В степях и в горах, в пустыне и в тайге, на морских островах и в больших городах можно увидеть здания, возле которых за металлической оградой рядом с флюгером выстроились ребристые метеобудки. Отсюда, из этих зданий, по радио и телефону летят в метеоцентры сводки погоды.

Это Гидрометслужба.

Дрейфующие станции «Северный полюс», далекие зимовки в суровой ледяной Антарктиде — тоже Гидрометслужба.

Специальные исследовательские суда и самолеты, метеорологические ракеты и, наконец, метеорологические спутники — это тоже Гидрометслужба.

Наука все глубже вторгается в практическую деятельность метеорологов. Рядом с обветренными, закаленными зимовщиками, работниками экспедиций становятся люди в белых халатах, склонившиеся с логарифмическими линейками над колонками цифр или следящие за бегущей из электронно-счетной машины перфорированной лентой. Без них вся остальная работа не имеет смысла. За теми, кто обрабатывает материалы наблюдений, кто составляет прогнозы и делает научные выводы, — последнее, главное слово.

Увлекательна и интересна наука, цель которой — дать человечеству власть над грозными и могучими силами природы…

В Гидрометслужбе приходится быть и моряком, и альпинистом, и охотником. Здесь требуются здоровье, сила, выносливость, жажда знаний, стремление к открытиям, романтика, помогающая увидеть в обыденном, привычном нечто новое, необычное. Но в первую очередь нужно быть грамотным, хорошо знающим и любящим свое дело специалистом.

Жива романтика исканий и открытий. Уходит в полярную ночь к далекому острову самолет, карабкаются по обледенелым склонам гляциологи, качается палуба под ногами океанологов на «ревущих сороковых» или «неистовых пятидесятых» широтах, штурмует стратосферу самолет-зондировщик. И в определенные часы одновременно на всех метеорологических станциях тысячи метеорологов идут к приборам.

Гидрометслужба всегда на посту.

Широкая пологая долина внизу резко суживается, переходя в тесное скалистое ущелье; ниже ущелье вновь раскрывается двумя пологими склонами и плавно сливается с долиной Ангрена. Дальше угловатыми ступенями вздымается Кураминский хребет. За ним над горячей Ферганской долиной повисли пышные бледно-золотистые кучевые облака — кумулюсы, а еще дальше сквозь мутную двухсоткилометровую толщу воздуха чуть заметно синеют острые пики могучего Алая. Горы, горы… Окаменевшими валами простираются они на юге, уходят на запад, стеной стоят на севере и смыкаются на востоке столообразным плато, рассеченным восьмисотметровой извилистой трещиной ангренского каньона.

В сухих стеблях ферулы и крестовника звенит ветер, глухо рокочет река, медленно кружат в бездонной сини орлы. Вечерние тени густеют, заполняя долины и ущелья.

Пустынный, безлюдный, холодный мир.

А в душе у меня огромное счастье — сбылась моя заветная мечта!

С детства меня влекли горизонты. Что скрывается за синеватыми зубцами леса, за ровной чертой морского окоема, за предместьями большого города, за желтой дымкой степных далей? Куда уходят светлые стрелы рельсов, серая полоса шоссе?

Немолчный гул ветра дальних странствий наполнял мое сердце. С упоением глотал я тома книг Пржевальского, Певцова, Козлова, Обручева. Особенно привлекала меня Азия. При слове «география» перед глазами возникали обледенелые мачты шхун среди полярных льдов, наполненные пассатом паруса фрегатов — «пенителей морей», длинные цепочки верблюдов среди дымящихся барханов, смутно гудящий тропический лес над головой, бесстрастный блеск заснеженных вершин в холодной выси. География — наука сильных, выносливых, мужественных, умных людей, отважных путешественников, землепроходцев, открывателей новых земель.

Я поступил на заочное отделение географического факультета Самаркандского университета.

Направляясь в Самарканд и подъезжая от Балхаша к станции Чу, я впервые увидел горы. Не мягкие, поросшие лесом горы Урала, не сглаженные холмы Казахского мелкосопочника, а настоящие, темнеющие ущельями, белеющие вечными снегами могучие громады, вздымающиеся выше облаков. В алом свете вечерней зари они казались необычайно легкими, почти прозрачными. До самой темноты я не отрывался от окна. Немало побродил я по горам с тех пор. Но первое впечатление незабываемо. Навсегда в памяти волшебным видением остались багряные хребты Тянь-Шаня.

Сдав экзамены за третий курс, я стал метеорологом высокогорной метеорологической, вернее, стоковой станции Кызылча управления Гидрометслужбы Узбекской ССР. Станция эта пока существовала лишь в проекте, на бумаге, и мы, будущие ее работники, должны были вместе со строителями возводить свою обитель.

Как передать мои чувства, когда заколыхалось подо мной жесткое, скрипящее седло и навстречу, раздвигаясь, медленно поплыли бурые скалы, колючий кустарник, вспененные волны быстрого Ангрена! Звонкий галечник под копытами коней, чистое небо, яркое солнце, теплый свежий ветер, повороты, повороты, и за каждым что-то новое…

Выше и выше ведет нас тропа, резче становится ветер, острее камни, круче подъем, ближе белые пятна снега на вершинах.

И вот мы наконец на месте будущей станции.

Размечаем места будущих строений, ставим палатку. Рабочие должны подняться сюда на следующий день. Потом мои спутники отправляются вниз, и я остаюсь один.

Для чего нужна была эта станция?

Горные реки, которые крутят турбины электростанций, орошают поля, поят города и кишлаки, в то же время могут нести смерть и разрушение. Чтобы узнать характер рек, предсказать их поведение или, выражаясь научным языком, давать гидрологические прогнозы, нужны постоянные наблюдения.

Этой цели и должна служить горностоковая (в то же время и метеорологическая) станция Кызылча, названная так по имени реки, в бассейне которой она строилась (в переводе Кызылча значит «красненькая»). Долина Кызылчи довольно типична для гор Западного Тянь-Шаня, откуда берут начало многие реки, орошающие земли Ташкентского, Ангренского и других районов.

До этого в бассейне Кызылчи работали экспедиции гидрологов, метеорологов Ташкентской геофизической обсерватории. Во время подготовки к Международному геофизическому году было решено обосноваться здесь окончательно — построить на Кызылче горностоковую станцию. Круглогодичные метеорологические и гидрологические наблюдения позволят получить точные сведения о процессах таяния снега и формирования стока горных рек, о колебании их уровня, изменении расхода в течение суток, сезона, года, о паводках и половодьях. А знание характера горных рек позволит овладеть их энергией, регулировать их сток, вовремя и в достаточном количестве подавать живительную влагу на хлопковые поля.

В век атома, в век космоса, когда не сегодня-завтра человек ступит на поверхность Луны, а затем Марса и других планет, еще есть очень много неизученного, неисследованного и на нашей родной Земле. Работа эта не менее интересна, важна и трудна, чем полеты в космос. Помните об этом, выбирающие профессию. И на Земле еще очень нужны люди, готовые посвятить себя борьбе за власть над грозными и могучими силами природы.

Навьючив на нашей перевалочной базе в устье Иерташа лошадей — дороги на Кызылчу тогда еще не было, — я трогаюсь в путь. Стучат и звенят под копытами коней (из которых половину зовут Васьками, половину — Мишками) камни, поскрипывают ремни, шелестят, задевая о вьюки, ветви придорожных кустов. Крутятся серпантины подъемов, вьется тонкая каменная пыль. К передней лошади, на которой я еду, одна за другой короткими веревками привязаны остальные.

Не раз в пути на крутых подъемах лопаются вьючные ремни и веревки, с тяжелым стуком падают на дорогу мешки с цементом и известью. Долго, напрягая все силы, грузишь на высокие седла трехпудовые мешки. И снова неторопливый стук копыт, скрип сбруи, фырканье лошадей. Наконец вдали показываются три горы: одна пологая, со сглаженной вершиной, вторая более крутая, скалистая, с двумя острыми верхушками и третья самая большая и высокая, украшенная, словно древний ящер, длинным зубчатым гребнем. Эти три каменных богатыря, разделенные перевалами, замыкают с севера бассейн Кызылчи.

А на месте будущей станции уже стоят палатки, заканчивается постройка землянки, в которой будут жить строители с наступлением осенних холодов. Потом эта землянка станет складом горючего и топлива. Правда, в первый год ей пришлось сослужить совсем иную службу, но об этом дальше.

Дни полны различными приключениями.

Однажды после утомительного и трудного подъема с конным караваном я отдыхал в палатке. В тесном матерчатом домике, прогретом солнцем, было тепло и уютно. Невдалеке хрустели травой усталые лошади, со стороны стройки доносились звонкие удары кувалды по камню.

Пользуясь свободной минутой, я достал из рюкзака томик Джека Лондона и погрузился в мир Клондайка, Доусона и Сороковой Мили, мир драк, выстрелов, погони и золота, золота… Шуршащий желтый песок тек со страниц, звенели монеты, стуча, как камни, катились самородки…

Внезапно снаружи донеслись крики: «Золото!» Что это? Где я, на Кызылче или на Клондайке? Окружающий мир на мгновение потерял свою реальность.

— Золото!

Я кубарем вылетел из палатки.

Рабочие, побросав инструмент и столпившись тесной гурьбой, рассматривали большой ярко-желтый камень, извлеченный из диабазовой глыбы.

— Дайте-ка посмотреть! — Уже по легкости камня я понял, что это не золото. Присмотрелся, вспоминая практикум по геологии. — Нет, товарищи искатели сокровищ, к сожалению, это всего-навсего медный колчедан, медная руда!

Вздох разочарования сменился дружным смехом.

В другой раз глубокой ночью ужасный, дикий рев заставил меня пулей вылететь из теплого спального мешка. Что происходит? Землетрясение? Нападение басмачей? Обвал? Стая медведей штурмует лагерь? Или просто конец света? С карманным фонарем и топором я выскочил в ночь. Невероятные звуки, смесь ишачьего крика и дикой ругани, оскверняли торжественное безмолвие ночи. Я включил фонарик — и все понял.

Вечером мы привязали двух наших ослов к огромному бревну, чтобы они не смогли далеко уйти и в то же время могли передвигаться по пастбищу. Ночью ослам стало скучно, и они направились в лагерь. Путь шел под уклон, бревно стало подталкивать ослов сзади. Они припустили бегом. На пути палатка. Один обогнул ее слева, другой — справа, а тяжелое бревно, оборвав оттяжки и намотав на себя входную часть палатки, накатилось на спящих строителей (я ночевал в другой палатке). К нестройному, но мощному хору проснувшихся присоединили свои голоса перепуганные ослы.

Только через полчаса мир и спокойствие вновь воцарились в лагере.

Подобные случаи несколько разнообразили бегущие навстречу зиме дни стройки. Мы, будущий персонал станции, работали вместе со строителями. Не раз пригодился мне опыт сапера-дорожника, умение обращаться с киркой, лопатой, взрывчаткой. Возле землянки, в которую мы перебрались с наступлением холодов, поднялся бетонный цоколь здания станции, росли каменные стены склада.

На Октябрьские праздники наши строители спустились вниз, в город Ангрен, а будущие сотрудники станции находились на перевалочной базе в пятнадцати километрах от меня. Я остался один.

6 ноября я решил подняться на вершину, с востока замыкавшую бассейн Кызылчи. По плану, разумеется, никакие восхождения не предусматривались, напротив, любые прогулки по горам в одиночестве были строго запрещены. Но кто, впервые попав в горы, не стремится поскорее забраться на какую-нибудь вершину! Вот и меня неудержимо манили уходящие ввысь гребни и склоны.

День выдался на славу, словно по заказу. Тихо, тепло, на небе ни облачка, воздух настолько чист и прозрачен, что словно приближает отдаленные предметы. Как будто сама Кызылча решила показать всю свою дикую и суровую красоту.

На боку у меня неразлучный фотоаппарат, в кармане кусок хлеба, в мышцах порядочный запас энергии, а передо мной вершина, на полторы тысячи метров вздымающаяся над станцией.

Оставив в землянке записку, я стал подниматься по крутому, усеянному каменными обломками гребню. Горизонт раздвигался. Ближние горы становились ниже, за ними вставали новые хребты. По мере подъема голубое небо медленно темнело.

Потом пошли тяжелые угловатые скалы, перегораживающие гребень. С приближением к вершине их становилось все больше и больше. В фантастическом хаосе громоздились между ними острые, неровные глыбы, покрытые лиловато-бурым горным загаром — тонкой глянцевой коричневой или лиловой корочкой, образующейся в результате химического выветривания.

В этом непривычно-сказочном мире, казалось, обязательно случится что-нибудь удивительное: вот-вот над скалами поднимется страшная голова рериховского «Змея» или с воплем выскочит из-за поворота легендарный снежный человек. Но лишь «реактивный» свист уларов — горных индеек и резкие крики альпийских галок — клушиц нарушают тишину.

Все труднее путь, холоднее ветер, все более разрежен воздух. Круче скалы, крупнее каменные обломки, темнее загар на их твердых неровных гранях. А горизонт все поднимается, поднимается.

С непривычки сердце бьется чаще, приходится глубже дышать, медленнее и спокойнее идти. Высота более 3500 метров.

Вершина.

Темный купол неба чашей опрокинулся над головой. Свистит в ушах студеный ветер, наполняя грудь свежим, чистым воздухом, а душу — бодростью и силой. Холод, но не остужающий, а, напротив, разгоняющий кровь, придающий телу легкость и силу.

А под ногами катятся из бесконечности в бесконечность валы каменных волн. Рядом в тени скал синеют пятна прошлогоднего снега. Где-то сорвался камень, и раскатистая дробь крупнокалиберного пулемета расколола тишину. Каменные чаши цирков и каров усиливают и повторяют каждый звук. Неподалеку оскалились каменными клыками несколько самых высоких и острых вершин. Чуть холмится рассеченная извилистым каньоном поверхность плато. Далеко-далеко, над Ангреном, голубеет перламутровая дымка. Внизу, на дне долины Кызылчи, можно различить квадратики фундаментов, крошечный бугорок землянки. Тусклое марево дрожит над жаркой Ферганской долиной. Трудно описать все разнообразие форм окружающих гор: пирамиды, шатры, кубы, палатки, конусы, изрезанные долинами, ущельями, усложненные гребнями, обрывами, ступенями, тускло раскрашенные всеми оттенками охры, хотя вблизи все камни лилово-бурые…

И от этого простора, от высоты, от ветра охватывает чувство полета. Кажется, оттолкнись от камня — и взлетишь, поддерживаемый сильным, упругим ветром. Чтобы увидеть и почувствовать это, стоило подняться сюда, в мир ветра и камня…

Станцию в тот год так и не успели достроить: слишком поздно началось строительство, слишком рано пришла зима. Была готова лишь землянка, в которой жили строители, фундамент для главного здания станции и наполовину выложены стены склада. Нам пришлось зимовать в землянке. Первые цифры результатов наблюдений легли на чистые страницы метеорологических книжек и таблиц в декабре 1967 года.

Нас на станции было пятеро. Разными путями пришли мы в Гидрометслужбу.

Начальник станции Георгий Викторович Шульц — инженер-гидролог, работник управления, ушедший от «шума городского» поближе к настоящей «гидро».

Старший техник-гидролог Георгий Антонов — кадровый работник, окончивший гидрометеорологический техникум. Ему двадцать шесть лет — он на год моложе начальника. Как и я, он недавно демобилизовался, сняв черные погоны бронетанковых войск.

Радист-наблюдатель Володя Черносков самый старший в коллективе: ему за тридцать. До этого работал радистом в Аэрофлоте.

Наблюдатель Гена Руденко — бывший рабочий склада управления. Он самый младший, ему всего восемнадцать. Как он однажды смутился, когда его, по-видимому впервые в жизни, назвали по имени и отчеству!

И наконец, двадцатитрехлетний автор этих строк, техник-метеоролог.

У каждого из нас свои обязанности.

Оба Георгия обследуют места будущих водомерных постов, измеряют уровень, температуру и расход воды на реках Головной и Давансае, которые, сливаясь, образуют Кызылчу. Работа тяжелая, и наших гидрологов мы видим лишь ночью. Их брезентовые комбинезоны и тяжелые резиновые сапоги-заколенники не успевают высыхать.

Обязанности остальных — метеорологические наблюдения. Четыре раза в сутки на небольшой метеоплощадке мы измеряем температуру и влажность воздуха, количество осадков, высоту снега и температуру на его поверхности, отмечаем направление и скорость ветра, определяем вид облачности, отсчитываем по неведомо как попавшему в эти горы американскому барометру-анероиду атмосферное давление. С каждой из этих величин тесно связан режим горных рек. Повышается температура воздуха — тают снега, вода в реках прибывает. Ветер перераспределяет выпавший снег, в результате запасы воды распределяются по всему бассейну неравномерно; поэтому неравномерен расход воды в разных ручьях и речках. От вида и количества облачности зависит влажность воздуха, а с ней связаны многие процессы. При очень низкой относительной влажности воздуха снег даже при положительной температуре может весь испариться, не отдав ни капли воды. Напротив, при очень высокой влажности воздуха и положительной температуре таяние происходит очень интенсивно, вызывая бурные паводки.

Раз в пять дней мы делаем снегосъемку, то есть измеряем на определенных участках в нескольких точках высоту, плотность и водность (величину слоя воды, который образовался бы, если бы весь снег растаял) снега и определяем его структуру. Водность снега показывает, сколько воды поступит весной в реки, а от структуры снега зависит скорость его таяния. Мелкозернистый, плотный снег тает медленнее, чем рыхлый и крупнозернистый. В первом случае половодье будет продолжительным, уровень воды будет подниматься сравнительно невысоко, а во втором случае резкий, высокий подъем воды может принести много бед. Снегосъемка — занятие нелегкое и довольно нудное: нужно в ста точках проткнуть до земли двухметровую толщу снега и вырыть десять шурфов, в которые спуститься легко, но выбраться трудно; барахтаешься в рыхлом снегу, пока наполовину не засыплешь шурф.

Вечерами мы сидели над учебниками, наставлениями, инструкциями и руководствами, изучая все тонкости нашей науки. Особенно трудно давалось нам определение облачности. Существует десять форм, двадцать видов и около сорока разновидностей облаков, и все это определяется визуально, то есть на глаз, без всяких приборов. Не всегда выручал даже специальный красочный «Атлас облаков». На первые наблюдения ходили втроем: чего не знал один, подсказывали другие. Я, знакомый с метеорологией только по университетскому курсу, не представлял себе, сколько нужно знать рядовому наблюдателю Гидрометслужбы. В установке приборов, в наблюдениях, в обработке здесь царил твердый, нерушимый порядок. Хотя мы были особой станцией, не обслуживающей авиатрассы, не дающей материалов для составления сводок погоды, метеонаблюдения мы вели и обрабатывали так же, как это делалось и на всех остальных метеостанциях. Точность и единообразие в наблюдениях — главные законы нашей службы.

В обязанности метеорологов входили также топка печей и приготовление пищи. Жутко вспоминать блюда, приготовленные неопытными парнями на чадящем примусе без знакомства с «Книгой о вкусной и здоровой пище». Супы подгорали снизу, оставаясь сверху холодными; круглые хлебцы приобретали такую твердость, что могли служить колесами для небольшого паровоза; пересоленные каши были не съедобнее солончаков. При этом продукты таяли гораздо быстрее, чем это было предусмотрено. Но в конце концов готовить мы научились.

…Побежали по снегу, шипя и извиваясь, быстрые тусклые струи поземки, загудели метели, и скоро на поверхности снега от землянки остались лишь две отдушины: одна маленькая, с голубоватым дымком, вторая несколько пошире, откуда временами появлялись на свет странные бородатые существа с закопченными физиономиями.

В землянке было темно, дымно и душно. Иногда начинала гаснуть горевшая круглые сутки керосиновая лампа. Тогда мы открывали дверь, и в клубах белого, холодного пара в землянку втекал свежий воздух.

Небольшую железную печурку топили бурым ангренским углем, несколько сот килограммов которого завезли караваном в начале ноября. Тяга была плохая, трубу часто забивало снегом. А однажды после метели, раскрыв открывавшуюся внутрь дверь землянки, мы увидели перед собой сплошную белую стену. Пришлось «выкапываться».

Задымленность землянки проверяли по небольшому окошечку, которое мы регулярно расчищали. Если сквозь дым окошка не видно — значит, открывай, проветривай.

Печь обычно топили днем, но как-то раз Гена затопил ее вечером. Мы уснули, а под утро снегопад забил трубу. Утром, выходя из землянки на наблюдения, Володя вдруг покачнулся и упал. «Саша, — услышал я слабый голос, — сходи на метеоплощадку, я не могу, голова что-то кружится». «Эх, до чего дохлый народ пошел!» — недовольно заворчал я, выкарабкиваясь из теплых глубин спального мешка. Быстро оделся, шагнул через порог… В уши ударил звон, окружающий мир бешено завертелся и опрокинулся. Я рухнул в снег рядом с Володей. «Угар!» — наконец дошло до моего сознания. С трудом я дополз до площадки, сделал наблюдения. Затем на целый день мы открыли в землянке дверь. Гидрологов, как обычно, дома не было. До самого вечера мы с Володей бродили вокруг землянки, приходя в себя, а Гена отлеживался внутри.

В землянке тишина, лишь чуть слышно шелестит по крыше поземка. Душно, дымно, зато тепло. На столе коптит лампа с треснувшим стеклом. В углу под нарами скребутся мыши. Потрескивает от жара раскаленная железная печка, тонко поет стоящий на ней чайник.

Все зимовщики дома. Гидрологи обсуждают проект водомерного поста на Четыксае, правом притоке Кызылчи. При этом один что-то записывает, другой приспосабливает для просушки мокрый комбинезон. Гена, передав мне дежурство, крепко спит в мешке из теплых собачьих шкур. Минимум десяток псов расстались со своей шубой во имя такого комфорта. А мы с Володей крутим ручки старого приемника, словно циклоп посматривающего на нас из темноты своим единственным красным глазом. Свистят и поют радиоволны, трещит морзянка, сменяются голоса, плывет музыка.

Но мы ищем не это.

И вот сквозь помехи до нас долетает необычайно чистый, хрустально звонкий и прозрачный высокий женский голос: «Роман, Роман, я Кондор, я Кондор, перехожу на прием…» Радистка неизвестного нам аэродрома вызывала другой. Мы ее давно знали и в то же время не знали совсем. Но ее голос заменял нам самую красивую музыку. Она произносила номера самолетов, сводки погоды, позывные аэропортов, но мы этого не слышали. Для нас звучала лишь мелодия ее голоса.

Даже представители старшего, женатого поколения затихают. Вот картина, должно быть: небритые прокопченные личности сидят у приемника и слушают девичий голос. Кто она, что за таинственный «Кондор»? Этого мы никогда не узнаем…

Иногда вечерами мы подсоединяли звукосниматель патефона к приемнику и «крутили» наши немногочисленные пластинки: «Караваньеро», «Ветви в окне, а на них апельсины» (увы, не в нашем окне!)… В одной из песен были слова: «Хорошую цепь я сегодня достану, на цепь я тебя посажу». Володя Черносков решил, что это больше относится к собакам, чем к людям. Он провел в конуру провод, установил динамик и дал концерт для четвероногих. Бедные псы сидели возле своего домика, из которого неслись унылые звуки, и подпевали протяжным дуэтом. Упоминание о цепи повергало их в тоску.

Когда надоедали пластинки и не звучал в эфире голос «Кондора», мы искали радиомаяки. Всем нравилась песня «Как нежно море голубое», напоминавшая каждому о той, что ждала его, ждет или будет когда-нибудь ждать.

Слабый свет керосиновой лампы не помешал нам по нескольку раз перечитать всю имевшуюся на станции литературу. Совсем не скучно, оказывается, перечитывать. Каждый раз открываешь что-нибудь новое, не замеченное раньше.

Ни у кого из нас не было большого багажа, набора вещей, которые мы обычно считаем совершенно необходимыми, но без которых можем обойтись. Фотоаппарат, смена белья, несколько любимых книг, а все остальное — спецодежда и казенный инвентарь.

Багажом были наши мечты, планы, наша романтика. Кызылча для нас была не обычной долиной небольшой горной речушки, а настоящей «терра инкогнита», краем неведомых дорожек и невиданных зверей, страной самых удивительных приключений, местом, где может свершаться невозможное. Честно говоря, такой Кызылча для меня была все годы моего пребывания в горах. 8а каждым поворотом, в каждой долине и ущелье я ожидал встретить удивительное. И то, что ущелье или долина оказывались похожими на десятки других таких же ущелий и долин, не только не разрушало, но, напротив, еще сильнее укрепляло мою веру, что вот уж в следующий раз меня обязательно ждет необычайное.

Когда я смотрел в пасмурный день на черные пятна скал среди однотонной белизны снега, то всегда испытывал странное чувство. Трудно определить это непонятное чувство, подобное смутной, полустертой надписи, которую невозможно прочитать. Словно пытаешься вспомнить забытый сон или воскресить в памяти давно минувшее. Возможно, что это размытые временем следы первых дней жизни, когда впервые замечаешь разницу между светом дня и ночной темнотой. Впечатление усиливалось однотонно-серым фоном пасмурного неба, почти полным отсутствием теней, чувством затерянности в неуютном мире, пронизанном ледяным ветром и сырым холодом.

Совершенно иное дело, когда тот же пейзаж залит потоками ослепительного света высокогорного солнца. Нигде не встретишь такой гармонии красок, такого множества оттенков, такой фантастической игры света, как в горах. Каждая снежинка, каждый тонкий кристаллик льда сверкает и переливается всеми цветами радуги. И стоит только чуть повернуть голову, как гаснут одни искорки и на смену им вспыхивают тысячи других. Особенно ярко блестит сухой свежий снег в первые часы после снегопада, когда только-только развеялись хмурые облака. При этом его поверхность имеет чуть лиловатый оттенок, как если бы в крынку молока попала капля чернил.

Днем только темные очки защищают глаза от ослепительного сияния неба и гор. Любая тень выделяется своей синью, будь то тень человека, лыжный след или глубина ущелья. Каждая впадинка залита чистой, прозрачной синевой. Если же небо подергивается тонкой пеленой перистых облаков, яркость синевы блекнет, словно в берлинскую лазурь добавили белил.

Старым серебром отливала матовая поверхность ветрового наста. Тающий весенний снег синел голубоватой сталью, чуть желтея в пасмурные дни. Его свинцово-сизым теням ненастье словно добавляло охры. Тонкие ледяные корочки, образующиеся на поверхности снега осенью и весной, вспыхивали широкими светлыми бликами, словно автомобильные стекла.

Вечерами, когда лучи заходящего солнца пробивались сквозь мазки перистых облаков, окружающий мир загорался всеми оттенками красного цвета. На сиреневом небе пламенели алые языки. Пурпурными становились и озаренные закатом склоны гор, и волнистая поверхность плато. Багряные холмы уходили к синему горизонту. И весь этот необъятный холодный пожар непрерывно менял яркость, оттенки, цвета, тени, пока не угасал. Тогда все тускнело, свинцовый цвет вечернего неба вдали незаметно сливался с ледяным, безжизненным цветом снега, и только вершины еще долго золотились ровным и неярким желтоватым светом.

Ночь, волшебная безлунная высокогорная ночь с искрами звезд на черном небе. На фоне неба чуть вырисовывается зубчатый силуэт ближних гор. Дальние тонут во мраке. Кажется, нет никаких красок. Но присмотритесь: тусклой синевой чуть светятся склоны, а космическая бездна неба имеет фиолетовый оттенок.

А лунная ночь? В зеленоватом свете луны далекие хребты кажутся плоскими, словно нарисованными на фоне неба. Ближние же горы, подчеркнутые темными полосами теней, выглядят массивнее и неприступнее, чем днем. Каждое ущелье, каждая долина доверху залиты густой чернильной тьмой. Но и ночные цвета зависят от свежести снега и чистоты неба. Стоит лишь повнимательнее посмотреть (как редко, однако, мы это делаем), и можно заметить лиловатые, синие, голубые, зеленые блики на снегу.

Когда снизу наплывало море облаков, окружающее приобретало особенно фантастические черты. Странный зыбкий океан мутно отражал ночное светило. Из взлохмаченных волн островами вздымались хребты и отдельные вершины. Неторопливо, в безмолвии поднимались и опадали призрачные валы. Кажется, вот-вот в смутной, загадочной дали появятся паруса воздушного корабля, беззвучно и плавно несущегося в неведомое. Даже в трезвом свете дня облачное море производило сильное впечатление.

Жидкое молоко туманов отделяло станцию от всего остального мира, который становился незнакомым и таинственным. Неузнаваемы были виденные сотни раз скалы, камни, реки. Привычные предметы почему-то оказывались не на своих местах. Одни расстояния по непонятной причине удлинялись, другие так же непонятно укорачивались. Тут уж вся надежда на лыжню: выручай, милая, выводи, куда положено. А если к тому же и след метелью заметет, снегом засыплет, любой шаг в тумане может стать последним в жизни. Тогда на метеоплощадку пробирались, держась за провод.

Запах горной весны, сложный и странный, тревожащий и манящий. В нем сырой холод последнего снега, озон первых гроз, тепло пробуждающейся земли. В нем нежный аромат подснежников, крокусов, тюльпанов. В нем радость от воскресения природы, от тепла и солнца и в то же время странная грусть по уходящей зиме, грусть, навеянная тем, что именно весной мы сильнее всего ощущаем неумолимый бег времени.

Настал апрель. Таяли, сгорали на солнце снега. Несколько больших, объемом в десятки тысяч кубометров, лавин сошли в верховьях Головной, Давансая и Безымянной. Их плотный снег таял медленно, долго белея среди цветущих трав. Вокруг землянки бежали бурные ручьи.

В это время у нас кончилась соль. Как ни странно, именно этот продукт кончился первым. Видимо мы, согласно поговорке, действительно съели пуд соли. К устью Иерташа, где находилась часть наших продуктов, спуститься было нельзя: Кызылча поднялась, вздулась и, с глухим грохотом перекатывая по дну камни, в пене и брызгах неслась вниз. Правда, нам обещали подбросить продуктов вертолетом из Ташкента, но уже неделю стояла нелетная погода, густые туманы сменялись прокатывающимися один за другим грозовыми валами, хлещущими землю то белой снежной крупой, то крупным, густым градом.

Посовещавшись, мы решили послать куда-нибудь за солью нашего пса Барбоса. До «службы» на Кызылче он обегал весь Западный Тянь-Шань и не боялся ничего не свете, кроме ружей. По-видимому, кто-то ознакомил его с этим интересным изобретением человека. Прикрепив к ошейнику записку, в которой мы просили любого, кто сумеет, прислать нам с «собачьей оказией» соли, мы направили на пса ружье и приказали бежать со станции. В ответ он опрокинулся на спину и задрал лапы — сдаюсь! Однако его безоговорочная капитуляция нас вовсе не устраивала. Пришлось выстрелить у Барбоса над ухом. Когда дым рассеялся, пес исчез.

Через некоторое время он появился на высокогорной метеостанции Ангрен-плато, километрах в десяти от Кызылчи, и устроил драку с местным кобелем. На шум выскочили хозяева, разняли драчунов и нашли записку. Разыскали на станции чей-то старый носок, набили солью и привязали на шею злосчастному Барбосу. Зная его характер, шарахнули в воздухе из двустволки. Ничего не понимающий, обалдевший от стрельбы, дико перепуганный пес умчался куда глаза глядят. К нам на станцию Барбос вернулся недели через две без соли.

Мы жили без соли дней пять. Пробовали «солить» сахарным песком, горчицей, перцем… Наконец прилетел вертолет. Из-за сильного ветра сесть он не мог, поэтому сбрасывал продукты на лету с высоты двадцати — тридцати метров. От удара о твердый снег мешки полопались, а фляга с маслом раскололась, однако у нас снова были продукты.

На следующий день вертолет прилетел снова. На этот раз он сумел приземлиться. Нам прислали небольшой движок с генератором, аккумуляторы, горючее, раскладушки, матрацы и еще массу самых различных предметов. Начиналась новая жизнь!

Кончалось лето.

Сданы экзамены за четвертый курс. Позади отпуск и долгожданная встреча. Мы всегда заранее представляем себе, как все должно произойти, но редко угадываем. И всегда почему-то недоумеваем, если реальность не совпадает с мечтами. Грустно все-таки расставаться с грезами.

Все произошло просто: «Или я, или твоя география». И я выбрал второе, ибо отказаться от своего места в жизни, от своего призвания, от своего настоящего счастья значило отказаться от самого себя. Не будет больше писем, от которых радостно билось сердце, и взгляд на фотографию не заставит больше сиять солнце в пасмурный день.

Конечно, Рифату Насырову, которого я первым встретил по возвращении из отпуска, я постарался не показать своих настоящих чувств: «Ну и бог с ней! Холостым лучше! Правда?» Он покачал головой. Кажется, мой чересчур бодрый тон не совсем соответствовал смыслу сказанного.

На Кызылче за лето появилось много нового. Высокий щитовой дом с четырьмя двухкомнатными секциями наконец встал на фундамент, ждавший его целый год. В чистых стеклах окон сияло солнце, ярко блестела рыжим суриком свежепокрашенная крыша. Совсем как в городе или поселке где-нибудь на равнине. Но горы не давали о себе забыть. Склон, где стоял дом, был так крут, что, в то время как на юг круто падали целых четырнадцать ступенек высокого крыльца, с северной стороны дома крыльцо имело всего одну ступеньку. В доме разместились кухня, несколько кладовых, столовая — кают-компания, кабинеты метеорологов и гидрологов, общежитие. Рядом с домом белел каменный склад, в котором помещались также радиостанция и агрегатная. В землянке оборудовали баню, а на месте нашей примитивной метеоплощадки сооружался целый метеорологический ансамбль. Каждый прибор укреплялся на бетонном фундаменте, а вся площадка должна была быть обнесена ажурной металлической сеткой.

Летом успели построить временную дорогу, и теперь на станцию ухитрялись пробиваться машины со стройматериалами, продуктами, горючим и топливом.

Новая станция — новые люди. Черноскова давно не было, Антонов собирался на другую работу, а Шульц передавал станцию новому, более опытному начальнику — Сергею Петровичу Чертанову. Появилась в коллективе первая женщина — Нина Слободян, инженер-гидролог, жена нового старшего инженера станции Анатолия Слободяна. Даже рабочие-строители были новые, незнакомые.

«Старики», Гена Руденко и я, включились в строительство метеорологической площадки. Гидрологи устанавливали на своих водомерных постах легкие металлические мостики, самописцы уровня воды, рейки.

Жизнь продолжалась, но ореол романтики над Кызылчой в моих глазах начал таять. Обычная станция в стадии стройки со всеми ее недоделками, неурядицами, заботами. Без экзотики трудностей, одиночества, отдаленности…

Нет, такая жизнь мне не нравилась. И судьба услышала мою безмолвную мольбу.

Километрах в десяти от Кызылчи за невысоким перевалом находилась другая высокогорная метеорологическая станция — Ангрен-плато. Она, правда, располагалась не на самом плато, а на восточном склоне Арашанского хребта — одного из отрогов Чаткальского хребта, метров на сто выше Кызылчи. Окружающий ландшафт во многом напоминал Кызылчу. Дорог сюда, кроме пастушеских троп, никаких не было.

Станция Ангрен-плато обслуживала сводками погоды проходящие в этом районе авиалинии. Но главной ее задачей было давать сводки погоды синоптикам для составления прогнозов погоды по всему Узбекистану.

(Метеорологические станции прогнозов не дают. Это дело синоптиков в управлениях и бюро погоды. Метеорологи же только предоставляют материал для прогнозов, сообщая с десятков станций о «своей» погоде и позволяя синоптикам составить большую общую карту погоды, а затем ее прогноз.)

Наблюдения за запасом воды в снежном покрове, которые вели работники станции зимой, были необходимы для составления гидрологических прогнозов — предсказания поведения реки Ангрена, в нижнем течении которого находится один из крупных промышленных и сельскохозяйственных районов Узбекистана.

На Ангрен-плато работали пять человек. Летом коллектив станции распался. Кто взял расчет, кто перевелся на другую станцию. Молодой начальник зимовки Володя Селиверстов тоже собирался уезжать и тщетно ждал смены. На место ушедших радистов-наблюдателей прислали двух новых — Абрамчука и Митрофанова. Смена Селиверстову не находилась, и мне было предложено временно принять у него станцию. Я со всей безграничной самоуверенностью молодости согласился, тем более что мне снова предстояло попасть в чисто мужское общество, без женщин (я им докажу!).

В это смутное время произошло событие, едва не обернувшееся трагедией.

Я находился на Кызылче вместе с третьим радистом-наблюдателем моей будущей станции Женей Литвиновым. Обстоятельства сложились так, что мы оказались без лыж, а нас ждал путь обратно по только что выпавшему полутораметровому рыхлому снегу. На Кызылче лишних лыж не оказалось, и мы по радио вызвали Ангрен-плато и попросили привезти нам лыжи.

С лыжами за плечами Абрамчук и Селиверстов двинулись в путь. На перевале, примерно на полпути между станциями, Селиверстов, которому необходимо было вернуться на станцию, оставил Абрамчука, указав ему дальнейшее направление. До Кызылчи было уже недалеко.

Но тут с юго-запада потянул ветер, снизу из ущелий и долин поползла вверх по склонам зыбкая пелена облаков. Через несколько минут вокруг одинокого путника заколыхался туман. Абрамчук сбился с пути. До самого вечера он напрасно искал Кызылчу, бродя всего в полутора километрах от станции. Наконец в заваленном снегом русле какого-то ручья его окончательно свалила усталость. Дела обстояли неважно: не было ни шубы, ни спального мешка, с утра во рту ни росинки. Мороз усилился, но туман не рассеивался. Абрамчук развел костер из всех нашедших в карманах бумажек, в том числе и денег. Но все двести пятьдесят рублей были в крупных ассигнациях, поэтому пачка оказалась довольно тонкой. В огонь полетели записная книжка, носовой платок. Попытки разломать лыжу не увенчались успехом: слишком замерзли руки, да и плотная промокшая древесина вряд ли стала бы гореть. Огонь погас, и непроглядная холодная тьма сомкнулась вокруг усталого, промокшего и продрогшего Абрамчука.

Но об этом никто не знал. Радиосвязь между нашими станциями была только раз в сутки, утром. Не дождавшись лыж, мы с Литвиновым заночевали на Кызылче, полагая, что в такую погоду никто к нам не придет. А на Ангрен-плато были уверены, что Абрамчук успел до непогоды прийти на Кызылчу. О беде мы узнали лишь утром следующего дня, во время радиосвязи.

По тревоге с обеих станций вышли лыжники. Целый день бороздили они заснеженные склоны в районе перевала, узкие долины, русла рек и ручьев. Наконец к вечеру одна из групп наткнулась на полу-занесенный лыжный след. Идя по нему, зимовщики добрались до места ночевки Абрамчука. Увидев своих спасителей, он приподнялся, хотел что-то сказать, но потерял сознание.

В меховом спальном мешке Абрамчука волоком притащили на станцию, обогрели, накормили. У него оказались помороженными кисти рук и ноги. Но молодость и здоровье победили, и через месяц он выздоровел.

После выздоровления Абрамчука перевели на Кызылчу, где для него нашлась более легкая работа, чтобы он мог окончательно поправиться.

Нам пришлось зимовать на Ангрен-плато втроем.

Я принял станцию и повел ее, как корабль.

Капитан из меня получился не сразу: судно рыскало, зарывалось в волны, становилось лагом к волне. В экипаже не хватало людей, и мы втроем выполняли работу за пятерых. Мы — это Женя Литвинов, Володя Митрофанов и я.

Литвинов провел на этой станции уже год. Долго с ним мне работать не пришлось: месяца через четыре он взял расчет — вторая зимовка тяготила его. Свою специальность он знал хорошо, но, будучи обычным хорошим исполнителем, не выделялся в нашем коллективе. Это было хорошо, так как мне вполне хватало беспокойства с Володей.

В Володе, видимо, погиб выдающийся изобретатель. Имея семь классов образования, он стал в армии радистом, а на зимовке — радистом-наблюдателем. Но ему было мало только работы, его мозг постоянно был занят изобретением самых невероятных вещей. То это была антенна-перископ, на изготовление которой пошли старая радиомачта, новые снегомерные рейки и весь станционный запас проволоки. Радист, сидя за рацией, должен был вращать антенну, как перископ подводной лодки, наводя ее то на одну, то на другую станцию для лучшей слышимости. Правда, я так и не узнал, насколько улучшилась бы слышимость, так как после жестокого скандала спустил изобретателя с чердака, где он пытался топором прорубить крышу и потолок для установки своего изобретения.

В другой раз это была брага «высокогорная». Как удалось потом выяснить у знающих людей, мы получили сивушное масло. Почему мы остались живы, до сих пор осталось для меня загадкой. Отлежались.

И уже совершенно сумасшедший проект вертолета — венец творческой деятельности Володи. С помощью деревянного станка следовало установить на лыжах старый трехсильный движок от генератора шпинделем кверху, на конец шпинделя муфтой прикрепить лом, а на конец лома — винт от станционного ветряка. Тут же рядом сиденье для водителя. Потом нужно было разогнаться с горы навстречу ветру, дать полный газ, подняться в воздух, сделать круг над станцией и сесть. Смелости Володе было не занимать. Но я вовремя сообразил, кто из нас поднимется, а кто «сядет» и на сколько, поэтому дело снова кончилось оглушительным скандалом. Возмущенный автор проекта удалился, чтобы потом в гордом одиночестве предавать анафеме начальников — рутинеров и консерваторов.

В то же время с Володей спокойно можно было отправиться хоть на край света, настолько неистощим был его запас бодрости и оптимизма. На лыжах он ходил отлично. Там, где я, сопя и обливаясь потом, медленно взбирался на подъем, он буквально «возносился». С любого склона он спускался, не тормозя палками, а лишь чуть присев для равновесия. В марте на снегосъемке километров за двадцать от станции у него сломалась лыжа. После нескольких минут крепкой, хотя и бесполезной брани по ее адресу Володя успокоился, рассмеялся и, призвав на помощь все свое воображение, стал сооружать нечто очень сложное и хитрое. Кажется, это был единственный раз, когда я не протестовал против его изобретения. С удивительным сооружением на ноге, сбитым из лыжных обломков, скрепленных проволокой, брючным ремнем и различными веревочками, он ухитрился пройти еще более двадцати километров по горам, напевая при этом свой любимый романс «Мы странно встретились и странно расстаемся».

Непривычно звучали в ледяном воздухе среди безмолвия заснеженных гор слова о миражах жарких пустынь, караванах верблюдов, чьей-то непонятой любви. Много странного в этом мире. Мы, разные, совершенно непохожие один на другого, живем, зимуем вместе где-то в горах, и от нашей работы зависит жизнь других, незнакомых нам людей, летящих на самолетах, строящих плотины и каналы.

Гудит за стеной метель. Домик с наветренной стороны заметен по самую крышу. Утром расчистишь, а к вечеру снова в окнах тьма, от трубы можно спускаться на лыжах. Метели уныло подпевает с чердака наш кот, посаженный туда за попытку похитить с кухни кусок сала.

За снегом и туманом солнца не видно. Лишь по тому, что темнота за окном сменяется мутной синевой, можно понять, что наступает рассвет. Я смотрю на часы. Подходит срок очередных наблюдений. Сегодня дежурю я.

Надеваю меховую малицу. Работать в ней неудобно, но зато кажешься себе таким бывалым и солидным зимовщиком. В руках флакончик с дистиллированной водой для смачивания батиста «влажного» термометра и ведро осадкомера, в кармане часы, карандаш, фонарик и самое главное — книжка для метеорологических наблюдений.

Вываливаюсь из двери и сразу же попадаю в глубокий сугроб, наметенный у самого крыльца. Несколько минут ищу в снегу лыжи (пешком не пройдешь), надеваю их и, держась за трос, медленно иду в крутящемся снежном сумраке. Иду долго, трос бесконечен.

Наконец сквозь метель различаю мачту флюгера, стойку гелиографа, жалюзи будок. И снова в несчетный раз привычный порядок наблюдений и отсчета показаний приборов. Особенно трудно определить направление и скорость ветра. В снежной мути верхушка флюгера чуть видна, освещенная слабым светом двенадцативольтовой лампочки. За воротник уже насыпался снег, и по спине медленно текут холодные струйки. Хочется скорее попасть домой, но спешить нельзя: Гидрометслужба — это прежде всего точность и порядок.

Но вот наконец, облепленный снегом и замерзший, я вваливаюсь в дом. Литвинов пусть спит спокойно, сегодня на рации дежурит не он. Я беспощадно тормошу спальный мешок, в котором медведем храпит Володя. Хриплое ворчание возвещает, что мой труд не пропал даром. Не вылезая из мешка, Володя, словно рак-отшельник с раковиной, подползает к радиостанции, включает какие-то до сих пор непонятные для меня тумблеры и рубильники и «вылезает» в эфир.

Заслышав профессиональным слухом привычный писк морзянки, беспокойно заворочался во сне Женя Литвинов, поглубже забираясь в свой мешок. Включив рацию на полную мощность, нахально заглушая дальние островные и пустынные станции, Володя передает радиограмму, включает рацию и снова исчезает в своей берлоге.

Между прочим, быстро и легко расшифровывая цифровые передачи, Володя теряется и путается в буквенных. Из каждого слова ежедневных хозяйственных радиопередач он успевает принять лишь две-три буквы (как я потом убедился, этот недостаток был и у других армейских радистов). То, что у него получалось после радиосвязи, мы называли радиограммами с Марса. Расшифровывали их всей станцией. Это напоминало сцену из детективного романа.

«Я-л-в-у», — Володя вопросительно поднимает голову. «Яблокову, значит», — мрачно переводит Литвинов. «Хм, похоже… Ладно. А это что такое? С-те-им-ю-ции-мму-лич-нег?» Оба собеседника ошеломленно переглядываются, потом оборачиваются ко мне. «М-да, над этим подумаешь! Что значит хотя бы это «мму»?» К вечеру наконец расшифровываем: «Сообщите имеющуюся на станции сумму наличных денег».

Через два-три года мы, пожалуй, смогли бы свободно, не хуже знаменитого Шерлока Холмса расшифровать любое сообщение.

А где-то далеко в Ташкенте, в теплых, светлых комнатах нашего управления, синоптики уже наносят на карту результаты моих наблюдений. Рядом ложатся цифры и знаки, переданные с сотен других метеостанций. И постепенно на чистом бланке синоптической карты возникают извилистые линии теплых и холодных фронтов, проступают очертания циклонов и антициклонов. Сравнивая полученную карту с предыдущими, синоптики видят направление и скорость движения воздушных масс, характер протекающих в них процессов и могут предсказать их поведение, дать прогноз погоды.

Прогнозы передают по радио, печатают в газетах, сообщают по телеграфу и телефону. И в этом есть доля нашего труда.

В начале марта нам с Володей нужно было спуститься на дно Ангренского каньона, где находился небольшой водомерный пост, чтобы передать жившему там наблюдателю бланки и книжки для записи наблюдений. Пост находился километрах в семи от станции и метров на семьсот ниже ее.

По плотному, тусклому насту лыжи летели с шелестящим свистом. Вокруг, насколько хватало глаз, под ярким мартовским солнцем сороковых широт сверкала искрящаяся белизна. Холодное безмолвие, нарушаемое лишь шорохом лыж и нашим дыханием, висело над горами. От станции до самой кромки каньона шел хороший пологий склон. Несколько минут стремительного спуска — и мы у края бездны.

Чудовищная трещина, расколовшая палеозойские граниты, разверзлась перед нами. Напротив угрожающе оскалились каменными клыками почти отвесные стены восьмисотметровой высоты.

Глубина снега уменьшилась с полутора метров до нескольких сантиметров. Оставив лыжи под камнями, мы начали спускаться по крутому склону в каньон.

Сверху было видно, что на дне каньона снега совсем нет. Можно было рассмотреть даже зеленый кустарник! Да, здесь давно уже весна. Вот рядом два мира: безмолвный белый сон зимы и шумное утро года. Небольшая разница высот, различный уклон и экспозиция, отсутствие ветра — и жизнь спешит взять свое.

Петляя между камнями и скалами, мы неторопливо пошли вниз. Появились проталины; их становилось все больше и больше. Вот уже последние пятна снега прячутся под камнями. Метров на триста ниже края каньона мы вступили в раннюю весну. Показались первые деревья — арча — и колючие кусты шиповника. От теплой и влажной почвы поднимался легкий пар. Кое-где звенели небольшие ручейки. Еще ниже появились горные тополя, сначала спящие, затем с набухшими почками. Повеяло весенним теплом. Мы скинули телогрейки и шапки.

А на дне каньона нас встретила уже настоящая весна вспыхнувшими язычками зеленого пламени на ветвях тополей, диких яблонь, алычи. Наши тяжелые, еще не просохшие сапоги ступали по мягкой траве. Над кустами порхали бабочки, сквозь гул реки был слышен щебет птиц.

И вот перед нами весенний, яростный Ангрен. Он еще не вступил в полную силу, это будет в апреле, но уже сейчас в его реве чувствуется мощь. Пенится и клокочет темно-зеленая вода. Шум потока не может заглушить глухого стука увлекаемых водой камней. В ионизированном воздухе дышится легко и свободно.

Бегущая вдоль берега тропинка привела нас к небольшому глинобитному домику. С радостной яростью бросились навстречу два лохматых пса. Пришлось схватиться за камни. Выскочивший на крыльцо хозяин призвал псов к порядку, и мы вошли под скромный кров.

Обитель горных «робинзонов». «Сам», хозяйка, четверо детей не старше четырех лет. При виде усатых и бородатых незнакомцев ребятишки молча отступают в угол. Только через некоторое время нам удалось рассеять их недоверчивость.

В домике постоянно слышен могучий рев Ангрена, сотрясающий мелкой дрожью оконные стекла.

Невдалеке от домика на толстых стальных тросах висит над рекой небольшой дощатый помост, так называемая люлька. Находясь в ней, наблюдатель должен удерживать в руках длинную, тяжелую штангу с вертушкой, бешено вращающейся в потоке, несущем камни, комли, иногда целые деревья. Чуть недосмотрел — зацепило, потащило, перевернуло, и тут уже не спасет никто. Но так пока еще измеряется расход воды на горных реках.

Здешний «робинзон» Александр Глизер, живущий со всей своей семьей в тесном однокомнатном домишке, не покладая рук устраивал свое хозяйство. Мы увидели среди каменного хаоса большой участок земли с рядами вскопанных грядок. Невдалеке по склонам с ловкостью опытных альпинистов лазало несколько овец и коз. Возле дома рылись в куче мусора куры, важно вышагивали гуси.

Сколько таких добровольных отшельников живет и работает на тысячах постов Гидрометслужбы — от Кушки до Диксона, от Балтики до Чукотки! На станции хоть и небольшой, но все же коллектив. А здесь только своя семья. Не знаю, выдержал ли бы я такую жизнь.

Выполнив все официальные дела, мы обменяли несколько банок сгущенки на курицу и петуха, которых в рюкзаках понесли домой.

Снова навстречу показались сначала пятна, затем полосы, затем сплошной покров снега. К двум полосам цветов дня — белому и зеленому — прибавилась третья — снова белая.

Курица жила у нас долго и снесла несколько десятков яиц. А петух одичал. Домой не приходил, спал под камнями, питался на помойке, когда поблизости никого не было, а при появлении человека поднимался в воздух и, отчаянно хлопая крыльями, пролетал метров пятьдесят. Поймать его было невозможно. И когда решено было петуха съесть, его пришлось застрелить картечью из ружья.

5 апреля пошел сильный дождь, продолжавшийся почти трое суток. Он лил, размывая и подмывая рыхлый, тающий снег. Тяжелые массы мокрого снега не могли больше удерживаться на влажных склонах, и огромные лавины сошли в эти дни по всему охваченному весенним циклоном Западному Тянь-Шаню.

На Кызылче, как нам потом рассказали, снежные обвалы рухнули в верховьях Давансая, Безымянной, Головной, Четыксая. Гигантский снежный поток вырвался из Давансая и остановился, немного не дойдя до станции. По приказу начальника зимовщики перебрались в палатки в безопасное место. А на следующую ночь в Давансае с рокочущим гулом сорвались со склонов новые снежные массы, вырвались из ущелья и понеслись по направлению к станции. Чудовищный снежный вал высотой с трехэтажный дом и в добрую сотню метров шириной полностью уничтожил и засыпал метеорологическую площадку, в которую мы вложили столько труда и старания (при этом одиннадцатиметровьш флюгер был скручен в клубок), раздавил нашу землянку, в которой последнее время размещалась кызылчинская баня, и уничтожил гидрологический пост ниже станции.

К счастью, основной поток обошел стороной здания станции, но от него ответвился небольшой рукав, который в конце своего пути уперся в главное здание станции, продавив стену, выбив окна и сломав крыльцо. В общем станция Кызылча отделалась сравнительно легко. Кызылчинцы наскоро соорудили перед крыльцом новую метеорологическую площадку из запасного инвентаря, чтобы не прекращать наблюдений: лавина лавиной, а наблюдения прерываться не должны.

После 8 апреля окрестности Кызылчи нельзя было узнать. Верхние части речных долин были завалены остановившимися потоками плотного снега. Только через несколько суток вода пробила себе сквозь эти препятствия туннели. Чернели обнажившиеся склоны. Возле станции, словно ледник, застыл километровый снежный вал. Снег был смешан с дресвой, глиной и каменными глыбами весом в несколько тонн. Объем этого вала превышал миллион кубометров — это полмиллиона тонн воды. А объем всех лавин, сошедших на Кызылче в апреле, достигал шестнадцати миллионов кубометров.

Мы на Ангрен-плато оказались в лучшем положении. Громадная лавина в верховьях Джан-Арыка, ринувшаяся в сторону нашей станции, разбилась на несколько рукавов и своеобразной снежной дельтой застыла в километре от дома. Но зато ливнем размыло сложенную из кирпича-сырца агрегатную, стены ее рухнули, и мы потом долго очищали наши движки от липкой глины. Снег за трое суток осел на полметра, пришлось опускать стойки будок и осадкомера, которые по инструкции должны постоянно находиться на высоте ровно два метра над поверхностью снега.

Наши метеосводки с грифом «Шторм» летели в Ташкент, в управление, а оттуда шли предупреждения во все организации, которым угрожала создавшаяся обстановка.

От притока в реки большого количества талых и дождевых вод уровень их резко поднялся, скорость течения увеличилась, повысился расход.

В городе Ангрене в обводном канале расход воды достигал почти пятисот кубометров в секунду, превышая максимальный расчетный. С бешеной скоростью летел вспененный поток по узкому бетонному руслу. В нескольких местах напором воды сорвало тяжелые бетонные плиты облицовки канала, вода стала размывать русло и берег. Выли разрушены несколько мостов и все гидрологические посты. Уничтожая канал, река создавала себе новое русло.

Возникла угроза затопления угольного карьера — главной кочегарки Узбекистана. Тысячи людей, сотни машин вступили в борьбу со стихией. Из угрожаемых кварталов города население было временно эвакуировано, с отрезанными районами связь поддерживалась с помощью вертолетов.

И люди отстояли карьер. Присмиревшая река медленно, словно нехотя, входила в берега. Экскаваторы и бульдозеры восстанавливали разрушенное стихией. Из карьера, как обычно, один за другим шли и шли эшелоны с углем.

Но обо всех этих драматических событиях мы узнали позднее. А в разгар наводнения у нас была одна забота: регулярно давать метеосводки. И хотя нас было всего двое (в начале апреля Литвинов взял расчет), мы справились с работой. Три недели непрерывно я проводил все наблюдения, а Володя вел передачи.

Когда наконец на станцию поднялся новый радист-наблюдатель, мы указали ему на площадку и на рацию и повалились спать.

Поскрипывает под ногами щебень, тугой, теплый ветер дует в лицо. Мы идем на снегосъемку в верховья реки Арашан. Мы — это я и Гена Руденко, присланный на станцию Ангрен-плато вместо Литвинова.

Путь не близкий, более тридцати километров в одну сторону. Тропа идет вдоль хребта точно по зубьям огромной пилы — водоразделам притоков Ангрена. Одна за другой следуют глубокие, в несколько сот метров, долины со странными названиями: Джан-Арык, Келим-чек, Ушумуртка, Ташсай, Бетегалы-Койташ.

Каково нам было здесь зимой, когда в конце каждого месяца мы так же уходили на несколько дней на снегосъемку, оставив на станции радиста. Тащили с собой продукты, керосин, приборы. А палатка со спальными мешками и примус были спрятаны на середине маршрута еще в самом начале зимы. Палатку мы ставили на дно снежной ямы, растягивая на воткнутых в сугроб лыжах. После трудного рабочего дня, усталые, промокшие и намерзшиеся, мы с удовольствием забирались в теплые спальные мешки. Наверху шумел холодный ветер, шуршала поземка, а в палатке было сухо и почти тепло.

Понятие о счастье очень относительно. После долгих часов ходьбы по безжизненным снегам нам казалась землей обетованной наша тонкая тесная палатка. А утром снова в путь, чтобы снова на определенных участках — снегомерных пунктах измерять глубину и плотность снега, определяя содержащийся в нем запас воды.

Дня через три мы возвращались на станцию, и прерывистая ниточка морзянки несла результаты нашей работы в Ташкент, ложась вместе с материалами снегосъемок других метеостанций на стол гидропрогнозистов. А они уже по нашим данным должны были дать прогноз поведения горных рек.

Такие «снежные путешествия» совершаются на всех горных метеостанциях в конце каждого зимнего и весеннего месяца.

Мы с Геной идем на последнюю, самую легкую майскую снегосъемку. Ниже 2800 метров снег уже сошел; из подсыхающей земли весело бьют зеленые фонтанчики: острые изумрудные стрелы эремурусов, тонкие ростки тюльпанов, круглые листики крестовника, веточки ферулы. Кое-где видны желтые анемоны, белые крокусы, гусиный лук. А на дне долин уже синеют ирисы, качают золотистыми головками лютики и ярко-алым огнем горят даже сквозь туман красивейшие цветы гор — тюльпаны. Их оранжевые братья тоже красивы, но не идут ни в какое сравнение с этими пламенными красавцами. Только раз в год суровые, хмурые горы позволяют себе создать рядом с мертвым камнем и холодным снегом такую гармоничность форм, нежность и чистоту красок.

Но весна остается позади, мы поднимаемся в зиму. Из-за поворота показывается приютившаяся под крутым склоном с пятнами еще не растаявшего снега кибитка — сравнительно большое строение из крупных, скрепленных глиной камней, с деревянной крышей. Недалеко от нее из скалы бьет горячий сероводородный источник с температурой сорок градусов, стекая в каменную ванну. Летом на высокогорные пастбища пригоняют скот чабаны, разбивают здесь юрты. А в кибитке все лето живет мулла, приезжающий сюда из Ангрена; он «обслуживает» верующих мусульман, а заодно занимается водолечением. Целебный источник, на который до сих пор не обратило должного внимания Министерство здравоохранения Узбекистана, он называет даром аллаха и берет за пользование им соответствующую плату.

Наш путь лежит дальше и выше.

Перед нами горное озеро. Пустынные заснеженные берега, ледяная темная вода медленно колышет сизые льдины. На крутом противоположном берегу две большие лавины обрываются у самой воды. Суровый и печальный пейзаж. Считается, что в этом озере живет волшебный конь. Он пасется под водой на скудных пастбищах из водорослей. Течение медленно перебирает его гриву и хвост, копыта неслышно ступают по мягкому илу, а глаза видят в темноте.

Странное дело: на каких высокогорных озерах Средней Азии мне ни приходилось бывать, почти всюду я слышал эту легенду о подводном коне. Загадка прояснилась, когда я прочитал о Буцефале — боевом коне Александра Македонского, утонувшем в волнах горного озера Искандер-Куль в Гиссарском хребте. Согласно легенде, призрак утонувшего коня появляется на берегах этого озера в бурные и темные осенние ночи… Потом эту легенду стали рассказывать и о других озерах.

…Долина суживается, подъем становится круче, отдельные пятна снега сливаются в сплошные поля. Снег настолько плотен, что на нем почти не остается новых следов, зато старые сохраняются долго. Мы выше трех тысяч метров над уровнем моря. Начинает сказываться высота: отдыхать приходится чаще. Чуть темнее стало небо, большую четкость приобрело все окружающее.

Провели измерения снега на двух пунктах. Снег был настолько тверд и плотен, что наши сапоги почти не оставляли следов на его поверхности. С большим трудом мы пробивали неподатливую толщу острой металлической рейкой, чтобы определить глубину снега. А похожий на маленький миномет цилиндр плотномера приходилось буквально ввинчивать в снег, чтобы взять хоть маленькую пробу. Работа, которая при обычном, рыхлом снеге заняла бы у нас не более получаса, на этот раз продолжалась втрое дольше.

Но наконец измерены высота снега, его плотность и водность; колонки цифр легли на страницы полевой книжки; описан характер его залегания, состояние поверхности и другие необходимые данные.

Впереди последний пункт, на перевале.

Перевал. Высота 3200 метров. Свистящий ледяной ветер не мешает нам любоваться открывшейся по ту сторону хребта панорамой. Там, за перевалом, бассейн другой реки — Чирчика. В смутную даль уходят горы, то острые, зубчатые, то срезанные, столообразные. Синеют заросли арчевника в долинах, снегом сверкают вершины. С какой силой всегда манят человека впервые открывающиеся перед ним дали!

Через перевал ведет широкая дорога, протоптанная за зиму в снегу лапами самых различных обитателей гор. Вот чуть заметный косой след горностая, небольшие отпечатки лап барсуков и лис. А вот побольше, покрупнее — это волк. Глубокие, четкие следы целого стада горных козлов — кииков, а рядом мягкий, чуть видный оттиск большой кошачьей лапы. Это вслед за своей «столовой» отправился снежный барс. И наконец, широкий след босой человеческой ноги с когтями. Сам косолапый махнул через перевал в поисках пропитания,

И вновь лето.

После жарких дебатов был провален очередной «проект» — уничтожение электролитом обитавших в болоте рядом со станцией лягушек. Отлежали неделю в постели автор операции «Мед» (конечно, все тот же Володя Митрофанов) и ее исполнители, когда стая разъяренных диких пчел, живших в дупле старого тополя на дне каньона, свирепо расправилась с охотниками до сладкого.

Из-за зубцов Кураминского хребта через перевал Камчик идут и идут из Ферганской долины на высокогорные летние пастбища — джайляу — гурты, табуны и отары. Пылит древняя тропа, протоптанная за тысячи лет ногами, копытами и лапами. Никогда еще ни одно колесо не оставляло на ней следа. Плотными серыми потоками бегут овцы, по сторонам неспешно трусят громадные киргизские волкодавы, безухие и бесхвостые, а впереди гордо и важно, потряхивая бородами, шагают рогатые вожаки — козлы. (Этих козлов так и называют — «атаманы». Видимо, природа дала им гораздо больше ума и сообразительности, чем баранам. Иногда впереди отары идут даже не один, а несколько «атаманов», которые хорошо знают дорогу и понимают слова и жесты пастуха. Не только на перегоне, но и на пастбище они всегда впереди отары. Неторопливо, с достоинством выступают они впереди своих подопечных, словно понимая, как важна и ответственна их служба.) Утробно ревут верблюды, груженные разобранными юртами, глухо мычат усталые коровы, с яростным визгом сшибаются в драке полудикие косячные жеребцы. Великое переселение народов. Более полутора миллионов голов скота пасут колхозы и совхозы Ферганы на ангренских джайляу Орталык, Актау, Арашан. Часть скота через перевал Кингсаз гонят в глубь Тянь-Шаня, за Чаткальский хребет.

Потянулись к небу тонкие дымки, разбежались по берегам ручьев и речек белые, желтые, серые, охровые, рыжие юрты, словно тюбетейки горных великанов, отлучившихся куда-то по своим делам.

Отношения с чабанами у нас были более чем дружественные. В этом были заинтересованы обе стороны. У нас на станции регистрировали свои командировочные удостоверения зоотехники, ветеринары, уполномоченные различных сельскохозяйственных организаций. Чабаны приносили нам ремонтировать свои приемники, и наши радисты оживляли мертвые коробки. За это радистов, а иногда и всех нас приглашали в гости. Немало гостей бывало и на станции. За зиму у нас скопились некоторые излишки муки, и мы с удовольствием меняли ее на свежее мясо или молоко. Кое-кому из пастухов помогло и содержимое нашей аптечки. В общем редкий день проходил без того, чтобы у станции не раздался конский топот, ржанье, а затем знакомое: «Ассалям-алейкум!»

Теперь нам часто приходилось спасать нашу метеоплощадку от скота. Трава вокруг была съедена и вытоптана, поэтому огороженный колючей проволокой зеленый квадрат вводил в искушение травоядных. Еще ничего, если это были только пугливые овцы, смирные телята или кроткие ишаки. Но иногда на площадку, словно танк, прорывался тяжелый верблюд или племенной бык. Приходилось проводить всеобщую мобилизацию, вооружаться подручными средствами и атаковать агрессора всем коллективом.

Интересны были конные игры — улак, устраиваемые обычно по случаю каких-нибудь торжеств. Несколько десятков всадников на застоявшихся горячих жеребцах — карабаирах на ровной площадке боролись за тушу теленка. Нужно было вырваться вместе с тушей из толпы всадников и пронести ее перед судьями. Гудела земля под сотнями копыт, дыбились кони. Визг, крик, шум.

Все, кто живет и работает на джайляу, великолепные конники, независимо от пола и возраста. Скачет какая-нибудь старая киргизка на быстром карабаире или низкорослой, но сильной киргизской лошади по усеянной большими острыми камнями долине, а на лице у нее такая скука и равнодушие, слоено она на трамвае знакомым переулком едет. Да и русские не уступали в верховом искусстве местным жителям. Вспоминаю одного бригадира, бывшего пограничника. К его лохматому вороному коню страшно было подойти, настолько он был зол и дик. А хозяин спокойно, даже неторопливо вскакивал в седло и гнал яростного жеребца через ручьи, ямы, сухие русла, камни.

В наше время мерный, неторопливый шаг идущей лошади, дробный перестук конской рыси, стремительный ритм галопа все больше сменяется шумом автомобильных двигателей, гудками тепловозов и электровозов, звонким громом реактивных лайнеров. На улицах больших городов лошадь становится анахронизмом и привлекает к себе больше внимания, чем автомашина новой марки. Но здесь у нас, в горах Тянь-Шаня, еще молодо и уверенно звучит древняя конская поступь.

Осенью 1959 года Ташкентская геофизическая обсерватория была преобразована в Среднеазиатский научно-исследовательский гидрометеорологический институт, сокращенно САНИГМИ. Потребовались новые кадры, мне предложили должность инженера гляциологической партии. Дальние экспедиции, новые приключения, новые горы… Что еще нужно географу? Началась новая работа.

Отношения между САНИГМИ и управлением Гидрометслужбы были довольно сложные. Работники нашей гляциологической партии состояли в штате управления, там же получали зарплату, а работали и командировочные получали в САНИГМИ. Однако со временем эта путаница стала привычной.

Отдел, которому подчинялась наша партия, возглавлял Иван Андреевич Ильин. Трудно было поверить, что ему за пятьдесят, — столько в нем было бодрости, здоровья и силы. Его невысокая плотная фигура была словно сбита из крепких мускулов. Это был привычный к труду и дальним дорогам человек, настоящий неутомимый полевик. Не раз в экспедиции нас заставлял оборачиваться раскатистый разбойничий свист. Это за полкилометра сквозь гул ветра и рокот реки звал кого-нибудь из нас Иван Андреевич. За все время работы с ним я ни разу не видел его по-настоящему злым или даже просто раздраженным и откровенно завидовал его спокойствию и невозмутимости в любой обстановке — от теплого и уютного кабинета до завешанного метелью и туманом ледника, на котором как-то заблудился наш караван.

Начальник нашей гляциологической партии Никита Владимирович Петров был несколько моложе Ивана Андреевича, но по опыту работы в горах уступал ему немногим. Его темное, загорелое лицо хранило следы ветра, мороза и солнца. Правда, мы с ним далеко не всегда ладили, причем во многом по моей вине. Сложная и трудная это штука — самолюбие молодости.

Практическому опыту двух наших командиров и старших наставников мог бы позавидовать и большой ученый.

Остальной состав партии — молодежь, недавно вступившая на тернистый путь исследователей природы. Вечный оптимист Саша Аппин, вспыльчивый, но добрый Витя Леляк, наш главный переводчик во всех экспедициях Джура Каримов.

Разные характеры, привычки, взгляды. Здесь, как и на зимовке, людей не подбирали в коллектив, как космонавтов. Мы уходили в горы надолго со всеми своими достоинствами и недостатками. На привале, на скользком льду ледника или на узкой тропе рядом все время были товарищи. Это придавало спокойствия, уверенности и смелости в трудной работе. Дружеская помощь, спаянность, взаимовыручка не менее важны в нашей работе, чем опыт, образование и хитроумные приборы.

Кроме оледенения гор Средней Азии наша гляциологическая партия должна была изучать снег и лавины в бассейне Кызылчи, где работники бывшей обсерватории побывали еще задолго до организации станции. На самой станции в 1959 году специальной лавинной группы не было, лавинами по совместительству занимался инженер-метеоролог Кашиф Билялов. Я познакомился с ним на снеголавинных курсах в октябре 1959 года, сразу же после поступления в САНИГМИ. Нам, молодым лавинщикам Средней Азии, в течение месяца растолковали все, что известно о снежных обвалах. Это сопровождалось леденящими кровь рассказами о лавинных катастрофах. Затем нам показали несколько различных защитных сооружений на одном из предприятий, расположенных в лавиноопасном месте, и, пожелав успеха, выпустили в жизнь.

Меня, бывшего зимовщика, горы манили сильнее, чем других. Яркими красками сверкал, звенел большой южный город, звал в густую сень парков и садов, на простор улиц и площадей, я же с тоской смотрел поверх крыш, труб и деревьев, на мягкую пастель далеких хребтов.

При распределении мне повезло: я на всю зиму был командирован от САНИГМИ лавинщиком на Кызылчу. Вновь я оказался в привычном коллективе, среди знакомых ребят, в самом лучшем для меня обществе на свете.

«… Что-то закрыло солнце, словно гигантская праща, около 60—100 метров в поперечнике, на меня спускалось с западной стены страшное черно-белое пятнистое чудовище. Меня потащило в бездну… Мне казалось, что я лишен рук и ног, словно мифическая русалка; наконец я почувствовал сильный удар в поясницу. Снег давил на меня все сильнее и сильнее, рот был забит льдом, глаза, казалось, выходили из орбит, кровь грозила брызнуть из пор… Но лавина замедлила свой бег, давление продолжало увеличиваться, мои ребра трещали, шею свернуло набок, и я уже подумал: «Все кончено!» Но на мою лавину упала вдруг другая и разбила ее на части. С отчетливым «Черт с тобой!» лавина выплюнула меня».

Так описывает свою встречу с лавиной 28 февраля 1916 года австрийский исследователь лавин Матиас Здарский, всю свою жизнь посвятивший изучению снежных обвалов. Восемьдесят переломов костей, одиннадцать лет в больнице — такой ценой заплатил он за эту встречу.

А вот что говорил о лавинах другой исследователь — Иоганн Георг Коль:

«Кто однажды видел лавины, того охватывает такая жажда исследования, что он готов наблюдать их целый день…»

Что же это такое — лавина?

Итак, я стал лавинщиком.

Ежедневно на сравнительно ровном участке недалеко от станции я выкапывал в снегу шурф. Затем спускался в узкий холодный колодец, присаживался на снежную ступеньку и начинал долгую и кропотливую работу, кратко именуемую у нас шурфованием. Обычно этим словом принято называть только копку шурфа. У лавинщиков же понятие «шурфование» включает в себя целый комплекс исследований снега.

Сначала определение и описание структуры снега. Самое главное при этом — умение различить на однообразной белой снежной стене разные слои снега, от ослепительно белого до тускло-серого, из которых, словно слоеный пирог, состоит снежная толща. Это умение появлялось со временем, по мере накопления опыта. Нужно было определить различные оттенки снега, величину и расположение его частиц, присутствие ледяных корок и тому подобное. Толщину слоев я определял линейкой.

Затем наступала очередь приборов. Погружались в толщу снега тонкие термометры. Плотномером я измерял плотность каждого слоя, а динамометром с набором металлических рамок и скоб — величину сцепления между частицами снега.

Раз в три дня я поднимался на высокий угловатый выступ-контрфорс у входа в ущелье Давансая, с крутых северных склонов которого часто срывались лавины. Там я тоже делал описание шурфов на ровном участке и на крутых лавиноопасных склонах. При этом приходилось страховаться тонким стальным тросом или прочной капроновой веревкой. Отсюда, с двухсотметровой высоты, хорошо была видна станция, метеоплощадка и клубок лыжных следов. Синие тени, чуть лиловатый отблеск полуденных снегов, поток света из голубой бездны…

Шурфование было у нас самой тяжелой и самой опасной работой. Тяжелой не в смысле затраты энергии, а, наоборот, из-за неподвижности, когда приходилось по нескольку часов не вылезать из глубокой снежной ямы.

Хорошо на южном склоне: солнышко светит, да и снег здесь редко бывает глубже полутора метров. Лавины отсюда тоже редко сходят, так что шурфуй на здоровье.

А на затененном холодном северном склоне глубина шурфа всю зиму больше двух метров. Стоишь перед снежной стеной высотой чуть не в полтора человеческих роста и знаешь, что если двинется снег, то тут уж никакая страховка не поможет.

Молчит снег, только тонкая дрожащая стрелка динамометра показывает, насколько надежна его толща. В слоях плотного, мелкозернистого, похожего в изломе на пиленый сахар снега силы сцепления иногда превышают пять тонн на квадратный метр. Тут и скрепером не подцепишь. А вот у самой земли под слоем крупнозернистого снега видны тонкие волокнистые кристаллы. Приходится опускаться на колени, чтобы лучше рассмотреть самое коварное проявление снежного метаморфизма — глубинную изморозь. Она возникает в результате перемещения паров внутри снежной толщи и образует горизонт скольжения, по которому сходит весь вышележащий снег. Однажды весной, спускаясь вдоль снежного карниза, я неожиданно услышал зловещий треск. Прямо у меня под ногами змеей скользнула извивающаяся трещина. Одним отчаянным рывком я оказался в стороне, а карниз вместе со всем находившимся на склоне снегом с грохотом рухнул на дно сая. Объем обвала доходил почти до двух тысяч кубических метров, а причиной схода послужило образование глубинной изморози.

Кроме шурфования в мои обязанности входило обследование всех лавин, сошедших в бассейне Кызылчи, и определение при помощи теодолита высоты снега по рейкам, поставленным в местах накопления снега.

Чуть выше меня проводил такие же «снегоройные» работы Кашиф Билялов. Я работал от САНИГМИ, он — от станции. К счастью, в скором времени это дублирование было прекращено и наши разобщенные исследования стали проводиться по единой программе.

Перед самым новогодним праздником случилась довольно забавная история. В этом году, как и в предыдущем, на станцию Ангрен-плато не успели вовремя завезти топливо, поэтому было решено опять забросить его самолетом.

Самолет вели летчики, не знавшие места расположения станции. Заметив в глубине гор небольшой домик с метеоплощадкой, они решили, что это и есть цель их полета. На самом деле под ними была Кызылча, где в сарае хранилось пятнадцать тонн каменного угля.

На Кызылче никто ничего не понял. Самолет, о котором не было никаких радиограмм, внезапно появился из-за гребня и пошел в пике. Потом какой-то предмет отделился от него и со свистом врезался в снег. Один из зимовщиков подбежал к месту падения и с изумлением увидел толстое кривое полено. Недоуменно взглянул вверх, увидел идущий в новую атаку самолет и кинулся наутек. На этот раз плотное трехпудовое узловатое полено, словно ракета, наискось пробило фронтон дома, потолок, дверь и застряло в полу рядом с остолбеневшим Борисом Латышевым. Несколько секунд стояла тишина, в которой растворялся рокот самолета, затем оглушительный хохот потряс станцию. Начальник станции Сергей Петрович Чертанов пустил красную ракету и замахал самолету алым полотнищем — дескать, осторожней надо! Но летчик, видимо, воспринял это как радостный привет и высыпал из самолета прямо над головами кызылчинцев еще несколько связок дров. Все бросились в дом.

Когда «бомбежка» закончилась и самолет с победным гулом растаял в стороне Ташкента, о происшествии сообщили в управление, а оттуда на аэродром. Для Кызылчи это был один из забавных случаев в ее истории, а «платовцам» пришлось подождать еще несколько дней, пока наконец новый груз топлива был доставлен точно по адресу.

Летом 1960 года наша партия проводила исследование ледников в бассейне Чирчика. На аэрофотоснимках мы уточняли очертания ледника, границу между снегом и льдом, чтобы позднее точно установить площадь всего оледенения. По отметкам, сделанным предыдущими исследователями, мы определяли величину и скорость отступания ледников. На камнях конечных морен и на скалах мы ставили и свои метки с указанием даты. От этих меток измерялось расстояние до языка и других точек ледника. Повторив эти измерения через несколько лет, можно будет получить дополнительные данные об изменении ледника. Фотоаппараты также были нашими рабочими инструментами. Снимки, сделанные с одной точки через промежутки в несколько лет, также помогут узнать, как изменились форма и размеры ледника.

Высоту расположения языков ледников над уровнем моря мы определяли гипсотермометром. На маленькой спиртовке кипятили небольшое количество воды, по температуре кипения определяли атмосферное давление (известно, что, чем больше высота над уровнем моря, тем ниже температура кипения воды), а по нему в свою очередь высоту над уровнем моря. К сожалению, более современные барометры-анероиды, сразу показывающие высоту стрелкой на циферблате, менее точны. Составлялась подробная гляциологическая характеристика каждого ледника.

Мы прошли по горам больше четырехсот километров, преодолели восемь перевалов высотой более трех тысяч метров над уровнем моря. Позади долины, горы, реки, похожие одна на другую и в то же время неповторимые.

Вот, например, перевалы. Через один ведет широкая скотопрогонная тропа, почти дорога. Другой завален обломками скал, конусы осыпей преграждают путь. Тут никакой тропы нет и в помине, но то, что, по слухам, через этот перевал кто-то когда-то прошел, придает нам решимости и уверенности. Пологие перевалы берутся «в лоб», на крутых приходится крутить десятки петель серпантина. Некоторые перевалы лежат среди моренных нагромождений и холодных чистых озер, другие приходится преодолевать по льду и снегу, обходя коварные трещины и бездонные ледяные колодцы. Одни мы миновали легко и почти незаметно, например перевал с устрашающим названием Ишак-Ульды (Ослиная Смерть), на других же наши ишаки срывались со склонов и кубарем летели под откос, разрывая подпруги и вьючные веревки, ломая седла, разбрасывая по склону содержимое вьюков и при этом оставаясь совершенно невредимыми. Приходилось всем коллективом затаскивать осла на тропу (а это не легче, чем «из болота тащить бегемота»), собирать, подсчитывая убытки, наши вещи и вновь загружать хвостатый транспорт. А в это время какой-нибудь другой оставшийся без присмотра осел самостоятельно трогался в путь, делал неверный шаг и, не поддержанный погонщиком, тоже летел вверх тормашками, ломая сухие кустики ферулы.

Долины. Одни широкие, пологие, покрытые ковром альпийских лугов. Здесь нам часто встречались юрты и палатки чабанов, табуны коней, отары овец. На берегу Ойгаинга мы видели целый палаточный городок геологов. Другие узкие, с гремящей вспененной рекой среди причудливых скал. Река завалена каменными глыбами нередко с дом величиной. Тут уж смотри в оба за каждым шагом каравана. Но ослы и сами понимают, что здесь кувырканье добром не кончится, идут, как по канату. На дне долины сыро, сумрачно, в воздухе висит водяная пыль. Среди каменного хаоса кое-где видны кусты и деревья. И наконец, долины, высоко расположенные, тесные, с крутыми склонами и неровным дном, засыпанные снегом, льдом и камнями. В сизом сумраке догорающего вечера или накрытые тенью низких облаков, долины эти оставляли щемящее чувство тоски.

Горы. Далеко протянулась могучая стена Чаткальского хребта. Короток и крут Сандалашский хребет, высок обвешанный ледниками Пскемский.

Реки. Мутный быстрый Чаткал врезал свое русло в дно широкой пологой долины. От воды ступенями поднимаются крутые террасы. В долине несколько кишлаков и, конечно, приют отшельников — метеостанция. Сандалаш чище, уже, быстрее, чем Чаткал. Его берега покрыты густым ковром горных лугов. А бурный Ойгаинг окаймлен густыми зарослями березы. Странно видеть красавицу русских равнин на фоне скал и водопадов. Река Майдантан запомнилась довольно сложной переправой связанных ишаков в люльке с одного берега на другой. И было еще великое множество других ручьев и речек разной ширины, глубины и мутности; но все они были одинаково холодные, иногда почти ледяные. В их глубине отражалось то золото рассвета, то блеск полуденного солнца, то багрянец заката, то серое ненастье.

Ледники — неподвижные реки, гигантские природные аккумуляторы влаги. Одни ровны и широки, с чистой плоской поверхностью, другие, точно кабаны, зарылись «мордами» в толщу морен, а третьи так расколоты трещинами, что напоминают огромную ледяную терку. У ледника Кара-Булак два больших ледопада, один из которых имеет вид почти отвесной ледяной стены высотой в несколько десятков метров. У одних ледников реки вырываются из широких, как туннели метро, ледяных гротов, а у других талые воды просачиваются сквозь толщу морен и выходят (или, как говорят специалисты, выклиниваются) несколькими километрами ниже конца ледника.

На скалах сохранились сделанные прежними исследователями отметки; некоторым из них лет по тридцать. До них уже не дотянешься — так сильно осел лед за эти годы. Ледники Западного Тянь-Шаня, как и всей Средней Азии, отступают, А именно в них берут свое начало многие реки. Летом, когда стаивают сезонные снега, ледники — единственный источник влаги в горах. Поэтому каждый год все больше гляциологических экспедиций поднимается в суровый мир высокогорья, где царят льды и снега, чтобы выяснить причину этого отступания, узнать характер и интенсивность этого процесса. А зная причину явления, можно не только дать его прогноз, но и воздействовать на него в нужном направлении.

После возвращения из ледниковой экспедиции я снова был откомандирован на зиму на Кызылчу.

Командовал Кызылчой ее бывший старший инженер Анатолий Слободян. Мой коллега Кашиф Билялов, отчаянно отмахиваясь от своей основной должности инженера-метеоролога, рвался к лавинам, к снегу. Появились на станции и новые зимовщики. Некоторые работали очень недолго, и я при всем желании не могу вспомнить ни их облика, ни характера. Другие, напротив, запоминались сразу и надолго. Полтора года проработали на Кызылче Артамоновы, целая семья. Оба, он и она, были радистами. Вместе с ними зимовали и их дети, два мальчика лет шести-семи, кажется близнецы. Мы, холостяки, удивлялись: иметь такую семью и все еще ездить, жить на зимовках! А они уже объехали весь Памир, а после Кызылчи «махнули», кажется, на одну из пустынных станций. Они обладали прекрасным умением уживаться, вернее, хорошо, спокойно, дружно жить в любом коллективе, среди самых различных людей и устраивать свой дом в любых, далеко не комфортабельных условиях. В их отношениях чувствовалось взаимное уважение, они всегда помогали один другому. И мы не могли найти в обиходе этой славной семьи ничего, что бы усиливало наши холостяцкие позиции…

Все семейные — их было пока немного — жили отдельно по своим комнатам, благо жилплощади было достаточно, «земляночный период» давно стал историей. Большинство же коллектива в то время составляла холостая вольница, главным образом гидрологи и гляциологи, представители наиболее трудных и опасных, то есть наиболее мужских, специальностей.

«Бог создал любовь и дружбу, а черт — Гидрометслужбу», — тяжело дыша, ругались мы, таща, словно бурлаки, на десяти сбитых плотом лыжах двадцатипудовый двигатель. Глубина снега достигла метра, трактор больше не мог пробиться на станцию, поэтому последнюю, самую трудную часть пути приходилось преодолевать таким древним способом. Утопая в сугробах и обливаясь потом, останавливаясь через каждые пять метров перевести дух, мы за полдня дотащили агрегат до станции. Пока электрики выбирали место для его установки, мы отдыхали.

Слабый снегопад, продолжавшийся почти сутки, кончился, туман рассеялся, облачность растеклась, только в вышине золотились спутанные тонкие пряди циррусов — перистых, самых высоких облаков. Горы пылали. Огромные языки оранжевого пламени вздымались над вершинами, колеблясь, угасая и вновь разгораясь. Заснеженные горы светились странным светом, смесью багрянца и золота. И с них струились ввысь столбы, струи, стены холодного огня. Это было одно из самых величественных зрелищ, какие нам пришлось видеть в горах. Необычайно прекрасны сами по себе закаты в горах, зажигающие небо, но горящие горы на фоне тающих облаков были настолько прекрасны и тревожно-грозны, что душу охватывало торжественное волнение, забывались усталость, сырость, холод, боль в мышцах.

Причина этого волшебства довольно прозаична. Просто ветер переносит сыпучий свежевыпавший снег с одних склонов на другие, поднятый ветром снег окрашивается лучами заходящего солнца в огненные цвета.

Отдохнув, мы вновь принялись за работу. Продели в скобы у основания агрегата ломы, поднатужились и с кряхтеньем, воем, стоном и, наконец, радостным ревом затащили тяжелый груз через узкую дверь в агрегатную, поставили на фундамент. Теперь у нас, как в городе, будет настоящее напряжение — двести двадцать вольт!

Если бы посадить в кызылчинскую баню антарктического пингвина, он бы запел: «Вернулся я на родину». Только благодаря закалке мы могли спокойно мыться, стоя на льду и плескаясь кипятком из тазика. Между прочим, мы мыли в бане и нашего станционного кота.

Днем станция освещалась от батареи аккумуляторов с тридцатишестивольтовым напряжением, а вечерами стали заводить новый генератор на двести двадцать вольт. По сигналу — трехкратному миганию света — мы меняли лампочки, затем в сеть подавалось высокое напряжение. Баня же, как и положено, освещалась от аккумуляторов постоянно, лампочки здесь никогда не меняли, и смена напряжения на станции этого учреждения не касалась.

И вдруг однажды в самый разгар мытья свет в бане зловеще замигал. Все на миг оцепенели. Включение высокого напряжения в баню, где мокрые провода тянулись по сырым стенам, угрожало всем моющимся смертельной опасностью. Среди голых поднялась паника. Некоторые, не смыв мыла, стремительно кинулись в раздевалку, судорожно натягивая одежду на скользкое тело. Другие собрались окунуться в железную бочку с ледяной водой или в бак с кипятком, чтобы «экранироваться» от удара током. Свет замигал чаще, испуганный рев раздался громче, из бани выскочила фигура в костюме Адама и длинными прыжками устремилась по сугробам на электростанцию.

Оказалось, что наш радист и электрик Витя Бурмин, переставляя аккумуляторы, несколько раз нечаянно отключал баню, забыв про моющихся. Ничто никому не угрожало. Инцидент был исчерпан, и в бане вновь воцарились тишина и покой.

Зимой мы спускались вниз очень редко, поэтому каждый собирающийся в Ангрен или тем более в Ташкент получал несколько десятков самых различных заказов. Выполнив все поручения, с полутора-двумя пудами груза за плечами, путешественник начинал медленно подниматься на станцию. Пройдя малоснежный Четыксай и сравнительно легкие участки пути ниже устья Кутыр-Булака, путник вступал в долину Кызылчи. Сразу круче становился подъем, глубже снег, труднее путь. Возле обрывов красноватого песчаника, от которых, наверное, и пошло название Кызылчи, из-за поворота открывался вид на станцию, до которой по прямой оставалось километра три. Здесь человек с облегчением сбрасывал тяжелый рюкзак и начинал танцевать на снегу, разминая затекшие плечи.

Со станции быстро замечали прыгающую на белом фоне темную фигуру, и два-три лыжника, вздымая снежные буруны, срывались навстречу. В сопровождении почетного эскорта путник возносился на станцию уже налегке.

И вот рюкзак раскрыт. Свежие газеты, журналы, книги, какие-то сложные детали для радистов, вкусно пахнущие свертки. Но на все это богатство никто не смотрит — потом. Главное — почта. Ничего не ждут с таким нетерпением на зимовках и в экспедициях, как писем. Когда со дна рюкзака вытаскивают толстую пачку конвертов, даже на самых хмурых и озабоченных физиономиях расцветают застенчивые улыбки. Счастливчики тут же разрывают конверты и уносятся мыслями далеко от станции. Те же, кто ждали напрасно, молча выходят на крыльцо и долго смотрят вдаль, словно пытаясь увидеть что-то за подернутыми дымкой цепями гор.

Закончилась четвертая зимовка, растаяли снега, сбежали в реки веселые звенящие ручьи. Летом я снова был включен в состав очередной гляциологической экспедиции САНИГМИ.

Небольшой экспедиционный отряд всего из шести человек возглавлял Иван Андреевич Ильин. Нам предстояло исследовать оледенение бассейна реки Аксу, стекающей с северного склона Туркестанского хребта. В самые жаркие летние месяцы — в июле и августе — до восьмидесяти процентов стока Аксу составляют талые воды ледников. Поэтому так важно было узнать площадь и характер оледенения ее верховьев. Хотя в наши дни трудно найти на карте белое пятно, «терра инкогнита», однако есть еще районы, изученность которых недостаточна. К ним относился и бассейн Аксу. Правда, в 1934 году небольшой отряд Таджикско-Памирской экспедиции обследовал аксуйские ледники, но главной задачей этого отряда были геологические исследования, поэтому осмотр ледников был проведен довольно бегло, без подробного их изучения и описания. На карте расположение многих ледников и их очертания, нанесенные по материалам этой экспедиции, не соответствовали действительности. Теперь нам предстояло полное гляциологическое изучение верховьев реки Аксу.

…Закончены последние приготовления, погружено оборудование, продовольствие, звучат последние дружеские пожелания провожающих, и вот уже под колеса машины с шелестом стелется горячий асфальт дороги. Позади предэкспедиционные заботы, обсуждение планов работы, споры, волнения, а впереди сквозь сизую мглу Голодной степи все ярче проступают белые вершины гор.

Теплый встречный ветер треплет разложенную на моих коленях карту. По голубым извилистым линиям рек и коричневому узору гор я стараюсь представить себе, что нам предстоит увидеть. Заманчиво звучат незнакомые названия. На карте очертания реки Аксу напоминают виноградную гроздь, только вместо ягод — ледники. У самых истоков ее синеет небольшое продолговатое пятно — Айкуль (Лунное озеро). Вокруг не обозначено ни троп, ни дорог. Какое оно, это неведомое Лунное озеро, что за горы его окружают, какие ледники нависли на их склонах и залегли в ущельях?

Осенью 1961 года Кызылчу реорганизовали в снеголавинную станцию, главной задачей которой было исследование снежных обвалов. В связи с этим на станции создали постоянную группу лавинщиков-гляциологов, которую возглавил Кашиф Билялов.

И я вновь вернулся туда, где четыре года назад началась моя работа, став инженером лавинной группы. Правда, было немного неловко перед Иваном Андреевичем Ильиным, которому я обязан очень многим. Он надеялся, что я стану постоянным работником его отдела. Я пытался оправдываться, но, встретившись с его укоризненным взглядом, замолчал.

Я возвращался на станцию иным, чем был несколько лет назад, опытнее, грамотнее. Да и Кызылча была уже другой.

Великолепно оснащенная новая метеорологическая площадка белела, словно океанский корабль, высокой мачтой-флюгером и поручнями-оградой. Она была построена в новом, безопасном месте, куда никакие лавины не достанут. Рядом с ней встал большой новый дом — штат станции теперь насчитывал более двадцати человек. От нашей землянки осталась лишь небольшая заплывающая ямка, в которой хранились бочки с горючим. Лишь чистый родник по-прежнему поил всех своей холодной и вкусной водой, так же рокотала неподалеку река, шелестел сухой травой ветер, и те же горы окружали нас.

В связи с преобразованием станции работы по изучению лавин были реорганизованы и расширены. Появилась новая крошечная снеголавинная лаборатория, расположенная метров на пятьсот выше станции. Мы называли ее «Филиал». На север, восток и юг от узенькой площадки спускались крутые склоны, на западе вздымался крутой, узкий гребень. На площадке стояло нечто напоминавшее железнодорожный контейнер, обитый толем. Плоская крыша, два небольших квадратных окошка, узкая дверь. Все лето и часть осени кызылчинцы на ишаках, а чаще на себе затаскивали сюда деревянные щиты, доски, опилки, толь. Чтобы постройку не снесло ветром, ее притянули тросами к большим камням и забитым в землю трубам. Поставили рядом две метеобудки и осадкомер, водрузили на крыше плювиограф и датчик дистанционного ветромера. Все это немолчно звенело и гудело под порывами постоянно дующего холодного ветра.

Внутри домика, несмотря на тесноту, было тепло и уютно. В узком тамбуре попискивал на газовой плитке чайник со снегом. В комнате, если можно так назвать помещение размером не более трех квадратных метров, которое служило столовой, спальней и рабочим кабинетом одновременно, приятно гудели в железной печурке ветви арчового стланика, заготовленного еще с осени, урчал приемник «Турист», и все это было освещено теплым розовым светом десятилинейной лампы. Вой ветра, заставлявшего вздрагивать и покачиваться все сооружение, придавал этому маленькому уголку особый уют.

На нарах было оборудовано неприхотливое ложе очередного отшельника: кусок войлока и спальный мешок. Напротив стол-полка, позволяющий максимально использовать полезную площадь «Филиала». Но самым главным предметом был здесь, конечно, телефон, соединявший дежурного с Большой землей, каковой являлась для «филиальцев» станция. По телефону можно было сообщить о сходе лавин в некоторых невидимых со станции лавиносборах, проверить часы, уточнить приборы, узнать последние кызылчинские новости, сообщить, что нужно захватить следующей смене. Но даже и сам человеческий голос придавал бодрости. Иногда облачное море заливало станцию, мутные валы колыхались под самой лабораторией. Из облаков поднимались лишь отдельные вершины. А затем и сам «Филиал» погружался в сырую серую мглу. Одинокий обитатель высокогорной кельи чувствовал себя затерянным и забытым. Резкий звонок телефона заставлял вздрогнуть, встряхнуться. Помни, ты не одинок! Как бы ни были плотны облака, густ туман, силен мороз, жестока метель, темна ночь — мы рядом. И на душе становилось теплее и светлее.

Мы посменно дежурили в этом маленьком мирке.

Приходилось не только проводить метеорологические и гляциологические наблюдения, но и вести все хозяйство — от приготовления пищи до мытья полов.

Лаборатория находилась прямо над местом отрыва давансайских лавин, так сказать, в тылу врага. Раз в пять дней, надев страховые пояса и закрепившись прочными веревками за вбитые в трещины скал альпинистские крючья, мы спускались на крутые склоны и в глубоких снежных шурфах определяли свойства снега. Конечно, со временем это будут делать с помощью дистанционных приборов, а пока что приходилось самим на ледяном ветру тянуть замерзшими, непослушными руками динамометры, разрывая слои снега, взвешивать снег на весах плотномера, определяя его плотность, находить, изучать и описывать малейшие признаки лавинной опасности.

…В заботах незаметно проходит короткий зимний день. Отдежуривший гляциолог спускается вниз (после недельного одиночества Кызылча покажется ему столичным городом), и я, новый отшельник, остаюсь один. Догорают краски заката, усиливается мороз, с вершин тянет холодом. В небольшое квадратное окно видны свисающий с крыши снежный козырек и высокий сугроб, между которыми вьются тонкие струи поземки. Зажигаю десятилинейку, и на темнеющий снег ложатся красноватые блики.

Выходя ночью на наблюдения, я вижу, как вдали через перевал по дороге идут машины. Хотя дорогу у перевала нередко заносит, засыпает лавинами, дорожники расчищают путь, и движение почти не прерывается. Мне отсюда виден только свет фар: яркий — машина идет в Ангрен, тусклый, размытый — направляется в Ферганскую долину. Значит, не один я на ночной вахте.

С утра со стороны Ангрена показались пряди перистых облаков. Они соединялись, уплотнялись, затягивая небо жемчужной пеленой. Столбик ртути в барометре медленно пополз вниз. Широкий радужный круг — гало — вскоре очертил солнце. После полудня появились высокослоистые облака. Солнечный свет проникал сквозь их сизый покров, словно через матовое стекло. А через семь или восемь часов после появления первых вестников приближающегося циклона показались главные облачные массы. Под прикрытием клочьев разорванно-дождевых облаков стеной надвигалось что-то сплошное, бесконечное, свинцовое. Вот оно подошло ближе. Несколько безмолвных всплесков призрачных волн — и станция погрузилась в густой и плотный туман. Вокруг сразу потемнело. На короткое время стена тумана внезапно отхлынула, и стало видно, как серые космы ползут вдоль Давансая и Головной, огибая станцию. Это стекающий со склонов холодный воздух отбросил первую атаку облаков.

Но циклон только начинал разворачиваться. Словно из бездны, шли и шли клубы облаков с далеких морей на заснеженные хребты Тянь-Шаня. Горы затопило облачным морем.

Повалил снег, непрерывный, густой. Плотный, почти ощутимый туман то тек снизу, то двигался вспять. Иногда на мгновение возникал просвет, в котором сквозь рваные клочья облаков нескончаемо летели куда-то белые вершины. Но затем слой туч стал настолько глубок, что ветер уже не мог его разорвать.

Снегопад усиливался, глубина выпавшего снега росла, и все окружающие предметы словно уменьшались. Короче становились флюгера, рейки, ограда площадки, погружались в снег дома.

Через сутки после начала снегопада, когда глубина свежего снега превысила тридцать сантиметров, в тумане послышались глухие вздохи. Это дышала «белая смерть» — лавины. Низкий гул затихал в глубине ущелий и долин. Снег пошел по-настоящему.

Горы сбрасывали со своих плеч тяжелый груз, но сверху сыпались новые массы снега, и снова каменные громады освобождались от бремени.

Мы ждали конца ненастья, ждали привычно, терпеливо, так как по правилам техники безопасности в такую погоду выходить строжайше запрещалось. Только гидрологи осмеливались иногда пробиваться на свои водомерные посты. Хотя их путь и проходил по безопасному от лавин участку, полное отсутствие дороги и видимости делало это путешествие не слишком приятным.

Через трое суток снегопад прекратился, облака, словно пороховой дым сражения, рассеялись, юго-западный ветер сменился обычным северо-западным, и утром мы зажмурились от ослепительного сияния снегов, покрывавших окружающие горы. В этом горении было что-то космическое. Смотреть на снег было трудно, как на солнце, так нестерпим был его блеск. Свежевыпавший горный снег отражает более девяноста процентов солнечных лучей. Даже не поднимая головы, можно было обжечь лицо и глаза.

Надев темные очки, мы стали осматривать окрестности. В верховьях Головной, Безымянной и Давансая виднелись сошедшие лавины. В течение нескольких часов после конца снегопада еще сохраняется угроза снежных обвалов. В то же время необходимо как можно быстрее обследовать все лавины. Но риск есть на любой работе.

Для обследования в первую очередь мы выбрали лавину в верховьях Головной. Она была наиболее доступна, а вероятность нового обвала, по нашим предположениям, там была наименьшей.

Нам пришлось здорово попотеть, пока, оставляя в рыхлом снегу глубокую синеющую лыжню, мы поднялись метров на шестьсот выше станции.

Какое страшилище состоит из языка и хвоста? Лавина. В плане лотковая лавина часто имеет вид капли. Передняя часть лавины — язык, задняя, заостренная — хвост.

И вот мы на языке. Вместе с новым снегом частично сошел и старый. Перед нами нагромождение тяжелых плотных комьев, некоторые в рост человека. Пришлось пробираться несколько сот метров без лыж по вздыбленной, словно вспаханной поверхности лавины. По пути мы фотографировали ее отдельные участки, определяли размеры, измеряли плотность снега. Мы словно охотники на туше убитого зверя, недавно еще свирепого и беспощадного, а теперь навеки неподвижно застывшего.

Ну что ж, посмотрим теперь, откуда этот зверь прыгнул. Хаотическое нагромождение снежных глыб кончилось, и мы стали подниматься по широкому лотку с гладкими, точно отполированными стенами из плотного снега. Несколько часов назад здесь неудержимым потоком пронеслись десятки тысяч тонн снега. «Словно бульдозер прошел», — сказал Кашиф. Но нет еще на свете бульдозеров с захватом в сотню метров. Наконец перед нами свежим мраморным изломом блеснула линия отрыва лавины. Динамометром со скобами и рамками мы измерили силу сцепления между отдельными слоями снега и внутри слоев, определили структуру снега, некоторые его свойства. Я в полевом журнале прикинул: да, снег, достигнув критической высоты, сорвался вниз под действием собственной тяжести. Причина схода лавины — перегрузка склонов снегом. Подробнее и точнее это будет выяснено на станции. Однако ведь мы не просто наблюдатели, а инженеры, производящие полевые наблюдения, поэтому нам и делать первые выводы и предположения.

Но вот плотномеры, похожие на небольшие минометы в чехлах, заброшены за спину, приборы уложены в рюкзаки; разворачиваемся, чтобы ехать обратно. Толчок, еще…

Буря, нет, ураган бьет в лицо. От быстрой потери высоты закладывает уши. Шелест снега под лыжами превращается в тонкий свист. Летят навстречу искристая снежная пыль, горы, небо, солнце. Пригнувшись, зажав под мышками палки, мы мчимся вниз, чуть притормаживая на поворотах. Тяжелые, окованные железом слаломные лыжи становятся невесомыми и вот-вот оторвутся от снега. Кажется, раскинь руки — и взлетишь. Ради нескольких минут и даже секунд такого стремительного полета горнолыжники готовы часами взбираться по крутым склонам.

На станции пообедали и снова в путь. Нас ждали еще несколько «белых невест», как мы называли лавины. Ведь с каждым часом свойства снега изменяются, можно опоздать и прийти совсем к иному снегу, чем тот, который создал обвал.

В этот же день мы провели «шурфование» и определение высоты снега. Высоту снега на различных склонах мы определяли в теодолит по рейкам, заранее установленным в недоступных зимой местах. Азимут и высота каждой рейки были указаны в журнале, поэтому находить их было нетрудно. Смотришь на рейку, находящуюся за несколько километров, где-то у самого гребня гор, и словно рядом видишь, как ветер крутит снежные вихри, наметая тяжелые карнизы. И вновь белые страницы журналов наблюдений заполняются цифрами, а белые страницы снега — следами лыж.

Вечером в нашей кают-компании зашел разговор об интересном явлении: почему в городах во время гололеда происходит так много несчастных случаев, а у нас за все годы зимовок не было ни одного перелома, вывиха или растяжения? А ведь ходили мы не по тротуарам. И дело не в какой-то особенной обуви или хитрых приспособлениях. В специальных альпинистских ботинках ходили очень немногие, да и то далеко не каждый день. Основной обувью были обыкновенные кирзовые сапоги, те самые, которые носят геологи, топографы, солдаты, колхозники и люди многих других профессий.

Не соблюдали мы и какую-то необыкновенную осторожность. Наоборот, смотришь иногда (если сам не являешься действующим лицом): кувыркается кто-нибудь с горы — щепки от лыж и палок летят. А сам цел. Хотя летел с кручи, на которую посмотреть — шапка валится. Но и этого мало. Возле станции соорудили трамплин. Сколько там было переломано лыж, но ноги — ни одной.

И дело не в молодости. Жизнь в горах выработала в нас постоянную внутреннюю напряженность, постоянную готовность всех мышц прийти на помощь телу. Причем мы сами этого совершенно не замечали. Мчишься на лыжах по плотному скользкому насту и думаешь при этом о чем-нибудь своем, не касающемся дороги. Но вот толчок — и тело само мгновенно восстанавливает равновесие. А если и свалишься, то тут же снова поднимешься, глянешь, целы ли лыжи, и снова в путь. И очень жаль, что в городе это ценное качество со временем исчезает.

Я люблю почти всех животных, В детстве под Новый год я иногда ходил в лес и там оставлял у каждой норки по маленькому кусочку хлеба — пусть и у зверушек будет праздник. Поэтому отведу несколько страниц и нашим веселым четвероногим друзьям.

Первым псом на зимовке был Барбос — любитель свободы, путешествий, дальних дорог. Неопределенной породы, пегий, поджарый, с сильными лапами и неутомимыми мышцами, он не имел хозяев и очень дорожил своей независимостью. Но в нас он почувствовал, видимо, что-то родственное по духу и остался на станции, где уже обитал маленький черный щенок. Мы сколотили для них конуру — общежитие, и жизнь собачья протекала, быть может, и в тесноте, но не в обиде. Ветер, мороз и снег Барбоса совершенно не беспокоили, но цепь повергала в ужас. Немало забавных происшествий пережили мы с ним.

Рекса, громадного лохматого киргизского волкодава, бросили больного пастухи, уходя с летних пастбищ. На Кызылче его вылечили, и он остался на станции. В одной из собачьих драк ему почти оторвали верхнюю губу, что придавало ему весьма мрачный и свирепый вид. Однако, несмотря на такую внешность, он обладал добрейшим характером. Он позволял класть себе в пасть руку, щекотать свое светлое поджарое брюхо и даже пытаться развязывать узелок, завязанный природой на кончике его пушистого хвоста. В ответ на эти шутки он лишь снисходительно скалил свои белые клыки, которыми можно было загрызть слона. Лет Рексу, по-видимому, было немало. Однажды, почуяв близкую смерть, он ушел в горы и не вернулся.

Жила на станции некоторое время и черная сучка Пальма; характером она ничуть не походила на добродушных кобелей, и ее застрелили пастухи, когда она пыталась напасть на ягненка.

Из младшего собачьего поколения на станции дольше всех жили сыновья Рекса и Пальмы, Бяша и Черт. Большой, несколько флегматичный Бяша был желтовато-белого цвета и несколько напоминал белого медведя в миниатюре. В противоположность ему Черт был совершенно черный, как собака Баскервилей. Однако при устрашающей внешности оба пса имели самый милый характер. Хотя добычи в районе станции для них почти не было, в марте по крепкому насту им иногда удавалось загонять и приносить на станцию линялых лис-караганок. Некоторые из нас фотографировались с ружьем в одной руке и с лисой — в другой. Собаки при этом сидели в стороне и ехидно улыбались. На цепь псов мы не сажали, в упряжку не впрягали — все-таки горы, да и снег глубокий, — однако приятно было просто идти на снегосъемку или гидропост в сопровождении двух свирепых на вид существ, повинующихся любому твоему слову или жесту.

Правда, наши псы далеко не были ангелами в собачьем облике. Однажды кто-то из нас привез на станцию четыре килограмма замечательной копченой колбасы, которую на всякий случай подвесили к потолку в чулане. Пронюхав об этом, Бяша потихоньку открыл лапой дверь и пробрался в запретную зону. Колбаса висела высоко. Бяша задумчиво почесал задней лапой за ухом и пошел за котом. Как они сговорились, для меня до сих пор остается загадкой. Наверное, каждое животное кроме родного знает еще несколько звериных языков. Так или иначе, Бяша объяснил коту обстановку, и хвостатые грабители пошли «на дело». Пес стал в дверях «на стреме», а кот полез на потолок. Добравшись до колбасы, он вцепился в нее и стал раскачиваться, пока та не сорвалась с гвоздя, и похититель вместе с добычей шлепнулся на пол. На стук выскочили сразу же заподозрившие недоброе хозяева колбасы. Быстро оценив создавшееся положение, Бяша схватил в зубы колбасу и кинулся наутек. Кот хотел последовать за ним, но был схвачен за шиворот и тут же выдран. После этого он всю ночь выл басом на чердаке, жалуясь на свою незадачливую судьбу. А его более удачливый сообщник слопал все четверть пуда вкуснейшей колбасы и чувствовал себя на собачьем седьмом небе. На дворе дул ледяной ветер, трещал мороз, замерзший Черт под крыльцом лязгал от холода и зависти зубами, а Бяша кувыркался в снегу, купался в сугробах. Ему было очень весело и, по-видимому, очень жарко.

…Лиловый нос, усы вразлет, пегий хвост, воинственно задранный к небесам, и зеленые глаза, светящиеся великолепным пренебрежением ко всему окружающему миру… Это «Дядя Вася», один из бессменных зимовщиков, принесенный на станцию крошечным полуслепым котенком и превратившийся со временем в белого с черными пятнами красавца. Со своего любимого места — антенны с видом полноправного самодержца он медленным и ленивым взором окидывал свои владения, хорошо сознавая, что является единственным котом на многие километры вокруг. Далеко не каждый представитель семейства кошачьих может похвастаться несколькими высокогорными зимовками. «Дядю Васю» окружало дружеское уважение людей и почтительная покорность четвероногого персонала станции. Но кот вообще не считал собак существами, достойными внимания. Когда наши собаки были еще щенками, кот когтями и зубами приучил их к порядку, и псы с юных дней росли в уверенности, что сильнее кошки зверя нет. Уже одно имя «Дядя Вася», а не какой-то там Васька говорило о многом.

Возвращаясь как-то с гидрологического поста, Гена Елисеев на пробитой в глубоком снегу узкой тропе буквально нос к носу столкнулся с молодым барсуком. Оба замерли от неожиданности. Через секунду барсук, круто развернувшись, кинулся наутек. Однако далеко уйти ему не удалось. Сбитый с ног приемом самбо и крепко стянутый ремнем барсук был завернут в телогрейку и торжественно доставлен на станцию. Полюбоваться на пленника собрались все свободные от дежурства зимовщики. Мелко дрожа и недоверчиво посматривая по сторонам, барсук сидел в углу конторы гидрологов. Неожиданно в комнату вошел «Дядя Вася», При виде незнакомца он ощерился, распушил задранный хвост, выгнул горбом спину и с высоким угрожающим воем — своей любимой боевой песней — двинулся в психическую атаку. Надо отдать должное его храбрости и самоуверенности, ибо барсук был раза в четыре больше кота. Сначала барсук оторопел. За свою жизнь он повидал в горах всяких зверей, но такого… Кот приближался медленно и неумолимо, как судьба. И тут, сделав стремительное, неуловимое движение, барсук укусил кота за нос. «Дядя Вася» исчез. На его месте с истошным криком крутился пегий вихрь. Затем кот огромными прыжками вылетел из комнаты.

Барсука окрестили Тишкой и решили оставить на станции. Насыпав перед ним целую горку хлеба и сахара, его заперли на ночь одного. Но тяга к свободе пересилила. Ночью барсук взобрался на стол и, разбив головой стекло, выпрыгнул наружу.

Наши собаки сидели в это время под окном и, задрав морды к звездам, тоскливо выли: извечная жалоба на неблагоустроенность собачьей жизни. Обычно господь не слышит обращенных к нему жалоб, однако на этот раз в ответ на собачий глас сверху раздался звон и вслед за этим прямо наголову ошеломленным псам упал барсук. Наутро мы нашли от него лишь хвост. Бедный Тишка!

«Собака — друг человека, а кот — почти брат», — как-то сказал один из нас, и был недалек от истины. Во время всех праздников «Дядя Вася» восседал вместе со всеми за столом, обычно рядом со мной, сохраняя на своей физиономии выражение достоинства и невозмутимости, как и полагается старому зимовщику.

Однажды мы решили женить нашего «Дядю Васю». Зимовщики с Ангрен-плато увезли отчаянно ревущего кота навстречу семейному счастью. На Кызылче сразу сделалось как-то пусто. Однако через несколько дней и «Дядя Вася» затосковал, видимо, по вольной жизни, по привычной компании холостяков и прибежал, вернее, приплыл по глубокому рыхлому снегу на Кызылчу, хотя самостоятельно шел по этому пути впервые. Мы долго не могли понять, что это такое, видя ныряющий в сугробах пегий хвост.

Вернувшийся был встречен с триумфом. «Дядю Васю» согрели, накормили, даже раздобыли где-то граммов двадцать спирта, чтобы не простудился. Усталый, немного захмелевший кот сидел в середине нашей компании, смотрел на нас зелеными глазами, и на морде у него было написано: «Братцы, я с вами, я ваш навеки!»

Как-то в марте на станцию поднялся гидрометнаблюдатель водомерного поста Четыксай — Улумбеков и принес небольшой букетик подснежников. Приятно было узнать, что внизу на южных склонах уже цветут первые вестники тепла. А на Кызылче еще нередки метели и высота снега больше полутора метров. Пост Четыксай, как и пост на дне ангренского каньона, стоит на дне долины и закрыт от ветра.

Улумбеков получил на станции более двух пудов своего пайка. Нужно было помочь ему дотащить груз до дома, и Слободян послал меня. Заодно я хотел дойти до устья реки Иерташа, где на остановке «двадцать шестой километр» дороги Ангрен — Ко-канд был небольшой магазин. Расстояние меня не смущало. Еще как-то осенью, окончив сооружение «Филиала», мы с Насыровым получили два дня отдыха и отправились через Ангрен-плато на дно каньона к старому знакомому Глизеру. Наловив с ним рыбы, мы несколько килограммов ее принесли на станцию, пройдя в общей сложности четыре десятка километров по горам.

Чуть сгибаясь под рюкзаками, мы с Улумбековым двинулись в путь. Зашелестел под лыжами плотный снег. Пока спускались до устья реки Головной — самый крутой участок спуска, — пришлось несколько раз попробовать твердость наста различными частями своего тела. Пять верст от станции до Кутыр-Булака прошли за полчаса. Но дальше дорога пошла петлять по дну ущелья среди кустов и камней, а глубина снега уменьшилась до двадцати — тридцати сантиметров. Вокруг — каменная фантазия: замки, башни, ники, пирамиды, ступенчатые стены, крутые конусы осыпей, узкие теснины… Снежные шапки придавали каменным изваяниям совершенно сказочный вид. Местами со скал свисали огромные сосульки замерзших родников.

Нелегко давались эти подъемы и повороты нашему транспорту — трактору ДТ-54. Под снегом здесь похоронено столько деталей, что из них можно собрать еще один трактор. Крутой подъем с двумя поворотами — самое трудное место. Сколько раз с ревом и проклятиями мы подталкивали здесь хотевший опрокинуться неуклюжий прицеп, а то и просто перегружали поклажу на многострадальный трактор, обвешав его до предела: тюки, бочки, ящики висели за кабиной, по обе ее стороны, и даже лежали на крыше.

Возле пустой бочки из-под солярки я оставил лыжи. Дальше лучше было идти пешком.

Ниже долина несколько раздвинулась, скалы расступились. Мы прошли мимо «гремящей скалы». Это, конечно, была самая обычная, чуть вогнутая каменная стена. Но звук бегущей шагах в десяти Кызылчи отражался от скалы таким образом, что казалось, будто внутри камня гремит водопад. Каждый, впервые услышавший глухой, но отчетливый шум «внутри» скалы, был уверен в существовании подземного потока. Затем долина Кызылчи повернула на запад. Склоны, обращенные к северу, белели снегом, а на южных уже протянулись широкие, темные языки проталин. Белые венчики крокусов, золотистые подснежники, алые, чуть лиловатые ростки ферулы упорно пробивались сквозь камень к солнцу. Легкий пар поднимался от теплой высыхающей земли.

Вместе с Мишей Улумбековым я зашел в домик, разгрузил рюкзак. Моя черная борода и рыжие усы, как всегда, произвели сильное впечатление: младшие Улумбековы с писком спрятались за материнскую юбку.

И снова в путь. По двум доскам тропинка перевела меня через тихий неширокий Четыксай, затем по гидрологическому мостику через бурный поток Кызылчи и пошла петлять среди серых глыб известняка, темных валов глинистых оползней, вдоль берега вниз по реке. Здесь есть примечательный камень. Верхняя часть его откололась, и камень стал похож на старую мятую кастрюлю со съехавшей набок крышкой. Конечно, если бывают кастрюли величиной с двухэтажный дом.

Но вот скалы снова стиснули Кызылчу. Теперь они были не из серого кварцевого диорита, а из крепчайшего красного гранита. В грозные и величественные времена образования этих гор (вот бы поглядеть!) на гранит хлынули потоки расплавленного диорита. И сейчас на вершинах красноватых скал видна серая каемка. Обычно выветривающийся гранит имеет форму подушек, матрацев, а вот у устья Кызылчи одна из скал раскалывается почему-то на узкие пластины и граненые стержни, словно весенний речной лед.

Мутноватые воды Кызылчи слились с чистыми струями Иерташа. Тропа, круто извиваясь, пошла у самой воды. Вдали виден кишлак Иерташ: несколько десятков домиков с плоскими крышами, на которых высятся копны сена и соломы, глиняные ограды — дувалы, пирамидальные тополя. Снега вокруг почти нет, и синие тени облаков медленно плывут по бурым склонам гор. Совсем летнее солнце — камни теплые и ветер мягкий, ласковый.

И вот я у цели. Белое здание дорожной станции, магазин, чайхана. Перевал снова занесло снегом, сейчас там работают бульдозеры, поэтому дорога временно закрыта, движение прекращено, серая лента шоссе пустынна.

А вокруг те же величественные, могучие, скалистые горы, что были и год назад, и тысячу лет назад, и миллион. Тот же шум вспененного Ангрена, то же небо. А всего пять лет назад здесь не было ни этой дороги, змеей скользнувшей через горы, ни опершегося на мощные бетонные опоры нового моста через Иерташ, ни этих зданий. На наших глазах начинает меняться облик гор.

У чайханы к невысокой изгороди были привязаны лошадь, два ишака… и трактор. Я невольно усмехнулся: «Не убежит!» Несколько колхозников сидели на пыльных коврах чайханы, неторопливо потягивая зеленый чай. В магазине царил прохладный полумрак. На товарах красовались бирки на ужасном русском языке: «бирука», «кализона», «мужкой рукавец», то есть брюки, кальсоны, мужские рукавицы.

Чего только мне не поручили купить! Зубной порошок и пасту, мыло, пуговицы, конфеты, расчески, бутылку красного вина, гуталин, перочинный нож. Набивая рюкзак, я с облегчением вычеркивал из списка один предмет за другим.

Ну, весну посмотрел, погрелся, заказы выполнил, пора «возноситься». Вновь плывут навстречу реки, скалы, камни, снег, все больше и больше снега.

Уже вечерело, когда я подошел к станции. В сгущавшейся синеве ярко мерцали ее огни. Вокруг лиловели снега, с вершин тек холодный ветер. Но мне казалось, что я принес снизу немного тепла.

Мы сидели на крыльце, греясь в ярких и теплых лучах майского солнца. Прозрачный воздух был пронизан светом. Сверкали тающие снега, своим холодным горением подчеркивая глубокую синеву теней. Но это было выше, а на Кызылче уже давно зеленела трава. Вдали по склону наши собаки с азартом гоняли проворную лису. Та с непостижимой ловкостью увернулась от острых клыков, и вся лохматая компания с лаем исчезла за гребнем.

Рядом с нами спал на крыльце «Дядя Вася», блаженно потягиваясь во сне. Видно, ему снился кошачий рай: везде теплые печки, мягкие постели, незапертые кладовые.

Глядя на наших зверей, мы разговорились о том, кто из нас в каком году родился. По восточному обычаю, каждый год носит имя какого-нибудь животного. Через тринадцать лет название повторяется. Считается, что судьба человека будет похожа на жизнь того животного, в год которого он родился. Вскоре мирная беседа перешла в жаркий спор. Родившиеся в год мыши, зайца, кабана, коровы, барана утверждали, что все это глупости, предрассудки, ерунда, о которой и говорить не стоит. Напротив, рожденные в год тигра были очень довольны. Им, по-видимому, очень хотелось рычать, точить когти и крутить хвостом. Они хищно посматривали на «кабанов» и «зайцев».

Я, кажется, рожден в год волка. Если права примета, пусть пошлет мне судьба выносливость, стальные мышцы и железное здоровье волка, так нужные на нашей работе.

Пошумев и оставив «Дядю Васю» досматривать сны, мы пошли к широкому пологому склону недалеко от метеоплощадки, где в этом году решено было впервые вскопать огород. Нашли сравнительно ровный участок, сотки три. Скинув рубахи и майки, мы взялись за лопаты. Было воскресенье, нерабочий день, нас никто не принуждал, но все работали с увлечением. Блестели вспотевшие спины. Что заставляло нас с такой радостью и удовольствием переворачивать тяжелые, упругие пласты высокогорной целины? Ведь не так уж необходим нам мешок картошки, который мы соберем (если вырастет) с нашего огорода. А вот копаем, изменяя по своему желанию небольшой участок планеты.

К вечеру на склоне густо чернел квадрат вскопанной земли, который, словно печать, удостоверял: здесь — люди. Чувствуя усталость в не привыкших к подобной работе мышцах, мы были довольны и горды, словно вспахали весь Тянь-Шань.

После ужина я зашел в метеорологический кабинет. Завтра нужно подняться на «Филиал», там на северных склонах еще лежит снег. Я решил подготовить необходимые приборы для предстоящего «шурфования». В кабинете Кашиф склонился над какой-то сложной конструкцией.

— Это что за урод? Модель марсианина по последним представлениям?

— Нет, это для измерения твердости снега. Хочу на днях испробовать на «Филиале», пока еще там весь снег не сошел. Сейчас отрегулирую, чтобы осенью не возиться, а сразу за дело… Да вот не придумаю, как равномерно нагрузку усиливать. Гирьки не подходят, камешки тоже не годятся.

— А если воду наливать? Постепенно, в резервуар…

— Ай да Саня! Смотри-ка, оказывается, и в твою голову иногда приходят умные мысли!

Сомнительная похвала.

Я подошел к широкому стеллажу возле стола. Рядом с бездействующим еще осциллографом лежали примитивный динамометр и алюминиевые рамки — наш сегодняшний инструмент. Контраст, обычный при организации любых исследовательских работ, тем более что наука о лавинах еще молода, методика наблюдений над физико-механическими свойствами снега в горах только еще разрабатывается. Единственный в Союзе небольшой научно-исследовательский институт гидрометеорологического приборостроения пока не сумел, вернее, не успел создать нужные нам приборы, вот и приходится браться за дело самим. Я видел много интересных, оригинальных приборов, созданных инженерами и техниками лавинных станций. У нас на Кызылче их конструированием занимался Кашиф.

Вот и сейчас, уже забыв обо мне, Кашиф достал логарифмическую линейку и погрузился в какие-то расчеты…

Шел шестой год моей жизни в горах.

В ожидании автомашины, которая должна была идти с продуктами и горючим на Кызылчу, я сидел на узенькой скамейке в небольшом уютном скверике у входа в наше управление. Знакомое место. Густая тень яблонь надежно оберегает от жарких лучей августовского солнца. Этот скверик — своеобразная приемная управления. Кого только не встретишь здесь! Высокогорники, «робинзоны» с островных и береговых метеостанций Аральского моря, «пустынники» из Кызылкума, агрометеорологи Самарканда и Ферганы, гидрологи с Сырдарьи и Чирчика. Каких только историй здесь не услышишь! Историй не выдуманных, а созданных жизнью, происшедших вот с этими самыми людьми.

Загорелые лица, обожженные солнцем, ветром и морозом. Это не отчаянные искатели сокровищ, не прожженные авантюристы и сорвиголовы из старинных романов, а обычные работники нашей службы. Никто из них не считает свою повседневную жизнь чем-то исключительным, особенным, не замечает будничного героизма своего труда. Крошечные коллективы, четыре-пять человек, среди гор, в пустыне, на острове годами лицом к лицу с неприветливой природой. Не всегда может прийти на помощь самолет, катер или вертолет, главная надежда на самих себя. Незаметные труженики, рядовые Гидромет-службы, всегда находящиеся на передовой.

Недалеко от скверика главный управленческий склад с интереснейшими вещами, от которых так и веет романтикой. Тяжелые, окрашенные в зеленый цвет радиолокаторы, с помощью которых следят за полетом шаров-радиозондов. Широкие, плоские алюминиевые лодки, которым предстоит качаться и на спокойной Сырдарье, и на бешеных мутных струях Амударьи, и на крутых пенистых валах Арала. Тут же рядом спасательные круги. Рейки для измерения уровня воды в… море. Да, в море, словно в обыкновенной мелкой речонке. Решетчатые конструкции флюгеров, рулоны металлической сетки для оград, штабеля тонких радиомачт. В стороне несколько метелемеров, похожих на странные самовары. Метеобудки. Ящики с термометрами, барометрами, гигрометрами, психрометрами, осадкомерами. Десятки различных самописцев. Аккуратно сложенные ящики с геодезическими приборами. Возле продовольственного склада горы мешков, груды пакетов, пирамиды ящиков, коробок, банок, ряды бочек.

И здесь же, размахивая толстыми пачками накладных, мечутся взъерошенные и озабоченные будущие хозяева всех этих гидрометеорологических сокровищ — начальники «пустынок», «высокогорок» и прочих станций. Шум, крик: решается вечное противоречие между «нужно» и «дают».

Наконец во второй половине дня показалась и наша машина. Через несколько часов нам навстречу двумя рядами тонких тополей летела знакомая дорога Ташкент — Ангрен. Проносились мимо хлопковые поля, сады, кишлаки. А вдали медленно поднимались навстречу дымчатые громады гор.

Осень 1962 года нанесла нашему холостому обществу тяжелый удар: женился Рифат Насыров, старый кызылчинец, един из самых, казалось, стойких, самых надежных… Союз холостяков зашатался. Жизнь нас не щадила. На станции с каждым годом становилось все больше семейных, и последние жалкие остатки любителей личной свободы были загнаны в две небольшие комнаты.

Женское общество действовало не только на мужей. В стальном монолите холостяков стали проявляться явно капитулянтские настроения. Меньше стало бород и грив, мягче выражения, понемногу исчезали со стен полуголые красотки, вместо обычных телогреек и ватных брюк в обиход стали входить костюмы, белые рубашки, галстуки.

Но главное было не в этом. Стала исчезать наша «идеология», заключавшаяся в пренебрежении к слабому полу, великолепной уверенности в непревзойденном уме, силе, ловкости, здоровье и выносливости мужчин. Вот они, эти самые представительницы слабого пола, рядом с нами зимуют, ведут наблюдения, обрабатывают материал, делая это, к нашей зависти, с чисто женской аккуратностью.

Идеалы начали меняться. Непоколебимый, железный союз холостяков превращался просто в группу пока еще неженатых ребят, которым становились не нужны больше «идеологи» личной свободы вроде меня и Кашифа. Новое время — новые песни. И вместо суровых гимнов мужскому полу в нашей компании все чаще можно было услышать лирические мелодии.

Однажды в экспедиции мне пришлось короткое время жить в голубой палатке. Снаружи она имела необычайно привлекательный вид, сияя чистой лазурью, освещенная солнцем, отбрасывающая голубые отсветы на поверхность снега, словно упавший на землю небольшой кусочек неба.

Однако совершенно иное впечатление было внутри палатки. В голубом освещении кожа приобретала мертвенный оттенок, и вместо знакомых ребят я видел вокруг лишь шевелящихся покойников. Мгновенно пропадало все очарование, и человек стремился поскорее вон, чтобы вновь почувствовать себя на этом свете.

Жизнь познакомила меня с человеком, характер, душа которого были похожи на эту палатку. Он был тих, вежлив, не ругался, не грубил, никогда никого не оскорблял, даже голоса не повышал, любил поговорить. Поговорить о горах, об экспедициях, о зимовках, но больше всего — о людях. Вы слушали этого, казалось, доброго и милого человека и словно попадали внутрь голубой палатки. Знакомые лица становились масками мертвецов, в окружающих вы видели лишь смешное, унизительное, грязное, постыдное. Причем это говорилось не громовым голосом беспощадного обличителя пороков, борца с пережитками, а тихо, почти ласково, отчего становилось еще тягостнее.

Я не хочу смотреть на человека в голубой палатке. Взглянем на него при свете яркого, чистого солнца.

Вот они, кызылчинцы.

Знакомьтесь?

Приземистый крепкий сибиряк радист Витя Бурмин был из тех, кого называют фанатиками своего дела. Радио было его специальностью, его работой, его отдыхом, его мыслями. На столе радиостанции рядом с журналом связи и кипой бланков метеосводок вечно валялись в живописном беспорядке мотки провода, капли олова и канифоли, номера журнала «Радио», разноцветные сопротивления, схемы, разнокалиберные конденсаторы, радиолампы и еще десятки каких-то уж совершенно непонятных для постороннего деталей. Витя был радистом второго класса и готовился сдать на первый, не жалея для этого ни времени, ни труда. У него была своя коротковолновая любительская радиостанция, и вечерами он «вылезал» в эфир, пытаясь связаться с такими же радиофанатиками. Я видел у него несколько сот карточек, какими обмениваются радиолюбители. И почти уверен, что скоро он получит карточку с Марса…

Однажды Витя решил переснять и отпечатать в нескольких экземплярах фотографию девушки, с которой дружил и переписывался. Увидев это, Гена Елисеев также решил размножить образ дамы своего сердца. Упрямые соперники — кто больше напечатает? — освещаемые полосами света из увеличителя, долго копошились над кюветами в кровавом сиянии фонаря. Победителя не было, каждый отпечатал по пятьдесят семь карточек. Правда, у Гены роман в скором времени закончился разрывом, и он остался в железном ряду холостяков, а к Вите осенью приехала его Лида, и на станции отпраздновали свадьбу. Подарили молодоженам приемник, отвели комнату, и в мужском общежитии опустела еще одна постель.

После женитьбы Витя не изменился. Помогал Лиде осваивать на практике специальность радиста, часами крутил на морозе застывшие движки, ворочал тяжелые бочки с горючим, подолгу сидел в гулком грохоте и ядовитых выхлопах, регулируя ритм работы агрегатов, таскал двухпудовые аккумуляторы и делал еще много другой нелегкой работы, какую приходится выполнять каждому радисту зимовки.

Мы были друзьями. Не знаю, что он нашел во мне, а в нем каждого привлекала скромность, душевная доброта, постоянная бодрость, всепоглощающая увлеченность своей профессией. Зимними вечерами мы часто беседовали в их небольшой уютной комнатке. Нередко в разговор вступала и Лида, не переставая при этом заниматься каким-нибудь своим рукоделием.

Единственной Витиной слабостью была шпиономания. По-видимому, он прочитал слишком много литературы «про шпионов», которой особенно увлекались в середине пятидесятых годов. Ему казалось, что станция постоянно окружена бесчисленными полчищами агентов разведок всех капиталистических стран. Иногда в шутку я советовал ему завести специальную таблицу и ежесуточно отмечать в отдельных графах подозрительные следы на снегу, бесследно тающие в тумане загадочные фигуры, самолеты без опознавательных знаков, таинственные радиосигналы и т. д. Витя смеялся вместе со мной, но через несколько дней снова замечал что-нибудь неблагонадежное в окружающем мире. Дважды ночью он поднимал на ноги всю станцию, приняв падающие звезды за сигнальные ракеты шпионов, и взъерошенные, полуголые, ошалевшие со сна зимовщики выскакивали из дома, чтобы дать отпор коварному и хитрому врагу. Полязгав на холодном ветру зубами и убедившись в отсутствии агрессора, все расходились досыпать, предварительно высказав Вите все, что они думают по этому поводу.

Однако подобные случаи лишь придавали больше остроты нашей жизни на зимовке, делая ее более живой и интересной.

Леня Павловичев вырос у Черного моря, там же служил в армии. Не без влияния Одессы сформировался его характер — сплав вечного оптимизма, яркого юмора и энтузиазма в любой работе. Боксер-разрядник с могучими мышцами и стремительной даже в покое фигурой, в полном расцвете физических сил, он обладал редкой неутомимостью и поистине бесконечным запасом энергии. Вместе с женой, тихой тоненькой Людой, он провел на станции всего два года. Жаль, потому что рядом с такими людьми, как он, хочется быть подольше.

Леня пришел на станцию с завода, не зная новой профессии, имея довольно смутное представление о нашей работе. Но, овладев специальностью гидрометнаблюдателя, он заинтересовался этим. Работая в группе лавинщиков, наиболее здоровых ребят, он вместе с нами рыл шурфы, карабкался по лавиноопасным склонам, дежурил на «Филиале». А сколько приборов и приспособлений сделано его поистине золотыми руками! Хотя он многого не знал в сложной науке о снеге, но хотел, стремился знать, а в человеке это самое ценное, самое главное.

Как-то в начале ноября 1962 года мы вдвоем расставляли металлические рейки в верховьях Давансая, по которым зимой в теодолит отмечали высоту снега в недоступных местах. Каждая рейка весила около пуда и представляла собой трехметровый отрезок «уголка» (стального проката, имеющего в поперечном сечении форму угла), на который через равные промежутки были наварены металлические пластины. Груз нелегкий и нетранспортабельный, больше двух штук не возьмешь, а кроме этого приходилось тащить еще и инструмент. Предстояло подняться на полторы тысячи метров выше станции, пройдя по снегу и скалам километров пятнадцать.

После нескольких часов пути я стал было ворчать на мерзкую погоду, ледяной ветер, острые камни, глубокий рыхлый снег, нашу работу и на жизнь вообще. Но в присутствии Лени долго ныть было невозможно. При взгляде на него, молодого, здорового мужчину, невольно начинаешь чувствовать больше уважения и к самому себе. Дескать, и ты ведь такой же, а ноешь!

Мы поднялись выше 3500 метров. Свирепый, пронизывающий ветер сбивал с ног, швырял в лицо острый, колючий снег, а иногда даже мелкие камни. Через острый гребень хребта, как воины через стены города, упрямо и неудержимо лезли плотные сизые облака. Я оглянулся. Леня стоял на груде каменных глыб лицом к ветру и улыбался. Нет, на него не наводила тоску такая погода, хотя он и вырос на черноморском берегу.

Таким он мне чаще всего вспоминается, улыбающимся ветру, снегу и непогоде.

…Высокая и пышная поэтическая шевелюра, бородка, как у Людовика XIII, и усы «а ля черт меня побери». Это Леня Кондаков, старший техник-гидролог станции. Мне было очень интересно жить в одной комнате с человеком, хорошо знающим фотографию, любящим искусство, разбирающимся в литературе. Небольшая тумбочка возле его кровати всегда была набита книгами. Спокойный, трудолюбивый, грамотный специалист, Леня пользовался большим уважением у всего коллектива станции. Высокий и худощавый, он не обладал большой физической силой, но прекрасно справлялся со своей трудной и беспокойной работой. А его несколько романтическая внешность как нельзя лучше гармонировала с окружающей обстановкой.

Однажды произошел курьезный случай. Расчищая целый день русло от нанесенных камней и стоя в ледяной воде, Леня простудился, неважно себя почувствовал и слег. Мы решили помочь ему. С огромными ухищрениями раздобыли у кого-то заветную «поллитру» «Московской», добавили в нее черного и красного перца, взболтали. При одном взгляде на чудовищную смесь холодела душа. Больной не выдержал.

— Ребята, вы что?! Да я от этого пойла тут же помру! Непьющего такой взрывчаткой угощать!

— Ладно, брось, Леня, давай немного для здоровья! — я протянул стакан.

Леня в ужасе шарахнулся в угол кровати.

— Не буду! Лучше сами выпейте за мое здоровье.

— Хм, а это неплохая идея! — обрадовался другой врачеватель. — Ну, будь здоров, поправляйся быстрее!

Звякнуло стекло, и обжигающая расплавленная лава хлынула в наши глотки. Ударил в уши гул, запрыгали в глазах цветные искры. Тщетно пытались мы понюхать корочку или даже просто рукав. Мир заколебался, подернулся мутной пеленой; пол под нами качнулся и куда-то поплыл. Потом наступило полное затмение.

Леня поднялся и, напрягая все силы, с трудом поднял на кровати окосевших «исцелителей».

А теперь о женщине.

Более трех лет провела на Кызылче инженер-гидролог Эмма Кормщикова.

Особенностью нашей службы является то, что очень часто за одним днем наблюдений следует целая неделя кропотливой прозаической обработки, расшифровки полученных материалов. Без этой обработки весь остальной труд, пусть даже самый героический, будет бесполезен.

Гидрологические наблюдения проводили на водомерных постах ребята-техники, а обработку материалов вела Эмма. Обычно во время проверки полевых книжек, куда заносятся результаты измерении при гидрологических наблюдениях, она делала техникам замечания, те в ответ начинали оправдываться, и в конторе гидрологов поднимался шум. Пошумев, техники отправлялись на посты (при этом почему-то всегда говорилось: «И пошли они, солнцем палимы»), и в одиночестве стынущей комнаты Эмма склонялась над картами, схемами, графиками, планами.

Анатолий Слободян постоянно находился на постах, где нужно было расчищать русла, ставить самописцы, мостики, будки, водосливы, реперы, сооружать искусственные бетонные русла и делать еще массу другой трудоемкой работы. Второй инженер-гидролог, Нина Слободян, уехала в очень длительный отпуск, какие нам, мужчинам, не дают. И Эмма одна безропотно и терпеливо обрабатывала огромное количество материалов наблюдений.

Ее неяркая, тихая красота была как бы отсветом ее душевной доброты и спокойствия. За все время работы в нашей мужской компании о ней не было сказано ни одного оскорбительного, насмешливого или циничного слова. Такой уж она была. Ее обычная невозмутимость и доброжелательность обезоруживали любого. Даже я (я им докажу!) в присутствии Эммы старался удержаться от чересчур резких выражений. Когда же она сама пыталась «снять стружку» с кого-нибудь, получалось и забавно, и неловко. Эмма совершенно не умела повышать голос и смотреть на человека тяжелым и мрачным взглядом.

Разговоры в нашем мужском обществе не отличались скромностью, над кроватями сияли улыбки полуодетых красавиц, порой хохот, вызванный каким-нибудь анекдотом, сотрясал дом. Но если говорить откровенно, в этом было немало показного, игры. Каждому так хотелось казаться в глазах окружающих «настоящим мужчиной». В душе же любого человека всегда есть стремление к чистоте. И хочется найти воплощение этой чистоты в живом человеке. Таким воплощением была для нас Эмма.

«Ширк-ширк» — отрывисто и ритмично шаркают лыжи о твердый снег. Слепит глаза сияние окружающей белизны. Шаг — полметра, два шага — метр, километр за километром.

Легко идти, если перед тобой на лыжне товарищ. Он идет, чуть согнувшись под тяжелым рюкзаком, разламывая острыми концами окованных лыж тускло блестящий наст, попеременно отталкиваясь крепкими палками. С звенящим хрустом ломается плотная корка, и за идущим впереди остается четкий, ровный след.

Но тяжело самому быть первым, ведущим, прокладывающим путь. Особенно по осеннему глубокому и рыхлому снегу. Лыжи вязнут и тонут, идешь по колено в сугробах. С трудом передвигаешь ноги; еще шаг вперед — и снова погружаешься в белую хлябь. Соленый пот заливает глаза, в телогрейке жарко, словно в бане, лямки рюкзака врезаются в плечи, а впереди бесконечный путь без дороги. А тут еще, глядишь, идущий сзади подгоняет: «Давай быстрее, поторапливайся!» Лишь встав впереди, можно почувствовать, как нелегко пробивать лыжню. Нелегко, но нужно.

Мороз жжет лицо, ветер режет глаза, глубок и вязок снег — прокладывай лыжню. Трудны подъемы, круты повороты, опасны спуски — прокладывай лыжню. Тяжел рюкзак, короток зимний день, долог и далек путь — прокладывай лыжню.

Прислушайтесь! Слышите? Тяжелое дыхание, шорох снега, легкий стук лыж… Все дальше прокладывают лыжню идущие впереди. Вспомним же о них с глубоким уважением и признательностью. Без них мир не был бы таким, каков он есть.

Таковы и наши старшие товарищи — старая гвардия Гидрометслужбы. Им я посвящаю эту главу.

Сильные, здоровые, выносливые, не боящиеся слов «далеко», «высоко» и «трудно», полные энергии — такими мы знали их. Старшее поколение Гидрометслужбы, строители и зимовщики первых станций, участники первых экспедиций, землепроходцы Памира и Тянь-Шаня. Оставив спокойную и удобную городскую жизнь, надолго покинув родных и близких, шли они трудной дорогой навстречу холоду, лишениям, опасностям. Уют, комфорт были для них понятиями отвлеченными.

Наши суровые командиры, опытные наставники, чуткие старшие товарищи. Немало горя хлебнули вы с нашей мальчишеской самоуверенностью, чрезмерным самолюбием и обидчивостью молодости.

Я часто сравнивал их с героями Джека Лондона. О них также можно было сказать, что «жизнь, которую они вели, выковала из них определенный тип людей — худощавых, выносливых, с крепкими мускулами, с бронзовыми от загара лицами, с бесстрашной душой и невозмутимым взглядом ясных, спокойных глаз».

Они были настоящими полевиками. А это одно из почетных, хотя и не присваиваемых официально, званий среди работников Гидрометслужбы, геологов, топографов и других людей подобных профессий.

Это дальние походы, крутые подъемы, ночевки у костра, мокрые плащи и палатки, увесистый рюкзак за плечами, разбитые сапоги и теряющийся у горизонта бесконечный путь.

Это холодный ветер, палящий зной, ледяная стужа, черные осенние ночи, бешеные метели, ослепительные молнии, рвущие над самой головой темный полог облаков.

Это гром обвалов, рокот лавин, тонкий звон бесчисленного гнуса, глухой шум порогов, тоскливый вой ветра среди скал, угрюмый гул бескрайней, безлюдной тайги.

Это оптимизм, выдержка, мужество, верная дружба, преданность своей работе, любовь к природе, к необъятным просторам своей страны.

Проходили годы. Некоторые из этих людей оседали за столами начальников управлений, отделов, гидрометобсерваторий, пригородных метеостанций, а другие все шли и шли сквозь метели, прикрывая глаза от колючего снега, чувствуя на своем лице ледяное дыхание глетчеров, или, затерянные среди каменного хаоса, в несчетный раз зимовали на очередной «высокогорке», чувствуя себя там дома. Небольшой, утонувший в сугробах домик, заиндевелые антенны, метеобудки, а вокруг ослепительно белые, сверкающие громады гор, стынущие в звенящей торжественной тишине. Бородатые зимовщики. Привычный коллектив, почти семья. Тяжелый, «булыжный» юмор, крепкие выражения, а за всем этим мужская дружба без объятий и ласковых слов, крепкая и надежная, как окружающие скалы. А связь с миром — стук телеграфного ключа да ответный писк морзянки в наушниках.

Многим из них не хватало образования, кое-что и забылось. Чем старше, тем труднее запоминать, заучивать, но легче понимать. И там, где не хватало знаний, они брали жизненным опытом. Нередко к их мнению прислушивались ученые со степенями и званиями.

Природа из чуждой стихии стала частью их души, частью их жизни. Как правило, они казались строгими, даже суровыми людьми, потому что этого требовала работа, где все подчинены одному и один отвечает за всех. Однако строгость и суровость оборачивались не грубостью, а, напротив, предельной корректностью в обращении.

Расскажу подробнее об одном из них, вернее, о многих в одном.

В марте к нам на Кызылчу поднялись два минометных расчета с тягачами. На берегу Головной у гидрологического поста были разбиты палатки. Такая «милитаризация» объяснялась решением вышестоящего начальства сбросить несколько лавин в районе нашей станции путем обстрела склонов из тяжелого полкового миномета фугасными и осколочными минами. Эта тактика в течение многих лет с успехом применялась для защиты хибинских апатитовых рудников от снежных обвалов.

Упершись в землю двумя расставленными лапами и похожей на перевернутую черепаху опорной плитой, миномет напоминал странное хищное животное, напряженно застывшее перед прыжком. Вот в его пасть опускают стальную рыбину — мину, с шипением исчезающую в глубокой утробе. Номера расчета отскакивают в стороны, зажимая уши. Рывок спускового шнура — и с коротким резким ревом стальная глотка изрыгает огонь.

Проходит секунда, пять, десять, и где-то далеко, километра за четыре, на белом склоне возникает рыжее пятно разрыва. А наводчик уже исправил сбившийся при отдаче прицел, и заряжающий срывает предохранительный колпачок с новой пудовой мины. Стоит ли говорить, что в это время все кызылчинцы, кроме дежурных, находились возле огневой позиции или у командного пункта, где невысокий строгий капитан, корректируя огонь в стереотрубу, давал радисту для передачи на огневую короткие быстрые приказания. Вот это была слаженность! Эх, если бы «на гражданке» мы всегда действовали с такой же быстротой, четкостью, без лишней суеты и словопрений!

Я с некоторым сожалением вспомнил свои армейские годы. Увы, нам тогда больше приходилось работать лопатой, киркой, рычагами бульдозеров и экскаваторов.

Мы быстро познакомились с солдатами. Они расспрашивали нас о зимовке, мы их — о трудностях службы. Каждый про себя удивлялся терпению и выносливости собеседника, считая, что сам находится в лучшем положении.

Выбранное для обстрела склонов время оказалось неудачным. Израсходовали весь боекомплект, но удалось сбросить лишь несколько очень незначительных лавин в бассейне Безымянной. Объем их не превышал нескольких десятков кубометров. Остальной снег не пожелал сдвинуться. Он вздрагивал, потрясаемый и разбрасываемый взрывами, но не трогался с места. Таково одно из самых коварных свойств снега. Такие ничтожные, на первый взгляд, причины, как величина зерен, их расположение, плотность, характер связи друг с другом, влажность снега, определяют все его поведение. Если снег «не готов», то даже под гору его с трудом сдвинешь бульдозером. Любая мина или снаряд здесь бессильны. В другом же случае, когда снег вот-вот готов сойти лавиной, достаточно не взрыва, а просто звука выстрела, чтобы снежные массы низринулись со склонов. Да, еще очень много нужно сделать, чтобы познать, понять, а затем и подчинить себе его строптивый характер.

Официально днем метеорологов считается 23 марта. Однако с чьей-то легкой руки, конечно совершенно неофициально, днем Гидрометслужбы стали считать 1 апреля. Кто это придумал, мы не знали, а если б узнали — ох, и плохо бы ему пришлось. Звучат в этот день взаимные наиехиднейшие поздравления вкупе с наилучшими пожеланиями. Правда, слышать их от своих не так обидно. Больше всего достается бедным синоптикам. Наиболее отчаянные радисты, вопреки строгим правилам, грозящим самыми жестокими карами за неслужебные передачи, ухитряются дать поздравительные телеграммы даже в управление. На станции синоптиков нет, здесь отыгрываются на метеорологах. Те в долгу не остаются.

Приближалось время расставания с Кызылчой. Почти шесть лет назад впервые поднялся я сюда, на хмурые склоны Чаткала. Сколько за это время пережито, узнано, сделано!

А сколько не узнано, не сделано! Вон белеет Каракуш — высшая точка в бассейне Кызылчи. Не раз я собирался подняться туда, но, облазив почти весь бассейн, так и не побывал там, так же как и в других интересных местах, окружающих станцию. Очень страшное, оказывается, это слово — «потом». Слишком часто становится оно синонимом слова «никогда», перечеркивая невзятые вершины, непройденные пути. Очень коротка человеческая жизнь, чтобы можно было себе позволить часто пользоваться этим словом, порождающим потом тоску по несбывшемуся. «Рано или поздно, под старость или в расцвете лет Несбывшееся зовет нас, и мы оглядываемся, стараясь понять, откуда прилетел зов… Между тем время проходит, и мы плывем мимо высоких, туманных берегов Несбывшегося, толкуя о делах дня». Прав Грин!

…Мы сидели с Эриком у окна в кают-компании и неторопливо, беззлобно переругивались.

— А кто в прошлом году на снегосъемке напартачил и выговор заработал?! Гляди, Сан Саныч, заставят на том свете за грехи вечно снегосъемку делать!

Я вообразил бесконечный снежный путь и себя с рейкой и плотномером. Иду, измеряю глубину и плотность снега и снова иду, иду, иду, как Агасфер. Бррр! Действительно страшно!

— Ах, так! Вообрази и ты себя на том свете. Соответствующее оформление, конечно. Сам, замы, помы, ангелы, архангелы, силы, власти небесные. Весы. На одной чашке стопка твоих трудов по гидрологии, а на другую архангелы Гавриил и Михаил, самые сильные на том свете, поминая господа бога и богородицу и утирая крыльями пот, с грохотом водрузят движок, распаявшийся на Четыксае по твоему недосмотру. Что перетянет?! А? Вот то-то!

С «улицы» донеслась песня.

— Гидрологи идут!

Я посмотрел в окно. Лежавшие у крыльца Бяша и Черт, навострив обрубленные уши, уставились в белесую муть тяжелого тумана, переглянулись и вновь погрузились в блаженную дремоту возле пустой миски. Послышался скрип лыж, и в тумане, как на фотографии в проявителе, стали медленно вырисовываться фигуры в плащах с острыми капюшонами, похожие на монахов или, скорее, на марсиан: сложные, зловеще поблескивающие приборы в их руках могли успешно сойти за инопланетное оружие. Было видно, как «марсиане» остановились, о чем-то посоветовались и двинулись в направлении своей конторы.

Дверь распахнулась, и в клубах тающих клочьев тумана показалась высокая фигура нашего радиста и электрика Юрия Львова (его предшественник Витя Бурмин уже полгода работал на небольшом аэродроме где-то в Таджикистане). Мы с Юрием старые знакомые: еще весной первого года зимовки он сбрасывал нам с вертолета продукты. Отработав четыре с половиной года начальником пустынной метеорологической станции Ак-Байтал, почти в самом центре Кызылкума, он снова с женой и маленьким сыном отправился на зимовку, на этот раз на «высокогорку» — Кызылчу. Его умелые руки с твердыми, железной крепости пальцами оживляли холодные, замерзшие двигатели, пробуждали, казалось бы, навеки умолкшие приемники, стремительным стуком ключа соединяли станцию с внешним миром. Он был владыкой самого главного на зимовке — радио- и электростанции. Всегда бодрый, чуть насмешливый, словно бросающий вызов всем жизненным невзгодам — а их у него было немало, — он словно был создан для нашей работы. И сейчас на его узком, резко очерченном лице задором горели чуть прищуренные серые глаза. Что-то веселое бросил он дежурившей на кухне Люде Кожановой, скинул промасленную телогрейку и через пять минут склонился напротив Лени Кондакова над какой-то сложной шахматной комбинацией.

Задумался у окна Анатолий Слободян, устало прикрыв рукой глаза. Весь день сегодня он работал над годовым отчетом станции. Какое это привычное, будничное слово — отчет, а в нем вся наша работа, новые данные о климате гор, о запасах аккумулированной в снеге воды, которая летом придет на далекие хлопковые поля, о формировании стока горных рек, ключи к тайнам возникновения лавин. Рядом с толстым томом отчета можно было бы положить несколько десятков таких же толстых томов с описанием того, как были получены эти материалы, с рассказами о пережитых при этом приключениях, грустных и веселых, смешных и опасных…

Гудит за окном ветер, несет снег по холодным просторам Чаткала, оголяя черные клыки скал, наметая глубокие сугробы в долинах, искусно ваяя карнизы, поднимая невидимые во мраке снежные вихри над гребнями и вершинами. Начало апреля, а погода словно в феврале. Темны и холодны горы. И только станция, подобно кораблю, сияя светом окон, плывет сквозь тьму, снег и ветер. Без пристаней, в вечном плавании.

И вся наша родная, маленькая планета — это ведь тоже зимовка, уголок света, тепла и жизни в студеном безмолвии космического пространства. Мы, люди, — ее экипаж, товарищи по времени и пространству. Здесь так же необходима сознательная дисциплина, взаимное доверие, уважение и дружба. Только тогда зимовка «Земля» сможет выполнить свою программу.

Годы идут, и все более широкая полоса времени отделяет меня от кызылчинских лет, как темная гладь воды отделяет от берега уходящий корабль. Но странное дело, жизнь на зимовке не забывается, напротив; со временем, правда, исчезают незначительные, мелкие подробности, зато, словно с удаляющегося корабля, становится ясно виден весь берег, и лучше понимаешь, что оставил, а что взял с собой в дальнее плавание по бурным волнам самого беспокойного океана — жизни.

Полярники говорят об «арктической» болезни. Но «горная» не слабее! Не раз, продрогшие до костей, промокшие до нитки, уставшие, мы говорили себе: «Все, кончено, беру расчет и больше никогда-никогда…» Но высыхает одежда, отогреваешься, отдыхают мускулы, и вновь слышишь безмолвный зов гор.

Сейчас далека от меня Кызылча, накрытая плащом туманов, подернутая дымкой, погруженная во мрак ночи или залитая ослепительным солнцем… Но память, подобно машине времени, переносит в минувшее, позволяя вновь увидеть, услышать, почувствовать и понять ушедшее.

Я смотрю на полную суровой поэзии картину Рериха «Помни!». Это одно из самых глубоких его произведений. Помни высоту, чистоту и непоколебимость гор! Помни, чем выше, тем тяжелее подниматься, тем труднее дышать, но тем дальше видно, тем светлее и шире горизонт.

И я знаю, что настанет день, когда я снова сойду с машины в устье Иерташа и, вскинув за спину рюкзак, знакомой дорогой двинусь вверх. Вновь ударит в лицо холодный ветер, вновь заставит зажмуриться сияние заснеженных вершин, вновь я вдохну хрустально-чистый, разреженный воздух гор. Я вспомню странные, но привычные названия рек, ущелий и вершин. И когда из-за последнего поворота вдали покажутся домики станции, остановлюсь, сниму шапку.

— Здравствуй, Кызылча!

Выделение р а з р я д к о й, то есть выделение за счет увеличенного расстояния между буквами заменено курсивом. (не считая стихотворений). — Примечание оцифровщика.