…Мне лет шесть или семь, и я первый раз плыву на пароходе. Капитан — наш знакомый. Мне можно заходить к нему в каюту. Там на полу лежит пушистая белая шкура. Это белый медведь. В каюте много других интересных вещей: рога северных оленей, обросшие шерстью, большие блестящие часы, бинокль, картинки, на которых нарисованы корабли, плывущие по волнам.

Река, по которой мы путешествуем, очень большая. Все на пароходе говорят, что теперь наводнение. Я вижу крыши деревенских изб, торчащие прямо из воды. Между ними плавают на лодках. Вот чудеса! Солнце светит тускло, на него не больно смотреть: это потому, что горит тайга. Когда ветер дует с берега, от дыма слезятся глаза, но зато он отгоняет комаров, которые так и вьются над пароходом. Вечером на лесные пожары смотреть очень интересно: как будто в горах бежит много золотистых змеек.

Один раз на пароходе стали кричать: «Медведь! Медведь!» Мы с сестрой, конечно, выскочили из каюты. И верно, недалеко плыло что-то черное. Капитан принес ружье и стал целиться. Сестра зажала уши. Капитан стрелял два раза, но промахнулся. А останавливать пароход не стали. Капитан сказал, что косолапый мишка, видно, удирал от пожара на другой берег. Он сказал еще, что весной медведь линяет, шкура у него все равно никуда не годится и поэтому не стоило даже хорошенько прицеливаться. Наверное, капитану было обидно за свой промах.

С этой поездки и началось мое знакомство с Енисеем.

Мы жили тогда в Красноярске — самом большом городе на этой реке. Но, по правде сказать, это был небольшой город. Шумнее всего бывало на вокзале, когда встречали поезд, на базарной площади и на пристани. Около пристани было особенно людно: постоянно толпились рыбаки, ломовые извозчики привозили какие-то ящики, откуда-то издалека приходили пароходы. Грузчики ухали хором: «Эх, раз! А ну, давай», а когда дела не предвиделось, играли с извозчиками в шашки, причем шашечных досок не было, черные и белые клетки вырезались прямо на деревянном тротуаре, и прохожим приходилось обходить играющих.

Едва наступала весна, мы, школьники, бегали после уроков на реку узнавать, не тронулся ли лед. Да что школьники! Когда городская электростанция начинала тревожно гудеть на каланче ударяли в набат, возвещая о ледоходе, все горожане, даже старики, спешили к реке. Было жутко и весело смотреть, что там делалось. Огромные, толстые льдины громоздились выше двухэтажного дома, с грохотом разламывались, выползали на берег, разворачивали камни набережной. В толпе ахали, а старики говорили, что это еще что — им доводилось видеть и не такие ледоходы.

Ниже города лед иногда застревал в мелкой протоке. Между берегом и островом получалась ледовая плотина, вода начинала быстро прибывать, заливая огороды и домики окраин.

Тогда на гору вблизи военного городка выезжали артиллеристы и начинали палить из пушек. Снаряды помогали реке рвать преграду.

Но вот река уносила последние льдины, и сразу становилось теплее. У моего товарища была лодка, длинная и узкая, как индейская пирога. Белой краской на ее носу было написано «Аэлита». Мы плавали по реке возле города. Интереснее всего было переплывать на остров и, оставляя следы на влажном песке, играть в дикарей и Робинзона.

Иногда мы отваживались и на далекие плавания, и тогда перед нами открывались красивые окрестности города. С лодки хорошо была видна дорога на дачи, высеченная в скалах левого берега. По ней мчались игрушечные велосипедисты. Мы знали, что высокая гора за рекой, напоминающая потухший вулкан, называется Черной сопкой. А вот далеко в реку выдается, точно нависая над водой, скала: это Шалунин бык. Быками на Енисее называют выдвинувшиеся в реку утесы. У быка вода бурлит, кипит, крутит воронками. Туда нельзя подплывать на лодке — мигом перевернет.

В школе учитель географии Вениамин Иванович сказал нам, что Енисей очень велик и что его длина — это я хорошо запомнил — 3807 километров.

Вениамин Иванович рассказывал, что, кроме Красноярска, на Енисее стоят еще два города — Минусинск и Енисейск, что иногда пароходы спускаются вниз по реке, где лишь крохотные рыбацкие поселки разбросаны среди безлюдной тундры. Однажды в конце урока он достал какую-то книжку и начал читать:

— «Не в обиду будь сказано ревнивым почитателям Волги, в своей жизни я не видел реки великолепнее Енисея. Пускай Волга нарядная, скромная, грустная красавица, зато Енисей — могучий, неистовый богатырь, который не знает, куда девать свои силы и молодость. На Енисее… жизнь началась стоном, а кончится удалью, какая нам и во сне не снилась».

Вениамин Иванович сделал короткую паузу и продолжал громко и как-то особенно торжественно:

— «Я стоял и думал: какая полная, умная и смелая жизнь осветит со временем эти берега!»

Учитель остановился и оглядел нас, заинтересованных и притихших.

— Незабвенный Антон Павлович Чехов, — продолжал Вениамин Иванович, и глаза его блестели, — проездом на Сахалин был в нашем городе и написал эти прекрасные слова. Он чувствовал, что не вечно люди будут страдать и мучиться. Вы знаете, что к нам в Сибирь царь ссылал борцов за счастье народа. Им было трудно, но они продолжали свое великое дело. Благодаря им и настала теперь другая пора — та, о которой мечтали все лучшие люди России, — пора умной, полной и смелой жизни!

Мы были удивлены и обрадованы. Оказывается, тот самый писатель, который сочинил «Каштанку», писал и о нашей реке. Живо представилось, как он стоит на берегу Енисея и сквозь стекла пенсне смотрит на обгоняющие друг друга волны, «а дымчатые горы за рекой. А рядом — запыленный дорожный тарантас и ямщик дремлет в ожидании переправы…

После урока ребята, не сговариваясь, отправились на берег. Но мы не бросали, как обычно, камни в воду — кто дальше кинет. Нам казалось, что сегодня, это делать неловко, нехорошо.

В нашей школе было много опытных „столбистов“. „Столбы“ — это знаменитый заповедник в окрестностях Красноярска, на правом берегу реки, а „столбисты“ — это люди, которые часто ходят в заповедник, знают там каждый уголок и умеют… Но об этом речь дальше.

Лучшими столбистами школы считались братья Абалаковы из VI класса „Б“. Однако они ходили со своей компанией и не очень-то охотно принимали в нее новичков. Поэтому, собравшись во время летних каникул первый раз на Столбы, мы решили итти втроем: Миша, Виктор и я.

Приготовления к походу заняли немало времени. Нужно было найти старые калоши и крепкие бечевки для того, чтобы эти калоши не болтались на ноге. Затем следовало разыскать либо соломенную шляпу с широкими полями, либо какой-нибудь другой головной убор позамысловатее. Требовался также широкий кушак. Что еще? Ну, конечно, нельзя было отправляться без ножа, кружки, спичек, заплечного мешка и провизии.

На Столбы обычно идут в субботу. Мы отправились на пристань пораньше. Катер еще не подошел. Прямо на камнях у воды сидели столбисты. Какая это была пестрая картина!

В те годы среди столбистов считалось щегольством одеться как-нибудь позабавнее. И вот, кто выкопал где-то цилиндр, кто надел прямо на загорелое тело галстук, кто разгуливал в широченных шароварах, которым позавидовал бы сам Тарас Бульба. Всюду звенели мандолины, тренькали гитары, пиликали гармошки. Я стал прислушиваться к разговорам бывалых столбистов.

— Голубыми полезем? — спрашивал один столбист.

— Куда тебе! — насмешливо отвечал ему другой. — Уж лежал бы лучше на „Верхопузе“, а то — Голубыми…

— Ребята, кто здесь из „Старой сакли“? — выкрикивал третий.

„Голубые“, „Верхопуз“, какая-то „Старая сакля“… Я ничего не понимал.

Наконец мы поплыли. Катер прошел под мостом и повернул к берегу — туда, где совсем близко от города, немного наискосок, за Енисеем, виднелись огороды деревни Базаихи.

Тут столбисты сразу разделились. Итти надо было в гору, и опытные, привычные ходоки быстро опередили новичков вроде меня, которым заплечный мешок казался налитым свинцом. Гора была очень крутая. Называлась она Каштан. В висках стучало, пот лил градом, когда мы наконец одолели подъем. Ну и крутизна, особенно последние метры перед перевалом! Недаром это место называют Пыхтуном — тут и в самом деле пыхтишь, как паровоз.

Зато потом тропинка пошла с горки на горку. Впереди то тут, то там мелькали пестрые костюмы столбистов. Становилось прохладнее, а когда тропинка спустилась в сырой осинник, захотелось даже итти быстрее, чтобы согреться.

Так шли мы среди зеленых стен леса и вдруг оказались на гребне какой-то горы, и перед нами открылся такой вид, что просто дух захватило. Далеко внизу, в сизой дымке вечернего воздуха, лежал город, где уже зажигались первые огни. Зеркальный Енисей убегал куда-то вдаль, и след игрушечного парохода оставался на его глади двумя расходившимися полосками. Еще были видны какие-то темносиние горы на горизонте, поезд с ваткой дыма над паровозом, дороги, точно нарисованные на раскрашенном плане местности, поля и многое, многое другое — что именно, сразу и не сообразишь, настолько все выглядело странным, непривычным с высоты птичьего полета.

Мы смотрели, зачарованные всей этой мощью и ширью родных просторов, и боялись говорить, потому что никакими словами нельзя было выразить того, что наполняло наши души. Подошли еще столбисты. И они молчали, испытывая, вероятно, то же, что и мы.

Было уже темно, когда мы вышли на гребень другой горы. В бездонной пропасти мелькали, двигались, вспыхивали огоньки. Оттуда, из бездны, несся заглушенный расстоянием смех, песни, удары бубна. Кто-то прямо над моим ухом крикнул вдруг гортанно и резко:

— Але-о-го-го!

Эхо многократно повторило крик, и прежде чем последний отголосок замер в горах, снизу ответили тем же кличем десятки молодых голосов. Это столбисты приветствовали друг друга.

Столбисты строили себе под скалами избушки из сосновых бревен, с грубыми нарами, где можно было найти приют в ненастье. У входа в избушку горел очаг, над которым булькал котел с похлебкой. Каждая избушка, вернее, каждая компания, ее населявшая, носила какое-нибудь романтическое название, например „Старая сакля“, „Ранчо“, „Беркуты“. Гостеприимство было самое широкое: приходи к любой избушке, и если ты веселый, простой человек, тебя накормят и потом потеснятся, чтобы дать место на широких нарах, застеленных пахучими сосновыми ветками.

Вот и мы трое присоединились к какой-то компании. Когда сварилась похлебка, все вытряхнули свои сумки, повар сгреб запасы в одну кучу, быстро перебрал их и разложил на грубом деревянном столе, вбитом прямо в утоптанную землю у костра. Какой же это был веселый ужин! Повар исполнял танец диких, разливая суп по деревянным чашкам. Каждый старался рассказать какую-нибудь смешную историю или спеть забавную песню.

После ужина никому не хотелось спать, было решено итти в гости в соседнюю избушку. Тут я узнал первое применение старых калош. Оказывается, из них получаются превосходные факелы! При свете этих факелов мы и направились по каким-то тропинкам, стараясь не задевать за покрытые росой огромные папоротники и ветви темных деревьев.

…Я проснулся от толчка в бок. Страшно хотелось спать — мы вернулись в избушку очень поздно, — но Миша был неумолим:

— Вставай! — сердито говорил он. — Вставай, все уже ушли встречать восход солнца!

Я вскочил. Верно, нары были почти пусты, только в углу кто-то похрапывал. Протирая глаза, я шагнул за порог.

Так вот они какие, Столбы!

В бледножелтом рассветном небе высились темные, точно вырезанные из плотной черной бумаги, силуэты скал самой причудливой формы. Они были высоки, огромны, величественны. Сейчас, когда восток только начинал алеть и все казалось плоским, трудно было понять, далеко они или близко. И вдруг на вершине одной из скал появилось что-то крохотное, движущееся. Я не сразу даже сообразил, что это человек!

Из нас троих только Миша бывал на Столбах раньше, и поэтому теперь он уверенно пошел впереди.

Внезапно самая высокая скала окрасилась в красновато-багровый цвет. Это был Второй Столб. Теперь на его вершине ясно различались фигурки людей, размахивавших шляпами и кушаками, песней приветствовавших солнце.

Все вокруг оживало. По тропинкам шли столбисты, направляясь к скалам. Запели птицы. Потянуло дымом раннего костра. Уже не только вершины гор, но и вершины леса, который тут буйно рос повсюду, золотились от солнца. Лишь в траве блестела еще крупная роса, да камни под ногами были холодными и скользкими.

Миша не повел нас ко Второму Столбу — самому трудному для туриста и почти недоступному новичку. Но он не повел нас и к Четвертому Столбу, наиболее легкому, с которого обычно начинают. Он решил испытать нас на Первом Столбе.

Я уже потом узнал, что высота Столбов — несколько сот метров. Но дело тут совсем не в высоте. Столбы — не горы. На них нельзя совершать восхождение. На них надо залезать. Столбы — это скалы. Сотни миллионов лет назад расплавленная магма, находящаяся внутри земного шара, стала прорываться сквозь земную кору. Кора оказалась прочной. Расплавленная масса лишь заполнила собой трещины, да так и застыла, образовав твердую горную породу — сиенит. Между тем неутомимые работники — вода, солнце и ветер — разрушали верхние слои, унося прочь легкие породы, глину и песок. Но с сиенитом даже они ничего не могли сделать. Скалы только обнажились и каменными столбами поднялись над тайгой, над местностью, неузнаваемо измененной временем.

Чтобы сохранить этот удивительный уголок природы, где можно увидеть медведя, козулю, кабаргу, белку, рябчика и многих других четвероногих и пернатых обитателей сибирской горной тайги, здесь и был создан заповедник.

…Когда мы подошли к Первому Столбу, я понял, что забраться на него совершенно невозможно. Передо мной на высоту небоскреба уходила вверх бурая каменная стена с какими-то трещинами, расселинами, нависшими глыбами. Вернее, не стена, а огромный каменный столб или палец, грозно поднятый кверху.

— Ну, начали, — сказал Миша.

Затем он отошел немного в сторону. Оказалось, что там почти от земли наискось поднимается трещина. Ловко перебирая вдоль нее ногами и придерживаясь руками за выступы над головой, Миша вскоре оказался против нас, но значительно выше.

— Ну, долго я буду ждать? — сказал он сердито.

Мы переглянулись и полезли. И, знаете, ничего, не так уж страшно.

Миша лез впереди. Скала вовсе не была такой гладкой, как мне показалось сначала. Миша уверенно нащупывал руками „карманы“ — выступы, за которые можно было зацепиться пальцами, показывал, куда нужно ставить ногу, чтобы продвинуться вперед еще на шаг.

Тут я понял, что столбист просто не может обойтись без калош или резиновых тапочек: резина словно прилипала к скале, не давала ноге скользить.

Все шло более или менее сносно до „катушек“. Мы поднялись уже довольно высоко, когда на пути оказались эти проклятые „катушки“.

Справа — пропасть, такая, что туда лучше не смотреть. Прямо перед нами — гладкий огромный камень, напоминающий купол. Слева — отвесная стена.

Миша подошел к самому краю пропасти и вдруг, резко оттолкнувшись ногой, быстро-быстро побежал наискось по куполу над обрывом. Раньше чем мы успели ахнуть, он уже уперся руками в стенку и, получив опору, продолжал подъем.

Мы с Виктором решили, что это чистое безумие. Если уж непременно надо преодолеть „катушку“, то не лучше ли сделать это ползком, не спеша, стараясь вцепиться в камень, слиться с ним?

И мы поползли: я впереди, Виктор за мной. Но и ползти оказалось совсем не легким делом. Скат каменного купола отполировали ветер и вода. Одно неверное движение — и можно сорваться в пропасть.

Десять метров мы ползли, может быть, полчаса, а может быть — больше. Когда преодолели последний метр и я взглянул на Виктора, лицо его было серым, ноги и руки дрожали. А Миша смеялся.

— Эх! — сказал он. — Вы думаете, окольный путь легче? Так вам и надо, трусишки несчастные.

Остаток пути мы уже старались в точности повторять все движения и приемы Миши, какими бы трудными они ни казались.

И вот она, вершина! Солнце давно уже взошло. Было невыразимо приятно растянуться на нагретых его лучами камнях, подставляя мокрую от пота голову ветерку, пахнущему сосновой хвоей, травами и дымом костра.

Кругом, куда ни глянь, — покрытые тайгой горы. Ни селений, ни пашен, ни лугов — одни горы. Высоко в небесной синеве кружат орлы. Прямо напротив — Второй Столб. Каким-то чудом на страшной высоте там прицепились несколько елей и березок. Над леском — стена, под леском — обрыв, а деревья живут себе на своей площадке в этом царстве камня.

Другие Столбы — Третий, Четвертый, Перья, Дед — ниже Первого. Миша показал нам „Верхопуз“ — большой камень, на котором столбисты отдыхали, лежа на спине — „вверх пузом“. Столбы стоят отдельно друг от друга, иногда на довольно большом расстоянии. Вдали видны еще скалы. Это, сказал нам Миша, „Дикие Столбы“, куда туристы ходят очень редко.

Нам было видно, как столбисты карабкались к вершинам. Я понял теперь смысл загадочных слов, слышанных у катера: „Полезем Голубыми“. „Голубые“ — это ход, направление, по которому лезут. Мы, например, поднимались ходом „Катушка“.

Я видел, для чего нужен столбисту кушак: сильный подает его в трудном месте слабому.

Я узнал, что первые экскурсанты появились на Столбах в середине прошлого века. Потом у скал стали собираться на свои сходки революционеры. Какие-то смельчаки написали на Втором Столбе огромными буквами: „Свобода!“

Тогда в тайгу пожаловала полиция. Двум полицейским с помощью веревок и лестниц удалось добраться до надписи и даже соскоблить часть буквы „С“. Но тут один из них взглянул вниз… и такой ужас обуял этих новоявленных столбистов, что они просидели над пропастью больше суток, не решаясь шевельнуться. Их сняли оттуда полуживыми от страха.

А гордая надпись так и осталась на скале: „Свобода!“

* * *

…Все это и многое другое вспоминалось мне, пока поезд бежал через просторы Сибири, к Енисею.

Да, немало лет прошло с тех пор, как мы плавали на „Аэлите“ или первый раз шли на Столбы. Столбист Женя Абалаков из VI класса „Б“ давно стал мастером альпинизма и первым поднялся на высочайшую вершину страны — пик Сталина. Миша работал где-то на Севере инженером-строителем, и мы потеряли друг друга из виду. Виктор стал полковником, служил в пограничных частях на Дальнем Востоке.

Не был я несколько лет и в самом Красноярске и лишь из писем знал, что город вырос, похорошел.

Когда едешь в родные места после долгой разлуки, всегда кажется, что поезд стоит лишние минуты на станциях и слишком медленно ползет на подъемах. Достаточно было закрыть глаза — и я видел перед собой знакомые улицы, тополя на бульваре у реки, быстрые, веселые струи Енисея, лесные заросли на его скалистых берегах, белые облака над дальним мысом.

В вагоне было много пассажиров, первый раз едущих в Сибирь, но нашлись и мои земляки. Мы угадывали станции, вспоминали названия речек, над которыми поезд проносился по гулким мостам. Было очень приятно произносить вслух их диковинные для непривычного уха названия: Чулым, Яя, Томь.

Кто-то попросил карту Сибири. Карта нашлась, но только старая, изданная лет тридцать пять назад. Стали мы ее рассматривать — нет, не годится. На карте побережье Ледовитого океана изображено как унылая ледяная пустыня. А где же заполярные порода и селения — Игарка, Усть-Порт, Норильск, Дудинка, Салехард, Тикси, где красные флажки полярных станций? Мы едва нашли надпись самым мелким шрифтом „Новониколаевск“ — в том месте, где теперь шумит огромный Новосибирск. Конечно, на старой карте не оказалось Комсомольска, Магадана, Сталински, колеи Турксиба и многого, многого другого — того, что создано советским человеком, смело и умно перекроившим жизнь Сибири.

Но могучие сибирские реки на карте, разумеется, были, и мы принялись разглядывать Енисей, к которому с каждым часом приближался поезд. Право, он был величественен даже на этом листе плотной бумаги. Начинаясь у границ Монголии двумя тоненькими синими линиями, он устремлялся на север, к океану, то пробивая себе дорогу через темнокоричневую краску хребтов, то пересекая яркую зелень низменностей. Вот справа влилась в него Ангара, прибежавшая от холодной синевы Байкала. Вот Енисей принял Подкаменную и Нижнюю Тунгуски. Еще дальше — и его широкая, извилистая линия прошла тундру и покойно расплылась в голубом Енисейском заливе.

— Покажите мне сибиряка, который не любит Енисея, — задумчиво сказал мужчина в темном пиджаке и черной косоворотке — кажется, агроном из приречного района. — Ведь гигант, саму матушку Волгу длиной превзошел, а норовист, как буйная горная речушка, особенно в порогах. Бывал я и в его низовьях — так, поверите ли, от берега до берега там шестьдесят километров, земли с палубы не видно. И волны, как в море, и морские корабли плавают. А где, спрошу я вас, найдете вы еще реку, чтобы жили около нее и верблюд и белый медведь?

Так начался разговор, неторопливая вагонная беседа. Долго говорили мы о великой сибирской реке, вспоминали разные случаи, приключения на порогах, вспоминали знаменитых енисейских капитанов, рассказы бывалых людей, прочитанные когда-то старинные рукописи, дневники экспедиций.

…Промелькнули за окнами вагона лесные гари, заросшие лиловыми цветами иван-чая. Дорога стала резко бросаться из стороны в сторону, спускаясь с гор. Вольный, пахнущий травами ветер заметался в коридоре. Вот и высокая лесистая сопка. Здравствуй, старая знакомая! А вон и красноватая глинистая гора с белой часовней на вершине, вон трубы кирпичного завода и первые домики поселка железнодорожников.

— Красноярск, — сказал проводник, проходя по вагону. — Большая станция, будем стоять сорок минут.

Я вышел из вагона, поставил чемодан и оглянулся. Вокзал прежний, длинный, белый, одноэтажный, только за его крышей виден какой-то завод, должно быть недавно построенный.

Автобус бежал по асфальту главной улицы мимо больших домов, которых несколько лет назад и в помине не было. И асфальта не было — была мостовая. И молодых акаций и тополей, так ожививших теперь улицу, раньше тоже не было: ведь не зря Красноярск прозвали Ветропыльском — так пыльны были его лишенные зелени улицы.

Как видно, мне предстояло сделать немало открытий в родном городе. Но жизнь наша — это стремительное движение вперед, и мы удивляемся, если после отлучки застаем мало перемен в знакомом месте.

Я увидел два Красноярска вместо одного. Второй был построен на правом берегу, против старого города. Пятнадцать лет назад туда ездили охотиться. Место там было ровное, степное; поближе к берегу попадались березовые рощицы, заросли боярышника.

Сначала я не думал задерживаться в городе, намереваясь сразу отправиться по Енисею, но уж слишком велик был соблазн хотя бы издали посмотреть второй Красноярск. На следующее утро вместе с одним из старых приятелей я уже карабкался по каменистой тропинке на сопку, стараясь не оглядываться и не смотреть вниз. Зато с вершины мы увидели все сразу.

Весь правый берег, насколько хватал глаз, дымил заводскими трубами. Виднелись бесчисленные цехи, то высокие, то длинные, со стеклянными крышами и красноватыми кирпичными стенами. Мне казалось даже, будто я слышу, как в них грохочет металл и стучат огромные молоты. Там в отблесках гигантских печей и в холодном свете электросварки рождалась слава нового, индустриального Красноярска. Силой, мощью дышало молодое Заречье. Там было немало высоких, светлых зданий — клубов, или школ, или магазинов. Кварталы жилых домов лежали правильными прямоугольниками. Местами зеленели остатки рощиц, а может быть, это выросли уже новые сады.

На какое-то мгновение мне даже показалось, что я уже видел эту картину. Но где? Когда?

— Вон там, ближе к горе, — объяснял между тем мой спутник, — ты можешь разглядеть наш новый завод. Левее, в тех больших цехах, делают паровозы, вагоны, мостовые краны. А из ворот этого завода выходит все, что нужно золотым приискам и угольным шахтам: золотомойки, угольные комбайны, врубовые машины. Люблю этот завод. Понимаешь, рядом с мартенами зелень, цветочные клумбы, фонтаны бьют. Ну, пойдем дальше. Там, у берега, теплоэлектроцентраль. А это, это… Позволь, что же это такое? Какой-то завод… Столько настроено, что немудрено и сбиться.

А я вспомнил вдруг зал заседаний Красноярского городского совета, черноволосого человека в синем костюме у огромного листа бумаги, на котором нарисованы заводы, парки, река с пароходом и парусной яхтой. Человек, водя по листу указкой, говорит:

— Вот, товарищи, перспективная схема планировки промышленного правобережья Красноярска. Здесь, на пустыре у подножья гор, мы предполагаем разместить большой завод. Здесь отводим место паровозостроителям. Этот степной участок намечен для завода золотопромышленного оборудования. Правда, место тут невеселое, но кто помешает нам озеленить заводской двор, посадить цветы и даже — не улыбайтесь, товарищи — устроить фонтаны?

Это заседание, которое пришло мне на память, состоялось весной 1933 года. Охотники еще ездили тогда стрелять зайцев на пустынный правый берег.

С вершины сопки мы долго смотрели и на старый город и на могучий Енисей. Массой сверкающей воды вырывался он из-за темной зелени гор и, пробежав мимо пристаней и набережных, устремлялся дальше на север, теряясь в манящей синей дали. Свисток белого теплохода, сзывающий пассажиров, едва донесся до нас. И захотелось сейчас же, немедленно бежать за билетом, тащить чемодан в каюту и плыть, без конца плыть навстречу берегам, таким знакомым и таким изменившимся.

* * *

Весь следующий день я бродил по берегу, раздумывая, куда отправиться раньше — вверх по реке, к югу, или вниз, на север.

Время было весеннее. Караваны собирались и в „золотую тайгу“, и на рыбные промыслы, и на лесные разработки, и на горные притоки — только выбирай. Но чтобы выбрать, надо было посоветоваться с лоцманами, с капитанами, со шкиперами.

Я отправился туда, где обычно останавливался разный мелкий флот. Тут стояли остроносые большие лодки с Ангары, катера, барки со странной надписью на борту — „Ангарская экспедиция“, плоскодонные баржи, нагруженные продуктами для ближних золотых приисков. На волнах, поднятых прошедшим мимо пароходом, покачивались колхозные катера.

— Рано плыть в низовья, — говорили мне в один голос на катерах и баржах. — У нас еще и весны настоящей не было.

Я и сам думал, что в низовьях реки сейчас еще очень холодно и неприветливо. Значит, надо отправляться на юг, к ее истокам.

Но в верховья Енисея, в Тувинскую автономную область, нет сквозного водного пути: дорогу судам преграждают страшные пороги. Не лучше ли улететь в верховья Енисея на самолете, а уже оттуда спускаться вниз по реке?

Навел справки — оказалось, что самолет летит в Туву через день.

* * *

На чемодан наклеен ярлык „Красноярск — Кызыл“. Раннее утро. Поеживаясь от довольно свежего ветерка, мы разгуливаем у здания воздушного вокзала в ожидании посадки на самолеты. Нас, пассажиров, очень много: ведь в Красноярске пересекается несколько воздушных дорог.

Первой поднялась и скрылась на востоке машина линии Москва — Чукотка — Америка. Эта трасса растянулась на десять тысяч километров. Она проходит над безлюдными просторами, над одиннадцатью высокими хребтами. Ее аэродромы построены на вечной мерзлоте.

Следом за первой машиной поднялась и тоже ушла навстречу солнцу вторая. Ее пассажиры были молодец к молодцу. Оказалось, что это красноярские футболисты, отправлявшиеся в Якутск, чтобы сыграть там матч и быстро вернуться обратно. В прежнее время такое путешествие отняло бы чуть не полгода…

Потом потянулись машины на запад: в Москву возвращалась группа артистов филармонии, туда же летели пионеры, спешившие в Артек; стартовал самолет в Новосибирск — Омск. Над аэродромом пронеслись, ложась курсом на север, несколько летающих лодок: это начинался летный день полярной авиации.

Наконец у воздушного вокзала остались последние пассажиры, человек пятьдесят.

— Ангарской экспедиции приготовиться к посадке! — крикнул дежурный.

Опять Ангарская экспедиция! Очередная толпа пассажиров двинулась на летное поле.

Впереди шел человек в ватнике и желтом плаще из плотной ткани, проваренной в олифе. В таком плаще никакой ливень не страшен! Потом шла девушка с невыспавщимися глазами. На ней были брюки, заправленные в сапоги. Еще шел гладковыбритый сухощавый молодец с трубкой. И у этих троих и у остальных за плечами были походные мешки.

Наш самолет вырулил на старт последним. Я снова увидел два Красноярска. Затем под крылом потянулись сплошные горы с красными и синевато-лиловыми осыпями. Между пор причудливо петляла какая-то река. Потом все исчезло под пеленой ослепительно белых, точно вылепленных из снега облаков. Самолет набирал высоту, в кабине стало холодно. Сквозь редкие „окна“ в облаках были видны все те же бесконечные горы, то голые, то густо заросшие деревьями. Промелькнула речка странного, кирпично-красного цвета, потом потянулись снежные вершины огромного хребта.

— Саяны перелетаем, — сказал сосед.

Прошло еще полчаса — и самолет стал снижаться. Внизу был город, лежащий там, где сходятся вместе две реки, испещренные зелеными пятнами островов.

Пробежав по песчаному полю аэродрома, заросшему какой-то жесткой с виду травой, самолет остановился. Через открытую дверцу хлынула волна знойного воздуха.

Мы были в Кызыле, центре Тувы.

Тува не из тех мест, которые нравятся сразу, с первого взгляда. Природа здесь сурова. Приезжему, если он привык к спокойной, величавой красоте лесов и полей русской равнины, покажется в Туве неуютно, его сначала потянет обратно, за голубые Саяны, ослепительно сверкающие белизной снегов.

Но вот идут дни, недели — и все больше и больше привлекательного находит гость кругом. Он ближе узнает бесхитростный, душевный тувинский народ, издревле живущий в долине у истоков Енисея. Все глубже захватывает его стремительная, горячая жизнь сегодняшней Тувы.

Здесь ярко видны те великие перемены, которые несет народу наша родная советская власть. Этой власти в Туве только пять лет. Для Тувы новая пятилетка — всего только первая пятилетка. Тувинский народ — один из самых молодых наших спутников на той великой дороге, по которой мы победоносно и гордо идем четвертый десяток лет.

Разве удивит кого-нибудь из нас вид двухэтажного каменного дома или трактор, поднимающий целину? Что может быть обычнее картины — старик, читающий книгу? А в Туве все это ново и удивительно. Ведь еще лет тридцать назад тувинец разравнивал землю связкой кустарника, не зная плуга и бороны. Его единственным жильем был до черноты прокопченный дымом костра берестяной чум, в лучшем случае — войлочная юрта. Тридцать лет назад никто на белом свете не мог бы читать тувинскую книгу по той простой причине, что не существовало и самой тувинской письменности.

Тувинский народ, о котором древние летописи упоминали еще тысяча триста лет назад, сейчас стремится догнать другие народы нашей страны. Он сильно отстал. Ведь он знал свирепость полчищ Чингис-хана, подвергался частым набегам других завоевателей, искавших богатой добычи на пыльных дорогах Азии; долго давило его маньчжурское иго.

Вот как описывает тувинское народное сказание вторгшихся в верховья Енисея два века назад маньчжуров:

"Словно тучи повисли над привольной степью, тьмой и холодом веяло с хребтов Танну-Ола. Лютый враг свирепо шел вперед, повсюду сея смерть и разорение. И много их было, и все гибло на их пути. Кровавыми озерами отмечались их ночные стоянки… Награбленное добро везли за ними тысячи верблюдов, и черной полосой среди степей ложился их след".

Маньчжуры, поработив тувинский народ, сели ему на шею, обложив его непомерной данью, ввели жестокие законы, беспощадно каравшие непокорных. Тувинский скотовод — арат — получил оскорбительную кличку "урянх", что значит "оборванец". Один маньчжурский губернатор писал: "Вновь покоренные урянхайцы похожи на зверей". Появилось выражение "урянхайская) шуба", обозначавшее лохмотья нищего…

Знаете, сколько тунеядцев имели право обирать тувинца? Вот их точный список: "божко" (десятники), "бичечи" (писари), "джанга" (старосты), "кунда" (старшины), "мерины" (судьи), "зайсаны" (правители дел), "дзаланы" (секретари правителей), "огурды" (князья), "даргы" (сборщики податей), "дзурганы" (особые следователи). Десять жадных ртов на один кусок, добытый тяжелым трудом пастуха и земледельца!

Нет в мире народа, который готов примириться со своими угнетателями. Правда, подкупленные тувинские князьки и богатеи встали на сторону маньчжуров, но простые скотоводы ненавидели иноземных поработителей. Не раз маленький тувинский народ пытался сбросить цепи рабства. Одной из таких героических попыток было народное восстание в конце прошлого века, известное в истории под названием "восстание шестидесяти богатырей".

Кто поднялся первым? Народная молва называет имя бесстрашного Самбажика. Это он увел в горы своих друзей, чтобы там вести борьбу против угнетателей.

И вот к обладателю "главной печати" — маньчжурскому наместнику один за другим помчались гонцы с вестью, что началось восстание, что бунтовщики прогоняют князьков и чиновников, раздают их имущество бедным, не хотят платить налоги.

Наместник встревожен. Тяжелая, квадратная, с длинной медной ручкой "главная печать" хлопает под указом: карательному отряду итти против "беглецов и воров", не зная отдыха ни днем, ни ночью; настигнув — поймать, уничтожить, истребить, стереть с лица земли.

Но восставшие держатся крепко. Им помогает народ. Потайными тропами приходят к ним все новые и новые араты, бросившие семью и юрту ради тревожной жизни в горах. Богатырей-повстанцев сначала было шестьдесят, но с каждым днем становилось все больше и больше. Они поют свою песню:

Там, на Алтае, они надеются найти убежище у русских скотоводов и охотников. Но враги уже сомкнули кольцо. Отстреливаясь, повстанцы отходят на высокую гору. Пули с визгом отскакивают от камня, кровь алеет на граните. Повстанцы выставляют из-за кустов овчинные шубы, чтобы обмануть врага. Пули решетят шубы — карателей слишком много, они не жалеют свинца. Тают ряды богатырей. Свежий отряд врагов ударяет с тыла. Схвачены, связаны те, которые не сложили еще голову под пулей. Плачь, Тува! Лучших твоих сынов, закованных в кандалы, под свист кнутов, вырывающих клочья тела, везут по тряской дороге на суд и расправу "большой печати".

И вот — казнь. Одних расстреляли. Других повесили. Кружится воронье над дорожными перекрестками, где для устрашения непокорных выставлены на шестах головы казненных.

Казнь богатырей — событие совсем недавнее. Их казнили всего семьдесят лет назад. Но в истории Тувы и не то еще бывало.

В тувинском музее между каменными топорами и кремневыми наконечниками стрел, пролежавшими в земле тысячелетия, между немыми свидетелями бронзового века и первыми изделиями из железа хранятся орудия пыток.

На стене висит таблица, показывающая, как именно и за какие проступки пытали арата. Вот истязуемого бьют по лицу кожаной плетью. Другому всыпают в глаза мелко нарубленный конский волос. Были и такие пытки — отмораживание рук, поджаривание над костром, заточение на всю жизнь в узкий ящик, откуда торчала только голова истязуемого.

К какому же веку относятся собранные в музее орудия зверских истязаний?

— Да к нашему веку, — сказал мне экскурсовод. — Так пытали ваших отцов, — добавил он, обращаясь к двум тувинским школьникам, пришедшим в музей вместе со мной.

"Как же обо всем этом почти ничего не написал мистер Каррутерс? — подумал я, вспомнив о прочитанной перед отъездом книге английского путешественника Каррутерса, побывавшего в Туве незадолго до революции. — Или, может быть, ему не удалось видеть ничего подобного?"

Разыскал вечером книгу. Стал перелистывать снова. Нет, мистер Каррутерс видел! Вот как он описал посещение одного маньчжурского начальника: "Обменявшись по китайскому обычаю карточками, мы посетили белую войлочную юрту, которая служила как домом правосудия, так и официальной резиденцией. Возле входа повешены были орудия пыток в качестве служебного знака и в виде предостережения злоумышленникам. Между этими орудиями, как мы заметили, были: тяжелые кожаные ушные ударники, раздробители пальцев и различного сорта плети (хлысты). Внутренность юрты отличалась поразительной чистотой и была украшена голубой материей…"

Далее мистер Каррутерс подробно описал китайские комоды, китайские шапочки на чиновниках и китайские церемонии при встрече. Об орудиях пыток он больше ни словом не обмолвился. Путешественник из страны, поработившей многие колониальные народы, не нашел ничего особенного в том, что "злоумышленников", пытавшихся восставать против угнетателей, бьют кожей по ушам до тех пор, пока у истязуемых не помутится рассудок.

В 1912 году, когда в Китае свергли императора, тувинские араты выгнали прочь маньчжуров и обратились к России с просьбой о покровительстве. Тува, называвшаяся тогда Урянхаем, была включена в состав русских земель. Вся ее дальнейшая судьба тесно переплетается с судьбой русского народа. Русские партизанские отряды Кравченко, Щетинкина, Кочетова в жарких боях помогли тувинцам защититься от белогвардейцев и иностранных империалистов в годы гражданской войны. После национально-освободительной революции 1921 года Тувинская народная республика, пойдя по некапиталистическому пути развития, пользовалась постоянной поддержкой и неизменной дружбой нашей страны. Тува посылала своих воинов на фронты Отечественной войны. Присоединившись к семье советских народов на поле битвы, тувинский народ решил уже никогда не покидать этой дружной семьи. В 1944 году Тува была принята в состав Советского Союза и стала Тувинской автономной областью.

Трудное, тяжелое прошлое у Тувы, но за три неполных десятилетия после своей национально-освободительной революции тувинский народ уже свершил больше, чем за многие десятилетия подневольной жизни. И особенно много сделано за первые годы новой, советской Тувы.

Кызыл сначала показался мне похожим на любой сибирский город. Да, собственно говоря, он и не должен был походить на китайское или монгольское поселение — первые камни этого города заложили русские переселенцы в 1916 году.

Но все же казалось странным: в самом центре Азии, в таких местах, куда еще лет сорок назад отваживались проникать лишь хорошо снаряженные экспедиции с опытными проводниками, — и вот, смотрите: прямые улицы, бегают автомобили, построены хорошие дома, школы, зеленеет густой парк. Пока я размышлял об этом, в воздухе вдруг потемнело, прохожие бросились кто куда, и не успел я сообразить, в чем дело, как на город налетел ураган (заметьте, до этого никаких туч не было, стояла солнечная погода). Ветер свистел, выл, забивал песком и пылью волосы, срывал листья с деревьев и, побесновавшись минут двадцать, утихомирился так же внезапно, как разбушевался, а в воздухе появились свежесть и прохлада.

— Видите, у нас кругом горы, — сказал мне первый встречный, которого я спросил, почему тут бывают такие ветры. — Ну вот, в горах накапливается холодный воздух. Он и выталкивает иногда горячий воздух из котловины. Все очень просто.

Позже мне рассказали, что с внезапными ветрами дело обстоит не так просто, но что в общих чертах мой уличный собеседник был прав.

Тува расположена в большой котловине, по форме несколько напоминающей грушу, повернутую узким концом на запад. Со всех сторон ее стеной окружают хребты, поднявшиеся на высоту двух и более километров. Вся Тува — это комната с толстыми стенами, без окон и дверей, а значит и без сквозняков. Ветры дуют выше стен. Летом в котловине застаивается перегретый солнцем воздух, люди задыхаются от жары. Зимой в ней неподвижно лежит морозная мгла, термометр падает все ниже и ниже, тепло земли уходит, излучается в безоблачное, черное и звездное по ночам небо. Зато в горах летом прохладно, а зимой сравнительно тепло: там ведь происходит движение воздуха, туда приходят воздушные струи из стран с менее континентальным климатом.

В Туве можно наблюдать явление "дождевой тени". Влажное дыхание далекого Атлантического океана, проникающее в глубь материка, доходит и до хребтов, окружающих Туву с запада и севера. Но хребты перехватывают влагу, осаждают ее своими холодными вершинами в виде дождей и снега. От гор на котловину ложится "дождевая тень": ветры, у которых уже отнята почти вся влага, проносятся высоко над жаждущими степями. Ее остатки они отдадут в другом, восточном конце котловины, снова столкнувшись с хребтами.

Холодный, а значит и более тяжелый, горный воздух скатывается по долинам довольно мирно и бесшумно. Он образует ровный, не очень сильный ветерок. Ветер, который, напротив, ведет себя очень буйно и даже срывает крыши, образуется от летнего перегрева воздуха. Этот воздух бурно устремляется вверх, образуя нечто вроде воронки, в которую втягиваются и окружающие воздушные слои. После того как массы легкого горячего воздуха поднимутся высоко над землей, их место у поверхности занимают более холодные, ветер быстро утихает, пыль садится на траву и дороги, становится легче дышать.

Кызыл находится примерно на широте Лондона, Варшавы, Курска. Но среднегодовая температура в Кызыле 3,8 градуса мороза, а в Лондоне — 9,8 градуса тепла. Кызыл — самый холодный из всех городов мира, расположенных на одной с ним широте. Вот что значит резко континентальный климат в центре Азии, в котловине, приподнятой почти на полкилометра над уровнем моря и окруженной кольцом гор, за которые цепляются облака!

Кызыл расположен у колыбели Енисея. Здесь сливаются два его истока — Бий-Хем и Каа-Хем, давая начало великой сибирской реке. Конечно, я в первый же день поспешил и берегу, чтобы своими глазами увидеть рождение богатыря.

Реки-близнецы сходятся почти под прямым углом. Бий-Хем несет свои воды мощно и плавно. Каа-Хем прибегает к месту встречи торопливо и стремительно. Он быстр, напорист и заставляет более спокойного старшего брата уступить: образовавшийся после слияния этих рек Енисей лишь немного отклоняется от прежнего направления Каа-Хема.

Над слиянием рек-близнецов — высокая гора. На ее вершине огромные буквы из белых камней образуют слово "Ленин". Это слово видно с любой улицы города. Его издали замечает пассажир летящего из-за Саян самолета. С любой дороги, ведущей в Кызыл, взор путника привлекают все те же белые буквы, слагающие великое и дорогое имя.

Крутясь воронками водоворотов, мчатся струи голубого Енисея. Он здесь действительно голубой, но это не цвет воды, а цвет яркого, почти всегда безоблачного неба, отраженного водой. Откуда же прибежали сюда эти струи, чтобы, омыв берега у Кызыла, продолжать свой путь?

Бий-Хем, или Большой Енисей, приносит воды из северо-восточного угла области, называемого Тоджей. Там высоко в горах, у самой границы Тувы, есть озеро Кара-Балык. Оно-то и дает начало Бий-Хему. До сих пор первые сто километров его пути показаны на карте голубыми точками: это значит, что тут не было подробной съемки и направление реки нанесено по рассказам и описаниям. Тоджа — край оленеводов и охотников. На прохладных высокогорных пастбищах бродят стада прирученных северных оленей, точно чудом занесенных сюда, так далеко от Заполярья. Тоджинский район — одно из самых глухих и малодоступных мест земного шара. Тут нет наезженных дорог, и вьючная лошадь с трудом пробирается по горным тропинкам. Да и сам Бий-Хем мало пригоден для путешествий. Точно бешеный зверь, ревет река, пенясь водопадами, пробивая путь между розовыми и красными скалами. Только последние полтораста километров перед Кызылом доступны для сплава плотов в половодье. Когда же вода спадет, Бий-Хем становится судоходным лишь до ближайшего крупного порога — Утинского, где река течет между скалами зеленоватого порфирита.

Труднодоступность очень замедляет хозяйственное развитие Тоджи. Многие тоджинцы все еще живут в шалашах — чумах, покрытых корой березы. Это последний уголок старой Тувы.

Каа-Хем, или Малый Енисей, подходит к Кызылу с юго-востока, из лесостепи. Начинается он также из озера, расположенного на высоте почти полутора километров. Оно называется Тери-Холь. Малый Енисей менее извилист, чем Большой, и берега его гуще населены. В лесостепи и холмистой степи вдоль Малого Енисея живут скотоводы и земледельцы. На пастбищах бродят стада овец и коров, табуны лошадей. И уже не олени, а верблюды пасутся в долине реки. Тут не видно берестяных чумов: их сменили бревенчатые избы либо войлочные юрты.

Вдоволь налюбовавшись реками-близнецами, слившимися в голубой Енисей, я отправился в городской парк, где заманчиво благоухали заросли бальзамического тополя. Вот удача! В парке как раз начинались состязания лучших тувинских борцов. Борьба называется "хуреш". Тувинцы борются в коротких курточках, которые почему-то называют жилетками, хотя у жилеток рукавов нет вовсе, а здесь вся курточка состоит почти из одних рукавов.

Перед схваткой борцы исполняют особый "танец орла", размахивая руками, как крыльями, и высоко подпрыгивая, точно собираясь взлететь. Побежденным считается тот, кто во время борьбы хотя бы на секунду коснулся земли рукой или упал на колено либо на бок. У каждого свой секундант, который кричит, суетится, подбадривает борца, а иногда и пребольно хлопает его для того, чтобы тот был злее. По-моему, секундант от криков и суеты устает больше, чем сам борец.

В парке я увидел старую афишу, приглашавшую посмотреть спектакль тувинского национального театра. Мне рассказали, что первое представление в Кызыле состоялось лет двадцать назад. Пьесы не было. Да и как можно написать пьесу, когда никто не умеет писать на родном языке? Поэтому актеры просто договорились между собой о том, что примерно должно произойти на сцене, и дальше действовали кто как умел. Теперь театр ставит большие пьесы русских и тувинских драматургов. Увы, посмотреть спектакль мне так и не удалось. Дело в том, что летом актеры ведут кочевой образ жизни. Верхом на лошадях, через тайгу, по головокружительным горным тропам они пробираются в отдаленные становища, где о театре и не слыхивали. Представления даются под открытым небом, в середине кружка немилосердно чадящих трубками и до крайности взволнованных и возбужденных зрителей. Зрителям очень нравится рассказ о том, как хитрая лиса выманила у падкой до лести вороны кусок сыра "пыштаг": басня Крылова и в лесной чащобе звучит живо и остро.

В Кызыле издается несколько газет на русском и тувинском языках. В городской библиотеке, у входа в которую стоит древнее каменное изваяние, можно найти почти любую книгу. От библиотеки рукой подать до музея и картинной галлереи, подаренной Кызылу ленинградцами. Белые каменные здания школ едва ли не самые большие и красивые дома в городе.

Как-то в воскресенье я бродил по улицам оживленного и веселого Кызыла. В парке играла музыка, у входа в кино толпились нарядные горожане. Вечерело, от реки потянуло сыростью. Мне захотелось взглянуть на Енисей. Река, ставшая холодной, серой, быстро мчалась мимо потемневших берегов. Далеко-далеко пламенели в последних лучах невидимого солнца снежные вершины Саян.

За оградой, на самом берегу, я увидел белый обелиск. При неверном свете уходящего дня можно было разобрать надпись: "Вечная память красным партизанам, геройски погибшим в 1919 году в борьбе против контрреволюционных банд…"

У обелиска лежали цветы. Жители города не забыли борцов, сложивших головы за счастье тувинского народа.

* * *

Мое путешествие по Енисею началось на плоту.

Нам предстояло спуститься из Кызыла до города Шагонара. Плот был маленький, из нескольких бревен — так называемый "салик". Оттолкнувшись шестом от берега, мы вверили свой незатейливый корабль волнам Енисея…

Плыть было весело. Река мчалась зло и стремительно, крутя плотик. Серые, безлесные горы отодвинулись от Енисея. Рощи бальзамического тополя зеленели на берегу, смотрелись в воду с многочисленных островов. Енисей все время был неспокоен: он шумел около скал, кое-где вдающихся в реку, и перекатывал по дну гальку, как-то по-особенному щелкая камнем о камень. Если хорошо прислушаться, наклонив ухо к самой воде, то можно было различить тонкий своеобразный свист или шуршание крупного песка, гонимого течением.

Вскоре мы достигли местности, которую называют "Сорок Енисеев". Может быть, Енисеев тут было меньше сорока — не знаю. Во всяком случае, река вдруг разделилась на множество мелких рукавов — проток. Тальник купался в тихих заводях. Недалеко от нас вспорхнула стайка уток. Откуда-то появились чайки, ловко нырявшие за рыбешкой. Мы залюбовались всей этой картиной и свернули не в тот рукав. С большим трудом удалось нам преодолеть мелкие перекаты, бредя по колено в воде и изо всех сил толкая плот сзади.

Наконец вдали показалась высокая гора, вернее — скала серого мрамора. На ее склоне, обращенном к Енисею, виднелась еще кое-какая зелень; противоположный склон был совершенно гол и безжизнен.

— Это Хайеркан — "Медведь-гора", — сказал мой товарищ по плаванию. — Вот, послушай, что рассказывают про эту гору старые люди. Давным-давно жил в этих местах могучий колдун — шаман. Был у него сын Иммакай. Старый шаман хотел научить сына разному колдовству, чтобы тот мог властвовать над людьми, держать их в страхе. Но Иммакай был человек простой, добрый. Вольная жизнь в горах была ему дороже всего. Он бежал от отца. Разгневался шаман, стал искать сына. Следы вели на этот вот Хайеркан, только тогда он был покрыт густым лесом. Вызвал шаман злых духов, те кружатся над горой, да только все попусту: удалец Иммакай легко уходил от них потайными тропами. Тогда старый шаман созвал колдунов со всей страны. Ночью они стали бить в бубны и выкрикивать какие-то заклинания. И появились на небе огненные облака, стрелы молний посыпались на гору, на тот ее склон, где скрывался беглец. Рычали звери, выл ураган, бушевало пламя, пожирая лес. Утром только черное пожарище виднелось там, где вечером шумели березы. Погубил сына старый шаман. Но только после этого страшного дела его прокляли все, даже другие колдуны. С тех пор он обернулся ветром и, не находя себе покоя, воет над горой. А на склоне, сожженном небесным огнем, так ничего и не растет, — закончил рассказчик.

Мы посмотрели на гору. Должно быть, этот Иммакай в самом деле был удальцом и лазил по горам не хуже альпиниста: Хайеркан крут, время отполировало его склоны, острые ребра горы резко выделялись в голубом небе.

Поровнявшись с Хайерканом, мы увидели Шагонар. Он расположен на левом берегу Енисея, который тут изгибается дугой и расходится на несколько рукавов. Вскоре наш плотик причалил к берегу. Городок оказался совсем небольшим. Отсюда я намеревался проехать в сторону от речной долины, к летним пастбищам.

Сначала наша дорога потянулась по бурым холмам, выжженным беспощадным солнцем. Только цепкий кустарник — караганник, полынь да привлекающая скот трава "кипчак" и выживают на сухой, каменистой почве. Нет, тут не на чем отдохнуть глазу! Лишь верблюд, шагающий куда-то с верблюжонком, и неисчислимые суслики, удирающие в сторону от дороги, видимо, отлично чувствуют себя в этом царстве "дождевой тени".

Пустынно и безлюдно вокруг. Зола очагов и притоптанная земля остались сейчас там, где зимой и весной вились дымки над юртами, где хозяева радушно встречали путника, деля с ним все, чем сами богаты. Когда в степи засохла трава, скотоводы тронулись на альпийские высокогорные луга, пожелав друг другу кочевать счастливо.

Кочевать счастливо! Это не так-то просто. Тут сталкивается старое и новое. Зимой, когда юрты близко стоят друг от друга в долинах, когда рукой подать до наезженных дорог, до школы, интерната, больницы, складывается новый жизненный уклад, новый быт, новые привычки. А летом люди рассеиваются по горам, живут в одиночку, как жили их предки сто лет назад, забираются в такие места, куда за три дня не доскачешь, куда свежая газета попадет, может, всего несколько раз в лето.

Но где сказано, что обязательно надо кочевать всей семьей? Ведь со скотом отлично управились бы и пастухи? И вот, присматриваясь к порядкам в колхозах русских поселенцев, араты приходят к мысли, что жить артельно куда удобнее, веселее, легче, чем в одиночку. С каждым годом в Туве все больше колхозов, появились первые МТС и совхозы. А где колхозы — там оседлость, конец кочевью.

Мы проехали еще десяток километров. Каменистая степь потеснилась, ее место вдоль дороги заняли сначала кустарники, а потом лес.

Пересекли речку Чааты. Около нее — два больших дома и несколько избушек. Большие дома — школа и интернат. Ребят в интернатах одевают, обувают, кормят за счет государства. Знай только учись!

Чем выше поднимаемся мы, тем легче дышит грудь, тем живописнее становится вокруг. Зеленеют поля, все чаще дорогу пересекают канавы. Земледелие в Туве поливное. Снега, тающие на хребтах, дают студеную, прозрачную воду речкам, от которых сделаны отводы прямо на поля. За последние годы посевная площадь в Туве удвоилась. Этому помогли тракторы, заменившие убогую деревянную соху. Тувинцы получают теперь высокие урожаи пшеницы и проса. Из проса приготовляется национальное блюдо — тара.

В зарослях черемухи у дороги показалось много желтых сосновых срубов. Около них трудились плотники, и перестук топоров гулко отзывался за речкой. Это строил свой новый поселок тувинский колхоз "Чодураа", что в переводе значит "Черемуха". Кочевники решили переселиться сюда из надоевших тесных юрт, в которых жили их отцы и деды.

Вскоре мы приехали к небольшому стойбищу и увидели эти юрты. Бурые, войлочные, обвитые веревками из конского волоса, они стояли у прозрачного ручья.

Летом в юрте еще ничего, а зимой плохо. Морозы в Туве доходят иногда до пятидесяти градусов. Разве можно натопить юрту, когда даже в избах не успевают дрова в печь подкладывать!

Хозяин первой юрты стучал по наковальне. Тувинцы — отличные кузнецы.

Кто бы ни вошел в юрту, кузнец не должен отрываться от своего дела для приветствия гостя: труд кузнеца считается самым важным и почетным.

У входа в юрту мальчуган ловко орудовал над деревянным обрубком. Искусных резчиков среди тувинцев еще больше, чем искусных кузнецов. Они вырезают из дерева и камня игрушки, кувшины и шахматные фигурки.

Шахматная игра в Туве очень распространена. Однако сразу сыграть с тувинцем вам не удастся: здесь совсем другие фигуры, к ним надо привыкнуть. Так, вместо ферзя или королевы на шахматной доске стоит… собака. Собака — верный друг скотовода-тувинца, поэтому ей и в игре отводится главное место. Слонов в Туве никогда не видели: вместо слона на доске верблюд. А вот, наконец, знакомая фигура — конь. Но что это рядом? Какое-то колесо затейливой резьбы. Оно стоит в углу доски — значит, это ладья. Ну, а пешки бывают разными: и в виде щенят, и в виде кур, и в виде степных грызунов — сусликов. В фигурках шахмат тувинцы отразили окружающую их жизнь.

В редкой юрте не увидишь ружья, иногда очень старинного; в редкой юрте не покажут добрых охотничьих кинжалов. Тувинцы — смелые и хладнокровные охотники.

Один путешественник видел такую картину. Тувинец выследил медведя, подобрался к самой его берлоге, хотел зарядить ружье — хвать, а зарядов-то и нет.

Тогда охотник, не долго думая, вынул нож.

Произошла короткая схватка. Медведь успел только задеть своей лапищей охотника, как меткий удар в сердце свалил его на землю.

В Туве, кроме медведей, водятся волки, рыси, росомахи, барсы, соболи, белки, лоси, маралы, антилопы, кабаны, горные козлы, серны, кабарги и множество других зверей. Охотники больше всего добывают белок. Знаете, сколько шкурок этого пушистого, красивого зверька принес из тайги знаменитый тувинский охотник Салдыма? Одиннадцать тысяч!

Отведав вкусного сыра "пыштаг" и попрощавшись с гостеприимными жителями маленького становища, мы отправились дальше по таежным дорогам и к вечеру очутились перед воротами с надписью на алом кумаче: "Хундуллу-биле моор лакар!"

Это означало: "Добро пожаловать!"

Здесь расположился пионерский лагерь.

Пионерские лагери появились в Туве совсем недавно. Тувинцы очень любят детей, но много ли можно было сделать раньше для ребенка в чуме, где зимой свистит ветер и едкий дым щиплет глаза, где нужда и голод терзали людей! Загорелые лица, живые, веселые глаза отдыхавших в лагере ребят лучше всего говорили о том, довольны ли они переменами в своей жизни.

В лагере готовились к костру. Сам костер должен быть таким, чтобы его видели и от Енисея и с гор — одним словом, километров на сто вокруг, как сказал мне самый маленький пионер, носящий едва ли не самое длинное в лагере имя: Хавалыг Эртине Хавал-Оол.

Нам позволили присутствовать на репетиции концерта, который должен был завершить праздник у костра.

Тут я впервые услышал пение тувинцев — удивительное двухголосое пение. Двухголосое не потому, что один и тот же певец может по желанию петь, скажем, сначала басом, затем тенором, а потому, что один и тот же певец может петь сразу двумя голосами, дуэтом!

Двухголосое пение называется "сыкыртыр". Вы слышите звук, напоминающий пение большой неведомой птицы, звук сильный и мелодичный; ему вторит другой, глуховатый, более низкого тона. Знатоки мне объяснили, что первый звук рождается напряженными голосовыми связками, через которые певец с силой пропускает воздух; второй возникает в полости рта, которая служит как бы резонатором.

Все это было так необычайно, что мы долго стояли с широко открытыми глазами, онемев от удивления.

…Перед возвращением в Кызыл мы ночевали в горах. Ночью я вышел из юрты и огляделся вокруг. Всюду мелькали огоньки — высоко на хребтах, на дорогах, у далекого озера. Это горели костры у палаток геологов, разведывающих недра Тувинской котловины, которую считают одной из богатейших в стране "кладовых" полезных ископаемых; это светились фары автомобилей экспедиции Академии наук, в ночной прохладе переезжающей на новое место. "Белые пятна" в верховьях Енисея доживают последние дни. Уже сейчас в Туве добываются уголь, золото, построены первые заводы. Составляются планы, как сделать эту горную область цветущим уголком нашей страны. Ученые намечают, где рыть новые шахты и где строить гидростанции, где прокладывать дороги и где разводить сады.

Можно представить себе, как оживет в недалеком будущем древняя тувинская земля!

Конечно, я не повидал и десятой доли того, что можно было увидеть в Туве. Но мне надо было торопиться. Енисей велик и путь до океана долог.

Однако одну тувинскую достопримечательность я решил повидать непременно. Для этого пришлось проехать вниз по Енисею до поселка Чаа-Холь и свернуть в горы, срезая угол по направлению к впадающей в Енисей реке Хемчик. Тут, среди степи, немного возвышаясь над ее уровнем, пролегала прямая дорога, похожая на шоссе, с канавой для стока воды.

Это знаменитая дорога Чингис-хана.

Во многих книгах утверждается, что построена она Чингис-ханом в XII или XIII веке. Но этому трудно поверить. Зачем было воинственным кочевникам строить дорогу в сухой степи, где и так их кони и повозки могли двигаться без всякого труда? Говорят, что Чингис-хан облюбовал для себя долину реки Хемчик, а дорогу велел соорудить специально для того, чтобы ездить на поклонение великому Енисею. Но и это предположение весьма шатко. Енисей в здешних местах еще далеко не так величественен, чтобы вызывать чувство преклонения.

Тувинские ученые сейчас придерживаются другого мнения. До похода Чингис-хана могучее государство хакасов с высокоразвитой культурой простиралось на огромной территории Центральной Азии. Хакасы вели обширную торговлю. Им были нужны хорошие дороги. Скорее всего, "дорога Чингис-хана" является лишь небольшим сохранившимся участком важного торгового пути хакасов.

Недавно на Алтае тоже нашли древнюю дорогу, очень похожую на ту, о которой мы говорим: такой же ширины и тоже с канавой Обнаружены, таким образом, уже два участка.

Экспедиции археологов приоткрыли завесу над далеким прошлым Тувы. Древние рисунки на скалах, высеченные из камня фигуры воинов со следами письмен подтверждают, что человек в долине верхнего Енисея жил уже пять тысяч лет назад. Находки следуют за находками, и вскоре наука, соединив разрозненные звенья, даст стройную и достоверную историю Тувы.

Я вернулся в Кызыл. Пора было продолжать путешествие по Енисею. Говорили, что через Большой порог пойдут два плота, но когда именно — неизвестно. Чтобы не терять времени, я решил пересечь Саяны по высокогорному Усинскому тракту и добраться к Большому порогу с севера. Таким образом, рассуждал я, мне не удастся поведать лишь очень небольшой участок Енисея на границе Тувы, где река мчится в каменном коридоре шириной всего в девяносто-сто метров.

Я купил билет на автомашину, отправлявшуюся через Саяны в город Минусинск.

Я в последний раз оглядываюсь на гостеприимный Кызыл.

После недлинного участка выжженной солнцем степи начинается зеленый Веселый косогор — преддверье хребтов, заманчиво синеющих вдали. Машина выскакивает на плоскогорье, оставляет за собой городок Туран и вскоре начинает карабкаться на первый подъем.

Часы пути летят незаметно. Горы уже не синеют, а сверкают в закатных лучах. Становится сыро и прохладно. На перевале, на высоте более тысячи метров, попросту холодно и не удивляет, что дорожники, занятые чем-то у обочины, одеты в полушубки. Машина между тем начинает спуск, и ночь застает нас там, где еще недавно была граница между Советским Союзом и Тувой. Мелькнули в тумане огоньки станции Пограничная. Здесь — ночевка.

Окна станционной столовой, где шумно пьют чай шоферы и пассажиры, совершенно запотели: вероятно, ночью выпадет снег. Луна то показывается из-за облаков, чтобы на минуту взглянуть на мрачные горы с темными провалами ущелий, то скрывается снова. Хотя уже далеко заполночь, к станции подъезжают все новые и новые машины.

В путь отправляемся рано, до того, как рассеялся туман. Теперь начинается самая интересная часть тракта. Вот потянулась изгородь маральника — питомника пятнистых оленей. Благородные животные, подняв головы с ветвистыми рогами, провожают машину взглядом, но не трогаются с места.

Мы обгоняем гурты скота. Все больше встречных, все оживленнее большая Саянская дорога.

Со станции Иджим, откуда до Енисея напрямик всего пятьдесят километров и где тракт входит в долину реки Ус, притока Енисея, начинаются места такой дикой и своеобразной красоты, что глаз не оторвешь.

Ус, бурный, сердитый, в барашках волн и пены, шумно прыгающий по каменистому ложу, надолго становится нашим неумолчным спутником. Машина бежит мимо красноватых скал, чудовищных каменных осыпей, вскакивает на легкие мосты, идет в тени таежной чащобы, обступившей тракт около станции Медвежья. Ус уходит ненадолго в сторону, но потом возвращается снова. И когда тракт поворачивает к Буйбинскому перевалу, окончательно оставив реку в стороне, становится даже немного грустно…

Вот они, Саяны! То мрачные зазубренные скалы, местами покрытые снегом, то изумрудно-зеленые альпийские луга, то глубочайшие ущелья, кажущиеся бездонными, то склоны, заросшие лиственницами и могучими кедрами, окружают нас. Нехоженые дебри, немеряные дали!

Шофер нажимает ножной тормоз и берется за ручной: крут небольшой спуск с перевала к станции Оленья Речка. Веселое здание этой станции, поразительно чистый горный поток, бегущий прямо от снегов с вершины, необыкновенно привлекательны.

У станции собралось несколько машин, идущих в Туву. Какой-то военный, видимо не новичок в таежных делах, нарвал сочных стеблей и угощает ими других пассажиров. "Пучка" — так называется это растение — вкусно хрустит на зубах. Наверное, за этим лакомством и спускались сюда олени.

Саяны тянутся от Алтая до Байкала. Мы пересекаем сейчас хребты Западных Саян, отделяющих Туву от соседней Минусинской котловины. Тяжелые облака почти все время клубятся над пиками и неровными, словно отломленными рукой великана, вершинами, достигающими кое-где чуть не трех километров в высоту. Дважды нас отхлестал сильный косой дождь. Да, не пускают Саяны влагу в Туву — теперь мы видели это своими глазами.

За несколько часов наша машина пересекла пять географических ландшафтов.

Мы начали путешествие в степи; у Веселого косогора ее сменила лесостепь.

Затем потянулись березовые и осиновые леса, заросли ивы и черемухи, влажные луга с пышной зеленой травой. Это была так называемая подтайга.

Еще выше перед нами раскинулась в своем мрачноватом величии и сама горная тайга. Здесь могучие кедры, пихты и ели дают тень пышным папоротникам и мхам, здесь сыро и тихо, здесь бродит медведь и неуловимо мелькает рысь или росомаха.

Наконец, на высоких перевалах, среди редких деревьев, расщепленных молниями и обломанных бурями, начинаются высокогорные луга, где рядом с пятнами снега цветут альпийские фиалки. Сюда приходят северные олени, чтобы насладиться прохладой; неслышно, стараясь не стукнуть камнем, крадется за ними горный красный волк.

Саяны дали нам наглядный урок географии. Мы получили представление и об их климатических особенностях, когда в начале пути жаловались на жару, а на перевалах жалели, что с нами нет теплого пальто. Точно подсчитано, что в Саянах на каждые сорок метров подъема лето укорачивается на один день. У Оленьей Речки оно на целых пять недель короче, чем в селе Ермаковском, расположенном всего за восемьдесят километров, но у подножья хребта.

Усинский тракт, по которому мы ехали, считается одной из интереснейших дорог Сибири. Обычно в горных странах пути прокладываются по долинам больших рек. Но берега Енисея в том месте, где он прорезает Саяны, настолько отвесны, что пришлось уходить далеко от реки и карабкаться на хребты.

Русские рабочие и инженеры начали строить тракт, круглый год связывающий Туву с остальным миром, еще накануне первой мировой войны. Окончательно он был достроен уже в советское время. Тысячи машин пробегают по нему за каждый рейс почти пятьсот километров спусков, подъемов, петель, косогоров, разделяющих Кызыл и Минусинск.

Шоферы Усинского тракта — первоклассные и смелые водители. Особенно сложна их работа зимой, когда над Саянами воют страшные метели, наметая непролазные сугробы, когда морозы бывают такими жестокими, что воробьи замерзают на лету.

Стоп! Шофер тормозит машину. У дороги стоит, подняв руку, старик-охотник.

— Садись, — говорит шофер. — Отчего не подвезти, в машине места много. Откуда же это ты, дедушка?

— За медвежицей по тайге ходил, — отвечает старик. — Три дня шел по следу — не далась, ушла, чтоб ей неладно было!..

Ружье у охотника старинное. Сам он седой, морщинистый.

— Дедушка, сколько же тебе лет?

— Все восемьдесят пять мои, — отвечает он. — Видно, уж стареть начинаю.

Охотника зовут Трофимом Михайловичем Козловым. В колхозе он охраняет стада от волков. Колхоз далеко отсюда, в Минусинской котловине. А в Саяны старика тянут воспоминания молодости. Ведь тут, в этих местах, лучше которых для охотника и не сыщешь, он чуть не с детства промышлял соболя, сибирского оленя — изюбря, медведя. Дед Трофим завел разговор о зверях, об их повадках, о разных случаях в тайге.

— Изюбрь, по-нашему зубря или "сынок", — неторопливо говорит дед Трофим, посасывая трубку, — зверь чуткий, осторожный. Но и охотники — народ с умом. Находим мы место, где зубря следы оставил, и начинаем смотреть, куда в том месте ветер чаще всего тянет. Потом принимаемся землю солить.

— Как это — землю солить?

— А так. Зубря соль больше всего на свете любит. Ну вот, сделаешь рассол, да и польешь им землю. Получается, по-нашему говоря, солонец. После этого надо мастерить караулку, да так, чтобы ветерок тянул на нее от солонца, чтобы зверь человеческого духа не почуял. Караулку можно делать и на земле и на дереве. Когда все готово, уходишь и год в это место, не заглядываешь.

— Вот так раз! Зачем же было тогда огород городить?

— Погоди, погоди… Зубря соль за сто верст чует. Придет на солонец первый раз, осторожно обойдет все кругом: нет ли какой опасности? Потом принимается соленую землю грызть в свое удовольствие. Раз придет, другой, третий, а там и привыкнет, уже не один ходит, других за собой привел. Через год идет к солонцу охотник. Смотрит — зверь целую ямку выгрыз, следы кругом свежие. Ну, значит, удача. Забирается охотник в караулку и сидит там не шелохнувшись. Вот и ночь подошла. Теперь надо держать ухо востро. Зубря даром что большой зверь, а ходит так, что и не услышишь. Иной раз задумаешься, глядь, а зубря — вот он, уже перед тобой, на солонце. Постоит, послушает да как бросится в сторону. Ну, охотник-новичок выругается: эх, мол, почуял меня зверь, ушел! А опытный сидит не шелохнется — знает, что это зубря "пугает", хитрит, чтобы своего врага, если он притаился где поблизости, из покоя вывести. Глядишь — возвращается зубря, и прямо к ямке. Погрызет, погрызет — потом отойдет в сторону и слушает. Это он для того, чтобы враг к нему незаметно не подкрался, пока он зубами-то о землю стучал. А охотник почти и не дышит, ждет, пока зверь к нему повернется поудобнее, чтобы в темноте-то не промахнуться. Выждал — и спускает курок.

А еще, — продолжал дед Трофим, — берем мы зубрю "на рев". У зверя этого голос, доложу тебе, что твоя музыка. На заре послушаешь — рожок трубит полковой. Красота! Ну вот, осенью, когда самцы начинают между собой драться, охотник отправляется в тайгу с трубой из бересты, в которую трубит, словно зубря. Но только это не каждому дается: дуть нужно в себя, втягивая воздух изо всей силы и без передышки. У кого грудь слабая — пусть лучше и не пробует. Ну вот, охотник ревет в трубу, зубря ему откликается, вызывает на бой. Как только охотник слышит, что зверь близко, то перестает реветь: вблизи-то зубря сразу разберет обман. А зубря не успокаивается, ищет, кто это осмелился в его лесу трубить, — и нарывается на пулю. Был, помню, такой случай: я реву, зверь откликается. Сходимся все ближе. Что за чертовщина: ревем совсем рядом, а зверя все нет. И что же ты думал? Оказывается, другой охотник мне откликался. Так мы и подкарауливали: он — меня, а я — его. Хорошо еще, что не стрельнул на голос…

Мы расхохотались, представив, какие физиономии были у двух "изюбрей" при встрече.

Дед Трофим слез на станции Малая Оя. Здесь машину заправляли бензином. Заправщика дома не оказалось, горючее отпускала его жена.

— А где хозяин? — спросил шофер.

— Пошел медвежьи ловушки смотреть, — ответила женщина.

— Надолго ушел?

— Зачем надолго? Ловушки-то тут, рядом, километра не будет.

Вот места! Настоящие медвежьи углы, без всякого красного словца.

…Убегает полотно тракта из-под колес машины. Пламенеет высокогорная тайга яркооранжевыми "огоньками", или "жарками". В долинах они уже давно отцвели, а здесь еще весна в разгаре. Надо любоваться этими горящими, словно угли, цветами, пока не кончились Саяны. А кончатся они уже скоро. Вот и знаменитый спуск Кулумыс. Описать этот спуск нелегко. Представьте себе ущелье, на дне которого на миг мелькнули неправдоподобно маленькие, совсем игрушечные домики. Оказывается, туда и предстоит спуститься. Машина начинает головокружительную спираль, петляя по крутому склону. Телеграфные столбы спускаются вниз прямо, и мы пересекаем их линию на разной высоте, наверное, раз восемь или десять.

…Последняя спираль Кулумыса. Еще немного — и взору открывается благодатное плодородие Минусинской котловины. Сгладился пейзаж, горы точно присели, округлились в пологие, волнистые холмы.

Справа хлеба и слева хлеба, впереди хлеба, всюду хлеба. Стеной стоит рожь. Волнуются моря пшеницы, среди которых островками стоят большие села.

Вот наконец впереди показался и сам город Минусинск, блеснула полоска Енисея.

Прощайте, Саяны! Загадочно синие, со снежными шапками, стоят они над долиной, над степным раздольем, над зреющими нивами и березовыми рощами. И долго-долго еще будут видны они на поворотах бегущей к Енисею пыльной дороги. Прощайте, Саяны!

* * *

Монголы называли Тувинскую котловину Хан-Хо-Хан. Это название можно перевести так: "Большой мешок с маленьким отверстием".

Маленькое отверстие большого мешка — долина Енисея. Это он, неистовый буян, прорвался за каменный барьер, пробил себе путь сквозь Саяны. Горные кряжи совсем зажали реку, втиснули ее в узкие ущелья, перегородили воде путь каменными глыбами, но все тщетно. С торжествующим ревом, весь в хлопьях всклокоченной пены, несется Енисей через пороги к простору и покою минусинских степей.

Их, этих порогов, несколько. Порожистая часть начинается вверх по реке от деревни Означенной, до которой из Минусинска ходит небольшой пароход. Дальше, к порогам, надо пробираться на катере, изредка плавающем тут для промера глубины, местами — по горным тропам.

Сразу за деревней — Маинский порог, ничем не примечательный; просто река здесь течет быстрее, чем обычно. После нескольких часов пути показывается второй, Джойский порог. Этот, как видно, шутить не любит. Левый берег у порога усеян огромными глыбами гранита, а одна из них торчит как раз посредине реки. Ее называют "баркой" — и верно, издалека она похожа на небольшое суденышко. Как раз на эту "барку" волны и несут плоты, на которых смельчаки иногда спускаются через пороги. Если лоцман не растеряется, а гребцы не пожалеют сил, то плоту удается отбиться своими огромными веслами-гребями в сторону и проскочить рядом с коварной глыбой. В противном случае — беда, может разбить плот.

Путь к третьему, Березовому порогу обманчив. Временами кажется, что река уже успокоилась: ее струи, закручиваясь водоворотами, несутся мощно, но плавно, бесшумно. Такие места здесь зовут "ямами". Но следом за спокойным участком снова начинаются "шиверы" — мелкие места" где река перекатывается через барьер камней или гальки.

Березовый порог не страшен опытному лоцману. Здесь река спешит скорее пробежать ущелье между скал, одна из которых — "Косой бычок" — клином врезается в Енисей, нависает над ним, как бы грозя в один прекрасный день рухнуть вниз. Вода в пороге перекатывается через камни крупными волнами. Если смотреть издалека, то кажется, что волны застыли, стоят на месте.

— Это что, — презрительно говорят бывалые енисейцы. — Вот скоро доберемся до Большого порога…

Большой порог сначала слышишь, потом видишь. Он шумит, нет, даже не шумит, а ревет грозно, неумолчно, предостерегающе. И вот наконец величественная картина. Левая сторона ущелья — мрачный крутой утес, на котором прилепилась небольшая часовенка. У правого берега набросаны серые гранитные глыбы. Трудно различить отдельные волны — все смешалось в бешеной пляске пены, в вихрях водоворотов, в грозном мелькании холодных, скользких камней, то обнаженных, то вновь скрытых в клокочущей воде.

Здесь ширина Енисея только семьдесят пять метров — маленькое отверстие в большом каменном мешке Саян! Весь порог тянется всего на треть километра, и на этом протяжении река успевает опуститься на четыре метра. Мудрено ли, что по такому необычайно крутому для рек уклону вода мчится со скоростью поезда — тридцать километров в час!

Просто непостижимо, как ухитряются спускать плоты через эту адскую смесь камней, пены и волн. Мне не довелось видеть такой картины. Но бакенщик в деревне Означенной, не раз плававший через порог, рассказал мне на обратном пути:

— Страшно, говоришь? Конечно, страшно. Но робкие в порог и не идут. Дело это такое, что требует от человека удали и проворства. Начинали мы с того, что ладили наикрепчайший плот, а посредине его — высокий сруб, вроде деревянной башни. На этот сруб перед порогом забираются люди, туда же перетаскивают вещи и груз. Теперь все на лоцмана уповают. Он с помощниками еще внизу орудует, чтобы правильно плот в порог направить, а наверх лезет последним. Тут плот весь уходит в воду, только сруб торчит, а на нем люди — белые, трясутся, как в лихорадке, в веревки вцепились. Меньше минуты проходит в таком страхе — и уж порог позади. А если оплошает лоцман, бывало разнесет плот по бревнышку. Часовню у порога видел? Так вот, ее купец один построил. Вез он на плоту товары, барыши подсчитывал, которые на ярмарке в Минусинске получит. А в пороге плот — трах! Из всех, кто на нем находился, уцелел лишь купец. Его случайно на берег полуживого волнами выбросило…

* * *

У деревни Означенной верхний, горный Енисей кончается. Река не надолго успокаивается, отдыхает после первой тысячи километров нелегкого пути. Горы отодвигаются прочь от берега. Течение становится более спокойным, почти ленивым. Еще десяток километров — и вот уже на обоих берегах раскинулась степь. На правом берегу появляются села. Одно из них, довольно большое, стоит в стороне от главного русла. Это Шушенское.

Еще в начале XVIII века пришел в здешние места отряд казаков. Осмотрелись казаки: с одной стороны — Енисей, с другой — леса. Отряд спешился. Застучали топоры, и вскоре крепко срубленная бревенчатая засека нового острога — небольшой крепости — появилась недалеко от реки. Казаки расселились вокруг на лесных заимках. Одну из них построили там, где в протоку Енисея впадает речка Шушь. С этого и пошло село Шушенское.

Стало село расти и шириться. Академик Паллас, проехавший в конце XVIII века по Енисею, нашел тут уже три десятка дворов казаков и крестьян, занимавшихся хлебопашеством. Видел он и четырехугольное городище — остатки старого укрепления, заброшенного и заросшего.

Потом название села все чаще стало упоминаться в бумагах департамента полиции. Сюда начали водворять на поселение "политических преступников". После отбытия каторжных работ в Шушенском поселили декабристов Фаленберга и Фролова. Едва покинули село декабристы, как царь сослал сюда отбывшего каторгу "за организацию сообщества, направленного к разрушению существующего государственного порядка", социалиста-утописта Буташевича-Петрашевского.

Годы сменяются годами. Одни ссыльные уезжают, царь присылает других.

И вот наступает знаменательный в истории села 1897 год.

По пыльной дороге на крестьянской подводе приехал в Шушенское человек, имя которого позже узнал весь мир.

Енисейский губернатор сообщил департаменту полиции, что "политический административно-ссыльный Владимир Ульянов прибыл в назначенное ему место жительства — село Шушенское, Минусинского округа, 8 мая с. г., и тогда же учрежден за ним надлежащий гласный надзор полиции сроком на 3 года".

* * *

В Минусинске или соседнем городе Абакане всегда можно найти попутчиков до Шушенского. Тот, кто приехал в эти края или оказался здесь проездом хотя бы на день, обязательно заедет в это село. Путь лежит по тракту, а потом по степной дороге, сворачивающей вправо, к Енисею.

Как передать чувства, овладевающие человеком в продолжение этой недолгой поездки? Думаешь, что вот тут, может быть даже в такой же солнечный полдень, ехал полвека назад в сопровождении жандармов Владимир Ильич. Может быть, он смотрел на степь, колеблющуюся в знойном мареве, на далекие синие Саяны и думал о необъятной России, убогой и обильной, могучей и бессильной, о ее будущей большой судьбе…

Но вот и Шушенское. Еще издали видно трехэтажное кирпичное здание. Это сельскохозяйственный техникум. Хороши и новые двухэтажные дома, перед которыми зеленеют молодые тополя и акации.

Мы миновали Дом культуры, кино, проехали мимо строящегося Дома советов.

И вспомнились тут строки письма, в котором Владимир Ильич описал, как выглядело Шушенское тогда, в годы ссылки:

"Село большое, в несколько улиц, довольно грязных, пыльных — все как быть следует. Стоит в степи — садов и вообще растительности нет. Окружено село… навозом, который здесь на поля не вывозят, а бросают прямо за селом, так что для того, чтобы выйти из села, надо всегда почти пройти через некоторое количество навоза".

Многое известно о том, как жил и работал в Шушенском Владимир Ильич. Сохранились его подробные письма матери, сестрам, брату. Напечатаны воспоминания Надежды Константиновны Крупской. Бережно записаны простые рассказы шушенских крестьян, любивших Ильича и хорошо его помнивших. Наконец, сохранились дома, где жил Владимир Ильич во время ссылки.

Вот дом, принадлежавший раньше крестьянину Зырянову. Здесь Ленин поселился в тесной комнатке под надзором полицейского стражника, старого фельдфебеля Заусаева.

Деревянная кровать, покрытая простым суконным одеялом. В простенке между окнами столик с фотографией Чернышевского. Кроме стола, четыре стула. Керосиновая лампа, при свете которой Ильич нередко писал всю ночь напролет. Над столом — портрет Карла Маркса, на другом столике в углу — журналы.

У Зырянова Владимир Ильич жил до приезда Надежды Константиновны Крупской, а потом переехал в дом крестьянки Петровой. Новая квартира была удобнее и просторнее прежней, к хозяйке не собирались шумные гости, как это частенько бывало у Зырянова, в прошлом содержавшего постоялый двор.

Дом Петровой, потемневший от времени, отличается от других старых шушенских изб: навес над крыльцом поддерживают две массивные деревянные колонны, окна расположены высоко, как в городах. Оказывается, строил дом не сибирский крестьянин, а сосланный сюда "государственный преступник" декабрист Александр Фролов.

Владимир Ильич, Надежда Константиновна и ее мать занимали три комнаты. В них и теперь все расставлено так, как было полвека назад. Многие вещи подлинные; другие в точности восстановлены по рассказам Надежды Константиновны. Простой буфет, где тоненько звякают чашки, когда ступаешь по полу. Крестьянский деревянный стол, прочный, неуклюжий. Конторка, за которой Владимир Ильич работал стоя. За ней широкая и высокая, под самый потолок, полка, заставленная книгами в переплетах и брошюрами. В окно видна беседка. Ее сделал сам Владимир Ильич и в летние дни любил там заниматься.

Все мы, посетители дома-музея, невольно говорим полушопотом, ходим, ступая как можно тише, боимся пропустить слово из рассказа экскурсовода. Здесь, в этих комнатах, раздавался голос молодого Владимира Ильича — ему не было еще тридцати лет, но уже тогда вся подлинно революционная Россия знала Ленина, ждала с нетерпением каждого письма из Сибири, из далекого села у берега Енисея.

* * *

Вот отрывки из краткого очерка жизни и деятельности Владимира Ильича, на его писем к родным, из писем и воспоминаний Надежды Константиновны Крупской, переносящие нас в Шушенское конца прошлого столетия:

"В этой дикой, непробудной глуши Ленин развивает огромную теоретическую деятельность, строго распределяя свое время для ряда литературных работ и прежде всего для окончания книги "Развитие капитализма в России". Он перечитывает произведения Маркса и Энгельса, знакомится с новинками марксистской литературы на иностранных языках, которые удавалось ему получить, читает много книг из различных областей знания, русские и иностранные газеты и журналы, совершенствуется в знании иностранных языков, занимается переводами"[1].

"Жадничает на время страшно", пишет из Шушенского о Владимире Ильиче Надежда Константиновна. В другом письме она упоминает, что даже во время недолгой поездки в Красноярск Владимир Ильич "не мог не захватить с собой уймы книг".

В Шушенском "теоретическая и литературная деятельность Ленина, как ни стесняли ее тяжелые условия ссылки, достигла исключительного расцвета. За три года, проведенные в ссылке, он написал свыше тридцати работ, в том числе: "Развитие капитализма в России", "Задачи русских социал-демократов", "К характеристике экономического романтизма", "От какого наследства мы отказываемся?", "Капитализм в сельском хозяйстве", "Протест российских социал-демократов", "Проект программы нашей партии".

В этих работах Ленин ставит и разрешает основные вопросы рабочего движения: разрабатывает программу и тактику партии, продолжает решительную войну против народничества, выступает против "легальных марксистов", поднимает знамя борьбы против "экономизма".

"Ленин внимательно изучал сибирскую деревню, ее быт, положение крестьянства. Пригодилось и полученное им юридическое образование. Ленин быстро завоевал авторитет среди крестьян, помогая им защищать свои права против произвола местных властей и богатеев".

Надежда Константиновна вспоминает, как Владимир Ильич "помог одному рабочему, выгнанному с приисков, выиграть дело против золотопромышленника. Весть об этом выигранном деле быстро разнеслась среди крестьян. Приходили мужики и бабы и излагали свои беды… Часто достаточно было угрозы обижаемого, что он пожалуется Ульянову, чтобы обидчик уступил".

"Был у Владимира Ильича, — вспоминает Надежда Константиновна, — один знакомый крестьянин, которого он очень любил, Журавлев… Владимир Ильич говорил про него, что он по природе революционер, протестант. Журавлев смело выступал против богатеев, не мирился ни с какой несправедливостью…

Другой знакомый Ильича был бедняк, с ним Владимир Ильич часто ходил на охоту. Это был самый немудрый мужичонка — Сосипатычем его звали; он, впрочем, очень хорошо относился к Владимиру Ильичу и дарил ему всякую всячину: то журавля, то кедровых шишек".

Полиция следила за Владимиром Ильичем. Однажды к Ленину нагрянули жандармы и произвели внезапный обыск. Благодаря предусмотрительности и находчивости Ленина обыск не дал никаких результатов.

Вот как описывает это событие Надежда Константиновна:

"По старой питерской привычке нелегальщину и нелегальную переписку мы держали особо. Правда, она лежала, на нижней полке шкапа. Владимир Ильич подсунул жандармам стул, чтобы они начали обыск с верхних полок, где стояли разные статистические сборники, — и они так умаялись, что нижнюю полку и смотреть не стали…"

* * *

"Прекрасный товарищ, веселый человек, с живым и неутомимым интересом ко всему в мире, с поразительно мягким отношением к людям" — так писал о Владимире Ильиче Горький. Великого писателя восхищали в великом вожде не только нечеловеческая работоспособность, но и азарт юности, исключительная бодрость духа, умение смеяться по-детски, до слез, захлебываясь смехом.

"Напряженно работая, Ленин умел и отдыхать. Он любил большие прогулки, был страстным охотником, с увлечением играл в шахматы и катался на коньках. Он перечитывал Пушкина, Лермонтова, Некрасова и других классиков русской литературы, которых прекрасно знал и очень любил".

О своем увлечении охотой Владимир Ильич не раз упоминает в письмах из Шушенского.

"Как только вывернется хороший осенний денек (а они здесь нынешний год не редки), так я беру ружье и отправляюсь бродить по лесу и по полям", пишет Владимир Ильич матери, а в другом письме дает картину сибирской природы:

"На этих днях здесь была сильнейшая "погода", как говорят сибиряки, называя "погодой" ветер, дующий из-за Енисея, с запада, холодный и сильный, как вихрь. Весной всегда бывают здесь вихри, ломающие заборы, крыши и пр. Я был на охоте и ходил в эти дни по бору, — так при мне вихрь ломал громаднейшие березы и сосны".

Владимира Ильича не смущали ночевки в лесу, в шалаше, обложенном дерном. Он ходил с ружьем на Дупелиное болото, к берегу Енисея, где на песчаном косогоре шумели сосны, переплывал на заросший тальником Кукушкин остров, поднимался на предгорье Гладкого хребта.

Иногда его видели на маленькой пристани Хворостетской, где останавливались редкие пароходы, — в протоку реки, подходившую к селу, их не пускало мелководье.

Вокруг Шушенского особенно много было рыжиков и груздей. Надежда Константиновна в шутку жаловалась, что Владимира Ильича "из лесу не вытащишь, приходит в настоящий "грибной раж".

"Поздней осенью, — вспоминает Надежда Константиновна, — пока не выпал еще снег, но уже замерзли реки, далеко ходили по протоке — каждый камешек, каждая рыбешка видны подо льдом, точно волшебное царство какое-то. А зимой, когда замерзает ртуть в градусниках и реки промерзают до дна, вода идет сверх льда и быстро покрывается ледком, можно было катить на коньках версты по две по гнущейся под ногами наледи. Все это страшно любил Владимир Ильич".

Ленина не страшили сибирские морозы. Еще в одном из первых своих писем по дороге в ссылку он писал матери:

"…Мороз крепкий: больше 20°, но переносится он несравненно легче, чем в России. Я бы не сказал, что здесь 20°. Сибиряки уверяют, что это благодаря "мягкости" воздуха, которая делает мороз гораздо легче переносимым. Весьма правдоподобно".

Владимир Ильич писал из Красноярска, что "окрестности города, по реке Енисею, напоминают не то Жигули, не то виды Швейцарии".

Он любовался красотой Саян, совсем белых, с их снежными шапками. В одном из первых писем из Сибири Владимир Ильич шутливо пишет: "Если я через три с хвостиком недели таким сибиряком стал, что из "России" к себе зову, то что же через три года будет?"

И Надежда Константиновна в письме замечает, что она может "с большим увлечением говорить об Енисее, островах, лесе и т. п.", а в другом месте восклицает: "А за Енисеем чудо как хорошо!"

Даже в годы царской ссылки природа Сибири не казалась суровой или унылой людям бодрого духа и неутомимого интереса к окружающему!

Владимир Ильич хорошо играл в шахматы, однако с собой шахмат у него не было. Тогда он решил сделать их сам.

"Шахматы Володя режет из коры, обыкновенно по вечерам, когда уже окончательно "упишется", — сообщала Надежда Константиновна в письме из Шушенского. — Иногда меня призывает на совет: какую голову соорудить королю или талию какую сделать королеве… И шахматы выходят удивительные".

Играли ссыльные не только при встречах, но и по почте. "Переписывались и по шахматным делам, особенно с Лепешинским, — вспоминает Надежда Константиновна. — Играли по переписке. Расставит шахматы Владимир Ильич и соображает. Одно время так увлекался, что вскрикивал даже во сне: "Если он конем сюда, то я турой туда".

Владимир Ильич горячо любил свою мать и очень часто писал ей из ссылки. "Получил третьего дня письмо твое, дорогая мамочка, от 5-го мая и отвечаю с первой почтой, — читаем мы в одном из его писем. — Я удивляюсь теперь, в свою очередь, как это вышло так, что я долго не писал в конце апреля: должно быть, пропустил денек-другой за тогдашней сутолокой, а потом писал очень часто и перед отъездом из Красноярска и с дороги. Отсюда пишу тоже часто: каждую неделю".

Любил Владимир Ильич детей, и дети привязывались к нему всей душой. В Шушенском жил поселенец, горький пьяница, у которого из четырнадцати детей выжил один — Минька. "Было Миньке шесть лет, было у него прозрачное бледное личико… — вспоминала Надежда Константиновна. — Ясные глазки и серьезный разговор. Стал он бывать у нас каждый день — не успеешь встать, а уж хлопает дверь, появляется маленькая фигурка в большой шапке, материной теплой кофте, закутанная шарфом, и радостно заявляет: "А вот и я"… Всегда пошутит и повозится с ним Владимир Ильич".

Из Красноярска Владимир Ильич привез игрушечную лошадь и подарил ее Миньке. Минька очень любил Владимира Ильича. Когда по окончании срока ссылки Владимир Ильич уехал из Шушенского, Минька захворал с горя.

Вместе с шушенскими ребятишками Владимир Ильич расчищал зимой каток. Сам он отлично катался на коньках и умел делать на льду разные замысловатые фигуры. Надежда Константиновна рассказывала, что Владимир Ильич "поражает шушенских жителей разными "гигантскими шагами"…" Теперь каждый год каток в Шушенском обязательно устраивают в том месте, где когда-то Ильич расчищал лед речки.

…Подходил к концу срок ссылки Ленина. "Владимир Ильич, — вспоминает Н. К. Крупская о последних месяцах ссылки, — перестал спать, страшно исхудал… Чем дальше, тем больше овладевало Владимиром Ильичем нетерпение, тем больше рвался он на работу".

"29 января 1900 года кончилась ссылка Ленина. В тот же день он оставил село Шушенское, с тем чтобы немедленно приступить к реализации своего плана борьбы за построение марксистской партии, к созданию общерусской марксистской газеты".

Ульяновы тронулись в путь.

Стояла холодная зимняя погода. Енисей спал, под толстым ледяным покровом. Быстро мчались лошади по гладкому льду, мчались днем, мчались ночью, при холодном лунном свете. "Мчались вовсю, — вспоминала Надежда Константиновна, — и Владимир Ильич — он ехал без дохи, уверяя, что ему жарко в дохе… уносился мыслью в Россию, где можно будет поработать вволю".

* * *

Далекая Сибирь, глухое село, утопавшее в навозе, село, где, кроме ссыльных, единственный интеллигент — учитель, тянувшийся к местной аристократии: попу да двум лавочникам, с которыми он дулся в карты и выпивал.

Таким было Шушенское.

Тысячи других сибирских сел были еще глуше, меньше, беднее.

Сегодня из сибирского села Шушенского можно разговаривать по телефону со столицей государства. Послушав последние известия из Москвы, шушенский крестьянин узнает доносящийся из репродуктора голос своего односельчанина, рассказывающего перед микрофоном местного радиоузла о том, как лучше выращивать сахарную свеклу. По улицам села спешат учащиеся местного, шушенского техникума; крестьянские дети уже не отправляются пытать счастья в далекий город, где в старое время редко, очень редко открывались перед ними двери гимназии. В сельской больнице есть почти все, что бывает в городской больнице, и даже сложные установки для лечения электричеством. Шушенский крестьянин забыл, что значит работа на богатея, что значит кулацкая кабала. В селе два колхоза — имени В. И. Ленина и имени Н. К. Крупской. Тракторы работают на колхозных полях, электрическим светом залиты колхозные постройки.

У села Шушенского и окружающего его района свой пятилетний план. По этому плану новые сотни гектаров вчерашней целины уже засеваются золотой минусинской пшеницей. Пришли в район десятки тракторов, комбайнов, молотилок, на которых еще свежа заводская краска. В селе появляется промышленность, пусть еще небольшая, но своя: шушенцы сами будут делать мебель, кирпич, минеральные краски. А новостройки — Дом советов, большая гостиница, Дом культуры с красивой колоннадой у главного входа, агрономический городок около техникума — ведь они делают село еще краше, еще богаче.

В январе 1949 года был составлен генеральный план превращения Шушенского в социалистический город.

Недалеко от берега реки Шушь стоит ныне памятник Владимиру Ильичу.

Лучшие скульпторы работают над проектом второго, монументального памятника из белого шушенского мрамора, который решено установить на главной площади.

Скульптура гения человечества будет возвышаться над новым Шушенским, над одним из многих тысяч русских сел, неузнаваемо преображенных по ленинскому плану продолжателями его великого и непобедимого дела.

Минусинск — тихий, зеленый город. Он стоит не на самом Енисее, а на его протоке, отделяющей большой Татарский остров.

Течение в протоке медленное, едва заметное. Огромные тополя отбрасывают тень до самой воды, где сидят с удочками рыболовы.

У пристани баржи с углем, пассажирские катера, баржи с зерном и кожами. Речники в синих кителях с золотыми пуговицами, на которых изображен якорь, спешат куда-то по своим делам. В тихом летнем воздухе далеко разносятся гудки пароходов.

Минусинск и его окрестности — край сибирских садоводов. Здесь еще раз убеждаешься, насколько устарели представления о Сибири как о таком суровом месте, где вызревает лишь лесная черемуха да горькая рябина…

Оказалось, что около Минусинска можно выращивать превосходные яблоки "белый налив", груши, вишни, сливы. С виноградных лоз снимают первые урожаи сибирского винограда. Слабые, тонкие саженцы, привезенные несколько лет назад из-за Урала, с юга, окрепли и прижились на новом месте. Уже теперь на щедрой минусинской земле разводят более ста сортов плодовых деревьев.

Все эти чудеса — дело рук сибирских мичуринцев, вроде знаменитого в здешних местах колхозного садовода Ермолаева. Ермолаев вывел несколько сортов фруктовых деревьев, которые стойко переносят все превратности сибирского климата. А ведь все это только начало. Каждый год минусинские колхозы высаживают десятки тысяч новых деревьев, чтобы к концу пятилетки утроить площадь своих садов.

Но не только садами занялись минусинцы. Им надоело жить в степи, им хочется, чтобы вокруг зеленели рощи. Они начали с полезащитных полос. Между полями пшеницы, которой здешние края славятся издавна, зеленеют молодые поросли акации, тополя, клена, сибирской ранетки и сосны. Лес сохранит влагу, задержит снега, защитит поля от суховеев. А где влага, там урожай.

На площади Минусинска стоит двухэтажное здание из красного кирпича. В нем помещается знаменитый музей.

Основатель этого музея, Николай Михайлович Мартьянов, был человеком замечательным. Он родился в 1844 году в семье лесного объездчика. Мальчику пришлось уйти из третьего класса гимназии и поступить в аптеку, чтобы помогать семье. Он проводил целые дни в полях, собирая лекарственные растения. Сдав экзамен на аптекарского ученика, молодой Мартьянов стал работать недалеко от Петербурга. Вскоре интерес к ботанике, который пробудило в нем собирание растений, дополнился интересом к минералогии.

Николай Михайлович подружился с хранителем музея Петербургского горного института и вскоре стал сам собирать минералогические коллекции. Но с первыми своими коллекциями ему пришлось расстаться; на вырученные от их продажи деньги он отправился в Москву, где стал посещать университет.

Вот наконец сдан экзамен на звание провизора. Нужно выбирать место работы. Сначала Мартьянов поехал в Казань. Потом его потянуло туда, где энергичные, склонные к исследованию природы люди могли найти себе особенно много дела по сердцу. Он поехал в Сибирь, в Минусинск, и стал заведовать здесь аптекой.

С первых же дней пребывания в Сибири его поглотила страсть к коллекционированию. Рабочий день Мартьянова начинался в четыре часа утра и кончался лишь к одиннадцати часам вечера. Аптекарь собирал растения, образцы минералов, старинную утварь.

"Он не как мы, — писал про Мартьянова один из первых его минусинских знакомых, — водки не пьет, в карты не играет, табак не курит и даже на именины не ходит. А славный человек: хороший, умный, добрый".

Вскоре одна идея завладела Мартьяновым безраздельно: он решил создать в Минусинске музей. Денег у него, разумеется, не было, свободного времени тоже: ведь он с утра до вечера составлял порошки, приготовлял микстуры, работал за аптекарской стойкой. Чтобы осуществить задуманное дело, нужно было отказывать себе в лишнем часе сна и отдыха.

И вот в сельские школы стали приходить посылки. В этих посылках были небольшие коллекции растений и минералов. Учитель находил там и короткое письмо:

"Думаю, что вам пригодится на уроках то, что я собрал во время экскурсий в окрестностях Минусинска. Если пригодится, буду очень рад, а вас попрошу об одном: скажите детям, что в городе задумали открывать музей и просят их помочь в сборе разных редкостей и вообще всего, чем богата природа вашей местности. С уважением —

Н. Мартьянов".

Через несколько, месяцев в аптеку к Мартьянову со всех сторон стали присылать множество камней, насекомых, шкурок животных, старинных монет и много другого. Конечно, не все это было ценно, не все годилось для музея. Но посылки свидетельствовали о том горячем интересе, которым сибиряки встретили начинание Мартьянова. Один из знакомых скромного аптекаря вспоминал:

"Аптека, где он меня принял, была битком набита народом всех полов и возрастов, и многие из посетителей, особенно дети, которых, к слову сказать, Мартьянов наделял лакомствами, доставляли Николаю Михайловичу всякого рода редкости: какие-то камни, какие-то кости, какие-то растения, каких-то насекомых… И все эти оригинальные дары Мартьянов любезно принимал, складывал в одну кучу, одновременно продолжая тут же, на глазах всех, изготовлять лекарства. Не отрывая глаз от колбочек, весов, пробирок, баночек, банок, он безумолку беседовал с пациентами, расспрашивая их, что они видели или слышали замечательного, обращали ли внимание в местах своего жительства на то, что он указывал в прошлый раз, не могут ли достать для музея того-то и того-то…"

Так было положено начало благородному и прекрасному делу. Теперь Мартьянов мог подбирать и посылать более обширные, полные коллекции уже Академии наук, различным музеям, а также профессорам русских университетов, прося при этом, если возможно, присылать экспонаты для его коллекций.

Неутомимый Мартьянов собрал в течение двух лет около полутора тысяч различных предметов, главным образом для отдела естественной истории своего будущего музея, и составил небольшую библиотеку редких книг. В одном из школьных зданий ему отвели две комнаты для выставки коллекций. Аптекарь был счастлив. Его мечта осуществилась: музей, пусть еще небольшой, все же был открыт.

Прошел еще год, и в музее оказалось уже более шести тысяч экспонатов, а на полках его библиотеки — более трех тысяч книг по истории Сибири.

По-прежнему с утра до вечера Мартьянов трудился не покладая рук. У него не было помощников. Для музея и библиотеки не нашли нужным дать уборщицу, и ранние посетители иногда видели, как Николай Михайлович сам мел полы, вытирал пыль с витрин. Зимой в музее было холодно и сыро. Непосильный труд надломил здоровье Мартьянова, он стал кашлять, чахнуть. Ему советовали отдохнуть хотя бы недолго, но он и слышать об этом не хотел. Все чаще аптекарь готовил лекарства самому себе. Но было уже поздно.

Мартьянов умер, как солдат науки, — на посту. Его хоронил весь город.

Минусинские толстосумы считали Мартьянова чудаком. Ведь если бы с его умом, упорством да усердием, рассуждали купцы, начать копить деньги, как бы богато и сытно он мог жить! Вот чудак, простофиля!

Но простые люди, провожая в последний путь выдающегося сибирского просветителя, думали иначе. Они испытывали чувство благодарности к человеку, который честно служил народу, опровергая "житейскую мудрость" мелких стяжателей, думающих лишь о том, как бы пополнее набить карман и брюхо.

Мартьянов умер в 1904 году. К этому времени основанный им музей сильно вырос и пользовался уже мировой известностью. В научных журналах писали: "Город Минусинск обязан своим музеем исключительно неутомимой энергии Мартьянова. Этому музею могла бы позавидовать не одна европейская столица: по обилию сибирской древности он единственный в мире". Путешественники, посещавшие Сибирь, считали своим долгом сделать крюк в сторону по бездорожью с единственной целью посмотреть коллекции мартьяновского музея.

Сегодня Минусинский музей представляет собой настоящую сокровищницу для тех, кто захочет узнать прошлое огромного района Южного Енисея от древнейших времен до наших дней.

Здесь собрано более ста тысяч различных ценнейших экспонатов. На полках научной библиотеки хранятся десятки тысяч книг; среди них много редчайших изданий по истории Сибири.

* * *

Я поспешил в музей с тем большим нетерпением, что здесь, как мне рассказывали, можно было узнать много интересного о Туве, которую я только что покинул, о Хакассии, в которой мне предстояло быть проездом; я знал также, что в архивах музея хранятся дела о ссыльных декабристах и многое другое.

Первый зал музея точно на чудесной машине времени перенес меня в далекое прошлое.

Десятки тысячелетий назад север Сибири покрывали ледники. В Минусинской котловине климат был гораздо суровее, чем сейчас. Тут водились мамонт, северный олень, полярная лисица, полярная мышь, шерстистый носорог. Кости этих животных найдены в минусинских степях.

Вот витрина с первыми следами, оставленными древним человеком: под стеклом лежат грубые каменные скребки для обработки шкур и костяное шило.

Бережно извлечены из курганов нехитрые орудия, которыми пользовались наши далекие предки четыре тысячи лет назад: вот наконечники стрел, каменное долото, каменная секира, плохо сделанный медный нож. Рядом лежат обломки сосудов, очень грубых, с неудобным острым дном: должно быть, человек, изготовляя эти сосуды, подражал формам птичьего яйца.

Ученые назвали отдаленный от нас четырьмя тысячелетиями период в жизни древних обитателей юга Сибири периодом Афанасьевской культуры — по наименованию горы Афанасьевой, близ берега Енисея. Там были найдены предметы, изготовленные в начале бронзового века.

Прошло несколько столетий. В минусинских степях появились пришельцы с запада. Об этом рассказал курган, разрытый у деревни Андроновой. В нем нашли бревенчатый сруб и плоскодонные глиняные горшки — верные признаки оседлости. Люди Андроновской культуры совсем редко применяли камень для изготовления оружия. В витринах лежат их медно-бронзовые топоры и кинжалы, а рядом — украшения из меди и золота.

Но почему археологи решили, что люди, которые пользовались всем этим, откуда-то пришли? Может быть, просто старые жители, следы которых найдены в Афанасьевой горе, научились пользоваться металлом? Нет, отвечают ученые, и в период Андроновской культуры в некоторых курганах преобладают признаки, характерные для Афанасьевской культуры. Значит, пришельцы жили рядом с коренными жителями, но не смешивались с ними.

Сделайте несколько шагов к следующей витрине музея, и каждый ваш шаг отмерит столетие. Под стеклом собраны предметы, относящиеся к Карасукской культуре. Они обнаружены при раскопках на речке Карасук. Им три тысячи лет.

В ту пору огромные стада овец бродили по тучным пастбищам в долине Енисея. Баран стал священным животным: человек видел в разведении, овец главный источник своего благополучия. Люди Карасукской эпохи умели уже изготовлять теплые шерстяные ткани, сеять хлеб, у них появилось немало свободного времени. Что все это было именно так, а не иначе, подтверждают священное изображение бараньей головы, высеченное из камня, бараньи головы на рукоятках ножей, многочисленные овечьи кости в курганах Карасукской эпохи. В витрине лежат серп, кусочек полуистлевшей ткани, рисунок, изображающий кибитку кочевника. Как видите, предположения об образе жизни наших далеких предков основаны на фактах.

Но вот перед нами следы новой, гораздо более богатой и разнообразной Тагарской культуры. Первые ее раскопки были произведены русским исследователем Адриановым на том самом Татарском острове, который расположен напротив города. Этот остров можно увидеть и из окон музея.

Тагарской культуре две с лишним тысячи лет. Тогда древний обитатель Минусинской котловины уже усиленно занимался мотыжным земледелием, достиг совершенства в изготовлении всевозможных бронзовых изделий и впервые познакомился с железом.

Мы знаем, как назывался народ, обитавший на Татарском острове и в других местах края; знаем, как выглядели эти люди. Китайская летопись, составленная две тысячи лет назад, говорит, что от Байкала до Алтая жили северные динлины. Китайцы считали динлинов очень уродливыми: они были горбоносы, голубоглазы, рыжеволосы и, следовательно, сильно отличались от черноволосых китайцев.

Точны ли китайцы в своих описаниях? Да, точны. В 1928 году были найдены черепа динлинов; на этих сохранившихся черепах носовая кость сильно выступала вперед.

Перед исследователями предстали новые доказательства того, что древние жители юга Сибири принадлежали к европеоидному типу.

Последние сомнения в этом исчезнут и у вас, если вы взглянете на соседнюю витрину: там лежат подлинные гипсовые маски людей, умерших две тысячи лет назад. По обычаю динлинов, лицо покойника обкладывалось гипсом, потом застывший гипс снимался и в полученной форме отливалась маска — точный скульптурный портрет человека. Этот обычай сохранил для нас портреты людей, похожих, пожалуй, на русских жителей сегодняшнего Минусинска.

Динлины сами рассказывают потомкам о своей жизни в многочисленных рисунках на камне, собранных в музее. Вот изображены табун скота, охота на какого-то зверя, собаки, юрта. Соседнее изображение напоминает бревенчатый дом. Множество бронзовых серпов хорошей работы, красиво отделанных, свидетельствует о сравнительно развитом земледелии. Очень любопытно появление "тамги" — своеобразной фабричной марки, значка, который искусный в мастерстве динлин ставил на свои изделия. Динлины пользовались бронзовыми топорами. Но они не сразу додумались до того, чтобы просто надевать топор на топорище, и сначала привязывали его к расщепленной палке. Это было и неудобно и непрочно. Тут сказалась сила старых привычек, всегда мешающая человеку быстрее двигаться вперед: по обычаю своих дедов, динлины бронзовый топор привязывали к топорищу, как те привязывали каменный…

В период Татарской культуры в родовой общине динлинов уже хорошо заметно деление на богатых и бедных. Вот на стене скромное вооружение воина и рядом с ним разукрашенное, тонко отделанное вооружение вождя, военачальника. Бронзовые украшения бедняков совсем просты и незамысловаты по сравнению с позолоченными украшениями богатеев.

Изучая культуру динлинов, ученые обратили внимание на ее сходство с культурой скифов, обитавших некогда на юге Европейской части нашей страны. Найденные в 1938 году и выставленные в музее огромные бронзовые котлы с ручками почти в точности напоминают котлы скифов.

Динлины жили отнюдь не замкнуто. На юге их соседями были гунны. Постепенно происходило смешение племен. Маски, найденные в погребениях вблизи речки Таштык и относящиеся примерно к последним столетиям до нашей эры и к началу нашей эры, изображают уже не только узконосых динлинов, но и широкоскулых монголов.

В 1940 году недалеко от Минусинска произошло событие, взволновавшее археологов. В степи прокладывали шоссе. Выравнивая подъем на холмик вблизи колхоза "Сила", дорожники натолкнулись на битые черепки странной формы, с какими-то непонятными знаками. Дорожный мастер приостановил работы и поспешил сообщить о своей находке музею. Научные сотрудники выехали в степь. Известный знаток енисейских древностей Левашева начала раскопки, которые закончились только в 1946 году. Вот что удалось установить.

Под холмом у колхоза "Сила" находились развалины большого дома, украшенного черепичными кругами с выпуклыми китайскими иероглифами. Сохранились бронзовые дверные ручки, изображающие лицо горбоносого мужчины с двумя рогами и кольцом, продетым в носу. За это кольцо надо было браться при открывании двери. Такого рода находка была сделана в СССР впервые.

Академик Алексеев прочел иероглифы. Они были написаны за два века до нашей эры, следовательно более двух тысяч лет назад. Перевести на русский язык их можно так:

"Сыну неба (то-есть китайскому императору) 10000 лет жизни, а той, которой мы желаем (то-есть императрице), 1000 осеней радости без горя".

Сказано витиевато, в восточном стиле. Но не в том дело. Как и откуда подданный "сына неба" попал в приенисейские степи? Загадка разъяснилась только тогда, когда обратили внимание на одну полузабытую китайскую летопись. Там рассказывалось о китайском полководце Ли Лине, который проиграл битву с гуннами, перешел на их сторону, и те послали его к динлинам. Очевидно, древний дом около колхоза "Сила" и был усадьбой этого разбитого полководца.

В Минусинском музее можно видеть план раскопок, восстановленный вид дома, дверную ручку и круги с иероглифами.

Мы идем дальше, рассматривая великолепные коллекции, идем, догоняя время, приближаясь к более поздним событиям, происходившим в верховьях Енисея.

В начале нашей эры, в период Таштыкской культуры, произошло смешение рас и племен. Образовалась новая народность — кыргыз-хакасы, более близкая к тюрко-монгольскому типу. Хакасы научились пахать землю плугом и орошать свои поля. Китайские летописи рисуют хакасов искусными земледельцами. Они знали гончарный круг, горн, ручную мельницу, умели отлично использовать железо. Они держали хорошо вооруженное войско, брали в плен рабов.

Особенного расцвета Хакасское государство достигло в IX веке нашей эры, когда его границы подходили к Байкалу, к полосе сибирской тайги, к Алтаю и хребтам нынешней Монголии. Правящая верхушка государства роднилась с китайскими принцессами и турецкими княжнами. Кыргыз-хакасы вели огромную торговлю. Их караваны шли в Китай, в Тибет, в Среднюю Азию. Конечно, только они, а отнюдь не Чингис-хан, могли построить древнюю дорогу, сохранившуюся в Туве. Чингис-хан завоевал и разгромил их государство. Он не строил, а разрушал.

Былое величие и богатство государства хакасов отражают красивая утварь, изящные украшения, дорогое оружие.

Любуясь всем этим, я вдруг заметил изваяние, довольно грубо высеченное из сероватого камня. Рядом стояло еще несколько таких же изваяний, покрытых мелкими рисунками. На стене висели фотографии, среди которых я нашел одну, где был изображен хорошо мне запомнившийся камень у входа в библиотеку Кызыла. Оказалось, что он имеет самое прямое отношение к прошлому Тувы и Хакассии. На нем сохранились следы так называемой рунической письменности жителей, населявших долину реки в конце VII и начале VIII века нашей эры.

О письменах, встречающихся на скалах в различных местах Сибири, было известно еще в конце XVII столетия. Таинственные знаки были скопированы экспедициями. Копии попали в кабинеты ученых-языковедов. Но никто не мог не только разгадать смысл надписей, но даже определить, какой народ их оставил в память о себе. Одни говорили, что это древнеславянские надписи, другие — что древнегреческие, третьи — что готские.

Финн Аспелин, видимо решив, что ему терять нечего, без особых доказательств неожиданно объявил, что надписи имеют… финское происхождение.

В конце прошлого века Русское географическое общество предприняло несколько экспедиций для подробного изучения летописей на камне. Экспедиция Ядринцева сделала открытие чрезвычайной важности — нашла памятник, на котором были надписи на двух языках.

"Необыкновенно прочный и крепкий гранит, — записал Ядринцев о своей находке, — был изъеден веками и указывал на тысячелетнюю древность. Некоторые таблицы сохранились. Они представляют загадочные рунические надписи, встречаемые и в других местах Сибири; на боках и обратной стороне таблиц обелисков находятся киндайские (или киданьские) иероглифы. Если надписи эти китайские, то очень может быть, что они дадут ключ к уразумению рун".

Догадка Ядринцева подтвердилась. Зимой 1894 года крупный русский языковед Радлов прочел на заседании Академии наук первый перевод древних письмен.

Оказалось, что камень, найденный Ядринцевым, был памятником князю Кюль-Тегину, жившему тысяча триста лет назад. Ключ к чтению рунических надписей был найден. Вскоре почти все они были переведены.

Академик Радлов прочел каменные летописи и в долине Енисея. Ученый установил, что их высекли на скалах кыргыз-хакасы. Большинство письмен представляло собой надгробные надписи, в которых покойник как бы рассказывал о себе. При этом совсем не говорилось слово "умер", а употреблялось слово "отлучился".

На знакомом уже нам памятнике, который стоит на улице в Кызыле, написано: "При жизни я был Ачин-богатырь". Далее можно разобрать не стертые временем отрывки рассказа о делах этого богатыря:

"На моем тридцать седьмом году я отлучился… У моего небесного беля, у моих сыновей, у моего табуна в шесть тысяч коней, у моего хана, у народа тюльбери, у вас, мои соратники-богатыри, мои зятья, мои невестки, я больше не мог пребывать".

Многое ли можно узнать из таких надписей? Очень многое.

Раз богатырь "не мог пребывать" со своим табуном в шесть тысяч коней, то из этого следует, что в те времена уже были крупные собственники-богачи, владевшие огромными табунами и стадами, что предки тувинцев и хакасов были коневодами, что основным родом войск была конница. "Небесный бель" — это солнце, тюльберийцы — одно из племен, населявших Хакасское государство.

Так летопись на камне дополнила то, что открыли раскопки и изучение старинных китайских летописей.

* * *

Трудно даже просто перечислить, а не только описать все, что хранится под сводами музея, основанного скромным аптекарем. Тут собраны, например, чучела всех животных и птиц, обитающих на многие сотни километров вокруг. Представлено и поразительное разнообразие богатств, скрытых в недрах Минусинской котловины. Вот слепок самородка золота, весившего пятнадцать килограммов. Вот образцы чудесных белых, розовых, серых мраморов Хакассии. У геолога просто глаза разбегаются при взгляде на карту полезных ископаемых.

Несколько просторных залов с трудом вмещают экспонаты, показывающие, чем славен здешний край сегодня. Полновесные снопы крупной минусинской пшеницы напоминают о баснословных колхозных урожаях. Минусинские садоводы выставили для обозрения такой набор фруктов, которому мог бы позавидовать садовод гораздо более теплых мест. Тут же красуются фруктовые вина, множество сортов варенья, джема, повидла. "Щедра минусинская земля в хороших руках", как бы говорят все эти экспонаты.

Показал музей и новую промышленность, которая изменяет экономику верховьев Енисея, показал развитие национальной культуры, новую жизнь народов, населяющих берега реки.

Но многое из того, что было отражено здесь, мне предстояло еще увидеть вскоре своими глазами. Поэтому я решил напоследок посмотреть то, что в другом месте найти было бы трудно, — архивные дела декабристов, сосланных в Минусинский край более ста лет назад.

Вот папка "Секретное дело о государственном преступнике Фролове", после отбытия каторги сосланном в Шушенское. Здесь кипа листов плотной бумаги, исписанной аккуратным писарским почерком. Некоторые листы — перечеркнутые черновики донесений. Чернила наполовину выцвели, бумага пахнет тем особенным запахом, который свойственен только старым рукописям и книгам. Одна из первых бумаг — подробное описание примет Фролова и список его имущества, с которым он выехал на поселение с Нерчинских рудников. Имущество это вот какое: "Сундук со столярным, слесарным и сапожным инструментом — 1, с чайной посудой и книгами — 1".

Фролов, по отзывам всех знавших его, был очень деятельным, работоспособным человеком, легко сходился с товарищами, терпеливо сносил все тяготы подневольной жизни. Даже исправник в своем донесении счел нужным написать: "Поведения хорошего, занимается слесарным ремеслом и домообзаводством".

Известно, что декабристам не разрешалось поступать на службу ни в частные, ни в казенные учреждения. Средства к жизни они должны были добывать, занимаясь крестьянством.

В деле есть донесение губернатору: "С 1840 по 1842 год на отведенных землях Александр Фролов засевал от 3 до 5 десятин хлеба. Но земли сии для хлебопашества неудобны, местами болотисты и солончасты, которые не только что приносили какой-либо доход, служащий к пропитанию, но в засушливые годы даже не возвращали семян".

Землю декабристам отводили как можно хуже. Можно представить себе, как мучительно было Фролову после изнурительной каторги возделывать свой клочок земли. Тем не менее он считался в Шушенском одним из лучших землеробов.

Тяжкой была жизнь декабристов в Сибири, и многие из них нашли здесь могилу.

* * *

Мне повезло: из Минусинска вниз по реке как раз уходил катер, на котором возвращались в Красноярск после обследования наиболее коварных перекатов несколько речников.

Катер очень красив. Он окрашен в светлосерый цвет и имеет обтекаемую форму. Говорят, что он к тому же отличный "ходок".

Утром, подняв изрядную волну, мы отправились в рейс. Около красноватой горы приютилась деревня Быстрая. Она как бы сторожит выход из тихой протоки в Енисей. Наш первый переход очень короток, немногим более двадцати километров. Мы плывем в один из новых городов Сибири — в Абакан, центр Хакасской автономной области.

Молодой город расположен не на Енисее, а на впадающей в него слева реке Абакан. На мысу у слияния рек стоит одинокий домик, рядом с домиком — мачта, около мачты — человек с шестом, на котором виден маленький красный флажок. На воде против домика бакен. Конечно, каждый, кто плавал по рекам, знает, как он выглядит. Делается из дерева плотик в виде буквы "А". Острым концом его ставят против течения и привязывают к камню на дне. На плотике устроена небольшая пирамидка, вверху которой — фонарь. Тот бакен, который стоял в устье Абакана, был выкрашен в два цвета — белый и красный.

— У реки, брат, есть свой язык, и пока не станет он тебе родным и понятным — не речник ты, а одно недоразумение…

Я оглянулся. Рядом с нашим рулевым стоял бойкий паренек в матросской тельняшке. Я уже знал, что зовут его Павлик. Он прибежал на катер перед самым отходом и отрапортовал вахтенному: "Юнга Колышкин Павел прибыл на практику".

— Вот, к примеру, домик бакенщика, — продолжал рулевой, — тут живет наш первый помощник. Кто смотрит, не появилась ли где мель? Бакенщик. Кто промеряет нам глубину фарватера — самого удобного для парохода пути? Бакенщик. Кто огни зажигает на реке? Тоже бакенщик. Видишь, как важна и полезна его работа. Вот он вышел с флажком к своей мачте. Это значит, что все в порядке, путь проверен, часовой речного пути на своем посту.

Тут рулевой прервал свою речь и, легко крутя штурвал, стал плавно повертывать катер влево.

— Ну, теперь куда?

— Теперь, — быстро откликнулся юнга, — теперь, Павел Васильевич, надо держать прямо на пестрый бакен.

— Верно, — одобрил рулевой. — А почему?

— Пестрый бакен означает, что здесь судовой ход разделяется, — затараторил Павлик. — От фарватера реки Енисея отходит фарватер его притока, реки Абакана.

Мы вошли в Абакан. Дальше на реке уже не было пестрых бакенов, а стояли красные и белые. Мы держались как раз между ними. Красные бакены ограждают мели и подводные камни у правого берега, а белые — у левого. Ночью на бакенах горят красные и белые фонари.

— А скажи-ка ты мне, — продолжал между тем Павел Васильевич, — к чему это на красном бакене сверху торчит еще какой-то веник?

— Для того чтобы в плохую погоду, в туман, когда не разберешь, где какой цвет, красный бакен по венику все равно можно было отличить от белого.

— Ну, а для чего нужна мачта у домика бакенщика? — не унимался строгий экзаменатор.

— Для сигнализации, — ответил Павлик.

— Верно. Что же нам бакенщик сигнализировал, когда мы в Абакан входили?

Тут бравый юнга Колышкин впервые смутился:

— Не заметил я… Шары там были, что ли…

— Шары, шары, — усмехнулся рулевой. — В шарах тоже разбираться надо. Там на мачте висели доска и два больших шара. Так вот, доска означает метр глубины, а каждый шар — двадцать сантиметров. Значит, в том месте наименьшая глубина была один метр сорок сантиметров. Если пароход сидит в воде глубже, тут ему ход запрещен. Ну, вот и Абакан, к пристани подходим. Беги отдавать чалку, — заключил рулевой.

— Есть отдать чалку! — крикнул юнга и помчался на нос катера.

"На территории Минусинской котловины находится несколько месторождений угля".

"Основное железорудное месторождение края — Абаканское. Оно находится в юго-западной части Минусинской котловины".

"Богатые месторождения меди известны в Минусинской котловине".

"Красноярский край принадлежит к числу старейших золотоносных районов СССР. Крупная золотоносная область находится в Минусинской котловине".

"Свинец и цинк встречаются в целом ряде пунктов Минусинской котловины".

"Месторождения различных минералов известны на западной окраине Минусинской котловины, где они встречаются в виде примеси к рудам".

"Поваренная соль добывается из минеральных озер Минусинской котловины".

Котловина, котловины, в котловине…

Я мог бы продолжить и дальше эти выписки из книжки о полезных ископаемых Красноярского края, если бы не боялся, что они займут несколько страниц. Но мне кажется, что и так ясно, какую кладовую богатств создала природа в недрах Минусинской котловины.

Прикрытая с запада отрогами Кузнецкого Ала-Тау, с востока и юга — Саянами, она с давних пор служила местом обитания кочевых скотоводческих племен. Вдоль левого берега Енисея и сейчас живут хакасы, о могуществе древнего государства которых убедительно рассказывают витрины Минусинского музея.

После страшного удара, нанесенного Чингис-ханом, это государство ослабло и разбилось на враждующие между собой княжества. К концу прошлого века о былом могуществе хакасов рассказывали лишь легенды да курганы.

Опустели некогда оживленные степи в долине Абакана. Путешественники видели тут лишь бесчисленное множество торчком поставленных камней, окружавших могилы хакасских воинов, непробудным сном спящих в родной земле. Всюду могилы, безмолвные памятники минувшей славы. Но где же потомки степных удальцов, что сталось с ними?

"Вот показалась между могилами фигура каченца. Опускается голова на грудь, резко обрывается и падает голос — и снова, как журчащий ручей, тихо льется заунывная песня. Еще раз мелькнула из-за могил темная голова, долетел издалека последний звук песни, и опять степь пуста и тиха, только саянский орел медленно плавает в синей выси безоблачного неба да Енисей глухо плещет сонною волной…"

Эти строки принадлежат перу писателя Елпатьевского, сосланного в Сибирь и хорошо узнавшего жизнь каченцев — одного из родов, кочующих в степи.

Заунывные песни, надрывающие сердце, рассказывали о горе народном, о том, как кочуют хакасы со своими стадами по степям, испытывая страшные бедствия в те годы, когда гололедица покрывает пастбища плотной ледяной коркой и скот не в состоянии добывать себе пищу; о том, как богатей-бай истязает своих батраков; о том, как умирают от голода маленькие дети.

На сказочно богатой земле прозябал нищенски бедный народ. В отдаленных районах хакасы до последних дней царизма платили дань соболями — ясак, точь-в-точь как во времена присоединения Сибири. Разница была лишь в том, что драгоценные шкурки принимал не казак, прошедший с риском для жизни через дебри и воды, но полицейский исправник — пьяница и картежник.

А как обстояло с сокровищами недр котловины? Кое-где были золотые рудники. В долинах горных речек старатели промывали золотоносный песок. Купчиха Баландина завела угольную шахту. Появились два-три предприятия, где плавили медь. Можно сказать, что землю котловины только царапнули ногтем, вместо того чтобы покрепче ударить в нее заступом.

Но, может быть, никто не знал, что скрыто под степными травами? Нет, знали очень многие. Хорошо знали. Еще первые русские поселенцы нашли здесь следы древних рудников. А разве обнаруженные в курганах серпы, топоры, мечи из превосходной красной, серебристой, золотистой бронзы не говорили о том, что в котловине добывались руды? Разве недостаточно красноречиво напоминали о залежах железа многочисленные изделия, относящиеся к железному веку Сибири? Да и отнюдь не в отдаленные времена, а в XVIII веке в котловине работало несколько горных заводов.

А потом случилось то, что в царской России бывало частенько. Чиновники Горного департамента, изрядные взяточники, получавшие подачки от иностранных фирм, объявили, что Минусинская котловина рудами бедна и что заводы, принадлежащие русской казне, там лучше прикрыть. Так и сделали, освободив дорогу иностранцам, которые поспешили в Минусинск. Только революция помешала жадной своре добраться до чужих богатств.

…Шагая по улицам Абакана, города, которого не было на старой карте, я убедился, что он больше Кызыла и оживленнее Минусинска. Но вот и нужный мне большой дом.

— Мы народ скучный, — сказал работник планового отдела Хакасского областного совета, к которому я обратился. — У нас одни только цифры. Вряд ли они вам будут интересны.

Он надел очки и стал перелистывать какие-то таблицы. Впрочем, он так ни разу и не заглянул в них во время нашего дальнейшего разговора.

— За несколько лет население Абакана, — начал он, — увеличилось очень значительно и продолжает расти. Добавлю, что за то же самое время в поселках золотых рудников количество жителей увеличилось в десятки раз. Жаль, что и Знаменитый, и Балахнин, и Коммунар, и другие наши рудники расположены в стороне от Енисея и вы их не увидите. Там есть что посмотреть. Мы промываем золотой песок струями гидравлических установок, руду добываем в шахтах, освещенных электричеством, и отвозим в механизированных вагонетках прямо в цехи фабрики, где из нее извлекают металл.

Что можно сказать о Черногорске? Этот город зовут кочегаркой края. Он почти ровесник Абакану и так же быстро вырос. Черногорцы за пятилетку очень далеко шагнут в добыче угля. Очень возможно, что в будущем из этого города угольщиков пойдут железнодорожные составы не углярок, а цистерн. Нет, нефть там не найдена. Но разве не соблазнительно получить из черногорского угля жидкое горючее? Подумайте только: после чудесных превращений кусок угля будет двигать трактор, поднимающий целину хакасской степи, будет питать мотор самолета, парящего над Саянами!

А теперь продолжим разговор у карты. (Тут мой собеседник потянул меня к стене.) Вот линия будущей магистрали Сталинск — Магнитогорск, которая уже прокладывается сейчас через горы, реки и тайгу.

Это будет замечательная магистраль. Она оживит огромные и богатые районы.

Гудок паровоза разбудит эхо в горах, где скрыты несметные ископаемые сокровища!..

Последние слова он произнес особенно громко и, видимо, сам смутился своей горячности.

— Я, кажется, не привел вам многих цифр, которых вы вправе ждать от планового работника. Но, право, иной раз увлечешься…

Да, богата и обильна земля хакасская, и новый хозяин сильной рукой проложил путь к ее сокровищам, заставил их служить народу. Вчерашний кочевник вздохнул полной грудью, распрямил плечи. Пастух, на добром коне едущий по степному раздолью, поет:

Раньше я пас стада бая, Я был бедным, и меня презирали. Теперь я пасу колхозное стадо, Я богат, и меня уважают! Табунов не счесть В нашей широкой степи. Радость в сердце моем поет: Их пасу я — хозяин!

Бесхитростна и правдива эта степная песенка. Хакас стал хозяином не только огромных стад. Он научился выращивать обильные урожаи, научился переделывать природу. Ведь на границах Минусинской котловины, как и в соседней Туве, влагу задерживают горы. Чтобы рядом с пастбищами колосились нивы, народ скотоводов взялся за орошение степей.

Сначала были расчищены и использованы древние каналы предков. Потом колхозы за несколько лет построили более четырехсот километров новых каналов, оросивших четверть миллиона гектаров. В одной лишь долине Абакана действует несколько оросительных систем.

Земли, получившие влагу, оказались исключительно плодородными. Хакассия заколосилась нивами. Земледелие освобождало хакасов от всех превратностей и случайностей кочевой жизни. Год от года росли посевы зерна. Радовали глаз плантации сахарной свеклы, зелень огородов, свежесть фруктовых садов. Вода, как и в песках Средней Азии, несла с собой плодородие и изобилие. Но ее нужно было привести на поля. Уже не о маленьких канавах, а о большом канале стал говорить народ. И даже война не заставила забыть эту народную мечту. В 1943 году в селениях — улусах — начались колхозные сходы. Выступали старики и молодежь, говорили по-разному, но смысл речей был один:

— Наше государство ведет тяжелую войну. Нельзя сейчас просить у него денег. Мы должны построить большой канал сами, своими силами. Когда наши богатыри вернутся с победой, пусть они не узнают родных степей, которые мы напоим водой Абакана.

Так началась работа на Абаканском канале — народной стройке Хакасски. С грохотом пошли на трассу экскаваторы, тракторы, канавокопатели. Тысячи хакасов покинули свои дома. Пыль стояла над дорогами, по которым двигались повозки, шли табуны степных лошадей. Вместе с землекопами на канал явились народные певцы с древним струнным инструментом хакасов — чатханом.

Предстояло вынуть более трехсот тысяч кубометров земли и построить десятки сложных гидротехнических сооружений для того, чтобы вода оросила многие тысячи гектаров сухой, растрескавшейся от зноя земли, превратив ее в плодороднейший оазис.

Мне запомнился рассказ одного абаканского инженера, работавшего на канале с того дня, как в степь пришли первые землекопы. На одном из участков трассы трудились почти одни женщины с туго заплетенными черными косами, в национальных костюмах, украшенных огненно-оранжевыми лентами. Они вонзали лопаты в грунт под такт песни, которую дребезжащим тенором тянул восседавший на корточках старик в грубой войлочной шляпе. Старик щурился на солнце и мерно ударял пальцами по струнам чатхана. Инженеру захотелось узнать, о чем он пел. Может быть, о подвигах одного из легендарных хакасских богатырей? Инженер спросил об этом своего спутника, давно живущего в здешних местах и хорошо знающего язык хакасов. Тот прислушался.

— Старик поет о славном, о могучем Михаиле, богатыре из улуса Комызякин, — сказал он. — Вы не слыхали такого имени? Это хакас, ушедший добровольцем на фронт. Он стал бесстрашным разведчиком-кавалеристом. Он один из первых переправился через Днепр. Теперь он герой многих песен. О нем поет вся Хакассия.

Старик пел, и женщины продолжали свое дело неторопливо и уверенно. Выемка канала уходила вдаль, прорезая степь с ее древними курганами и каменными изваяниями.

Когда на трассе была выкинута последняя лопата земли и забит последний гвоздь, воды Абакана пошли в засушливую Уйбатскую степь.

Новые и новые каналы появляются каждый год на карте Хакассии. Множатся значки шахт и рудников. Растут гурты скота. Трудолюбивые сыны степей своими руками строят новую жизнь.

* * *

Катер, дав три прощальных сигнала, отходит от пристани Абакана. Теперь до самого Красноярска нам не встретится больше ни одного города.

По берегам не видно лесов. Тут господствует степь, но не гладкая, а холмистая и даже гористая. На горах растет трава, а сквозь нее просвечивают красноватая глина и камень.

В одном месте на берегу еще издали видно большое черное пятно. Нетрудно догадаться, что это пристань Подкунино — "водные ворота" Черногорска. Уголь грузят в большие баржи. Грузчиков не заметно. Черный поток бежит по транспортерам и с грохотом падает в трюмы.

А это что такое? Какая-то гора, поднявшись из степи, перегородила реку. Катер идет прямо на нее. Лишь когда он резко сворачивает влево, начинаешь понимать, что тут Енисей делает крутое колено, словно собираясь повернуть обратно, к родным Саянам. Струи обгоняют друг друга, сталкиваются, закручиваются. На немыслимой крутизне горного склона щиплют травку козы и корова. Ну, козы — известные лазуньи, а вот как туда вскарабкалась корова — непонятно. Тень Турана — так называется эта гора, заставившая свернуть в сторону такого строптивого молодца, как Енисей — закрывает половину реки.

Красивы здешние села. Сразу видно, что река пересекает хлебородные места: много мельниц, хлебных складов, сверкающих на солнце баков с горючим. Отборная пшеница струится в трюмы стоящих у пристаней барж, с палуб которых нашему катеру машут руками загорелые грузчики.

Река живет своей привольной жизнью. Вон из-за поворота показался встречный пароход.

— "Академик Павлов" идет, — уверенно говорит рулевой.

Бравый юнга Колышкин машет белым флагом. Там, на встречном, тоже замелькало что-то белое. Это суда переговариваются, как разойтись, какой стороны держаться при встрече.

— У нас в Красноярске строили, — замечает рулевой, когда, часто и сильно стуча колесами, "Академик Павлов" ровняется с нами.

Потом мы обгоняем "угольщика": пароход "Каганович" с натугой тянет огромную баржу, нагруженную черногорским углем. Баржа совсем новая, блестит смолой, перила еще не успели пропитаться угольной пылью.

— Нашей, енисейской работы, — гордо кивает Павел Васильевич, — и пароход, и баржа.

Навстречу идет красивый белый теплоход "Стахановец", похожий на суда, плавающие по Москве-реке.

— Тоже нашей, енисейской работы? — спрашиваю я.

— А то как же, — широко улыбается рулевой. — Это только при царе на Енисей все пригоняли морем с других рек или из-за границы. Теперь сами строим.

Между тем Енисей стал дробиться на множество проток. Мы проплыли "Ербинские разбои" — место, где река разбилась на целый лабиринт. Дальше — снова путаница островов и проток. У входа в одну из них катер загудел, предупреждая, чтобы встречное судно не вздумало зайти в протоку. Двум судам там разойтись нелегко. Протока называется "Золотой", но вовсе не потому, что где-нибудь поблизости находили золото: попросту, редкое судно в старые времена проходило ее благополучно, не сев на мель. А стаскивание с мели стоило много денег.

— Ну как, на Обь свернем или еще на Енисее поплаваем? — сказал рулевой, когда катер подходил к большому селу Новоселову.

Но я уже знал, в чем дело, и, к большому разочарованию шутника, на удочку попался только Павлик, широко раскрывший глаза. В этих местах, действительно, можно без особого труда перебраться из бассейна Енисея в бассейн его могучей соседки — Оби. Для этого достаточно погрузить лодку на телегу и проехать десяток с небольшим километров до берега извилистой реки Чулым, текущей рядом с Енисеем, но впадающей в Обь.

Почему же все-таки Чулым, подойдя к Енисею так близко, вдруг, словно раздумав, отходит в сторону и устремляется за многие сотни километров, к далекой Оби? Достаточно оглянуться вокруг, чтобы все стало ясным. У Новоселова кончается равнинный, степной участок реки. Высокие горы навсегда отделили Чулым от его многоводного соседа. Это Саяны вышли к Енисею помериться силами. На этот раз путь реке пытаются преградить отроги их второй ветви — Восточных Саян.

Енисей штурмует "Городовую стену" — совершенно отвесный обрыв, как по линейке срезанный и выровненный сверху. На пластах прочнейшего камня видны палевые пятна глины, кое-где пробивается травка — совсем как мох на старой крепостной стене.

Река еще дробится на протоке, пытается раздаться вширь, чтобы в своей долине дать место пашням, пастбищам, зарослям тальника и березовым рощам, но все отчетливее вырисовываются на горизонте грозные и могучие горы.

Вот прижалось к горам село Езагаш. От него начинается самая красивая, самая своеобразная часть реки. Гранитные кряжи стискивают реку с обеих сторон. Места тут дикие, и лишь геологи ставят свои палатки у ключей, бьющих из-под замшелых глыб высоко над Енисеем: там стрелка компаса обнаруживает все признаки сильного беспокойства, испытывая действие скрытых поблизости железных руд.

Куда ни взгляни — скалы, снова скалы и опять скалы. Всюду камень. Ущелья впадающих в Енисей горных ручьев глубоки и мрачны; там струи воды сверкают в полутьме среди густых зарослей смородины.

Деревень на берегах почти нет: разве можно селиться на таких кручах? Лишь кое-где горы сделали человеку уступку, слегка потеснились, чтобы можно было застроить две-три улицы и засеять огороды. Но для пашен места нет, и живут в горных деревнях не землеробы, а лесорубы.

Высоко в горах растет отличный лес. Внизу река. Между лесом и рекой сто метров обрыва. Если сверху сбросить бревно, оно разобьется в щепы. Чтобы этого не случилось, устраивают из толстых досок и древесных стволов желоба. Снизу, с реки, лесорубов не заметно, и вот над вами кто-то невидимый вталкивает в лоток бревно. Оно скользит все быстрее и быстрее, мчится с воем и свистом, уходит глубоко под воду и выныривает, как живое, подскакивая на волнах.

Под вечер один берег Енисея погружается в глубокую тень. На реке темно, как в ущелье. Только белые бакены где-то далеко впереди ослепительно сверкают на темной воде, озаренные последним солнечным лучом. Этот луч проник через какую-то невидимую глазу береговую лощину. Сосны в вышине становятся огненно-рыжими. Кажется, что на белом свете нет ни городов, ни электричества, ни суеты шумных улиц; есть только безмолвие скал, бездонная глубина воды и догорающее где-то багровое солнце. Наконец гаснет последний луч, и на реку спускаются сумерки.

Была уже ночь, когда катер достиг устья речки Бирюсы. Как раз в эти минуты из-за облаков выглянула луна, посеребрив реку и берег. Прямо перед нами отвесно обрывались в воду серые скалы. Деревья, кое-где зацепившиеся в расщелинах, отбрасывали резкие тени. В скалах зияли черные провалы. Это были Бирюсинские пещеры.

Мы решили ночевать на катере. Ночь была тихой, безветреной. У борта плескалась, причмокивая, вода. Какая-то большая рыба с шумом выскочила вдруг на лунную дорожку реки, подняв дрожащую рябь, и снова все смолкло. Я смотрел вверх, на таинственную черноту пещер, и мне чудилось, что вот-вот там вспыхнет огонек, потом пламя разгорится и осветит жмущихся к костру людей в звериных шкурах. Согревшись у огня, на ночную охоту за мамонтом пойдут смельчаки, вооруженные копьями с каменными наконечниками, и женщины будут провожать мужей тревожным взглядом…

И вдруг в далекой пещере действительно заколыхался слабый свет. Кто-то разжигал костер! Я разбудил дремавшего в рубке вахтенного:

— Смотри! Смотри! Что это?

— Где? — тот протер глаза. — A-а! Чего ж тут смотреть? Видно, рыбаки в пещере ночуют, уху варят…

Мне стало стыдно: зря человека разбудил. Выдумал тоже машину времени, в каменный век отправился путешествовать, не сходя с палубы катера…

"Но ведь это не просто фантазия, — оправдывался я перед самим собой. — В этих пещерах действительно жили охотники за мамонтами".

И я вспомнил всю историю исследования пещер. О них знали давно, и в народе ходили всякие небылицы о нечистой силе, некогда населявшей скалы над Енисеем. Но вот в конце прошлого века к пещерам приплыл на лодке преподаватель Красноярской учительской семинарии Алексей Сергеевич Еленев, большой любитель древностей, и стал внимательно и неторопливо исследовать скалы. Они состояли из известняка. Кто вырыл пещеры? Археолог ответил, вода. Это она век за веком разрушала, промывала мягкие известняки.

Жил ли в пещерах человек? Сначала показалось, что они никогда не были обитаемы. Но археологи не доверяют первому впечатлению. К более подробному осмотру побуждали также барьеры из камней, которыми были прикрыты входы в некоторые пещеры. Так разместить камни мог только человек, спасавшийся от непогоды или диких зверей.

Еленев принялся за раскопки. Он осторожно рыл землю в полу пещер. Стали попадаться зола, глина, кости — то, что археологи называют культурным слоем, то-есть слоем земли, в котором можно найти остатки древней культуры человека.

Под лопатой звякнул железный нож странной формы. Находка следовала за находкой: попались железный крюк-багор, наконечники стрел, шило.

В других пещерах удалось обнаружить костяные иглы, пряжки, застежки, деревянную игрушку — лодку. Наконец, археологу попалась медная китайская монета.

Еленев записал в своем дневнике: двадцать пещер безусловно служили жилищем человеку. В каком веке это было? Железные предметы, найденные в пещерах, были сделаны умелыми руками и закалены. Стенки глиняных горшков, осколки которых также нашел археолог, оказались тонкими, что указывало на хорошее знание обитателями пещер гончарного дела. Значит, люди жили в Бирюсинских пещерах в первой половине нынешнего тысячелетия. Окончательный ответ дала монета: знатоки определили, что такими деньгами китайцы пользовались в XIII или XIV столетии.

Но, может быть, люди железного века были уже не первыми обитателями пещер? Еленев стал терпеливо продолжать раскопки. И вот под первым культурным слоем в некоторых пещерах археолог наткнулся на второй, более древний. Тут не оказалось уже ни одного железного предмета: попадались лишь каменные наконечники стрел и грубо сделанные каменные ножи и топоры. В одном месте удалось обнаружить даже кости и бивень мамонта, рассыпавшиеся при прикосновении.

Значит, пещеры Бирюсы были обитаемы уже в каменный век. Уровень Енисея тогда был гораздо выше, и нашим далеким предкам не нужно было спускаться к воде по отвесной круче.

Таковы были мои сведения о пещерах, чернеющих на освещенных луной скалах. С утра нам предстояло познакомиться с ними поближе.

Утром пещеры уже не показались мне таинственными или загадочными. Ветер разогнал клочья тумана, клубившегося в ущелье впадавшей в Енисей неподалеку от нас речки Бирюсы, и теперь можно было различить, что и там скалы тоже изрыты пещерами. Перед нами открылся целый пещерный город.

Наскоро позавтракав, мы отправились по следам археолога. Первая пещера оказалась совсем недалеко, и к ней почти не пришлось карабкаться. Увы! Никаких черепков древних сосудов или каменных наконечников стрел нам найти не удалось. Единственным сосудом, обнаруженным после энергичных поисков юнгой Колышкиным, оказалась консервная банка из-под судака в томате, а другие несомненные признаки пребывания человека заключались в обрывках газет и яичной скорлупе. Раздосадованные, мы пошли дальше. Вторая пещера оказалась довольно глубокой и высокой. Пол был ровный, воздух внутри сухой. Третья заканчивалась узким тоннелем, вернее — лазом, по которому можно было проникнуть на вершину скалы. Выходит, что у этой пещеры было два входа — парадный и черный.

— Смотрите, надпись! — закричал Павлик.

И верно, на скале у соседней пещеры виднелись буквы "А. Е". и год — 1888. Это были начальные буквы имени и фамилии Еленева и дата его раскопок.

К полудню, изрядно устав от лазания по горам, мы решили осмотреть еще две пещеры и возвращаться, несмотря на протесты неутомимого юнги, который, кажется, был готов сразу обойти чуть не шестьдесят пещер Бирюсы. И вот в последней из осмотренных пещер, сырой и глубокой, мы наткнулись на следы совсем недавних раскопок. Кто-то рыл здесь пол, аккуратно складывая землю в угол. Кто-то искал Следы древних обитателей. Но кто именно? Заинтересованные, мы решили продолжать осмотр и нашли следы свежих раскопок еще в двух пещерах. Случайно взглянув на стену у выхода, я заметил надпись: "Э. Рыгдылон, В. Питиримов, В. Назаров".

Рыгдылон? Фамилия была мне знакома. Я слышал об этом молодом археологе, работавшем в Красноярске. Вероятно, Питиримов и Назаров — тоже археологи, научные работники.

Однако долго размышлять над этим не пришлось, потому что проголодавшиеся спутники торопили меня с возвращением на наш катер.

Едва мы отплыли за Бирюсу десяток километров, как стала чувствоваться близость большого города. Можно было безошибочно сказать, что-где-то впереди, скрытые горами, дымили фабричные трубы: небо там было скорее сероватым, чем голубым.

Справа открылась долина реки Маны. Ее устье было перегорожено барьером из многих толстых бревен, скрепленных между собой прочными цепями. Этот барьер удерживал тысячи, нет — сотни тысяч древесных стволов, сплавленных вниз по Мане.

Наконец ясно стали видны ажурный переплет моста через Енисей и сам Красноярск. Катер прошел мимо скалы Собакин бык; тут предполагается строить огромную гидростанцию. Затем по обоим берегам потянулись нарядные разноцветные дачи, наполовину скрытые в темной зелени соснового бора, легкие белые строения пионерских лагерей, купальни, пристани речных трамваев. Дети махали с берега платками и кричали что-то весело и звонко. Навстречу нам, почти отрываясь от воды, пронесся глиссер.

Еще немного — и я увидел Токмак.

Токмак — это темная скала, отчетливо заметная на фоне зеленых гор за Енисеем. Трудно сказать, что она напоминает своими очертаниями. С первого взгляда, во всяком случае, ничего не напоминает — просто каменная громада довольно мрачного вида. Осенью, когда лес в горах становится светлым, золотым, угрюмость Токмака выступает еще резче.

Токмак венчает собой вершину большой горы. Крут к нему подъем, и лучше итти сначала вдоль ключа, журчащего под горой, в густых зарослях смородины. Этот прозрачный ключ и есть слезы матери Кизяма.

…Давным-давно в этих горах появилась семья великанов — старый Токмак, его жена и сын. Они пришли сюда с юга, спасаясь от чудовищ, разоривших их благословенную страну. Беглецы были измучены длинным переходом, усталость сковывала их ноги.

На новом месте старик занялся рыбной ловлей; старуха присматривала, чтобы не погас огонь, ибо в этих краях было холодно; сын ходил на охоту. Постепенно жизнь наладилась, текла мирно, старое забывалось. Но вот что случилось однажды. Кизям, сын старика, нашел у далекого ручья камень, не похожий на все другие. Те были тусклыми, серыми, а этот сверкал, горел пламенем.

Кизям показал находку отцу. Лучше бы он не делал этого! Старик схватил камень, спрятал его на груди, и сын видел, как руки отца тряслись от жадности, а в глазах было что-то недоброе.

Пошел Кизям к матери.

— Тот камень блестел? — спросила мать.

— Да, — сказал Кизям.

— Он был тяжел? — спросила мать.

— Да, — сказал Кизям.

— Ты нашел золото, мой сын…

А старого Токмака точно подменили. Три дня он без устали искал блестящие камни и тайком зарывал их в землю.

Сын спросил отца, почему он потерял покой. Но тот по-своему понял вопрос. Уж не хочет ли Кизям похитить золото?

И, ослепленный жадностью, подозрениями, корыстью, старик задумал черное дело. Ночью, когда по небу мчались, цепляясь за горы, зловещие тучи, когда в лесной чаще кричали совы, Токмак притаился на горе. Вот показался молодой Кизям. Напевая, он легко перепрыгивал через поваленные деревья, спеша к родному очагу. Вдруг что-то загремело, загрохотало, и Кизям услышал зловещий крик отца:

— Теперь ты не украдешь мое золото, нет, не украдешь!

Лавина камней, которые столкнул с горы Токмак, погребла под собой юношу.

Но тут прозвучал над тайгой, над притихшими водами Енисея голос горного духа, владыки этой страны:

— Будь проклят ты, злодей, проливший кровь сына! Отныне ты останешься навеки на этой горе, будешь сидеть над могилой, чтобы люди помнили о твоем злодействе и о темной силе золота!

И мгновенно окаменел Токмак. Горько рыдала мать Кизяма. Светлые слезы ее, слившись в ручеек, просочились под груду камней, омыли тело сына и потекли дальше.

Так и поныне бежит этот светлый ручей по узкой долинке, отделяющей гору, на которой сидит Токмак, от другой, почти такой же высокой и тоже увенчанной скалой поменьше, которую называют Ермаком. Может, и с этой скалой связана какая-нибудь легенда или предание, но только я ее не знаю…

Трижды прогудела наша сирена: мы предупреждали, что собираемся плыть под мостом. Вода сшибалась с мостовыми устоями и в бешенстве отскакивала, выгибаясь буграми. Над нашей головой грохотал поезд. Еще немного — и катер, сделав плавный поворот, ловко и точно подошел к пристани.

Я снова был в Красноярске.

Верховья великой реки остались позади.

Неугомонные воды Енисея стремились дальше, к океану.

Для красноярцев, как и для тех, кто останавливается в городе проездом, священны места, напоминающие о пребывании здесь Ленина и Сталина.

Надпись на мраморной мемориальной доске красноярского вокзала говорит, что сюда 4 марта 1897 года прибыл высланный царским правительством в Сибирь Владимир Ильич Ленин, а 11 июля 1913 года — высланный царским правительством в Туруханский край Иосиф Виссарионович Сталин.

Мемориальная доска укреплена и там, где была когда-то знаменитая библиотека красноярского собирателя книг Юдина. В этой библиотеке ежедневно работал Владимир Ильич, задержавшийся в Красноярске на пути к месту ссылки. Слова, высеченные на мраморе в красноярском порту, напоминают, что отсюда на пароходе "Святой Николай" Ленин отправился в Шушенское.

В Красноярске, на улице Лебедевой, есть маленький флигель с завалинкой, деревянной крышей и тремя окнами по фасаду. Он принадлежал раньше большевику Ивану Ивановичу Самойлову. Здесь тайно собирались подпольщики. Квартира была очень удобной для конспирации: из нее можно было незаметно выскользнуть в случае облавы или обыска.

Квартира Самойлова служила для большевиков, находившихся в туруханской ссылке, пунктом нелегальной связи с большевистскими организациями России, с Лениным.

В квартире Самойлова, после возвращения из ссылки в Курейке, около трех недель жил и работал товарищ Сталин. Теперь в домике музей. Из крохотной передней через раскрытую дверь виден круглый стол, накрытый белой скатертью, на нем — газеты. Диван с жесткой спинкой, стулья. Здесь, в этой комнате, товарищ Сталин писал письма Ленину.

Пребывание великих вождей в Красноярске — ярчайшие страницы революционной истории города.

А какова вообще история Красноярска? Когда и как он возник, как рос, как в нем жили люди?

Надо было заглянуть в городские архивы, библиотеки, порыться в старинных документах и книгах.

Ломкие от старости страницы из тонкой и плотной бумаги, какую теперь давно уже не делают, рассказали мне сначала о далеком прошлом Красноярска.

…Начало XVII века. По рекам, по лесам сибирским шли отважные дружины землепроходцев. Воюя, голодая, терпя тяжкие потери, они шаг за шагом продвигались на восток, расширяя границы русской земли. Одна из таких дружин, во главе с Андреем Дубенским, служившим при енисейском воеводе "человеком для посылок в дальние земли", вышла однажды на красноватый глинистый берег, на крутой яр Енисея, обрывающийся к воде около впадения небольшой речки Качи. Сколько ни ищи, пожалуй лучшего места для постройки крепости и не сыщешь. Так в 1628 году появились над Енисеем стены нового укрепленного острога. Острог назвали Красным Яром.

Нелегкой была жизнь первых его обитателей. Чутко спали они по ночам, ожидая набега немирных соседей. Часто гудел тревожный набат, сзывая горожан за деревянные стены. Пашни, которые красноярцы пытались было засевать, вытаптывались. Неосторожный казак, отъехавший подальше от острога, бесследно исчезал. Положение стало настолько невыносимым, что обессиленные и вконец разоренные защитники острога отправили в Москву челобитную, жалуясь в ней, что "по причине своего малого гарнизона не смеют за город появиться, и если его не умножат, чтоб лучше приказано было оставить им сие место".

Долго ли, коротко ли шла челобитная до столицы, но наконец красноярцы дождались подкрепления. Привезли им также запасы панцырей, шлемов, ружей, дротиков и даже барабанов. После этого враждебные племена, так долго досаждавшие казакам, были оттеснены в дальние степи.

Но тут новая беда обрушилась на горожан: воры-воеводы. Воеводы в Красноярск назначались на два года. Не теряя времени, они поглубже запускали лапу в городскую казну, старались выжать из горожан побольше и набить себе карман потуже. Терпели, терпели красноярцы и не выдержали: в городе возникла "шатость", вспыхнул красноярский бунт 1695–1698 годов.

А дело началось вот с чего. Красноярцы узнали, что их воевода Алексей Башковский стал продавать враждебным племенам… свинец и порох. Изменника выгнали вон, а для управления городскими делами избрали "думу".

Но прошло немного времени, и в Красноярск явился новый воевода. Каково же было негодование красноярцев, когда они узнали, что теперь суд и расправу над ними будет творить Мирон Башковский, брат изгнанного изменника!

Новый воевода для начала пригрозил "город выжечь и вырубить". Горожане молча выслушали угрозу, а глубокой ночью загудел тревожный набат. Народ бежал к воеводскому двору. Перепуганный воевода заперся там вместе со своими приспешниками и долго сидел в осаде, "убоясь от красноярцев себе смертного убойства". Наконец ему удалось удрать из города. Красноярцы вздохнули было свободно. Увы! Явился еще один воевода, Семен Дурново, который начал так свирепствовать, что некоторые жители убежали из города, а окрестные племена откочевали в горы, подальше от греха…

Но нелегко было сломить свободолюбивых красноярцев. Однажды снова зашумела городская площадь. Одни предлагали прогнать Дурново, другие, зная, что он вряд ли захочет убраться подобру-поздорову, предлагали "посадить его в воду", то-есть утопить.

И вот уже толпа врывается в воеводские покои. Дурново за волосы волокут к Енисею, осыпая бранью и побоями. Быть бы воеводе на дне с камнем на шее, если бы некоторые горожане не заступились за него, опасаясь расплаты. Кончилось тем, что избитого палками Дурново бросили в лодку и оттолкнули ее от берега. Красноярцы любили свободу и умели за нее постоять!

Сибирские власти всполошились, отправили в Красноярск "сыщиков", которые должны были сыскать и примерно наказать бунтарей. Но не тут-то было! Красноярцы встретили сыщиков верстах в сорока от города. О том, что при этом произошло, рассказывает челобитная самих сыщиков царю. Сыщики пишут, что их встретили "с невежеством, с криком, с шумом, что они нас, холопей твоих, в Красноярск не пропустят и послушны ни в чем не будут и в розыск себя никого не дадут".

За красноярским бунтом следили жители других сибирских городов, которым тоже становилось невмоготу от воеводских притеснений. Бунтовали люди в Селенгинском и Удинском острогах, гонцы пробирались оттуда в Красноярск. Больших трудов стоило властям подавить сибирскую "шатость".

…Однажды вдоль ограды старого собора, на том самом месте, откуда, по преданию, красноярцы оттолкнули лодку с воеводой Дурново, прогуливались двое. Много лет прошло со времен бунта, но собеседники разговаривали о событиях минувших дней так горячо и взволнованно, как будто сами были их участниками.

— Это прелесть! — говорил один из них. — Вот это картина! Я представляю себе чудный летний день. Енисей в полном, величественном разливе. Огромная толпа взбунтовавшихся на берегу — тут и стар, в млад, и женщины: посадили свое начальство в дощаник и отпихнули его от берега. И с берега летят камни в отъезжающих, а воздух насыщен насмешками и улюлюканьем. Доктор, ведь это прелесть, красота!

Тот из собеседников, к которому относились эти слова — известный красноярский врач Крутовский, — с увлечением воскликнул:

— Василий Иванович, вы должны написать картину о красноярском бунте!

Василий Иванович Суриков и сам не раз думал об этом. Он даже сделал два первых наброска и собирался продолжать работу "ад картиной, которая была ему особенно близка по духу: ведь среди главарей красноярского бунта были его предки, казаки Петр и Илья Суриковы, род которых начинался еще от дружинников Ермака.

Великий русский художник родился в Красноярске в 1848 году. Невзрачный двухэтажный дом с небольшими окнами, где жили его родители, сохранился до сих пор, и теперь в нем музей.

О Сурикове один писатель сказал, что это был художник XX века, детство и юность которого прошли в XVI и XVII веках русской истории. И это не пустые слова.

Жизнь сибиряка в середине прошлого столетия была простой, трудной, суровой. Чтобы посеять хлеб, надо было корчевать тайгу. Чтобы не замерзнуть, нужно было самому ставить прочную избу, рубить на зиму уйму дров. Чтобы промышлять зверя, надо было не бояться встречи один на один с самим "хозяином" — медведем. Чтобы добыть рыбы, нужно было не робеть в бурю, когда огромные волны гуляют по Енисею. Разве такая жизнь не заставляла вспомнить о ранних временах русской истории?

Рассказывая о своем детстве, Суриков часто вспоминал о кулачных боях, которые зимой устраивались на льду Енисея, совсем как во времена купца Калашникова.

"Мощные люди были, — вспоминал о земляках Василий Иванович, — сильные духом. Размах во всем был широкий. А нравы жестокие были. Казнь и телесные наказания на площадях публично происходили. Эшафот недалеко от училища был. Там на кобыле наказывали плетьми. Бывало идем мы, дети, из училища. Кричат: "Везут, везут!" Мы все на площадь бежали за колесницей… И сила какая бывала у людей: сто плетей выдерживали не крикнув. Помню, одного драли: он точно мученик стоял, не крикнул ни разу. А мы все — мальчишки — на заборе сидели…"

В детстве Суриков часто гостил за рекой, в селе Торгашине, где жили его родственники-казаки, занимавшиеся перевозками чая с китайской границы. "Там самый воздух казался старинным", говорил впоследствии художник. В казацком селе видел он людей простых и суровых, крепких, как сибирские кедры.

Школьный учитель рисования Гребнев первым обратил внимание на мальчика. Этому скромному, честному труженику, любившему детей, зорко подмечавшему в своих учениках искорки таланта, наш народ во многом обязан появлением еще одного великого художника. Учитель разглядел его в черноволосом крепыше-мальчугане, делающем первые мазки на листе бумаги. Но у родителей Сурикова не было средств, чтобы учить сына живописи.

Юноша начал трудовую жизнь писцом в губернском управлении. В свободное время рисовал портреты сослуживцев. Нарисовал губернатора. Губернатор, увидев портрет, потребовал к себе в канцелярию молодого писца. Чиновники всполошились, решили, что Сурикова выгоняют со службы.

— Это вы нарисовали портрет?

— Я, — отвечал губернатору Суриков.

— Но зачем же вы сделали меня таким красным?

— Вы такой и есть на самом деле, — ответил будущий художник.

К счастью, губернатор считал себя покровителем искусств. Он хотел даже устроить подписку среди местных богачей, чтобы отправить талантливого юношу учиться в Петербург. Неизвестно, что дала бы такая подписка, но Сурикову снова повезло: золотопромышленник Кузнецов взял расходы по этой поездке на себя.

А если бы не было этих "к счастью" и "повезло"? Если бы губернатору не понравилось, что его рисует какой-то писец, да еще не хочет скрывать красноту лица "его превосходительства"? Если бы Кузнецов был скуп и невежественен, как многие сибирские толстосумы? Подумайте только, от каких случайностей зависела раньше судьба талантливого человека из народа!

Сурикову шел двадцать первый год, когда он впервые покинул родной город. С обозами он путешествует почти три месяца. И вот Петербург, Академия художеств. Немец Шренцер, инспектор академии, посмотрев рисунки сибиряка, кричит:

— За такие рисунки вам мимо академии надо запретить ходить!

Но талант и упорство в достижении цели побеждают. Через год двери академии все же открываются перед Суриковым. Он кончает ее с дипломом художника первой степени. Проходит еще немного времени — и его имя узнает весь мир.

Василий Иванович любил Сибирь и сибиряков. Он утверждал, что Сибирь дала ему "дух, и силу, и здоровье".

Он говорил: "В Сибири народ… вольный, смелый. И край-то какой у нас! Сибирь Западная плоская, а за Енисеем у нас уже горы начинаются: к югу тайга, а к северу холмы, глинистые, розово-красные. И Красноярск — отсюда имя. Про нас говорят: "Краснояры сердцем, яры".

С известных всем полотен Сурикова смотрят дорогие ему "ярые сердцем", мужественные, сильные люди: Степан Разин, Петр Первый, Суворов, Меншиков, казаки, глаза которых горят отвагой, суворовские солдаты — "чудо-богатыри", стрельцы… Кисть Сурикова правдиво и глубоко живописала крупные события русской истории. Народ, творящий эту историю, — вот главный герой картин великого художника.

В набросках картины о красноярском бунте и в оконченном полотне "Взятие снежного городка" художник запечатлел страницы истории своего родного города.

Взятие снежных городков было излюбленным народным увеселением красноярцев во время масленицы. Это старинная казачья игра, которая, как говорят, затевалась в память присоединения Сибири; уже двести лет назад путешественники видели и описывали ее.

В Красноярске играли так. В поле около села Торгашина из снега и льда строили стену, а в ней делали ворота. У ворот ставились снежные пушки и снежные фигуры, одетые в тщательно сохраняемые для этого случая казацкие костюмы времен Екатерины Второй. За воротами мастерили ледяные столы с ледяными закусками.

Защитники снежного городка вооружались метлами и хворостинами, и тут начиналась потеха. Выборный "городничий" начинал громким голосом выкрикивать забавные шутки-прибаутки. После этого на городок нападали молодцы, которые должны были верхом на коне проскочить в ворота и разрушить их верхнюю перекладину.

Нелегко было это сделать! Ведь защитники городка пускали в ход оглушительные трещотки, сшибали всадников с лошадей, пребольно хлестали хворостинами. Лошади поднимались на дыбы, свалка у ворот городка получалась страшная, и нередко обе стороны несли серьезные потери: кому руку сломают, кого сомнут…

Лихой казацкий обычай, с детства знакомый Сурикову и изображенный им так мастерски на картине, сохранился в Красноярске до 1922 года, когда был "взят" последний снежный городок.

Когда Суриков принялся писать картину "Покорение Сибири", он четыре лета провел на Енисее, Оби, Иртыше, в минусинских степях и на становищах кочевников Севера. В его альбомах появляются зарисовки потомков татар, составлявших рать Кучума. Он едет на Дон, находит там своих далеких родственников-казаков и рисует их: так появляются типы дружинников Ермака.

Суриков сам говорил, что знаменитую картину "Утро стрелецкой казни" он задумал еще юношей, под скрип полозьев обоза, пробиравшегося через сибирские сугробы к Петербургу.

О боярыне Морозовой он много слышал еще в семье.

В детстве будущий художник любил кататься с ледяных гор. "Кто же это в русской истории так-де вот, как красноярские казачата, катился вниз… с ледяной горы? — задумался однажды художник. — А кто-то катился, точь-в-точь как мы в ребячестве". И память подсказала: "Да вот кто, да Суворов с солдатами…"

Так родная Сибирь, впечатления родных мест властно вошли в творческую жизнь художника. "Ярые сердцем" сибиряки смотрят даже с тех картин Сурикова, где действие развертывается далеко от Сибири. В картине "Утро стрелецкой казни" среди стрельцов — дядя художника Степан Торгашин, сибирские казачки, ссыльный старик. В картине "Переход Суворова через Альпы" художник рисовал солдат с красноярцев, а самого Суворова — с одного казачьего офицера, тоже красноярца. Этюды для картины "Степан Разин" писались не только на Волге, но и на Енисее…

Простой народ любил своего художника. Иначе относились к нему царские чиновники. Когда в 1916 году Суриков умер, телеграмма об этом пришла в Красноярск и была оглашена на заседании городской думы. Весть, которая повергла в печаль всех передовых людей, всех, кому дорого было русское искусство, "отцы города" выслушали с полнейшим равнодушием. Выражая их настроения, со своего удобного кресла поднялся городской голова Потылицын и предложил телеграмму… "принять " сведению".

…Мелькают страницы красноярской летописи. Они повествуют о том, что город горел часто, а строился медленно. Особенно опустошительный пожар был здесь весной 1881 года. Дул сильный ветер, в воздухе носились искры, пылающие головешки. Берега Енисея после ледохода были завалены льдом, и пожарные не могли доставать воду. В полночь пламя бушевало уже над всей нижней частью города, и картина была настолько страшной, что очевидцы даже сравнивали ее с картиной последнего дня Помпеи, погибшей при извержении Везувия.

Едва горожане отстроились после пожара, как новое бедствие постигло их: взбунтовался Енисей и весной 1888 года хлынул из берегов, разрушая все на своем пути.

Больше всего в городской летописи событий безрадостных, тяжких. Лишь изредка среди хроники стихийных бедствий, загадочных убийств, тюремных историй, бесшабашных кутежей мелькают записи, свидетельствующие о том, что жизнь все-таки шла вперед: в 1878 году красноярцы услыхали первый пароходный гудок, в 1889 году открылись двери музея, в 1895 году на только что построенную станцию Красноярск пришел первый поезд.

И вот в серую хронику небольшого сибирского городка бурей ворвался 1905 год.

Как все сразу переменилось, закипело, заволновалось! В цехах железнодорожных мастерских, где был сильный подпольный комитет, громче и громче говорили сначала о забастовке, а потом о вооруженном восстании. Рабочие стали создавать боевые дружины. На заборах по утрам белели прокламации и листовки, где каждое слово звало на бой с самодержавием. В лесу за городом состоялась маевка, многолюдная, дерзкая, мощная. В городском саду, где по вечерам гуляли купцы и чиновники, вдруг раздавалась революционная песня. Городовые и жандармы бросались в кусты, чтобы поймать "крамольников", а песня уже звенела в другом месте.

События все нарастали. Однажды власти пронюхали, что за городом идет большой митинг, после которого состоится демонстрация. Когда колонны демонстрантов приблизились к окраинам, с гиканьем налетели казаки. Был убит рабочий Чальников. На другой день в железнодорожных мастерских вспыхнула забастовка. За гробом Чальникова шло десять тысяч человек!

Как раз в эти дни в Красноярск приехал возвращавшийся из ссылки старый революционер-большевик Урицкий. Он стал во главе красноярских рабочих.

В декабре 1905 года бастовавшие рабочие и присланные для их усмирения солдаты созвали под сводами сборного цеха железнодорожных мастерских общий митинг и выбрали объединенный Совет рабочих и солдатских депутатов.

Так в городе сибирских бунтарей возник один из первых советов в стране. Он взял власть в свои руки. Образовалась "Красноярская республика". Начала выходить газета "Красноярский рабочий".

А в это время к городу уже двигались со всех сторон отряды карателей, чтобы смять, задушить восставших. Вздымая снежную пыль, мчалась конница, лошади тащили орудия. Каратели думали, что "Красноярская республика" сдастся без боя. Но восставшие солдаты и плохо вооруженные рабочие забаррикадировались в железнодорожных мастерских. Началась осада.

Осажденные держались стойко, но силы были слишком неравны. В цехах исчезла вода, кончились скудные ’запасы пищи. Жестокие морозы терзали плохо одетых рабочих: термометр показывал сорок шесть градусов ниже нуля. Каратели решили было взять восставших измором. Но царское правительство хотело крови, требовало немедленной расправы. В город пришло распоряжение: "Следует, не вступая с изменниками ни в какие переговоры, истребить их силой оружия".

Штурм (начался на рассвете зимнего дня. В тумане блеснули огни. Затрещали пулеметы. Зазвенели стекла, в цехи ворвались клубы морозного воздуха, на осажденных посыпались куски штукатурки и кирпича. Вскрикнул, падая, молодой рабочий. Кровь обагрила холодный пол. Начался бой, долгий и упорный. Карателям удалось выбить восставших из двух цехов, но те продолжали упорно держаться в третьем. Все больше и больше раненых стонало на полу. Их наспех перевязывали, готовясь к последнему бою…

Каратели подавили "Красноярскую республику", но работа в красноярском большевистском подполье не прекращалась ни на один день. Под руководством большевиков красноярские рабочие разбили в жестоких боях белогвардейцев Колчака и интервентов, установив в городе свою родную советскую власть.

* * *

На полках библиотеки краевого музея нашлась книжка, из которой можно было узнать, как выглядел город накануне Октябрьской революции. Книжка называлась "Спутник по городу Красноярску". Вот что я прочел в ней:

"Улицы в случае ненастной погоды превращаются в непроходимые грязные лужи; в сухую — высохшая и высыхающая грязь, смешанная в изобилии с песком, поднятым ветрами, часто очень сильными, порывистыми, с песчаных островов и таких же берегов Енисея, несет такую поражающую массу густой, скученной пыли, что положительно невозможно дышать, нельзя раскрыть глаз".

"Город без электрического освещения, без водопровода и без мостовых. Имеются три слободы: Теребиловка, Нахаловка и Таракановка… На главной улице — больница, дом бывшего золотопромышленника Мясникова, который в ненастную погоду ходил в церковь по сукну, положенному на доски посреди улицы, чтобы ног не замочить".

Из книжки можно было понять, почему в Енисейской губернии расходы на содержание тюремщиков значительно превышали расходы на образование: здесь было пять уездных и сто четыре волостные тюрьмы да, кроме того, двадцать четыре пересыльных этапа на Сибирском каторжном тракте!

…Вот на этой-то пыльной дороге, где при царе от этапа к этапу брели арестанты, и был поставлен первый столб с надписью: "23 июня 1933 года здесь пересечен тракт Великий Сибирский каторжный путь".

Установив столб, люди принялись рыть котлован для постройки завода.

Конечно, новая история Красноярска началась не с этого дня, а гораздо раньше. Но день, когда на старой каторжной дороге появился памятный столб, все же был очень важным в жизни города, почти не имевшего в царское время своей промышленности. Столб означал, что и на Енисее скоро зажгутся огни могучей индустрии.

Действительно, два года спустя огромные цехи машиностроительного завода окончательно перегородили тракт. Большая стройка началась на всем правобережье, и одновременно строился второй мост через Енисей; маляры качались в своих "люльках" у стен новых домов; летчики осваивали воздушные дороги из Красноярска на север и в глубь тайги; каменщики укладывали первые кирпичи Дома советов на главной площади; садоводы сажали молодые тополя в новых скверах. Город буйно рос. Радостно было ходить вдоль его похорошевших улиц и вдыхать запах варившегося в котлах асфальта и свежих красок. Всякий знает, что это очень приятные запахи.

И вот — война. Ушли на запад сибирские дивизии. Навстречу им двигались составы, где под брезентовыми покрышками стояли на платформах огромные станки, а в тесно набитых теплушках ехали вместе с семьями рабочие. Это перемещались в тыл, в Сибирь, заводы.

На правый берег Енисея огромный машиностроительный завод приехал уже поздней осенью. Станки выгружали прямо в степь, и по утрам они покрывались белым инеем. До холодов приезжие едва успели выкопать землянки, а строить цехи пришлось уже в лютые морозы. Над кирпичными стенами еще не было крыш, кровельщики только готовили стропила, но станки уже стояли, и люди, поеживаясь от ледяных сквозняков и снега, падающего вокруг, старались согреться работой. А рядом обстраивались, обживались на новом месте другие заводы. Строители комбайнов, поставив первую вагранку, откапывали для нее железо там, где когда-то сваливали металлический хлам железнодорожные мастерские. Люди жили в палатках на морозе, плохо питались, работали, почти не зная отдыха. Но с каждым днем все больше поездов с пушками, танками, снарядами уходило со станции Красноярск на запад, к фронту.

Это было трудное, славное и героическое время. Зато, когда солдаты-сибиряки возвратились с победой, как радостно забились их сердца при виде того, что было сделано и построено в родных местах!

— Дружище, — мог сказать красноярец вернувшемуся земляку, — я тебе скажу о том, как мы работали, в нескольких словах. Наш город вырос вдвое. Ты не узнаешь мест за рекой. Там теперь живет в несколько раз больше людей, чем жило тогда, когда мы тебя провожали на фронт. Мы научились делать самоходные комбайны, каждый из которых заменяет в поле три тысячи человек. Паровоз, который вел твой поезд, сделан в Красноярске. Кирпичи твоего нового дома скреплены цементом, который изготовлен у нас, поблизости, а не привезен издалека. Мы давно превысили довоенный уровень выпуска промышленной продукции. Теперь мы строим по сталинскому плану Большой Красноярск.

Большой Красноярск… Я видел его на выставке: художник старательно и любовно нарисовал центр старого города таким, каким он будет через несколько лет. Тут был Дом советов, с красивыми колоннами, многоэтажные жилые дома, гостиница полярников, новый цирк, окаймленный зеленью бульваров. Я любовался пятью железобетонными арками нового моста через Енисей, по которому пройдет трамвай, будут двигаться потоки машин и пешеходов. Наконец, я увидел, как будет выглядеть через пять лет правый берег. Живо вспомнилась моя недавняя прогулка на сопку. С ее вершины на правом берегу еще виднелись пятна степи. Здесь, на листах чертежей, планов, рисунков, они уже были заняты заводами или красивыми жилыми кварталами, где рядом со стоквартирным" громадами стояли в зелени игрушечные коттеджи.

Пока что многие здания Большого Красноярска набросаны лишь рукой художника или архитектора. Но уже роются котлованы для их фундаментов. И разве то, что сейчас построено на правом берегу, разве весь этот заречный второй Красноярск в 1933 году не существовал лишь на листе бумаги, прикрепленном на стене зала заседаний Красноярского городского совета?

Большой Красноярск будет. Скоро будет!

* * *

До отъезда на север мне удалось узнать подробности заинтересовавших меня новых раскопок в Бирюсинских пещерах.

В прохладной библиотеке Красноярского музея я встретил археолога Рыгдылона, молодого бурята, поглощенного исследованиями древностей, которыми так богат Красноярский край. Он рассказал мне о Бирюсе и о находках в пещере Карман. Его рассказ я записал:

"Это было еще во время войны. Как-то я занимался в холодном, нетопленом зале, закрытом для посетителей. Дверь отворилась, и на пороге показалась группа ребят.

— Этот отдел закрыт, — сказал я. — Идите, ребята, в соседний зал, там очень много интересного.

Но ребята ответили, что в том зале они были много раз и им хочется теперь посмотреть вещи из курганов, которые находятся как раз в этом зале. Нечего делать, пришлось оторваться от рукописи. Я рассказал ребятам, что тысячи лет назад существовал обычай класть в могилу вместе с покойником его оружие и украшения, пищу в глиняных горшках и многое другое, потому что родственники умершего верили, что все это пригодится ему на том свете. Побеседовав, мы осмотрели коллекции.

Через день ребята пришли снова. На третий день опять гости!

Когда вся компания явилась ко мне в четвертый раз, у меня, каюсь, мелькнула мысль: а не хотят ли мои посетители потихоньку захватить из зала старинные мечи и сабли, чтобы в полном вооружении отправиться на фронт?

Но я ошибся. Ребята сказали, что они действительно раньше хотели ехать на войну, но были еще очень маленькими. А сейчас ехать поздно: "пока доедешь, наши уже Берлин возьмут".

В первый же теплый весенний день я повел ребят на экскурсию. Вы, конечно, знаете гору напротив вокзала? Ну да, это почти в самом городе. Так вот, Афонтова гора, о которой идет речь и которую знают археологи всего мира, была излюбленным местом стоянки древних жителей берегов Енисея. Это открытие сделал в конце прошлого века Иван Тимофеевич Савенков, директор Красноярской семинарии. До него в Сибири никто не находил стоянок первобытного человека. Доклад Савенкова произвел большое впечатление в ученом мире. В Красноярск послали видного палеонтолога и археолога, который подтвердил: да, Савенков прав, следы пребывания первобытного человека в Сибири найдены! "Я кончаю сообщение, — писал археолог, — сознанием того, что я осведомил вас об имени и трудах ученого, который на берегах великой сибирской реки страстно работает над развитием науки".

Итак, я повел ребят на Афонтову гору. После долгих поисков мы нашли осколок кости древнего оленя. Надо было видеть восторг моих спутников! Шум они подняли страшный, и на меня посыпался град вопросов: а как жили тогда люди? чем питались? как они охотились на мамонта? Пришлось объяснить, что неуклюжих чудовищ, обросших длинной рыжеватой шерстью и обладавших изогнутыми бивнями, первобытный человек добывал не стрелой и копьем, а хитростью. Я объяснил, что, выследив мамонтов, пещерные люди ночью зажигали костры, факелы и с оглушительными криками гнали стадо к прикрытой ветками глубокой яме или оврагу, на дне которого торчали колья.

Лето мы провели в экскурсиях. На следующий год наша маленькая компания превратилась в кружок юных археологов Дома пионеров. Теперь ребята стали требовать, чтобы я взял их с собой на настоящие раскопки.

И вот отправились мы в пещеры, которые находятся в нескольких километрах от города, за живописным дачным поселком. Стали копать в одной. Трудились на совесть — и не нашли ничего интересного, кроме костей мелких грызунов.

Но там была одна пещера под названием "Карман". Мне как-то говорили, что зимой ее нижняя часть покрывается инеем. Почему? Не потому ли, что где-то тут скрыт вход в другую пещеру, откуда зимой, при резких падениях температуры, идет более теплый воздух, образующий иней? Надо проверить!

Копали не только мои постоянные спутники, но и множество "добровольцев", услышавших, что на горе "ищут клад". Вскоре мы наткнулись на узкий подземный ход, который вел куда-то в сторону. Он был наполовину засыпан землей и щебнем. Расчищать его приходилось лежа и очень осторожно, чтобы не обвалить "потолок". Раскопки происходили в разгар лета, жара была страшная, и мы обливались потом.

Вдруг откуда-то из глубины пахнуло холодом. Еще несколько минут — и мы оказались в довольно большой и высокой пещере. Воздух здесь был затхлый и холодный. Мы хотели было сразу исследовать пол, но не вытерпели стужи и выползли обратно, стуча зубами. Лишь когда внутрь проникло немного теплого воздуха, я, а за мной мои ребята снова полезли в узкий проход. В пещере было трудно дышать. Колеблющийся свет факелов вырывал из темноты пол, покрытый множеством костей животных и битыми черепками. Измазанные глиной, уставшие, задыхаясь от тяжелого, спертого воздуха, но счастливые, возбужденные, появились мы с первыми находками у выхода из пещеры, где с нетерпением ждали "клада" другие ребята.

Открытую мною и моими молодыми помощниками пещеру назвали "Новой". Кости косули, волка, росомахи, бронзовые предметы прекрасного литья, изделия из костей, керамические изделия — все это с несомненностью указывало на то, что в пещере жил человек бронзового века.

Ну, и наконец, вместе с членами кружка Витей Питиримовым, Володей Назаровым и самым маленьким археологом Колей Бояршиновым я отправился к Бирюсинским пещерам. Мы провели там две недели, собрали коллекции и обнаружили в одной пещере промежуточный между палеолитом и неолитом, то-есть между древним и новейшим периодами каменного века, тип человеческой стоянки. Это было весьма интересное открытие.

Мои помощники твердо решили стать археологами. Они знают, что дело это нелегкое, но зато интересное.

Ведь настоящий археолог должен все уметь, никогда и ни при каких обстоятельствах не теряться и обладать огромным терпением. Ради одной находки он должен перерывать горы земли. Зато земля открывает ему свои тайны.

Ребята научились разжигать костер после дождя, когда в лесу, кажется, не найдешь сухой ветки, ходить без дорог — по компасу, варить себе обед.

В зимний день прибежал как-то ко мне Витя Питиримов, подпрыгивая на одной ноге. Оказывается, у него в валенке дырка, и мороз пребольно щипал мальчугана за палец.

Я достал шило, кусочек войлока, кусочек кожи:

— Чини.

— Да я не умею, — говорит Витя.

— Учись. Археолог должен все уметь.

Витя сбросил с ноги валенок и принялся за дело. Через час подходит, показывает: хоть и не очень здорово, но все же дырка залатана.

— Археолог должен все уметь, — сказал Витя и надел валенок".

Закончив этот рассказ, Рыгдылон подарил мне фотографию членов кружка, снявшихся у входа в одну из Бирюсинских пещер, может быть в ту самую, на стенах которой мы видели недавно заинтересовавшую нас надпись: "Э. Рыгдылон, В. Питиримов, В. Назаров".

"День погас. Белая северная ночь спустилась с неба, и полосы холодного, безжизненного света легли между деревьями. Среди полной тишины лишь коротко стучали о корни копыта наших лошадей.

Утомленный продолжительной ездой и однообразием окружающей природы, я почти дремал в седле. Поэтому вздрогнул от неожиданности, когда что-то громко охнуло вдали, побежало по верхушкам деревьев, затрепетало над моей головой и понеслось все дальше и дальше, пока глухим ропотом не отозвался какой-то дальний угол. Все громче неслись звуки по тайге — словно настраивался огромный оркестр; только около меня по-прежнему молчаливо и грозно стояли деревья. Но вот с тяжелым стоном зашатался огромный, целой головой возвышающийся над тайгой кедр. Налетела буря и покрыла отдельные звуки — тайга завыла. Я испытал поистине чувство страха. Вы слышите, как гневно и мрачно шумят близ вас стоящие деревья, но скоро забываете их: оттуда, из глубины тайги, как из громадной пасти чудовища, подымается глухой непрерывный шум — это тайга воет. И день и ночь ехал я, и тайга все выла своим страшным, угрожающим ревом, все ревел расходившийся, растревоженный зверь".

Жутко становится от этой мастерски нарисованной картины. Сибирская тайга представляется автору этого описания, уже знакомому нам писателю Елпатьевскому, чем-то очень грозным и вместе с тем отталкивающим. Но показалась ему тайга такой потому, что и вся Сибирь была для ссыльного огромной тюрьмой, а в неволе ничто не мило.

Когда читаешь описание сибирской тайги в некоторых книгах или слушаешь рассказы людей, побывавших проездом в таежных краях, то иной раз кажется, что тайгой хотят не то напугать, не то удивить: и суровая-то она, и мрачная, и вечным полумраком окутанная…

Конечно, вершины деревьев задерживают в тайге солнечные лучи, образуя довольно сильную тень. Но, во-первых, до полумрака тут еще очень далеко, а во-вторых, это бывает не только в тайге, а и в любом густом саду.

И совсем не так уж мрачна тайга. Когда бредешь в хмурый, ненастный денек меж высоких темных елей, с которых свисают седые космы мхов, то на душе действительно становится как-то холодно, сиротливо и хочется поскорее выбраться на полянку или хотя бы развести костер, чтобы веселое пламя с треском побежало по валежнику. Но ведь не всегда в тайге ненастье, и растут в ней не одни лишь угрюмые ели.

Зелень лиственницы, стройной жительницы сибирской тайги, светла и нарядна. Прекрасны таежные боры, где все напоено запахом сосны, где на мягкой подстилке осыпавшейся хвои, среди глянцевитых листочков бесчисленными рубинами алеют ягоды брусники.

А тайга весной! У ручьев цветет черемуха, распускаются клейкие листья смородины, до того пахучие, что если растереть почку на ладони, она долго-долго будет пахнуть лесом. Глядишь, на полянках уже высыпали цветы — оранжевые огоньки, лютики, незабудки, малиновые, с белыми крапинками "кукушкины сапожки" и еще какие-то бледножелтые метелочки, над которыми жужжат осы. Густые травы, лапчатые папоротники спешат вырасти как можно быстрее и выше, чтобы прикрыть вывороченные бурей стволы, хрусткий валежник, полусгнившие колоды, пеньки и разный лесной хлам, который в тайге никто и никогда не убирает. В ветвях на разные голоса поют птицы. Далеко слышна неторопливая перекличка кукушек, от которой почему-то всегда немного грустно.

Тайга и похожа и не похожа на обыкновенный лес. Когда впервые попадаешь в тайгу, то кажется, что какой-то великан собрал со всех окрестностей рощи, леса, сосновые боры, заросли кустарников и сдвинул их в одно место. Сделал он это неаккуратно, грубо, нимало не беспокоясь, что деревьям стало очень тесно, что некоторые из них вырваны с корнями, а другие переплелись самым причудливым образом, что земля покрылась обломанными ветками, сучками, осыпавшейся листвой и хвоей…

"Скоро после Енисея начинается знаменитая тайга. О ней много говорили и писали, а потому от нее ждалось не того, что она может дать. Вначале как будто немного разочаровываешься. По обе стороны дороги непрерывно тянутся обыкновенные леса из сосны, лиственницы, ели и березы. Нет ни деревьев в пять обхватов, ни верхушек, при взгляде на которые кружится голова; деревья нисколько не крупнее тех, которые растут в московских Сокольниках. Говорили мне, что тайга беззвучна и растительность ее не имеет запаха. Я ожидал этого, но все время, пока я ехал по тайге, заливались птицы, жужжали насекомые…

Сила и очарование тайги не в деревьях-гигантах и не в гробовой тишине, а в том, что разве одни только перелетные птицы знают, где она кончается. В первые сутки не обращаешь на нее внимания; во вторые и третьи удивляешься, а в четвертые и пятые переживаешь такое настроение, как будто никогда не выберешься из этого земного чудовища. Взберешься на высокий холм, покрытый лесом, глядишь дальше на восток по направлению дороги и видишь внизу лес, дальше холм, кудрявый от леса, за ним другой холм, такой же кудрявый, а за ним третий, и так без конца; через сутки опять взглянешь с холма вперед — и опять та же картина…"

Это написал Антон Павлович Чехов.

Тайга вовсе не показалась ему такой мрачной и страшной, как ссыльному Елпатьевскому. Чехов упоминает, что о тайге "много говорили и писали", но он не повторяет чужих, не очень-то верных, рассказов. Побывав в тайге, он увидел ее такой, какая она есть на самом деле — и похожей и не похожей на обыкновенный лес.

Раньше тайга пугала человека не только валежником и буреломом, преграждающими дорогу лешему и конному, не зверями, которые чаще избегают встречи с человеком, чем нападают на него, даже не знаменитым таежным "гнусом" — комарами, мошками, слепнями, оводами и прочей жалящей в кусающей дрянью. Она страшила именно своей необъятностью, бескрайностью.

Через тайгу "тащился, судьбу проклиная, бродяга с сумой на плечах". Шел он, голодный и бездомный, день, два, неделю — и все обступали его деревья, все так же безучастно шелестели в колеблемых ветром вершинах волны таежного океана.

Приходил в сибирскую тайгу переселенец, выгнанный нуждой из обжитых, милых сердцу украинских степей, и в смятении останавливался перед зеленой стеной, которую надо было "выжигать, вырубать, выкорчевывать в одиночку, чуть не голыми руками. Не до цветов, не до птиц было этим людям, и горькие проклятья посылали они тайге.

Лет двадцать назад тайга подступала к самому Красноярску. Ягодницы, торгующие на базаре душистой леоной малиной, рассказывали, как их напугал медведь.

— Где же это вы на него наткнулись? — спрашивали любопытные.

— А вон в том логу, — отвечала ягодница, показывая рукой на горы за Енисеем. — Высокую-то сосну примечаете? Так в аккурат маленько правее леший его и вынес.

И вот недавно, отправившись побродить по окрестностям до отъезда в низовья реки, я случайно оказался где-то поблизости от той самой приметной сосны. Накрапывал дождь, и прозрачные его слезинки дрожали на лапах молодых елок. Вдруг рядом залаяла собака, послышались голоса, лес поредел, и я очутился перед каменоломней. Где же ключ, который бил тут из-под скалы? И малинника нет — вытоптан. После дождя на дороге, спускающейся под гору, чернела жирная грязь.

Мне стало жаль укромного таежного уголка, куда мы в детстве забирались, вздрагивая при каждом треске: не косолапый ли?

Я разговорился с рабочими, дробившими куски серого камня.

— Для наших строителей сырье разведываем, — гордо сказал парень, играя тяжелым ломом в крепких руках. — Известняк первый сорт!

Тайга отступает под могучим напором человека. Он валит деревья, чтобы расчистить место для железной дороги, для таежного аэродрома, для веселых домиков пионерского лагеря, для столбов телеграфной линии, для пасеки, для молодого фруктового сада. Он валит лес, чтобы строить дом, копать руду, добывать камень.

Мы смотрим теперь на тайгу хозяйскими глазами. Мы властно вмешались в ее жизнь.

Мы не позволяем своевольничать старому врагу тайги — огню. Тайга — народное добро, и потому отряды лесной авиации патрулируют над ней, стерегут ее, высматривая, не покажется ли где дымок начинающегося пожара.

Далеко в глубь зеленого океана выдвинулись лесные промысловые хозяйства с тракторами, механическими пилами, радиостанциями, светом электрических ламп. Лесоводы зорко смотрят за тем, чтобы не оскудевали лесные богатства, чтобы на месте порубок быстрее тянулась новая поросль.

Велика сибирская тайга, много в ней еще углов, где не ступала нога человека, но все больше обживают ее советские люди, все меньше тайн хранят ее непролазные чащи, все роднее звучит для нас пугавшее когда-то слово "тайга".

Мне посоветовали плыть из Красноярска вниз по Енисею до устья Ангары на первом попутном судне, а потом примкнуть либо к рыбацкому каравану, либо к "каравану диких рек" и путешествовать с ним дальше на север.

Попутным судном оказался небольшой теплоход "Орон".

Енисей за Красноярском остепенился. Горы его уже не стесняли. Он нёс воды вольно и плавно мимо темного соснового бора, мимо частых деревень с колодезными журавлями и высокими хлебными амбарами. Только один раз горы все же вышли взглянуть на реку поближе и нависли над ней грузным камнем — Атамановским быком.

Вот берег, белеющий опилками и свежей щепой, заставленный деревянными остовами. Некоторые из них уже обшиты досками и походят на баржи. Есть, впрочем, и совсем готовые к спуску на воду суда, осмоленные и украшенные флагами. Это Предивинская верфь. Построенные здесь баржи плавают по всему Енисею, от верховьев до океана.

Теперь недалекой до Казачинского порога.

"А между городами Красноярском и Енисейском, — написано в одной старинной книге, — имеется важный порог, через который со страхом барки и плоты с грузом проплывают. При всех осторожностях при проплыве порога нередко суда с грузом гибнут, а паче в том случае, если хозяева с грузом без вожей (то-есть лоцманов) пускаются на проплыв сего грозного порога".

Раньше был обычай протяжно окликать все идущие к порогу барки:

— А кто плыв-е-е-т? А кто по имени плыв-е-е-т?

Плывущие должны были назвать фамилию хозяина или лоцмана: если порог разбивал барку, то по крайней мере все быстро узнавали, кому убытки подсчитывать…

Купцы давно уже хотели завести на Енисее свои пароходы, вроде волжских, но все опасались порога: пароход — дело дорогое, вдруг его тоже разобьет в пороге, как бьет барки?

Наконец енисейский богач Кытманов рискнул построить пароход для плавания в низовьях реки. Купец предполагал возить "предметы промышленности местных жителей, как-то: разного рода рыбу, икру, звериные и лебяжьи шкуры, мамонтовую кость, графит, каменную соль".

Строить пароход взялся, как сообщается в архивных делах, "простой русский мужичок, Худяков, вольноотпущенный княгини Трубецкой, механик-самоучка". Пароход был спущен на воду, назван "Енисеем" и, провожаемый чуть не всеми жителями города Енисейска, весной 1863 года отправился в первый рейс. Он плавал все лето и дошел до залива. Кытманов потирал руки. Еще бы — в трюмах "Енисея" было привезено: 47 соболиных шкур, 38 тысяч беличьих шкур, 9 тысяч песцовых шкур, 400 шкур горностаев, 117 лебединых шкур и 200 пудов рыбы. За один рейс в богатый край купец оправдал чуть не все расходы на постройку судна!

Узнав об этом, другие богатеи тоже принялись строить пароходы. Но ни один из — них не рисковал отправить пароход вверх по реке дальше порога. Через порог лоцманы по-прежнему гоняли сотни барок. Лишь в 1878 году при помощи канатов, воротов и якорей был проведен через стремнину пароход "Москва". Он стал плавать между Красноярском и Минусинском. Таким образом, красноярцы увидели первый пароход на пятнадцать лет позже енисейцев. Прошло еще три года, и на Енисее появился пароход-силач "Дедушка". Его машина развивала мощность в пятьсот лошадиных сил. Он смог без якорей и канатов преодолеть пороги. На Енисее началось сквозное движение.

Тому, кто видел Большой порог, Казачинский не покажется таким страшным, как о нем любят рассказывать. Еще издали видна мачта семафора: проход в пороге узок, и если там встретятся два судна, то одному придется выброситься на камни.

Семафор открыт. Берега сужаются. Капитан не спускает глаз с пляшущих волн, рулевые вцепились в штурвал. Судно качает. Оно мчится, стараясь держаться ближе к левому берегу. Местами вода выпучивается наружу странными холмиками. Она особенно бесится в другом рукаве порога, отделенном скалистым островком; плохо будет тому, кто по ошибке направит туда свою лодку!

Но где же туэр — это единственное сохранившееся в стране судно-бурлак? Наконец я увидел его у самого входа в порот. Оно стояло там, приткнувшись к берегу.

Представьте себе огромное железное корыто с высокой трубой, торчащей не посредине, а около одного из бортов. Труба потеснилась, чтобы дать место сооружению, напоминающему катушку для ниток. Это — лебедка величиной с комнату, и на нее намотан толстый стальной канат. Нелепое судно! А название у него гордое: "Ангара".

Не смейтесь, однако, над "Ангарой". Это очень полезное и работящее судно. Вот с низовьев реки подошел к порогу пароход. Своими силами ему не поднять против течения баржи, которые он ведет за собой. Капитан начинает дергать ручку свистка. Услышав сигнал, на "Ангаре" не медлят ни минуты. Туэр отчаливает от берега, течение сразу же подхватывает его. Смотрите, катушка начинает вертеться, стальной канат убегает под воду. Другой его конец прочно закреплен в речном дне выше порога. "Ангара" спускается через быстрину, не делая поворота, кормой вперед, и останавливается у каравана: кто, мол, тут меня звал? С парохода на туэр подают буксир. Теперь из трубы "Ангары" валит густой дым. Катушка начинает вращаться, но уже в другую сторону. Судно-бурлак, наматывая канат на катушку, продвигается против течения. Словно подтягиваясь по канату, пыхтя, стуча машиной, "Ангара" медленно, но верно вытягивает на тихую воду пароход и баржи. Тут туэр отцепляет буксир и не спеша уходит на старое место, к высокому берегу. Он сделал свое дело.

Наш "Орон", благополучно миновав Казачинский порог, спешил без остановок дальше, к устью Ангары.

Трудно, пожалуй, найти другую реку, о которой народ сложил столько легенд, сколько об Ангаре. Мне особенно понравилась одна.

Жил-был Байкал, богатый и своенравный старик. В его прозрачных глубинах плавал жирный тюлень, стаями ходили вкусные омули, да и всякой другой рыбы водилось видимо-невидимо. У старика было больше трехсот жен и лишь одна дочь — прекрасная Ангара. Зорко сторожил ее верный слуга старого Байкала — черный ворон.

Но вот однажды ветер, дующий с заката, принес красавице поклон от славного богатыря Енисея. Встрепенулось девичье сердце. Послала Ангара на запад быстрокрылых чаек с ответным ласковым словом. Так началась любовь. Долго ли, коротко ли это продолжалось, только в один прекрасный день приносит ветер такие слова:

— Ангара, любимая моя, прибегай ко мне, будь моей женой! Недолго думала Ангара. Проснулся раз Байкал, глядит — а дочери нет! Разбушевался старик, вспенился огромными волнами, стал бросать вдогонку дочери камни. Один и до сих пор виден — торчит в самом истоке Ангары; зовут его Шаманским камнем. Может, и удалось бы старику преградить путь беглянке каменными глыбами, да помогли ей чайки. Напали они на ворона, который кинулся догонять Ангару, и выклевали ему глаза. Теперь Байкал бросал камни наугад. А чайкам сверху было хорошо видно, куда летел каждый камень, и они пронзительно кричали Ангаре: "Берегись!

Берегись!" Та бросалась в сторону от камней, падала, снова бежала вперед и в конце концов оказалась в объятьях Енисея.

Вот и вся легенда. Но подумайте, как меток поэтический язык народа, как верны образы народных сказаний! Ведь в Байкал действительно впадает, триста тридцать шесть рек, а уходит из него одна Ангара. И несет она свои воды к Енисею с неудержимой силой, но как-то неровно, порывисто. То она разливается чуть не на четыре километра вширь и делает передышку, то, набрав силы, втискивается в узкое ущелье, мчится со скоростью пятнадцати километров в час и даже еще быстрее, бешено бурлит в порогах.

С палубы видно уже большое село Стрелка, а за ним — темносиние ангарские воды. В месте слияния Ангара куда шире Енисея. На ее противоположном обрывистом берегу лес сливается в одну темнозеленую полоску. А противоположный берег Енисея кажется совсем близким: вон лодка, около нее возятся рыбаки, заметно даже, что они размахивают руками.

Стрелка — село рыбаков и плотогонов. Дома тут крепкие, под-стать здешним жителям — коренастым здоровякам в высоких болотных сапогах, а чаще в мягких кожаных "броднях", просторных и легких.

Обитатели Стрелки одинаково хорошо владеют и веслом и топором. Сотни тысяч стройных стволов отправляет здешняя лесная гавань. Их срубили в Ангарской тайге и сплавили сюда стрелковские лесорубы и плотогоны. Отсюда огромные плоты плывут вниз по Енисею, чтобы ангарский лес в трюмах морских лесовозов пошел дальше, по всему белу свету.

В Стрелке уже чувствуется дыхание Севера. Как будто ничего не изменилось: тот же Енисей, только ставший еще шире, те же берега, только более пологие и угрюмые. Но небо стало бледнее. Не видно купающихся — ангарская вода слишком холодна. Заря встречается с зарей, и летней ночью не бывает темноты.

Вон движется по Ангаре странный караван. Впереди пыхтит катер, а за ним тянется вереница больших лодок с поднятыми высоко вверх острыми носами. На мачтах видны затейливо вырезанные флюгера; паруса сложены на крышах небольших кают, где в непогоду укрывается команда и куда складывается груз.

Лодки эти и есть "илимки", о которых упоминается еще в старых сибирских летописях. Может быть, на таких вот илимках плавали во время своих путешествий на восток, "встреть солнца", смелые русские казаки-землепроходцы.

Присмотритесь к илимке. Ее острый нос легко режет волну. Дно илимки плоское, сидит она в воде неглубоко и поэтому легко проходит через мелкие места и пороги. Подует попутный ветер — тотчас поднимается на мачте большой квадратный парус, и бежит наша илимка вперед, только руль успевай поворачивать.

Кто придумал илимку? Народ. Ангарцы сделали судно, приноравливаясь к особенностям своей реки. Ведь Ангара — река со многими странностями. Почти все реки мелки в верховьях, у истока, зато хороши для судоходства в низовьях, в устье. Ангара, наоборот, вполне судоходна уже сразу при выходе из Байкала и почти семьсот километров течет спокойно. Затем ей приходится пробивать себе дорогу через южную часть огромного Средне-Сибирского плоскогорья. Там, где путь реке преградили траппы — твердые изверженные породы, с трудом поддающиеся разрушению, — там и образовались пороги. В нижнем течении, несмотря на огромную ширину и мощь, Ангара и сейчас малодоступна большим пароходам.

Любопытна судьба ангарского судоходства. Уже в XVII веке с Енисея шли на восток по Ангаре казацкие челны. Позже река стала большой водной дорогой, трудной и опасной, но очень оживленной.

Раньше Россия вывозила из Китая много чая. Обозы с цибиками чая тянулись от Кяхты, города близ китайской границы, до самого Петербурга. Путь продолжался всю зиму. Были специальные ямщики-чаегоны. Увы, были и особые грабители — чаерезы. Чаерезы в пургу или в ночную пору подбирались к обозу и, разрезав веревки на санях, сбрасывали тюки с чаем или шелком. Горе чаерезу, если ямщикам удавалось поймать его!. Суд был короток и жесток: грабителя привязывали на морозе к дереву и обливали водой.

Какая же, однако, связь между перевозками чая и Ангарой? Ее нетрудно найти, если прочесть обнаруженное в архиве письмо одного кяхтинского купца, написанное сто пятьдесят лет назад брату в Петербург.

"Наконец-то мы отправили первую партию чая водным путем, — пишет купец. — Четыре баркаса на веслах и с парусом пойдут по Байкалу, потом вниз по Ангаре спустятся до Иркутска. Если будет на то благословение господне, два баркаса спустим до Енисея. Перевозки теперь нам обойдутся намного дешевле…"

Вел баркасы Игнат Думское, приказчик купца, набравший для такого рискованного дела команду из бывших каторжников. Нелегким было это плавание. Непреодолимым препятствием показались путешественникам ангарские пороги. "Нам почудилось, что мы попали в преисподнюю, — писал! Думсков своему купцу. — Стоял адский гром, казалось, что разверзлось само небо и оттуда хлынули потоки воды. Из клокочущей воды там и сям торчали каменные глыбы, вода крутилась и кипела, как в котле".

Трех гребцов вода смыла, и они погибли в водоворотах. Остальные выплыли. И вот наконец привели смельчаки свои баркасы в Енисейск. Слух об этом быстро разнесся по всей Сибири. Другие купцы тоже повезли товары водным путем. В сороковых годах прошлого века енисейский губернатор Степанов писал:

"Из Иркутска по Ангаре отправляются в начале июня суда и карбазы, из коих первые поднимают 2 тысячи, а последние 700 пудов; потому столь мало, что они должны встречать на сей реке беспрестанные препятствия от порогов, подводных камней и водоворотов. Препятствия сии до того затруднительны, что заставляют выгружать клади, перевозить их берегом через места опасные и снова нагружать их".

Ангара была только частью большой водной дороги. Ангарские суда спускались немного вниз по Енисею, приставали к берегу, груз перекладывался на подводы, и обычно его везли девяносто верст, до реки Кети. Здесь его снова грузили в другие баркасы и отправляли вниз по течению Кети. Кеть впадает в Обь. Из Оби баркасы бечевой поднимали против течения по ее притоку Иртышу, а затем по реке Тоболу до города Тобольска. Без карты проследить весь этот старый путь купцов нелегко. Но вот что ясно каждому и без карты: наши деды пользовались водным путем через всю Сибирь, от Забайкалья до Урала, преодолевая лишь один сравнительно небольшой сухопутный участок. Как тут не подивиться неистощимой энергии русского человека, его смекалке, его умению преодолевать препятствия!

Но что же, однако, случилось потом? Почему заглох этот путь? Прежде всего потому, что плавание вверх по Ангаре было мучительным и трудным делом, да и спуск вниз, через пороги, был связан с немалым риском. Правда, были попытки взрывами расчистить пороги, пустить в ход туэра, которые, передвигаясь на цепях, как уже знакомый нам туэр Казачинского порога, могли бы облегчить проводку караванов. Но тут началась постройка Великого Сибирского железнодорожного пути. Рельсы победили воду. Работы на Ангаре замерли.

Теперь эта светлая и быстрая река снова ожила. Сначала был расчищен проход для судов в Стрелковском пороге, расположенном всего в пяти километрах от устья. Пароходы стали плавать до села Богучаны. В 1946 году большие пароходы впервые прошли через Мурский порог и поднялись почти на пятьсот километров вверх по реке. Лишь самые мощные пороги — Шаманский и Падунский — остались пока недоступными. Всего же на Ангаре насчитывают сто шестьдесят шесть порогов, опасных мелей и коварных шивер — перекатов. Однако речники упорно стараются освоить эту реку. Почему?

Потому что Ангара — река будущего. Колоссальна энергия ее вод. На Ангаре можно построить гидростанции общей мощностью в пятнадцать миллионов лошадиных сил! Они могут дать очень дешевую энергию многим городам, фабрикам, рудникам. Если плотины перегородят могучую реку в среднем и нижнем течениях, то пороги скроются под водой, как это произошло на Днепре, и через шлюзы ангарских гидроузлов установится прямое водное сообщение. Тогда можно будет сесть на пароход в каком-нибудь порту на Байкале или даже на Селенге, спуститься по Ангаре в Енисей, а оттуда Северным морским путем плыть в Архангельск или Мурманск.

Итак, сама Ангара в будущем — неиссякаемый источник дешевой электрической энергии, удобный водный путь. А ее берега? Они заросли густым лесом, из которого можно строить дома и корабли. На Ангаре издавна добывали соль. Здесь есть богатейшие залежи каменного угля. И не только угля.

…В жаркий день по заброшенной охотничьей тропе через болотистую Приангарскую тайгу пробирались двое. Их плечи оттягивали тяжелые дорожные мешки. Один из путников нёс лопату и кирку. По виду оба напоминали чем-то золотоискателей, отправившихся на поиски богатой жилы: тот же легкий, неторопливый шаг, по которому узнают бывалого таежника, то же выражение упорства на лице.

Тропа вскоре затерялась, и путники, сверяясь по карте и компасу, пошли напрямик, продираясь сквозь чащу, где пахло сыростью и гниющими листьями. По старым, поваленным бурей древесным стволам они перебирались через речки, кипятили чай у дымного костра и после короткого отдыха отправлялись дальше. Один из них часто нагибался, осматривая попадавшие под ноги камни, доставал из ручьев обкатанную водой гальку. Но, как видно, все это было не то, что он искал.

Наконец, перебирая, окоченевшей рукой по дну безыменного студеного ключа, он не удержался от радостного восклицания. Что было на его ладони? Крупинки золота? Нет, геолог Виктор Иванович Медведков охотился не за ними. Его обрадовали какие-то невзрачные камешки. Это была руда.

Впрочем, еще нельзя было сказать, что он нашел руду. Ведь о признаках этой руды здесь, в Приангарье, знали давно. Были известны даже несколько крупных ее месторождений. Новая находка только давала ключ к поискам. Он, Медведков, должен найти не признаки, а залежи руды.

Вместе со своим спутником, охотником Пичугиным, геолог начал "прочесывать" тайгу. Камни, которые он нашел, очевидно были принесены ручьем откуда-то издалека: вода их сгладила, обкатала. Медведков пошел вверх по ручью, уперся в болотце, исходил его вдоль и поперек, но ничего не нашел. Возле болотца высилась небольшая сопка. Может быть, поблизости есть ключи? Геолог походил по сопке, даже забрался там на дерево, чтобы лучше видеть вокруг. Ручьев не было. Рядом бугрились еще несколько сопок, и только.

Тянулись дни, утомительные и однообразные. Взяв направление по компасу, Медведков продирался сквозь кустарники, зорко осматриваясь вокруг, увязая в болотах, над которыми тонко звенели тучи комаров. Карта местности, где он искал руду, покрылась параллельными линиями — маршрутами таежных скитаний. А руды не было.

Сколько километров прошел геолог по тайге? Может, три сотни, а может, и все пятьсот. И вот, когда он однажды шел по склону холма, спускаясь к какой-то речке, его внимание привлекли беспорядочно нагроможденные глыбы. Геолог ударил по одной из них молотком. Отвалился кусок, обнажив зернистый излом. Медведков взглянул — и усталость как рукой сняло: перед ним была руда, так долго ускользавшая руда!

Теперь как будто можно было вернуться к людям, выспаться на настоящей постели, съесть тарелку жирных щей вместо осточертевших сухарей.

Но Медведков не спешил в ближайшую деревню. Тайга рассказала ему лишь кое-что. Осталось неясным: какая связь между первой находкой в ручье и рудными глыбами на склоне? Там руда, тут руда… А между этими двумя местами? Может быть, где-то неподалеку скрыты богатые залежи — такие, о находке которых мечтает каждый геолог…

Медведков вернулся в знакомые места, к болотцу, откуда вытекал первый ключ. Вот и сопка. Впрочем, нет, это не та, на которую он поднимался, это другая, соседняя. Геолог добрался до вершины, огляделся вокруг. Вот оно, счастье! Справа, слева лежали точно такие же рудные глыбы, как и найденные недавно на склоне холма. Сопка состояла из руды.

Захваченный азартом искателя, геолог и на этот раз не ушел из тайги. Теперь уже и сухари казались лакомством: их было совсем немного. Но и у тайги оставалось выведать, в сущности, немногое.

…Однажды к палатке золотоискателей, которых на Ангаре немало, подошли два исхудавших, измученных человека. Их одежда истрепалась, глаза блестели голодным блеском. Но в полевой сумке одного из них была сложена потрепанная карта новых ангарских месторождений, а в заплечном мешке другого лежали тяжелые, как гири, образцы руды.

Эти двое совсем не искали в тайге личных выгод. Руда, которую они нашли, драгоценна не для одиночки, а для огромного коллектива, для страны. Двое и не думали о личном богатстве. Их влекла иная, более возвышенная и благородная цель — сделать богаче и сильнее свою Родину.

В нашей стране геологи, краеведы, неутомимые разведчики подземных богатств знают, что их труд не пропадет зря, что их находки нужны народу.

А советский народ отличный хозяин!

* * *

Вместе с двумя лесорубами я плыву из Стрелки вниз по реке в легкой лодке. Ангарская вода долго не смешивается с енисейской. У правого берега мы попадаем то в ангарские прозрачные струи, то в мутноватые волны Енисея, который после впадения Ангары стал еще шире, зато гораздо медлительнее.

В одном месте мы увидели на каменистом мысу много палаток. Издали доносился стук моторов.

— Место для какой-то стройки выбирают, — сказал один из лесорубов, кивая головой в сторону палаток.

Сколько на берегах реки таких вот маленьких лесных лагерей!

Покинув палатки на заре, когда холодна роса и тайга еще спит, изыскатели отправляются нехожеными тропами в свой дневной поход. Они возвращаются к своему временному жилью уже затемно, когда глубокие черные тени падают на землю от стрельчатых елей и где-то далеко-далеко кричит ночная птица. В их записных книж-ках — короткие записи, наспех набросанные маршруты и зарисовки. Валясь с ног от усталости, изыскатели наскоро проглатывают ужин и засыпают тотчас, едва уставшее тело коснется походной кровати…

А потом, через год, через два, по их следам пойдут в тайгу автомашины, тракторы, полетят самолеты. Глядишь — и уже задымился новый завод, появился на карте новый поселок, рассекла зеленое лесное море колея новой дороги.

…Вот над гладью реки, над зеленой каемкой берега появились мачты радиостанции, потом купола церквей города Енисейска. Вскоре стали видны набережная, обсаженная развесистыми белоствольными березами, и каменные дома старинной постройки. Рядом с городом стояли здания новой верфи, на которой, как и в Предивной, строили большие деревянные баржи.

Енисейск до революции называли "городом-банкротом". И в самом деле, в его судьбе было много общего с судьбой внезапно разорившегося богача.

Енисейск старше Красноярска на десять лет. Его стены казаки заложили в 1618 году. Раньше многие города имели свой герб. У Енисейска на нем были изображены два соболя, а под ними лук с натянутой тетивой и стрелой.

С соболя началась история этого города, стоявшего, по образному выражению историка, "на страже трех Тунгусок, в средине звероловных племен". В Енисейск на ярмарку приезжали за соболем и другой пушниной купцы из Москвы, Астрахани, Тобольска, Таганрога, Иркутска. До сих пор в городе сохранился каменный гостиный двор с десятками лавок и кладовых. Енисейск славился не только торговлей, но и ремеслами. Его жители слыли искусными кузнецами и снабжали топорами, гвоздями, сошниками чуть не половину Сибири.

Но в 1835 году произошло у енисейцев событие, совершенно изменившее жизнь города.

В тайге было найдено золото.

Существует предание, что люди хлынули в тайгу после того, как одна енисейская стряпуха, потроша на кухне убитую таежную птицу — глухаря, нашла в его зобу золотые крупинки.

Началась "золотая лихорадка".

Жители Енисейска побросали свои дома и дела. Блеск золота ослепил многих. За один день удачливый приискатель становился богачом. Пьянство, дикие кутежи, драки сопутствовали "золотой лихорадке". Роскошь уживалась рядом с нищетой. Разбогатевшие владельцы приисков строили церкви, каждый "свою", стараясь перещеголять друг друга, а к этим церквам нельзя было подойти из-за непролазной грязи. Дома богачей сияли ночью сотнями огней, а улицы утопали в кромешной тьме. Золотопромышленники ездили на европейские курорты и получали платье и вина из Парижа, а в трущобах енисейских окраин рабочие, надорвавшие здоровье в "золотой тайге", умирали с голоду.

"Золотая лихорадка" продолжалась недолго: наиболее богатые и близкие к городу россыпи стали истощаться. Енисейск начал быстро хиреть. Перед Октябрьской революцией это был один из медвежьих углов Сибири в самом буквальном смысле. "Три медведя при мне благополучно прошлись по улицам Енисейска и так же благополучно ушли в свою тайгу", вспоминал отбывавший здесь ссылку Елпатьевский.

За двести лет город не только не вырос, но, напротив, уменьшился: в 1719 году в нем было тысяча четыреста домов, а в 1915 году — около тысячи…

Только пятилетки разбудили Енисейск от долгой спячки. Задымили трубы енисейского лесопильного завода; ожила городская пристань, откуда отправлялся на север караван за караваном; появились на сонных улицах люди, заговорившие о гидростанциях, о дорогах в глубь тайги, о дамбе в селе Подтесове, где строился затон, и о многом другом, чем стали жить город и его округа.

* * *

Есть что-то романтическое в самом слове "золотоискатель". Так и видишь перед собой молодцов в широкополых шляпах, жизнерадостных, славных парней, беззаботно бросающих на стойку кабачка кожаные мешочки с золотом, совершающих немыслимые поездки на собачьих упряжках, ночующих на снегу без всякого вреда для здоровья.

О таких золотоискателях нам много и увлекательно рассказывал Джек Лондон. Но непозолоченная правда о золоте, в частности о сибирском, гораздо жестче…

Золото, сыгравшее такую видную роль в истории Енисейска, было найдено на огромном пространстве между Ангарой и Подкаменной Тунгуской. Оказалось, что эта безлюдная часть края богата совершенно сказочно. Енисейский золотоносный район к семидесятым годам дал уже сотни тысяч килограммов рассыпного и рудного золота. В рекордный, 1847 год здесь было добыто двадцать тонн благородного металла — почти девять десятых всей золотодобычи России!

Но в Енисейской "золотой тайге" не встречались жизнерадостные молодцы в широкополых шляпах. Не мчались по льду ее речек и собачьи упряжки. Лишь сторонкой от троп, хоронясь в лесной чащобе, пробирались бледные, изможденные люди, вздрагивавшие при треске валежника под ногами.

Нигде, пожалуй, не обнажались так откровенно и бесстыдно все зверства капиталистической эксплоатации, как на золотых приисках. Человеческие права попирались здесь грубо и безжалостно. Коварство и обман считались добродетелью.

Работу на приисках называли "вольной каторгой". Однако знатоки утверждали, что "жизнь каторжника несравненно лучше жизни всякого приискового рабочего". Сами приисковые рабочие пели такую песню:

Мы по собственной охоте Были в каторжной работе В Северной тайге. Мы пески там промывали, Людям золото искали, Себе не нашли. Щи хлебали с тухлым мясом, Запивали дрянным квасом И мутной водой. Приисковые порядки Для одних хозяев сладки, А для нас горьки. Там шутить не любят шутки, Там работали мы в сутки Двадцать два часа.

В этой песне все правда, горькая правда.

…Ранней осенью, когда с крестьянина требуют налоги и подати, по селам разъезжают вербовщики. О, эти вербовщики — щедрый народ! Они не только охотно угощают всякого в кабаке, но и предлагают тем, кто пожелает пойти работать на прииски, задаток — пятьдесят рублей.

Это очень большие деньги для бедняка, у которого, того и гляди, опишут за недоимки последний скарб.

— Бери! — кричит вербовщик. — После отработаешь! У нас, брат, на приисках каждый месяц будешь получать по пятьдесят рублей…

Велик соблазн… А вербовщик уже отсчитывает замусоленные бумажки. Хлопнули по рукам. Выпили. "Не беда, — утешает себя нанявшийся, — до весны еще далеко, а деньги — вот они, в кармане".

Весной, словно чорт за душой, является вербовщик в деревню снова. Настал час расплаты. Вербовщику еще с осени нанявшийся отдает паспорт — никуда не денешься. Понуро бредут мужики по бездорожью, распутице в тайгу, бредут партией, словно ссыльные по этапу. Дорога иногда продолжается месяц, а то и два. За это время нанявшиеся залезают в долги — хозяйский приказчик всегда готов отпустить и хлеб, и водку, и ситцевую рубаху, но по баснословно высокой цене. Все, что выдано, приказчик записывает в книжку.

Когда наконец рабочий доходит до приисков, его уже целиком опутали сети кабалы.

"И какую каторжную работу несет приисковый рабочий! — восклицает писатель-сибиряк Кущевский, знаток "вольной каторги". — Он ложится в двенадцать часов ночи (под осень, в темные ночи, до этих часов работают даже с фонарями), а в три уже встает. От начальства золотопромышленнику даны казаки с нагайками, которые очень хорошо умеют школить ленивых или строптивых. Рабочий ест постное, какую-то гнусную похлебку из соленой рыбы, которая при таком громадном труде вовсе не возобновляет его силы; он голодает, худеет и болеет. С больным рабочим золотопромышленник поступает гораздо хуже, чем самый жестокосердый человек со своей собакой. Боясь, чтобы рабочий не умер на прииске, ему отдают паспорт, выводят подальше от прииска в тайгу, предоставляя ему заблудиться и умереть голодной смертью".

Другой бытописатель Енисейской тайги, Уманский, рассказывает, что на некоторых приисках делались казармы с решетками на окнах. Двери запирались на замки, и кругом расхаживали часовые. В большом ходу были телесные наказания. Доведенные до отчаяния рабочие бежали в тайгу. Однако опытные казаки обнаруживали их, следя с гор, не покажется ли где дымок костра. Нередко на приисках можно было видеть казаков и служащих, отправлявшихся на поиски в тайгу с веревками у седел, иногда с собаками. Все это напоминало охоту на рабов.

"Мне пришлось прожить на прииске всего семь месяцев, — вспоминает Уманский, — но и в это короткое время случились в соседстве бунты на трех приисках, выразившиеся в отказе итти на работу и в побитии некоторых служащих и казаков. Один из моих сослуживцев, человек умный и опытный, не раз замечал, что "мы живем на вулкане".

Таково прошлое Енисейской "золотой тайги".

…Не скоро еще иссякнут золотые жилы и россыпи в междуречье Ангары и Подкаменной Тунгуски. Да вот, чтобы далеко не ходить за примером: зимой 1946 года старатель Колесников нашел здесь самородок весом в 7 килограммов 202 грамма. Золотопромышленность в семидесятых годах прошлого века пришла в упадок не потому, что земля обеднела, а потому, что с помощью лопаты и таза можно брать лишь тот металл, который лежит почти на поверхности.

Итак, старатель Колесников нашел самородок. Значит, в "золотой тайге" по-прежнему бродят упрямые люди в поисках богатых жил и россыпей? Да, бродят. Идут в самые глухие дебри, пробираются на безыменные ключи, промывают песок, в котором нет-нет, да и блеснет желтая крупинка.

Но теперь артели старателей получают все, что им нужно, от конторы прииска. Они не знают нужды даже в случае неудачи поисков. Они — разведчики.

Работают старатели и на тех месторождениях, где почему-либо невыгодно применять машину.

Машина — вот главная добытчица металла в сегодняшней "золотой тайге". Не крытый корой шалаш, а добротный дом в большом рудничном поселке стал жилищем нынешнего золотоискателя. Год от году меняется облик гористого междуречья Ангары и Подкаменной Тунгуски, где властвовали некогда звериные законы старой "вольной каторги".

Сегодня в Енисейской "золотой тайге" стоят молодые поселки. Вот Северо-Енисейск, или Советский рудник. Он расположен в глухих лесах. Ему сорок лет.

Но первые десять лет жизни рудник представлял собой крохотный поселок у подножья горы, на вершине которой были заложены неглубокие штольни.

Эта гора теперь изрыта вдоль и поперек. Длина всех ее подземных ходов достигает пятидесяти километров. В шахтах, где добывается золотоносная руда, стучат перфораторные молотки, работающие при помощи сжатого воздуха. Электровозы доставляют руду на фабрику.

Конечно, очень интересно смотреть, как белые глыбы кварца, которые, казалось, не уступят по твердости ничему в мире, в фабричной дробилке в искрах и запахе серы превращаются сначала в камешки, а потом, попав под многотонные "бегуны", становятся легкой мукой. Вода смывает эту муку и несет ее на медные листы, натертые ртутью. Ртуть "притягивает" к себе золото, а каменная пыль уносится прочь. Существуют и другие способы извлечения золота из размолотой породы.

Очень интересно наблюдать и работу гидромониторов, когда струи воды вырываются из особых стволов и вгрызаются в содержащую золото землю с такой силой, что трудно себе представить. Эти струи ломают деревья, отбрасывают тяжелые камни, уносят в канаву в виде жидкой массы все то, что еще минуту назад представляло собой холмик или склон оврага. Масса попадает в обогатители, где все основано на том, что золото благодаря своему большому удельному весу выпадает на дно быстрее всех прочих частиц, размытых гидромонитором.

Но интереснее всего наблюдать работу драги.

Помню, я ехал по таежной тропе и вдруг услыхал гудок — не то заводской, не то пароходный.

Но спутник объяснил мне, что это гудит драга — наверное, на ней что-нибудь случилось, или просто одна смена кончает работу, а другая начинает.

Когда мы подъехали ближе, стал слышен "разговор" драги: скрип, глухое ворчание, скрежет.

Наконец мы увидели и саму виновницу всего этого шума, такого необычного для тайги.

Как вам описать драгу? Она напоминает и дом, и пароход, и землечерпалку, и даже, пожалуй, комбайн. Дом она напоминает тем, что у нее железная крыша, выкрашенная масляной краской, а в надстройках видны окна. Но она плавает, дает свистки и тем самым заставляет вспомнить о пароходе. Главная часть драги — черпаки, такие же, как и у землечерпалки. А на комбайн она похожа тем, что сразу делает много дел: сама землю роет, сама извлекает из нее золото, сама передвигается с места на место.

Мы долго наблюдали, как работает царица "золотой тайги". Вот, сотрясаясь от напряжения, драга вонзает свои огромные черпаки, насаженные на цепь, прямо в берег. Ее качает, легкие волны бегут во все стороны. В каждом черпаке захвачено столько земли, сколько землекопу не вырыть и за час. За первым черпаком такую же порцию загребает второй, третий, и так без конца. Ручьями, нет — потоками стекает с черпаков мутная вода. А черпаки, сбросив свою добычу в стальную огромную бочку, снова устремляются в атаку, перегрызая корни деревьев, дробя камни, хватая глыбы, В бочке между тем струи воды, не менее сильные, чем в гидромониторах, размывают добычу черпаков. Через множество отверстий этой вращающейся бочки тяжелые золотые крупинки идут на особые шлюзовые столы, а камни и пустая порода выбрасываются вон и по транспортеру уходят за корму драги.

Драга прокладывает себе целые каналы, или, как их называют, разрезы, передвигая по ним свое грузное тело, весящее почте сто тысяч пудов. Ну что против нее какое-нибудь ископаемое чудовище!

Сам мамонт показался бы заморышем рядом с драгой, а пещерного льва она могла бы убить одним из своих черпаков.

Вечером, когда на драге зажглись электрические огни, к разрезу подошли четыре человека — трое мужчин и девушка.

— Эй, на драге! Давай лодку, смена пришла.

Эти четверо должны были сменить других четырех, легко управлявшихся с машиной, заменяющей труд нескольких тысяч золотоискателей!

Реку таежных следопытов я впервые узнал несколько лет назад, во время экспедиционного рейса на "дикие притоки". С тех пор плаванье в глубь Эвенкии стало обычным делом, и этим мы обязаны искусству енисейских речников.

"Дикие притоки" — это Подкаменная и Нижняя Тунгуски, впадающие в Енисей. Огромные реки, они до недавнего времени были едва исследованы и пользовались самой дурной славой из-за своих порогов, мелей и коварных шивер. Даже небольшие пароходы отваживались подниматься вверх по ним не далее нескольких десятков километров, и то лишь с опытным" лоцманами. Не горели на этих реках бакены, не видно было пристаней, и эхо свистков не пугало тишину тайги. "Одно слово — дикие притоки", говорили между собой енисейцы.

А потом в тайге начались важные перемены. Новые прииски и поселки Северной "золотой тайги", примыкающей к Подкаменной Тунгуске, требовали уже столько разных машин, товаров и продуктов, что везти их на небольших катерах и баржах или зимой на санях стало просто невозможным. Кроме того, далеко на Нижней Тунгуске появились таежная столица Тура, к которой можно было попасть либо на самолете, либо по реке — других путей не существовало.

И в Москве сказали: "Довольно "диким притокам" быть дикими, их надо осваивать. Обжили тайгу, обживем и реки. Принимайтесь-ка за дело, речники Енисея!"

Вот тогда и отправился в рейс большой караван.

Его повел "Красноярский рабочий". Этот теплоход — настоящий богатырь.

Машина мощностью в тысяча шестьсот лошадиных сил вращала два винта за его кормой, где гудели буруны вспененной воды. Толстый буксирный трос повис над волнами, соединяя теплоход с десятком тяжело нагруженных железных и деревянных барж.

Мы должны были дойти по Енисею до впадения Подкаменной Тунгуски и доставить вверх по ней грузы для золотой промышленности, затем снова вернуться на Енисей и, спустившись до устья Нижней Тунгуски, попытаться проникнуть по этой реке на нашем огромном теплоходе с несколькими баржами в глубь Эвенкии, к самой Туре.

За Енисейском река снова переменилась. Здесь начался нижний Енисей — самая широкая, самая величественная часть реки, текущей теперь почти прямо на север.

Недалеко от Енисейска впадает слева река Кас, и вот какая история, нашумевшая в свое время, связана с ней.

В те годы, когда о строительстве железной дороги через Сибирь еще и не помышляли, мечтой сибиряков был водный путь от Урала до Байкала. Первые землепроходцы, перетаскивая свои легкие суденышки через волоки между реками, пользовались этим путем. Но в начале прошлого столетия такой способ передвижения безнадежно устарел: нельзя же было тащить посуху из реки в реку баржу с тысячами пудов товара! Требовалось как-то улучшить древние пути и прежде всего соединить каналом Обь и Енисей. О таком канале много судили и рядили, но все попусту.

Однажды енисейский купец Фунтусов узнал от кочевников, что река Кас очень близко подходит к реке Кети, притоку Оби. Предприимчивый купец снарядил небольшую экспедицию. Вернувшись в Енисейск, разведчики заявили, что между двумя реками без особых трудов можно прорыть канал.

Сведения об экспедиции Фунтусова попали в печать. Сначала о ней заговорили сибирские газеты, а потом даже петербургские.

Дошло до того, что царь Александр II сказал как-то министру, ведавшему путями сообщения:

— Вот мой брат Константин все говорит, что следует заняться соединением Оби с Енисеем. Я прошу обратить внимание на этот вопрос.

— Слушаю, ваше величество, — бойко ответил министр.

Царь часто забывал о своих распоряжениях. Поэтому министр решительно ничего не сделал для того, чтобы в самом деле заняться каким-то каналом в Сибири. Прошло несколько месяцев, и вдруг царь снова спросил министра:

— А в каком положении дело соединения Оби с Енисеем?

Вопрос был неожиданным, но министр не растерялся.

— Уже приступлено к изысканиям, ваше величество, — не сморгнув глазом, сказал он.

Уйдя от царя, министр призадумался. А что, если царь вздумает еще раз спросить о злополучном канале? Не миновать тогда неприятностей! Как же поступить? Отправлять в Сибирь экспедицию для изысканий поздно. Ведь он, министр, сказал, что изыскания уже начаты. И тут министерскую голову осенила блестящая мысль: никаких изысканий не делать, а сразу строить канал там, где бродила экспедиция этого купчишки.

В сибирских газетах строящийся канал непочтительно прозвали "мокроступом". Газеты писали, что если бы кто вздумал в нем утопить курицу, то сначала должен был бы связать ей ноги, иначе птица свободно и неторопливо побредет до берега, не замочив крыльев.

Начальство рассердилось и всем работавшим на канале под страхом увольнения запретило рассказывать что-либо о постройке, а тем более писать в газеты. Все покрылось тайной.

Но вот наконец канал готов. И что же? Оказалось, что на водоразделе Каса и Кети построены крохотные деревянные шлюзы, вернее шлюзики, через которые едва протаскиваются лишь небольшие баржи. Мало того: и эти-то баржи могли плавать только во время половодья, когда весеннее таянье снегов поднимает уровень рек! Кому нужен был такой канал-мокроступ?

А когда через просторы Сибири начали прокладывать рельсы великой железнодорожной магистрали, о канале забыли вовсе. Его сооружения обветшали, русло занесло песком. Лишь изредка скрипели заржавевшие петли ворот на шлюзах и одинокое суденышко с трудом преодолевало мелководье.

Значит, мечта сибиряков о сквозном водном пути бесплодна и историю соединения Оби с Енисеем можно считать законченной? Отнюдь нет! Именно теперь, когда в Сибири начинается строительство мощных гидроэлектростанций, о водном пути между двумя реками вспоминают снова и снова. Ведь постройка плотин на Енисее резко поднимет уровень воды и в его притоках. Кас станет полноводной рекой, и большие шлюзы с автоматическим управлением появятся на водоразделе двух сибирских рек.

…Берега, мимо которых плывет караван, резко отличаются друг от друга. Правый здесь называют "каменным": он высок и горист. Левый называется "польским": вдоль него тянутся поля и луга, он лишь немного поднимается над водой. У левого берега есть и второе название — "наволошный". Оно осталось с тех пор, когда бурлаки тянули бечевой барки, с трудом волоча ноги по вязкому песку или острой гальке.

Резкая разница между берегами заметна не только вблизи Енисейска. Достаточно взглянуть на карту — и станет ясным, что левый берег почти лишен гор от Красноярска до самого Урала: слева на огромном протяжении вплотную подошла к реке необозримая Западно-Сибирская низменность. Зато правый берег горами не обижен: тут и Енисейский кряж, и Средне-Сибирское плоскогорье, и хребет Путорана и, наконец, отроги хребта Бырранга.

Енисей — граница между Западной и Восточной Сибирью. Раньше вообще существовало мнение, что настоящая Сибирь начинается только за Енисеем. Натуралист Гмелин, путешествовавший в начале XVIII века, писал, что, вступая в Сибирь, он ожидал встретить особую природу, отличную от европейской, но что до Енисея его сопровождали обычные для Европы растения и животные и лишь за этой рекой заметно изменился весь облик страны.

На запад от Енисея до самого Атлантического океана, кроме Уральского хребта, можно встретить лишь сравнительно небольшие горные цепи. Зато на восток от реки и за пределами бассейна тянутся друг за другом высокие и многочисленные хребты.

Это очень существенное обстоятельство.

Влажные ветры Атлантики, пролетая над равнинами и легко преодолевая малочисленные горы, достигают бассейна Енисея. Путь же влажным ветрам с Тихого океана прегражден хребтами еще на очень далеких подступах к реке.

Поэтому Енисей представляет собой границу и между двумя климатическими провинциями: Западносибирской, куда зимние атлантические вихри — циклоны — доносят тепло и влагу, и Восточносибирской, с сухими и холодными антициклонами, с мировым полюсом зимнего холода у Верхоянска и Оймякона, где в котловинах среди хребтов застаивается неподвижный морозный воздух.

На левом берегу Енисея можно часто встретить заболоченную тайгу, где преобладают влаголюбивые пихта и ель; на правом — болот мало, там прочно обосновалась светлохвойная даурская лиственница, самое северное дерево на земном шаре, стойко переносящее морозы.

Любопытно, что даже птицы на берегах Енисея разные. Дупель и серая ворона встречаются только на левом, западном берегу. Зато белая трясогузка и рыжий дрозд облюбовали правый берег и не очень любят летать через реку в гости к пернатым Западной Сибири.

Спокойно, величаво несет Енисей свои воды между гостеприимно раздвинувшимися берегами. Вот и Ворогово — первое крупное село за устьем Каса, обязанное своим возникновением Осипу Цапане, одному из русских землепроходцев. Предание говорит, что это был человек жестокий, но предприимчивый и смелый. Его не испугала суровость климата. Он решил осесть здесь и заняться хлебопашеством, зная, что собранный хлеб всегда можно с большой выгодой продать ратным и служивым людям, которым привозили его за тридевять земель, из-за Урала, Цапаня получил особую грамоту, в которой говорилось, что по царскому разрешению он может "пашни пахать невозбранно, где захочет, и вольных людей на свои земли с Руси призывать, и слободу строить". Цапаня действительно построил Дубческую слободу, превратившуюся позже в село Ворогово.

Сначала дело у Цапани пошло, но потом, как видно из челобитных, стали вороговцы жаловаться, что хлеб сеять в здешних местах никак нельзя: то его "водой вымыло", то "льдом затерло".

Села на севере Сибири совсем не похожи, скажем, на украинские, где вдоль улицы стоят, утопая в садах, белые мазанки с черепичными крышами. В Ворогове много двухэтажных домов, накрепко срубленных из лиственницы: лесу кругом много, была бы охота строить. Все дворы не только огорожены высоким и плотным забором, но и крыты сверху, а внутри замощены деревянным настилом. Это делается не зря. Зимой, когда над Енисеем воет свирепая пурга, крыша над двором предохраняет от заносов. Не будь ее, хозяину иной раз пришлось бы прокапывать во дворе тоннель в снегу, чтобы добраться до сарая или до коровника. Настил во дворе спасает от грязи в осеннее ненастье. Утверждают, что раньше в Ворогове грязь была такая, что нередко увязнувших в ней коров вытаскивали с помощью жердей…

Прежде чем говорить о том, что находит путешественник за селом Вороговым, я должен рассказать одно предание племени кето, населяющего берега реки в этих местах.

Давно это было. Кето жили тогда далеко на юге Енисея. Хорошо им там жилось. Но вот однажды пришли из пустыни великаны-людоеды с желтой кожей и напали на мирных кочевников. Спасаясь от лютой смерти, люди бросились в лодки, и дедушка Енисей понес их прочь от родных мест и от страшных великанов. Великаны не умели плавать и боялись воды. Видя, что добыча от них ускользает, они пошли на хитрость — забежали вперед и, собрав все горы на сто верст вокруг, сложили из них такую крепкую стену, что даже дедушке Енисею не удалось ее пробить. Разлился он вширь, тщетно ища выхода. Люди плачут, а людоеды радуются: теперь, мол, полакомимся. Но не тут-то было! Нашелся среди беглецов богатырь Алба. Схватил он топор и рассек им каменную стену: всякий знает, что на доброе дело у человека силы прибавляются. Хлынул Енисей в щель, прорвался и унес людей еще дальше на север. Здесь и поселились кето и живут до сих пор. А то место, где пришелся по Енисейскому кряжу удар богатырского топора, называют теперь Осиновским порогом…

Сначала мы увидели, как наш "дедушка" разлился вширь на целых пятнадцать километров, ища прохода в каменной стене. Караван шел мимо бесчисленных островов. Лоцман сказал, что таких островов перед порогом семьдесят семь. Но в предании о них почему-то ничего не говорилось.

Конечно, я не уходил с мостика, собираясь получше рассмотреть то место, по которому пришелся удар богатырского топора. Река между тем ускорила свой бег, и мы мчались теперь между красными и белыми бакенами, которые стояли очень густо, ограждая подводные препятствия. Да, рано обрадовались людоеды! Вот оно, ущелье в камне, где вода подхватила челноки кето и унесла их на север.

Видны громадные водовороты, из которых вдруг выбрасываются столбики воды, тут же рассыпающейся брызгами. С вершин береговых скал летят вниз водопады. Кое-где под ними видны полоски льда, не успевшего растаять. Издалека кажется, что водопад замерз на лету. В ущелье мрачно, сыро и холодно. Всей своей мощью уже давно отвыкший от препятствий Енисей грудью бросается на правый берег, бьет в него, резко поворачивает и мчится к левому. Тут на его пути высится скалистый остров. Вместе со струями воды наш караван несется прямо на него.

Страшное мгновение! Мы летим прямо на каменную твердь и неминуемо разобьемся вдребезги! Но… чуть заметный поворот руля — и караван проносится совсем рядом с островком. Кораблик — так называется эта скала посредине реки, — оказывается, закрывал собой еще один остров, поменьше, — Барочку, который теперь хорошо виден.

Могуч, дик и прекрасен Осиновский порог. Известный путешественник Фритьоф Нансен находил, что скалы, которые он здесь видел, напоминают отвесные берега знаменитых норвежских фиордов. Нансен подплыл к Осиновскому порогу снизу, с севера, и так описал свои впечатления:

"Течение становилось все сильнее, по мере того как мы приближались к порогам… Но вот ущелье раздвинулось, и прямо нам навстречу ринулась сверкающая мощная масса воды. Величественное зрелище! Вода пенилась на порогах лишь вокруг мысов, а посредине быстрота течения выравнивала водную поверхность, на которой лишь кое-где виднелись водовороты и быстрины. Пароход дрожал под напором течения, пробираясь вперед под выступающим лесистым берегом… Мощным потоком нас несло наискось. Начало уже смеркаться. Над нами ползли тяжелые, грозные тучи, казалось, задевавшие темные вершины леса, а под нами неудержимо неслась буйная масса воды. И душа невольно проникалась чувством полной зависимости от могучей силы природы… Становилось все темнее: западную часть небосклона затянули синие тучи, лишь изредка пропуская проблески солнечного заката. Темная водная масса стремительно неслась мимо нас. Мрачной мощью веяло от этой картины".

Долгое время даже самые смелые люди не решались спускать барки через Осиновский порог. Никто не знал, где скрываются его подводные камни. Но вот однажды охотник Лазарев, бродя высоко по скалам во время ледохода, присмотрелся к реке и увидел, что лед в пороге движется как-то странно. Часть льдин плыла медленно и словно толпилась в беспорядке, не зная дороги, а часть двигалась быстро, подхваченная невидимой сильной струей.

Точно зачарованный, смотрел Лазарев на движение льдов. Перед ним раскрывалась тайна порога. Охотник постарался запомнить, где лед мчался быстро, свободно и беспрепятственно, и, придя в деревню, объявил:

— Я знаю, как провести барку через порог.

Один купец решил рискнуть. Лазарев повел суденышко там, где была главная струя ледохода. Барка легко проскочила порог. Так наблюдательность помогла Лазареву стать знаменитым лоцманом. Он и его сыновья провели через порог много различных судов.

Этой же старой "лазаревской дорогой" прошел и наш огромный караван, спешивший теперь к устью Подкаменной Тунгуски. Вскоре на каменистом берегу уже можно было рассмотреть высокое и красивое здание с радиомачтами. Загремела якорная цепь, погружаясь в прозрачную, — но желтоватую, как спитой чай, воду Подкаменной Тунгуски, куда повернул наш караван.

Я пошел обедать и занял столик в уютном ресторане, из окон которого виднелась за рекой девственная тайга. На столах, покрытых белоснежными скатертями, были поставлены цветы. Мы ели вкусную янтарную уху из стерлядей. На водах Тунгуски покачивались два самолета. Пилоты и пассажиры обедали, перед тем как вылететь дальше на север. В углу сидели два охотника, их ружья были тут же прислонены к стене, и, наверное, мне удалось бы услышать какой-нибудь интересный рассказ, если бы теплоход не загудел вдруг протяжно и басовито, приглашая вернуться на его борт.

На капитанском мостике появился новый человек — лоцман с густой, окладистой бородой. Он обошел всех и каждого поздравил с началом рейса, добавляя, что вода сейчас стоит очень высоко и караван пойдет в "лучшем виде".

Так начался наш рейс по Подкаменной Тунгуске, одному из крупнейших притоков Енисея: ее длина — тысяча пятьсот семьдесят километров. Теплоход, хорошо справляясь с быстрым течением, продвигался — вперед. Мы с интересом наблюдали причуды вечной мерзлоты. Местами с гористого берега сползал в воду весь почвенный слой вместе с молодым березником, кустарником, мхом и травой. Неровности склона придавали этому "ползущему лесу" совершенно необыкновенный вид.

Опровергая привычное представление о стройных стволах, растущих прямо вверх, тут был какой-то ощетинившийся в разные стороны лес-дикобраз…

Незаметно караван дошел до фактории "Черный остров". Фактория — это небольшой поселок, где житель тайги может продать добытую пушнину и найти все, что ему нужно. Тут обязательно есть склады с товарами, лавка, красный уголок, радиостанция, иногда — доктор, а то и небольшая больница. Тут знают все последние новости, могут дать полезный совет, помочь в беде.

Строения фактории "Черный остров" прилепились на крутом берегу реки, стесненные безбрежным таежным океаном. Караван тотчас окружили "ветки" — легчайшие лодочки, выдолбленные из древесного ствола. Право, индейская пирога по сравнению с ними кажется довольно крупным судном. Плавать на ветке — большое искусство. Достаточно одного неловкого движения — и вы примете холодную ванну. Но в том-то и дело, что хозяева крохотных лодочек никогда не делают этих неосторожных движений. Ветка в их опытных руках кажется почти живым существом, наделенным необыкновенной подвижностью.

Я сошел на берег в ботинках и тотчас вынужден был вернуться обратно. Тут нужны были сапоги! Казалось, что склон так крут, что на нем не могла задержаться даже небольшая лужица воды. На самом деле весь берег сочился бесчисленными струйками, и ноги вязли в самой настоящей топи. Это тоже "шутила" вечная мерзлота. Но о ней речь будет впереди.

На стене бревенчатого дома фактории кто-то растянул для просушки три свежие шкуры. Две шкуры были медвежьи, а третья вызвала жаркий спор. Механик говорил, что это лошадиная шкура; помощник механика утверждал, что шкура принадлежит корове, которую задрали медведи, поплатившиеся за разбой собственными шкурами. Но тут подошел местный житель и разрешил затянувшийся спор.

— Шкурами любуетесь? — сказал он. — Славные были медведи, мы их недалеко от фактории подстрелили. Да и лось попался просто красавец, одни рога чего стоят.

Между тем охотники, объехавшие на своих быстрых ветках весь караван, вытащили свои суденышки на берег и собрались в кружок. Это были кето, таежные следопыты. Черные грубошерстные кафтаны с яркими нашивками были свободны и просторны. Мягкие сапоги из оленьей кожи, простые, легкие и удобные, делали бесшумными шаги охотника. На поясе кето носили ножи в грубых деревянных ножнах, а за поясом — пестро расшитые бисером кисеты из тонкой замши. Несколько не вязалось с их воинственной внешностью то, что мужчины по-женски повязывали головы платками.

Охотники набили крепчайшим листовым табаком здоровенные березовые трубки, обильно украшенные медью, и комары тотчас улетели восвояси. Да что комары! Медведь, и тот обратился бы в паническое бегство от одного дыма доброго десятка трубок, из которых каждая вмещала сразу пригоршню табаку.

Завязалась беседа. Кето, родной язык которых односложен, хорошо говорят по-русски. Родословную этого небольшого народа надо искать у древних обитателей долины верхнего Енисея. Кето переселились на север позже других племен. В предании об Осиновском пороге скрыто зерно истины. На севере у кето нет родственников. Наиболее близкий им народ — аринцы, или арины, жили далеко на юге и давно уже исчезли с лица земли. Последний аринец умер двести лет назад.

Один крупный исследователь народов Сибири раньше писал о кето:

"Эта группа охотников, совершенно обнищавшая, утратила свой национальный характер, обезличилась вконец и стала на грань определенно выраженного вымирания".

Посмотрел бы этот исследователь на кетские охотничьи колхозы, на школы, в которых учатся дети кето, на здоровую, сильную молодежь, которая уезжает учиться в Ленинградский институт народов Севера, чтобы снова вернуться на родную реку для больших и славных дел!

Кето — искусные охотники и не менее искусные рыболовы. Они очень любят рыбу, и перед гостем, заглянувшим к ним на огонек костра, тотчас появится рыба во всех видах — соленая, вяленая, сушеная, вареная, жареная. Появятся и пресные лепешки, испеченные прямо в горячей золе. Легкая, изящная посуда из коры березы, забавные игрушки, вырезанные из дерева, красивые вышивки, наконец кисеты, затейливо украшенные бисером, говорят о склонности кето к ремеслам. Но главное занятие таежных следопытов — охота.

Об охоте они могут говорить часами. Я едва успевал делать заметки в записной книжке, когда мои собеседники принялись рассказывать о белке и ее повадках.

Белка, по их словам, устраивает гнездо из мелких сучьев, мха, пуха и перьев, иногда делая в нем два отверстия — сверху и сбоку, чтобы в случае нападения какого-либо врага можно было ускользнуть через запасный выход. Впрочем, белка не очень большая домоседка и, отправляясь в поисках корма в далекое путешествие, часто не возвращается к гнезду.

— Слушай хорошо, — говорил, дымя трубкой, один охотник, а другие кивали головой в знак согласия с его словами. — Когда шибко большой мороз, белка вдет к другой белке. Собираются три, пять, десять белок. Понимаешь? Сидят в дупле, греют друг друга.

Вот, наверное, забавная картина — беличье общежитие!

— Белка плавает хорошо, — продолжал охотник. — Тунгуску может переплыть. Когда плывет, хвост кверху держит. Если ветер, волны, хвост намок — пропал, однако, зверь. Вода его сразу хватает, топит…

Белка любит кедровые орехи, но ест также семена лиственницы, грибы, лакомится ягодами, яйцами, молодыми побегами растений. Оказывается, этот милый зверек не брезгует и мелкими птичками. На зиму белка запасает орехи и шишки в дуплах деревьев, раскладывает на ветках и пнях грибы, стараясь выбрать такие места, которые не заносит снегом. Если на лакомые кедровые орехи неурожай, белка вынуждена довольствоваться семенами сосны. Но свежие сосновые шишки очень смолисты, и с ними много хлопот. Начиная зимовку, зверек сначала съедает те запасы, которые расположены подальше, а потом, в середине зимы, питается из своих ближайших "кладовых".

Белка, по мнению кето, очень "проста" по сравнению с другими четвероногими. Ее можно ловить ловушками, кладя для приманки поджаренные грибы. Но чаще всего охотники "добывают" белку ружьем.

За ценным зверьком обычно охотятся поздней осенью и ранней весной. Охотники уходят в тайгу с собаками. Пес, обнаружив белку, загоняет ее на дерево и поднимает лай. Подходит охотник и смотрит, где притаился зверек. Если белка запряталась в дупло, то он стучит топором по дереву. Чаще всего зверек в испуге выскакивает на ветку. В мороз охотник не стучит, а ждет притаившись. Белка не может неподвижно сидеть на холоде, мороз подмораживает ей пятки. Чтобы не замерзнуть, она начинает двигаться, обнаруживает себя и гибнет под пулей. Белка "крепка" на рану. Поэтому охотники стараются попасть ей точно в голову. Тогда и шкурка останется цела и лишнего заряда тратить не надо.

…До следующей фактории — Суломая — было несколько километров. Когда караван причалил к берегу, я не поверил своим глазам: среди встречавших был хорошо запомнившийся мне охотник из фактории "Черный остров". Он махал нам рукой, как старым знакомым, и широко ухмылялся. Оказывается, за полчаса до отхода каравана проворный кето сел в ветку и легкими, точными ударами весла погнал ее вверх по реке. К нашему приходу он уже успел рассказать суломайцам все новости, которые узнал на караване.

Суломай расположен на высоком берегу. Сверху видна светлая, гибкая полоса реки, убегающей между гор. В Суломае построена большая таежная школа. Красный флаг развевается над ней. Кругом торчат пни столетних лиственниц, кедры подступают к ней чуть не вплотную; рядом, под берегом, глухо шумит на камнях ворчунья-река.

В просторный, светлый класс школы зимним утром собираются ребята, ничего, кроме берега своей реки, не видевшие, и с увлечением решают задачу о том, где встретятся два поезда, более скорые, чем олени. Что такое поезд, они знают только по картинкам и по рассказам своего учителя. Учитель-кето — бывший охотник. Он учился в Ленинграде и повидал многое. Как почти везде на Севере, дети живут при школе, в общежитии, а во время каникул плавают в ветках, бродят с отцом по тайге или помогают матери выделывать звериные шкуры.

В Суломае я увидел охотника, которого знает вся Тунгуска. Говорят, что ему чуть ли не сто лет. Так ли это, он и сам не знает: ведь у кето никогда не было метрических книг. Во всяком случае, он помнит все сказки и предания кето, изучил все повадки лесного зверя, до сих пор ходит по тайге на лыжах и с одного выстрела снимает белку, притаившуюся у макушки сосны.

Представьте себе крутой обрыв, догорающий в горах багровый закат, вереницу барж на потемневшей реке, кажущихся сверху простыми лодками, и сухощавую фигуру, оперевшуюся на старинное ружье да так и застывшую. Изрезанное бороздами глубоких морщин, коричневое от солнца и ветра лицо совершенно неподвижно, словно его вырезал из твердого темного дерева неизвестный скульптор. Даже пестрый платок, закрывающий шею и завязанный по-женски узелком под подбородком, не делал старого охотника смешным. Казалось, что на берег Тунгуски пришел оживший герой увлекательного романа Фенимора Купера. Впрочем, если бы описать жизнь старого следопыта сибирской тайги, вероятно, получилась бы повесть более захватывающая, чем роман из жизни обитателей девственных лесов за океаном.

Старый охотник смотрел на караван, который привез много нужных товаров в его родную тайгу. Довольный, он неторопливо достал обгоревшую трубочку, закурил, глубоко, с наслаждением затянулся и неторопливо начал спускаться с яра — туда, где грузчики таскали мешки с мукой.

Подкаменная Тунгуска, река таежных следопытов, дика, капризна и прекрасна. Можно часами любоваться игрой ее струй, бесчисленными водоворотами, сбегающими с гор потоками ледяной воды. Все здесь ново для взора, ничто не повторяется. Желтые воды несут хлопья ослепительной белой пены. Пена рождается на порогах верховьев, на многочисленных перекатах, в стремнинах притоков. Достаточно судну подойти к берегу, как пространство между бортом и прибрежными камнями забивается пеной так, что вода совсем исчезает под этим легким, призрачным покровом.

А берега! Вот к самой воде выходят жилы розового кварца. Потом тянется темный обрыв, поросший буроватыми лишайниками, скользкий, холодный, весь в подтеках почвенных вод. Еще немного — и скалы отступают от реки. Поросли разных мхов и лишайников придают их склонам чудесный бирюзовый оттенок. Но все это ничто по сравнению с знаменитыми тунгусскими "Щеками".

…Штурман разбудил меня на рассвете:

— Вставай! "Щеки" проходим!

Я быстро оделся и выбежал на мостик. Было прохладно и тихо, даже таежные птицы еще спали.

Прямо перед носом судна, в сероватой мгле, вырисовывалась крепость с бастионами, башенками, зубчатыми стенами, перекидными мостами.

Ну и чудеса!

Поворот — и крепость уступила место частоколу высоких столбов, состоящих из каменных ковриг, как бы положенных рукой великана одна на другую. Потом появилась колоннада отшлифованных водой и ветром каменных "пальцев". Очертания скал менялись каждую минуту. Мы видели старика, собирающуюся взлететь птицу, верблюда. Видели беспорядочное нагромождение огромных каменных обломков. Когда наконец взошло солнце, фантастичность очертаний исчезла, зато картина дополнилась яркими красками. Цвет скал менялся — от оранжевых пятен сурика до темнобурых оттенков.

"Щеки" — узкое и извилистое ущелье, в котором Тунгуске очень тесно. Ангарские пороги состоят с тунгусскими "Щеками" в самом близком родстве. Ведь и Ангара, и Подкаменная Тунгуска, и их старшая сестра — Нижняя Тунгуска пересекают все то же огромное Средне-Сибирское плоскогорье. Горные гряды, образующие дороги и ущелья на этих реках, состоят из тех же сибирских траппов — изверженных раскаленных пород, образовавших после остывания колоссальную глыбу плоскогорья. Есть на земном шаре, кроме Сибири, лишь одно место, где можно наблюдать такое же грандиозное явление вулканизма — это Деканское плоскогорье в Индостане. Сибирские траппы чаще всего состоят из очень твердой горной породы — диабаза. Но всесильное время добралось и до них. "Щеки" — это прекрасный памятник деятельности могучих созидателей и разрушителей — солнца, воды, ветра, мороза, может быть не менее прекрасный, чем красноярские "Столбы". Мы любовались скалами до тех пор, пока они не скрылись за кормой.

Едва наш теплоход подошел к берегу, на котором расположена фактория Кузьмовка, как из-за дальнего мыса показался силуэт небольшого суденышка. В огромный капитанский бинокль можно было различить илимку, плывущую вниз по реке. Через полчаса илимщики причалили к берегу немного повыше каравана.

В трюме илимки, где бойко потрескивала железная печь и пахло жареным, сидели несколько мужчин, женщин и подростков. Разный домашний скарб придавал илимке удивительно одомашненный, жилой вид. В углу, у швейной машины, притулилась молодая женщина и шила детское платье.

Кто и куда плыл в этом ноевом ковчеге? Самый молодой пассажир — пионер-эвенк Копкон — ехал в Артек. Можно представить, какое увлекательное путешествие ему предстояло и как широко распахнутся перед ним, таежным мальчуганом, двери огромного и незнакомого, но ласкового и приветливого мира! Среди пассажиров илимки были также два охотника, возвращавшиеся с промысла, молодая учительница, ехавшая в отпуск, и комсомольский работник. Последний был крепким, ладно скроенным молодцом. Густой коричневый загар, потрескавшаяся на руках кожа, давно не стриженные волосы делали его похожим на рыбака или охотника. Я вскользь заметил ему об этом. Он искренне расхохотался.

— На охотника, говоришь, похож? Что же тут удивительного? Тайга наша велика, просторы ее не меряны. Здесь ведь за сто-двести верст запросто ездят друг к другу в гости чай пить. И непогода не пугает, и бездорожье нипочем. А бывает так, что по делу в какой-нибудь отдаленный район нужно добираться верст за пятьсот. Зимой спишь прямо у костра, в спальном мешке — гостиниц для командированных в тайге пока еще не построено. Сам управляешь оленьей упряжкой и сам ловишь оленя арканом. Сам ищешь дорогу там, где ее и в помине нет. Ну, а летом уж никак не обойдешься без ветки, благо в реках у нас недостатка не ощущается. Первое время, пока управлять ею не научишься, накупаешься досыта.

Это легко было себе представить!

— Теперь перейдем к другой стороне вопроса, — продолжал он. — Не будешь же брать с собой в дорогу мешки с продовольствием? Ясно, не будешь — тяжело, маятно. Берешь ружье, крючки. Остановился у озера, рыбы наловил — значит, уху хлебать будем. Вот ты говоришь, что я похож на охотника. Так ведь я и есть охотник. Увидел белку — моя! Увидел глухаря — мой! Не буду хвастать, но если медведя встречу — тоже с дороги не сверну.

Тут он хлопнул меня по колену так, что заныла вся нога. Тяжела была рука у моего собеседника, тяжела и крепка! Да ведь такой она и должна быть у человека, живущего на реке таежных следопытов.

* * *

Желтые воды Тунгуски несут уже целые островки пены. Река совсем сузилась. От устья нас отделяют триста километров. Близок Большой порог. Здесь мы должны сгрузить оставшиеся товары.

Караван подошел к порогу в сумерки. У берега стояла флотилия остроносых илимок. Их было, вероятно, штук тридцать. Выцветшие флажки-флюгеры на мачтах смотрели в одну сторону. Паутина снастей опутывала мачтовый лес. На крышах илимок лежали паруса, шесты, весла, веревки. Плечистые грузчики уже дожидались здесь нашего прихода. Всюду мерцали огоньки костров, слышались песни, пиликанье гармошки.

До Большого порога грузы доставляются на пароходах. Здесь их перегружают на илимки. Катера тянут илимки вверх по реке. Хорошо, если дует попутный ветер, — тогда илимщики ставят паруса. Но река извилиста, и попутный ветер через несколько километров пути может стать боковым и даже встречным. Бывали случаи, когда рано нагрянувшая зима заставала караваны в дороге.

Пока караван разгружался, было решено сделать разведку порога. С борта спустили сильный моторный катер, и мы отправились.

Сначала катер шел довольно быстро, но чем ближе подвигались мы к порогу, тем медленнее уходили назад каменистые берега. Волны, катящиеся через огромные подводные камни, били в борт, дождем брызг обдавали катер.

— Попали под душ, — проворчал механик. — Эх, соорудить бы здесь гидростанцию! На всю тайгу хватило бы тока.

Течение становилось все свирепее. Наконец наступил такой момент, когда катер остановился на месте. Напрасно мотор захлебывался на предельных оборотах. Катер дрожал, пена летела из-под кормы, но продвинуться вперед нам не удалось ни на метр. Да, нелегко поднимать через такой порог илимки! И не зря для этого соединяют вместе силу мотора, искусство лоцмана и ловкость илимщиков, которые идут по берегу, держась за длинный канат и в трудную минуту помогают катеру.

Вернувшись на судно, мы застали там веселое оживление. На корме толпились матросы, кочегары, рулевые. Посредине сидел здоровенный пес, заманенный кем-то на судно. Он поджал пушистый хвост и трусливо озирался. Причиной столь недостойного поведения собаки оказался боров Борька, наш живой запас свежего мяса. Его давно собирались зарезать, но откладывали эту операцию со дня на день: хватало рыбы, которую повар покупал на факториях. Боров разжирел и обнаглел необыкновенно.

Вот и теперь, видя, что пес его побаивается, он с воинственным хрюканьем двинулся в атаку. Тут случилось то, чего мы никак не ожидали. Жалобно взвизгнув, пес бросился к борту и, легко перемахнув через него, поплыл к берегу. Хохот и ядовитые замечания по поводу храбрости знаменитых тунгусских собак сопровождали это бесславное отступление. Выскочив на берег и основательно встряхнувшись, пес бросился к пожилому грузчику. С теплохода тотчас закричали:

— Эй, дядя! Твой волкодав от борова обежал! Такой собаке камень на шею да в воду!

Хозяин пса не на шутку обиделся:

— Эх, вы! Я с ним на медведя хаживал. Собака таежная, отродясь свиней не видела, не знает, что это за живность такая, — ну и оробела…

Работа у Большого порога шла день и ночь. Наконец последний мешок муки, предназначенной к разгрузке, оказался на берегу. Мы тронулись в низовья, к выходу на Енисей.

К этому времени Подкаменная Тунгуска ожила по-настоящему. Гудки то и дело будили эхо в горах. Шли пароходы, с трудом тащившие против течения тяжело нагруженные тупоносые баржи. По притоку Тунгуски — речке Бельмо — эти баржи должны были дойти до пристаней золотых приисков. Опасаясь неожиданного столкновения, капитан давал перед каждым поворотом реки два гудка, призывающих к осторожности встречные пароходы.

Очевидно, шум и оживление на реке вывели из душевного равновесия даже самых спокойных обитателей притунгусских лесов.

После обеда на палубе раздался топот ног и какие-то крики. Оказалось, что на берег вышел большой медведь. Он стоял около воды и наблюдал за движением судна. Кто-то выстрелил из мелкокалиберной винтовки. Зверь и ухом не повел. Постоял еще немного, тряхнул косматой башкой и лениво побрел прочь, в тайгу.

Спуск по реке происходил куда быстрее, чем подъем, и вскоре мы снова оказались в устье Подкаменной Тунгуски. Все поздравляли друг друга с благополучным окончанием рейса. Но мне было жаль, что теплоход не мог пройти вверх по реке за Большой порог, в те места, где сорок лет назад случилось одно удивительное происшествие.

…Утром 30 июня 1908 года в пассажирском поезде, шедшем близ города Канска по Великому Сибирскому пути, услышали вдруг страшный грохот. Не понимая, что произошло, машинист поспешил остановить состав. Пассажиры, выглянув в окна, увидели огненный след на небе.

В тайге за многие сотни километров к северу от Канска охотники-эвенки в ужасе упали на землю; они тоже увидели в небе огненный шар, похожий на мчащееся солнце.

На огромном протяжении сибирских просторов удивительное явление наблюдали тысячи людей. Огненный вихрь промчался при тихой, ясной погоде. Люди слышали несколько мощных ударов, слышали ни с чем не сравнимый грохот. Воздушная волна невероятной силы ломала, точно спички, столетние деревья, валила заборы, "выжимала" воду из рек. Обезумевший скот мчался по улицам. В домах лопались стекла.

После того как все стихло, над землей где-то далеко на севере поднялся огромный столб дыма. Там начался сильный пожар.

Так рассказывали очевидцы. Но очевидцы могли напутать, преувеличить. Ученые решили обратиться к показаниям приборов. Оказалось, что приборы всех сейсмических станций мира (то-есть научных станций, занятых изучением землетрясений) отметили, что утром 30 июня происходили сильные подземные толчки где-то вблизи Подкаменной Тунгуски. Приборы дважды отметили воздушную волну неведомого взрыва: она два раза обежала вокруг нашей планеты.

После происшествия на Подкаменной Тунгуске жители юга страны могли впервые наблюдать белые ночи. Академик Полканов записал в дневнике: "Небо покрыто густым слоем туч, льет дождь, и в то же самое время необыкновенно светло. Настолько светло, что на открытом месте можно довольно свободно прочесть мелкий шрифт газеты. Луны не должно быть, а тучи освещены каким-то желто-зеленым, иногда переходящим в розовый, светом".

Ученые высказали мысль, что на Подкаменной Тунгуске упал небесный гость — огромный метеорит.

Сначала катастрофа в Сибири взволновала умы. Газеты опубликовали приукрашенные рассказы пассажиров поезда. В глухих сибирских деревнях ходили слухи о "конце света", распространялись всяческие суеверия.

Но прошло немного времени, и о "тунгусском диве" стали забывать. Район, куда упал метеорит, был дик и почти недоступен. Царское правительство отказалось снарядить туда экспедицию, считая это нестоящим делом. Постепенно даже стали поговаривать, что вообще никакого тунгусского метеорита в природе не существовало. Легенды давно уже перемешались с правдой, и вся история передавалась с такими фантастическими подробностями, что те, кому приходилось слушать ее впервые, только с сомнением покачивали головой.

И все же нашелся ученый, который решил во что бы то ни стало разгадать тайну сибирской тайги. Это был Леонид Алексеевич Кулик. Он заведовал метеоритным отделом Минералогического музея Академии наук. Среди экспонатов этого музея явно нехватало хотя бы маленького осколка тунгусского метеорита…

Но что же такое метеориты вообще? В межпланетном пространстве носится бесконечно много камешков и пыли, которую называют космической. Вот в темном осеннем небе "упала звезда". Это небольшой небесный камень влетел с огромной скоростью в земную атмосферу, раскалился от трения о воздух и вспыхнул, обратившись в пар. А если небесный камень — метеорит — достаточно велик, то он лишь нагревается от трения, но не успевает сгореть и, оставляя огненный хвост, падает на землю, чаще всего в виде нескольких обломков, весящих иногда десятки и даже сотни килограммов. Тот метеорит, который, судя по всему, упал в Сибири, был метеоритом-великаном. Его изучение представляло особенный интерес.

И вот в путь отправилась первая в истории отечественной науки метеоритная экспедиция. Был голодный 1921 год. Советское правительство дало Кулику денег, вагон, выкроило из скудных запасов продовольствие. Экспедиция начала работу с Канска — оттуда, где пассажиры поезда некогда видели из окон огненный след метеорита — и шаг за шагов проверила все рассказы о его падении. Следы вели в верховье Подкаменной Тунгуски. Там, говорили охотники, небесный огонь выжег огромные пространства тайги. Туда надо было проникнуть во что бы то ни стало.

Но Кулику удалось это сделать лишь в 1927 году.

Он решил преодолеть таежные дебри зимой: в мороз легче пройти через болотные трясины, буреломы и лесные гари. По зимней дороге экспедиция без особенных трудов добралась до села Кежмы на Ангаре. Дальше вели лишь оленьи тропы. Наконец ученый достиг высокого берега реви Подкаменной Тунгуски, где расположились постройки фактории Ванавара.

Теперь цель казалась близкой. Ученый попытался проникнуть дальше на север верхом. Но лошади вязли в глубоком снегу, вьюки рвались о сучья, за день удавалось пройти всего несколько километров.

"Терпение, — сказал себе Кулик, — терпение! Надо вернуться на факторию и найти другие средства для похода".

Второй поход состоялся на лыжах и оленях. Приходилось прорубать дорогу в зарослях, ночевать на морозе, греясь у костра. Чем дальше шла маленькая экспедиция, тем больше следов катастрофы попадалось на ее пути. В конце марта путешественники вступили в зону бурелома. Весь крупный лес на возвышенности был повален в одну сторону: это сделала воздушная волна. И вот Кулик достиг вершины безыменного хребта.

"Ошеломляющая картина открылась передо мной на горизонте к северу, — вспоминал он потом. — Тайга, не знающая полян тайга расступилась там в стороны, чуть не на сто двадцать градусов по горизонту, и мощные цепи белоснежных гор, без признаков какой бы то ни было растительности, засверкали под яркими лучами апрельского солнца, отделенные от меня десятками километров покрытого мелкой порослью плоскогорья. А вправо и влево по горизонту синела бесконечная, сплошная, могучая тайга".

И тут спутник Кулика, эвенк-охотник, молвил, показывая на белые горы:

— Там, сказывают, он лес валил во все стороны и все палил, досюда палил, а дальше огонь не ходил.

Кулик вздрогнул. Конечно, "он" — это небесный огонь, метеорит… Эвенк подтвердил предположения ученого. Все ясно: на далеких горах нет леса потому, что метеорит сжег его. Значит, центр падения небесного гостя где-то недалеко, где-то около гор, похожих издали на белоснежные сахарные головы. Скорее туда!

Но тут возникло неожиданное препятствие: эвенки наотрез отказались сопровождать ученого. Место, куда он хотел проникнуть, считалось проклятым, заколдованным. Не помогли никакие уговоры.

Что делать? Кулик стал тщательно изучать карту. Выходило, что около белоснежных гор должна быть речка Хушмо. Зима кончалась, а весной проникнуть в глубь тайги без дорог можно было только по рекам. Кулик решил снова вернуться в Ванавару, чтобы быстро подготовиться к речному походу.

И вот подготовка закончена. Проваливаясь по пояс в подтаявшем снегу, экспедиция идет к речке Чамбэ. Здесь из бревен сделали два плота: один — для коня, другой — для разного багажа. Стали ждать ледохода. Наконец речка вздулась и понесла плоты вместе со льдинами. Не раз путешественники промокали до костей, прежде чем достигли того места, где Чамбэ впадает в Хушмо. Теперь настало самое трудное: надо было подниматься против течения этой бурной реки. Конь с трудом тащил маленький плотик. Кулику и его спутникам приходилось топорами прокладывать путь через "завалы" — настоящие плотины из древесных стволов, вырванных половодьем и застрявших где-нибудь в узком или мелком месте.

Уже более двух недель продолжался этот мучительный путь. Все чаще стали попадаться следы бурелома. Но Кулик не видел главного — той цепи странных белоснежных гор, которая однажды открылась его взору. Каждое утро, пока в лагере готовили завтрак, ученый устало брел на окрестные холмы, забирался на высокие деревья — и все тщетно!

Но настойчивость всегда побеждает. Настал час, когда остроконечные голые горы вдруг оказались совсем близко. Они изменились, позеленели, но это были те самые горы. Кулик разбил лагерь и принялся обследовать местность.

Оказалось, что лысые горы окружают сильно заболоченную котловину. Кулик начал ходить по хребтам, всюду замечая, в какую сторону обращены вершины поваленных деревьев. И вот что становилось ему все яснее: деревья повалены так, как будто мощная воздушная волна расходилась именно из котловины, сокрушая все на своем пути. Значит, метеорит упал где-то посреди этой котловины.

Кулик хотел продолжать поиски, но маленькая экспедиция, давно уже сидевшая на голодном пайке, подбирала последние крохи. Путники все чаще поглядывали на "неприкосновенный запас" — исхудавшего от непосильной работы коня.

В тот день, когда кончился хлеб, таежники погрузили свой багаж на плот и отправились по рекам Хушмо и Чамбэ на Подкаменную Тунгуску, а оттуда на Енисей.

Вскоре ученый мир услышал первое достоверное известие о том, как выглядит место падения метеорита. Казалось, еще немного — и тайна небесного гостя будет окончательно разгадана. Когда падает большой метеорит, воздух не может резко снизить скорость его движения, и, врезавшись в землю со страшной силой, он взрывается, разбрасывая осколки. Оставалось обнаружить эти осколки.

Осенью 1928 года в газетах появились тревожные заголовки: "Где Кулик?", "Безрезультатные поиски ученого"… Дело в том, что Кулик снова отправился на Подкаменную Тунгуску и достиг района падения метеорита. Тут на маленькую экспедицию обрушилась беда: один за другим заболели ее участники. Оставалось бросить собранные коллекции и возвращаться. Но Кулик поступил иначе: он отправил больных товарищей, а сам остался в тайге, чтобы докончить работу. Остался один, без запасов продовольствия, без помощников.

Долгое время от ученого не было никаких известий. Академия наук решила снарядить экспедицию на помощь Кулику. Другую экспедицию отправил журнал "Всемирный следопыт". Уже глубокой осенью эвенки провели отряд к месту, где начинался бурелом. Еще несколько часов — и экспедиция встретила Кулика, истощенного, ослабевшего, но бодрого и неунывающего. У него кончались продукты, и последние дни ученый питался мясом белок. К населенным местам экспедиция возвращалась уже в сорокаградусные морозы. Помощь в тайгу пришла во-время!

И ведь этот удивительный человек, рисковавший жизнью ради науки, был вовсе не молод: ему шел пятый десяток, за его плечами была революционная работа, заточение в крепости, фронтовая, окопная жизнь, многолетние скитания в поисках метеоритов.

Год сменялся годом. Тайна тунгусского метеорита по-прежнему не давала покоя ученому. Еще одна экспедиция. Еще одна. Незадолго перед войной знаменитого охотника за метеоритами можно было встретить на улицах ангарского села Кежмы. Высокий, сутуловатый, он шагал, стуча тяжелыми дорожными башмаками. На голове у него была тюбетейка, а в руках кожаный шлем летчика. Глядя через очки своими добрыми глазами, он говорил знакомым:

— Вот, собираюсь полетать над своим метеоритом.

И верно, тунгусский метеорит был "его" метеоритом, его мечтой, его целью. Ученый говорил о нем тепло и проникновенно, как говорят о чем-то дорогом, близком. Два лета самолет, на борту которого находился профессор Кулик, кружил над буреломом. Теперь удалось составить точный фотоплан места падения. Если бы удалось еще найти осколки!..

Но осколки так и не были найдены. Леонид Алексеевич Кулик не смог продолжать поиски. Когда началась Отечественная война, он подал заявление о вступлении в партию и ушел добровольцем на фронт. Ему было тогда почти шестьдесят лет, но он шел в атаку рядом с молодыми солдатами. Вражеская пуля ранила его. Рана оказалась смертельной…

Метеориты летят к нам посланцами далеких, загадочных миров. Это гости из Вселенной. Люди науки, отдающие лучшие годы жизни поискам и изучению метеоритов, помогают разгадывать великие тайны природы.

Путь советского ученого через глухую, болотистую тайгу у Подкаменной Тунгуски был путем к познанию звезд. Этим путем идут сейчас другие.

Та часть Енисея, которая заключена между устьем Подкаменной Тунгуски и устьем Нижней Тунгуски, едва ли не самая неинтересная для путешественника. Берега однообразны. Еще не кончился лес, но и не началась тундра. Все вокруг точно слиняло. Кажется, что караван движется мимо одних и тех же берегов.

Река вступила здесь в пределы бывшего Туруханского края — гибельного края царской ссылки.

Царь хотел превратить Туруханский край в огромную тюрьму. Тут давили все живое, старались сделать побережье Енисея мертвым, пустынным, наводящим тоску и отчаяние. Тяжело дышалось здесь постоянным жителям, родившимся и выросшим среди суровой природы. Что же тогда говорить о тех, кого царское правительство ссылало сюда на долгие годы!

Представьте себе путь этих людей. После одиночных тюремных камер их гнали по этапам в кандалах или везли за решеткой в арестантском вагоне в Сибирь. Долгой и мучительной была эта дорога. Ничего еще, если ссыльный успевал добраться до Енисея летом: тогда его хоть не держали несколько месяцев до навигации в каменном мешке красноярской тюрьмы, а сразу отправляли дальше, на север.

Вагон сменялся трюмом вонючей баржи, куда едва проникал свет. Затхлая вода плескалась под настилом на дне. Сыро, душно, тесно. Немногим лучше было и тогда, когда ссыльного отправляли вниз по реке в лодке. Величественный Енисей, суровая краса его берегов сначала успокаивали подневольного путешественника. Жандармы, развалившиеся в лодке, казались такими жалкими, ничтожными и бессильными в этом царстве бескрайных вод и бездонного голубого неба. Но чем дальше на север, тем труднее становилось плаванье.

Под осень ледяной, пронизывающий ветер с океана терзал ссыльного, тщетно кутавшегося в ветхое пальто или пиджак. Холодные волны заливали лодку. Кружился в воздухе снег — предвестник унылой полярной ночи.

Но вот наконец и село Монастырское. Ссыльного выводят на крутой берег. Оглянувшись вокруг, он видит белую церковь, приземистые серые дома, разбросанные довольно беспорядочно, тротуары из досок над топкой грязью, длинный, напоминающий барак, дом полицейского управления, обугленные срубы, оставшиеся после недавнего пожара. По песчаному косогору над Енисеем — землянки ссыльных. Там, где в Енисей впадает Нижняя Тунгуска, — крытые берестой чумы остяков. Пустынно и дико вокруг. Только парус рыбака на бескрайных водных просторах оживляет эту безрадостную картину.

Но далеко не всех ссыльных оставляли в Монастырском. Это казалось царскому правительству слишком опасным. К тому же, живя в одном месте, ссыльные могли поддерживать, ободрять друг друга. Это тоже никак не входило в расчеты царских жандармов. Ведь они-то добивались того, чтобы сломить дух и волю ссыльного, подорвать его здоровье, сделать Туруханский край его могилой.

Поэтому наиболее опасных революционеров отправляли из Монастырского по глухим деревушкам — станкам. Там они должны были жить почти в полном одиночестве. Ни газет, ни книг, ни друзей. Нередко уже к середине бесконечной полярной ночи кончался керосин, и чуть не круглые сутки приходилось сидеть либо в полутьме, либо при свете лучины, слушая, как где-то с грохотом трескается от лютого мороза промерзшая земля.

Вокруг расстилалась снежная равнина. Глубокие сугробы подступали к самому порогу избушек. Лишь северное сияние озаряло временами темный небосклон.

Конечно, у многих, попадавших в Туруханский край, немедленно возникала мысль о побеге. Бежать, скорее бежать из этих гиблых мест, пока еще есть силы, пока простуда, недоедание и болезни не унесли здоровья! И сначала ссыльному кажется, что бежать не так уж трудно. Стражник живет в отдельной избе. Жители станка с утра до ночи заняты тяжелым трудом — им не до ссыльного. Кругом сколько угодно укромных мест, где можно первые дни переждать погоню.

Но на самом деле бежать из туруханской ссылки было почти невозможно. На севере ждала неизбежная голодная смерть в безлюдной тундре. На восток и запад простирался океан непроходимой тайги, где бродили лишь хищные звери. Тут не было не только дорог, но и троп. Непосилен был одинокому путнику, не знающему законов таежной жизни, путь через эти дебри, где во многих местах не ступала еще нога человека. Оставалась одна дорога — Енисей. Но здесь не дремала полиция. У крутых берегов, где не было обходных путей, устраивались засады. У Осиновского порога, который не могла миновать стороной ни одна лодка, всегда стояли наготове быстроходные моторки. Полицейский кордон в Ворогове проверял всех плывущих и идущих вверх по реке, немедленно задерживая того, кто казался хоть сколько-нибудь подозрительным.

Отчаяние и безнадежность овладевали ссыльными, когда они убеждались, что побег невозможен. Неудивительно, что один из первых туруханских ссыльных, декабрист Шаховский, сошел с ума. Многие кончали жизнь самоубийством. Были и такие, которых ссылка делала калеками на всю жизнь.

Гиблую "Туруханку", как называли ссылку на север Енисея, могли стойко, с честью вынести лишь люди могучего духа, могучей силы воли, непоколебимой веры в светлое будущее.

Такие люди были. В туруханскую глушь они пришли борцами, не сложившими оружия, Они и здесь тысячами невидимых нитей оставались связанными с народом и в народе черпали силу и бодрость.

Это были большевики.

В июне 1913 года в Монастырское был доставлен один из крупнейших организаторов большевистской партии, Яков Михайлович Свердлов — "товарищ Андрей". По ухабистой дороге его повезли через тайгу, туда, где на высоком каменистом берегу Енисея прилепилось несколько низеньких, старых изб. Это был станок Сели-вановский.

Свердлов поселился в комнате с двумя подслеповатыми окнами, с нависшим над головой потолком. Здесь Якову Михайловичу предстояло жить долгие месяцы, не встречаясь с товарищами по революционной работе, жить в отрыве от мира.

В Туруханский край был вскоре после Свердлова выслав товарищ Сталин. В Краткой биографии товарища Сталина рассказывается:

"23 февраля 1913 года Сталин был арестован на вечеринке, устроенной Петербургским комитетом большевиков в зале Калашниковской биржи. На этот раз царское правительство высылает Сталина в далекий Туруханский край на четыре года".

Товарищ Сталин сначала жил под надзором полиции в станке Костино.

Это было крохотное селение на берегу Енисея, в нескольких десятках километров от Монастырского.

Угрюмая, заболоченная тайга подступала к избам рыбаков. Станок был так мал и глух, — что пароходы около него почти никогда не останавливались. Зимой пурга заметала тропы, и только столбы дыма, поднимавшиеся в морозном воздухе, напоминали о том, что среди снегов здесь живут люди.

Поселив товарища Сталина в Костино, царские жандармы не успокоились. Они не были уверены, что им удалось лишить товарища Сталина возможности вести революционную работу. Аресты, тюрьмы, ссылки, следовавшие друг за другом, до сих пор не дали никакого результата. С 1902 до 1913 года товарищ Сталин арестовывался семь раз, был в ссылке шесть раз, бежал из ссылки пять раз.

Царские опричники боялись, что товарищ Сталин бежит и из Туруханского края.

Департамент полиции особо предупредил енисейских жандармов, что находившиеся в то время за границей представители большевистской партии во главе с Лениным готовят побег из ссылки Сталина и Свердлова.

Вся полиция и жандармерия были поставлены на ноги. Из Петербурга в Красноярск, из Красноярска в Туруханский край полетели телеграммы, депеши, запросы.

Департамент полиции требовал, чтобы енисейское губернское жандармское управление "ввиду возможности побега из ссылки и возвращения к прежней партийной деятельности" товарища Сталина приняло все "меры к воспрепятствованию" такому побегу. Начальник жандармского управления с тревогой сообщил губернатору, что Сталину и Свердлову переведены уже деньги для организации побега. Губернатор засыпал телеграфными распоряжениями туруханского пристава. За все время существования туруханской ссылки царское правительство не боялось так панически побега ссыльных, как на этот раз!

В начале 1914 года жандармы перевели товарища Сталина в станок Курейку, к самому Полярному кругу.

Более заброшенный, отдаленный, забытый станок, чем Курейка, трудно было себе представить. Здесь за товарищем Сталиным должен был неусыпно следить специальный стражник.

У самого Полярного круга, в Курейке, товарищ Сталин проводит 1914, 1915 и 1916 годы. "Это была самая тяжелая политическая ссылка, какая только могла быть в глухой сибирской дали", говорится в Краткой биографии товарища Сталина.

В туруханской ссылке находился также пламенный большевик Сурен Спандарьян, работавший вместе с товарищем Сталиным в революционном подполье на Кавказе.

Спандарьян шел в Сибирь по этапам, в кандалах, до крови растерших и изранивших ему ноги. Это был человек удивительной силы воли и мужества. Из красноярской тюрьмы он писал:

"Здесь всякие гнусы и гниды безнаказанно меня едят: все тело исцарапано и окровавлено. Настроение бодрое, веселое, хорошее. Да здравствует жизнь! И мы еще повстанем, нечего унывать".

Сосланный пожизненно в Туруханский край, Спандарьян тяжело заболел. Надрывающий душу кашель сотрясал его тело. Дни его были сочтены. Но до последнего часа этот человек не унывал и находил силы подбадривать других. Он вел большую работу среди ссыльных, устанавливал связи с большевистскими организациями в России. Вместе с товарищем Сталиным Спандарьян писал письма Ленину.

Спандарьяну разрешили выехать из Туруханского края тогда, когда жандармы убедились, что он доживает последние дни. Пламенный революционер скончался в палате красноярской больницы.

Мрачно прошлое Туруханского края. Его называли "краем черных дней и белых ночей" не только потому, что на смену летним ночам с их незаходящим солнцем приходили зимние дни, когда полутьма окутывала землю. Нет, он заслужил это название еще и потому, что в глухих станках, разбросанных по берегам Енисея, люди не жили, а прозябали, влачили черные дни. Это был мертвый край, край-тюрьма. Здесь была страна ледяного безмолвия, которое нарушал лишь неумолчный шум реки, медленно катившей свои холодные волны.

В этих местах творился самый дикий произвол. Кому мог пожаловаться обиженный? Полицейский исправник подкуплен богатеями. До ближайшего города семь дней скачи — не доскачешь. Не захотят кулаки дать тебе хлеба — умирай с голода. Решит скупщик взять пушнину за гроши — отдай, иначе тебя сживут со света. Жестокие здесь были нравы, нестерпимо тяжелой была жизнь.

Эту жизнь наблюдал, с гневом и болью человек, приезжавший в гости к несчастным обитателям берегов Енисея несколько лет подряд. Он не торговал, водки для спаивания доверчивых кочевников с собой не возил, ни на кого не кричал. Он не пытался выманивать пушнину у охотника и рыбу у рыбака. Приезжий лишь расспрашивал обездоленных людей об их жизни, что-то записывал, помогал бедняку чем мог и, сев в свою небольшую лодку, плыл дальше, к океану.

О том, что он увидел во время своих поездок, можно прочитать в написанной им книжке "По Енисею".

Путешественник — его звали Владимир Передольский — рассказал, например, о страшном Ландуре:

"— Ландур? Что такое Ландур? — спросят меня, вероятно, многие. Слово это в говоре инородцев низовьев Енисея означает вислоухого оленя с понуро свешенной головой, и только. Олень — животное кроткое, смирное… Почему же одно слово "Ландур" приводит в трепет не только простодушного дикаря — аборигена страны полуночи, но и смековатого русского, закинутого волею судеб в дебри Туруханского края?"

Оказывается, "Ландуром" прозвали кулака-торговца, закабалившего и разорившего сотни людей. Прозвали его так за понуро свешенную голову с мутными, без выражения глазами. Сам он был высок и жилист, с большим отвисшим брюхом.

— Ландур людей жрет, — говорили между собой жители побережья, — вот у него брюхо и отвисло.

И верно, Ландур не давал спуску ни кочевникам, ни русским. Он сам творил суд и расправу. Рассказывали об одном рыбаке, которому Ландур выколол глаза. Рассказывали о русском батраке, который, сопровождая Ландура в поездке по тундре, провалился в воду. Дело было зимой. Батрак попросил у Ландура сухие бокари — сапоги из оленьего меха. Но тот вытолкал его в шею и приказал итти дальше. Батрак пошел и отморозил обе ноги.

Однажды Ландур убил мерзлой, твердой, как камень, рыбой заспорившего с ним рыбака. В тундре думали, что на этот раз злодею не уйти от суда. Но Ландур дал взятку полицейским и остался безнаказанным. Он не только спаивал и обманывал народ, но и грабил среди бела дня. Приедет, например, к кочевнику и кричит:

— Отдавай долг, бездельник!

А тот не только ничего Ландуру не должен, но и видит-то его в первый раз. Ландур этим нимало не смущен.

— Раз ты не должен, значит отец твой был должен, — орет он и приказывает своим подручным отбирать у несчастного пушнину, ловить его оленей.

"Жутко становится, — написал в своей книге Передольский, — при подобных рассказах, безысходно жутко; действительно, начинаешь сознавать, что находишься "в странах полуночи", в тех странах, где тьма и все совершающееся в ней властно царят над светом и правдой. С суровым климатом, с лишениями, с невзгодами, со всеми ужасами полярного края азиатец бороться может, но перед Ландуром и присными ему азиатец бессилен. Одурманенный водкой, зараженный всевозможными болезнями, истерзанный обманами и наглостью торгашей, азиатец погибает. Не эту ли тяжелую его агонию кабинетные ученые окрестили поэтическим именем "угасания инородцев"?"

Статьи путешественника о произволе на Енисее произвели впечатление. Даже царская администрация была вынуждена запретить Ландуру торговать в Туруханском крае. Но что толку! На месте одного изгнанного Ландура спустя немного появились десятки других, еще более свирепых и жестоких.

Мне попалось как-то описание Туруханского края, сделанное в 1917 году, накануне революции. Оказывается, на территории, по размерам превосходящей несколько европейских государств, жило меньше четырех тысяч человек. В центре края — селе Монастырском, переименованном в город Туруханск, было всего двести девяносто шесть жителей.

В крае существовало два училища, в которых обучалось сорок человек. "Не мудрено, — восклицает автор описания, — что невежество свило здесь себе прочное гнездо и царит беспросветная народная темнота!"

Край был отрезан от всего остального мира, и лишь незадолго перед революцией в Туруханске появился телеграф, для того чтобы легче было предупреждать полицейских о побегах ссыльных.

Немало нужно времени и сил, чтобы окончательно оживить эти столетиями запущенные и омертвленные берега, чтобы стереть с "них еще проглядывающие кое-где пятна былого, чтобы в каждом прибрежном селении исчезли последние подслеповатые избушки.

Многое уже сделано. Вот на высоком берегу видно село Верхне-Имбатское. Посмотрите, как разросся некогда всеми забытый станок! Красивое здание школы, метеорологическая станция, магазины, колхозные фермы — все это прочное, добротное, новое. Меняется облик и других поселений, а главное — с каждым годом все оживленнее становится сама река, несущая тяжелые караваны, огромные плоты, быстроходные пассажирские теплоходы.

Чувствуется, что где-то впереди, еще севернее этих неласковых мест, кипит жизнь, которая и не снилась старому Туруханскому краю.

"Мне стало ясно, что надо изучить очертания реки во всех возможных направлениях — вверх ногами, шиворот-навыворот, наизнанку, задом наперед, а кроме того, знать, что делать в темные ночи, когда у этой реки отсутствуют какие бы то ни было очертания".

Так сказал некогда писатель Марк Твен, который три года плавал по реке Миссисипи, постигая искусство лоцмана.

Я встречал людей, "во всех возможных направлениях" знавших Енисей и особенно его низовья. Но сначала нужно сказать два слова о том, что представляют собой эти низовья, и совершить попутно небольшую экскурсию в область цифр, которые могут показаться скучными, но без которых обойтись трудно, когда речь заходит о жизни и поведении реки или о том, чем она отличается от других рек.

Енисей начинается на высоте около 1400 метров, а Волга — на высоте только 228 метров над уровнем моря. Енисей пробегает до моря 3807, Волга — 3688 километров. Выходит, что Енисей "падает" гораздо круче Волги, да и многих других рек. В среднем течении, заканчивающемся устьем Ангары, Енисей спускается с каждым километром на 20–30 сантиметров, а после впадения Подкаменной Тунгуски — на 10–20 сантиметров. Волга же в среднем течении спускается только на 4–6 сантиметров за каждый километр своего пути.

Чем круче "падает" река, чем больше ее уклон — тем стремительнее ее течение. В Туве Енисей частенько мчится быстрее лошади. И в среднем течении наш богатырь не ленится: семь-десять километров в час — это очень большая скорость для такой огромной реки. Лишь ниже, у Туруханска, он переходит с рыси на шаг, делая четыре километра в час, а за Дудинкой продвигается еще медленнее.

Река постоянно размывает берега, наносит новые мели, то и дело меняет направление своих струй. Ее нельзя изучить раз и навсегда — ее надо изучать постоянно, зорко следя за всеми переменами вдоль и поперек русла.

А что это значит, если речь идет о Енисее? Это значит, что капитан, штурман или лоцман, плавающий в низовьях реки, должен знать все опасные места, все подводные камни, все боковые протоки, все извивы судового хода на протяжении не сотен, а тысяч километров. Дело в том, что енисейский капитан, отправляясь с верховьев до устья реки, совершает не менее длинный рейс, чем моряк, ведущий корабль из Ленинграда в Лондон. На Енисее бывают плавания, когда судно до возвращения в родной порт проходит пять-шесть тысяч километров. Оно находится в рейсе не дни и даже не недели, а месяцы. Это уже не речные, а океанские мерки.

Трудно даже представить себе, какой удивительной памятью и наблюдательностью должен обладать человек, ведущий караван в такой рейс. Вы, наверное, думаете, что, пройдя в низовья реки, он может вести пароход обратно той же водной дорогой? Ничего подобного! Пока караван шел туда, весеннее половодье позволяло срезать углы и плыть над теми местами, где на обратном пути, после спада воды, торчат песчаные острова, успевшие даже покрыться чахлой травкой. Надо выбирать новый ход. Но где его искать?

"Там, где глубже", не задумываясь, скажете вы — и ошибетесь. Капитан предпочтет итти более мелкими, но зато более тихими местами, поближе к берегу: здесь легче преодолевать течение и можно двигаться гораздо быстрее.

Человек, которому доверено вести судно, должен знать жизнь реки так же, как свою собственную. А жизнь реки очень сложна.

Вот, например, всем известные явления — замерзание и вскрытие. Чего бы, кажется, проще: наступили морозы — вода стала сверху замерзать, покрываться льдом; пригрело хорошенько лед весеннее солнышко — он растаял, и вода унесла его прочь. Только и всего.

А на самом деле вода во многих сибирских реках и особенно на Ангаре и Енисее начинает замерзать вовсе не сверху, а снизу. Мороз силен, а течение еще сильнее, никак не дает образоваться даже тонкой ледяной корочке. Но переохлажденная вода находит все же такое место, где течения почти нет. Это место — в глубине, у самого дна. Здесь и происходит образование донного льда.

Это интересное явление природы подробно описал выдающийся гидрограф Евгений Варфоломеевич Близняк. Во время своих экспедиций по великой сибирской реке он собрал много материала о ее жизни и написал потом научные труды, которые во многом не устарели и теперь, чуть не четыре десятка лет спустя после их появления в свет.

Оказывается, часть донного льда всплывает, образуя так называемую шугу. Всплывшие льдинки захватывают с собой со дна все, что плохо лежит — песок, гальку, а иногда и довольно крупные камни; не зря рыбаки, которым случается зимой тупить железные пешни в слоях донного льда, называют его каменным.

Шуга скапливается сначала у мелей, кос, островов, в небольших заливах, набивается в тихие притоки. Но бывает, что она образует на мелких перекатах целые ледяные плотины — зажоры, вызывающие внезапные наводнения. Представьте себе потоки воды, хлынувшие в морозный день на улицы прибрежного селения!

Енисей замерзает очень беспокойно. Перед тем как утихомириться (это случается в его южной части в начале ноября, а в северной — уже к середине октября), он громоздит ледяные торосы, острые выступы которых не дают ни проходу, ни проезду. Местами лед забивает реку до самого дна. Зато в других местах, где быстрое течение, остаются долго не замерзающие полыньи. В морозные дни над ними клубится густой пар.

Зимняя шуба на Енисее лежит неровно: к берегам лед приподнят, а посредине образуется впадина. Это происходит потому, что зимой река сильно мелеет, несет почти в двадцать раз меньше воды, чем весной, в половодье. Убыль продолжается и после ледостава. Лед опускается следом за понижением уровня воды, а у берегов вскоре оказывается и вовсе на сухом дне. Местами подо льдом образуются пустоты. Когда едешь на санях недалеко от берега, то копыта лошадей стучат гулко, как будто тут мост. Впрочем, мост есть и на самом деле, только ледяной.

Бывают на Енисее и наледи. Когда в сильные морозы река начинает кое-где промерзать до дна, воде становится тесно, она ищет выхода. Смотришь, лед вспучивается бугром; еще немного — и бугор трескается, давая дорогу хлынувшей воде, которая тотчас разливается вокруг. Попасть на такую наледь — сущее несчастье: снег пропитывается водой, ноги хлюпают в холодном месиве… Брр!

Даже в период своей "зимней спячки" река вовсе не спит. А весенний ледоход! Дружно, сообща солнце и теплый воздух подтачивают лед сверху, а вешние воды — снизу. Он становится хрупким, и весенняя вода начинает приподнимать, ломать, крушить его. У берегов образуются "закраины" — пространства талой воды. Теперь зимняя шуба едва держится, у нее уже нет плотной ледяной спайки с берегом. Глядишь, и тронулся лед в свой последний путь…

Что за величественная картина ледоход на Енисее! Льдины с грохотом и звоном ползут на берег, крутятся в водоворотах, наползают друг на друга, сталкиваются, крошатся. Плывет целый кусок зимней дороги через реку, темной от клочков сена, растерянных обозами. Торчком поднимается бревно, стиснутое двумя синеватыми глыбами. Проносится забор из снега и прутьев тальника: зимой он защищал от ветра и заносов какую-нибудь прорубь, где брали воду и полоскали белье.

Лед в верховьях Енисея трогается примерно в конце апреля, а около устья — только в начале июня. Продолжается ледоход дней восемь-десять, и за это время на реке обязательно образуется несколько страшных заторов.

Весенний затор — близкий родственник осеннему зажору. Льдины, приносимые рекой с верховьев, не везде могут взломать толстый покров, который еще не успело подточить солнце. Но деваться им некуда. Они карабкаются на упрямое ледяное поле, набиваются под него. С каждой минутой растет ледяной барьер, и с каждой минутой скапливается перед ним бурная весенняя вода. Бывает, что затор поднимает воду не хуже плотины гидростанции — на пятнадцать-двадцать метров. И долго потом дивятся люди, увидев на лугах далеко от реки огромные льдины, словно заброшенные туда каким-то чудом по воздуху:

— Ну и затор был!

Ледоход — неутомимый работник. Присмотритесь-ка к берегам. Вот скалы, сверху неровные, шероховатые, а снизу отшлифованные. Кто этот шлифовальщик? Тот самый донный лед, в который вмерзли песок и твердые камешки. При ледоходе он усердно тер скалы, точно так, как хозяйка трет песком заржавленный нож.

Вот обрыв, выступ которого начисто срезан и унесен прочь. Это тоже работа льда, какой-нибудь огромной глыбы, сметавшей все на своем пути.

На гладкой поверхности покрытого галькой берега видны глубокие борозды. Это "пахал" все тот же лед, передвигавший острый обломок скалы.

Если вы увидите на берегу высокие валы из сдвинутой земли и гальки, то можете не сомневаться, что и тут не обошлось без льдин, выползавших под напором своих соседок из реки. Такие валы сибиряки называют "коргами" или "кекурами".

Сколько на Енисее этих самых кекуров? Вероятно, больше тысячи. Но есть люди, которые знают их все наперечет. Это енисейские капитаны, штурманы, лоцманы. Они знают не только кекуры, но и все островки и косы, хотя некоторые из них появляются на поверхности только глубокой осенью; знают все мысы, одни названия которых заняли бы сотню страниц, напечатанных мелким шрифтом; знают, в каком месте и к какому берегу поворачивает течение. Спросите у такого капитана, какая сейчас глубина на перекате у Пономаревских камней, до которых осталось еще километров двадцать, и он, мельком взглянув на берег, скажет:

— Там должно быть два метра восемьдесят сантиметров.

Будьте уверены, что глубина на перекате именно такая. Капитан узнал это, увидав, что вода немного не доходит до корней старой сосны вон на том мысу, который, на ваш взгляд, похож на все другие мысы впереди и сзади парохода. Но для капитана этот мыс и старая сосна — раскрытая книга, рассказывающая о глубинах на много километров вокруг, потому что такой капитан — один из тех, кто знает Енисей "вверх ногами, шиворот-навыворот, наизнанку, задом наперед".

Я познакомился с одним из удивительных знатоков реки давно и вот при каких обстоятельствах.

…Теплоход полным ходом мчался вниз по Енисею. Тревога чувствовалась на лицах людей, неспокойно бродивших по палубе: еще на рассвете радист принял сигнал бедствия "SOS" — три буквы, известные морякам всего мира. Может, на другой реке такой сигнал и показался бы странным, но в низовьях Енисея он звучит почти так же тревожно, как в море. Немного спустя мы получили радиограмму, разъяснявшую, в чем дело:

"Моторный бот "Пурга" получил пробоину, налетев на льдину. Окажите помощь".

Майский день, когда мы шли на помощь "Пурге", был холодным и ветреным. Временами валил снег. Вода, стекавшая с палубы, замерзала иглистыми сосульками на бортах. Якоря обледенели. Ниже Игарки Енисей был еще скован льдом, а с острова Диксон радировали о снежной метели.

Теплоход бежал полным ходом, время от времени гудела сирена, предупреждая тех, кто мог, как и мы, пробираться в этот непогожий день по реке.

Казалось, прошло очень много времени, прежде чем сквозь снежную мглу с мостика увидели наклонившуюся мачту с полуспущенным флагом. Мы были у острова, плоского, как блин. Высоко задранный нос злосчастного бота торчал среди прибрежных кустов, а через погрузившуюся в воду корму крепкий ветер свободно гнал волны. На крыше рубки стояли люди и махали нам руками.

— Эй, на "Пурге"! — закричал штурман. — Люди все живы?

— Все, — ответил парень в высоких сапогах, сложив ладони рупором.

Авария произошла на рассвете. Возможно, у вахтенного слипались глаза и он не очень-то зорко глядел, что делается под носом судна. Пассажиры проснулись от внезапного толчка и выскочили на палубу. Вода через образовавшийся пролом быстро заливала трюм. Неподалеку плыла небольшая льдина — это на нее и наткнулся бот. Капитан едва успел довести "Пургу" до ближайшего острова.

Команда и пассажиры, среди которых были женщины, оказались под неласковым туруханским небом, на залитом водой берегу. Остров был необитаем в самом прямом смысле этого слова. Еще два дня тому назад, в самый разгар половодья, на нем не было ни клочка сухой земли. Да, авария в низовьях Енисея — не шутка…

Спасение "Пурги" началось с осмотра пробоины. Наш судовой водолаз натягивает прорезиненный костюм поверх толстого шерстяного свитра и привинчивает шлем.

— Водяному привет передавай! — просит один из матросов.

Сквозь стекло шлема видно, как водолаз кивает головой: ладно, мол, передам. Затем он лезет в ледяную воду. Снег валит гуще. Вечереет. Из воды доносятся глухие удары молотка. Наконец пробоина заделана, водолаз поднимается на борт. С него стягивают костюм. Обжигаясь, он пьет горячий чай со спиртом. Сведенные холодом синие пальцы с трудом удерживают стакан.

Но как откачать воду из "Пурги", если бот и река представляют собой сообщающиеся сосуды, в которых вода в строгом соответствии с законами физики держится на одном уровне? Надо было как-то выровнять и приподнять суденышко, чтобы корма его хоть немного возвышалась над водой.

Тут во мгле затарахтел мотор. Показалась лодка, на носу которой стоял высокий сутуловатый человек.

— Капитан-наставник плывет! — радостно крикнул вахтенный.

Капитан-наставник — это учитель капитанов, самый опытный судоводитель, знаток реки. Его место там, где трудно, где опасно, где случилось несчастье. Он летит по вызову на самолете, а иногда пробирается на лошадях, на лодках, на плотах.

Капитан-наставник Иосиф Александрович Перельман показался мне сначала равнодушным и не особенно энергичным человеком. Уже не молодой, в старой кожаной тужурке, он тяжело волочил ноги в стоптанных сапогах, расспрашивая о подробностях аварии, говорил глухо и медленно. Было досадно, что он копается, вместо того чтобы немедленно действовать.

Но вот капитан начал карабкаться по скользкой наклонной палубе "Пурги". Да полно, тот ли это человек? Вы знаете, он просто помолодел на глазах! Двигался легко, ловко, крепким, властным голосом отдавал команду. Матросы, подчиняясь его уверенным, отрывистым распоряжениям, работали быстро и весело. Застучала лебедка теплохода, стальные канаты натянулись, и корма "Пурги." приподнялась из воды. Тотчас в ход был пущен мощный судовой насос, и вскоре грязный и мокрый бот всплыл и выровнялся.

Когда все было кончено, капитан, снова волоча ноги, приплелся в кают-компанию и, попивая чаек, долго жаловался на старость, на недомогание. Но глаза его блестели совсем молодо. И я уже знал теперь, что капитан немного хитрит, прикидываясь таким немощным, что на самом деле он как стальная пружина, готовая разогнуться.

И вот несколько лет спустя я снова встретил старого капитана. Его легко было узнать: та же походка, тот же голос, только голова стала совсем седой, а на кителе появился орден. Капитан покашливал, прикрывая рот ладонью.

— Вот, простудился, — глуховато и медленно проговорил он, как бы извиняясь. — Сдают старики, сдают…

На Енисее простудиться нетрудно, и я не обратил внимания на его слова. А потом мне рассказали историю этой простуды.

Поздней осенью пароход "Адмирал Макаров" наскочил на камни. Борт был пробит. В трюм хлынула вода. Авария произошла недалеко от пристани, где как раз находился Перельман. Не раздумывая, он вскочил в лодку и поплыл к судну.

Случилось так, что "Адмиралом Макаровым" командовал человек неопытный, растерявшийся перед опасностью. Старый капитан с трудом вскарабкался по веревочному трапу на борт судна. Заглянув в трюм, он увидел переливавшуюся там воду. Он колебался только секунду, а потом на глазах у сгрудившейся к люку команды спустился в наполовину затопленный водой и ледяной кашицей трюм, ногами нащупал пробоину и прижал к ней "заглушку". Течь прекратилась. На помощь капитану бросились матросы. Вскоре удалось заделать пробоину, откачать воду.

А старый капитан слег в постель: у него началось воспаление легких.

…На мостике нашего теплохода стоит высокий, прямой человек с густыми, нависшими бровями, когда-то черными, а теперь серебряными. Стоит неподвижно, зорко оглядывая реку. Сколько раз приходилось ему проплывать тут!

Он думает о чем-то своем. Может, вспоминаются ему далекие годы, когда служил он юнгой на крейсере или матросом на зверобойном паруснике. Может, вспоминает капитан свой первый рейс по Енисею, тогда еще совсем пустынному, необжитому. Вот было время! Каждое плавание в низовья, к заливу считалось опасной экспедицией. Но именно сюда стремился он, тогда еще совсем молодой и неопытный капитан. Тут шел путь к океану. Здесь было будущее реки, окно огромного края в мир. Уже строились на верфях ледоколы, поднимали якоря экспедиции, обследовавшие пути через Карское море. Капитан готовился к встрече гостей. На боте "Омуль" он плавал по заливу и дельте, изучая фарватер, приглядываясь к бухтам, наблюдая ветры, нанося поправки на карту.

Я думаю, что все красноярские мальчишки уже тогда отлично знали капитана Константина Александровича Мецайка. Он казался нам страшно суровым, но все мы хотели походить на него, плавать куда-то далеко на север и приводить поздней осенью рыбацкий караван, встречать который сбегался весь город.

Когда пошли по Енисею к молодому городу Игарке первые океанские корабли, капитан Мецайк, счастливый, гордый за свою реку, стоял на штормовом мостике головного судна, указывая путь. Он вел флотилию енисейских речных судов и в дни ледового Пясинского похода. Через Карское море флотилия пробралась до устья реки Пясины и поднялась вверх по ней с грузами для строительства нового города в тундре.

Да, есть что вспомнить ветерану Енисея, сделавшему для любимой реки столько, что всего и не перечтешь.

Все енисейские капитаны немного мечтатели и романтики. Каждый из них открывал какие-нибудь новые пути, впервые поднимался вверх по каким-либо неосвоенным притокам, старался провести караван там, где еще никто не водил. Эти капитаны продолжают дело, начало которому было положено еще очень давно.

Ведь в низовьях Енисея русский человек появился раньше, чем на берегу южной части реки. Разыскивая новые пути-дороги на восток, он построил город Мангазею.

Не ищите этот город на картах, даже самых подробных. Его давно нет в природе.

Но триста лет назад по его улицам расхаживали торговые гости, приезжавшие и из Москвы и из заморских стран. На пяти башнях бревенчатой стены, которой был обнесен город, расхаживали дозорные. Богатые церкви высились рядом с просторными хоромами и воеводским домом. В мангазейском гостином дворе были десятки лавок, а рядом помещались пороховой и винный погреба. Старинные парусные лодки — "кочи" — везли в Мангазею хлеб и другие товары. "Делали кочи крепкие, и лес в них был добрый, мелкий, и ушивали, и конопатили, и смолили, и во всем делали дельно, чтоб те кочи к морскому ходу были надежны", отмечает летописец. Обратно купцы возвращались с грузом драгоценной пушнины.

Как же возник этот город, давно ставший легендой, и какая сила стерла его с лица земли?

Еще много веков назад новгородцы плавали северными морями до устья реки Оби, выгодно выменивая здесь меха соболей, песцов и лисиц. Торговые гости проникали также вверх по впадающей рядом с Обью реке Таз, где кочевало племя монгомзи, или, как их называли русские, мангазейцев.

Путь на Таз, как пишет летописец, был "труден и прискорбен и зело страшен от ветров". Это испытали на себе посланцы московского царя Шаховский и Хрипунов, которые в 1600 году отправились закладывать на земле мангазейцев укрепленный острог. Буря разметала кочи. Отряд двинулся дальше на оленях, но был разбит кочевниками. Лишь на следующий год другой отряд, с пищалями, пушками и запасами пороха, ядер и свинца, все же достиг Таза и, пройдя вверх по реке, заложил город, названный Манга-зеей.

Город рос и богател со сказочной быстротой. Одних торговых людей сюда наезжало более тысячи. Лавки ломились от холста, свечей, сафьяновых сапог, посуды, сетей и других товаров. У прилавков толпились казаки со связками пушнины. Получив в обмен на шкуры соболей и песцов порох, сухари, крепкие кафтаны, во все стороны от Мангазеи отправлялись отряды смелых землепроходцев, искавших новых земель и новых богатств. Вести о самом северном городе и порте, основанном русскими в далекой Сибири, дошли до немцев и голландцев, которые стали снаряжать туда корабли.

И вдруг росту и могуществу города был нанесен непоправимый удар: опасаясь беспошлинной торговли "а Севере и проникновения иностранцев в Сибирь, царь и воеводы под страхом "быть казненным злыми смертьми" запретили вскоре плавание по Карскому морю. Правда, оставался еще речной путь через Обь, но это было уже совсем не то.

Жители Мангазеи потянулись из своего города поближе к Енисею, в только что основанную Новую Мангазею. Их подгоняли беды и несчастья: три года подряд буря разбивала в Обской губе кочи с хлебом, и в старом городе начался голод; потом вспыхнул вдруг страшный пожар, не пощадивший деревянных домов, лавок и складов. После того как тронулся с насиженного места в Новую Мангазею, которую стали называть Туруханской, сам воевода, древний город был окончательна заброшен.

Весной 1947 года на реку Таз пробралась экспедиция археологов. Она искала следы Мангазеи. Остатки городских стен и башен были обнаружены без особого труда. Интересные находки удалось сделать и при раскопках: земля сохранила старинную посуду, железные изделия, серебряные украшения, монеты времен Ивана Грозного, обломки китайских ваз, голландские и китайские ножи.

Новая Мангазея, или город Туруханск, не достигла и половины блеска и значения старой. Говорили, что эта крепость сильна только тем, что ей ничто и никто не угрожает.

"Город производит впечатление большой разрушенной деревни, — писал один путешественник, — его окрестности наполнены болотами и лужами стоячей воды… Маленькая церковь и стоящая одиноко покосившаяся башня — единственные здания, которые могут хоть сколько-нибудь претендовать на внимание".

Новую Мангазею в конце концов постигла судьба старой. Она захирела и опустела.

Нынешний город Туруханск стоит в другом месте — там, где когда-то мангазейцы построили Троицкий монастырь и около него село Монастырское. Он расположен на высоком, обрывистом берегу, у впадения в Енисей самого мощного притока — Нижней Тунгуски. Это город рыболовов и охотников, центр большого и богатого района. Здесь находится крупный питомник, в котором разводят черно-бурых лисиц.

Мы только что приблизились к берегу, около которого стояла целая флотилия рыбацких лодок, как навстречу каравану понеслась легкая моторная лодка. В ней стоял человек в морской фуражке и делал нам какие-то знаки. Пока мы строили догадки, кто бы это мог быть, гость уже вскарабкался на палубу. В руках он держал исписанный бланк. Это была радиограмма. Капитан быстро прочел ее.

— Мы не будем останавливаться в Туруханске, — сказал он и сложил листок вчетверо. — Нам нельзя медлить ни минуты. Сейчас на Нижней Тунгуске половодье, но ожидается сухая погода и быстрое обмеление реки.

Капитан взялся за ручку свистка. Рулевой начал крутить штурвал.

Нос теплохода повернулся в сторону Нижней Тунгуски.

Итак, мы не надолго покинем Енисей и отправимся по Нижней Тунгуске, в глубь земли эвенков, в те глухие места, которые еще неточно положены на карты и где еще далеко не везде ступала нога человека.

Наш караван плывет сначала вдоль высокого берега, поросшего ельником. Дома Туруханска становятся все меньше и меньше и наконец совсем исчезают. Идет не то дождь, не то снег. Скрываются за серой пеленой и далекие горы, сверкавшие на горизонте снежными вершинами.

— Ну, сейчас будет "Корчага", — предупреждает лоцман рулевых, и в голосе его звучит тревога. — Тут надо не зевать!

Издали доносится какой-то глухой шум и что-то вроде чавканья или всхлипыванья.

Так вот она, знаменитая тунгусская "Корчага"! Посреди реки мы видим гигантскую воронку воды. Вырванная половодьем лиственница плывет к водовороту. Одно мгновение — и ее уже засосало в пучину. Она вынырнет где-то далеко, очищенная от сучьев и коры бешеной силой реки.

Горе неосторожному рыбаку, лодка которого попадет в "Корчагу"! Да что лодка: были случаи, когда водоворот засасывал большие илимки, а выбрасывал лишь щепки и обломки.

"Корчага" глухо ворчит и стонет, точно жалуется на кого-то. Это большие камни на дне стукаются друг о друга, и звук, приглушенный слоем воды, становится похожим на голос неведомого животного. Говорят, в тихий день ворчание "Корчаги" слышно даже в Туруханске.

Признаюсь, я с опаской наблюдал за страшным водоворотом. Конечно, наш теплоход — не лодка и не илимка, но кто его знает, как может обернуться дело. И действительно, теплоход вдруг потянуло в сторону "Корчаги". Караван встал почти поперек реки. Баржи, которые мы вели за собой, стали беспокойно рыскать из стороны в сторону.

— Правей, правей держи! — взволнованно закричал лоцман. — Еще правей!

Лицо его посерело, всем телом он подался как-то вбок, точно желая помочь судну.

Нет, все-таки теплоход оказался сильнее! Преодолев всасывающие струи "Корчаги", караван выровнялся и стал, уходить все дальше от неприятного места.

Но каким образом получился этот гигантский водоворот? Дело в том, что на обоих берегах в этом месте в реку вдаются два мыса, один немного дальше другого. Они резко меняют направление реки. Вода, ударившись в один мыс, словно отскакивает от него и направляется к противоположному берегу. Но там ей путь преграждает другой мыс. Течение как бы закручивается, образуя водоворот.

В нижнем течении Тунгуска петляет между гор. Река здесь не шире полукилометра. Берега угрюмы, местами они заросли лиственницей и елью. Кое-где к воде подступают скалы, то совершенно голые, то расцвеченные бледнозелеными пятнами мхов. Их суровость и мрачность еще более подчеркивались отвратительной погодой. Тяжелые рваные тучи неслись низко-низко, чуть не задевая за скалистые горные вершины, покрытые снегом. Такие вершины, на которых ничего не растет, здесь называют "гольцами". Лоцман показал мне гору, прозванную "Головой мудреца". Действительно, она очень напоминала большую голову с клочьями седых волос.

Следом за "Корчагой" нам предстояло преодолеть Большой порог.

"Как, опять Большой порог?" скажете вы. Да, опять. Почти все сибирские реки порожисты, и на каждой из них один порог всегда больше других. Это и есть Большой порог. Таким образом, даже маленькие реки имеют свои большие пороги.

Можно привыкнуть к неприятностям, которые приносят сибирские реки путешественникам. Но все же Большой порог на Нижней Тунгуске еще раз заставляет задуматься над тем, каким мужеством и выдержкой должны обладать сибирские капитаны и лоцманы.

Представьте себе два каменистых берега, между которыми вода мчится со скоростью восемнадцати-двадцати километров в час, пенясь и клокоча. Сначала вам кажется, что здесь вообще невозможно пройти, что река перегорожена сплошными грядами острых камней. Но лоцман находит проход между этими препятствиями. Он точно знает, где какая глубина и где наименее бурное течение.

Конечно, сразу вести за собой две-три баржи через порог не может даже самый мощный буксировщик. Сначала мы берем одну, а остальные дожидаются очереди, став на якоря.

Машина работает изо всех сил, а кажется, что мы стоим на месте. Только по тому, как медленно уплывает назад какой-нибудь бугор или дерево на берегу, можно заметить, что судно все же движется. Вот рядом с бортом показывается первый камень, высунувшийся своей скользкой вершиной из воды. Его называют "Сторожем". Он сторожит вход в порог. Рядом со "Сторожем" огромная плоская "Плита". Волна воды то совсем закрывает ее, то обнажает снова. Малейшая оплошность лоцмана — и теплоход ткнется в камни. Малейшая заминка в машине — и нас отбросит назад, на "Сторожа". Но все идет без заминок.

Наш теплоход пробивался через порог хотя и медленно, но самостоятельно. Менее мощным судам приходится поступать иначе. Они не могут силой своих машин преодолеть течение. Поэтому матросы сначала посуху тянут длинный металлический канат и один его конец закрепляют в скалах выше порога. Когда это сделано, канат начинают наматывать носовой лебедкой. Выходит, что судно, во-первых, подталкивается! вперед работающей на полную мощь машиной, а во-вторых, подтягивается на канате. Так оно хоть и с черепашьей скоростью, но все же подвигается вперед.

Мы перетаскивали караван круглые сутки: ведь темноты в здешних местах летом не бывает.

Белые ночи! Мне никогда не забыть того, что я увидел на Нижней Тунгуске однажды июньской ночью. Было поздно. Я потушил свет в каюте и выглянул в иллюминатор. Посмотрел — и сначала ничего не мог понять: передо мною расстилался самый настоящий зимний пейзаж. Ночь была холодная. Выпал снег. Он лежал шапками на темных елях, покрыл прибрежные камни. Кругом было не очень светло — так, как бывает ранним январским утром. Только торопливые речные струи нарушали картину "зимы".

Нижняя Тунгуска — огромная река. Она длиннее Днепра, почти вдвое длиннее Рейна и лишь немного уступает Дунаю. Она протянулась более чем на две с половиной тысячи километров, пришла к Енисею с востока, почти от берегов другой великой сибирской реки — Лены. Ее истоки настолько близки от ленских вод, что, кажется, достаточно прорыть небольшой канал — и можно открыть сквозное сообщение Лена — Енисей. Но увы! Если бы даже такой канал существовал, добираться до него с Енисея через бесчисленные пороги и перекаты было бы настолько трудно, что все равно пришлось бы рано или поздно отказаться от затеи.

Нижняя Тунгуска — пустынная река. Фактории здесь редки. Можно плыть двое суток и почти не встретить признаков человеческого жилья, за исключением заброшенных охотничьих избушек, прилепившихся над впадающими в реку горными потоками.

Но за Большим порогом начались сравнительно спокойные и обжитые места. Мы прошли почти триста километров и теперь подходили к Ногинскому графитному руднику. После холодных дней и надоевшего летнего снега выглянуло наконец солнце. Сразу стало радостней на душе. А тут еще на горе, надвое разделенной долиной ручья, показались строения рудничного поселка, запахло дымом человеческого жилья. Совсем хорошо!

Нижнюю Тунгуску природа наградила щедро, почти расточительно. Да вот, например, рудник, у которого караван бросил якоря. В обрыве берега был отчетливо виден матовый пласт графита толщиной в несколько метров. Не надо рыть шахты, проходить штольни: бери прямо с поверхности и грузи в баржи. Здесь так и делают, поднимая только за зиму добытые куски графита повыше на берег, чтобы ранней весной, во время разлива, река не утащила их в воду.

Но в Ногинске есть не только графит. Пока теплоход ставил баржи под погрузку, мы небольшой компанией пошли побродить по берегу. Миновали поселок, стали подниматься в гору. Итти тяжело: приходится все время прыгать с кочки на кочку. Кругом камни, мох, болото. Лекарственно пахнет богульник, между пней журчит вода. Где-то монотонно кукует залетная гостья.

Наконец перед нами возникает вход в шахту. Опять гора черного камня. Но это уже не графит, а уголь. Уголь встречается на Нижней Тунгуске почти повсюду. Очень многие считают, что запасы Тунгусского бассейна превосходят запасы старой всесоюзной кочегарки — Донбасса и могут поспорить с Кузнецким бассейном.

Угли здесь разные: от низкосортных бурых до отличного антрацита. Придет время, и города горняков возникнут на берегах реки. Стальная колея рассечет тайгу, и эшелоны с углем помчатся отсюда во все стороны.

Что еще есть на Нижней Тунгуске, кроме угля и графита? Правильней было бы сказать: чего только нет на Нижней Тунгуске! Вот, например, исландский шпат, очень нужный в оптике. У нас в Советском Союзе добывается примерно три четверти его мировой потребности, и наилучший исландский шпат встречается именно здесь, на Нижней Тунгуске. Геологи находили вблизи реки и другие полезные ископаемые. Некоторые считают, что здесь есть нефть. А древесина, а драгоценные меха, а рыба? Кто подсчитывал их неисчерпаемые запасы?

Когда мы вернулись к берегу, графит уже с грохотом сыпался в трюмы барж. Теплоход не стал дожидаться конца погрузки. Он должен был забрать баржи с графитом на обратном пути, а сейчас продолжать путь вверх по реке с остальными грузами.

После Ногинска мы остановились у фактории Кочумдек. Дома фактории стояли на очень странном берегу: он был вымощен крупным булыжником. Это сделала река, и сделала нисколько не хуже искусного каменщика. Она хорошо потрудилась, обкатывая и сглаживая камни. Вероятно, это происходило во время ледохода, который тут еще грандиознее, чем на Енисее. Может показаться невероятной уже весенняя прибыль воды: она поднимается над обычным уровнем на целых тридцать пять метров! Это высота многоэтажного дома. Можно представить, с какой силой эта чудовищная масса воды несет льдины, ломая скалы и легко перекатывая по дну их обломки.

Знаменитый водоворот "Хюлли" благодаря половодью мы миновали совсем беспрепятственно. Вода размыла здесь огромные ямы, глубиной в десятки метров. Местные рыболовы добывают в них красную рыбу — осетра.

В Кочумдеке мы сгружали товары: мешки с мукой, Сахар, дробь, порох, охотничьи ружья, книги. Очевидно узнав о приходе каравана, в лавку фактории приехали эвенки. Они побывали в гостях и у нас на теплоходе, посмотрели машину, попили чаю. Это были смуглые, крепкие люди, не особенно высокого роста, скуластые, с черными глазами. У мужчин на поясе висели охотничьи ножи. Наши гости курили хорошие папиросы. Одеты они были в пиджаки, сшитые из добротного сукна. Они весело шутили, много смеялись.

Помните, у Пушкина:

Так вот, эвенки это и есть тунгузы, или тунгусы. Тяжело жилось им раньше. Их считали дикарями, инородцами. Эвенки должны были платить царским чиновникам особый налог — "ясак": восемьдесят соболей в год с семьи.

Эвенков безжалостно обманывали купцы. Нужен, например, в хозяйстве котел — купец продаст, пожалуйста. Но запросит за это столько соболей и лисиц, сколько нужно для того, чтобы заполнить мехами доверху этот самый котел.

Жили эвенки в шалашах — чумах. Огонь разводили прямо посредине, и едкий дым, не успевая выходить через отверстия в потолке, слепил глаза. Если кто заболеет, звали знахаря — шамана. Грамотных среди эвенков не было вовсе.

У эвенков были нелепые обычаи и суеверия. Например, женщина не должна была располагаться в почетной части чума, где имели право сидеть только мужчины. Если женщина случайно переступала через лежавшее на земле ружье, это считалось страшным преступлением. Во время кочевья с места на место в поисках пастбища для оленей женщина должна была разбирать и собирать чум, вести оленей, разжигать костер и выполнять разную другую работу. Богатый эвенк мог купить себе жену за двадцать оленей.

После Октября лесной народ прогнал своих угнетателей — кулаков и князьков, прогнал шаманов. Бедняк получил оленей и забросил в кусты старый дедовский лук: у него появилось хорошее ружье. Эвенки выбрали кочевые советы. В тайге появились красные чумы, где рассказывали о Москве, о Ленине, о Сталине.

Наконец был создан Эвенкийский национальный округ, территория которого в три с лишним раза превышает территорию Великобритании.

Наш путь лежал как раз к центру этого округа — Туре.

За Кочумдеком река стала спокойней, приветливей. Коварные пороги, косы, мели исчезли. Это было странно: на карте в тех местах, где мы теперь плыли, было обозначено немало всяческих препятствий для судоходства. Я обратился за разъяснением к нашему лоцману.

— Порогов, говоришь, нет? — сказал он. — Сейчас в хребтах снега тают, воду гонят. А попробуй-ка плыть здесь попозже — хлебнешь горюшка через край. Тут тебе река сразу покажет зубы. А они у нее острые, каменные. К осени здесь даже на илимке не всякий рискнет плавать.

Этому трудно было поверить. Но я вспомнил, что пароходы успевают сделать на "дикие реки" только один весенний рейс и спешат быстрее вернуться на Енисей. Мы ведь тоже идем вперед день и ночь, стараясь сокращать стоянки.

Чувствуется, что наш путь лежит на юг. Солнце светит теперь необыкновенно ярко, как будто торопясь щедро расплатиться с землей, истосковавшейся по нему за долгую зиму, за холодные дни запоздавшей весны. С гор бегут уже не ручьи, а целые потоки Все чаще попадаются полянки, радующие глаз изумрудной зеленью.

Мы идем сравнительно быстро, но весть о приходе каравана мчится по эвенкийской земле еще быстрее. К берегам выходят из леса охотники.

Вот на берегу появляется целый кавалерийский отряд: несколько эвенков верхом на оленях. Они машут нам руками, что-то кричат, потом пускаются вслед за караваном по берегу. Сначала они движутся наравне с нами. В зелени мелькают оленьи рога. Но на беду всадникам попадается берег, изрытый ручьями и оврагами, а нам — участок с тихим течением. Через полчаса рогатые кони остаются позади. Эвенки еще долго смотрят нам вслед, подойдя к самой воде.

Путешествующий по Енисею встречает северных оленей уже у истоков реки, в Саянах. В устье реки, на дальнем Севере, у входа в океан, он снова видит оленя. Но таежный эвенкийский олень отличается от своих собратьев — и от обитателя Саян и от жителя холодной тундры. Таежный олень крупнее их. Он весит более центнера. Эвенку он служит для передвижения; без оленя было бы невозможно совершать далекие походы за зверем. Олень дает мясо, молоко, мех для одежды и постели, мех для того, чтобы накрывать зимой чум. Мехом, снятым с оленя, эвенк подбивает лыжи. Из шкуры оленя он шьет зимнюю и летнюю обувь. Из оленьей кожи получается мягкая и тонкая замша. Олень совершенно незаменим в таежном хозяйстве. Летом на нем обычно ездят верхом. Верховой олень называется "учуг".

Северный олень — родственник лося, марала, кабарги, пятнистого оленя. Однако, в отличие от всех прочих членов семейства, только у северного оленя рога имеют и самцы и самки.

Олень строен, подвижен и легок на бегу. Длинная шерсть его прижата к коже, словно причесана, хвост короток, ноги очень подвижны. Благодаря широким копытам олень не проваливается, когда бежит по снегу.

Посмотрите на постоянно настороженного, с поднятыми, остро торчащими ушами, как бы всегда готового мчаться куда-то оленя — и он вам непременно понравится. А ведь он не только красив, но и вынослив, работоспособен, неприхотлив.

Пищу олень добывает сам: летом находит ее на пастбищах, зимой выкапывает копытами из-под снега. Бегает олень быстрее лошади. Между прочим, когда он бежит, то ясно слышен очень своеобразный звук — щелканье. Это щелкают при натягивании во — время бега сухожилия у оленьего копыта.

Но вот голосом оленя природа явно обидела. Это красивое животное… хрюкает. Как бы стыдясь своего голоса, олени чаще всего молчат; только маленькие оленята принимаются хрюкать, разыскивая матерей.

Что еще можно сказать об олене? Он ежегодно линяет и сбрасывает рога. Шерсть оленя зимой светлосерая; встречаются, однако, олени с коричневой и темной шерстью.

Мы еще в учебниках географии читали, что олень питается лишайником — ягелем. Однако это не совсем точно. Он любит ягель, но ест также траву, обгладывает кустарники, не брезгует полярными мышами, поедает даже птичьи яйца.

Особенно любит олень ягоды и грибы. Как только появляются грибы, олени разбредаются в поисках их в разные стороны. Они хорошо чувствуют запах грибов и не ленятся в поисках этого лакомства проходить большие расстояния. Ни от какого другого корма олени так не поправляются, как от грибов.

Очень донимает оленя в тайге сибирский гнус. Когда наступает, как говорят эвенки, "комар-пора", то-есть теплые летние дни, благоприятные для размножения насекомых, олени никуда не хотят уходить от костров, которые разжигают их хозяева. Иногда можно видеть, как олени бешено бросаются в заросли, как бы собираясь сразить невидимого врага. На самом деле они это делают для того, чтобы стряхнуть, содрать с себя ветками надоедливого гнуса.

Таков эвенкийский олень, "вездеход тайги".

Наше путешествие в глубь страны эвенков приближалось к концу. С каждым часом на реке становилось теплее, жаркое лето быстро вытеснило из тайги холодную весну. Теперь до Туры было уже недалеко. Мы миновали таежную факторию со странным названием "Учами" и поровнялись с какой-то рекой, впадающей в Нижнюю Тунгуску слева.

— Таймура, — сказал лоцман, показывая на нее рукой. — Любопытная река.

— А что же в ней любопытного?

— Древности всякой много. Мамонта тут находили. А недалеко от устья, на правом берегу, есть избушка, что называется, на курьих ножках. Потолок провалился, стены почернели.

— Ну и что же?

— А вот и то же… Бывал я в этой избушке. Посреди развалин печь торчит, а сквозь печь дерево проросло: поперек сантиметров тридцать. Вот и подсчитайте теперь, сколько лет эта избушка стоит. Не иначе как ее строили еще те казаки, что в Сибирь с Ермаком Тимофеевичем пришли.

Я с недоверием покачал головой. Такая глушь, куда и сейчас нелегко добраться, и вдруг какие-то древние поселенцы. Не может быть!

Но вечером я на всякий случай заглянул на книжную полку каюты. И оказалось, что лоцман не так уж неправ. Ведь отыскались следы людей, построивших избушку! И следы эти снова привели в древний город Мангазею. Тот же мощный поток расселения русских по земле сибирской, который когда-то прошел вверх по Ангаре, захватил и Нижнюю Тунгуску.

Оказалось, что мангазейцы впервые проникли на эту реку еще в 1614 году. Здесь они узнали, что истоки Нижней Тунгуски подходят близко к Лене — к реке, о богатствах которой тогда ходило много легенд. Казак Мартын Васильев отправился на Лену попытать счастья. Он плыл со спутниками по Нижней Тунгуске. Русские поражали обитавших в верховьях реки якутов своим умением производить гром и молнию — стрелять из ружья.

Следом за Васильевым на Нижнюю Тунгуску двинулись из Мангазеи более двухсот промышленников, решивших поселиться здесь и добывать пушнину. Правда, древние летописцы ничего не сообщают об исходе этой экспедиции. Но ясно, что мангазейцы могли поселиться и в устье Таймуры, и избушка, о которой рассказывал лоцман, возможно, была построена ими. За триста с лишним лет сквозь развалины печи вполне могло вырасти и вытянуться к небу стройное дерево. А лиственница, из бревен которой, по словам лоцмана, построена избушка, способна стоять не одну сотню лет. Недаром называют ее вечным деревом.

Когда я узнал о походах мангазейцев на Нижнюю Тунгуску, мне стало жаль, что на моторной лодке, которая у нас всегда находилась под бортом, я не поехал посмотреть избушку. Никогда не надо упускать случая увидеть то, что можно увидеть.

К Туре мы приближались в каком-то особенно приподнятом настроении: ведь наше судно будет там первым вестником лета, навигации, удобной связи с остальным миром!

С зарею на мачтах теплохода были подняты вымпелы, затрепетали на ветру гирлянды ярких флагов. Когда из-за гор вырвались первые лучи солнца, судно стало выглядеть необыкновенно красиво. Сверкали начищенные поручни, стекла иллюминаторов. Теплоход шел, властно рассекая воду, тяжелый, сильный, большой. За ним послушно двигался караван, тоже принарядившийся, тоже украшенный флагами. В каютах не осталось ни одного человека. Все свободные от вахты толпились на мостике и на палубе, а один неугомонный матрос забрался даже на мачту: он непременно хотел увидеть Туру раньше всех.

Но увидели ее мы все сразу. Она вынырнула из-за высокого мыса, поросшего чахлыми лиственницами.

Представьте себе пологий склон, зеленеющий травой и ку-стариками. На нем стояли десятки домиков, из которых многие еще не успели почернеть под влиянием солнца и непогоды. Виднелись и большие дома, совершенно городского типа. Еще были видны радиомачта, и огороды, и каланча с развевающимся флагом, и серебристый самолет, — привязанный под берегом к буйку.

Не знаю, как выглядит Тура в дождливую погоду, когда свинцовые рваные тучи плывут низко над землей, но в это чудесное утро она была необыкновенно привлекательной, какой-то солнечной, светлой, нарядной.

На берегу не было видно ни души. Оно и понятно: ведь часовая стрелка показывала только пять часов утра. Но вот по улице пробежал человек, за ним другой, третий…

И тотчас запел гудок теплохода. Мощный его голос несся над рекой, над караваном, над поселком, будя жителей. Гудок пел долго и торжественно. Облачко белого пара таяло над трубой.

Поселок мгновенно ожил. На улице толпились люди, всюду хлопали ставни. Когда мы подошли к берегу, тут собралось, наверно, все население Туры.

Эта шумная встреча может показаться непонятной. Ну чего тут особенного — пришел караван, только и всего. Но представьте себе, что вы живете в Туре, откуда до ближайшей железнодорожной станции нужно плыть две тысячи триста километров. Вот ушли последние пароходы, промелькнула осень и началась зима, долгая и суровая. Есть время для того, чтобы узнать не только соседей, но и чуть не каждого жителя Туры в лицо. А новые люди в снежные месяцы очень редки на Нижней Тунгуске — разве только прилетит самолет с закутанными в меха пассажирами.

Что касается таежных дорог, то без большой необходимости вряд ли кто отправится по ним в далекое путешествие с юга края в Эвенкию. Ведь приходится ехать в жгучие морозы, почти без дорог, от одного чума к другому. После утомительного дневного перегона пассажиры еле успевают добраться до оленьих одеял и тотчас же забываются в тяжелом сне. Им кажется, что они только что заснули, а погонщик оленей уже толкает их в бок:

— Вставайте, вставайте!

За чумом слышно позвякивание "ботала", которое подвешивают оленям, чтобы они не терялись в тайге. Наспех проглотив обжигающего чаю, пассажиры садятся в "санку", закутываются с головой. Олени трогают с места. Снова десятки километров головокружительной езды — иногда по горам, иногда по лесному пожарищу, где "санка" подскакивает на обгоревших пеньках, — и вот новый чум, новая ночевка.

Нет, не каждый решится на такое путешествие!

Словно смена зимовщиков, приезжающая на полярную станцию, едут новые жители в Туру по весенней воде. И просто нельзя не радоваться первому каравану, пришедшему сюда издалека, привезшему новых людей, новые книги, новые товары, новые патефонные пластинки.

Что же все-таки представляет собой Тура? Можно было бы написать так:

"Там, где еще недавно стояла непроходимой стеной дремучая тайга, сейчас раскинулся центр Эвенкии — Тура".

Или так:

"В глухой тайге, за тысячи верст от железной дороги, расположена столица Эвенкийского национального округа".

И то и другое, в конце концов, верно. Но такими словами Туру все-таки не определишь. Она проще и будничней. Да и настоящей тайги, если говорить честно, вокруг Туры нет: тут больше сухостоя да мелколесья, чем настоящих больших деревьев.

На многих картах вы тщетно будете искать Туру. Нет такой надписи. Лишь там, где с жирной синей линией Нижней Тунгуски сливается другая, изображающая реку Кочечумо, надписано самым мелким шрифтом: "Туринская культбаза". И верно, еще совсем недавно при слиянии рек стоял одинокий домик культбазы.

Но жизнь непрерывно поправляет карты нашей страны.

Сегодня у слияния двух рек стоит поселок с электрическим освещением, с многоквартирными домами, с большой школой оленеводов, с кино и аэропортом, с типографией, где печатается своя газета. По понятиям жителя густо населенных мест, он не очень велик, этот поселок, но в условиях тайги его можно смело назвать большим поселением, заслужившим право на то, чтобы слово "Тура" на картах писали жирным шрифтом.

В первом десятилетии нашего века на территории, занимаемой ныне Эвенкией, кочевало несколько родов бродячих тунгусов. Мало кто знал о том, чем они занимаются, как живут, верней — как вымирают, потому что смертность среди народа была ужасающей, а жизнь — такой, что иногда и смерть казалась избавительницей.

Но зато какими огромными шагами идет к своему счастью эвенкийский народ теперь! Он хозяин огромной территории, ее лесов, недр, рек. Он создал богатые оленеводческие колхозы, научился пахать землю и сажать овощи, расстается с чумом и кочевой жизнью. Народ научился грамоте. Сейчас в Эвенкии десятки школ, а при школах интернаты, где дети живут и учатся на полном государственном обеспечении. Учителя в этих школах — эвенки. Врачи в туринской больнице — эвенки. Эвенк Митрофан Павлович Койначенок — депутат Верховного Совета Союза ССР. В списке Героев Советского Союза среди тех, кто первым форсировал Днепр, есть гвардии рядовой эвенк Иннокентий Увачан.

Тура — очень молодое поселение. Однако за ним будущее. Отойдя на несколько километров в сторону от слияния двух рек, еще и сейчас можно встретить медведя, но тайга отступает и будет отступать, чтобы дать место колхозным полям, усадьбам оленеводческих совхозов, горняцким поселкам.

Когда теплым летним вечером закончилась выгрузка товаров, которые мы привезли в Туру, и первый гудок собрал на берегу толпы провожающих, я испытал чувство, очень похожее на грусть. Мне стало жаль расставаться с Турой.

Третий гудок. Его слышно, наверное, далеко вокруг — такая тишина разлита в вечернем воздухе. Медленно, мерно постукивая, ползет из воды толстая якорная цепь. Два удара судового колокола — якорь поднят.

— Тихий вперед!

И вот уже зеленый мыс наплывает на твои домики, Тура!

…А пророчество великого поэта сбылось. На полках книжного магазина в Туре можно купить томик Пушкина на эвенкийском языке.

И вот мы снова на Енисее.

Мы плывем к Северному полярному кругу.

Впереди — Курейка.

Курейка…

Еще задолго до приближения к этому далекому станку на пароходе чувствуется напряженное ожидание чего-то необычного. Тот, кто плывет впервые, то и дело спрашивает у бывалых матросов: скоро ли Курейка? Не Курейка ли это вон там, на дальнем мысу? Когда же наконец будет Курейка?

Но и тот, кто плавал здесь не раз, не усидит в каюте. Какая-то сила тянет на палубу, зовет взглянуть вдаль, где в сизой мгле появится курейский берег.

Все-таки даже теперь, когда на Севере настали совсем другие времена, трудно отделаться от ощущения дикости и отдаленности этих мест. Знаешь, что отсюда уже близко до шумной Игарки. Знаешь, что люди тут живут хорошо и богато. Знаешь, что река теперь не пустынна, что вот-вот покажется встречный караван — и все же какое-то уныние наполняет душу. На палубе смолкли обычные песни; только радио, далекий голос Москвы, вырывается из окон салона. Видно, недаром выбор полицейских остановился в свое время на Курейке, а не на каком-нибудь другом станке…

Ночь. Незаходящее солнце, огромное, багровое, висит над горизонтом в клубах испарений, поднимающихся с окрестных болот. В воздухе тонко и противно поют комары, целые тучи комаров, жадных и наглых, залепляющих глаза, набивающихся в рот и уши. Берег черен и пустынен. Кое-где у воды — рыбачьи лодки, сети, развешенные для просушки. На фоне огненного неба темнеют крыши какой-то деревеньки и зубчатый край дальнего леса.

Кажется, что все непробудно спит в этой приполярной пустыне с ее ночным недремлющим солнцем, пылающим небом и безмолвным человеческим жильем, над которым не видно даже струйки дыма. Что же делалось тут в темную пору бесконечной полярной ночи, какая тоска должна была сжимать сердце при виде этого же берега, но утонувшего в глубоких сугробах, при виде этой же реки, но заснувшей под толстым слоем льда, при виде этого же неба, но озаренного лишь неверным, переливчатым светом северного сияния!

Много дум теснится в голове. Вспоминаются страницы прочитанных книг. Вспоминаются документы, относящиеся к политической ссылке во времена царизма и ныне ставшие известными народу. Приходят на память снимки, картины…

В те годы, когда царское правительство сослало в Курейку Сталина и Свердлова, там стояло несколько убогих рыбацких избушек. Во время короткого полярного лета в Курейку успевал заходить всего лишь один енисейский пароход. На три месяца в году с Курейкой обрывалась всякая связь.

Зимой с дороги, проложенной по льду Енисея, едва можно было различить на возвышенном берегу деревянные домики, разбросанные далеко друг от друга.

У самой реки стояла заледенелая избушка, засыпанная снегом до самого верха, чуть не до трубы. От дверей снег был убран в сторону. Окна поблескивали своими ледяными глазами: чтобы не проходил холод, их снаружи заставляли льдинами и для крепости еще заливали водой.

Здесь, в этой избушке, жил товарищ Сталин.

Скромным и бедным было ее внутреннее убранство. От жилищ курейских рыбаков избушка отличалась только тем, что стол, стоявший у стены, был завален книгами и большими пачками газет.

На столе лежали томы "Капитала": товарищ Сталин, как и Владимир Ильич Ленин, любил "советоваться" с Марксом. Здесь же лежала книга Розы Люксембург на немецком языке; эту книгу товарищ Сталин переводил на русский язык. Здесь были и другие книги, нужные для той огромной, напряженной работы, которую товарищ Сталин на благо народа вел в ссылке.

Из "Туруханки" шла неустанная перекличка с большевистскими подпольными организациями, разбросанными по всей стране. Использовались всевозможные оказии. Тщательно зашифрованные письма передавались и получались через матросов и капитанов пароходов, через лодочников, а иногда даже через купцов, которые, разумеется, и не подозревали, о чем сообщается в конвертах, которые они везут с собой. Письма переходили из рук в руки, из города в город, нередко путешествовали по тюрьмам и этапам, пока наконец не попадали по назначению.

"Отрезанный от всего мира, оторванный от Ленина и партийных центров, Сталин занимает ленинскую интернационалистскую позицию по вопросам войны, мира и революции. Он пишет письма Ленину, выступает на собраниях ссыльных большевиков…" говорится в Краткой биографии товарища Сталина.

Великую дружбу двух великих людей не могли ослабить многие тысячи километров, разделявшие их в то трудное для партии время.

Владимир Ильич беспокоился, когда долго не было известий от товарища Сталина.

По поручению Владимира Ильича товарищу Сталину были отправлены ленинские тезисы о войне.

Накануне суровой полярной зимы Ленин заботливо переслал в Курейку деньги.

В эвенкийских становищах, у костров охотников можно часто услышать рассказ о том, как большой и простой человек, сосланный царем на Енисей, дружил с рыбаками и охотниками.

Живя в Курейке, товарищ Сталин проявлял большое внимание и интерес к жизни местного населения. Окружающие отвечали ему доверием и любовью. В бедную избушку на берегу Енисея нередко приезжали с соседних станков за помощью и советом. Кочевники-остяки часто приходили к товарищу Сталину. Гости молча садились, дымили трубками, поглядывая на склонившегося над книгами хозяина и ожидая, когда можно будет пойти с ним на охоту или на рыбную ловлю.

Забитый, запуганный народ Севера видел в товарище Сталине своего самого большого друга и защитника.

— Возродить этот народ, создать для людей Севера, как и для всего народа, подлинно человеческую жизнь — наш священный долг, — сказал как-то товарищ Сталин Сурену Спандарьяну.

— Я верю в это счастливое будущее, иначе жить и бороться бессмысленно, — ответил Сурен.

Курейка…

Вот она, на высоком берегу, у которого бьются неумолчные воды Енисея.

Над обрывом — белое скульптурное изображение товарища Сталина.

Великий вождь народов как бы смотрит вдаль, туда, где широко разлилась могучая река, где едва синеет полоска противоположного берега.

…Слегка скрипит дверь, и мы переступаем порог избушки. Бревенчатые неровные стены выбелены известью. Пол настлан из толстых досок, между которыми видны щели. Железная печка. Простая деревянная кровать, покрытая тонким полосатым одеялом. Шаткая скамья с узким и длинным сидением. Приземистая табуретка. Стол на одной массивной ножке. На стене — рыбацкий самолов, капканы для промысла таежного зверя.

Благоговейно, в глубоком раздумье стоят демобилизованный офицер, плывущий в Игарку, молодая учительница, колхозный счетовод, старый рыбак в стеганом ватнике, стайка притихших дети-шек.

Здесь, в этой избушке, жил Сталин…

Считалась Курейка гиблым местом, краем света.

Тяжел был здесь труд людей, беспросветна была их жизнь. От постоянной нужды и изнуряющего голода, от неравной борьбы с суровой природой тупое безразличие овладевало человеком.

"Я вспоминаю случай в Сибири, где я был одно время в ссылке, — говорил товарищ Сталин на выпуске академиков Красной Армии в 1935 году. — Дело было весной, во время половодья. Человек тридцать ушло на реку ловить лес, унесенный разбушевавшейся громадной рекой. К вечеру вернулись они в деревню, но без одного товарища. На вопрос о том, где же тридцатый, они равнодушно ответили, что тридцатый "остался там". На мой вопрос: "как же так, остался?" они с тем же равнодушием ответили: "чего-ж там еще спрашивать, утонул, стало-быть".

Так было.

Но пришла и на далекий Север подлинно человеческая, счастливая жизнь.

Чувством братской дружбы, чувством теплой товарищеской заботы друг о друге проникнуты ныне отношения людей, совместными усилиями делающих эту жизнь все прекраснее.

Давно уже трудятся курейцы в колхозе, носящем имя Сталина. Ветер с Енисея развевает флаг над правлением колхоза, поет в антеннах радиостанции.

Не подслеповатые, покривившиеся избушки, а двухэтажные новые дома видит вчерашний кочевник, идущий из курейского музея по обсаженной молодыми елями песчаной дорожке. Сын остяка, одного из тех, которые когда-то приходили сюда на огонек к сосланному царем великому человеку, шагает с гордо поднятой головой. Советская власть, Сталинская Конституция сделали этого черноволосого юношу хозяином и строителем новой жизни.

В Курейке есть школа. В ее классах обучается, пожалуй, не меньше детей, чем училось до революции во всем Туруханском крае. Раньше ближайшая больница находилась, от Курейки за тысячу триста километров — в Енисейске. Теперь больница своя, курейская, до нее пять минут ходьбы.

Приполярная Курейка уже не маленький рыбацкий станок, а один и в крупных пунктов северного земледелия.

Это превращение случилось во время войны. В один из ясных морозных дней жители Курейки высыпали на улицу: над селением гудели самолеты. Сделав два-три круга, один из них осторожно опустился на ледяной аэродром, расчищенный неподалеку. Сначала летчики сбросили тюк с почтой, а потом из кузова самолета появились бороны, окучники, мешки с картофелем. Следом за первым самолетом сел второй, третий.

— Будем совхоз в Курейке организовывать, — весело говорил молодой агроном, хлопотавший около самолетов. — Вот, чтобы не дожидаться, пока Енисей ото льда очистится, кое-что заранее доставляем, по воздуху.

Курейцы только переглядывались да головами качали: не пахали раньше здесь, не сеяли…

Поля Курейского совхоза раскинулись теперь уже не на сотни, а на тысячи гектаров. Совхозные тракторы раскорчевали и распахали землю и для курейских колхозников. По сталинским планам переделывают большевики природу Севера, облегчают труд и быт его жителей.

Короче кажется курейцам зимняя полярная ночь: новая электростанция дала свет в их дома. Протянулись на столбах телефонные провода. Самолеты доставляют в Курейку свежие газеты и новые кинокартины.

Пароходы, привозящие экскурсантов, скоро будут причаливать уже не к обрывистому берегу, а к пловучему речному вокзалу — дебаркадеру. Его строят специально для Курейки.

Архитекторы и строители работают сейчас над проектом величественных, монументальных сооружений. Их воздвигнут там, где некогда были разбросаны заледенелые избушки. С палубы полярного речного экспресса пассажиры еще издали будут любоваться гранитной набережной, увенчанной огромным скульптурным изображением великого вождя народов.

Такова новая судьба заброшенного, дикого станка, места самой тяжелой политической ссылки, какая только могла быть в глухой сибирской дали.

* * *

Далеко друг от друга берега. Бездонно бледноголубое небо, не окинешь взглядом водную ширь.

Но что это случилось вдруг с далеким мысом? Он приподнялся и повис в воздухе. Поразительная картина! Смотрите, и другой берег тоже легко оторвался от воды, приняв очень неустойчивое положение.

Это мираж. Вода, принесенная рекой с юга, теплее воздуха. Она нагревает над собой тонкий воздушный слой. Очертания дальнего берега отражаются от верхнего, более холодного слоя.

Здесь, в низовьях, Енисей так широк, что кажется, будто вот-вот река незаметно перейдет в залив, растворившись в соленых водах Карского моря. И действительно, до устья Енисея уже недалеко.

Теперь, когда к устью сибирской реки каждый год без особых приключений плывут караваны кораблей, трудно представить, что еще недавно десятки смельчаков тщетно искали надежные пути через льды Карского моря, перенося лишения, терпя бедствия, теряя спутников.

Вот краткая история морских плаваний на Енисей.

Достоверно известно, что русский человек знал самую северную часть реки уже в конце XVI века, вероятнее всего — в семидесятых годах.

В семидесятых годах? Нет ли тут ошибки? Ведь даже Ермак со своей дружиной перевалил через Урал только в 1581 году. Выходит, что русские плавали к северным берегам Сибири еще до ее присоединения? Да, именно так и было. Недавние исследования академика Берга подтверждают это обстоятельство, говорящее о смелости и удивительном мореходном мастерстве наших предков, задолго до иностранных мореплавателей проникнувших в Карское море. Найдены старинные документы времен Ивана Грозного, в которых упоминается о возможности торговли в устье Енисея, причем из этих документов мы узнаем и забытое ныне древнее название этой реки — Исленди. Жаль, что история не сохранила нам имен первых русских людей, плававших так далеко на восток.

Простой казак Кондратий Курочкин сделал затем весьма важное открытие. Побывав в низовьях реки, он рассказал, что "падет (то-есть впадает) Енисей в морскую губу… и проезд с моря к енисейскому устью есть" и что, кроме того, "большими кораблями из моря в Енисей пройти мочно".

Это открытие было сделано в 1610 году. Представим на минуту те отдаленные времена. Минин и Пожарский еще не начинали тогда своего похода за освобождение белокаменной Москвы, к совершенно пустынным берегам величайшей американской реки Миссисипи успел проникнуть только один европеец, Нью-Йорка не существовало еще и в помине — вот как давно это было, но уже и в те годы русский человек отважно путешествовал в полярном бассейне. Совсем недавно восточнее мыса Челюскин найдены следы пребывания древних русских мореходов, совершивших в начале XVII века выдающийся подвиг: они обогнули морем самую северную точку материка. И если бы царь и воеводы не запретили вскоре плаваний в Мангазею, то, может быть, сквозной путь вдоль северных берегов Европы и Азии мореходы разведали бы на столетия раньше.

Но строг был указ, и царская стража зорко караулила ослушников. Много лет не видели просторы Карского моря паруса, не слышали человеческой речи.

Но вот, осторожно лавируя между льдинами, снова пробирается на восток от Оби какое-то небольшое суденышко. Это дубель-шлюпка "Тобол" лейтенанта Дмитрия Овцына, участника Великой Северной экспедиции, снаряженной для описания всего северного русского побережья.

Труден путь лейтенанта. Он начинает плавание в 1734 году, но льды преграждают судну дорогу. На следующий год история повторяется; вдобавок цынга, страшная болезнь полярных исследователей, валит с ног команду. Умирают матросы, умирает рудознатец, который должен был распознавать ископаемые богатства океанских берегов. Снова проходит год, и снова льды не хотят пропустить судно к заветному Енисею.

Уже изрядно обветшала и истерлась о льдины дубель-шлюпка. В помощь ей построен новый парусный бот "Оби почтальон". Счастье наконец улыбается Овцыну: льды расступились, в чистом море команде видны фонтаны резвящегося кита. В конце августа суда вошли в Енисейский залив. На каменистых берегах уже лежал снег. Если бы непогода задержала Овцына и его спутников где-нибудь в море, они бы и на этот раз не увидели Енисея.

Лейтенант русского флота, в котором было столько же отваги, сколько и настойчивости, не только разведал, но и нанес на карту путь к устью сибирской реки-богатыря. Другие участники Великой Северной экспедиции — Харитон Лаптев, Федор Минин, Семен Челюскин — дополнили наблюдения Овцына. Казалось, что в недалеком будущем можно будет снаряжать в Карское море корабль за кораблем.

Но результаты работ Великой Северной экспедиции очень мало интересовали царей, сменявшихся после Петра Первого на российском троне. Когда заходила речь о северных окраинах, царские министры только руками махали: зачем, мол, тратить деньги на освоение этих диких и никому не нужных мест. Снова на целый век замерла морская дорога к Енисею.

Однажды в Русское географическое общество пришел человек и принес крупную сумму денег. Это был известный деятель Севера М. Сидоров.

— Отдайте эти деньги тому, — сказал он, — кто поведет корабль через Карское море к устью Енисея.

В море вышел Павел Крузенштерн-младший, внук известного русского мореплавателя.

Он предполагал осуществить поход на двух судах — парусной шхуне "Ермак" и небольшой яхте.

Уже с первых дней плавания Карское море "показало зубы", как выражались моряки. Маленькой яхте удалось ускользнуть назад от внезапно надвинувшихся льдов, но "Ермак" был сорван с якоря. Мореплаватели очень быстро убедились, что не зря Карское море называли "ледяным мешком" или "ледяным погребом". Сначала "Ермак", паруса которого бессильно висели из-за полного безветрия, медленно двигался на восток следом за ледяным полем, к которому его причалила догадливая команда. Потом льды начали сжиматься.

Моряки поспешили выгрузить на лед небольшой запас продовольствия на случай гибели судна. Валил густой снег, дул резкий, холодный ветер, но людям было жарко: без устали обрубали они баграми и топорами наиболее острые концы льдин, напиравших отовсюду на "Ермака". Потом пронеслась страшная буря, одна из тех, какие бывают в Арктике осенью.

Если бы вскоре после этого кто-либо мог заглянуть в кают-компанию гибнущего судна, резко наклонившегося на один борт, он решил бы, что Несчастные моряки от отчаяния сошли с ума. Там шел пир горой и раздавались веселые песни. Только вахтенный, кутаясь в шубу, зорко следил за положением "Ермака", доживавшего, как видно, последние часы.

Оказывается, на судне, которое могло в любой момент погрузиться в пучину, торжественно праздновали тысячелетие России[2].

— Да здравствует родина наша! Слава русским морякам!

Эти тосты заглушались гулом ломающихся льдин, свистом ветра и предательским треском в трюме судна, где уже булькала, просачиваясь в трещины, вода.

Прошло еще несколько тревожных дней и ночей. Палуба корабля под напором стихии выгнулась дугой. Продукты и топливо были перенесены в палатку на льдину. Крузенштерн созвал команду и сказал:

— Моряки! Выбирайте троих самых опытных и уважаемых из вас. С ними я, командир, буду держать совет, как нам быть дальше.

Совет моряков решил покинуть обреченное судно и итти пешком к далекому берегу.

Угостившись на прощание отличным обедом из судовых запасов, мореплаватели покинули корабль. Они взяли было с собой лодку, но тащить ее по торосам оказалось выше человеческих сил; пришлось переправляться через полыньи чистой воды на небольших льдинах.

Однажды такую льдину окружили моржи. Животным определенно не понравилось, что какие-то странные пассажиры заняли их обычные места. Моржи ринулись в атаку с явным намерением заставить пришельцев нырнуть куда-нибудь подальше. Они несколько охладели лишь после того, как меткая пуля уложила вожака на месте, а другие моржи получили увесистые удары баграми.

Несколько дней носились моряки на льдине, ожидая гибели каждую минуту. Наконец Крузенштерн и его спутники оказались недалеко от берега. После головокружительных прыжков через разводья моряки почувствовали под ногами твердую землю.

На берегу их дружелюбно встретили кочевники тундры. Эти простые люди оказывали потерпевшим кораблекрушение всяческое внимание. Хозяин чума шесть раз в день поил Крузенштерна чаем, этим драгоценным для кочевников напитком, причем каждый раз очень обижался, если гость выпивал меньше шести чашек подряд…

Итак, Павел Крузенштерн-младший не достиг цели. Правда, он дал подробное описание пути через Карское море с запада на восток, но невзгоды, которые претерпела команда "Ермака", заставили даже такого опытного русского моряка, как Федор Литке, утверждать, что "морское сообщение с Сибирью принадлежит к числу вещей невозможных".

Он ошибся, этот старый моряк!

Тринадцать лет спустя после плавания Крузенштерна известный полярный путешественник Норденшельд, войдя на шхуне "Превен" в Карское море, почти не встретил здесь льдов и благополучно приплыл к устью Енисея. По древнему пути русских мореходов он повторил трудный рейс и на следующий год.

Но, пожалуй, окончательно рассеять мнение о недоступности северных берегов Сибири удалось русскому капитану Давиду Ивановичу Шваненбергу. Он совершил первое в истории плавание с востока на запад, от устья Енисея в Европу, удивившее всех бывалых моряков.

И было чему удивляться! Судно, на котором отважный капитан рискнул войти в "ледяной мешок" Карского моря, было построено не на морских верфях, а в городе Енисейске, стоящем чуть не за две тысячи километров от моря. Яхта Шваненберга, которую он назвал "Утренняя заря", походила больше на речное, чем на морское судно. Вся команда состояла из пяти человек, а единственная каюта яхты была так мала, что в ней с трудом помещались трое.

Когда о рейсе "Утренней зари" узнал полярный капитан немец Дальман, он пришел в ужас и стал отговаривать русских моряков от безрассудного плавания.

— Вы погибнете на вашей скорлупке при первой буре, при первой стычке со льдами! — восклицал он. — Это так же верно, как то, что я капитан Дальман!

Давид Иванович только посмеивался в густую бороду. Он верил в успех задуманного дела: ведь его яхта была все же гораздо прочнее и надежнее бота "Оби почтальон", на котором шел когда-то к Енисею лейтенант Овцын.

Через месяц после начала плавания "Утренняя заря" бросила якорь у берегов Норвегии, а затем отправилась дальше, к Петербургу. Весть об этом облетела мир. Газеты рассказывали, как в Норвегии, Швеции и Финляндии толпы народа с "великим уважением" встречали "Утреннюю зарю", а ее капитану всюду преподносили "стихи о победе, совершенной над грозной стихией".

Норденшельд, который лучше многих других мог оценить трудности, так успешно преодоленные русскими моряками, воскликнул:

— Да рассеет "Утренняя заря" мрак, который до сих пор препятствовал верному суждению о судоходстве в Сибирь!

Среди ликования, которым лучшие русские люди встретили известие о блистательном плавании, прошел незамеченным случай, показывающий, как относилось к героям, прославляющим свою родину, царское правительство. Едва "Утренняя заря" пришла в Кронштадт, как на ее борт поднялся незнакомец.

— Кто тут Цибуленко? — спросил он.

— Я, — ответил один из матросов.

— Ты был сослан в Сибирь за оскорбление начальства. Собирай вещи!

— Позвольте, — вступился было Шваненберг, — это мой лучший матрос, это настоящий герой.

— Ничего не знаю, — отрезал незваный гость. — Собирай, Цибуленко, вещи! Пойдешь в Кронштадтский каземат.

И моряка увели в тюрьму…

После плавания "Утренней зари" случалось не раз, что суда, шедшие к устью Енисея, становились добычей льдов. Однако уже никто не осмеливался утверждать, что морской путь в Сибирь — безнадежное дело.

На этом можно и закончить рассказ о том, какие трудности пришлось преодолеть русским людям для того, чтобы на небольшом и ничем особенно не примечательном уголке карты нашей родины появилась тонкая пунктирная линия, обозначающая путь кораблей к устью Енисея.

Но и после ее появления царское правительство так и не наладило постоянного морского сообщения с Сибирью. Правда, во время русско-японской войны на Енисей был послан большой караван судов, который благополучно достиг цели, но дальше дело не пошло.

Нелюдимое Карское море по-настоящему ожило лишь тогда, когда сквозь его льды гордо пошли корабли под красными вымпелами. С каждым годом их становилось все больше. По Северному морскому пути доставлялось уже в тридцать раз больше грузов, чем до революции. На берегах появились маяки, в непогоду указывающие путь кораблям; гидрографы промерили глубины, оградили опасные места. Теперь морские караваны стали ходить на Енисей ежегодно. Их полярные рейсы были названы "карскими экспедициями".

Флот экспедиций привозил в Сибирь машины, порох для охотников, сети и соль для рыболовов, всевозможные товары для таежных факторий.

В обратный путь корабли вполне могли загружать трюмы сибирским лесом. Но для того чтобы дать выход в мир "зеленому золоту" тайги, требовалось построить для океанских гостей удобную гавань. Собрались на совет моряки, лесники, речники, строители.

— Надо сооружать новый порт поближе к морю, чтобы туда свободно мог пройти любой океанский корабль, — сказали моряки.

— Это верно, — поддержали речники. — Но не забудьте, что там должно быть защищенное место и для стоянки речных судов. Ведь шторм, который вашим кораблям не страшен, может легко потопить наши пароходы.

Взяли слово лесники:

— Плоты по реке плывут медленно, а навигация на Енисее коротка. Мы думаем, что порт надо устраивать подальше от моря, чтобы сократить путь плотов.

— Наши требования скромны, — выступили затем строители. — Ведь порт станет быстро расти и превратится в город. Поэтому нужно выбрать веселый, красивый и удобный для застройки берег, чтобы будущие жители города не ругали нас с вами за то, что мы не подумали о них.

Когда все высказались, то сначала показалось, что кого-нибудь все равно придется обидеть: где же найти место и далекое и близкое от моря, с глубокой рекой и красивым берегом, который, к тому же, должен защищать реку от господствующих ветров?

Но, представьте, такое место нашлось.

Это была протока недалеко от поселка Игоркино зимовье, стоявшего на высоком берегу реки в семистах километрах от устья. Говорят, что когда-то здесь жил рыбак Егор, которого кочевники называли Игарка.

В 1928 году первых строителей порта высыпало встречать все население зимовья — сорок три человека.

А семь лет спустя на берегу протоки стоял город Игарка, в котором было двенадцать тысяч жителей. Над протокой дымили трубы лесного комбината. У причалов Игарского порта стояли морские лесовозы под флагами разных государств мира. Они принимали в свои трюмы пахучие сосновые доски, бруски из лиственницы, паркетные плитки, ящичные дощечки.

Другие корабли поднимались в это время от океана вверх по Енисею к молодому порту, и, наверное, не раз их капитаны, глядя на волны могучей реки, вспоминали, что еще триста с лишним лет назад казак Кондратий Курочкин утверждал: "большими кораблями из моря в Енисей пройти мочно".

* * *

Наш теплоход вошел в Игарскую протоку ранним утром погожего дня. Над водой с криками носились чайки. На Енисее ветер гнал волну, но здесь, в полукольце протоки, защищенной от ветров всех румбов высоким берегом и Игарским островом, вода была зеркально неподвижна.

Я не знаю городов, похожих на Игарку, не знаю городов, которые были бы "деревянное" Игарки.

Половина протоки забита огромными плотами с Ангары. Но бревнотаски быстро расправляются с ними. Они подхватывают стволы деревьев и волокут их на лесной комбинат, к визжащим лесопильным рамам. Миг — и нет бревна, зато есть доски и горка опилок. Эти доски тут же подхватывает моторный лесовоз и мчится с ними на лесную биржу.

Лесная биржа — это огромный склад богатств Игарки.

Вместо домов здесь стоят желтые, как сливочное масло, штабеля аккуратно уложенных досок, балок, брусков. Штабеля образуют правильные кварталы, между кварталами по "улицам" бегают лесовозы, ходят рабочие. В этом царстве дерева папиросы, трубку или спички надо прятать подальше: тут за курение отдают под суд.

За лесной биржей виден сам город, тоже весь деревянный: деревянные дома, деревянные мостовые, деревянные тротуары, деревянные заборы. Когда в Игарке дует ветер, то по улицам он несет не пыль, а опилки.

Оживленно, шумно у игарского берега. Тут и огромные морские корабли, которые жадно протягивают грузовые стрелы к берегу, хватают кипы досок и торопливо прячут их в свои ненасытные трюмы; тут и легкие парусные шхуны, и речные пароходы, совсем теряющиеся рядом со своими океанскими собратьями. В горячее время навигации даже небольшому судну трудно протиснуться к игарскому причалу.

Но хоть и тесно в протоке, зато от мелей обиды ожидать нечего: глубина везде такая, что можно утопить трехэтажный дом — и даже крыши не будет видно…

Я шагал по деревянным улицам Игарки и думал о том, что этот город-порт, город-завод, который десять лет назад удивлял мир уже самым фактом своего существования и бурного роста где-то за Полярным кругом, теперь не казался чудом. Страна успела построить за это время еще более удивительные города. Берег у Игоркина зимовья был теперь обжит новоселами прочно, хозяйственно, домовито. Дети, родившиеся здесь, уже успели окончить школы. В Игарке, несмотря на ее молодость, появились старожилы, которые начинают свои рассказы примерно такими словами: "Как сейчас помню, было это давно, я тогда только приехал в наш город…"

Обычно игарцы ведут гостей своего города на остров, где расположен совхоз "Полярный". Там их угощают выращенной на игарской земле репой или внушительных размеров огурцами, а то и крупной смородиной, собранной в первом заполярном саду. Но, по-моему, в этом городе есть и другие интересные достопримечательности. Я бы на месте старожилов первым долгом водил приезжих в игарское подземелье. Когда побываешь там, то и на огурец из совхоза смотришь совсем другими глазами.

Игарское подземелье особенное. Здесь ученые-мерзлотоведы следят за поведением вечной мерзлоты.

Что такое вечная мерзлота? Это слой грунта, иногда очень толстый, который в течение тысячелетий находится в замерзшем состоянии и оттаивает на лето только у поверхности. Большинство ученых думают, что вечная мерзлота образовалась в ледниковый период истории Земли. Толщина ее слоя достигает десятков и даже сотен метров. Местами она тянется на тысячи километров, местами держится в виде больших "пятен". В ней находят хорошо сохранившиеся трупы мамонтов и других ископаемых животных.

Ученые занимаются исследованием вечной мерзлоты не только для того, чтобы окончательно выяснить причины ее происхождения; их работа очень важна для всего народного хозяйства. Ведь вечная мерзлота занимает в нашей стране, ни много ни мало, десять миллионов квадратных километров — почти половину всей ее площади. На этой территории залегает множество полезных ископаемых, зеленеют поля и леса, строятся города, заводы, порты. Знание свойств и повадок вечномерзлого грунта облегчает человеку переделку природы северных широт. А разве не заманчива высказанная советскими учеными мысль о постройке в вечной мерзлоте огромного музея-холодильника? В таком музее без всяких усилий человека сама природа будет всегда поддерживать одинаковую температуру. Наконец, в исследовании вечной мерзлоты очень заинтересованы консервные заводы, мясные и рыбные комбинаты, вообще все предприятия, имеющие дело со скоропортящимися продуктами, для которых мерзлота — хорошее место хранения.

Изучение мерзлоты поставлено у нас широко, продуманно. Советский Союз — родина науки мерзлотоведения. Специальный институт Академии наук СССР можно смело назвать мировым центром изучения одного из сложных явлений природы. Игарское подземелье — станция этого Института мерзлотоведения.

Строителям Игарки мерзлота доставила когда-то массу неприятностей. Началось с того, что воду пришлось зимой возить с Енисея. Те, кто пытался копать колодец, непременно натыкались не на воду, а на мерзлую землю с прослойками льда. Так было на глубине и в десять и в пятьдесят метров. И вот что любопытно: оказалось, что на любой глубине температура была почти одинакова и колебалась между нулем и одним градусом холода.

Но колодцы — это еще полбеды. Странные вещи стали твориться с домами. Дома скособочились, скривились; улица стала точно пьяной. Печи потрескались, окна перекосились, и стекла в них лопались с треском и звоном.

Это ворочалась потревоженная людьми вечная мерзлота. Роя котлованы для домов, вырубая лес, они нарушили ее тысячелетний сон. Земля "дышала": осенью, когда верхний, оттаявший за лето слой, который называют деятельным, замерзал и, следовательно, увеличивался в объеме почти на одну десятую часть, ее грудь поднималась и поднимала все, что понастроили люди; весной, когда слой оттаивал и уплотнялся, получалась обратная картина.

Разумеется, игарцам не стало легче, когда они узнали, что их дома ломает вечная мерзлота. Но тут вмешались мерзлотоведы.

— Стройте не так, как строят везде, — сказали они. — С мерзлотой можно дружить. Ведь мерзлая земля тверда почти как камень. Сохраните ее в таком виде — и она будет прочно держать любые строения. Ставьте сваи как можно глубже в землю. Пол делайте толще, плотнее, чтобы тепло из комнат никак не могло проникнуть в почву. Зимой не закрывайте подполья, пусть там гуляет мороз. Зато летом, когда в более южных местах открывают отдушины, чтобы под полом не завелись мокрицы и чтобы оттуда не тянуло сыростью, вы, наоборот, заделывайте каждую щель и отдушину, укутывайте фундамент слоем опилок. Не пускайте теплый воздух под пол, пусть мерзлота спит все лето. Печки, топки, машины ставьте как можно выше от земли, чтобы они своим теплом тоже не тревожили мерзлоту: иначе ваши топки начнут оседать, погружаться в землю.

Игарцы поступили так, как им советовали ученые. И что же? Все пошло на лад, и самые большие здания стали чувствовать себя на вечной мерзлоте спокойно и надежно.

А мерзлотоведы построили два подземелья, чтобы продолжать наблюдения за мерзлотой. Одно из них — престо подвал. Другое — целый коридор с комнатами-камерами, расположенный на большой глубине.

Спускаться туда надо по лестницам особого шахтного колодца. Вот и пол подземелья. Воздух тут холодный, сыроватый. Вбок уходит освещенный электрическими лампочками довольно широкий коридор, стены которого напоминают слоеный торт: темные слои грунта причудливо перемежаются пластами льда или ледяными кристаллами.

Есть в этих стенах еще какая-то странность. Чем-то они еще отличаются от стен обычных подземных ходов. Наконец замечаешь, что тут не видно никаких креплений. Грунт, сцементированный льдом, не нуждается в подпорках — разумеется, до тех пор, пока в подземелье не проникает тепло.

Стены подземелья блестят: на них попрыскали водой, и она замерзла тонким слоем. Потолок искрится кристалликами инея, такими, какие можно видеть зимой и в самых обыкновенных погребах. В комнатах-камерах установлены термометры и другие приборы. Их показания систематически записываются и тщательно изучаются.

Разговаривая с одним из научных сотрудников игарской станции, я, между прочим, спросил: зачем вырыто глубокое подземелье, когда вечную мерзлоту можно найти уже сразу под верхним слоем почвы?

— А зачем исследователь моря опускается на его дно, зачем метеоролог поднимается ввысь на аэростате, зачем вулкановед старается проникнуть в кратер вулкана? — сказал он. — Для того, чтобы находиться в той среде, которую изучаешь. Наблюдая за температурой, за поведением грунта, за состоянием и сохранностью разных вещей в подземелье, мы находимся не сверху, а среди вечной мерзлоты, внутри ее толщи. Мы проникли сюда, в царство мертвого покоя, чтобы без помех изучать мерзлоту и учиться управлять ею!

* * *

У выхода из Игарской протоки нам повстречались сразу два лесовоза. Они прошли мимо, огромные, с высоченными бортами, и солидно приветствовали нас басистыми голосами свистков. Их трюмы не были загружены, и винты за кормой вращались наполовину в воздухе.

За Игаркой на берегах появился лед. Он остался здесь после весеннего ледохода. Беспорядочно нагроможденные глыбы сверкали на солнце, напоминая о грозной силе стихии.

Мы приближались к границе леса и тундры. Лес чах на глазах, становился все ниже и реже. Однажды с севера подул довольно крепкий ветер; теплоход стало заметно качать на поднявшихся волнах.

Утром уже нельзя было выбегать на палубу в одной майке: в воздухе чувствовалось холодное дыхание океана, хотя солнце не заходило вовсе и стены кают той стороны судна, которая обогревалась его лучами, были горячи на ощупь.

От Игарки до Дудинки больше двухсот пятидесяти километров. Течение здесь слабое, река мало помогает каравану. После стремнин верховьев, где струи так и подхватывали судно, кажется, что плывешь по стоячей воде огромного озера.

Наконец на правом берегу реки показался высокий холм с радиомачтами. Этот холм, у подножья которого расположена Дудинка, едва ли не последняя береговая возвышенность на пути к океану.

Около Дудинки часто дуют сильные ветры, и Енисей постоянно бьет о берег неумолчными волнами.

На причалах порта стоят краны с цепкими стрелами-хоботами, переносящими, по воздуху огромные ящики; вдоль берега снуют железнодорожные составы, а за ними видны новые большие дома.

Трудно было поверить, что тут еще недавно лепились по косогору жалкие избушки села, в котором едва насчитывалось двести жителей.

Но по старым представлениям о Севере поселок с двумястами жителей был уже явлением выдающимся. Фритьоф Нансен, путешествуя по Енисею в 1913 году, назвал Дудинку "Северной Москвой", важнейшим пунктом всего округа, откуда направляется все сообщение и торговля на восток, в тундру.

Нансен описал свои впечатления о Сибири в книге, которую он озаглавил "В страну будущего".

"Я полюбил, — писал он, — эту огромную страну, раскинувшуюся вширь и вдаль, как море, от Урала до Тихого океана, с ее обширными равнинами и горами, с замерзшими берегами Ледовитого океана, пустынным привольем тундры и таинственными дебрями тайги, волнистыми степями, синеющими лесистыми горами и вкрапленными в эти безграничные пространства кучками людей".

Знаменитый исследователь полярных стран верил, что Сибирь еще дождется лучших времен, поры своего расцвета. После революции он стал другом Советской страны и был избран почетным членом Московского совета и Академии наук СССР.

* * *

В Дудинке Нансен повстречал рослого и крепкого человека, с виду охотника. Его выразительное лицо было гладко выбрито. Нансену незнакомец напомнил знаменитого полярника Амундсена, когда тот сбрил бороду.

— Бегичев, Никифор Алексеевич, — сказал незнакомец, протягивая путешественнику руку.

Завязалась беседа. Но чем больше говорил Бегичев, тем сильнее хмурился, недоверчиво покачивая головой, Нансен.

Бегичев рассказывал, как недалеко от устья реки Хатанги ему посчастливилось открыть большой остров. Откуда мог взяться большой остров, думал Нансен, в тех широтах, где побывало на своих кораблях уже немало путешественников, не видевших там суши? Наверное, этот молодец попросту хвастун, не лишенный воображения. "Остается предположить, — записал норвежец, — что в цифровые данные Бегичева вкралось несколько лишних нулей". Нансен думал, что Бегичев сильно преувеличил размеры острова.

Кто же все-таки из двух собеседников, встретившихся на хмуром берегу Енисея, был прав? Ответ можно найти на любой карте Сибири. Против устья реки Хатанги изображен большой остров. Надпись не оставляет сомнений: "остров Бегичева".

Значит, ошибся Нансен.

Но нужно сказать, что не только он, а и многие другие, кому приходилось слушать рассказы боцмана Бегичева, не сразу им верили.

Бегичев прожил жизнь полярного следопыта, полную удивительных приключений. Он вдоль и поперек исколесил снежную бескрайность таймырской тундры.

О нем говорили, что он опоздал родиться, что ему нужно было жить в те времена, когда русские землепроходцы вроде Дежнева или Пояркова в поисках новых "земель изобильных" совершали на свой страх и риск отчаянно дерзкие экспедиции. Так и укрепилась за Бегичевым слава последнего одиночки-землепроходца.

Трудно рассказать о всех путешествиях Бегичева. Юношей он покинул маленький городок на Волге, служил на флоте, стал боцманом парусного корабля "Герцог Эдинбургский", потом отправился с полярной экспедицией Толли на поиски легендарной Земли Санникова. Вернувшись из плавания, он пошел добровольцем на русско-японскую войну и за спасение во время боя миноносца "Бесшумный" был награжден георгиевским крестом. На Енисей Бегичев приехал после войны, в 1906 году. К этому времени Географическое общество за участие в экспедиции Толля наградило его золотой медалью. Бегичев находился в расцвете сил и жаждал самостоятельных экспедиций и самостоятельных открытий.

Среди кочевников снежной тундры, простиравшейся вдоль берегов Северного Ледовитого океана, с давних пор ходили слухи о таинственной "Земле дьявола". Раскуривая трубки, старики вспоминали храбрых охотников, которые пытались проникнуть на этот таинственный остров, но не возвращались назад. Наверное, на острове они попадали в лапы дьявола — шайтана… Так говорили старики.

Но вот по тундре разнеслась новость: "Улахан-Анцифор" — "Большой Никифор" — хочет сам узнать, есть ли в океане остров и верно ли, что на нем живет шайтан.

Обычно острова открывают, плавая на кораблях. Но у Бегичева корабля не было. Он решил отправиться на поиски таинственного острова в самый разгар полярной зимы, когда от лютого холода трескается земля. В это время океан скован льдом. Пусть быстроногие олени заменят корабль, а верные спутники — команду. Вперед, через глыбы льда, вперед, в безмолвие снежной пустыни!

Когда смельчаки уже совсем выбиваются из сил, перед ними в туманной мгле возникают очертания большого острова. Вот она, "Земля дьявола"! Множество драгоценных песцов и диких оленей, никогда не видевших человека, радуют глаза охотников. Но раньше всего надо обследовать остров.

Со старой бусолью и шагомером маленькая экспедиция отправляется вдоль берега. Остров тянется на десятки километров. Путники натыкаются на признаки каменного угля. В другом месте найдена земля, пахнущая нефтью. Они уже заканчивают обход, как вдруг идущий впереди Бегичев, вскрикнув, устремляется вперед.

Изба! Неужели на острове есть люди? При дрожащем свете спички путешественники видят внутри избы кучу полуистлевших шкур, старинные алебарды — топоры на длинных ручках, костяные шахматные фигурки странной формы. Судя по всему, эту древнюю избу построили две-три сотни лет назад. Может быть, здесь когда-то жили смелые русские мореплаватели, отваживавшиеся проникать далеко на восток вдоль побережья Ледовитого океана…

Через несколько месяцев путешественники вернулись на материк с богатой добычей: шкурами песцов, моржей, белых медведей и мамонтовой костью, которая на острове встречалась в изобилии. Бегичев поспешил в Петербург. Он сделал доклад в Академии наук и в Географическом обществе. Смелый исследователь был награжден второй золотой медалью, а "Земля дьявола" получила название острова Бегичева.

Открытие сделало имя следопыта известным в Петербурге. Ему даже предложили остаться в столице. Но в столичном мире многие смотрели свысока на откуда-то взявшегося боцмана, никаких ученых званий не имевшего и вздумавшего вдруг открывать острова. Душно показалось Бегичеву и среди дельцов, сразу же попытавшихся извлечь из его открытия свои выгоды.

"В больших городах, — записал он в своем дневнике, — всё нужны деньги и деньги. Хотя у меня были деньги, но я их не жалел и не походил на других: часть истратил, а остальные роздал знакомым, кто в них нуждался… Я решил вернуться на старые места, к берегам Ледовитого океана, где чувствовал себя ни от кого не зависимым и совершенно свободным гражданином".

И вот Бегичев снова там, где глухо бьются волны в пустынный первобытный берег. Тут он у себя дома! Тут у него множество друзей, простых, бескорыстных, верных. Так же, как и он, кочуют они по тундре, промышляя диких оленей и белоснежных песцов. Вся тундра знает высокую, статную фигуру следопыта. В любом становище ему всегда дадут место у костра, кусок жирной оленины, шкуру для ночлега. Имя "Улахан-Анцифор" знают и старики и дети. Есть, впрочем, у Бегичева и другое прозвище: "Человек-море".

Так идут годы. Много "белых пятен" разведал Бегичев. Побывал он и в отрогах таинственного хребта Бырранга, где, по слухам, водится драгоценный голубой песец; спускался вниз по дикой реке Пясине; на простой лодке плавал вдоль побережья Ледовитого океана, выслеживая морского зверя.

Однажды, когда Бегичев объезжал на собаках песцовые ловушки, его догнал нарочный с пакетом из столицы. Видно, дело было важным: посыльный торопился, от его упряжки пар так и валил.

Бегичев ломает сургучные печати. Так вот оно что! Два корабля знаменитой экспедиции Северного Ледовитого океана, "Таймыр" и "Вайгач", затерты льдами. Удастся ли им выбраться из ледового плена — неизвестно. Недалеко от них зимует на судне гидрографической экспедиции капитан Свердруп. Положение тревожное: на судах нехватает продовольствия и топлива. Нужна помощь. Не возьмется ли он, Бегичев, организовать на оленях экспедицию через тундру для того, чтобы в крайнем случае снять часть команды с кораблей?

— Да, — сказал Бегичев. — Да, возьмусь. Моряк в беде товарищей не оставляет.

А дело уже приближалось к весне. Невесело путешествовать по тундре зимой, а в распутицу просто невозможно. С теплыми днями набухают топкие болота, вздуваются сотни безыменных рек. Ну, а дорог в тундре не бывает, мостов тоже.

Что же сделал Бегичев? Он собрал тысячу оленей, чтобы в пути непрерывно менять их в упряжках, не давая уставать. Этот огромный караван следопыт повел за собой. Погонщики оленей знали, что "Человек-море" бесстрашен, но и они не могли взять в толк, как он сумеет преодолеть реки. Как раз одна из них, широкая, быстрая, не обозначенная ни на каких картах, преграждает каравану путь.

— Смотри, смотри! Однако Улахан-Анцифор ум кружал (то-есть сошел с ума), — шепчут друг другу кочевники.

А Бегичев привязывает себя к двум оленям и гонит их в ледяную воду. Олени — хорошие пловцы. Только рога мелькают в волнах. Но вот на самой середине реки происходит что-то непонятное. Ну, конечно, перепутались веревки! Неужели погибнет "Человек-море"? Нет, вот он взмахом ножа разрубает узел и, ухватившись за шею животного, сильно загребает другой рукой. Выплыл!

Велика сила примера. Одна за другой входят упряжки в воду, и после шести часов борьбы со стихией весь огромный караван, или, как его называют на Севере, аргиш, оказывается на другом берегу. А впереди снова топь тундры, снова неизвестные реки…

17 июня 1915 года, после сорока семи дней нечеловечески трудного пути, головную оленью упряжку, на которой сидел Бегичев, заметили в бинокль с судна Свердрупа. Капитан едва верил глазам своим. В честь Бегичева грянул салют, его обнимали, подбрасывали в воздух. Когда Свердруп передал по радио весть о прибытии экспедиции на другие корабли, оттуда дважды запрашивали: точно ли, что прибыл именно Бегичев? Действительно ли всему каравану удалось пройти там, где в такую пору раньше никто не рисковал пробираться?

А Бегичев в это время наносил на карту открытые им реки. Ту, в которой он едва не утонул, назвал Лидией, другую большую реку — Тамарой: в честь своих дочерей.

В 1920 году норвежское правительство, обратясь за помощью к советскому правительству, назвало имя полярного следопыта как одного из людей, могущих оказать наибольшую пользу в трудном деле. А дело было вот какое.

Полярный путешественник Амундсен, дрейфовавший во льдах на судне "Мод", послал двух своих спутников, Кнутсена и Тессема, с донесением на остров Диксон. Смельчаки пошли, и след их затерялся в ледяной пустыне. Никто их больше не видел.

Произошла какая-то трагедия. Но какая? Где погибли норвежцы?

Бегичев должен был ответить на эти вопросы.

Весна 1921 года. Опять следопыт ведет вдаль олений караван. Путь чертовски труден. От непосильных переходов гибнут олени. Мириады комаров жалят путников, отравляя им короткие минуты отдыха. Тундра чавкает под ногами, ноги глубоко уходят в вязкую почву. Но вперед, только вперед идет караван.

Наконец достигнут мыс, где норвежцы должны были вступить на материк. Обнаружена их записка: "Идем к Диксону, все благополучно". Но ведь шли они три года назад, время стерло все следы…

— Нет, — говорит Бегичев, — следы должны быть. Надо только уметь их найти.

И он поворачивает экспедицию вдоль побережья. Через сто километров — находка: размокшая, истрепанная карта Сибири с надписями по-норвежски.

— Мы на верном следу, — говорит Бегичев. — Вперед!

Меж тем давно кончилась весна, отцвела тундра, минуло короткое полярное лето.

Начались уже осенние заморозки, когда экспедиция добралась до мыса Приметного.

И тут Бегичев находит обгоревший скелет. Вокруг валяются очки, карманный барометр, норвежская монета. Сомнений нет: один из двух погиб здесь. После изнурительных странствований люди и олени едва держатся на ногах, а цель экспедиции достигнута лишь наполовину.

Наполовину! Не любил Бегичев этого слова. Он должен найти второго норвежца. Друзья отговаривают его: что за безумие, ведь легче разыскать иголку в стоге сена… Следопыт только упрямо хмурит брови.

И он нашел останки второго спутника Амундсена! Нашел уже на следующий год, на побережье около острова Диксон. Норвежское правительство поблагодарило советское правительство за блестящие результаты поисков. Полярному следопыту были высланы золотые часы с надписью: "Храброму и отважному Бегичеву — от благодарной Норвегии".

Никифор Алексеевич Бегичев умер в мае 1927 года. Последним его делом была организация первой на Севере охотничьей кооперативной артели "Белый медведь". Он не хотел больше оставаться одиночкой, он решил доказать, что и охотникам надо трудиться сообща, коллективно.

Неутомимый следопыт, много сделавший для развития Севера, оставивший добрую память на земле, похоронен под высоким деревянным крестом на берегу Ледовитого океана. Но не пустынен уже этот берег. Там, где стояло одинокое зимовье бегичевской артели, теперь большой поселок рыбаков и звероловов. Сюда приходит с товарами теплоход. На его борту крупными буквами выведено название: "Бегичев".

Наш самолет летел над тундрой. Внизу виднелось одно и то же: безжизненная зеленовато-бурая равнина, вся в пятнах озер. Ни челна рыболова, ни шалаша охотника — ничего, что говорило бы о присутствии человека.

Мы летели к месту, обозначенному на карте Сибири маленьким кружком. Этот кружок был нарисован вправо от голубой линии Енисея, немного в стороне от реки, к востоку. Название, написанное мелкими буквами, ни о чем не говорило. Ох, эти кружки на карте — загадочные, незнакомые, манящие!..

Я вспомнил Шуру Вершинина, своего школьного товарища. Он хотел, когда вырастет, много путешествовать и по возможности побывать во всех интересных уголках земного шара. У него дома над столом висела карта. Над картой было написано: "Где не бывал — там буду", и красовались три восклицательных знака.

Правда, в те годы Шуре, кроме города, где мы жили, удалось побывать еще в деревне Коркиной, и больше нигде. Это я знал точно. Однако на его карте были обведены красным карандашом кружки многих городов.

— Вот чудак! — сказал мне Шура, когда я спросил, для чего он портит карту. — Ты думаешь, это я так, без дела малюю?

И он объяснил, что, готовясь к будущим путешествиям, собирает открытки, картинки, заметки из газет о разных местах. Нельзя же, в самом деле, ехать, не зная, что можно увидеть там, куда едешь!

— Вот! — и Шура ткнул пальцем в один из обведенных карандашом кружков. — Что тут написано? Архангельск! Ага, Архангельск… Одну минуточку! А теперь смотри сюда. Вот тебе Архангельск.

Он показал мне открытку, где были изображены белые дома, множество кораблей. На другой открытке я увидел площадь с полосатой будкой и памятником.

— Это памятник Ломоносову, — объяснил Шура. — А это набережная. Я недавно книжку читал про Архангельск. Интересная. Петр Первый там корабли строил.

Мы долго смотрели Шурины коллекции. И кружки на Шуриной карте для меня стали оживать. Каждый из них заключал в себе что-то свое, новое — дома, памятники, корабли, мосты, зеленые парки и многое, многое другое…

От всех этих воспоминаний меня отвлек бортмеханик, который, стуча сапогами, прошел, в хвост самолета. Я посмотрел вниз. Что такое? Видны какие-то горы, дымящиеся, словно вулканы.

— Сейчас пойдем на посадку! — крикнул механик.

Теперь под крылом появился город. Дым, которым были окутаны горы, поднимался из заводских труб, торчавших повсюду. Самолет стал снижаться, и тут я заметил огороды.

Это было так же удивительно, как если бы в Москве на бульварах росли финиковые пальмы. Ведь кружок на карте почти касался линии, обозначающей семидесятый градус северной широты. Тут вечная мерзлота, тут бывают пятидесятиградусные морозы, тут лето короче воробьиного носа, и вдруг — огороды. Надо обязательно узнать, как это люди научились выращивать овощи по соседству с Ледовитым океаном. С этой мыслью я и вылез из самолета.

Город был большой. Кругом стояли каменные многоэтажные дома. По улицам бежали автобусы. На заборах висели афиши театров и кино. В стороне виднелись огромные заводы. Неужели все это построено за десять лет? Не верилось, хотя я точно знал возраст города.

И не верилось еще тому, что вокруг расстилается тундра, где не везде ступала нога человека, что город находится в далеком Заполярье. Стоял жаркий летний день. У киоска с газированной водой толпились люди. Ребята играли в палочку-застукалочку.

Что же это такое? Что же в этом городе арктического?

Я остановил высокого молодого человека, который шагал куда-то с лыжами, смешно выглядевшими в такую жару, и, предупредив его, что я приезжий, задал ему этот вопрос.

— Неужели вы думали встретить у нас белых медведей? — усмехнулся юноша. — Опоздали! Мы как раз стараемся, чтобы в нашем городе все было так же, как в любом городе, скажем, под Москвой. Мы стараемся, чтобы у нас даже южане по возможности чувствовали себя дома…

— Понятно, — сказал я, не очень-то довольный его расплывчатым ответом. — А не рано вы начали лыжи к зиме готовить?

— Почему к зиме? Я сегодня думаю немного покататься.

Тут я понял, что он меня разыгрывает, как новичка, и пошел прочь.

— Постойте! — крикнул юноша. — Я вовсе не шучу. У нас в горах снег лежит все лето. Катайся сколько угодно.

— Значит, у вас можно в один день сначала побегать на лыжах, а потом пойти на озеро купаться?

— Можно, — ответил мой собеседник. — Только глубоко нырять не советую. Солнце успевает нагревать верхние слои воды, а поглубже она совсем ледяная.

Я потом проверил — и оказалось, что прохожий рассказал мне все как есть, ничего не прибавив и не убавив. Тут, действительно, бывают такие дни, когда можно и купаться и ходить на лыжах. Действительно, в горах лежит зернистый фирновый снег, а под верхним, теплым слоем вода в озере не намного теплее той, которая омывает Северный полюс.

Коротко, очень коротко здешнее лето. В мае здесь еще бушует зимняя пурга. Да что в мае! Бывают случаи, когда в июне начинает валить снег и разыгрывается метель. А в сентябре снег — уже самое обычное явление.

У короткого полярного лета есть важное преимущество: солнце не скупится, светит круглые сутки. Непрерывный летний день длится неделями, и земля не успевает остывать, не знает ночной прохлады.

В этом заполярном городе я смотрел не совсем обычный футбольный матч. Я видел игру, которая началась в три часа ночи.

Играли сборные команды дневных смен горняков и металлургов. Горняки были одеты в красные футболки с белыми полосами, металлурги — в оранжевые.

Я удивился, что для этой товарищеской тренировочной встречи был выбран такой, казалось бы, неподходящий час. Однако мне объяснили, что, во-первых, в июле на этих широтах особенной разницы между днем и ночью нет, а во-вторых, летний спортивный сезон на таком далеком Севере продолжается не больше двух месяцев, и истинные спортсмены, днем занятые работой, непрочь уделить любимому развлечению свободные ночные часы.

Но все же было забавно слышать глубокой ночью, как вратарь, пропустив мяч, кричал, что он ничего не видит против солнца, что солнце портит ему нервы…

Я должен рассказать немного и о самом стадионе. Он был построен спортсменами еще во время войны. Своими руками они раскорчевали и выровняли участок тундры, перекопав и переместив для этого тысячи кубометров грунта.

По субботам и воскресеньям, когда на стадионе гремит оркестр, сюда собираются целыми семьями. Молодежь развлекается, старики рассаживаются на трибунах или скамейках вокруг фонтана.

Что же делают в этом городе любители спорта тогда, когда солнце с каждым днем начинает укорачивать свой бег по небосклону? Что они делают, когда наступает многомесячная полярная ночь? Замирает ли спортивная жизнь?

Ничего подобного. В городе есть большой зимний спортивный зал. Волейболисты, баскетболисты и теннисисты под сводами зала чувствуют себя отлично в самую жестокую пургу и мороз. А когда позволяет погода, яркие электрические огни загораются на катке. Хоккей зимой здесь любят не менее, чем футбол летом. Здешние лыжники в самый разгар полярной ночи совершают скоростные пробеги по тундре, изредка озаряемой светом северного сияния.

Один врач говорил мне, что главным возбудителем цынги — болезни, от которой в Арктике погибло немало людей — является микроб лени и стремление лентяя больше лежать, чем ходить. Врач уверял, что берется вылечить любого заболевшего цынгой не столько витамином "С", сколько самым простым средством: спортом.

Он, может быть, и преувеличивал, но, во всяком случае, в советских заполярных городах все давно забыли, что такое цынга. Цветущий вид полярных старожилов, которые много трудятся, а после работы не забывают о футбольном мяче или хоккейной клюшке, сам говорит за себя!

Известно, что в Сибири еще недавно северной границей земледелия считалась шестьдесят третья параллель. Но вот что я увидел у семидесятой параллели.

Недалеко от города расположена большая усадьба: несколько новых бревенчатых домов и хозяйственных служб, среди которых выделяются огромные скотные дворы. Это заполярный совхоз. На крыльце конторы меня радушно встретил директор хозяйства, рослый, крепкий мужчина лет шестидесяти, с пушистыми белокурыми усами.

— Вот, — сказал он с гордостью, — до войны здесь была болотистая тундра. Все это мы сделали за последние годы.

И он широко обвел рукой вокруг.

Перед нами расстилались тщательно обработанные поля, где капуста чередовалась с картофелем. Чуть подальше блестели на солнце стекла парников и теплиц. Стадо выхоленных породистых коров возвращалось с поля, и весь этот мирный сельский пейзаж никак не вязался с покрытой снегом горной грядой и холодным ветром, порывы которого налетали временами откуда-то со стороны Ледовитого океана.

— Мы учимся у тундры и одновременно переделываем ее, — продолжал директор, разглаживая свои усы. — Мы начали с одного гектара, теперь засеваем сотни. Сегодня мы выращиваем в открытом грунте на вечной мерзлоте картофель, капусту, репу, турнепс, свеклу, морковь, салат, редис, укроп, табак. Думаем, что нам удастся разводить здесь и более теплолюбивые растения. Посмотрите-ка на эту капусту, которая скоро должна дать кочаны…

Он рассказал мне историю капустного поля. Семена были получены издалека. Отправитель знал, для каких мест они предназначаются, поэтому на каждом мешке была сделана наклейка: "Никакой гарантии за всхожесть семян и урожайность при высеве севернее 63-й параллели не дается".

Зато теперь работники совхоза могут дать такую гарантию: они нашли способ выращивать не только свои сорта, но заставить и заморскую гостью прижиться гораздо севернее ее родных широт.

Какой же важный секрет разгадан полярными земледельцами? Как заставили они плодоносить холодную и болотистую землю тундры?

Раньше доказывали, что капуста просто не может вызревать на семидесятой параллели. В самом деле, теплая пора здесь длится всего девяносто дней, а капуста требует для вызревания по крайней мере ста сорока — ста пятидесяти дней. Но это доказательство сразу рухнет, если вспомнить, что к свету и теплу девяти десятков дней нужно прибавить свет и тепло по крайней мере пятидесяти солнечных ночей.

Но свет и тепло еще не решают дела. Нужно хорошенько приготовить почву.

Подготовка начинается с осенней вспашки, во время которой в землю вносится известь. Известь борется с вредными для растения излишками кислоты в почве тундры. Кислота побеждена. Но и этого мало. Надо добавить в почву вещества, которыми питается растение. Надо, кроме того, заранее вырастить крепкую рассаду. Вот агрономы и решили сразу делать то и другое.

Каждый куст капустной рассады выращивается, а затем высаживается в грунт в горшочке, сделанном из смеси торфа и навоза.

Таких горшочков при помощи очень несложной машины можно изготовить миллионы. В них неокрепшее растение при высадке в тундру как бы берет с собой запас питания на первое, самое трудное время. А когда его корни разовьются, оно уже может добывать все необходимое и из тундровых почв. Кроме того, растение "подкармливается": его поливают растворами удобрений.

Как видим, труда затрачивается немало, но зато упорные люди снимают с заполярных огородов кочаны капусты весом в шесть и даже восемь килограммов каждый.

Солнечные лучи в тундре оттаивают слой вечной мерзлоты на глубину от сорока сантиметров до одного метра, и температура даже верхних слоев почвы в самый разгар короткого полярного лета довольно низка. Капуста еще не так прихотлива в смысле тепла, но агрономы нашли способ помочь и теплолюбивым культурам. Чтобы поднять температуру почвы, применяются особые электрические грелки. В грунт на некотором расстоянии друг от друга воткнуты металлические стержни. Через них пропускается ток высокого напряжения. Он хорошо нагревает слой, в котором переплетаются корни растений. Но, может быть, все эти затраты на выращивание овощей не окупают себя, или, как говорит пословица, "овчинка не стоит выделки"?

Пусть ответят цифры. С каждого гектара здесь примерно собирают тридцать пять тонн капусты, или пятнадцать тонн картофеля, или десять тонн редьки. Не правда ли, совсем неплохой урожай для мест, где "теоретически" ни одна из этих культур не может произрастать?

А теперь попробуйте подсчитать, во что обойдется доставка каждой тонны свежих овощей с юга, когда пароходам приходится нередко пробивать себе путь уже во льдах, а овощи, того и гляди, прихватит мороз.

После осмотра полей мы прошли в теплицы. Во влажном и теплом воздухе выращивались огурцы и помидоры, для которых климат открытого грунта слишком жесток. Под стеклянными крышами буйно росла сочная, пышная зелень.

— Первые огурцы мы выращиваем в конце апреля, когда за стенами теплиц еще завывает пурга, — сказал директор хозяйства. — А в июне у нас уже краснеют помидоры.

Потом мы направились в оранжереи. Здесь я увидел гостей из тропических стран — два сорта пальм, а также множество садовых цветов среднего пояса Европы.

— Цветы… Не роскошь ли это? — задумчиво сказал мой спутник. — Признаюсь, мы сначала хотели посадить здесь помидоры и долго колебались перед окончательным выбором. Но цветы доставляют столько радости человеку, особенно здесь, в царстве снегов, что в конце концов вопрос был окончательно решен в пользу резеды и анютиных глазок.

Мы вышли из оранжереи, и тут я увидел белого медведя.

Он сидел в огромной клетке, поставленной в тени, около какого-то сарая. Зверь, видимо, страдал от жары. Шерсть его была не чисто белой, а с сильным желтоватым отливом.

— Ну, Михайло Потапыч, как дела? — спросил директор, подходя к клетке.

Медведь покосился в нашу сторону и не двинулся с места. Он привык к людям.

За стеклами оранжереи зеленели пальмы…

Некоторым людям еще и сегодня кажется, что где-нибудь на отдаленной окраине, да еще в Заполярье, можно просто умереть от скуки. Но если сказать об этом жителю города, обозначенного кружком на карте глухой таймырской тундры, он расхохочется от души.

— Конечно, — скажет он, — мы не можем пойти на премьеру нового балета в ложу Большого Академического театра. Для этого нам пришлось бы сначала проехать шесть тысяч километров до Москвы. Но у нас есть свой театр, несколько рабочих клубов и клуб заполярных инженеров. Там совсем не скучно!

Клуб заполярных инженеров помещался в трехэтажном здании, сложенном из обтесанных глыб розово-бурого камня. Снаружи дом казался мрачноватым. Однако за порогом это впечатление рассеивалось. В нижнем этаже помещался ресторан. По широкой, покрытой красным ковром лестнице я поднялся на второй этаж. В одном фойе была устроена выставка местных художников. Картины передавали блеклые краски тундры и суровый колорит гор, покрытых шапками снега. В другом фойе, в глубоких кожаных креслах, сидели с газетами в руках пожилые люди. Отсюда дверь вела в шахматную комнату, где разыгрывались партии турнира на первенство города.

До начала концерта оставалось достаточно времени, и я занялся осмотром третьего этажа. Здесь находились читальня и техническая библиотека. В библиотеке, как мне сказали, было собрано более шестидесяти тысяч книг. На изящных витринах пестрели обложки самых новых книг, доставленных сюда самолетами. Другие комнаты были отведены под технические кабинеты. Здесь находились минералогические коллекции, модели и разрезы машин, карты, схемы, разные приборы и многое другое.

Между тем звонок пригласил зрителей в большой и красиво отделанный зал.

Свет стал медленно гаснуть. Тяжелый занавес бесшумно открылся, и перед нами предстала сцена, на которой расположились музыканты. Дирижер взмахнул палочкой. Грянула торжественная мелодия.

— Часто ли бывают у вас такие концерты? — наклонился я к соседу.

— Каждую субботу, — отрывистым топотом ответил он. — Остальные дни — оркестр, хор, балет и кружок любителей драматического искусства… И новые кинофильмы — всего на несколько дней позже, чем их смотрят в Москве.

В антракте мне рассказали о том, что зимой в клуб заглядывают приезжающие из тундры по своим делам оленеводы-ненцы. Они поют гортанными голосами протяжные песни тундры, которые, собственно говоря, не являются песнями в обычном смысле слова, потому что в них нет определенного, постоянного текста. Певец, медленно раскачиваясь, поет о том, что видит вокруг.

Иногда гости также танцуют. Взявшись за руки, они становятся в круг и, постепенно учащая ритм, притопывают ногами. Такой танец мог родиться только в тундре, где дуют ледяные ветры и где человеку всегда хочется согреться.

Кружок на карте. Новый, молодой советский город. Сколько интересного, своеобразного скрыто за его скромным названием!

Какой могучей силой обладает советский человек, дерзко перекраивающий природу, прочно, по-хозяйски, уверенно обживающий самые немыслимые "медвежьи углы"! Он пришел сюда, в страну ледяного безмолвия, разыскал богатства, скрытые в ее недрах, и построил шумный город у горной гряды, высокие вершины которой покрыты клубящимися облаками.

Вот у подножья горы бежит паровоз. Повыше бежит второй. На склоне видны кучки земли, точно вырытые огромными кротами. Это отвалы шахт и рудников. Смотрите, выше шахт тоже есть железная дорога, и там суетится паровозик. Но вот ветер развеял тучи — и что же? Оказывается, на самой вершине горы приютилась целая железнодорожная станция. Люди построили четырехэтажную дорогу!

У подножия гор стоят заводы. Под крышами их просторных цехов можно было бы разместить несколько больших зданий. Вот заводская труба, сложенная из трех миллионов кирпичей. Говорят, что выше ее нет труб ни в Европе, ни в Азии.

Мне не забыть дня, когда мы поехали на автомобиле по ущелью между двумя горами. Машина, остановилась у входа в какой-то деревянный коридор, уходящий к вершине. Это был подъемник. Через две минуты мы оказались наверху.

Кругом лежал ослепительно белый снег. Дул резкий, холодный ветер. Город виднелся далеко внизу; там, наверное, сейчас было тепло.

Вокруг нас стояли мощные машины — экскаваторы, похожие на ископаемых с поднятыми хоботами. Под один из таких экскаваторов приехавший вместе со мной инженер и заставил меня спрятаться.

— Внимание! — сказал он. — Сейчас…

И тут метров за триста от нас вдруг поднялась в воздух клубящаяся сплошная завеса из камней, дыма и пыли. Ухнул такой взрыв, что ушам стало больно, а экскаватор, под которым мы спрятались, задрожал. Через минуту вокруг зацокали осколки камня, заброшенные сюда взрывом.

— Здесь, под нами, — объяснил мне инженер, — на глубине десятков метров, лежит руда. Мы решили не рыть подземные ходы, а снять слой земли, которым руда прикрыта. Как это делается, вы только что видели. Этим взрывом раздроблено и сброшено в сторону полмиллиона тонн породы. Такими взрывами мы снимаем земляную крышу и будем брать руду прямо с поверхности.

Пока он объяснял все это, экскаваторы тяжело поползли вперед. Они должны были захватывать своими ковшами-хоботами раздробленный камень и грузить его в вагончики.

Когда уйдет короткое лето и долгую полярную ночь солнце не будет показываться над землей, во всех домах и на улицах заполярного города зажгутся электрические лампочки. Здесь пурга наметает такие сугробы, о которых в других местах и понятия не имеют: высотой с двухэтажный дом. В черном небе переливается, дрожит северное сияние. На сотни километров вокруг города лежит безжизненная снежная пустыня, по которой пробираются на своих быстроногих оленях охотники. Стужа наступает на город, грозя заморозить, засыпать снегом, истребить все живое.

Но не страшны ее угрозы городу на семидесятой параллели. Над тундрой спешат к нему самолеты, и летчики еще издали видят множество огней, рассеивающих мрак, озаряющих края низко плывущих облаков, видят снежный город, светлый город.

Пусть воет пурга, пусть лютует мороз! На клочке отвоеванной у тундры земли мужественные советские люди живут, трудятся, строят. Вспомните об их трудовой вахте, когда увидите на карте кружок, около которого написано… Впрочем, посмотрите на карту и прочтите сами надпись около этого кружка, восточнее Дудинки, недалеко от берега Енисея.

Ветер, начавшийся в полдень, и не подумал утихомириться к ночи. Напротив, он все крепчал и крепчал. Наш бот заблаговременно скользнул в небольшую бухту, чтобы переждать здесь непогоду. Правда, угрюмый мысок, который должен был защищать его от порывов ветра, плохо справлялся со своими обязанностями, и нас изрядно качало; но все же здесь было спокойнее, чем в открытом плесе Енисея.

Всю ночь в борта сильно плескалась волна, ветер временами принимался противно завывать в каких-то щелях, кругом все поскрипывало, потрескивало, — одним словом, бот "разговаривал", жалуясь на шторм. Засыпая, я думал о том, что ветер летит к нам с океана и, возможно, где-нибудь отважный экипаж борется за жизнь, матросы скользят по обледеневшей палубе, а радист лихорадочно стучит ключом, сообщая миру координаты терпящего бедствие корабля.

Проснулся я от очень знакомого звука:

— Ку-ку-реку!

"Не может быть! Откуда тут взяться петуху?" мелькнуло у меня в сознании. Но петух закричал вторично. Окончательно стряхнув сон, я вспомнил про ящики на корме. Там были подарки для рыбаков. Очевидно, самый горластый подарок и разбудил меня спозаранку.

Я оделся и вышел на палубу. Брр! Ну и погодка! В лицо хлестал косой дождь. Вода, небо, берег — все было серым и тусклым. Снова закричал петух: вот, мол, пусть бот прыгает на волнах, пусть мы в незнакомом месте — мое делю кукарекать…

На мостике никого не было. Вахтенный в торчащем коробом брезентовом дождевике, угрюмо нахохлившись, грелся в рубке. Я поспешил юркнуть туда же. Ветер сердито захлопнул за мной дверь.

Перед вахтенным лежали "Судовой журнал промыслового бота "Бурный" и морская карта.

— Барометр вверх пошел, — сказал вахтенный, — а перемены что-то не видно. В такую погоду с якоря не снимешься.

Он закурил папиросу и уставился на стекло рубки, по которому, обгоняя друг друга, бежали бесчисленные струйки дождя.

Я принялся рассматривать карту. На ней были изображены дельта Енисея и Енисейский залив, которые нашему "Бурному" предстояло пройти по пути к острову Диксон.

Итак, где Дудинка? Вот она. Мы покинули ее позавчера. Я едва успел вернуться к отплытию "Бурного" из города в тундре. Вот на правом берегу, недалеко от Дудинки, кружок Усть-Енисейского порта. Мы прошли мимо этого места, не останавливаясь, и я успел лишь разглядеть строения большого консервного завода. От Усть-Енисейского порта началась дельта великой реки. Вчера мы вступили в нее.

— Как называется бухта, где мы теперь находимся?

Вахтенный склонился над картой.

— Вот эта бухта, — сказал он. — А названия она не имеет. Просто так, безыменная бухта.

"Хорошо бы окрестить ее именем нашего бота, — подумал я. — Бухта "Бурного" — звучит хоть куда. Жаль, что не мы ее открыли и не можем написать это название на карте дельты!"

Что такое дельта? Это разветвление реки у ее устья на несколько, обычно расходящихся веером, рукавов. Река приносит с собой множество мельчайших частиц песка, ила и других наносов и складывает их на пороге моря или океана. Сделать это раньше ей мешает течение, не дающее частицам оседать на дно. Обычно наносы, если только их не размывают сильные морские приливы и отливы, образуют целые острова, заставляя реку в поисках дороги разделяться на новые и новые рукава. Кстати, само название "дельта" происходит от греческой буквы "дельта", изображаемой в виде треугольника. И действительно, многие реки имеют треугольную, расходящуюся метелкой дельту. Но Енисей и тут отличается от большинства других рек, и об этом убедительно и наглядно рассказывала карта.

Сначала он ведет себя как полагается: дробится на рукава и образует огромный Бреховский архипелаг. Я прикинул циркулем: между основными берегами получалось где пятьдесят, а где и шестьдесят километров. Ближе к правому берегу была начерчена пунктирная линия, и надпись поясняла, что это Большой корабельный фарватер, глубоководный путь океанских гостей.

Если бы сразу за бесконечными Бреховскими островами начиналось море или залив, все было бы обычным. Но нет! Енисей не хочет так быстро терять самостоятельность. Его рукава снова сливаются в одно широкое русло. Острова исчезают. Если бы не значки, которыми обозначают мели, ничто бы тут не напоминало дельту: от берега до берега — безграничное пространство чистой воды. Не зря это место называют "Большой переправой".

Показав, что он умеет постоять за себя и не хочет дробить свои струи даже перед лицом могучего океана, Енисей сжимается за "Большой переправой" для решительного прыжка.

Вот у селения Гольчихи самое узкое место — горло реки: между берегами всего восемь километров. Но это уже последнее усилие Енисея остаться рекой. Еще немного — и вот от мыса Сопочная Корга свободно и широко разлились воды Енисейского залива Карского моря. Левый берег сразу отлого уходит на запад. Правый, изрезанный редкими бухтами, идет почти прямо на север и лишь у острова Диксон круто поворачивает на восток.

…Барометр не подвел нас. В полдень застучал мотор, и "Бурный" не спеша покинул бухту. Мы вышли на открытое место. Ветер уменьшился, дождь перестал, но волны с барашками все еще продолжали свой танец, брызги летели на палубу, и судовой кот Котофей Иваныч долго не решался перебежать открытое место между выходом из каюты и кормой, где повар чистил рыбу.

Рыба! Дельта Енисея — ее царство. Посмотрите в бинокль на горизонт — и вы непременно увидите паруса рыбачьих ботов и лодок, прыгающих по волнам сердитой реки, избушки приезжих рыбаков и дымящие на отлогих берегах чумы кочевников, сети, растянутые для просушки, бочки, предназначенные для засолки улова. Кажется, что прибрежный песок перемешан с рыбьей чешуей, что ветер дует из рыбной лавки, что в воду добавлен селедочный рассол. За обедом на закуску — икра, на первое — уха, на второе — отварная осетрина. И говорят в здешних местах, по-моему, только о рыбаках и рыбе.

Наш бот не составил исключения. В числе его немногих пассажиров оказались рыбовед из Ленинграда, бывавший ранее на Енисее, и два рыбака из небольшого промыслового поселка за Гольчихой. Пользуясь численным превосходством, эта троица за общим столом не давала никому слова молвить.

— Я утверждаю, — горячился рыбовед, — я утверждаю, что мы мало знаем и плохо используем рыбные богатства Енисея.

Степенный рыбак, обычно выпивавший за один присест полсамовара, не спеша возражал:

— Почему не знаем? Знаем. С малых лет на рыбном деле, нагляделись…

— Ну хорошо, хорошо, — нетерпеливо подскакивал рыбовед, — что вы знаете о биологии здешних рыб? О том, как они живут? Где мечут икру?

— И это знаем, — отрезал рыбак и, отставив в сторону стакан, пустился в длинное повествование.

Он говорил о каждой породе рыб в отдельности. Выходило, что есть рыбы хитрые, бойкие, спокойные, нахальные, проворные.

Выходило, что у них есть свой календарь, свои законы. Выходило, что в Енисее есть постоянные жители, есть гости. Омуль, муксун, сельдь, осетр гуляют в заливе или дельте, пока не приходит время метать икру. Тогда они отправляются в далекий путь вверх по реке. Первыми едут отряды осетров — сразу как только река освобождается ото льда. Муксун и сельдь трогаются позже. Последним идет омуль. Этот ход рыбы называется весенней путиной. Положив икру, морские гости осенью отправляются обратно к океану. Стерлядь, тугун, чир, таймень, щука не склонны к далеким путешествиям. Это домоседы, им и в Енисее хорошо.

— Возьмем, к примеру, нельму, — говорил рыбак. — В заливе ей вода не по вкусу — солона. Компании эта рыба не любит, плавает больше в одиночку, выбирает места помельче. Нельма — главный енисейский душегуб. В мелких местах она за рыбьей молодью охотится. Ну, кроме нельмы, есть еще хищники: корюшка, например, по-нашему — зубатка. Эта тоже у берега норовит ходить, но только не в одиночку, а табуном. И осетр и омуль, к примеру, поднимаются вверх по реке на сотни верст, но только осетр идет в притоки, а омули там никто не видывал. Осетр, если по своим делам в реке задержится, не горюет: выберет омут поглубже и зимует там, как у себя дома. А омуль к себе в залив торопится, так, словно за ним нечистая сила гонится. Отощает весь, ослабеет…

— Отощает? Еще бы! — вмешался тут рыбовед. — Енисейской рыбе частенько приходится сидеть на скудном пайке. Мне не нужно объяснять вам, что многие породы рыб питаются моллюсками, личинками насекомых, подводными растениями, крохотными рачками и другими мелкими жителям" воды, которых мы называем планктоном. Так вот, этим основным рыбьим кормом Енисей в двадцать раз беднее Волги!

— Это почему? — недоверчиво вскинулся рыбак.

— А потому, — назидательно сказал рыбовед, — что даже самые мелкие живые существа любят тепло. Какова температура воды волжской дельты в июне? Двадцать градусов. А енисейской? Пять градусов!

— Замерзает, стало быть, у нас в Енисее планктон-то этот, — промолвил второй рыбак, до сих пор не принимавший участия в разговоре.

— Не замерзает, — поправил рыбовед, — а слабо развивается.

— Ну, рыбам-то это, пожалуй, все равно, — сказал первый рыбак. — Так, по-вашему, выходит, что раз корму мало, то и рыбы много не жди? Выходит, что улов у нас намного не увеличишь?

— Да ничего подобного! — вскочил рыбовед. — Ничего подобного! В "бедном" Енисее столько рыбы, что вы и не представляете. Но ловить ее надо умеючи.

Тут уж рыбаки вышли из себя. Значит, они рыбу ловить не умеют? Вот это новость! Но рыбовед не сдавался. Он бывал здесь лет десять назад и сам все видел. Разве это порядок, когда многие рыбаки приезжают в низовья только на путину? Рыбацкий караван отправляется вниз по реке следом за льдом. Плывут пароходы, железные баржи, промысловые боты. Плывут недели, а иногда и месяцы: ведь дельта очищается ото льда лишь в самом конце июня. А для чего плывут? Чтобы к началу октября уже отправляться в обратный путь, не успев даже обжиться на промысле как следует.

Но это еще не все. Где и как ловят рыбу енисейские рыбаки? Они ждут, пока рыба сама придет к ним! Да-да, они не ищут рыбу, а ждут на прибрежных песках до тех пор, пока косяк сельди или муксуна не завернет в их воды. Слов нет, стрежневой невод длиною в полкилометра — хорошая вещь, но ведь пока его выберут из воды вручную, рыбе ждать надоест… Все это особенно печально потому, что в Енисее водится исключительно высокосортная рыба. Из нее приготовляют великолепные консервы, балыки, маринады. Малосольный енисейский омуль или копченая енисейская сельдь — настоящее лакомство.

— Енисей — это деликатесный цех рыбной промышленности нашей страны, и тут не годятся старые методы, — горячо закончил рыбовед.

Произнеся эту речь, он победоносно взглянул на рыбаков. Но те, как видно, вовсе не были сражены его доводами. Они улыбались, поглядывая друг на друга.

— Дорогой товарищ, — сказал наконец один из них, — извините, конечно, но только вы малость отстали. О моторно-рыболовецких станциях, полагаю, слыхали? А того не знаете, что у нас их вместе с рыбозаводами двадцать штук. Сила-то какая, техники всякой сколько! Вот вы о стрежневых неводах говорили. Так ведь у нас к их выборке машина приставлена. И насчет того, что ждем мы у моря погоды, вы зря упрекнули. На судах-сейнерах наши разведчики рыщут по реке, а как только найдут рыбу, так сейчас вызывают по радио колхозные боты и лодки: пожалуйте, мол, есть над чем потрудиться. А то, о чем вы рассказывали, верно, было лет десять назад. Но только с тех пор мы многое сделать сумели. Вот так-то…

И он с усмешкой посмотрел на сконфуженного собеседника.

* * *

Я в детстве думал, что тундра бывает обязательно ровная, как стол, и что летом она приятного темнозеленого цвета.

У нас в школе висела картинка, изображавшая нечто вроде огромного луга, по которому бродят олени с ветвистыми рогами. В углу картинки стоял островерхий чум, над ним вился дымок. У чума сидели люди в неуклюжих кафтанах мехом наружу. Наверное, им было очень жарко и неудобно. На картинке присутствовал еще мальчик, который стрелял из лука в стаю гусей, треугольником летящих над самым чумом. Под всем этим было написано: "Тундра летом".

Тундру мы увидели уже недалеко от Дудинки. Правда, там еще росли деревья, но что это были за деревья! По возрасту им давно полагалось вытянуть стройные стволы вверх и бросить на землю густую тень. Но на вечной мерзлоте, не дающей глубоко пускать корни, под свирепыми ветрами, гнущими все живое к земле, лесные великаны выродились в жалких, корявых лилипутов.

Человек сверху смотрит на столетнее дерево, едва доходящее ему до пояса.

Он с изумлением видит знакомые листья на каком-то жалком кустарнике, расползшемся в стороны. Неужели это береза? Да, это береза. Вот во что превратила тундра белоствольную красавицу!..

Но даже эти приспособившиеся к суровым условиям жизни деревья встречаются в тундре далеко не везде.

Та тундра, которую можно было видеть с палубы "Бурного", совсем не походила на пышный зеленый ковер. Она была какого-то желто-бурого цвета, с пятнами голой земли; лишь кое-где по ложбинкам можно было заметить зеленоватые оттенки увядающих трав. Ранняя осень с холодными утренниками, когда вода покрывается тонкой корочкой льда, а земля становится серебристой от инея, уже прокралась сюда. Все отцвело, поблекло, потускнело.

Но тундра бывает и совсем другой, незабываемо прекрасной. Приезжайте-ка сюда в июне — и вы увидите ее в пышном и радостном весеннем наряде.

…Ярко светит солнце. Белые облака обгоняют друг друга на бледноголубом небе. И торопятся не только они; все живое на этих широтах спешит радоваться, буйно цветет в теплых солнечных лучах.

Вчера еще однотонная, однообразная, тундра начинает блестеть тысячами озер, озерков и лужиц. Снега растаяли, а воде деться некуда. На юге вешние воды мчатся с гор и холмов в реки, их гостеприимно впитывает почва. В тундре почва оттаивает только сверху: ниже дремлет вечная мерзлота, вода доходит только до нее и останавливается. Без добротных сапог лучше и не пробовать бродить по этому весеннему месиву, хлюпающему, чавкающему, всхлипывающему под ногами. Пройдешь километр, а кажется, что прошел двадцать, с непривычки ноет каждая косточка.

Но трудно удержаться от того, чтобы не навестить знакомый бугорок поблизости от поселка. Он меняется прямо на глазах. Вчера еще пробивалась здесь первая зелень, а сегодня он зазеленел весь, да и кругом, насколько можно окинуть взглядом, тундра покрылась весенней нежнейшей зеленью.

А птицы! Появились первые вестницы весны — маленькие пуночки. Высоко-высоко летят лебеди. Следом за лебедями появляются несчетные стаи гусей и уток. Караваны воздушных странников замыкают быстрые кулики, красногрудые и черногрудые красавицы гагары, прилетающие уже в разгар весны.

Что за раздолье пернатым в этом бескрайном зеленом просторе! Они прилетели сюда, чтобы вывести и вырастить птенцов. Лебедь выбирает для гнезда дикие и недоступные места в самых глухих углах тундры. Остальные птицы селятся на берегах рек и озер. Редко тревожит их здесь человек. Тут их царство. Гомон, крик, писк птенцов, кудахтанье, гоготанье, хлопанье крыльев не умолкают ни на минуту. Всюду жизнь, всюду радость…

Прекрасна тундра весной! Но время ее пышного цветения коротко и быстролетно. Сейчас, когда мы плыли на "Бурном", тундра была уже тронута осенью.

Вид, который открывался нам, еще раз подтверждал, что тундра далеко не всегда представляет собой равнину. Мы располагали наглядным доказательством, что она может быть холмистой и даже гористой: на берегах, особенно на правом, то тут, то там появлялись утесы, покрытые лишайниками, а далеко на горизонте виднелись какие-то хребты.

Мы плыли теперь в пределах Таймырского национального округа. Дудинка была его центром. К северу он простирался) до океана. Три четверти миллиона квадратных километров забрал этот заполярный округ в свои границы — три четверти миллиона километров вечной мерзлоты, болотистой тундры, редколесья, горных увалов, покрытых мхами.

Здесь обитают северные оленеводы и охотники. Левый берег реки, поближе к заливу, населяют ненцы. Нганасаны, или тавгийцы, издавна кочевали к востоку от Енисея, располагая свои зимние становища поближе к границе леса, а летом забираясь в самые глухие и дикие места Таймырского полуострова, где бродит непуганый зверь, а в озерах гуляет жирная рыба. Соседствующий с нганасанами народ — саха — был гораздо менее склонен к утомительным летним перекочевкам к океану и чаще ограничивался небольшими переходами в поисках лучших пастбищ для оленей. Велики просторы полуострова Таймыр, места тут много, людям не тесно. Сегодня оленеводов встречали здесь, через неделю они уже откочевывали за триста километров, и никто не мог сказать точно, где их можно было встретить еще три дня спустя. В тундре нет дорог. Пути кочевий выбирались в зависимости от того, где лучше пастбища, где хорошо ловится рыба и добывается зверь.

Вон на мысу, поближе к воде, два островерхих чума. Подкрутим-ка винт бинокля. Теперь видно, что у костра стоит человек и смотрит в нашу сторону: что, мол, это за судно идет?

До чумов еще далеко, и мы поровняемся с ними не раньше чем через полчаса. Однако капитан, мельком взглянув в бинокль, уверенно говорит:

— Саха на рыбную ловлю вышел.

— Почему вы думаете, что это Саха?

Капитан смотрит на меня снисходительно:

— Бисер, — отвечает он. — Бисерные вышивки на рубахе. Саха очень любят эти вышивки и делают их с превеликим искусством. Никакой другой житель тундры, кроме Саха, не вышьет так здорово.

Снова берусь за бинокль. Действительно, можно различить красивый узор на одежде человека, который теперь спустился к самой воде. За ним идут три собаки — три здоровенных пса, не похожих на юрких таежных лаек, с которыми эвенки ходят на охоту за белкой.

Очевидно, это ездовые "туруханцы".

Мне не приходилось самому ездить зимой на туруханских собаках, и я до сих пор сожалею об этом. Бывалые люди утверждают, что здешние собаки по выносливости, сообразительности и неприхотливости вполне могут поспорить с псами Аляски, с "белыми клыками", так хорошо описанными Джеком Лондоном. Говорят, что туруханские собаки тянут легкие санки — нарты — там, где даже олень, этот вездеход тундры, оказывается бессильным.

И этому можно поверить. Во всяком случае, ту работу, которую выполняют собаки летом, вряд ли способно выполнить какое-либо другое животное. Речь идет о тяге лодок.

Где-то около устья Нижней Тунгуски я впервые наблюдал, как четыре собаки, запряженные в лямку, тащили против течения довольно большую лодку. Видимо, эта работа не казалась им особенно тяжелой, потому что они быстро и резво перебирали ногами. В лодке сидел человек с кормовым веслом. Берег был ровный, и все шло как нельзя лучше.

— Ну, а если бечева запутается или камень по дороге попадется? — спросил я тогда нашего лоцмана. — Наверное, хозяину поминутно из лодки вылезать приходится?

— Нет, зачем же ему вылезать! — удивился лоцман. — Вожак сам дорогу выбирает, сам соображает, где и как тянуть, чтобы бечеву не запутать.

Это уже слишком! Видимо, лоцман заметил на моем лице недоверие, потому что добавил:

— Поплаваете подольше, сами увидите.

И вот где-то около Дудинки я, действительно, увидел то, о чем он говорил.

Хозяин, пожилой рыбак, сел в лодку и взял кормовое весло. Собаки, запряженные в лямку, с холщовыми хомутиками на задней половине туловища, терпеливо ждали, пока он поудобнее устраивался в лодке и размещал разную кладь. Но вот хозяин издал губами какой-то звук, видимо означающий "вперед", и собаки, не мешая друг другу, тронулись за вожаком, крепким, широкогрудым псом с прокушенным и сморщенным ухом.

Вдоль сравнительно пологого берега стояли наполовину вытащенные из воды лодки. Их носы задирались кверху. Вожак, а за ним остальные псы обошли первую, небольшую лодку, отойдя подальше от воды и поднявшись повыше. Бечева протянулась над носом лодки, не задев его. Но рядом стояла еще одна, уже большая лодка. Вожак вскочил на ее борт, пробежал по скамейке, на которой обычно сидят гребцы, и соскочил на песок. Он правильно рассчитал, что это препятствие обойти по берегу нельзя: не хватит бечевы, придется карабкаться чересчур высоко.

Хозяин собак, увидев, что я заинтересовался ими, решил показать мне все их искусство. Он крикнул — собаки пошли быстрее. Снова крикнул — они остановились. Свистнул как-то по-особенному — и собаки, после минутного колебания, полезли в воду и поплыли к лодке.

— Каждое мое слово понимают, — сказал мне рыбак, довольно ухмыляясь. — Эх, друзья мои верные!..

И он протянул было руку, чтобы погладить вожака. Но тот как раз в этот миг решил отряхнуться после купанья и обдал хозяина брызгами, как бы намекая на то, что вот, мол, ты зря заставил нас лезть в эту холодную воду, ведь не собираешься же ты переправляться тут с нами на другой берег…

Человек обитает в тундре уже много веков, несмотря на суровость климата и скудость полярной природы. Но без собаки и оленя его жизнь на Севере была бы совершенно невозможной — по крайней мере в те времена, когда там не было ни самолетов, ни аэросаней, ни железных дорог, ни факторий. Прирученный человеком северный олень был очень неприхотлив. Пожалуй, это одно из самых неприхотливых животных в мире. Он почти не требовал ухода и честно служил человеку. Но человеку пришлось приспосабливаться к образу жизни своего кормильца. Человек стал кочевать вместе со стадами.

Сначала кажется непонятным, почему оленеводу нужно совершать длинные перекочевки. Неужели нельзя пасти оленей так, как пасут коров — где-нибудь поблизости от селения? В том-то и дело, что нельзя. Ягель, этот наиболее любимый оленем лишайник, растет чрезвычайно медленно, прибавляясь на два-три, в самом лучшем случае на пять миллиметров в год. Мало того, он питателен лишь в первые годы своего роста, а потом становится жестким и невкусным. Но и это еще не все. Олени обрывают только верхушку ягеля, используя для корма незначительную часть этого не спешащего расти лишайника. Если добавить, наконец, что олень не любит пастись там, где прошли до него другие олени, и в этом случае больше топчет корм, чем ест, — то станет ясным, почему даже для небольшого стада нужны огромные пастбища. Оленеводы и кочуют по тундре, возвращаясь на старые ягельники только лет через десять-двенадцать. За это время успевает немного отрасти даже медлительный лишайник. Однако для того чтобы пастбище стало таким, каким оно было до первого прохода стада, нужно целых двадцать лет!

Самыми искусными оленеводами таймырской тундры считаются нганасаны и ненцы. Весной, в конце апреля, еще до того, как разольются реки, в тундре всюду видны весенние "аргиши" — караваны оленеводов, которые со стадами, жилищами и всем своим нехитрым скарбом движутся на север. Там, на севере, нет такого обилия комаров и прочего гнуса, там жадные насекомые не доводят оленя до бешенства, не заставляют его дико и исступленно метаться.

Нганасану или ненцу не надо готовить сани летом, а телегу зимой. Для тундры эта пословица вовсе не подходит. Здесь зимой и летом ездят на одних и тех же нартах — легких, высоких санках с широкими полозьями. Эти санки совсем неплохо скользят по влажному месиву тундры, там, где самое прочное колесо не выдержало бы и часа езды.

У подножья безыменных хребтов Таймыра, на берегах рек, не всегда обозначенных на карте, проводят оленеводы лето, медленно перегоняя стада с уже выбитого пастбища на другое, где еще соблазнительно зеленеет свежий корм. Рядом со взрослыми животными пасется молодое поколение.

Через два-три дня после рождения олененок — пыжик — уже крепко держится на высоких ножках и бегает за матерью. Когда пыжику исполняется полторы недели, он свободно переплывает реки и носится по тундре легко, как ветер; он щиплет ягель, не забывая, однако, и о молоке матери. Пыжик очень красив и грациозен. Его шерсть мягка и пушиста. Впрочем, кому не известны пыжиковые шапки, легкие и теплые…

Проходит август, короче становятся дни, трава в тундре блекнет, солнце греет все слабее, по утрам так не хочется отходить от жаркого костра. Олени отъелись, отдохнули, молодняк подрос и окреп. Пора в обратный путь.

На север оленевод шел следом за весной. Теперь его самого гонит к югу, преследует по пятам зима. Уже затянулись льдом болота, замерзли речки. С одной стороны, это худо — стало трудно добывать рыбу; с другой — хорошо: не надо искать брода, делать крюк вокруг топких болот. Тундра, по которой движутся осенние аргиши, словно вымерла. Однообразная снежная пелена совсем сгладила, сровняла ее поверхность. Улетели в теплые края птицы; только белая куропатка, едва различимая на фоне снега, рыщет в поисках мерзлых ягод.

Но олень не тужит и в эту трудную пору. Правда, чтобы добыть пропитание, ему приходится изрядно потрудиться, иногда разрывая в сугробах целые коридоры, чтобы добраться до ягеля. Но он не избалован своим хозяином. Если бы олень узнал, что на белом свете существуют животные, которых зимой кормят овсом и сеном, причем хозяин сам приносит эти лакомства прямо в кормушки, — он, наверное, очень удивился бы…

Путь осеннего аргиша заканчивается в лесотундре. Здесь есть топливо для очага, здесь не так глубоки и плотны снега, здесь деревья защищают от наскоков пурги в темную зимнюю пору. Теперь, когда кочевник не может добывать дичь и рыбу, мясо диких оленей становится его главной пищей.

Так кочевали жители тундры сотни лет. Порядок был заведен дедами, и внуки не нарушали его, считая, что, видно, им на роду написано не иметь оседлого жилья, а бродить всю жизнь со стадами, ставя легкие чумы то у побережья океана, то у какой-нибудь речки, то в отрогах снежных хребтов.

Но вот появились в тундре первые колхозы. Зачем кочевать всему народу, для чего бесконечно странствовать старикам и детям, охотникам и зверобоям, когда оберегать и пасти большие колхозные стада могут одни пастухи? Эта простая мысль всем понравилась. Так и сделали.

Вековой закон тундры был нарушен. Но об этом жалели только те, кому новая жизнь оказалась не по нутру, — кулаки и шаманы. А вчерашний простой кочевник взялся за топор и построил себе избу. Рядом поставил сруб его сородич, а там, глядишь, еще семьи подъехали, и появился целый поселок. Совсем по-другому пошла жизнь. Ребята учатся грамоте в поселковой школе, в колхозной конторе можно послушать радио, в пекарне выпекается свежий, вкусный хлеб вместо пресных лепешек, перепачканных золой очага. А баня! Как приятно попариться в ней после какой-нибудь утомительной поездки!

Да что баня или пекарня! Колхоз "Искра", в который объединились кочевники-саха, заготавливает лес для постройки первой в таймырской тундре гидроэлектростанции. И уже никто не обращается теперь к шаману, чтобы тот дикими криками и ударами в бубен "изгонял" болезнь: врач в поселковой больнице в бубен не бьет и не кричит, а лечит в сто раз лучше шамана и не требует за это самых лучших оленей или теплых звериных шкур.

Ну, а пастухи, которые попрежнему кочуют с оленями по тундре? Произошли какие-нибудь перемены в их жизни? Вот маленькая заметка из газеты, которая ответит на эти вопросы. Я выписал ее дословно:

"Вместе с крупнейшим оленеводческим стадом колхозов по реке Агапа, в Усть-Енисейском районе, передвигается радиостанция. Это дает возможность постоянно поддерживать связь с районным центром — поселком Караул, сообщать о продвижении стада и его состоянии, получать по эфиру советы от ветеринара. На привале пастухи слушают московские радиопередачи".

Сильно изменилась жизнь оленеводов, но по-прежнему олень кормит, возит и одевает жителя тундры. По-прежнему собака остается его верным помощником. Никто так не ценит хорошую собаку, как оленевод. Трудно себе представить, как пасли бы свои стада нганасаны, если бы у них не было оленегонных лаек.

В густой, дремучей тайге оленям трудно бегать, и пастух, разъезжая верхом на самом быстроногом животном, может смотреть за стадом.

В тундре совсем другое дело. Достаточно оленям чего-нибудь сильно испугаться — и с удивительной быстротой животные помчатся по бескрайнему простору. Попробуй останови этот бег!

А сколько в стаде упрямцев, которым кажется, что хороший ягель растет где угодно, только не в том месте, куда их пригнал хозяин; сколько в стаде забияк, готовых разогнать своих сородичей как можно дальше! И олени то и дело разбредались бы в разные стороны, если бы пастухам не помогали смышленые туруханские лайки.

Я видел однажды в тундре стадо оленеводческого совхоза. В нем было, наверное, больше тысячи животных. Мы беседовали с пастухом. Две его собаки находились поблизости. Это были лайки — славные псы с белой пушистой шерстью, не очень крупные, с короткой, я бы сказал — приятной, мордой, крутым лбом, стоячими ушами и хвостом закорючкой. Они лежали, словно прислушиваясь к нашему разговору.

Вдруг пастух, сидевший на корточках у костра, вскочил и стал всматриваться в даль. Вскочили, насторожившись, и собаки. Оказывается, несколько оленей решили предпринять небольшую экскурсию в поисках лакомого корма и удалились уже довольно далеко от стада. Пастух поднял руку, как бы показывая собакам, куда ушли олени, сделал несколько шагов в том направлении и произнес:

— Прр! Пррр!

Звук был резкий, горловой. Собаки легкими прыжками помчались в тундру, и вскоре мы услышали отрывистый, злой лай: они гнали беглецов обратно в стадо.

— Ла! — крикнул пастух. — Ла!

Услышав этот окрик, псы бросили оленей, постаравшихся забиться в середину стада, и не спеша побежали к нам.

Я заметил, что когда собаки лаяли, гоняясь за беглецами, все стадо сплотилось, сжалось теснее. Одинокие олени, бродившие совсем не в той стороне, куда помчались лайки, тоже затрусили к стаду. Неужели на них так подействовал собачий лай?

— Друг, — сказал мне пастух, — у каждого зверя своя душа. У собаки душа охотника. Собака бросается за оленем, когда он убегает. Сначала она лает, говорит: "вернись", но если олень не послушается — хватает его зубами за ногу. У оленя душа боязливая. Олень боится собаки. Он хочет от нее удрать. Но куда ему бежать? В тундру нельзя — собака все равно догонит. Вот он и бежит обратно к стаду, чтобы там спрятаться среди других, таких же боязливых, как он. Если нет ветра и далеко слышно, я собак не гоняю, а только, бывает, крикну им: "Голос!" Они лают, а олени сами собираются в кучу — боятся.

Так объяснил мне пастух. Кочевники тундры знают природные инстинкты животных — охотничий инстинкт собаки и стадный инстинкт оленя. Они научились использовать условные рефлексы, хотя, наверное, никогда и ничего не слыхали о работах великого русского ученого Павлова. Они заставляют собаку гнать оленя громким лаем, иногда даже кусать беглеца — и добиваются того, что, услышав хотя бы далекий лай, олени уже торопятся в стадо, теснятся друг к другу, опасаясь погони и укуса.

Оленегонная лайка — лучший помощник пастуха. Если олень все же незаметно уйдет далеко в тундру, лайка находит его по следу и пригоняет обратно, как хороший хозяин. Пастухи посылают собаку от чума к чуму с запиской или, в случае беды, — с условным значком, каким-нибудь кусочком кожи, — и трудно найти более верного и скорого почтальона.

В старинных сказаниях кочевников собака наделяется, почти человеческим умом. Некоторые старики и сейчас верят, что в собак переселяются души умерших; поэтому-де псы так стараются помогать оставшимся на земле родственникам покойного.

Между прочим, туруханские собаки, которые не имеют привычки тявкать на прохожих и вообще не любят лаять бестолку, иногда поднимают вдруг дружный вой. Воют минуты две-три и неожиданно смолкают. Должно быть, это дает себя знать волчья кровь, кровь бродяг и хищников.

* * *

Давно уже скрылся мыс, на котором стояли чумы саха-рыболовов. Мимо тянулись острова Бреховского архипелага. Низкие, плоские, почти незаметные издалека, отделенные друг от друга рукавами и протоками, они служили обиталищем чайкам, разгуливавшим по песчаным отмелям. Эти острова образовались из ила и песка, принесенного Енисеем. Кое-где на них росла невысокая ольха, чуточку скрашивающая эти обиженные природой места.

Наконец "Бурный" вышел на "Большую переправу". Хотя было сравнительно тихо, изрядные волны бились в правый берег, которого старалось держаться наше суденышко. Капитан поглядывал на барометр чаще, чем обычно: буря в здешних местах — не шутка. К счастью, погода, видимо, установилась.

На боте запасали пресную воду. Наполнили все бочки, котлы, баки. Впрочем, вода уже была чуть солоновата: должно быть, недавний ветер пригнал в дельту горько-соленую воду из залива. Кое-где в береговых лощинках виднелся снег. Он не таял. Никто уже не снимал ватные стеганые тужурки, а на ночь вахтенные надевали даже валенки и полушубки. Под вечер при дыхании был отчетливо заметен пар. Плохо бы пришлось уже при первом морозе жителям этих мест, где лес не растет, если бы сам Енисей не позаботился о том, чтобы тут не нуждались в топливе.

Еще в верховьях я часто видел огромные деревья, с корнем вырванные половодьем. Они плыли посреди реки, раскинув ветви, на которых трепетали зеленые листочки. Но в одном месте дерево зацеплялось за подводный камень и теряло немало веток; в другой раз долго била зеленого путешественника о скалистый берег внезапно налетевшая буря. Глядишь, и где-нибудь у Игарки плывет уже не дерево, а бревно; даже кора содрана, концы расщеплены, измочалены. А в дельте, в заливе, наконец у берегов океана некогда стройные ели или березы превращаются в настоящий "плавник" — серые, обезображенные куски дерева, беспорядочно наваленные на отмелях или застрявшие между скал. Пока волны окончательно не доконали эти бывшие деревья, в плавнике можно найти много полезного для несложного хозяйства северянина. А остальной плавник — готовые дрова. Надо только весной вытащить их на высокий берег и за лето хорошенько высушить.

В поселке Караул мы взяли еще одного пассажира. Это был гидрограф экспедиции, которая занималась промерами глубин и установкой навигационных знаков на Большом корабельном фарватере. С виду он был бравым моряком. Несколько портили его только густые рыжеватые бачки, совсем лишние на красивом, энергичном лице.

Мы разговорились на палубе, куда вышли подышать свежим воздухом из кубрика, совсем прокопченного трубками наших рыбаков. Оказалось, что Николай Иванович — так звали гидрографа — был большим знатоком и горячим поклонником Енисея. Мы вспоминали своеобразную природу верховьев, бешеный бег воды в порогах, оживленные игарские причалы.

— "Бурный" плывет по реке последние десятки километров, — задумчиво сказал Николай Иванович. — Посмотрите, теперь уже свободно можно различить оба берега. Они сближаются в последний раз. Скоро горло Енисея. Завтра мы войдем в залив и распрощаемся с рекой, с удивительной рекой!

Он помолчал минуту и потом продолжал:

— Скажите, вам никогда не приходило в голову представить Енисей в цифрах? Просто взять и выписать на бумажку сухие цифры, рассказывающие о реке?

Я ответил, что мне, разумеется, известны длина реки и ее главных притоков, скорость течения и ширина русла в наиболее примечательных местах, хотя все это я и не записывал на бумажку.

— Нет, — сказал Николай Иванович, — этого мало. А что вы скажете, например, о температуре енисейской воды?

— В начале лета в дельте она имеет не более пяти градусов тепла, — быстро сказал я, вспомнив разговоры рыбников.

— Правильно. А у Красноярска?

Я не знал, какова температура воды у Красноярска, хотя купался там сотни раз.

— Ладно, — улыбнулся Николай Иванович. — Поговорим тогда о расходе Енисея.

— О расходе? — переспросил я.

— Ну да. Другими словами — о том, сколько воды проносит река каждую секунду через поперечный разрез своего русла. Это и есть ее расход. Напомню, что уже у Туруханска, далеко от устья, Енисей проносит каждую секунду огромное количество воды — около десяти тысяч кубических метров.

— Раз речь зашла о расходе, — заметил я. — то, говоря житейски, стоило бы заняться и приходом. Откуда же берется столько воды в реке, протекающей по местности с континентальным климатом?

— А вы вспомните, каков бассейн Енисея — та площадь, с которой он и его притоки собирают воду. Будем точны: этот бассейн занимает два миллиона семьсот семь тысяч квадратных километров — больше, чем занимают Великобритания, Франция, Италия, Испания, Швеция, Норвегия и еще несколько стран поменьше, вместе взятых. Кроме того, этот бассейн имеет немало особенностей, благоприятных для питания рек водой. Вы ведь плывете на Диксон? Так вот, загляните к диксоновским синоптикам — там есть знатоки сибирского климата. Я же скажу вам кратко, что питают Енисей вешние воды, снег, тающий в горах, летние дожди и отчасти грунтовые воды. И питание это вполне достаточное.

— А какова длина всех притоков Енисея? — спросил я.

Ну, этого точно пока никто не сосчитал, — засмеялся Николай Иванович. — Вы спросите даже коренного сибиряка о реках Енисейского бассейна, и он вам назовет без запинки Ангару да две Тунгуски — и дальше призадумается. Кто, например, знает об Оке, — нет, не о той Оке, которая впадает в Волгу, а об ее сибирской тезке, впадающей в Ангару? Увы, очень немногие, хотя эта Ока совсем не маленькая река — растянулась более чем на девятьсот километров. Впрочем, она уступает первенство среди ангарских притоков Тасеевой. Длина Тасеевой — почти тысяча сто километров. Значит, этот приток притока Енисея превосходит по длине Кубань, Неман или Одер. Но поверьте, многие из тех, кто за три секунды покажет вам на карте эти три реки, широко раскроют глаза при упоминании какой-то Тасеевой. Однако довольно цифр.

— А долг? — возразил я.

— Долг? Какой?

— Температура воды. То, на чем я срезался.

— Ах да! Пожалуйста. Так вот, Енисей, по сравнению с Волгой, — холодная река. Но, представьте, в самое жаркое время, в июле-августе, температура воды на большей части протяжения реки почти одинакова. От Большого порога до Енисейска она колеблется между восемнадцатью и двадцатью градусами Цельсия, и даже в Дудинке средняя температура превышает семнадцать градусов. Вы, наверное, обратили внимание на то, что острова, мимо которых мы вчера плыли, покрыты довольно высокими кустарниками, каких никогда не увидишь в тундре на берегу. Эти кустарники согреты теплом, которое излучает вода.

— Мне казалось, — заметил я, — что на островах просто плодороднее почва.

— Нет, они состоят из наносов. А в наносах Енисея вообще очень мало органических веществ, которыми так славятся, например, наносы Нила. Откуда им взяться, если Енисей течет между скал и камней? Повторяю, все дело в теплых излучениях реки.

— Но разве запасы тепла в воде так значительны, что о них стоит говорить? — усомнился я.

— Значительны, — воскликнул мой собеседник, — слабо сказано. Они огромны, колоссальны!

И Николай Иванович нарисовал мне картину тепловой жизни реки. Вода медленно нагревается, зато медленно и остывает. В мае и жарком июне она еще значительно холоднее быстро нагревающегося воздуха на всем протяжении от истока Енисея до устья Ангары. Но вода в реке бежит на север гораздо быстрее, чем туда пробирается поздняя сибирская весна. Поэтому ниже Ангары в летние месяцы принесенная с верховьев нагретая вода гораздо теплее воздуха низовий — иногда на шесть-восемь градусов. Вода как бы вобрала в себя горячие лучи солнца на юге и унесла их с собой в те места, где лето так коротко.

— Раньше находились люди, — продолжал Николай Иванович, — которые безустали твердили, что величайшим несчастьем Сибири является неудачное направление ее рек. "Природа обидела Сибирь, — сокрушались они. — Куда текут сибирские реки? В недоступный Ледовитый океан. Вот если бы они впадали в какие-нибудь южные моря, было бы совсем другое дело". По-моему, эти люди ошибались. Да ведь это прекрасно, великолепно, что и Обь, и Енисей, и Лена стремятся именно на север. Мы освоили "недоступный" Ледовитый океан, и сибирские реки помогли нам в этом. Они были готовыми водными дорогами, связавшими Северный морской путь и Транссибирскую железнодорожную магистраль. На их берегах мы строили заполярные города. Мы не собирали бы урожай огурцов в Игарке, если бы воды Енисея не смягчали климат этих суровых мест. Огромные запасы тепла, которые забирают с юга Обь и Енисей, согревают не только их берега, но даже океанское побережье. Сибирские реки несут на своих волнах жизнь далеким северным окраинам, — заключил мой собеседник, — это могучие теплопроводы Заполярья!

Гольчиха есть на всех картах.

Она обозначена солидным кружком.

Но не подумайте, что это село или хотя бы большой поселок. Ничего подобного. Несколько домов на пустынном берегу — вот что такое Гольчиха.

Раньше говорили так:

— Гольчиха? А, это там, где мамонта нашли…

Такое чрезвычайное происшествие, действительно, случилось в 1912 году. Нашли мамонта собаки. Рыская в поисках пищи, они наткнулись в размытом половодьем береговом обрыве на тушу огромного зверя. Не на скелет, а именно на тушу.

Пока слухи о находке дошли до столицы, от мамонта остались только кости: все псы Гольчихи и окрестных станков целую зиму вдоволь питались мясом чудовища, умершего много тысяч лет назад. Они лишили Фритьофа Нансена приятной возможности угоститься бифштексом из мамонтового мяса, о чем он и пишет в своих воспоминаниях не без некоторого сожаления. Ему не удалось, впрочем, увидеть и скелет ископаемого: специальная экспедиция уже увезла кости с берегов Енисея.

Каким образом мамонт оказался в вечной мерзлоте, остается загадкой. Нансен полагал, что дело происходило так. Мамонт околел около реки осенью или зимой. От теплоты распростертого огромного тела умирающего животного растаял и осел верхний слой почвы. Потом ударили морозы. Весной, в половодье, труп замело илом и песком. Вода в это время была слишком холодной, чтобы туша оттаяла. Так ее заносило, и намораживало до тех пор, пока она не оказалась прикрытой слоем вечной мерзлоты. Некоторые ученые полагают, что мамонты могли погибнуть в плывуне — полужидком месиве, образовавшемся при сползании с крутых склонов верхнего, оттаявшего слоя вечной мерзлоты. Потом плывун замерз, и трупы животных пролежали в этом холодильнике тысячелетия.

В Гольчихе уже не помнят о мамонте. О домиках, стоящих у выхода в залив, говорят:

— Гольчиха? А, это там, где школа…

Здешняя школа-семилетка известна на всю приенисейскую тундру. Тут учатся дети кочевников. Тех самых кочевников, среди которых человек, умеющий ставить свою подпись, считался великим грамотеем. Детвора собирается отовсюду, из самых дальних углов: из Хатанги, от становищ под хребтом Бырранга, с побережья океана. Конечно, после уроков дети не могут итти домой: их родители живут где-то в тундре, иногда за сотни километров. Домом стал интернат, построенный рядом со школой.

Жаль, что мы попали в Гольчиху еще до начала учебного года и мне так и не удалось познакомиться со школьниками, которые никогда в жизни не видели настоящего дерева, обыкновенного велосипеда, многоэтажного дома, но которые зато отлично умеют управляться с собачьей или оленьей упряжкой, умеют настораживать ловушку на песца и находить дорогу по каким-то почти неуловимым приметам.

О ребятах мне рассказала их учительница. Она говорила о том, что делается в школе в темную пору долгой полярной ночи. Она вспоминала, как в Гольчихе встречали Новый год, — и мне живо представилась такая картина.

…Сумрачная полутьма. С трудом можно различить бревенчатые дома, занесенные плотным, скрипучим снегом. В некоторых окнах желтоватый свет чуть теплится, но в двух он горит ярко, радостно. Огни искрятся в намерзшем на стекле слое льда. Там, внутри дома, идет веселье горой, доносится приглушенный топот ног и неясный гул голосов.

Да ведь это новогодняя елка! Ну конечно! Правда, сама елка какая-то странная — на ней почти нет хвои, одни голые ветки с полосками темнозеленой бумаги и кусочками мха. Но где же взять лучшее дерево? Ведь кругом ничего не растет, кроме карликовых кустарников. А эту елку привезли еще летом, везли ее издалека, может быть за полтысячи километров. С тех пор хвоя успела засохнуть и осыпаться.

Но дети этим нимало не огорчены. Для них и такая елка — красавица, тем более, что украшена она наславу игрушечными оленями, маленькими самолетами, вырезанными из бумаги рыбами, бусами из надетой на ниточку мороженой клюквы.

Дети тундры водят хоровод вокруг дерева, на ветвях которого потрескивают толстые стеариновые свечи, — они горят даже ярче, чем настоящие елочные. Тепло в комнате. Там, за стенами, — лютый мороз, ледяное безмолвие, переливы северного сияния. Что за беда! Дети ненцев, нганасанов, саха, якутов любят свою родину такой, какая она есть. Мороз они знают с пеленок, пурга выла над их колыбелью, в снегу они играли, едва научившись ходить. Их отцы, деды и прадеды сжились с суровой, неласковой природой. Они не променяли бы вот этого оголенного, каменистого берега Енисея на приволье далеких южных полей и лесов, не променяли бы даже в те времена, когда жизнь в тундре была тяжелой, темной, нищей.

А дети? Они знают уже новую, советскую тундру. Они не видели живого кулака и шамана. Они слушают по радио Москву. Их никто и никогда не назовет "инородцами" или "дикарями". Огни человеческой дружбы, огни большого счастья горят теперь над тундрой, и, покинув школу на краю света, маленький отряд ее воспитанников славно поработает, чтобы эти огни горели все ярче.

Так думал я, наблюдая, как уменьшаются, тают дома Гольчихи. Вот исчезла и фигурка учительницы, которая долго махала нам с берега платком.

"Бурный" вышел в Енисейский залив.

Некоторое время мы плыли в водах узкой его части, но от мыса Сопочная Корга правый берег резко повернул на север, а левый — на запад.

Сказать по правде, я не заметил существенной разницы между заливом и дельтой. Мне было известно, что ширина залива местами достигает полутораста километров. Мы шли вдоль восточного берега, и, разумеется, западного не было видно. Но я не видел берегов и на "Большой переправе" и во многих других местах. Даже вода только слабо соленым вкусом отличалась от енисейской. Мы не видели мощного прибоя волн. Оказалось, что Енисей сбивает правильное чередование морских приливов и отливов. Уйма пресной воды, которую он приносит, не по вкусу морским жителям, обитающим в заливе; зато этому обстоятельству рады пробравшиеся далеко на север речные рыбы и растения, которых также находят в здешних местах.

У Енисея, как говорят моряки, хороший бар. Бар — это мелкое пространство при впадении реки в море, образованное речными наносами песка и ила. Они преграждают доступ во многие реки. Вход же в Енисей свободен; глубины его бара достаточны для самых больших кораблей. Гостей с моря встречают лоцманы и ведут караваны мимо подводных скал, огражденных буйками, на которых день и ночь, в туман и непогоду то вспыхивают, то гаснут особые мигающие фонари. Все лето по заливу плавают окрашенные в серый цвет пароходы гидрографической экспедиции. Гидрографы промеряют глубины и строят навигационные знаки — легкие и прочные башни-маяки высотой в четырех-пятиэтажный дом.

Морским кораблям залив не страшен. Но легко было понять тревогу нашего капитана, то и дело посматривавшего на барометр: ведь в заливе мало удобных бухт, где такое судно, как "Бурный", могло бы укрыться от внезапного осеннего шторма. На открытом же месте нам могло и не поздоровиться. К счастью, погода не портилась, и мы без приключений прошли мимо скалистых Корсаковских островов, миновали бухту Широкую и подошли к мысу Крестовскому.

Я давно слышал о странных постройках на этом мысе и поэтому заранее договорился, что если не будет шторма, то с "Бурного" спустят шлюпку. Капитан сдержал слово. Вскоре, вытащив шлюпку повыше, чтобы ее не смыло, мы уже шагали по камням, покрытым лишайниками.

Судя по развалинам, тут стоял когда-то старинный дом с надворными постройками. Вокруг можно было найти полуистлевшие рыбьи кости. Немного в стороне виднелись покосившиеся кресты старого кладбища. Кто обитал здесь? Кто первым вступил на этот мыс и сложил из плавника хижину? Может быть, то были мангазейцы, приплывшие сюда на утлом коче. Может быть, забрались так далеко на восток пенители моря — поморы архангельского Севера. Или, наконец, нашли здесь приют люди, бежавшие в дикие земли от притеснений царя и помещиков. Кто знает… Время почти стерло следы.

Следов заброшенных поселений, вроде построек на мысе Крестовском, в низовьях Енисея и на берегах залива можно найти немало. Мне однажды попалась карта устья, составленная в 1745 году. И что же — этот далекий край был тогда густо населенным. Только на правом берегу дельты я насчитал больше двадцати селений; ныне забыты даже их названия.

Предприимчивые и отважные русские люди обосновались у выхода Енисея в океан уже более двух веков назад. Это были тогда едва ли не самые северные в мире селения европейцев. Но государство не поддержало своих смелых сынов. Голод, цинга, морозы опустошили их жилища. Ветер разнес золу очагов, почернели бревна срубов, обвалились крыши. Надолго заснуло побережье — до тех пор, пока советские люди не пришли сюда по следам своих прадедов, чтобы накрепко обосноваться у океана.

За Крестовским мысом небольшое происшествие внесло разнообразие в наше плавание.

— Белуха! — внезапно крикнул матрос.

В волнах неподалеку от судна мелькнуло что-то большое, белое, быстрое. Чайки тотчас с криками устремились туда. И вдруг над водей появилось облачко пара, отчетливо видимое в холодном воздухе. Немного дальше — еще таксе же облачко. И еще. Теперь можно было различить серебристо-белые спины нескольких резвящихся дельфинов.

— Эх! — вздохнул капитан. — Нет у нас промысловой снасти. Такое богатство пропадает зря.

Он объяснил мне, что белуха, или полярный дельфин, — большое китообразное животное, достигающее пяти-шести метров в длину и весящее почти тонну. В белухе ценится жир и особенно кожа, из которой получаются отличные передаточные ремни и подошвы. Кочевники тундры очень дорожат этой кожей еще и потому, что даже в самый сильный мороз она не деревенеет, а остается гибкой. Ловят белух сетями, сплетенными из толстых веревок.

Весной рыбаки смотрят в бинокли: не появится ли где спина дельфина? Наконец замечены первые белухи. Тут рыбаки поднимают паруса и поздравляют друг друга с началом путины: белуха обычно идет за косяками рыбы.

Бывает, что в залив врываются огромные стада зверя. Множество серебристо-белых спин соперничает с белыми "барашками" на гребнях волн. Но это уже совсем не нравится рыбакам: дельфины рвут тонкие рыболовные сети. Зато зверобои ликуют — им удается сразу добыть сотни туш ценного зверя.

Судя по множеству полуистлевших костей, найденных у старинных зимовий, белуху в заливе промышляли уже первые насельники. Но и в старину и в наши дни все же не столько полярный дельфин, сколько полярная лисица привлекает людей в здешние места.

Полярную лисицу называют песцом. Песец водится в тундре и превосходно чувствует себя в самые свирепые морозы. Зимой его мех окрашен природой в цвет девственного снега. Изредка встречается также голубой песец, особо ценимый любителями за великолепные дымчатые оттенки. Мех песца красив в натуральном виде и хорошо поддается окраске.

Мне довелось впервые познакомиться с песцовым промыслом во время путешествия по реке Пясине — одной из самых глухих рек на материке Азии, пересекающей Таймырский полуостров восточнее Енисея. Однажды наш отряд остановился ночевать на берегу безыменной речки. Меня разбудил шорох. При свете полярного солнца я увидел небольшого зверька, покрытого свалявшейся серобуроватой шерстью. Видимо, он прогуливался около дорожных мешков, в которых у нас хранился провиант, и когда я привстал — отбежал немного в сторону. Я растолкал соседа.

— Это песец, — сказал он позевывая, — удивительно наглая тварь. Сейчас, летом, когда за его шкуру никто не даст и ломаного гроша, он, пожалуй, пойдет за вами по пятам в надежде стянуть то, что плохо лежит. Но попробуйте увидеть его зимой. Ого! Я пять лет брожу по тундре и не могу похвастаться, что когда-либо встречал вот так, запросто, хотя бы одного из этих джентльменов в зимней шубе. Не беспокойтесь, он сам знает ей цену! Если бы за его шкурой не охотились, он не дал бы житья в тундре и зимой. Мне припоминается описание трагической зимовки Баренца. Этому полярному мореплавателю и его спутникам песцы отравляли и без того тяжелые дни: они грызли обувь, крали продовольствие, чуть не бросались на ослабевших людей.

Тут мой собеседник свистнул. Зверек, отбежав подальше, отрывисто и злобно тявкнул, или, вернее, фыркнул, а потом не спеша отправился в тундру.

— Как же этих джентльменов добывают зимой?

— Я покажу вам это в ближайшее время, — проворчал мой спутник и отправился за мешками, намереваясь подтянуть их поближе к костру.

Через день он выполнил свое обещание. Я увидел на бугре невысокий — немного выше колена взрослого человека — двойной частокол из деревянных кольев. Над ним на легких подпорках, к которым привязывается приманка, было укреплено бревно. Дернешь за приманку — бревно падает. Все это сооружение называлось "пасть". Трудно было представить себе более простую ловушку!

Позже я узнал, что этот способ лова, существующий, вероятно, столетия, не так плох, как может показаться сначала. Застрелить песца трудно: зимой самый острый глаз с трудом различит зверька на белом фоне тундры даже в десяти шагах. Не всегда годится для лова и капкан: его заносит снегом; кроме того, прожорливые звери могут оставить от попавшего в беду сородича только кости да пушистый хвост. А бревно "пасти" часто накрывает песца целиком; любителям полакомиться остается только ходить вокруг и облизываться.

В начале зимы охотник объезжает свой участок, занимающий иногда сотни квадратных километров, и закладывает приманку в ловушки, расставленные там, где обычно появляется песец. Затем ему остается почаще наведываться к ним и в случае удачи извлекать добычу. В самую суровую и темную пору, когда в тундре воет пурга, когда лютеют морозы, охотник, или, как его называют на Севере, промышленник, бесстрашно кружит между "пастями". Тяжел и опасен его труд. Охотник один в тундре, с ним только олени или собаки. Без дорог, по каким-то одному ему ведомым приметам он путешествует от ловушки к ловушке. Хорошо, если до того, как начнет мести пурга, он доберется домой. А если нет, что тогда? Тогда он поступает так, как поступают в таких случаях куропатки: зарывается в снег и ждет там до тех пор, пока стихия не перестанет бушевать. Рядом с ним зарываются собаки.

И так день за днем, от ловушки к ловушке. Чаще всего этот труд вознаграждается хорошей добычей. Но, к сожалению, бывает, что там, где в прошлом году были пойманы десятки зверьков, на другой сезон не будет замечено даже следов песца. В поисках пищи (они питаются главным образом полярными мышами) песцы совершают огромные переходы в самых неожиданных направлениях.

Теперь в тундре работают экспедиции ученых-охотоведов, которые изучают миграцию, то-есть передвижение, зверя, а также условия его разведения в заповедниках. Охотоведы еще летом довольно точно могут определить наиболее вероятные места хорошего зимнего промысла. Они знают теперь повадки песца не хуже старейших и опытнейших промышленников.

Песцы живут в норах, облюбовывая сухие песчаные холмики. Лучшее для зверька время — лето, когда он может почти безнаказанно разбойничать в тундре. Песец разоряет птичьи гнезда, оставляя там лишь скорлупу, ловит птенцов, подкарауливает даже таких сильных птиц, как гуси. Только совы, вороны и драчливые чайки могут быть спокойны: песец побаивается их клювов и обходит гнезда этих птиц сторонкой.

Человек летом никогда не тронет песца, и зверек точно чувствует это и не боится попадаться на глаза охотникам. И не только попадаться на глаза. Вот что рассказывает один путешественник о нравах и повадках песцов:

"Они забирались в наши жилища днем и ночью, таская все, что только можно унести: продукты, мешки, чулки, шапки и т. п. Они умели до такой степени искусно откапывать бочки с нашими запасами в несколько килограммов весом и так ловко извлекать из них мясо, что в первое время мы положительно не могли приписать подобные проделки именно песцам. Во время обдирания шкуры с какого-нибудь животного нам часто случалось закалывать песцов ножом, потому что они старались вырвать мясо из наших рук. Если мы что-нибудь зарывали самым тщательным образом и заваливали это место камнями, то песцы не только всегда находили скрытое, но и умудрялись сдвигать тяжелый камень, наваливаясь на него плечами и изо всех сил помогая друг другу. Если мы клали какую-нибудь вещь на высокий столб, надеясь оградить ее этим способом, они подрывали столб до тех пор, пока он не сваливался. Песцы следили за всеми нашими поступками и следовали за нами по пятам, какие бы меры мы ни предпринимали против них".

Между прочим, известны случаи, когда песец, попав в капкан, отгрызал себе лапу и уходил в тундру. Один полярник описал такой удивительный случай: в капкан попал песец, на ноге которого болтался… другой капкан. Должно быть, он был плохо укреплен, песец унес его с собой и таскал до тех пор, пока снова не попался.

Не знаю, что думают другие, когда видят ослепительно белый мех песца, но мне лично всегда вспоминается пустынный берег речки, спящая тундра, освещенная желтым полуночным солнцем, и некрасивый зверек с буроватой, свалявшейся шерстью.

* * *

От бухты Варгузина, расположенной севернее мыса Крестовского, скалистый правый берег залива стал особенно диким и вместе с тем особенно привлекательным.

День выдался ясный. Вода, которая в заливе чаще всего выглядит угрюмой, свинцово-серой, на этот раз радовала голубизной. Слева простиралась безбрежная морская ширь. Там, где вода сливалась с небом, стояла узкая полоса серого тумана. Оттуда отголоском далекой бури, катились крупные волны. Они достигали красновато-желтых скал берега и белой пеной разбивались о его камни, о беспорядочно разбросанные обломки скал, уже сглаженные и отшлифованные вековечной работой ветра, воды и льда.

Косые лучи солнца не проникали в расщелины. Там лежали густые, черные тени. Белая пена, белые пятна снега, красноватый камень, голубое небо, бирюзово-голубая вода, бриллиантовые блески солнечных лучей в волнах — все это было очень красиво, ярко и празднично.

Вскоре мы увидели первые пловучие льдины, пригнанные ветром из Карского моря. Это было уже у мыса Ефремов Камень, вершины красноватых утесов которого поднимались над водой. Туман на горизонте отсвечивал белым, рассеянным светом матовой лампочки. Он словно сиял изнутри. Это означало, что за его пеленой морские льды. С палубы заметили еще одного вестника моря — небольшого тюленя. Его темное тело то появлялось, то исчезало: он нырял в гребни волн.

— Диксон!

Это крикнул вахтенный. Наконец-то! Я поспешил на мостик. В сильный бинокль можно было различить паутинку радиомачт. Часа через два мы будем там.

Но через час я снова смотрел в бинокль, а радиомачты как будто не стали ближе. Туман растаял, исчез. Воздух был удивительно прозрачен, и, должно быть, поэтому я так ошибся, в расчетах.

Мы вошли в гавань Диксона ранним утром.

Я увидел довольно пологий каменистый берег, большие дома зимовщиков. Мощный, утюгообразный ледокол дымил на рейде двумя высокими трубами. Я увидел другие корабли, большие и малые, стоявшие на якорях в удивительно удобной бухте. Я читал их названия и названия портов, к которым они были приписаны. Сюда, на перекресток Великого Северного морского пути и великой речной дороги, явились корабли чуть ли не изо всех гаваней восточных, западных и северных морей страны.

Два узких пролива — Превен и Лена — отделяли гавань Диксона от моря. Было видно, как там, в море, теснились, медленно двигаясь, льды. Отдельные синеватые глыбы протиснулись в самую бухту. Мы проплыли мимо одной из них, совсем лазоревой, с вытаявшей буроватой солью. Подводная часть льдины, цвета зеленоватого бутылочного стекла, выдавалась вперед, и на ее фоне мелькали какие-то рыбки.

"Бурный" протиснулся между двумя океанскими лесовозами. Каким жалким казался он теперь! Парень в тельняшке склонился над бортом лесовоза и сделал вид, что хочет достать нашу мачту рукой. Мы молча проглотили обиду: наша мачта была ниже борта, где стоял этот шутник.

И вот наконец, распрощавшись со своими спутниками, я спрыгиваю с шлюпки "Бурного" на камни Диксона. Камни покрыты каким-то налетом. Да ведь это собачья шерсть! Наверное, ездовые псы, которые лежали тут же на берегу, терлись о камни, торопясь сбросить зимнюю шубу. Появление нашей шлюпки не произвело на них никакого впечатления. Только огромная, сильно прихрамывающая собака подошла к нам и потянула носом воздух.

— Это свои, Краля, — сказал человек в ватной кацавейке, вышедший нам навстречу.

Собака вопросительно посмотрела на него.

— Наша Краля полусобака-полуволк, — сказал человек в кацавейке. — А ногу она повредила в песцовом капкане. Вы с Енисея? Завтракали? Завтрак в кают-компании, вон там. Могу проводить.

Тут, как и на всех советских зимовках, действовал закон полярного гостеприимства: раньше всего накормить гостя, набить его трубку, если у него вышел табак, дать ему свою одежду, если его промокла, а потом уже завести с ним беседу.

Представьте себе, что не из удобной каюты моторного бота, а из тундры, и не теплым осенним днем, а темной январской ночью пришли вы на Диксон. Вы брели, утопая в снегу, пурга сбивала вас с ног, уже давно вы не видели дыма человеческого жилья — и вдруг оказались в кругу людей, незнакомых, но уже родных, и за вами ухаживают наперебой, кладут на тарелку лучшие куски, подливают вино. Да ведь это и есть счастье, великое счастье чувствовать себя членом дружной семьи!

На острове жили простые, мужественные, веселые люди. Они трудолюбиво насадили садик, в котором цвели анютины глазки, и назвали его "Парком культуры и отдыха". В этом "парке" на скамеечке полярные летчики в огромных меховых сапогах — "чертохо-дах" перед вылетом на ледовую разведку толковали со зверобоями, явившимися в гости с мыса Двух Медведей. Ледовая разведка делается с воздуха. Летчики видят, где лед, где чистая вода, и указывают по радио путь кораблям. Разведка нужна и для научно обоснованного предсказания ледовой обстановки на много дней и даже месяцев вперед.

В этом же садике бродил черноглазый Вовка, самый молодой диксоновец. На ногах его были крохотные меховые бокари. Вовка, испуская воинственные крики, бросался на добродушных псов. Псы покорно сносили его наскоки. Вовкина мать кричала из окна:

— Вовка! Тебе говорю, перестань! Посмотри, весь в шерсти, срам-то какой!

Я услышал в этом садике удивительный рассказ молодого радиста, заросшего дремучей бородищей. Оказывается, он зимовал на одном из островов далеко в океане. Его сняли самолетом, он собирался завтра вылететь дальше — домой, в Москву.

— И представьте, — с увлечением говорил молодой бородач, поглядывая в мою сторону, — мы этого прирученного белого медведя даже курить выучили…

Полярники переглянулись. Эти радисты всегда готовы отмочить какую-нибудь небылицу, только развесь уши! Немолодой, гладко выбритый моряк не вытерпел и, посасывая трубочку, забормотал:

— Кхе-кхе! Не слыхал, чтобы медведи курили. Кхе-кхе! Нет, не слыхал, хоть и двадцать три года на Севере плаваю.

Но радист не смущался. Кажется, он специально предназначал свой рассказ для меня и еще двух явных новичков, смотревших на него во все глаза.

Я побывал в радиоцентре, откуда поддерживается радиосвязь со всей Арктикой. Тут было царство удивительной техники. Разговор по радиотелефону с Москвой на Диксоне заказать совсем просто, и слышимость великолепная.

Я видел на острове теплицы, землю для которых везли из Архангельска и где под искусственным светом зимой выращивают салат, огурцы и лук.

Видел шкуры белых медведей и тюленей, вывешенные для просушки так, как развешивают мокрое белье.

Наконец, я видел могилу Тессема.

На волейбольной площадке сражались зимовщики и моряки с ледокола. Площадка была не очень ровной: почва на острове скалистая. Недалеко от играющих я заметил груду камней.

Оказалось, что камни были уложены у основания высокого деревянного креста. Заинтересовавшись, я пошел посмотреть поближе и увидел на кресте дощечку с надписью:

ТЕССЕМ

1920

"МОД", Норвегия

Было странно видеть могилу спутника Амундсена посреди строений, рядом со столовой и волейбольной площадкой. Казалось невероятным, что он погиб именно здесь, у самой цели. Конечно, в те годы зимовка на Диксоне была совсем небольшой, но все же Тессем в последние минуты жизни мог видеть радиомачты, может быть дым жилья…

Я молча стоял у креста, поставленного командой судна "Веслекари", и снова и снова вспоминал подробности этой трагедии. Вспомнился мне и нашедший останки норвежца неутомимый боцман Никифор Бегичев, ныне спящий вечным сном вот в такой же могиле на берегу неумолчного океана.

Следуя совету гидрографа, я отправился туда, где сидят, склонившись над испещренными особыми значками и линиями картами, синоптики, знатоки погоды. Они дают знать рыбакам о надвигающемся шторме, предупреждают летчиков о тумане, сообщают караванам о передвижках льдов. Они посылают сводки в Москву, и там, изучая их вместе с десятками других сводок из разных углов страны, Центральный институт прогнозов определяет погоду на много дней вперед. С синоптиками у меня состоялась долгая беседа. Николай Иванович был прав: среди них нашлись люди, которые могли прочесть целую лекцию о климате бассейна Енисея.

— Вам, конечно, известно, что наш остров севернее Туруханска почти на тысячу километров, — сказал мне один из синоптиков, попыхивая трубочкой. — А между тем зима у нас гораздо теплее, чем в Туруханске, где морозы иногда превышают шестьдесят градусов. Зато в том же Туруханске летом бывает тридцать градусов жары. Вот вам первая "несуразность" здешнего климата. Вы упомянули, что пересекали Саяны по Усинскому тракту. Вероятно, вам приходилось проезжать станцию Оленья Речка?

Я кивнул. Еще бы! Это чудесное местечко в горах нельзя не помнить.

— Так вот, на Оленьей Речке бывает в году сто шестьдесят теплых дней, когда температура не спускается ниже нуля. Село Ворогово проплывали?

Я снова кивнул.

— Это село расположено чуть не на тысячу километров севернее Оленьей Речки, а теплых дней в нем тоже сто шестьдесят. Опять "несуразность". Ну и, наконец, еще один пример. Наши изыскатели работали однажды в низовьях Енисея: одна группа на правом берегу, другая — на левом. Кончили они работу и съехались вместе. Те, которые были на левом берегу, жалуются: совсем, мол, замерзли, весь месяц ходили в шубах. "Что вы! — возмутились правобережники. — Весь месяц было тепло, комаров развелось видимо-невидимо". Стали спорить, достали дневники, где записывалась погода. И что же? Оказалось, как это ни странно, что правы и те и другие.

Задав мне эти загадки, синоптик не спеша стал подбирать ключи к их разгадкам. Он упомянул, что в приенисейской тундре даже летом бывают заморозки, а погода меняется иногда по нескольку раз в день. Климат тайги можно назвать холодным и влажным, с его морозами без ветра, жаркими летними днями и частыми дождями. В степях, расположенных южнее пояса тайги, лето почти не отличается от таежного, но зима мягче. Ну, а южную часть бассейна занимает горный район с резко континентальным климатом.

— Разберемся теперь в трех "несуразностях", — наконец сказал он. — Представьте, тут во всем виновата вода. В первом случае ищите разгадку в Карском море. Это его воды делают климат Диксона более ровным, влажным, без особенно резких колебаний температуры. В Туруханске же и на восток от него ничто не смягчает влияния мирового полюса холода. Теперь вспомним еще об одном море. Я имею в виду "славное море, священный Байкал". Огромная масса байкальской воды отдает зимнему воздуху накопленную за лето теплоту. Смягчающее дыхание Байкала чувствуется очень далеко и может оказать влияние на зиму в Ворогове, сделав ее не холоднее зимы на высокогорной Оленьей Речке. Наконец, разную погоду на двух своих берегах делает в низовьях сам Енисей, нагреваемый его широкой водной лентой воздух встает иногда стеной на пути медленно передвигающихся масс холодного воздуха, задерживает их "переправу" через реку.

Диксоновские синоптики пополнили мои сведения о питании Енисея. Он многоводен, помимо всего прочего, еще и потому, что осадки в его бассейне выпадают главным образом летом и на огромных площадях не впитываются глубоко в почву, а из-за вечной мерзлоты быстро скатываются в реки; само каменистое ложе Енисея также мешает утечке в грунт, которая у некоторых рек очень значительна.

Синоптики много говорили и о том, почему суровая сибирская зима переносится, в сущности, сравнительно легко.

Человек чувствителен не только к температуре воздуха. Его организм чувствует перемену давления, влажность или сухость, неподвижность или подвижность воздуха. При небольшом морозе и сильном ветре мы мерзнем сильнее, чем при жестоком морозе без ветра. Не надо удивляться, если сибиряк, этот, казалось бы, закаленный свирепыми морозами человек, зябнет на московской улице. В Москве редки сильные морозы; зато воздух столицы зимой влажен, а ветры часты. Сибирский мороз, напротив, бывает обычно при сухом воздухе, полном безветрии и ясном небе; солнце если и не греет, то светит, что для человека тоже очень важно.

* * *

Я раньше думал, что остров у входа в Енисей называется "Диксон". Но теперь меня уверили, что правильнее говорить "остров Диксона".

Однако кто такой Диксон и почему его именем назван клочок русской земли? Может быть, это полярный мореплаватель? Или так назывался корабль, с мачты которого дозорный впервые увидел скалистые берега острова? Или так звали какого-нибудь ученого, прославившегося своими исследованиями в Арктике?

Я заглянул в книги и в отчетах об экспедиции Норденшельда нашел то, что искал. Вот что писал сам Норденшельд по поводу острова и его удобной гавани:

"Гавань, где стоял теперь корабль на якоре, обозначена мною на карте именем того мецената, который уже и прежде так великодушно поддерживал наши исследования в северных морях, приняв на себя издержки по снаряжению экспедиции…"

Проще говоря, гавань и остров были названы в честь купца Оскара Диксона, давшего какую-то сумму денег знаменитому путешественнику.

Вряд ли купец заслужил такую честь. Ведь остров был известен русским задолго до появления в северных водах корабля Норденшельда. Сюда плавали удалые енисейские казаки, и по имени одного из них нынешние острова Сибирякова и Диксона назывались Кузькиными. Позже, в 1738 году, в водах около нынешнего острова Диксона плавал славный штурман Федор Минин, участник Великой Северной экспедиции. Эти люди рисковали жизнью в тяжелых ледовых походах. А чем рисковал купец Диксон? На худой случай — потерей части своих богатств. Так почему же остров называется островом Диксона? Несправедливо!

Если вы хотите узнать кое-что о новой истории острова, то попросите, чтобы полярники показали вам небольшую тетрадь. На ее обложке написано: "Историческая тетрадь отзывов и пожеланий о-ву Диксон. Начата в августе 1912 года".

Я читал ее в кают-компании острова, бережно перелистывая уже изрядно потрепанные страницы.

"Пароход "Лена" прибыл в семь часов вечера, — гласила первая запись. — При осмотре амбара оказалось, что в нем находится уголь, тачки, лопаты, ящики, порванные сакуи (меховая одежда). Пакета с документами не оказалось".

Очевидно, экспедиция на "Лене", которая завела эту историческую тетрадь, рассчитывала найти в угольном складе острова какие-нибудь следы посещения здешних вод полярными экспедициями. Пустынен был тогда остров. Человек еще не обосновался на нем.

Вторая страница. Здесь оставили записи спутники Нансена, в 1913 году вместе с ним начавшие с Диксона плавание вверх по Енисею до Красноярска.

А дальше я с радостью увидел очень знакомую подпись: "Капитан К. Мецайк". Ну конечно, этот неутомимый труженик Енисея успел побывать и на этом далеком острове раньше многих!

1915 год. Важное событие. На Диксон прибыла и основала здесь поселок экспедиция, посланная на помощь "Таймыру" и "Вайгачу". А вот и автографы самих участников знаменитой гидрографической экспедиции Северного Ледовитого океана, вырвавшейся из ледового плена: "Капитан 2-го ранга Вилькицкий, Евгенов, доктор Старокадомский".

Экспедиция на "Таймыре" и "Вайгаче" сделала выдающееся географическое открытие XX века: обнаружила огромную Северную Землю, лежащую против мыса Челюскин. Пролив, отделяющий ее от материка, назван именем Вилькицкого.

Но будем смотреть дальше. Ба! Оказывается, на Диксон пожаловал не кто иной, как сам господин туруханский отдельный пристав, оставивший роспись с немыслимой закорючкой. Наверное, он искал здесь ссыльных, которые могли бежать к океану.

Далее следует надпись на норвежском языке:

"Хеймен" вышел в экспедицию из Тромсе на мыс Вильда в Сибири узнать положение Кнутсена и Тессема.

Ледяной мичман Оле Гансен из Гаммерфеста".

Но мы помним, что не ледяному мичману Оле Гансену, а все тому же Никифору Бегичеву удалось найти следы на последнем пути норвежцев.

Снова записи, даты, фамилии. А это что такое? Какой-то рисунок, изображающий нечто вроде выпученного глаза. Под рисунком написано: "Дифракционная корона вокруг луны, сопутствуемая беспредельно унылым вытьем собак, часть коих упряталась в конуры". Это записал первый наблюдатель-метеоролог, видимо скучавший на Диксоне. Да и как было не скучать: в 1923 году на острове зимовало всего восемь человек.

"Все мы твердо уверены, что порт Диксона в ближайшие же годы превратится не только в важный морской, но я в хорошо оборудованный воздушный порт".

Это написали побывавшие здесь в 1929 году летчики Чухновский и Алексеев, пионеры полярной авиации. Они не ошиблись.

В 1932 году в тетради появилась краткая запись:

"На "Сибирякове" — Шмидт, Визе, Воронин".

В тот год ледокол "Сибиряков" прошел за одну навигацию Северный морской путь с запада на восток, положив начало удивительным плаваниям советских ледовых кораблей. Экипаж "Сибирякова" решил задачу, впервые поставленную перед мореплавателями за триста семьдесят девять лет до этого.

…Я долго перелистывал тетрадь. Она пестрела именами знаменитых капитанов и прославленных летчиков, охотников, пришедших из тундры, и артистов Большого театра, прилетавших сюда на концерт прямиком из Москвы; в ней были записи о кораблях, посетивших гавань, о постройке обсерватории и оранжереи, об удачной охоте на белых медведей, о детях, родившихся на острове, и о многих других, больших и малых событиях.

Хороший все-таки обычай — вести дневник полярной зимовки. Из скромной тетради молодые зимовщики узнают так много интересного о прошлом острова, о людях, работавших до них.

Я бы вписал или вклеил в эту тетрадь одно письмо. Оно было написано известным полярником Арефием Ивановичем Минеевым своему другу во время войны. После войны его опубликовала московская газета. Вот это письмо с незначительными сокращениями:

"Это произошло 27 августа 1942 года в 1 час 30 минут ночи.

В этот поздний час, когда над островом царила торжественная тишина ночи, раздался сигнал тревоги. С наблюдательного поста мне сообщили, что на горизонте показался неизвестный корабль. Не прошло и десяти минут, как вооруженные отряды диксоновцев заняли отведенные участки обороны.

Я прильнул к биноклю. Пристально вглядываюсь в чернеющую даль моря. Напряженно осматриваю горизонт. Вот в окуляре возник силуэт корабля. Он быстро приближался к острову. По контурам определяю в незнакомце военный корабль. Я лихорадочно слежу за ним. Вот он уже совсем близко. Полным ходом он вошел по входным створам в гавань острова и стал на рейде в проливе Вега, в двух милях от берега.

Передо мною стоял немецкий линкор "Адмирал Шеер", оснащенный двадцатью восемью орудиями, десятью крупнокалиберными пулеметами и восемью торпедными аппаратами.

"Что же будет дальше?" подумал я. И в то же мгновение, короткие, как блеск молнии, в разных концах корабля почти одновременно взметнулись огненно-красные вспышки. Оглушительные звуки разрывов потрясли воздух.

Первые же снаряды полностью уничтожили "туманную станцию". Смешно было думать, что она представляла собой важный военный объект. Ее задачей являлось предупреждать суда во время тумана о близости берега. С этой целью мы установили на станции мощный сигнал — "ревун", звуки которого были слышны в радиусе пятнадцати километров.

В момент обстрела на "туманной станции" находилась большая группа промышленников. Вместе с ними были жены и дети. И все они, до единого человека, погибли под обломками станции.

Затем линкор перенес огонь на баню и электрическую станцию.

Несколько снарядов попало в бочки с соляровым маслом. Мгновенно возник пожар.

Неожиданно обстрел прекратился. Но через несколько минут пушки загрохотали вновь. На этот раз линкор начал обстреливать жилые дома диксоновцев. Крохотный участок острова, с такой любовью возделанный и застроенный полярниками, подвергся особенно жестокому обстрелу. Снаряды крошили жилые дома, оставляя в стенах дымящиеся дыры.

И вдруг случилось невероятное: с берега заговорила пушка. Ее выстрелы были негромки, едва различимы в грохоте канонады.

Кто же был этот смельчак, отважившийся вступить в единоборство с линкором?

Это стрелял молодой артиллерист Николай Корняков — пассажир, которого вместе с его устаревшей пушкой, давно уже снятой с вооружения, мы должны были отправить с первым попутным кораблем.

Корняков бил по линкору методически, с ровными интервалами между выстрелами. Он тщательно целился и действовал при этом с поразительным спокойствием. У него было мало снарядов, и потому так бережно расходовал их этот русый, широкоплечий смельчак. Он не замечал ни взрывов, ни осколков. Он видел только цель, которую надо поразить как можно скорее.

Мы отлично видели, как все шесть снарядов, пущенных с берега, дали прямые попадания. Но последние три выстрела были решающими в этом небывалом поединке человека с линкором: все три снаряда угодили в корму.

Сквозь клубы черного, плотного дыма, мгновенно окутавшего корабль, рванулись языки пламени. Тогда линкор пустил дымовую завесу. Струи дыма вылились на поверхность воды, скрыв за собой очертания линкора. "Адмирал Шеер" под прикрытием дымовой завесы поспешил покинуть гавань острова Диксон. Когда завеса растаяла в воздухе, линкора уже не было видно".

* * *

Отлет назначен через час.

Мы, пассажиры, сидим на берегу "Бухты летчиков" — так здесь называют небольшой залив.

Наша машина, большая, серебристая, неподвижно замерла на темнозеленой воде. Механики осматривают моторы.

Летчик уже выходил на крыльцо общежития, поглядывая на часы и на небо.

Скоро я снова увижу Енисей — на этот раз под вздрагивающим дюралюминиевым крылом. Как огромная немая карта, будет простираться внизу земля, и я буду узнавать знакомые острова, протоки, прибрежные селения.

Мы промчимся над одной из великих рек Азиатского материка. Древние жители Сибири называли ее Иоандези и Енасе — "большой водой", "широкой рекой". Землепроходцы переиначили эти названия, и тогда на старинные карты впервые легла извилистая линия Енисея.

Енисей! Какой сибиряк не встрепенется, услышав это слово. Любит он этого неистового богатыря, сурового, могучего, прекрасного в своей дикой красе, которая поразительно оттеняет величие тайги, гор и степей сибирских, точно так же как раздолье Волги дополняет и украшает картину необъятной русской равнины.

За то еще любит сибиряк свой Енисей, что видит он на его берегах удаль, которая раньше и во сне не снилась. Это удаль свободного и трудолюбивого народа, создающего по воле партии удивительные города в тундре, закладывающего первые виноградники в минусинских степях, победившего вечную мерзлоту и таежную глухомань. Такой народ скоро заставит самого неистового сибирского богатыря работать в турбинах гигантских электростанций!

И не одним только сибирякам дорог Енисей. Где бы советский человек ни родился, где бы ни вырос — попав сюда, он не может не полюбить полную, умную, смелую жизнь на берегах великой сибирской реки. И если в жилах гостя Сибири течет горячая кровь строителя, мечтателя, творца, он быстро найдет здесь дело по сердцу, чтобы эта жизнь стала еще ярче, полнее, радостнее.

Рисунки художника К. Арцеулова

Карты Б. Булгакова

Для среднего и старшего возраста

Ответственный редактор В. Касмменко. Художественный редактор П. Суворов. Технический редактор Р. Кравцова. Корректоры Ю. Носова и Р. Мишелевич.

Подписано к печати 22/Vi 1949 г. 18 п. л. (15.75 уч. — изд. л Х 38 720 зн. в п. л. Тираж 45 000 экз. А07357. Заказ № 538.

Фабрика детской книги Детгиза. Москва, Сущевский вал, 49.

Цена 9 р. 70 к.