Перегон судов начинается каждый год на Дунае во второй половине апреля, и вот этой весной я вылетел из холодной апрельской Москвы на юг. Когда говорят о Дунае, чаще всего, по-моему, представляют себе Вену или Братиславу, Будапешт или Белград, а то и просто опереточный «Голубой Дунай» из слащавых венских фильмов. Мне и самому привелось повидать щегольской Будапешт, прелестный венгерский Сентэндре и романтический Эстергом раньше, чем наши Измаил, Килию и Вилково. Только этой весной обнаружил я, что в нашей стране есть и собственный Дунай: полторы сотни километров левого берега, интереснейший уголок страны. Еще по прежним своим путешествиям знал я, что к юго-западу от Одессы лежат удивительные места, овеянные легендами древности, сохранившие в своих названиях отголоски римского или турецкого вторжения, болгарской, греческой, генуэзской, французской и швейцарской колонизации, — Овидиополь, Аккерман (он же Белгород-Днестровский), Бугаз, Шабо, Парижская, Лейпциг. Теперь же мне удалось повидать и нашу собственную «Венецию».

До Измаила сейчас добраться из Москвы не труднее, чем до Тарусы, хотя расстояние до Дуная ровно в десять раз больше, чем до Оки. Комфортабельный пассажирский лайнер за полтора часа доставляет тебя в не менее комфортабельный Одесский аэропорт, а оттуда скромный и надежный ЛИ еще за сорок минут довозит до Измаила. Лететь от Одессы очень интересно: внизу белеют песчаные косы и отмели, видна над лиманом генуэзская крепость Белгорода-Днестровского, а потом Дунай — пустынные камышовые заросли плавней, острова, вода, вода, а в стороне — безводные бурые и серые пустоши. Я-то думал, что древняя эта земля давно обжита, а тут, оказывается, полно целины под благодатным южным солнцем.

В автобусе по дороге из аэропорта я стал расспрашивать у попутчика, как тут насчет городской гостиницы.

— А ты зачем сюда? Командировочный, что ли?

— Да тут наши суда, — ответил я скромно, но не без гордости, и тогда загалдел весь автобус разом:

— Так это тебе не в городскую, а в межрейсовую. У нас там такая межрейсовая над Дунаем, какой небось и в самой Москве нет… Слышь, парень, со мной пойдешь.

Из автобуса мы вышли с двадцатилетним чубатым пареньком и стали спускаться к моряцкой гостинице. На пареньке был торжественный черный костюм и белоснежная нейлоновая рубашка, остроносые ботинки с рантом и пестрые носки в шашечку.

— Матрос? — спросил он. — Я тоже. Рулевой. Думаю, на этот год в мореходку поступать надо. А ты? Чего ж? Учиться, брат, надо.

Я с готовностью согласился.

— А вообще-то мне наше дело нравится. Мы в Латакию ходим… Слышал такой порт? Дружок меня к себе на судно посватал. Они раньше в Вену ходили. Он мне еще носки вот эти привез из Вены. Ничего? Нравятся? Я тогда «на биче» сидел, и он меня мал-мала поддерживал… Ну, пришли. Вот моя межрейсовая деревня, вот мой дом родной. Ты, если чего надо, заходи сегодня в триста пятую. Генку спросишь. Понял?

По совести, понял я в его рассказах далеко не все, но мне сразу стало хорошо от этого дружелюбия и от свойской простоты первого же встретившегося мне коллеги-моряка.

Когда мы подошли к гостинице, уже смеркалось, и ее огромное четырехэтажное здание с колоннами и лоджиями возвышалось, сверкая окнами, над кое-где залитым водой низким дунайским берегом, точно огромный океанский корабль. У балюстрады и внизу в скверике спорили и галдели какие-то ребята, похожие на школьников; у открытой эстрады кто-то бренчал на рояле; из окон доносился перезвон гитары. В вестибюле тоже было полно народу. Солидные парни точь-в-точь в таких же, как у моего провожатого, черных костюмах, спорили, какие оклады на 300-сильных, а какие на 150-сильных; в углу говорили по-немецки и компания австрийцев гоготала над чем-то непонятным так заразительно, что хотелось немедленно сесть и выучить немецкий язык. Еще заразительнее смеялись в противоположном углу у книжного киоска. Здесь собрались моряки самых различных возрастов — от безусых розовощеких юнцов до солидных, седеющих «сорокотов». Одеты все были очень разномастно и довольно небрежно: на одних — те же черные костюмы, что у молодых «пароходчиков», но уже несколько поношенные, на других — какие-то пижонские курточки, на третьих — широкоплечие пиджаки сельского индпошива, на четвертых — синие кители. Кто-то в этой компании рассказывал о Севере, и, прислушавшись к невероятным хитросплетениям рассказа, я подумал сперва, что это импровизация завзятого анекдотиста, но вскоре обнаружил, что речь идет об известных всем присутствующим событиях, потому что слушатели то и дело добавляли пропущенные рассказчиком детали, а иногда называли имена, от одного упоминания которых все начинали смеяться:

— Ну а на Диксоне этого баламута от нас списали. К нам тогда перешел Митя Карояни, да ты ж знаешь Митю… ну этот, боцман, который все говорит «кнехта кнехтою и останется». Мы как раз тогда гнали трехдечные типа «Гастелло».

Я понял, что это и есть мои новые друзья, моряки-перегонщики, и подошел ближе. Поначалу я совсем растерялся от разнообразия незнакомых загорелых и обветренных лиц, от обилия имен, от фейерверка шуток, от грубоватых, но выразительных и метких словечек. Ребята рассказали, что суда еще не все пришли «из завода», где их собирали после демонтажа и перегона с верховьев Дуная.

— Так что пока позагорай в межрейсовом отпуске, посиди «на биче»… Ну ничего, посмотришь город… А сейчас иди бросай в номере вещи и погребли ужинать в «Голубой Дунай».

Так я сходу попал в самую гущу измаильской портовой жизни и был очень рад этому, потому что ведь Измаил — это в первую очередь порт, самый большой советский порт на Дунае. Потом я, конечно, поближе узнал этих добрых, смелых и скромных парней-перегонщиков, но тогда, в первые дни, в Измаиле, в глаза мне бросались прежде всего южная и морская экзотика, широта их натуры, лихость и бесшабашный измаильский шик.

Ресторан здесь и на самом деле (на сей раз, пожалуй, с полным правом) носил название, давно уже ставшее в России нарицательным, — «Голубой Дунай».

— Между прочим, должен сказать, — добродушно помаргивая, сообщил мне боцман Толя Копытов, — заведение это сооружено исключительно из камыша. Видел, какая там прорва камыша в плавнях. Что хочешь можно из камыша построить.

В ресторане было полно моряков. В небольшом зале сидели главным образом «пароходчики», парни из Дунайского пароходства, которые ходят в Вену, а то и дальше; было здесь также немало перегонщиков, поэтому появление нашей компании встретили приветственным гулом. Оказалось, что в этот день в Измаил съехалось сразу много наших. Парни стали хлопать друг друга по спине и наперебой вспоминать, где они в последний раз виделись: «В Архангельске, кажется, на Бокарице? Мы ж в тот квадрат ходили. Нет, нет, на Диксоне. А нет, потом еще раз на Тыртове. Ох и проводочка была…»

Грянул джаз. Скрипач встал и запел что-то грустное по-французски: ничего не поделаешь, международный порт. Потом по требованию публики томный-томный, несмотря на здоровый южный загар, певец исполнил боевик сезона — песенку из кинофильма «Человек-амфибия». Моряки уважительно слушали, потом так же уважительно аплодировали, перебрасываясь замечаниями:

— Здорово поет чудак! Как там у него, а, Толя?.. «Лучше лежать на дне»…

А потом мы вышли на улицу и пошли не спеша мимо сквера, мимо изящного белого Покровского собора с часами — точь-в-точь Казанский собор на Невском, только поменьше, мимо кинотеатра «Победа». На проспекте Суворова шумел вечерний люд. Проспект был красив, по-домашнему уютен, а шумная толпа гуляющих состояла по большей части из еще тщательнее принарядившихся под вечер дунайских «пароходчиков» и еще более небрежных, чем раньше, моряков-перегонщиков; они все время окликали друг друга, останавливались, делились какими-то новостями. И наш добродушно помаргивавший Толя Копытов чувствовал себя здесь, наверно, как киноактер Филиппов на Невском проспекте.

Около «Гастронома» толпа собралась вокруг парнишки, на плече у которого сидела небольшая добродушного вида обезьянка.

— Вчера из рейса, — рассказывал паренек. — Мы на ближневосточной линии… Во Вьетнам ходили. Смотрю, такая тварь приличная, думаю, дай куплю, всего двадцать дингов. А ласковая какая…

Обезьянка охотно шла ко всем на руки, потом прыгала обратно на плечо к хозяину. Кто-то из перегонщиков пробирался к ней сквозь толпу, балагуря:

— А ну, братцы, пустите. Тильки ще обезьяна у меня на плече ишо не сидела.

Другой, застенчиво промолчавший весь вечер, вдруг сказал:

— Одна только обезьяна на всем проспекте и есть некрашеная.

Раздался хохот, и какая-то юная измаильская модница кокетливо, но, судя по звуку, весьма ощутимо стукнула парня по спине.

Близилась полночь, а проспект все не затихал…

Назавтра мы с утра поехали на городской пляж. Вода в Дунае была совсем не голубая, а желтая, мутная, и притом весьма прохладная, так что купаться мы не стали, а просто лежали на бережку и беседовали о своих делах: когда придут суда, да кого куда назначат, да когда уйдем отсюда.

— А отчего они на заводе? — спросил я. — Ведь новые чешские суда.

— Они, видишь, трехпалубные и под мостами не проходят на Дунае. Так что с них рубки поснимали, а теперь нужно снова эти рубки ставить.

Рядом с нами, свалив в кучу портфели, копошились школьники.

— Панама! — закричал вдруг один из них.

— Не-е, не Панама… На спор, не Панама…

В спор включились наши, а я все не мог понять, что там за Панама и откуда, пока на Дунае, всего в нескольких метрах от нас, не появился морской сухогруз с надписью: «Панама».

— Проспорил, проспорил… — заорал первый.

— Как ты угадал? — спросил я его с удивлением.

— Так я флаги всех стран знаю. Это что, мы в школе даже флажковую сигнализацию изучали. Вы, дядя, знаете флажковую?

— Как тебе сказать… — начал я уклончиво.

— У нас в шестой школе теперь по морскому делу производственное обучение. Я-то уж обязательно буду моряком. Или еще этим, которые клады копают…

— Археологом?

— Да. Я вам сейчас покажу.

Он расшвырял кучу портфелей, вытащил из-под них свой и достал из него обломки двух старинных, очень красивых глиняных трубок.

— Чьи это?

— Может, турецкие…

— А может, и еще какие… Берите себе. Я еще найду.

«Может, и еще какие…» — повторял я про себя, трогая отполированную чьими-то пальцами поверхность трубок и оглядывая нагретый полуденным солнцем дунайский берег. Мы лежали вблизи тех мест, где была раньше знаменитая измаильская крепость, у ограды старинной русской церкви, переделанной из еще более старой мечети. Древняя земля… В XV–XIV веках до нашей эры бродили тут скифы. В середине же первого тысячелетия до нашей эры появились предприимчивые греки, основавшие здесь свою Антифалу. Шли века, менялись завоеватели: Дарий, Александр Македонский, Траян, готы, гунны и славяне. Еще тысячу лет назад стоял здесь славянский Смил. Кочевники не раз превращали его в пепел. Город заново отстроили генуэзские и венецианские купцы, назвавшие его Синилом. Потом — долгое турецкое владычество, когда город был назван Иш-масль — «Услышь бог», и только в конце 1790 года, после знаменитого суворовского штурма, Измаил окончательно становится русским. «Нет крепче крепости, ни отчаяннее обороны, как Измаил, падшей перед высочайшим троном», — писал Суворов.

С тех самых пор сам Измаил и вся эта придунайская земля, которая, по словам Пушкина, «славой русскою полна», связаны в нашем сознании с суворовской победой. А на старинном гербе города, рядом с полумесяцем, утвердились меч и георгиевский крест, волны, кораблик и какая-то толстая башня, похожая на маяк: Измаил издавна был важным портом. Мне привелось видеть столетней давности «таблицы привоза и вывоза» товаров по Измаильскому порту. Три четверти привоза составляли здесь монеты, за ними шли строевой лес, турецкая мануфактура, сарацинское пшено, маслины, деревянное масло и немножко кофе. Вывозили главным образом пшеницу, кукурузу, сало, кожи, сыр, поменьше — веревки, канаты, лошадей, икру, чугун…

Возвращаясь с пляжа, я зашел в управление Дунайского пароходства, чтобы порасспросить о значении теперешнего Измаильского порта и о дунайском судоходстве. Любопытно было узнать, что это за дунайские мосты, которые могут не пропустить перегонные суда, и почему именно отсюда этот молоденький «пароходчик» «ходит в Латакию».

В пароходстве было шумно и суматошно, все казались страшно занятыми, и я долго в нерешительности бродил по коридору. Потом через открытую дверь планового отдела я увидел средних лет мужчину, который, устало оторвавшись от бумаг, глядел в потолок. Я вошел и, надо сказать, попал по адресу. Ниссон Моисеевич Орлов, один из руководителей планового отдела, был человек отлично осведомленный обо всех делах пароходства. Мой первый вопрос был о Латакии.

— Что ж, — улыбнулся Ниссон Моисеевич, — ходят по Дунаю и на Латакию. Измаил становится все более и более важным морским портом. Суда наши ходят в Александрию, Триполи, Бейрут, в Неаполь и на сирийское побережье — в вашу Латакию. Вот посмотрим журнал: в этом месяце из Пирея привезли табак, из Латакии — пряжу, из Измаила отправили в Джибути мыло, в Ахмеди — спички, бязь, в Латакию — чешские грузы. Почему чешские? Должен вам сказать, что для всех стран социализма эта ближневосточная линия весьма перспективна. От Галаца к Рени (Рени — это советский порт повыше Измаила) подходит узкая европейская колея, значит, любой груз с Запада можно по железной дороге доставить прямо в Рени, а потом, перегрузив на морское судно, отправить в Пирей, Измир, Бенгази да куда угодно. И это надежнее, чем переправлять груз до устья по теперешнему незарегулированному Дунаю.

— Незарегулированному? Мне ребята говорили про мосты на Дунае, что, мол, наши трехпалубные суда не могут пройти под мостами…

— Да. И загвоздка не в одних только мостах. Древнейший водный путь, вторая в Европе река, протекающая по территории восьми государств— ФРГ Австрии, Чехословакии, Венгрии, Югославии, Румынии, Болгарии и СССР, — река, имеющая для этих стран важнейшее транспортное значение, и, представьте себе, не зарегулирована. Есть места, где Дунай течет очень быстро в узком каменистом и порожистом ложе, например, в знаменитых своей красотой и трудно-проходимостью Катарактах; а в низменных районах на Дунае много отмелей и перекатов. Кроме естественных препятствий есть немало искусственных: трубопроводы, паромные переправы, затонувшие суда и вот те самые мосты, о которых вам говорили, а их на Дунае ровно полсотни.

— Так неужели тут ничего нельзя уладить, отрегулировать, или, как вы сказали, «зарегулировать» реку?

— Можно. И нужно. Но проблема эта очень сложна, ведь на Дунае не одно государство, а восемь. В 1949 году начала работу Дунайская комиссия, и кое-чего ей удалось добиться. Плавать стало легче, но главное еще впереди. Вас ведь интересует будущее Дуная…

Я энергично закивал, и Ниссон Моисеевич стал выкладывать на стол какие-то схемы, протоколы, газетные заметки на разных языках и наспех сделанные карандашом переводы.

— Совет Экономической Взаимопомощи, созданный тогда же, в 1949 году, разработал только примерную схему комплексного использования гидроресурсов Дуная. Ну я не буду излагать вам все варианты, их много. Упомяну, во-первых, что у Братиславы сооружается гидроузел. На Дунае условия весьма и весьма благоприятные для того, чтоб одним махом облегчить судоходство и обеспечить большие районы электроэнергией. У Надьмароша— Вишеграда, на совместном венгерско-чехословацком участке, тоже может быть сооружена очень недорогая и эффективная электростанция, которая одновременно решит и вопросы судоходства в этих местах.

— Если мы обратимся к извечному камню преткновения на Дунае — к теснине Катаракты, то Румыния и Югославия работают здесь над проектом гидроэлектростанции с годовой выработкой энергии восемь — десять миллиардов киловатт-часов. Катаракты станут проходимыми в любое время года. Решено было строить и другие гидроузлы, в нижнем течении Дуная, например в районе Вилково — Иванча… Вы еще не были в Вилкове? Побывайте там обязательно. И в Рени съездите. «Ракета» вас туда домчит; самый перспективный пассажирский транспорт у нас на Дунае — «ракеты».

— Да-а… — Орлов оглядел свой заваленный бумагами стол. — Короче, дунайским странам предстоит многое сделать для увеличения проходных глубин, потому что убытки из-за мелководья мы несем огромные. Мы — это дунайские страны, в том числе и наша страна: хотя у нас чуть больше двух процентов дунайского берега, наша доля в грузообороте превышает двадцать процентов. Я считаю, что вообще сотрудничество дунайских стран должно стать еще более тесным — нам нужен единый оперативный диспетчерский центр на Дунае.

Орлов явно оседлал любимого конька.

— Зачем, к примеру, барже ждать «свой» буксир? Диспетчер даст ей любой свободный — и пошел! Без простоя. Но для этого, конечно, нужно выработать единые условия эксплуатации. Кроме того, полнее надо загружать флот в обоих направлениях. Скажем, наше судно идет пустым за грузом из Рени в Болгарию, а обратно — с грузом. А болгары идут пустыми нам навстречу, и наоборот. Значит, надо кооперировать работу флотов, что у нас работы мало, что ли? Созвать, скажем, для начала симпозиум эксплуатационников, экономистов и решить все эти проблемы. Вот тогда Дунай будет настоящей рекой дружбы…

«Сколько еще тут работы на этом обжитом людьми благодатном Дунае!» — думалось мне, когда я выходил на весеннюю благоухающую измаильскую улицу у пароходства, где стояли группками молодые «пароходчики» в своих серьезных черных костюмах, белоснежных нейлоновых рубашках и легкомысленных носках в безвкусную австрийскую шашечку.

Назавтра же с утра я выбрался в Рени. У пассажирского причала, безвольно покачиваясь на волне, стояла беленькая «ракета». В ожидании посадки мы беседовали с матросами белого двухпалубного «Амура», который впервые в эту навигацию собрался везти наших туристов по шести дунайским странам.

«Ракета» отошла от пристани и рванулась вверх по Дунаю. По правому борту потянулись причалы Измаильского торгового порта, одного из лучших портов на Дунае. Вон покорно гнут шеи многочисленные краны, точно любопытные птицы, заглядывая в трюмы пришедших из-за моря судов. В Измаильском порту, как рассказывал мне Орлов, девяносто восемь процентов работ осуществляется при помощи механизмов, и если до 1945 года грузооборот Измаила вместе с Рени не превышал ста двадцати тысяч тонн, то теперь дотянул уже до шести с половиной миллионов тонн.

Скрылся Измаил. «Ракета» идет посередине реки, и до левого румынского берега рукой подать. Волны, поднятые «ракетой», еще дальше заливают и без того затопленный половодьем низкий румынский берег. По пояс в воде стоят деревья с округлыми, точно подстриженными, кронами. На той стороне пустынно — край румынской земли, который ребята в шутку называют румынской Сибирью. Ближе к Рени на левом берегу в синей дымке начинают маячить невысокие горы. Вскоре за Рени кончается советский берег. Почти напротив — румынский порт Галац, некогда Галич. А откуда сам-то Рени, название которого звучит так по-иностранному? Оказывается, «рень» по-славянски «коса, отмель», и славяне некогда назвали город Перунова Рень.

Теперь Рени небольшой, очень тихий и зеленый городок. Я брожу по площади у собора. Пустынно, палит солнце. За собором памятник героям Шипки и Плевны. В саду молоденькая девушка открыла библиотеку. Праздный матрос взял полистать «Огонек». Прошли две колхозницы-молдаванки. Зазвенел звонок в школе, отшумела переменка. И снова тишина. Шумно сейчас только в порту: в диспетчерской мне сказали, что за один прошлый год Рени переработал больше трех миллионов тонн груза.

Я смотрю на сутулые работяги краны и снова вспоминаю рассказ Орлова:

«Вот как, скажем, доставить чешские карандаши, знаменитые «кохиноры», в Алжир, Тунис или в Ливию? Африка сейчас учится, Африке нужны карандаши. Пожалуйста: через Рени, именно через Рени. А до Рени — прямо из Чехословакии, в вагонах, без всякой перегрузки: здесь ведь узкая европейская колея. А из Ренийского порта груз пойдет уже на морском судне…»

Из Рени отправляют железную руду, уголь, кокс, металлы, зерно, нефть. Туда прибывают рудные концентраты, продовольствие, машинное оборудование, свежие фрукты, овощи.

Обратно в Измаил мы добираемся вместе с молоденьким пареньком — матросом танкера. Он едет погулять: в Измаиле у него дружки и знакомая «чудачка».

— Тут, знаешь, было, — рассказывает он дорогой. — Пришли мы поздней осенью в Вену, с грузом. И зима нас припутала. Пришлось зимовать в Вене. Ох и тоска там была, народу много, а все говорят не по-русски. Идти никуда неохота. Сидишь на судне и все думаешь: как в Измаиле сейчас здорово. А в феврале чувствую, не могу больше, и отпросился домой в Измаил.

Паренек так жалобно рассказывает про Вену и так рвется в шикарную столицу СДГП[1], что я без труда представляю себе, как скучно может быть человеку в развеселой Вене. К нашему разговору прислушиваются парень с девушкой. Потом они тоже начинают расспрашивать про Вену. Они одесситы, научные сотрудники одесского института «Укргипроводхоз». Оказывается, это проектное учреждение с занудным названием разрабатывает сейчас фантастический по размаху план орошения междуречья Дунай — Днестр на площади восемьсот двадцать тысяч гектаров, а парень и девушка находятся здесь в какой-то командировке, связанной с этими планами. Они впервые приехали сюда из Одессы и наперебой начинают расхваливать эти места.

— Вы в Вилкове не были? А в Белграде? Съездите в Болград, на Ялпух. Мы там гостили в одном болгарском селе…

— В болгарском?

— Ну да. А потом в албанском. И в гагаузском тоже. Да кто тут только не живет по Дунаю! Настоящий интернационал.

Девушка рассказывает нам о схеме орошения, над которой они работают.

— Эта наша схема — часть Генеральной схемы комплексного использования водных и земельных ресурсов СССР, вы о такой слышали, конечно. И осуществляться она будет постепенно. В чем тут суть проблемы? Край у нас благодатный, климат чудесный, и тем не менее… Вы видели здешние плавни?

— Да, с самолета.

— Так вот они тянутся на сто шестьдесят пять километров. В ширину они занимают от полкилометра до десяти, а дальше воды вообще нет. И грунтовые воды страшно засолены, минерализация до пятнадцати процентов. Так что орошение тут, как понимаете, совершенно необходимо. Вон в районе Приморского еще недавно была пустыня: ни кустика, лишь черная зловонная вода. А теперь из Дуная пошла вода по Межколхозному каналу: камыш поднялся, появилась рыба, в общем, ожили земли. Для начала мы будем орошать вот этот Придунайский массив: от Рени до реки Кагильник. Источниками орошения будут пресные озера Кагул, Ялпух, Катлабух, Кугурлуй, Китай. Из Дуная же вода поступит в озеро Сасик, которое предполагается рассаливать. Межколхозный канал соединит Сасик с Дунаем, а дамба оградит озеро от моря. Такова схема в общих чертах…

— Это все в наших плавнях? — удивился «пароходчик». — Я думал, тут всего делов — камыши да ландыши… А люди, гляди, что думают…

— Да, вот еще о камышах, — невозмутимо продолжала девушка. — Вы, наверно, слышали, что тут, под Измаилом, строится целлюлозный комбинат, который будет работать на местном камыше. Так что нужно и о камыше думать. Камыш будут добывать на дунайских островах против Вилкова, там много островов: Анкудинов, Полуденный, Полуночный, Гнеушев. В Вилкове открыта Научно-исследовательская тростниковая лаборатория: работают над повышением урожайности тростника. Плавни вообще будут очень широко использоваться: ренийские, некрасовские, кислицкие, килийские — десятки тысяч гектаров плавней… Там будут развиваться овощекормовые и рисовые хозяйства. Есть даже предложение ввести в плавнях рисово-карповый севооборот. В воде будет рыба жить и рис расти…

— Здорово вы замахнулись, не зря хлеб едите в своем гипрогидроводовозе, — сказал «пароходчик».

Тут мы все стали готовиться к выходу, потому что «ракета» уже подошла к Измаилу, и теперь можно было пересчитать сверкающие окна в нашем межрейсовом дворце, а парнишка этот, «пароходчик», даже стал чечетку отбивать узконосыми своими мокасами в предвкушении развеселого вечера в Измаиле. Я же расспросил у одесситов поподробнее, как мне добираться до экзотических сел на берегах озера, где живут болгары, албанцы, молдаване, гагаузы, украинцы и еще бог знает кто.

В сквере на проспекте Суворова сидели наши парни и ели булку с мороженым.

— Ужин «бича», — виновато моргая, сказал боцман Толя, — ты небось никогда не сидел «на биче»? Закусывай. В контору пойдем.

Я уже знал, что «бич» — по-английски «берег» и что всякий моряк может оказаться на некоторое время на мели, когда судно его в рейсе, когда он ждет нового назначения или когда переговоры его с отделом кадров зайдут в тупик. Тогда платят пятьдесят процентов и жизнь становится какой-то странной: солнышко, курорт, отдыхай — не хочу, а отдыхать что-то не хочется, и вот «бичи» слоняются по проспекту Суворова, давно надоевшие друг другу, да и самим себе, и в сотый раз спрашивают, ну, как дела, есть ли места, пришло ли судно и когда наконец в плавание, хотя, может, только неделю назад доказывали всем и всякому, что стоянка — это лучшее плавание.

— Это что, — сказал мне боцман Толя в тенистом тесном дворике у конторы, — вот раньше, еще когда межрейсовой не было, а была плавгостиница, жилая баржа — тут ее звали «Святая Мария», — тогда не те «бичи» были, профессиональные. Такой, бывало, поиздержится, пооборвется, а работать уже лень. И вот только ходит каждый день в пароходство отмечаться. А предложат ему на какую-нибудь коробку пойти, так он им надменно эдак: «Чтоб я на этой лайбе плавал, вы что же, смеетесь над классным механиком? Пусть на ней Лева Троцкий плавает!» А мы с тобой разве «бичи», не тот пошел «бич»… Да, вот, Боря, новости: я завтра в Херсон уезжаю, а через день-два всех остальных тоже назначат на суда.

Назавтра, воспользовавшись свободным днем, я решил с утра выбраться в эти многонациональные края, к Болграду.

За городом белградский автобус бойко покатил по великолепному асфальтированному шоссе. Народу в автобусе было битком, и я с интересом разглядывал пассажиров. В углу сидели молодые девушки, одетые, несмотря на жару, в какие-то черные накидки вроде паранджи. На шее у них позванивали блестящие мониста с медальоном или крестиком посредине, наверное, еще бабушкино и прабабушкино наследство, а лица у всех были красивые, матовые, носы энергичные, прямые, глаза и волосы черные, вообще больше всего они напоминали турчанок. Только одна из них, одетая точь-в-точь так же, как остальные, была нежно-розовая, почти курносая, похожая на украинку.

— Это болгарки, — сказал мне сосед, заметив, что я разглядываю девушек. — Тут у нас много болгар.

Сосед оказался учителем из Кирничного и, кажется, рад был собеседнику:

— Болгары сюда переселялись после войны с Турцией, в восьмидесятых годах XVIII века и перед Отечественной войной 1812 года. Русское правительство им отвело земли в Кагульском и Аккерманском уездах. Теперь они живут здесь, в Арцызском, а также в Килийском районах. Обратите внимание на их одежду, сюда даже из Болгарии иногда приезжают этнографы изучать древние песни, обычаи. Они тут хорошо сохранились…

— Вот эта девушка у окна в этаком кожушке — молдаванка, — продолжал учитель. — А в селе, которое мы сейчас проезжаем, — албанский колхоз и живут албанцы. У нас все есть на Дунае.

В автобусе, как часто бывает на юге, поднялся общий разговор. Сперва смеялись над каким-то парнем, который не мог втащить мешок в заднюю дверь, потом кто-то подхватил наш с учителем разговор, и теперь меня стали просвещать хором.

— Зачем забыл гагаузов? — спрашивал румяный, точно девушка, молодой парень.

Напрасно пытался я выяснить, что за народ гагаузы, как живут, откуда пришли. Учитель знал только, что они напоминают турок, а румяный парень сказал:

— Чего думать, поехали в наше село, посмотришь, к отцу моему пойдем, рыбой угостим, переночуешь. Поехали?

Слева заблестело огромное озеро.

— Ялпух, — сказал учитель. — Дунайский лиман, или озеро. Тут огромная балка, ее заливает водой, и получается озеро. Вон там, за озером, есть курган. Рассказывают, что на этом кургане была ставка персидского царя Дария I Гистаспа и что здесь он принимал послов скифского вождя, который потребовал, чтоб Дарий убирался прочь из придунайских степей. Эх, когда вспомнишь, как давно это было — две с половиной тысячи лет назад, — так совсем себя старым не чувствуешь.

В автобусе засмеялись. В Кирничном, большом селе, застроенном красивыми кирпичными и саманными домами, учитель вышел, а румяный парень, которого звали Марин, подсел ко мне и стал соблазнять поездкой в Виноградовку.

— Вот посмотришь, что за люди такие гагаузы, а то, может, нигде больше не встретишь гагаузов, — повторял он свой главный аргумент.

Я решил, что и впрямь неплохо будет погостить денек у рыбаков, и мы вместе с Марином пересели в Болграде на новый автобус, идущий в Виноградовку.

Виноградовка оказалась живописным южным селом, каких немало на Украине и в Молдавии. Автобус высадил нас на площади перед чайной, и, миновав несколько домиков, скрытых за живыми изгородями, мы вошли во двор к отцу моего спутника Георгию Александровичу Ботнару. В большом помещении, похожем не то на склад, не то на прихожую, сидели за столом два старика и миловидная городская девушка в светлой штормовке.

— У меня тут гости, — сказал хозяин. — Это вот Жанна из Киева, научная девушка, а это дядя Ерема из Вилкова, тоже по науке.

— Ковалев Еремей Ефимович, — несколько церемонно представился мне гость. — А вы, значит, из Москвы. Из самой Москвы?

Так я впервые услышал эту неизменную формулировку: «Из самой Москвы». Это значило, что Москва далеко, что москвичи тут бывают редко и что все, кто едет с севера, из России, обычно тоже считают себя почти москвичами.

Оказалось, что дядя Крема и Жанна Кулик здесь в командировке от вилковской экспериментальной базы Института гидробиологии. Жанна — «по науке», а старик Георгий Ботнар и дядя Ерема помогают ей. Я хотел расспросить Жанну поподробнее, чем они тут занимаются, но хозяин наш сказал, что про науку мы будем говорить утром, а пока надо пить сухое вино, которого у него целая бочка, есть жареную рыбу и беседовать о Москве, о селе, о детях, да и мало ли еще о чем нужно переговорить за столом с заезжим человеком. Мало-помалу помещение наполнилось людьми; подошел кто-то из соседей, снова пришел Марин, на этот раз с женой; в уголке возилась тихая, как мышка, веснушчатая Наташка, внучка старого Ботнара.

Дядя Ерема разошелся вовсю и стал петь старинные песни, в которых была тоска по воле, призыв к освобождению, жалобы на турецких угнетателей. И старик Ботнар, так похожий на турка, слушал, подперев рукой щеку и пригорюнившись:

Впрочем, уже позднее я выяснил, что православные гагаузы тоже немало настрадались от турецкого ига и бежали от него в Россию в первой половине XIX века: часть ушла в Бессарабию, а часть — еще дальше, в Приазовье. Что же касается происхождения гагаузов, то здесь мнения ученых расходятся. Одни считают их потомками тюркских племен огузов, половцев, переселившихся из северного Причерноморья в восточную Болгарию и там принявших православие, другие считают, что это просто болгары, насильственно отуреченные во времена турецкого господства, сохранившие, однако, общие с остальными болгарами религию, быт, обычаи…

Чем темнее становилось на дворе, тем веселее делался дядя Ерема, тем грозней и отважней были его песни про запорожское войско и русских черных гусар:

Старик Ботнар спел что-то на гагаузском языке, немножко похожем на азербайджанский…

Разошлись мы поздно, а проснувшись под утро, я обнаружил, что в доме уже никого нет. Я побрел на озеро. Почти у бережка увидел Жанну и рыбаков. Они перебирали улов и производили над рыбой какие-то загадочные операции, после которых эту многострадальную рыбу, видимо, все-таки можно было класть на сковороду. Когда Жанна выбралась на берег, я попросил ее объяснить, над чем они колдуют. Как всякий молодой ученый, Жанна отнеслась к предстоящим объяснениям весьма серьезно. Она сказала, что исчерпывающую информацию я смогу получить только на вилковской базе у начальника экспедиции Николая Евгеньевича Сальникова, а она расскажет лишь самое главное.

— Дело в том, — сказала она, — что все эти водоемы играют в низовьях Дуная куда большую роль, чем, скажем, в низовьях Волги или Дона: ведь там нагул рыбной молоди идет уже в опресненных участках моря, а в Черном море опресненная зона очень узкая. В самом же Дунае условия малоблагоприятны для нагула рыбы, вы ведь, наверно, видели: течение быстрое, вода мутная, река глубокая. Так что именно придунайские водоемы и пойма фактически определяют в низовьях рыбную продуктивность. Площадь при-дунайских водоемов очень велика — сорок пять тысяч гектаров, а условия для нереста в них отличные: здесь есть и кормовые организмы, и зоопланктон. Больше всего рыбы добывают вот в этом нашем водоеме, объединяющем озеро Кугурлуй и лиман Ялпух: среднегодовой улов здесь больше семи тысяч центнеров. Весной, в мае, после захода рыбы из Дуная протоки и ерики будут преграждены гардами, деревянными решетками, которые не дадут взрослой рыбе уйти отсюда. Расстояние между прутьями в гардах по дунайским правилам рыболовства должно быть не меньше трех сантиметров, поэтому молодняк уйдет снова в Дунай и в море. В связи со всеми этими работами мы и изучаем условия роста и нереста рыбы. На этих водоемах строятся новые рыбоводные пункты, здесь будут расчищать «рыбьи тропы», строить новые шлюзы на каналах, ведущих в Ялпух. Так что здесь можно будет создать оптимальный уровень воды, необходимый для нормального нереста, для развития икры, а потом и для ухода молоди в Дунай. В результате всех этих работ улов в здешних местах должен увеличиться раз в семь… А сейчас очень важно изучить все, что касается нереста и нагула молоди…

— Так шо, хлопец, у нас от Николая Евгеновича важнейшая научная командировка, — резюмировал дядя Ерема, прибегая к одному из своих уморительных слов, наиболее, по его мнению, соответствовавших задачам научной беседы. — Расшпиониваем, як тут и шо делает рыба и як ей помочь…

Потом мы стали прощаться.

— Обязательно зайдите на вилковскую базу к Николаю Евгеньевичу, — напомнила Жанна.

— А коли в Вилково попадешь, заходи ко мне в гости, — сказал дядя Ерема. — Я тебе еще хорошие песни спою. Подрессируюсь тут немножко перед выступлением и спою. А тетка Мария молоком напоит.

На площади из кабины затормозившего вдруг грузовика высунулся Марин.

— Ну что, погостил? Посмотрел, что за народ гагаузы?

— Да, спасибо, счастливо тебе. Хороший народ…

В Измаиле на проспекте Суворова я встретил наших из экспедиции.

— Давай в контору, по-быстрому, — сказали они мне. — Там уже всех на суда назначили.

Начальник отдела кадров Кравченко, только что прилетевший из Москвы, направил меня на сухогрузный теплоход «Табынск», огромную баржу-самоходку, построенную по нашему заказу в Румынии и предназначавшуюся для Камы.

А еще через час я вступил во владение отдельной каютой, которую галацкие судостроители щедро изукрасили красным бархатом: пусть, мол, и простой матрос поживет в роскоши. Над койкой у меня — аккуратно переписанные рукой старпома «обязанности матроса по тревоге», которые я на всякий случай выучил наизусть, без особого смысла, как, бывало, латинский стих в институте: «крепить штормтрап по левому борту, разносить фалинь, находиться в рубке…» Капитан Торадзе оказался человеком разговорчивым и добродушным, но я со страхом ждал появления своего непосредственного начальства. Однако пришел боцман, он был немного похож на ротного старшину, и пока все было просто, почти по-армейски привычно: готовились к отходу, получали продукты, без конца мыли какие-то «леера», «спардеки» и вполне прозаические «гальюны».

Потом мы тронулись вниз по Дунаю. Позади остался наш межрейсовый дворец над рекой и вся моряцкая столица на советском Дунае — чистенький зеленый Измаил с великолепным главным проспектом, с зеленым, точно бульвар, украшенным портретами рабочих судоремонтным заводом, оживленной торговой улочкой, заветной моряцкой гаванью — «Голубым Дунаем» и бесконечными бульварами, где хохочут и взахлеб беседуют после долгой разлуки моряки, щебечут девчата из пединститута и тихо воркуют пары в тенистых уголках.

Справа от нас потянулся низкий румынский берег, потом показался собор румынского городка Килия-Векья, Старая Килия, а на левом берегу стала видна наша Килия.

Суда встали на рейде, и команды снова занялись подготовкой к морскому перегону. Мы с боцманом и ребятами, вооружившись мешками, кошелками, бидонами, канистрами и банками, отправились в магазин плавсостава по тихой, бесконечно длинной, зеленой и все же пыльной главной улице Килии.

Припекает апрельское солнце, полощется флаг над мореходным училищем, в котором учились и многие из наших ребят-перегонщиков, поблескивают современные вывески: «Комиссионный магазин», «Телеграф. Телефон», «Районная библиотека»… Кого только не перевидала эта земля! Киммерийцы и скифы, греческая колония Ликостомон на берегу тогдашнего Истра, нынешнего Дуная, Александр Македонский, построивший здесь свою Ахиллею, император Траян. А потом пришли предки наши тиверцы и угличи, и позднее, если верить легенде, основатель Киева легендарный Кий «приде к Дунаеви и возлюби место и сруби городок мал… ежи и доныне наречают дунайцы городище Киевец». Так возник Киевец, нынешняя Килия, о которой киевский великий князь Святослав сказал: «Середина русской земли здесь, сюда все блага сходятся…» В прошлом веке Килия оставалась небольшим, но довольно бойким портом. Камни древней могучей крепости торговцы растащили на лабазы да лавки. Впрочем, пренебрежение это к архитектурным памятникам унаследовали от них в некоторой мере и наши торговые работники. Рассказывал мне маленький лихой килийский боцман Митя Карояни, что недавно заняли под овощехранилище старинную Николаевскую церковь. Построенная в XI–XII веках церковь эта была разрушена монголами, потом восстановлена молдавским господарем, потом превращена турками в мечеть; и вся она испещрена надписями на многих-многих языках.

Автор книги об измаильском градоначальстве середины прошлого века писал про тогдашний город Килию: «Самое любопытное в нем здание есть старинная Никольская греко-молдавская или, может быть, древняя болгарская церковь… Все остальное в Килии мало замечательно».

Сегодня Килия — бойкий городок и, как мне показалось, замечательный во многих отношениях. Прежде всего — это город моряков. Здесь есть мореходное училище, со многими выпускниками которого мне привелось познакомиться потом, в Арктике. Килийский судоремонтный завод славится на Дунае, он не раз выручал из беды наших перегонщиков. А вокруг Килии раскинулась целина, которую уже начали успешно осваивать. До Стенсовского озера протянулся Межколхозный канал. Ожили гиблые, засолоненные места. Сотни тысяч породистых уток выращивают колхозы на берегах озера, здесь же поля кукурузы, риса, отличного столового винограда «ман-жарки». В озере рыба, на берегах стали разводить пушного зверя — ондатру, выдру, норку, серебристую лису. А каналы орошают здесь уже больше четырех с половиной тысяч гектаров…

Однако долго нам по Килии расхаживать не пришлось. Получен приказ переходить в Вилково, третий советский городок на Дунае.

Вечером мы встали на рейде у окраины Вилкова, там, где впадает в Дунай один из здешних каналов — ериков. Над мутной дунайской водой белели казавшиеся огромными у низкого берега трехпалубные чешские красавцы-«пассажиры», вырисовывались стройные, точно у фрегатов, силуэты венгерских толкачей типа «Дунайский», маячили комфортабельные венгерские двухпалубные, темнели длинные румынские самоходки. Мне выпало в тот вечер стоять вахту. Почти все, кроме вахтенных, сошли на берег, и, сидя в ту ночь на палубе опустевшего судна, я впервые познал щемящее душу очарование ночного рейда, когда настил палубы отражает клотиковые огни, чуть гудит движок и всплескивает за бортом вода, точно во сне, движутся на ближних судах фигуры моряков, а порой «из машины», вытирая ветошью руки, поднимается к тебе глотнуть свежего воздуха вахтенный моторист… Над Вилковом немолчно стояло в ночи какое-то нежное переливчатое верещание…

А наутро, в воскресенье, я тоже пошел в увольнение на берег. Вахтенный довез меня на шлюпке до ближнего ерика, выпустил на шаткие деревянные мостки и, махнув на прощание рукой, отчалил, а я, пройдя по мосткам полсотни метров, сразу попал в невиданный доселе и совершенно удивительный мир. Я стоял на стыке улиц, и на перекрестке, как и в сотнях других городов, были синие дощечки с надписями: «Улица Кутузова», «Улица Щорса». Однако вместо мостовой по каждой из этих улиц шел довольно широкий канал — ерик, а вместо тротуаров — узенькие, в одну-две доски, мосточки — кладочки. На перекрестке кладочки переходили иногда в горбатый деревянный мост или просто пересекали улицу, опираясь на позеленевшие от сырости столбики. Весна была в разгаре, и в пышных садочках, окружавших красивые беленые дома, благоухали в цвету абрикосы, яблони, айва… Бородатый старик вилковчанин шел мне навстречу, и я растерянно оглянулся, балансируя на кладочке и не зная, как уступить ему дорогу.

— Ничего, — улыбнулся он, сразу узнав приезжего, — иди, хлопец. — Он встал боком и оперся двумя руками о штакетник забора.

Теперь я был ученый и, завидев нового прохожего, первым облокотился о штакетник заборчика. До меня сразу донеслось благоухание цветущих абрикосов и айвы, запах жареной рыбы и сухого вина: в садочке завтракало семейство рыбака. Потом я увидел первую лодку — длинную красную лодку с подвесным мотором: муж и жена отправлялись с какими-то мешками на базар. Следующая лодка встретилась мне на перекрестке. Она была пустая, и парнишка лет пятнадцати, стоя в ней на корме, отталкивался веслом. Нос лодки уперся в горбатый мостик, и, подойдя поближе, я увидел, как парень, сняв с мостика средние доски, протянул лодку дальше. Я помог ему поставить доски на место, и он пригласил меня прокатиться. На следующем перекрестке нам пришлось снимать и ставить на место среднюю доску кладочки. Парнишка рассказал, что едет за морским ракушечником, который здесь засыпают под пол и в стены.

— А пол мы «мостим» илом. Видишь, вся лодка грязная. Это я возил из ериков ил.

С четверть часа мы плавали по вилковским улицам. Это было изумительное путешествие. Плетни, завешанные рыбацкими сетями, смыкались по сторонам, и мы, отталкиваясь веслом, пробирались по узкому тенистому коридору. Кое-где заборы расступались и мы плыли по широкой улице, окаймленной стройными метелками тополей, а по временам заборы пропадали вообще и к мосткам выходили пестрые цветники, в которых пронзительно алели тюльпаны; иногда ветви цветущей айвы склонялись к воде, отражаясь в глади ерика; мальчишки у калитки огромной сетью — трандадой ловили в ерике рыбу. Хозяйки набирали в ериках воду, мыли в них кастрюли, а иногда просто грызли семечки и судачили на бережку у своих калиток. Потом мы увидели широкую протоку, на которой стояли десятки, может быть, даже сотни таких же вот крашеных лодок, и они сразу чуть всколыхнулись и закивали носами на поднятой нами волне, отчего надломились и задрожали отраженные в воде цветущие ветви абрикосов, заборы, мостки, лодки…

Если бы я был специалистом по коммунальному хозяйству, я написал бы диссертацию о роли вилков-ских ериков, заменяющих транспортные пути, водопровод, канализацию, рыбоводные пруды и еще бог знает что. Если б я был поэтом, я непременно написал бы поэму о ериках. Но я был всего-навсего восторженным путешественником и подумал, щелкая своим «зорким», о том, как трудно передать ощущение радости, которое охватывает после получасового путешествия по закоулкам украинской Венеции. И еще я подумал, что в эти дни перед отходом в море многим из наших ребят, наверно, придется доказывать свое умение ходить по одной доске и многие придут на суда изрядно подмокшими.

Выйдя из лодки и простившись со своим гондольером, я очутился на главной, вполне твердой, и даже мощеной, улице городка. Короткая, прямая, обсаженная деревьями улица упиралась в стройную, окрашенную алюминиевой краской церквушку, построенную, как и многое в здешних местах, из камыша. По улице неторопливо текла воскресная толпа. В кинотеатре шла новая картина и объявление извещало, что кинотеатр перешел на самообслуживание. С огромной Доски почета на сквере глядели обветренные лица рыбаков. Эти же лица можно было увидеть в натуральную величину: принаряженные, в добротных плечистых костюмах, рыбаки гуляли с женами по стометровке главной улицы.

Я опустился на скамейку в городском сквере. Напротив, сдвинув две длинные садовые скамьи, от края до края их, точно птицы на жердочке, уселись вилковские старики. На стариках пиджаки, жилетки, серые или черные фетровые шляпы, иногда очки. У многих большие старообрядческие бороды. Это и есть потомки запорожских, кубанских и донских казаков, русских старообрядцев — линован из Средней России и с Севера. Я прошу разрешения присоединиться к их обществу, и старики после шутливого голосования разрешают мне сесть рядом. Начинается длинный, время от времени прерываемый смехом разговор, в ходе которого я пытаюсь выяснить что-нибудь о прошлом и настоящем Вилкова.

— Да как жили? — говорит тоненьким голосом дед, с большой тщательностью выряженный в ситцевую рубаху, жилетку, пиджак и фетровую черную шляпу. — Рыбачили. Снасти своей не было, значит, получали полупай или каждый четвертый рубль, то есть двадцать пять процентов. Теперь-то вот в колхозе дают всего шестнадцать процентов, а выходит лучше. Ловушка тогда была дорогая, сеть дорогая, рыба дешевая. Работаешь-работаешь, еле на ловушку и заработаешь. Жили во время лова на ловпункте. Пока рыбу отвезешь на продажу, почитай день пропал, а сезон лова — он краток. Что и говорить, несладкая была жизнь. Вон видел, рыбаки ходят по улице — бостон, без единой заплатки, а тогда без заплатки небось и не ходил никто: в одном костюме женишься и в гроб кладут. Помните, старики, как ходили? На голове шапка остроконечная молдавская, на ногах постолы из свиной кожи, до центра города дойдешь — обуешься, а прогулку кончил — снова разулся и домой босиком…

Старики смеются.

— Да, да, сапоги под мышку или постолы…

— Богатый народ теперь в Вилкове. Да… Вот тут мне начальник сберкассы сказывал: есть, говорит, у многих рыбаков сбережения, и немалые. Ты, говорит, не гневайся, точно не могу сказать, сколько и как, потому что, так сказать, тайна, но есть кой у кого…

Старики невинно смотрят в синеву весеннего неба.

— Да, о нас, стариках, что говорить, — хитровато продолжает тонкоголосый. — У нас пензия. Опять же огороды, а многие могут еще рыбку ловить, рыбка дорогая. У нас и в шестьдесят и в семьдесят лет старики еще рыбку ловят. Сколько, старики, Мартияну-то, Топтыгину? А Сусою? Нет, так то ж Балтихин муж. И Цыбуля тоже… Нет же, нет, он в первую войну служил со мной…

Разгорается маловразумительный спор о каких-то датах, слышатся язвительные прозвища, которыми наделены здесь многие.

Забегая вперед, должен сказать, что много я потом беседовал в Вилкове со стариками старожилами, но так никто из них толком и не рассказал мне вилковской истории. И только потом, в Москве, в тихом шуршащем зале Ленинской библиотеки попалась мне изданная больше восьмидесяти лет назад книжка Георгия Бахталовского «Посад Вилков», составленная «по документам посадской управы, вилковской Свято-Николаевской церкви и устным свидетельствам старожилов». Автор ее опросил восьмидесятипятилетних старцев, помнивших еще первые годы Вилкова, и, согласно передававшейся ими легенде, установил, что Вилково возникло на рубеже девяностых годов XVIII века и начало ему положили запорожцы после уничтожения Сечи Екатериной II. Сюда же уходили от панского рабства украинцы. Запорожцы, составившие ядро вилковского населения, жили вблизи Дуная в куренях, ловили рыбу. Когда в 1812 году Турция уступила России Бессарабию, холостые запорожцы стали переселяться на ту сторону Дуная, к Старой Килии. А в Вилково прибывали великороссы, которые уходили от барщины, рекрутчины или религиозных притеснений. Поскольку в жизни раскольников-переселенцев (здесь жили старообрядцы «часовенной» секты), да и украинцев тоже религия играла значительную роль, автор книги большое место уделяет разбору церковных документов:

«Из этих документов видно, что тогдашнее бессарабское духовенство отличалось двумя прискорбными чертами: страстью к вину и буйством». Упоминается здесь, в частности, отец Андрей, который «до того заражен пьянством, что не имеет не только приличного, но и вообще никакого одеяния».

В 1819 году митрополит Гавриил в своем пастырском послании к бессарабскому духовенству писал: «Священно-и-церковнослужители паствы моея! внимайте званию вашему: гибельного пьянства всеми силами избегайте». Далее Бахталовский сообщает: «В 1830 г. священник Игнатий Шиманский нанес еврею Иоске Шлемовичу за неснятие шапки такие побои, что еврей от них умер. Невеселая картина!» (Не забывайте, что книга Бахталовского была ко всему еще напечатана типографией Архиерейского дома.)

По свидетельству Бахталовского, жизнь вилковчан нельзя было назвать особенно сладкой. Он подробно излагает вилковские беды:

«…27 ноября… три рыбака, будучи захвачены страшной метелью на о. Асанбабе, погибли под снежными сугробами… Потом чума, появившаяся в Молдавии и Бессарабии, грозила заглянуть в камышовые домики вилковских рыбаков… Иногда саранча прилетала в Бессарабию и истребляла хлеб в полях. Тогда голодные вилковцы ловили рыбу (щуку), сушили, превращали в порошок, смешивали с высушенными и истертыми морскими орехами и приготовляли себе орехово-рыбный хлеб».

Пожары, происходившие, как сказано в старинном документе, «от беспорядка и густоты», были такие, что даже разогнали из Вилкова аистов. «Всего натерпелись жители казенного селения Вилково…»

Селение Вилково стало посадом. Впрочем, прогресс оказался несущественным.

История вилковских бургомистров и их советников, не умевших, как правило, ни читать, ни писать, — история, достойная пера Салтыкова-Щедрина; но и Бахталовским она тоже изложена не без юмора.

«Странное дело! — восклицает он. — Словно над вилковскою ратушей носился какой-то злой гений и не допускал сюда ни единого путного секретаря, ни единого порядочного человека…»

Автор выводит бесконечную вереницу нахальных и безграмотных жуликов, притеснителей мелкого люда…

Теперь вернемся на центральную улочку нынешнего Вилкова, где по-прежнему течет, не убывая, нарядная воскресная толпа. Я собирался еще в тот день побывать на вилковской экспериментальной базе Киевского института гидробиологии.

Искать пришлось недолго. Оказалось, что я уже два раза проходил мимо базы и что она расположена на площади, как раз рядом с окрашенной в серебристый цвет липованской церковью. Во дворе базы стоял невысокий загорелый человек в застиранной ковбоечке с непокорным лохматым чубом и толстыми насмешливыми губами.

— Да, я и есть Николай Евгеньевич Сальников, сам великий начальник, — сказал он. — Проходите в дом, скоро будет чай со сгущенным молоком. А пока можете посмотреть музей. Соня! — крикнул он. — Проводите юношу в залы музея.

Вышла высокая яркой красоты девушка-горожанка и повела меня в домик. Залов в нем, конечно, никаких не было, а была одна небольшая комнатка с очень интересной экспозицией — созданный энтузиастами-биологами музей дунайской фауны.

Каких здесь только не было рыб — малых, больших и просто огромных! Какие осетры, лососи, белуги, миноги, сазаны, лещи, сомы, судаки, жерехи, лещи, ушастые окуни. А что за птицы!

Мой экскурсовод Соня Давиденко оказалась студенткой Киевского университета. В Вилкове она на практике и пишет диплом о дунайской фауне.

Пришел Николай Евгеньевич, и мы сели пить чай. Легкий человек Николай Евгеньевич; через четверть часа мы уже были друзьями, шутили и смеялись вовсю. После слегка украинизированной и богатой диалектизмами русской речи вилковчан и наших перегонщиков немножко странно было слышать чистый московский говор Сальникова и чистейшую, точно у киевского диктора, украинскую речь Сони.

Я рассказал им про встречу на Ялпухе.

— А, так это вы там были. А то тут вернулся дядя Ерема и говорит, кто-то был из Москвы, какой-то представитель, песни пели.

— Николай Евгеньич, растолкуйте мне чуть поподробнее, для чего нужна вся эта ваша работа.

— Видите ли, — сказал он, положив мне в чай столовую ложку сгущенки. — Потомки вовсе не будут нам благодарны, если мы изведем и повыловим тут всю рыбу. Вообще это было бы крайне неразумно и бесхозяйственно. А между тем запасы осетровых в Дунае все падают и падают. Кроме того, вы, видимо, слышали о планах зарегулирования Дуная?

— Вы имеете в виду строительство плотин на Дунае, а также ирригационные работы?

— Да, это. Есть еще к тому же план переброски дунайских вод в Азовское море, что должно предотвратить его засолонение. Планы гигантские. Преграждение реки плотинами не может не сказаться на жизни рыбы, на ее путешествиях, на ее размножении. Ведь на нерест рыба поднимается вверх по Дунаю. Дунайская сельдь, о которой вы, возможно, уже наслышаны, проходит во время нереста до шестисот километров вверх по Дунаю. Осетровые тоже до наступления половой зрелости поднимаются вверх по реке. На зарегулированном Дунае путь рыбе будет прегражден, и нужно в ближайшее же время придумать какой-нибудь выход. А для этого, конечно, необходимо как можно скорее изучить условия нереста рыбы, здешнюю кормовую базу и все прочее, то есть подготовить условия для воспроизводства осетровых и дунайской сельди. Всем этим мы и занимаемся. Ведь уже сейчас условия нереста и нагула рыбы резко ухудшились. Колхозы обваловывают луговые пойменные земли для нужд сельского хозяйства. Вы, может быть, видели такие отгороженные от реки, обвалованные земли? Раньше рыба заходила для нереста и нагула в затопляемые паводком места. Чем выше и продолжительнее был паводок, тем больше рыбы заходило в эти пойменные водоемы для нереста и нагула. А теперь в связи с этим обвалованием, без сомнения, совершенно необходимым в принципе, но производимым пока без учета интересов рыбного хозяйства, нерестовая, выростная и нагульная площади сократились больше чем на треть; обваловано уже чуть не до сорока процентов пойменных земель.

Уже сейчас необходимо думать об организации нерестово-выростных хозяйств, получать потомство осетров, скажем, не за полтысячи километров вверх по Дунаю, а именно здесь, начать работы по воспроизводству дунайской сельди. И конечно, при этом должны быть применены совместные усилия всех дунайских стран.

Кстати, ученые наши уже выяснили, что для акклиматизации здесь подошли бы амурские рыбы — белый амур и толстолобик, да, и еще змееголов. Из каспийских рыб подошел бы ильменный пузанок. Профессор Амброз, в связи с тем что здесь большое количество сорной и малоценной рыбы, предложил акклиматизировать также хищную рыбу — большеротого черного окуня, так называемого форелеокуня. Если принять заблаговременно меры, то гидростроительство и мелиорация не окажут пагубного влияния на ихтиофауну Дуная, а ихтиофауна здесь богатейшая — шестьдесят один вид рыб! И все какая рыба! Вы дунайскую селедочку пробовали? О! В нашем институте вышел целый том исследований, посвященных дунайской сельди. Я вам говорил уже, что рыбка эта для нереста поднимается на полтысячи километров по Дунаю? Когда она достигает восемнадцати сантиметров, ее уже можно ловить. Ловят вот в это время, в апреле. Рыбка очень жирная, от этого она слабо просаливается и вкус у нее ну просто нежнейший… Эх, что я вам, научный сухарь, могу рассказать о дунайской сельди. Тут нужен поэт. Вы не поэт, Боря? И Соня тоже не поэт. Ай-яй, пропали мы. Совсем пропали. Но зато, знаете, тут у нас устной поэзии сколько угодно. Один дядя Ерема знает больше песен, чем целый хор Пятницкого. Кстати, он ведь вас звал в гости.

И мы отправились в гости к Еремею Ефимовичу. Он встретил нас очень радушно. Его жена тетка Мария засуетилась, стала сетовать, что у нее угощение не приготовлено, и принесла кринку великолепного холодного молока.

— С молока особенно не распоешься, конечно, — лукаво подмигнул нам дядя Ерема, — но кое-что я вам исполню.

Он снова спел про «хлопцив-запорожцив» и еще про черных гусар.

— Моя любимая песня, — сказал Николай Евгеньевич. — Это, наверное, от пограничных гарнизонов осталось. Тут и фамилии у вилковчан такие грозные — Комендантов, Корпусов, Суворов.

Я осмотрелся. Хата дяди Еремы ничем не отличалась от обыкновенной украинской хатки — те же чистенькие беленые стены, те же бумажные цветы, те же рушники. На стене висела похвальная грамота, полученная теткой Марией за успешное окончание первого класса приходского училища. На грамоте был старинный герб посада Вилкова — плуг, маяк на синем поле, земля и вода, а также якорь на розовом поле.

Домой мы возвращались поздно, однако вилковская улица еще не опустела: светились приветливые огни закусочной, шумела толпа на улицах веселого рыбацкого городка.

А над Вилковом стояло все то же жалобное, певучее, переливчатое верещание, то нараставшее, то чуть стихавшее, то вдруг становившееся неистовым. Теперь я уже наверняка знал, что это не скрип колеса и не гул землесоса, как полагал раньше, а кваканье бесчисленных вилковских лягушек на деревьях и в ериках.

— Поехали с нами завтра на лиман, — пригласил меня Николай Евгеньевич, когда мы прощались на живописном перекрестке этих невиданных судоходных улиц. — Не пожалеете.

Назавтра, когда стало ясно, что отхода не предвидится, капитан отпустил меня в увольнение. Я собирался на базу, к биологам, но было еще рано, и я решил побывать сначала в здешнем рыболовецком колхозе.

Во дворе правления колхоза ревели моторы, ржали лошади, галдели рыбаки, капитаны, механики. Мне удалось разговориться здесь с маленьким, невзрачным на вид, но очень деловитым человеком в коричневом костюме, который оказался главным инженером колхоза Иваном Никитичем Гнеушевым.

— Гнеушев? — переспросил я. — Остров такой есть на Дунае…

— Да. И остров есть, и гирло. Гнеушевы из коренных поселенцев-старообрядцев. Вы про липован слышали, наверно? Так вот у прадеда моего, линована, было три сына — Сусой, Иван и Антон. Антон за свои девяносто лет нажил двадцать шесть детей от трех жен. Одним из двадцати шести и был мой отец Никита Гнеушев. А мать — из Корпусовых, тоже у нас распространенная фамилия. Прапрадед же — выходец из Архангельской области.

— Отец был рыбак?

— Да, и отец, и деды. Отец-то еще при румынах состоял в МОПРе, сознательный был человек. Он и еще несколько рыбаков создали тут в Вилкове кооператив по сбыту рыбы, так называемую третью группу рыбаков. Перед войной на базе этого кооператива возник колхоз. Отца тогда в горсовет выбрали. А потом пришли немцы. В сорок первом году отца и еще пять человек расстреляли. Я тогда рыбачил, мне семнадцать было, и я был старший в семье. У матери осталось пятеро детей, надо было кормить братьев и сестер. Потом немцы угнали нас на работы на ту сторону, а с сорок четвертого года я служил в армии. Вернулся из армии в сорок седьмом. Работал тут мастером по консервации сетей, а потом надумал учиться. Уже двадцать семь лет мне было, семью имел, и вот сел за парту, в четвертый класс пошел. Так и тянул я все эти годы — сперва семилетку, потом курсы в Ростове и наконец техникум в Москве. И все время здесь работаю. Колхоз у нас мощный, самый большой из всех двадцати шести приморских хозяйств, дает больше половины продукции всего треста. Вилково — место исконно рыбацкое, а только, конечно, труд рыбацкий теперь стал совсем другой. У нас в колхозе четыреста шестьдесят гребных лодок, половина из них оборудована моторами, двадцать мощных современных сейнеров, которые ведут лов в море, свои капитаны и механики. Каждый год мы посылаем колхозников-рыбаков в Керчь учиться на механиков. Изменилась жизнь на Дунае. И живут по-другому, и рыбу ловят по-другому. Во время лова рыбаки живут на ловпунктах. Раньше там стояли курени, салтыны, — четыре кола да камышовая стенка; часто их заливало водой. Рыбы наловит рыбак и на веслах везет в Вилково — это четыре-пять часов ходу в один конец. Сейчас на каждом ловпункте — ледник. Приходит катер, забирает рыбу, а рыбак отдыхает. На ловпунктах — электричество, столовая, магазин, промтоварный ларек, красный уголок, кино через день. Совсем другая стала производительность, другие заработки. Дела идут вроде бы неплохо… Но только вот я что думаю…

Гнеушев задумчиво поднимает взгляд на какую-то схему на стене, потом продолжает:

— Прибрежный лов дает колхозу большой доход, но ведь это все работа на износ. Запасы частиковых рыб катастрофически иссякают. Чтобы жать, нужно пахать и сеять, возделывать землю и возделывать воды. А мы только берем, берем, берем. Нет воспроизводства рыбы. Нерестилища замывает песком, водоемы мелеют; иногда протоки зарастают камышом, тогда водоемы изолируются — «отшнуровываются». Нужны новые ерики. Нужны рыбопитомники… Кое-что мы, конечно, делаем. За последние годы нарыли на островах километров шестнадцать ериков: землечерпалки работают. В прошлом году прорыли новый канал — и сразу же заметны результаты.

Соглашение о рыболовстве в водах Дуная, регулирующее лов, тоже положительно сказалось на сохранении рыбы. Бухарестский институт теперь регулярно дает нам сведения о ходе рыбы… Обвалование, мелиоративные работы и наш колхоз тоже проводит. А вот как сделать, чтоб рыболовству этим ущерба не нанести? Есть у меня один план…

Гнеушев снова переводит взгляд на схему, висящую на стене.

— На острове Полуденном, вот тут, мы предлагаем построить рыбопитомник. Сперва нужно провести обвалование — тут больше тысячи гектаров земли. Водой система будет пополняться во время паводка. Тут будет рыбоводный завод, можно развести скот, птицу водоплавающую. За два с половиной года затраты эти окупятся. Вообще, на мой взгляд, у нашего хозяйства огромные резервы. Можно, например, разводить нутрию. Шкурка ее стоит девятнадцать рублей, а золотистая нутрия — еще дороже. Да и мясо ее съедобно. Питается нутрия водяным орехом — чилимом. Это же золотое дно, если все по-хозяйски…

Гнеушев советует мне осмотреть их подсобные цехи, где колхозники сами ремонтируют флот, сами готовят к лову сети.

Я захожу в сетевой цех. Огромный зал, опутанный сетями. Вдоль зала у окна сидят женщины, надвязывают сети.

Ко мне подходит начальник цеха Иван Гаврилович Молчанов.

— Интересуетесь? — доброжелательно спрашивает он. — Вот эта сеть на селедку, трехстенная сельдевая. У нас на Дунае не неводами ловят, а сетями, течение быстрое. Сети у нас капроновые, капрон — наше спасение. Хлопчатобумажная сеть жила года полтора, и то ее надо было консервировать и просушивать каждый раз после лова. А эту подкрасим и по пять, а то и по восемь лет служит. Так что не только дамам на чулки капрон-то нужен. Вы, может, уже слышали, что раньше сети совсем рыбака разоряли. Ну а теперь почти что и не существует больше этой проблемы…

Тут Иван Гаврилович замечает, что я прислушиваюсь к тихому пению на другом конце зала.

— Радио, что ли? — спрашиваю я, привычный к тому, что все пение производит радио.

— Нет, это у нас женщины поют. Надвязывают сети и поют. Тут сохранилось много старинных песен — русских, украинских. Вот давайте сбоку подойдем и послушаем, так нас не видно будет, а то спугнем.

Мы подходим ближе, очень чисто и жалобно:

Иван Гаврилович наклоняется ко мне и говорит вполголоса:

— А что вы думаете, может, и права была маменька. Опаснейший всегда был промысел — рыбацкий. Теперь, конечно, каждому в лодку дают фальшфейера[2], пробковый пояс. Спасти человека легче. И то ведь как бывает!.. На днях у нас попали в шторм два рыбака — Унгаров Николай и Лука Кабанов. Лодку их отнесло далеко от берега, а в моторе пробило прокладку. Парус они поставили, так и парус сорвало. Понесло в море. Плохо бы кончилось, если б катер румынской пограничной охраны не подоспел. Друзья, значит, выручили. А то ведь море, оно не шутит… Так что маменька эта по-своему, знаете, тоже была права…

Простившись с начальником сетевого цеха и его производственным хором, я спешу на экспериментальную базу. Здесь меня уже ждет Николай Евгеньевич.

Пройдя по узеньким протокам и улочкам-ерикам, мотобот биологов вошел в Белгородский канал. Сперва по обе стороны в буйном цветении садов тянулись вилковские хатки. Потом начались плавни, густые заросли тростника, где вкривь и вкось торчат уставленные в небо клювы цапель. Вспугнутые мотором, цапли взлетают, на секунду повисают в воздухе, и ветер, словно подкараулив, подхватывает их и начинает сносить в сторону; потом, справившись с ветром, вытянув ноги в одну линию и странно, точно противогазную трубку, выгнув шею, они улетают куда-то прочь. И сколько тут этих цапель! А вон поодаль стадами бродят черные крючконосые каравайки. И еще множество каких-то никогда и нигде, кроме зоопарка, не виденных мной птиц…

— Сколько ж тут птиц?! — делюсь я своими восторгами с Николаем Евгеньевичем.

— Сколько? — говорит он и, усмехнувшись, начинает перечислять: — Лебеди-шипуны, серые гуси, белые цапли; малая и большая колпица, розовый и кудрявый пеликаны; утки, крохали, нырки — кряква, серуха; чирки — трескунок, широконоска, белоглазый нырок, красноголовый и красноносый, поганки; кулики — чибис, поручейник, веретенник, перевозчик, травник, бекас, кроншнеп, черная крачка и еще много-много других…

— И все здесь? — я осматриваю плавни.

— Все здесь, в дельте Дуная! Это ведь пролетный путь для водоплавающих птиц, они сюда собираются из всех стран Европы, чтоб лететь к Средиземному и Черному морю. Некоторые тут и зимуют до конца февраля— начала марта. И все птица не простая! Лебедя-шипуна вообще-то сохранилось на земле немного, серый яге гусь в таком количестве водится только в дельте Дуная. А колпица — удивительная птица, посмотрели бы, как она вытанцовывает. А рыбы здесь сколько!.. Если бы тут у нас был заповедник, многие птицы оставались бы здесь на гнездование. От этого обогащались бы и другие, незаповедные края. Кроме того, если здесь, на путях миграции и нагула рыб, будет заповедник, это и на численности ценных промысловых рыб благоприятно скажется. Причем устраивать здесь надо дунайский заповедник международного значения, с охватом румынской территории. Вот именно тут — от Белгородского русла и до острова Лимба, а может, и дальше…

Мы выходим к Соленому лиману. Там, вдали, вода уже синяя, а не глинисто-бурая. И вдруг Николай Евгеньевич, резко повернувшись, указывает куда-то на косу. Оттуда облаком взлетает снежно-белое стадо пеликанов и устремляется к дальнему берегу. Оно волнистой белой полосой уходит к югу, то собираясь в белые хлопья, то разворачиваясь опять в длинную полосу у самого горизонта…

— Какое стадо! Штук шестьдесят! — восхищенно повторяет Николай Евгеньевич.

Благодатная, изобильная земля! «Сюда все блага сходятся», — вспоминаются мне слова летописи.

Мы теперь каждый день ждали отхода. Говорили, что Наянов по-прежнему совещается с синоптиками, но пока выходить в море нельзя, надо дождаться «речной» погоды. «Как же, дождешься ты ее в Черном и Азовском море, да еще в конце апреля!» — говорили новички. Но Наянов распорядился ждать. Я тут видел его как-то рано-рано утром, когда мы подошли к борту флагмана и пришвартовались.

— Смотри, — шепнул мне их вахтенный, стоявший у трапа. — Папа. Дышит воздухом.

Я поднял глаза и увидел на верхней палубе огромную фигуру начальника экспедиции. В Москве за письменным столом в своей перегонной конторе, затерявшейся среди сотни учреждений старинного дома в Зарядье, он казался просто очень полным и добродушным человеком, вполне подходящим для этого стрекочущего пишущими машинками дома. Но теперь я подумал, что он на месте именно тут, на шлюпочной палубе буксира, и мне вспомнилось, что он сорок лет плавает на всяких судах и что уже в год моего рождения командовал на Севере сотнями таких вот лихих парней, как эти, и, наверно, до тонкости знает и этих парней, и эти суда, где для меня сейчас все еще такое непривычное и чужое и где даже простое перильце у борта называется звучным пижонским словом «леер» и на него, как сразу обнаружилось, даже нельзя присесть. Наянов ходил по палубе, наверно, радуясь свежему ветерку и солнцу, а может, просто радуясь, что он не в конторе, а на палубе, потому что он все время трогал эти самые леера. Потом он остановил какого-то парня, пробиравшегося с соседнего судна, что стояло борт к борту с флагманом, и я услышал их неторопливый разговор.

— А, здравствуй, здравствуй! Ну как тебе тут работается?

— Ничего, Федор Васильевич.

— Ты ведь опять боцман. Это хорошо. А учебу не бросил?

Парень помялся и сказал, что было бросил, но осенью будет снова сдавать экзамены тут, на зимовке.

— Учись. Неученому теперь грош цена. Мы тебя тогда старшим помощником. Ну а с семьей-то наладилось?

— А что с семьей? С семьей ничего, все нормально. — Ну и хорошо. И молодец. Давай, давай, учись… Парень пошел дальше, растерянно улыбаясь и качая головой. У трапа он остановился и сказал вахтенному:

— Вот папа: вроде и не знает, кто ты да что, а сам помнит, что и было-то сто лет назад. С семьей, говорит… Уж папа…

Парень сказал это без досады, и мне подумалось, что он и правда больше всего похож на дотошного и заботливого папу, этот огромный капитан-полярник.

А к Наянову тем временем подошли люди, стали показывать ему какие-то круги на карте и спорить.

— Насчет отхода спорят, — сказал вахтенный. — Синоптики из Одессы. Отход Наянов не дает, четыре балла в Азовском… Подумаешь, четыре балла…

Я взглянул на красивые, стройные суда нашего каравана и подумал, что они совсем не такие уж маленькие, а четыре балла не настоящий шторм, а Азовское не настоящее море…

На наших судах заканчивались последние приготовления к отходу. С утра мы получали аварийные материалы: фальшфейера, цемент, жидкое стекло, аварийные насосы — мотопомпы. Я спросил у боцмана, зачем все это, но боцман был несловоохотлив и буркнул что-то вроде того, что тонуть будем — пригодится.

Готовясь к отходу, наш капитан решил провести на судне учебную пожарную тревогу. И вот утром, когда мы с ребятами мирно мыли леера на мостике, набирая мутную воду из-за борта, раздался сигнал пожарной тревоги: капитан решил проверить нашу готовность. Действуя в строгом соответствии с перечнем, висевшим над моей койкой, я бросился прежде всего к старшему помощнику капитана и потребовал аптечку. «Бери, и бегом на палубу», — сказал старпом, вручая мне пузырек с йодом и какую-то коробочку, не то соль, не то соду. Дальше я должен был «крепить штормтрап по левому борту и разносить фалинь». И я бы, конечно, немало провозился, разыскивая все эти предметы, но тут на палубе кто-то сунул мне в руки обвисший пожарный рукав, и я больше не чувствовал себя не у дел. Я уже успел довольно живо представить себе, как, стоя среди огня и дыма, при помощи этого шланга ликвидирую пламя, но в этот момент шланг, наполняясь водой, вздрогнул, напрягся и вырвался у меня из рук. В конце концов я все-таки справился со своенравным противопожарным питоном и уже стал протирать глаза, залитые водой, как вдруг с палубы раздался отчаянный крик. Оказалось, что, отвратив шланг от себя, я направил струю прямо на боцмана, и ему это купание не пришлось по душе. Я вежливо и не без робости извинился перед боцманом и, зажав злополучный шланг под мышкой, стал вытаскивать пузырек с йодом и солью из кармана намокших джин-зов. И когда мне наконец удалось сделать это, я обнаружил, что струя воды из шланга теперь бьет через опущенное окно в каюту старшего механика, прямо в его незастеленную кровать…

В общем после тревоги мне пришлось объясняться и с боцманом, и со старшим механиком, после чего меня вызвал старпом и потребовал назад медикаменты. Дрожащей рукой я снова извлек из мокрого кармана пузырек с йодом, но, увы, он был пуст. Английская соль в коробочке была на месте, но она густо пропиталась йодом. Я стыдливо возвратил мокрую коробочку старпому, и мое предложение сыпать эту йодистую соль на раны пострадавших не вызвало у него и тени улыбки. Зато друзья матросы долго смеялись, когда во время купания я снял джинзы и мы обнаружили, что нога моя до самого колена густо смазана йодом.

— Ничего, — сказал мне моторист. — Зато у тебя теперь кожа морем пахнет.

Так что, конечно, толку от меня поначалу было немного, но мало-помалу я кое-чему обучился. Сначала мыть леера и палубу под руководством боцмана, потом стоять на руле под наблюдением капитана — Валериана Дмитриевича Торадзе.

Наконец-то на рейде раздались гудки с флагмана — короткий, длинный, короткий. Сигнал — «радио». Радист бежит в рубку. «Отход! — кричит он. — Отход!»

Начался многомесячный перегон. До свиданья, благодатный Дунай, живописное Вилково, цветущие берега Ялпуха. Вон мимо поплыли серебристые вилковские церкви, рыбачьи сейнеры, что собрались к дому на майские праздники, потом ладные зеленокрышие домики дальнего ловпункта, острова Анкудин, Очаковский, Полуденный. Дальше — крутой поворот в Прорву. Рукав очень узкий, мелкий, и выйти здесь из великой европейской реки в море не так-то легко. Один из наших трехдечных все же угодил на мель, но довольно удачно с нее сошел. Мало-помалу мутная и желтая дунайская вода уступает место синей, морской. Птиц тут видимо-невидимо. Устав лететь, мокрые и взъерошенные, они садятся к нам на палубу.

В море наши суда сразу перестали казаться такими большими, а когда навстречу попался обыкновенный морской сухогруз, горой проплывший по борту, стало ясно, на каких жалких коробочках вышли мы в Черное море. Однако море было к нам милостиво, и все, кто был свободен от вахты, высыпали на палубу любоваться трещинками белой пены на стеклянной толще волны, дельфинами и крымским берегом. Даже могучий измаилец-моторист вылез из «машины», вытирая ветошью руки. Он привязал к бросательному концу выходные суконные брюки и опустил их за корму, предоставив морю дальнейшую заботу о своем гардеробе. Повернувшись к нам, он ворчит: «Ну что, понаедали будки и дышите морским воздухом?»

Черное море спокойно. Прошли Херсонес. Колонна увеличилась на одну единицу: из Днепра подошел перегонный рефрижератор.

По левому борту все тянется крымский берег. Знаменитые русалки, скалы, ласточкины гнезда кажутся издали игрушечно-миниатюрными, даже, я бы сказал, мизерными.

— Отлично плавать по морю, — говорю я, — чего боялись?

— Ты еще не видел его по-настоящему, Черного моря, — мрачно говорит моторист, — выгадали погоду удачно, вот и нежимся теперь. А в позапрошлом, помню, прихватило, и как даст вместо трех баллов фактических восемь. Едва ушли по зыби, чтоб ветер в корму, повернули и — к Сказовскому бую… А еще как-то раз перегоняли мы румынские тентовые баржи, и тоже прогноз не оправдался. Так пораскидало баржи знаешь куда, и все ихние тенты покорежило…

Почти все свободное время я проводил теперь в штурманской рубке. Капитан и ребята рулевые учили меня стоять на руле. Это оказалось совсем нетрудным, особенно в море, да к тому же еще мы шли кильватерной колонной: дергай себе за ручку электроштурвала, и стометровый корпус баржи послушно поворачивается куда нужно. А в крайнем случае собьешься, капитан скажет: «Право на борт! Одерживай! Так держать!» Так мы и держали «в корму» шедшему впереди «Жданову» весь второй день плавания, и я частенько думал про себя, что прав моторист: дышим себе морским воздухом…

А наутро я проснулся и в первую минуту даже не мог понять, что случилось. И койка моя, и пол в каюте ходили ходуном. Кое-как одевшись, я выбежал на палубу. Судно валило с боку на бок. Накануне я прочитал в матросском учебнике, что качка — это переменный крен судна. Определение было мудрым и олимпийски спокойным. Нас и правда сейчас кренило с боку на бок, и волны бросались на баржу с остервенением, точно собаки. А потом я увидел нечто совсем странное: длинная, чуть не стометровая палуба вдруг вздыбилась, встала горбом, как спина у драчливой кошки, и ударила носовой частью по воде; взлетели брызги, и палуба выгнулась, подняв нос. А вокруг было свинцово-сизое, обложенное тучами небо и такое же свинцово-сизое море, то самое, которое было мне по колено и которого опасался Наянов, когда выбирал сроки перехода и без конца совещался с синоптиками.

Я побежал в рубку и на лестнице столкнулся с рулевым Генкой Хвойновым, коренастым, похожим на боксера пареньком. Он потирал застылые руки.

— Ну дает! — закричал он. — А хорошо! Правда?

Капитан Торадзе не разделял Генкиного восторга.

— А на рейде казалось, что особенного: большие суда, маленькое море, — сказал я капитану.

— Э, в том-то и дело, что большие, — сказал Торадзе. — Были б маленькие — подняла волна, опустила волна, а так смотри: две волны поднимают судно, оно речное, слабое — крак! цхе! — пополам… Ты посмотри, как у нас палуба ходит…

Капитан огорченно замолчал, глядя в бинокль. Но натура у него была южная — не прошло и пяти минут, как он заговорил снова:

— Ой, посмотри, как эти пассажирские набок кладет. У них осадка маленькая, метр двадцать, а парусность большая, высокие они, вот их и кладет. Ой как кладет!..

Потом, в Ростове, капитан такого двухпалубного «Вилюя» рассказывал мне, как им досталось в Азовском море. Сперва у них укачалась повариха, и они остались без обеда, потом по всем салонам разболтались многочисленные предметы роскоши и посдвигалась с мест мебель. А в довершение всех бед стал ездить по салону огромный черный рояль.

— Вот тут-то и началась вся самодеятельность, — рассказывал капитан. — В конце концов мы, конечно, изловили этот рояль и загнали его в угол. Потом мы его стреножили, завернули в ковры, снова привязали, ну и он, конечно, затих…

А через месяц-два этот самый «Вилюй» уже возил отдыхающих не то по Волге, не то по Каме, и теплым летним вечером какой-нибудь мечтательной пассажирке, отстукивавшей в салоне «Времена года», и ее терпеливым слушателям, наверно, и в голову не могло прийти, что совсем недавно этот достопочтенный рояль носился по салону, как дикий зверь, вырываясь из рук у молодых матросов, боцмана, мотористов и пожилого капитана…

В общем Азовское море нас прихватило, но оставалось всего несколько часов ходу. Караван пошел переменными курсами, обманывая зыбь: сперва под косу Ельнина, потом резко на норд, на Жданов. Ночью мы вошли в Донской канал в общем-то целыми и невредимыми. Но я уже получил некоторое, пока, впрочем, незначительное представление о морском перегоне. Первый этап перегона закончился благополучно: помогли умение перегонщиков, хорошее обеспечение с моря и с суши, терпение и немножко удачи, без этого не пройти.

Под утро, на третьи сутки, мы пришли в Ростов-на-Дону.

— Эй, жакильмент, вставай! Ну вставай же, завтрак готов!

Это будит меня «дед» Гаврилыч, мой коллега. Дед сохранил свою терминологию еще от румынских времен и не без иронии, конечно, кличет нас всех жакильментами. Нас с Гаврилычем только двое матросов второго класса на этом длинном белом рефрижераторе, на который я перешел в Ростове и который мы перегоняем на Обь, в Салехард. Василь Гаврилыч не обижается, когда его зовут дедом, потому что он и впрямь годится нам всем в деды: на рефрижераторе плавает молодежь, самому капитану меньше сорока, а старпому и вовсе двадцать три. Все мы здоровы спать, одного только Гаврилыча мучит бессонница, и, поднявшись в пять утра, он неутомимо шлепает по коридору огромными ботинками (за которые был негласно прозван Хоттабычем) и успевает приготовить к подъему скромный судовой завтрак: хлеб, масло, чай. Так начинается день. Плавание пока просто идиллическое: мы должны, без особой спешки двигаясь к Северу, дойти до Архангельска. А уж оттуда вместе с другими перегонными судами экспедиции мы отправимся на восток по Северному морскому пути.

Ну а пока мы одни, нас никто не подгоняет, и у речных пристаней, где мы решаем встать на стоянку, наш новенький киевской постройки рефрижератор кажется таким большим, красивым и белоснежным, что ребята с чьей-то легкой руки окрестили его «бразильский крейсер». Когда рефрижератор подходит к пристани, берега сразу же оглашаются музыкой: радист Димка Светницкий ставит какую-нибудь любимую судовую пластинку, а у нас их уже собралось великое множество, всяческих — от рентгеновских пленок с песней из «Человека-амфибии», изготовленных какой-то бойкой ростовской «фирмой», до записей Баха и Генделя, купленных в светлую минуту стармехом Толей Хлистуновым. Правда, из-за трансляции Толиной классики у радиста пока еще трения с командой, но Сарасате и Пятая Бетховена уже почти не вызывают нареканий.

Вечерами мы часто все вместе занимаемся английским языком: во-первых, как-то, сидя на палубе теплым весенним вечером, все коллективно порешили, что «язык знать нужно», а во-вторых, почти вся команда должна выполнять какие-то задания по языку в мореходках или институтах. Учатся у нас на судне и второй механик Юрка, и стармех Толя, и матрос Володя Митрошкин, и радист, и старпом, и капитан. Большинство кончает мореходки, радист Дима — Институт связи, а капитан вдобавок к морскому решил получить педагогическое образование. Так что в свободную минуту ребята часто сидят по каютам и занимаются. Но свободных минут в плавании много, а подолгу заниматься умеет у нас только старательный радист Димка; остальные собираются в кают-компании, в штурманской рубке или в нашем излюбленном клубе — на крышке третьего трюма. Здесь мы подолгу «травим», иногда далеко за полночь: здесь можно услышать тысячу невероятных, героических и будничных, а чаще всего смешных историй, рассказанных каждый раз по-новому, в выражениях острых и хлестких, избегаемых изящной словесностью, но от этого не теряющих своего непередаваемого изящества. Здесь каждый— характер, каждый — и сам человек, но у всех есть общее — веселая доброта, пренебрежение к собственности, беспечность, лихость, какой-то внутренний идеализм, внешне прикрываемый скептицизмом людей бывалых. Все это рождено братством общежития, постоянными странствиями, жизнью на воде, опасностями.

Мы снова идем по широкому мирному Дону. Берега у него веселые, зеленые, кудрявые: по берегам— шалаши рыбаков, палатки туристов, костры, лодки. Проходим Цимлянское море, и начинаются шлюзы Волго-Дона. Вместе со здоровенным измаильцем Митей мы стоим на концах — отдаем и принимаем швартовы. Митя тоже в первый раз в плавании. Он ненамного старше наших ребят, но ребята говорят, что он жил еще «при капитализме», то есть в старой Бессарабии, и тем самым они как будто сближают его со стариком Гаврилычем: это подразумевает для них множество вещей, в том числе сугубо практическое воспитание, практицизм.

До сих пор работы у нас было немного, но теперь началась Чапурниковская лестница шлюзов Волго-Донского судоходного канала. Архитектура и в особенности скульптура на шлюзах — арки, здоровенные бронзовые лошади, щиты, пушки, литые гербы, листики, венки — производят впечатление гнетущее, но зато сами шлюзы просторные и удобные: накинул на всплывающую «бочку» швартов — и поплевывай себе, покуда по радио громовой голос диспетчера да капитан с мостика в свой рупор — «матюгальник» не скажут, что делать дальше.

Пока судно стоит у стенки во время шлюзования, особенно тщеславные речники успевают расписаться на бетонных плитах: пишут обычно название судна и дату шлюзования, иногда свою фамилию. Каких здесь только не прочтешь имен и названий — мельчайшие и почти никому не известные речушки и озера, города и электростанции, имена Героев Советского Союза и академиков, композиторов и писателей.

Димка, старпом Алик и стармех Толя читают надписи на стенке и предаются воспоминаниям.

— Аля, эту коробку мы с тобой гнали? А с кем же? Да, да, помню. И композиторов тоже в тот год много шло… А толкачи эти наши, какой же это год? Они еще тогда все под именами были, а теперь — номера…

В общем все нашли на стенке свои суда. Похоже, чуть не весь здешний флот перегнали наши ребята. И даже мы с Митей, настоящие перегонные салаги[4], отыскали на стенке свой единственный «Табынск».

По записям такого вот каменного судового журнала можно судить и о качестве здешнего речного флота. Ведь наши перегоняли только новые, хорошие речные суда, не какие-нибудь колымаги — «колесники», какие, говорят, еще можно встретить на Севере и на мелких реках.

— Парни, знаете, я что читал, — говорит стармех Толя, — скоро в эти реки прямо из моря суда начнут ходить, специальные суда смешанного плавания для перевозок «река — море». В некоторых странах уже есть такие, а скоро новые системы достроят, зарегулируют реки и у нас тоже будут такие суда… Перегонять их тоже небось нам с вами придется.

Разговор прерывает мощный радиоголос из стеклянной рубки диспетчера шлюза. Мы с Митей бросаемся к швартовам. Сегодня первый день такой тяжелый — пятнадцать шлюзов. Наконец пройден последний. Мы выходим из триумфальных ворот и вдруг оказываемся на широченной глади реки. Сразу подул свежий ветерок, запахло водным простором. Движение здесь точно на шумной столичной улице: бибикают малышки катера, густо ревут буксиры, как двухэтажные троллейбусы, сверкают огнями белые «пассажиры». Это могучая Волга, самая большая река в Европе.

В Волгограде мы бросаем якорь неподалеку от стены, на которой увековечена надпись времен обороны. Надпись эта потрясает величавой простотой:

«Здесь стояли насмерть гвардейцы Родимцева. Выстояв, мы победили смерть».

А неподалеку — страшный памятник войны, руина четвертой мельницы, где был батальонный КП. Наткнувшись на нее по пути в город, мы с Димкой невольно смолкаем и долго стоим, не решаясь ни уйти, ни подойти ближе. Это в Волгограде единственная оставленная в неприкосновенности руина, и она производит впечатление гораздо большее, чем все скульптурные группы и арки Волго-Дона, посвященные минувшей войне. В ней страшное всесилие смерти и напоминание о героизме человека, столь хрупкого и столь уязвимого и все же поправшего эту смерть.

Больше в Волгограде руин нет. Ровные, широкие проспекты бесконечно тянутся вдоль Волги. По архитектуре домов нетрудно установить примерные годы постройки: вот новый и уже чуть устаревший в своей помпезности послевоенный проспект Ленина, дома его грешат излишествами и безвкусицей. А вот размашистые и легкие бульвар Героев и улица Мира, широкая лестница, ведущая к Волге, тоже несколько парадные, но более просторные и уютные.

После непродолжительной стоянки в Волгограде наш рефрижератор СРТ-877 отправляется вверх по Волге. О Волге написаны сотни книг, изданы десятки путеводителей, сотни путевых дневников, тысячи статей. Свое «путешествие к волжским берегам» описывал еще в X веке посол Аль-Мухтадира арабский писатель Ахмад ибн Фадлан, в XV — посол венецианской республики Амвросий Кантарини, в XVII — голштинский посол Адам Олеарий, в начале XVIII — голландский живописец Корнелий де Бруин. Еще через полвека с небольшим плавал здесь доктор врачебных наук Самуил Георг Гмелин, который справедливо отметил, что Волга, «в которую бесчисленное множество рек и речек впадает, по причине многих излучин: заливов, мелей, островов и наносных песков для езды опасна». А через сто лет точно то же самое было отмечено в описании Волги, выпущенном санкт-петербургским обществом «Самолет»: «Мелей на Волге множество…» Бесчисленные перекаты и мели описывает в своей «Специальной лоции р. Волги от г. Рыбинска до г. Астрахани» преподаватель Казанского речного училища Ф. Сутырин уже в 1906 году, потому что со времен путешествия доктора Гмелина мало что менялось на Волге, разве что выросло судоходство.

Нам пришлось плавать по совершенно новой Волге. Это по-настоящему «зарегулированная» река — сплошной каскад водохранилищ и ГЭС, цепь мощных современных шлюзов, иногда даже двухкамерных, с односторонним движением, как на сегодняшних московских улицах. Тугая, точно мышцы под кожей, бьется волна искусственных волжских морей. Идем мы быстро, берегов почти не видно, и плавать становится скучновато. Я жалуюсь на это нашему добрейшему капитану Евгению Семеновичу Рожкову.

— Тебе бы все берега, Боря, да города, да села, да разные памятники, — усмехается он. — А нам нужны просторы, гарантированная глубина, как вот здесь, на Волге. Остальное — это все для туристов. Да ты не обижайся…

Евгений Семенович все время посмеивается над моим «туристским» любопытством, и на верхней Волге он частенько, заглянув поутру в каюту, будил меня криком: «Боря, церковь! Ой какая церковь на берегу! Бегом!»

Но я-то знаю, что под напускным скептицизмом в «мастере» живут веселая любознательность и лихая широта, которую до этих лет легче всего сохранить вот в таких бесконечных скитаниях в компании хороших бесшабашных парней.

Широко разлились волжские моря, и плавание по Волге теперь почти морское. На Рыбинском водохранилище высота волны достигает трех метров. Мощные штормы бывают в Куйбышевском и Камском морях. Многие специалисты считают здесь неизбежным переход с речных судов на озерные. Впрочем, введение судов смешанного плавания решит многие проблемы судоходства. Эти суда, которые будут плавать по Волге и новым каналам, смогут выходить также в Черное, Азовское и Каспийское моря. Специалисты говорят, что количество грузов, тяготеющих к смешанным «река — море» перевозкам, только по Волго-Каспийскому, Волго-Черноморскому, Беломорско-Балтийскому и Амурскому бассейнам составляет восемнадцать миллионов тонн, а в скором времени по стране может составить семьдесят пять миллионов тонн. Перевозки эти дадут по сравнению с железнодорожными большую экономию — до десяти рублей на тонну. К тому же они позволят рационализировать весь процесс, ликвидировать промежуточные перевалочные базы, ускорить оборот судов. В общем речное судоходство меняется на глазах. И на Волге, на которую падает чуть не половина всех речных перевозок в стране, это особенно заметно.

Проблема судоходства, конечно, не единственная, которую породили новые волжские моря. Частично они виноваты и в обмелении Каспия: вода испаряется с нового широченного зеркала, ее поглощают оросительные системы и предприятия, а Каспий мелеет. Вода уже отступила от прежнего берега на пятьдесят километров. К семидесятому году многие порты на Каспии могут окончательно утратить значение, а к семьдесят пятому… Существует несколько проектов спасения Каспийского моря. Первый из них (тот, который скорее всего и будет осуществлен) — направить часть стока северных рек Печоры, Вычегды и Сухоны в Иваньковское водохранилище, а оттуда — в Волгу. Тогда Каспий перестанет мелеть и получит кратчайший выход к Северу. Для речников и перегонщиков это тоже немаловажно. Есть второй проект — заимствовать воды из Оби и Енисея. Проектов несколько, и проблема эта ждет решения.

Новые, благоприятные условия судоходства на Волге имели для меня лично два довольно грустных следствия: во-первых, на раздавшейся вширь современной Волге берегов почти и не видно, а во-вторых, шли мы очень быстро и так же быстро пробегали за бортом старинные русские города волжского берега, на котором живет чуть не четверть населения страны, — Саратов, Куйбышев, Казань, Горький. За Горьким берега сошлись поближе, и теперь можно было вдоволь налюбоваться их удивительной красотой. Проплыли мимо трогательный левитановский Плес, Кострома, Кинешма. Под вечер мы подошли к Ярославлю и в сгущающихся сумерках встали у пустовавшего городского пляжа, неподалеку от впадения Которосли в Волгу. В XI веке, по преданию, где-то возле нашей стоянки князь Ярослав Владимирский отстал от своей дружины и встретил медведицу, изображение которой украшает ярославский герб. Медведицу князь убил топором, а здесь тогда же по его приказу возник «рубленый город»…

Ночи уже стали светлыми, и допоздна в садике на высоком берегу гуляет молодежь. Взявшись за руки, бегают задорные чубатые мальчишки и девчонки в форменных платьицах, маленькие школьницы, которых измаильские «бичи» очень смешно называют «морковками» и «промокашками».

С утра мы бродили по Ярославлю, который показался мне самым красивым городом на Волге. Изумительны трех- и четырехвековой древности ярославские храмы, многоглавая набережная Которосли, зеленая Советская площадь с храмом Ильи Пророка в глубине, новый центр города, кремль. Был день молодежи, по набережной бродили школьники, и вечером мы тоже всей командой отправились в парк.

После танцев мы с радистом Димкой провожали до дому двух Нин, подружек-ткачих с «Красного Перекопа». Ночь была теплая и светлая, домой уходить никому из нас не хотелось, и мы до полуночи патрулировали по этому фабричному району, по Ветошке и другим улицам, которым суждено было вскоре после этого прославиться, потому что именно тут жила и работала первая в мире девушка, залетевшая в космос.

Нина рассказывала мне про свое детство, а я очень внимательно слушал, не перебивая, — вначале просто потому, что родом она была из Костромы и очень забавно óкала, а потом еще и потому, что история ее показалась мне интересной. Она рассказывала, что отец у нее был человек просто замечательный, только она его совсем не помнит. Отец погиб на войне, и у матери остались она, старший брат и еще одна сестренка, поменьше. А мать была еще совсем молодая, красивая. После войны у матери начался роман с летчиком. Нина очень переживала, и ей казалось, что это позор и как она только может, мать, после такого замечательного человека, каким был, по рассказам, их отец. А летчик этот ее, может, и любил, но только он тоже был молодой, как мать, и дети ему вроде бы не очень были нужны. А может, просто они дома неласково его встретили. И с тех пор у Нины отношения с матерью совсем испортились, потому что Нина не могла простить ей летчика, который часто к ним приходил. Потом за матерью стал ухаживать один мастер с фабрики, а они еще ничего не знали об этом, когда в один прекрасный день мать сказала им всем, что решила выйти замуж. Нина восстала против этого и все плакала, повторяя: «Зачем ты от меня скрыла?» Брат поддержал ее, и мать замуж не вышла. Ну вот и все, пожалуй… Нина выросла, работает, учится в вечерней школе. Матери теперь уже пятьдесят, она очень сдала за последние годы, часто плачет и говорит, что жизнь у нее пропала, что жизни она не видела из-за них, и упрекает Нину. А Нина тоже сердится на нее и не знает, в чем виновата. И вот Нина спрашивала у меня совета, а какой я мог ей дать совет. Я что-то промямлил, сказал, что она тоже ни в чем не виновата, а виновата война, но что матери сейчас все нужно прощать, потому что такой у нее возраст и все такое прочее. И Нина кивала, чувствуя, как будто она виновата в чем-то и тоже не знает, в чем. А я не мог, да и не смог бы ничего придумать, будь я даже мудрым, как змея, и настроение у меня совсем испортилось. Потом мы простились с девушками и побрели с Димкой пешком через весь город и почти всю дорогу молчали: нечего сказать, повеселились.

Утром мы снялись с якоря, и мимо поплыли знаменитые «некрасовские места». В Переборах, за Рыбинском, мы подобрали на борт лоцмана, старого опытного волгаря в затертом синем речном кителе, и лоцман повел нас через последнее, едва ли не самое коварное из волжских морей — Рыбинское море.

Поздно вечером пришли мы в Череповец. И как часто у нас бывало, когда кончалась швартовка и стихали «двигуны», все мало-помалу выползли на палубу — посидеть на крышке трюма и подышать свежим воздухом. Здесь мы долго еще «травили» и не расходились, а потом кто-то, взглянув на часы, ахнул:

— Ба, одиннадцать, а светло совсем…

— Так то ж Север, — с тоской сказал капитан. — И спать, братцы, нисколечко не хочется. Может, пулечку распишем?

— Давайте лучше английским займемся, — предложил радист Димка, и все побежали за тетрадями.

Галдя и дурачась, ребята собирались на внеочередное полночное занятие.

— Почему не у всех тетради? — строго спросил прилежный Димка.

— Я потом перепишу. — Это, конечно, капитан (ну да, на этот раз его скептицизм распространяется на возможность изучить английский язык вообще).

— Тетрадь? А у меня нет тетради, — как всегда, виновато моргая, говорит наш добродушный боцман Толя Копытов, тот самый, с которым мы подружились еще на цветущем юге, в Измаиле. — Что она тебе далась, Дима, эта тетрадь? Ну хорошо. Дадут в Архангельске «пару копеек» — куплю тетрадь…Та-а. Про те, ростовские, я уж и думать забыл…

Старпом Алик Роганов кутается в пеструю «рекламную» рубашечку, под которой поблескивает на цепочке амулет-якорек (ох и пижоны эти молодые штурмана).

Так начинался урок. Мы изучали заднеязычные и добросовестно давились спинкой собственного языка. И если бы не дружные взрывы хохота, рыболовы, сидевшие под берегом, и влюбленные парочки, тщетно искавшие здесь убежища в белую ночь, наверняка подумали бы, что на палубе кого-то душат…

Назавтра было воскресенье, и мы весь день стояли в Череповце. Главная улица из-за дождей, зарядивших в то лето, утопала в грязи… Боковые улочки встречали новым для меня северным перестуком деревянных тротуаров. Так бы и уехали мы с ребятами, сохранив презрение к захудалому «Черепку», если бы вечером не пошли снова все вместе в тенистый городской парк и там не познакомились с какими-то симпатичными ребятами — сталеварами с ЧМЗ — Череповецкого металлургического завода. И вот, гуляя вместе с ними не спеша по светлому ночному городу, мы попали в совершенно новый Череповец.

Здесь были широкие асфальтированные улицы, не изуродованные дождем, милые зеленые скверы и огромные новые дома, светившиеся по лестничным проемам иллюминаторами круглых окошек, точно большие корабли. Это были близкие моему сердцу Черемушки, еще одни, может десятые, Черемушки на нашем пути, пожалуй самые неожиданные и живописные здесь, на Севере, в пору белых ночей.

А с утра нам пришлось менять место стоянки, и мы решили пришвартоваться к какой-то несамоходной барже. Когда рефрижератор подошел к ее борту, на палубе баржи появился веснушчатый курносый мальчишка и, вытащив изо рта кусок сахару, звонко крикнул:

— Ма, прими конец!

Вышла мать, за нею еще пацан лет десяти, потом еще девочка лет пятнадцати с маленьким ребенком на руках, потом еще одна маленькая девочка и еще, и еще… Но и это были не все обитатели баржи, так что когда женщина приняла швартов, а суда встали лагом, мы уж как следует познакомились со всем экипажем «семейного» лихтера — с семейством шкипера Вениамина Егоровича Тюлева и его жены — матроса Анны Михайловны. У Тюлевых было два «береговых» сына, а остальные восемь детей плавали до осени с отцом и с матерью. Потом веснушчатая и синеглазая четырнадцатилетняя Люся вступала во владение тюлевской городской квартирой на Восточной улице и забирала с собой всех школьников, принимая на себя домашние хлопоты, учебу, работу. Она была рослая, безмятежно веселая и добрая.

Сразу после швартовки шесть младших представителей тюлевского водоплавающего семейства столпились у нашего борта, и о желании их нетрудно было догадаться. Я пошел к капитану.

— Ладно, веди, — сказал мне Евгений Семенович, и население нашего рефрижератора сразу увеличилось в полтора раза. Ребятня у Тюлевых была вся загорелая и крепкая. Ребята облазили спардек, рубку, все по очереди поглядели в бинокль, сперва так, чтоб все стало большим, потом — чтоб маленьким. Наша «коробка» им, наверно, и действительно казалась огромным «бразильским крейсером». Наконец даже Люся, забыв, что она второй после мамы человек, попросила дать ей бинокль на минуточку. Потом Тюлевы пригласили нас всех пить чай и смотреть телевизор, и то, что нас на рефрижераторе было больше дюжины парней, кажется, никого в семействе смутить не могло. Вообще мне показалось, что в этом семействе не привыкли создавать неразрешимых проблем из житейских мелочей.

Назавтра после модерна череповецких Черемушек мы попали на узкие водные проселки старинной Мариинской системы. По берегам Шексны темнела густая зелень лесов и лугов, низко нависали облака, готовые снова, в который раз сегодня, пролиться дождем, чернели потемневшие от дождей деревянные срубы изб и древних шлюзов, таких узеньких, что в них едва помещался наш рефрижератор. Темные бревенчатые строения системы удивительно гармонировали со здешними избами, лесами, узкими речушками и берегами, полными бревен, бревен — бревен, угрожающе плывущих навстречу судну («А черт, попадет в насадку!» — с досадой кричит Евгений Семенович), бревен, сваленных на берегу кучами, бревен, вынесенных водой на отмели и обглоданных, побелевших, как кости древнего гигантского животного, бревен рыжих — сосновых, белесых — осиновых и березовых, почерневших до неузнаваемости.

Когда-то здесь пробирались на Волгу новгородцы — вверх по реке Вытегре, волоком до Ковжи, по Белому озеру и по Шексне. Потом Петр задумал судоходный канал, послал сюда сперва шотландца — инженера Перри, а потом, говорят, и сам прошел по лесам и болотам от теперешней Вытегры до нынешнего Анненского моста. Прошел или нет, точно так и не установлено, но на лужке у села Старо-Петровского стоит обелиск, на котором раньше были бронзовые доски со следующей надписью:

«Зиждитель пользы и славы народа своего Великий Петр здесь промышлял о судоходстве — Отдыхал на сем месте в 1711 году. Благоговейте, сыны России! — Петрову мысль Мария совершила… Щедрым покровительством императрицы Марии начат сей канал 1799 года…»

Конечно «совершила» это все не Мария, а тысячи безвестных работяг. «Покровительство» же императрицы было тем более щедрым, что источником имело не собственные средства, а средства петербургского воспитательного дома, к которым она как «главноначальствующая над воспитательными домами обеих столиц» имела доступ и откуда она предложила позаимствовать на канал четыреста тысяч рублей. Впоследствии это было отмечено Павлом I в указе о постройке канала, который «отныне во изъявление признательности Нашей к таковому споспешествованию Ея Императорского Величества и на память потомству, соизволяем мы именовать Мариинским».

С тех пор, конечно, кое-что переделывали на Мариинке, кое-что достраивали. В двадцатые годы нашего столетия обследовали систему, а перед войной даже собрались строить новую, но началась война. И вот уже больше полутора сотен лет…

Льет и льет дождь, а Мариинка несет службу, пропускает суда. Вон девчонки школьницы садятся на попутную баржу, отправляясь в школу куда-то за два шлюза. Вон две женщины в негнущихся плащах крутят допотопный ручной ворот, закрывая шлюзовые ворота. Мы с Аликом Рогановым прыгаем на берег помогать им: смотреть на это кручение просто не хватает терпежу…

И все же удивительно красиво тут, в этих бревенчатых лесных коридорах! Когда выдается большой промежуток между шлюзами, я поднимаюсь в рубку к Евгению Семеновичу.

— Красивая река! — говорю я с восхищением.

— Дерьмовая река, — отвечает он раздраженно, и, постояв полчаса в рубке рядом с боцманом Толей Копытовым, который только и успевает отирать со лба мелкие капельки пота и крутить, крутить, до мозолей крутить штурвал, я убеждаюсь, что дела наши и впрямь плохи. Шексна петляет без конца, а из-за поворотов узкой реки то и дело появляются верткие буксирчики с рыбьими названиями — «Сиг», «Карп», «Ерш». За ними тянутся лихтеры и неповоротливые длиннющие плоты, звеньев на сорок. Перегородив речушку по диагонали, плоты прижимают нас к берегу. Боцман отчаянно крутит штурвал. Рефрижератор вздымает бурую грязь: здесь совсем мелко. А плот все прижимает и прижимает нас к берегу: эх, как медлительно судно, особенно тут, на мелководье, и какой он неповоротливый, этот допотопный плот.

— Порвем, порвем плот, — говорит капитан, — их составлять-то знаешь каково… — Потом добавляет спокойнее: — Так. Накрылись. Сели на меляку.

Теперь мы на мели и можно пропустить плот. Он медленно тянется мимо нас; на одном из его последних звеньев — шалашик с резным коньком, костер. У костра лежит молодой бородатый парень в телогрейке, плаще, резиновых сапогах. Он словно не замечает дождя, поплевывает, курит, смотрит на нас.

— Откуда? — кричит ему кто-то из наших с палубы.

— Из Белых Ручьев. Из леспромхоза.

— И долго ты будешь так?

— Да с месяц. Пока через все шлюзы протащат…

— Ну и работенка, — говорит боцман Толя, которому сейчас тоже невесело приходится на руле.

Плот прошел, и мы долго баламутим мелкую речушку, пускаем машины «враздрай» и с трудом сползаем с мели.

— Видел? — говорит охрипший Евгений Семенович. — Вот она у меня где сидит твоя красота.

Я возвращаюсь на нос. Мы с огромным измаильцем Митей все время на швартовах: подаем конец, швартуемся, принимаем конец. За сегодняшний день прошли уже с полдесятка шлюзов. Митя тоже в первый раз в экспедиции, до этого он шоферил в Измаиле. И в такие дни, как сегодня, он клянется, что больше его калачом не заманишь на этот проклятый перегон: «Мне ж это надо, Борочка, страшное дело». Зато, когда нам удается быстро пришвартоваться, а дождь вдруг перестает лить, хотя бы ненадолго, Митя весьма ощутимо хлопает меня по спине своей здоровенной лапой и кричит: «Не плачь, мы еще те будем с тобой морякухи, настоящие мариманы!»

Но им конца нет, этим тесным деревянным шлюзам, а на десятом какая-то самоходка вышибла ворота, и получился простой; теперь все эти самоходки и буксирчики с лихтерами и плотами суетятся и норовят пролезть первыми в шлюзовые ворота, потому что у них план, а здесь нет диспетчера, который возвышался бы над всеми в своей стеклянной башне и ставил всех на свои места громовым радиоголосом, как в новых шлюзах у волжских морей. А тут еще какой-то нахальный буксиришко «Байкал» втыкает нам в фальшбот неповоротливую баржу-лихтер, и от этого мы все становимся еще злее: берегли-берегли судно, и вот помяли, а нам еще до Салехарда его гнать. И мы с Митей уже окончательно дошли с непривычки на этой бесконечной швартовке.

Но тут вдруг прекращается дождь, и на бревенчатой стенке шлюза какая-то румяная девчонка в большом плаще, огромных брезентовых рукавицах и в сапожках, обтягивающих полные ноги, принимает у нас швартов. Митя сразу оживает:

— А что, солнышко, коченька, и много у вас еще этих шлюзов? И правда это, коченька, что тридцать девять штук?

Девчонка смеется в ответ на Митин измаильский политес и машет рукой:

— Да ну вас. И совсем не тридцать девять, уже десяток под воду пошли, а на их месте два новых построили…

Но тут сверху что-то кричит Евгений Семенович, и мы с Митей беремся за дело: «мастер» не в духе, и шутки с ним сейчас плохи.

На следующем шлюзе мы начинаем пытать бабку с кринками молока. Она говорит, что и правда тут все скоро затопят, а куда их переселят, она не знает, да это, похоже, и не особенно ее беспокоит.

— Затопют, милые, — говорит она, по-вологодски окая. — Море будет, Волго-Балт. Вон начальник-то шлюза, он скажет, он у нас ученый да молодой…

Начальник выходит из своей избушки на курьих ножках и охотно рассказывает, что еще год-полтора— и исчезнут под водой все эти древние живописные шлюзы, да и деревушки тоже, а будут новые моря— вот тут, к примеру, Череповецкое море, и будет канал — Волго-Балт с большими современными шлюзами, гидроузлами и даже гидростанциями, и тогда настоящей глубоководной магистралью соединятся пять морей и здесь пойдут настоящие суда, а не только эти, с мелкой осадкой. Оказывается, теперь в Череповце грузы перегружают с озерных судов на другие, с осадкой поменьше, и стоять тут приходится у каждого столба, так что по Мариинке провоз обходится дороже, чем по железной дороге. «Но скоро этому всему конец. Теперь наш Волго-Балт — комсомольская стройка, вот на Ковже увидите», — начальник как-то по-мальчишески серьезничает, и видно, что он, так же как та девушка в сапожках и бабка, ничуть не жалеет, что уйдет под воду эта прибрежная красота.

— Вы как матрос учтите, что тут вместо тридцати девяти малых шлюзов будет всего семь больших.

— Это же страшное дело! — радостно говорит Митя и хлопает меня по спине. Он так радуется, как будто это не он только что клялся, что в последний раз идет на этот проклятый перегон.

За день мы напрыгались на швартовке, и уснуть ночью мне никак не удается. Я поднимаюсь в рубку. Евгений Семенович на вахте, и я пересказываю ему, что сказал начальник про Волго-Балт. Капитан сейчас вроде бы отошел немного, и мы вместе любуемся извилистыми берегами. Небо в ночи призрачно-белесое, и темная кромка лесов, избы, островки, ходовые знаки — все отражается в ночной глади реки, словно вырастает из ее черной глубины и живет сказочной и древней ночной жизнью.

— Здорово все же, что затопят это все, — говорит Евгений Семенович, а потом, взглянув на мое расстроенное лицо, добавляет: — Нам тут плавать нужно, а ты пока смотри на эту старину, запоминай. Будешь последним путешественником по этому подводному царству. Только швартоваться не забывай вовремя.

Капитан опять подтрунивает над моим «туристским» любопытством. Сейчас он начинает доказывать, что на Севере нет и никогда не было ни единого туриста.

— Не может не быть, — говорю я, — раз такая красотища вокруг.

Где ж вы, туристы, художники? Ведь скоро скроются под волнами нового, гладкого, как водяная пустыня, речного моря все эти темные мистические берега, бревенчатые срубы, поросшие травой тропки — бечевники, по которым, спотыкаясь, брели тяглецы, тянувшие по Шексне баржи…

Назавтра мы снова шлюзуемся без конца, разминаемся с плотами на поворотах узкой речушки, толчемся на мели. Мы с Митей снова «уродуемся» на концах. Здесь когда припрет работа, то даже не говорят «вкалывать», а употребляют более сильные синонимы: «сражаться» или «уродоваться». А мы, согласно Митиной любимой гиперболе, даже «уродуемся, как карлы».

И все же успеваем смотреть по сторонам. Вон прошли Горицы. У пристани белеют стены женского монастыря XVI века, куда ссылали всяких опальных аристократок и куда была сослана Ксения Годунова. Говорят, километрах в семи отсюда — Кирилло-Белозерский монастырь: через вон ту горушку Мауру монахи протоптали тропочку — из мужского в женский. Вот бы где попросить у «кэпа» стоянку. Но боюсь, ему сейчас не до памятников старины.

А вот и Белое озеро. Оно небольшое — всего сорок три километра в длину.

— Подумаешь, море, — с облегчением говорит Толя-боцман и, добродушно помаргивая, уступает мне штурвал.

— Ну не скажи… — возражает Толя-стармех, листая путеводитель и время от времени язвительно зачитывая вслух какой-нибудь, по его мнению, особенно интересный или особенно бездарный абзац (мыслящий человек наш стармех!). — В чужой руке все, как бы это сказать, привлекательней. Тут, между прочим, написано, что в Белом озере мелководье порождает крутую волну, и вы, наверное, еще помните, как одно мелководное море нас проучило… Так вот в Белом озере в один чудесный августовский день, всего сто тридцать лет назад, потерпело крушение шестьдесят два судна. После чего, наверное, и решили построить обводной канал вокруг Белого озера.

Обводной канал придает особое своеобразие Белозерску, потому что канал проходит прямо по городу. На старинном валу видна юбилейная надпись: «Белозерску 1100 лет». Однако город существовал еще и в VIII веке, когда купцы арабы вели с белозерцами оживленную торговлю. В XIII веке город стал центром княжества. Впоследствии он затих совсем; он и теперь очень неторопливый городок.

За Белым озером с широкого устья начинается Ковжа. Пряно пахнут луга, мимо плывут живописные села. Вон какое-то Конёво, настоящая северная Венеция, на худой конец — северное Вилково. Избы выходят прямо к Ковже, у маленьких индивидуальных причалов бьются на приколе лодки. А возле многоквартирного дома — много лодок, по ним можно считать число семей в доме, как в Подмосковье— по антеннам телевизоров. А вот и красный уголок, тоже с причалом, и еще ларек; для полноты сходства с Венецией от ларька отплывает с пением пара гондольеров. Пешком тут, видно, вообще не ходят. Дни этой Венеции тоже сочтены.

У Конёва в Ковжу впадает Шолоность, соединяющаяся с рекой Кемой, по которой идет сплав. Вообще в Ковжу впадает множество таких вот речушек, петляющих по лесной чащобе и волокущих на себе тяжесть бревен. Самые крупные из них — Шола, Тумба и Тистола.

Говорят, что по берегам Ковжи тоже сохранились тропки — бечевники, по которым шли бурлаки, тянувшие баржи-мариинки до Белого озера; там грузы переваливали на баржи-белозерки. Ну да скоро решатся все проблемы здешнего судоходства. А пока нашему рефрижератору плавать по Ковже еще труднее, чем когда-либо, потому что всю реку взбаламутили и перерыли строители. На пути у нас все чаще встают землечерпалки и длинные щупальца труб землесосов. С землеройных нам машут чумазые белозубые ребята в высоких резиновых сапогах. Мы вспоминаем, что сказал начальник: комсомольская стройка.

Анненский мост получил свое название от шлюза Св. Анны. Когда-то через это местечко проходил архангельский тракт на Петербург. Здесь водораздел системы. За Ново-Мариинским каналом шлюзы уже не поднимают, а опускают судно. Мы попадаем в последнюю речку системы — Вытегру. Протяженность ее всего каких-нибудь шестьдесят шесть километров, а шлюзов на ней около трех десятков: как раз для нас с Митей река. Шлюзов и каналов так много, что Вытегра вполне заслуживает названия, которое когда-то употребил Радищев, — «река рукодельная». Все, конечно, из-за того, что перепад уровня здесь довольно большой — шестьдесят восемь метров (это если сравнивать уровни Ново-Мариинского канала и Онежского озера).

За двадцать шестым шлюзом идет настоящая лестница шлюзов, она так и называется «Девятинская лестница»; здесь за полтора километра пути на нашу долю выпало шесть шлюзов. Девятинский перекоп был сделан в девяностых годах прошлого века, после чего путь от Рыбинска до Петербурга по системе, как сообщает путеводитель, стал занимать «всего(!) тридцать дней». За Девятинами еще одна — Марковская лестница шлюзов.

На Вытегре строителей больше, чем на Ковже. За знаменитым своей красотой Девятинским перекопом, в древнем селе Девятины, где мы с капитаном искали почту, каждый встречный отвечал нам: «Не знаем, не здешние, мы строители».

В Девятинах и дальше, в Анхимове, нам довелось увидеть редкой красоты деревянные церкви. Особенно хороша была многоглавая Анхимовская.

— Вот это действительно стоит посмотреть, — сдался недоверчивый капитан.

Церковь поднималась над берегом, стройная и веселая, настоящее двадцатиглавое чудо, срубленная и поставленная два с половиной века назад лихими и проникновенными мастерами, без единого гвоздя, одним топориком, и когда мы подошли ближе, перед чудом этим смолкли самые отчаянные судовые матершинники.

А вскоре после Анхимова нас порадовал новый шлюз, большой современный шлюз Волго-Балта, заменивший сразу пять тесных Мариинских деревяшек. Правда, тут в мед нашего ликования строители добавили ложку дегтя: хотя шлюз сдан давно, ждать у его ворот пришлось бесконечно долго. Потом уже, когда мы вошли в камеру и мостик поравнялся с ее стенкой, какой-то парень из охраны рассказал нам, что шлюз был сдан до срока и тут обнаружилось, что из стен его торчат штыри и многое нужно доделывать, а денег уже нет и нужно ждать средств, положенных на капитальный ремонт.

Но зато первый шлюз новой системы был «в большом порядке», и, пройдя его, мы пришвартовались наконец в Вытегре вблизи бывшего шлюза № 1 и уселись совсем без сил тут же на палубе. Наступила белая ночь, и старинные лабазы отражались в тихой заводи, а в конце ее чернел никому не нужный деревянный шлюз № 1 старой Мариинки, сохраненный для вытегорского музея.

Евгений Семенович спустился с мостика, небритый, с покрасневшими глазами:

— Ну что, умаялись? — сказал он. — Так что вам сегодня с Аликом и с Димкой, наверно, и про невест толковать не захочется? Как, и на берег не пойдете? Ай-яй-яй, как нехорошо, ай, жестокая Мариинская система.

По нашему молчанию капитан понял, что мы сегодня почти не понимаем шуток, но его собственного запаса юмора хватило еще надолго.

Назавтра, пройдя по новому участку канала, рефрижератор вышел в Онежское озеро. И тут открылась нам широченная гладь озера, лесистые берега, суровые скалы, поросшие сосняком, живописные зеленые острова среди черной воды. Это и было чудесное Онего, «страшное Онего страховатое», «славное великое Онего», второе по величине озеро в Европе. Оно было великолепное и словно бы даже всемогущее, и о нем хотелось говорить какими-то окающими северными словами, похожими на заклинание, — «Онего», как шестьдесят лет назад говорил о нем Пришвин. И день был солнечный, как и тогда — в том пришвинском августе, и Онего улыбалось нам, черное вблизи и синее издали. Однако плавать по нему было и впрямь чуток «страховато»: карты не было, лоцмана в Вытегре мы не достали — лоцмана нынче на все золота, — а впереди торчали из воды какие-то каменные лбы.

Мы остановились прямо среди озера, и тут наш добродушный боцман вдруг развил необыкновенную активность. Моргая, Толя приказал нам вынести и проветрить «гнидники», так он невежливо обозвал наше великолепное постельное белье. Алик затеял стирку, Димка полоскал свои «рекламные» носки, купленные у херсонских «бичей». При ближайшем рассмотрении поднятая из-за борта черная онежская вода оказалась чистой, как стеклышко.

После отдыха нам пришлось нанести краткий визит Ленинградской области и зайти в Вознесенье за лоцманом.

Поселок Вознесенье, состоящий из разноцветных двухэтажных деревянных домиков, лежит на скрещении водных дорог, ведущих к Ленинграду с севера, из Онежского озера, и с юга, от Волги. В Вознесенье приходят и перегонные суда с Балтики, но мы застали там только землечерпалку, которую печорские речники перегоняли из Щецина. Немецкие самоходки с Балтики, вероятно, уже прошли к Архангельску.

Взяв лоцмана, мы направились в северный угол озера — Повенец и пришли туда поздно вечером, почти ночью. Городок стоит у северного конца Онежского озера, и это уже словно конец чего-то привычного и начало настоящего Севера: «Повенец всему свету конец». Когда мы пришвартовались, было уже за полночь, однако темнее не стало. Солнце куда-то спряталось, но по-прежнему льет странный, словно бы отраженный, призрачный свет. И от этого все окружающее: и стройные силуэты судов, и ярко-зеленый домик диспетчерской на берегу, и камни, и лес, и створы — четко отражается в воде. С непривычки заснуть засветло никто из нас не может, и все высыпали на палубу. На берегу тоже как будто день: ребята с буксира «Ижора» играют в волейбол, матрос с «Ломоносова» жалуется кокше с «Ижоры» на местный клуб водников. Стук мяча, доверительный говорок матроса и обольстительный смех кокши далеко разносятся над водой.

Я слушаю звонкие ночные голоса и думаю о пришвинской «стране непуганых птиц»…

«…страна непуганых птиц… Полунощное солнце — красное, устало, не блестит, но светит, белые птицы рядами уселись на черных скалах и смотрятся в воду. Все замерло в хрустальной прозрачности, только далеко сверкает серебряное крыло…»

Утром мы вошли в первый шлюз Беломорско-Балтийского канала. Нам с Митей пришлось особенно тяжко на швартовке в этот первый день: тут девятнадцать шлюзов, но большинство из них двухкамерные, спаренные, то есть по существу надо проходить два шлюза. И подавать при швартовке здесь полагается по два конца: до водораздела подают два конца на носу, один с кормы, после водораздела — два с кормы, а один на носу. Мы ворчим: к чему эти предосторожности? Хриплый радиоголос предупреждает, чтобы следили за швартовами, началось заполнение. И тут мы убеждаемся, что предосторожности эти были не напрасны: здесь устаревшая уже система лобового заполнения шлюза; мощным потоком устремляется навстречу судну черная вода, того и гляди, оборвет концы и воткнет судно кормой в шлюзовые ворота. Приходится то убирать слабину, то, наоборот, травить, когда конец набивается, натягивается туго.

— Руки, ноги береги! — кричит капитан в свой рупор.

— Быстро этот канал устарел, — говорит лоцман. — Недавно еще писали: «последнее слово». А теперь и заполнение не так делается, да и вообще все по-другому. Вот с Апатита руду, наверное, будут только по Волго-Балту возить, через Медвежьегорск.

— Да что там, — говорит капитан. — Вон наши трехдечные «пассажиры» при перегоне в шлюзах уже не помещались, приходилось привальник отпиливать, а то и солидолом смазывать, чтобы проскользнуть.

Лоцман на этот раз попался нам образованный; чаще всего лоцманы — пожилые северяне-практики, старые капитаны, а этот совсем молодой, грамотный парень. Он рассказал нам про маленький, пестрый деревянный Повенец, за который еще Пришвин извинялся, что там коровы гуляют по улицам. С постройкой канала ожил городок, а потом, в воину, плотина была взорвана и первые семь шлюзов затопило. Поднялась девятиметровой высоты волна и начисто смыла тогда довоенный Повенец.

— Этот, что вы видели, уже новый.

Проходим богатое островами и островочками Волозеро, потом каменный коридор в скалах, соединяющий Волозеро с Маткоозером. По обе стороны канала — мрачноватый лес. На него можно смотреть без конца, но ступить под его своды не хочется.

— И правильно, — говорит Евгений Семенович, — нечего туда ходить, туристов ты там московских все равно не встретишь. Лет десять назад были заключенные, а теперь и тех нет.

Митя все считает пройденные нами шлюзы.

— А сколько их всего до выхода в море нужно пройти, если от Ростова считать? — спрашивает он у капитана.

Завязывается спор. Кто говорит восемьдесят семь, кто — больше. Ого! Мы переглядываемся с Митей.

Чем дальше на Север, тем прекраснее и мрачнее становится канал, но характерными для пейзажа по-прежнему остаются три элемента, отмеченные Пришвиным в «Царе природы», — лес, вода и камень:

«Так, бывало, и скажет отец:

— Лес, вода и камень!

А когда завидит Осудареву дорогу, если только руки свободны, непременно шапку снимет и скажет:

— Что тут народу легло!»

В Шведскую войну Петр согнал на эту дорогу местных жителей, а потом прошел тут посуху с войском и двумя фрегатами от самого Белого моря до Онежского озера, но след дороги порос лесом и кое-где уже исчез под водами ББК.

Вот как описывала это Двинская летопись:

«1702 года августа семнадцатого дня великий государь благоволил шествовать с воинством своим… через Нюхоцкую волость к Онег озеру на Повенецкий погост лесами, мхами и болотами, расстояние от Нюхоцкой пристани 160 верст… а люди тянули на себе две яхты от взморья до Повенецкой пристани; оттуда шествовал великий государь на судах озером Онего и пришел с воинством своим на град Орешек…

… и град той взял, и победа бысть преславная».

Однако в том же XVIII веке дорога петровская «вся запустела и лесом поросла». И только в суровые тридцатые годы нашего века прошел через мощные скалы, болота и леса 227-километровый канал, сокративший больше чем на три четверти путь из Балтики в Белое море. Разлилось Выг-озеро, затопило двести островов, стало чуть не четвертым по величине озером во всей Европе…

Оно приготовило нам сильную бортовую качку. Свинцовое небо совсем низко нависает над землей, волны бьют в берега островков, моросит дождь. Проходим десятый шлюз, прорубленный прямо в скалах; здесь мы идем уже по Нижнему Выгу. И вдруг на стенке у входа в шлюз какие-то аршинные буквы, которые по мере приближения складываются в монументальную надпись, почти непостижимую для наших дней: «Шесть условий товарища Сталина— могучий рычаг, обеспечивающий победу на ВМС». Ну хорошо: БМС — это Беломорстрой, можно догадаться. А что за шесть условий — этого не знает даже наш грамотей лоцман. Он просит задавать вопросы полегче и взамен предлагает весьма поэтичную, на его взгляд, легенду о создателе этих букв, которому «убавили срок». Мы с Аликом обращаемся к первому же источнику информации — бабке на шлюзовой стенке. Бабка в ответ загадочно молчит. «Не боись!» — кричим мы бабке с палубы через потоки дождя, и нам становится весело — может, оттого, что никто уже не помнит увековеченных условий, может оттого, что мы не обязаны многозначительно помалкивать, а может, и оттого, что верят теперь не в чьи-то мистически мудрые условия, а просто в совместный труд людей, гуляющих на свободе…

Проходим последние шлюзы канала. Устали как черти и жмем из последних сил. Капитан злится на Диму за то, что его не видно на палубе в эти часы. Формально, может, Димка и прав: радиохозяйство у него в порядке, нудными делами колпита[5] он занимается исправно, да к тому ж идет он без «обработки», без совместительства, то есть работает только за себя и получает меньше всех; но по существу-то прав капитан: когда команде приходится тяжко, нужно, чтобы и тебе приходилось тяжко, даже если тебе и кажется, что этого можно было бы избежать. Это везде так, а особенно в армейском взводе или в таком семейном коллективе, как команда на судне.

Наконец Беломорск. Радиорубка сразу оглашает пустынный берег своим традиционным вступлением — бесшабашной песенкой Джерри Скотт «Сам оф диз дейз» — «Когда-нибудь, ах когда-нибудь ты обо мне заскучаешь, милок». Вообще на культурном фронте обостряется борьба: пластинок становится все больше, о вкусах не спорят, но попадает все-таки Димке. «Что ты там опять завел этого Баха»? — говорят ребята, однако стармехова классика мало-помалу пробивает себе дорогу: при молчаливом одобрении команды теперь идут также Первый концерт Чайковского и первая часть Шестой симфонии Бетховена; но уже за исполнение второй части команда требует компенсации в виде цыганских песен или «Разведенного моста».

— Да что вы, — чуть не плачет старший механик, — это же так здорово: «Тра-та-та-там…» Сила!

— Вообще надоела мне ваша музыка, — говорит капитан. — Дали бы футбол послушать.

Впрочем, когда на судно приходят гости, он и сам тащит их в радиорубку. А гостей теперь много. В Беломорске нас догоняют пассажирские «омики» — «озерные москвичи», удобные и надежные теплоходики московской постройки. По беломорским мосточкам гордо ходят молодые парни с шикарными бородами, какие чаще всего отпускают практиканты и студенты. Так и есть: ребята из МГУ и МВТУ пошли матросами в поисках северных пейзажей, жизненного опыта и летнего заработка. Можно не сомневаться, что они все это получат. А пока они драют палубу, моют переборки, стоят вахту. Я часто думаю, а почему мы почти никогда не нанимались матросами, рабочими в экспедиции или еще кем в годы моего студенчества — в конце сороковых — начале пятидесятых, и вспоминаю, что как-то у моих друзей тогда не особенно в чести был подобный труд и даже мысль о нем нечасто приходила в голову. И происходило это вовсе не от обеспеченности, а от причуд тогдашнего воспитания; помнится, тогда было даже модно со страхом писать в путевых заметках об американских студентах, которые работают летом матросами, официантами или чернорабочими. Теперь, мне кажется, многое изменилось у парней и девочек — и отношение к труду, и отношение к личному заработку.

День солнечный, но прохладный. Поеживаясь от холода даже в телогрейках, мы с капитаном бредем вдоль канала, и навстречу нам попадаются пионеры, которые вместе с вожатым идут купаться: что же им терять солнечный денек в разгар коротенького северного лета, которое когда-то называли и не летом вовсе, а меженью.

До постройки канала древний Беломорск назывался Сороками — говорят, из-за сорока островов и проток, на которые дробится бурный порожистый Выг при впадении в Белое море. Мы с капитаном подходим к последнему шлюзу. Море совсем близко.

Ага, я торжествую: привалившись к стенке шлюза, отогревается на солнышке группа московских туристов. Туристы петляют по Северу, мерзнут и мокнут, добираясь до Соловков, бродят между Кижами и Кемью, Каргополем и Кандалакшей, небритые, в закарпатских шляпах со значками, в беретах или шерстяных шапочках с помпонами, искатели нехоженых земель и северной русской красоты. Разговорившись с ними, мы сразу находим общих московских знакомых и общие северные впечатления. Туристы удивили Евгения Семеновича — и тем, что бродят на холоде, под дождем, где-то в самых глухих северных уголках, и тем, что так просты, и веселы, и неприхотливы.

— Простые ребята, — говорил он мне потом. — Неужто это и впрямь архитекторы, историки, инженеры?

В Беломорске мы надолго застряли у последнего девятнадцатого шлюза ББК: из-за строгостей Морского регистра и штормового предупреждения нас не выпускали в море. И тогда я получил от капитана разрешение съездить во время стоянки на Соловки.

Там, на знаменитых Соловецких островах, был некогда всемогущий монастырь, хозяин здешнего берега, а потом твердыня староверчества и раскола, хранитель «старых книг» и «старой веры», мятежный монастырь, противопоставивший в XVII веке реформе Никона и крепостному гнету Москвы бесстрашную восьмилетнюю оборону — «соловецкое сидение». Впрочем, поколение моего капитана наслышано совсем про другие «сидения» на Соловках.

— Сгоняй, — сказал мне Евгений Семенович, — только быстро: одна нога здесь, другая там. Я б и сам с тобой съездил. Что там за Соловки такие?..

И тут я увидел, что так оно и есть, как я поначалу подумал: ему и самому все очень любопытно, нашему капитану.

В то же утро я добрался на поезде до Кеми, старинного русского города у впадения в Белое море порожистой речки Кеми. До появления русских и карелов здесь по всему берегу жили лопари — саами. А в 1450 году новгородская посадница Марфа Борецкая передала всю свою волость Кемь величайшему из здешних землевладельцев — Соловецкому монастырю. Кемь ожила. В городе было множество жилых строений, церквей, варниц. Солеварение давало монастырю большой доход, и Кемь богатела. По сию пору стоит в Кеми замечательный рудовой, красной сосны собор начала XVIII века.

Кемь словно бы разграничивает беломорский берег: к северу от нее берег называется Карельским, а к югу — Поморским: это знаменитый поморский берег, который подарил России столько бесстрашных мореплавателей и путешественников. Поморский берег, который дал миру Михайлу Ломоносова, который издавна был гнездом раскола, беспоповщины и всякой крамолы. Здесь жили люди бесстрашные и ко всему привычные, изумительные гребцы и мореходы — что им было на веслах пройти хоть и весь Ледовитый океан. А когда отчаянные моряки-поморы уходили на Мурман промышлять зверя, «жонки» их, которые гребли не хуже мужей, выполняли на суровом берегу и мужскую, и женскую работу…

Приехав в Кемь, я увидел, что до Соловков оттуда не так-то просто добраться. Ходил туда катер от Рабочеостровска, но пока что команда катера вразвалочку разгуливала по Кеми и, кажется, вовсе не собиралась покидать этот вполне цивилизованный город ради каких-то там глухих Соловков. Когда же мы наконец вышли в Белое море, оно задало нашему катеру хорошую взбучку. В общем теперь легче, наверно, добраться до Бухары, чем до этих Соловков, что всего в шестидесяти километрах от Кеми. Впрочем, туристов это остановить не может: они корчатся от морской болезни, леденеют от холода и приходят в восторг, едва ступив на твердую землю Большого Соловецкого острова. Среди моих попутчиков-туристов на катере были ленинградский врач, молоденький слесарь из Москвы, уже успевший в это лето побывать в Каргополе и Кандалакше, знакомый московский редактор и множество бородатых и безбородых студентов из архитектурного.

После голого Беломорска и Кеми Соловки открылись нам чудесным зеленым оазисом посреди студеного моря. Высадившись здесь, в Заполярье, мы точно попали вдруг в подмосковный лес или на Волгу: хвойные и лиственные деревья, цветы на полянах и перелесках и бесчисленные таинственной красоты лесные озера. А вблизи Святого озера вздымались древние стены некогда могучего монастыря.

Естественно, что цветущий архипелаг Соловецких островов еще в прошлом веке привлек внимание ученых. «Соловецкие острова, — говорили они, — как будто самой природой созданы для биологической станции»: «Благодаря их центральному положению в Белом море, теплым водам Онежской губы и холодноводной Кандалакской губе, природе и растительности…» И вот в 1882 году при соловецком настоятеле отце Милетии, который проявлял доброжелательство к биологам, на острове трудами профессора Вагнера была открыта биостанция.

Здесь работали многие видные русские биологи и исследователи Севера, такие, как Книпович, Шимкевич, Сент-Илер. Однако потом доброжелательного отца Милетия сменил отец Иоанникий, сразу занявший непримиримую позицию по отношению к ученым. В 1898 году обитель выпустила составленный отцом Иоанникием совместно с «Учрежденным Собором» документ, представляющий блестящий образчик бюрократического подхода к положению в биологической науке: здесь с ужасом отмечалось, во-первых, что станция растет и на остров «приезжают не только православные, но и иноверцы, а в 1897 г. оказался даже один иудейского закона!» Далее настоятель подвергает критике научную работу и образ жизни ученых: «Дни они проводят на экскурсиях, ночи — в наблюдениях над своею добычею, а затем до полудня спят». Смело вторгаясь в сферу науки, настоятель заявлял, что сотрудники «никаких новых разновидностей… больше не открывают». Кончал же архимандрит ходатайством перед Синодом о закрытии биостанции «в видах сохранения безмятежного монастырского жития и во избежание соблазна как для братии, так и для приезжающих богомольцев…» Биостанция была закрыта и возобновила работу только в 1926 году одновременно с реорганизацией там биосада и открытием питомника пушных зверей. Впрочем, эти научные учреждения на Соловках просуществовали недолго.

Теперь, насколько я мог заметить, научной работой на Соловках занимаются только местные школьники. Опередив медлительные архангельские власти, они начали собирать в одном из монастырских корпусов материалы по истории Соловков и всякие древности. Туристам тоже приходится пользоваться неизменным гостеприимством здешней школы, чтобы разместиться на ночлег и осмотреть то, что осталось еще от Соловецкого монастыря…

На судно я вернулся без опоздания. Толя Копытов с Володей Митрошкиным соорудили за это время на рефрижераторе вторую мачту: без нее Морской регистр не выпускал нас в море. Толя с Митрошкиным что хочешь могут сделать, хоть целый корабль. Митрошкин — маленький, сильный, подвижный, энергии у него на десятерых, куда до него даже огромному Мите. Коротенькие волосы у него стоят дыбом, на щеках и подбородке вечно топорщится колючая щетина, за что кто-то из ребят и прозвал его «морским ежом». Великолепные оба они матросы: и Володя, и добрейший наш боцман Толя Копытов — один у них тяжкий грех, но дело-то они разумеют. И когда после тяжкой недели оба «входят в меридиан», лучше их тогда матросов не найти на всем караване…

Пройдя участок Белого моря в кильватере у морского буксира «Матюшенко», мы вошли в устье могучей Северной Двины. Лесовозы, лесовозы — ливанские, шведские, английские, греческие, болгарские, немецкие, норвежские, наши и снова — только в другом порядке. Недаром еще в тридцатые годы журналисты любили называть Архангельск валютной кузницей страны.

В Архангельске нам предстояла большая стоянка. Суда могли тронуться в путь не раньше августа, когда очистится от льда пролив Вилькицкого, когда синоптики дадут хороший прогноз, когда придут на рейды Архангельска остальные суда нашего каравана: одни из них еще идут от Ленинграда по Онежскому озеру и ББК, другие пробираются Северо-Двинской системой, Сухоной, Северной Двиной. По Сухоне, например, идут огромные самоходные паромы с Волги, которым вообще не влезть в шлюзы Мариинки. Я вожу пальцем по карте Вологодской области, купленной в Вытегре. Мы с юга на север уже пересекли западную оконечность области — от Череповца до Вытегры. А эти паромы пересекут ее с запада на восток и северо-восток.

— Интереснейший у них маршрут, — говорю я и с надеждой смотрю на капитана.

— Путешественник ты неисправимый, — посмеивается он, — не понять тебе, что самая плохая стоянка…

— Знаю, знаю — «лучше хорошего плавания». И все ж…

— Ну так езжай. Возьми отпуск. Догони паромы, с ними можешь пройти Сухону. Обязательно там посмотри Великий Устюг, Сольвычегодск… А к отходу вернешься. Денег ты себе на путешествия заработал. А то хочешь — еще вышлю…

Золотой человек капитан Рожков. Бегу в контору. Кадры тоже не чинят никаких препятствий, так что я сегодня же отправляюсь в Череповец.

Путешествие до Череповца было на этот раз неинтересным. Я спешил, а что увидишь с самолета? С самолета земля кажется плоской и пресной, точно карта или макет из папье-маше, пейзажи теряют сочность красок, запах и вкус.

В Череповце я решил воспользоваться советом главного инженера Волго-Балта и поговорить о канале на металлургическом комбинате. Мне повезло: главный инженер комбината Алексей Алексеевич Сахаров сразу принял меня. Задумчиво теребя хитроумный канцелярский ракетодром из чернильниц и авторучек, он сказал:

— Значит, вас интересуют ЧМЗ и Волго-Балт?.. Точнее: что даст Волго-Балт нашему комбинату? Череповецкий комбинат ведь и строился в расчете на новый Волго-Балт. По каналу мы рассчитываем прежде всего транспортировать огромное количество сырья. Мы получаем руду с Оленегорского рудника по железной дороге, сотни тысяч тонн в месяц. Теперь мы будем получать ее главным образом водным путем. В Медвежьегорске, на берегу Онежского озера, создается перевалочная база, от Медвежьегорска руда будет поступать к нам на судах — по Онежскому озеру и Волго-Балту. Из Ленинграда мы получаем ежемесячно около ста тысяч тонн металлолома — он тоже будет приходить по Волго-Балту. По Волго-Балту же пойдет в Ленинград и в Прибалтику наш металл. Таким образом, значительно улучшатся снабжение завода сырьем и сбыт продукции, то есть снизится себестоимость чугуна. В Череповце строится новый речной порт. Здесь мощные транспортеры будут разгружать руду и подавать ее прямо в агломерационный цех. Причем вся разгрузка и транспортировка будет крытая. Так же механизируется и доставка нефтепродуктов. Это будет мощный современный порт. А в Ленинградском речном порту для наших грузов отводится специальный район на Васильевском острове. Там в связи с пуском канала тоже произойдут большие перемены.

— Больше того, вы, наверное, знаете, что для Волго-Балта строятся специальные сухогрузные теплоходы грузоподъемностью две тысячи семьсот тонн…

— Ого!.. — Мне подумалось, что суда эти будут раза в три больше нашего рефрижератора. И еще мне подумалось, что перегонять эти суда тоже придется нашим ребятам.

— Головной теплоход этого типа уже вводится в эксплуатацию, — продолжал инженер. — Это «Профессор Керичев». В общем Волго-Балт принесет нам огромные экономические выгоды, а речникам и пассажирам — удобства.

В гостинице я встретил московского фотокорреспондента АПН Сашу Макарова, приземистого и большеротого парня, уже успевшего перепробовать несколько профессий — от циркового клоуна до помрежа на телевидении, бывшего рижанина, а ныне столь заядлого москвича, какими бывают, наверно, только приезжие. Саня (в агентстве его все зовут Сашкой, но мне-то подобной вольности, конечно, не разрешит редактор) разочарованно оглядывал стены вполне приличной здешней гостиницы и, наверно, думал, что могло бы быть еще лучше, во всяком случае у него на родине, в Риге, конечно, было бы еще лучше.

Обсудив свои планы, мы с Саней решили, что встречу эту никак нельзя рассматривать как случайную, что она, конечно, была предрешена на небесах и что отныне нам следует путешествовать вместе, потому что, во-первых, так веселее, а во-вторых, агентство печати «Новости» от этого только выиграет.

В общем Саня решил ехать со мной, а мне нужно было догонять паромы, повернувшие от Топорни по Северо-Двинской системе через малые речки, каналы и озера в Сухону, а может, уже и дальше — в Северную Двину. Конечно, очень хотелось не спеша проплыть все это расстояние, посмотреть старинные шлюзы Северо-Двинской системы, небольшое, но бурное Кубенское озеро, Сиверское озеро со знаменитым Кирилло-Белозерским монастырем. Но Саня довольно резонно заметил, что так мы никогда никого не догоним, а потому нужно сделать бросок на самолете. И мы полетели. Под нами распластались синие озера, речушки, рыбацкие суденышки, ниточки железнодорожных веток на лесных вырубках. Потом вдруг, словно сказочный град Китеж, прямо в водах озера показался белый монастырь, знаменитый памятник русского зодчества, неприступная древняя крепость и тюрьма, в застенках и кельях которой побывали и Василий Темный, и князь Михаил Воротынский, и патриарх Никон, и боярыня Морозова, и князь Шуйский, и много еще знаменитых и незнаменитых, знатных и незнатных людей. В оправе крепостной стены прошли под нами больше десятка изумительных древних церквей.

В Вологде мы через час после посадки перешли на двухпалубный «колесник» «Леваневский». Вскоре после областного центра река Вологда сливается с Рабангской Сухоной, образуя более чем пятисоткилометровую северную реку Сухону. Издревле жили тут русские. Новгородские ушкуйники, пробираясь к Каме и Вычегде, оседали на этих берегах. Потом тут стали селиться ростовчане, а к концу XV века земли эти окончательно отошли к Москве. С середины XVI века прошла здесь дорога к Беломорью, русские начали торговать с англичанами. Выросли и разбогатели на этом торговом пути Вологда, Тотьма и Великий Устюг, а потом снова пришли в упадок и так захирели, что правительство вспоминало о них, только когда искало местечко поглуше, чтобы сослать неугодных да «политически неблагонадежных». Еще полвека назад, проехав по этим местам, граф Сергий Шереметев отмечал с высокопарной скорбностью:

«Грустно видеть равнодушие и невежество там, где оно всего менее соответствует преданиям минувшего».

В наше время стали оживать эти берега: Вологда теперь вон как вымахала — маленькая столица. Впрочем, это достижения самых последних лет: еще в тридцатые годы один наш журналист, путешествовавший по Сухоне, жаловался, что «на 70 километров от Вологды — ни одного жилья» и что «еще не всюду проникли громкоговоритель и граммофон». С тех пор много воды утекло в Сухоне: в многочисленных прибрежных селах громкоговорители, проигрыватели, радиоприемники будоражат сонную гладь реки. И все же пока еще спокойна Сухона, отрада для усталых глаз горожанина. «Вот бы где пустить туристские теплоходы», — думаю я, глядя в окно.

На «Леваневском» нам дали каюту на носу с огромным, чуть не во всю стенку, окном, и теперь нам прямо из каюты видны спокойная гладь реки, встречные суда и оба берега. Берега идут пологие, низкие, ровные, почти безлесые, леса видны только на горизонте.

— Тоска, — говорит Саня. — Вот у нас под Ригой…

Леса подступают все ближе, и берег набирает высоту. Теперь уже беспрерывно тянется вдоль берега глухая присухонская тайга — сузём. Лес теперь не только на берегу, но и в воде. Тянутся вверх по Сухоне плоты, топорщатся ежом. Это здешний вид взводной буксировки леса, и подобный вид сплотки так и называется — сплотка «ершом». Плоты тянутся вверх к Сокольскому комбинату. Лес выносят на Сухону таежные реки, и рек этих здесь множество — Двиница, Ихалица, Молонга, Толшма, Печенга, Царева. Рек так много, что весной они заворачивают Сухону обратно, к Кубенскому озеру, и тогда она, наверное единственная в стране река, течет вспять.

Места становятся все великолепнее, леса все темнее и гуще, берега обрывистее, реку разнообразят неожиданные разливы, стаи уток, кудрявая зелень островков. Да, в таких вот местах люди грустно восклицают: «Ах почему я не художник!» Или начинают сетовать на художников, которые проглядели эти места, — ох уж эти художники! Действительно ли проглядели? Здесь ведь плавал Верещагин, даже оставил после себя записки. И все же путешествовавший после него граф Шереметев с уморительной грустью восклицал:

«Жаль, что берега эти не описаны как следует… Наши художники смотрят в другую сторону, и направлять их трудно…»

Мне проще: у меня свой «зоркий», да еще Санины аппараты, так что я не ухожу с верхней палубы. Из рубки выходит здоровенный круглолицый штурман, румяный, веселый и молодцеватый. Фамилия у него тоже бодрая — Молодцов.

— У нас неплохо тут, — говорит штурман. — Простор и благодать. Зверья много. Мы как-то вот шли вниз по Сухоне, смотрим: лось плывет, прямо наперерез. Стали сигналить, ход сбавили. Потом обошли его: красивый зверь, рога такие — загляденье… А то еще как-то бобров возил, лет десять назад, — много-много бобров, в клетках. Все ребят тогда наших предупреждали: не суй руку. И правда, одному в клетку на пробу прутик сунули — так сразу объел.

— А куда же их везли?

— Да все в наши реки, расселять. Сперва их из Белоруссии доставляли на самолете в Вологду, а потом до Тотьмы на нашем судне. И вот за Тотьмой стали расселять: сперва тут, на речках Комраше, Пексоме, Еденьге, потом на Леденьге, Пельшме, а уж потом и в Совзу, и в Римреку, и в Юмпаш, и в Модлону, и в Елому завезли. Устроили заказники. Тут как-то один егерь у нас был на судне, рассказывал, что их, как в Римреку выпустили, они давай себе сразу поселения строить— пилить деревья, сучья таскать, ил, всякую траву: все хатки себе строили да плотины. И столько эти бобры навалили осин, ну просто как лесоруб добрый, да толстенные все осины. Потом сами стащили все деревья в воду и сами их затопили. Местные рыболовы аж рот разинули от удивления, съехались со всей округи смотреть. А потом уж бобры пошли тут расселяться по всем протокам. Теперь небось уж до самой Сити расселились — по Пундуге, Печеные, Пухманге, Яхреньге, Вондашу и Упиньге… Даже, говорят, в Бобриху забрели. Тут у нас много таких названий — Бобровая, Бобровка, Бобровниково, Бобриха… Раньше в этих местах много было бобров, но ценились они очень высоко, все бояре ходили в бобровых шапках да шубах. Так что перебили этих бедных бобров зубастых, уж лет триста, как перебили.

Штурман перечисляет странные названия бесчисленных здешних рек, и мне вспоминаются народы, жившие по этим берегам, где «затерялась Русь в мордве и чуди» или, наоборот, растворились и мордва, и чудь, и меря в океане русской нации. Всего несколько столетий назад писали, что «двинские убо жители в почете именовахуся заволоческа чудь». Теперь от чуди остались только что эти странные, похожие на звон монеты, названия — Идьма, Еденьга, Юрманга… Да особый склад лица у здешних мужчин, да еще иногда светлые-светлые, до белизны, глаза.

Потом я делюсь со штурманом соображениями насчет туристских теплоходов и здешних забытых красот.

— Так-то оно так, — говорит Молодцов. — Да вот река тут никудышная. Незарегулированная. Мы вас до Тотьмы сейчас подбросим, а там на баржу с малой осадкой пересядете и — до Нюксеницы. А еще дальше пойдут пороги да перекаты, придется вам на «пээске» до Великого Устюга добираться. Вот если бы реку зарегулировать, можно было б по всей трассе суда большие пустить, да и нужно, ведь тут, как отошли от Вологды и аж до самого Великого Устюга железная дорога даже близко нигде не проходит. Главная здесь дорога — Сухона, а она вот в начале лета уже и обмелела. Небось местами и восьмидесяти сантиметров в глубину не наберешь: какие же тут речные суда пройдут? Разве только эти, на воздушной подушке, так я их пока в кино только видел. Это, конечно, было б для наших рек спасение. А еще лучше было б эти реки зарегулировать… И Сухону, и Двину, и Вычегду…

Слова штурмана меня удивили. Почему-то не раз слышанные еще в школе слова о «полноводных северных реках» создали у меня представление о реках не только широких, но и глубоких, изобильных… А тут, оказывается, мели да перекаты. Как же будут тут ходить наши красивые белые двухдечные «пассажиры», те, что мы перегоняли для Двины через южные моря, — «Олекма», «Пинега», «Неман»?

Но пора идти тормошить Саню: скоро Тотьма. За Печеньгой берега пошли выше, над желтыми обрывами потянулись сосновые боры. А потом проплыла посреди реки цепочка островов, точно в сказке про репку, — Дедов, Бабий и Внуков. Мы подходили к Тотьме.

Здесь нам предстояла пересадка на какую-то мелкосидящую баржонку. К тому же хотелось еще взглянуть, на что похожа эта Тотьма, древний северный русский городок, самое название которого словно бы уводило куда-то во тьму веков — «То-тьма». Как всегда, кустарная топонимика подвела: погост, стоявший в этих местах в первой половине XII века, назывался Тодма. С тех пор город менял местоположение, пережил нашествие татар, расцвет соляного промысла, развитие торгового пути в Сибирь, а потом в Беломорье и, наконец, грустную для него пору, когда торговый центр из Архангельска переместился в Петербург: это было во второй половине XVIII столетия, и «с того времени город запусте». Авторы новых путеводителей для хлесткого контраста приводят обычно слова из старого ежегодника, где говорится, что «Тотьма — тихий… городок». А ведь так и есть. Тотьма и сейчас после волжских городов-красавцев, после Вологды и оживленного Череповца кажется городком на редкость тихим. Конечно же, в шестидесятые годы нашего века на главной площади Тотьмы останавливается автобус, школьники галдят на зеленых улочках, весело перекликаются парни и девчонки из здешнего лесотехникума, школы механизаторов и школы колхозных счетоводов. Но горбатые зеленые улочки рано затихают, засыпают небольшие самолетики на местном аэродроме, и только в маленьком парке духовой оркестрик, как может, приспосабливается к прыгающему современному ритму.

Вокруг Тотьмы расходится во все стороны здешняя тайга — присухонский сузём. Еще в те дни, когда, выйдя на Шексну и Ковжу, впервые встретил я на здешних реках длиннющие плоты или плывущие вольницей бревна, захотелось мне побывать в лесной чащобе, посмотреть, как валят лес. И вот в Тотьме в промышленном парткоме, где Саня отмечал свою командировку, нас познакомили с высоким приятным человеком, парторгом Тотемского леспромхоза Андреевым. Юрий Дмитриевич и предложил нам прокатиться с ним на Пятовский лесопункт, а оттуда — на делянки.

Вот она наконец лесная глушь. В поселке Советском пахло сосной и стояла мирная сонная тишь, все взрослые были на работе.

— Пошли теперь на УЖД и в лес, — сказал Юрий Дмитриевич, выйдя из конторы лесопункта.

УЖД оказалась узкоколейной дорогой, по которой, впряженный в вагончики, бегал по каким-то очень шатким рельсам мотовоз. Мы долго ехали по безлюдному лесу. Попалась на пути первая избушка диспетчера, регулирующего подачу вагонов на лесоучастки, а потом снова безлюдная глушь. Мотовозик, подпрыгнув, словно споткнувшись, выехал на ветку — ус и снова побежал по уложенным на тонкие бревнышки рельсам, еще более шатким на вид. Теперь деревья стояли плотной стеной по обе стороны дороги, и, если взглянуть вверх, видно было, как кроны их смыкаются над головой. И вдруг, точно страшное напоминание о лесной беде, — кусок выгоревшего леса, черные беспомощные деревья тянут к дороге свои обугленные сучья… Наконец мотовоз встал, потому что и ус кончился. Мы были в самой чащобе.

Вот о такой чаще мечтал я иногда в подмосковных лесах: чтобы идти и день, и два, и, наверно, три — и никакого жилья. Тут эта лесная узкоколеечка идет километров на тридцать пять, дальше километров семь бездорожья, а потом снова километров на тридцать пять магистраль другого лесопункта. Однако бродить здесь оказалось не так приятно, как по нашим подмосковным лесам: пробираться сквозь чащу трудно из-за каких-то луж, кочек, бурелома, поваленных деревьев. Маленький Саня, увешанный фотоаппаратами, совсем затерялся где-то сзади. Юрий Дмитриевич рассказывает мне, как тут добывают лес; он хотя и освобожденный парторг, но специалист по лесу; у него отец был «мастер леса», а сам он учился в Ленинграде, был на лесопунктах и простым рабочим, и учетчиком, и техноруком.

— Валить лес — это еще полдела. Важно свою добычу из леса вывезти, а для этого прежде всего важна трелевка, то есть доставка срубленного дерева от пня до дороги, до погрузочной площадки — вот, скажем, до этого уса. Тут у нас еще полтора десятка лет назад валили лес вручную — лучковой или сортовой пилой, потом «окучивали», стаскивали в кучи, а потом тащили на лошадях на склад — зимой по ледяной санной дороге, а летом по кругло-лежням — дороге из бревен. И в те годы народ тут был все средних лет, да и заключенных много. Теперь все вольные, молодежь, потому что машины в лес пришли. А старики в поселке теперь — кто на складе, кто в мастерских.

В чаще слышится жужжание пилы.

— Вот теперь поосторожнее, — говорит Юрий Дмитриевич. — Безопасная зона кончается. Тут уже валят.

Раздается треск, шуршание, шелест и снова треск — это сосна рухнула в подлесок. Потом все страшновато стихает.

Подойдя ближе, мы знакомимся с лесорубами. Работают они бензопилой «Дружба». Пилит высокий длиннолицый Левинский. Как и у многих здесь, у него редкое имя — Единар Ильич.

— «Дружба» — удобная пила, — говорит он, — я ею могу за день кубометров шестьдесят — семьдесят повалить.

Вальщик делает на стволе два параллельных надпила на четверть толщины ствола, а помощник вальщика упирается в ствол специальной вилкой.

Потом поваленные хлысты забирает трелевочный трактор. Тракторист и его помощник — совсем молодые ребята в кепках и тельняшках (тельники здесь еще популярнее, чем на реке, — очень удобная одежда).

— Такая вот небольшая бригада — трактористы и вальщики, — говорит Андреев, — за год дает добрых тринадцать тысяч кубометров леса.

Тут же, на верхнем складе, другой трелевочный трактор захватывает сразу по пяти пучков и грузит этот пакет хлыстов на вагончик узкоколейки. Теперь лес можно везти на нижний склад. Машины, таким образом, выполняют здесь самую трудную работу. Трактористу остается только приспособить половчее машину к неповоротливому хлысту, и — «сама пойдет». У пятовских парней это получается здорово, недаром они тут все время перекрывают нормы. Только еще сучья здесь обрубают вручную, но эта операция, видимо, со временем отпадет вообще на верхнем складе: очень уж получается непроизводительный расход древесины. Теперь, говорят, уже во многих местах сучья идут в дело.

У развилки Юрий Дмитриевич остановился поговорить с каким-то парнем моих лет. Это главный механик леспромхоза Александр Николаевич Потапов. Он здесь уже лет восемь, приехал после окончания Ленинградской лесотехнической академии. У механика большое хозяйство: одних мотовозов дюжина, несколько сот действующих электро- и бензопил, мощные тракторы. Жена его кончила истфак в Ленинградском университете, преподает здесь историю ребятишкам. Образованные люди приезжают теперь по своей воле в глухую тотемскую тайгу.

Потапов рассказал нам, что видел здесь на реке неподалеку бобровые хатки, высокие, чуть не метра два высотой. Но искать их с нами ему сейчас некогда.

Мотовоз вывозит нас из лесной трущобы, и вскоре мы попадаем к нижнему складу — на высокий берег Сухоны. На нижнем складе жужжат электропилы, здесь им раздолье. На лесных-то делянках предпочитают бензопилы: не нужно возиться с источником энергии, путаться со шлангами.

На нижний склад привозят всю лесную добычу, здесь раскряжевывают хлысты, разрезают их на бревна.

Не выпуская из зубов папиросы, бригадир режет каждый хлыст на четыре бревна, а то и более — на шестерку или восьмерку, в зависимости от сортамента. Легкий парок идет от рубахи бригадира. Бригада Силинского уже давно выполнила план на ближайшие три-четыре года. Тут помогли мощная новая техника и всякие хитрости, придуманные на месте. Ардалион Федорович Силинский показывает нам изготовленный здешними рабочими цепной транспортер: большая цепь неторопливо движется к берегу в деревянном желобе и одно за другим продвигает бревна. А у края желоба, на скамеечке, точно у деревенских ворот, сидят две девушки в платочках — учетчицы, одна выделена от лесопункта, другая — от сплав-конторы, в чье распоряжение теперь поступает лес. На коленях у них книги учета. Бревно проползает мимо них.

— Хвойный баланс, — говорит одна.

— Хвойный баланс, — соглашается вторая, и обе ставят в своих книгах какие-то галочки.

Подходит мастер леса Валентин Алексеевич Юшков. Этот уже семнадцать лет на лесных работах. Ему одним глазком взглянуть на древесину — и он видит что к чему. Мы долго стоим рядом с ним, пытаясь угадывать, что идет по желобу. Однако самому мне пока угадать мало что удается и Валентин Иванович приходит на помощь:

— Это хвойный баланс, а это осиновый — все пойдет на целлюлозные комбинаты. Видимо, в Сокол пойдет, вверх по Сухоне, ершом. Видели такие плоты?.. А это вот хвойный пиловочник — на пиломатериалы… Судострой, хвойный — сосна, ель, тут уж все из названия понятно… Эта березка — фанерная древесина. Сосна — тоже на фанеру хорошо… Это вот тарный кряж… Клепочный кряж… А это, обратите внимание, резонансная древесина, ценная штука, на музыкальные инструменты идет…

Я во все глаза гляжу на счастливое бревно, которому, может, суждено ожить где-нибудь на божественной консерваторской сцене. Но бревно бревном. Оно переваливается через край желоба и, как все остальные плебейские бревна, низвергается вниз с высоты, а там, глухо стукнувшись обо что-то, шлепается в Сухону. Я подхожу к краю. Далеко внизу раздольно раскинулись лесистые берега реки. Вправо от меня под берегом — рыбацкие лодки, в них мальчишки удят рыбу. На берегу сказочно синеет сосновый бор. Влево — далеко уходят штабеля древесины. А внизу, под штабелями и под крутым берегом, среди плавающих бревен, крутится Саня, подыскивающий самый что ни на есть фантастический ракурс.

Бревна, которые плывут по реке, принадлежат уже сплавконторе. Она производит сплотку, а то и просто пускает их вниз по реке — молем. Загородочки — боны — на реке ограждают от плывущих вольницей бревен судовой ход. Так и протянулись вниз по всей Сухоне боны и запани. Говорят, где-то в Великом Устюге, у слияния Сухоны с Югом, — генеральная запань, в которой готовят плоты для самого Архангельска. Это нам, наверное, еще предстоит увидеть.

Мы возвращаемся в поселок, который все так же дремлет за стеной соснового бора. У школьного здания — сад, яблони, кусты крыжовника и малины. Рядом со школой — второе просторное здание.

— А это что за дом?

— Тоже школа, — говорит Юрий Дмитриевич, — и то, и вон то. Мы пять школьных зданий построили за последние годы, а было всего одно. В поселке две тысячи жителей, а в школе учится четыреста ребятишек. К тому же у нас в яслях и садике больше сотни, да еще, считайте, «неорганизованные» с матерями да с бабками дома сидят. Тут лесорубы шутят: «Кругом лес, делать нечего — вот и детей заводим».

Да, это я от многих слышал — и здесь, и в Средней России, и в Средней Азии. Шутка, конечно. Просто любят детей и не очень обеспокоены тем, что «лишние рты» обременят жизнь, непривычны особенно много размышлять об этом.

Учатся здесь и взрослые. В леспромхозе двести пятьдесят рабочих сейчас сдают экзамены — кто в школе, кто в техникуме, а кто и в институте.

Мы возвращаемся к автобусной остановке, проходя по немногочисленным улочкам этого пахнущего лесом поселка, где даже свежеобструганное крылечко магазина или столовой источает ароматную клейкую смолу…

В Тотьме, простившись со своим провожатым, мы поднимаемся в номер по причудливой деревянной лестнице Дома крестьянина. Наш сосед по номеру опять спит.

— Надо командировку отметить, — жалобно говорит Саня, прикладываясь к подушке: лесные трущобы окончательно ухайдакали поклонника цивилизации. — Здесь русский лес, — бормочет он. — Здесь Русью пахнет… Это чьи стихи? — и засыпает.

Придется идти в партком отмечать Санину командировку.

Замсекретаря парткома Николай Иванович Капин у себя. По тому, с каким уважением перечитывает он командировку, я прихожу к заключению, что, во-первых, он, наверное, любит журналистов, во-вторых, наверняка пишет в местную газету и, в-третьих, сейчас расскажет мне что-нибудь такое, что, по его мнению, «непременно нужно осветить в центральной печати». Я угадал почти все, кроме еще одной, совершенно неожиданной детали: Николай Иванович плавал когда-то в нашей экспедиции и участвовал в одном из самых первых перегонов. Мы начинаем наперебой называть имена, названия судов; впрочем, общих знакомых найти не удается, больно уж много лет прошло, с тех пор как плавал Капин, да и фамилий он не помнит. Потом разговор переходит на речное плавание, и я жалуюсь на Сухону, на неудобства пересадок, на то, что дальше придется плыть на «пээске» и на барже, а Саня мой любит только комфортабельные каюты.

— Да, с Сухоной беда. Ведутся у нас работы по спрямлению русла, два земснаряда сейчас работают на участке от Усть-Толшмы до Устюга. Тут на этом участке одних перекатов сто двенадцать. Поисковая партия ищет наилучший путь спрямления русла и все, знаете, Распопов хлопочет, с тотемского участка гидротехник, хороший человек.

Я высказал сомнение, что Сухону можно полностью зарегулировать таким способом, и Капин со мной согласился.

— Это верно. Тут коренные нужны изменения, об этом уже думали ученые. Намечено строительство Великоустюгского гидроузла. Планы эти связаны с проектом переброски вод Печоры и Вычегды в Волгу; вы слыхали, конечно, про этот проект, вызванный к жизни обмелением Каспия. Тут как-то в нашей местной газете один московский профессор, работник Госплана, излагал проект постройки гидроузла на Сухоне, в двадцати километрах от Великого Устюга. Вот как раз постройка этого гидроузла и решит проблемы судоходства на Сухоне. Тут будет ГЭС мощностью четыреста тысяч киловатт и с годовой выработкой энергии около полутора миллиардов киловатт-часов. Это для наших мест большое дело: нашей лесной промышленности и сельскому хозяйству нужно много энергии. А для пропуска судов здесь будет сооружен наклонный судоподъемник с судовозной камерой шириной восемнадцать метров. Для пропуска паводка тут будет бетонная плотина с водосливными отверстиями и еще двухкилометровой длины земляная плотина. Вот такой существует план. Только это на шестьдесят восьмой год и дальше. А пока здесь, знаете, еще сколько перекатов. И конечно, знаменитые Опоки. Никогда не видели?

— Завтра поедем…

Выйдя из парткома, я долго гулял по тихим тотемским улицам и в конце концов заглянул в местный краеведческий музей. Вот Тотьма тех времен, когда она была зачислена в число опричных городов, когда она бойко торговала рухлядью, то бишь пушниной, а также льном, дегтем, хлебом, воском и солью, когда в городе было двести тридцать дворов и при них двадцать храмов и тридцать пять лавок; Тотьма три с половиной сотни лет назад, когда по Сухоне и Двине проходил торговый путь из Москвы…

Я надолго застрял перед стендом с кустарными русскими изделиями из дерева и бересты — чудесными братинами, туесами, резными скалками, дугами и пряничными досками. Отчего же они хоть здесь не уцелели, эти промыслы, в этой тиши, где еще так мало промышленности, где так хорошо знают и чувствуют дерево? Сожаление мое стало еще острее, когда из последующих стендов я узнал, что всего полсотни лет назад Тотьму называли русским Нюрнбергом, городом мастеров-игрушечников. Оказывается, под непосредственным влиянием абрамцевской столярной и керамической художественной мастерской Мамонтовых, где преподавала Е. Д. Поленова, в Тотьме на рубеже века была открыта великолепная Петровская художественно-промышленная школа с четырехгодичным мужским и женским отделением, со своим музеем. Здесь делали плоские и объемные игрушки из папье-маше и дерева, одно время выпускали много сатирических игрушек-карикатур. Тотемские игрушки получили в свое время высшую награду — «Гран-при» на Всемирной выставке в Льеже. Где все это теперь? Слабый след тотемского искусства уцелел только на стендах музея. Мне захотелось вернуться в партком и спросить Николая Ивановича, почему бы не возродить удивительный промысел, пока еще жива о нем память, живы мастера и традиции. Но, взглянув на часы, я понял, что партком закрыт и все ушли домой. Мне тоже пора было возвращаться в номер, будить Саню. Надо добираться на какой-то плоскодонной барже до Нюксеницы, а там пересадка. Бедный Саня, как же он, человек из Риги, будет маяться ночью без каюты. Выяснилось, впрочем, что Саня и не думает маяться.

Придя домой, я увидел, что он о чем-то весело толкует с нашим соседом по номеру. Сосед оказался высоким, красивым парнем, стройным, подтянутым, одетым с такой безупречной аккуратностью и таким шиком, что стало сразу ясно: человек этот слишком хорош для нашей грешной земли и попал на нее только мимоходом; так оно обычно и бывает, чаще всего безукоризненные эти джентльмены — штурманы дальнего плавания или летчики. Моря около Тотьмы не было, и двадцатилетний Володя Михайлов оказался летчиком.

— Знакомься, — сказал Саня, — мой личный пилот товарищ Михайлов. Он из Ленинграда, это тоже культурный город.

Володя Михайлов летает по всей области, а сейчас обслуживает здешние леса, помогает стеречь их. В жаркую и сухую погоду Володя кружит на своем ЯК-12 над лесами, приглядываясь, нет ли где зловещего дымка лесного пожара. Он изучил здесь все лесные сторожки, на крышах которых огромными цифрами написаны номера. Заметив в лесу что-нибудь подозрительное, Володя снижается над сторожкой и бросает леснику вымпел, а потом летит за подмогой. Самолеты их отряда помогают также сеять лес, бороться с вредителями леса.

— В общем бережете зеленого друга, — говорю я и поворачиваюсь к Сане. — А при чем тут «личный пилот», товарищ Макаров? Времена культа фотографов еще…

— Нет, правда, — говорит Володя.

Оказывается, они с Саней уже обо всем договорились. Погода стоит сырая, и патрульных вылетов у Володи нет. Он совершает иногда рейсы в Великий Устюг. Туда он нас и подбросит.

— Ты сможешь догнать свои паромы, а я… не могу же я на этих идиотских баржах, с пересадками. Все агентство «Новости» будет надо мной смеяться.

Да, плакало мое путешествие по Сухоне. Боже, зачем я связал свою судьбу с этим человеком?

За ужином мне, кажется, удалось убедить Володю, чтобы он летел не очень высоко и держал при этом поближе к Сухоне: все хоть что-нибудь да увижу.

Утром мы вылетаем. Нас и правда только трое в маленьком ЯКе. Внизу Сухона: на ней скорлупки-пароходики и спички-бревна. Иногда они сложены в ровные загородочки и река покрыта целой елочкой таких загородок — это боны. А вон сплавные речушки, из которых молем плывет в Сухону лес. Даже отсюда видно, что берега Сухоны становятся выше. Видны красноватые обрывы. И вот уже река течет в каких-то красноватых кратерах. Это знаменитые Опоки. Тут на берегу даже есть где-то деревушка, жители которой издревле занимались проводкой судов. Коллеги. Небось тут и сейчас живы какие-нибудь деды перегонщики. Володя дает мне карту, и я определяю, где мы летим.

— Молодец, — говорит Володя, — будешь стараться — дослужишься до штурмана.

Нет, ни до чего я не дослужусь. Мне больше не хочется смотреть вниз. Меня так укачало, что небо кажется мне с овчинку. А Саня мирно спит на заднем сиденье. Наконец-то Великий Устюг. Даже не пойму, как я сюда добрался — со щитом или на щите. А Володя встретил на аэродроме друга.

— А, Михалыч, — радостно хлопает его по спине толстощекий румяный парень в штурманской куртке.

— Это Гера Горшков, тоже лес охраняет, — знакомит нас Володя.

Ребята уходят, а мы отправляемся в долгожданный, знаменитый и некогда великий Устюг.

За Великим Устюгом мы продолжаем путешествие по Северной Двине. Вернее, еще километра три от пристани идем по Сухоне, а потом, сдвинувшись с Югом, Сухона образует Северную Двину, реку изумительно живописную и величественную, разлившуюся местами на полукилометровую ширину. Желтеют песчаные обрывы, поросшие стройными соснами по правому берегу, и лес тянется без конца и края.

Мы решили сделать остановку в Красавине, самом молодом городе Вологодской области, приютившемся у северной ее границы, где расположен старинный льнокомбинат. Лен — традиционная северная культура, и мне давно хотелось побывать на льнокомбинате.

— Что ты там увидишь? — ворчит Саня. — Текстильная промышленность…

— Ты что, не знаешь? Красавино — город красавиц! — Я изобретаю аргументы, которые могли бы сразить холостяка репортера.

— Думаешь, красавиц? — Он оживляется. — Посмотрим.

— Там, знаете, красота какая, — рассказывает попутчица на палубе. — Когда здесь был Петр, он выпил бокал вина, взглянул на здешние зеленые холмы и говорит: «Краса и вино». Так и назвали — Красавино.

Э-э, знаем мы эти истории: если верить им, все северные названия только после Петра и появились.

Не знаю, как насчет вина, а красотища и впрямь в этом Красавине необыкновенная. Городок и комбинат раскинулись у склона холмов, поросших соснами. От комбината к реке и в гору расходятся улицы, застроенные деревянными и каменными домами. Цепочкой протянулись пруды; березы и сосны зыбко отражаются в воде. Тишина стоит над городком…

Льняное производство существует здесь больше столетия. Когда-то владел им купец Петр Люрс, потом — Яков Грибанов. К середине прошлого столетия здесь уже было одно из самых больших в России льноперерабатывающих предприятий — «Льнопрядильноткацкая фабрика товарищества и наследников Якова Грибанова и сыновей», пользовавшаяся известностью и в России, и за границей. Фабрика долгое время занималась обработкой полотна, раздавая работу крестьянкам окрестных деревень, которые пряли на дому. Теперь здесь большой современный комбинат, сильно изменившийся и выросший за последние годы. Современные быстроходные отечественные машины вытесняют мало-помалу отслужившие свой век добротные, но допотопные английские станки. Здесь делают чисто льняные полотна, без всяких примесей: серебристое мягкое полотно, которое становится еще мягче после стирки или стоит колом, когда его накрахмалишь, льняные скатерти, которые пользуются большим спросом у нас в стране (голубые, зеленые, красные — в сельских местностях, блеклые — бледно-желтые, лимонные, оранжевые — в городах), а также цветное и некрашеное полотенечное полотно, которое идет на экспорт.

Обо всем этом рассказывает нам добродушный директор комбината Петр Александрович Самойлов. Мы заходим в ткацкий цех. В глазах рябит от нежно-пестрых нитей и полотен. Лен окрашивается довольно слабо, и цвета здесь особые — блеклые и нежные. Рекой текут сверху цветные нити основы и шнуры от джакардной машины, где рождаются узоры.

Мы проходим с Саней по ряду станков. «Ого!» — говорит Саня. «А ты думал», — отзываюсь я, но, по правде говоря, я удивлен не меньше, чем он сам. Налево и направо за станками стоят красавицы. Самые настоящие русские красавицы. Вот одна — стройная, высокая, нежный овал лица, удивительной красоты быстрые руки: ее зовут Ира Яцино. Рядом Галя Воронина, тоненькая, высокая, темные глубокие глаза и смелый очерк лица. Вот еще одна — невысокая, легкая, у нее милое задумчивое лицо, спокойный умный взгляд — Тамара Шалагинова из-под Кирова. А вот совсем городская девчонка, с «бабеттой», в платочке. Только россыпь веснушек на веселом вздернутом носике выдает в Вале Петровой северянку. Так мы идем до конца ряда, и Саня не перестает прищелкивать языком, щелкать фотоаппаратом и припадать на колено, выражая крайнюю степень своего фоторепортерского восторга. Мы знакомимся с высокой тонколицей кировчанкой Галей Мусихиной, с царственно гордой и стройной Лидой Колпаковой, тоже из Кирова, с десятками других девчонок, достойных украсить кадры кинохроники, ленты художественного фильма, обложки иллюстрированных журналов, чаепития телевизионных «огоньков» или просто «украсить жизнь, а также составить счастье человека»… Впрочем, о последнем дальше, потому что это предмет особого разговора, а пока мы продолжали путешествие по комбинату и забрели в его художественный отдел, где наконец увидели мужчину. Герман Прокофьевич Зинин уже не один десяток лет работает на комбинате. В его отделе создают рисунки, которые потом лягут на изделие. Здесь же на основе рисунка создают патрон канвовой работы, где указаны все переплетения утка и основы. С патрона рисунок передается на висячий картон (они висят над машиной в цеху). Многократное повторение одного и того же рисунка дает узору ширину.

Вплоть до первого послевоенного года на фабрике пользовались еще старыми грибановскими рисунками. Теперь здесь создается и много своих, новых. В основном рисунки эти варьируют народные северные мотивы, они так и называются: «Архангельская вышивка», «Вологодское кружево», «Резьба по бересте», «Север». Изделия с этими рисунками снискали уже популярность, а чайный набор Красавинского комбината получил в 1958 году в Брюсселе золотую медаль. И все же Красавино, как нам показалось, не успевает за модой, за вкусами потребителя. Чем это объясняется, мне, неспециалисту, судить трудно. Без сомнения, украсили бы современное жилье одноцветные изделия из льна — все эти ненавязчивые блеклые тона отлично вписываются в интерьер современной комнаты. И конечно, очень популярны были бы грубоватые неокрашенные льны, а также изделия с одной или двумя яркими цветными полосами, заменяющими пестрый рисунок, которым здесь покрывают ткань. Изделия эти были бы намного проще тех, что выпускает сейчас комбинат, но освоить их, как сказали мне, трудно, потому что все это связано с планом и расценками. Неужели препятствия так велики, что комбинат не может преодолеть их и запустить в производство ткани модные, простые, красивые? Я купил в Красавине пяток одноцветных льняных салфеток ценой тридцать копеек каждая, чем немало порадовал по возвращении своих домашних. Однако салфетки эти продавались только в Красавине, потому что выпуск их был признан худсоветом «нецелесообразным». Что это значит, никто так и не смог мне вразумительно объяснить.

А в общем комбинат был очень интересный. Да и народ здесь благожелательный, гостеприимный: и директор, и опытные старые мастерицы, и смешливые девчонки-ткачихи.

Жить нас с Саней направили в шестое общежитие, что возле почты, и по дороге мы, конечно, первым делом заглянули на почту, где заведующая, заговорщицки подмигнув, так, словно она предлагает нам известинскую «Неделю» или югославский журнал «Практична жена», сказала: «Хотите «Красную звезду»? Одна осталась». Потом, заметив наше недоумение, добавила: «А как же, самая популярная у нас газета». Смысл сказанного дошел до нас немного позднее.

Шестое общежитие размещалось в большом новом кирпичном корпусе, и, даже судя по окнам, заставленным цветами, куклами и статуэтками, занавешенным чистыми занавесками, здесь было чисто и уютно. И все здесь было не похоже на другие виденные мной общежития, скажем на череповецкое общежитие на улице Мира. В Череповце вконец измученная толстая дежурная сдерживала напор принарядившихся к вечеру парней, которые, немного смущаясь, ожидали, пока выйдут их подружки, причесывались перед стеклом, прикрывающим «Правила общественного распорядка», нетерпеливо поглядывали на часы и небрежно спрашивали друг у друга: «Сколько там набежало?» или «Как там на твоих давление?»

Потом появлялись девчонки, тоже чуть смущаясь, неловко протягивали гостям руку дощечкой, здоровались, беседовали здесь же в уголке, потом, уже приодевшись, чинно выходили на прогулку, а дежурная девушка все бегала и бегала по этажам, вызывая то Валю из триста двадцатой, то Люсю Цветкову из сто тринадцатой.

В красавинском шестом общежитии стояла тишь и гладь. Дежурная уважительно пропускала внутрь немногочисленных гостей-ребят. Это случалось нечасто, здесь был девичий мир: чистенькие, тщательно украшенные комнатки с огромным количеством статуэток, картинок, куколок, ковриков; на стенах висели вырезанные из журналов фотографии знаменитых парней и знаменитых девушек, и меня удивило, что девушек на этих «пинапах» было не меньше, чем парней, — знаменитые летчицы, мотоциклистки, колхозницы, артистки, ученые, манекенщицы. Встречались, конечно, и фотографии космонавтов, комбайнеров, высотников, боксеров, пограничников, моряков. Только сейчас я понял, почему такой популярностью пользуется здесь военная газета «Красная звезда», почему не толпятся у входа ребята, почему почти не видно парней на комбинате. В Красавине по-особенному грустно звучит знаменитая песенка про текстильный городок, где «незамужние ткачихи составляют большинство». Здесь незамужние девчонки составляют подавляющее большинство — может, восемьдесят, а может, и более процентов всех жителей:

В этой песенке все, по-моему, здорово подмечено, если выбросить из нее историю с гитарами и флотским пареньком, разрешившим все проблемы: в Красавине нет ни моря, ни работы для мужчины.

Мы почти не говорили на эту деликатную тему с милыми и гордыми красавинскими девчонками, но зато обсуждали ее с Идой Александровной Петровой из великоустюгского горкома партии, с директором комбината и с председателем фабкома Александрой Кирилловной Рожиной.

— Что ж, это проблема нелегкая, — говорили они. — Нам нужна тяжелая промышленность. А может, и войсковая часть…

— Мы что можем, делаем, — говорила Александра Кирилловна. — У нас совсем не скучно: и самодеятельность есть, и кружки. В клубе кружки и в общежитиях. На эту работу фабком выделяет в год семь тысяч рублей, да еще пять с половиной тысяч на спорт. Чуть не полтора десятка спортивных секций работает при клубе: и баскетболистки есть свои, и легкоатлеты, и велосипедистки. А уж артисток — каких только нет. Потом у нас много путевок бывает в санатории, дома отдыха, турлагеря. А ведь здесь это нелегко организовать, потому что восьмого июля (самый дефицитный месяц — июль) вдруг весь комбинат сразу встает на профилактику. Ездят наши на экскурсии — в Ленинград, Москву, Сольвычегодск, в основном тоже за счет фабкома. Девчонки у нас хорошие, всем интересуются, много читают… Некоторые из них здесь выросли, стали мастерами и даже начальниками цехов. Многие учатся сейчас. Но, конечно, есть проблемы, решение которых фабкому не под силу…

Мне вспомнился Череповец, и я мысленно добавил еще один аргумент в защиту тех, кто в свое время, несмотря на все возражения, решил строить мощный комбинат не в густонаселенном Ленинграде, а в вологодской глуши.

Вечером мы собрались в Красном уголке общежития, а потом бродили большой компанией по живописным окрестностям Красавина. Девчата говорили с нами о книжках, о своих планах. Все они: и задумчивая Тамара Шалагинова, и стройная красавица Лида Колпакова, и серьезная Миля Важенина, депутат Красавинского горсовета, — все они довольно много читали и много думали о будущем. Мечты их были очень смелыми, отчаянными и чаще всего уходили далеко-далеко за пределы Красавина. Я сказал об этом Тамаре.

— А что ж вы думаете, — ответила она, — даром, что ли, первой в космос полетела ткачиха.

Мы шли по высокому, поросшему соснами берегу пруда, потом по душистым полям и косогорам и в прибрежном лесочке наткнулись на пионерлагерь. У комбината пять своих детских садов, ясли и большой пионерлагерь.

Детвора с визгом бросилась нам навстречу. Оказывается, прошлым летом Тамара работала здесь в лагере вожатой, многие из маленьких девочек ее еще помнили, и вот теперь они облепили свою тетю Тамарочку, теребя ее кофту и вешаясь ей на шею.

Когда вокруг нас собралась большая и очень шумная компания будущих красавинских красавиц (впрочем, на их счастье, здесь есть и мальчишки), Тамара вдруг предложила: «Споем, девочки». Тоненькие голоса зазвучали сперва робко, трогательно и неуверенно, потом тверже, стройнее, и над дремотным прудом, над северным бором поплыли колдовской красоты слова пионерской песенки:

Путешествие свое мы продолжали по Двине. Вскоре после Красавина теплоход пересекает границу Вологодской области, которую за последние полтора месяца я исколесил вдоль и поперек — от Череповца до Вытегры, от Белозерска до Вологды, от Вологды до Тотьмы и Великого Устюга — края удивительной северной красоты, бесконечных лесов, озер, речушек, края больших заводов и строек, края добрых и гостеприимных людей. Теперь мы плывем уже по Архангельской области. За Новинками на правом берегу еще видно место знаменитых раскопок В. П. Амалицкого, где ученый обнаружил гигантских звероящеров.

Мы подходим к Котласу, который стоит у слияния Двины с Вычегдой. Положение города у слияния рек и определило его рост: именно поэтому до него еще в конце девяностых годов прошлого века была доведена железная дорога от Вятки. Теперь Котлас — важнейший в этих местах железнодорожный узел, пропускающий из Ухты, Воркуты и Салехарда на Вологду, Москву, Ленинград и Коношу эшелоны с нефтью, углем, рыбой, лесом. С юга через Котлас тянутся эшелоны с хлебом, металлом, машинами. Котлас быстро растет, и, как во всяком быстрорастущем старинном городе, в нем есть новые улицы, застроенные красивыми каменными домами, есть улицы с небольшими деревянными домиками и еще менее красивые смешанные улицы, носящие следы строительного разнобоя. В Котласе теперь тридцать, а то и больше предприятий, но наши перегонщики лучше всего знакомы с одним, с Лимендским судоремонтносудостроительным заводом, где строят теплоходы и где не раз помогали нашим перегонным коробкам, латали днища, ободранные на опокских перекатах, производили всякий другой ремонт. В Лименде же нам сказали, что перегонные паромы давно прошли вниз по реке. И мы не стали задерживаться в Котласе, потому что твердо решили с Саней побывать в Коряжме, о которой столько раз слышали здесь на Севере.

И вот скрылась из виду Лименда, снова потянулись пустынные берега Вычегды, проплыли мимо старинные соборы Сольвычегодска. Ничто не предвещало приближения Коряжмы, и берега еще дремали в закатной тишине, когда с бортом нашего теплохода вдруг поравнялся шумный речной трамвайчик, облепленный народом. Здесь были совсем молодые парни в светлых непромокаемых куртках, девчата в рабочих брючках на три четверти или в юбках колоколом, в беретах со значками или пестрых платках. Одни из них кричали что-то нашим пассажирам — должно быть, смешное, потому что сами смеялись при этом; другие пели; а с задней палубы время от времени прорывалось рявканье аккордеона.

— В Коряжму едут, — сказал мне пожилой речник, взглянув на уходящий трамвайчик с какой-то смутной завистью. — Город молодежи.

— А где же он?

— Да вон. Уже кабель-краны видны.

На берегу и правда маячили какие-то гигантские ворота, но, что там за ними, мы пока рассмотреть не могли.

От пристани мы поднялись в гору и, миновав деревянные двухэтажные дома и приземистые бараки, какие ставят для себя строители, вышли на широкую площадь. Перспектива застроенного высокими домами проспекта уводила вдаль, но здесь же неподалеку боковая улица упиралась в сосняк, и там, рядом с макушками деревьев, на фоне белесого вечернего неба темнели стрелы кранов. Поселок продолжал строиться.

Мы долго еще не могли уснуть в номере своей комфортабельной гостиницы. Во-первых, за окошком никак не темнело, а во-вторых, до нас сразу с двух сторон, от реки и еще откуда-то из лесу, доносились задорные всхлипы двух эстрадных оркестров.

«Ну и ну, — думал я, поглядывая на часы. — Уже час ночи, а они все отплясывают. И никто не разгоняет. Правда, какой-то молодежный город».

С утра мы толклись в коридоре управления Котласского целлюлозно-бумажного комбината (комбинат называется Котласским, хотя от Коряжмы до Котласа добрых сорок километров).

Потом появился с пропусками наш провожатый, председатель профкома, и мы с ним решили начинать осмотр с лесобиржи — «от бревна».

На бирже нам вспомнилось самое начало начал — лесные делянки, жужжание бензопил и треск падающего дерева… И вот здесь наконец неторопливые, своевольные бревна попадали в лапы огромным и безжалостным гигантам.

Мощный кран хватает застропленный тридцатитонный пучок бревен и тащит его в бассейн, а в стеклянной крановой тележке хрупкая девчонка, поднимающая эти тридцать тонн, машет нам рукой.

Дальше бревна попадают на ленточные транспортеры, в гидролотки и в конце концов во вращающийся ад огромных окорочных барабанов, где с них сдирают кору. Комбинатская лесобиржа занимает площадь больше ста гектаров. Здесь все сделано с размахом и блеском.

Через один такой окорочный узел за сутки проходит одиннадцать с половиной тысяч кубометров древесины. Прожорливый узел…

Гигантский кабель-кран, расставивший ноги на полукилометровую ширину, укладывает пучки бревен в штабеля. Им тоже заправляет девчонка, двадцатилетняя Валя Курлакова.

В древесно-подготовительном бревна вползают под гильотины круглых пил, потом мощные рубительные машины мельчат в щепки то, что остается от бревна. Щепа ползет по скребковому конвейеру, попадает в сортировку, а потом и в варку.

— Вот так, — усмехнулся наш провожатый, — лес рубят — щепки идут в производство…

Главный процесс был сокрыт от нас в гигантских баках и турмах. Именно здесь в кислоте вываривается щепа, разрушается древесина, а из древесного волокна получается вискозная целлюлоза.

По кислотному цеху нас водил его начальник, парень лет двадцати шести — двадцати семи, невысокий, с волосами цвета спелой ржи и лицом типичного двинского жителя («а двинские убо жители в почете именовахуся заволоческа чудь»). На лацкане пиджака у Аркадия Личутина, как и у многих здесь, красовался значок Архангельского лесотехнического института. Парень был очень тихий, деловитый, о себе рассказывал неохотно, зато охотно в немногих словах рассказывал историю каждого из своих рабочих.

— Это вот Николай Харитоновский, мой обер-кислотчик. Когда мы цех монтировали, он был такелажником. Подучился — получил четвертый разряд, потом шестой, теперь — обер. Это дело тонкое: выдерживать режим варки, следить за температурой, давлением, разрежением серных печей. Но он парень грамотный, сейчас уже в десятом классе учится. И дальше будет учиться.

О самом Личутине нам рассказал потом главный инженер комбината Владимир Павлович Белов:

— Он ведь, знаете, только в пятьдесят девятом институт закончил. Прислали его сюда мастером кислотного цеха. Ну а цеха-то еще не было, работы мало. Он говорит: «Лучше пойду на монтаж цеха, хоть прорабом, хоть кем». И пошел. Познакомился с чертежами и вместе со строителями полностью монтировал кислотно-варочный цех. Трудностей тогда было много. Но все же летом цех пустили. И Личутин стал его начальником. Молодые тут как на дрожжах растут. Вот подождите немножко, еще минут десять: у меня будет совещание начальников цехов — посмотрите, кто у нас горшки обжигает, всех богов производства увидите.

— А пока в двух словах о Коряжме.

— В двух-то мне трудно… Думаю, не ошибусь, если скажу, что это самый большой не только у нас в стране, но и во всей Европе комбинат, выпускающий как сульфитную, так и сульфатную целлюлозу — до восьмисот восьмидесяти тонн целлюлозы в сутки. Пока еще не вошла в строй вторая очередь, сульфатный поток, но как только она будет пущена, комбинат наш станет предприятием, наиболее полно перерабатывающим древесину. В чем особенности Коряжмы? Мне ведь приходилось работать на Приозерском комбинате и приходилось бывать на очень многих таких предприятиях. Здесь новейшее оборудование, совершенная технология, и, надо сказать, проектный институт не поскупился на размах.

— В чем была главная ваша трудность?

— Пожалуй, главное — кадры. Это ведь не Ленинград, и не густонаселенный благодатный Юг. Место довольно пустынное, глухое. А нам нужно было сразу тысячи три квалифицированных рабочих и больше четырехсот инженеров и техников… Где мы их взяли? Рабочих учили. Тысячи полторы обучили у себя на курсах, полтысячи посылали учиться на другие предприятия, примерно с тысячу химиков сюда приехало, тоже здесь пришлось доучиваться…

Комнату заполняли двадцатисемилетние парни и девушки с институтскими значками и без значков — всё большие люди. Приходили они озабоченными, решительно устремлялись к столу главного, но потом, видя, что он занят, начинали толковать о чем-то с друзьями одногодками, смеяться, шутить. И чем дальше, тем больше мне все это напоминало компанию, собравшуюся в студенческом общежитии.

— Вот, кстати, здесь Борис Семенович, — сказал главный, — он вам про сульфатный поток может рассказать, про вторую очередь комбината…

Борис Семенович Журавлев был на вид нисколько не старше, чем его товарищи, невысокий, подвижный, в роговых очках. Речь у него была гладкая, уверенная и солидная, очень внушительная речь человека, которому приходится не только убеждать, но и командовать, человека, несущего на плечах бремя ответственности. Еще до того, как нас познакомили, он успел дать оторопевшему Сане несколько советов в области художественной фотографии. И видно было, что в сравнении с бесчисленными проблемами, которые ему приходится решать ежедневно, Санины затруднения кажутся ему просто смехотворными.

— Вас интересует вторая очередь комбината? — сказал он. — Это действительно интересно. Наш сульфатный завод будет выпускать, наверное, в три раза больше сульфатной целлюлозы, чем все целлюлозные предприятия страны. Каждые сутки сорок вагонов, а за год примерно 290 тысяч тонн сульфатной целлюлозы да 120 тысяч тонн нейтральной полуцеллюлозы. В сульфатный комплекс войдет бумажная фабрика, бумага составит основу для гофры (выпуск примерно 175 тысяч тонн), а также фабрика тарного картона. Будет, кроме того, фабрика по выпуску бумажных мешков, мы сможем давать 362 миллиона мешков в год. А вы слышали, какой это дефицит — мешки? Производство у нас высокорентабельное. Знаете, за какое время окупится наш гигантский комбинат? Вы, наверное, думаете, лет через полсотни? Так вот, все затраты по строительству окупятся через пять лет, а то и через четыре года после пуска всего комбината! Здесь ведь низкая себестоимость продукции, большой объем производства, очень высокая степень автоматизации и соответственно небольшое количество рабочих. Высокорентабельное производство. Много тут интересного в технологии: например, впервые применена непрерывная варка сульфатной целлюлозы в аппаратах типа «Камюр», впервые в нашей промышленности вводится непрерывное разложение сульфатного мыла. Так вы ничего не понимаете в химии? А-а… — разочарованно протянул Борис Семенович. — Что? Давно ли я тут? Давно. Я тут работал еще прорабом на строительстве, конструктором…

— Кто этот Журавлев? — спросили мы потом у главного инженера.

— Борис Семенович? О, большой человек. Начальник сульфатного завода. Целого завода. В двадцать восемь лет. Сколько он здесь? Давно. Уже лет пять, наверно. Сразу после института приехал. Простите…

И Белов стал отчитывать кого-то по телефону:

— Сам, брат, думай. Сам решай, ты же не практикант теперь, ты директор картонной фабрики, слышишь, Безверхих. Мы тебе доверяем, и ты действуй. Вот и молодец…

Конца этого разговора мы так и не дождались.

Отход! Отход! Караван судов для Оби, Енисея, Лены, Зайсана собирается на погранично-таможенном рейде, в Чижовке, где у тихих и низких зеленых берегов Северной Двины чинно дремлют какие-то «иностранцы»-лесовозы: пара немцев— «Марта Росс» и «Хельга Росс», норвежец «Рудгерт Виннен», какой-то англичанин. Рядом с ними наши перегонные самоходки, рефрижераторы, паромы, рыбацкие «пэтээски» — как букашки. Ничего, это мы, а не они полезут в самое что ни на есть Карское море. Наши появляются с музыкой, а Димкина рубка врывается в тишину летнего вечера традиционной песенкой Джерри Скотт.

Вечер в Чижовке тянется бесконечно долго. Почему-то опять лезет в голову все читанное о ледовых морях и о людях, дерзнувших отправиться в плавание по этим неприветливым просторам. Вспоминается «Северный дневник» Юрия Казакова, те строки, где он, описывая выход в море белой полярной ночью, вдруг заговаривает о перегонных речных судах:

«И от воды дышало иногда таким глубинным, таким тысячелетним холодом, что сразу на память приходили речные суда, баржи — десятки, сотни, которые должны были идти через Ледовитый океан в Обь и Енисей и которые стояли на рейде в Архангельске, потому что лед в океане еще не разошелся. Север, Север!»

Настроение у ребят тоже тревожное. С литературы и высокой политики разговоры наши все чаще переходят на трудности северного перегона и, в частности, позапрошлогодней проводки, когда ледоколы впервые во главе с «Лениным» протащили огромный наш караван через сплошной лед.

— Атомный ледокол, ему что? — рассказывает стармех. — Он, как битюг, и попер, и попер. Он ведь морские суда привык проводить, а тут самоходочка — триста сил. За ледоколом воду сразу схватило, а от атомохода такие куски летят, что сразу как удар — так у нас пробоина… В общем на чистую воду мы вышли — только шпангоуты торчат, как ребра у цыганской лошаденки. А тут с веста штормяга ударил, баллов семь-восемь. И деться некуда. Обратно во льды не пойдешь. Стоим у кромки, и аварийных судов у нас полно: там подварить, там подлатать надо, а куда спрячешься — шторм… Досталось нам тогда. Все же днем чуть подремонтировались, а ночью снялись. А в середине ночи опять такой штормина пошел, что уж просто, думаем, не пришлось бы, братцы, шлюпочку на воду спускать. Помню, повариха тетя Паша купила себе и снохе швейные машины на Диксоне, так вот она их вынесла обе на палубу и, как квочка, вокруг них бегает: «Ой, что будет господи!..»

Ребята смеются, вспоминая свою тетю Пашу.

У боцмана Толи за ту проводку грамота якутского Совета министров. За что именно, так и не могу толком выяснить: что-то они там латали, ставили какие-то цементные ящики.

— Да ты, может, еще увидишь, как это все бывает. Я, конечно, тебе не желаю, нет, Боря, не желаю, но посмотрим… Подождем… — говорит боцман.

И ждать нам пришлось меньше, чем кто-нибудь из нас мог предположить.

7 августа рано утром мы вышли в море, которое было спокойным, серым, даже чуть-чуть белесым.

Пока волнения нет, но известно, что Белое море очень переменчиво. И хотя прогноз пока хороший, никогда нельзя себя здесь чувствовать особенно спокойным, потому что эти прогнозы общего характера для Белого моря не всегда имеют значение. Здесь своя, особая в каждом районе и очень сложная циркуляция воздушных потоков. Недаром ведь в Беломорье существует такое множество местных примет, всяких народных наблюдений и признаков, предвещающих перемену погоды. И старые капитаны очень считаются с этой «народной метеорологией» поморов.

Под вечер вдруг упал туман. Туманы на Белом море вообще очень часты. По одной версии, его из-за этого и назвали Белым. Впрочем, есть и другая версия: будто англичане дали ему это название, впервые увидев Белое море в снежную погоду.

Я сидел в каюте, и сразу будто кто снаружи «занавесил мне окна туманом». По радио передали, что 736-я самоходка «немочка» сбилась с курса и полезла на «Беломорский-11». К счастью, на этом сухогрузе финской постройки стоял наш локатор «Донец», а с ним в любом тумане можно видеть на тридцать — сорок километров. К ночи туман рассеялся, но качать стало сильнее. Растянувшись двумя колоннами и чуть покачиваясь на волне, суда поблескивали белыми и красными огоньками и отражались в черноте моря, точно троллейбусы в дождь у нас дома, под московскими окнами.

С утра снова был туман, а когда он рассеялся, суда вышли к Канину Носу и встали лагом. Там, за Каниным, — беспокойное Баренцево море. Оно каждый год что-нибудь да преподносит нашим судам: это здесь пятнадцать лет назад переломало пополам баржи во время первого перегона. Сегодня тоже прогноз плохой. Хорошо бы отстояться за Каниным.

Полдень. Мы все еще у Канина Носа. Я сижу в каюте и пытаюсь читать. Время от времени заходят ребята. Что-то сегодня у всех серьезное настроение. Сперва пришел Дима со своим любимым учебником английского языка. Дима у нас старательный и все задания выполняет сам.

— Почитаем, — говорит.

Слушать его очень забавно, потому что читает он по-английски с южным акцентом, смягчая «г», и от этого тексты из его любимого учебника выглядят еще нелепее:

«Гуд монинг! Здравствуй, Джордж! Как ты поживаешь? Сколько сейчас времени? Джордж — инженер. Он учит английский язык. Моя сестра учит английский тоже».

Диму сменяет стармех Толя. Я уже по стуку догадываюсь, что это он: кто, кроме него, умеет так органично сочетать изысканность манер с отчаянной хлесткостью палубного жаргона?

— Вот, — говорит Толя, протягивая мне тетрадь, — тут я кое-что накропал, посмотри и потом переведи, пожалуйста. Ладно? Тебе ж это…

— Знаю, как слону груша…

Толя выполнил наконец задание по английскому языку. Тема в задании, присланном херсонской мореходкой, навела его на какие-то грустные размышления — «Семья моряка». И вместо того чтобы ничтоже сумняшеся сообщить на своем элементарном английском, что у него есть жена, что есть сын, что зовут их так-то и так-то, Толя накропал небольшое эссе, исполненное злого сарказма и горечи. Начал он со знаменитого высказывания адмирала Макарова о том, что моряк в море — дома, на берегу — в гостях. Ну а дальше идет про семью, наспех состряпанную в гостях. Здесь сто советов счастливого брака, в том числе и обязательное уведомление за три дня о возвращении из плавания, чтобы жена успела вымести чужие окурки. Прочитав, я заявляю, что семья эта нетипична и что я не смогу уложиться ни в запас слов второго курса мореходки, ни во времена группы «индефинит». Толя отвечает, что, по его наблюдениям, описанный им тип семьи достаточно широко распространен и лучше всего известен ему лично, что я могу смело располагать своим собственным словарным запасом, потому что он помнит только формулы вежливости, выученные еще в прошлом месяце на палубе, а что касается глаголов, то времена «индефинит», то есть «неопределенные» и вечные времена, его вполне устраивают.

Толя уходит, а я сажусь переводить для херсонской мореходки эту семейную драму. Мне вспоминаются при этом немногие семьи «водоплавающих», которые я видел. Плавучий семейный колхоз череповецкого шкипера Тюлева. Семья обаятельного главврача из Сольвычегодска. И еще одна семья, которую я видел в Мурманске, в жилом доме моряков на улице Челюскинцев. Он был боцман, где-то плавал в загранке, кажется они шли в то время из Англии. Ждал, что жена вот-вот родит ему мальчишку. А она родила девчонок — сразу трех. Пароходство хотело дать радиограмму, а она боялась, что он там в обморок упадет, дождалась возвращения. А он ничего: девчонки востроносые, все в него — Верка, Надька и Любка. Бегают в детсад, любят сад до страсти, а дома галдят как сороки: и все им нужно покупать в трех экземплярах, не то заклюют. Ее уж и так в очереди за каким-нибудь детским дефицитом называют спекулянткой: спрашивает «три пары ботиночек». Помню, я протянул девчонкам по конфете, и они тут же проверили, все одинаковые или нет. А дальше все было, как в детской радиопередаче. Я спросил, где папа, и Любка, самая быстрая, сказала: «Папа в море!», Надька тут же повторила: «Папа в море!», и Верка, задыхаясь от спешки: «Папа в море!» А когда мать прикрикнула на них, они вдруг хитро перемигнулись и сказали дружно, хором: «Папа в море». Вспомнились и другие семьи, счастливые, но непохожие друг на друга или неудачные, тоже по-своему… Так что, дружище стармех, тема «Семья моряка» еще сложнее, чем это тебе представляется.

Приходит с вахты мой теперешний сосед по каюте Алик Роганов. Алик — москвич. Зимовку он проводит обычно в Херсоне, конец лета и осень — на Севере, а зимний отпуск — в Москве. Тянет его обычно туда, откуда мы дальше всего ушли. Но беседовать Алик любит о Севере. Сейчас он где-то вычитал, что здесь, у Канина Носа, намечено строить приливные гидроэлектростанции с горизонтальными турбинами, вроде череповецких, использующие энергию морского прилива. В устье Мезени будет десятикилометровая плотина и станция мощностью миллион триста киловатт.

— Здорово, правда? — говорит Алик. — Тогда тут на берегу все будет — города, люди. Люблю я Север!

Отстояться за Каниным нам не удалось. Вскоре после обеда послышался сигнал, короткий — длинный — короткий, «радио». По радио передали, что решено выходить: с юга надвигается ураган. В три часа дня мы вышли из-за Канина, и почти сразу началась бортовая качка. Начало швырять и класть с боку на бок, и больше уж не было спасения ни в каюте, ни на палубе, ни на мостике. Работы сейчас на судне мало, от этого еще труднее переносить качку. Только во сне удалось забыться на часок. Проснулся я от толчка. Рефрижератор наш содрогался и дребезжал, точно старенький двухвагонный трамвай на стыке рельс. За окнами взлетала пена. Шатаясь, я вышел на палубу.

Ба, палуба-то у нас изгибается — точь-в-точь, как тогда на самоходке в Азовском море. Даже еще сильнее… Вон прошла судорога по стальному корпусу судна, выгнулась и прогнулась палуба, повис над волнами нос, стукнул о волну, взметнув пену, — и задребезжало все, точно вот-вот рассыплется судно. Другим судам достается не меньше нашего: вон спасатель «Бравый» мотается, как поплавок, а эти рыбацкие «пэтээски», что идут на Зайсан, как уточки, и чуть не на нос встают. Впрочем, «Бравый» — морской буксир, а пэтээску поднимает только на одну волну, с ней ничего не случится. Вот что будет с нашими рефрижераторами, с «Беломорским», с самоходками «немочками»? Ведь их поднимает на две и на три волны, и при этом они испытывают страшный излом.

А море кипит. Вспоминается Ломоносов, который не раз, наверно, видел все это:

Потом приходят на память читанные еще в Москве записки Наянова о том, как одну за другой ломало их баржи у Русского Заворота и как они спешили вытащить людей из-за борта, потому что долго в такой воде не продержишься: три-четыре минуты, а потом судороги — и конец… Какая только чертовщина не полезет в голову… Лучше пойду на камбуз и сварю для ребят черный кофе покрепче.

На камбузе причитает тетя Сима, наша новая повариха из Архангельска.

— Ой дура я, погналась за длинным рублем!

Время от времени, прерывая свои жалобы, она подбегает к борту и мучительно сгибается над пенной зыбкой волной. Гаврилыч наш ведет себя как истинный джентльмен и не оставляет тетю Симу в беде. «Ну что ты причитаешь? — говорит он. — Может, еще и не утонем. Давай я кашу помешаю, а ты иди в каюту».

Я тащу кофе ребятам на мостик. Там сейчас все: и стармех, и боцман, и Евгений Семенович, и Алик, и новый старпом Альберт Днепровский. Ребята говорят, что уже полопались направляющие рельсы крана на комингсах трюма. А на носу, в форпике, мертвый балласт — сорок тонн, так что судно сейчас испытывает большое напряжение на излом в районе первого трюма. Алик сменяется с вахты, он теперь второй помощник, и мы с ним от самого Архангельска живем в одной каюте. «Спать буду, — говорит он. — Хорошо в шторм спать, когда знаешь, что ничего не случится». Я хочу спросить, откуда это ему известно, но Алик уже храпит. В полночь ему на вахту. А я все езжу по койке — то к двери съезжаю, то к иллюминатору. Вот, говорят, на атомоходе «Ленин» у каждого по две койки — для бортовой качки и для килевой, перпендикулярно друг другу установлены. Сон пришел тяжелый, беспокойный; и все же, когда Алика будили на вахту, я не слышал.

Проснулся я оттого, что кто-то стал дергать меня за ногу, потом сильно трясти за плечо.

— Подъем! Скорее вставай, скорее! У нас воды полтрюма!

Альберт Днепровский, старпом.

Еще ничего не соображая, я сую ноги в сапоги, накидываю на плечи телогрейку и выбегаю на палубу, прихватив по дороге свои брезентовые рукавицы. Ох и пакость на палубе! Мотает из стороны в сторону, обдает холодной влагой — дождь, пена, какая-то серая пелена, волны. У форпика и первого трюма суетятся ребята — похоже, все наши уже там. Бегу на нос, скользя по мокрой палубе и хватаясь за леера. Стармех Толя и второй механик Юра стоят на коленях перед мотопомпой; она отсырела, фыркает, чихает и не заводится. Внизу в первом трюме Митрошкин и Толя-боцман рубят дыру в настиле, для мотопомпы. Вон и правда, вода мотается в трюме. До черта воды. А море беснуется, и дождик холодный, противный. Что делать? Митрошкин вылезает из трюма, мокрый, взъерошенный:

— Вот так… Вода в трюме.

— Быстро за пластырем, — командует Альберт.

Мы с Митрошкиным снимаем тяжеленный ковер пластыря. «В трюме вода» — смысл этого деловитого синонима отчаянному слову «тонем» пока еще не доходит до меня. Кряхтя, мы тянем пластырь. Теперь надо заводить его под киль, но неизвестно, где пробоина. Дно первого трюма скрыто толстым термоизоляционным настилом, а уж там под этим настилом где-то пробоина, может быть даже не одна, потому что вода прибывает очень быстро. Мы суетимся, прикрепляем подкильные концы к пластырю. «Осторожно, осторожно, в воду не смайнайся!» Это Евгений Семенович.

Вода в трюме все прибывает. Боцман поднимает к нам взмокшее, красное лицо, ему уже по колено. Мы и сами промокли до нитки. С борта подходит обеспечивающий — спасатель «Бравый». Значит, Дима связался с флагманским радистом Кузьмой. Вон на мостике начальник экспедиции и его заместитель Клименченко. Дима говорит, что спасатель предлагает нам свою электрическую помпу. Волны швыряют «Бравый» из стороны в сторону. На мгновение он вырастает над нами черной громадой. Кажется, еще чуть-чуть — и он переломит рефрижератор пополам. Евгений Семенович машет: «Отходите!» При таком волнении «Бравый» не может подойти, а мы не можем поймать на лету их девяностокилограммовую электропомпу. Оглушительно стрекочет на палубе наша мотопомпа, но вода убывает медленно.

— Евгений Семенович! — кричит в микрофон Клименченко, и голос у него встревоженный. — До Колгуева сорок миль. Сорок миль до Колгуева! Продержитесь?

Капитан машет рукой: «Отходите!» Того и гляди, волной положит на нас «Бравый». Мы остаемся словно бы одни. Нет, мы, конечно, не одни в этом бесноватом море: Кузьма только что передал с «Бравого»: «Следуем рядом» — тот самый друг Кузя, что читал мне Есенина на Дунае, на вилковских кладочках. В полутора кабельтовых за нами следует и одесская самоходка Вахтина: мало ли что. Волны бьют и бьют в скулу носа, который так и ходит вверх-вниз — «дышит», ведь его теперь тянут вниз и вода, и балласт. А что там у нас под донным настилом? Мы всё возимся и возимся под дождем, но где пробоины и сколько их, определить пока невозможно. Ребята молчат, наверно, в первый раз сегодня никто не шутит. Море покрывается странным красноватым налетом — это к рассвету. Вода в трюме все прибывает, и мы тоже давно промокли до нитки.

— Такие дела, мальчики, — говорит капитан. — Пойдем ко мне в каюту согреемся, а то заболеете. — Он достает спирт, выдаваемый перед уходом в Арктику на случай вот такого веселья. Мы садимся на стулья, на капитанскую койку. Пока Евгений Семенович разливает спирт, я засыпаю. Через час или два кто-то трясет меня за плечо: «Вставай. Чуть царствие небесное не проспал». Прямо перед нами низкий и точно ножом обрезанный западный берег Колгуева. Значит, продержалось судно: не переломилось и не затонуло. Продержался наш вконец разломанный и, говорят, всерьез тонувший рефрижератор. Мы дотянули эти сорок миль до берега, но в трюме уже на полтора метра воды, и ее многотонный груз продолжает ломать судно. Холодно и неприютно. Моросит все тот же холодный дождь.

Мы спускаемся в трюм. Вода. Настил вспучен, перекошен. «Рыбины» с пола и какой-то мусор плавают по трюму. Мы сходу начинаем вскрывать пайолы, разбирать теплоизоляционный настил. Если бы простая самоходочка была, а то ведь рефрижератор; какой тут сложный и толстый настил на дне трюма: битум, сетка, потом доски, куски войлока, фольга, пакеты какие-то, потом снова доски, брусья. Все это мы рубим топорами, разворачиваем ломами. Воду удалось откачать быстро: встали лагом к «Бравому», борт к борту, а у них электропомпа. Страшный у нас теперь трюм, и смотреть на него обидно. Продолжаем ломать настил: сколько же эта штука стоила — тысячи, десятки тысяч? Но делать нечего — мы должны найти пробоины, и потому нужно скорее ломать. На месте дорогостоящего настила растут груды мусору. Все наши парни сейчас в трюме, ломаем свой береженый «бразильский крейсер». Алик с Митрошкиным рубят доски и металлическую сетку. А мы таскаем. Нынче здесь нет старпомов, механиков, «мотылей», матросов, все мы просто команда аварийного судна: аврал. Проходит час, два, три. Обедаем наспех — и снова в трюм. Ужин — и снова в этот изуродованный трюм. Где там Митя? Ага, вон он, таскает мусор. В такие вот дни, как сегодня, и родилось, наверно, его любимое словечко «уродоваться». Митя молчит, таскает мусор. Открылось днище: вон трещина, а вон вторая, третья. Разломало нас море как следует. Боцман Толя с Альбертом и Митрошкиным начинают заделывать трещины паклей и клиньями. А мусору горы: таскать нам не перетаскать. В трюм спускается Потапыч, боцман с «Бравого», этот все умеет — настоящий помощник.

Приходит механик-наставник Маркин, маленький, краснолицый, в телогреечке. С ним прочее начальство — осматривают днище. Объясняют, что весь днищевый набор — скелет судна, его остов, — весь пошел к чертям, все рассыпалось: лопнули стыки, разорваны флоры. Зыбь, конечно, виновата, но и плохая сварка тоже. На зыбь кому жаловаться, подвела. И подвели сварщики с киевского завода. На киевский завод теперь, конечно, пошлют рекламацию. Но нам от этого не легче.

— Спешили, — говорит кто-то. — У них план.

— A-а! Причем тут план…

Расходимся и Снова беремся за носилки и ведра. Ночью нас отпускают соснуть часок-другой. Бредем с Аликом в каюту. Пресная вода на исходе, а соленой руки не отмываются. Такими руками и в затылке не почешешь. Скинув в угол телогрейки, падаем на койки и засыпаем, едва приложившись к подушке. Сквозь сон вижу, как заходит в гости радист Кузьма, его «Бравый» стоит с нами лагом. Кузьма что-то говорит. Потом берет со стола машинку. Он наклоняется и кричит мне в ухо: «Я тебе рычаг припаяю к машинке. А ты спи». «Рычаг. Машинка, — думаю сквозь сон, — зачем мне машинка?»

В два часа ночи меня будит Митрошкин. Они с боцманом вообще не ложились. Бегу в трюм. В половине четвертого послали к Гаврилычу на камбуз промывать плиту. С моря дует ледяной ветер, красный налет рассвета опять припорошил волны. Где-то на юге просинь в тяжелых облаках, словно окно в летнюю Россию, в горячий август. После завтрака снова в трюм. Румяный Артур Швенке со спасателя всю ночь варил здесь швы, накладывал угольники. Он и сейчас такой же румяный, какой был вечером, улыбается себе в русые усы…

Весь долгий день мы снова таскаем мусор. Под вечер бредем с носилками, еле волоча ноги. По нашей палубе задумчиво расхаживает начальник экспедиции. Каким-то образом Наянов узнал меня, такого небритого и чумазого.

— Значит, сразу попал на аварию. Это тебе повезло. А вот скажи по-честному, испугался? — Он с любопытством ждет ответа, а я напрягаю память.

— Да нет. Пожалуй, что нет.

— Ну это ты просто ничего не понял, — говорит он, словно бы обидевшись. — Просто ты моря не знаешь. Вообще-то, конечно, бояться нечего, мы б вас ни за что не бросили. Спасли бы.

Евгений Семенович сказал мне потом то же самое: «Это ты по невежеству совсем-то ничего не ощутил. Так же вот дети не пугаются, солдаты могут совсем не испугаться, по неопытности, на какой-нибудь баржонке в море, а моряк не может. Не то чтоб там растеряться или впасть в панику, а просто понять, что это значит: для этого море нужно знать, а ты не моряк еще».

Ладно, что было, то было, теперь знай таскай.

Мало-помалу мы обживаем свой изуродованный трюм. Вот теперь всего видней, какие у нас ребята: «сражаются» сутками, и хоть бы кто пискнул. А уж, наверно, и Диме, и братишкам «мотылям» хочется завалиться в каюту. Да и кому ж не хочется наконец отдохнуть. На аварийные места ставим ящики без дна и заливаем их цементом с жидким стеклом (это и есть «цементные ящики»). Все отошли немного и успели обрести былое чувство юмора, во всяком случае на первые два-три часа после обеда его хватает. Сколько же все-таки дней прошло — два, три, нет, четыре. С пресной водой туго. Все мы обросли пыльной щетиной.

Соседи рассказали про групповой полет Николаева и Поповича, и наши послали им радиограмму, пожелали главное — вернуться на родную землю. Конечно, им до дому дальше, чем нам, но вернутся-то они быстрее.

Кстати, когда мы вернемся и куда, теперь вообще неизвестно, вряд ли наш рефрижератор сможет дотянуть до Оби.

Ночью усилился ветер, и нам пришлось сняться с якоря и уйти из-под западного берега Колгуева. Однако едва успели отойти, как усилилось волнение, потом упал густой туман, такой, что на собственной палубе ничего не видно. Суда тут же сбились с пути и разбрелись в тумане. Рядом с нами, как разъяренный глаз, пылает прожектор ленского рефрижератора. Выручили локаторы: спасатель нашел вход в бухту Ременку, собрал суда и вывел их к якорной стоянке против ненецкого становища Бугрина.

Работы в трюме в основном закончены, но уйти из-под Колгуева теперь нельзя: волнение. С неба день и ночь сыплется какая-то мелкая мразь — дождь не дождь, туман не туман. Как там писал один араб в XIV веке об «окраине Севера»: «…там беспрерывный дождь и густой туман и решительно никогда не встает солнце». И хотя мы не так погодой избалованы, как тот араб, самочувствие у нас тоже неважное. В первые день-два отдыхали, но теперь всю команду начинает одолевать скука. Надоело даже «сидеть на спине». Надоела и главная судовая игра — домино. «Умственная игра, — говорит о ней радист Кузьма. — На втором месте после перетягивания каната стоит». Домино надоело, а читать нечего. На обычном перегонном судне библиотеки нет, а все, что было свое, зачитано до дыр. Почему бы судну прямо при постройке не придать библиотечку: полтора миллиона старыми судно стоит, еще много тысяч — перегон, ну стоили бы книги еще сотню-другую.

Стоянка выматывает и тех, кто храбрится, и тех, кто говорит, что плохая стоянка лучше самого хорошего плавания, и тех, кто считает северные дни, потому что за них платят «полярку». Впрочем, таких корыстных у нас на судне, кажется, нет. Была еще там, на Волге, одна «пара нечистых» (так называл их хитрый на выдумку стармех) — моторист и кокша, да и те не прижились. Очень уж они не похожи были на всю команду. Особенно заметно это становилось в день получки, когда они бочком, точно крадучись, входили в столовую, где сидел старпом с ведомостью, зорко вглядывались в эту самую ведомость, долго и нудно выясняли что-то насчет переработки получаса в предвыходные дни, а потом, вцепившись в маленькие трояки и пятерки, сразу обретавшие в их руках солидность капитала, пересчитывали их раз, и два, и три, приговаривая при этом:

— Деньги, они счет любят…

Может, так оно и есть, может, они и правда счет любят, а только у нас все свободнее вздохнули, когда пара эта ушла с судна, волоча за собой купленные в дороге нелепые, огромные, как сундуки, чемоданы с барахлом и альбомы с видами десятков прибрежных городов, ни один из которых они так и не удосужились осмотреть…

— Сколько еще простоим? — спрашиваю я у Алика, который лежит напротив, перечитывая старые письма от своей московской девочки.

— Волнение… Может, неделю, может, две, может, три…

Я часто выбираюсь на мостик и сквозь сетку дождя смотрю в бинокль на низкий колгуевский берег, на большие деревянные дома становища. Суда заходят сюда редко, летом только рейсовый раза два в месяц заглянет. А чего здесь им делать, судам, — вечно туманы, потом льды, «кошки» — отмели. Так и дремлет тихий этот остров на великом морском пути. Это его, наверно, заметил в 1553 году бедняга Уиллоби, так, во всяком случае, считал Норденшельд. Впоследствии видел его и ходивший в первое плавание с Ченслером, а потом года через три приплывший на Север на своем «Искателе» Стивн Барро. А уж русские-то поморы ходили сюда без числа, только описаний не оставили. Беседу с одним помором о Колгуеве передает писатель С. Максимов:

«Вот что слышал я про Колгуев… от промышленников: что если промышленнику брезгать Колгуевым, то незачем ему было и на свет божий родиться.

На печи лежа, кроме пролежней, мало что другого нажить можно, а с морем игру затеешь — умеючи да опасливо — в накладе не будешь. Нам, поморам, в морских плаваньях не учиться стать, мало того, что малый ребенок умеет веслом править, баба, самая баба — уж чего бы, кажись, человека хуже?! — и та, что белуга, что нерьпа, лихая в море… Колгуев этот все равно что дом наш родной; полтораста этих верст мы на попутничке и в сутки отработаем».

Вот только теперь, поплавав по Баренцеву, начинаешь понимать, что за отчаянные мужики были эти поморы.

Заселялся Колгуев поздно. Во второй половине XVIII века поселилось здесь семьдесят шесть беглых раскольников, да все перемерли, наверно цинга сгубила. Потом один купец поселил две ненецкие семьи, и те тоже вымерли. А потом уж заселение шло успешнее. К концу прошлого века англичанин орнитолог Обин Тревор-Бэтти прожил там три месяца и написал любопытную книжку о Колгуеве. Тогда, в 1894 году, на Колгуеве жили ненцы, у них было около трех тысяч оленей и очень много гусей, которых разводили для продажи.

Интересно было бы выбраться на Колгуев, но до берега не близко, а шлюпку мы не спускали.

Однажды мне повезло: местный бот, проходя мимо с рейсового теплохода, забрал нас с Митей и Аликом в Бугрино.

В становище большие деревянные дома под железной крышей, магазин, больница, школа. Зеленеет трава. Идет дождь. Ненцы ходят в оленьих малицах и пимах прямо по лужам, ездят по траве и ромашкам в санках, запряженных оленями. Ребятишки в красивых, расшитых пестрыми квадратами шубках играют возле дома, катаются на качелях, словно не замечая дождя; у них на щеках странный северный румянец, малиновый, точно ожог. Вместе с нами приплыл на боте бухгалтер Кириллов, когда-то он здесь работал лет десять подряд, сейчас будет снова в колхозе бухгалтером. Он говорит, что здесь, по его мнению, большое хозяйство можно развести — не четыре, а все двадцать тысяч оленей.

Я соглашаюсь с ним, припомнив при этом, что уже в начале века здесь было пять, а в тридцатые годы — семь тысяч голов. Двадцать — это здорово! Нетребовательнее оленя небось и зверя нет, может только верблюд, но верблюжатины, каюсь, не ел, а вот оленье мясо мне нравится. Я говорю бухгалтеру, что хорошо было бы здесь снова развести много-много гусей, как во времена Тревора-Бэтти: вон как они красиво ходят на бережку, ровной линией, в кильватер, точь-в-точь наши суда на морском переходе.

Южанин Митя приходит в восторг от оленьих рогов, которые он видит в таком количестве впервые, и решает закупить на вешалки.

— Сколько? — спрашивает он старика ненца.

— Рубль, — спокойно говорит ненец, не выпуская трубки изо рта.

— Давай две пары на рубль.

— Давай.

— А три?

— Давай, — спокойно говорит ненец, попыхивая трубочкой.

— Тогда еще и эти возьму, ладно?

Старик молча кивает, пряча деньги, а Митя забирает рога, очень довольный сделкой. Мы снова выходим на мостки улицы. Какие-то ненужные рога валяются здесь кучей, сколько угодно рогов, совершенно бесплатно.

— Эх ты, торгаш, — смеемся мы с Аликом. — Белый купец.

Митя, весь увешанный грязными рогами, злится.

Рога эти не дают представления об изумительной красоте живого оленя, доброго, ласкового работяги оленя, про которого ненцы говорят: оленя нет — человека нет. Вон они, олени, мокнут под дождем за домом. Румяный приземистый парнишка в оленьих шкурах хлопочет возле упряжки. Парня зовут Иван Варницын, он оленевод, ненец. Иван приглашает нас в дом. Здесь много народу, но все почему-то спят, большинство прямо в малицах, как на дворе. Ребятишки, тоже не снимая шубок, входят в дом, потом выбегают во двор. В опрятной кухоньке, попыхивая трубкой, сидит бабка. Перед нею бумажная иконка и какая-то культовая картинка из «Огонька».

Заходим в клуб; дверь не заперта, но внутри никого нет. На столе — гора патефонных пластинок, приготовленная к вечеру картина «Поет Ив Монтан», на стене — плакат об увеличении песцового хозяйства на острове. Хороший сельский клуб, лучше, чем, скажем, у нас под Наро-Фоминском.

За клубом ребятишки таскают для школы кирпичи, готовят к зиме школьные печи. Ну да ведь середина августа.

Мы заходим в гости к русским девчатам с метеостанции. Они всегда рады гостям, гости так редки на Колгуеве. Стол у них, как в порядочной библиотеке, завален горой журналов — «Искусство кино», «Советский экран», «Здоровье». Девчата — радисты и метеорологи: это они снабжают нас сводками погоды, эти гостеприимные девчата с Колгуева — первые красавицы и невесты «на сто пятьдесят миль в окружности».

Мы прогуливаемся у берега, где висят ободранные нерпы, приготовленные в пищу голубым песцам. К 1965 году колхоз намерен сдавать по полтысячи песцовых шкурок в год.

Мы спускаем на воду карбас, и местные парни отвозят нас на бот, а оттуда — на судно, где наша изнывающая от скуки команда ждет рассказов об острове.

Идет вторая неделя стоянки. Делать нечего. Лежим на своих койках, беседуем с Аликом.

— Люблю Север, — говорит Алик, — тут и море другое, и люди плавают настоящие.

Мне не по душе такое деление, и я говорю, что люди, где я бывал в России, везде настоящие, да, наверно, и во всем мире тоже. От Баренцева же моря мне что-то пока мало радости. Дождит, вся команда гриппует, да и сам Алик ходит перевязанный шарфом.

— А все-таки я люблю Север, — не сдается Алик.

Наконец-то отход. Выходим мы ранним утром. Хорошее утро: солнышко. И волнение пока небольшое. Как-то будет вести себя наш рефрижератор? Сперва все идет неплохо. Но мало-помалу волнение усиливается. В открытом море нас снова начинает ломать. У нас на борту механик-наставник Маркин, он бегает по трюму, смотрит, как идут дела. А дела совсем плохи, опять все ползет по швам. Наянов спрашивает по радио, дойдем ли до Оби. «Не дойдем», — отвечает Евгений Семенович, совсем скисший за эти дни. «Нет, не дойти», — подтверждает Маркин.

Мы лезем в трюм. Маркин приказывает нам ставить подпорки в трюме и сам тоже берется за топор. Работаем вчетвером — сварщик Артур Швенке, боцман Толя, Маркин и я. Во время перекура в полутемном гулком трюме Маркин вдруг по какой-то неясной для нас ассоциации начинает вспоминать немецкий лагерь. Он попал туда с другими моряками, оказавшимися к началу войны в немецких портах; их всех переправили в лагерь Вильцбург. Там много было наших перегонщиков — Клименченко, Козадеров, Дальк, Нерсесьян, Вахтин… Рассказывает Маркин просто, без громких слов, как он пригрелся при одном шофере грузчиком (за то, что был хорошим механиком), как потом стащил для наших голодных буханку хлеба — а тут обыск. Вот натерпелся страху, думал: сейчас найдут и шлепнут. Но буханку не нашли. Жив Маркин. И при Сталине выжил в лагере, хотя и сильно постарел, не по годам. Так вот и живет человек — все время рядом с опасностью. А я посмотрел, как он вчера вылез ночью из трюма, сложил телогреечку на сдвинутых стульях у нас в кают-компании и спит, и думаю: как же, все-таки механик-наставник; а он-то, оказывается, все видел, все испытал, Маркин, и к телогрейке этой привык.

Потом Маркин ушел, и мы остались втроем. Артур Швейке и Толя орудовали топорами, а я все больше ворочал бревна и прочие тяжести, потому что золотыми мои руки никак не назовешь. Артур после недели, проведенной почти безвылазно в трюме у нас и на ленском рефрижераторе, который тоже покорежило, такой же румяный, как ни в чем не бывало — работяга он, этот Артур со спасателя.

Поставив подпорку, мы садимся перекурить. Собственно, курят они, а я просто лежу на досках и гляжу на них. Они очень похожи, русский и немец, когда сидят вот так на бревнышке и взахлеб вспоминают свой Измаил, «Голубой Дунай» и дешевое сухое вино — измаильский «зайбер»[6]. Артуру пришлось немало поколесить по России, прежде чем он вернулся в родной Измаил из отдаленных мест, но вот вернулся. Для многих — это одно из самых непреодолимых чувств, чувство родины. Я вспоминаю, как совсем недавно на Волге мы встали на якорь у одной деревни, где небось до нас никто и не вставал, потому что сразу набежали ребятишки и повели нас с Димой в село: мы решили тогда для камбуза молоком разжиться. Село было какое-то неуютное, пустое, продуваемое всеми ветрами. А уж голое — ни кустика. Только дома, мы с Димой сразу обратили внимание, были все на высоченных каменных фундаментах и церковь очень странная, похожая на кирху. Молока мы долго не могли найти: там коровы нет, там хозяева в кино ушли, и вдруг ребятишки в один голос закричали, что надо к Штуккерту, у него есть.

— Что это за Штуккерт такой? — спросили мы с Димой. — Откуда он взялся?

— Да это немец. Вернулся из Сибири. Один, из всех, что были.

И мне подумалось тогда, в той неуютной волжской деревне, что где-нибудь на богатых берегах Енисея этот Штуккерт отчаянно тосковал по Волге и что никогда бы ему и в голову не пришло тосковать, скажем, по Енисею или по Рейну, потому что ведь он тут родился и вырос на Волге, небось и ест, и пьет, и говорит, и поет по-волжски, и девушки ему нравятся только волжские. Оттого он и вернулся с нового обжитого места в разоренное прежнее гнездо, в опустевшую голую эту деревню, потому что не было ему, видать, жизни без Волги…

Вечером мы подошли к Поворотному бую, что у Печорской губы. И тут стало ясно, что дальше оба киевских рефрижератора вести нельзя, и тому и другому придется повернуть в Печору, на завод, а уж только в следующую навигацию добираться на Обь. Что ж, некоторый отсев бывает при каждой проводке, это не лишает перегон в целом его экономической целесообразности. Рефрижератор мой попал в отсев, и плавание для него кончилось, теперь Нарьян-Мар, Печора, завод. А мне хотелось еще поплавать и очень хотелось увидеть вечные льды. Пришлось проситься на новое судно, и Наянов приказал пока пересаживаться на флагман, до Диксона, а там переходить в новую команду.

Это был очень грустный вечер: мы прощались с ребятами. Все звали в гости, даже старик Гаврилыч, и мне казалось таким естественным, что я ко всем заеду зимой…

Суда разошлись. Алик выпустил в воздух несколько прощальных ракет. Небось выпросил у Евгения Семеновича дефицитные эти ракеты. А я слонялся по «Бравому», не находя себе места, и в конце концов радист Кузьма, сменившись с вахты, потащил меня к ним в каюту.

— Ты ложись на моей койке, — сказал Кузьма. — А я на Витькиной, мне его опять скоро менять. У нас и живи, веселее.

Кузя при его шести классах образования все всегда может понять.

— Ну ты по рефрижератору небось скучаешь? — сказал он. — Это все точно. Когда я с первого своего судна ушел, ну просто мочи нет как скучал. Увижу его где на реке, на мостик выбегу, ору как ненормальный, машу. А теперь обвык, теперь мне на каждом судне дом…

И действительно, я замечал не раз, как волнуются наши ребята, встретив где-нибудь на Дону или Волге свое старое судно (наши ведь на все реки наперегоняли суда) или просто увидев название этого судна, намалеванное суриком на шлюзовой стенке. Помню, как мы с Митей вовсю махали с палубы, увидев на Волге свой первый «Табынск», а речники на «Табынске» махали нам в ответ, но, наверно, в толк не могли взять, чего так разоряются на рефрижераторе эти парни…

— А где твой настоящий дом?

— А вот это и есть, — Кузя с силой ударяет по койке. — Где плаваю — там и дом… Да. Только я вот брошу все это. Осяду на берегу.

Я улыбаюсь в темноте. Э, сколько раз я эти разговоры слышал, Кузя. Все так говорят: «Последняя навигация! Последний перегон! Все! Остепенюсь, женюсь, переменюсь». А потом приходит весна, и снова тянет в плавание. Не верю, Кузя, разве тебя теперь на берегу удержишь без твоей излюбленной морзянки, без дружков перегонщиков, без мелькания прибрежных городов, да и без этого промозглого Севера, чтоб ему неладно…

«Бравый» перегоняют из Ленинграда во Владивосток Северным морским путем. Меня они взяли на борт всего на несколько дней, до Диксона, где меня снова пошлют на речную самоходку матросом. А пока я здесь вроде пассажира, и капитан Дальк не знает, где мне обедать: в кают-компании или в матросской столовой. Мне-то в столовой, конечно, удобнее, но, путая капитана и рискуя навлечь его неудовольствие, я обедаю то там, то здесь, потому что само деление столовых на рядовую столовую и комсоставскую кают-компанию кажется мне несправедливым и унизительным. Мотористы и матросы учатся в вузах, читают книжки, вместе с механиками и штурманами барахтаются в ледяной воде, спасая судно, а обедают все-таки врозь. Это глупо, тем более что на судах у нас ведь коллективное бесплатное питание и кормят всех одинаково. Я знаю, что такова традиция, но она, по-моему, устарела. Однако заводы-строители почему-то продолжают все так делить: у второго механика в каюте больше на одно зеркальце и койка чуть пошире, чем у третьего. Да, и еще: толчок на дюйм повыше. Тут уж поневоле проникнешься убеждением, что ты «на голову выше». И есть капитаны, которые проникаются. Тем приятнее вспомнить, что у нашего Евгения Семеновича, да и у командира отряда Елуферьева, этого убеждения не было.

Около острова Вайгач наш «Бравый» встает на стоянку. Стивн Барро, спутник Ченслера, еще в середине XVI века высаживался на Вайгаче. Англичане обнаружили здесь огромное ненецкое мольбище, на котором было больше трехсот идолов, изображавших главным образом фигуры мужчин и женщин, но до такой степени обобщенно, что многие идолы представляли собой просто-напросто палки с зарубками.

Наша стоянка у Вайгача была очень краткой. В бухту Варнека как раз зашел пассажирский теплоход, и флагман, уточнив у капитана этого судна ледовую обстановку, решил тут же выходить.

Круглобокий «Бравый» похож на поплавок, и, должен признаться, рискуя своей матросской репутацией, нигде так сильно меня не укачивало, как на «Бравом». Вероятно, именно от качки обоняние так нестерпимо обостряется, что все время кажется, будто в каюте пахнет краской. Закутавшись в Кузин полушубок, я сижу на корме и смотрю на суровые каменистые берега. По левому борту уходит Вайгач, справа проплывает материк: мы проходим Югорский Шар. «Шар» — по-зырянски «пролив». А слово «угра» упоминается еще в «Повести временных лет»[7]. Этим именем коми называли ненцев. Обозначает оно что-то вроде «варвара», «дикого». Так что издревле подозревали народы друг друга в дикости и варварстве. Происходило это, вероятно, от собственной дикости, частью которой было непонимание друг друга и нежелание знать другой народ. Дикость может проявляться по-разному. В XV веке многие русские составляли представление о ненцах на основе довольно распространенного рассказа «О человецех незнаемых на восточной стране и о языцех разных», где говорилось о «человецех, самоедь зовомых. Они же людие не великие, возрастом малы, носы плосковиды, но резвы в море, а на сухе не живут — тело трескается… В той же стране есть такова самоедь: в пошлину аки человеци, но без голов; рты у них меж плечима, а очи в грудех… А не говорят». Подумать только, что все это рассказывается о моем приятеле Иване Варни-цыне с Колгуева! Поди разберись, где было больше дикости и варварства.

Впрочем, и сегодня можно запросто обнаружить у одного народа совершенно дикие представления о жизни другого, его нравах, его быте, его благосостоянии. Помочь тут, как и в старину, могут лишь просвещение и путешествия. И еще, может, правдивые книги о путешествиях. Несмотря на изобилие путевых заметок и всяческих травелогов, правдивый путевой очерк и в наши дни нередко вызывает сенсацию. От познания образа жизни других народов и новых мест привязанность к собственной земле никогда не уменьшится. Хорошо сказал Пришвин в «Дороге к другу»: «Так и нужно понимать, что наше чувство Родины складывается из своей любви к тому месту, где родился, и устремлением вдаль, путешествием, расширяющим и обогащающим нашу родину». Медленно, постепенно избавляются люди от дикости, привитой веками…

Югорский Шар… Небо здесь словно сжато плотным свинцовым куполом облаков, тяжелым, тесным и низким. На нем выделяются облака потемнее, точно приземистые горы. Попадаются и зловещие черные тучи, что сужаются книзу, точно атомный гриб, а над самым материком виден синий просвет: снова кажется мне, будто это окно к югу, туда, где над Средней Россией вольным шатром раскинулось синее летнее небо с белыми живыми облаками. Здесь же, в краю с суровым греческим названием Арктика, нет лета. Разве назовешь летом эту холодную и сырую кратковременную августовскую оттепель?

Караван наш вышел в Карское море. «Ледовый погреб» — так назвал это море натуралист Карл Бэр. Круглый год здесь плавают мощные льды, круглый год висят над морем тяжелые облака. Идем к северной оконечности Ямала, к острову Белому.

Около полудня встретили первые льдины. Вахтенные заметили кромку льда, и флагман круто повернул к северу. Право по курсу был даже виден сплошной лед, но мы прошли «чисто ото льда». Теперь льдов больше не видно, только изредка попадаются на темно-серой бугристой равнине моря рыжие и пегие, точно лошади, бревна, сбежавшие из сибирских рек. Качка усилилась, и я все чаще сижу на палубе, на знакомом мне по доброй сотне швартовок кранце, который при расставании подарили здешнему боцману Потапычу наши ребята с рефрижератора. Дима сообщил, что рефрижератор наш идет на завод в Печору, встанет там на ремонт. На Обь он попадет только через год.

Во второй половине дня «Бравый», вдруг круто развернувшись, пошел выручать «пэтээску», маленький рыбацкий рефрижератор; у них выбило толкатель топливного насоса. Эта рыбацкая «пэтээска» должна идти в Хатангу. Почти вся ее небольшая команда сейчас на палубе, отдают буксир — молодой старпом в красном норвежском свитере, бородатый радист «маркони», раскосый лихой боцман.

Взяв суденышко на буксир, мы идем к Белому.

У острова Белого наша стоянка затягивается: говорят, где-то у Диксона сильный ветер, до одиннадцати баллов. Я сижу у Кузьмы в радиорубке. Туда то и дело заходят синоптики. Каждые три часа они получают сводку погоды и садятся чертить синоптические карты.

— Штормовой выдался год, — ворчит Колесников, начальник архангельского бюро погоды, читая колонки цифр. Каждая строчка в такой колонке — это сводка, и в радиограмме их до черта, этих цифр и строчек. Диксон передал нам сейчас погоду больше чем полусотни метеостанций (те милые девчата с Колгуева тоже дали сводку). Теперь Колесников начертит карту, чтобы самому, не дожидаясь местных бюро погоды, предсказывать развитие атмосферных процессов. И тогда флагман примет решение.

— А почему столько штормов в этом году? — проявляет любознательность Кузя.

— Да вот не было выноса теплых масс с Атлантики, — загадочно говорит Колесников. — Преобладал меридиональный тип циркуляции — вторжение воздушных масс с Полярного бассейна.

Мы с Кузьмой понимающе молчим. Чертовски сложные вещи происходят в этих полярных морях, поди-ка предскажи. Вот пошла тогда вдруг океанская зыбь и погубила сразу два рефрижератора.

— Зыбь труднее всего предсказать, — говорит Колесников, задумчиво разглядывая карту, покрытую, точно срез дерева, какими-то неровными концентрическими эллипсами.

Колесников — опытный синоптик. Он с нашей экспедицией ходит уже восемь лет, и все же вот: всех обманула зыбь — и маленькие метеостанции, и снабженный электронными машинами огромный институт прогнозов.

«Скорей бы уж Диксон, — думается мне, — чтоб была работа, свои вахты». Но отхода пока не дают.

В один из дней стоянки у Белого все, у кого были ружья, выбрались на охоту. Я тоже поехал. Ружья у меня, конечно, не было, а просто хотелось постоять на твердой земле. Но земля оказалась вовсе не твердой: под ногами противно хлюпали мхи. Остров был плоский, зеленовато-рыжий, болотистый. У берега шла широкая белая песчаная полоса, на которой, точно гигантские кости, валялись обглоданные морем сучья и бревна.

— Ну и ботаника! — качал головой Кузьма.

Потом мы наткнулись на следы чаек. Следы были огромные, как гусиные, да и сами чайки здесь большущие и очень прожорливые. Если девушку сравнить с чайкой, она это, конечно, за комплимент примет: для горожан это нечто связанное с мхатовским занавесом, а вовсе не с этими толстыми обжорами, что трескают в три горла всякую гадость за кормой.

Охота была неудачная. Зато на «омике», который перевозил нас на остров, я опять повидал земляков, студентов МВТУ, которые нанялись матросами на каникулы — подзаработать и посмотреть свет. Похоже, что они уже всего насмотрелись и хотят скорее на берега Москвы-реки.

На «Бравом» жизнь идет размеренно: здесь все рассчитано на «сквозное плавание» до Владивостока, на которое у «Веги» Норденшельда ушло 348 дней, а у «Мод» Амундсена — даже 735. «Бравый» доберется до пункта назначения, наверно, месяца за три-четыре, если наши речные коробки не задержат его. Общественная жизнь на спасателе бьет ключом: шахматные и шашечные турниры, лекции, какие-то кружки; за несколько дней я успел побывать на двух лекциях. Наянов прочел доклад «Пятнадцать лет экспедиции», в котором сказал, что предстоит реконструкция речного флота, потому что меняется характер речного плавания, вступают в строй огромные водохранилища и новые каналы, позволяющие пропускать суда больших размеров и с большой осадкой. Много понадобится также землечерпалок и других технических судов. И все это мы будем перегонять. Кроме того, мы по-прежнему будем заниматься поставкой импортного флота, то есть перегонять всякие чешские, румынские, немецкие, финские суда. Перегонять будем также из сибирских рек, и даже из Амура: уже в этом году наши погонят красноярские самоходки из Енисея в Обь, то есть на запад!..

Вот наконец Обская губа, до которой так и не дотянул наш бедняга рефрижератор. В наступающих сумерках обская группа отделилась от каравана. Над черной водой Карского моря повисли традиционные ракеты — красные шестизвездные и еще какие-то другие, медлительные, на парашютиках. Прощально загудели сирены. Немецкие самоходки, финский сухогруз «Беломорский», рыбацкие «пэтээски», предназначенные для Зайсана, самоходные паромы и один «омик» повернули в Обскую губу.

В Обскую губу русские мореплаватели ходили издревле. В сказании конца XV века говорится: «На восточной стране, за Югорьскою землею, над морем, живут люди Самоедь, зовомыи Малгонзеи». От слов этих веет сказкой, но это быль. Действительно в 1600 году Борисом Годуновым был основан возле Обской губы, в устье Таза, город Мангазея, бойкий торговый город. Вовсю плавали русские на своих легких кочах через «непроходимые злые места от великих льдов», уже тогда пользовались они своим северным морским путем. Но в двадцатых годах XVII века вышел указ о «запрещении морского хода», и мало-помалу Мангазея, процветающий торговый порт в Заполярье, захирел, а разговоры о северном пути смолкли еще на два с половиной века.

Мы стоим у Обской губы, а суда нашей обской группы ушли дальше, мимо древней Мангазеи, Тазов-ской губы, в устье Оби. Зато к нашему каравану присоединились два танкера тюменской постройки, точь-в-точь как киевские рефрижераторы, только с танками.

Погода установилась, и нам дали отход. Под утро 26 августа наш караван, называемый теперь караваном ленско-енисейской группы, бросил якоря на рейде острова Диксон.

Не знаю даже, чего я ожидал от Диксона. Просто всю жизнь слышал: Диксон, Диксон… Тысячи километров проходят моряки, добираясь сюда. «Вот ужо придем в Диксон!..» — говорят они. Одним нужна фотопленка. Другим просто хочется истратить деньги. Третьим не терпится «по капочке» вина. Четвертые мечтают хоть увидеть наконец живую девушку. Пятым вообще надоели вода и лед, хочется увидеть дома, магазины, людей, походить по твердому тротуару. Шестые вместе со всеми остальными рвутся на почту, там скопились письма за месяц, за два месяца, за три месяца.

И вот воскресным утром мы тоже приходим в Диксон. Рядом с нами стоит какой-то морской транспорт, а за ним — «Ермак». Да, тот самый знаменитый «Ермак» — Мафусаил нашего ледокольного флота, удивительный и легендарный «Ермак». На берегу, у нашего борта, ребята ловят каких-то пузатых рыбок, похожих на бычков. В жизни не видел такой удивительной рыбной ловли. В черную воду у стенки опускают леску с крючками без всякой наживки и через какие-нибудь полминуты вытаскивают рыбешку, а то и двух. Но сейчас нам не до «Ермака» и не до рыбок, мы бежим в Диксон.

На портовых воротах горделивая надпись: «Арктический морской порт Диксон». Неподалеку от ворот среди бурых и черных обомшелых камней — небольшой надгробный памятник из рыжего местного камня с прожилками. На нем — доска и надписи по-русски и по-норвежски. Здесь похоронен один из тех, кто погиб, осваивая Арктику, — Тессем.

Подходит какой-то паренек в мичманке и кожаной куртке.

— Это с Амундсеном был чудак, норвежец…

«Чудак» — это совсем не обидно, а даже очень по-дружески.

— Когда «Мод» во льдах затерло, — рассказывает наш добровольный гид, — то его Амундсен с другим чудаком послал сюда, на радиостанцию. Ну тот друг вроде бы отдал концы, а этот девятьсот километров протопал. Один, понял? Сильный был чудак. И тут замерз, уже около Диксона. Даже огни было видно. Обида, точно?

Я смотрю на худощавого парнишку в куртке, который так сочувственно вспоминает беднягу Тессема, совсем еще мальчишка, но уже повидал; другому, наверно, на всю жизнь хватило бы. Из племени «водоплавающих», как говорил стармех Толя у нас на рефрижераторе. Почему-то вспоминаются беды нашего рефрижератора: да, кто в море не бывал…

Уже потом я прочитал о трагедии Тессема. Она и страшна, и загадочна. Еще летом 1920 года норвежское правительство начало искать Тессема и Кнудсена, пропавших участников экспедиции Амундсена, которых тот послал в Диксон. В начале 1921 года поиски эти продолжала совместная советско-норвежская экспедиция, и только в августе Бегичев обнаружил у мыса Приметного остатки костра, жестянки из-под консервов, гильзы, рукоятку ножа, а среди головешек — обуглившиеся человеческие кости и череп. Это был Кнудсен. Арктика хранит и тайну трагической смерти Тессема.

При взгляде на этот памятник невольно вспоминаются сотни других подвигов и трагедий, десятки Имен — русских, норвежцев, англичан, голландцев, имена тех, кто погиб, осваивая эту негостеприимную землю и этот суровый морской путь, о котором после неудачи Крузенштерна в 1862 году отчаявшийся Литке написал: «Морское сообщение с Сибирью принадлежит к числу вещей невозможных».

От памятника открывается великолепный вид на гладь бухты: там, внизу, наши «омики», паромы, самоходки, танкеры и установленные на лихтеры «ракеты» для Енисея — те самые, что мы перегоняли через Черное и Азовское. А дальше — морские транспорты, ледоколы, енисейские речные теплоходы.

Лет восемьдесят с лишком назад Норденшельд писал:

«Я надеюсь, что гавань эта, ныне пустая, в короткое время превратится в сборное место для множества кораблей, которые будут способствовать сношениям не только между Европой и Обским и Енисейским речными бассейнами, но и между Европой и Северным Китаем».

Норденшельд-то и присвоил гавани имя Диксона, одного из трех промышленников, снарядивших его экспедицию в Арктику в 1875 году. До самого 1932 года в Диксоне жило всего восемь человек, обслуживавших радиостанцию. Строительство порта началось годом позже, а еще через год стал строиться и поселок.

Мы идем в гору, к «центру». Деревянные мосточки поднимаются над какими-то стоками, обшитыми досками. Маленький зеленый домик — райком комсомола, потом магазин с романтической надписью: «Диксонторг». Вот, пожалуй, и весь город. Два десятка двухэтажных деревянных домиков. По случаю оттепели городок утопает в грязи, но по деревянным мосточкам и по брошенным в грязь камням вполне можно передвигаться. Однако диксонцы не теряют надежды преобразить поселок, и плакаты на стенах бараков призывают превратить Диксон в город-сад.

Мы нашли в арктическом Диксоне почти все, чем обычно дарит городская цивилизация: и клуб, и библиотеку, и магазины. Только столовая была особенная — цветные жители питались в ней бесплатно.

Вообще отношение к Диксону меняется. Еще до войны поездка сюда, судя по тогдашним очеркам, Считалась корреспондентским подвигом, а теперь — это всего-навсего туристская прогулка. В буквальном смысле слова: сюда ходит туристский теплоход и Диксон включен в енисейский туристский маршрут.

Почта была закрыта по случаю воскресенья, и парни с ледокола, вместе с которыми мы изведали всю горечь этого открытия, пригласили нас осмотреть «Ермак». Мы охотно согласились. Еще бы, старикашка «Ермак», ему уже шестьдесят пятый год. Ребята говорят, что его не сегодня-завтра переведут на «пенсию».

Ведь это «Ермак» привел «Аврору» в устье Невы в 1917 году. Вообще заслуг у него много, и рубка его украшена огромным орденом. Построен он был по проекту С. О. Макарова, который писал, что ни одна нация не заинтересована в ледоколах больше нас. Уже в последнюю зиму прошлого века ледокол провел в Таллин и из Таллина четыре десятка судов, потом спас «Адмирала Апраксина», еще позже снял папанинцев со льдины — всего не перечислишь.

В кают-компании «Ермака» — красное дерево. Мы лазим по уютным комсоставским каютам, а потом попадаем в общий кубрик: в большом зале двухэтажные койки — «вагонки», всего человек на тридцать. Это для кочегаров, их на судне шестьдесят пять человек, и для матросов; одни спят после вахты, другие только собираются на вахту; не особенного здесь уютно. Интересно, зачем столько кочегаров?

Впрочем, это стало понятно, как только мы попали в котельную. Ба, да это настоящий морской музей, действующая модель корабля прошлого. Гудят десять огромных котлов, алчно разинуты десять топок, расположенных на уровне груди. Четким отработанным движением кочегары поднимают на лопате уголь и толкают в топку. Другие подвозят уголь на тачках; из них многие раздеты до пояса и все же обливаются потом. Вот оно, значит, как это — «дверь топки привычным толчком отворил…». Так ему ж и правда пора в музей, этому прожорливому «Ермаку» вместе с его допотопным представлением о кочегарах и его каютной иерархией.

Мы возвращаемся на «Бравый». Начальник экспедиции с заместителем только что вернулись из штаба ледовой проводки. Сюда, на остров Диксон, где расположен штаб, тянутся нити от всех караванов, ледоколов, метеостанций. Когда-то Диксон был передним краем наступления на Арктику, теперь это тыл, так что предстоящий нам переход посерьезнее того, что мы совершили. Работа «Севморпути» отличается от того, чем занимается простое пароходство. Там обеспечили судно, помахали фуражкой: «Счастливого плавания» — и все. А здесь с судном нужно нянчиться всю дорогу. Ледоколы обеспечивают суда: пробивают им дорогу, тащат, выручают из беды. Самолеты обеспечивают ледоколы: дают им карту ледовой разведки. Метеостанции и суда ледово-гидрологического патруля снабжают сводками и самолеты, и ледоколы. Все сводки поступают в штаб. Здесь их переносят на одну большую карту. Штаб видит, когда и как действовать. И воюет по всем правилам.

Наших в штабе сразу взяли в работу.

— Выходите немедленно! — сказал им начштаба Кононович. — Вот, ознакомьтесь с ледовой обстановкой, забирайте хлеб, воду, продукты, что там еще? И снимайтесь к Тыртову.

Он объяснил, что, по данным последней ледовой авиаразведки, у берега остается узкая полоса чистой воды, по которой и нужно пройти, воспользовавшись затишьем. Кроме того, метеорологи предсказывают на ближайшие сутки-двое отход ветра к норду.

Таковы были рекомендации штаба, и флагман назначил отход на утро, пока там еще не затянуло льдом полоску чистой воды, пока не поднялся северный ветер, пока ждут нас ледоколы.

Я получил назначение на самоходку «Смоленск», построенную в Красноярске и перегоняемую на Лену. Она пришла из Енисея и ждала нас в Диксоне. Капитан, механики, мотористы и радист здесь экспедиционные. А матросы — ребята из красноярского речного училища, совсем молодые, румяные, веселые и работящие парни. Перегонщики почти все мои старые знакомые, вторым механиком — рыжий Женя Бажин, который на юге шел стармехом на «ракете».

Женя потащил меня к себе в каюту, приволок откуда-то лежак, а боцман выдал все имущество, обрядил меня в новый ватник, сапоги. Женька здесь совсем не такой, каким я его по югу помню! То есть он, конечно, такой же простой и добрый малый. Только там была стоянка, был юг и мы виделись чаще всего в увольнении. Помню, как мы вместе с его «мастером» Кугаенкой шли теплым феодосийским вечером во время праздников, по диагонали, от одного очага культуры до другого; хороший у него мужик был «мастер». Помню, как Женька бродил там один неприкаянно всю стоянку, не зная, куда девать себя. Непутевый и неприкаянный Женька, добрый, незлобивый, свой в доску. Здесь Женя совсем другой человек. Он все время торчит «в машине», вечно озабочен судьбой «двигунов», форсунок и еще чем-то там. Работяга он, оказывается, каких мало.

Двигатели на самоходке мощные, шкодовские, и вообще самоходка здоровущая, как раз для здешних мест. Корпус у нее довольно крепкий — это утешительно. Но в просторных каютах какие-то деревенские буфеты, которые сами рассыпаются, когда парни ненароком надавят на них плечом; нет ни настольных ламп, ни радиотрансляции.

Капитан у нас ленинградец, Репин, уже немолодой, седовласый, неразговорчивый и словно бы все время чем-то недовольный. Но Женька говорит, что это он так просто дуется, а вообще-то «мастер ничего». Старпом здесь — полный, добродушный южанин Иван Илларионович.

Сразу выпала работенка: подошли к борту спасателя «Капитана Афанасьева» и приняли масло, сметану, лук, сухое молоко, какие-то ящики, бочки, коробки. Это для «Ленина». Значит, мы идем на соединение с атомоходом.

В море сразу стало холодно. Но у нас в каюте — Ташкент. После обеда всей палубной командой делали «мокрую приборку». Мне выпало работать с боцманом: он поливал из шланга палубу и мостик, а я драил их щеткой. Уж чего-чего, а такой работы на судне хватает. Как, бывало, один матрос на «Табынске» говорил: «Корабль что царский двор— работа всегда найдется…» Сколько уж я этих полов перемыл — и здесь, и в армии — и всегда при этом думаю: «Интересно, какое это мероприятие — санитарно-гигиеническое или культурно-воспитательное?» Но со своей задачей, кажется, теперь справляюсь, потому что боцман сказал даже, чтоб не так отчаянно тер.

На второй день нашего плавания за бортом стали появляться небольшие льдинки, размытые водой и напоминающие то каких-то лесных зверьков, то птиц лебедей, то рыб. А под вечер пошли льдины побольше, и вода под ними зазеленела, точно в городском бассейне над кафелем облицовки.

Вечером крупнобитых льдов стало совсем много. Массивной подводной частью они нещадно лупят нас то по правой, то по левой скуле. Суда маневрируют, стараясь по черным разводьям обойти самые крупные льдины. И в конце концов, разбросанные в беспорядке и повернутые в разных направлениях, суда каравана замирают среди льдов. Затерло. Недаром же писал С. О. Макаров, что «мореплавание через Карское море без помощи ледоколов невозможно». Вон подходит спасатель «Капитан Афанасьев», штаб проводки срочно послал его на выручку. Вместе с «Бравым» они мало-помалу выводят нас на чистую воду. Сколько уже раз долбануло нас этими льдинами; беспокоимся, не погнуло ли насадку. Корпус у нас довольно прочный, вот танкерам тюменским приходится хуже: у них обшивка, как на моем прежнем рефрижераторе, — всего 4,5 миллиметра.

В полночь заступаю на вахту. Называется она очень выразительно: «собачья вахта» — с 12 до 4 утра. Стоять ее трудно, да и потом не дадут выспаться.

Вахту мы стоим вместе с Женей и капитаном. Около двух часов ночи прошли остров Белуха. Молчаливый наш «кэп» вдруг разговорился. Сказал, что тут, у Белухи, был потоплен «Сибиряков», мирный ледокол, герой Арктики, еще тридцать лет назад совершивший сквозное плавание в одну навигацию, за шестьдесят четыре дня. А погиб он в сорок третьем, как раз в эту пору. «Карманный линкор» немцев «Адмирал Шеер» прорвался тогда в Арктику и в Карском море встретился с «Сибиряковым». «Сибиряков» вез на Новую Землю дом для метеостанции. Немцы предложили им прекратить работу радиостанции, застопорить ход и сдаться. И тогда сибиряковцы решили задержать линкор и предупредить тем временем наш караван, стоявший у пролива Вилькицкого. Бой был, конечно, неравный. «Сибиряков» горел, и экипаж отстреливался до конца. Потом старший механик, думая, что капитан погиб, простился с командой и приказал открыть кингстоны. Здесь где-то могила «Сибирякова», у Белухи. Пятнадцать человек вместе с боцманом тогда попали в плен. А один кочегар спасся, добрался до острова и продержался здесь в одиночестве не больше не меньше как тридцать семь дней. Невероятную силу тут люди обнаруживают…

За Белухой мы снова вошли во льды. Снова стали петлять по черным разводьям, уклоняясь от льдин, у которых угрожающе зеленела мощная подводная часть. Но уйти не удается: мы задеваем льдины боками, иногда даже налезаем на них и таскаем их под форштевнем. Капитан то и дело выскакивает на мостик и бежит на корму посмотреть, не забилась ли в насадку льдина, а то «полетит» винт. Льдины вылезают из-под корпуса в ссадинах, в черных и красных пятнах. Капитан отобрал у меня руль и теперь сам маневрирует между льдами.

Мы замедляем ход до самого малого, работаем одной машиной, даем задний ход. Скрежет железа, трущегося о льды, удары в скулу… Как там держится корпус?

Льдины стали сиреневыми, на черных разводьях появились багровые отблески — светает. В облаках встает багровое солнце. По правому борту прошел остров Ударник. И вдруг впереди между льдинами показалась черная голова нерпы. Так странно видеть живое существо, спокойно и, словно бы распарившись, плавающее в ледяной воде среди льдов этой белой пустыни. Издали кажется, что там в воде какая-то девушка с черными распущенными волосами. Она ни разу не обернулась и не обращает никакого внимания ни на неповоротливые скрежещущие железные чудища — белые, черные, красные, ни на нас, двуногих покорителей Арктики.

В полдень против острова Правды льды снова начинают лупить по корпусу. Потом примерно около часа мы идем по чистой воде, а потом снова — крупнобитые льды. За полсуток мы прошли миль пятьдесят. Говорят, это еще много.

Вот так, по рассказам, наши и ползают во льдах по полмесяца. А перед этим стоят полмесяца, «ждут обстановки». Пресная вода подходит к концу, все на свете успевает осточертеть. Льды бьют по обшивке. А потом — ледяная вода, цементные ящики, стынущие на морозе помпы.

Эти рассказы я вспоминаю, стоя с капитаном на вахте. Он опять сам на руле, никому сейчас не доверяет. А мы с Женей мерзнем в телогрейках: красноярские строители забыли провести в рубку отопление.

Не пошел бы только ветер с севера, а то начнется сжатие льдов. Тогда что там наши речные коробочки, эти льды морские транспорты давят и даже ледоколы. Потому-то синоптики и следят все время за ветром. Круглые сутки щебечут морзянкой метеостанции, мудрует под картами штаб ледовой проводки, кружат над льдами самолеты ледовой разведки. Чтоб мы могли идти себе с дерзостью на речных самоходках среди арктических льдов.

Под вечер я снова заступаю на вахту. С сумерками льды начинают синеть. Потом кровавое солнце сплющилось, как ртутный шарик, и — бульк! — нырнуло за море. Пошла чистая вода, и неразговорчивый наш «мастер» уступил мне руль. А еще через час на вахту заступил Иван Илларионович, веселый южный человек. С ним стоять одно удовольствие, что-нибудь да расскажет. Например, про полярные воды. И про звериные нравы. И про эпоху Возрождения.

Вообще весь он, Илларионыч, какой-то ухоженный и устроенный. И хотя все мы сейчас ежимся в Ледовитом океане, чувствуется, что там, где-то на юге, у Илларионыча есть дом, и семейство, и книги, и, может, запас сухого вина. А Женя тут же рядом с ним взъерошенный, в телогрейке, как птица: где сядет, там и дом ему. Оба они хорошие люди, хотя неприкаянный Женька мне вроде бы чем-то ближе.

Идем сейчас в кильватер «Бравому». Льдов нет, все спокойно. Штаб проводки передал, чтобы шли на соединение с «Лениным», не заходя на Тыртов. «Ленин» уже где-то недалеко, и у нас, конечно, только и разговоров, что об атомоходе. Те, кто участвовал в позапрошлогоднем перегоне, вспоминают, как атомоход во главе других ледоколов протащил тогда через лед сорок наших судов.

— А все же, Илларионыч, зачем нужно, чтоб атомный? — спрашивает Женя.

— Чтоб автономность плавания — говорит Илларионыч, расхаживая по рубке, как институтский профессор по аудитории. — Ну и, конечно, мощность. Ледоколу средней мощности нужно семьдесят тонн топлива в сутки. Значит, заходи бункероваться каждый месяц, а то и чаще. И уж если застрянешь без топлива вдали от порта, пиши пропало. А тут ведь порты редко во льдах: вот от Диксона до Тикси почти две тысячи, а там еще Амбарчик и Певек, и уж тогда до самого Провидения. А этот самый атомоход ходит уже третью навигацию все на том же топливе, и никто ему не нужен. Ходит на станцию Северный полюс-10, на Восток ходит через льды. Вот что такое автономность…

Спать мне после вахты пришлось совсем мало. Разбудил Максимка, молоденький красноярский матрос, которого прозвали так за черноту:

— Вставай. Побежали на нос. Швартоваться будем к «Ленину».

Хлопнув хрупкой дверью (полетят эти наши двери в первую же навигацию), я выбегаю на палубу. Вот он, атомоход, огромный, толстобокий; надстройка у него многоэтажная, грот-мачта как великан с расставленными ногами, а на верхней палубе — вертолет, нет, даже два вертолета. И он смотрит всеми своими иллюминаторами на нашу самоходку, как гора, которая родила мышь и вот теперь очень удивляется, откуда такая малявка. А ребята на наших 300-сильных и 1000-сильных суденышках задирают голову, глядя на эту громадину, стоящую тут, у края холодного моря, с полным сознанием свой силы, равной сорока четырем тысячам лошадиных сил. Это совсем другой мир, непостижимый, атомный… А потом вдруг все стало постижимым и даже близким, как будто это был не атомоход, а простой теплоход или, может быть, даже пароход. Наш капитан приказал дать атомоходу бросательный конец, и на «Ленине» подошли к борту такие же, как у нас, двадцатилетние русые пареньки. Они приняли у нас конец и долго возились, закрепляя его на кнехтах. А в бесчисленные иллюминаторы, несмотря на ранний час, высовывались при этом русые, черные и рыжие головы. И парни с откровенным любопытством разглядывали нас, потому что мы были незнакомые люди, а в таком «автономном» плавании видишь все время одних знакомых. В общем мы пришвартовались, и не успел еще никто из начальства опомниться, как мы подали трап и первыми перебежали на борт «Ленина»…

А потом оказалось, что нашему «Смоленску» выпало идти на буксире как раз за атомоходом. За нами втугую шли такая же самоходка, как наша, — «Дивногорск» и два тюменских танкера. А спасатели «Бравый» и «Афанасьев» взяли на буксир одесскую самоходку, рыбацкие ПТС и СЧС. «Ленин» потащил нас осторожненько, не спеша, в четверть силы…

Проходим острова Комсомольской Правды. Лед разреженный. Кое-где разводья затянуло корочкой молодого льда, это «молодик». После мыса Челюскин повернули к югу. Прошла за бортом самая северная точка материка.

В половине пятого над нами появляется самолет. Схватив багор, я бегу на палубу — вдруг придется ловить вымпел: вот он спускается, красный, на веревочке. В пенале карта ледовой разведки. Но ловить мне не пришлось: молодцы летчики, угодили точно на мостик «Ленину».

В восемь вечера я сменяюсь. Почистившись немного, целой оравой перелезаем на атомоход. Неудобно все же по их коврам и цветному линолеуму сапогами-то…

В столовой у них кино: выменяли себе на «Афанасьеве» «Фому Гордеева». Сидя в темной столовой атомохода, иногда ощущаешь, как содрогается корпус судна: это ледокол разбивает перемычки льда. Как-то там приходится нашим самоходкам и особенно танкерам: вон на атомоходе уж какой мощный «ледовый пояс», и то, говорят, гнется, а на наших танкерах обшивочка совсем тоненькая. После очередного толчка я окончательно убеждаюсь, что эта ледовая механика меня нынче интересует больше, чем искусство Марка Семеновича Донского. Деликатно шаркая сапогами, выхожу в коридор.

Здесь ко мне подходит мужчина, невысокий, круглолицый, в белом чепчике. Дружелюбно заглядывает в лицо.

— Новенький? А, с перегонного… Будем знакомы — Алексей. Я здесь электриком. Раньше на «Литке» плавал, а теперь вот тут, в ПЭЖ. Ты ПЭЖ-то видел?

Я не знаю, что за ПЭЖ, но на всякий случай говорю, что не видел.

— А можно?

— Факт. Пошли.

Так я попал в ПЭЖ, пост энергетики и живучести, — в самое сердце атомохода. Здесь светят лампы дневного света и работают какие-то молодые парни в белых и синих халатах, как в нормальном московском НИИ. Вот этого с залысинами как зовут? Этого? Олег Гегелов. Я его определенно где-то встречал, может, в МВТУ, может, на улице Горького, где-нибудь в кафе «Арктика».

От самого входа по стенам тянутся какие-то стойки с кнопками и лампочками, пульты, экран телевизора, огоньки, рычажки — весь антураж для научно-фантастического романа; вот примерно в такой обстановке кровожадный посланец фирмы должен вцепиться в горло молодому инженеру Сергею… Но все тихо-мирно. После пароходного века «Ермака» здесь совсем другой, атомный век. Дежурный инженер вводит меня «в курс».

— У нас три реактора. Там урановые стержни. Небольшой запас урана-235. Вот и все наше топливо. Плаваем на нем уже третью навигацию.

Уран-235 вызывает у меня всякие малоприятные мысли.

— Опасно?

— Ну существует надежная аварийная защита. Реактор вот за этой стенкой, но сама стеночка — тоже дай бог: сталь, бетон, вода. Атомный взрыв теоретически невозможен. А от теплового тоже есть защита. Вот эта красная — аварийная кнопка: выводим стержни в активную зону и сразу глушим процесс. А потом за полчаса можно горячие стержни снова пустить…

— Вот многие говорят, вредно.

— Вредность в пределах нормы. Как на вредном производстве. Нам же платят за вредность, как, скажем, в горячих цехах. Есть допустимая доза радиации. Носишь карандашик в кармане и сдаешь его дозиметристу. Среднюю норму радиации не превышаем. Остальное — как видишь…

Потом ребята расспрашивают про наш перегон. Гегелов восхищенно цокает языком:

— Эх, столько портов — и Волгоград, и Феодосия, и Ростов. А опасное дело?

Я отрицательно качаю головой: «Чего там…» Но даю понять, что это вам не атомоход, где можно в узконосых мокасах всю полярную зиму ходить. Ты вот на нашей «лайбе» по льду поползай.

Когда я выхожу из ПЭЖ, на атомоходе спят. Все, кроме вахты. В коридорах пусто. В столовой на стульях — джазовые инструменты. Полусвет музыкального салона. Линолеум отливает мрамором. На шахматном столике — отложенная партия.

А корпус ледокола гудит. «Ленин» ломает льды, и трофеи его битвы, смыкаясь за кормой, лупят в бока наших самоходок и танкеров…

С утра опять подморозило. На леерах иней, длин-ный-длинный…

Прилетел вертолет, привез почту. Мы сидели на солнечной палубе «Ленина». Там их матросы опять что-то подкрашивали, подмазывали — наводили блеск.

Они все мечтают о стоянке в Диксоне. Очень уж они в этом автономном плавании скучают по портам. Коля, симпатичный такой паренек из Проскурова, сказал мне:

— Вот в Диксоне заживем! Там чудачек навалом!

Чуть не сорвалось у меня с языка, что там, мол, тоже пустовато в Диксоне, а потом думаю, зачем? Так скорее время идет: сперва ждешь Диксона, потом — Мурманска, а потом — отпуска.

Льды становятся все плотнее. Плотность льда тоже измеряют в баллах: так вот сегодня уже десять баллов. Льды трутся о корпус самоходки, и звук от этого какой-то садняще-скобяной. И вода журчит среди битых льдин, противно напоминая о былых пробоинах.

По радио передали, что на последнем нашем танкере пробоина в районе грузовой марки. Второй танкер тоже получил повреждения. Там все мои южные друзья. Вот им сейчас достается: у них воды уже чуть не на два метра в трюме.

Дела наши не особенно хороши. Началось сжатие льдов. Атомоход пробивает канал, а он тут же заплывает льдами. И льды бьют наши «каруцы», как называет их один измаильский моторист. Слушали по радио разговор Клименченко с капитанами танкеров (рулевая у нас теперь радиофицирована, а все суда на одной волне с флагманом работают). На последнем танкере ребята приспособили для аварийных работ помпы, которые стоят у них для приемки топлива, и почти откачали воду. Теперь будут ставить цементные ящики. На втором танкере тоже заделывают свищи.

— Подбивайте клинья. Откачивайте воду. Молодцы, молодцы! — это их Клименченко все время подбадривает.

«Ленин» и так шел осторожно, а теперь пришлось свести скорость до минимума.

Идем в районе бухты Марии Прончищевой. Все чаще попадаются моржи — огромные, неподвижные, ленивые. При подходе «Ленина» некоторые из них неторопливо слезают в воду и плывут. Это самые нервные. Остальные и ухом не ведут. На льдах после них остаются треугольные проталины.

«Там же добывают клыки от рыбы, называемой морж», — писал еще в XVI веке Ричард Ченслер. Неповоротливость и домоседство дорого обошлись моржам: в Баренцевом их перебили совсем, а в Карском осталось мало, и охота на них запрещена. Нам привелось видеть и тюленей. В общем в этом «арктическом кольце жизни» Арктика обитаема. Недаром же американский исследователь В. Стефенсон, живший во время больших переходов только за счет местных ресурсов, называл Арктику «гостеприимной». Впрочем, мне это слово никогда бы на ум не пришло: холод, мрак, и мы опять еле-еле ползем через сплоченные льды.

То и дело туман накрывает все вокруг, и тогда не видно даже соседних судов. И только «Ленин» сияет в своем электрическом ореоле. Без него бы нам сейчас туго пришлось.

Около восьми мы вышли на аврал — перетягивали буксир на корму на случай шторма.

Потом старпом Иван Илларионович велел драить спардек. Кому он нужен в тумане и мраке, этот обледенелый спардек? Драил, пел нездешние песни: «Море Черное, точно чаша с вином…» Когда мы со старпомом прощались, он мне признался, что приборка и правда на этот раз была культурно-воспитательная. Просто, говорит, решил посмотреть, как справляешься.

Погода отвратная — изморось, туман. А парни на танкерах все «сражаются».

1 сентября — «первый день календаря». Где-то там дети пошли в школу — в Москве, в Архангельске. Даже не верится, что на свете есть города…

«Ленин» стоит. Дальше идти опасаются, чтобы не изуродовать наши танкеры и самоходки. Лед теперь сплоченный. Ждем на подмогу «Ленинград» и «Красина». «Капитана Афанасьева», который давно уже вернулся на запад, штаб проводки тоже посылает нам на помощь.

Ледоколы и спасатель подходят под вечер. «Ленинград» — красивое судно финской постройки, похож на «Ленина», только поменьше. «Красин» — толстобокий, с двумя высоченными трубами легендарный старичок, чуть моложе «Ермака», года на два. Когда-то он назывался «Святогор» и еще в 1928 году прославился тем, что снял со льда участников экспедиции Нобиле. А около тридцати лет назад «Красин» провел в Тикси караван транспортных судов, доставивших туда груз. Тогда было много шуму, и «Красин» доказал, что обычные морские транспорты могут проходить здесь в сопровождении ледокола. Что ж, теперь «Красин» должен отвести в Тикси караван обычных речных судов, и даже шума большого не поднимется, потому что экспедиция Наянова уже в который раз повторяет свой смелый эксперимент.

Караван перестраивается. «Ленин» уходит вперед. Он будет производить разведку и прокладывать канал. За ним — «Ленинград», «Красин» и на буксире у «Красина» наши «Смоленск», «Дивногорск» и один танкер. Дальше — «Капитан Афанасьев», «Бравый» с одесской самоходкой на буксире. Мы — за «Красиным». Начали движение. Обстановка тяжелая — лед плотный. Идем еле-еле.

Мы пришвартовались втугую к «Красину», лазить туда легко. Ребята снарядили меня к их старпому, просить кино. Хорошие люди на «Красине»: отыскали механика, он у них по совместительству, но не пожалел своего отдыха после вахты, устроили для нас киносеанс в своей кают-компании. Смотрели мы «Девять дней одного года». Красинцы почему-то ругали картину, а нашим всем понравилось. Долго потом вспоминали и Смоктуновского, и Баталова, и Таню Лаврову.

— Вот закончу перегон, — сказал Женька, — поеду к той Тане свататься. Поехали?

— Как же, — сказал я, — ждет она нас с тобой.

— Ну и ладно, — сказал Женька. — Повеселимся в Москве. А что денег останется, подарков куплю в Ростов дальним родичам. А потом займу у них на дорогу и опять, как был, на зимовку.

Мгновенно Женька расправляется с немалым своим перегонщицким доходом…

Идти становится все труднее. Скорость упала уже до двух миль, пешком быстрее дойдешь. С соседнего танкера сообщили, что там от ударов льда погнулись рулевые тяги, теперь они не смогут двигаться самостоятельно. Идем с еще большей осторожностью.

Я заступил на вахту в четыре часа утра. Льды мощные, старые, грязные. Ползем еле-еле. «Красин» словно бы стоит на месте и только вздрагивает, а по бокам его, из труб охлаждения, льется вода. Льды смыкаются и за «Лениным», и за «Ленинградом», и за «Красиным», нещадно лупят наши самоходки. Это вот и есть десятибалльный лед. Каждую минуту можно ждать беды.

Капитан то и дело посылает меня в трюм: «Проверьте водотечность!»

К концу вахты мы еле волочим ноги. В нашем обширном трюме гул и грохот. Точно нажимают на дно корыта, и оно с грохотом прогибается. А порой кажется, что там, с той стороны, лупят кувалдами по корпусу. Но в трюме пока сухо. Держится самоходочка. Пробираюсь обратно к люку. Поскорее отсюда выбраться. Вдруг с отчаянным скрежетом льды сжимают корпус самоходки. Затирают. Какое-то словечко нездешнее, из другого быта, помельче.

Утром «Ленин» и «Ленинград» уходят на запад. У них много работы. Атомоход за эту навигацию уже больше полсотни судов провел, а ему еще, кажется, на станцию «Северный полюс» идти — на СП-10.

Пока ледовая обстановка тяжелая. Вахту стоим теперь по двое, проверяем трюм. При такой вахте не разоспишься, всего четыре часа остается. Снова и снова лезем с Максимкой в трюм, стучим по железным бокам самоходки, проверяя днище на водотечность. Красноярская самоходка держится молодцом, даром что неказистая. Держись, держись…

Ночью мы наконец вышли на чистую воду. Проскочили!

Я как раз стоял на руле, когда кончился лед. Чистая вода… Идем к Оленекской протоке: наши еще в 1959 году провели суда этим самым западным рукавом Лены — Оленекской протокой. Здесь, кажется, мы должны идти и в этом году. В пять часов утра перевели стрелки часов еще на час, стало шесть. Мне крупно повезло: вахта моя сократилась на час. И лед кончился, сплошные удачи. А в Москве сейчас полночь. Там еще не ложились спать. Ох, и далеко же Москва!

Мы гуляем по Тикси. Ленские суда ушли на Лену: ледовая проводка закончена. Ребята уже привыкли, а мне сегодня нет-нет да подумается, что здорово это все же: речные суда пролезли сквозь десятибалльный лед. Значит, не зря там корпели над картами в этом штабе проводки, не зря летали над ледяным полем самолеты и мощные ледоколы ломали перемычки. И не зря доброе столетие сотни смельчаков боролись со штормами и мерзли во льдах, осваивая Северный морской путь…

Мы с Маркиным гуляем по деревянному, похожему на Диксон Тикси.

— Зайдем-ка в райком, — говорит Маркин, — тут у меня приятель есть, один якут, товарищ Тен.

Тен — худенький, в аккуратном синем пиджачке с пединститутским значком.

— А, Маркин, старый друг, — говорит он. — Что пригнал?

— Что пригнал? — вторит гость Тена, приземистый, смуглый, рябой якут в синем флотском кителе. — Что пригнал, Маркин?

Это старый ленский капитан Дьячков.

— Ну-ка, опиши им «Смоленск», — говорит мне Маркин.

Я рассказываю о мощных машинах, об огромном трюме и об испытанной прочности днища наших самоходок.

— Ай, хорошо, — говорит Дьячков, — то, что нужно, пригнал.

Приятно все-таки, что мы пригнали им то, что нужно.

Тен разворачивает карту:

— Я теперь отдел строительства, знаешь? Смотри, какое строительство в Якутии: тут, тут, тут. И тут… Транспорт нам очень нужен. Ой выручил, друг Маркин.

— Мы-то вас всегда выручаем, — говорит Маркин. — Не то что вы.

— Мы? А что мы? — горячится Тен.

— Что мы. Что мы… У нас вон успешная проводка, а у вас в Тикси — сухой закон…

Все смеются.

Я смотрю в окно. Сопки серовато-белые, уже заснеженные. Слева, в затоне, — рыжее болото бревен, а прямо, в бухте, на серой глади — наши суда. Ох, и далеко отсюда Москва.

— Далеко? — говорит Наянов, — ничуть не далеко. Проводку мы кончили. Если в Ленском пароходстве работать не хочешь, лети в Москву — завтра, послезавтра и лети…

Заметив, как меняется выражение моего лица, Наянов смеется:

— Ну понял, понял. На первый раз, значит, и пяти месяцев плавания хватило. Ладно, можешь сегодня лететь.

Все понимает, недаром же он «папа»…

Аэровокзал в Тикси захудалый. Зато на поле — роскошь: огромные ИЛ-18 с синенькими значками — аэрофлотские и с красными — полярной авиации. А пассажиры! Откуда здесь только нет пассажиров. И в каких портах они только не сидели, бедолаги, в ожидании летной погоды. Теперь уж скоро полетим. Все что-то возбужденно говорят, скоро посадка. И вдруг смолкают: прошла загорелая девушка с полной сеткой помидоров. Есть же где-то загорелые девушки. И помидоры тоже. Разговоры звучат еще громче: посадка, летим в Москву.

Стюардесса представляет нам командира лайнера:

— Известный полярный летчик Петров.

Это красивый краснолицый мужчина с немножко надменным лицом.

Интересно, это тот самый знаменитый Петров, который обеспечивал нашу проводку в шестидесятом? А может, и не тот; здесь на Севере столько знаменитых. Здесь чуть не каждая проводка, чуть не каждый полет — приключение. Внизу под нами какие-то замерзшие реки, тундра, щеточки мелколесья.

Хатанга просит, чтобы мы сели: нужно забрать пассажиров. Идем на посадку.

В аэропорту Хатанги я вижу знакомые лица: ба, да это ребята с «пэтээски». Ну да, они ж ее для хатангских рыбаков гнали. Вон их симпатичный старпом в красном свитере — Юра Галицкий, а вон и бородатый «маркони». Юра говорит, что рыбаки были им очень благодарны за судно и приняли их исключительно гостеприимно. Ой как гостеприимно! Следы рыбацкого гостеприимства ощутимы даже на расстоянии. Ага, Петров тоже учуял.

— Стоп! — говорит он. — Все понимаю. Но возьму только самых стойких. Остальные — следующим рейсом. Все. Желаю успеха.

Юра прошел тест, он летит с нами.

А прав был Федор Васильевич. Москва совсем не далеко. Считанные часы — и мы идем на посадку. Шереметьева не видно — туман. Ничего, Петров посадит по приборам.

Вот и Шереметьево, кусочек Москвы. А людей-то сколько! И цветы еще цветут. Даже странно, сколько здесь девушек. «Чудачек навалом», — сказал бы Колька с «Ленина». Как вы там сейчас, ребята? Среди льдов?

…Всю зиму я получал письма от ребят. Веселые и смешные, грустные и радостные. Алик тоже поступил заочно учиться, в речной институт: на зимовке времени для занятий много. Капитан сдавал экзамены в Херсонском пединституте, стармех Толя — в мореходке. Толя прислал мне как-то раз контрольную по английскому, текст про какие-то дизели, в котором он не смог свести концы с концами. И я словно снова услышал Толин голос: «Тебе это как слону груша, так что переведи». Дима подробно написал про стоянку в Печоре, про свои экзамены и про свою «чудачку». Потом ребята написали, что умер на караване Киященко, совсем молодой капитан, тот, что шел главным на «ракетах», — окончательно «отказала машинка»… Все звали снова в плавание, и все-таки то, что произошло со мною весной, было для меня почти неожиданным.

Весной я зашел в перегонную контору: ребята из моей прежней редакции просили узнать, нельзя ли им побывать в плавании.

— А сам-то что? — спросил Федор Васильевич. — Твой межнавигационный отпуск кончается.

У меня были совсем другие планы. Но тут я подумал, что увижу и Кузьму, и Диму, и Евгения Семеновича, и Алика, и Женьку, что будет суета отхода и волнение новизны, и будем стоять на концах, и «уродоваться», и «травить» на крышке трюма, и ходить на берег, все вместе. Я подумал, что сейчас, наверно, половодьем затопило низкий дунайский берег, заполнило до краев вилковские «ерики», над которыми мечется неистовое верещанье лягушек и лениво плывет аромат цветущих яблонь, вишен, айвы. И мои друзья-перегонщики кимарят в ожидании судов на прогретых весенним солнцем скамейках измаильских скверов. А на черноморских, еще безлюдных пляжах расправляют измятые полотняные крылышки одинокие грибки и тенты. И над Доном, над Волгой дует томительный, пахнущий землей, талым снегом и прошлогодними травами ветер, от которого чуть ломит в висках и кружится голова. Весна! Весна! А дальше, на Севере, вырываются из сумрачных лесов ледяные ручьи и таежные реки, и шумят, и сверкают на солнце, и прорывают снежные запруды, и заворачивают сонную Сухону вспять, к Ку венскому озеру. Я подумал…

— Ну? — спросил Федор Васильевич. — Тебя писать?

— Конечно, — сказал я торопливо. — Конечно. Когда отправляться, в апреле?