским ртом. Он чурался попоек, но иногда непрочь был выпить бутылочку легкого вина.

Когда рыцари запевали что-нибудь слишком уж легкомысленное и разухабистое — вроде песенки миннезингера Вальтера фон Фогельвейда «В роще под липкой» — Грайф делал вид, что ничего не слышит. И тот же фон Цили, поддразнивая «Тихоню» орал ему прямо в ухо:

Молча брела я Средь бездорожья Пока не встретила дружка. Он обнял, пылая, Матерь Божия! Обнял — и стала душа легка. Сколько раз? Да кто же сочтет?! Тандардай, — Видите — в кровь нацелован рот. Ни лаской, ни силой Не открою Вам тайну эту, помилуй Бог! Что сделал милый там со мною, Знаем лишь я, да мой дружок, Да пичужка меж ветвей, — Тандардай, — Все пришлось увидеть ей!

И Мышонок-Грайф краснел до слез, пытался выбраться из-под могучей длани фон Цили, но тот не пускал его, наслаждаясь своим полным над ним превосходством.

Я вспомнил все это. и особенно ярко — последний раз. когда довелось мне увидеть Грайфа.

«Мышонок» стоял неподалеку от меня без шлема, без оружия, опустив руки, и как обычно, не поднимая глаз.

В тот злосчастный день Грайфа, как и меня, как и тысячи других крестоносцев, взяли в плен.

Нас всех согнали в кучу — старых и молодых, покалеченных, чудом уцелевших, и мы с великим страхом глядели на то, как сутулый одноглазый всадник, опустив поводья медленно объезжает поле закончившегося сражения.

Печально склонив голову, по полю ехал султан Баязид Молниеносный — Меч Пророка, Гнев Аллаха, Щит Ислама, Камень Веры, Истребитель гяуров. О том, что ни один из этих пышных титулов не был преувеличением, мы узнали очень скоро.

Ночь мы пролежали прямо на поле, спеленутые веревками и арканами. Я слышал громкие стоны раненых, робкие мольбы о помощи и стук топоров — страшный своей таинственностью.

Утром нас всех поставили на середине поля, истоптанного, залитого запекшейся кровью, усыпанного обломками оружия. Прямо перед нами стоял застланный коврами помост. На помосте под высоким бархатным балдахином стоял трон. Мы долго ждали неизвестно чего. Ждали, поддерживая друг друга, томимые жаждой, мучимые болью и голодом.

Султан Баязид подъехал к помосту в окружении сотни телохранителей, одетых во все красное.

И я вспомнил, как однажды в Мюнхене, незадолго до нашего выступления в поход, мне довелось видеть казнь нищего. что-то укравшего на рынке. Так как перед тем он уже попадался дважды и у него были отрезаны оба уха и правая рука, на этот раз его должны были обезглавить. Я видел, как преступника взвели на эшафот и два палача в красном — как и эти телохранители — бросили его на колени перед плахой. Преступник перекрестился единственной, оставшейся у него левой рукой и заплакал, а многие ротозеи, стоявшие вокруг эшафота, рассмеялись.

А я глядел на все происходящее, и мне казалось, будто не человека собирались убить на виду у сотен людей, а в театре марионеток, в балагане на ярмарке по ходу пьесы, должны были обезглавить деревянную куклу.

И хотя даже теперь мне стыдно в этом признаваться, но я смеялся вместе со всеми и более того с каким-то острым сладострастием, что ли, чувствовал свою неуязвимость, безнаказанность и, почти смакуя, предвкушая предстоящую вскоре возможность испытать острые ощущения, каких не получишь бесплатно ни от какого другого зрелища.

Когда я увидел сверкнувший в воздухе топор и услышал тяжелый глухой удар, а вслед затем мягкий стук головы, упавшей с плахи на эшафот, сердце мое остановилось и сладкий ужас холодной липкой волной обдал меня с ног до головы.

Я поглядел на лица стоящих рядом со мной зрителей, и ужаснулся еще более — ни на одном из них я не заметил ни жалости, ни сострадания. Наверное, люди, которые могли бы пожалеть этого несчастного, просто-напросто никогда не ходили на такие народные представления. И потому вокруг я увидел лишь любопытство, жестокость и злорадство, лихорадочно горящие глаза, раздутые ноздри, услышал злобные выкрики и тяжелое дыхание людей, которые в душе были большими палачами, чем два мастера заплечных дел просто совершавших свою работу без всякой видимой жестокости или болезненного удовольствия.

Между тем Баязид поднялся на помост. Вельможи в парчовых и шелковых халатах встали по обе его стороны. Султан проговорил что-то склонившемуся перед ним царедворцу, и с десяток телохранителей кинулись в толпу пленных, выискивая кого-то.

Вскоре они втащили на помост бургундского герцога Жана Бесстрашного и поставили его на колени перед троном султана. Баязид что-то сказал герцогу. Жан Бесстрашный подполз к трону и поцеловал край султанского халата.

Я не верил собственным глазам.

После этого двое телохранителей свели Жана Бесстрашного с помоста. Он шел как пьяный, положив руки на плечи своих стражей. И от этого мне стало жутко. Потому что не было в нашем войске воина храбрее Жана. Ибо в его жилах текла кровь герцогов Бургундских, смелейших рыцарей Франции. Но даже среди своих родственников — забубенных рубак и прославленных турнирных бойцов — герцог Жан по достоинству носил прозвание «Бесстрашный».

А между тем он вошел в толпу пленных и вывел оттуда дюжину французских рыцарей. И хотя все они были одеты не в шелка и бархат, как накануне сражения, а в кольчуги и латы, я узнал в них многих знатных господ, которых видел вчерашним утром у шатра короля Зигмунда. Здесь были и оба двоюродных брата короля Карла, и маршал Бусико, и коннетабль граф д’Э, и граф де ля Марш, и еще семь неизвестных мне господ. Кроме них герцог вывел из толпы пленных царя Ивана Видинского и командира венгерских крестоносцев графа Штефана.

Всех их взвели на помост и бросили на колени перед султаном. Затем они, все так же стоя на коленях, повернулись к нам и замерли с непокрытыми головами, опустив руки и уронив головы. Султан что-то сказал, и тысячи янычар окружавших нас, кинулись в толпу. Они хватали мальчиков и юношей-пажей, оруженосцев, сыновей рыцарей, сопровождавших в походе отцов, и выгоняли их на поле. Так они отобрали всех моложе двадцати лет. В их число попал и я, — мне не было еще пятнадцати.

Затем, плотно окружив оставшихся пленных, янычары подогнали сотню впереди стоящих христиан к помосту.

И те, кто пленил их, встали перед христианами с обнаженными ятаганами и саблями. Этих турок было десятка четыре — не более. Потому что иной неверный был хозяином трех, а то и четырех христиан. Но — странное дело — турки смотрели не на своих рабов, а встав в полоборота к помосту, внимательно и неотрывно следили за султаном. И здесь я взглянул на лица воинов, окружавших помост, где восседал Баязид, на лица воинов, окружавших поле, на котором мы стояли, и увидел в глазах каждого из них то же самое, что заметил на рожах мюнхенских обывателей, ожидавших казни нищего калеки.

Я перевел взгляд на тех, кто стоял рядом со мной, и увидел белые лица, расширенные от ужаса глаза и прерывистое дыхание, будто все они только что взбежали на высокую гору.

Они еще не были просто зрителями, они не знали, что будет со всеми нами, и потому в их глазах не было жестокости и злорадства.

Вдруг Баязид взмахнул синим платком, и четыре десятка ятаганов и сабель враз взлетели вверх, затем мгновенно сверкнули еще два-три раза — и сотня обезглавленных тел пала к подножию помоста, а янычары выволокли новую сотню пленных, и три-четыре десятка новых палачей вышли к ним и так же, встав вполоборота к помосту, внимательно и неотрывно глядели на султана.

И снова Баязид взмахнул синим платком…

Им всем, кто стоял перед помостом султана, было, конечно же, и тоскливо, и жутко. И от бессилия сделать что-либо, и от сознания нелепости всего происходящего, и от разрывающей сердце досады, что слепой жребий плена и смерти выпал именно на их долю.

А нам, пожалуй, было не лучше. Каждый из нас молил Бога, чтобы среди очередной сотни пленных, выведенных под ятаганы янычар, не оказалось их отца или дяди, брата или друга.

И чем дальше заходило это кровавое дело, все больше и больше пажей и оруженосцев, плача и стеная, падали на землю или бросались на колени, но не для того, чтобы молиться, а чтобы проклинать, сквернословя и богохульствуя.

Не помню, какая по счету сотня стояла перед помостом, когда я увидел, как янычары тащат на аркане нашего толстого коротышку — тихого и застенчивого Иоганна Грайфа. Когда он оказался среди тех, кого смерть ожидала через считанные минуты, Грайф поднялся с колен и неожиданно громко запел. Мы оторопели — мы решили, что «Мышонок» от страха сошел с ума.

Но Грайф стоял прямо, высоко подняв голову. Его голос, высокий и тонкий, звенел как тетива лука, и потому, что на всем поле сразу же наступила могильная тишина, мы все поняли, что он не лишился разума, не впал в предсмертную истерику, а просто подает всем нам пример достоинства и доблести.

Господь, проливший кровь за нас: Поверь, мы слышим: пробил час Тебя спасти от мук безмерных, Мечи обрушив на неверных!

Иоганн Грайф пел, и мы видели, как распрямились брошенные на колени и как светлели их лица.

Турки окаменели. Они не знали, что делать, и растерянно смотрели на султана. Но и султан растерялся. Тогда все сто, стоящих на коленях смертников, встали в рост, и подхватили песню — боевой гимн крестоносцев.

О, мы, погрязшие в грехах, Преодолеем низкий страх, С победой в град священный вступим И там грехи свои искупим! О, всемогущею рукой Ты сам, без помощи людской Врагов изгнал бы окаянных Из этих мест обетованных. Но, милосердьем одержим, Ты разрешил стадам своим, Сомкнувшись в грозные дружины Избыть бесчисленные вины!

Песня кончилась, и крестоносцы замолчали. Тогда Грайф крикнул:

— Будьте рады, что ваша кровь проливается ради веры!

И тут султан снова быстро махнул платком, и опять засверкали ятаганы и сабли, только теперь головы казнимых падали не в полной тишине, не в метвом оцепенении скованных ужасом смертников. Все крестоносцы, еще оставшиеся в живых, поднялись с колен и, вскинув головы к небу, запели этот хорал.

И вместе со всеми встали с колен французские вельможи, и царь Иван, и венгерский граф Штефан.

А турецкие царедворцы опустились перед троном на колени, и воздевая руки стали просить султана пощадить тех, кто еще не был убит.

Баязид молча сошел с трона и, сильно хромая, спустился с помоста. Он сел на коня и медленно поехал к стоявшему в отдалении шатру, низко опустив голову.

* * *

— Я знал некоего Иоганна Грайфа, — сказал я мальчику.

— Это был мой дед, — ответил чернявый. — Он тоже был крестоносцем. Он погиб в бою с сарацинами.

— И мой дед был крестоносцем, — встрял в разговор белобрысый Цили. — Только он вернулся живым и здоровым. Отец рассказывал, что мой дед был героем — он спас самого императора.

— Я знал его, Вернер, — ответил я.

Мальчики с подозрением покосились на меня: не слишком уж правдоподобно — знать сразу двоих дедов.

— В этом нет ничего особенного. Наши семьи живут в Баварии не одну сотню лет. И дворяне в наших краях, как, наверное, и везде, неплохо знают друг друга. Тем более, что очень многие мои сверстники ходили вместе со мной в этот поход. Жаль вот, немногие вернулись.

— Погибают самые храбрые, — задиристо проронил Ульрих Грайф.

— А мой дед? Он что же, по-твоему, был трусом? — не менее задиристо спросил Вернер Цили. И, не дожидаясь ответа, добавил: — Ведь это же правда, господин маршал, что он спас самого императора?

— Сигизмунд был тогда венгерским королем. Императором он стал лет через пятнадцать после этого.

— Неважно, — настаивал белобрысый, — он все же спас короля?

— Спас, — сказал я, — но это действительно неважно. Дед Ульриха спас тысячи крестоносцев, что гораздо важнее.

Ульрих Грайф с радостным удивлением взглянул на меня. Белобрысый насупился.

— Я не согласен с вами, господин маршал, — с вызовом проговорил он. — Король — это все-таки король.

— Хорошо, Вернер, — ответил я. — У тебя большая семья?

— Мать, отец, две бабки, три брата и три сестры.

— А есть дяди, тетки, кузены и кузины?

— Есть.

— И много?

Младший фон Цили смущенно засмеялся.

— Очень много, господин маршал, — десятка четыре.

— Если бы возникло такое положение, что тебе пришлось выбирать: кому остаться в живых — нашему пресветлому господину герцогу или тебе и всем твоим родичам, то что бы ты выбрал? Только честно.

Белобрысый смущенно засопел.

— А дед Ульриха спас не четыре десятка людей, а несколько тысяч. Когда-нибудь я расскажу вам об этом.

Я, наверное, сильно волновался, когда вспомнил наше поражение и казни, и все что было тогда — 25 сентября во время боя, и 26 сентября — в день казней.

Оставив мальчиков, я ушел к себе в спальню и сел перед «Книгой странствий», чтобы записать то, что всплыло в моей памяти, так четко, будто не полвека назад это было, а каких-нибудь два-три месяца назад.

«Ну, хорошо, — подумал я, — напишу все так, как оно и происходило, а что от этого толку, и кому какой прок?»

И старые аргументы о пользе правдивой и честной книги, которые совсем недавно казались мне неотразимыми, теперь уже снова не стоили и выеденного яйца.

Я встал, спустился во двор и неспешно пошел к пристройке, где обитали теперь двое: Освальд и Томаш.

Старик-скриптор принял меня приветливо. А вот Освальд так и продолжал лежать с закрытыми глазами.

Не успел я и словом перемолвиться, как в комнату робко вошел поваренок Тилли с кастрюлей в одной руке и сковородой в другой.

— Господин кухмистер прислал это для молодого господина, — проговорил Тилли.

Томаш криво ухмыльнулся. Я сразу же догадался, что это означает: ясно-де, что для «молодого господина» прислано, — не для меня же.

Чуть скосив глаза, Томаш, не сдержавшись, спросил с немалой язвительностью:

— Ну, Тилли, господин обер-кухмистер, конечно же, сказал кое-что важное и разумное, отправляя тебя сюда, не правда ли?

Мальчик, не замечая подвоха, ответил простодушно:

— Да, господин обер-кухмистер сказал мне, что крестоносец всегда должен помогать в беде крестоносцу.

Освальд открыл глаза и тут же снова закрыл их, но я заметил, что он голоден, и визит поваренка пришелся ему по душе.

— Оставь обед здесь, — сказал Томаш.

Тилли поставил сковороду и кастрюлю на подоконник и нерешительно затоптался — было видно, что он страсть как не хочет уходить отсюда.

— Ну, что, Тилли? — спросил я.

Поваренок покраснел и, не поднимая глаз, умоляюще пропищал:

— Господин маршал, господин Томаш, разрешите мне поухаживать за молодым господином.

Я вопросительно посмотрел на Томаша. Старик одобряюще улыбнулся:

— А почему бы тебе не сделать доброе дело? Поухаживай, конечно. Для начала посади господина на подушки, да попробуй угостить обедом. Он сильно ослаб, и пища для него теперь важнее лекарства.

Тилли осторожно прикоснулся к плечу Освальда. Тот открыл глаза и пробурчал:

— Я все слышу. Я сам способен, как полагается, поесть. Няньки мне не нужны.

— А горшки из-под себя таскать тоже сам сможешь? — спросил Томаш, и всякий, кто услышал бы, каким тоном это было сказано, догадался бы, что старик преисполнен не только благодатью добра и всепрощения.

Освальд тяжело задышал, и ноздри его раздулись. Немного помолчав, он сказал:

— Извини меня, малый. Как звать-то тебя?

— Тиль, — ответил поваренок.

— Ну, стало быть, извини меня, Тиль.

Поваренок обомлел. Видать, впервые в жизни, некто несправедливый попросил у него извинения. И не равный ему, а неизмеримо высший и почти недоступный.

— Что вы, что вы, добрый господин, — смешавшись пробормотал Тилли.

— Меня зовут Освальд, — сказал больной и, взглянув на поваренка, проговорил с улыбкой: — Тащи подушки, Тиль.

«Ноев ковчег, Ноев ковчег», — повторял я, придя в свою комнату. А потом почему-то другая фраза всплыла в памяти, и я стал говорить про себя: «Вавилонское столпотворение, вавилонское столпотворение^{36}». — А когда лег в постель и закрыл глаза, то увидел перед собою оба Вавилона — Старый, или Большой, с его знаменитым столпом, и Новый, который язычники называют «Баг-дад», что означает «Богом данный». Увидел огромные серые стены, опоясавшие город тремя кольцами, длиною в сто верст и высотой в двести локтей, рухнувшие дома и храмы, обвалившиеся ворота, улицы, засыпанные обломками камней…

Увидел широкую мутную реку Евфрат, текущую по самой середине Старого Вавилона, совершенно разрушенного, не имеющего ни одного жилища, и заметную с расстояния в сорок верст башню, которую Господь разрушил в наказание за людскую дерзость.

«Жаль, — подумал я, — что не удалось мне побывать хотя бы у ее развалин. Да как было к ней пробраться, когда до башни нужно было идти десять верст по Аравийской пустыне, кишащей ядовитыми гадами».

А потом вспомнил и Новый Вавилон, или Баг-дад. Финиковые рощи, по берегам реки Шат или Тигр, как называем ее мы. Между прочим, в финиковых рощах, как и в пустыне, тоже полно змей. И потому крестьяне не собирают в этих рощах плоды, называемые ими хурмой, до тех пор, пока не прилетают аисты, которые изгоняют змей.

Я вспомнил и огромный парк, окруженный каменной стеной, длиною в десять миль. В этом парке были собраны сотни диковинных зверей и птиц. Особенно поразило меня гигантское животное — сурнофа, которое головою напоминало оленя, но имело шею в четыре сажени длиною, если не более. Передние ноги его были длинны, задние же, напротив, коротки. Шкура сурнофы — светло-желтая, отливающая золотом, была покрыта темными пятнами. Красивую, надменную голову венчали небольшие изящные рожки.

Были там и другие животные и птицы, которым я не знаю даже названия. Дивной показалась мне и аравийская птица — Сака, арабы называют ее «водовоз». Она больше журавля, имеет длинную шею и широкий длинный черный клюв, ноги ее велики, похожи на гусиные и тоже черны.

Цвета она, как и журавль, под шеей у нее зоб, вмещающий около кварты воды. Наполнив зоб водой, Сака летит в пустыню и выливает воду в углубление на поверхности какой-либо скалы. Затем затаивается и нападает на птиц, прилетающих напиться. Через аравийскую пустыню, где живут и охотятся эти птицы, неверные ходят ко гробу Магомета.

Особенно же большое скопление народа бывало возле львятника, загороженного густой и высокой железной решеткой.

Ночью мне снились аисты, убивающие змей, и львы, бегающие по улицам Старого Вавилона.

Утром я сел за стол и снова вспомнил поле под Никополем и нас, три сотни оставленных в живых крестоносцев, — мальчишек и юношей, ожидающих решения своей участи.

Я сел к столу, написал: «Глава вторая», и затем аккуратно вывел: «Каким образом турецкий король обходился с пленными».

Я вспомнил, как Баязид уехал с поля побоища, и турки бросились отбирать рабов себе, султану и его приближенным.

Я вздохнул и написал: «Так я достался на долю короля. Считали, что в этот день было убито до десяти тысяч человек. Пленников своих Баязид отправил в Грецию, в главный город Адрианополь, где мы находились пятнадцать дней. Затем повели нас к приморскому городу Галлиполи, где турки переправляются через Великое море. Там мы, числом триста человек, лежали в башне два месяца. Наверху этой башни находился герцог Бургундский с теми, коих он спас от смерти».

Я вспомнил тьму и смрад нашей тюрьмы, стоны раненых, гнилую воду и вонючие куски рыбы, которой нас иногда кормили… Мы мечтали о луче солнца и глотке свежего воздуха, но нас никуда не выпускали. И вдруг однажды, совершенно неожиданно, спешно погнали во двор нашей тюрьмы, а оттуда на берег моря.

Там нас выстроили в один ряд и приказали встать лицом к морю. Вскоре в проливе Дарданелл появился большой военный корабль. На его самой высокой мачте развевался красный флаг с белым крестом посередине. Красные мантии с белым крестом носили госпитальеры — рыцари ордена святого Иоанна, стало быть, и корабль принадлежал им.

Мне показалось, что среди людей, стоящих на носу корабля, я различил рыжеволосого короля Зигмунда и черноголового сутулого рыцаря — великого магистра ордена госпитальеров Филибера де Мальяк.

Увидя корабль, турки закричали что-то насмешливо и задорно. Те из нас, кто немного понимал по-турецки, объяснили, что мимо Галлиполи плывет король Зигмунд, а турки дразнят его и, обзывая трусом, зовут пристать к берегу, чтобы он освободил своих пленных.

Мы видели, как из порта Галлиполи наперерез кораблю вышли две высокие двухпалубные галеры, как по бортам галер встали лучники и пращники, как под веслами гребцов-каторжан закипела вода, но что они могли поделать с пятимачтовым «Когти», у которого против луков были пушки. «Когти» ушел из виду, пальнув для острастки всего один раз…

И я вспомнил дальнейшее. Вспомнил, как из Галлиполи меня и многих моих товарищей затем перегнали в Бурсу — главный город Баязида, как служил я здесь скороходом и чуть ли не шесть лет рядом с другими моими сверстниками бегал впереди процессий, окружавших выезды султана. В этом качестве полу-гончей, полу-человека я принимал участие и во всех его походах…

А было их семь, и я прошел с султаном и его военачальниками всю страну, ему принадлежавшую и расположенную между Дунаем и морем. А кроме того побывал и в других странах, но об этом расскажу в свое время в подходящем для того месте.

Город Бурса, или Брусса, очень велик. Мне говорили, что в нем двести тысяч домов. Есть в нем и восемь госпиталей, где без различия принимают убогих, будь то христиане, язычники или евреи. К Бруссе относится триста замков и город Эфес с гробницей Иоанна Богослова. Эфес лежит в плодородной долине Айдин, которую туземцы называют «Хагиос».

Затем я посетил плодородную страну Магнезию, которая у турок называется Манисса и лежит на реке Герме у горы Синил и город Дегнисли в области Сарухан, где плоды с деревьев собираются два раза в год. Есть еще город Кютайя, лежащий на высокой горе, в плодородной области Керминои. Я также был в Севастии, бывшей столице королевства, и в городе Самсун, который лежит на Черном море в плодородной стране Джаник. Все эти города, в коих я был, принадлежат Турции.

Затем есть страна Синоп, где сеют только просо и из него пекут хлеб.

На Черном море лежит также королевство Трапезунт, страна закрытая и изобилующая виноградом, недалеко от города Керасун, который турки называют Гересун. Именно там я и услышал историю о волшебном замке, охраняемом ястребом, но, как известно, не смог посетить замок, хотя и хотел этого.

После того, как мы возвратились в Керасун, мне довелось побывать и во многих других городах и странах».

Писалось хорошо.

Третью главу я назвал: «Каким образом Баязид завоевал целый край».

«В третий день, после того, как турецкий король велел умертвить воинов и нас отправил в сказанный город пленными, сам он выступил в поход в Венгрию и переправился через реку Саву при городе, именуемом Митровиц, или же Митрош, и овладел целым краем. Затем он перешел в герцогскую область Петтау и вывел оттуда шестнадцать тысяч человек с женами, детьми и со всем их имуществом, овладев городом того же имени и предав его пламени. Людей же он отчасти взял с собою, отчасти оставил в Греции, а по возвращении своем из-за Савы, приказал, чтобы нас перевели из Галлиполи — за море, в его столицу Бруссу, где мы оставались до его прибытия.

По приезде своем он взял герцога Бургундского и тех, которых он оставил, и поместил их в одном доме возле собственного своего дворца.

Одного из этих господ, венгерца по имени Годой, он послал в подарок египетскому королю-султану вместе с шестьюдесятью мальчиками.

В их числе должен был находиться и я, но из опасения, чтобы я в пути не помер из-за трех ран, полученных мною в битве под Никополем, меня оставили при короле.

Последний также послал пленных в подарок королям Вавилонскому и Персидскому, равно как и в Белую Татарию, в Великую Армению и в другие страны.

Меня же тогда определили ко двору турецкого короля и я должен был бегать перед ним в его походах вместе с другими, по их обычаю. В эти шесть лет я дослужился до того, что в самом конце мне позволили ездить верхом в свите короля.

Все, что турецкий король совершил за эти годы, излагается здесь подробно».

Я вспомнил свой новый — теперь уже второй поход — не крестоносцем, правда, а рабом язычников. И подумал, что с той поры, как я оказался в Бруссе, а случилось это меньше чем через полгода после моего пленения, я тридцать лет только и делал, что служил и воевал. Служил одним мусульманам и воевал против других мусульман. Всякий раз радуясь, что не обнажаю меча против моих единоверцев.

Однажды случилось, что моими врагами оказались немусульмане, но они не были и христианами. И, признаться, я не убил ни одного из них, ибо не имел против них в сердце своем никакой злобы или ожесточения.

А сражался с мусульманами, убивал, конечно. Но после всякой битвы думал с немалым изумлением: «Когда я был крестоносцем и пришел в землю неверных с мечом, они выбили его из моих рук и едва не казнили меня, как непрошенного грабителя и убийцу. Однако оставили меня в живых для того, чтобы снова вложить мне в руки меч и отправили убивать таких же, как и они сами — единоверцев-мусульман. Что это? Уловки сатаны или неисповедимая мудрость Господня?»

Только много лет спустя я понял, что это ни то, ни другое. Правителям мира — эмирам, шахам, королям и императорам — все равно, кто держит меч, лишь бы этот «кто» был на их стороне. Они призовут в союзники еретиков против праведников и силы ада против легионов рая, если это поможет им добиться своего. А добивались они всегда одного и того же: новых земель, новых городов, золота и сокровищ. И ничто другое — ни крест, ни полумесяц — не стояли для них выше их грязных вожделений, алчности и стремления к еще большей власти.

И мой второй поход в область Караман произошел от того же самого: шурин султана Баязида, по имени Али-Бек, женатый на его дочери Нефизе, взбунтовался против султана и отказался платить ему налоги и вообще признавать Баязида своим господином.

Я вспомнил все это и следующую главу назвал: «Каким образом Баязид воевал со своим шурином и об убиении сего последнего».

«Так как Караман не хотел признать его власти, — начал я, — то Баязид выступил против него с войском из ста пятидесяти тысяч человек.

Заметив это, Караман поспешил ему навстречу с семьюдесятью тысячами человек отборного войска и надеялся с ним одолеть короля.

Встретились они на равнине перед Икониумом, принадлежавшем Караману. Два раза сражались они в один и тот же день без решительного успеха на чьей-либо стороне. Ночью обе стороны отдыхали и не сделали никакого вреда друг другу.

Дабы пугать Баязида, Караман велел своим войскам бодрствовать и делать как можно более шуму барабанами и трубами в знак радости и веселья.

Баязид, напротив того, приказав своим воинам, чтоб они разводили огни только для приготовления пищи, а затем их тушили, послал ночью же тридцать тысяч человек в тыл неприятелю, с тем, чтобы они напали на него в следующее утро, когда сам наступит на Карамана. Зарею Баязид напал на неприятеля и в то же время сказанный отряд, исполняя его приказание, напал на противника сзади. Караман, видя, что неприятели напали на него с двух сторон, бежал в свой город Иконию и там защищался против Баязида, который в одиннадцать дней не мог овладеть городом. Но тогда граждане велели сказать Баязиду, что они готовы сдать город при условии, чтобы он пощадил их жизнь и имущество.

Получив на это согласие, они сговорились с Баязидом, что удалятся со стен города, когда его войско к нему приступит, и план этот был приведен в исполнение.

Караман тогда с оставшимися при нем воинами, бросился на турок и заставил бы их удалиться из города, если бы граждане его поддерживали хоть немного.

Когда же Караман увидел, что не мог рассчитывать на них, он обратился в бегство, но был схвачен и поведен к Баязиду. На вопрос сего последнего, почему он не хотел его признать своим верховным владетелем, он отвечал, что считал себя равным ему государем и тем так разгневал султана, что он вскричал три раза: «Не освободят ли меня от Карамана?!»

Наконец кто-то (мне говорили, что это был Темир-Таш — губернатор Ангоры) — явился, отвел Карамана и умертвивши его, снова явился перед Баязидом, который его спросил, что он сделал с Караманом? Узнав жалкую участь своего шурина, Баязид заплакал и приказал казнить убийцу на том самом месте, где он умертвил Карамана, в наказание за то, что он поспешил с убиением столь знатной особы и не подождал, пока не прошел гнев его государя. Затем велел положить голову Карамана на острие копья и носить по всему краю, дабы другие города, увидя, что владетель их уже мертв, скорее сдавались.

Оставивши потом гарнизон в Иконии, Баязид начал осаду главного города области — Ларенды, требуя, чтобы город ему сдался, иначе он овладел бы им оружием.

Жители тогда послали к нему четырех лучших граждан с просьбою, чтобы он пощадил их жизнь и имущество и поставил бы одного из сыновей убитого Карамана, находившихся в городе, на его место.

Баязид отвечал, что он готов ручаться за их жизнь и имущество, но что он, по занятию города предоставил бы себе право передать их город в управление по своему усмотрению или сыну Карамана или одному из собственных сыновей своих.

Этот ответ побудил граждан, считавших себя обязанными защищать право сыновей Карамана, не сдавать города, который мужественно оборонялся пять дней.

При столь упорном сопротивлении, Баязид приказал привести пушки и готовить метательные снаряды.

Вдова и сыновья Карамана собрали тогда лучших граждан и говорили им, что при невозможности противиться могуществу Баязида они решили предаться во власть ему, дабы их поданные не пропадали понапрасну.

Затем сыновья Карамана, с согласия жителей вместе с матерью и лучшими гражданами, отперши врата крепости, вышли из города.

Когда же приближались к войску, мать, взяв за руки своих сыновей, подошла к Баязиду, который видя сестру с сыновьями — своими племянниками — вышел из своего шатра им навстречу; они тогда бросились к его стопам, целовали ему ноги, прося пощады, и передали ему ключи от замка и города.

Король тогда велел, стоявшим возле него сановникам, поднять их; овладел городом и поставил туда начальником одного из своих приближенных. Сестру же с ее сыновьями, он отправил в столицу свою город Бруссу».

Я вспомнил, как уезжала из Ларенды сестра султана Нефиза с обоими своими сыновьями, вспомнил, как мы радовались окончанию войны, как вдруг пришла весть, что не сегодня-завтра нам предстоит новый поход.

Говорили, что это совсем недалеко, что мы пойдем на помощь некоему Мир-Ахмеду, княжившему в соседнем с Караманом городе Марсиване. Говорили, что как только Баязид пришел в Ларенде, Мир-Ахмед обратился к нему с просьбой, чтобы он изгнал из его области короля Севастии Бурхан Эд-дина, овладевшего ею, слишком сильного, чтобы он сам с ним мог справиться. Область же свою он предложил Баязиду за соответствующее вознаграждение из своих владений.

Баязид тогда послал к нему на помощь своего сына Магомета с тридцатьютысячным войском, которое изгнало короля Бурхан Эд-дина из края, доставшегося Магомету за то, что он так удачно совершил свой первый поход. В свою очередь Мир-Ахмед получил приличное вознаграждение в другой стране.

Это был третий поход, в котором я участвовал, и, кажется, он был одним из самых приятных — Бурхан Эддин ушел из Марсивана не дожидаясь, когда мы придем под стены города.

Мой четвертый поход состоялся следующим летом. На тот раз восьмидесятитысячная армия султана пошла на север — к берегам Черного моря, в горную страну Джанин.

Там мы осадили город Самсун, носящий имя ветхозаветного богатыря Самсона. Говорили, что сам он и основал этот город.

Среди рабов-христиан, оказавшихся вместе со мною под стенами Самсуна, были книжные люди, и они-то поведали мне историю этого Самсона. Он был, говорили знающие, таким сильным, что однажды, когда в руках богатыря не оказалось меча, а невесть откуда подвернулась ослиная челюсть, он перебил ею тысячу врагов, а потом сорвал с петель городские ворота и унес их на себе. И ничего бы не смогли с ним поделать, если бы не одна женщина. Она выведала, что вся сила Самсона в его волшебных волосах, которые и давали ему необыкновенную силу.

Женщина обманом пробралась к нему в шатер, усыпила доверчивого Самсона и, когда он заснул, обстригла ему волосы. Сонного богатыря повязали враги и заточили в темницу.

В неволе волосы у Самсона отрасли, и, когда враги привели его в один из своих храмов, богатырь сломал колонны, крыша рухнула, и Самсон погиб вместе с врагами.

На наше счастье правитель города не был таким сильным, как его основатель, и через несколько дней бежал из Самсуна.

Таким образом, и этот поход оказался тоже не очень сложным.

Однако не осада города навсегда запомнилась мне: Самсун остался в памяти из-за события совершенно исключительного. Оно произошло уже тогда, когда мы заняли город и расположились в нем на постой.

Я вспомнил о нем и подумал: «Как не написать о таком, чему я сам был очевидцем?»

И решил написать. Пусть мои читатели узнают об этом, тем более, что сейчас, возможно, уже нет никого, кто мог бы рассказать о случившемся.

Я еще раз представил все и, сам удивившись тому, что пришло на память, написал: «О змеях и ужах».

«Не могу не упомянуть о большом чуде, которое во время бытности моей у Баязида случилось близ Самсуна.

Внезапно там показалось столь огромное количество змей и ужей, что город ими был окружен на протяжении мили. Частью эти змеи пришли из моря, частью же из лесов Джаники, страны, изобилующей лесом и прилежавшей к Самсуну.

Девять дней это скопище змей оставалось совершенно спокойным, на десятый же между ними открылась борьба, и никто не смел выйти из города, хотя они и не причиняли вреда ни людям, ни скоту. Видя в этом знак и предопределение свыше, начальник города запретил делать зло этим гадам, между коими борьба продолжалась до захода солнца.

Затем он велел отворить ворота, отправился верхом с небольшой свитой к месту побоища и видел, что морские змеи принуждены были оставить оное лесным.

Когда же он на следующий день приехал снова на поле битвы, чтобы узнать, чем кончилось дело, он там нашел одних мертвых змей. Велел их собрать и счесть, оказалось их восемь тысяч, которые по его приказанию были брошены в приготовленную для этого яму и покрыты землею.

Баязиду же он послал донесение о совершившемся чуде. Баязид этим весьма обрадовался, ибо лесные змеи одержали верх, а он видел в этом знак, что сам как могущественный владетель прибрежного края должен был также с Божию помощью сделаться обладателем моря».

Я подумал, что нелишне будет рассказать немного и о событиях, связанных с городом Самсун, после того, как мы ушли оттуда.

«Город Самсун состоит собственно из двух частей, лежащих одна от другой на расстоянии выстрела из лука. Одна из этих частей, принадлежащая итальянцам из Генуи, была населена христианами. В другой обитают язычники, которым принадлежит весь край. Владетелем края и города был некто Шишман, сын прежнего герцога Болгарии, коего столица был город Тырново и которому принадлежали до трехсот городов и замков. Болгария до ее завоевания Баязидом имела еще две столицы — Видин и Калиакру на Черном море. В свое время она была разделена царем Александром между тремя его сыновьями — Срацимиром, Асаном и Шишманом. Баязид овладел этой страною и пленил сына с отцом. Последний скончался в плену, а сын, для спасения жизни, принял ислам и по завоевании Джаники, получил от него этот край вместе с Самсуном».

Я кончил писать и сидел, бездумно уставившись в одну точку. Воскрешенные мною видения все еще витали передо мной. Но на смену им живая жизнь все решительнее заявляла о себе. Я вдыхал запахи знойного июльского полдня — густой влажный аромат скошенной травы, терпкий дух коровника и конюшен, сухой горячий запах железа и камня, текущий с крыш и стен Фобурга.

И вдруг ко всему этому примешался отчетливый и острый, щекочущий нос аромат жареной птицы.

«Дверь в поварню тоже открыта, — подумал я. — Экая жара! А Ханс, видать, готовит гусятину».

От этой мысли мне захотелось есть, и я выглянул из окна. Прямо посередине двора сидел на корточках Ханс. Перед ним стояла только что сооруженная жаровня: два камня, покрытые медной решеткой, а рядом валялся большой серый гусь.

Я слегка удивился — обычно Ханс все таинства приготовления еды совершал на кухне, а здесь почему-то решил жарить гуся на свежем воздухе.

Кухмистер кликнул Тилли и, когда поваренок возник в дверях кухни, велел ему тащить побольше горячих углей.

«Дело сладится не скоро, — подумал я, — гусь еще не ощипан, и огонь не раздут. Попишу-ка еще».

Я вспомнил Бруссу, пыльное жаркое лето 1399 года, поле возле города и бесчисленные палатки янычар, сипаев, рабов, томившихся от безделья и зноя. И вспомнил день, когда подошел ко мне мой десятник Юсуп и сказал:

— Завтра утром мы выступаем.

— Куда? — удивился я, мне не верилось, что эта сонная одурь, окутавшая весь лагерь, изнемогавший от лени, может прекратиться так внезапно.

— О том ведает Аллах и наш Всемилостивый, — ответил Юсуп строго. — А дороги Всемилостивого лежат во все четыре стороны света.

Однако уже через час все мы знали, в какую сторону поведет нас наш «Молниеносный». На этот раз дорога Всемилостивого шла к Константинополю.

Мой четвертый поход я совершил в этом же 1399 году, отправившись под Константинополь.

Войска султана стояли под его стенами уже семь лет, но взять город не могли.

Когда я оказался у стен столицы Византии, к нам дошло известие, что незадолго до нашего прихода на помощь грекам прибыли маленькие отряды рыцарей-христиан из Генуи, Венеции, с Родоса и Лесбоса и французский отряд в тысячу двести человек от короля Карла VI во главе с маршалом Бусико, который, в том же 1399 году вернулся во Францию, оставив вместо себя Жана Шатоморана, но я очень переживал из-за того, что вынужден воевать против моих старых товарищей, многие из которых, возможно, были под Никополем.

Однако долго стоять у стен Константинополя мне не пришлось. В том же году «Молниеносный» повел нас на восток, в горы Севастии, на реку Кызыл-Ирмак.

Вспомнил я и причину новой войны. Она была необычна для меня — баварца и христианина. Не была бы она понятна и для моих будущих читателей. И потому я решил, прежде чем рассказывать о самом походе, объяснить кое-что такое, о чем мы в Европе до сих пор имеем понятие весьма смутное.

Я очинил перо, омакнул его в чернильницу и вывел новое название: «Каким образом язычники со скотом своим кочуют зимою и летом».

«В стране язычников господа имеют обыкновение кочевать со своими стадами и брать на откуп у владетелей земли, где находятся хорошие пастбища.

Случилось однажды, что знатный турок, именем Отман, кочуя в стране, прибыл летом в область, именуемую, подобно главному городу своему, Сивас.

Владетель сего края Бурхан-Эд-дин, соглашаясь на просьбу Отмана, коего звали также Кара-Иелек и называли предводителем туркменской орды Белого барана, уступил ему то пастбище, с тем, чтобы он пользовался им все лето.

По наступлении же осени Отман без предварительного уведомления и без обещанной уплаты возвратился на родину. Раздраженный этим владетель отправился с отрядом из тысячи человек к тому месту, где прежде кочевал Отман, а вслед за ним послал четыре тысячи всадников с приказанием представить к нему Отмана со всем его имуществом.

Узнав об этом, Отман скрылся в гористом месте. Искавшие его не могли его найти и расположились на ночь на лугу, находившемся как раз у подошвы сказанной горы. При наступлении дня, Отман, взяв с собою тысячу человек хорошей конницы, отправился рекогносцировать своих противников и напал на них, заметив, что они не предприняли никаких мер предосторожности. Тогда многие из них были убиты, другие спаслись бегством.

Сначала владетель Себастии Бурхан-Эд-дин не хотел верить этому несчастью, когда же некоторые из беглецов поскакали к нему, он отправил сто человек, чтобы узнать подробности об этом деле.

В свою очередь, Отман, готовившись напасть на лагерь Бурхан-Эд-дина, встретил эти сто человек, обратил их в бегство и в одно время с ними явился в лагерь короля Себастии. Бурхан-Эд-дин, видя невозможность готовиться более к бою, искал спасение в бегстве и примеру его последовали его воины. Он сам с трудом успел сесть на коня и пытался добраться до соседней горы. Но это заметил один из воинов Отмана, и он, преследуя Бурхан-Эд-дина, помешал ему исполнить свое намерение.

Воин этот предложил королю сдаться, но когда король не хотел на это согласиться, воин взял лук и хотел его застрелить. Тогда Бурхан-Эд-дин открыл ему, кто он такой, предлагая воину, чтобы тот его оставил в покое за обещание дать ему один из лучших замков своих, вместе с тем хотел ему тут же передать перстень, который носил на пальце, в ручательство того, что сдержит свое слово. Но все это не подействовало на воина, он взял в плен Бурхан-Эддина и представил его Отману.

Сей последний гнался за воинами Бурхан-Эд-дина, многих побил, расположился на ночь в том самом месте, где прежде находился лагерь неприятельский и послал своих воинов еще и за находившимися в горах людьми со стадами. По их прибытии он взял с собою пленного Бурхан-Эд-дина и начал осаду Сиваса.

Жителям сего города он велел объявить, чтобы они, если хотят остаться в живых, сдали ему свой город, так как их государь находится у него в плену.

Горожане отвечали, что это обстоятельство ничего не значит, так как сын пленного короля находится между ними, а они считают себя довольно сильными, чтобы предпочесть ему чуждого монарха.

Отман призвал тогда пленного короля Бурхан-Эд-дина и говорил ему, чтобы он, если не хочет быть убитым, советовал гражданам сдать город.

Согласившись на это предложение, пленный король был подведен к городу и умолял жителей, чтобы они ради его спасения сдали город Отману. Но они отвечали, что, не боясь Отмана, и его сына не хотели иметь королем, так как он сам не мог им быть.

Отман чрезвычайно был раздражен этим ответом и, несмотря на просьбы Бурхан-Эд-дина о пощаде и на обещание, что он уступит Отману еще и Кесарею (все-таки), он был предан смерти. Труп его затем был четвертован, и каждый кусок, привязанный к шесту, выставлен перед городом, подобно голове, также поставленной на копье.

Во время осады города Отманом, сын пленного Бурхан-Эд-дина послал к своему шурину — сильному владетелю в Белой Татарии, прося у него помощи и извещая, что Отман велел казнить его отца и истребил многих других людей.

Желая помочь своему родственнику и изгнать Отмана из его края, татарский вождь собрал своих родственников и поданных с женами и детьми, и со стадами их, по обыкновению сего кочующего народа. Считали их в его войске до сорока тысяч человек кроме женщин и детей. Узнав о приближении татарского короля, Отман удалился от стен Сиваса в горы и там стал лагерем. Когда же потом Татарин приступил к городу, Отман, взяв с собою тысячу пятьсот человек, и разделив их на два отряда, напал внезапно на него ночью с двух сторон, причем воины Отмана громко закричали.

Услышав эти крики, татарский царь думал, что ему хотели изменить и спасся в город; полчища его тогда разбежались и были преследуемы Отманом, который отнял у них большую добычу и многих перебил, остальные возвратились восвояси. Отман же с отобранными у них скотом и вещами, возвратился в горы, где было его пристанище.

Утром татарский король сел на коня, догнал своих подданных и хотел убедить их возвратиться, но так как не мог их к тому склонить, то принужден был сам убираться домой.

Отман тогда снова явился перед городом и требовал сдачи его на прежних условиях. Но граждане, вместо того, чтобы согласиться, обратились к Баязиду с просьбою, чтобы он прогнал Отмана и принял их под свою власть. Баязид послал им старшего сына с двадцатью тысячами всадников и сорока тысячами пехотинцев.

В этом походе я участвовал.

При приближении этого войска Отман отправил скот и добро свое в горы, в которых они прежде были, сам же остался перед городом с тысячью человек конницы.

Сын Баязида отрядил ему навстречу две тысячи человек, которые, однако же, не могли его преодолеть и требовали подкрепления. Тогда к ним прибыл на помощь сын Баязида со своим войском. Отман бросился на него и чуть-чуть не победил его, так как турецкое войско было растянуто. Но сын Баязида ободрил своих воинов и возобновлял сражение три раза кряду. Пока они сражались, четыре тысячи пехоты напали на лагерь Отмана. Сей последний послал туда четыреста всадников, которые вместе с оставленными для защиты лагеря, прогнали оттуда турок.

Между тем Отман пробился до гор, где находился его лагерь с людьми и имуществом и остановился вовремя на этой позиции, отправив свое имущество далее.

Тогда сын Баязида приступил к городу Сивас, коего ворота были отворены гражданами, просившими его, чтобы он вошел к ним. Но вместо того, чтобы исполнить их просьбу, сын послал просить своего отца, чтобы он вошел к ним и занял город и край.

Баязид прибыл со стапятидесятитысячным войском, овладел городом и краем и поставил там царем сына своего Магомета, но не того, который изгнал Отмана, а другого».

Я отложил перо в сторону и стал вспоминать, а что же было потом?

Многое всплывало в памяти, но когда это было — прежде или потом, — ответить с уверенность я не мог. И все же, пожалуй, следующим моим походом была кампания против города Малатии на Евфрате, где жило множество армян и потому называвших свою страну Малой Арменией.

Правил ими наместник египетского короля — султана, почитавшегося первым мусульманским владетелем, потому что в его землях жил и духовный глава всех мусульман — имам.

«Каким образом Баязид отнял у короля-султана область», — написал я и вспомнил, какой переполох поднялся в нашем лагере, когда стало известно, что «Молниеносный», не давая нам ни дня отдыха, посылает нас на Евфрат.

«Почему? Зачем?» — спрашивали мы друг у друга. И знающие отвечали: «Щит Ислама просил египетского короля-султана добром и миром уступить ему Малатию, но египтянин дерзко ответил, что город этот им был приобретен мечом, и что посему уступит его только тому, кто у него отнимет его мечом же».

После такого ответа Баязид вторгся в этот край с двухсоттысячным войском и приступил к осаде Малатии. А я начал новую главу.

Увидев после двухмесячной осады, что город не хочет сдаваться, он велел засыпать рвы, окружил город войском и готовился к приступу. Тогда горожане взмолились о пощаде и сдались Баязиду, который таким образом и занял город и край.

Между тем до нас дошла весть, что Белые Татары обложили принадлежавший Баязиду город Ангору или как называли его турки — Анкару.

На помощь городу он послал старшего сына с тридцатидвухтысячным войском, с которым, однако, сын Баязида не мог преодолеть врагов и потому возвратился к отцу.

Баязид тогда дал ему большее войско, с которым ему удалось разбить татар и пленить татарского вождя с двумя владетельными князьями, которые им были представлены Баязиду.

Белые татары тогда покорились «Молниеносному», и он дал им другого начальника, а трех пленных взял с собою в свою столицу.

Затем Баязид приступил к городу Адамии, принадлежавшему султану египетскому и лежащему недалеко от Кипра. В окрестностях сего города из домашних животных разводят одних только верблюдов, почему и жители по взятии города Баязидом, доставили ему десять тысяч верблюдов, которых он перевел в свои владения.

Тогда же увидел я и другие города — столицу Малой Армении — Эрцингиан и город Харперт в плодородной стране, равно как и город Камах на вершине высокой горы, у подошвы которой течет Евфрат, одна из рек, вытекающих из рая. Камах, говорили мне, лежит на месте древней крепости Ани, в сорока верстах от Эрцингиана. Когда-то он был центром поклонников Ормузда и местом погребения царской армянской династии — Аршакидов.

Евфрат протекает через Малую Армению, затем на протяжении десяти дней пути через пустыню и потом теряется в болоте. Евфрат в верхнем течении проходит через узкую долину и потом исчезает в непроходимых плавнях, заросших камышом. И хотя их ежегодно сжигают, но они возникают снова и столь густы, что через реку можно проезжать в экипаже.

Другая страна, где я побывал, называется Корассар. Она расположена в пятнадцати милях от Амиды и отличается изобилием винограда. Что же касается города Амиды или Кара-Амиды, называемой так из-за совершенно черных стен, то следует сказать, что это — главный город области, называемой Черная Турция.

Рядом с Черной Турцией лежит страна Курдов со столицей Бистан, где мне также довелось побывать.

Мы были еще в Адамии, когда узнали, что в Каире скончался король-султан Египта Захир Сейф Ад-дин Баркук. Ему наследовал Насир Фарадж.

Но тут же против него выступил мятежный вельможа, приближенный его покойного отца, некий Отмиш. Фарадж не мог и воевать с нами, и приводить к покорности взбунтовавшегося вассала. Он предпочел помириться с Баязидом и даже призвал его на помощь в борьбе с Отмишем. Баязид послал Фараджу двадцать тысяч воинов. С ними вместе в Египет отправился и я.

С нашей помощью он изгнал Отмиша и велел изрубить в куски пятьсот мятежников, поддержавших его соперника. Так как весьма немногие христиане, к тому же обученные письму и чтению, побывали в Египте, считаю полезным сообщить и многое из того, чему свидетелем я был в этой стране, или что слышал о ней от знающих людей во время похода туда — седьмого похода в моей жизни.

Главный город Египта называется Мизр, или Каиро, и состоит из двенадцати тысяч домов.

В этом же городе есть резиденция короля-султана, почитаемого королем королей и главою всех мусульман.

Он очень богат золотом, серебром и драгоценными камнями и содержит при дворе до двадцати тысяч человек. Нужно однако заметить, что никто не может быть королем-султаном, кто предварительно не был продан в рабство.

Это настолько необычно и удивительно, что я напишу о многих королях-султанах, вышедших из числа пленных рабов во время моего пребывания в Египте. До того, как я оказался в Каире, здесь долгие годы правили короли-султаны из числа рабов, говорящих на языках тюрков.

Когда же я был там, то к власти пришли короли-султаны, происходящие из Северного Кавказа. Их борьба за престол была беспрерывной и кровавой, о чем вы узнаете дальше.

Их называли «Бурджи», потому что все они до того, как стать королями-султанами, жили в «бурдже» — башне каирской крепости — и были телохранителями предшествовавших им королей-султанов.

Эти люди-воины дворцовой охраны, называли себя «мамлюки»^{37}, что означает «белый раб» и были в детстве захвачены в плен или куплены на невольничьих рынках.

Внимайте. Первым королем-султаном был Беркук, вторым — Манташ, который, будучи взят в плен, был положен между двумя досками и распилен вдоль.

Затем вступил на престол Абу-Саадат, при котором я состоял восемь месяцев, он был взят в плен и казнен. Далее царствовали Джакам и затем Азахири, посаженный на железный кол.

По обычаю сего края из двух, добивающихся престола, победитель, пленивши своего противника, одевает его по-царски, ведет в нарочно устроенный дом с железными колами и сажает его на один из них, так что кол выходит у него из шеи. И на этом колу он должен сгнить.

После Азахири сделался королем Мелек-Ашраф, который послал приглашение на свадьбу одной из своих дочерей в Рум и во все христианские и прочие земли, именуя себя: султан Египта Аль-Мелик аль-Ашраф Селф-Эддин Абуль Насир — «Благороднейший меч веры и отец победы». Так он назвал себя в письме, с приглашением к свадьбе своей дочери, на которую я был также приглашен.

Во владениях короля-султана замужние женщины во время праздничной недели могут забавляться, как хотят, и даже посещать общество мужчин без чьего бы то ни было позволения.

Путешествуя или принимая иноземцев, король-султан закрывает свое лицо. Вельможа должен трижды целовать перед ним землю, преклонив колена, язычник должен целовать руку, христианин — рукав халата.

В его владениях устроены по дорогам станции, где стоят лошади запряженные для его вестников.

Вестники имеют на кушаке колокольчик, который закрыт платком, и только при приближении к станции платок с колокольчика снимается. Тотчас же вестнику султана подают запряженную лошадь. Письма посылаются и голубиной почтой, чаще всего из Каира в Дамаск над пустыней. Голубей приучивают так: пару голубей держат запертыми и кормят сахаром. Затем самца приносят королю-султану, запирают в клетке, худо кормят, не дают сахар и не подпускают к голубкам. Потом привязывают письмо и отпускают к голубке.

Иностранные вельможи и купцы получают от короля-султана подорожную и читают ее, становясь на колени, а затем целуют письмо.

Языческие короли посылают к султану посланников в сопровождении двухсот, трехсот или шестисот всадников. По приезде их король-султан надевает блестящие одежды и велит повесить перед собою семь занавесей. Их снимают одну за другой, причем перед каждой новой занавесью посланник целует землю, преклонив колена. После седьмого занавеса посланник падает на колена и целует руку, а потом передает свои поручения.

Второй большой город в Египте, в котором я также был, называется Александрия. Он во многом столь интересен и занимателен, что я имею намерение рассказать и о нем.

Говорят, что этот город основал сам Александр Великий и в его честь он так и называется. Город Александрия красив и достаточно велик. Он занимает пространство длиною в семь миль и шириною в три мили. Он лежит в устье Нила, и воду в него завозят цистернами. Его посещает много купцов, особенно из Генуи и Венеции. Кроме них бывают пизанцы, флорентийцы и неаполитанцы. Те и другие имеют там большие склады и к ночи обязаны быть только в своих факториях. На ночь их запирают язычники и отпирают только утром. Это делают из опасения, чтоб они ночью не захватили город, как это сделал король Кипра Петр Лузиньян, который со своими союзниками-генуэзцами, венецианцами и родосскими рыцарями высадился в старой гавани и три дня грабил город. При подходе египетских войск они возвратились на корабли, захватив огромную добычу и пять тысяч пленных. Кроме кипрских судов в нападении участвовали двадцать четыре корабля венецианских, два генуэзских, десять родосских и пять французских.

Нападению же предшествовало следующее: возле ворот в Александрию и теперь стоит башня, на которой прежде было большое зеркало, и в нем были видны корабли, идущие с Кипра. Однажды к Петру Лузиньяну пришел священник и попросил епископство за то, что он разобьет зеркало. Петр пообещал ему это. Священник пошел в Рим и папа разрешил ему принять мусульманство ради исполнения этого плана. Священник стал муллой, и ему дали место муллы в той башне с зеркалом, ибо башня одновременно была и минаретом. Через девять лет он известил короля Кипра и просил прислать много галер, надеясь уйти на одной из них.

Галеры вошли в гавань, и он, увидев их, разбил зеркало молотком. Однако на шум прибежали жители города и окружили башню. Священник бросился в море из окна и погиб, а «франки» разбили город и подожгли его».

Написав эти строки я услышал за окном громкие крики и шум ссоры. Я выглянул во двор. Дикая картина представилась мне. Грузный краснорожий кухмистер лежал опрокинутый на спину возле горящего костерка. На мажордоме верхом сидел старый Томаш и с остервенением душил его.

Ханс крутил головой, сучил ногами, пытаясь руками столкнуть с себя скриптора, но тот неведомою силой держался на кухмистере, как охотничья борзая висит на горле медведя, хотя косолапый во много раз сильнее ее.

И еще бросились мне в глаза недожаренный гусь, медная решетка и длинный вертел, валявшийся неподалеку.

— Томаш! Ханс! — крикнул я. — Сейчас же прекратите это свинство!

Но ни тот, ни другой не услышали меня или не захотели услышать, продолжая яростную потасовку.

Я чертыхнулся и, забыв про болезни и годы, побежал во двор. Когда я очутился у жаровни, дерущихся уже разняли. Армен держал за руки Томаша и в чем-то горячо убеждал его, сверкая черными круглыми глазами. Возле сидящего на земле кухмистера вертелся белобрысый Вернер, отряхивая сор и пыль, прилипшие к спине Ханса. В распахнутых дверях кухни испуганно жались служанки.

Я подошел к Томашу и велел ему тотчас же идти к себе.

Томаш ушел, тяжело дыша и широко раздувая ноздри. И мне показалось, что не усталость, а злоба привела его к такому состоянию, ибо нередко замечал, как злоба мешает людям дышать больше, чем бег или работа.

— Что произошло? — спросил я у смущенного Ханса, тоже злого и запыхавшегося.

— Не знаю, что и сказать! — ответил он. — Я жарил гуся, как вдруг этот полоумный набросился на меня и стал душить. Потому-то я и упал, а то разве сумел бы он меня одолеть?

Я понял, что крестоносец чего-то недоговаривает, но настаивать на правдивом объяснении и немедленном выявлении истины не стал. Я пошел в комнату к Томашу и застал его в крайнем возбуждении. Увидев меня, Томаш закричал:

— Поганый шпион! Дьяволово отродье! Я лучше сгорю на костре, чем прощу ему это! Измыслить такую мерзость, до какой не додумался бы и сам сатана!

Я попытался успокоить старика, но тот никак не унимался, и, все еще продолжая кипеть и негодовать, рассказал что случилось. Я совсем забыл, какое сегодня число, а оказалось, что нынче шестое июля. Я никак не мог взять в толк, какая связь между этой датой и дракой Томаша с Хансом.

— А когда эти сволочи сожгли магистра Яна?! — вскричал старик.

И я сразу же понял все. Эту дату хорошо помнили все, кому довелось столкнуться с гуситами — все равно стояли ли они на их стороне или поддерживали врагов знаменитого магистра Яна.

6 июля 1415 года в вюртембергском городе Констанц был сожжен на костре магистр богословия Ян Гус. И с тех пор сторонники этого человека, назвавшие себя в его честь гуситами, поминали его как одного из величайших мучеников христианства, а их враги предавали Гуса проклятиям, ибо он был отлучен от церкви и предан анафеме Вселенским собором прелатов-католиков.

И именно сегодня, 6 июля 1444 года, истово помолившись за душу святого великомученика Яна, преисполненный добра и благодати, Томаш вышел во двор замка и увидел кухмистера, усердно раздувавшего огонь под медной решеткой. Томаш, как и я, знал, что обычно Ханс никогда не вылезал из кухни, но тут почему-то решил жарить гуся на виду у всех обитателей Фобурга.

— Одноглазый притащил два камня, насыпал между ними горячих углей и поставил на камни решетку, — волнуясь и запинаясь, стал объяснять мне старик причину возникшей драки. — Гусь, ощипанный и уже приготовленный для обжаривания, лежал рядом — на сковороде. Как только я появился во дворе, а он только и ждал, когда я выйду во двор, этот грязный негодяй громко произнес: «Ханс — по-тевтонски, как известно, — гусь. По-богемски же, гусь — гус. Благодарю тебя, Господи, что нынче милостью Твоей Ханс жарит гуса, а не наоборот».

Что же оставалось мне делать? — со слезами в голосе вскричал Томаш. — Я потерял голову и не помня себя бросился на негодяя, который кощунствовал так, как ни один другой еретик и даже самый изощренный инквизитор.

— Ах, Томаш, Томаш, — сказал я. — Ты, конечно же, храбрый и благородный. Но как теперь прикажешь поступать мне — трусливому и двоедушному?

Старик, потупившись, молчал, понимая, что он натворил, попавшись как глупый пескарь на голый крючок.

— Ладно, — сказал я, — пойду к Хансу, попробую как-нибудь все уладить.

— Послушай, Ханс, — сказал я кухмистеру, уже перетащившему злосчастного гуся в кухню, — что это у тебя вышло со стариком?

Ханс, нагло ухмыляясь, ответил мне тоном, какого я от него никогда не слышал:

— Что вышло, то и вышло. А вам, господин маршал, брать еретика под защиту я бы не посоветовал.

В другой раз я бы тут же загнал нахала в тараканью щель, но сейчас сделать этого не посмел — слишком тяжелые последствия могла принести моя горячность и категоричность.

— Насчет того, что мне делать, я у тебя не спрашиваю, — ответил я строго. — А вот что у тебя вышло со стариком, ты мне все-таки ответь.

— Извольте, ваша милость, — с плохо скрытой издевкой ответствовал крестоносец. — Я жарил гуся, когда во двор вышел еретик. А сегодня — шестое июля, как известно день поминовения еретика Гуса, зажаренного в этот день святыми отцами в Констанце. Я и решил поддразнить еретика. И сказанул ему, что, мол, я, Ханс, то есть по-нашему — гусь, жарю их гуся — богемского. Тут он и бросился на меня. А я от неожиданности и упал. А то разве такой дохляк взял бы надо мною верх? Да ни за что на свете!

— Ах, вот в чем, оказывается, дело! — сказал я, махнув рукой, и притворно усмехаясь. — Вы не поняли друг друга. Томаш из-за своей глухоты решил, что ты его назвал гусем да еще и дразнишь, покручивая птицу на вертеле.

— А как же быть с шестым июля? — хитро прищурившись, спросил Ханс.

— Ну, это — чистое совпадение, — ответил я. — Произойди такое пятого или десятого июля, он, наверно сделал бы то же самое.

— Очень я в этом не уверен, господин маршал, — сказал Ханс, и хотя было видно, что расставаться с первоначальной версией кухмистеру жаль, но и совершеннейшей уверенности в том, что он абсолютно прав, у него уже тоже нет.

— Посмотрим, посмотрим, — пробормотал он, но я почему-то решил, что дальше Ханс никуда не пойдет и развития это дело не получит.

Я вернулся и, как мог, успокоил Томаша.

— Посмотрим, посмотрим, — недоверчиво пробурчал старый гусит, и мне показалось, что таким исходом он вроде бы доволен и впредь поостережется связываться со шпионом инквизиции.

От Томаша я пошел к Армену.

— Ну, что ты думаешь по поводу всего случившегося? — спросил я художника.

— Негодяй и последнее дерьмо, этот твой кухмистер. И ничего хорошего я от него не жду, — зло ответил Армен. — Я тебе, кажется, говорил, что в этот раз пришлось мне малевать вывеску для трактира. Так вот хозяйка трактира оказалась той самой ведьмой, на которую донес инквизиции наш кухарь. Уж честила она этого выродка! Боюсь, как бы и сейчас не пошел он снова по знакомой ему дорожке.

— А черт его знает, — вздохнул я. — Все может быть. Но все же наш замок не деревенский трактир. Со мной сладить не так-то просто. Я все-таки маршал двора, а не содержатель кабака.

Армен печально улыбнулся.

— Ах, Иоганн, Иоганн, — проговорил он тихо. — Будто ты никогда не слышал, что инквизиция добирается и до герцогов, а не только до маршалов их дворов. А здесь тем более речь идет не о тебе, а о пришлом чужаке без роду и племени, которого ты призрел из жалости. Как, впрочем, и меня самого. А ведь и я тоже не без греха.

Я понял, о чем он говорит, но сделал вид, что не понимаю, куда он клонит, и с деланным удивлением поглядел на Армена.

— Ах, ради Бога, не притворяйся. Моя часовня тоже кое-чего стоит. Если они в нее залезут, то и мне, наверное, не поздоровится. — И добавил шутливо: — В общем, собрал ты, дружище, настоящий Ноев ковчег. Только нечистых в нем оказалось куда больше, чем чистых. И вот за это-то может хорошо попасть тебе.

Я понял, что Армен прав, и только для того, чтобы успокоить его и себя, пробормотал неуверенно:

— Будем надеяться, что все обойдется.

— А что еще нам остается? — откликнулся художник.

Я молча кивнул, прощаясь, и ушел понурившись.

Остаток дня я провел в ощущении какой-то вины перед стариком-скриптором. И, опасаясь, что ужин ему предстоит скоротать у постели больного Освальда, решил вечерком заглянуть в его комнату. Однако опасения мои рассеялись, как только я перешагнул порог — как и вчера все мальчишки сидели за одним столом, и так же, как и вчера, маленький Тилли сидел, не шевелясь, на краю постели Освальда.

Я сел во главу стола, и поглядев на этих цыплят, оказавшихся в моем ковчеге, почему-то до боли в сердце пожалел их и захотел сделать для них хоть что-то хорошее. Еда стояла перед ними. Покой и довольство собой и друг другом светились у них в глазах. Что я мог сделать для них? И вдруг я вспомнил, что уходя отсюда, я обещал им рассказать о войнах Железного Хромца.

— Ну, что, честные господа, рассказать вам кое-что об амире Тимуре?

— Если он воевал — расскажите! — нетерпеливо воскликнул Вернер фон Цили.

— Он воевал, Вернер, — успокоил я его. — Уж если амир Тамерлан не воевал, то больше мне о войне и рассказывать нечего. — Я посмотрел на притихших мальчишек и насторожившегося Томаша, и начал:

— Об амире Тимуре я впервые услышал, кажется, в 1399 году. Тогда я был рабом-скороходом у турецкого султана Баязида и жил в городе Бруссе, где султан бывал чаще, чем в других городах, хотя столицей его государства была не Брусса, а Андрианополь, которую турки на свой лад называли Эдирне.

Так вот, когда я жил в Бруссе, туда пришла весть, что некий князь Отман осадил город Сивас, расположенный далеко на востоке, в горной стране Севастии, на берегу реки Кызыл-Ирмак, что означает «Красная река».

Отман взял в плен и затем убил законного правителя Сиваса — некоего Бурхан-Эд-дина, а потом разгромил и его родственника царя Белых Татар, который пошел на выручку Сивасу. Наконец, жители Сиваса попросили защиты у султана Баязида, и он сначала послал им на помощь своего сына с двадцатитысячным войском, а потом пришел и сам с армией в сто пятьдесят тысяч человек.

В походе под Сивас, в войске султанского сына, принимал участие и я. Мы отогнали Отмана, присоединили Сивас к державе султана и ушли в новый поход — на Евфрат, в Малую Армению. А тем временем Отман добрался до Тамерлана и попросил у него помощи против султана Баязида.

Тамерлан потребовал от султана добровольной сдачи Сиваса и всей Севастии. Однако «Молниеносный» не привык, чтоб с ним так разговаривали и ответил амиру, что Севастию он завоевал мечом и отобрать ее у него можно только мечом, тем более, что эта страна пригодится и ему самому не хуже, чем Тамерлану. Ну, а Тамерлан и подавно не привык, чтоб ему так отвечали. Он тут же двинулся к Сивасу и осадил его. Я сам под Сивасом не был. Мой отряд все еще стоял на Евфрате. Но то, что произошло в Сивасе мне хорошо известно, — я слышал это от очевидцев.

Когда войска Баязида подошли к городу, он уже был взят, сожжен и разрушен и Тимура там уже не было. Он ушел восвояси. Чудом уцелевшие жители рассказали нам, что Тамерлан стоял под Сивасом всего три недели, а потом подкопал стену, обвалил ее и потребовал сдачи крепости.

Начальник города попросил о пощаде. Тимур приказал защитникам города сложить оружие и пообещал, что если гарнизон сдастся, то он не прольет ни капли крови. Жители и воины поверили ему и сдались.

Тамерлан сдержал свое слово. Он не пролил ни капли крови. Всех сдавшихся воинов, а было их пять тысяч, он закопал живыми. Жители Сиваса рассказывали воинам Баязида, что еще целых пять дней доносились из-под земли стоны заживо погребенных и вздымалась земля над огромной могилой, в которую их зарыли.

Но воины Тимура десять дней не подпускали к страшной яме никого из жителей Сиваса, и лишь когда Тимур ушел, они раскопали могилу, но в ней все до единого были уже мертвы.

Коварство и жестокость Железного Хромца произвели впечатление на моих слушателей.

Но, странное дело, мне показалось, что у всех них, кроме Томаша и Ульриха Грайфа, вспыхнул в глазах огонь восхищения, жестокости и болезненного интереса: а что будет дальше?

— После этого, — продолжал я, — Баязид вторгся в Малую Армению и захватил ее столицу — Эрцингиан, пленив правителя этой страны Тагертена, который признавал своим сюзереном амира Тимура и, что самое главное, исправно платил ему налоги и подати. Вот тут-то и началась настоящая война: захватив Тагертена, Баязид не просто оскорбил Тимура, он, кроме того, залез к нему в карман. Тамерлан двинул на нас войско в миллион шестьсот тысяч человек. Наша армия, как говорили, была на двести тысяч меньше. Зная это, Баязид собрал все войска, какие только мог. Он даже снял осаду с Константинополя, хотя его войска были близки к победе, потому что уже семь лет осаждали столицу Византии. Как и в битве под Никополем, турки заняли оборонительные позиции, разбив лагерь у подножия лесистых гор неподалеку от Ангоры.

Теперь я смотрел на подходящего неприятеля со стороны турок. Тимур не побоялся разделить свои силы. Частью своих войск он осадил Ангору, а большую часть армии завел к нам в тыл. Мы не знали этого. И Баязид, думая, что все силы Тимура стоят под Ангорой, покинул укрепленные позиции и двинулся на выручку городу.

20 июля 1402 года оба войска сошлись на равнине возле Ангоры. Сеча была страшной. В пылу сражения тридцать тысяч Белых Татар, поставленных султаном в первый ряд, изменили Баязиду и перешли на сторону Тимура. Турки дрогнули, но продолжали сражаться. И тогда Тимур бросил в бой тридцать боевых слонов.

Я был уверен, что мои слушатели, кроме Томаша, может быть, не знают, что такое боевой слон. И потому, не ожидая вопросов, сказал:

— Слон — самое большое сухопутное животное. Его высота восемь-девять локтей.

— Значит, слон величиной с дом? — воскликнул Тилли.

— Да, с крестьянский дом. Со спины слона можно легко прыгнуть на конек крыши. А кроме того, у него впереди торчат изо рта очень большие клыки. Раз в десять больше бычьих рогов. И еще: у слона, как ни у какого другого зверя, есть длинный и толстый нос. Этот нос больше напоминает огромного змея и спускается до самой земли. Тамерлан захватил этих слонов в Индии. Там их приручают с младенческого возраста и обучают либо работе, либо войне. Слоны Тимура были обучены воине. Приручившие их люди сидели у них на спинах в маленьких башенках и управляли слонами, покалывая их острыми топориками. Кроме того, в башенках сидели лучники и копьеметатели, которые стреляли и бросали копья, будто со стен крепостных башен. Только таких башен было тридцать, и все они мчались на нас. Задрав кверху свои змееобразные носы, слоны трубили так громко, будто созывали на страшный суд и живых, и мертвых.

Они опрокидывали и людей, и лошадей, пробивая клыками насквозь даже лошадей. Они перебрасывали и тех и других через себя, затаптывали их ногами насмерть. А в это время лучники и копьеметатели делали свое дело: мы побежали. Битву завершила конница Тимура.

— Простите, господин маршал, — проговорил Освальд, — вы сказали, что этих слонов Тимур захватил во время завоевания Индии. Как же он мог победить индусов, если вначале слоны были в их войске, и у Тимура их не было?

— На то он и Тамерлан, — печально улыбнувшись, сказал я, ~ что ему по плечу то, что никому другому не под силу. Когда в первом бою с индусами воины Тамерлана увидели боевых слонов, то и они дрогнули, а еще больше, чем воины, испугались слонов кони. Кони не шли вперед и либо вставали на дыбы, либо мчались назад, не слушая всадников. Тогда Тамерлан приказал отступить. И, отступив, собрал военный совет.

«Что делать? — спросил он своих темников. И некто из них, по имени Сулейман-шах, посоветовал навьючить верблюдов хорошо просмоленными сухими дровами, поджечь эти дрова и погнать верблюдов с горящими поленьями на слонов. И когда так сделали и двадцать тысяч обезумевших верблюдов ринулись вперед, то слоны обратились в бегство. Ибо, хотя они и сильнее любого другого животного, однако и они не более, чем животные. И как и другим живым существам, им тоже свойственен страх за свою жизнь. Они тоже боятся боли и страшатся неведомого.

А что могло быть страшнее бегущих на них живых, ревущих костров? И слоны побежали, а битва была индусами проиграна.

— А что стало с вами? — спросил Ульрих.

— Меня взяли в плен. Этой участи не избежали и тысячи других воинов. Не избежал ее и сам Баязид.

— И что же потом стало с султаном? — спросил Цили, судьба венценосцев, хотя бы и языческих, не давала ему покоя.

— Баязид бросил нас на произвол судьбы и помчался с тысячью всадников в горы, надеясь скрыться в непроходимых лесах Анатолии. Но Тамерлану донесли об этом* и он велел окружить всю местность и затем пленил его. Ну, а потом занял и все его государство. На это амиру потребовалось всего полгода.

Правда, он пробыл в Турции еще два месяца. Все это время Тимур возил султана за собой от города к городу, пока не объехал с ним всю империю Османов. Жители, увидев своего бывшего повелителя в жалком и униженном состоянии пленника, без боя открывали ворота. Так же без боя сдалась и столица Баязида — Брусса. Между прочим, — чуть помолчав, добавил я, — из Бруссы Тамерлан вывез столько золота и серебра, что для их перевозки понадобился караван в тысячу верблюдов. Когда вся империя Османов была покорена, Баязид умер. Кто говорил, что султан отравился, кто утверждал, что его задушили по приказу Тимура.

— А что сделал Тамерлан дальше? — спросил Ульрих.

— Дайте передохнуть немного, — попросил я моих нетерпеливых слушателей. — Сегодня я много писал и, кроме того, изрядно проголодался.

Ульрих подвинул мне миску, Тилли вскочил с постели и схватил половник, Томаш подал нож и вилку.

Я принялся за еду, а сам думал: «Что делал Тамерлан дальше, я хорошо знаю. После того, как взяли в плен Баязида, меня вместе с тысячами других турецких воинов погнали сначала к Смирне или Измиру, а потом и в Самарканд — столицу амира.

Тимур, буквально между делом, будто одинокую пешку на шахматной доске, смахнул город Смирну, принадлежащую родосским рыцарям — иоаннитам, и не задерживаясь, ушел к себе на родину, к Самарканду, в долину реки Зеравшан.

И, в общем-то, война против Баязида была для Тимура последней победоносной войной. Его поход на Китай, который он начал вскоре после разгрома султана, кончился неудачей. А вскоре наступила и смерть «потрясателя вселенной». А о самых знаменитых его завоеваниях я рассказать ничего не смогу. Так что же делать? Надо подумать».

Я не спеша ужинал, а мальчики, притихнув, почтительно ждали конца трапезы и продолжения рассказа о Тимуре Сехибкиране — Победоносном обладателе счастливого сочетания звезд.

«Ну, что же, — решил я, — расскажу им о тех походах, которые Тамерлан совершил до того, как пришел под Ангору и разгромил турецкое войско. Расскажу им так, как будто эти походы были после сражения под Ангорой и будто бы мне довелось в них участвовать. Благо я слышал об этих войнах — в Сирии, в Египте, в Индии и других странах — так много от участников и очевидцев, что мне не составит особого труда убедить в том и мальчиков».

«Значит, будешь врать? — спросил меня мой вечный враг — мое второе «я».

«Святая ложь — во спасение», — возразило ему мое первое «я».

«В чем же его святость?»

«В том, что я посею в их души ненависть к войне и убийствам».

«А если говорить правду, то ненависть к войне и убийствам посеять нельзя?»

«Можно, только очевидцам верят лучше, а рассказ с чужих слов не производит должного впечатления».

На том мой внутренний диалог и прервался. Я отодвинул пустую посуду на край стола, уютно сложил руки.

— Ну, так о чем я вам рассказывал?

— Я спросил, — торопливо проговорил Ульрих Грайф, — что сделал Тамерлан дальше?

И здесь, намеренно отступая на полтора года назад, я преподнес мальчикам все дело так, будто оно происходило у меня на глазах и было совершено после разгрома Баязида.

— Тамерлан пошел в Сирию, — ответил я. ~ Он начал войну с египетским султаном Фараджем, самым могущественным из мусульманских владык.

Он вторгся во владения Фараджа и осадил большой и красивый город Халеб, в котором насчитывали до четырехсот тысяч домов. Сирийцы сделали вылазку, но были разбиты, а Тамерлан через четыре дня захватил предместья Халеба, лежащие перед городскими стенами, и потребовал сдачи города. Сирийцы отказались. Они надеялись на крепость стен, на глубину рва, на многочисленность гарнизона.

Тогда Тимур согнал всех жителей предместья ко рву и побросал их всех на дно. Ров имел глубину двенадцать саженей, и в четырех местах был заполнен людскими телами почти доверху. На живых еще людей воины Тимура навалили навоз и бревна и прокатили по ним осадные башни. Халеб был взят, сожжен и разрушен. После этого Тамерлан взял еще несколько городов и осадил Дамаск. Этот город пал, как и другие.

В Дамаске к Тимуру явился кади — мусульманский епископ и главный судья — и упал перед ним на колени, умоляя не убивать его и прочих служителей Магомета. Тамерлан велел ему отправляться в Дамасский храм, и кади, взяв с собою всех мулл, их жен и детей, слуг и домочадцев, отправился в храм. Я сам видел, как все они — числом до тридцати тысяч человек — сбегались к этому храму, и все вошли в него.

— Что же это за храм, — сказал Освальд, — если в нем могли укрыться тридцать тысяч человек?

— Этот храм имел сорок ворот и во время богослужения по пятницам, а этот день неверные чтут, как мы воскресенье, в нем горело двенадцать тысяч золотых и серебряных лампад. Он был необычайно красив, особенно когда отражался в искусственных каналах, окружавших его. Так вот, когда все они вошли в храм, Тимур приказал нам запереть все сорок ворот, обложить храм дровами и зажечь их.

Я замолчал, но затем коротко и жестко добавил:

— И мы сделали это.

Но на том дело не кончилось. Тимур приказал каждому воину принести к нему отрубленную человеческую голову. Из них через три дня сложили три башни, каждая из которых была выше городской стены Дамаска.

Затем, как и прежде, Тимур велел сжечь и разрушить город, убить всех, кто еще оставался в живых. И только искусных ремесленников отправил в свою столицу Самарканд, дабы они могли украшать ее во славу амира Тимура и Аллаха, коего, единственного, Тамерлан почитал выше себя.

Я замолчал. Молчали и мои слушатели. Кажется, городской ров, засыпанный живыми людьми и три башни из отрубленных человеческих голов, все же произвели на будущих крестоносцев впечатление.

Наконец Ульрих прервал молчание.

— А вы тоже поджигали храм?

— Да, я тоже поджигал храм, — равнодушно, как только мог, ответил я. — Но ведь это был языческий храм, чего его жалеть?

Мальчики с открытым недоверием взглянули на меня.

— А разве не высшая доблесть крестоносца — сжечь языческое капище и убить неверного? — спросил я их.

— Крестоносец не должен жалеть неверных и их языческие святыни, — твердо произнес Цили.

— Но ведь и мы — христиане — для магометан язычники, — вступил в разговор Томаш. — Стало быть, и они могут убивать нас и сжигать наши храмы.

— А они так и делают, — сказал Освальд.

— Стало быть, нет мира под небом, и либо мы уничтожим неверных, либо они нас? — спросил Томаш.

— Значит, так, — сказал Цили.

— Ну, а если не мы их, а они нас? — не унимался Томаш.

— Этого не может быть никогда, просто потому, что мы сильнее, — сказал Цили, и все мальчики оживленно поддержали его.

— Самые упорные в своей вере язычники тоже думают так, — сказал я.

Все мы замолчали. Никто не мог сказать что-либо такое, с чем бы все согласились.

— Так что же нам делать? — спросил я. — Воевать еще сотни лет до полного истребления друг друга? Или же вложить мечи в ножны и жить дальше, делая вид, что до Гроба Господня нам нет никакого дела?

Молчание прервал Освальд.

— Это трудный вопрос, господин маршал. Такой же трудный, как и вопрос о том, зачем человек живет на свете. Я думаю, каждый отвечает на него по-своему. Мы тоже едва ли согласимся друг с другом, даже если долго будем размышлять над этим.

«Неглупый малый, — подумал я. — Да только, видать, и ум в таком деле не помощник. Скорее всего, отыскивая ответ на этот проклятый вопрос, лучше всего спрашивать свое сердце».

А Ульрих Грайф — простая душа — снова спросил:

— Ну, а что делал Тимур дальше?

— Дальше он воевал и воевал. Из Сирии он пошел на Вавилон. Узнав о его приближении правитель Вавилона Ахмед бен Овейс бежал. Однако во главе гарнизона стоял храбрый человек по имени Фарадж, и он отчаянно защищал город. После осады, продолжавшейся целый месяц, Тамерлан приказал поставить под стены мины и после того, как они были взорваны, а стены разрушены, овладел городом. Но оставался еще замок — могучая цитадель, стоящая на горе, окруженной водой.

Скорее всего для того, чтобы устрашить защитников цитадели, Тамерлан приказал смести Вавилон или Баг-дад, как его называли язычники, с лица земли.

Камни Баг-дада засыпали землей, перемешанной с пеплом, и на пожарище посеяли ячмень, чтобы никто никогда не догадался, где стояли дома этого города. После этого Тимур приступил к цитадели, но немногочисленные защитники держались стойко, и Хромому не оставалось ничего, как отвести воду, чтобы одолеть гарнизон жаждой.

Когда воду отвели, на дне рва нашли три свинцовых сундука длиною в две сажени и шириною в сажень каждый. Сундуки были полны серебра и золота. Тогда Тимур понял, что в замке хранятся еще большие сокровища. И тогда, завалив ров трупами своих воинов, амир все же взял крепость. В ней он нашел четыре сундука золота и пятнадцать оставшихся в живых воинов. Золото он увез, а защитников замка повесил.

Я замолчал. Молчали и мои слушатели. Беспрерывные убийства и пожары, грабежи и жестокости угнетающе действовали на них. Они сидели скорбные и серьезные, и я видел по их глазам, что буйный мальчишеский интерес к войне и походам постепенно затихал и не было уже лихорадочного блеска в очах, и румянца азартного возбуждения и сжатых до белизны пальцев рук.

Была усталость и была печаль.

И во взорах Освальда и Ульриха начинал тлеть огонек сомнения: «А хорошо ли это — война? Ладно ли?»

И желая закрепить успех и подлить масла в начинающий тлеть огонь сомнения, я сказал:

— История Железного Хромца не окончена. Слушайте дальше.

И Вернер фон Цили с готовностью откликнулся:

— Пожалуйста, господин маршал. Страшно интересно слушать про все такое.

— Ну слушайте, — сказал я. И поглядев на мою притихшую публику, продолжил:

— Оттуда мы пришли в Самарканд — столицу амира Тимура. Самарканд лежит в середине его владений. Он окружен каналами, велик и красив. Однако все, что в нем есть, сделано руками сотен тысяч пленных рабов, согнанных со всего света. Страну вокруг Самарканда называют Джигатай. Жители Самарканда весьма храбры. Они говорят особенным языком — вполовину турецким, вполовину — персидским. Я заметил, к моему немалому удивлению, что в этой стране хлеба не едят.

И здесь, в Самарканде, он велел сказать всем нам, что через четыре месяца мы выступим в Индию. Нам сказали, что эта страна лежит на расстоянии четырех месяцев пути от Самарканда и отделена высокими горами, глубокими ущельями и обширной, совершенно безводной пустыней, протяженностью в двадцать дней пути.

Все это нужно было преодолеть армии в четыреста тысяч человек.

Путь по пустыне был долог и изнурителен, но горы оказались еще труднее. Восемь дней люди карабкались по обрывистым кручам, вытаскивая друг друга на веревках и поднимая в деревянных клетках лошадей, мулов и верблюдов. Наконец мы подошли к долине, которая была так глубока и темна, что воины в полдень не видели друг друга на расстоянии десять локтей. Эта долина шириной не более десяти саженей — единственный проход в горах Байсун-Тау. Она связывает большой и богатый город Бухару со страной Гиссар.

Вход в долину местные жители называют «Бусгала», что означает «Железные ворота». Мне говорили, что в древности эта долина закрывалась огромными железными воротами со множеством колоколов. Если враг пытался разбить ворота таранами, то на колокольный трезвон тут же спешили войска владетеля долины.

Склоны ее совершенно отвесны, дно ровное, усыпанное речным песком, но она столь глубока, что воистину на дне ее вечно царит совершеннейший мрак. И когда поднимаешь голову, то и среди дня видишь звезды, а по верхнему краю бездны различаешь темные рваные края нависших скал, которые, кажется, вот-вот сорвутся и раздавят проходящих внизу путников.

Полдня шли мы по ущелью, а затем вышли в прекрасную долину, за которой снова начинались горы. Но в отличие от тех, которые мы уже прошли, были они изукрашены трудом человека сверх всяческих похвал.

Мы увидели очищенные от камней террасы, сады и поля, разбитые на земле, которую корзинами на собственных плечах поднимали из предгорных долин трудолюбивые индусы.

Тамерлан остановил войско у подножия горы. Казалось, что после мертвых скал и темных ущелий даже он не хочет уничтожать этот земной рай.

Мы расседлали коней, поставили на берегах холодных прозрачных ручьев палатки и кибитки, сняли оружие и зажгли костры.

Только боевое охранение оставалось вооруженным.

Вскоре стало известно, что амир послал к местному царю послов со словами: «Мир Тимур гелды» — «Эмир Тимур пришел», что всегда означало одно и то же: «Покорись мне и беспрекословно прими мои условия». Но ответного посольства с караваном верблюдов, навьюченных подарками и данью, все не было.

И тогда по лагерю пополз слух, что царь Индии идет на амира войной.

Несмотря на то, что индусов было четыреста тысяч и снова, как и прежде, впереди их войска мчались боевые слоны, Хромой обратил их в бегство и через две недели осадил столицу.

Царь решил откупиться. Он дал Тимуру два центнера золота, которое в Индии намного лучше аравийского, сундук алмазов, а кроме того дал тридцать тысяч воинов и сто боевых слонов.

Со всем этим мы и возвратились в Самарканд.

И вот здесь-то, наконец, судьба отвернулась от Тамерлана. Чуть ли не впервые в жизни, Тимур-гурган — «Зять дома Чингиза», Тимур-Сахибкиран — Победоносный обладатель счастливого сочетания звезд ~ перестал быть и счастливым и победоносным.

Когда он вернулся из индийского похода, то, как всегда нуждаясь в деньгах, послал одного из своих вельмож по имени Кепек в город Султанию, где хранились подати, собранные за пять лет с Армении и с Персии.

Кепек взял десять тысяч всадников и тысячу повозок и поехал в Султанию, а по дороге туда известил своего друга — правителя горной лесистой страны Мазендаран, о том, куда и зачем он едет. Правитель Мазендарана вышел навстречу ему с пятьюдесятью тысячами всадников и увез все деньги и сокровища в Мазендаран. Тимур был взбешен, как никогда. Он велел догнать беглецов, пленить их и привезти сокровища в Самарканд. Однако его огромная армия застряла в непроходимых лесах и горах Мазендарана и впервые не смогла выполнить приказ своего повелителя.

Тимур послал на помощь воинам семьдесят тысяч лесорубов и велел срубить и спалить леса Мазендарана, но его подданные не смогли сделать и этого.

Разозленный неудачей, он бросился на Исфаган, город, расположенный в центре Персии. Исфаган был знаменит своими дворцами и мечетями, но более всего — первым во всей Персии базаром. Товары и сокровища свозились туда со всего света. По-видимому, ограблением Исфагана Тимур решил покрыть издержки, которые причинил ему коварный Кепек. Жители Исфагана были хорошими торговцами, но как воины они ничего не стоили.

Амир еще не подошел к городу, а уже коленопреклоненная депутация стояла у распахнутых настежь ворот и покорно ждала Железного Хромца. Тимур смилостивился. Он взял с горожан несметную дань, забрал с собою их правителя — исфаганского шах-ин-шаха, а взамен оставил в городе свой шеститысячный гарнизон.

Однако, как только Тимур ушел, исфаганцы восстали, перебили воинов и избрали своим предводителем простого человека — кузнеца по имени Али-Кучева.

Хромой тотчас же повернул обратно.

Он окружил Исфаган и начал осаду. Однако к его немалому изумлению, на стенах города оказалось множество отличных лучников. Они били так сильно и точно, что воины Тамерлана не могли подойти близко к стене, и Хромой из-за них никак не мог начинать приступ.

— У них были арбалеты? — спросил Вернер.

— Нет, просто большие луки, но с наружной стороны они были обклеены сухожилиями, а с внутренней — роговыми пластинами.

Мальчики понимающе закивали.

— Тогда Хромой начал вести подкопы и одновременно двинул к стенам башни с таранами.

Против этого лучники оказались бессильны.

На пятнадцатый день исфаганцы запросили пощады, но ворота на этот раз не открывали.

Тогда Тимур предложил дать ему двенадцать тысяч стрелков из лука для участия в его походах.

Лучники вышли из города, и Хромой велел каждому из них отрезать большие пальцы на руках.

А затем их отпустили в город, который Тамерлан взял штурмом и обезглавил всех мужчин старше четырнадцати лет. Их было семьдесят тысяч, и из их голов он приказал сложить башню.

Головы клали одна на одну, скрепляя глиной таким образом, чтобы ее потеки не закрывали лица казненных.

И они смотрели во все стороны света невидящими глазами. И я, повидавший много ужасного на своем веку, не видел ничего страшнее этой башни. И думал, что никогда не увижу, но ошибся.

Назавтра Тимур велел вывести из города оставшихся в живых женщин и детей. И тех из них, кто был младше семи лет, приказал поставить отдельно. А затем приказал конникам растоптать их. И его беспрекословные нукеры впервые не выполнили приказ амира. Тимур еще раз велел им растоптать детей, но они снова не тронулись с места.

Матери в горе и ужасе повалились на землю, и даже советники амира опустились на колени, умоляя его не делать этого. И тогда он сам бросился на детей и стал рубить и топтать их, и воины его, закрыв глаза, последовали за своим предводителем.

Они убили тогда семь тысяч детей, и это было страшнее исфаганской башни из семидесяти тысяч отрубленных человеческих голов.

Затем он приказал сжечь город, а остальных детей и женщин увел в Самарканд.

Мальчики сидели потрясенные. Исфаганская башня и растоптанные дети — страшнее этого едва ли могло быть что-либо другое.

«Ну, вот вам война. Любуйтесь ею, господа», — с какой-то мстительностью подумал я и спросил:

— Рассказывать дальше?

Все молчали. И только белобрысый Вернер спросил тихо:

— А много еще?

— К счастью, совсем немного. После этого амир пошел в свой последний поход и из него не вернулся.

— Тогда расскажите, — проговорил Вернер, однако и в его голосе я не услышал ни интереса, ни тем более воодушевления.

Я не знал, что мне делать. Рассказать ли им то, чему я и на самом деле был свидетелем, или же ограничиться сказанным.

И, наверное, потому что все, о чем я поведал им, начиная с похода к Дамаску и кончая бойней в Исфагане, было рассказано мною со слов участников событий, я решил закончить рассказ тем, чему я и на самом деле был свидетелем.

— Когда мы снова оказались в Самарканде, туда приехал посол Великого хана Китая, или Богдыхана, как он сам себя называл. Посол приехал с пышной свитой из четырехсот человек и от имени своего господина, который так же, как и Тимур, считал себя владыкой Вселенной, потребовал от амира уплаты дани за пять лет. Тамерлан рассмеялся и сказал, что он сам взыщет с надменного китайца столько всего, сколько захочет, а за данью никаких послов отправлять не станет, но не побрезгует прийти сам лично. Посла прогнали, а Тимур стал готовиться к походу на Китай.

Наша восьмисоттысячная армия целый месяц шла через горы, покрытые льдом и глубоким снегом, вершины которых были намного выше облаков.

А когда войско спустилось с гор, то перед ним оказалась пустыня протяженностью на семьдесят дней пути. Надвигалась зима, но Тимур все же рискнул пойти по пустыне. Однако китайцы отравили или засыпали на его пути все колодцы. К тому же наступили сильные холода, и амир через десять дней похода по пустыне велел возвращаться. В дороге он заболел и вынужден был остановиться в городе Отрар, на пол-пути к Самарканду.

Здесь-то и настигла Тимура весть, от которой он умер. Старшая жена известила Тамерлана, что когда он был в походе, его любимая младшая жена полюбила одного из царедворцев.

В подтверждение этого доносчица сообщила, что в сундуке у изменницы хранятся письма ее возлюбленного и драгоценный перстень. Люди Тамерлана, немедленно посланные в Самарканд, обнаружили и то, и другое.

Тимур спросил, от кого она получила все это? Красавица созналась, что и перстень, и письма она получила от его приближенного, но клялась, что все это делалось без дурного умысла, и тем более ни один из них не виновен в измене.

Тамерлан не поверил несчастной женщине и велел обезглавить предательницу, а неверного вельможу схватить и доставить к нему.

Однако начальник отряда, посланный арестовать соперника. известил его, и тот бежал с детьми и женами в Мазендаран, где и оказался в полной безопасности, как и корыстолюбивый Кепек, незадолго перед тем укравший тысячу повозок с деньгами и сокровищами.

Вот это-то и доконало Железного Хромца. Он заболел горячкой, и в начале 1405 года от Рождества Христова умер.

Его похороны повсюду отмечались большими торжествами и необычайной пышностью, но в мечети, где его похоронили, муллы слышали его стоны целый год.

Напрасно друзья Тамерлана раздавали милостыню нищим. Тогда муллы, посоветовавшись, просили его сына, чтобы он отпустил на родину пленных ремесленников, вывезенных Тимуром в Самарканд. Они были отпущены, и стоны прекратились.

Вот пока и все, — сказал я и поднялся из-за стола.

Не только мальчики, но и Томаш оцепенело смотрели на меня, не зная, верить мне или не верить.

Рассеивая их малейшие сомнения и одновременно для самого себя превращаясь в завзятого враля, я произнес тоном человека, клянущегося в суде говорить одну только правду:

— Я был во всех походах, о которых рассказал вам, и многому из случившегося был свидетелем, а кое-что слышал от людей, заслуживающих полного доверия, — сказал я. — А теперь мне пора пойти к себе и то, что я рассказал вам, записать. А то годы идут, память слабеет, события путаются, и может пройти совсем немного времени, когда Господь призовет меня к себе.

Я уже хотел было пойти к двери, как вдруг Ульрих Грайф спросил:

— Господин маршал, а до похода в Китай Тимур терпел неудачи?

— Мне говорили, что в начале жизни он не раз бывал бит своими противниками.

— А прежде бывало, чтоб его слуги изменяли ему? — снова спросил Грайф.

— Да, Ульрих. Подданные Тимура часто предавали его и даже восставали против его владычества.

— Ну, а жены амира, кроме этой вот младшей жены, когда-нибудь изменяли ему? — задал Грайф еще один вопрос и покраснел.

— Нет, о таком мне слышать не приходилось, — ответил я. — Слишком много соглядатаев и доносчиков было вокруг них. Слишком велика охрана, и, что самое главное, очень уж лют и изощрен на всякие пытки и казни был Тамерлан. Страх ужасной смерти превозмогал все.

— Значит, велика была любовь двух этих людей, если они не побоялись наставить рога «Потрясателю Вселенной», — задумчиво проговорил Освальд.

— Выходит, что так, — согласился я. А сам подумал: «Знал бы ты, что делала любовь с твоим тезкой Волькенштейном из-за его страсти к твоей бабке Сабине».

И от этого мне почему-то стало невыразимо грустно. Я встал и глухо проговорив: «Прощайте, господа», — вышел вон.

Небо было усыпано звездами. Среди сонма светил, сверкающих как алмазы при огне свечи, две звезды напоминали рубин и изумруд.

Красным рубиновым светом горела звезда войны Марс, и зеленым — изумрудным, звезда любви — Венера.

«Война и Любовь, — подумал я. — Война и Любовь. Как часто оказываетесь вы рядом».

И перед глазами у меня всплыли лица, а в ушах зазвучали голоса Освальда и Сабины, чьи жизни прошли под красно-зеленым светом Венеры и Марса.

Ниже я предлагаю читателю записки о странствиях и приключениях, выпавших на мою долю после смерти Тимура.

«У Железного Хромца после его смерти оставались два сына: Миран-шах Халил и Шахрух. Кроме того остался и любимый внук Тамерлана — Пир-Магомет. Этот внук был сыном старшего сына Тамерлана — Джихангира, который умер еще при жизни «Потрясателя Вселенной».

По завещанию Тимура его главным наследником стал Пир-Магомет. Ему достался Самарканд со всеми зависящими от него землями. Но Пир-Магомет всего на два года пережил своего деда и умер в 1407 году.

Каждому из сыновей Тимур оставил по королевству в Персии.

Здесь будет уместно рассказать о странах, где собирают шелк, о Персии и соседних с нею государствах, где я также побывал.

Главный город Персии называется Тебриз. Этот город огромных торговых оборотов. Его основала двоюродная сестра и единственная жена Харун-аль Рашида — Зобейда. Есть в Персии и другое королевство со столицей Султание и обширная страна с городом Рей, жители которой верят не в Магомета, но в некоего Али, ужасного гонителя христиан.

Есть еще город Нахичевань у подошвы горы, где остановился Ноев Ковчег. Окрестности сего города плодородны.

Затем есть такая же страна с тремя городами: Мерага, недалеко от озера Урмия, в семнадцати милях от Тебриза. Говорят, что на этом месте стоял древний Ур Халдейский^{38}, Гелат, называемый также Келат, или Хлат, — рядом с озером Ван. Там было много хорошей рыбы, фруктов и очень чистая вода и город Керни на реке Харни-чай, к востоку от Эривани, где я видел замок, построенный знаменитым армянским царем Тиридатом для своей сестры. В народе этот замок известен под названием Тахт-Трдат — то есть «престол Тиридата».

Есть также город, именуемый Магу и лежащий на горе. В нем есть епископ и жители — католики. Их священники — доминикане и служат обедню на армянском языке.

Есть богатая страна Гилан, где собирают сарацинское пшено и хлопчатую бумагу. Обитатели носят вязаные башмаки.

Затем — большой город Решт, в плодородной земле, в девяти верстах от моря. Там генуэзцы и венецианцы покупают шелк. И другой город — Астрабад, также в хорошей стране. Из его гавани индийские и бухарские товары идут через Каспийское, или Белое море.

Есть город Антиохия, окруженный красной кирпичной стеной, в которой, как говорят, стены красного цвета от христианской крови. Чтобы меня не упрекали в неточности, скажу, что всего городов по имени Антиохия было восемь, а это лишь один из них.

Есть также город Алиндже, которым Тамерлан овладел только после шестнадцатилетней осады в 1401 году.

Есть страна Мазендаран, лесистая столь сильно, что туда никто не может пробраться.

Затем есть хорошая страна при Белом море, дно которого покрыто окаменелыми раковинами и белым песком с городом Шеки. В этой стране тоже собирается шелк.

Есть еще страна Ширван с главным городом Шемаха — весьма нездоровая, но в ней растет самый лучший шелк.

В Персии еще находится королевство Хорасан с главным городом Герат. В нем до трехсот тысяч домов.

Во время моего пребывания в Герате, в нем жил человек возрастом в триста пятьдесят лет. Ногти на его пальцах были длиной в дюйм, брови висели над щеками. У него два раза выпадали и вырастали зубы. В третий раз выросли еще два, но они были мягкими, и он не мог ими жевать. Волосы из ушей достигали челюсти, борода — до колен. Он был лыс и не мог говорить, но объяснялся знаками. Он не мог ходить и его носили. Язычники почитали его за святого и поклонялись ему, считая, что он — избранник Божий, ибо в течение тысячи лет никто не жил так долго, как он. Его звали Пир-Адам-шейх.

Есть также большой город Шираз в хорошей стране, куда не пускают купцов-христиан. Город Керман в хорошей стране, и другой по имени Кишм, лежащий при море, в котором находят жемчуг.

Там же весьма большой город Ормуз на море, по которому отправляются в Великую Индию, откуда в Ормуз привозят много товаров. Ормуз лежит в стране богатой золотом и драгоценными камнями.

В этой же стране есть город Качь, откуда также отправляются в Индию. Страна его изобилует пряностями. Город лежит на острове Киш, при входе в Персидский залив.

Есть еще страна Барахшан, она покрыта высокими горами, в коих находится множество драгоценных камней. Но так как в горах много хищников и змей, то эти камни собирают только во время дождей, когда они смываются ручьями, и люди находят эти камни в грязи.

Как было мною уже сказано, Тимур, умирая, завещал своим сыновьям два персидских королевства.

Шахруху он завещал государство Хорасан со столицей Герат, а Мирае-шаху — Тебриз, со столицей того же названия.

Меня вместе с другими рабами передали Шахруху, а тот отправил меня к своему брату Миран-шаху.

Я был при Миран-шахе, когда к Тебризу подступил предводитель туркменского племени Черного Барана — Кара-Юсуф. Миран-шах понял, что ему не одолеть туркмена и бежал из Тебриза, бросив город на произвол судьбы.

Его единственной надеждой оставался младший брат Шахрух, которого он и попросил о помощи, а тот пришел с восемьюдесятью тысячами человек. Из них тридцать тысяч он дал под командованием Миран-шаху. У Миран-шаха, кроме того, было сорок две тысячи воинов.

С ними Миран-шах пошел против Кара-Юсуфа, который шел к нему навстречу с шестидесятитысячным войском. Они сражались целый день без успеха для кого-либо. Наконец, подоспел Шахрух, и братья прогнали Кара-Юсуфа.

Между тем две страны — Курдистан и Малая Армения — были завоеваны Кара-Юсуфом. Однако ненадолго. Прошло немного времени и Шахрух отнял у Кара-Юсуфа и эти земли и передал их брату, оставив ему двадцать тысяч войска, в котором состоял и я. Я думал, что война сыновей Тимура с туркменским вождем тем и закончилась, как вдруг через год Кара-Юсуф снова напал на Миран-шаха с боль-шим войском. У Миран-шаха было четыреста тысяч человек. После двухдневной битвы в долине Карабага в Грузии, к востоку от Ширвана, где Араке сливается с Курой, Миран-шах был разбит, взят в плен и казнен.

Голову Миран-шаха Кара-Юсуф велел водрузить на копье и пронести вдоль стен Тебриза. После чего город сдался.

Я вместе с многими другими воинами моего прежнего повелителя попал к туркмену в плен и стал рабом, но вскоре был продан сыну моего прежнего господина Миран-шах — Абубекиру.

У него я и прослужил четыре года — с 1410 по 1414 от Рождества Христова.

На невольничий рынок в Каффе я пошел вместе с моим господином. Точнее он ехал верхом, а мне велел идти у седла и вести коня за повод. Было жарко. Маншук — толстый и важный, наряженный в три халата, — обливался потом, но ни одного из своих одеяний не снимал.

Невольничий рынок располагался рядом с гаванью.

Мы спускались к нему с холма, на котором стояла крепость генуэзцев, и на синей глади спокойного, залитого солнцем моря, мне хорошо были видны треугольные и квадратные паруса драккаров и нефов, каравелл и караков.

В стороне от парусных судов в Гребной гавани стояли низкобортные длинные галеры и каторги.

Столь же хорошо виден был и Невольничий рынок — большая четырехугольная площадь, окруженная невысокой стеной, низ которой был сложен из гальки и песчаника, а ее верх, по примеру живущих в Каффе татар, был глинобитным.

В стене имелись узкие, низкие ворота, возле которых стояли и лежали немногочисленные стражники.

Внутри базара, вдоль окружающих его стен, прилепились низкие и тесные одноэтажные дома с решетками на окнах. Таких строений не было на других рынках. Напротив, там, где торговали вещами, скотом и съестными припасами, внутри базаров, кроме множества лавок стояли высокие и просторные караван-сараи, в которых размещались и стойла для коней и верблюдов, и склады с товарами, и гостиницы для купцов и охранников.

Здесь же ничего такого не было. Стояли, вытянувшись в линию, узилища для рабов, и даже гостиницы для их хозяев. И продавцов здесь не было — они оставляли свой товар стражникам, а сами поселялись за стенами Невольничьего рынка, там, где и другие торговцы.

В этот день и продавцов и покупателей было немного. Мало было и выставленных на продажу рабов.

Они стояли отдельно, небольшими группками, возле тех, кто их продавал. Мужчины, если они были сильны и молоды, ожидали покупателей в одних набедренных повязках, а чем непривлекательнее был предлагаемый товар, тем искуснее прятались его изъяны под разным тряпьем, не всегда, впрочем, изношенным и бедным.

Некоторые рабы были одеты гораздо лучше своих хозяев, и это означало, что их перепродают для того, чтобы новый их хозяин мог получить за них хороший выкуп. Если, конечно, сумеет.

И женщины-рабыни тоже сильно отличались друг от друга и одеждой, и внешностью. По одежде, красоте и молодости можно было без труда угадать, какую цену запросит за нее хозяин. Поэтому покупатели проходили прямо к такому товару, какой был им по карману.

Однако мой господин расспрашивал чуть ли не о каждом красивом и сильном рабе и приценивался к самым дорогим.

Хотя я-то хорошо знал, что денег у него немного и что только необычайная надменность, присущая ему со времен службы у царевича Чекре, заставляет Маншука надуваться, пыжиться и изображать из себя богатого и знатного вель-можу.

Наконец, он присмотрел то, что искал. Всегда выгоднее было покупать любой товар оптом, будь то миткаль, кожа на сапоги, овцы или рабы.

Он присмотрел торговца, который почему-то торопился продать свой товар — четырех рабов-мужчин, по-видимому, доставшихся ему сразу, в одном походе.

Маншук важно, не слезая с коня, спросил обладателя товара:

— Сколько хочешь за это?

— Сколь дашь, уважаемый?

— Сорок монет.

— За каждого?

— Побойся Аллаха.

— За всех?

Маншук помолчал. Затем сказал:

— Думай сам, почтеннейший. Я ведь даже не спросил, кто они, и что может делать каждый из них.

— Все равно, уважаемый. Даже сорок монет за каждого — и то несуразная цена.

Долгий торг кончился тем, что торговец уступил нам всех рабов за сто серебряных генуэзских дженовин.

Маншук велел всех их связать одной веревкой и вести мне и еще двум стражникам, хотя, честно говоря, в охране не было никакой надобности. Куда можно было убежать из Крыма — Великого Острова, окруженного со всех сторон водой? Однако Маншук, не пожалев нескольких серебряных монет, поступил именно так, ибо человек, которого сопровождали рабы и стражники, был более достоин уважения, чем человек, которого сопровождали только рабы.

По обычаю знатных кочевников, мой господин жил в полутора лье от Каффы, разбив небольшую стоянку, свидетельствующую о его независимом положении. Возле белой юрты хозяина стояли две кибитки, крытые старыми коровьими шкурами, в одной из которых жил я, а в другой — жены и дети Маншука.

Теперь мне предстояло потесниться, предоставив приют моим новым товарищам.

Из-за того, что я уже долгое время был слугой Маншука, то сразу же оказался старшим среди новых его рабов. Все четверо были захвачены в Левантинском море^{39} корсарами^{40}, когда шли из Греции к Палестине.

Все четверо были христианами, вознамерившимися совершить паломничество к святым местам, но их поход оказался неугоден Господу, и вместо Иерусалима все они оказались в Каффе — признанной черноморской столице работорговли.

Самого старшего из них звали Даниилом. Он был родом из Киева и сначала совершил паломничество на Афон, а оттуда намеревался добраться до Палестины.

В порту Пирей, маленьком захолустном местечке неподалеку от Афин, судьба свела Даниила с его товарищами по несчастью.

Одномачтовая фелюга^{41} с экипажем из трех человек шла в Ливан с грузом зерна, и хозяин судна согласился взять с собою и четырех богомольцев.

Кроме Даниила на борту фелюги оказались Карел — словак из города Оломоуца, армянин из Львова по имени Армен и мой соплеменник — Фридрих Шмидт из Австрии.

Нашему хозяину в общем-то повезло. Даниил был конюхом, Фридрих — кузнецом, Карел — аптекарем, знавшим толк во всех снадобьях и травах, и только Армен — художник и строитель — пришелся не ко двору кочевнику Маншуку. Честно говоря, и аптекарь до поры до времени ему был не нужен. И потому Даниил и Фридрих сразу же занялись своими делами, а Карела и Армена хозяин отрядил в пастухи и велел им пасти отары его овец.

Я же, как и прежде, ломил всю черную работу — рубил лес и собирал валежник на склонах гор, таскал воду, косил траву и делал еще десятки дел, из которых и состояли мои дни при почтенном Маншуке и его семействе.

Так прошло пять месяцев. А поздней осенью Маншук велел всем нам собирать наши пожитки, запрягать коней, волов и верблюдов, снимать юрту и кибитки и отправляться на новые места.

Мы тронулись из-под Каффы и вскоре оказались на берегу широкого пролива, за которым синели высокие горы, покрытые густыми лесами.

Мы переправились через Таманский пролив и оказались в предгорьях Кавказа. С разрешения местного черкесского князя мы разбили стоянку на высокогорном пастбище и, наверное, долго бы еще кочевали в этих благодатных местах, если бы какой-то татарский хан не потребовал от черкесского князя, чтобы он изгнал Маншука из своих владений.

И снова снялись мы с места, на этот раз двинулись к западу, в горы Мингрелии. Кажется, на седьмой день к нашей стоянке подъехал всадник — высокий, плечистый с гордо посаженной седой головой. Он назвался Александром, сыном Цурукидзе, и сказал, что живет в трех днях пути отсюда на берегу моря в городе Батуми. Александр сердечно посочувствовал нашему рабскому состоянию.

Когда же мы увидели на шее у Цурукидзе крест, то совершенно ему доверились и спросили, можно ли отсюда бежать?

— Конечно, можно, — спокойно и немногословно ответил Александр и затем начертил на земле, как нам следует ехать к морю, чтобы оказаться в его городе.

Мы поверили Александру и не обманулись в своих надеждах.

Для того, чтобы Маншук не сумел догнать нас, мы угнали всех его коней и верблюдов и на третий день оказались в Батуми.

Однако, как ни старался наш доброжелатель, ни одно судно не брало нас на борт, опасаясь мести со стороны Маншука и местных рабовладельцев.

Тогда Александр выехал вместе с нами из города и на четвертый день велел нам остановиться на вершине какой-то горы.

— Здесь часто останавливаются корабли, — сказал Цурукидзе.

И в самом деле! Прошло всего несколько часов, как мы заметили на горизонте какой-то парусник. Однако он показался и пропал. Потом снова возник очень далеко от берега и остановился милях в восьми от нас.

Мы махали сорванными с тела рубахами, пока не наступила ночь. И тут Александр предложил зажечь на самой вершине горы костер. В предрассветный час мы увидели, как к подошве горы подошла лодка и матросы с опаской стали ждать нашего приближения.

Когда мы оказались на расстоянии выстрела из лука, они приказали нам остановиться и старший из них спросил нас, кто мы и как здесь оказались.

Я ответил, что все мы рабы-христиане, в разное время попавшие в плен к неверным.

И тогда он велел нам хором прочитать «Отче наш» и «Аве, Мария». И мы все, кроме Александра, встали на колени и на разных языках стали читать молитвы, которые, как это ни странно, оказались похожими друг на друга словно братья-близнецы.

Тогда гребцы разрешили нам подойти ближе, а затем поместили в лодку и повезли на корабль.

Мы уходили в открытое море, не веря собственному счастью. И только одно оставляло в наших сердцах печаль и досаду — разлука с добрым грузином Александром, сыном Цурукидзе, из города Батуми, которого мы узнали совсем недавно, но успели полюбить, как родного брата.

На следующее утро только я собрался пойти позавтракать, как в дверь моей спальни постучали. Я попросил войти. На пороге стоял мой одноглазый мажордом, за ним неясной тенью маячил еще кто-то.

— Письмо вашей милости, — важно произнес Ханс, и повелительно проговорил: — Входи, малый. — И, кивнув в мою сторону, сказал: — Это и есть наш господин, маршал двора светлейших герцогов Виттельсбахов.

Курьер вошел в комнату. По обветренному лицу, по особой «кавалерийской походке*, чуть враскачку, по большой кожаной сумке, которую он, сняв с плеча, держал в руке, и по рожку на поясе, каждый без труда признал бы в нем бывалого вестоношу. Причем, не почтаря-монаха, а скорее письмоносца-студента. Потому что почтари-монахи и их соперники в этом деле — студенты, сильно отличались друг от друга одеждой и манерой держаться.

— Ну, здравствуй, молодец, — поприветствовал я студента и вслед затем спросил, не голоден ли он, и не очень ли устал с дороги. Он ответил, что мажордом, узнав об адресованном мне письме, уже накормил его. И я подумал, что будь этот молодец просто проходящим мимо почтальоном, не имеющим для меня никакого письма, едва ли бы получил хотя бы лепешку из рук рачительного кухмистера.

— Ну, показывай, что ты там принес.

Студент вытащил из сумки письмо и протянул его мне.

— От кого это, приятель?

— Это письмо дал мне для вас его светлость граф Филандер фон Волькенштейн из замка Гауэштейн.

Я потянулся за письмом, и рука моя задрожала. Еще не взломав печати, я подумал: «Сколько же лет мы не виделись?» И достав, ахнул: «Сорок девять!»

Письмо было коротким. Освальд извещал меня, что он тяжело болен, что не надеется на сей раз выкарабкаться, и просил приехать к нему. «Для меня это очень важно, — писал он. — Не откажи мне в моей последней просьбе».

Я не раздумывал ни минуты. У меня была причина поехать на свидание к Волькенштейну, даже если бы он приглашал меня в преисподню.

— Далеко это от Фобурга?

— Я ехал пятнадцать дней.

— А дальше ты куда поедешь?

— Я еду из Падуанского университета в Карлов университет.

Заметив на моем лице недоумение, почтарь сказал:

— Вы, наверное, знаете, где находится Венецианская республика? Так вот я иду оттуда, точнее, из города Падуи, который расположен чуть западнее Венеции, а цель моего путешествия — Карлов университет в Праге. Я несу письма от наших студентов, профессоров и отца-ректора в Карлов университет, а по дороге беру письма и от других людей, тех, у кого есть такая надобность. Если вы хотите написать кому-либо письмо в какой-нибудь замок или город в Богемию или другую область по дороге к Праге, я могу взять его.

Я поблагодарил школяра и попросил подробно рассказать мне о дороге от Фобурга к Гауэнштейну. Почтальон толково, и, как потом оказалось, точно объяснил мне, как лучше добраться до Гауэнштейна.

Утром он уехал в Богемию, а я, отдав распоряжения по хозяйству, стал собираться в неближний путь. Пока кузнец и тележник готовили повозку, а мажордом — дорожные сундуки с посудой, оружием и вещами, я зашел к Томашу рассказать о неожиданном визите. Старый переписчик книг внимательно выслушал меня и печально вздохнул.

— Ах, Иоганн, Иоганн, будь я чуть моложе, непременно поехал бы с тобой. Ведь у тебя на пути лежит Целлерское озеро, а на одном из его островов стоит монастырь святого Бенедикта Нурсийского, известный на всю Европу лучшей книгописной мастерской. Я всю жизнь мечтал побывать там, да и кто из скрипторов не мечтал о том же?

— Послушай, Томаш, — сказал ему я, — а что, если ты все-таки поедешь со мной? Швабское море почти на пол дороге от Фобурга к Гауэншейн. Через неделю ты будешь у братьев-бенедиктинцев, а на обратном пути я заеду за тобой, и мы вместе вернемся домой.

Томаш обещал подумать над моим предложением, и я попросил его дать мне ответ не позже сегодняшнего вечера. В сумерки я зашел к Томашу. У него, кроме все еще неподвижно лежащего Освальда, я застал только Ульриха Грайфа. Мне сразу же бросилась в глаза резкая перемена в отношениях между Грайфом и старым переписчиком. Ульрих смотрел на Томаша почти так же преданно и восхищенно, как перед этим смотрел на Освальда поваренок Тилли.

Когда же я взглянул на Освальда, то заметил в нем нескрываемую злость, раздражение и неудовольствие. Видно было, что я прервал какой-то жаркий спор, и в этом споре Освальд совершенно не согласен и со стариком Томашем, и со своим товарищем Ульрихом, которые, судя по всему, успели стать единомышленниками и теперь решительно выступали против Освальда.

Мое появление заставило спорщиков замолчать.

— Ну, что, Томаш, надумал ехать? — спросил я старика.

— Прямо не знаю, что и делать, — вздохнув, негромко проговорил Томаш.

— А далеко ли вы собираетесь? — чуть волнуясь, спросил Грайф.

— Понимаешь, Ульрих, господин маршал уезжает по делам довольно далеко отсюда. И предлагает довезти меня до монастыря братьев-бенедиктинцев, что на острове Рейхенау в Швабском море.

— А что там интересного? — спросил Грайф.

— Там работают прекрасные мастера, делающие изумительные книги. Я, например, всю книгу делаю сам. Оттого-то она и получается у меня — хуже некуда. А у бенедиктинцев скрипторы пишут только буквы, а заголовки, рисунки, украшения, переплет все делают другие мастера. Заголовки рисуют и пишут рубрикаторы, орнамент и украшения — иллюминаторы, рисунки — миниатюристы. И мне, скромному деревенскому скриптору, было бы весьма полезно поучиться у любого из них. А переплеты! Какие они делают переплеты! Я вот, если обтяну тонкую дощечку телячьей кожей, и то без ума рад. А на Рейхенау переплеты покрывают и резной костью, и драгоценными камнями. Кожу на переплетах и золотят, и тиснят, и украшают резьбой, а по углам прикрепляют золотые и серебряные накладки дивной изысканности и красоты.

— И вы сомневаетесь, ехать ли? — искренне удивился Грайф.

— Стар я, Ульрих. А ну, как случится со мною что-нибудь — кто мне поможет?

Грайф посмотрел на меня, и я заметил, что он чем-то смущен.

— Ну-ну, говори, не бойся, — подбодрил я юношу.

— Господин маршал, — произнес он, зардевшись, — а надолго вы уезжаете?

— На месяц-пол тора.

— А могли бы вы взять меня с собой, для того, чтобы я помогал господину Томашу?

— Ну как, Томаш, — сказал я, — поедешь, если Ульрих будет сопровождать тебя?

Томаш закрыл глаза и, блаженно улыбаясь, утвердительно кивнул.

Через неделю я снова оказался на берегу Боденского озера и, оставив экипаж и лошадей в рыбацкой деревушке, переправился на остров Рейхенау.

В монастырской гостинице ни Томаша, ни Ульриха я не застал. Не желая привлекать ни к себе, ни к ним ничьего внимания, я, назвавшись заезжим переписчиком книг, пошел осматривать монастырь в надежде встретить их в одной из мастерских, но их нигде не было.

Приближался вечер. Над островом серой кисеей висел не то туман, не то дождь, и я решил, что мои друзья скоро придут в гостиницу, ибо в такую погоду прогулка даже по живописнейшим местам не могла доставить никакого удо-вольствия.

Я сидел у стола в маленькой отдельной комнатке и чутко прислушивался к шагам в коридоре. Как только они раздавались, я вставал, приоткрывая дверь в коридор, и смотрел, кто это пожаловал в гостиницу.

Однако ни Томаш, ни Ульрих не появлялись. Вскоре наступила полная тишина. Немногочисленные постояльцы все уже спали, а новых пришельцев не было. И вдруг ужасная мысль пришла мне в голову. «Господи! — подумал я. — Да ведь здесь совсем рядом — Констанц. Тот самый Констанц, где повелением Вселенского собора был сожжен магистр Ян Гус. Неужто Томаш отправился туда, на берег Рейна, чтобы преклонить колени на месте сожжения своего вероучителя? Да еще потащил с собою мальчишку Ульриха!» И при этой догадке я мгновенно вспомнил многое, что довелось мне узнать и услышать о Святой Инквизиции. Не дай Бог попасть ей на глаза, а тем более в руки! Всякий, на кого падало хотя бы малейшее подозрение инквизиции, мог считать себя конченным человеком. Потому что, если даже за ним не находили никакой вины — что бывало весьма редко, по-видимому, в одном случае из ста — то и тогда этого человека до конца дней держали под строгим тайным наблюдением, и если на него поступал новый донос, то все прежнее, в чем его только подозревали, теперь считалось совершенно доказанным.

Несчастного ждала тюрьма, конфискация имущества, а его родные и близкие превращались в изгоев, жизнь которых была ничуть не лучше жизни прокаженных или беглых каторжников.

«Нужно узнать у кого-нибудь из местных, не уехали ли они в Констанц?» — решил я.

Я встал, засветил стоящий на подоконнике фонарь со свечой внутри, и пошел в каморку привратника.

Старик-привратник еще не спал.

— Послушай-ка, приятель, дай мне чернил и бумаги. Я заплачу.

Привратник с нескрываемой опаской поглядел на меня и голосом весьма недружелюбным спросил:

— А зачем вам перо и бумага? Собираетесь писать какой-нибудь донос?

На самом деле ни перо, ни бумага, ни чернила, мне совсем не были нужны, — я просто хотел завязать разговор с привратником и осторожно выведать, куда подевались мои попутчики? Поэтому я ответил пугливому старику вопросом на вопрос:

— А почему ты думаешь, что я буду писать именно донос?

— Не обязан я объяснять, что да почему, — ответил он ворчливо. — Спросил да и все тут.

— Ну, хорошо, не нужны мне ни чернила, ни бумага. А парочка бутылочек вина у тебя найдется?

Привратник недоверчиво взглянул на меня, но вовремя положенные перед ним серебряные монетки сделали свое дело — старик смущенно улыбнулся и вышел за дверь. Он быстро вернулся с двумя запотевшими бутылками и большим куском сыра.

— Хорошо здесь у вас, тихо, — сказал я, наливая первую кружку. — Только скучно, наверное, из монастыря и пойти-то некуда.

— Это верно, — согласился привратник.

«Куда же они подевались? — продолжал недоумевать я. — Может быть, уехали с острова в деревню?»

— А в деревне есть что-нибудь интересное? — продолжал я гнуть свою линию.

— Что может быть интересного в рыбацкой деревне? — удивился привратник.

— Ну, мало ли что, — попытался возразить я, совсем уже теряя надежду, узнать что-либо о Томаше и Ульрихе. — А в Констанце есть что-нибудь? — настаивал я.

— Да мы туда никогда и не ездим, — лениво процедил привратник сквозь зубы. — Эка невидаль — Констанц. Да и доберешься-то до него не вдруг: сначала надо до берега догрести, а потом еще сколько по Рейну плыть. А доплывешь — и никаких радостей — как у схимника, который всю жизнь питался акридами и не выпил ни капельки пива.

Мы помолчали. Привратник скучно посапывал, не проявляя к беседе никакого интереса. Я налил еще по кружке и начал разговор с другого бока:

— А паломников и постояльцев много у вас бывает?

— Когда как.

— Наверное, среди них встречается немало грамотеев и бывалых людей, с которыми интересно поговорить?

— Разные бывают грамотеи, — вдруг встрепенувшись, оживился монах. — Вот совсем недавно нагрянули к нам в обитель отцы-инквизиторы и схватили двух пилигримов. Они и жили-то как раз в той же комнате, где и вы теперь.

Я похолодел от дурного предчувствия, но сумел собраться и, стараясь не подавать вида, что мне это интересно, сказал как можно равнодушнее:

— А с чего это они нагрянули? Отцы-инквизиторы за здорово живешь не поедут. Стало быть, оказалось какое-то дело.

— Да, понимаете, странники-то оказались не простые, а с секретом: оба еретики. Про одного — старика — говорили, что он самый что ни на есть отпетый гусит, чуть ли не первый помощник Жижки, ну, а второй — по всему видно, сосунок еще, во внуки ему годится, наверное, только начал знакомиться со всей это пакостью.

— И когда это произошло? — спросил я, уже совершенно уверенный в том, что двое еретиков ни кто иные, как Томаш и Ульрих.

— Да не больше недели, — сказал привратник, и добавил: — Да чего они вам дались, эти схизматики? Давайте лучше выпьем.

Я, как во сне, протянул руку к бутылке, разлил оставшееся вино по кружкам, и сказал первое, что мне пришло в голову:

— А я-то думал, что у вас здесь тихо.

— Где теперь тихо? — глубокомысленно изрек заметно захмелевший монах. — Почти по всем христианским землям навели тарарам и сумятицу эти проклятые гуситы.

Я молчал и лихорадочно думал: «Как узнать, кто их схватил и куда их повезли?» И вдруг спасительная мысль пришла мне в голову.

Заговорщечески подмигнув привратнику, я сказал, всем своим видом показывая, что мы с ним полные единомышленники:

— Это ты правильно сказал, друг, что они — проклятые. Я бы их всех живьем пожег. Да старался бы, чтоб горели подольше.

Привратник прищелкнул пальцами и, блаженно хихикая, с нескрываемым сладострастием произнес:

— Тут у нас неподалеку, в одной деревне, сожгли мужа и жену. Он был еретик, а она ведьма. Жгли их сразу, поставив на костре лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Привязали каждого к своему столбу тонкими цепями — веревки могли и перегореть — и подпалили голубчиков. А отец Августин — старший среди наших местных инквизиторов — надо вам сказать, большой шут-ник. И он велел кляпы им в рот не совать, пускай-де, перед тем как подохнуть, поговорят немного, что-то они скажут друг другу? Ну и, конечно, рассчитывал, что эти исчадия ада будут руками махать, на потеху добрым христианам. А они, проклятые, видать, догадались. И как их поставили на дрова, да зажгли костры, они руки друг другу протянули, пальцы сцепили и, молча друг другу в глаза уставились. Так и подохли в огне, ни разу не вскрикнув.

Я покачал головой.

Привратник понял это по-своему:

— Сразу видно, вы — умный человек, туг же догадались, что не обошлось здесь без нечистого. Ну, посудите сами, может ли нормальный человек не почувствовать огонь?

— Эти двое ваших — гусит и мальчишка, — наверное, почувствуют, — сказал я.

— Эти почувствуют, — согласился привратник. — Отец Августин, после тех двух, сгоревших без звука, стал еще лютее. Как ни говорите, а ведь они его посрамили.

— Здорово посрамили, — сказал я. — Это точно. И главное — надолго.

* * *

Следующие три недели прошли для меня как в страшном сне. Я метался от замка к замку, от резиденции к резиденции, из города в город, от одного потентата — к другому.

Я объездил всех знакомых, которые по моим соображениям хоть чем-то могли помочь в этом деле.

Затем попытался вовлечь друзей моих покойных братьев — Герлаха и Салентина, но как только любой из них слышал слово «инквизиция», их доброжелательство тут же исчезало, язык почти отнимался, а дворянский гонор умирал в одно мгновение.

Отчаявшись что-либо сделать, я пошел на крайний шаг — обратился к своему единственному оставшемуся в живых брату — Вилли, который после окончания Парижского университета получил степень магистра права и поселился в замке неподалеку от Мюнхена. Брат вел разные дела во дворце герцога и очень нехотя устроил мне рандеву с его светлостью. Его светлость, так же стыдливло пряча глаза, как и многие из его подданных, к которым я обращался, сказал:

— Понимаешь, Иоганн, ты, наверное, сильно преувеличиваешь возможности дома Виттельсбахов, не совсем верно представляя положение вещей. Я мог бы договориться со многими из светских государей, пожалуй, что почти с любым христианским сеньором, но инквизиция… — Герцог развел руками и, всем видом своим выказывая горестное сожаление о собственном бессилии, склонил голову к плечу. — К тому же, Иоганн, ты хорошо знаешь, что мои подданные не случайно называют меня Альбрехтом Благочестивым. А это, согласись, ко многому обязывает. Не может благочестивый государь идти против Святой инквизиции.

Его преосвященство архиепископ Зальцбургский, случайно оказавшийся в Мюнхене, глаз не прятал. Он торопливо сунул мне под нос пухлую руку, терпко пахнущую не то травами, не то лекарствами, и заговорил визгливо и быстро:

— Чего ты волнуешься, сын мой? Если твои люди не виноваты, то и волос не упадет с головы любого из них. Разве ты не знаешь, что девиз Святой Инквизиции — «Милосердие и справедливость»? Ты говоришь, что ни тот, ни другой ни в чем не виноваты. А раз так, то стало быть и волноваться нечего. Отцы инквизиторы поговорят с ними и отпустят на все четыре стороны. Честным католикам нечего бояться священной конгрегации. Но если кто-нибудь из них в чем-нибудь виноват, то обязательно получит по заслугам. И тогда ничье заступничество не поможет. Даже если бы за него ходатайствовал сам наш святой отец папа Евгений IV. Тем более ничтожным было бы мое вмешательство в это дело. Ибо кто я такой? Маленький человек, скромный пастырь, смиренный слуга Божий. К тому же каждому известно, что я неколебимо верю в справедливость и милосердие отцов-инквизиторов. Так что, сын мой, наберись терпения и жди. Помни, что на все воля Божья и, сколько бы ты ни суетился, все будет так, как угодно господу…

А Господу, как оказалось, было угодно, чтобы через три недели после моего отъезда из монастыря Рейхенау отцы инквизиторы нагрянули в Фобург.

* * *

Они появились за три дня до моего приезда в Фобург, и для многих из нас в горних высях пропели трубы судьбы. Инквизиторов было трое. Старший из них — преподобный отец Августин — тот самый, о котором рассказывал мне привратник из Рейхенау, являл собою образец брата-проповедника, да и двое других тоже сразу же показались мне истинными доминиканцами.

А кому из нас не было известно, что с отцами-доминиканцами нужно держать ухо востро, и язык прикусывать покрепче, дабы сказанное в их присутствии слово не оказалось бы впоследствии речением дьявола или нечистым оборотнем? И потому я не успел выйти из возка, как тут же попал в плен к отцу Августину. Преподобный, стоя у самой подножки, низко поклонился мне и робко, почти приниженно, попросил пройти в отведенную ему келью.

Двое других, стоя чуть позади отца Августина, скромно опустив очи, настороженно вслушивались, медленно перебирая янтарные четки. Сбоку от них я заметил недвижно стоящего кухмистера, как будто пораженного громом за мгновение до моего появления.

Я взглянул в лицо Ханса. И оно напоминало мне клумбу, на серой земле которой вперемежку цвели фиалки и маки. Единственный глаз мажордома был переполнен страхом и растерянностью, и, посмотрев на Ханса еще раз, я понял, что никакого совета, как мне вести себя с незванными гостями-хозяевами, он мне не даст даже взглядом.

И тут же я вспомнил старую историю с корчмаркой, и если раньше какое-то сомнение в сопричастности Ханса к этому грязному делу не покидало меня, то теперь я наверное знал: и тогда, и теперь все происходившее и происходящее не обошлось без моего мажордома.

— Преподобный отец, я очень устал с дороги, — сказал я, попытавшись оттянуть начало встречи, для того, чтобы собраться с мыслями и просто-напросто прийти в себя.

— Я прошу вас уделить мне совсем немного времени, — все так же тихо и вкрадчиво проговорил инквизитор и впервые за нашу встречу посмотрел мне в глаза.

Этого взгляда было более чем довольно. Я понял, что он ни за что не уступит и все равно добьется своего.

Будто прыгая в холодную воду, но вместе с тем как можно равнодушнее и спокойнее, я сказал:

— Ну, что ж, будь по-вашему.

Инквизитор промолчал и медленно пошел вперед, как идет хозяин, показывая дорогу гостю, никогда дотоле не бывавшему в его доме. И — странное дело — я, хозяин Фобурга, безоговорочно принял эти условия, почувствовав, как внутри у меня что-то не то надломилось, не то оборвалось. Я поплелся следом за отцом Августином, а за мною так же неспешно пошли двое доминиканцев и Ханс.

И никто из тех, что глядели на нас в эти мгновения со стороны, не сказал бы, кто из нас — кот, а кто — мышь.

Но я-то хорошо знал, что котов здесь четверо, а мышь одна. И эта единственная маленькая, жалкая, слабая и трусливая тварь — я.

Келья, отведенная отцу Августину, оказалась одной из самых просторных комнат моего замка. Более того, в ней появился большой стол, парадные стулья с высокими резными спинками из столовой, серебряные шандалы со свечами — из моего кабинета. На столе лежала стопа чистой бумаги, очиненные перья, какая-то неизвестная мне пухлая рукопись и моя «Книга странствий».

По всему было видно, что меня ждали: три стула стояли по одну сторону стола, три — сбоку у стены, один — с другого бока. Отец Августин, не глядя на меня, молча ткнул рукой в сторону одиноко стоящего стула, и я покорно опустился на сиденье.

Совершенно по-другому он показал на стул Ханса — один из трех, стоящих напротив меня, и кухмистер с достоинством занял указанное ему место. Нет, не просто занял, а воссел или даже воздвигся, этаким языческим идолом.

Сами отцы инквизиторы бесшумно опустились на стулья и в смиренном благочестии закатили очи, неслышно творя молитву.

— Прежде чем мы начнем разговаривать с вами, дети мои, — сказал отец Августин, обращаясь ко мне и Хансу, — я хотел бы, чтобы вы знали, как вам надлежит вести себя во время предстоящего с вами разговора. Прежде всего вы должны быть абсолютно правдивы и искренни. А это, в свою очередь, возможно, если каждый из вас будет уверен, что все здесь сказанное останется для всех других, находящихся за этой дверью, совершеннейшей тайной.

Отец Августин помолчал, а затем, подняв палец, — произнес многозначительно — и куда сразу же подевалась его елейность и благость!

— Разглашение тайны мы считаем прямой и злокозненной помощью еретикам. И потому всякий, кто окажется виновным в этом преступлении, будет расцениваться нами, как сознательный и добровольный приспешник отступников от веры и убежденный клеврет врагов нашей матери святой католической церкви. И потому такой пособник будет осужден, как еретик, изринутый из ее лона, проклят и предан сожжению.

Еще раз взглянув в глаза каждому из нас, отец Августин сказал:

— Поднимите правую руку вверх и поклянитесь, что все здесь услышанное, вы до конца своих дней сохраните в тайне.

Я и Ханс, подняв правые руки, произнесли: «Клянемся».

— Ты, наверное, еще не знаешь, что произошло в этом доме за время твоего отсутствия? — начал разговор отец Августин в присутствии трех свидетелей — двух братьев-доминиканцев и одного доброго католика-мирянина, бывшего крестоносца и проверенного в деле друга Святой Инквизиции, — свидетелей надежных и абсолютно приемлемых для любого трибунала.

— Вы видели, святой отец, что…

— Преподобный отец, — мягко поправил меня инквизитор.

— …Преподобный отец, что я ни с кем и словом не успел перемолвиться за те несколько минут, какие я провел в Фобурге.

— Однако ты хорошо знаешь, что двое мужчин, нашедших гостеприимство под твоим кровом, теперь находятся в руках Святой Инквизиции. И ты, прекрасно зная это, предпринял многое, чтобы в обход Священной конгрегации повлиять на исход дела и отвести руку правосудия от этих, судя по многому, близких тебе людей?

Я понял, что запираться бессмысленно: по всему было видно, что отцу Августину известно многое, возможно, даже все, чем занимался я последние три недели.

И потому я сказал в полном соответствии с истиной:

— Нет, преподобный отец, я ничего не знаю о том, что произошло в этом доме за время моего отсутствия.

— Брат Телесфор, — обратился инквизитор к одному из доминиканцев, — дословно запиши сказанное Иоганном Шильтбергером.

Монах прилежно зашуршал пером по бумаге.

— Тогда объясни нам, Иоганн Шильтбергер, как ты, не зная о случившемся, стал делать то, что ты делал последние три недели.

— Не нашептал ли тебе нечистый о том, что случилось в Фобурге за триста миль от твоего дома, когда ты был в обители отцов-бенедиктинцев? — встрял в допрос третий доминиканец.

Я обмер. «Раз в разговоре инквизиторов появился нечистый, — подумал я, — дело мое швах».

— Я настаиваю, преподобный отец и настоятельно прошу записать точно, что я не знал и сейчас не знаю, что произошло в этом доме за время моего отсутствия.

— Тогда поясни нам смысл сказанного тобой, — терпеливо и спокойно, без тени недружелюбия проговорил преподобный.

— Охотно поясню, преподобный отец. Я узнал, заехав в монастырь Рейхенау, что двое моих спутников арестованы отцами-инквизиторами. И я, действительно опасаясь за них, стал искать помощи и содействия у нескольких знатных господ, как духовных, так и светских. Но я ничего не знал и не знаю и сейчас, что именно случилось в замке Фобург, когда и меня, и их здесь не было.

— Ну что ж, — сказал отец Августин, — мы расскажем тебе, что здесь случилось. — И чуть приподняв подбородок, сказал: — Брат Фабиан, позови-ка сюда кого-нибудь из слуг. Лучше всего какого-нибудь мальчишку.

Третий доминиканец, тот, который определил нечистого в мои осведомители, быстро вышел за дверь и тотчас же вернулся, волоча за ухо поваренка Тилли.

Отец Августин неспешно вышел из-за стола и приблизился к насмерть перепуганному мальчишке.

Молча и совершенно неожиданно преподобный дал поваренку такую затрещину, что тот отлетел в сторону и, ударившись головой об стену, чуть ли не замертво рухнул на пол. Тилли, беззвучно плача, встал на четвереньки, а затем, держась двумя руками за голову, поднялся на ноги.

Преподобный молча поманил его пальцем и, когда поваренок приблизился, так же быстро и сильно ударил его другой рукой. Тилли еще раз отлетел в сторону и на этот раз, трясясь всем телом, и воя в полный голос, чуть ли не на брюхе, подполз к отцу Августину.

— Нехорошо подслушивать, сын мой, — ласково проговорил преподобный. И таким тоном, будто он для поваренка отец родной, произнес: — Иди-ка, сын мой, позови ко мне твоих друзей — Освальда и Вернера. Так, кажется, их зовут?

Освальд вошел в комнату боком, сильно хромая, опираясь на две палки. Как ни странно, Вернер фон Цили выглядел еще более больным — казалось, что у него переломаны все кости: так трудно волочил он свое рыхлое тело. Взгляд его был опущен, голова поникла, руки обессиленно висели вдоль тела. За ним неслышно юркнул через порог Тилли и бесплотной тенью застыл у притолоки. Отец Августин, не глядя в сторону вошедших, ткнул перстом на пустые стулья, в абсолютной уверенности, что его жест будет мгновенно замечен и правильно истолкован.

Освальд и Вернер тяжело опустились по обе стороны важно восседающего кухмистера. Вернер сидел, не поднимая глаз, а Освальд неотрывно смотрел на отцов-инквизиторов строгими сухими глазами, и мне, должно быть, показалось, что зубы его были крепко сжаты, а под кожей скул время от времени перекатывались желваки. «Наверное, больше свидетелей не будет, — подумал я. — Все стулья заняты. А ведь они все заранее продумали и подготовили».

Отец Августин, лаково улыбнувшись, взглянул на вошедших в комнату мальчиков и проговорил распевно и мягко.

— Дети мои! Вы присутствуете при выяснении дела о вероотступничестве и еретичестве. Но прежде чем кто-либо из вас произнесет хотя бы одно слово, я хотел бы чтобы вы поклялись, что никто никогда не узнает ни о чем сказанном или случившемся здесь.

И отец Августин повторил слово в слово то, что говорил мне и Хансу о пособничестве еретикам, о костре и прочих столь же приятных вещах.

Освальд и Вернер, побледнев, подняли вверх правые руки и нестройно откликнулись: «Клянемся».

— А ты, что же, — обратился инквизитор к Тилли, — не считаешь себя человеком с глазами и ушами?

Тилли, не поняв, о чем говорит ему инквизитор, упал на колени и запричитал:

— Не бейте меня, добрый господин! Я сделаю все, что вы захотите!

— Встань, болван, — проговорил отец Августин раздраженно. — Никто не собирается тебя бить! Поклянись, что будешь держать язык за зубами, а не то пойдешь на костер, как еретик.

Тилли поднял вверх правую руку и, лязгнув зубами от страха, пробормотал: «Клянусь».

— Недруги Святой Инквизиции, — снова подобрев, почти распевно проговорил отец Августин, — нередко говорят о тайных допросах, которые якобы учиняют ее слуги. Эти допросы, говорят они, проводятся в тайне потому, что у инквизиции якобы нет аргументов и почти никогда нет свидетелей из-за самого главного — отсутствия преступления. Я не хочу предвосхищать событий, однако каждому непредубежденному человеку ясно: у нас есть и аргументы, — отец Августин плавно повел ладонью в сторону кипы бумаг на столе, — и свидетели.

При этих словах отец Августин взглянул в сторону Ханса и двух мальчиков и затем после недолгой паузы посмотрел в мою сторону.

«Так я пока что просто свидетель!» — обрадованно подумал я, и сердце мое радостно заколотилось.

Инквизитор перевел взгляд в сторону Ханса и проговорил:

— Сын мой, поменяйся местом с Иоганном Шильтбергером.

Я проворно вскочил и, мгновенно забыв и о своих преклонных годах, и о своем двухвековом дворянстве, быстро занял стул, на котором только что восседал одноглазый, а он степенно и важно перебрался на мое место.

— Скажи нам, Ханс, кухмистер и мажордом из замка Фобург, почему шесть недель назад ты пришел в трибунал Святой Инквизиции и сообщил о богопротивных делах и заушательских проповедях беглого бунтовщика и еретика по имени Томаш, укрывшегося по соседству с тобой в вышеназванном замке Фобург, принадлежащем твоему господину Иоганну фон Шильтбергеру?

Крестоносец вскочил со стула. Весь его вид выражал рвение, чистосердечность и прямодушие.

— Преподобный отец! — воскликнул добрый католик Ханс, — да как же я мог не прийти?! Ведь вот этот молодой господин, — Ханс ткнул пальцем в Вернера фон Цили, — ясно сказал мне, что сам читал записки этого самого Томаша и, что, судя по всему, наш скриптор — богемский гусит, еретик и бунтовщик.

Отец Августин успокаивающе поманипулировал над столом правой рукой, будто регент церковного хора во время литии и кивком головы велел Хансу сесть.

— Вернер фон Цили, — спросил он белобрысого, — ты говорил об этом Хансу?

— Да, ваше преподобие, — выдавил Цили, чуть приподняв голову.

— И ты сказал ему правду?

— Да, ваше преподобие, чистую правду.

— Откуда, Вернер фон Цили, ты узнал, что Томаш из Богемии, скриптор из замка Фобург — беглый гусит, еретик и бунтовщик?

— Я читал написанное им, ваше преподобие.

— Ты имеешь в виду вот это? Отец Августин показал на стопку листов на столе, лежащую рядом с моей «Книгой странствий».

— Да, ваше преподобие.

— Как попали к тебе в руки эти богохульные письмена?

— Мне дал их он, — не называя Освальда по имени, пролепетал фон Цили и кивнул головой в его сторону.

— Это ты, Освальд фон Маунташ дал Вернеру фон Цили писания Томаша из Богемии?

— Да, я, — ответил Освальд.

— Да, я, ваше преподобие, ~ поправил его инквизитор.

Освальд, молчал, не отводя взгляда от глаз доминиканца. Молчал и отец Августин. Наконец инквизитор отвел глаза в сторону.

— А откуда ты взял их?

— Я совершенно случайно нашел их в комнате скриптора Томаша.

— Как можно случайно оказаться в чужой комнате?

— Он лечил меня в своей комнате. Я жил там вместе с ним, — пояснил Освальд и краска — не то волнения, не то стыда — залила ему щеки. — Мне было скучно, и я стал читать вот это, — Освальд кивнул на стопку листов, — а потом рассказал о прочитанном вот ему, — и брезгливая гримаса перекосила лицо юноши, когда он повел глазами в сторону Вернера.

— Вот какие дела, Иоганн фон Шильтбергер, случились в замке Фобург, пока тебя и твоего домочадца Томаша из Оломоуца здесь не было, — назидательно проговорил отец Августин и весьма красноречиво посмотрел на меня. — Спасибо доброму католику Хансу, который доставил нам эти еретические писания, а то и поныне бы тихий старый скриптор-вампир, василиск и сын антихриста, покорно и мирно процветал под благожелательным и гостеприимным кровом добряка и губошлепа Шильтбергера.

«Губошлепа! — возмутился я. — Ах ты, кладбищенская крыса! Назвать меня губошлепом при моих слугах и двух посторонних молокососах! Меня, Иоганна фон Шильтбергера, дворянина и крестоносца, маршала двора и паладина Гроба Господня! Да кто я тебе? Муха, попавшая в паутину? Кролик перед ядовитой змеей коброй, о которой, кстати, ни ты, преподобный, ни твои холуи-доминиканцы и слыхом не слыхали, не то, чтобы видеть. А если бы увидели, то тут бы на месте и сели с полными штанами*. Но выкрикнул я не это, а то, что могло уязвить отцов-инквизиторов сильнее всего: неверие в их правоту, отказ признать убедительным строй их доказательств, мертвенную убедительность их леденящей логики.

— Я не верю в то, что Томаш мог написать что-нибудь плохое! — крикнул я.

— А я и не собираюсь убеждать тебя в чем-либо, — скучно проговорил отец Августин. — Моя задача— узнать доподлинно, потатчик ты еретикам или просто разиня.

Его бесцеремонность и грубость вконец разозлили меня. И я, утратив всякий страх, проговорил дерзко:

— Я все же здесь хозяин, преподобный отец, а вы пока еще — мои гости. Так вот, если завтра кто-нибудь спросит меня, кем я был, когда предоставлял вам гостеприимный кров — потатчиком или разиней, — я отвечу, что скорее всего — мягкотелым рохлей, потому что спесивым и надутым наглецам место не в моем замке, а на деревенском постоялом дворе. Но беда в том, что меня не было дома, когда вы появились здесь, а то не сидеть бы вам в этой комнате. Однако теперь-то я дома, а вы все еще думаете, что хозяева здесь вы. Да не тут-то было, ваше высокомерие!

Я встал и, переполненный достоинством, важно пошел к двери, оставив в комнате застывших от удивления свидетелей и совершенно ошарашенных неожиданным выпадом инквизиторов. На пороге я обернулся и зло добавил:

— Запугать, конечно, можно многих, да не всех. Обмануть — тоже. Но разве можно обмануть самого себя и запугать собственную совесть?

Я стоял, гордо выпрямившись, и смотрел на всех победителем. Отец Августин, казалось, был удивлен менее других. То ли еще приходилось видеть ему на допросах? Он смотрел на меня, слегка сморщив нос, чуть выпятив нижнюю губу и так сильно прищурившись, будто не на человека он глядел, а напряжено рассматривал маленькое копошащееся насекомое.

— Брат Телесфор, — проговорил преподобный печально, — запиши, что в ответ на мою последнюю фразу, Иоганн Шильтбергер, владетельный сеньор замка Фобург, понес какую-то околесицу, что свидетельствует о том, что у него не все дома. — И отец Августин выразительно покрутил пальцем у виска.

Брат Телесфор согласно кивнул головой и спросил:

— Может быть, написать, что он одержим дьяволом и порча его — дело рук нечистого?

— Может быть, может быть… — в раздумчивости проговорил отец Августин. — А впрочем — не надо. Оставь пока чистое место на листе, а мы подумаем. И если сочтем нужным, впишем потом. Нам спешить некуда, а задравший нос чванливый спесивец никуда от нас не уйдет.

Я повернулся и хотел выйти, но инквизитор, так же не повышая тона, сказал:

— Мы тебя слушали, Иоганн Шильтбергер. А теперь, яви милость и уж, пожалуйста, со вниманием и христианским смирением постой и послушай, что я тебе скажу.

Я остановился.

— От нас, Иоганн, не от неверных бегать. От Святой Инквизиции еще никто не ускользал. Мы и из могилы вытащим, и на том свете, если надо, достанем. А теперь — иди. Да только яви милость, завтра с утра, как позову, изволь прийти снова.

Я вышел за дверь, и трубы победы уже не пели в моей душе, и не триумфатором шел я к себе в спальню, а тихой мышкой, чудом избежавшей мышеловки. Не попавшей в мышеловку сегодня, но завтра…

Я шел, и в ушах у меня звучали слова преподобного: «Оставь пока чистое место на листе, а мы подумаем. И если сочтем нужным, впишем потом». И еще: «Завтра с утра, как позову, изволь прийти снова».

* * *

Чуть ли не два месяца скитаясь по Тиролю и Баварии, мечтал я, добравшись до собственного дома, наконец-то, спокойно расположиться в своей спальне на пролежанном и старом, но мягком и уютном тюфяке, ощущая привычные запахи родного жилища и заснуть под звуки негромких знакомых голосов моих домочадцев.

Однако мой первый ночлег был совсем иным — тюфяк казался тощим и жестким, я вздрагивал, даже если за окном чуть взлаивала собака, и мне слышались не знакомые голоса моих дворовых, а то велеречивые и елейные, то наполненные угрозами и скрытым смыслом тирады отца Августина. Я не спал, а снова и снова, минуту за минутой воспроизводил в памяти все происходящее.

«Ах, Томаш, Томаш, — думал я с печалью и горечью, — как же ты мог не спрятать свою историю Оребитов? Ведь что бы там ни было написано — сам факт, что ты был членом этого братства, — смертный приговор и тебе самому, и всем, о ком ты там написал и кто, может быть, еще жив».

А потом опять и опять вспоминал все, о чем спрашивали меня, и Ханса, и мальчиков, припоминал не только то, что говорили они в ответ на вопросы, но и то, как вели себя, и видел горестное раскаяние Освальда из-за того, что его доверчивость стала первопричиной обрушившейся на нас беды, видел простодушного недоумка Вернера и мстительного подлеца Ханса и, перебрав в памяти все, что возможно, снова и снова пытался разгадать зловещий смысл последней фразы преподобного: «Да только яви милость, завтра с утра, как позову, изволь прийти снова*.

«Зачем приходить снова? — мучительно думал я, пытаясь угадать, что могло скрываться за этой фразой. — Что им еще от меня надо?»

И когда глухая ночь все вокруг опеленала тишиной и мраком, я догадался. И догадавшись, содрогнулся. Веря и не веря мелькнувшему в голове предположению, я, не зажигая света, бесшумно оделся и босиком выскользнул во двор.

Крадучись, аки тать в нощи, прижимаясь к стенам строений и сгибаясь в три погибели под каждым окном, я добрался до двери каморки, в которой жил Армен, и стал скрестись в ее дверь тише новорожденного мышонка. Он, наверное, как и я, тоже не спал в эту ночь, и потому услышал, как я царапаюсь под его дверью.

— Кто там? — спросил Армен, и когда услышал в ответ бессловесный шелест, напоминающий последние вздохи умирающего, осторожно и тихо приоткрыл дверь.

Я вошел в теплую мглу его каморки, увидел белое пятно длинной холщовой рубахи, почувствовал на плечах жаркую тяжесть крепких рук и ощутил щекой мокрую бороду моего друга.

— Не плачь, Армен, — прошептал я, пытаясь утешить его, но не выдержал и беззвучно расплакался сам.

Так мы и стояли вдвоем, в темноте, боясь зажечь свечу и хотя бы громким шепотом поговорить друг с другом. Да и нужны ли были какие-нибудь разговоры? Теперь я наверное знал, что завтра утром разговор пойдет уже не о Томаше, а о нем, Армене.

И все же, успокоившись, мы присели на край постели, и я подробно рассказал ему все, что интересовало преподобного и его присных. А он поведал о том, чему был свидетелем, пока меня, Томаша и Ульриха не было в Фобурге.

Преподобный сказал правду — все было так, как он и говорил. Только инквизитор не сказал еще одного — он ни словом не обмолвился о часовне Иоанна Предтечи, а она-то, оказывается, была еще одним еретическим злодеянием, совершенным в Фобурге.

— Они привели меня в часовню, поставили на колени и велели трое суток без сна, без воды и без пищи замаливать содеянный мною грех, — не стесняясь душивших его слез, говорил Армен прерывающимся шепотом. — «Какой грех? О чем вы говорите? — спрашивал их я. Но они в ответ только обзывали меня грязной свиньей, вонючим еретиком и прихвостнем сатаны. А через трое суток пришли в часовню с плетьми и дали мне зубило и молот и велели сбить со стен все, что я нарисовал. Они хлестали меня, сокрушая, как они говорили, мою гордыню, а я плакал — не от боли, а от обиды, и сбивал кусок за куском все, что там было нарисовано.

Я стер с лица земли мой дом, и мою мать, мою родину, ее сады и горы. Я погасил звезды Млечного пути, убил Иоанна Крестителя и всех апостолов. Я убил жен-мироносиц и Святую Деву, раздробил распятие, и, как вавилонский царь Навуходоносор, не оставил камня на камне от вечного города Иерусалима.

А самое страшное, Иоганн, что я убил самого себя, потому что всем этим сначала предал себя. И теперь хожу живым мертвецом среди умерших живых. И чувствую это и не знаю, что мне делать, и зачем дышать, и топтать эту землю, есть хлеб и пить воду, если я не могу делать то, без чего жизнь моя стоит не дороже жизни дождевого червя.

Как жить мне — зрячему, среди слепых, доброму среди озлобленных, честному — среди плутов и разбойников? Уподобиться им? Закрыть глаза и, испугавшись телесных мучений, все светлое называть черным, чтобы они оставили меня в покое и в конце концов посчитали за своего?

Вырвать собственными руками собственную душу, разодрать в клочья и вывалять ее в грязи, чтобы и в этом уподобиться им и усладить их? И оставить душу, разорванную на куски, валяться в лужах проезжих дорог, чтобы ее били подковы коней и серый снег перемешивали с навозом и грязью?

Как жить мне здесь, если слуги Христа заставили меня не только убить самого себя, но вместе с собой еще раз погубить и Учителя?

Я поступил хуже еврея и хуже варвара-римлянина. Ибо они, распиная его, не были его единоверцами. А я — христианин, любящий его, не просто распял Учителя — я стер его в порошок и вместе с ним убил и скорбящую Богородицу и апостолов, которых оставили в живых даже язычники. Как жить мне после всего этого? Что мне делать?

Я не знал, что ответить Армену. Я гладил его по плечу и чувствовал, как слезы катятся по моим щекам, а сам я следом за ним беззвучно повторяю: «Как жить и мне после всего этого? Что мне делать?»

* * *

На следующее утро инквизиторы призвали на судилище меня, Армена и Ханса. Преподобный сел за стол с лицом скучающим и безучастным. Подражая ему, два его клеврета сидели с лицами столь же равнодушными.

Осторожно переглянувшись с Арменом, я прочитал в его глазах то же, о чем думал и сам, — они уже все решили и сегодня, проведя формальный опрос и составив протокол, вынесут нам окончательный вердикт.

— Как зовут тебя, человек, каково твое фамильное прозвище, если в той стране, откуда ты пришел к нам, оно употребляется, и в какой вере ты рожден? — спросил преподобный у художника.

— Зовут меня Армен, мое фамильное прозвище Чалтык, сюда я пришел из магометанской неволи, а родители мои были христианами.

— Что означает твое прозвище?

— Оно означает — «яркий» или «пестрый». Так могут называть цветок, или птицу, или зарю на небе.

— Христианами какого толка были твои родители?

— И мать, и отец были крещены в армянской апостольской церкви.

Преподобный спросил о чем-то брата Фабиана, а затем брата Телесфора. Говорил он шепотом и при этом так гнусавил, намеренно, конечно, чтобы никто из нас ничего не понял, что ни вопроса, ни ответа мы не разобрали.

— Известно ли тебе, Армен по прозвищу Чалтык, что в твоей церкви существовало и существует множество ересей — например, павликиан и тондракийцев — и что сама твоя церковь самозванно и не по заслугам носит имя апостольской?

Я замер. Ответ Армена легко мог погубить его.

— О названных тобою ересях, преподобный отец, я никогда ничего не слышал и не знаю, что они означают. А что касается того, по заслугам ли носит армянская церковь имя апостольской, не мне, мирянину, судить. Я ведь не богослов и не священник. И когда меня крестили, никто не спрашивал меня, хочу ли я принять веру моих отцов или не хочу — я тогда был совсем мал. едва ли прожив на свете хотя бы месяц.

У меня отлегло от сердца: вроде бы Армен ответил как надо, но я увидел, как по лицу преподобного пробежало облачко неудовольствия.

— А знаешь ли ты, Армен по прозвищу Чалтык, что твоя церковь, в отличие от церкви истинной, признает у Христа Божеское и человеческое начало в единстве?

И снова у меня екнуло сердце. Но, видать, не напрасно армян считают одним из самых мудрых народов в мире — Армен и здесь, как мне показалось, ловко вышел из положения.

— Я уже сказал, что я не священник и не богослов, а простой мирянин, воспитанный в вере моих предков. Я никогда не задумывался над тем, о чем сейчас услышал. Я знаю только, что когда неверные магометане, а до них язычники-татары пришли на землю моей родины, то они жгли наши церкви, убивали наших детей и топтали копытами коней выброшенные из храмов распятия. И я знаю, что мои прадеды и деды бились с ними насмерть, а оставшиеся в живых, бежали в христианские страны под защиту королей и герцогов, которые, как и мы, были христианами.

— Если бы ты не знал монофиситской ереси, ты не расписал бы часовню так, как расписал, — сонно пробубнил брат Телесфор.

— Я не понимаю того, о чем сейчас было сказано, — собравшись в комок, ответил Армен.

— Монофиситская ересь^{42}, — поучительно изрек брат Телесфор, — это признание единства в Христе Бога и человека. И именно так ты расписал часовню в замке Фобург, не делая различия между собой — грязным червем и Сыном Божьим.

— Я понимаю и осознаю такое различие, святые отцы, — ответил Армен смиренно, — но разум мой слаб и рука несовершенна. И, наверное, не надо мне было делать этого. И потому я почтительнейше и нижайше прошу вас наложить на меня строгую епитимию.

Отцы-инквизиторы снова зашептались гнусавыми неразборчивыми голосами. Наконец преподобный изрек:

— Все твое имущество и деньги — без всякой утайки, ты отдашь в местный церковный приход. Затем еще трое суток без воды и пищи будешь молиться в оскверненной тобою часовне. А после всего этого покинешь страну и уйдешь к своим единоверцам, в Армению, Сирию, или Египет.

Армен встал и низко поклонился этому инквизиционному синедриону.

— Иди, готовь имущество и деньги, — повелительно махнул рукой преподобный. — А ты Ханс, и вы братья, идите с этим раскаявшимся схизматиком и проследите, чтобы все его имущество было отыскано, сочтено, описано, увязано и погружено на телегу. И когда проделаете все мною сказанное, свезете все это местному священнику, а деньги, сколько бы их ни оказалось, внесите в реестр для передачи Святой Инквизиции. Ты же, — обратился преподобный к Армену — как только воз выедет за ворота, пойдешь в оскверненную тобою часовню и встанешь на молитву.

Армен взглядом попрощался со мною и, еле волоча ноги, первым вышел из комнаты.

— Вот так вот, Иоганн фон Шильтбергер, — не скрывая злорадной мстительности, проговорил отец Августин. — Теперь займемся тобой.

Однако ничего ужасного для себя я уже не ждал: отец Августин остался со мною с глазу на глаз и, следовательно, никакого судебного разбирательства быть не могло.

Так оно и случилось. Жестом, полным откровенного пренебрежения, инквизитор пододвинул к себе пачку исписанных мною листов, и презрительно толкнул их по столу ко мне.

— Возьми свою писанину, Ганс Шильтбергер. Ни один квалификатор Святой инквизиции не сможет обвинить тебя в откровенной ереси. И потому я возвращаю тебе твою «Книгу странствий».

Я прочел все, что ты написал, Ганс Шильтбергер. И сознаюсь — не ожидал, но во многом твои писания оказались благочестивыми. Ну, хотя бы, например, те, где ты пишешь о посещенных или увиденных тобою христианских храмах и о чудесах, которые в них происходят. Кое-где твои писания даже полезны: там, например, где ты рассказываешь о сатанинской ярости и безумном неистовстве неверных и о мученической гибели крестоносцев.

Однако есть у тебя в сочинении и такие места, которые могут заронить в душу читателя ненужные и вредные семена сомнения: а надо ли воевать с неверными? А следует ли отвоевывать Гроб Господень? И все же, несмотря на это, я, комиссар Святой Инквизиции, советую тебе — продолжай писать книгу. Но знай, что прежде всего она должна быть полезна христианству. И я думаю, что ты добьешься цели, если каждый, кто прочтет ее, захочет идти в поход на освобождение Святой Земли.

Преподобный поглядел мне прямо в глаза, и я, не выдержав, опустил очи долу. Он истолковал это по-своему.

— Помни, Ганс Шильтбергер, что слуги Святой инквизиции тоже умеют читать. И если нам станет ясно, что ты все же, вопреки моему совету, написал вредную книгу, она может легко сгореть.

Августин помолчал немного и добавил:

— Ты, наверное, слышал, что иногда бывает и так, что вместе с вредными книгами сгорает и тот, кто написал их.

Я снова ничего не сказал, потому что знал, что с инквизиторами тем лучше себя чувствуешь, чем меньше говоришь, и только молча кивнул головой.

Отец Августин поднялся из-за стола и вдруг совершенно неожиданно спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

Этот вопрос оказался настолько внезапным, что я сначала не понял, о чем и о ком идет речь, и испуганно переспросил:

— Как я себя чувствую?

Отец Августин рассмеялся:

— Ну, да, как ты себя чувствуешь? Здоров ли ты?

— Слава Богу, здоров.

— Никуда не собираешься ехать?

— Нет, — неуверенно ответил я, — никуда.

— Ну, вот и хорошо, — сказал преподобный. — Сейчас иди спать, а завтра с рассветом ты сам, твой кухмистер и мальчишки поедете с нами в Мюнхен.

Я молча поклонился и пошел к себе, изумляясь сатанинским вывертам преподобного.

* * *

С кем было нужно мне попрощаться, уезжая из Фобурга? Конечно, с Арменом. И потому, встав ни свет-ни заря, я оделся и пошел в часовню, где он исполнял наложенную на него эпитимью — просил Господа простить ему его грех, который он грехом-то вовсе и не считал.

Я вышел во двор, когда солнце еще не взошло, а луна была скрыта облаками — густыми и низкими. Я медленно подошел к часовне и толкнул дверь. Первое, что бросилось мне в глаза, был громоздкий кованный шандал, в котором сильно и ровно догорали семь больших толстых свечей.

Шандал стоял прямо напротив дверей, у стены, на которой еще совсем недавно был изображен Иерусалим. Теперь штукатурка со стены была сбита, кое-где виднелись красные пятна обнажившихся кирпичей. И вот на этой щербатой иззубренной зубилом стене я увидел наспех нарисованную углем картину.

Посередине стояло высокое распятие, на котором в натуральную величину был изображен распятый Христос, а по бокам — слева и справа от него — еще два распятия, чуть пониже. По вековой традиции на них всегда изображались распятые вместе с Христом разбойники. Здесь же — тоже в натуральную величину — были изображены не казенные грабители, а прибитые к крестам преподобный Августин и кухмистер Ханс.

Сходство было столь разительным, что я даже вздрогнул.

А чуть правее я увидел нарисованную углем высокую осину — проклятое дерево, у которого всегда дрожат листья и под корою никогда не просыхает кровь. На двух могучих раскидистых ее ветвях были два удавленника — Иуда, который предал Христа, и еще один — в длинной черной хламиде, висевший спиной ко входу.

Я подошел поближе и увидел, что вторым самоубийцей был Армен. Он привязал веревку к железному костылю, торчащему из стены, а вокруг костыля нарисовал ветви и листья.

Будто в страшном сне я коснулся его руки. Она была холодна и окостенела.

Я попятился и, сделав несколько шагов, упал, потеряв сознание.

Я не помню более тягостного путешествия, чем то, какое я затем совершил. Мы ехали по той же дороге, по какой я с Освальдом фон Волькенштейном начал свое путешествие, растянувшееся на треть века и оказавшееся столь долгим и тяжким. И хотя теперь оно обещало быть намного короче, но не было в жизни у меня дней более горестных — и из-за того, что уже случилось и из-за того, что меня ожидало.

Мы ехали в двух возках.

Отец Августин посадил с собою меня и Освальда, а во второй — Ханса, фон Цили и двух братьев-доминиканцев.

Я и Освальд ехали молча. Отец Августин сидел с закрытыми глазами, и было непонятно, спит он или бодрствует. Иногда, не открывая глаз, инквизитор начинал беззвучно шевелить губами и медленно перебирать четки. Это, по-видимому, означало, что он молится, и, заметив это, я и Освальд тоже начинали молиться, но не про себя, а вслух. И хотя получалось, что он молится для нас, а мы для него, эта общая молитва почему-то не сближала нас. И хотя на ночлегах — в корчмах и на постоялых дворах — хотя все мы размещались в таком же порядке, в каком и ехали, отчуждение наше не уменьшалось, а становилось все большим и большим.

Отец Августин, как я уже сказал, почти всю дорогу дремал, Освальд изредка выглядывал из окна, а я ехал, окаменев, ни разу ни полюбопытствовав, где мы едем, что происходит возле нас, и, кажется, даже не обращал внимания ни на дождь, ни на снег.

Я ехал, ничего не видя и не замечая, а в глазах у меня все время маячил мертвый Армен, висящий на одном дереве с Иудой и в ушах раз за разом звучал его голос: «Я стер с лица земли мой дом и мою мать, мою родину, ее сады и горы. Я погасил звезды Млечного пути, убил Иоанна Крестителя и всех апостолов. Я убил жен-мироносиц и Святую Деву, раздробил распятие и, как вавилонский царь Навуходоносор, не оставил камня на камне от вечного города Иерусалима. А самое страшное, Иоганн, что я убил самого себя, потому что всем этим сначала предал себя. И теперь хожу живым мертвецом среди умерших живых. И чувствую это, и не знаю, что мне делать, и зачем дышать, и топтать эту землю, есть хлеб и пить воду, если я не могу делать то, без чего жизнь моя стоит не дороже жизни дождевого червя».

И вспомнил, каким униженным и жалким уходил Армен с инквизиционного судилища, и, связав все это воедино, понял, что он и не мог поступить иначе, чем поступил.

Ведь он был художником, мой Армен. И очень большим художником. Не таким, конечно, как все. И это-то и было его триумфом и его трагедией, которые и осознавал он один и нес в себе почти в одиночку, мало кого восхищая тем, что творил.

И еще он был человеком, мой Армен — сыном земли, а не просто двуногим существом, ибо маленький человек не может быть великим мастером. Потому что слово «художник» в его изначальном смысле означает — премудрый искусник. И мог ли он жить среди двуногих скотов, бичевавших его? И было ли ему место на этой земле, попавшей в тенета инквизиторов и крестоносцев?

Так мы и въехали в Мюнхен и поселились на подворье Доминиканского ордена, в старом доме из серого камня, с решетками на окнах, с обитыми железом дверями, больше похожем на тюрьму, чем на гостиницу.

Мне отвели крохотную комнатку, а Цили и Ханса поселили вместе. Когда я попытался выйти из моей не то камеры, не то кельи, сидевший в коридоре монах начальственно буркнул:

— А ну, вернись назад!

Я не возразил и ни о чем не спросил его, а покорно возвратился и опустился на кровать, больше похожую на деревенскую лавку — узкую и низкую.

Через некоторое время я услышал за дверью голос Освальда:

— Где здесь господин маршал Иоганн фон Шильтбергер?

— Здесь господ нет, — донеслась до меня воркотня надзирателя-доминиканца. — А кроме того, и разгуливать здесь не полагается, иди-ка к себе и сиди, пока не призовут.

Затем я услышал глухой удар, напоминающий пинок ноги в дверь, и глумливый смех коридорного стража:

— Ишь, какой прыткий! Дверь-то, милый, железная, да и на замке. Ее не враз и тараном вышибешь, а ты — ногой, дурак.

В ответ раздался звук, не вызывающий никаких сомнений относительно его происхождения. Если бы я сидел с закрытыми глазами на берегу какой-нибудь гавани и услышал нечто подобное, то я скорее всего решил бы, что под порывом внезапно налетевшего ветра, гулко хлопнул корабельный парус. Но в доминиканской тюрьме такой звук мог означать лишь одно — Освальд отвесил словоохотливому и глумливому стражу знатную и полновесную пощечину.

— Ну, подожди, гаденыш, — просипел надзиратель, и я услышал, как спустя некоторое время щелкнул дверной замок, заскрипела и хлопнула выходная дверь, и в доме наступила звенящая тишина.

Однако продолжалась она недолго. Дверь с шумом распахнулась, и в коридоре раздался топот множества ног, громкие голоса и злобный смех, не предвещавший ничего хорошего.

Я выскочил в коридор и увидел, как в одну из распахнутых дверей ввалился последний из только что шумевших — ражий детина в рясе доминиканца с толстой веревкой, обмотанной вокруг правой руки. Он даже не счел нужным закрыть за собой дверь, и я отчетливо услышал, как что-то или кто-то ударился сначала об стену, а затем как будто об пол, как сразу же после этого в комнате с распахнутой дверью началась возня, посыпались удары, люди засопели, захрипели, тяжко задышали, раздались стоны и всхлипывания, и через несколько минут в коридор вытащили бесчувственное тело.

Я взглянул в лицо несчастному бесчувственному узнику и узнал Освальда. Его тащили за ноги, обвязав щиколотки толстой веревкой, той самой, какую я видел намотанной на руке ражего детины-доминиканца.

Правая рука Освальда была неестественно вывернута, лицо залито кровью, рот приоткрыт.

Я крикнул:

— Что же вы делаете, сволочи!

И тут же двое доминиканцев подскочили ко мне. Я почувствовал страшный удар в подбородок, звон в голове, а в глазах — сначала огненную вспышку, и затем — могильную тьму. Я повалился куда-то глубоко-глубоко: в тартарары, в преисподнюю, и беспросветная, глухая тишина и тьма поглотили меня.

1. Ж. Ж. Руа. «История рыцарства». — Москва, 1996

2. Тома Харботл, «Битвы мировой истории», Словарь. — Москва, 1996

3. Л. Н. Гумилев, «Древняя Русь и Великая степь». — Москва, 1989

4. Библейская энциклопедия, Терра. — Москва, 1991

5. Литературный энциклопедический словарь. — Москва, 1978

6. Советский энциклопедический словарь. — Москва, 1983

7. Военный энциклопедический словарь. — Москва, 1983

8. Философский словарь. — Москва, 1980

9. Энциклопедический словарь. Биографии, Брокгауз и Евфрон, тт. 1–5. — Москва, 1991—1994

10. Е. А. Разин. «История военного искусства», т. 2. — Москва, 1957

11. Г. Мишо, «История крестовых походов». — Киев, 1995

12. А. П. Торопцев, «Завоеватели». — Москва, 1996

14. И. Шильтбергер, «Путешествие по Европе, Азии и Африке», Одесса. — 1886

15. Иоганн Шильбергер, «Путешествие по Европе, Азии и Америке с 1394 года по 1427 год». — Баку, 1984

16. Советская Историческая энциклопедия, тт. 1-16, Москва, 1965

17. Большая Советская энциклопедия, тт. 1—30. — Москва, 1969-1978

18. Сен-Симон, Мемуары, тт. 1–2. — Москва, 1991

Рыцарство возникло у франков в VIII веке.

Военные заслуги рыцарей усилили значение рыцарства. Рыцари стали «замкнутым» сословием «благородных».

Для посвящения в рыцари необходимо было пройти через определенные, строго регламентированные обряды и церемонии. Рыцари давали обет защищать христианскую веру, угнетенных, сирых и вдов.

В поэзии труверов — трубадуров и миннезингеров воспевается идеальный рыцарь — верный делу, справедливый, защитник слабых, умелый воин, смелый и бес-страшный, щедрый, преданный своему сюзерену и, конечно, бескорыстно служащий Прекрасной Даме.

Вот об этом обо всем вы и прочтете в нашей серии.

Издания снабжены приложениями и комментариями.

Немецкая миля — ок. 7,4 км.

Подробнее см. Малый энциклопедический словарь: В 4 т. / Репринтное воспроизведение издания Брокгауза и Евфрона. — М.: ТЕРРА, 1994.

Иоанн Предтеча — Иоанн Предтеча и Креститель Господень, сын Захарии, престарелого священника, и Елизаветы, родился за шесть лет до рождения Господа Бога Иисуса Христа. Юность провел в пустыне. В тридцатилетием возрасте в пустыне Иудейской стал проповедовать и призывать народ к покаянию и исправлению жизни.

Паломник — странствующие к святым местам в Палестину верующие в надежде на помощь Бога Иисуса Христа, возвращались домой с веточкой пальмы.

Венгерский король Зигмунд — Сигизмунд I (1368–1437), император Священной Римской империи с 1410 года. С 1387 по 1437 был королем Венгрии, кроме того, с 1419 по 1421 годы и с 1436 по 1437 был также королем Чехии. Вместе с Папой Римским возглавил борьбу против гуситов. Ян Гус (1371–1415), идеолог чешской Реформации. Был ректором Пражского университета. Являлся вдохновителем народного движения чехов против немецкого засилья во всех сферах жизни страны и против политики католической церкви. Собор в Констанце осудил Яна Гуса, и он был сожжен. Гуситские войны продолжались с 1419 по 1437 годы. Чешские патриоты потерпели поражение.

Гамурат — герой романа Вольфрама фон Эшенбаха «Парцифаль».

Ваганты — в средневековой Западной Европе так называли бродячих студентов из низших слоев духовенства. На XII–XIII века приходится расцвет вольнодумной, антицерковной и антиаскетической литературы вагантов, в основном — песенной. Римская церковь жестоко преследовала вольнодумцев.

Стрелы ятвягов и самогитов ничуть не тупее сарацинских… — Ятвяги — древнее литовское племя, обитавшее между реками Неман и Нарев, вошедшее в XIII веке в состав Великого княжества Литовского. Сарацины — так называли в средние века арабских воинов.

Миннезингеры (менестрели, певцы любви) — в средние века немецкие рыцарские поэты-певцы. Искусство миннезингеров возникло под непосредственным влиянием трубадуров, провансальских поэтов-певцов, славившихся изысканной лирикой, куртуазными любовными песнями. Миннезингеры прославляли своим искусством все то, что украшало Образ Настоящего Рыцаря.

Паладины Креста Господня — в средневековой западноевропейской литературе так обычно называли сподвижников императора Карла Великого, а чуть позже паладинами стали называть рыцарей, преданных своему господину и верных своей возлюбленной.

Рыцари Круглого Стола — король бриттов Артур со своими рыцарями успешно боролся в V–VI веках нашей эры с англосаксонскими завоевателями, вторгшимися на Альбион. В редкие минуты отдыха он садился со своими боевыми друзьями за Круглый Стол, где все были равны, и вел с рыцарями добрые и гордые разговоры. В XII веке этот образ вождя, рыцаря получил развитие в искусстве, культуре, литературе, отражавшей славные подвиги тех, кто ходил в Крестовые походы, кого народы Западной Европы считали, и заслуженно, своими спасителями.

Царь Давид — царь Израильско-Иудейского царства. Правил в XI–X веках до нашей эры. Умер в 950 году. Был провозглашен царем Иудеи после смерти царя Саула. Присоединил к Иудее ряд территорий, принадлежавших израильским племенам, проявив при этом полководческое искусство и упорство. Создал Иудейское государство со столицей в Иерусалиме. Собирал средства для строительства храма, который возвел его сын от Вирсавии Соломон.

Герцоги Баварские Виттельбахи — знаменитый южно-германский род. Герцоги Виттельбахи правили в Баварии с 1180 по 1918 годы. К роду герцогов Баварских принадлежал император Людовик IV (1287–1347), германский король с 1314 года, император Священной Римской империи с 1328, который вел упорную борьбу с папами Римскими, воевал с итальянскими государствами, получая политические и материальные дивиденды от междоусобиц на полуострове.

Вернер Пенцпауэр, Ульрих Кухлер, маленький Штайнер — немецкие рыцари.

Железные Ворота — ущелье в среднем течении реки Дунай ниже современного города Оршова.

Османский султан Баязид Молниеносный (Великолепный) — турецкий султан (1354 или 1360–1403). Правил с 1389 по 1402 годы. Вел успешные завоевательные войны на Балканском полуострове и в Малой Азии.

Философский камень (камень мудрости, эликсир) — в IV–XVI веках было расхожим мнение о существовании некоего вещества, способного превращать любые металлы в драгоценные, а также исцелять от болезней. Термин «философский камень» часто употребляется в переносном смысле, как символ поиска чего-то несуществующего и как средство достижения целей.

Одиссея — так называют с давних пор насыщенные приключениями странствия, путешествия, похождения какого-либо героя. Одиссей — главный герой поэмы Гомера.

Гора Сион — холм в Иерусалиме, где, согласно библейской легенде, находилась резиденция царя Давида и стоял храм Бога Яхве.

Церквями, мечетями, синагогами… — церковь — в данном случае, здание для отправления в христианской религии обрядов. Мечеть — культовое сооружение в мусульманской религии. Синагога — молитвенный дом и община верующих в иудейской религии.

Тивериадское озеро (Галилейское море, Геннисаретское озеро) — озеро в Палестине, в древности называлось Киннерефским. Окрестности Геннисаретского озера очень живописны, размеры его 30х8 километров. Здесь или в ближайших окрестностях происходили главные события жизни Иисуса Христа, именно из рыбарей этого озера Иисус избрал себе учеников.

Гефсиманский сад (масличный сад) — так называется священное для христиан место, где молился «до кровавого пота и душевных страданий» Иисус Христос перед Его крестной смертью.

Тайная вечеря — вечеря была совершена Иисусом Христом перед своими страданиями. На Тайной вечере (она еще называется трапезой Господнею, приобщением тела крови Господней, преломлением хлеба) Господь «установил святое таинство причащения».

Клеврет — приспешник, приверженец, готовый пойти на все, чтобы угодить своему господину или покровителю.

Мечеть Омара — Омар I, один из ближайших сподвижников Мухаммеда (581–644), был вторым халифом (с 634 года) Арабского халифата. Во время его правления арабская армия одержала крупные победы над Византийской империей, Сасанидской державой, завоевала огромные территории в Азии и Африке. Халиф Омар I ввел мусульманское летоисчисление по хиджре. Был убит персом-рабом.

Мухаммед (570–632) — основатель ислама, глава первого мусульманского государства в Аравии. Мусульмане почитают Мухаммеда как Пророка.

Мекка — город на Аравийском полуострове. Здесь родился основатель ислама Мухаммед. Мекка — священное место для мусульман, сюда совершают хадж (паломничество) все мусульмане мира.

Иосафатова долина — расположена между Иерусалимом и Масличной горой. Здесь, как предполагают, был похоронен царь Иосафат. Некоторые исследователи, правда, считают, что Иосафат в этой долине одержал крупную победу над моавитянами и их союзниками. Иногда долину называют Кедрской по имени протекающего здесь потока.

Голгофа — расположенный в окрестностях Иерусалима холм, где, согласно христианским легендам, распяли Иисуса Христа. Это слово часто употребляется как синоним страданий.

Египетский султан Саладин — Салах-ад-дин (1138–1193), египетский султан с 1171 года, основал династию Айюбидов. Возглавляя мусульман в борьбе против крестоносцев, одержал несколько блистательных побед, проявив в боях мужество и полководческое дарование.

Нить Ариадны… — Ариадна, дочь критского царя Миноса, помогла афинскому герою Тесею выбраться из лабиринта с помощью клубка нити, закрепленной при входе в лабиринт.

Арбалет — ручное метательное оружие, изобретенное в I веке до нашей эры китайцами, с успехом применявшееся воинами средневековой Европы. Стрелял арбалет короткими стрелами с тяжелыми стальными наконечниками, пробивающими даже броню рыцарей. На Руси арбалеты получили название самострелы.

Вавилон — древний город в Междуречье, являлся в XIX–VI веках до нашей эры столицей Вавилонии.

Кааба — мусульманский храм в Мекке, имеющей форму куба. Его построили, согласно библейским легендам, Авраам и его сын Исмаил.

Моисей — вождь и законодатель еврейского народа, пророк и первый священнописатель. Жил в XVI–XV веках до нашей эры. Вывел, согласно библейской легенде, израильтян из Египта. На горе Синай Бог дал Моисею скрижали с 10 заповедями.

Ассасины — сектантская организация, орден исмаилитов, образовавшаяся в XI веке. Тайная организация вела под руководством крупных феодалов религиозную пропаганду, не гнушалась иными средствами. Мамлюки в 1273 году положили конец этой организации.

В греческом городе Салоники видел я миро… — Миро, — ароматическая смола из подсочной коры тропических деревьев, употребляемое в медицине. Издревле миро служила исходным веществом для составления священного миро, для священного помазания, а также для благоухания — «окуривания одежд и комнат». Миро использовалась и в медицине, и в бальзамировании.

Вавилонское столпотворение — как говорится в библейских легендах, после всемирного потопа люди решили построить в Вавилоне башню до небес. Бог разгневался и «смешал их языки». Люди перестали понимать друг друга, после чего Бог рассеял их по всему земному шару. В переносном смысле словосочетание «Вавилонское столпотворение» — это суета, суматоха, беспорядок.

Мамлюки — воины-рабы, невольники. Они составляли гвардию, основной костяк армии династии Айюбидов. В середине XIII века мамлюки свергли Айюбидов и основали свою династию мамлюканских султанов. Их государство, существовавшее до 1517 года, включало в себя Египет и Сирию.

Ур Халдейский — этот город находился в Малой Азии неподалеку от Эдессы, известного у сирийских писателей под названием Урхои. Здесь, согласно Библии, родился Авраам.

Левантийское море — Левант — общее название стран, расположенных в восточной части Средиземного моря.

Корсары — морские разбойники, пираты.

Фелюга — небольшое, не имеющее палубы судно с косым четырехугольным парусом. На нем ловили рыбу, перевозили грузы на Азовском, Черном, Каспийском морях.

Монофиситская ересь — Учение монофиситов возникло в 5 веке в Византийской империи. Они трактовали соединение двух начал во Христе как поглощение человеческим божественного. В 451 году Халкедонский Собор осудил монофиситское учение как ересь.

Люцифер — в христианстве это падший ангел, дьявол.

Епитимья — в христианстве епитимья — это наказание в виде поста, молитв, которое налагается на согрешившего исповедующим священником.