На первом месте я проработала один-единственный день. Из дома я вышла в полвосьмого, чтобы прийти пораньше — вначале надо стараться изо всех сил, наставляла меня мама. Сама же она в молодости ни на одной работе не продержалась дольше нескольких дней. Я надела платье для второго дня конфирмации, сшитое тетей Розалией. Из голубой шерсти и с мелкими складками впереди — в нем я выглядела не такой уж и плоской. Я шла по Вестерброгаде сквозь редкие яркие лучи солнца, и люди вокруг казались свободными и счастливыми. На Пиле-аллее, рядом с парадной, что уже готова была меня поглотить, их походка сделалась легкой, словно у танцоров, и удача осталась жить где-то по другую сторону Вальбю-Бакке. В темном коридоре витали запахи страха, и я боялась, как бы фру Ольфертсен не решила, что это я принесла их с собой. Тело и движения каменели и становились скованными, пока я стояла и слушала ее дребезжащий голос, который объяснял всё подряд, а между объяснениями, как взбесившаяся пустая катушка, тарахтел в беспрерывном потоке — о погоде, о юношах, о том, что я высокая не по возрасту. Она спросила, есть ли у меня с собой фартук, и из пустой школьной сумки я достала мамин. Рядом со швом красовалась дырка — со всем, за что отвечала мама, всегда было что-то да не так, и один вид этой дырки меня умилил. Мама была далеко, и я лишь через восемь часов увидела бы ее снова. Я оказалась среди чужих — я, чью физическую силу купили за определенную плату на определенное количество часов в день. Всё остальное во мне им было безразлично. По пути в кухню к нам подбежал маленький мальчик в пижаме. Доброе утро, мамочка, ласково сказал он и прижался к ее ноге, бросив на меня враждебный взгляд. Фру спокойно высвободилась и произнесла: это Тове, поздоровайся с ней как подобает. Он неохотно протянул руку, а когда я ее взяла, пригрозил: ты должна делать всё, что я говорю, а не то я тебя застрелю. Его мать залилась громким смехом и, указав на поднос с чашками и блюдцами, велела приготовить чай и подать его в гостиную. Держа мальчика за руку, она осторожно засеменила в комнату на своих высоких каблуках. Я вскипятила воду и налила ее в чайничек, на дне которого лежали чаинки. Я не была уверена, что поступаю правильно, потому что никогда в жизни не пила и не готовила чай. Всегда считала, что чай — для богатых, а для бедных — кофе. Локтем я надавила на дверную ручку и в ужасе застыла на пороге гостиной. Фру Ольфертсен сидела на коленях у дяди Вилльяма, о чьем существовании я совсем забыла, а Тони лежал на полу, играя с поездом. Фру быстро вскочила и принялась метаться по комнате так, что ее широкие рукава разрезали лучи света на мелкие огненные вспышки. Уж будьте так любезны, прошипела она, стучать, прежде чем войти. Не знаю, к чему вы приучены, но у нас так заведено, и вам тоже следует к этому привыкнуть. Выйдите! Она сделала жест в сторону двери, я смущенно поставила поднос и вышла. Так или иначе, меня словно булавкой кольнули: она обратилась ко мне на «вы». Такого со мной раньше не случалось. Когда я оказалась в коридоре, фру крикнула: стучите! Я подчинилась. Войдите! — раздалось из гостиной, и на этот раз она и безмолвный дядя Вилльям сидели каждый на своем стуле. Густо покраснев от унижения, я немедленно решила, что каждого из них терпеть не могу. От этого меня немного отпустило. Выпив чаю, они удалились в спальню переодеться. Потом дядя Вилльям на прощание подал руку мальчику и жене. Я же явно была предметом, прощаться с которым нет никакой необходимости. Фру вручила мне длинный машинописный список того, что я обязана выполнять в разное время дня. Она снова скрылась в спальне и вернулась с лицом суровым и строгим. Я заметила, что она сильно накрасилась и теперь излучала неестественную безжизненную свежесть. Прежде фру казалась мне красивее. Она опустилась на колени, поцеловала мальчика, всё еще лежавшего на полу, а затем поднялась, слегка мне кивнула и исчезла. Ребенок мигом вскочил, вцепился в мое платье и заискивающе уставился на меня. Тони хочет анчоусов, объявил он. Анчоусов? Я была огорошена, так как совсем не разбиралась в особенностях детского питания. Тебе нельзя. Здесь написано — я изучила расписание, — десять часов: оллеброд[1] для Тони, одиннадцать часов: яйцо всмятку и одна витаминка, час дня… Слушать продолжение он не пожелал. Ханне всегда давала мне анчоусы, сказал он нетерпеливо, а всё остальное она лопала сама, и ты тоже можешь. Судя по всему, Ханне была моей предшественницей, и не в моих силах запихнуть что-либо в ребенка, который хочет только анчоусов. Да-да, согласилась я — после ухода взрослых настроение у меня немного поднялось. Где они лежат? Тони вскарабкался на кухонный стул и достал пару жестяных банок, а консервный нож нашелся в одном из ящиков стола. Открывай — протянул мне его мальчик, предвкушая лакомство. Я так и сделала и по требованию Тони усадила его на кухонный стол. Анчоусы один за другим исчезали у него во рту, а когда их не осталось, он попросился поиграть в саду. Я помогла ему одеться и отправила вниз по черной лестнице. Из окна я могла наблюдать, как он гуляет. Мне же тем временем надо было убраться. Один из пунктов в списке гласил: вычистить ковры подметальной машинкой. Я подхватила тяжеленное механическое чудовище и устремилась с ним к большому красному ковру в гостиной. Чтобы испытать машинку, я повозила по каким-то ниткам, но те и не думали исчезать. Тогда я встряхнула ее и что-то покрутила, из-за чего крышка открылась и на ковер вывалилась груда мусора. Машинку было не собрать, так что, не зная, как поступить с мусором, я затолкала его ногой под ковер и потопталась по бугорку, чтобы его выровнять. За этими хлопотами время незаметно подошло к десяти, и во мне проснулся голод. Я съела первое блюдо из расписания Тони и подкрепилась несколькими витаминками. Дальше по списку — почистить всю мебель щеткой с водой. Я ошарашенно уставилась на список и обвела взглядом мебель вокруг. Странное дело, но, наверное, у них так заведено. Я нашла добротную жесткую щетку, набрала в таз холодной воды и приступила к работе прямо тут же, в гостиной. Я терла настойчиво и добросовестно, пока не добралась до середины рояля. Вдруг меня осенило: здесь точно что-то не так. На тонкой полированной поверхности щетка оставила сотни мелких царапин, и, как от них избавиться до прихода фру, было абсолютно непонятно. Ужас холодной змеей пополз по коже. Я снова прочла список: почистить всю мебель щеткой с водой. Как бы я ни толковала указание, оно оставалось ясным и рояля не исключало. Может, они не считают его мебелью? Уже час дня, к пяти хозяйка будет дома. Я ощутила такую жгучую тоску по маме, что решила не терять ни минуты. Быстро стянув фартук, я из окна позвала Тони и объяснила, что нам нужно заглянуть в магазин игрушек. Он поднялся наверх, и, переодев его, я помчалась за руку с ним по Вестерброгаде так, что он едва за мной поспевал. Нам надо домой к моей маме, еле выговорила я задыхаясь, поедим там анчоусов. Мама очень удивилась, что я заявилась в такое время, но после рассказа о поцарапанном рояле разразилась смехом. Ох, боже мой, стонала она, ты серьезно чистила рояль щеткой с водой? Ох, ну как можно быть такой глупой! Неожиданно она приняла серьезный вид. Послушай, сказала она, тебе не стоит туда возвращаться. Мы запросто пристроим тебя на другое место. Я была благодарна маме, но ее реакция меня не слишком поразила. Такое было в ее духе, и, будь ее воля, Эдвин тоже мог бы поменять мастерскую, где проходил обучение. Да, согласилась я, но как мы объясним всё отцу? Ах, ответила она, мы расскажем историю с дядей Вилльямом, отец подобных вещей терпеть не может. Веселье охватило нас обеих, словно в старые добрые времена, и, так как Тони, не дождавшись анчоусов, снова принялся плакать, мы повели его с собой на Истегаде и купили еще две банки. Около четырех часов дня мама с мальчиком отправилась обратно к фру Ольфертсен и забрала оттуда фартук и мою школьную сумку. Я так никогда и не узнала, что сказала фру об испорченном рояле.

Я устроилась в пансионат на Вестерброгаде, рядом с Фрихедсстёттен[2]. Для мамы идея отправить меня в другой квартал города была немыслимой — всё равно что услать в Америку. Каждое утро я прихожу к восьми и работаю двенадцать часов в закопченной и сальной кухне, где никогда нет покоя и тишины. Когда вечером я возвращаюсь домой, у меня не хватает сил ни на что, кроме как лечь спать. На этот раз тебе нужно продержаться на работе, говорит отец. Мама тоже считает, что работа идет мне на пользу; кроме того, увертка с дядей Вилльямом больше не пройдет. Я не думаю ни о чем, кроме как выбраться из этого жалкого существования. Стихов больше не пишу, потому что ничто в повседневной жизни не вдохновляет меня на это. В библиотеку больше не хожу, совсем. И хотя по средам с двух часов дня я совершенно свободна, всё равно сразу отправляюсь домой спать. Пансионат принадлежит фру и фрекен Петерсен. Это мать и дочь, но мне они кажутся одного возраста. Кроме меня здесь устроена девушка шестнадцати лет по имени Ирса. Она стои́т намного выше меня, потому что, когда гости пансионата садятся есть, надевает черное платье, белый фартук и белый чепец и снует туда-сюда с тяжелыми блюдами. Она горничная и подает еду. Через два года, как обещают хозяйки, мне тоже это будет позволено, и я стану зарабатывать сорок крон в месяц, как и Ирса. Сейчас я получаю тридцатку. Мне нужно поддерживать огонь в печи, убираться в комнатах трех постояльцев, в туалете и кухне. Хотя я и делаю всё впопыхах, но сбиваюсь и вечно не успеваю со всем справиться. Фрекен Петерсен ругается: вас что, мама никогда не учила выжимать половую тряпку? Вы что, раньше никогда не чистили туалет? И нечего кривиться! Надеюсь, вам в жизни не придется делать ничего тяжелее, чем здесь. Ирса — маленькая и худая, с узким бледным лицом и вздернутым носиком. После обеда, пока хозяйки спят, мы пьем кофе за кухонным столом, и она выдает: если бы у тебя под ногтями не было вечной черноты, тебе разрешили бы подавать еду. Так сказала фру Петерсен. Или: если бы ты хоть разок вымыла голову, то могла бы показываться на глаза гостям, это уж точно. Для Ирсы не существует мира вне стен пансионата, как не существует и более высокой цели, чем сновать вокруг стола во время каждого приема гостей. На замечания от нее или хозяек я никак не реагирую — они сыплются, словно меня обстреливают из рогатки, но никогда не попадают в цель. Пока мы с Ирсой моем посуду, за нашей спиной хозяйки на плите варят еду в больших кастрюлях и разговаривают о своих болезнях, которые гонят их от врача к врачу — никто не может им угодить. У них камни в желчном пузыре, атеросклероз, слишком высокое давление, боли повсюду, таинственные внутренние расстройства, а после приема еды в животе каждый раз раздаются мрачные предупреждения. По воскресеньям они дефилируют по проспекту Грённинген мимо Дома инвалидов, чтобы поднять себе настроение, глазея на калек. Впрочем, они с гадким удовольствием унизят всех и вся. В особенности у них всегда найдется что-нибудь против любого постояльца пансионата: хозяйкам всё известно о личной жизни гостей, и ее сокровенные подробности они обсуждают, пока раскладывают для Ирсы еду по тарелкам и жалуются, сколько же эти люди едят. Иногда кажется, что их низкие и подлые мысли просачиваются мне под кожу, и я почти не могу дышать. Но чаще всего такая жизнь представляется мне невыносимо скучной, и я с горечью вспоминаю мое разнообразное и насыщенное событиями детство. В короткий промежуток дня, когда у меня достает сил для разговоров с матерью, я расспрашиваю, что происходит у нас и соседей по дому, и жадно впитываю каждую бодрящую новость. Герда сейчас работает на заводе «Карлсберг», пока ее мать присматривает за малышом. Рут начала водиться с парнями, как этого и следовало ожидать, считает моя мама, — не стоит усыновлять чужих детей. Эдвин стал безработным и часто заглядывает к нам домой. Но ты не расстраивайся, говорит моя мама, он больше не кашляет так сильно. Меня это всё равно немного тревожит, ведь отец всегда твердил, что мастера-ремесленники не могут быть безработными. Боже, произносит она возбужденно, чуть не забыла рассказать: дядя Карл попал в больницу. Он страшно болен, и удивляться тут нечему, учитывая, как он жил. Тетя Розалия навещает его каждый день, но для нее будет лучше, если он умрет. И маргарин подорожал у Ирмы на два эре — ну не слишком ли? Теперь он стоит сорок девять эре, отвечаю я, потому что всегда была осведомлена о ценах, ведь я ходила по магазинам — одна или в сопровождении мамы. Только бы отец удержался в мастерской Эрстед, продолжает она, ведь он там уже три месяца, хотя работать ночами — то еще удовольствие. Ее болтающий голос мягко оплетает меня в нарастающей темноте, пока я не засыпаю сидя, с руками на столе.

Однажды вечером я, как обычно, просыпаюсь от этой позы под звон чашек и запах кофе. Сонная, я поднимаю голову и выхватываю взглядом имя в газете: редактор Брохманн. Очнувшись, я пристально смотрю на него и медленно осознаю, что это некролог. Меня словно обухом ударило. И в голову не приходило, что он мог умереть до того, как истекут два года. Я воспринимаю это так, будто он бросил меня и оставил в мире без малейшей надежды на будущее. Мама разливает кофе и ставит кофейник прямо на его имя. Пей, говорит она и усаживается на другой стороне стола. Она сообщает: Людвиг-Красавчик попал в учреждение. Мать его умерла, и за ним пришли и забрали. Да, произношу я, и снова чувствую, что мы бесконечно далеки друг от друга. Она добавляет: скорей бы у тебя появился велосипед. Осталось всего два месяца. Да, соглашаюсь я. Каждый месяц я плачу десять крон дома, десять откладываю в банк на свою старость, и еще десять остаются мне. Сейчас мне безразличен велосипед, как и всё остальное. Я пью кофе, и мама спрашивает: ты такая тихая, что-то случилось? Она произносит это резко, потому что любит меня, лишь когда моя голова занята ей одной и я не держу никаких потайных мыслей для себя. Если ты не прекратишь быть такой странной, никогда не выйдешь замуж. А я совсем и не хочу, говорю я, хотя прямо сейчас сижу и раздумываю над этим сомнительным решением проблемы. Вспоминаю о призраке детства — стабильном мастере. Я не имею ничего против мастера, это всё слово «стабильный» — оно преграждает путь к светлым мечтам о будущем. Оно серое, словно дождливое небо, через которое не может пробиться ни один жизнерадостный луч солнца. Мама поднимается. Ну, говорит она, пора спать. Завтра рано вставать. Спокойной ночи, с недоверчивым и оскорбленным видом произносит она в дверях. После ее ухода я поднимаю кофейник и перечитываю некролог. Над именем изображен черный крест. Дружелюбное лицо Брохманна возникает передо мной, и я слышу его голос: возвращайся через пару лет, дружок. Слезы падают на буквы, и кажется, это самый тяжелый день в моей жизни.

Я погрузилась в продолжительный ступор, который отбил у меня охоту что-либо делать. Вы спите на ходу, упрекали хозяйки, но их замечания производили на меня еще меньше впечатления, чем прежде. У меня пропало желание разговаривать с мамой. Однажды вечером Эдвин пришел с приглашением от Торвальда — я отказалась. У меня не было никакого желания танцевать с молодым человеком, который оценил мои стихи. Может быть, его отец знаком с другим редактором, который тоже умрет прежде, чем я стану достаточно взрослой, чтобы писать настоящие стихи, зрелые. Я стала часто холодеть от страха и больше не осмеливалась подвергать себя разочарованиям. Наступило лето. Когда я вечерами возвращалась домой, прохладный воздух, словно шелковый носовой платок, остужал пылавшие от печи щеки и навстречу шли молодые девушки в светлых платьях, рука об руку с возлюбленными. Я чувствовала себя одной-одинешенькой. Из девочек, собиравшихся у мусорных баков, сейчас я знала только Рут, и она всегда кричала мне: привет, — когда я проходила через двор. Мой взгляд поднимался по стене парадного здания, переполненного жизнью и воспоминаниями, — по стене плача моего детства, за которой люди ели и спали, ругались и дрались. Я шла вверх по лестнице в платье с пышными рукавами, красном в синий горох, — моем единственном летнем платье. Иногда в гостиной сидела Ютте и курила сигареты, которыми угощала и мою маму. Мама курила неуклюже и неловко, и дым всё время попадал ей в глаза. Теперь Ютте работала на табачной фабрике. Отец считал, что она ворует сигареты, но маме это было не важно, ведь она всегда нуждалась в подруге намного младше ее самой, потому что сама была такой молодой — хотя в ее черных волосах появились седые прядки и она раздалась в бедрах. Из-за этого она часто ходила в парную в бане на Люрсковгаде, после чего дома возбужденно рассказывала, какие ужасно толстые все остальные женщины.

Однажды вечером в дверь кухни пансионата позвонили, и, отперев, я обнаружила за порогом Рут. Привет, улыбнулась она, ты уже идешь домой? Мне нужно тебе кое-что рассказать. Да, ответила я, подожди снаружи. Вылив остатки помоев, я сняла фартук и выскользнула к ней, словно между нами была тайная связь, о которой никому нельзя знать. Что ей от меня нужно? От меня уже давно никому ничего не было нужно. Рут — в белом парусиновом платье с короткими рукавами и с широким черным лакированным ремнем вокруг талии. Губы накрашены, а брови выщипаны, в точности как у моей мамы. И хотя Рут по-прежнему маленького роста, она кажется очень взрослой на вид. Мы молча выходим на улицу, и тут Рут принимается тараторить так, словно мы никогда не прекращали общаться. Она говорит, что Минна закончила школу и нашла в Остербро работу с проживанием. Остербро? — переспрашиваю я огорошенно. Да, подтверждает Рут, но у нее всегда не хватало винтиков в голове. Тем не менее это не наполняет меня радостью, как можно было бы ожидать. Я просто думаю, что Рут никогда ни по кому не скучала. Она списала Минну так же легко, как, вероятно, год назад списала меня. В ее сердце нет места для глубоких и прочных чувств. На Сундеведсгаде, где мне нужно свернуть, мы останавливаемся. Ты еще даже не слышала, произносит Рут, что я хотела рассказать. Я с неохотой плетусь за ней, потому что теперь моей маме придется ждать напрасно, и, если ожидание затянется, она отправится в пансионат спросить обо мне. Узнав, что я уже ушла, она твердо решит, что произошло несчастье. Но Рут слегка испускает какие-то из своих прежних чар, заставляющих меня делать то, до чего бы я сама никогда не додумалась. Она говорит, что у нее есть возлюбленный, юноша шестнадцати лет по имени Айвинн из переулка Америкавай. Он ученик механика и однажды женится на Рут. Он лишил ее девственности, и это было «чертовски прекрасно». Кроме того, она познакомилась с очень богатым мужчиной, букинистом с улицы Гаммель-Конгевай. Именно к нему она и хотела меня отвести. Она уже бывала у него одна, и он пробовал ее соблазнить, но ничего такого, целомудренно добавляет Рут, причинить Айвинну она не хочет. Богатого мужчину зовут херре[3] Крог, и он хочет уговорить своего лучшего друга Хольгера Бьерре сделать из Рут хористку. И из тебя тоже, заверяет Рут, он обещал. Из меня? Надежда тонкой полоской промелькивает у меня в голове. Хористка танцует на сцене каждый вечер, а днем может заниматься всем, чем пожелает. Я отлично осознаю, что дома этого никогда не разрешат, но рядом с Рут мир никогда не кажется совсем настоящим. И представляешь, продолжает она взбудораженно, он очень стар и вдобавок болен. Когда я бывала у него, то думала, что он умрет от остановки сердца — так сильно он кашлял, пыхтел и стонал. Он живет совсем один и, если мы будем с ним очень милы, может, завещает нам всё свое имущество, и тогда Айвинн сможет открыть собственную мастерскую. Она с восторгом смотрит на меня своими ясными, полными силы глазами, и от этого сумасшедшего плана настроение у меня поднимается. Я знаю, зачем ей нужна, и заявляю: этого я делать не хочу, а вот увидеть его хочу. Рут хихикает, прикрывая рот рукой, и одновременно вытирает нос большим пальцем. Она предупреждает, что он отвратительно выглядит, но стоит помнить о деньгах и о будущем в роли хористок. Квартира херре Крога — на последнем этаже дома, который совсем не похож на жилище миллионеров. Мы звоним в дверь — с другой стороны раздается сильный кашель. Сама слышишь, шепчет Рут, ему недолго осталось. После продолжительного дребезжания предохранительной цепочки и ключей дверь приоткрывается и показывается лицо хозяина. Мгновение он смотрит недоверчиво, затем снимает дверную цепочку и впускает нас. Ах, вскрикиваю я, как много книг! Стены гостиной — почти все в книгах и увешаны большими картинами, которые мне доводилось видеть только в музеях. Херре Крог не произносит ни слова, пока мы усаживаемся. Он внимательно смотрит на меня и любезно интересуется: тебе нравятся книги? Да, отвечаю я и рассматриваю его. Он не так стар, как описала Рут, но и совсем не молод. Совершенно лысый, с толстыми красными щеками, будто он много времени проводит на свежем воздухе. Глаза карие и немного меланхоличные, как у моего отца. Мне он нравится, и, кажется, я ему тоже. Он готовит для нас кофе, и Рут спрашивает, удалось ли ему поговорить с Хольгером Бьерре. Нет, к сожалению, он в отпуске. Когда он смотрит на Рут, взгляд скользит вверх и вниз по ее телу, но, к счастью, ко мне он, кажется, не проявляет никакого интереса. Он угощает нас пирожными и рассуждает о хорошей погоде и о молодых девушках в городе — словно цветы распустились на мостовой. Это зрелище, говорит он, будоражит. Рут скучно, и она пинает меня под столом. Я спрашиваю: как вы считаете, могла бы я тоже стать хористкой, херре Крог? Ты?! — восклицает он с удивлением, нет, ты совсем для этого не подходишь. Подходит, возражает Рут, если ей завить волосы, накрасить и тому подобное. Без одежды она красивая. Я краснею и впервые в жизни злюсь на Рут. Херре Крог переводит взгляд на меня и говорит: как, черт побери, вы нашли друг друга? Я спрашиваю разрешения взглянуть на книги, и он, услышав, что я люблю стихи, показывает мне, где они стоят. Беру наугад том, открываю. С восхищением и радостью читаю:

«Бодлер. Цветы зла», вижу я на титульном листе и иду к херре Крогу спросить, как произносится это имя. Он объясняет и предлагает взять книгу — но только если я пообещаю ее вернуть. Я обещаю и снова сажусь за стол. Я только сейчас замечаю, что херре Крог в халате. Снова нападает приступ кашля: лицо у него краснеет, и, задыхаясь, он просит Рут постучать по спине. За этим занятием она беззвучно посмеивается в мою сторону, но я не смеюсь в ответ. Между херре Крогом и мной устанавливается безмолвное взаимопонимание, которого, насколько помню, у меня раньше не было ни с кем другим. Мне отчаянно хочется, чтобы он был моим отцом или дядей. Рут замечает это, и уголки ее рта опускаются от обиды. Мне пора домой, бросает она раздраженно, нужно встретиться с Айвинном. Когда мы собираемся уходить, херре Крог пытается поцеловать Рут, но она отворачивает свое миленькое личико, и мне становится жаль херре Крога. Я была бы не против поцеловать его, но он лишь протягивает руку и произносит: ты можешь брать у меня любые книги, какие пожелаешь, главное — не забывай возвращать.

Обычно к этому времени я уже дома. Вернувшись, я нахожу маму за столом с опухшим лицом и заплаканными глазами. Она спрашивает, где же я, ради всего святого, была и откуда у меня эта книга? Я отвечаю, что была у Эдвина, он теперь и правда кашляет намного меньше. Книгу я одолжила у одного из постояльцев пансионата. Ложась спать, я прихожу в ужас от мысли: как бы херре Крог не умер, как и мой редактор. Кажется, мир, с которым я от всего сердца желаю связать себя, состоит исключительно из старых и больных мужчин, и они могут скончаться еще до того, как я стану достаточно взрослой, чтобы меня восприняли всерьез.

Дядя Карл умер. Он скончался во сне, говорит тетя Розалия, умер, держа ее за руку. Она, как обычно, сидит на краешке стула, в шляпе и с шитьем, перекинутым через руку, хотя теперь ей незачем спешить домой. Ее глаза опухли от слез, и мама не может найти слов утешения. Она всегда уверяла, что тете Розалии будет лучше, когда дяди Карла не станет, но, похоже, тетя так не считает. На похоронах мы собрались все вместе, включая дядю Питера и тетю Агнете, которые не хотели иметь ничего общего с дядей Карлом при жизни. Три мои кузины тоже пришли. Они невысокие, толстые, с бледными, как мука, лицами, и моя мама со злорадством говорит, что им никогда не выйти замуж — и отчего только у их родителей такой важный вид? Она и отец никогда не упускают возможности унизить тетю Агнете и дядю Питера, но всё равно продолжают играть с ними в карты несколько раз в неделю. Когда я возвращаюсь с работы, меня это раздражает — ведь я не могу лечь спать, пока они не уйдут. Во время речи священника о дяде Карле я не разражаюсь смехом, как это случилось на похоронах Бабули, но размышляю о том, что никто, кроме тети Розалии, не знал его и не знает, каким он был на самом деле. Сначала он был гусаром, потом кузнецом, потом пил пиво и в самом конце — сладкую газированную воду. Вот и всё, что известно остальным. Мы сидим за кофе в ресторане рядом с кладбищем, атмосфера царит удручающая: тетя Розалия наотрез отказывается от того, чтобы ее хоть как-то взбодрили. Ее слезы падают в чашку с кофе, и каждый раз, когда их нужно вытереть, ей приходится поднимать черную вуаль траурной шляпки. Он был красивым в молодости, обращается она к моей матери, не правда ли, Альфрида? Да, подтверждает мама, он был красивым. В ответ тетя Розалия произносит: знаю, из-за того, что он пил, вы все терпеть его не могли. Он очень из-за этого переживал. Даже собственная семья терпеть его не могла. От этого всем становится неловко, и никто не осмеливается возразить, потому что она права. Ну, говорит Эдвин и поднимается, мне нужно идти. Должен встретиться с товарищем. После его ухода я обвожу родственников взглядом, рассматриваю их лица, окружавшие меня всё детство: они кажутся уставшими и постаревшими, будто годы, которые я использовала для взросления, их полностью изнурили. Даже кузины, хотя и ненамного старше меня, выглядят измотанными и истощенными. Мой отец молчалив и серьезен, как и всегда, когда на нем воскресный костюм. Кажется, он облачается в мрачные и печальные мысли, таящиеся в подкладке. Они с дядей Питером шепчутся — даже на похоронах обсуждают политику, но не бесятся, как обычно. Отец по-прежнему работает в мастерской Х. К. Эрстеда, и мама наконец-то получила радио, за которое когда-то хотела заплатить из моих денег. Она оставляет его включенным целый день и выключает, только если в гостиной появляется кто-нибудь, с кем ей хочется поболтать. Дома отец всегда лежит на диване и спит. Если мама выключает радио, он внезапно просыпается и произносит: черт побери, невозможно спать в таком отвратительном шуме. Это нас очень смешит. Но в домашних делах я больше не участвую — по крайней мере, не так, как раньше. По-настоящему я оживаю лишь в гостях у херре Крога. И бываю у него так часто, насколько осмеливаюсь скрывать это от мамы. Я говорю, что хожу к Ирсе, но мама не понимает, почему мы вдруг неожиданно сдружились — ведь та никогда мне не нравилась. Я беру у херре Крога книги и, прочитав, возвращаю. Он всегда принимает меня в шелковом халате и красных домашних туфлях, кофе разливает из серебряного кофейника. Если у него не оказывается хлеба, он дает мне пятьдесят эре, чтобы я пошла и купила что-нибудь. Мы пьем кофе за низким столиком с гравировкой на латунном покрытии. У херре Крога длинные белые руки, которые постоянно мелко дрожат, и низкий приятный голос — я так люблю его слушать. Как правило, говорит он: ему не нравится, когда я проявляю любопытство. Однажды вечером я спросила его, почему он никогда не был женат, на что он ответил: не стоит знать всего о людях, запомни это. Иначе пропадет интерес. Я совершенно не знаю, ходит ли к нему до сих пор Рут, стала ли она хористкой и вообще знаком ли херре Крог с Хольгером Бьерре. Рут этому уже не верит. Встретившись мне во дворе или на улице, она всегда говорит: Крог — тот еще врун и старая свинья. Он к тебе пока не приставал? Нет, отвечаю я и думаю, что речь идет о совершенно другом херре Кроге, а не о том, с которым я знакома. Да, я больше не решаюсь приходить туда одна, добавляет Рут. В другой раз она сетует, что он жадный, потому что никогда и ничего мне не подарил. Но с чего вдруг он должен был это сделать? — спрашиваю я. В ответ получаю нетерпеливый взгляд. Да потому, выпаливает она, что он старый, а ты молодая. Он без ума от молодых девушек, и за это нужно платить, как же еще? Однажды вечером, когда херре Крог зажигает свечи в высоком серебряном канделябре на столе между нами, я набираюсь смелости и произношу: херре Крог, еще в детстве я писала стихи. Он улыбается. И, отвечает он, желаешь их мне показать? Я краснею, потому что он догадался, чего я от него хочу, и спрашиваю, откуда он это знает. Ах, произносит он, а как же иначе. Все люди для чего-то используют друг друга, и я всё время знал, что и ты от меня чего-то хочешь. Я делаю было движение в знак несогласия, но он меня останавливает: в этом нет ничего дурного, это совершенно естественно. Мне тоже от тебя кое-что нужно. Что? — спрашиваю я. Ничего особенного, говорит он, вынимая изо рта длинную тонкую курительную трубку. Я коллекционирую оригиналов — людей, которые отличаются от остальных, особенные случаи. И очень хочу посмотреть на твои стихи. Постучи мне по спине. Последнее он произносит задыхаясь, и его лицо синеет. На каждый хлопок он отвечает кашлем и сгибается так, что руки свисают до полу. Какой же болезнью он страдает? Я не осмеливаюсь спросить, смертельна ли она, но когда на следующий вечер отправляюсь к нему с альбомом стихов, то почти уверена, что его уже нет в живых. Но он жив, и вот мы уже сидим за кофейным столиком и я протягиваю ему альбом в страхе разочаровать его, привыкшего к высокой поэзии. Он откладывает в сторону трубку и листает альбом, пока я с волнением вглядываюсь в его лицо. Что ж, говорит он и кивает, детские стишки! Он зачитывает вслух:

В стихотворении четыре или пять строф — их он бормочет про себя. Затем любезно и сосредоточенно смотрит на меня и спрашивает: интересно, о ком же ты думала, когда писала эти стихи? Ни о ком, отвечаю я, или, может быть, о Рут. Он искренне смеется. Жизнь так забавна, говорит он, но осознаешь это, только когда вот-вот ее потеряешь. Но, херре Крог, — я прихожу в ужас. Ведь вы совсем не старый, не старше моего отца. Ах нет, говорит он, тем не менее я уже очень долго живу. Он захлопывает альбом и кладет его на стол. Эти стихи, произносит он, ни на что не годятся, но, похоже, однажды ты станешь поэтом. От этих слов меня накрывает волной счастья. Я рассказываю о редакторе Брохманне и его предложении вернуться через пару лет, на что херре Крог замечает, что был хорошо с ним знаком. И добавляет: когда я однажды напишу что-нибудь достойное — что-нибудь, прочтение чего доставит удовольствие другим людям, мне следует показать эти вещи ему, и он позаботится, чтобы их напечатали. Мерцают огни в канделябре, темное синее небо усыпано звездами. Мне безумно нравится херре Крог, но я не осмеливаюсь ему об этом поведать. Мы долго молчим. От полок исходит приятный запах кожаных переплетов, бумаги и пыли, и херре Крог смотрит на меня опечаленным взглядом, будто то, что он хочет мне сказать, никогда не будет сказано, — так, как и мой отец всегда смотрел на меня. Он поднимается. Ну что, говорит он, тебе лучше уйти. Мне нужно кое-что сделать, прежде чем лечь спать. В коридоре он берет меня за подбородок и спрашивает: поцелуешь старика в щеку? Я целую осторожно, словно мой поцелуй может стать причиной его страшной смерти. Мягкая старческая щека напоминает мне о Бабуле.

В Германии к власти пришел Гитлер. Отец считает, что реакционеры одержали победу и немцы не заслуживают лучшей участи, так как сами избрали его. Херре Крог называет это катастрофой для всего мира и пребывает в мрачном и подавленном настроении, как будто у него личное горе. Хозяйки в пансионате ликуют и говорят, что если бы Стаунинг был как Гитлер, то мы не страдали бы от безработицы, вот только он слабак, коррупционер и пьяница, и всё, что он делает в правительстве, — неправильно. Вместо послеобеденного сна они слушают выпуски новостей по радио, возвращаются с горящими глазами и сообщают, что Рейхстаг подожгли коммунисты и суд это непременно докажет[5]. Отец и херре Крог считают, что нацисты сами устроили поджог, и если у меня вообще есть какое-то мнение, то я тоже так считаю. Но больше всего я напугана. Напугана тем, что морской вал из огромного мирового океана может полностью опрокинуть мою маленькую хрупкую лодку. Мне больше не нравится читать газеты, но и не получается полностью этого избежать. Отец показывает мрачные сатирические карикатуры Антона Хансена в «Социалдемократен», и от них становится еще страшнее. На одной из них старый еврей с большим знаком на спине в окружении смеющихся эсэсовцев. На знаке написано: «Ich bin Jude, aber ich will mich nicht über die Nazis beschweren»[6]. Мне приходится объяснять отцу, что это значит. Херре Крог подписан на «Политикен». Он показывает рисунок ван дер Люббе и текст под ним:

Ну что же, произносит он, теперь немецкая интеллигенция узнает, где раки зимуют. Я спрашиваю его, что такое немецкая интеллигенция, и он мне растолковывает. Кроме всего прочего, это художники. Поэт — тоже художник, и херре Крог как-то сказал, что однажды я стану поэтом. Хозяйки читают «Берлинске Тиденде» — в ней, по их мнению, пишут всю правду о Гитлере, который, наверное, спасет Европу и сотворит своего рода рай для нас всех. Больше, чем когда-либо, мне хочется сбежать из душной, грязной кухни пансионата и от людей, с которыми я провожу там каждый день. Возвращаясь оттуда, я всегда застаю отца спящим, и через несколько часов он уходит в мастерскую. Однажды вечером, когда он просыпается, я спрашиваю, можно ли мне начать подыскивать другое место. Я объясняю, что ненавижу мыть, наводить порядок и делать любую домашнюю работу. Мне бы хотелось работать в офисе и научиться печатать на машинке. Не сейчас, отвечает он. Сначала тебе надо научиться следить за домом и готовить еду для своего мужчины, когда тот приходит домой с работы. Это само собой получится, когда в том будет нужда, выручает меня мама. И добавляет: ты так рассуждаешь, словно она собирается замуж завтра. Ей всего пятнадцать лет. Отец крепко сжимает губы и хмурится: кто здесь решает? — спрашивает он. Мама замолкает и дуется, и в воздухе гостиной ощущается напряжение. Стоит отцу уйти — мама откладывает вязание и улыбается: мы ему внушим, что один из постояльцев пансионата стал к тебе приставать. Тогда сможешь подыскать себе что-нибудь другое. Да, говорю я с облегчением, удивляясь, что эта идея не приходила мне в голову. Несколько дней спустя отец встречает меня с работы, сидя на диване. Ну, говорит он, мать рассказала о случившемся. В твоем возрасте нужно быть поаккуратней. Не надо больше туда ходить. Мать заберет зарплату, а ты ищи новое место. После этого некоторое время я сижу дома. Мы покупаем «Берлинске Тиденде», и я отзываюсь на множество объявлений с предложениями о работе в офисе, но ответов не получаю. Кроме того, я брожу по Вестербро и пытаю удачи по объявлениям, по которым нужно явиться лично. В просторных и светлых офисах я разговариваю с джентльменами — всех интересует должность моего отца. Услышав ответ, они полагают, что мне придется жить только на одну свою зарплату, а на это никак нельзя рассчитывать. В конце концов удача мне всё же улыбается: я нахожу место, где директора всего лишь волнует, состою ли я в профсоюзе. Узнав, что не состою, он берет меня на сорок крон в месяц. Это фирма на Вальдемарсгаде, которая занимается чем-то вроде ухода за больными, а я буду помощницей на складе. Штрейкбрехерская фирма, считает отец, когда слышит о профсоюзе, но всё равно соглашается, так как даже молодой девушке нелегко найти работу.

Всё это время у меня не было возможности навестить херре Крога. Он никогда не интересовался, где я живу, да и вообще любопытным не был, как не терпел и любопытства от других. Однажды вечером я отправляюсь к нему. Зима, я в перешитом пальто Эдвина — скорее теплом, чем красивом. Мне не терпится снова встретиться со своим другом и рассказать о новой работе, которой я пока что радуюсь. Срезав путь через привычные проходы с Вестерброгаде и выйдя на Гаммель-Конгевай, я останавливаюсь как вкопанная — совсем ничего не понимаю. Желтого дома больше нет. Там, где он раньше стоял, теперь лишь пустырь с обломками, кусками штукатурки и ржавыми искривленными водопроводными трубами. Я подхожу ближе, придерживаясь руками за низкие остатки стены, — не уверена, что могу стоять на ногах. Люди проходят мимо с отстраненными лицами, каждый занят своими вечерними делами. Мне хочется схватить одного из них за руку и спросить: вчера здесь было здание, не подскажете ли, где оно сейчас? Куда подевался херре Крог? Он, должно быть, теперь живет в другом месте, но как найти человека, который для тебя исчез? Не понимаю, как он мог так со мной поступить. Может быть, он знаком со многими молодыми девушками и я лишь одна из них? Он говорил, что собирает оригиналов, но, может быть, я недостаточно оригинальна? Медленно плетясь домой, еще полуошеломленная этим несчастьем, я размышляю, что этого не случилось бы, если бы я написала хорошие стихи. И уверена, этого точно не случилось бы, если бы он возжелал мое тело — как, очевидно, желал тело Рут. Пока же никто не проявлял ко мне абсолютно никакого подобного интереса, и предупреждения отца совершенно не уместны. Около дома у входа в парадное здание стоит Рут вместе со своим учеником механика. Я останавливаюсь, застегиваю пальто до самой шеи, потому что лишь сейчас замечаю, что дует холодный ветер. Дом херре Крога снесли, говорю я. Ты знаешь, где он теперь живет? Нет, отвечает она из-за плеча молодого человека, и меня это совсем не волнует. Они снова исчезают в объятиях друг друга, и я плетусь дальше по двору. На ступеньках дома меня охватывает страх: мне никогда не убежать из этого места, где я родилась. Неожиданно оно мне не нравится, и каждое воспоминание о нем кажется печальным и мрачным. Пока я здесь — я обречена на одиночество и безызвестность. Мир не считается со мной, и каждый раз, когда я ухватываюсь за его край, он снова выскальзывает у меня из рук. Люди умирают, и дома рушатся над ними. Мир постоянно меняется, и лишь миру моего детства удается устоять. В гостиной всё как и всегда. Отец спит, мама вяжет за столом. Исчезла ее седина: она втайне от всех закрасила ее. И где она только находит на это деньги? Иногда отец говорит: странно, что твои волосы до сих пор такие черные. Мои уже совсем поседели. Он доверчив и верит всему, что бы мы ему ни говорили, потому что сам никогда не лжет. Где ты была? — спрашивает мама и недоверчиво смотрит на меня. У Ирсы, отвечаю я, и мне абсолютно безразлично, поверит ли она в это. Мама просит: здесь холодно, подбрось-ка там в печь. Она ставит воду для кофе, и я принимаю решение съехать из дома, как Эдвин, лишь только мне исполнится восемнадцать. Сделать это раньше не позволят. Когда я буду жить в другом месте — совсем далеко от Вестербро, — я смогу проще завязывать знакомства с такими людьми, как херре Крог. За кофе я листаю газету. В ней сообщается, что ван дер Люббе казнен и что Димитров осрамил Геринга в суде. Пролистываю до некрологов — херре Крога среди умерших не нахожу. Меня осеняет: с приходом Гитлера к власти он просто потерял ко мне всякий интерес, и снова содрогается моя маленькая лодка от потаенного страха быть опрокинутой.

На работу я прихожу в семь утра и до прихода служащих и директора вместе с херре Йенсеном убираю и привожу в порядок помещение. Херре Йенсену шестнадцать лет, он высокий, стройный и ветреный. Я мою пол, а он надувает презервативы и отпускает их кружить над моей головой, пытаясь меня поцеловать. В ответ я со смехом защищаюсь с половой тряпкой в руке. Он всего лишь мальчишка, и я не обижаюсь на его грубости. В кабинете он разваливается на директорском стуле: ноги на стол, в зубах — сигарета. Ну что, похож на него? — спрашивает он и накручивает на пальцы длинные волосы со лба. Он считает, что я жеманничаю, потому что еще девственница и отказываюсь целоваться. Если бы вы были влюблены в меня, то поцеловала бы. Хотя он и утверждает, что влюблен, я ему не верю. Однажды утром, когда я мою пол в кабинете, директор неожиданно появляется в дверях и, пока я лихорадочно собираю ведро и щетку, хватает меня сзади за грудь обеими руками. Делает он это грубо, как моя мама, когда ощупывает мясо в лавке; я краснею от стыда и возмущения и, оскорбленная, с ведром и щеткой бросаюсь прочь, не проронив ни слова. Я рассказываю об этом херре Йенсену, и в ответ слышу, что нужно было шлепнуть директора по рукам — он всегда спит с женским персоналом, и с этим нельзя мириться. Директор женат, и у него много детей, потому что он католик. Однако в итоге я не очень-то и расстраиваюсь. Это первый мужчина, проявивший интерес к моему телу, и я вбила себе в голову, что без этого интереса мне никогда не пробиться в свет. Приходят две секретарши и кладовщик — мне нужно обрабатывать заказы. Я должна упаковывать товары за длинным прилавком. Термометры, вата, вагинальные спринцовки, грелки, презервативы и суспензории[7]. Херре Йенсен подробно растолковал мне, для чего используют все эти предметы, — сексуальная жизнь кажется очень сложной и малопривлекательной. Что-то нужно использовать до, что-то после, и, слушая объяснения херре Йенсена, которые явно не упрощают дела, я чувствую себя неполноценной. Кладовщика зовут херре Оттосен, и красивые секретарши явно в него влюблены. Пока за прилавком они объясняют ему что-то с бумагами, его рука незаметно обвивает их талии, и они с замутненным взглядом наклоняются к нему. Это две красивые и модные девушки с мелкими кудрями по всей голове, на высоких каблуках, вокруг талии — широкие лакированные пояса. Когда я однажды начну работать в офисе, буду стараться выглядеть так же. Буду стараться следить за тем, в каком платье хожу и как уложены волосы. Но пока что откладываю в сторону эти усилия — они мне наскучивают. Я одета в коричневый халат — его выдали в фирме. Подыскивая работу, я натирала щеки маминой розовой папиросной бумагой, и это всё, что я когда-либо делала, чтобы выделиться. У меня длинные, светлые и прямые волосы — их я мою коричневым мылом[8], когда считаю необходимым. Херре Крог уверял, что у меня красивые волосы, но, может, он просто не мог найти, что бы еще во мне похвалить. В любом случае, хотя я часто стою рядом с херре Оттосеном и пробовала совсем слегка наклониться в его сторону, он не обвивал моей талии и, кажется, нисколько не замечал моих слабых попыток. Я много над этим размышляю и прихожу к выводу, что большинство женщин непреодолимо привлекательны для мужчин, но только не я. Это одновременно и печально, и странно, но защищает меня от несвоевременного рождения ребенка, что случилось с большинством девочек со двора. Однажды херре Йенсен спрашивает, не хочу ли я вечером сходить с ним в кино. Я соглашаюсь, потому что с детства мечтала, чтобы мне разрешили посмотреть хоть один фильм. Но родители запрещали. На этот раз я говорю дома правду, и мама очень воодушевляется. Ей нужно всё разузнать о херре Йенсене, и в мыслях она уже выдала меня за него замуж. Я же не знаю, кем работает его отец, как и не знаю его планов на будущее, поэтому не могу утолить ее любопытства. Моего отца радует его членство в организации Социал-демократической молодежи Дании, куда Эдвин, к отцовскому сожалению, вступать не хочет. Без всяких сомнений, говорит отец, подкручивая концы усов, это очень благоразумный молодой человек. Я впервые в кинотеатре, рядом прилизанный херре Йенсен в костюме для конфирмации, который ему коротковат и открывает не вполне чистые запястья. Пальто мы вешаем на спинки кресел. Сначала играют на пианино. Лампы гаснут, и на стене сверкающая реклама мерцает на полотне. Свет снова зажигается, и я поднимаюсь с уверенностью, что это конец, но херре Йенсен тянет меня вниз, на сиденье. Всё только начинается, терпеливо произносит он. Фильм называется «Маленький Робинзон Крузо», где хорошенький и трогательный Джеки Куган играет роль юнги. В полном восторге я забываю, где я и с кем. Я плачу, будто от порки, и автоматически тянусь за платком, который херре Йенсен сует мне в ладонь. Когда он кладет руку на мое колено, я скидываю ее, словно бездушный предмет. Пожертвовав жизнью ради красивой рыдающей женщины и ее маленькой девочки, юнга с капитаном идет ко дну вместе с тонущим кораблем. Я громко реву и, даже когда зажигается свет, не могу остановиться. Ш-ш-ш, смущенно шепчет херре Йенсен и под руку выводит меня. Почему вы не плачете? — спрашиваю я, вы не находите это душераздирающим? Нахожу, отвечает херре Йенсен, но такой откровенный вой прямо в кинотеатре! Мы идем по Сендер Бульвару, и пальцы его сплетаются с моими. Я поглядываю искоса и замечаю, какие длинные у него ресницы. Кто знает, вдруг он на самом деле влюблен в меня. Снег хрустит под ногами, небо усыпано звездами. Его рука немного дрожит — должно быть, от холода. Дома в темной арке он обнимает меня и целует. Я не сопротивляюсь, но и ничего при этом не испытываю. Губы его холодны и тверды, как задубевшая кожа. Может, перейдем на ты? — хрипло просит он. Хорошо, отвечаю я. Как тебя зовут? Его зовут Эрлинг, и мы договариваемся в офисе обращаться друг к другу на вы.

Когда после обеда на складе делать нечего, меня отправляют на чердак — складывать металлические коробки в длинные ряды. Эта работа мне нравится: я остаюсь совершенно одна в темной и пыльной комнате. Лежа на полу, выстраиваю коробки друг за другом в соответствии с тем, что на них написано: цинковая мазь, ланолин. Здесь я погружаюсь в сладкую меланхолию, и ритмичные волны слов снова захлестывают меня. Я записываю их на коричневой упаковочной бумаге и печально заключаю, что стихи всё еще недостаточно хороши. Детские стишки, сказал херре Крог. Он же считает: чтобы писать хорошие стихи, нужно чертовски много пережить. Мне кажется, что я уже пережила, но, возможно, нужно еще больше. Однажды я записываю что-то непохожее на прежние строки, но разницы мне не уловить. Вот что я написала:

Мне кажется, это — оно, настоящее стихотворение, и боль от исчезновения херре Крога возвращается: так сильно хочется это ему показать. Так сильно хочется с ним поделиться, что я наконец-то поняла, что он имел в виду. Но для меня он мертв, как и старый редактор, и мне не удается ухватиться за мир, движимый поэзией и — надеюсь — теми, кто ее создает. Тебя долго не было, говорит Эрлинг, когда я спускаюсь. Он ведет себя так, словно мы обручены. Упаковывает ирригатор — объяснив, что его используют после, — и пока сгибает под этим чудовищем красные трубки, предлагает: может, в субботу останемся ночевать в гостинице? Я накопил для этого денег. Нет, отказываюсь я, потому что, раз теперь могу сочинять настоящие стихи, совсем не важно, что я девственница. Напротив, это пригодится, когда я встречу правильного мужчину. Ради всего святого, раздражается Эрлинг, ты что, собираешься хранить девственность для коронера?[10] Да, отвечаю я со смехом и едва могу остановиться. Я и сама не уверена, что общего между стихами и целомудрием, как же тогда объяснить эту странную связь Эрлингу?

Субботними вечерами мы с Эрлингом ходим в кино. Он ждет меня, прислонившись к стене парадного здания, руки прячет в карманы отцовского пальто — он унаследовал его, как и я унаследовала свое от брата. Если я заставляю себя слишком долго ждать, он жует спички и накручивает на палец волосы. Как только мы выходим из ворот, мама распахивает окно и кричит: пока, Тове. Этим она одобряет наши отношения — Эрлингу тоже так кажется. Он спрашивает, можно ли поскорее познакомиться с моими родителями. Нет, отвечаю я, пока нет. Мама же интересуется, нет ли у Эрлинга косолапости или заячьей губы, раз им не разрешено его увидеть. И уж тем более я не хочу знакомиться с родителями Эрлинга — еще подумают, что мы обручены. Было бы и легче, и веселее, будь у меня подружка, но ее больше нет, а Эрлинг лучше, чем совсем ничего. Он мне нравится — такой же немного странный и во многом похожий на меня. Его отец — простой рабочий и часто сидит без дела. Старшая сестра замужем. Сам Эрлинг хочет стать школьным учителем, но до восемнадцатилетия в педагогический колледж его не возьмут. На это он уже копит. Он считает свинством, что фирма держится на неорганизованной рабочей силе и стоит только вступить в профсоюз — тут же вышвырнут. Эрлинг получает двадцать пять крон в неделю. За билет в кино плачу сама, потому что он не может себе этого позволить и потому что, как я считаю, это делает меня более независимой. Такие вечера проходят однообразно. После фильма он провожает меня домой и в темной арке обнимает и целует. Я наблюдаю за ним с неким холодным любопытством — интересно, насколько я могу его увлечь. Если бы я была влюблена в него, то тоже пылала бы страстью, но я не влюблена, и он это отлично знает. В какой-то момент я убираю его ледяные руки с моей шеи со словами: нет, это нельзя. Ну что ты, шепчет он с придыханием, это же совсем не больно. Не больно, говорю я, но всё равно не хочу. Мне его жаль, и на прощание я целую его жесткие губы. Он интересуется, когда же у меня появится желание, и, лишь бы ответить хоть что-то, я обещаю захотеть, когда мне исполнится восемнадцать — до этого всё равно еще ужасно долго. Себя мне тоже немного жаль, потому что от его объятий во мне не вздрагивает ни одна струна. Может быть, и здесь со мной что-то не так? Чертовски прекрасно, как сказала Рут, а ей всего тринадцать. То же самое говорят все девочки в углу у мусорных баков, но, может, они лгут. Может, так принято говорить. Когда, спрашивает мама из гостиной, мы познакомимся с твоим ухажером? Едва я повстречала твоего отца, как сразу пригласила его домой. Она говорит, что Эрлинг, очевидно, только одного и добивается и, если я поддамся, больше не захочет иметь со мной ничего общего. Не смей заявиться домой с ребенком, добавляет она. Однажды вечером я замечаю ей, что она далеко не так рьяно добивалась, чтобы Эдвин привел домой свою девушку, на что она строго отвечает: с мальчиками всё совсем по-другому. Им некуда торопиться, и мужчина всегда может жениться, девушке же нужно быть на содержании, и забывать об этом нельзя. Отец просит ее перестать мне докучать. Он считает благоразумным стремление Эрлинга пойти в учителя — они много получают и никогда не сидят без работы. Пролетарии в белых воротничках — самые отвратительные типы, вставляет мой брат, который, к счастью, снова куда-то устроился. Брат злится, что у меня есть друг, ведь он всегда дразнился, что я никогда не выйду замуж. Он слушает передачу по радио о свадьбе кронпринца Фредерика, которая чрезвычайно интересует маму. Выключи эти королевские помои, отзывается отец с дивана, теперь у нас на шее появится еще один нахлебник, вот и всё. На работе секретарши в полном восторге от очаровательной кронпринцессы Ингрид. Они устраивают привычный сбор денег и семенят по складу с длинным списком, куда вносят, сколько каждый сдает на букет для королевского двора. Я дала одну крону и несколько дней назад еще одну — на конфирмацию дочери директора. У него так много детей, что то и дело приходится скидываться на их крестины или дни рождения. И не заметишь, говорит Эрлинг, как вся зарплата ушла на эту ерунду. Эрлинг — социал-демократ, как и мои отец и брат, и мечтает о революции, которая взбудоражит людские массы. Я с удовольствием слушаю, как он развивает этот план, потому что приход бедных к власти благоприятствует моим намерениям. Эрлинг хочет изменить социал-демократию и сделать ее еще более красной. На самом деле, признается он, я синдикалист. Я не спрашиваю, что это значит, иначе получу длинный непонятный доклад о политике. Однажды он берет меня на собрание на площади Блогордс, но оно превращается в жестокое побоище: полиция достает дубинки и разметывает противоборствующие стороны. Дави легавых, кричит Эрлинг в униформе Социал-демократической молодежи Дании, и в этот же момент его бьют по голове так сильно, что он исторгает вопль. В ужасе я хватаю его за руку, и мы мчимся по улице под доносящийся топот — толпа удирает. Это совсем не для меня, и больше я никогда с ним не хожу. В фирме кроме нас два рабочих и водитель. Мы вместе обедаем в комнатушке за складом. Она не обогревается, и это тоже, говорит Эрлинг, свинство. Обычно мы все сидим в верхней одежде.

Мы устраиваемся на перевернутых ящиках из-под пива, и я хорошо лажу с этой небольшой компанией. Перед ними я совсем не тушуюсь, даже если они, например, спрашивают: знаю ли я, для чего на самом деле используется суспензорий или вагинальная спринцовка. Я же убеждаю их, что надо вступить в профсоюз, и однажды, пребывая в приподнятом настроении, забираюсь на пивной ящик и подражаю выступлению Стаунинга: товарищи! Я поглаживаю невидимую бороду, говорю низким голосом, и зрители очень благодарны. Они смеются и хлопают, и я совсем забываюсь. Некоторое время спустя херре Оттосен сообщает, что директор зовет меня к себе. С ним наедине я не оставалась с тех пор, как он схватил меня за грудь, и боюсь, что он опять хочет от меня чего-то подобного. Садитесь, произносит директор отрывисто и указывает на стул. Присаживаюсь на самый край и, к своему ужасу, вижу: его лицо потемнело от злости. Вы нам здесь не нужны, говорит он разъяренно, держать большевиков в своей фирме я не намерен. Я соглашаюсь, хотя и не знаю, что такое большевики. Он громко ударяет по столу, и я вздрагиваю. Он поднимается, подходит к моему стулу и приближает свое красное лицо к моему. Я немного отворачиваю голову: у него изо рта неприятно пахнет. Вы призывали моих людей вступать в профсоюз, орет он, вы вообще понимаете, что бы тогда было? Нет, шепчу я, хотя в общем хорошо знаю. Я бы их всех уволил, кричит он и снова стучит рукой по письменному столу, — так же, как вас, без всякой рекомендации! Зарплату заберете в секретариате. Он выпрямляется и возвращается на место. Я чувствую, что должна залиться слезами, но вместо этого наполняюсь темной радостью, имени которой не знаю. Этот мужчина считает меня опасной, влиятельной в сфере, в которой я совсем не разбираюсь. Тут не над чем смеяться, орет он, — должно быть, я расплылась в улыбке. Вон! Он указывает на дверь, и я торопливо ухожу. Чтобы я вас здесь больше не видел, кричит он вслед и хлопает дверьми. На складе стоят херре Оттосен и Эрлинг, вид у обоих ошарашенный. Они спрашивают, в чем, ради всего святого, дело, и я с гордостью рассказываю. Херре Оттосен пожимает плечами. Вы молодая, успокаивает он, и готовы на небольшую зарплату: легко найдете другую работу. Кроме того, вы одна. У меня жена и четверо детей — мне стоит помалкивать. Эрлинг говорит, что мне нужно было держать свое мнение при себе, я же злюсь на него. Никакой революции в Дании не свершится, возбужденно отвечаю я, пока здесь живут такие люди, как ты, которые не отваживаются рискнуть собственной шкурой. Затем обиженно направляюсь к секретаршам за зарплатой, уже приготовленной для меня. Я иду домой, на улице большие сугробы, и морозный ветер свистит сквозь пальто. Я пострадала из-за своих убеждений, мне не терпится рассказать об этом отцу. Чувствую себя Жанной д’Арк, Шарлоттой Корде, молодой женщиной, которая хочет вписать свое имя в мировую историю. Со стихами всё равно продвигается слишком медленно. С поднятой головой и выпрямленной спиной я поднимаюсь по ступенькам и с чувством оскорбленного достоинства вхожу в гостиную, где отец спит на диване задом к миру. Мама интересуется, почему я уже дома, и, когда я всё рассказываю, замечает, что мне не следует вмешиваться не в свои дела. Она с негодованием, оскорбленно замечает, что это было хорошее место и ни один мужчина не захочет взять в жены девушку, которая постоянно меняет работу. На этот раз она не встает на мою сторону, и я громко откашливаюсь и немного шумлю за столом, чтобы разбудить отца. Он просыпается, садится, и, пока продирает глаза, мама ему объявляет: Тове вышвырнули. И всё из-за твоей болтовни о профсоюзах, которую ты вбил ей в голову. От подробностей его лицо наливается бешенством. Что ты о себе возомнила, кричит он и колотит сжатым кулаком по столу так, что люстра пляшет на крюке. Наконец-то ты нашла что-то приличное, а тебя выставляют на улицу из-за такой чуши. Ты совсем не разбираешься в политике. Сейчас тяжелые времена и так много штрейкбрехеров, хоть свиней ими корми. Но на следующем рабочем месте ты обязана закрепиться, иначе станешь точь-в-точь как твоя мать. Они злобно пялятся друг на друга, как и всегда, когда со мной или Эдвином что-то не так. Я помалкиваю — сама не знаю, чего вообще ожидала. За несколько минут резко теряю проснувшийся интерес к политике, красным флагам и революции. Еще несколько суббот Эрлинг и я ходим в кино, а затем он прекращает ждать меня, прислонившись к стене. Мне его немного не хватает — с ним я была не такой одинокой, и особенно я скучаю по чердаку с металлическими коробками, где было написано мое первое настоящее стихотворение. Куда делся твой молодой человек? — спрашивает моя мама, мечтавшая стать тещей школьного учителя. Нашел другую, отвечаю я. Маме всегда и для всего нужны весомые причины. Она произносит: стоило все-таки немного за собой ухаживать. Надо бы купить костюм на весну вместо велосипеда. Если природа красотой не наделила, наставляет она, нужно это поправить. Мама говорит так не затем, чтобы причинить мне боль. Просто она понятия не имеет, что творится у других людей внутри.

Видите, на кого я похожа? Фрекен Лёнгрен пристально смотрит на меня выпученными глазами, и я на самом деле не знаю, кого она напоминает. Она улыбается, поднимает и опускает брови. Возможно, она немного напоминает Чаплина, но это я не осмелюсь ей сказать: она обидчива. Фрекен Лёнгрен нетерпеливо морщит лоб. Вы что, совсем не ходите в кинотеатр? — спрашивает она. Хожу, отвечаю я грустно, напрасно напрягая мозг. Ну а в профиль, настаивает она и поворачивает голову. Теперь-то вы видите. Мне все об этом твердят. Ее профиль не говорит мне совершенно ни о чем, кроме того, что у нее кривой нос и маленький подбородок. Телефонный звонок прерывает мои терзания. Она поднимает и отвечает: И. П. Йенсен. Как и всегда произносит это громко и угрожающе — не понимаю, как человеку на другом конце провода хватает смелости продолжить докладывать о своем поручении. Это заказ — она записывает, держа трубку левой рукой у правого уха. Положив ее, говорит: Грета Гарбо, теперь-то вы видите? Вижу, отвечаю я и мечтаю, чтобы было с кем посмеяться. Но у меня никого нет. Поразительно, но здесь я совершенно одна. Я работаю в конторе одной литографической мастерской. В самой дальней комнате расположился ее владелец, которого все называют Мастер. Когда он на месте, дверь кабинета всегда закрыта. В приемной стоят два письменных стола. За одним его сын Карл Йенсен сидит спиной к фрекен Лёнгрен. Она с телефоном и коммутатором расположилась напротив меня, и к нашему столу приставлен маленький столик с печатной машинкой — на ней я должна учиться. Весь день напролет мне практически нечем заниматься, и кажется, никто точно не знает, для чего меня взяли на работу. Над конторой находится жилая квартира, в которой живет другой сын по имени Свенн Оге, он литограф в нашей типографии. Карл Йенсен — стройный и юркий, как белка. Его близко посаженные карие глаза немного косят, это придает им ненадежное выражение. Ко мне он никогда не обращается, а когда он и фрекен Лёнгрен на месте, то ведут себя, будто меня здесь нет. Они часто друг с другом заигрывают, и иногда Карл Йенсен крутится на стуле, описывая круги в попытке поцеловать фрекен Лёнгрен. Она отмахивается от него и громко, польщенно смеется, и мне они кажутся такими нелепыми — ведь они совсем старые. Когда Мастер проходит по конторе, они низко склоняются над работой, и я быстро чиркаю какие-то цифры или слова, а после скрупулезно и медленно их удаляю. Карл Йенсен нечасто бывает на месте, но я постоянно ощущаю на себе изучающий, внимательный взгляд фрекен Лёнгрен. Она комментирует каждое мое движение. Почему вы всё время поглядываете на часы? — спрашивает она, — из-за этого время не пролетит быстрее. Она говорит: у вас что, нет носового платка? Это шмыганье действует на нервы. Или: почему я всегда должна вставать и закрывать двери? Вы тоже молодая. Слово «тоже» поражает меня. Она как-то просит угадать ее возраст. Сорок, осторожно отвечаю я с уверенностью, что ей как минимум пятьдесят. Тридцать пять, выплевывает она, и все считают, что я выгляжу моложе. Если я стараюсь притихнуть и остановить взгляд на чем-нибудь нейтральном, она спрашивает: вы что, заснули? Кому-то надо отрабатывать те пятьдесят крон, что вы получаете каждый месяц. Я зеваю — и она тут же интересуется своим мужицким голосом, сплю ли я по ночам. Целый день напролет мне приходится выслушивать эти замечания, и, возвращаясь вечером домой, я чувствую такую же усталость, как во времена работы в пансионате. Но я сама хотела в офис, и здесь мне придется остаться до восемнадцатилетия, хотя меня и ужасает эта мысль. Я вношу заказы в книгу и справляюсь с делом за один час. Фрекен Лёнгрен мои упражнения на печатной машинке не нравятся — сильно шумно. Однажды Мастер осторожно спрашивает ее, не стоит ли мне поработать за коммутатором, но та со злостью отвечает, что не собирается сидеть спиной к посетителям. Позади меня стойка, где можно сделать заказ лично. Мастер, кажется, опасается ее так же, как и я. Он невысокий, тяжеловесный мужчина с синим и пористым носом, который, как говорит фрекен Лёнгрен, достался ему неспроста. Когда нужно найти Мастера, она звонит в ресторан «Грёфтен» в Тиволи[11] — кажется, его постоянное место пребывания, когда он не в конторе. Иногда он вызывает меня к себе и дает какие-то клочки бумаг, чтобы я набрала текст на машинке. Это письма, и они все начинаются со слов «дорогой брат» и подписаны «с братским приветом». Иногда речь идет об умершем брате, и, пока я расписываю все его прекрасные качества, особенно по отношению к другим братьям, меня охватывает меланхолия: кажется, что в этой семье есть какая-то редкая красивая связь. Но когда я однажды осмеливаюсь спросить фрекен Лёнгрен, сколько у Мастера братьев, она заливается громким смехом: это братья по ложе. Он состоит в Ордене святого Георгия[12]. Об этом она рассказывает его сыну — тот разворачивается ко мне вместе со стулом, чтобы потаращиться на такую остолопку. Каждый вечер пятницы я раздаю конверты с зарплатой в типографии. Это своеобразное испытание: работники бросают шуточки или дерзости в мою сторону, и я не сразу нахожусь что ответить. Я ведь не одна из них, как это было в прежней фирме. Это место, cчитает отец, — самая лучшая из моих работ, и нет никакого оправдания, чтобы уйти оттуда. Все состоят в профсоюзе, и я тоже. Взносы делает Мастер, и мне нужно идти на курсы стенографии, которые он же и оплатит. Не понимаю, зачем учиться на стенографистку, если писать разрешено только его братьям. Счетами и деловыми письмами занимается фрекен Лёнгрен. Создается впечатление, что она была против моего устройства на работу и теперь препятствует тому, чтобы я вообще чему-нибудь научилась. Сидеть и пялиться на нее с восьми утра до пяти вечера — труд непосильный и утомительный. Мне раньше никогда не встречались такие люди. Иногда она вежлива и интересуется, например, не хочу ли я угоститься яблоком. Подает его, но, как только оно начинает хрустеть у меня на зубах, хмурится и произносит: вы можете хотя бы раз съесть яблоко без такого шума? Стоит мне зачастить в туалет, как она спрашивает, не страдаю ли я от несварения желудка. Однажды она рассказывает о скорой конфирмации племянницы и спрашивает, не знаю ли я кого-нибудь, кто пишет песни для празднеств. Просто чтобы удивить ее, я отвечаю, что могу это сделать сама, и она бросает на меня недоверчивый взгляд. Они должны быть так же хороши, как и те, что можно прочитать в витрине газетного киоска. Обещаю — получится хорошо, и она нерешительно позволяет попробовать. Я пишу стихи на предложенную мелодию «Веселый мастер медных дел»; фрекен Лёнгрен впечатлена: и впрямь похожи на те, что заказывают за деньги. Она показывает их сыну Мастера и получает ответ: черт побери, кто бы мог такое подумать о фрекен Дитлевсен. Он разворачивается на стуле и с любопытством изучает меня своим коварным взглядом. Как обычно, ко мне он не обращается. Да, подтверждает фрекен Лёнгрен, это дар. Оба кажутся мне очень глупыми. Фрекен Лёнгрен даже не умеет нормально изъясняться по-датски. Так, она говорит «в любом при случае» и использует это дурацкое выражение весьма часто. Чтобы придать весомости словам, она то и дело вставляет «я утверждаю и не устану продолжать утверждать, что» и тому подобное. Но, естественно, своих утверждений она не повторяет. Таким бесполезным образом мне предстоит провести два года, и эта мысль почти невыносима. Практически всегда, когда я прихожу вечером домой, у нас сидит Ютте, и я устала от ее болтовни с мамой. Ютте — высокая и красивая блондинка, но сама считает, что никогда не выйдет замуж — уж очень быстро устает от мужчин. У нее было много ухажеров, и она всегда развлекает маму историями о последнем из них. Они много над этим смеются, и здесь я чувствую себя лишней. Отец громко храпит, уснуть я смогу, лишь когда он уйдет на работу, а Ютте — к себе. Не понимаю, почему я почти не могу выносить людей и как им нужно разговаривать, чтобы я с удовольствием их слушала. А разговаривать им нужно, как это делал херре Крог, и на улице мне постоянно кажется, что это он сворачивает за угол или переходит дорогу. Я бросаюсь вдогонку, но это всегда оказывается кто-то другой. На месте, где стоял его дом, собираются строить новый, и я всегда отворачиваюсь, когда по пути домой прохожу мимо. Я хорошо знаю, что могу найти его в телефонной книге, но гордость не позволяет. Я ничего для него не значила. Была лишь мимолетным развлечением, и, пожав плечами, он отвернулся от меня. Но я чахну от такого существования, и мне так или иначе нужно что-то придумать. На ум приходит рубрика в «Политикен» под названием «Театральные и музыкальные объявления». Вот что могло бы стать вечерним занятием, ведь теперь мне разрешено возвращаться домой в десять. Музыка — недоступная для меня территория, а вот актрисой я могла бы себя представить. В большой тайне от всех я отвечаю на объявление о том, что требуются актеры в любительский театр. Получаю письмо от театрального общества «Успех», расположившегося в ресторане на Амагере, и в условленный вечер меня приглашают на встречу. Я надеваю коричневый костюм, купленный по маминому настоянию вместо велосипеда, и на трамвае отправляюсь в ресторан. Я здороваюсь с тремя серьезными молодыми людьми и юной девушкой, которая, как и я, пришла сюда впервые. За столом руководитель рассказывает о планах поставить любительскую комедию под названием «Тетушка Агнес». Пьеса у него с собой, и, бросив на меня быстрый оценивающий взгляд, он решает, что тетушку Агнес играть мне. Это, объясняет он, комическая роль, для которой я подхожу идеально. Даме примерно семьдесят лет, но возраст легко подправить небольшим количеством грима. В постановке есть молодая пара, и мужчину будет играть он сам, а девушку — фрекен Карстенсен. Я любуюсь ею: она очень красивая. Волосы платинового оттенка, глаза темно-синие, а зубы белоснежные и безупречные. Я отлично понимаю, почему мне не досталась ее роль. Тем не менее я с трудом представляю свой успех в качестве смешной семидесятилетней старушки. Распределив роли, мы договариваемся встретиться, когда выучим текст, после чего пьем кофе и расходимся. До трамвая я иду вместе с фрекен Карстенсен. Она предлагает перейти на ты. Ее зовут Нина, и она живет в Нёрребро. Я спрашиваю, почему она отозвалась на объявление. Потому что я умирала от скуки, отвечает она. На ходу она покачивает бедрами, и в ее компании я уже чувствую себя счастливой. Нине восемнадцать, и, уверена, мы станем подругами.

Руководителя нашего театрального общества зовут Гаммельторв. Ему двадцать два года, у него есть жена и ребенок. Мы репетируем у них дома, и жена злится, потому что младенец просыпается от шума. Она, жалуется Гаммельторв, совсем ничего не смыслит в искусстве. А он смыслит. Когда он нас наставляет, то использует и голову, и руки-ноги, словно знаменитый дирижер. Бесится, ругается и слезно умоляет вкладывать в слова душу и полностью вживаться в роль. Тетушка Агнес — очень глупая и доверчивая, и молодая пара то и дело обводит ее вокруг пальца — в этом вся комичность, потому что сами по себе слова роли не смешны. Реплик немного, и они лаконичны. Кульминация наступает, когда пожилая дама входит в гостиную с чайным подносом в руках. При виде пары, слившейся на диванчике в тесных объятиях, она его роняет и, разведя руками, восклицает: боже, спаси и сохрани! От этих слов зал должен залиться смехом, считает Гаммельторв, и я произношу их, словно цитируя из книги. Еще раз! — кричит он, — еще раз! В конце концов мне удается вложить в реплику достаточно удивления, и он считает, что она подействует, когда на подносе будут настоящие чашки. Его жена отказывается их предоставить. Дома в гостиной я разыгрываю роль тетушки Агнес перед мамой, и та приходит в восторг. Может быть, говорит она, из тебя получится настоящая актриса. Жаль, петь не умеешь. Нина умеет, ей предстоит исполнить любовный дуэт вместе с Гаммельторвом, и, как мне кажется, у нее это прелестно получается. Постановка будет показана в кабаке «Стьернекроен» на Амагере, и Гаммельторв ожидает аншлага, потому что потом будут танцы. Мы с Ниной этому рады. Нина из Корсёра[13], там же живет ее жених, лесничий. Он приедет на премьеру. Нина работает в газете «Берлинске Тиденде» в отделе объявлений и снимает комнату в районе Нёрребро. В ней мрачно и нет отопления — мы сидим на краю кровати, не снимая пальто, и делимся планами на будущее под треск пламени, что полыхает в печке какой-то семьи по другую сторону тонкой стены. Нина планирует выйти замуж за своего лесничего, потому что хочет прожить жизнь в деревне, но пока желает развлечься и насладиться молодостью в Копенгагене. На объявление она откликнулась, чтобы познакомиться с интересными людьми. Особенно с мужчинами. Мужчинами, которые могут за ней ухаживать и угощать. Она говорит, что когда мы не будем так заняты постановкой, то пойдем по ресторанам и найдем, с кем потанцевать. Девушке не положено сидеть в ресторане одной, а вдвоем можно. В мыслях возвращаюсь к высказыванию херре Крога о том, что все люди зачем-нибудь друг друга используют, и радуюсь, что Нине есть зачем использовать меня. После знакомства с ней я реже думаю о Рут, которая, кстати, вместе с родителями съехала и больше не встречается мне по пути домой. Нина росла у бабушки по материнской линии, владелицы гостиницы в Корсёре. Мать живет в Копенгагене с мужчиной, вне брака. Она бедная и убирается у чужих, и как-нибудь вечером, говорит Нина, мы с ней познакомимся. Моя же мама не испытывает никакой потребности в знакомстве с Ниной. Почему она в Копенгагене, если жених в Корсёре? — придирается мама. — У тебя всегда были плохие подружки. В офисе фрекен Лёнгрен злобно замечает: в последнее время вы выглядите такой счастливой. Какое-то радостное событие дома? Я в ужасе это отрицаю и стараюсь выглядеть менее счастливой. Я учусь стенографии на курсах на Вестер-Вольдгаде, и это очень интересно. Иногда я думаю только в стенографических знаках. Однажды вечером после работы на улице меня поджидает Эдвин с очень счастливым видом. По пути домой он рассказывает, что скоро женится на девушке по имени Грете из Вордингборга[14]. Они поженятся тайно и уже получили квартиру в районе Сюдхавнен. Темная зависть разливается во мне — разделять его воодушевление стоит больших усилий. Родителям нельзя ничего знать об этом до свадьбы. Они разозлятся, говорю я, и мне их даже немного жаль. Ты же знаешь мать, объясняет он, она выживает всех моих девушек. Я рассказываю, что в этом вопросе мне проще: мама в восторге от Эрлинга, хотя так с ним и не познакомилась. Так часто бывает, отвечает брат, и в этом нет ничего странного. Он интересуется, как продвигаются дела со стихами и не хочу ли я попробовать обратиться к другому редактору. Не все же умирают. Я отвечаю, что потихоньку стихи получаются лучше, но снова пробовать не хочу, пока они не станут достаточно хороши. Эдвин же считает, что мои детские стихи настолько же хороши, как и те, что публикуют в школьных учебниках и газетах, и мне не объяснить ему неуловимую разницу между плохим и хорошим стихотворением — я сама лишь недавно ее осознала. Мы немного стоим у ворот дома и разговариваем, топчась на месте, чтобы согреться. Эдвин не хочет подниматься: мама может заподозрить, что мы шли домой вдвоем. Ей не нравится, когда мы проводим время без нее. Брат совершенно не забыл свою старую обиду на отца за четыре мучительных года учебы. Ему я обязан своим кашлем, с горечью произносит он. Это не совсем справедливо. Эдвину сейчас двадцать лет, и кожа вокруг его рта потемнела от бритья. Черные кудри падают на лоб, а карие глаза напоминают мне об отце и херре Кроге. Однажды я выйду замуж за мужчину с карими глазами. Тогда, может быть, и у моих детей они тоже будут карие, и я убеждена, что первого рожу в восемнадцать лет. Нина в совершенном ужасе от того, что я еще девственница, и считает это оплошностью, которую нужно как можно скорее исправить. Она признается, что тоже боялась — ведь со всех сторон только об этом и слышишь, — но на самом деле было чудесно. Для танцев в «Стьернекроен» Нина купила длинное узкое шелковое платье. На спине глубокий вырез, платье она взяла в рассрочку. Оно стоит двести крон — не представляю, как она собирается расплачиваться. Нина смеется и признается, что не настолько глупа, чтобы указывать свое настоящее имя. Я поражена, как и всегда, когда кто-либо осмеливается на поступки, на которые я не решусь никогда. В «Стьернекроен» мы красимся и переодеваемся. На мне черное платье бабушки Гаммерторва — до самого пола, и под ним к животу привязана подушка. На голове парик из серой шерстяной пряжи, на лице Гаммельторв подрисовал черные полоски. Они должны изображать морщины. Мне нужно передвигаться согнувшись, словно складной ножик, потому что в разных частях тела меня мучит артрит. Мы подсматриваем через дырку в занавесе. Пересчитываем, все ли из наших родных на месте. Они занимают лишь первые три-четыре ряда, а остальная часть зала почти пуста, если не считать нескольких молодых людей, которые зевают с совершенным отсутствием интереса — они пришли только из-за танцев. Нина показывает мне своего лесничего, он сидит сразу за тетей Розалией. Вид у него отрешенный, но от Нины мне известно, что он очень против, чтобы она жила в Копенгагене. Из-за чего он злится? — спрашивает Гаммельторв, подглядывающий вместе с нами. Раздаются звуки оркестра, и занавес поднимается. Сердце бешено колотится от волнения, и я не уверена, что моя тетушка Агнес сможет хоть кого-нибудь рассмешить. Зрители же чрезвычайно восприимчивы. Они хлопают и веселятся, и после каждого акта Гаммельторв повторяет, что это не иначе как успех, и спрашивает, заметили ли мы мужчину, который что-то записывает в блокнот? Это журналист из «Амагербладет», и сюда его отправили только потому, что это важное событие. Наконец-то наступает момент, когда я с подносом в руках застаю молодых на диване. Поднос падает — я ударяю в ладоши и воплю: боже, спаси и сохрани! В тот же момент распахивается служебная дверь, и парик с моей головы сдувает ветром. Я в испуге бросаюсь за ним, но Гаммельторв на диване трясет головой, потому что искренний смех обрушивается на меня из зала. Смех, аплодисменты, топот. И только Нина бросает в мою сторону оскорбленный взгляд — ведь она, возможно, больше не примадонна. Занавес опускается, Гаммельторв пожимает мне руки. Ты спасла всё представление, говорит он, в следующий раз тебе достанется главная роль. Семья тоже хвалит, а Эдвин говорит, что у меня талант. Он верит, что у него тоже есть талант, просто ему ни разу не предоставилось шанса. Во время бала он много танцует со мной, за что я ему благодарна. Он танцует отменно, и Нина искоса бросает на него взгляд, когда проносится мимо со своим лесничим. Лесничий ниже ее и в целом — ничего особенного. Кроме того, Эдвин танцует с обеими тетями и мамой, которая в двенадцать часов объявляет, что пора прощаться с друзьями и идти домой. В следующий раз, на встрече в кафе на улице Страндлодсвай, Гаммельторв показывает вырезку из «Амагербладет», где, кроме всего прочего, написано: совсем молодая девушка Тове Дитлефсен имела большой успех в роли тетушки Агнес. Очень странно впервые видеть свое имя напечатанным, пусть и с ошибкой. И вот, заявляет предприимчивый Гаммельторв, пьеса для нового представления — «Трильбю». Трильбю — это несчастная молодая девушка во власти старого колдуна. Он заставляет ее петь, и у нее чудесно получается. И кто, равнодушно спрашивает Нина, будет играть Трильбю? Тове, отвечает он, но так как она не умеет петь, то будет просто раскрывать рот. А ты будешь петь за нее за кулисами. Нина краснеет от гнева. Хватается за сумку и встает. Я не собираюсь в этом участвовать, произносит она, сам пой, пока она шевелит губами. С меня довольно. Я в ужасе таращусь на нее. Я тоже не собираюсь в этом участвовать, говорю я. Нина выглядит лучше меня. Почему я должна играть Трильбю? Неожиданно мы вместе вскакиваем. Гаммельторв ударяет по столу. Это ваше или мое театрально общество? — кричит он. Ха, бурчит Нина, театральное общество «Успех»! Любой идиот может дать объявление в газете и много о себе возомнить. Я ухожу! И я тоже, крикнув, кидаюсь вслед за ней. Чтобы догнать — приходится бежать. Неожиданно, словно договорившись, мы останавливаемся. Стоим между двумя фонарями на совершенно безлюдной дороге. В воздухе витает весна. Нинино маленькое лицо с изящным ореолом волос вокруг него всё еще темнеет от злости, но неожиданно она заливается смехом, и я вместе с ней. Так значит, ты должна была быть примадонной, смеется она, ах, до чего же это смешно. Мы представляем, как я стою и раскрываю рот, не издавая ни малейшего звука, пока Нина, спрятанная от зрителей, во весь голос поет. Мы смеемся так, что почти не можем остановиться, и сходимся на том, что ни у одной из нас нет актерского таланта. Нам стоит развлекаться самим, вместо того чтобы развлекать других. Нам стоит почувствовать себя свободными в большом, захватывающем городе и найти парней, в которых можно влюбиться. Парней, на которых приятно смотреть, — и с деньгами в кармане. Теперь нам больше не надо тратить вечера на дурацкие репетиции «Тетушки Агнес» — у нас появилось свободное время. Досаждает лишь то, что в десять нужно быть дома, и с этим ничего не поделать.

Тетя Розалия в больнице. Однажды, когда мама зашла к ней, та со смехом сказала: Альфрида, я помолодела. Мама посоветовала обратиться к врачу, но тетя не захотела. Как и моя мама, она обращается к докторам только в случае крайней необходимости. Вернувшись вечером с работы, я узнаю обо всем от мамы. Загадочного ответа тети я не поняла, но мама объяснила: у нее снова пошла кровь, хотя и прекратилась много лет назад. По подобным темам мама меня никогда не просвещала и всё равно исходила из того, что я в этом хорошо разбираюсь. Однако в сексуальном образовании, полученном в углу с мусорными баками, очевидно есть пробелы. Маме пришлось долго уговаривать тетю пойти к врачу, и, когда наконец удалось, ту сразу же положили в больницу. О предстоящей операции тетя рассказывает, словно речь идет о пикнике. Это рак, произносит мама мрачно. Сначала ее муж, теперь она. И ведь у нее только появилась возможность хорошо пожить после долгожданного избавления от этой скотины. Мама искренне переживает и расстраивается: тетю Розалию она любит больше, чем тетю Агнете. Мы вместе навещаем ее накануне операции. Она ест апельсины в постели и живо общается с другими пациентками в палате. Трудно поверить маминым словам: тетя не выглядит больной, и, кажется, ее ничто не тревожит. Но после того как мы прощаемся с ней, в коридоре к нам подходит медсестра и спрашивает, кто у тети самый близкий родственник. Услышав, что это мы, она просит маму пройти для разговора к врачу. Я тем временем жду на скамейке снаружи. Мама возвращается с покрасневшими глазами. Она шумно сморкается и опирается на мою руку. Так и думала, шмыгает она носом, я была права. Они не знают, сможет ли она пережить операцию. По пути в контору я звоню Нине сообщить, что вечером не приду. Не уверена, что могу оставить маму одну, от Ютте же никакого толка, если ты чем-то расстроен. В офисе фрекен Лёнгрен с недоверием спрашивает: ну, как дела у вашей тети? У нее рак, отвечаю я серьезно, и, возможно, она умрет. Да, да, произносит фрекен Лёнгрен равнодушно, мы все умрем. Приступайте к работе. Вот письма. Я набираю письма к братьям, которые сама же стенографировала под диктовку Мастера. Карл Йенсен возвращается из типографии и садится в свое крутящееся кресло. На нем серый китель, за ухом — желтый карандаш. Я ни разу не видела его за работой, но ему не нужно притворяться занятым делом перед фрекен Лёнгрен. Я замечаю, что он хочет ей что-то сказать, но мое присутствие смущает его; я продолжаю спокойно стучать по машинке, и получается уже быстрее. Лёнгрен, произносит он и откидывается назад так, что их лица сближаются. У Свенна Оге через четырнадцать дней серебряная свадьба. Думаете, можно найти кого-нибудь сочинить для него песню? Его колючий взгляд на мгновение пронизывает меня, но я не поднимаю глаз. Боже, точно, говорит фрекен Лёнгрен, это может сделать фрекен Дитлевсен, не правда ли? Последнее слово доносится громко и резко, и я не решаюсь притворяться, что не расслышала. Да, отвечаю я, могу. Она может, вторит фрекен Карлу Йенсену, нужно лишь дать ей какую-нибудь известную вам информацию. Например, что-нибудь из событий разных лет. И она это получит, отвечает Карл Йенсен с облегчением, завтра принесу. Я искоса смотрю на него, и неожиданно до меня доходит, что на самом деле напрямую обращаться ко мне ему не позволяет редкая форма скромности. Ситуация от этого кажется менее неприятной, и вина ложится на его плечи. На следующий день я сижу над песней, пока мимо меня в лучах солнца проходят свободные люди, для которых с девяти до пяти мир открыт и каждый из них сам выбрал собственную цель. Я пишу эту глупую песню, пока мою тетю оперируют и никто не знает, выживет ли она. Звонит телефон, и фрекен Лёнгрен протягивает трубку с такой миной, словно ей обожгло пальцы: это вас, произносит она резко, какая-то девушка. Покраснев, обхожу вокруг стола и беру трубку — я совсем близко к Карлу Йенсену и фрекен Лёнгрен, которые вмиг замолчали. Это Нина, и я запрещала ей звонить мне. Привет, говорит она, тут такое дело. Я вчера в «Гейдельберге» познакомилась с очень милым парнем. У него есть друг, который тоже что надо. Высокий брюнет и всё такое прочее. Он тебе понравится. Я обещала, что мы придем вечером. Оба будут там. Нет, отвечаю я вполголоса, сегодня вечером не могу. Мне нужно быть дома. Зачем? — спрашивает она, и я смущенно шепчу в ответ, что объясню всё как-нибудь в другой раз. Сейчас я занята. Нина обиженно заявляет, что я странная. Она наконец-то нашла мне парня, а я не хочу с ним знакомиться. Мне нужно идти, говорю, я занята. Пока. Я неловко кручу трубку в руках. Спасибо, что дали воспользоваться, бормочу я и иду обратно на свое место. Это ваша подруга? — спрашивает фрекен Лёнгрен после долгого угнетающего молчания. На мой положительный ответ она замечает: в ней есть что-то легкомысленное. В вашем возрасте стоит держаться подальше от плохих подруг. Что правда, то правда, соглашается Карл Йенсен и философски добавляет: лучше иметь одного друга, но хорошо знать, кто он такой. Я продолжаю работу над песней и злюсь, что не могу найти рифмы к «Свенну Оге». В тоге, на пороге, в стоге, на дороге — я выбираю туманную «на дороге», где молодые встретились впервые. Свенн Оге так же молчалив, как его брат — болтлив. Он толстый, как их отец, голова постоянно слегка наклонена в сторону, словно одна из мышц шеи короче остальных. Это придает ему обаятельный вид. Братья почти никогда не разговаривают друг с другом, потому что Свенн Оге бесплатно живет наверху, в то время как Карлу Йенсену самому приходится платить за аренду в другом месте. Более того, как старшему Свенну Оге после смерти Мастера достанется типография. Печально, произносит фрекен Лёнгрен с сожалением, что их не связывают сильные узы кровного родства. Закончив песню, я набираю чистовик на машинке, но неожиданно входит Мастер — я вырываю лист и прячу в глубине полки, ведь мне платят не за стихи для разных оказий. Когда продукт готов, я подаю его фрекен Лёнгрен, и она впечатлена еще больше, чем в прошлый раз. Окинув меня внимательным взглядом, словно нового Шекспира, она произносит: какое великолепие — поглядите, Карл Йенсен. Он берет песню и, прочитав ее, соглашается и пристально смотрит на меня, не проронив ни слова. Затем он спрашивает фрекен Лёнгрен: интересно, откуда у нее это? Это дар, решает фрекен Лёнгрен, врожденный дар. Мой дядя тоже умел. Но его это изнуряло. Каждый раз по окончании песни силы словно покидали его. Такое случается и с прорицателями: их тоже совершенно истощают предсказания. А вы не устали, фрекен Дитлевсен? Нет, не устала, и силы не покинули меня. Но мне бы очень хотелось иметь место, где можно упражняться — писать настоящие стихи. Мне бы очень хотелось комнату с четырьмя стенами и дверью, которую можно закрыть. Комнату с кроватью, столом и стулом, с печатной машинкой или блокнотом и карандашом — и больше ничего. И да, дверь, которую можно запереть. Но всего этого не видать до восемнадцатилетия — пока не съеду из дома. Чердак с металлическими коробками был последним местом, где я находила покой. И подоконник моего детства. По пути домой мягкий майский воздух ласкает меня. Теперь по вечерам темнеет поздно, и я уже не мерзну в своем коричневом костюме. Жакет доходит только до талии, нижняя часть плиссированная. В этом костюме я испытываю приятное чувство, оттого что хорошо одета. Нина считает, что мне нужна одежда на смену, но денег нет. Двадцать крон в месяц я отдаю дома, где полностью питаюсь, десять идут в банк, и остается двадцать — даже немного меньше после оплаты страхования. Большую часть я трачу на сладости — мимо шоколадной лавки мне спокойно не пройти. Кроме того, деньги нужны на газированную воду в ресторанах, куда мы ходим с Ниной на танцы. Парни, которые могли бы платить за наши напитки, к сожалению, объявляются только после десяти вечера, когда мне приходится прощаться с радостями ночной жизни. Я немного задумываюсь над тем, какого юношу Нина выбрала для меня, и досадую, что не удастся его увидеть. Но если тетя умрет, маме нельзя оставаться одной. По пути домой я всегда заглядываю в детские коляски, потому что люблю смотреть на спящих маленьких детей, с ручонками, распростертыми на подушке в рюшах. Еще мне нравится наблюдать за людьми, которые так или иначе дают свободу своим чувствам. Мне нравится смотреть на матерей, ласкающих детей; я делаю небольшой крюк, следуя за молодой парой: они держатся за руки и откровенно влюблены друг в друга. Это вселяет в меня томящее чувство счастья и смутную надежду на будущее. Дома в гостиной меня поджидает мама, очень бледная и еще заплаканная. Но такой — в плену простого и настоящего чувства — она мне нравится. Тетя не умерла, отвечает она серьезно, но врачи говорят, ее дни сочтены. Сейчас главное — не дать ей понять, что́ с ней не так. Ни в коем случае ничего ей не рассказывай. Не расскажу, обещаю я. Мама идет готовить кофе, я рассматриваю спину спящего отца. Неожиданно замечаю, что он состарился и выглядит уставшим. Не могу указать на что-то определенное — это лишь мое впечатление. Отцу пятьдесят пять лет, и молодым я его не застала. Мама была молодой, потом моложавой и до сих пор находится в этом неустойчивом состоянии. Она любит убавить себе несколько лет даже перед нами, хотя нам отлично известен ее возраст. Она всё еще красит волосы и раз в неделю ходит в парилку, и от этих ее усилий я испытываю своеобразное чувство жалости — в них выражаются ее страхи, мне совсем не понятные. Мне остается лишь за ними наблюдать. Пока она расставляет чашки на столе, просыпается отец, протирает глаза и садится. Ты ей рассказала? — спрашивает он угрюмо. Нет, спокойно отвечает мама, можешь это сам сделать. У нас новая квартира, произносит он резко, на улице Вестенд. Шестьдесят крон в месяц, и понятия не имею, откуда брать деньги, когда снова окажусь безработным. Ерунда, грубо перебивает мама. Тове же платит двадцатку. Я прихожу в ужас, потому что им не следует планировать свое будущее с расчетом на мой взнос. Им ни в коем случае не стоит полагаться на меня, тем более за моей спиной. Я спрашиваю, почему об этом не рассказали раньше, и в ответ мама объясняет, что хотели сделать сюрприз. В квартире три комнаты; одна предусмотрена только для меня. Ее окна выходят на улицу — можно наблюдать за происходящим. Я всё равно немного радуюсь, потому что всегда мечтала о собственном углу. Черт побери, выходит из себя отец, что она будет в ней делать? Сидеть и кусать ногти или ковыряться в носу, а? Я злюсь — он совсем ничего не знает о своих детях. А когда злюсь, я всегда говорю что-нибудь, о чем позже сожалею. Я буду читать, отвечаю я, и писать. Он спрашивает, что, черт побери, я собралась писать. Стихи, кричу я. Я написала много стихов, и один редактор их даже похвалил. Вот видишь, говорит отец, потирая лицо громадной рукой. Она ненормальная. Ты знала, что она ввязалась в подобного рода вещи? Нет, коротко отвечает мама, но это ее личное дело. Если она хочет писать, то ей, естественно, нужна своя комната. Оскорбленный, отец молча берет пакет с едой, надевает куртку и собирается на работу. Надев шляпу, он немного стоит с неловким выражением. Тове, произносит он нежным голосом. Могу ли я как-нибудь посмотреть на твои — э-э — стихи? Я всё же немного в этом разбираюсь. Моя злость полностью исчезает. Да, можешь, отвечаю я, и он перед выходом неуклюже кивает мне. Отец умеет сожалеть и раскаиваться, но это качество отсутствует у мамы. После его ухода она забавляет меня рассказами о новой квартире, куда мы должны переехать первого числа. Три большие комнаты, говорит она, почти как залы. Очень приятно вырваться из этого пролетарского квартала. Она уходит в спальню, и я обвожу взглядом нашу маленькую гостиную. Смотрю на старый запылившийся кукольный театр, которому мы так радовались, когда отец его сделал. Вряд ли этот театр переживет переезд. Смотрю на обои c разными пятнами, происхождение многих из которых мне известно. Смотрю на жену моряка на стене, латунный кофейный набор в буфете, на дверную ручку, которую мама однажды сломала, громко хлопнув за собой дверью, и которую так никогда и не починили. Смотрю в окно на площадку с бензозаправкой и цыганской кибиткой. Я смотрю на всё это, вечно неизменное, и осознаю, что на самом деле ненавижу изменения. Сложно не терять самообладания, когда всё вокруг тебя меняется.

Кончилось лето, наступила осень. Суетливо раскрашенные листья носятся по улицам, и в коричневом костюме слишком холодно. Перешитое пальто Эдвина стало мне тесно, и я беру новое в рассрочку. Вопреки совету отца. Он считает, что каждый сам за себя в ответе и нужно следить, чтобы не задолжать кому-нибудь, иначе можно окончить в Суннхольме. Теперь мы живем на улице Вестенд на первом этаже в квартире номер тридцать два. Моя комната служит гостиной, когда я не занимаю ее, и от столовой отделяется лишь кретоновой занавеской в цветочек. Здесь стол на изогнутых ножках, два кожаных стула с подлокотниками и кожаный диван — всё куплено подержанным и в довольно изношенном состоянии. По ночам на диване сплю я, его изогнутая спинка не позволяет вытянуться во весь рост. Может, хотя бы так ты перестанешь сильно расти, с надеждой говорит мама. Я и сама часто задаюсь вопросом, сколько еще можно расти; кажется, я никогда не перестану. Мне скоро семнадцать, и я зарабатываю шестьдесят крон в месяц. Такая зарплата соответствует тарифам профсоюза. Я не совсем довольна моей комнатой — когда я захожу туда вечером, мама кричит из-за занавески: так тихо, что ты там делаешь? Как правило, я не занимаюсь ничем другим, кроме чтения книг отца, которые уже знаю наизусть. С таким же успехом ты можешь читать и здесь, кричит мама так, словно нас разделяет тяжелая металлическая дверь. Если у нее хорошее настроение, то она высовывается из-за занавески и спрашивает: Тове, стихи сочиняешь? Как правило, по вечерам меня не бывает дома. Вместе с Ниной сидим в «Лодберге», «Олимпии» или «Гейдельберге», пьем сладкую газированную воду и наблюдаем за танцующими в центре парами, будто сами вовсе не пришли сюда потанцевать. Обычно Нину забирают первой. Словно уверенная, что она теперь в хороших руках, я по-матерински улыбаюсь молодому человеку, который хочет ее пригласить. Одобрительно улыбаюсь, когда они кружатся мимо меня, и с интересом рассматриваю других людей в зале. Наверное, может показаться, будто я изучаю окружающих с намерением однажды написать о них книгу. Как по мне, так они могут верить во всё, что им вздумается, только не в то, что я всеми забытая девушка в погоне за женихом. Однажды, пока я танцую с юношей, сжалившимся надо мной, господин за соседним столом произносит вполголоса: даже слепая свинья находит трюфель. Это портит мне весь вечер. Нина говорит, что здесь становится интереснее после десяти часов, но разрешения гулять до полуночи мне не добиться. Мама и слышать об этом не хочет. Ко всему прочему, Нина собирается меня немного приодеть. Мы покупаем мне в рассрочку бюстгальтер с ватными вкладками и черно-красное платье фасона casaque[15]. Я не осмеливаюсь рассказать об этом дома и нахожусь с объяснением: Нина дала поносить. Вещи сильно помогают — к моему удивлению, ведь я остаюсь сама собой, с ватными вкладками или без. Мир хочет быть обманутым, удовлетворенно замечает Нина — ей искренне хочется, чтобы я пользовалась таким же успехом, как и она. В один из вечеров меня приглашает красивый и серьезный молодой человек. Он плохо одет; рассказывает, что послезавтра уезжает на гражданскую войну в Испанию. В танце он прижимается щекой к моему лицу, и хотя она меня немного царапает, я воспринимаю это как проявление нежности. Я приникаю к нему поближе, и тепло его рук впитывается в кожу моей спины. Я ощущаю легкую слабость в коленях и чувствую что-то, чего раньше никогда не испытывала от прикосновений другого человека. Может быть, и он испытывает то же самое, потому что в перерыве продолжает держать руки на моей талии, дожидаясь, пока музыка не начинает играть снова. Его зовут Курт, и он спрашивает разрешения проводить меня домой. Ты станешь, говорит он, последней девушкой до отъезда. Курт уже три года не работает и предпочитает пожертвовать жизнью ради большого дела, чем просто сгнить в Дании. Он живет на социальное пособие. Раньше работал шофером на одного владельца такси и не умеет ничего, кроме как водить автомобиль. Он подсаживается к нам за столик, и Нина улыбается, довольная: наконец-то у меня появился парень, за которого можно уцепиться. Хотя мы и обещали друг другу держаться подальше от безработных, других найти трудно. В десять Курт идет меня провожать. Ярко светит луна, и я немного взволнована. Рядом со мной по улицам идет мужчина, которому скоро предстоит умереть смертью героя. В моих глазах это отличает его от всех остальных. У него темно-синие глаза миндалевидной формы, черные волосы и алые, как у маленького ребенка, губы. У подъезда дома юноша берет мою голову в ладони и нежно целует. Он спрашивает, живу ли одна, и я отрицаю. Он снимает комнату у мерзкой хозяйки — приводить девушек домой она не позволяет. Пока мы нежимся в объятиях, мама открывает окно и кричит: Тове, поднимайся! В испуге мы отскакиваем друг от друга, и Курт интересуется: это твоя мать? Я не отрицаю, и нам пора расставаться. Курту нужно идти на улицу Троммесален, чтобы получить еду из лавки смёрребрёдов[16] — и хотя ее выдают в полночь, очередь придется занять за несколько часов. Он удаляется по почти пустынным улицам — и я смотрю ему вслед. Без пальто — руки он прячет в карманы пиджака. Он скоро умрет, и я больше никогда его не увижу. Дома я закатываю сцену из-за маминого вмешательства, но она отвечает, что я могу приглашать молодых людей подняться к нам, чтобы она убедилась, что в них нет ничего предосудительного. Она не желает, чтобы я связывалась с теми, кто не выдерживает испытания светом. Между прочим, ей стоит беспокоиться о другом: скоро тетя Розалия вернется из больницы, куда ее уже клали несколько раз. К нам домой она придет умирать. Так маме сказали врачи. Они больше ничего не могут сделать, и в больнице нет места для людей, которым уже нельзя помочь. Тетю Розалию положат рядом с мамой — в постель отца. Он же будет спать на диване в столовой. Это, объясняет мама, было бы невозможным в старой квартире — словно внутренний голос подсказал ей уговорить отца переехать. Однажды вечером, когда я возвращаюсь домой без кавалера, в подъезде навстречу попадается отец. Он выходит, а я вхожу. Вид у него взбешенный и озлобленный. Там Эдвин, произносит он. Он женился, не сказав никому. У него есть жена и квартира, и, возможно, они даже ждут ребенка. Ха, и ради него мы стольким пожертвовали. Прощай. Прежде чем отпереть дверь — теперь у меня есть ключ, — я напускаю на себя удивленный вид. Ох, произношу я, ты здесь? Они сидят в моей комнате, потому что Эдвин теперь — всего лишь гость, а таких приглашают в гостиную. Мама рыдает, у брата неловкий вид. Может быть, он сожалеет о своем упрямстве, которое и мне кажется излишним. Я хотел сделать сюрприз, объясняет он робко, и избавить вас от лишних расходов на свадьбу. Это только усугубляет положение. Мама оскорбленно спрашивает, неужели он считает, что они не могут себе позволить небольшой свадебный подарок. И разве они для него недостаточно хороши? Тогда Эдвин показывает фотокарточки своей жены. Ее зовут Грете, и у нее круглое лицо с ямочками. Мама внимательно изучает ее, нахмурив лоб. А готовить твоя жена умеет? — интересуется она, прекратив плакать. Эдвин не знает. Не похоже на это, отвечает она. Но и мама была не ахти какой поварихой — все ее блюда по консистенции напоминают цемент, потому что она слишком глубоко роет в мешке с мукой. За кофе и булочками она расспрашивает, сколько Эдвин платит за аренду и собирается ли его жена работать до рождения ребенка. Не собирается, и мама удивляется, как та будет убивать время. Совершенно ясно: у нее уже сложилось неблагоприятное мнение о Грете, и даже личное знакомство не поможет. Часы в столовой бьют одиннадцать, и Эдвин начинает собираться. Мы придем в воскресенье, произносит он удрученно. После его ухода маме очень хочется поболтать, а мне — побыть одной. Хочу побыть в одиночестве и подумать о Курте, хочу записать строки, которые посетили меня, пока я смотрела, как он уходит, ни одного-единственного раза не обернувшись. На углу Вестенд и Маттеусгаде находится пивная, где до двух ночи гремит оркестр под названием «Бинг и Банг». Из-за этого нам приходится почти кричать друг другу, в старой квартире было намного тише. Мама спрашивает, что это за молодой человек, с которым я целовалась. Я с ним танцевала, отвечаю я, больше мне ничего не известно. Она добавляет, что нужно добиваться свидания, прежде чем молодые люди успевают уйти. Она испытывает мучительный страх, что я никогда не выйду замуж, и готова оказать королевский прием любому, кто проявляет ко мне хоть какой-то интерес. Ты слишком привередлива, категорично заявляет она, в твоем случае это непозволительно. Наконец-то она уходит, и я сажусь за стол с изогнутыми ножками, достаю бумагу и карандаш. Я думаю о красивом молодом человеке, которому предстоит умереть в Испании, и пишу хорошее стихотворение. Оно называется «Моему мертвому ребенку» и никакого отношения к Курту не имеет. Но, не повстречав его, я бы не сочинила этого стиха. Закончив писать, я больше не печалюсь, что никогда не увижу Курта вновь. Я чувствую радость, облегчение и всё же грусть. Так жаль, что я не могу показать стихотворение ни одной живой душе и нужно ждать встречи с кем-нибудь похожим на херре Крога. Я дала почитать стихи Нине, и та считает, что они хороши. Отцу я показала только одно стихотворение, написанное на чердаке с металлическими коробками. Он утверждает, что это любительская поэзия — неплохое занятие, вроде его разгадывания кроссвордов. Подобные упражнения тренируют мозг, добавляет отец. Мне и самой себе не объяснить, почему так хочется опубликовать стихи, почему так хочется, чтобы люди, разбирающиеся в поэзии, могли им порадоваться. Просто я этого хочу. Это то, к чему я иду потайными и хитрыми путями. То, что каждый день дает мне сил вставать и идти в офис типографии, чтобы отсидеть восемь часов под недремлющим оком фрекен Лёнгрен. То, ради чего я перееду из дома в день своего восемнадцатилетия. «Бинг и Банг» бушует среди ночи, пьяные врываются в наш двор с черного хода пивной. Орут, стучат и дерутся, и лишь под утро во дворе и на улице наступает тишина.

Слухи о моем поэтическом даровании добрались до типографии, и теперь заказы приходят почти каждый день. Карл Йенсен принимает их и приносит фрекен Лёнгрен, которая до сих пор остается моим единственным прямым посредником. Я сочиняю песни для любых знаменательных дат, и, когда прихожу раздать конверты с зарплатой, рабочие застенчиво меня благодарят, я так же застенчиво отвечаю, что благодарить меня не за что. Я сочиняю песни и стенографирую братьям важные сообщения или некрологи о тех, кто из них умер. Их печатают в издании Ордена святого Георгия. Всё это не имеет почти ничего общего с работой в офисе, но в нее фрекен Лёнгрен не собирается меня посвящать, и во время ее отпуска всё оказалось на грани провала: я совсем ни в чем не разбираюсь. Когда мне исполнится восемнадцать, я начну искать настоящее рабочее место в офисе и ученицей больше не буду. Так я смогу больше зарабатывать. Когда мне исполнится восемнадцать, мир перевернется, и у нас с Ниной в распоряжении будут целые ночи. И тогда мне придется распрощаться со своим целомудрием — Нина просто одержима этим. Ей было всего пятнадцать, когда лесничий овладел ею. Отправляясь вечером гулять, она снимает обручальное кольцо. Она спит только с парнями, у которых есть работа, и я никогда не рассказывала ей о Курте. Я оставлю этот опыт для одной себя. Если бы я снимала комнату, то позвала бы его туда. Не уверена, пригласила бы я кого-нибудь другого, кто провожал и целовал меня в подъезде. Однажды в ответ на очередную придирку Нины к моей возмутительной девственности я заявляю, что сначала хочу обручальное кольцо. Я раньше об этом не задумывалась, но от этого решения мне становится легче. На самом же деле пока что мне повстречался лишь один-единственный человек, по-настоящему заинтересованный в моем целомудрии, и от этого немного неловко, ведь Нина уверяет, что все только и ищут девственниц. Теперь, когда тетя Розалия лежит больная у нас дома, маму меньше заботят мои дела. Дни напролет она сидит у кровати тети, разговаривает и смеется, вечером рано ложится и продолжает разговаривать лежа, пока одна из них не засыпает. В ее мире совсем не осталось места для отца, и, кажется, мама чувствовала бы себя совершенно счастливой — вот если бы еще тетя не была при смерти. Лицо у больной пожелтело, кожа так обтягивает кости, что выдается череп. Кожа так натянута, что рот не закрывается. Если к моему возвращению она еще не спит, то зовет меня, и я немного сижу рядом. Я стараюсь задерживать дыхание, потому что возле ее кровати стоит отвратительный запах — надеюсь, сама тетя его не замечает. Когда у нее случаются приступы сильной боли, мама спускается в пивную позвонить медсестре, которая приходит и делает укол с морфином. От него сознание у тети мутнеет, и она часто путает нас с мамой. Я скоро умру, Альфрида, обращается она ко мне как-то вечером. Я это хорошо знаю. Вам не нужно это скрывать от меня. Нет, отрицаю я грустно, ты всего лишь болеешь. Врач считает, что ты скоро поправишься. С Карлом было так же, отвечает она. Врач просил ничего не рассказывать больному. Я молча прячу ее тощие руки под одеяло, выключаю свет и иду к себе, куда из-за кретоновой занавески доносится отцовский храп. Мне бы хотелось откровенно поговорить с тетей — уверена, это бы ее обрадовало, но не осмеливаюсь из-за мамы, которая разыгрывает грустную комедию, пока тетя разыгрывает свою — будто ей ничего не известно. Думаю, я хотела бы знать правду, когда буду умирать. Думаю и о том, что если сейчас мне понравится парень, то пригласить его к нам я не смогу, хотя меня постоянно просит об этом мама: от тети смердит по всему дому. Мы все вместе ездили в Сюдхавнен навестить моего брата и его жену. Они живут в двухкомнатной квартире с небольшим количеством мебели, которую они взяли в кредит — узнав о нем, отец принимает угрюмый вид. Грете, небольшая, пухленькая и улыбчивая, всё время сидела на коленях у Эдвина, пока мама смотрела на нее, словно на вампира, который вот-вот высосет из него все силы. Мама почти не разговаривала с ней, и беседа не клеилась, поскольку мама тщательно избегала любого обращения к Грете. Я так устала от моей семьи — она преграждает мой путь всякий раз, когда я ищу свободы. Может быть, я не могу освободиться от семьи, пока не выйду замуж и не создам свою собственную. Однажды вечером мы сидим в «Лодберге» над своей газировкой, и один парень приглашает Нину потанцевать, а я как обычно остаюсь, и с материнской улыбкой наблюдаю, как развлекается молодежь. Вдруг передо мной склоняется молодой человек, и мы вместе танцуем на переполненном танцполе. Он напевает мне на ухо в такт музыке: парень из Рима, мимо него не пройти. Это про Муссолини, замечаю я. Узнала об этом случайно — моего брата возмутила эта песня, которую часто пела Лива Вил. Кто это? — спрашивает молодой человек, в ответ признаюсь, что не знаю. Мне лишь известно, что это итальянец, похожий на Гитлера, и сочинять датские песни в его честь не стоит. Ваша подруга танцует с моим товарищем, говорит он. Его зовут Эгон. А меня — Аксель. А вас как зовут? Тове, отвечаю я. Аксель хорошо танцует, и он никоим образом не наглеет во время танцев, в отличие от многих. У вас хорошо получается, хвалит он, лучше, чем у большинства девушек. Я рассказываю ему, что никогда не училась танцевать, и он отвечает, что это неважно. Я чувствую ритм. Очень редко кто-нибудь из юношей ронял хоть слово во время танца, и Аксель мне тоже нравится, пусть я еще его толком не разглядела. Мы проносимся мимо Нины и Эгона, я улыбаюсь ей, а юноши обмениваются приветствиями. Когда музыка прекращается, Аксель спрашивает, можно ли подсесть к нам за столик, и я соглашаюсь. Красивые глаза Нины сияют от радости, когда мы возвращаемся на свое место. Ей интересно, нахожу ли я Эгона привлекательным — да, нахожу. Он столяр, рассказывает она, и живет с родителями в частном доме на Амагере, а напротив — Аксель со своими. Тоже в частном доме. Юноши подсаживаются к нам, и я рассматриваю Акселя поближе. У него круглое дружелюбное лицо, и всё в нем напоминает о том, что когда-то он был ребенком. Светлые кудрявые волосы на лбу немного намокли, выражение голубых глаз доверчивое, и на подбородке глубокая ямочка, которая исчезает во время смеха. От него слегка пахнет молоком. Эгон ниже его, брюнет и выглядит старше. Нина любопытствует, сколько комнат у них в доме, и по ней видно, что она уже грезит о двух мальчиках из богатых семей, которые поднимут бедных девушек в свой беззаботный мир. Может быть, она даже решила бросить своего лесничего. Мне кажется, что он серьезный и тяжелый человек и Нина чересчур романтично рисует себе жизнь в деревне, которую он ей обеспечит. Ради забавы она называет его Космачом, но другим это не позволено. С ним она проводит каждые выходные, но мне с ним знакомиться запрещает. И ему тоже запрещает: вдруг он подумает, что я — дурная компания, точно так же, как моя мама считает Нину дурной компанией для меня. А кем вы работаете? — спрашивает она у Акселя, пока мы пьем заказанное нами пиво. Коллектором, отвечает он и приятно ей улыбается. Значения слова я не знаю, но Нина выглядит разочарованной. Ах, произносит она. Вы ходите со счетами и всё такое прочее? Езжу, поправляет он с заметным достоинством. Я езжу на машине. Ее лицо немного проясняется, и неожиданно она предлагает нам всем перейти на «ты». Мы пьем за это, и я бы предпочла сладкую газированную воду. Пиво мне не нравится. Уже одиннадцатый час — я неловко признаюсь, что мне надо уходить. Аксель галантно подскакивает и застегивает пиджак, очень широкий в плечах. Он высок, а колени у него сильно вывернуты внутрь. Он слегка поддерживает меня под руку, пока мы идем по заведению, и помогает в гардеробе надеть пальто. Мы бредем по прохладным улицам, где городское освещение затмевает свет звезд. Юноша рассказывает мне, что он приемный ребенок и его родители уже старенькие, но милые. К моему удивлению, он предлагает познакомиться с ними. Я соглашаюсь. Мне очень хочется найти постоянную девушку, произносит он по-детски наивно и прямолинейно. И старики очень ждут моей помолвки. Как и принято, мы целуемся в подъезде дома, но я замечаю, что он при этом не испытывает ничего особенного, даже когда я нежно прижимаюсь к нему. Он говорит: вчетвером мы отлично проведем время. Да, соглашаюсь я и обещаю в следующее воскресенье прийти в гости. Он с любопытством интересуется, девственница ли я, в чем ему и признаюсь. Он крепко хватает мою руку и трясет. Это я уважаю, тепло отвечает он. Разочарованная и сбитая с толку, я ложусь спать. Я задумываюсь, можно ли помолвиться с коллектором. Предполагаю, что это просто более красивое название для курьера на велосипеде — за тем исключением, что разъезжает он на машине.

Мы с Акселем официально помолвились через четырнадцать дней знакомства, в течение которых обращались друг с другом целомудренно, словно брат и сестра. Нина поведала Эгону, что я лягу в постель с Акселем, только получив кольцо, а тот передал всё Акселю, который преподнес это как собственную спонтанную идею. Итак, я помолвлена — мама в восторге. Она считает, что Аксель выглядит стабильным; как по внешнему виду жены Эдвина она определяет, что девушка не умеет готовить, так и по облику Акселя — что он не пьет. С моей мамой он ведет себя очень галантно, и она заявляет отцу, который ей не противоречит, что сразу видно: юноша хорошо образован. После нескольких вечеров с Акселем отец говорит: он никогда не учился ничему, кроме вождения автомобиля. А что, произносит мама раздраженно, этого недостаточно? Может быть, ты умеешь водить? Аксель обещал маме как-нибудь покататься, но я не придаю этому особого значения. Однажды, когда я ни о чем не подозревая сижу в офисе, с улицы вдруг доносится громкий сигнал, и фрекен Лёнгрен пялится в окно. Кто это такие вообще, произносит удивленно, машут в эту сторону. Вы их знаете? Покраснев от стыда, я отрицаю, потому что Аксель и мама размахивают руками как безумные и высовываются в окно под длинные и ритмичные сигналы клаксона. Должно быть, к кому-то сверху, произношу я с болью в голосе. Какая наглость, говорит фрекен Лёнгрен и плотно задергивает шторы. Дома я со злостью требую избавить меня от этого глупого махания, и мама отвечает, что она и Аксель отлично провели день. Они заезжали в кондитерскую, и он угощал. Глаза у мамы сияют, словно это она помолвлена. Родители Акселя — невысокие, старенькие и чрезвычайно милые. Они живут в бунгало в Каструпе. Отец работает мастером-бригадиром на фабрике, и это заметно по благосостоянию дома. Комната Акселя внизу — на цокольном этаже. У него есть радио, граммофон и больше трех сотен пластинок, которые, словно книги, выстроены в длинный ряд на полке. Соседняя комната отведена под бильярдную, где мы играем, дождавшись Нину и Эгона. Родители Акселя называют его Ассемэн[17] и обращаются как с маленьким. Как и со мной, с ними он очень ласков. В нем есть какая-то теплота, которая наполняет чувством защищенности и спокойствием. Однажды Нина сообщает о небольшой вечеринке у Акселя. Мы будем пить домашнее вино отца — его родители позволили. Будем танцевать и играть в бильярд, и после этого я доставлю Акселю большую радость и лягу с ним в постель. Если выпить, говорит Нина подбадривающе, то совсем не больно. Эгон тоже считает, что время пришло, рассказывает Нина, — со мной и Акселем словно никто не считается. Мы ни разу не заговаривали об этом, и он до сих пор уважает меня до неприличия. На вечеринку мы отправляемся вместе с Ниной, Аксель показывает себя заботливым хозяином. Он открывает бутылки, ставит пластинки, и от вина становится весело: у него совсем не такой отвратительный вкус, как у пива. В перерывах между танцами Эгон целует Нину. Она смеется: если бы только Космач видел. Она посвятила в свою тайну Эгона, и они вместе издеваются над Космачом: представляют, как тот сидит на пороге дома и набивает вечернюю трубку, любуясь закатом солнца. Мы все вместе громко хохочем над этой красочной картиной. И тут появляется Нина, добавляет Эгон, воодушевленный своим успехом, с тремя сопливыми детьми, цепляющимися за ее платье, вытирает руки о фартук и произносит: папочка, время вечернего кофе. Аксель совсем меня не целует и с каждым часом выглядит всё серьезней. Мне почти больно за него, ведь он так похож на ребенка. Сама же я весела от вина и одержима мыслью, что скоро с этим будет покончено. Хуже, чем всем остальным, не будет. В какой-то момент за полночь Нина и Эгон проскальзывают в бильярдную и запирают за собой дверь. Что вы там делаете? — довольно неуместно кричит им вслед Аксель. Он неуверенно и испуганно смотрит на меня. Ну, говорит он, пока приготовлю постель. Он делает это неспешно, движения скрупулезные. Сними одежду, стыдливо произносит он, — по крайней мере, хоть что-нибудь. Это напоминает прием у врача. Может, сначала поговорим? — спрашиваю я. Давай, соглашается он, и мы садимся — каждый на свой стул. Он наливает бокалы до краев, и мы жадно их осушаем. Тебе бы стоило, произносит он заботливо, поставить пломбы на передние зубы. Да, отвечаю я с удивлением. В отличие от других процедур, прием у дантиста стоит денег. Я не могу себе это позволить, объясняю я. Аксель предлагает заплатить и, так как я не уверена, что могу согласиться, добавляет, что однажды ему всё равно придется меня содержать. Тогда я благодарю его и с удовольствием позволяю оплатить пломбы. Просто жаль, потому что в остальном ты такая красивая. Неожиданно из бильярдной доносится вой, и мы оба вздрагиваем. Это Эгон, замечает Аксель, он такой страстный. А ты тоже? — осторожно спрашиваю я, потому что очень хочу подготовиться к такому страстному реву. Нет, честно признается Аксель, не особенно пылкий. И я тоже, как мне кажется, в ответ признаюсь я. В его глазах мелькает надежда. Мы могли бы, произносит он с этой надеждой, отложить до другого раза? Тогда они примут нас за совсем ненормальных, говорю я и киваю в сторону бильярдной. Нет. Ну, мы можем выключить свет. Аксель гасит лампу. Я крепко сжимаю зубы и лежу, прислушиваясь к его теплым, дружелюбным, успокаивающим словам. Всё совсем не так плохо, и он не издает никаких звероподобных звуков. Затем он снова зажигает свет, и мы оба смеемся от огромного облегчения, что всё позади и что это не было чем-то особенным. Должен признаться, говорит он, у меня раньше никогда не было девственниц. В дверях появляются Нина и Эгон — с рдеющими щеками и сияющими глазами. Они переводят взгляд с кровати на нас, потом друг на друга, будто это исключительно их заслуга и это не обсуждается. Мы продолжаем танцевать, ведь если я с Акселем, мне можно поздно возвращаться домой. С ним мне можно всё, и если бы моя мама узнала о случившемся, это бы ее совсем не огорчило. Позже Нина интересуется, понравилось ли мне, и я, конечно, отвечаю: да. Она уверяет, что с каждым разом становится всё лучше и лучше, но я совсем и не думала, что эта процедура повторится. На самом деле я считаю это событие совершенно незначительным в своей жизни, даже приблизительно не настолько важным, как мимолетная встреча с Куртом и ее возможное развитие. Я всё равно делаю запись в дневнике (веду его с момента появления собственной комнаты): пока в бильярдной Нина отдавалась Эгону всем своим теплым, страстным телом, я чистым и невинным «да» отвечала на вопрос Акселя о своей девственности, и так далее. В дневнике сплошная романтика. Я храню его в родительской спальне в верхнем ящике комода, для которого сделала дополнительный ключ. Здесь же хранятся мои «настоящие» стихи, три термометра и пять или шесть презервативов. Последние предметы я украла в медицинской фирме, потому что в какой-то момент подумывала об открытии магазина медицинских принадлежностей. Но меня уволили до того, как я успела запасти достаточно. К моему большому облегчению, Аксель продолжает обращаться со мной в точности как прежде и никогда не упоминает о той неловкой интерлюдии. Я верю, что Аксель делает всё, что приказывает Эгон, как и я склонна выполнять всё, что прикажет Нина. С ней наедине я притворяюсь, что часто остаюсь с Акселем, и, может быть, он говорит Эгону то же самое. Днем Аксель разъезжает с моей мамой, она остается ждать его в фургоне, пока тот поднимается к клиентам. Он работает на мебельную фирму и рассказывает, что среди клиентов много шлюх. Моя подозрительная мама считает, что он очень много времени проводит наверху; в ответ он объясняет, что из них особенно сложно выбить деньги. Мама утверждает, что на него не стоит рассчитывать, но на самом деле мне всё равно, спит ли он с проститутками. Я считаю, что это не касается ни меня, ни моей мамы. Хуже, что я замечаю некую прохладу в отношении его родителей ко мне, когда бываю у них. Не понимаю, что я им сделала. Иногда ловлю на себе строгий взгляд его матери, когда она думает, что я этого не вижу. Она совсем небольшая и всегда одета в черное, как и моя бабушка. Глаза у нее умные, карие глаза, а волосы сплошь седые. Без фартука я не видела ее ни разу. Аксель обещал, спрашивает она как-то вечером, оплатить тебе дантиста? Да, отвечаю я, неприятно взволнованная. Он мало зарабатывает, предупреждает мать. Боюсь, тебе придется платить самой. Я чего-то не до конца понимаю. Однажды меня приглашают к ним на ужин, и я прихожу немного раньше Акселя. У его родителей очень серьезный вид. Мать произносит: Аксель не для тебя. Он никогда не сможет содержать жену, и ты слишком хорошая для него. Позволь мне, просит отец, останавливая ее жестом. Дело в том, что нам приходилось много раз платить фирме, когда случалась недостача. Я имею в виду, когда Аксель присваивал себе чужие деньги. В финансовых вопросах он еще дитя. Мы думали, что помолвка с порядочной девушкой как-то поможет, но этого не произошло. Он наш единственный сын и самое большое горе. Он бросил одиннадцать мест обучения, и у него на уме только машины и граммофонные пластинки. Он хороший парень, защищает Акселя мать и вытирает глаза, но легкомысленный и безответственный. Мне он очень нравится, отвечаю я. В содержании я вовсе не нуждаюсь. Я могу жить за счет своих стихов. Последнее вырывается из меня случайно, и я с ужасом смотрю на его родителей. Они не выглядят особо удивленными. Я была уверена, говорит его мать, что ты необычная девушка. По тебе заметно. Вдруг подъезжает Аксель и тормозит, скрежеща по гравию. Он часто добирается до дома на фургоне компании. Звонит в дверь, и мать роняет: теперь не говори, что тебя не предупреждали. Я раздумываю над этим несколько дней и очень рада, что по мне заметно, что я необычная. Еще недавно меня бы это расстроило. Я много думаю о своем женихе и прихожу к решению, что он не годится в спутники жизни для девушки, желающей попасть в высшие круги. Но заставить себя разорвать помолвку я не могу. Мне жаль Акселя, который всегда галантен, обходителен и уважителен со мной. Мою маму тоже начинает удивлять, что у Акселя всегда водятся деньги и зачем он так долго задерживается наверху у проституток. Она перестает его сопровождать и советует мне задуматься и поискать кого-нибудь другого вроде Эрлинга, который хотел стать школьным учителем и которого я отвергла, будто за моей дверью выстроилась целая очередь из молодых людей. У Нины серьезный кризис: она подумывает бросить Космача и выйти замуж за Эгона. В ответ на историю об Акселе она советует разорвать с ним отношения сразу, как только дантист закончит работу. Пломб почти не видно, и Нина считает: когда они будут готовы, я заполучу любого, кого только пожелаю. Мои формы наконец-то немного округлились, отмечает она, а мужчины обращают на это внимание. Но мне так хорошо рядом с Акселем, потому что на самом деле он очень мне симпатичен. В его компании хорошо и спокойно. Я перестаю ходить к его родителям, а он — к моим. Моя мама держится с ним прохладно, а отец задает вопросы, только доказывающие невежество Акселя. Что ты думаешь об Олимпиаде? — спрашивает отец. Не скандал ли это? Он имеет в виду Олимпиаду в Берлине, где выступают наши пловчихи, но Акселю ничего об этом не известно. Он лишь чуть-чуть знает о Гитлере и ситуации в мире и не читал «Последнего гражданина» Эрнста Глезера. Я читала — поэтому много знаю о преследовании евреев и концентрационных лагерях, и от этого всего мне становится страшно. С Акселем так приятно, потому что он не знает совершенно ничего о вещах, которые вселяют страх в человека в наше время. Это не значит, что он дурак, но перекрестные допросы отца нацелены только на то, чтобы доказать обратное. Аксель замечает это и прекращает приходить. Теперь во время наших свиданий нам некуда податься, кроме ресторанов и улиц. Однажды он встречает меня после работы, и мы молча плетемся по улице Х. К. Эрстедсвай. Ясно, что он хочет мне что-то сказать. Наконец решается. Я думал о том, говорит он, что нам стоит разорвать помолвку. Я никогда не был по-настоящему влюблен в тебя. И я, признаюсь в ответ, я тоже никогда не была влюблена в тебя. Не была, повторяет он, это я хорошо знаю. Смущенный, он переходит на быстрый шаг, и, чтобы идти рядом, мне приходится бежать рысцой. Скоро мне исполнится восемнадцать лет, произношу я, хотя и не знаю, какое это имеет отношение к делу. Да, отвечает он, и ты станешь совершеннолетней. Мы идем немного, не произнося ни слова. Моя мама считает, объясняет он, что ты слишком хороша для меня. Тебе надо выйти замуж за кого-то, у кого много денег и кто читает книги и всё такое прочее. Да, отвечаю, я тоже так считаю. В подъезде дома он, как обычно, нежно целует меня и снимает кольцо со своего пальца. Кладет его в карман, и мое попадает туда же. Может быть, говорит он, мы еще увидимся. Его короткие жесткие ресницы в последний раз царапают мне щеки. И он уходит по улице Вестенд — ноги ножницами и гибкая мальчишеская спина. Оборачивается и машет мне. Пока, кричит он. Пока, кричу я в ответ и тоже машу. Я поднимаюсь наверх и, прежде чем вставить ключ в замочную скважину, делаю глубокий вдох, потому что запах становится хуже и хуже. Я захожу к маме и тете Розалии. Я больше не помолвлена, сообщаю я. Ну и хорошо, отвечает мама. В нем не было ничего особенного. Да, соглашаюсь я и замолкаю. Маме не объяснить, что особенного было в Акселе. Что-то особенное есть, доносится с кровати мягкий тетин голос, во всех людях, Альфрида. И мы обе знаем, что она думает о дядя Карле.

Свернув утром за угол на узкую улицу в Фредериксберге, где находится типография, я замечаю, что флаги в палисаднике перед зданием конторы приспущены. Сразу же приходит на ум: может быть, умерла фрекен Лёнгрен, и это наполняет меня зловещей радостью. Теперь мне будет разрешено сидеть за коммутатором и разговаривать по телефону. Нине я смогу звонить так часто, как только пожелаю. В несколько приподнятом настроении я поднимаюсь по ступенькам, но, переступив порог, вижу: фрекен Лёнгрен расположилась на своем привычном месте и трубно сморкается. Она такая красная, будто долго сидела под палящим солнцем. Мастер умер, произносит она с надрывом, это совершенно неожиданно. Он был вместе с братьями в ложе. Во время беседы рухнул на стол. Сердечный приступ, ничего не поделаешь. Я молча сажусь за своем место. Мастер был очень скуп на слова, чего многие побаивались, даже сыновья. Ему с трудом удавалось изъясняться письменно, и я всегда приукрашивала стиль в письмах к братьям и некрологах о них: надиктованное он всё равно никогда не запоминал. За исключением диктовки, он никогда не заговаривал со мной. Фрекен Лёнгрен таращится на меня с упреком, пока я веду рабочие списки. По крайней мере могли бы принести соболезнования, говорит она. А что это такое? — спрашиваю я. Не удостоив меня объяснением, она возвращается к газете. Вы слушали выступление короля Эдуарда об отречении? — спрашивает она. Это было так трогательно. Оставить трон ради женщины! И он такой красавчик. Всё равно Ингрид его не заполучить. Он похож на Лесли Говарда, отваживаюсь я произнести в ответ. Теперь ее черед спрашивать, кто это такой. Она показывает мне фотографию миссис Симпсон и говорит: удивительно, как он мог влюбиться в такую женщину, почти старуху. Можно было бы еще понять, если бы в юную девушку. Она проводит по своей прическе старой девы, будто ее осеняет мысль, что мир лучше бы понял короля, если бы всему виной стала она. В молодости он был красивым, произносит она мечтательно и, оказывается, подразумевает Мастера. Карл Йенсен похож на него, вы так не думаете? Я куплю черный костюм для похорон, я перед ним в долгу. А что наденете вы? Хотя можете спокойно идти в своем костюме, сейчас весна. Смерть и отречение развязали ей язык. Она считает, что теперь точно грядут большие перемены, которые, несомненно, приведут к моему увольнению. Мое устройство на работу было исключительно прихотью Мастера. От этих светлых перспектив я наполняюсь радостью и надеждой. Еще полгода — и мне исполнится восемнадцать лет; давно пора переехать от родителей. В любом случае у них теперь тяжело дышится. Тете Розалии осталось недолго, и беззаботные разговоры с мамой полностью прекратились. Тетя не в состоянии есть, и у нее сильные боли. Отец крадется по дому словно преступник: стоит ему только попасться маме на глаза, как она начинает ворчать. Эдвин и Грете до сих пор не побывали у нас, потому что мама, убитая горем, не справляется с домашними хлопотами. Ночью она спит совсем мало, поэтому я раздобыла будильник и сама готовлю утренний кофе. Вечера я провожу с Ниной, которая после борьбы с собой всё же порвала с Эгоном: она все-таки предпочитает жить в сельской местности с Космачом. Почти каждую ночь после закрытия ресторанов я стою в подъезде и целую какого-нибудь парня, как правило безработного, которого больше не увижу. Под конец я уже не отличаю их друг от друга. Но я начала жаждать этого сердечного единения с другим человеком под названием «любовь». Я жажду любви, не зная, что это. Я верю, что повстречаю ее, как только съеду из дома. И мужчина, которого я полюблю, будет не таким, как все. Ему не обязательно быть молодым — я вспоминаю о херре Кроге. И совсем не обязательно быть особенно красивым. Но обязательно — любить поэзию и быть осведомленным, чтобы посоветовать, как поступить с моими стихами. Попрощавшись с очередным ночным ухажером, я записываю любовные стихи в дневник, который пришел на смену детскому альбому. Некоторые из них хороши, другие не слишком удались. Я научилась их различать. Больше не читаю так много стихов, иначе сразу начинаю писать что-либо их напоминающее. Похороны Мастера — ужасное испытание для меня. Карл Йенсен выступает на кладбище с речью перед работниками и семьей. Ветер уносит слова в другом направлении, и мне ничего не слышно. Я стою позади, как самый молодой и незначимый персонал, рядом со мной — укладчица[18], она на последних месяцах беременности. Начинается дождь, и я мерзну в своем костюме. Неожиданно приходит в голову: может, и я беременна — странно, что раньше над этим не задумывалась. Очевидно, и Аксель над этим не задумывался. Как узнать, беременна ли ты? Неожиданно мне кажется, что у меня все возможные признаки, и если это правда, то я не знаю, как быть. Нина уверяла меня, что не может иметь детей, иначе бы уже давно родила. Она говорит, что парни никогда за этим не следят — им до этого нет никакого дела. Мама всегда повторяет, что мне нельзя заявиться домой с ребенком, но особенно меня заботит, какой это станет помехой на моем неопределенном пути к такой же неопределенной цели. Мне бы очень хотелось малыша, но не сейчас. Всему свое время. После окончания речи все идут пить кофе или пиво, я же отпрашиваюсь у фрекен Лёнгрен — моя тетя при смерти. Фрекен, кажется, не верит, но мне это безразлично. Я направляюсь домой и заглядываю в зеркало в коридоре. Мне кажется, я ужасно выгляжу. Прикасаюсь к груди, и, кажется, она болит. Я представляю себе пирожное с кремом, и, кажется, меня тошнит. Я глажу плоский живот, и, кажется, он вырос. В пять часов я стою на улице Пилестреде рядом с «Берлинске Тиденде», поджидая Нину. Делюсь с ней своими опасениями, на что она советует сходить к врачу. На следующий день я не иду на работу, а поднимаюсь к старому мерзкому доктору Боннесену и с трудом рассказываю о своем деле. Вам всё было хорошо известно, раздраженно ворчит он, прежде чем вы решились на такие выходки. Он протягивает баночку для сбора мочи, и наутро я возвращаю ее полной. Следующие несколько дней фрекен Лёнгрен спрашивает меня, где я витаю, раз не слышу, что мне говорят. Ее собственные мысли до сих пор скачут от Мастера к герцогу Виндзорскому и обратно. Ее пытливый взгляд я ощущаю физической болью и искренне надеюсь на обещанное увольнение. Через несколько дней я наконец-то узнаю, что не беременна, и испытываю огромное облегчение. Я большой романтик, признается фрекен Лёнгрен, пока листает еженедельник с фотокарточками самых известных в мире пар. Поэтому я могу расплакаться от подобных вещей. А вы можете? Неужели в вас нет и капли романтики? В таких вопросах всегда таится укор, и я тороплюсь убедить ее, что очень романтична. Это слово наводит меня на мысль о смуглых бедуинах с кривыми саблями, о подсвеченных луной ночах у реки — темно-синих, звездных ночах. Я думаю об одиночестве или полном отсутствии семьи или родственников, о мансарде, о сальной свече, о царапанье ручки по бумаге и о мужчине, чье лицо и имя пока скрыты от меня. Да, отвечает фрекен Лёнгрен задумчиво, я тоже считаю, что вы романтичная натура. Иначе бы не писали такие красивые песни. Она добавляет: почему бы вам не сделаться поэтом для торжеств?[19] Зарабатывали бы большие деньги. На мгновение я задумываюсь, что могла бы выставить табличку в окне. Сочиняю песни для любой оказии. И мое имя внизу. Мама, скорее всего, не захочет, чтобы у нас в окне было такое объявление. Однажды, немного спустя после похорон Мастера, она будит меня в ночи. Идем, говорит она, думаю, время пришло. Ее лицо неузнаваемо от слез. Тело тети изогнуто аркой, голова запрокинута назад так, что жесткие сухожилия на шее напоминают толстые канаты под желтой кожей. Она страшно хрипит, и мама шепчет, что она без сознания. Но глаза открыты и вращаются в орбитах, словно хотят из них вылезти. Мама просит позвонить врачу. Я быстро одеваюсь и в пивной на углу прошу разрешения позвонить — «Бинг и Банг» шумит на заднем фоне. Врач — приятный мужчина, долго и скорбно смотрит на тетю. Может быть, дать ей последний? — вынимая шприц, он словно обращается к самому себе. Да, просит мама, страшно смотреть на нее в таком состоянии. Да, да. Он укалывает тетю в тощую ногу, и немного погодя все ее мышцы расслабляются. Глаза закрываются, и она начинает храпеть во сне. Спасибо — мама благодарит врача и провожает его, забыв о своей помятой ночной рубашке. Мы вместе сидим у смертного одра, и никому не приходит в голову разбудить отца. Тетя Розалия принадлежит нам, для него же она была малозначимой фигурой. Глубоко ночью тетя перестает храпеть, и мама прикладывает ухо к ее рту, чтобы почувствовать, дышит ли она еще. Всё кончено, говорит мама. Слава богу, она обрела покой. Мама опускается на стул и смотрит на меня беспомощным взглядом. Мне ее очень жаль, и я чувствую, что нужно приласкать и поцеловать ее — нечто совершенно невозможное. Под этим ее взглядом я даже не могу плакать, хотя и знаю: однажды она припомнит, что я не плакала даже при тетиной смерти. Это будет произнесено в доказательство моего бессердечия — возможно, когда я соберусь съехать из дома. О своем намерении я ей еще не сообщала. Мы сидим рядом друг с другом, но между нашими руками — целые мили. И это теперь, говорит мама, когда ей предстояло начать новую жизнь. Да, поддерживаю я, но зато она больше не страдает. Несмотря на позднее время, мама готовит кофе, и мы пьем его в моей комнате. Завтра, произносит мама, мне нужно рассказать об этом тете Агнете. За всё время, пока больная лежала здесь, она навещала нас всего лишь три раза. Когда мама начинает злиться из-за поведения других, она временно спасена от чувства глубокой безнадежности. Она вспоминает, как тетя Агнете в важные моменты всегда их подводила, даже в детстве. Она постоянно доносила на своих сестер: ей вечно нужно было быть немного лучше. Я даю маме высказаться — так мне не приходится что-то говорить. Я огорчена смертью тети Розалии, но не настолько, как если бы я была ребенком. В эту ночь я сплю с окном нараспашку, несмотря на шум «Бинга и Банга», и с нетерпением жду, когда этот отвратительный гнилостный запах выветрится из квартиры. Смерть — не нежное погружение в сон, как я когда-то считала. Она безжалостна, мерзка и зловонна. Я обнимаю себя и радуюсь своей молодости и здоровью. В остальном моя юность — не более чем простой изъян и помеха, от которых мне быстро не избавиться.

Мы только ради тебя и переехали, со злобой произносит мама. Чтобы у тебя появилась комната, где ты можешь сочинять. Но тебе это безразлично. Сейчас отец снова остался без работы. Без твоих денег нам не обойтись. Отец садится и трет глаза. Обойдемся, произносит он сурово, спокойно обойдемся. Дела плохи, если ты не можешь обойтись без своих детей. Ты отдаешь им всё, а когда приходит пора пожинать плоды, они исчезают. Так было с Эдвином. С Эдвином было иначе, перебивает мама, он — мальчик. Она говорит это из чистого упрямства, и мне дышится легче, потому что теперь ссора завязывается между ними. Мы сидим в столовой за обедом. Это уже стало привычкой: из-за постоянно меняющегося графика отца мы едим горячее в полдень, хотя сейчас разницы никакой. Я тоже безработная. Меня уволили из конторы за две недели до дня рождения. Но послезавтра я приступаю к новой работе и даже нашла себе комнату. Я въезжаю туда завтра, о чем и объявила родителям. Как раз об этом они спорят, пока я убираю тарелки. У нее нет сердца, в слезах произносит мама, в точности как и не было у моего отца. В ночь, когда умерла Розалия, она сидела как бревно, не уронив ни единой слезы. Это было так ужасно, Дитлев. Нет, огрызается отец, в глубине души она хорошая. Ты просто совсем неправильно воспитала детей. А ты, кричит мама, а ты, случайно, не воспитывал их? Чтобы они стали социалистами и подтирали сопли бородой Стаунинга. Нет, после смерти Розалии и переезда Тове мне незачем жить. Ты всегда валяешься и храпишь — неважно, есть работа или нет. Со скуки можно повеситься от такого зрелища. А ты, отвечает разъяренный отец, у тебя в голове нет ничего, кроме твоих родственников и королевского двора. Тебе лишь бы сбежать в парикмахерскую, и не волнует, голоден ли твой мужчина. Теперь мама рыдает — к счастью, от злости, а не от переживаний из-за моего переезда. Муж, воет она, что за муж мне достался? Ты даже больше не желаешь ко мне притрагиваться, но мне не сто лет и в мире есть и другие мужчины. Бах! Она грохает дверью спальни, где кидается на кровать и продолжает реветь так, чтобы было слышно во всем доме. Я снимаю скатерть и складываю ее. Переселившись в квартал получше, мы уже не стелим на стол газету «Социалдемократен», и мне больше не приходится смотреть на мрачные рисунки Антона Хансена про нацистскую Германию. Отец яростно трет рукой лицо, будто хочет стереть все его черты, и устало произносит: у мамы трудный возраст. Шалят нервы. Не забывай об этом. Да, отвечаю я неловко, но, отец, я хочу жить собственной жизнью. Хочется просто быть самой собой. Для этого у тебя есть своя комната, говорит он. В ней ты можешь быть самой собой и писать любые стихи, которые только пожелаешь. Сама не вижу этому причины, но я ненавижу, когда они упоминают мои стихи. Дело ведь не только в этом, бросаю я в ответ и направляюсь к занавеске. Я хочу, чтобы у меня было место, куда я могу пригласить друзей. Ах вот что, говорит он и снова трет лицо, да, этого мать не позволит. В любом случае береги себя. Да, обещаю я и наконец-то проскальзываю к себе. Упаковываю немногочисленное имущество, но, чтобы опустошить полку комода в спальне, нужно дождаться, пока мама вернется в гостиную. Комнату я сняла в Остербро: если остаться в Вестербро, переезд кажется ненастоящим. Хозяйка мне не нравится, но комнату я всё равно взяла — она стоит лишь сорок крон в месяц. Я всё еще расплачиваюсь за зимнее пальто и дантиста, но денег должно хватать, потому что в Валютном центре[20] буду получать сто крон ежемесячно. Моя хозяйка крупная и грузная. У нее растрепанные обесцвеченные волосы и такая драматичная внешность, будто в любую минуту что-то должно случиться. В гостиной — большой портрет Гитлера. Поглядите-ка, сказала она, когда я приходила снимать комнату, красавчик, правда? Однажды он будет править всем миром. Она состоит в национал-социалистической немецкой рабочей партии и предлагает мне присоединиться — им хочется иметь в своих рядах датскую молодежь. Я отказываюсь, ведь в политике я ничего не смыслю. Меня совсем не касается, какая у меня хозяйка. Главное — комната дешевая. Я въезжаю на следующий же день. Добираюсь на трамвае с чемоданом и не вместившимся в него будильником. Он начинает звенеть между остановками, и я глупо улыбаюсь, пытаясь его выключить. Это очень особенный будильник, с которым умею обращаться только я. Он словно сердитый старик-астматик, и когда становится медлительным и скрипучим, я бросаю его на пол. И он снова начинает тикать, нежно и вежливо. Хозяйка встречает меня в том же просторном кимоно, в котором была в первый день, и выглядит всё так же драматично. Вы же не помолвлены, нет? — уточняет она, держась рукой за сердце. Нет, отвечаю я. Слава богу — она облегченно выдыхает, будто опасность миновала. Мужчины! Когда-то я была замужем, дружочек. Выпив, он колотил меня до сплошных синяков, и мне приходилось его содержать. В Германии такое не пройдет, Гитлер такого не терпит. Если люди не хотят работать, их отправляют в концентрационный лагерь. Будильник очень громко звенит? Я ведь плохо засыпаю, а здесь всё хорошо слышно. Мой будильник звенит так, что его слышно на всю округу, но я уверяю, что он почти беззвучный. Наконец-то она оставляет меня в покое, и я могу нормально осмотреться в своем новом доме. Комната весьма маленькая. В ней — диван с обивкой в цветочек, кресло в таком же стиле, стол и старый комод с кривыми разболтанными ручками на ящиках. В одном из них торчит ключ — значит, у меня будет какое-то место для себя. В углу висит занавеска, за ней спрятана штанга. Она должна служить гардеробом. Тут же — разбитый умывальник с кувшином. К сожалению, здесь так же холодно, как в Нининой комнате, и печки нет. Разместив одежду за занавеской, я отправляюсь купить стопку листов бумаги для печатной машинки. На последние десять крон одалживаю машинку и, вернувшись, ставлю ее на покосившийся стол. К нему подтаскиваю кресло, но стоит мне в него сесть, как оно разваливается. За свои сорок крон я всего-то и желала, что стол и стул, но, может быть, за это нужно дороже заплатить. Я выхожу и стучу в дверь гостиной, где хозяйка слушает радио. Фру Сур, говорю я, кресло сломалось. Могу ли я одолжить самый обыкновенный стул? Она таращится на меня, словно я сообщила о настоящем несчастье. Сломалось? — повторяет она. Это было отличное кресло. Еще со времен моей свадьбы. Она направляется в комнату, чтобы оценить ущерб. Вы должны возместить мне пять крон, заявляет она и протягивает руку. Я отвечаю, что денег до первого числа нет. Хозяйка сердито сообщает, что прибавит сумму к аренде. Она выходит из моей комнаты, а я следую за ней с просьбой об обыкновенном стуле. Обдирательство, говорит она и снова хватается за сердце, до чего же накладно сдавать комнаты. Небось еще станете таскать в дом мужчин. Она умоляюще смотрит на Гитлера, будто он самолично будет выгонять потенциальных гостей. Хозяйка направляется в другую комнату, где вдоль стены стоит целый ряд жестких стульев с прямой спинкой. Вот, произносит она недовольно и выбирает самый потрепанный, возьмите этот. Я вежливо благодарю ее и возвращаюсь в комнату. По высоте стул хорошо подходит к столу. Я полностью отдаюсь перепечатке на чистовик своих стихов, будто от этого они станут лучше. Работая, наполняюсь спокойствием и мечтаю, как однажды стихи попадут в книгу, и эта мечта разыгрывается в еще более сильных и ярких красках, чем прежде. Неожиданно в дверях появляется хозяйка. Вот эта штука, говорит она и тычет в машинку, отвратительно шумит. Точно пулемет. Я уже почти закончила, уверяю я. Впредь буду печатать только по вечерам. Ах, хорошо. Она трясет своей желтоволосой головой. Но не позже одиннадцати. Здесь всё отлично слышно. Вы, случаем, не хотите вечером послушать выступление Гитлера? Я ни одной его речи не пропускаю, они непревзойденные. Мужественные, четкие, звонкие! В восхищении она так машет руками, что видна ее объемная грудь. Нет, отвечаю я боязливо, не думаю, что вечером буду дома. Но я буду, потому что Нина у своего лесничего и податься мне некуда. Я мерзну даже в пальто и не могу собраться начать писать — Гитлер ревет сквозь стены, словно он стоит рядом со мной. Его слова, свирепые и рычащие, сильно меня пугают. Он рассказывает об Австрии, и я застегиваю пальто до самого ворота, поджимаю пальцы в ботинках. Ритмичный крик «хайль» постоянно перебивает его, и в комнате нет ни одного укромного уголка, где я могла бы спрятаться. Выступление заканчивается, и ко мне входит фру Сур с сияющими глазами и пылающими от возбуждения щеками. Вы его слышали? — восторженно кричит она. Поняли, что он говорил? Да его и понимать-то не надо. Слова прямо сквозь кожу проникают, точно жар в парилке. Я каждым словом упивалась. Может, чашечку кофе? Я вежливо отказываюсь, хотя не пила и не ела целый день. Отказываюсь, потому что не хочу сидеть под портретом Гитлера. Кажется, что он заметит меня и найдет способ раздавить. То, чем я занимаюсь, — это «дегенеративное искусство», и я помню, что́ херре Крог рассказывал о немецкой интеллигенции. На следующий день я приступаю к работе в Валютном центре наборщицей текста, а Гитлер нападает на Австрию.

А вы умеете танцевать кариоку? Я отрываюсь от стенограммы: нет, не умею. Смотрю на секретаря, для которого стенографирую, он очень красивый, но работы своей всерьез не воспринимает. Лениво развалился на стуле и отхлебывает пиво, которое стоит рядом с ним. Он громко зевает, не прикрывая рот рукой. Ну, устало произносит он, и откуда же мы такие? Мы сидим в огромном помещении в мансарде. Всё заставлено столами секретарей. Когда требуется наборщица, звонят в наш отдел, и управляющая посылает одну из девушек наверх. Работа эта мне нравится, но секретари приводят меня в отчаяние. Им бы только болтать, пока перед ними лежит голубая папка с красной надписью «Срочно!». Внутри — заявки на всё, что только возможно, и к каждой прилагается трогательное письмо с объяснением, что отказ практически приведет к самоубийству. Каждый заявитель пишет о неотложных, строго личных причинах: почему именно ему должны разрешить ввоз товаров. Я отлично танцую кариоку, но время сейчас рабочее и зарплата у меня теперь выше, чем когда-либо. Хватит уже хмуриться, улыбается секретарь, а то морщины навсегда останутся. Я стремглав несусь вниз по лестнице в комнату наборщиц, чтобы перепечатать письмо на чистовик. Это отказ, и я стараюсь смягчить тон письма и сделать его менее формальным подобно тому, как исправляла письма к братьям, хотя здесь это и не положено. Мне нужно полностью его перепечатать, придерживаясь стенограммы. Нас, молодых девушек, в отделе наборщиц примерно двадцать, и он напоминает школьный кабинет. За каждым столом по девушке, столы — в три длинных ряда. Во главе лицом к нам сидит управляющая, словно учительница, и, когда шум становится невыносимым, она строго шикает на нас. Все другие девушки — красивые: в узких платьях, на высоких каблуках и сильно накрашенные. Однажды одна из них решает накрасить меня — губы, щеки и глаза, и остальные подтверждают, что так я выгляжу намного лучше. Они считают, что мне стоит делать макияж каждый день, и я начинаю одалживать у Нины косметику, когда мы ходим гулять. Я закончила набирать все свои стихотворения на машинке — сидеть в комнате и стучать зубами от холода сил больше нет. И я продолжаю свою вечернюю жизнь с Ниной, хотя она на самом деле однообразна: и дни, и ночи в этот период проносятся как барабанная дробь перед самым началом представления на сцене. Ужасные годы работы у И. П. Йенсена позади, мне восемнадцать лет, и я вырвалась из семьи. В один из вечеров в «Гейдельберге» я танцую с высоким светловолосым молодым человеком. На обычных парней он совсем не похож, и манера говорить у него другая. Он спрашивает, можно ли угостить меня смёрребрёдом. В ответ я говорю, что здесь вместе с подругой. Ему это неважно. Будем есть смёрребрёд втроем. Пока он представляется, Нина смотрит на него признательно и немного — с удивлением. Его зовут Альберт, и одет он лучше прочих парней. Может быть, он учится в университете. Нам подают смёрребрёд и пиво, и я кручу в руках нож и вилку, подсматривая, как остальные используют эти предметы. Дома мы сначала нарезаем еду ножом, а потом просто едим вилкой. Альберт спрашивает, где я живу и кем работаю. Ему интересно, сколько я получаю и хватает ли на жизнь. В этом нет ничего особенного, но другие парни никогда не говорили ни о чем, кроме самих себя. Меня неожиданно распирает от желания рассказать Альберту о себе и своей жизни. Возможно, говорю я, скоро я буду зарабатывать больше. Потому что пишу стихи. Мне не нравится говорить об этом, особенно здесь, где так много шума, смеха и музыки. Но, кажется, больше ждать невтерпеж, и я не уверена, увижу ли Альберта снова. Ох, удивляется он, этого я не ожидал. Хорошие стихи? Он изображает улыбку, словно втайне забавляется надо мной. Меня это задевает, и я замечаю, как краснею. Да, отвечаю я. Некоторые. Может, помнишь что-нибудь наизусть? — говорит он, прожевывая кусок. Помню, отвечаю я, но здесь читать не собираюсь. Тогда напиши, спокойно предлагает он и подсовывает салфетку. Из кармана достает карандаш и протягивает мне. Какой стих написать? Какой самый лучший? Мне кажется чудовищно важным, что именно выбрать, я грызу карандаш и наконец записываю:

Он долго задумчиво смотрит на строчки: о чем это стихотворение? О ребенке, отвечаю я, мертворожденном. Он спрашивает, случилось ли это со мной, и я отвечаю: нет. Черт меня побери, произносит он и рассматривает меня с большим интересом. Нина танцует с парнем и поощрительно подмигивает мне, когда они проносятся мимо нашего стола. Она имеет в виду, что нужно пользоваться случаем, и я пользуюсь, но на свой лад. Альберт ловит мой взгляд. Ваша подруга, говорит он, потрясающе красивая. Да, отвечаю я и думаю, что он предпочел бы ее, а не меня. Но эта сторона вопроса мне безразлична. Может быть, вы знаете, настойчиво спрашиваю я, куда отправить такое стихотворение, чтобы его напечатали? О да, отвечает он, будто я спросила о чем-то совсем обыденном. Вы знаете журнал «Дикая пшеница»? Я не знаю, и он объясняет, что это место, где никому не известные молодые люди могут опубликовать свои стихи или иллюстрации. Им руководит Вигго Ф. Мёллер, и Альберт записывает имя и адрес на другой салфетке. Я недавно был у него, говорит он так спокойно, что ясно: его переполняет гордость. Вигго Ф. Мёллер очень приятный и хорошо разбирается в молодом искусстве. Я осторожно спрашиваю, пишет ли и мой собеседник, и он так же спокойно отвечает, что в свое свободное время создал несколько строф и часть из них опубликовали в «Дикой пшенице». От этого известия я теряю дар речи. Я сижу рядом с поэтом. Об этом я даже мечтать не смела. Когда Нина возвращается, я по-прежнему молчу. Она поднимает свои красивые брови и думает, должно быть, что дело между мной и Альбертом дальше не продвинулось. В «Гейдельберге» я отдал свое сердце паре волшебных глаз…[21] Все встают и поют, покачивая наполненными пивными кружками. Альберт тоже поднимается и неожиданно всем телом выказывает явное нетерпение. Я следую за его взглядом и замечаю хрупкую молодую девушку на другой стороне зала: она сидит одна, с серьезным видом. Когда музыканты начинают, Альберт оплачивает счет, немного неловко раскланивается и приглашает серьезную девушку на танец. Сама виновата, бросает Нина раздраженно, он был очень красивым. Но на самом деле мне всё равно. Я ухватилась за край мира, который давно ищу, и отпускать его не собираюсь. Прячу салфетку в сумку и загадочно улыбаюсь подруге. Мне нужно идти домой печатать, говорю я. Только бы ведьма не проснулась. Из огня да в полымя, замечает Нина, хозяйка ничуть не лучше твоей матери. Я добираюсь до гардероба и забираю пальто. Домой иду пешком, хотя на улице очень холодно, но я чувствую себя такой счастливой. Имя и адрес — и сколько долгих лет потребовалось. Но, может быть, и этого недостаточно. Может быть, этот мужчина не захочет публиковать мои стихи. Может быть, он умрет, прежде чем они доберутся до него. Может быть, он уже умер. Нужно было спросить Альберта, сколько лет Вигго Ф. Мёллеру. Я прокручиваю имя в голове: что бы значило это Ф.? Франц? Фредерик? Финн? Что, если мое письмо никогда не дойдет до него, затеряется на почте? Что, если Альберт дал мне совершенно неправильное имя и навешал лапши на уши? Некоторым людям подобное кажется таким забавным. Тем не менее глубоко внутри я верю, что всё получится. Уже два часа ночи, когда я прокрадываюсь в свою комнату. Сворачиваю покрывало с дивана несколько раз и подсовываю его под машинку, чтобы смягчить ее стук, затем выбираю три стихотворения, которые и отправляю вместе с коротким, официальным письмом — пусть не думают, что для меня это очень важно. «Херре редактору Вигго Ф. Мёллеру», пишу я. «С этим письмом я направляю Вам три стихотворения с надеждой, что Вы опубликуете их в своем журнале „Дикая пшеница“. С почтением и уважением, Т. Д.». Мчусь к ближайшему почтовому ящику и проверяю, когда его опустошат. Я хочу высчитать, когда письмо окажется у редактора и когда придет ответ. Перед сном завожу будильник. Сверху на одеяло кладу всю одежду, что у меня есть, но всё равно, прежде чем заснуть, долго трясусь от холода.

Каждый вечер я стремглав несусь домой из офиса, чтобы узнать у фру Сур, нет ли для меня письма. Ничего нет — фру Сур сгорает от любопытства. Она интересуется, не болен ли кто-нибудь у меня в семье. Ей хочется знать, не жду ли я денежный перевод, и она напоминает о тех пяти кронах, что я задолжала за сломанный стул. Время от времени она спрашивает, не проголодалась ли я, но я никогда не голодна, хотя и редко ужинаю. Иногда она замечает мне, что я становлюсь всё тоньше и тоньше, и, если бы была ее дочерью, она бы меня хорошенько накормила. От запаха хозяйкиной еды во мне все-таки просыпается чувство голода — но уже поздно. Обычно перед тем, как отправиться домой, я выпиваю чашку кофе с венской слойкой на станции Остерпорт. Но это уже расточительство, которое я на самом деле не могу себе позволить: бюджет у меня очень скромный. Так живут все девушки из отдела наборщиц, хотя большинство из них не съезжали от родителей. В конце месяца все занимают друг у друга и даже пробуют одолжить денег у меня — если бы у меня что-то было. На отказ они не обижаются. Бедность их не удручает и не печалит: всем есть к чему стремиться, все мечтают о лучшей жизни. И я тоже. Бедность недолговечна, и ее можно спокойно перенести. Это не настоящая проблема. Нина может занять у мамы, и у нее есть Космач. Ее мать, толстая и дружелюбная женщина, близко к сердцу ничего не принимает. Она зарабатывает тем, что убирается у других, и живет с мужем, который приходится отцом мальчику двенадцати-тринадцати лет — сводному брату Нины. Сразу заметно, что Нина в этом доме не росла и приходит только погостить. В Копенгагене она тоже всего лишь гостит — уму непостижимо, что она на самом деле помышляет о жизни в деревне. В ожидании письма я не хожу гулять по вечерам и мерзну в своей комнате, ловя каждый шорох в коридоре. Я знаю, что экспресс-письмо могут принести в неурочное для обычной почты время. Нет абсолютно никаких причин думать, что это будет экспресс-отправление, но я всё равно прислушиваюсь к дверному звонку. Однажды вечером у фру Сур политическое собрание, толпа мужчин в сапогах вваливается в гостиную — и вскоре поднимается страшный шум. В гостиной они под грохот каблуков кричат «хайль!» портрету Гитлера. Есть среди них и женщина. У нее такой же пронзительный голос, как у фру Сур; я же, как обычно, предпочитаю оставаться незамеченной. Они горланят «Песню Хорста Весселя» и в такт топочут по полу так, что трясутся стены. Фру Сур заходит ко мне: щеки раскраснелись, волосы торчат в разные стороны. Она по-прежнему в кимоно и выглядит так, будто выскочила из горящего дома. Ох, стонет она, не хотите ли выпить с нами за здоровье фюрера? Зайдите поприветствовать этих замечательных людей. Присоединяйтесь к нам в борьбе за великое дело. Нет, отвечаю я в испуге, мне нужно кое-что закончить. Сверхурочная работа из офиса. Я бросаюсь к машинке и колочу по клавишам — убеждаю, что у меня есть дела, сама же тем временем с сожалением и волнением думаю о темноте, в которую погружается весь мир. Но не забываю держать ухо востро: что там в коридоре? Экспресс-письмо, телеграмма — никогда не знаешь, что это будет. Несколько дней спустя я возвращаюсь домой, и у дверей стоит фру Сур — с конвертом в руках. Ну, говорит она, всем видом предвкушая сенсацию, вот письмо, которого вы так ждали. Выхватываю его и направляюсь к себе, но она преграждает мне путь. Открывайте сейчас же, произносит она, затаив дыхание, я не меньше вашего волнуюсь. Нет, отвечаю я с колотящимся сердцем, это строго личное и секретное дело. Конфиденциальная информация, должна вам признаться. О боже! Она хватается за сердце и шепчет: что-то связанное с политикой? Да, отвечаю я в отчаянии, что-то связанное с политикой. Пропустите же. Она смотрит на меня, словно на Мату Хари нашего времени, и наконец-то отступает, глубоко впечатленная. Наконец я остаюсь наедине с письмом. Оно — очень толстое, и от страха у меня подгибаются колени: вдруг редактор прислал стихи обратно? Я сажусь у окна и смотрю на небольшой задний дворик. Сумерки сгущаются над мусорными баками, и в доме напротив загорается свет. Я открываю и читаю: «Дорогая Тове Дитлевсен. Два Ваших стихотворения, мягко говоря, нехороши, но третье, „Моему мертвому ребенку“, я могу использовать. С наилучшими пожеланиями, Вигго Ф. Мёллер». Я разрываю на кусочки два стиха, которые, мягко говоря, нехороши, и снова перечитываю письмо. Он опубликует мое стихотворение в газете. Он и есть тот человек, которого я ждала всю жизнь. Как-то на одолженные у Нины деньги я купила один номер «Дикой пшеницы». В нем есть стихотворение одной женщины, Хульды[22] Люткен, я перечитываю его много раз, потому что не могу выбросить из головы высказывание отца, что девушки не способны писать стихи. Хотя я ему и не верила, эти слова оставили во мне глубокий отпечаток. Мне нужно поделиться с кем-нибудь этой радостью. Дома рассказывать не хочется, Нина тоже не оценит, как много это для меня значит. Единственный, кто, может быть, поймет, — Эдвин. Он первым похвалил мои стихи, правда, сначала насмеявшись над ними. Но это не важно: мы тогда были детьми. Я сажусь в трамвай до Сюдхавнена. Грете открывает и смущенно улыбается, увидев меня на пороге. Заходи, говорит она гостеприимно, забегает внутрь и усаживается на колени Эдвину, что, очевидно, является основным занятием молодоженов. Брат кажется мне совершенно беззащитным в этом глубоком кресле. Привет, произносит он, довольный, как дела? Ему приходится отодвинуть голову невесты, чтобы взглянуть на меня. Как дела у мамуси и папуси? — интересуется Грете между поцелуями. Моя мама терпеть не может этого сюсюканья, но Грете безразличен исходящий от той холод. Мне тоже совсем не нравится Грете: я всегда представляла, что Эдвин найдет красивую, гордую и талантливую женщину, а не маленькую домохозяйку со слащавой улыбкой — круглую, как арка в романском стиле. Но это мало что значило, потому что мои чувства не были даже приблизительно настолько сильными и пылкими, как мамины. Я рассказываю Эдвину о событии и показываю письмо. Он просит Грете сделать кофе, сам же принимается читать. Ух ты, произносит он воодушевленно, тебе должны за это заплатить. Об этом редактор не упомянул ни слова. Смотри, чтобы не обдурил. Я ни на миг об этом не задумывалась. Он ведь получает прибыль с продаж журнала, объясняет Эдвин, поэтому у него не должно быть неоплачиваемых работников. Не должно, вторю я. Даже Эдвин не понимает, какое чудо свершилось, — никто не понимает. Послушай-ка, говорит он. Тебе следует позвонить и спросить, что ты за это получишь. Да, соглашаюсь я, потому что позвонить очень хочется. Очень хочется услышать его голос, и это отличный повод. Грете накрывает стол и болтает о какой-то чепухе, и Эдвин рассказывает ей о письме. Ох, произносит она радостно, теперь у меня в семье будет поэт. Я напишу об этом моим родителям. Хочешь кусочек белого хлеба? Да, спасибо, отвечаю я и спрашиваю Эдвина про его кашель. Врач сказал, что он не пройдет, пока брат работает с целлюлозным лаком. Будет кашлять, пока не сменит род деятельности. В целом врач считает, что всё не так плохо. Умереть или сильно разболеться от этого Эдвин не может. Его легкое потемнело и раздражено. Пока мы пьем кофе, я рассматриваю брата. Счастливым он не выглядит, и может быть, брак оказался совсем не таким, как он ожидал. Может быть, он представлял себе жену, с которой можно разговаривать не только о любви или ужине. Может быть, он представлял себе другие вечерние занятия, кроме как просто сидеть с женой на коленях и признаваться друг другу в сильной любви. Во всяком случае мне кажется, что это может страшно наскучить. Может, тебе пора купить что-нибудь новенькое? — спрашивает меня Грете. Я никогда не видела тебя ни в чем другом, кроме этого платья casaque. Тебе бы стоило сделать перманентную завивку, говорит она, как у меня. На голове у нее копна мелких кудряшек, а в ушах два больших кольца, которые позвякивают, когда она качает головой. Ну не странно ли иметь такого красивого брата? — спрашивает она. Наверное, тебе это кажется таким странным. Эдвин устает от ее болтовни и быстро пересаживается обратно в кресло. Чашки убраны, Грете снова размещается на коленях и накручивает его черные кудри себе на палец. Я считаю, что брат женился, чтобы обрести свободу и спокойно жить в собственной комнате, снимаемой у строгой хозяйки, — а что ему еще оставалось? Я ведь тоже не планирую оставаться у фру Сур до конца своих дней. Даже юность — она временна, хрупка и не вечна. Ее нужно преодолеть, и ничего более. Эдвин спрашивает, рассказала ли я об этой новости дома, но я хочу подождать до публикации в газете. Тогда им и покажу, не раньше. Эдвин читает стихотворение, он поражен до глубины души. Но ты по-прежнему пишешь сплошную ложь, произносит он с удивлением в голосе, ведь у тебя никогда не было мертвого ребенка. Он рассказывает, что Торвальд обручился с уродливой девушкой, и эта новость меня немного раздражает. Он мог бы быть моим, но я не захотела. Я бы всё равно предпочла, чтобы он не связывался с другими. Перед уходом я занимаю у брата денег на звонок. Мне приходится самой закрывать за собой дверь, потому что Грете что-то долго нашептывает на ухо Эдвину. В телефонной будке на Энгхавевай я набираю номер Вигго Ф. Мёллера и прошу позвать его, у самой — от волнения сердце уходит в пятки. Добрый день, представляюсь я, это Тове Дитлевсен. Он вопросительно повторяет мое имя и вспоминает его. Ваше стихотворение выйдет примерно через месяц, отвечает он, великолепная работа. Мне за это заплатят? — спрашиваю я очень робко. Но он не злится. Спокойно объясняет, что гонорара никто не получает: журнал несет убытки, которые он покрывает из собственного кармана. Я спешу уверить, что это и не важно, просто мой брат спрашивал. Редактор интересуется, сколько мне лет. Восемнадцать, отвечаю я. Ах, боже мой, всего-навсего, произносит он с легким смехом. Тогда он предлагает встретиться и вместе поужинать, и я соглашаюсь. Послезавтра, в шесть часов, в кафе Глиптотеки. Я возбужденно благодарю, и он прощается. Я встречусь с ним. Буду с ним разговаривать. Он, без сомнений, что-нибудь сделает для меня. Херре Крог говорил, что все люди используют друг друга для чего-нибудь и в этом нет ничего плохого. Совершенно понятно, для чего мне нужен редактор, но для чего ему нужна я? На следующий вечер я все-таки отправляюсь к родителям и обо всем рассказываю. Мама одна дома. Она несказанно рада меня видеть, мне же стыдно, что так редко прихожу. После смерти тети Розалии ей стало очень одиноко. В доме живут настолько «высокосортные» люди, что просто так ни на кого не наткнешься — поэтому у мамы нет ни одной подруги, с которой она могла бы поболтать и посмеяться. У нее есть только мы, а мы от нее уехали, как только закон нам позволил. Мы вместе пьем кофе, и я замечаю — ее фантазия уже разыгралась. Знаешь что, говорит она, этот редактор наверняка хочет на тебе жениться. Я смеюсь и отвечаю, что она никогда не думает ни о чем другом, кроме как выдать меня замуж. Я смеюсь, но у себя дома, лежа в постели, задумываюсь: женат ли он? Если не женат, то мне не остается ничего, как выйти за него. Нежданно-негаданно.

На нем зеленый костюм и зеленый галстук. Седые густые кудри и седые усы — он то и дело подкручивает их между пальцами. Он носит старомодный воротник-бабочку, над которым слегка нависает двойной подбородок. Глаза синие, словно у младенца, и лицо розовое и прозрачное, как у детей. Жесты размашистые и щедрые, небольшие красивые руки — с ямочками у костяшек. Он приятен и любезен, и в его присутствии я быстро забываю про свою робость. Он не похож на херре Крога внешне, но всё равно чем-то напоминает его. Он тщательно изучает меню, прежде чем выбрать одно из блюд, и, не зная, что это такое, я заказываю то же самое. Он говорит, что неравнодушен к еде, и по нему это определенно заметно. Я же этот факт вежливо отрицаю. Признаюсь, что никогда не придаю питанию особого значения, и он со смехом отвечает, что и по мне это действительно заметно. Он считает, что я слишком худая. К еде нам подают красное вино, и я кривлю лицо от кислоты. Он говорит, всё от того, что я такая молодая. Когда повзрослею, научусь ценить хорошее вино. Он просит меня рассказать, как я живу и как его нашла. Я нервничаю и кажусь немного смешной: хочется выложить ему всё и сразу. Я упоминаю Альберта, и он лишь пожимает плечами, будто в этом ничего нет. С молодыми людьми никогда не угадаешь, говорит он и подкручивает усы: в некоторых веришь, а из них ничего не получается. В других не веришь, а они оказываются способными. Я спрашиваю его, способна ли я, и он отвечает, что этого нельзя предугадать. Он говорит, что те, кто не способен, — это ребята, которые приходят с одним стихом и заявляют: я написал его за десять минут. Если он это слышит, то знает: способностей у них нет. И что тогда? — спрашиваю я. Тогда я советую им стать кондукторами трамвая или заняться чем-нибудь другим, более благоразумным, отвечает он и вытирает рот салфеткой. Я рада, что не приписала, сколько минут ушло у меня на сочинение стихотворения о мертвом ребенке. Я и сама этого не знаю. Редактор кажется влиятельным человеком и вдобавок красивым. Может быть, другие и не находят его красивым, и Нина подумает, что он слишком старый и толстый, но мне всё равно. Он подает мне меню, чтобы я выбрала десерт, и я прошу мороженое: всё остальное слишком сложное. Редактор заказывает фрукты со взбитыми сливками. Я сластена, признается он, — всё оттого, что не курю. Официант обслуживает его с почтением и то и дело называет «редактором». Меня он именует молодой дамой. Могу ли я подлить молодой даме? Я отважно выпиваю кислое вино, и от него мне становится тепло и уютно. За окном темнеет, и на бульваре слегка покачиваются от ветра деревья. Они уже расцвели, скоро откроется Тиволи. Вигго Ф. Мёллер рассказывает, что любит весну и лето в городе. Распускаются деревья и цветы, и молодые девушки тоже распускаются, словно прекрасные цветы, пробившиеся из-под мостовой. Херре Крог говорил что-то похожее и тоже не был женат. Женатые мужчины, наверное, совсем не обращают на это внимания. Наконец-то я набираюсь смелости спросить, женат ли он, и, посмеиваясь, Вигго Ф. Мёллер отвечает: нет. Никто, говорит он, жалостливо всплескивая руками, не хочет меня брать. Я была однажды помолвлена, признаюсь я, но он разорвал помолвку. А сейчас вы не помолвлены? Нет, отвечаю я, жду правильного мужчину. Я пытаюсь заглянуть ему глубоко в глаза, но он не понимает намека. Я просто привыкла всё делать впопыхах и почти ожидаю, что он тотчас, прямо здесь, попросит моей руки. Ведь никогда не знаешь, что станется с человеком завтра. Он может получить письмо от другой молодой девушки, которая пишет стихи, например от Хульды Люткен, пригласить ее и совсем меня забыть. Он, должно быть, из тех, кто способен заполучить любую. С растущей ревностью я интересуюсь, какая она, эта Хульда Люткен, и при мысли о ней он заливается громким смехом. Вы ей не понравитесь, отвечает он. Она безумно ревнива к другим поэтессам, особенно если те моложе ее. У нее темперамент десятилетнего ребенка. Время от времени она звонит и спрашивает: Мёллер, не правда ли, я гений? Да-да, подтверждаю я, Хульда, ты гениальна. Тогда на время она удовлетворяется. Он приглашает меня на «Праздник пшеницы» в следующем месяце. На нем выбирают «Главную пшеницу» и «Главного сухаря» — поэта и иллюстратора, внесших самый большой вклад в журнал в течение года. Я спрашиваю, как нужно одеться, и он отвечает: в длинное платье. Когда он слышит, что у меня его нет, предлагает одолжить у подруги. На ум приходит Нина: ведь она приобрела себе длинное платье с открытой спиной для танцев в «Стьернекроен». Я соглашаюсь пойти с ним на праздник. Нам подают кофе в изящных чашечках, и редактор поглядывает на часы, словно пора расходиться. Мне бы очень хотелось посидеть подольше. Снаружи меня поджидает повседневная жизнь со срочными делами в офисе, вечерами в ресторанах, парнями, провожающими меня домой, и холодная комната с хозяйкой-нацисткой. Единственное утешение в этом существовании — горстка стихов, которых пока не хватает на сборник. Не знаю, как только людям удается издать целый сборник. Когда счет оплачен, херре Мёллер кладет руку на мою, покоящуюся на разноцветной скатерти. У вас красивые руки, говорит он, длинные и тонкие. Он хлопает меня по ладони несколько раз, будто отлично знает, что я не хочу расставаться, и будто пытается меня уверить, что не исчезнет из моей жизни в одно мгновение. Я замечаю, что почти плачу, сама не знаю почему. Хочется обвить его шею руками, словно устав после длинного-предлинного путешествия и наконец-то добравшись домой. Это безумное чувство, и я слегка моргаю, чтобы спрятать влажные глаза. Снаружи мы немного стоим вместе и наблюдаем за движением машин. Он ниже меня — удивительно, за столом это не было заметно. Ну, говорит он, пора расходиться по своим делам. Заглядывайте ко мне как-нибудь, адрес вы знаете. Он машет своей зеленой шляпой с широкими полями, надевает ее элегантным жестом и быстро удаляется по бульвару. Я стою и смотрю ему вслед — долго, пока он не исчезает из вида. Кажется, что мне суждено прощаться со всеми мужчинами: стоять и пристально смотреть им вслед под звук их шагов, что тают в темноте. И они редко оборачиваются, чтобы помахать мне.

Меня перевели в Государственную канцелярию зерновых культур[23] на другую сторону улицы — здесь мне нравится намного больше. В офисе всего две женщины, считая меня. Я отвечаю за стол заказов и набираю письма за начальника канцелярии — Йельма. Это высокий, тощий мужчина с длинным угрюмым лицом, которое никогда не смягчается хоть чем-то похожим на улыбку. Делая перерыв в диктовке писем, он пристально смотрит на меня, будто подозревает, что в голове моей может быть что-либо еще, кроме зерна. Другую девушку зовут Кейт. Она любит посмеяться и подурачиться, и нам очень весело, когда мы остаемся одни. Я жду, пока в журнале напечатают мое стихотворение, — только тогда я отправлюсь к Вигго Ф. Мёллеру, не раньше. Скоро летние каникулы, и для меня это проблема. Нина хочет, чтобы мы вступили в Датский союз пешеходного туризма и отправились в путешествие на природу с ночевками на турбазах. Но мне не нравится быть в группе людей, поэтому нет никакого желания соглашаться. Если мое стихотворение скоро опубликуют, может быть, получится остаться у редактора на время каникул. Дожидаясь, я по-прежнему наблюдаю за маленькими детьми и за влюбленными парами, которых теплая погода выгнала из домов. За собаками я тоже наблюдаю — за собаками и их хозяевами. Некоторые держат собак на коротком поводке и нетерпеливо тянут, стоит им только остановиться. У других — поводок длинный, и их хозяева спокойно ждут, если собаку задерживает увлекательный запах. Именно такого хозяина мне хочется себе. От подобной жизни я могла бы расцвести. Есть и собаки без хозяев, которые потерянно болтаются под ногами, кажется, совсем не наслаждаясь своей свободой. Я напоминаю вот такую ничейную собаку — взъерошенную, потерянную и одинокую. Я стала реже ходить гулять по вечерам, и Нина жалуется, что со мной очень скучно. Теперь я торчу в своей комнате — холод меня отсюда больше не гонит. Снова и снова перечитываю свои стихи, иногда пишу новые. Те два, что, мягко говоря, были нехороши, я давно изъяла из моего собрания. Я считаю их отвратительными, но если бы редактор написал, что они хороши, то я бы поверила. Изредка наношу визит домашним. Отец снова безработный, и их отношения с мамой остыли. Обычно он валяется на моем бывшем диване — спит или дремлет, а мама вяжет с осуждающим видом. Ей кажется, что мне пора навестить редактора — она всё более и более убеждается, что тот хочет на мне жениться. Толстые люди, говорит она, радостные и добродушные. Это тощие — злые. Она интересуется его возрастом, и я отвечаю, что ему примерно пятьдесят. Это ей тоже нравится, потому что он уже остепенился и будет преданным мужем. Она говорит, что скоро я смогу уволиться и перейти на содержание. Я ничего не отвечаю, потому что всему свое время. Мы сыграем свадьбу, говорит она; мне же интересно, что скажет мой редактор о теще. Он старше моей мамы, я почти уверена, но это ее не смущает. Дома я надолго не задерживаюсь, потому что мама снова требовательна ко мне. Отец говорит, что не стоит торопиться и нужно самой выбрать, за кого выходить замуж. Тебе, вспыхивает мама, всегда было безразлично, но ты видел, чем это обернулось для Эдвина. Это тебе — за твое безразличие. Теперь, когда ссора разворачивается уже не вокруг меня, я могу спокойно уйти. Однажды, вернувшись от родителей, я нахожу написанное фру Сур уведомление о выселении. Так как мне, к моему удивлению, стало известно, пишет она, что вы занимаетесь конспиративной деятельностью, я больше не желаю проживать с вами под одной крышей. Я вспоминаю о своем «политическом» письме и отказе участвовать в ее нацистских сборищах. Новую комнату я нахожу на Амагере, недалеко от дома редактора, и переезжаю туда с одним чемоданом и будильником в руках. К семье со взрослыми детьми. Одна дочь вышла замуж, и в ее комнате поселяюсь я. Она красивее и просторнее, чем прежняя, и всего на десять крон дороже. И, кроме того, здесь даже есть печка. Я сразу же звоню Вигго Ф. Мёллеру, чтобы дать новый адрес, и он сообщает: журнал вышел, и он прямо сейчас собирался выслать мне номер — хорошо, что я как раз позвонила. Он говорит так, словно это самая что ни на есть совершенная ежедневная рутина: будто у меня уже вышло много стихов, а этот — лишь один из них. Он произносит это любезным обычным тоном, будто газеты и книги с моими стихами разошлись по всему миру, и совсем неважно, если затеряется такая мелочь, как одно-единственное стихотворение. Он привык обращаться с такими людьми, как Хульда Люткен, людьми, к которым он обращается по имени и на «ты». Каждый раз при мысли о ней я чувствую, как ревность жалит меня в самое сердце. Интересно, будет ли Вигго Ф. Мёллер когда-либо рассказывать другим обо мне? Скажет ли он: Тове совсем недавно звонила и сказала то и это. Ха, ха. И будет подкручивать усы и улыбаться. На следующий день приходят два экземпляра «Дикой пшеницы», и в обоих — мое стихотворение. Я перечитываю его много раз, и у меня сосет под ложечкой. Напечатанное в журнале, оно выглядит совсем иначе, чем от руки или на машинке. Исправить его больше нельзя, и оно больше не принадлежит мне одной. Стихотворение напечатано во многих сотнях или тысячах номеров издания, и чужие люди прочитают его, и, может быть, им понравится. Оно разошлось по всей стране, и, может быть, люди, что встречаются мне на улице, уже его прочли. Может быть, у кого-то из них во внутреннем кармане или сумке лежит экземпляр журнала с моим стихом. Может быть, в трамвае напротив сидит мужчина и читает именно его. Это совершенно потрясающе, но рядом нет ни одного человека, который мог бы разделить со мной это невероятное ощущение. Я направляюсь домой показать стихотворение родителям. Мне кажется, оно хорошее, говорит мама, но тебе следует взять псевдоним. Твое имя не годится. Возьми мою девичью фамилию. Тове Мундус — так звучит намного лучше. Имя нормальное, отвечает отец, но стихотворение слишком современное. Ты неправильно рифмуешь. Ты могла бы многому научиться у Йоханнеса Йёргенсена. Я не придаю никакого значения критике отца: он всегда старался уберечь нас от разочарования. По собственному опыту он считает, что во избежание разочарований не стоит ничего ожидать от жизни. Но журнал всё равно просит оставить: держит его так же бережно, как и свои книги. По пути домой я захожу в книжный магазин и спрашиваю последний номер «Дикой пшеницы». В наличии нет, но могут заказать. Его не продают в розницу, объясняют мне, обычно этот журнал распространяется по подписке. Жаль, отвечаю, я слышала, в этом номере есть необычное стихотворение. Хозяин магазина записывает мое имя, чтобы я забрала заказ через несколько дней. Это совсем небольшое издание, словоохотливо объясняет он, выходит лишь в пятистах экземплярах. Удивительно, как оно только окупается. Обиженная, выхожу из магазина. Но я больше не та, что прежде. Мое имя напечатали. Я больше не безызвестна. И скоро я отправлюсь к моему редактору, пусть он и не повторил приглашения по телефону. У него, конечно же, есть другие дела, помимо разговоров с юными поэтами. Через неделю после публикации директор канцелярии Йельм вызывает меня к себе. Его вытянутое лицо выглядит еще более сердитым, чем обычно, если это, конечно, возможно. На столе перед ним номер «Дикой пшеницы», открытый на странице с моим стихотворением. В голове мелькает мысль, что он собрался меня похвалить. Я купил, произносит он, это издание, уверенный, что оно имеет хоть какое-то отношение к злаковым. И что же я вижу! — он ударяет по стихотворению линейкой. Что у вас очевидно есть другие интересы, помимо Государственной канцелярии зерновых культур! Сожалею, но, увы, мы больше в вас не нуждаемся. Он смотрит на меня своими рыбьими глазами, и я не нахожусь с ответом. От этого грустно, потому что здесь мне нравилось, но в ситуации есть и что-то забавное, над чем Кейт и Нина будут смеяться, когда я им расскажу. Да, отвечаю я, ничего не поделаешь. Я выбираюсь из его кабинета и захожу к Кейт рассказать о случившемся. Она смеется над тем, что херре Йельм принял «Дикую пшеницу» за сельскохозяйственное издание, и я тоже смеюсь, но тем не менее я осталась без работы и надо озадачиться поиском новой. Кейт советует обратиться в профсоюз, чтобы они нашли другое место, — эта идея мне нравится. Тем же вечером я звоню Вигго Ф. Мёллеру, и он говорит, что ждет встречи со мной завтра вечером. Увольнение уже не кажется таким важным. Может быть, редактор найдет лучшее, чем Кейт, решение. У меня сейчас так много расходов — позволить себе быть безработной я не могу.

Не хотите ли вы подумать о том, чтобы выпустить сборник стихотворений? Он произносит эти слова, будто в них нет совершенно ничего особенного. Будто издание сборника для меня — что-то повседневное; будто это совсем не то, чего я желала больше всего на свете и столь долго, сколько себя помню. Я отвечаю тонким, самым обычным голосом, что на самом деле хочу, просто не задумывалась об этом раньше. Но теперь, раз он об этом упомянул, идея кажется мне великолепной. Я надеюсь, что он не заметит, как радостно и возбужденно стучит мое сердце. Оно бьется, будто я влюблена, и я пристально смотрю на мужчину, который вызвал в моей душе эту радость. Он сидит напротив за столом, покрытым скатертью изумрудного цвета. Мы пьем чай из зеленых чашек. Шторы и вазы тоже зеленые, и редактор в зеленой одежде, как и в прошлый раз. Полки с книгами доходят почти до потолка, и стены почти полностью скрыты за картинами и рисунками. Всё напоминает гостиную херре Крога, но сам Вигго Ф. Мёллер не особенно на него похож. Он намного менее скрытный, и я могу спросить его обо всем, о чем только пожелаю. Солнце заходит, и в комнате опускаются мягкие сумерки, располагающие к близости. Я помогаю новому другу отнести чашки в кухню, и он предлагает выпить вина. Я соглашаюсь, и он наливает вино в зеленый бокал, поднимает свой и произносит: сколь[24]. Тогда я интересуюсь, что потребуется, чтобы выпустить сборник стихов, и он отвечает: отправить их издателю. Это очень просто. Мне нужно показать ему все свои стихи, чтобы он решил, хватит ли их и достаточно ли они хороши. Мне не нравится вино, но нравится его воздействие. Я поглощена мягкими, плавными движениями рук редактора, его серебристо-серыми волосами и голосом, который окутывает мою душу успокаивающе и нежно. Я уже в него влюблена, но не знаю, что он испытывает ко мне. Он не дотрагивается до меня и не пытается поцеловать. Может быть, считает, что я слишком молода для него. Я спрашиваю, почему он не женат, и он серьезно отвечает, что никому не нужен. Печально, говорит он, но теперь я считаю, что слишком поздно. При этих словах в его глазах мелькает улыбка, и я морщу лоб, потому что он не воспринимает меня всерьез. Я рассказываю о своей жизни, родителях, Эдвине и недавней потере работы из-за стихотворения в «Дикой пшенице». Последнее его очень смешит. Он считает, что эта история весьма позабавит его друзей, когда он им об этом расскажет. Среди его друзей — знаменитости, и некоторые из них интересовались, кто эта несчастная молодая девушка, так прекрасно написавшая о своем мертвом ребенке. Не только мои домашние верят, что всё написанное должно быть правдой. Ох, говорит он и хлопает себя по лбу, почти забыл. Вы видели недавнюю рецензию Вальдемара Коппельса в «Политикен»? Он чрезвычайно похвально отозвался о вашем стихотворении. Он находит вырезку и показывает мне. Там написано: уже одно-единственное стихотворение «Моему мертвому ребенку» Тове Дитлевсен само по себе подтверждает смысл существования небольшого издания. Ах, говорю я возбужденно, как же я рада. Можно оставить себе? Редактор отдает мне вырезку и подливает вина в зеленые бокалы. И добавляет: впервые увидеть свое имя в печати — это производит на молодых людей сильное впечатление. Как же я рада, что встретила вас, говорю я в ответ. Кажется, когда вы рядом, ничего плохого не может произойти. Когда я у вас, не верится, что на носу мировая война. Вигго Ф. Мёллер неожиданно становится серьезным. Дела обстоят очень плохо, говорит он. Кое-что для вас я могу сделать, мой друг, но избежать мировой войны не в моих силах. Это вино заставило меня произнести подобные вещи. Взрослые становятся такими далекими и чужими для меня, когда они вспоминают о ситуации в мире. По сравнению с ней я и мои стихи — всего лишь пылинки, которые может сдуть малейшим порывом ветра. Согласна, отвечаю я, но вы не умрете неожиданно, и ваш дом не снесут. Я рассказываю ему о редакторе Брохманне и херре Кроге. Первого он знал, второго нет. Не умру и не снесут, отвечает он серьезно, в этом можете на меня рассчитывать. Не стоит ли нам перейти на «ты»? Мы выпиваем за это, и он зажигает лампу под зеленым абажуром. Называй меня Вигго Ф., говорит он. Все называют меня Вигго Ф. или Мёллер, никто не называет меня просто Вигго, за исключением семьи. Его родители, рассказывает он, умерли, но остались брат и сестра, с которыми он встречается редко. Семьи, продолжает он, никогда не понимают художников: только друг другу художники могут довериться. Вигго Ф. предлагает мне присесть на диван рядом с ним, и я подсаживаюсь. Я так близко к нему, что наши ноги соприкасаются, но это, очевидно, не производит на него никакого впечатления. Может быть, я недостаточно красивая для него, а может быть, недостаточно взрослая. Он говорит, что ему пятьдесят три года, и я вежливо отвечаю, что по нему не заметно. И это правда не заметно, но того, что он толстый, не заметить нельзя. Кожа у него розовая и совсем без морщин. Я считаю, мой отец выглядит намного старше. И к тому же возраст людей мне абсолютно безразличен. Отец Вигго Ф. был управляющим банка, как и его брат. Сам он работает в обществе страхования от пожаров, где ему не нравится, но надо же как-то зарабатывать на жизнь. Он тоже написал несколько книг, и мне стыдно, что я их не читала. Мне даже никогда не попадалось его имя в библиотеке. Мое невежество раздражает меня, и я рассказываю моему другу, что должна была пойти в гимназию, но мне не позволили — не было средств. Он ласково кладет руки на мою талию, и по телу пробегает обжигающая волна. Это любовь? Я так устала от длинных поисков подходящего человека, что мне хочется заплакать от облегчения, когда я у цели. Я так устала, что нет сил ответить на его мягкие, осторожные ласки — просто пассивно сижу и позволяю ему гладить мои волосы или трепать меня по щекам. Ты словно ребенок, произносит он нежно, ребенок, который не может разобраться в мире взрослых. Я знала когда-то одного человека, говорю я, который уверял, что все люди используют друг друга для чего-нибудь. Я использую тебя, чтобы издать свои стихи. Да, отвечает он, продолжая меня ласкать, но я не настолько влиятелен, как ты считаешь. Если издательство не примет твои стихи, то я ничего не смогу сделать. Но сначала мы на них посмотрим. Посоветовать и поддержать я смогу в любом случае.

Когда я выхожу из туалета, замечаю, что у Вигго Ф. есть душ, и меня переполняют эмоции. Я спрашиваю разрешения вымыться, и он смеясь отвечает: да. Впрочем, время от времени я бываю в общественной бане на улице Лурсковгаде, но это стоит денег, поэтому часто туда не находишься. Сейчас я, довольная, так и сяк кручусь под душем и думаю, что, если мы на самом деле поженимся, я смогу проделывать это каждый день. Когда я выхожу из ванной комнаты, Вигго Ф. замечает: у тебя красивые ноги. Приподними немного платье, чтобы я их хорошенько рассмотрел. Нет, отвечаю я и краснею, оттого что по чулку пошла стрелка. Нет, они красивые только ниже коленок. Часы пробили двенадцать, и мне пора домой в мою убогую комнату. Вигго Ф. предлагает заплатить за машину, но я отвечаю, что я легко могу пройти пешком этот небольшой путь. И добавляю: я никогда не знаю, сколько чаевых оставить шо́феру. Запомни, правильно — шофёр, говорит он, а не шо́фер. Это уж слишком по-копенгагенски. Замечание меня оскорбляет, я снова злюсь на свое воспитание, невежество, язык, глубокие пробелы в образовании и культуре — значение этих двух слов я едва понимаю. На прощание он целует меня в губы, и я иду сквозь мягкую летнюю ночь и вспоминаю все его слова и движения. Я больше не одна.

Я побывала среди знаменитостей, многих. Я их видела, разговаривала с ними, сидела рядом с ними, танцевала с ними. Едва вступив в зал, я двигалась совсем иначе, чем обычно. Шла в яркий свет и, как зеркало, отражала лучи света, исходящие от известных людей. Я отражала их в себе, и им это нравилось. Они польщенно улыбались и засыпали меня комплиментами. Даже на долю моего платья досталось, хотя оно и принадлежит Нине и мне велико. Оно скрывало мои туфли — старые, поношенные, нуждающиеся в замене. Знаменитости всё время роем кружили вокруг зеленого образа Вигго Ф., который то выныривал, то исчезал, словно ряска на пруду под ветром. Образ маячил у меня перед глазами, и я всё время его искала — он был моей защитой, островком безопасности среди всех этих знаменитостей. Вигго Ф. с большой гордостью представлял меня, словно я — его находка. Самая юная из моих сотрудников, говорил он фотографам, улыбаясь и покручивая усы. Меня сняли вместе с ним и с другими знаменитостями, и на следующий день эти кадры опубликовали в «Афтенбладет». Они не особо удались, но Вигго Ф. считал, что с прессой нужно быть любезными. И я любезничала. Весь вечер я улыбалась знаменитостям, желающим со мной познакомиться, и в конце концов у меня от этого заболели щеки. К тому же от танцев ноги начали гудеть, и когда я наконец-то вышла на улицу, всё происходящее казалось нереальным, словно мечта. Я никак не могла вспомнить, кого выбрали «Главной пшеницей» и «Главным сухарем». Но молодой человек, с которым я танцевала, сказал, что каждого когда-нибудь выберут. Я тоже хочу однажды стать «Главной пшеницей», для этого важно писать для журнала много — и неважно, хорошо или плохо. Молодой человек пригласил меня как-нибудь вечером сходить в кино, но я холодно отказала. У меня были совершенно другие планы на свободное время. Через профсоюз мне удалось устроиться на замену одному работнику, и я получаю десять крон в день. Я никогда не держала в руках так много денег. Я оплатила счета дантиста и купила светло-серый теплый костюм с удлиненным жакетом — коричневый уже вышел из моды. Я почти уже не хожу с Ниной, потому что меня больше не интересует знакомство с парнем, который, может быть, захочет жениться на мне. Вигго Ф. отобрал мои стихи и отправил их в издательство «Гюлендаль», и теперь я жду ответа. Если их не возьмут, говорит Вигго Ф., попробуем другое. Издательств предостаточно. Я же убеждена, что стихи примут, потому что Вигго Ф. считает их хорошими. Он знаком с директором, это женщина. Ее зовут Ингеборг Андерсен, и одевается она как мужчина. Но решение не за ней, говорит Вигго Ф., а за консультантами. Их зовут Пауль ла Кур и Аасе Хансен, и с ними я не знаком. Я сама не знаю никого из знаменитостей, потому что почти никогда не листаю газет и читала только давно умерших писателей. Прежде я никогда не осознавала, насколько глупа и невежественна. Вигго Ф. говорит, что он немного займется моим образованием, и одалживает мне «Французскую революцию» Карлейля. Книга меня захватывает, но я предпочла бы начать с современности. Однажды вечером, когда я в гостях у Вигго Ф., в дверь звонят и из коридора раздается низкий женский голос. Вигго Ф. возвращается в сопровождении невысокой, полной, сияющей темноволосой женщины. Она пожимает мне руку, словно желая вырвать ее, и представляется: Хульда Люткен. Ах, вот как вы выглядите. Вами так восхищаются, что это почти невыносимо. Она усаживается и всё время обращается только к Вигго Ф., который в конце концов просит меня уйти: ему нужно побеседовать с Хульдой обо мне. Позже он объясняет, что уже намекал: Хульда Люткен не выносит других поэтесс. В ожидании ответа от издательства я иногда захожу проведать родителей. Отец говорит, что, конечно, будет забавно, если мой сборник стихов напечатают, но на это не проживешь. Она и не собирается, отвечает мама воинственно, Вигго Ф. может ее содержать. Я рассказываю им о ду́ше, и в мыслях мама уже тоже стоит под ним. Я рассказываю о вине в зеленых бокалах, и в мыслях мама тоже пьет из них. Родители вырезали фотографии из «Афтенбладет» и подсунули под раму к жене моряка. Хорошо, говорит мама, что ты сделала зубы — это очень заметно. И с гордостью добавляет: врач считает, что у меня слишком высокое давление. Кроме того, у меня атеросклероз и плохая печень. У мамы новый врач, так как от старого не было никакого толку. Чем бы ты ни болел, у него находилась такая же напасть. Новый соглашается со всеми ее подозрениями, и она неустанно его боготворит. После смерти тети Розалии и наших с Эдвином переездов из дома она полностью отдалась заботам о своем здоровье, хотя раньше никогда не придавала ему хоть какого-то значения. Врач сказал, что у нее менопауза и окружающим стоит относиться к ней бережно. Об этом мама поведала отцу, и тот больше не осмеливается лежать на диване, что она всегда принимала в штыки. Он читает сидя и иногда засыпает с книгой в руках. Я никогда не задерживаюсь дома, потому что устаю слушать о тревожных сигналах, посылаемых внутренними органами мамы. Но мне ее жаль — у нее почти ничего не осталось: то немногое, что у мамы было, она потеряла. Однажды вернувшись с работы, я нахожу на своем столе большой желтый конверт. От разочарования ноги подгибаются в коленях, потому что его содержимое мне известно. Открываю. Книгу отправили назад, приписав лишь несколько извинительных строчек, из которых ясно, что они издают только пять сборников в год и их уже утвердили. С письмом я отправляюсь к Вигго Ф. Ну ничего, говорит он, этого можно было ожидать. Мы попробуем обратиться в «Райтцель». Не стоит из-за этого отчаиваться. Положись на свои силы, иначе никогда ничего не добьешься. Мы отправляем стихи в «Райтцель», и через месяц их тоже возвращают. По-моему, это становится интересным, потому что я убеждена: стихи хорошие. Вигго Ф. рассказывает, что через подобное прошли почти все недавние знаменитости: если всё идет как по маслу, значит, здесь что-то не так. В конце стихи проделывают почти полный круг — сложно не падать духом. Вигго Ф. полагает, что всё дело в финансах. Издательства почти ничего не зарабатывают на стихах и поэтому неохотно печатают их. Но у «Дикой пшеницы» есть сбережения в пятьсот крон, рассчитанные как раз на случаи вроде моего. Он предоставит их издательству для печати моих стихов. О деле он поговорит с другом Расмусом Навером. Херре Навер соглашается издать стихи у себя, и я счастлива. Он приходит к Вигго Ф. для обсуждения. Любезный седой мужчина с фюнским[25] произношением, и я всё время мило улыбаюсь ему, потому что ничто во мне не должно заставить его передумать. Он говорит, что Арне Унгерманн нарисует обложку бесплатно и что ему нравится название «Девичий нрав». Наконец-то всё получилось, и я не знаю, как отблагодарить Вигго Ф. Я целую его и тереблю кудрявые волосы, но он очень отстранен. Кажется, будто он хочет что-то для меня делать, но в данный момент у него есть занятия поважнее. Однажды вечером он рассказывает о концлагерях в Германии и говорит, что скоро вся Европа превратится в один большой концлагерь. Он показывает газету со статьей о нацизме и сообщает, что ему грозит опасность, если немцы когда-нибудь дойдут до Дании. Я переживаю из-за своего сборника стихотворений, который должен выйти в октябре, и меня охватывает странное предчувствие, что он никогда не будет напечатан, если разразится мировая война. Если они нападут на Польшу, англичане этого не потерпят. Я добавляю, что они и так уже столько всего натерпелись. Я рассказываю о своей жизни у фру Сур. Рассказываю, как по субботам слушала через стенку речи Гитлера, а в воскресенье он нападал на ту или иную невинную страну. Вигго Ф. признается, что не понимает, почему я не съехала раньше, но думаю, он не знаком с бедностью. И ничего ему не объясняю. Арне Унгерманн заходит вечером показать рисунок для обложки. На нем — обнаженная молодая девушка со склоненной головой, и она несказанно красива. Образ непорочен и лишен какого-либо сладострастия. С Вигго Ф. они с серьезным видом обсуждают ситуацию в мире. Теперь я почти всё время провожу у Вигго Ф., и мама считает, что я спокойно могу переехать к нему. Когда же, спрашивает она нетерпеливо, ты собираешься выйти за него замуж?

Эдвин ушел от жены. Теперь он живет дома, в моей бывшей комнате за кретоновой занавеской, и мама счастлива, хотя он и съедет, как только найдет новое жилье. Мама признается, что хорошо понимает, почему он бросил Грете, ведь у нее на уме были только одежда и всякая ерунда — ни один мужчина такого не выдержит. Но брат не собирается терпеть, когда унижают Грете. Всю вину он берет на себя. Он ее не любил, и с этим она не могла ничего поделать. Поэтому и оставил ей квартиру. Мебель тоже оставил и сам будет гасить платежи. Мне нравится ходить к родителям, когда брат там. Мы разговариваем о моем поэтическом сборнике, и Эдвин не может смириться с тем, что денег на этом не заработать. Это большой труд, говорит он, и настоящее свинство, что он не оплачивается. Мы разговариваем о кашле Эдвина и о многочисленных новых болезнях мамы. Разговариваем о моей работе в адвокатской фирме в Шеллхусет[26], где я узнаю о бесчисленных разногласиях между людьми. Разговариваем и о Вигго Ф. Мёллере и мире, который он мне открыл. Приходится во всех подробностях описать семье его квартиру: как стоит мебель, сколько у него комнат и какие книги на полках. Отцу я рассказываю, что Вигго Ф. сам пишет книги, и в ответ он вспоминает, что точно читал одну из них, но ничего особенного в ней не нашел. Вдогонку отец спрашивает: не слишком ли он стар для тебя? Мама протестует: возраст тут ни при чем — ее-то никогда не смущало, что мой отец на десять лет ее старше. Она добавляет: главное, что он может тебя содержать, чтобы ты могла бросить работу. Все рассуждают так, словно Вигго Ф. уже сделал мне предложение, и когда я признаюсь, что не уверена, захочет ли он взять меня в жены, этот вопрос отметают в сторону как совершенно неважный. Конечно, говорит мама, он захочет тебя взять. Иначе с чего бы ему так много для тебя делать? Я размышляю над этим и прихожу к такому же выводу. Во мне есть необычное — я пишу стихи, — но одновременно много совсем обычного. Как все прочие молодые девушки, я хочу выйти замуж, родить ребенка и получить свой собственный дом. Когда девушке приходится добывать свой хлеб, в этом есть что-то болезненное и хрупкое. Совершенно не видно света в конце туннеля. А мне так сильно хочется самой распоряжаться своим временем вместо того, чтобы постоянно его продавать. Маму интересует, сколько Вигго Ф. зарабатывает в страховой компании, — ей странно, что я до сих пор не выяснила. Он всего лишь белый воротничок, говорит отец, переполняемый желанием противоречить и принять на себя разъяренное словоизвержение как от мамы, так и от Эдвина. Если бы я был белым воротничком, отвечает Эдвин злобно, то никогда не заработал бы этот проклятый кашель. Мама поддерживает брата: он по крайней мере не рискует потерять место в любой момент и валяться с книгой, пока все нормальные люди ходят на работу. Пощупай мою шею, неожиданно обращается она ко мне, здесь как будто узелок. Стоит показать его врачу. На свадьбу мы наймем повариху — он, конечно же, привык к подобному. Суп, жаркое и десерт — я отлично помню, как это было в домах, где я работала. Не могла бы ты пригласить его как-нибудь познакомиться? Я и сама не понимаю, почему этого не делаю. Моя семья принадлежит мне одной. Я знаю их и к ним привыкла. Мне не нравится выставлять их напоказ перед человеком из более высокого слоя общества. Вигго Ф. уже просил познакомить его с родителями. Ему бы хотелось, говорит он, посмотреть на людей, которые сотворили такое странное создание, как я. Но я считаю, что с этим можно подождать до свадьбы. Отец и Эдвин разговаривают о надвигающейся мировой войне. Маму это расстраивает, и мое хорошее настроение улетучивается. Неожиданно это становится фактом. Англия объявляет Германии войну, и вместе с тысячами других безмолвных людей я слежу за бегущей строкой на здании «Политикен». Я стою рядом с отцом и братом и не знаю, где находится Вигго Ф. в этот судьбоносный час. По пути домой у меня болезненно сосет под ложечкой, будто я очень голодна. Выйдет ли теперь мой сборник стихотворений? Будут ли дни идти своей чередой? Женится ли Вигго Ф. на мне, когда весь мир полыхает? Падет ли зловещая тень Гитлера на Данию? Отец с братом отправляются домой, а я сажусь в трамвай и еду к моему другу. У него собралось много знаменитостей, и он и не думает обращать на меня внимание. Они пьют вино из зеленых бокалов и серьезно обсуждают ситуацию. Унгерманн интересуется моим мнением об иллюстрации, и я благодарю его за работу. Значит, книга все-таки выйдет. Я ухожу, не поговорив с Вигго Ф. как следует. Ночью сплю беспокойно: мне снятся мировая война и «Девичий нрав», как будто между ними и впрямь существует судьбоносная связь. Но уже на следующий день ясно, что жизнь продолжается как ни в чем не бывало. В офисе всё больше бракоразводных процессов, дел раздела имущества и других наболевших споров между людьми. Взбудораженные люди толкаются у стойки и просят позвать юриста, который редко бывает на месте; мне приходится выслушивать их речи об особенном и крайне важном для каждого деле, и, кажется, никто и не вспоминает о том, что вчера разразилась мировая война. Моя хозяйка рассказывает, что килограмм свинины подорожал на пятьдесят эре, и Нина заходит и признается, что встретила удивительного парня, так что она снова подумывает бросить Космача. Всё по-прежнему, и когда я прихожу к Вигго Ф., он снова в хорошем настроении и излучает большие теплые волны спокойствия и уюта. Через три недели, говорит он, выйдет твоя книга. Скоро тебе придется ее вычитывать, расстраиваться из-за этого не стоит. Во время вычитки всегда кажется, что книга недостаточно хороша. Всем так кажется. Вигго Ф. совсем не интересуют обыкновенные люди. Ему нравятся только творческие натуры, и время он проводит только с ними. Всё, что во мне есть обыкновенного, я пытаюсь от него скрыть. Я скрываю от него, что рада новому платью. Скрываю, что пользуюсь помадой и румянами и что мне нравится смотреть на свое отражение, почти выкручивая шею, чтобы увидеть себя в профиль. Скрываю любой факт, который заставил бы его сомневаться в том, что жениться на мне стоит. Что же касается вычитки, он оказался прав. Она приходит — и мне уже совсем не нравятся мои стихи: я нахожу множество слов и выражений, которые могли бы быть лучше. Но исправляю немного, потому что Вигго Ф. объясняет, что иначе печать обойдется слишком дорого. Перед публикацией сборника всё свободное от офиса время я провожу дома. Хочется быть на месте, когда книга придет. Однажды вечером, вернувшись, я обнаруживаю на столе крупную посылку. Разрываю упаковку дрожащими руками. Моя книга! Я беру ее в руки и испытываю неземное счастье, не похожее ни на что из того, что я испытывала раньше. Тове Дитлевсен. «Девичий нрав». Этого уже не отнять. Это безвозвратно. Книга будет существовать всегда, независимо от того, как повернется моя судьба. Я открываю одну и зачитываю несколько строк. Напечатанные, они кажутся причудливыми и чужими. Открываю следующую — не могу поверить, что во всех одно и то же. Но так оно и есть. Может быть, моя книга попадет в библиотеку. Может быть, девочка, которая тайно любит стихи, однажды найдет ее, прочитает и прочувствует то, чего окружающим не понять. И эта необычная девочка со мной не знакома. Она не задумается о том, что я настоящая молодая девушка, которая работает, ест и спит точно так же, как другие люди. Я сама об этом никогда не задумывалась, читая книги в детстве. Я редко помнила даже имя автора. Моя книга разойдется по библиотекам и, может быть, будет стоять в витринах книжных лавок. Она вышла в пятистах экземплярах, десять мне выделили бесплатно. Четыреста девяносто людей купят эту книгу и прочтут ее. Может быть, их семьи тоже прочтут и, может быть, дадут почитать другим так же, как херре Крог давал свои книги. Я дождусь утра, чтобы показать книгу Вигго Ф. Вечером мне хочется побыть наедине с ней, потому что нет никого, кто по-настоящему поймет, какое это для меня чудо.

16+

Перевод: Анна Рахманько

Редакторка: Ольга Дергачева

Корректрисы: Юля Кожемякина, Анастасия Сонина

Верстальщица: Юля Кожемякина

Адаптация обложки: Юля Попова

Техническая редакторка: Лайма Андерсон

Издательница: Александра Шадрина

no-kidding.ru

Датское блюдо — каша из темного ржаного хлеба и пива. — Здесь и далее приводятся примечания переводчицы.

Мемориал Свободы в Копенгагене в память об отмене крепостного права в 1788 году королем Фредериком VI.

Herre — господин (датск.); вежливая форма обращения.

Неточная цитата из стихотворения Шарля Бодлера «Moesta et errabunda», входящего в сборник «Цветы зла».

Двадцать седьмого февраля 1933 года в здании Рейхстага в Берлине разгорелся пожар. В поджоге обвинили немецкого коммуниста Эрнста Торглера, болгарских коммунистов Георгия Димитрова, Благоя Попова и Васила Танева и нидерландского анархиста Маринуса ван дер Люббе. После судебного процесса над ними власть национал-социалистов и диктатура Гитлера закрепились окончательно.

Я еврей, но не хочу жаловаться на нацистов (нем.).

Поддерживающий бандаж для мошонки.

Мазеобразное мыло вроде хозяйственного, обычно использовалось для уборки дома или борьбы с вредителями на растениях.

Перевод Изабеллы Бочкаревой (в сб.: Из современной датской поэзии. М.: Радуга, 1983).

В Дании: должностное лицо, расследующее смерти при невыясненных обстоятельствах.

Парк развлечений в Копенгагене.

Братство, изначально королевский рыцарский орден Венгерского королевства. Основан в 1326 году королем Венгрии Карлом Робертом. В ХХ веке стало международным экуменическим братством, в состав которого входят представители различных христианских конфессий Европы и Северной Америки.

Город в датской коммуне Слагельсе в 110 километрах от Копенгагена.

Город в Дании на острове Зеландия.

Прямое или слегка расклешенное платье, как правило свободного полуприлегающего кроя, с длинным широким рукавом.

Бутерброд с разными начинками на ржаном хлебе из муки грубого помола.

Уменьшительно-ласкательная форма мужского имени в датском языке.

Неквалифицированная работница (или работник) в типографии. Вручную ведет листы (на загрузочном столе) к печатному цилиндру.

Имеется в виду жанр lejlighedsdigt (датск. — поэт по случаю). Он связан с датской традицией писать песни на разные торжества и мероприятия: на день рождения, похороны, открытие магазина или юбилей свадьбы. Сочиняемые стихи обычно накладывают на выбранную музыку.

Отделение Национального банка Дании, было основано в 1932 году как ответная реакция на экономический кризис. Валютный центр должен был заниматься нормированием иностранной валюты, установив контроль над торговлей ею. Отделение просуществовало до 1940 года.

Строки из песни Forår i Heidelberg («Весна в Гейдельберге»), которую в 1930-е годы исполняла известная датская актриса Эллен Готтшальх.

В некоторых источниках — Хильда.

Была создана после начала Второй мировой войны в 1939 году и просуществовала до 1953 года. Канцелярия в рамках министерства промышленности среди прочего занималась распределением зерна, в том числе его импортом и экспортом.

Skål (датск.) — аналог русского «за здоровье», краткий тост.

Диалект острова Фюн.

Здание в Копенгагене, изначально служившее главным штабом нефтегазовой компании Shell.