Мечтал ли он совершить подвиг и стать героем?

Конечно, мечтал. Еще в детстве, когда вступал в пионеры, и потом, когда стал комсомольцем и сражался с фашистами.

Но так уж устроен человек, что когда наступает в его жизни минута подвига, он думает о другом. Думает о Родине, которую нельзя давать в обиду. Думает о своих друзьях и товарищах. И есть еще многое, о чем успевает подумать в эту минуту.

В наградном листе старшего сержанта Владимира Алексеевича Михайлова о его подвиге сказано по-военному точно и лаконично: "...проявил мужество при отражении танковой атаки противника".

А дело было так.

Полк, где служил он, ушел далеко вперед. Истекающего кровью артиллериста нашли санитары другой части. Посмотрели, документов никаких нет - гимнастерка и та обгорела. Но сам-то еще живой. Живой, в чем только душа держится! И отправили его скорей в медсанбат.

Очнулся Михаилов через несколько суток, и не в медсанбате, а в тыловом госпитале, где много дней и ночей боролись врачи за его жизнь.

Хорошая штука - жизнь, прекрасная. Но чего только в ней не случается? Приглядишься - дух захватывает.

После госпиталя Михайлов снова вернулся на фронт. И снова отважно сражался с фашистами, до самого последнего дня войны. И разница была только в том, что теперь он служил не в 43-й отдельной истребительной противотанковой бригаде резерва Главного командования, а в 66-м артиллерийском полку.

В армии он служил до 1948 года. А потом много лет жил в деревне Апаринки Ленинского района Московской области. Там Михайлов работал шофером, женился. Растил двух дочерей - Галю и Наташу. И рассказывал им о давно отгремевшей войне.

Иногда они спрашивали: "Папа, а фашисты страшные, да? И ты их не боялся, да? Значит, ты - герой, папа?" И он отвечал: "Если фашистов не бояться - не страшные. А вот героем стать не пришлось. Да и разве похож я на героя?" И они с ним соглашались. Верили ему. И была в его словах святая неправда - неправда настоящего человека.

А правду знала только одна девочка, которая жила далеко-далеко от деревни Апаринки, в городе Вильнюсе. И звали эту девочку Люда Клементьева. Училась она в 37-й школе. В классе сидела всегда в левой колонке, на второй парте, вместе со своей подругой Мариной Сидоровой. А самый любимый предмет был у нее литература. Но даже на уроках литературы она думала порой о судьбе старшего сержанта Михайлова.

Поиск героя Люда вела изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Но на все ее письма в разные организации и учреждения отвечали: "не значится", "не проживает", "помочь не можем".

И Марина часто вздыхала: "Что они у тебя, сговорились, что ли?"

Через четыре года Михайлов Владимир Алексеевич, 1923 года рождения, член ВЛКСМ, призванный в ряды Советской Армии в 1941 году Вязниковским райвоенкоматом Владимирской области, был найден. Он жил в одном из городов Южного Урала.

Но это оказался совсем другой человек, хотя все анкетные данные у них сходились. И письмо от него было очередной неудачей: "Здравствуй, Люда! Пожалуйста, не огорчайся, но я не тот Михайлов, которого ты ищешь. В годы Великой Отечественной войны я служил на Дальнем Востоке. Очень хотел бы тебе помочь. Обещаю, что буду опрашивать всех знакомых и незнакомых однофамильцев. Если узнаю что-нибудь существенное, обязательно сообщу".

Шло время. И никто в школе уже не верил, что Клементьева найдет настоящего Михайлова. Даже лучшая подруга не верила. Когда наступил шестой год поиска!

В тот год дочери Михайлова, Галя и Наташа, выписывали "Пионерскую правду". А там, в номере от 8 мая, на второй полосе была напечатана заметка о вильнюсских следопытах - "Листая книгу войны".

Но эту заметку, где рассказывалось о подвиге их отца, Галя и Наташа в газете не заметили. И ничем не смогли помочь Люде Клементьевой, хотя сами тоже были следопытами, собирали материал о подвиге Николая Гастелло.

И телевизор в тот год Михайловы включали каждый вечер, но такую важную, именно им посвященную передачу, никто из них не видел. Владимир Алексеевич задержался на работе. Анна Федоровна хлопотала по хозяйству. А Галя и Наташа ездили в Москву, в Музей Ленина.

Но утром в квартиру к Михайловым заглянул сосед:

- Слушай, Алексеич, не тебя ли одна девочка из Вильнюса разыскивает? Послушай, что вчера говорила по телевизору...

- Да нет, - улыбнулся Михайлов. - Должно быть, однофамилец. Я свои награды давно получил...

А потом Владимир Алексеевич посмотрел на своего соседа так, словно видел его впервые.

- Постой, постой... Говоришь, возле города Вилкавишкиса? И тоже был артиллерист, говоришь? Ничего не понимаю...

В Вильнюс он приехал сразу же после награждения. В поезде все время думал, что же он скажет Люде Клементьевой. Решил, что скажет примерно так:

"Дорогая и хорошая девочка Люда! Ты оказалась права, я действительно Герой Советского Союза. Но как ты раскопала историю о моем награждении, честное слово, понять не могу. Ведь после войны прошло столько лет, что многое просто забылось.

Не знаю, сумею ли вспомнить подробности того боя возле города Вилкавишкиса? Но одно помню точно: фашистских танков было шесть и все они двигались на наши позиции. И наступал мой "последний парад". Говорю, мой, потому что все мои товарищи были убиты и из орудия я вел огонь один. В бою был несколько раз ранен и несколько раз терял сознание. А когда загорелся последний, шестой, танк, я уже ничего не видел и не слышал и в себя пришел только в госпитале.

Врачи мне потом рассказывали, что, открыв глаза, я все кричал: "Огонь!"... "Огонь!", а сам и рукой не мог шевельнуть..."

По перрону мело поземку. А в зале ожидания тепло, тихо, сонно. Изредка за окнами пробегали вагоны.

На стене висели газеты. От нечего делать (все равно ночь) я подошел к одной - местной. Близ нее степенно прохаживался старшина милиции. Я спросил его, как скорее дойти до редакции. Старшина полюбопытствовал: для чего? И прямо на глазах растаяла его служебная суховатость:

- Один мой знакомый, капитан железнодорожной милиции, партизанил в этих краях!

Из левой руки я переложил рюкзак в правую, а на левой сложил пальцы крестом - на счастье - и спросил:

- Он и сейчас живет в этой области? Старшина кивнул.

- Может, даже в Бологом?

- В Бологом, - подтвердил старшина. - Да вы сейчас найдете его. По перрону за угол первая дверь. Он на дежурстве.

На двери табличка: "Отделение линейной милиции". За столом сидел плотный мужчина с орденом Богдана Хмельницкого на кителе. Капитан Сергей Степанович Спириденко.

До утра еще было далеко, и я попросил его рассказать о партизанской жизни.

- Больше всего мне помнится, - начал Сергей Степанович, - мой партизанский дебют...

Разные бывали старосты. Этим немцы были довольны. Исполнительный, расторопный, верный. Служил не за страх - за совесть.

"Гут, Иван Снегов, гут! - приговаривали они. - Хорошо продукт собираль. На других не смотри..." И наиболее образованные мародеры цитировали про тех, "других", фольклор: "как волька ни корми..."

Немцам Иван Снегов казался верным. Только прикажут - уже шурует по деревням, грузит обоз продуктами. Конвойным вольготно. Всего делов - порыться по бабкиным сундукам и на губной гармошке пиликать.

И самое удивительное для них - как охотно сдают крестьяне свои продукты...

Медленно вытягивается обоз за околицу, проходит час, два... И вдруг из чащи сухо и зло бьют автоматы. Уцелевшие конвойные и староста спасаются бегством. А обоз продолжает путь. Меняется разве самая малость - пункт назначения. Раньше - фашистский Невельский гарнизон, а теперь - Красная Армия. У деревни Голотища обоз передавался нашим войскам.

Казалось бы, в чем тут замешан староста Снегов, полезный человек "новой власти", и какая связь между нападением на обоз и тем, что Иван Иванович Снегов коротко перемолвился с пареньком в деревне - Сережей Спириденко?

- Так вот и начали мы со старостой "помогать" немцам, - говорит Сергей Степанович.

Новый поезд, теперь по боковой ветке уносил меня на юго-запад. Цель - город Осташков. Три фамилии в блокноте, адрес явки: "улица Советская, дом 17" и пароль: "Я от Руфы". Я развернул карту области, пометил ярко-красным Осташков и протянул линию к другим названиям из записной книжки Германа. Незаметно летело время. Добрый десяток сел вообще отсутствовал на новой карте. Пришлось вписать их отдельно. С этих пор любой собеседник подвергался экзамену по географии. Так рядом с новыми появились на карте названия старые.

Восемь вечера. Поезд стал притормаживать. Медленно выплывали и окунались во тьму фонари. Осташков. Я спросил у кого-то, как проехать на Советскую улицу. Объяснили очень подробно. А у меня отлегло от сердца. Значит, улица существует, я не зря поехал, доверившись записной книжке.

Советская, 29. Мне нужен дом семнадцатый. Отшагал километра два - № 5. Вернулся. И опешил. После дома 15 стояла каменная каланча. Девять вечера. Ни машин, ни прохожих. Тихо. Деревянные дома, палисады. Кое-где желтый свет окон. Снег скрипит под ногами. Подморозило. Я ходил, стучал в двери, окна, спрашивал, называл фамилию Андреева, номер дома... Никто ничего не знал.

Вместо явки пришлось остановиться в гостинице. Утром мне подсказали обратиться в паспортный стол. Андреева жила по новому адресу, но в этот день была на работе, в линейной амбулатории станции Осташков. Фамилия совпадала с фамилией хозяйки явочной квартиры. Имя с именем в пароле - Руфима. Соседи знали немногое: кажется, партизанила, ходят к ней школьники, а так живет одиноко. Вот, пожалуй, и все.

В поликлинике было на удивление малолюдно. Может, из-за субботы. "Андреева дежурит в лаборатории" - и мне показали на открытую дверь. Солнце, отражаясь от снега, прозрачно светлило комнату. Широкий лабораторный стол, пробирки, яркие блики на инструментах. И динамик в полную мощь. Худощавая в темном платье женщина сидела задумчиво, отрешенно. Из репродуктора - звуки маршей и торжественный голос местного диктора. Областной праздник. Поминали заслуги во время войны, партизанские рейды... Женщина медленно повернулась, спросила:

- Вы ко мне?

Я кивнул. И молчал, волнуясь. Глотнул с трудом и назвал пароль:

- "Я от Руфы".

Она как-то внутренне встрепенулась. Изменился взгляд. Словно стал зрячим, словно она только что увидела меня. Приподнялась навстречу встревоженно, напряженно:

- Меня зовут... это я... Андреева Руфима Григорьевна.

Мы сидели в тихой лаборатории. Курили "Беломор". Терпкий дым плавал под потолком и смахивался в дверях. Руфима Григорьевна по-девичьи сконфуженно удивлялась:

- Из Ленинграда? Специально ко мне? К нам?..

И я порадовался в душе той нечаянной удаче, что именно сегодня, в праздничный день, важен для нее знак внимания - вот такая встреча.

Потом мы ходили по городу. Она говорила.

- Замечательный был парень Гриша. Пулеметчик. Убили его...

Я молчал и боялся вспугнуть ее воспоминания о человеке, который, вероятно, был для нее родным.

В небольшой ее комнате, над приемником висит портрет милой девушки. Брови вразлет. Глаза. Какие глаза - глазищи! Перед щелчком затвора, видимо, она улыбалась. На фото не успел растаять и остался смех, только в глазах. Портрет очень красивой девушки. Почему же одна сейчас? И я боялся вопроса: вы очень любили Гришу?

Вместе мы смотрели факельное шествие пионеров к партизанскому обелиску. Руфима Григорьевна рассказывала о бригаде, о людях, с которыми воевала.

А вечером к ней пришли школьники. Принесли цветы, торт... Такие отглаженные, праздничные, внимательные. Мы познакомились - как товарищи, на равных.

Оказалось, что красные следопыты давно дружат с Андреевой. Это стало доброй традицией. А первыми нашли к ней дорогу следопыты старшего поколения, которые тоже уже окончили школу.

Воспоминания ветеранов войны ребята этой школы записывали на магнитную пленку. Они и в этот день притащили свой громоздкий самодельный магнитофон. И мы вместе записали один небольшой рассказ Руфимы Григорьевны Андреевой, медика Третьей партизанской бригады.

- Мы находились в окружении, выходили. Меня ранило на шоссе Ленинград - Рига. Уже раненная, я лежала на поле боя и видела, как геройски погибли две ленинградские девушки-пулеметчицы. Незаметно подошли с другой стороны шоссе подводы с немцами, около двадцати человек. Уже было поздно разворачивать пулемет, слишком они приблизились. Одна вытащила гранату и подорвала группу, которая кинулась к ним. У другой девушки тоже была граната. Они этой гранатой подорвали себя...

- А как звали девушек? - спросил я Андрееву.

- Одну девушку помню - Женя. Вторую не помню.

- А кто бы мог подсказать?

- Может, помнят некоторые товарищи из бригады? Может, можно искать и найти. Конечно, имена должны быть известны! Найти надо.

- Как вы сами спаслись, выползли?

- Нет. Сил совершенно не было. Я лежала около часа. Наши случайно на меня наткнулись, подобрали и унесли. Помню потом избу деревенскую. Была хозяйка с хозяином. Встретили нас очень приветливо. Мать дала нам одежду - переодеться. Оба ее сына партизанили. А старик хозяин - он пошел в охрану, на край деревни. И он заметил, что немцы нас окружают. И сразу прибежал домой. Меня положили на повозку и увезли в лес. А потом на самолете отправили в тыл, в Осташков.

Я жила с родителями по Советской, семнадцать. Уходя с бригадой из Осташкова, оставили мою квартиру явочной - на случай оккупации города. Квартира не понадобилась, Осташков немцы не взяли...

Оказывается, я был первым и единственным человеком, который пришел на явку в Осташкове с паролем командира бригады. И встретили меня, как родного, как встретили бы там в дни войны любого. Стоило только назвать пароль: "Я от Руфы".

Следующий крестик на карте стоял у городка Пено. Автобус отправлялся в шесть утра. Шесть - это еще темно. День воскресный, но на автостанции полно народа. Густо пахло дегтем, махоркой, овчиной. Это вставшие спозаранку любители рыбной ловли. Входят в автобус, степенно здороваются. Одеты все одинаково: стеганки, валенки, а поверх брезентовые плащи. А я в этот день был в красных варежках, специально взятых с собой. Варежки были особо оговорены в момент обмена паролями: "наш человек в красных варежках".

Пено. Уже рассвело. Рельефно чернели дома, разбегаясь от площади вдоль лучей-улиц. Я достал блокнот. "Улица Заволжская, дом 3" стояло в записной книжке. И фамилия Якушев, Василий Кирсанович. Пароль: "Зимняя погода", отзыв: "Я люблю такую погоду". Первый встречный неопределенно махнул рукой:

- Заволжская? Это за Волгой, на той стороне. - И ушел.

За Волгой... Что он имел в виду? Эта узенькая речушка - Волга? Это была в самом деле Волга. Настоящая, десяти метров шириной. Волга близ своего истока.

Берег полого опускался к реке. Под ногами мягко шуршали жухлые осоки. Молодой лед упруго гнулся, но держал. Его черную гладь расцветили вмерзшие пузыри. Провалился я, к счастью, уже у другого берега. Одна нога упирается в кочку, другая по колено в воде. Как никогда, кстати была бы сейчас явочная квартира!

Улица Заволжская. Дома раскиданы вдоль нее и вглубь от дороги, а третьего нет. Я уже отчаялся обнаружить явку и тут увидел его, дом у леска. Перед домиком пусто, но стук... Я обошел ограду. Мужчина в теплой поддевке что-то мастерил у сарая. Топор, звеня, входил в древесину, разбрасывая щепу. Трудно объяснить, почему я решил, что это именно Якушев. Наверно, очень мне этого хотелось. А с другой стороны, пароль безобиден и вполне годится по времени.

- Зимняя погода! - громко проговорил я.

Человек поднял голову, кивнул и снова принялся за полено.

- Зимняя погода, - повторил я и значительно положил на верх изгороди руки в красных варежках.

Он сощурился, наклонил голову и раздумчиво произнес:

- Да, зимняя, хорошая погода...

Вообще-то, отзыв: "Я люблю такую погоду". Но столько лет прошло, мудрено запомнить! Он стоял и глядел выжидающе. "Во выдержка! - восхитился я. - Будто сегодня и ждал с паролем". А ноги совсем зашлись. Якушев не торопился, разглядывал. Я признался:

- Вы знаете, я провалился в реку, там у берега, промок немного.

- Чего же сразу не говорил?! Эх ты! И молчит... Быстрее в хату!

За дверцей печи гудело, металось пламя. Якушев разрезал мне ледяные шнурки ботинок, кинул овчину под ноги, плеснул в стакан водки. До чего же хорошо прийти к своему человеку, думалось мне, на явку, как домой. Замечательно!

- Скажите, Василий Кирсанович, когда приходили к вам с паролем в последний раз?

Хозяин перестал хлопотать.

- Василий Кирсанович? - удивился он. - Вы назвали меня Василий Кирсанович?

Я удивился в свою очередь, и сразу все понял, и заторопился объяснить ему, сокрушаясь, какого дал маху. Да, разведчик из меня никакой. Такому конспиратору во время войны не сносить головы. А впрочем, может, появилась бы новая явка... Мы посмеялись над моей оплошкой. Хозяин ничего не слышал о человеке с фамилией Якушев. Либо тот уехал давно, либо... Да мало ли что случится за столько времени!

В паспортном столе Пено этой фамилии тоже не было. Время.

- Может, Анна Георгиевна Волкова вам поможет? - посоветовали мне. - Она партизанила в наших краях. И она подруга Лизы Чайкиной.

- Той самой?

- Да, той самой.

Обыкновенный дом. Обыкновенный человек, пройдешь по улице - не оглянешься. И попал я в разгар домашних хлопот. Чисто вымыт пол. Любопытная ребячья рожица мелькнула из смежной комнаты. Анна Георгиевна крепко жмет руку. Славное, открытое лицо; румянец работы. Она куда-то собиралась по хозяйству: накинуто пальто, шерстяной платок. А тут гости, и она накоротке присела, сложила руки, разошлись концы серого платка. Рассказывает. И о том, как носили с Лизой листовки, и как сидели однажды по горло в ледяном болоте, а по лесу шныряли фашисты с собаками; обо всем.

Вот окно в комнате. За ним виднеется товарная станция, тропы. По ним ходили Лиза и Аня. А в это окошко Аня влезла однажды ночью, тайком. Здесь ахнула ее мать от нежданной горькой радости. Жива дочь! Врали фашисты, когда читали на площади имена убитых ими партизан. Жива! Но опасность, смертельная опасность притаилась за темным окном. И хотелось матери согреть руки дочери, подержать в своих, прижаться к мокрому от слез лицу и никуда больше не отпускать дочь. И знала, что Ане надо уйти скорее, сейчас... И не в силах была оторваться от нее. Может, последний раз видит? Так и уйдет навсегда в морозную, вьюжную ночь. А здесь уют, дом, теплая постель с подушкой, чугунок щей... Простые слова. Так просто и обыденно работали партизаны. Именно работали! Выходили на задания, делали свое дело; еда, сон и снова как на работу.

Анна Георгиевна рассказывает подробности о жестокой расправе с Чайкиной и словно бы дивится: неужели и я смогла бы так все выдержать?! Да, наверно, смогла. Очень ярок в Анне Георгиевне этот душевный знак - скромность внутренне сильного человека.

В записной книжке командира 3-й бригады есть строка: "Колосов из управы - сволочь. Знают сережинцы". Обычной пометки, сопутствующей фамилиям предателей - "расстрелян", - в книжке нет.

- А вы поговорите с Никандровым, - посоветовала Анна Георгиевна. - Он был командиром группы сережинского отряда. Сейчас живет в Пено.

И опять перестук колес. Диск полей, вращающийся от окна к горизонту, грохот пролетов.

Город Торопец старше Москвы - ему около тысячи лет. В церковном соборе сегодня краеведческий музей. В сводчатых залах - доспехи Александра Невского, оружие русских ратников и напротив трофейные мечи и шлемы тевтонских псов-рыцарей. В другом зале - скорострельные пулеметы, автоматы ППШ - оружие героев города, а напротив - трофейные фашистские шмайсеры, каски и прочий железный хлам. Очень впечатляющее соседство.

В других церквях, попроще, - где склад, где подсобное помещение. Вообще, в Торопце церквей без счета. Рассказывают, что они возникали так: местные купцы много торговали с иноземцами, продавали холстину, мед, зерно, кожи - все, чем богата Русь. Набивали мошну. Но этого им казалось мало. И они стали сплавлять за границу товары, как теперь принято говорить, ниже уровня мировых стандартов, много ниже. Пеньку - так с гнильцой, мед - с горчинкой, зерно - проросшее. Отхватив куш, ставили церковь. Ублажали господа бога взяткой. Долго терпели убыток иноземцы от хитроумных купцов, но однажды всерьез озлились и ударили челом Екатерине. Тогда и вышел указ: "Не торговать торопчанам с иноземцами". Новых церквей больше не строили, а которые были, стоят и по сей день. Есть и действующая. О церквях я рассказываю не зря. Как ни странно, но к одной из них меня привела нить поисков.

В записной книжке было несколько адресов и, что особенно интриговало, координаты партизанского тайника. А вдруг там что-нибудь сохранилось?! Оружие, документы... Было написано: "тайник - дорога Торопец - Холм, 11 км дом лесника у дороги, рядом озеро, за озером 1,5 км вправо от дороги, тайник - колодец, внутри сруба".

Поздно вечером по окраинной темной улице я искал Петра Яновича Крибби. Последние прохожие указывали на домик при церкви, но я упрямо не верил, церковь была действующая. Высилась темным контуром на холме. Но домик оказался именно тот. Постучал в дверь. Она распахнулась желтым прямоугольником света. Хозяйка провела по скрипучему коридорцу. Темная от времени крестьянская утварь, красные ягоды в лукошке. Комната. Навстречу мне шел старик, с пергаментной, словно тисненой, кожей лица. Старик был братом партизана Августа Крибби. Я уже знал об этом, когда искал старика. Мне хотелось хоть немного узнать от него о брате. Петру Яновичу не было и шестидесяти лет, на вид же гораздо старше. Борода лопатой и младенчески-синие ясные глаза. Словно извиняясь, он объяснил:

- Жена работает в церкви, убирает там, вот и живем в сторожке, а сам я неверующий, полный атеист...

О брате рассказывал с жаром, с любовью, которую не остудили годы:

- Лихой был парень, мотоциклист. Добрый, честный. Говорил мне: "Петька, война будет губительная. Но в плен - ни в коем случае!" Брат был механиком, мечтал танк KB водить. А танков не густо было в начале войны. Ему и предложили в военкомате: либо танк ждать, либо в партизанский отряд. Так он стал партизаном. А погиб под Прагой, танкистом.

Мы помолчали. Черная ночь за переплетом рам. На стене фото брата в танкистском шлеме, хорошее улыбчивое лицо. Он похож чем-то на моего дядьку, который был капитаном десантного корабля и тоже погиб, прорвавшись к причалам Севастополя.

Город виднелся на высоком холме. Возвышенность эту глубоко разрезала речка. Я вышел к ней опять напрямик, как к Волге, в стороне от моста. Но лед уже был толстый, снег по колено, - он продолжал идти густо, крупными хлопьями. Тропинка бежала мимо большой, обшитой досками проруби. Там полоскали белье, оно снежно скрипело в руках хозяек. На высоком берегу торчал гараж. Я шагал по улицам, и снова нетерпеливое лихорадочное настроение поднималось к сердцу.

Здесь в городе и области жили десятки партизан Германа. Здесь была явка на Шулежной улице, в доме 12 и пароль: "Привет от Жени".

Начал я методично - с горкома и паспортного стола. Читал фамилии вслух:

- Кляпин Аким Андреевич... - и вопросительно ждал.

- Нет, не знаем.

- Захарова Пелагея Васильевна?

- Нет.

- Глинский Владимир?.. Еремеев Иван?.. Кособрюков... Павлов...

- Нет... нет... нет... - сочувственно говорили товарищи.

И на Шулежной, 12 тоже не было адресата явки - Охреповой Ольги. Кто-то из старожилов стал припоминать фамилии по району. Мы дозванивались в совхозы, деревни. Там отвечали: убит, уехал, не знаем. Подсказали насчет избирательных списков - туда уж точно внесены все.

Огромные фолианты списков я один читал бы неделю. И здесь мне охотно помогали пионеры, мальчишки, любые люди - стоило только узнать цель поисков. Листали, переспрашивали имена-отчества, сверяли с записной книжкой. Ни-ко-го! Ни единого человека!

Холм дотла был сожжен фашистами, объяснили мне. Весь сожжен. Холм - сожженный город. Специальные команды поливали дома керосином и поджигали. О подобном варварстве я знал раньше, из книг, но, слушая очевидцев, как-то почувствовал, понял сердцем всю мелкую мстительность оккупантов. Выгоняли стариков, женщин, детей на морозные улицы и поджигали. Пылали дома, сараи, отдавая последнее тепло своим хозяевам. Горело все, что заработано тяжким, долгим человеческим трудом: стены и крыши, столы и подушки, книги, стулья, игрушки... красная вьюга искр носилась над городом. Люди толпились на улицах и плакали. Наступит вечер - а дома нет, не обогреться, не сварить еду. Все ушли из сожженного города.

После войны Холм отстроили заново. И это заметно по новым зданиям. Много строят сейчас высоких, светлых домов, таких, как новая школа в Холме. Ребята привели меня в гости. Следопыты и здесь собирали историю края. Показывали с гордостью и ржавый маузер времен гражданской, и оружие Отечественной, рассказывали о земляках-героях. Не было только фамилий, адресов, явок из записной книжки. Я поделился с ребятами всем, что знал сам. Они загорелись большим весенним рейдом по партизанским тайникам-базам.

Да, был и такой пароль. С ним ходила Мария Арсентьевна Хрусталева. Ответ звучал не менее естественно по тем временам:

- "А ты давно не ела?"

- "Со вчерашнего дня".

Значит, на явку пришел свой, из бригады.

Так и я, вернувшись в Ленинград, по партизанской цепочке познакомился с Марией Арсентьевной.

В 301-й ленинградской школе имени командира Третьей бригады А. Германа следопыты собрали небольшой стенд, посвященный агентурной разведке партизан. Там я впервые увидел на фото Хрусталеву и услышал много добрых слов о ней от учителей, вожатых и пионеров.

Сорок третий год. Осень. Неделю бригада ведет бои. Ожесточенно продирается сквозь немецкие гарнизоны, засады; огнем стряхивает погоню. Наконец, кажется, оторвались. Бригада нуждается в передышке, люди смертельно устали, много раненых; хорошо бы принять самолеты с Большой земли... Самое важное сейчас - точная информация о противнике. В лесу растут неприхотливые партизанские шатры, раздается говор, возгласы, побежали по сучьям первые трескучие огоньки костров.

- Марию к командиру! Хрусталеву к командиру!.. - летит по цепочке зов. И она торопится, идет, покачиваясь от усталости; страшно хочется спать.

Герман раскладывает карту, достает записную книжку.

- Надо идти, Мария, - говорит он. - Адрес... пароль... Там наш человек Николай Иванович Лапин.

У нее режет глаза, слабость, ноги ватные.

- Есть! - говорит она. - Через час буду готова.

- Надо идти сейчас, именно сейчас! - повторяет командир. И у него лицо обтянула сухая кожа, глаза блестят лихорадочно. Какие сутки на ногах! - Надо, Мария!..

Из леса выходят втроем. Двое разведчиков-партизан и она. Двоим разведка более близкая - окрестности лагеря до ближайшей деревни, ей - далекая, в деревню Сивково. Тихо, мирно вокруг. Веселый вольный посвист лесных пичуг. Густая свежая зелень осени. Проселочная дорога мягко пружинит под босыми ногами. Идти без обуви холодновато, но зато маскировка: партизан - и без сапог? Нелепость!

Они осторожно выходят из леса. Кусты и поле, вдали меловые штрихи берез и черные избы. Дорога, набитая колеями, бежит к деревне. В колдобинах студеная дождевая вода. Мария споласкивает лицо, и глазам становится легче. Вот и первая хата. Пусто. Они выходят из дома. Никого! Пора расходиться. Парни прощаются:

- Ни пуха ни пера тебе, Маша!

Она усмехается: к черту, к черту!

А через полчаса, при выходе на большак, ее схватили. В голосе Хрусталевой неподдельное удивление. Так ей и положено по легенде - она беженка, ищет пристанища и работы. Но кроме притворства ей в самом деле зло и обидно. Эти прохвосты, фашисты и полицаи, схватили ни в чем не повинного человека. Ни сном ни духом! Что они могут знать?! И в голосе поэтому нотки искреннего возмущения. А полицаи издевательски ухмыляются: "Давай, давай!"- толкают ее в повозку. Отчего они так уверены? Где оплошка? Когда, почему? Но вида Мария не подает, глубоко прячет липкий, противный страх.

Работа в разведке приучила ее к крайней осторожности. "Я не только с чужими, но со своими лишнего слова не говорила. Вот они все, в первом полку, мои хорошие друзья-товарищи. Придешь с задания, и накормят, и напоят, и лакомство какое приберегут, и душевную ласку... и всякое случалось - себя не жалеют - из передряги вытащат. Но чтоб о деле с кем - ни-ни!"

Это был ее единственный шанс тогда - ее молчание, игра в простушку, естественность. Вытравить самую память о партизанском отряде, о себе - партизанке, о том, как втискивается при стрельбе автомат в ладони... Нет-нет! Беженка, ищу пристанища и работы... Впереди игра нервов, молниеносная, с мгновенной реакцией. Игра высокого класса - лучше, идеальнее, чем актерская: до полного перевоплощения.

Первый допрос. Мария простецки держится, сразу естественно реагируя на любые вопросы, пугаясь угроз и отстаивая свою невиновность. Между ней и следователем стол. В углу, ближе к Хрусталевой, словно случайно и очень заманчиво лежит пистолет. "Так я, дура, и цапну!" - язвит она в адрес следователя. Мария Арсентьевна и сегодня преображается, вспоминая первый допрос. Как многие общительные русские женщины, она передает эпизоды не опосредованно, а в лицах, - с мимикой и интонациями врага. Иногда изображает фашистов гротескно, шаржированно и поэтому более характерно, более истинно. Она привстает. Глаза - я уверен - видят перед собой и следователя того, и стол, и пистолет на углу, и лицо врага, его глаза... он ждет, ведь он приготовил для Марии ловушку.

- "Как выглядит Герман?" - издевательски передразнивает Хрусталева вопрос следователя. И повторяет свой ответ: - Вы бы мне его показали, тогда я скажу, как выглядит.

И все - простодушная, наивная, в ситце. Следователь хохочет:

- Бесполезно лгать! Наш полицейский тебя приметил с партизанами. Два партизана было. Что, попалась? Говори всю правду!

Мария заливается слезами. Вот оно! - та оплошка. О чем, о чем они говорили с ребятами, прощаясь у дома? Даже если тот тип подслушивал... Нет, не должна была, в нее впиталось, что язык - это первый враг.

Павловская улица, на которой живет Лебедева, в пригороде Ломоносова и упирается в самый лес. Дом помог найти парень, он крикнул в отворенную дверь: Полина Степановна! Она отозвалась из дальней комнаты: сейчас, минуту... И вышла. Лежала. Что-то сердце хандрит.

Теперь паролем мне послужили приветы от партизан.

Полина Степановна вдруг жалобно сморщилась, всхлипнула с придыханием и по лицу побежали слезы. Повернулась молча и исчезла в соседней комнате. Я растерянно ждал минуту... две... три... Она так же внезапно вышла, улыбаясь сквозь слезы:

- Ох, это страшно и тяжело, вдруг память войны... простите. Я читала книжку сейчас, - она торопливо, нервно перелистала страницы и пресекающимся голосом прочла абзац. Читала, наверно, чтоб успокоиться. Это была военная книжка. Там шли бои, и в минуту затишья явился какой-то дед и пригласил солдат в баньку, которую истопил. - Голос Полины Степановны окреп. - Ведь это так важно и так ценно было - простая банька. Это не пустяк, мы мечтали о ней неделями. В чистом и помирать легче. Не зря у русских такой обычай... Мне и сегодня многие вещи кажутся мелочью, пустяком. А тогда...

Идет Полина с младшей сестренкой, идут с корзинками, вроде за ягодами. А в корзинках - немецких бланков и удостоверений на целый взвод - работа порховских подпольщиков. Идут они по лесной дороге, а навстречу патруль. Так бы и броситься прочь бегом! Полина дергает сестренку за рукав к земле, словно ищут они землянику, и шепотом приказывает той:

- Помаши им рукой! А теперь рви землянику и улыбайся. Улыбайся и рви!

А у самой пальцы как деревянные. Сестренка - малолетка, ей это все игрушки были. Патруль остановился по другую сторону кювета и минут пять созерцали идиллию. Две крестьянские девушки с лукошком ягод. И, смахнув сентиментальную слезу от этой умильной картинки, "добрые хозяева" потопали дальше.

Полина от слабости даже села, ноги не держали. В полутора километрах ее с сестренкой ждали партизаны. Побеги девушки - стрельба! Засада бы услышала, в бой вступила и пошло бы...

"Отцу моему партизаны поручили стать старостой в деревне Горомулино. Я стала помогать ему. Листовки распространяла, добывала разные сведения. Тогда меня впервые арестовали, доставили в Волышово. Очень интересная фигура там была - следователь фон Розен. Разговаривал он без грубостей, вежливо, интеллигентно. И по-русски чисто, как русский. Он знал, что отец мой - староста. Вызвал его. Отец, конечно, напустился на меня для вида, ругал - дура, мол, молодая совсем, не знает, что делает! Фон Розен продиктовал отцу бумагу, которую тот подписал. А смысл документа, что отец официально, как староста, ручается за меня, вроде берет на поруки. На этот раз я отделалась легким испугом.

Месяца через два меня арестовали вторично..."

Одной из обязанностей Полины Белой было собирать надежных людей в бригаду: и тех, кто бежал из плена, и местных, и окруженцев, что осели по деревням. Однажды до нее дошел слух, что в гараже работает пленный и ищет вроде связи с партизанами.

Свой визит Лебедева обставила осторожно. Оделась простенько, по-деревенски, в узелок завязала яйца, творог и пошла в гараж менять продукты на резину. Из старых покрышек сапожники тачали подметки. Ненароком разговорилась с пленным. Тот, точно, стал расспрашивать: кто она? из какой деревни? Есть партизаны близко? И в конце попросил достать карту и компас.

- Откуда у меня могут быть такие военные вещи? - прикинулась Лебедева. - Вот разве буду менять продукты на рынке, может, и попадется компас...

"Пленный", который тоже был вроде наш, вроде приличный, горячо Полину благодарил. Но выполнить свое обещание Лебедева не успела. Ее арестовали во второй раз. "Так и шло, - усмехается Полина Степановна, - они ловили нас, мы ловили их".

Впрочем, явных улик никаких, поторопился пленный. И опять вести дело Лебедевой взялся фон Розен. Он допрашивал девушку, а рядом в комнате ремонтировали печь. Работал тот, давешний пленный из гаража.

"Розен меня допрашивал как-то странно. Сделал вид, что всему поверил. И опять отпустил. Но, отпуская, сказал: "В последний раз!" Что называется - второй звонок!..

Через несколько месяцев, 11 мая 43-го года, раздался "третий звонок". Ночью в Горомулино прибежала девчушка из соседней деревни. Ночной стук в окно - всегда стук беды, тревоги. Сон слетает мгновенно, все взрослые настороже. Только детишки посапывают спокойно в темной избе. Девочка прижалась носом к стеклу, быстрым шепотом сообщила:

- У нас полицаи пьянствовали в деревне, хвастались, что утром пойдут вас брать, - и растаяла в ночной тьме.

Собирались споро, без суеты. Разбудили двух окруженцев, которых Полина прятала на сеновале, ждала оказии переправить в бригаду. Отец запрягал повозку, чертыхался сквозь зубы. Лошадь всхрапывала, вылезала из постромков, норовя опрокинуть легонькую двуколку. В повозку покидали нехитрый скраб, посадили сверху детишек. Те спросонок терли глаза, хныкали...

Однажды попалось мне на глаза стихотворение Ивана Новикова с необычным названием - "Самолет "Александр Пушкин". Было оно о том, как автор вместе с рабочими создавал этот самолет.

Я удивился: поэт - и вдруг своими руками создает самолет? Но поэтам нужно верить! Прошло несколько лет. И вот в гостях у своего знакомого разглядываю коллекцию плакатов и афиш времен войны и вдруг вижу пригласительный билет, отпечатанный на серой, шершавой бумаге. Вглядываюсь в бледный типографский оттиск: "Весь сбор на вечере И.А. Новикова поступает на покупку боевого самолета "Александр Пушкин"... И сразу вспоминаю то стихотворение о необычном самолете. Как же я тотчас не догадался: поэт И. Новиков и автор известной повести о Пушкине И.А. Новиков - одно и то же лицо!

И хотя по военным условиям город в билете не указывался, установить его название теперь было не так сложно.

И вот что выяснилось. В военные годы жил Иван Алексеевич в глубоком тылу. В канун 106-й годовщины со дня смерти А. С. Пушкина он предложил начать сбор средств на постройку самолета и для этого организовал вечера, на которых читал главы из своей только что законченной повести о величайшем поэте России. Когда было собрано сто тысяч рублей, писатель направил письмо в Государственный комитет обороны: "Пусть боевой самолет, носящий гордое имя "Александр Пушкин", примет участие в освобождении от ненавистного врага нашей родной земли. Прошу включить в список действующей авиации самолет "Александр Пушкин".

Летом 1943 года И.А. Новиков получил одну за другой две телеграммы: "Самолет готов. Надпись "Александр Пушкин" сделана"; "На собранные Вами средства построен боевой самолет-истребитель "Александр Пушкин", который 28 июня передан в ВВС летчику капитану Горохову".

В день получения самолета на боевом счету совсем еще юного командира эскадрильи Юрия Ивановича Горохова числилось триста боевых вылетов и четырнадцать лично сбитых самолетов противника. Но была еще одна причина, по которой выбор командования остановился на нем, - ни на земле, ни в воздухе не расставался пилот с томиком любимого поэта. Друзья шутили, что Пушкин - не только настольная, но и воздушная книга Юрия.

В этот же день, 28 июня, "Александр Пушкин" совершил свой первый боевой вылет, а командир эскадрильи открыл новый боевой счет.

Всего на самолете-подарке отважный летчик сбил 9 фашистских стервятников. 1 января 1944 года Юрий Иванович, атакуя большую группу "мессершмиттов", сбил один из них, но и сам погиб в этом бою. Посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Но самолет "Александр Пушкин" остался в строю. Другие летчики поднимали его в небо. Во многих ожесточенных воздушных сражениях участвовал он. История "Александра Пушкина", советского истребителя ЯК-3, еще не дочитана до конца. Она ждет своих юных исследователей.

А как мы читали Пушкина на фронте, как жадно следили за всем, что связано с его именем!

Мы, вчерашние школьники, для которых Пушкин (как и для вас сейчас) был всего лишь обязательным разделом школьной программы, вдруг ощутили всем своим существом, что он неизмеримо больше, чем "гениальный русский поэт", что Пушкин - это символ и воплощение всей нашей культуры, всего того, что хотят у нас отнять.

И поняли мы тогда, что пока он жив, - слово его не погибло, живы и не погибли мы сами, и что пока бьется это слово в наших сердцах, никому и никогда не удастся ни сломить нас, ни поставить на колени, ни отнять у нас самого дорогого - Родины.

В госпитале за месяц до Победы я прочитал в газете "Труд" маленькую заметку о последних часах жизни узника фашистского застенка Николая Кокарева. Называлась она "Томик Пушкина".

Столько смертей, столько трагических событий произошло на глазах каждого советского солдата за четыре года войны. Казалось бы, что может добавить еще одна смерть, тем более смерть человека, которого никогда не видел. Но и через десятилетия помню я эту маленькую заметку. Листаю свои давно пожелтевшие блокноты военных лет и нахожу строчки о том, как до самого конца оставался с Николаем великий поэт, как поддерживал его мужество своими стихами, представляю торопливые строчки на полях пушкинского томика.

Я не знаю всей исповеди Николая Кокарева. В заметке приведены лишь отрывки из нее:

"Что ж, умрем! Ведь не задаром, а за дело, которое... должно победить. Прощай, солнечный свет, прощайте, люди, прощай, земля!.. Враг неумолим и пощады не даст. Да я и не желаю этой пощады..."

"Сижу и жду, когда придут и скажут: "Выходи!", и расстреляют... Как не хочется умирать, но не оттого, что страшно, а оттого... что мало сделал для Родины..."

Видимо, ночь последняя. Он опускает подробности, и мы можем только догадываться о переживаниях человека по двум строчкам "Полтавы", которые дважды подчеркнул Николай:

Палач вошел...

О, ночь мучений!

Наступает развязка. Кокарев слышит, как идут палачи, но продолжает писать: "Итак, прощайте! Жизнь кончил... Если кто прочтет, не забудьте найти семью и передать сыну (ему уже пять лет), что его отец погиб за его счастье и счастье миллионов советских детей в будущем..." Томик Пушкина зарыт и спрятан в самом темном углу камеры. Он дождется света... света свободы.

Но и у этой истории нет завершения.

Кем был автор исповеди? За что был приговорен к смерти фашистскими палачами человек, до последнего мгновения разговаривающий с Пушкиным о любви к Родине? В давнишней заметке написано: "На эти вопросы пока нельзя дать точных ответов".

Так, может быть, следопыты и дадут теперь точный ответ?

Лето 1944 года. 2-й Прибалтийский фронт. Приближается день освобождения Пушкинского заповедника. Фронтовая газета "Суворовец" публикует солдатские письма. Вот только два отрывка из них:

На этом же фронте и в эти же дни командование удовлетворило просьбу гвардейцев-артиллеристов и разрешило батарее тяжелых орудий носить имя А.С. Пушкина. А лучший расчет батареи получил право прикрепить к лафету своей пушки медную пластинку с изображением поэта. Для того чтобы такую пластинку сделать, нашлись и собственные художники, и собственные граверы.

С тех пор гвардейцы называли свое орудие "Пушкин". Голос "Пушкина" гремел на полях сражений до победного мая.

Но в боях за Михайловское орудие не сделало ни одного выстрела. Оно молчало. Почему? И здесь возникает уже новая история и надежда на новые документы, которые смогут отыскать следопыты.

У каждого командира батареи хранилась в планшете подробнейшая карта. На ней множеством значков были обозначены наблюдательные пункты, доты и дзоты, батареи и батальоны - словом, все тщательно разведанные данные о противнике. Стоило пехотному командиру назвать нужные цифры, попросить артиллерийской поддержки - и соответствующие цели накрывались огнем.

Но в дни, предшествующие освобождению Пушкинских Гор, на картах артиллеристов появились редкие для военного времени значки. Ими были обозначены цели, по которым вести огонь при любых условиях категорически запрещалось.

Вы уже догадались, о каких точках на комбатовских картах идет речь? Разве могли орудия батареи, и уж тем более орудия батареи имени А.С. Пушкина, накрыть огнем пушкинский дом, знаменитую пушкинскую ель, даже если рядом с ними, прикрываясь ими, стояли вражеские пушки и минометы!

Уверен, что карты с этими особыми пометками сохранили многие комбаты.

Фашисты отлично знали, как дорог для советских людей великий поэт. В подлом расчете на эту любовь они спрятали в святогорский холм более четырех тысяч мин, десять огромных авиабомб.

Освобождать эту землю от притаившейся смерти пошли саперы. Не все из них дошли до пушкинского обелиска. И с тех пор могила поэта в святом окружении солдатских могил.

Среди музейных реликвий Святогорского монастыря хранится деревянная табличка. В июне 1944 года она предупреждала об опасности:

"Храбрый, отважный, смелый до дерзости..." - так записал капитан Дюма в характеристику Акмед-Мишеля, бойца 4-го эскадрона корпуса франтиреров (вольных стрелков).

Ахмедия Микаил-оглы Джебраилов - он же Рус Акмед, он же Харго, он же Кураже, он же Акмед-Мишель. Человек из легенды, трижды родившийся и неоднократно перехитривший смерть, боевая биография его проходит где-то на грани реального. Слава говорит языком фактов, а в сумятице фактов часто теряется человеческое лицо, возникает вопрос: "И все же какой он?".

...Июнь 1941 года. Война. Ахмедия Михайлович Джебраилов добровольцем уходит на фронт. В июле 1942 года 48-й стрелковый полк, в котором служил младший политрук Джебраилов, вел тяжелые бои на берегу Северного Донца. В одном из боев под городом Изюм Ахмедия был тяжело ранен и в бессознательном состоянии попал в плен. Один концлагерь сменял другой, в каждом из них - голод, холод, истязания. Из каждого лагеря политрук бежал. Но силы были уже не те, его ловили и били, били беспощадно, до полусмерти. Но надо было жить, жить для того, чтобы мстить. Мысль о мщении помогла перенести ужасы Дахау. Но они на этом не закончились - Джебраилова перевезли на юг Франции, в небольшой городок Монтабанс под Тулузой. Этот лагерь оказался последним. После очередного, неудачного побега его избили с особенно изощренной жестокостью и бросили умирать на полу барака. Пошла горлом кровь, начался бред. Похоже, что это был конец.

Тихий, участливый голос донесся словно издалека. Ахмедия с трудом приоткрыл веки и увидал перед собой большие добрые глаза. Голос принадлежал пожилой уборщице, работавшей у начальника лагеря. С риском для жизни она заходила в бараки, чтобы передать пленным еду и лекарство. Стройный, с буйной черной шевелюрой, парень чем-то напомнил ей погибшего сына Робера. Уроженка Кипра, Жанна немного знала турецкий язык и поняла некоторые слова, произнесенные Ахмедия в бреду.

- Вы турок? - спросила она его.

- Азербайджанец из Советского Союза, - еле слышно ответил Ахмедия.

Из того, что потом торопливо говорила мадам Жанна, он понял одно - его хотят спасти.

- Я помогу тебе бежать, - пообещала уходя Жанна.

Посоветовавшись с друзьями, она попросила у начальника лагеря разрешение "похоронить" умирающего русского. Ведь он так похож на ее погибшего сына. Немецкому капитану представлялся отменный случай блеснуть благородством, продемонстрировав лояльное отношение оккупационных властей к французам. Было дано милостивое разрешение.

Потянулось время. Измученное тело Ахмедия начал сковывать холод. Когда пришли с гробом, он уже не подавал признаков жизни. "Похороны" состоялись в присутствии лагерного врача, кюре и охраны. Как только они удалились, оставшиеся у могилы французы разрыли ее и перевезли почти бездыханного заключенного в дом мадам Жанны. Так сентябрьским вечером 1942 года Ахмедия Микаил-оглы Джебраилов пережил свое второе рождение.

Благодаря заботливому уходу мадам Жанны и ее дочери Сарры Ахмедия быстро поправлялся. Для безопасности его перевезли в небольшую деревушку, в партизанскую семью мсье Пинара. Там его приняли как родного. С помощью партизанского врача Ахмедия окончательно встал на ноги, перестали даже мучить головные боли - последствие побоев. Воля к жизни этого человека изумляла врача.

- Ты живуч, как чертополох, - сказал он однажды Джебраилову. За время болезни Ахмедия, невзирая на просьбу врача не переутомляться, усиленно изучал французский язык, и наконец настал день, когда он сказал Жанне по-французски:

- Мама, ведите меня к партизанам.

Поздно ночью в доме осторожно скрипнула дверь, Сарра ввела в комнату высокого моложавого мужчину. Он пристально посмотрел на Джебраилова и представился:

- Капитан Дюма, командир отряда маки.

- Ахмедия Микаил-оглы Джебраилов.

У командира удивленно взлетели брови, он покачал головой.

- Слишком длинно. У нас вы будете называться Акмед-Мишель. Не возражаете?

Ахмед кивнул.

Той же ночью в партизанском отряде появился новый боец.

Отряд капитана Дюма отличался повышенной боеспособностью и оперативностью, командование поручало ему самые ответственные операции. Вскоре в одной из них Акмед-Мишель получил боевое крещение.

Накануне операции Дюма подвел Акмеда к карте:

- Группе предстоит перерезать железнодорожную ветвь между Тулузой и Бордо. При благоприятном исходе операции боши не смогут довести до конца строительство Средиземноморского и Атлантического валов, тем самым мы облегчим высадку союзников в этих районах. Я тоже иду на операцию, но старшим группы назначаешься ты.

Вышли в душную предгрозовую ночь. Небо застлали облака, человек терялся на расстоянии вытянутой руки. Но при подходе к реке, как назло, потянул северный ветер, небо очистилось, яркая луна осветила подступы к мосту; Группа залегла. Ждать, когда снова соберутся тучи? До появления вражеского состава с боевой техникой оставались считанные минуты. Акмед-Мишель горячо уговаривал капитана принять его план. Капитан не соглашался - слишком велик риск. А время шло... Наконец Дюма посмотрел на часы и кивнул. Акмед пополз... Вот у моста показалась потешная фигура пьяного немецкого фельдфебеля. Мотаясь из стороны в сторону, он насвистывал бойкий мотивчик. Часовой насторожился и потянул затвор "шмайсера".

- Хальт! Хальт!

Разглядев фельдфебельский китель, проворчал: "Проваливай, здесь не гуляют". Пьяненький фельдфебель подошел ближе, достал сигарету и, покачнувшись, схватился за часового. Стремительный косой удар ножом - и все кончено. А из кустов уже бежали партизаны. Группа разделилась: одни стали закладывать взрывчатку, другие побежали снимать часового по ту сторону моста. Счет времени пошел на секунды. Вскоре послышался стук колес, показался немецкий эшелон. Паровоз не достиг еще конца моста, как раздался взрыв. Средний пролет рухнул в воду, а за ним - платформы и вагоны. Грохот. Лязг. Пламя.

- А ты смелый, - сказал Дюма Акмеду после операции. Смелый - по-французски "кураже". Так у Акмеда появилось еще одно имя.

Солнечный июньский день 1966 года. На флагштоках Внуковского аэродрома - флаги СССР и Франции. Москва встречает Президента Французской Республики Шарля де Голля.

...Высокий гость, сопровождаемый официальными лицами, вдруг останавливается, пристально всматривается в худощавое лицо еще молодого, но совершенно седого человека и, улыбнувшись, заключает его в объятия. Короткий диалог на французском языке:

- Как вы поживаете? - спрашивает президент.

- Отлично. Спасибо.

- Как здоровье? Как семья?..

- Все хорошо. Благодарю Вас.

- Желаю вам и семье всех благ...

И наконец, еще одно событие из хроники КИДа: президент клуба Таня Мур летом 1970 года уехала на каникулы отдыхать. Как вы сами понимаете, событие не столь значительное, чтобы о нем писать, если бы не дождливое лето, если бы не бедноватая библиотека в районном городке, если бы не газетный киоск напротив дома, где поселилась Таня... - сумма всех этих "если" сделала ее аккуратной посетительницей киоска.

Газеты "Сельская жизнь" за 22, 23, 24 июля она прочла залпом. Ночью сон не шел. Старый клен за окном шептал о походах "вольных стрелков" капитана Дюма - за их спиной взлетали на воздух мосты, шли под откос эшелоны, горели танки. И среди стрелков уже знакомый нам Рус Акмед. Его мужество, хладнокровие, смелость на грани безумия неизменно вызывали восхищение его боевых товарищей. Командир назначил его ответственным за наиболее важные и опасные операции. Так было и на этот раз.

Высшее командование поручило отряду Дюма принять участие в спасении угоняемых в Германию детей, женщин, подростков.

На небольшой станции под Тулузой фланировали по перрону офицеры, жались под вокзальный навес цветочницы, сновали пассажиры. В привокзальном бистро привычную картину нарушала компания пьяных солдат во главе с фельдфебелем - галдели, горланили песни. Патрульные снисходительно, но не без зависти усмехались: "Отпускники гуляют". Никому и в голову не могло прийти, что это переодетые в немецкую форму партизаны.

Из-за зарешеченных окошек остановившегося состава послышались плач и крики. Сомнений не оставалось - это был тот самый поезд. Дрогнули и поползли вагоны, "подгулявшая" солдатня с гоготом и криками бросилась вдоль теплушек, по двое-трое вскакивая на открытые площадки. Офицеры на перроне со смехом указывали на них пальцами. Согласно заранее разработанному плану, Ахмедия вскочил в паровозную будку. Находившейся там охранник козырнул старшему по чину (устав превыше всего) и отодвинулся к окну. Однако его не покинула настороженность: предварительный инструктаж посадку в пути дополнительной охраны не предусматривал. Ахмедия высунулся из окна будки, незаметно расстегнул кобуру, нащупал шершавую рукоятку "вальтера". Впереди, в нескольких километрах почти к самому полотну железной дороги подступал густой лес. Там ждали партизаны с подводами. Все быстрее тараторили колеса, летел навстречу лес. Уже можно было разглядеть отдельные деревья. "Пора!" - Ахмедия выхватил пистолет и бросился в сторону. Выстрелы прозвучали одновременно. Охранник без звука повалился лицом вперед. Ахмедия потянул ручку тормоза и только тогда почувствовал боль в плече - "задело". Покосился на испуганно прижавшихся к угольному ящику машинистов, улыбнулся и ткнул себя пальцем в грудь:

- Маки.

Паровоз вздохнул в последний раз и остановился. По всему составу партизаны, разделавшись с охраной, сбивали с теплушек замки.

Отвага Джебраилова снискала к нему любовь и уважение товарищей по отряду, а неуязвимость его просто поражала.

- В рубашке родился! - посмеивался Пинар, хлопая по плечу своего друга.

Но какой ценой давалась эта неуязвимость!

На полной скорости мчался немецкий эшелон. Находившиеся в нем отпускники тешили себя мыслями о теплом южном море. Когда поезд пошел под уклон, раздался взрыв, за ним последовало еще несколько. Полезли друг на друга вагоны. Скрежет и грохот заглушали стоны раненых. С высокой насыпи партизаны открыли огонь в упор по выскакивающим из вагонов гитлеровцам. Однако это были не тыловые немцы, а обстрелянные солдаты и офицеры с Восточного фронта. Они быстро пришли в себя и залегли в цепь. Партизан накрыл плотный ответный огонь, полетели гранаты.

- Уходите, прикрою! - крикнул Ахмедия товарищам.

Он сменил в ручном пулемете диск и хлестнул по немцам длинной очередью. Прижимал их огнем к земле до тех пор, пока не скрылся в лесу последний из бойцов его группы. Можно было уходить, но в это время перед его глазами плеснуло пламя, ударило в голову, и он потерял сознание.

Очнулся ночью на чистой койке. Огляделся - просторная палата, в углу трое переговариваются на немецком языке, кто-то бредит. Понял, что находится в немецком госпитале. Вероятно, когда его подобрали, из-за фельдфебельской формы приняли за своего и привезли сюда. Он встал, вышел в коридор, распахнул окно. К счастью, оказался первый этаж. Ахмедия выпрыгнул и садами выбрался в поле.

После операции в отряде было непривычно тихо. Давило общее горе - погиб ставший всем дорогим русский парень. И вдруг часовой окликнул двигавшееся прямо на него "приведение"... Через несколько минут все хохотали - целый и невредимый, в одном нижнем белье перед ними стоял Рус Акмед. Ахмедия перевел дух, на него смотрели родные, улыбающиеся лица: Дюма, Пьер, Филипп, Пинар, Бессек. Дома!

Но следующая операция едва не оказалась для Джебраилова последней. Отряд получил задание контролировать движение по железной дороге на участке Марсель - Лион - Дижон - Париж. С этой целью партизаны сделали длительный марш-бросок и встали лагерем в горах под Дижоном.

Как-то в полдень Ахмедия с Бессеком обходили посты. Лейтенант был грустен.

- Что-нибудь случилось? - спросил Ахмедия друга. Бессек указал на ближнюю гору.

- За ней моя родная деревня. Там семья. Совсем рядом, а когда увижу? Как там они?

Тревожное предчувствие его не обмануло. В тот же вечер его младший брат примчался в отряд с тревожной вестью: "В деревню идут каратели!.." Принимать бой без предварительной разведки было опасно, но времени уже не оставалось. Отряд выступил. На подходе к деревне партизаны обстреляли карателей, но неожиданно это оказалось крупное подразделение эсэсовцев. Они взяли отряд в кольцо. Неся потери, маки вырвались из окружения, но Ахмедия среди них не было. Раненный в ногу, он остался за пулеметом. Когда кончилась лента, ловил черные мундиры на пистолетную мушку. Мушка плыла - слишком много потерял крови. Щелкнул вхолостую боек - все, пустая обойма. Шатаясь, Ахмедия поднялся. Сорвать кольцо с гранаты не хватило сил...

По дороге в Дижонскую комендатуру его методически избивали. Бессознательного бросили в подвал. Немцы и не подозревали, насколько им повезло, - попался наконец столь тщательно выслеживаемый ими "Рус Акмед". В расклеиваемых по городу листовках они объявляли о завтрашней казни "разбойника-партизана". Ахмедия лежал в подвале и не знал, что в перестрелке убит брат Бессека, что деревня, в которую вошли каратели, сожжена, а жители ее расстреляны. Ночью сквозь забытье до него донеслись автоматные очереди, разрывы гранат - товарищи пытались его освободить. Неудачно.

Наступило серенькое утро. Ахмедия вывели на улицу. Обложенное тучами небо сеяло мелким дождем. Ему сковали руки цепью, на плечи набросили петлю, другой ее конец привязали к хвостам лошадей. Лошади рванули, Ахмедия упал... К месту казни его потащили волоком. В центре городского парка стоял развесистый каштан, под ним - табуретка. На нее поставили партизана. Эсэсовец начал зачитывать приговор. Дерево окружили автоматчики, за ними толпился пришедший проститься с отважным макизаром народ. В первых рядах стояла Сарра. Эсэсовский офицер закончил читать перечень "злодеяний" приговоренного. Ахмедия выпрямился, посмотрел на небо. Сарра зажала платочком крик - рассыпанные ветерком иссиня-черные волосы Ахмедия вмиг посеребрились. Вокруг его шеи захлестнулась петля. "Смирно!" - скомандовал офицер, охранники щелкнули каблуками. И в это время затрещали автоматные очереди. Партизаны, проникшие на казнь под видом зрителей, в упор расстреливали охрану. Началась давка. С Ахмедия сорвали петлю, усадили в машину. Приземистый "мерседес" запетлял по улицам Дижона, остановился около церкви. Рус Акмеда внесли внутрь. Над ним склонился старик-священник.

- Мой бог, совсем еще мальчик! Не беспокойся, здесь ты в безопасности, мы тебя вылечим.

Так Ахмедия Микаил-оглы Джебраилов родился в третий раз.

"Здравствуйте, дорогой Александр Михайлович!.. Я Вас очень люблю и уважаю, хочу знать, как Ваше здоровье, как дела, как жизнь? Я и все наши ребята восхищаемся Вами, наш пионерский отряд будет называться Вашим именем... Приезжайте к нам в красивый, чудесный, прекрасный Ленинград!"

Из письма ученицы 6-го "б" класса Вали Бобковой.

Гвардии капитан Бабич, командир дивизиона, в состав которого входила и батарея Алхимова, не выносил замкнутого пространства. Даже во время жестоких бомбежек и обстрелов не мог улежать в темном блиндаже, сидел в опасном открытом проходе. Бабичу непременно надо было видеть небо, как в чистом поле. Чтобы там ни творилось, в безумном небе войны.

Помню, он и в Сталинграде, на Мамаевом кургане, устроил ПНП на продырявленном, словно дуршлаг, чердаке полуразрушенного дома. На Бабича таращили глаза: "Ты что, сдурел?! На такой голубятне торчать, у немцев на виду!" Ваня, Иван Маркович, улыбался своей застенчивой улыбкой, отвечал с украинской хитрецой: "А вот немец, он меня как раз и не считает дурнем. Ему и в голову не полезет, что я тут сижу. Потому и не мешает работать". И сидел на простреленном, продуваемом чердаке, делал свое дело. А мастер он был непревзойденный: лучшим командиром батареи считался тогда в полку. Его таланту артиллерийского снайпера способствовали даже маленькие личные слабости. Впрочем, как понял я со временем, бабичевская боязнь закрытого пространства была отнюдь не слабостью. Профессиональным чувством: артиллерист без хорошего обзора - крот.

В августе сорок четвертого в Литве, в районе Тупики, передовой наблюдательный пункт дивизиона размещался на чердаке двухэтажного дома хутора Францка-Буда. Иван Маркович Бабич, конечно же, устроился на верхотуре. Совместно с ПНП батареи гвардии лейтенанта Алхимова.

Вид с чердака открывался изумительный: мягкие бархатные холмы и складки, таинственные и тенистые перелески с восково-белыми свечами берез, изумрудные купы отдельных дерев на ржаном поле, бледно-зеленом на равнине и голубоватом на взгорьях - очаровывающие линии и краски литовского художника Чюрлениса, художника и композитора. Чудилось, и музыка слышна, и пахнет не отгоревшим толом, а домашним крестьянским хлебом, сеновалом. В минуты затишья вообще казалось, что и войны уже нет, выдохлась, кончилась. Глаза не замечали ни проплешин вокруг черных воронок, ни коварной и зоркой фашистской "рамы", двухфюзеляжного самолета-разведчика. А "рама" неспроста кружила и высматривала...

За месяц стремительного и блестящего наступления войска 3-го Белорусского фронта сокрушили "восточный вал", очистили от оккупантов Белоруссию и Литву, форсировали во многих местах Неман, вошли в Латвию. Армии наших фронтов почти отсекли немецко-фашистские войска в Эстонии и Латвии от Восточной Пруссии. Гитлеровцы намертво вцепились в предполье своего фатерланда и всеми силами пытались расширить узкий коридор в Прибалтику, отбросить нас к югу. Они стянули на сравнительно малой площади фронта Елгава - Шауляй крупные соединения авиации и танков.

В Москве, в высоких штабах, наверное, знали об этом, меры принимались, что и подтвердилось вскоре ответным ударом штурмовой авиации, бронетанковых масс, но в тихое росное утро седьмого августа на участке 184-й стрелковой дивизии бойцов и военной техники явно не хватало. Трудно сразу восполнить потери пятисоткилометрового наступательного пути... В общем, сил и средств было столько, сколько и бывает на неглавном направлении после непрерывных месячных боев. Положение, впрочем, неисключительное, привычное и особой тревоги не вызывало. Да внизу, на передовой, и знаешь ведь только то, что видишь. А то, что было видно с чердака усадьбы Францка-Буда, не пугало, а радовало. До Государственной границы СССР - семь километров! Всего-навсего семь километров. Гигантский успех летнего наступления радовал, воодушевлял, пьянил. Победа, казалось, - вот она, за волнистым горизонтом литовских холмов, сразу за речкой Шешупе, которая уже завихляла на листах карт, вложенных в планшетки. Правда, увидеть Шешупе пока не удавалось даже в стереотрубу с двадцатикратной насадкой и с высоты чердака. Но это пустяки. Еще день, еще два и...

Удар гитлеровцев получился неожиданным, сильным, ошеломляющим.

В 6.30 эскадрильи "юнкерсов" с бешеным воем накинулись на окопы, траншеи, ходы сообщений, землянки, позиции противотанковой артиллерии на всю глубину первого эшелона временной оборонительной полосы. Пули и авиаснаряды выбивали фонтанчики так густо, будто с ясного неба хлынул дождь с градом. На выходе из крутого пике "юнкерсы", словно пинком, подкидывало ударной волной; они ложились на обратный курс и опять заходили на точку атаки.

Стояло безветрие, кусты разрывов срастались в сплошные рощи, а "юнкерсы" все строчили и сыпали, коршунами падая вниз и отскакивая от земли. Не осела рыжая пыль, не развеялись дымные рощи, на большой высоте объявились "хейнкели". Эти не снижались, не ломали четкий строй, плыли, волна за волной, прицельно роняя черные капли бомб. Сотни их с леденящим разбойным свистом резали воздух, на миг исчезали в клубящихся рощах, чтобы тут же с огнем и громом вздуться тугими облаками взрывов. Земля гудела, колыхалась, вздрагивала, как при землетрясении. В хаосе и разгуле смерти, казалось, не останется ничего живого: ни травы, ни людей, ни деревьев.

Каким-то чудом на тесный хутор Францка-Буда не упал ни один снаряд, ни одна бомба. Пуля не залетела. Но двухэтажный особняк обезглазел: ни стеклышка в оконных рамах, вокруг и в комнатах под ногами сплошной хруст.

В самом начале бомбежки командир дивизиона вызвал расчеты к орудиям. Батарейцы заняли места у пушек, но команды на огонь не поступило. Бабич не любил стрелять вслепую. Высунувшись по грудь в слуховое окно, он пытался разглядеть, что делается.

Оберегая людей, Бабич выгнал всех вниз, в подвал. Остались только дежурные связисты. Телефонист, плотно прижав трубку к уху, лежал на полу; за дымоходом совиным глазом светилась радиостанция.

Вопреки приказу не ушли с чердака и оба лейтенанта - командир взвода управления Васин и командир батареи Алхимов. Бабич не замечал их, пока его не потянули за ногу: осторожнее, мол, товарищ гвардии капитан.

Обернувшись, он увидел Алхимова и закричал высоким голосом:

- А ну вниз!

Алхимов мотнул головой: без вас не уйду. Смуглое, сейчас белое лицо Ивана Марковича пошло пятнами. Обычно деликатный с подчиненными, в моменты острой опасности он, в жалости к ним, делался резким.

- Вниз!!

Васин юркнул в укрытие к радисту. Алхимов же поднялся, спокойно подсел к стереотрубе, прикрепленной штырем к фронтону, и подстроил окуляры.

- От же чертяка! - выругался Бабич и, оттолкнув Алхимова, улегся рядом с ним на пыльном чердачном настиле. Упорная и упрямая натура командира батареи Володи Алхимова злила и восхищала Бабича. - Получишь у меня!

Угроза ничуть не смутила Алхимова. Ничего он не получит, да и не выдержит долго без вольного обзора дивизионный командир.

Отгрохотала еще одна, последняя, бомбовая очередь, и воцарилась относительная тишина. Из пыльной и дымной бури медленно проступала картина уничтожения. Обрушившиеся окопы, развороченные блиндажи, ощетиненные обломками бревен, черное поле, изуродованные перелески.

Из-за холмов выползли танки. Бабич вскинул бинокль, коротко бросил:

- Давай.

Они прекрасно сработались, сдружились, понимали друг друга с полуслова. Щедро наделенный природой глубоким, пытливым и острым умом, молодой лейтенант был талантливым учеником многоопытного, кадрового артиллерийского офицера. Бабич любил Алхимова, гордился им так же, как Алхимов любил и гордился Бабичем. Но это выражалось не в панибратстве, не в поблажках. Командир дивизиона доверял своему самому молодому комбату самые ответственные задачи.

Танки двигались в направлении ржаного поля, обозначенного на картах и огневых планшетах прямоугольником с надписью: "НЗО-5", неподвижный заградительный огонь. Как и другие заранее намеченные цели и площади поражения, НЗО-5 был пристрелян, данные для ведения огня выписаны на орудийных щитах, занесены в карточки и таблицы.

- Давай, - благословил Бабич, и Алхимов скомандовал телефонисту:

- НЗО-пять! Огонь!

После недолгой, томительной паузы с огневых позиций батареи доложили:

- Выстрел!

Чердак опять заполнился людьми, все заняли свои места. Вдали мгновенно выросли пышные кусты разрывов.

- Левее ноль - двадцать! - засек место падения снарядов наблюдатель-сержант. Отсюда, сбоку (траектория, ось "орудие - цель", пролегала справа), действительно выглядело, что снаряды ушли влево. Стрельба с большим смещением требует быстрой и точной реакции, сообразительности, профессионального мастерства.

- Плюс, - с досадой отметил Алхимов.

- Да, перелет, - подтвердил Бабич.

Пока шли команды, пока заряжали пушки, пока гранаты{7} летели к ржаному полю, танки, убыстрив ход, проскочили расчетную полосу поражения. По таким целям и прямой наводкой стрелять не легко, тем более - с закрытых позиций. Тут надежнее массированные налеты. Не батареей, а дивизионом бить, накрывать большие площади...

Бабич принял командование на себя, подчинил единой воле все орудия.

- Дивизио-он!..

Чердак и дом, от фундамента до крыши, содрогнулись от мощных ударов. Танки с короткой остановки прямой наводкой всадили несколько бронебойно-трассирующих. Снаряды проломили стены, лопнули сталью и термитом. Сухое дерево вспыхнуло мгновенно.

- НЗО-три! - пытаясь перекрыть грохот и треск, кричал Бабич.

За танками показались бронетранспортеры с автоматчиками.

Пламя с нарастающим гулом охватывало помещение за помещением, взметнулось по лестнице, пожирало все вокруг. Краска вздувалась волдырями, лопалась, спекалась. Огонь, набирая ярость, полыхал уже вовсю, клубясь удушающим дымом.

- Уходить! А ну всем уходить!

Едва спасли приборы и аппараты. Прыгали в окна, вышибая рамы сапогами и прикладами. Добротная усадьба превратилась в гигантский костер. Двухэтажный домина просвечивал насквозь оранжевым и белым. С треском и звоном рухнула черепичная кровля. Гул, рев, фонтаны искр из черного дыма.

До траншеи передовой линии было метров сто, но оттуда уже двигались, пригибаясь и падая, раненые бойцы. Пехота дрогнула, откатывалась...

А через поле, обмолачивая гусеницами недозрелые колосья ржи, мчались, подныривая на выемках, оголтелые танки.

Артиллеристы залегли в кустарнике.

- Связь, связь! - торопил Бабич. Сержант натужно кричал в микрофон:

- "Волга", "Волга"! Я - "Днепр"!

Членистый хлыст антенны раскачивался, как на сильном ветру.

Алхимов смотрел на приближающиеся танки. Будто во второй раз видел некогда уже пережитое. Не "некогда", в августе - тоже в августе! - первого года войны. На подступах к Ленинграду, под Вырицей. Там было широкое капустное поле...

Они с честью и доблестью выполнили боевую задачу. Рота прикрывала отход полка и сдерживала натиск противника от зари до зари. Немногие уцелевшие в смертных схватках бойцы и командиры имели уже право уйти за Оредеж, унести за реку раненых товарищей. И тут появились фашистские танки. В роте была только одна пушка - калибра сорок пять миллиметров...

- Ахтунг! Ахтунг! - слышит в своем шлемофоне немецкий летчик.- Ин люфтен Лева. Ин люфтен Лева. ("В воздухе Лева")

"Фокке-вульф" разворачивается к маленькой, появившейся далеко в небе серебристой точке. "Эта летающая фанерная этажерка - для меня опасность?!" - с презрением думает немецкий летчик.

- Ин люфтен Лева! - настойчиво твердит тихий голос в наушнике.

"Однако наша служба ВВС не столь наивна, чтоб предупреждать о мнимых опасностях. Лучше уйти, - решает летчик. - Цель полета: разведка - выполнена". Но "ястребок" с красными звездочками на крыльях уже рядом. Он юрок и увертлив и все время оказывается сверху и чуть сзади немца, "фокке-вульфа". "Ястребок" явно не хочет принимать бой, он уводит вражеский самолет от города. В сияющей голубизне весеннего неба уже трудно разглядеть две кружащиеся друг за другом точки.

Однако сотни глаз не отрывают взгляда от неба. Тот, кого немецкая служба ВВС называет "Левой", - известен купянчанам как Коля Химушин. Он уже не раз спасал их город от налетов. Много дымных кривых - вот как сейчас - прочертили по их небу горящие вражеские самолеты.

Стоит в поле белая березка - одинокая, уцелевшая от многих бомбежек. На белом стволе белый листок бумаги. На нем - стихи. Черные неровные строчки - в них боль.

Коле было двадцать, когда в небе над Купянском он провел свой последний бой. Еще раз, как каждый раз, спасая город от обстрела. На земле - военной - осталась девушка, которая любила веселого и доброго, отважного паренька. Ее не видели на похоронах. Она приколола к стволу стихи.

"...Все ветераны полка благодарны тебе... свыше пятнадцати тысяч красных следопытов полка, в том числе и ты, проделали поистине титаническую работу. В Москве и Купянске по ходатайству юных историков полка появились улицы имени погибшего любимца полка Героя Советского Союза комсомольца Николая Химушина. Совместными усилиями московских и купянских химушинцев в городе Купянске, где погиб Химушин, ему установлен памятник близ школы № 4, носящей отныне его имя" (из напутствия "соколятам" ветеранов 106 ГВИАП).

За широкими длинными столами строгают деревянные бруски мальчишки. Вырезают замысловатой формы фигуры из тонких фанерок.

- Ежик, не так!

- На сто миллиметров короче!

- А почему?

- Давай покажу. - К мальчику подходит невысокий плотный человек. Что-то есть в его выправке, что сразу выдает в нем бывшего солдата. Это руководитель клуба юных авиамоделистов Алексей Ефимович Филиппов. - Смотри! - Он чертит на фанерке контур. Вокруг вырастает десяток черных, белых, русых головенок. Глаза с вниманием следят за рукой руководителя. - Учитесь делать точно сразу. С первых шагов. Авиамоделизм не терпит неточностей. - Алексей Ефимович говорит строго. Внимательно рассматривает своих маленьких слушателей. Это всего лишь их третье занятие. Они только-только пришли в клуб. Но именно с первых шагов они и должны понять, как серьезно дело, выбранное ими. - Авиамоделизм - это точность, - говорит Алексей Ефимович как заклинание.

Алексей Ефимович Филиппов всю войну прослужил в 106 ГВИАП. Но он не летчик - старший авиамеханик. 625 боевых вылетов было совершено на машине, которую он готовил. Ни разу в полете не случилось ни одной даже не существенной технической поломки. На его машине летали командир эскадрильи Герой Советского Союза Валентин Васильевич Бобков, командир полка дважды Герой Советского Союза Михаил Васильевич Кузнецов, летчик-истребитель Герой Советского Союза Григорий Федорович Артемченко.

30 лет - с 1949 года - руководит клубом авиамоделистов города Сланцы Алексей Ефимович Филиппов, кавалер ордена Красной Звезды, бывший солдат 106 ГВИАП, ныне ветеран прославленного полка.

Клуб начинался в неказистом закутке под лестницей. Не было станков, инструментов, материалов - был энтузиазм. Горячее желание увлечь ребят прекрасным, интересным делом - подарить им небо, подарить им полет.

Они собирались под своей лестницей и при тусклой электрической лампочке, из фанерок и дощечек, найденных в разрушенных домах, самодельными пилками и ножовками выпиливали первые детальки будущих моделей. Ни о капроновых лесках, ни о тончайших пленках тогда и слыхом не слыхивали. Перепонки делали из папиросной бумаги, и она тут же рвалась. Выпрашивали у бабушек и тетушек старые шелковые лоскутки, приклеивали их к деревянным рейкам грубым столярным клеем... Может быть, те первые модели и не были красивыми, элегантными, но веселыми они были. Весь жар мальчишеских сердец в них был вложен.

А пока тесным кружком они сидели друг против друга и руки были заняты работой, лилась беседа.

- Алексей Ефимович, а расскажите, как Костя Шкурин из горящего самолета выпрыгнул...

- Значит, было так. Мы еще к Висле не подошли. Но уже бомбили объекты и за рекой. Летчики возвращались из полета, рассказывали - красивая река. Живописная...

Ребята слушают. Тощие, вихрастые, в линялых рубахах и пиджаках с чужого плеча, а иногда и в гимнастерках, в грубых брюках с пузырями на коленях, мальчишки эти прошли свою войну. Они слушают не приключения. Для них война - судьба. На территории Сланцевского района действовала девятая партизанская бригада. Там сражались и погибали их отцы и матери, старшие братья и сестры. Те, кто остался жив, сейчас были рядом. Ходили по тем же улицам, восстанавливали разбитые шахты, завод.

Война для этих мальчишек - увы! - еще не была историей. И то, что рассказывал им Алексей Ефимович - живой участник событий, было для них не только интересно и волнующе: они учились мыслить масштабней, вылезали из тесной скорлупки своих детских впечатлений и переживаний от войны и о войне.

Они уже знали всех однополчан Алексея Ефимовича. И Валентина Васильевича Бобкова, и Афанасия Тимошенко, и Константина Шкурина, и любимца полка Николая Химушина.

"Если не мы, то кто же?" - говорил каждый раз Николай, отправляясь на вылет. Так же он сказал и в свой последний раз...

Однажды пришло письмо: "...в братской могиле советских воинов, погибших 16 - 20 марта 1943 года на нашей земле, - писали им ребята с Марицкого хутора, что близ Сталинграда, на Волге, - покоится и прах вашего земляка Константина Ивановича Савельева. Эти люди нам очень дороги, и мы перед ними в вечном долгу. А их родные - родные нам. Передайте родственникам Константина Ивановича низкий поклон. Пусть их сердца будут согреты нашей любовью к ним!.."

Письмо не только взволновало. Оно заставило задуматься по-новому о сегодняшнем дне. Война кончилась! Но всюду ее следы - безымянные могилы, брошенные доты, дзоты, бомбовые воронки - они не заросли еще густой травой. Но зарастут. И пусть зарастут травой воронки, но - не могилы!

Где-то далеко - на Брянщине, в Ставрополье, на Днепре, Волге, Висле - могилы их земляков, а здесь у них - могилы воинов с Украины, Приазовья, Белоруссии, Львовщины.

Идея поиска родилась сама собой, естественно, а родившись, стала сутью их жизни.

В августе 1942 года на этом, ничем не примечательном маленьком железнодорожном разъезде под Сталинградом произошли события примечательные. Здесь встретились три человека из маленького города Сланцы. Двое вели бой на земле, один в небе. Все трое стали Героями.

Впрочем, они не знали о том, что встретились.

Танковый взвод лейтенанта Андреева уже поворачивал, когда из оврага за разъездом начала медленно выползать колонна немецких танков - один, два, десять, пятнадцать... двадцать! - Николай считал и сам себе не верил. Двадцать черных машин с желто-зелеными разводами по бокам шли мерно и даже как бы с ленцой, покачиваясь на ухабах израненной земли.

Андреев развернул пушку в сторону колонны и толкнул водителя два раза между лопатками. По силе толчка тот понял: полный вперед. Два других танка должны были полностью повторять маневры командирского. Три советских танка на всей доступной им скорости летели наперерез немецкой колонне.

"Ну держись, ижорская броня! - крикнул Николай. - Огонь!" - скомандовал он сам себе.

Три наших танка выстрелили одновременно. И сразу же три немецких встали как вкопанные. Из одного повалил дым.

И снова три залпа.

"Огонь! - не заботясь о том, что его команду слышит лишь он один, да и он не слышит, кричал Николай. - За брата! За сестру! Огонь! Огонь!"

Вражеские танки вторили двумя десятками орудийных стволов, но новая броня только гудела. Уже три танка пылают! На четвертом полетели гусеницы. Пятый просто замер, как умер.

"Огонь! Огонь!" Николай увидел, как двенадцать черных машин развернулись и, взвихряя пыльную серую землю, поползли прочь. И тут он почувствовал, как по щеке и с носа падают на сухие губы густые солоновато-терпкие капли теплой крови.

"Огонь!" - прошептал он и последним выстрелом остановил последний танк в колонне. Девять фашистских танков оставил взвод неподвижными, горящими на поле боя. Но раненый командир этого уже не видел.

Загорелось главное табло: "Пошел!" Хомутов потянул скобы стреляющего механизма... Выстрел! Неимоверная тяжесть вдавила испытателя в кресло... - кругом небо. А самолета, из которого только что катапультировался парашютист, уже не видно. И ветер, ветер!

С утра была замечательная погода. Олег, открыв глаза, первым делом посмотрел в окно и улыбнулся. "Хорошая погода - полдела". Но к моменту выхода на поле набежали облака. Подул сильный ветер. Его порывы достигали уже 10 - 12 метров в секунду.

Запросили метеорологическую службу: ухудшение погоды. Все взгляды на испытателя - ему решать. Олег молчит. Думает. Предстоящее испытание опасно: катапультирование с такой высоты и с самолета, идущего со сверхзвуковой скоростью, производится впервые. Все новое - катапульта, парашют. Но главная опасность не в этом - в предыдущем эксперименте погиб Валентин Данилович. И от того, что он погиб, от случайности, которая не имела отношения к новому снаряжению, испытание, которое должен провести сейчас Олег, получило особое значение. Если погибнет и он - Олег - новые прыжки запретят. Может быть, надолго.

Валентин Данилович был другом Олега и его старшим товарищем. Это он давал Олегу рекомендацию в партию. Он был бесстрашным испытателем, бескомпромиссным, честным, добрым человеком. Катапультирование, предстоящее сегодня совершить Олегу, было мечтой Валентина. Отважный парашютист, он был другом самых отважных - Юрия Гагарина, Владимира Комарова, Алексея Леонова, легендарного летчика Гарнаева.

...В разрывах облаков, на синем пятачке чистого неба, показались три точки. Мощный грохот - сильнее грозового разряда - летит на землю, напрягая болью барабанные перепонки - самолеты перешли звуковой барьер. Глаза наземных наблюдателей впились в окуляры биноклей.

Как долги секунды! И вот она - долгожданная маленькая точка, отделившаяся от ведущего самолета. Вначале она взлетает вверх, а затем начинает стремительное падение вниз. Раз! Два! Три! Двадцать! Тридцать - и в небе расцветает бело-красный цветок парашюта. Олег Хомутов выполнил боевое задание.

Вторую рекомендацию в партию давал будущему Герою Алексей Ефимович Филиппов, его бывший руководитель по авиамодельному клубу.