Под ред. М. Л. ЛОЗИНСКОГО

Гип. Торговой Палаты. Ленинград, Полтавская, 12.

Ленинградский Гублит № 14622. Тираж 15000 эка.

— Разумеется, мордобой у нас, моряков, не редкость, — сказал вахтенный, призадумавшись. — Команда называет это мордобоем, а офицеры дисциплиной, разные названия, но суть одна и та же. По своему, это не плохо. Это переходит от одного к другому. На судне у всякого, большей частью, есть кого лупить, кроме, может быть, юнги; ему приходится хуже всего, — впрочем, и ему случается иной раз изловить корабельного кота.

Старшие офицеры, те — еще хуже, чем капитаны. Во-первых, они знают, что они не капитаны, и это одно способно привести их в дурное настроение, особенно, если они получили диплом уже несколько лет тому назад, и для них все еще нет вакансии.

Я помню, — давненько это было, — мы стояли тогда в Калькутте на «Чибисе» — славном суденышке, лучшего не сыскать, — и у нас служил один штурман, просто позор для своего сословия. Грязный, грубый драгун, любивший обзывать матросов такими именами, которых они и не понимали и которых бесполезно было бы искать в словаре.

Был у нас на судне один паренек, Билль Казенс, и он-то привлекал к себе особое внимание штурмана. Билль имел несчастье быть рыжим, и манера, с которой штурман кричал ему об этом в лицо, была оскорбительна. К счастью для нас, капитан был человек весьма приличный, так что штурман мог расходиться во-всю только в его отсутствие.

Мы сидели раз на баке за послеобеденным чаем, как вдруг входит Билль Казенс, и мы сразу поняли, что у него была стычка со штурманом. У него все внутри кипело, но он сидел некоторое время, сдерживаясь. Наконец, его прорвало.

— Вот ужо я ему покажу, запомните мои слова.

— Не дурите, Билль, — сказал Джо Смит.

— Только бы мне поставить ему фонарь, — сказал Билль, с трудом переводя дух. — Хороший, настоящий фонарь. Хотелось бы мне повстречаться с ним один на один на десять минут, чтобы никто не смотрел на нашу честную игру. Но, конечно, если я его отлуплю, это бунт.

— Вы все равно не смогли бы сделать этого, Билль, — сказал опять Джо Смит.

— Он разгуливает по городу, точно улицы принадлежат ему, — заметил Тед Лилль. Все мы довольствуемся тем, что сталкиваем негров с дороги, а он поднимает кулак и бьет их, когда они еще в двух шагах от него.

— Почему они ему не отвечаю!? — сказал Билль. — Хотел бы я быть на их месте.

Джо Смит хрюкнул.

— Ну, за чем же дело стало?

— За тем, что я не негр, — сказал Билль.

— Но вы можете стать негром, — сказал Джо совершенно серьезно. — Выкрасьте лицо, руки и ноги, оденьтесь в их бумажное тряпье, потом идите на берег и повстречайтесь с ним на дороге.

— Если вы согласны, то и я с вами, — сказал парень по имени Боб Пеллин.

Ну, ладно, они переговорили обо всем, и потом Джо, который, повидимому, очень заинтересовался этим делом, пошел на берег и достал для них тряпье. Платье было узко для Билля, так как индусы не очень-то толсты, но Джо сказал, что если он не будет нагибаться, то все будет в порядке, а Пеллин, сам маленький человечек, сказал, что платье первого сорта.

Когда они переоделись, перед ними встал вопрос о красках: уголь слишком царапался, а чернила Биллю не нравились. Тогда Тед Хилль обжег пробку и ткнул ею Биллю в нос прежде, чем она остыла, и Биллю это не понравилось.

— Знаете, — сказал стюард [1], — вам, повидимому, ничем не угодить, Билль; по моему, вы увиливаете.

— Вы лжете, — сказал Билль.

— Ладно, у меня в банке есть такая краска, что вас всех нельзя будет отличить от вареного индуса, — сказал стюард; — и если вы заткнете свою проклятую глотку, я сам выкрашу вас.

Ну, Билль, приятно был польщен, так как стюард был человек высокого полета и в своем роде артист; Билль уселся и позволил ему расписывать себя краской из банки, после чего превратился в настоящего полированного индуса. Потом разрисовали и Боба Пеллина, и когда они надели свои тюрбаны, то стали совершенно неузнаваемы.

— Немного жестко, — заметил Билль, разевая рот.

— Это ничего, — сказал стюард; — вы были бы не вы, если бы не ворчали, Билль.

— Смотрите, не жалейте его, — сказал Джо. — Вас двое, и если только вы оправдаете надежды, то штурману придется поваляться на койке в это плавание.

— Пусть начнет штурман, — сказал Тед Хилль. — Он, наверное, нападет на вас, если вы только встретитесь ему на дороге. Боже, как я хотел бы видеть его лицо, когда вы разделаете его.

Ну вот они вдвоем сошли на берег, когда стемнело, напутствуемые всей командой, а мы, оставшиеся, сидели на баке и гадали о том, каково-то придется штурману. Он, несомненно, пошел на берег, потому что Тед Хилль видел его уходящим и с особым удовольствием заметил, что он тщательно принарядился.

Было, должно быть, около одиннадцати. Я сидел со Смитом слева от камбуза, как вдруг мы услыхали шум, приближавшийся к судну. Это возвращался штурман. Он был без шляпы; одно ухо повязано галстуком, а рубашка и воротник в лохмотьях. Второй и третий офицеры выбежали ему навстречу, чтобы узнать, что случилось, и, пенса он разговаривал с ними, наверх поднялся капитан.

— Вы не станете меня уверять, мистер Фингалл, — сказал с удивлением капитан, — что вас так отколотили кроткие и смирные индусы?

— Индусы, сэр? — рявкнул штурман. — Разумеется, нет, сэр. На меня напали пятеро германских матросов. И я поколотил их всех.

— Рад слышать это, — сказал капитан; а второй и третий помощники похлопали штурмана по плечу, совершенно так, как вы похлопываете незнакомую вам собаку.

— Здоровые парни, — сказал он, — и задали же они мне работу. Взгляните на мой глаз!

Второй офицер чиркнул спичкой и взглянул, — вид был очаровательный.

— Надеюсь, вы донесли об этом полиции? — спросил капитан.

— Нет, сэр, — сказал штурман, держась рукой за голову. — Я не желал никакой полицейской защиты. Пятеро — это не малое количество, но я разогнал их и не думаю, чтобы они решились опять иметь дело с британским офицером.

— Вы бы лучше легли, — сказал второй, — ведя его под руку.

Штурман проковылял за ним, как только палуба очистилась; мы сели в кружок и пытались объяснить, каким образом Билль Казенс и Боб превратились в пятерых германских матросов.

— Штурман хвастает, — сказал стюард. — Ему стыдно, что его поколотили индусы.

Мы думали, что это так и есть, но нам пришлось ждать еще почти целый час прежде, чем те двое вернулись и принесли разгадку. Их возвращение было непохоже на возвращение штурмана. Они старались не шуметь, и мы узнали об их приходе только когда увидели голую черную ногу, скользившую по баковому трапу, осторожно ощипывая каждую ступеньку.

Это был Боб. Он спустился, не говоря ни слова, и тогда мы увидели, что он держит другую черную ногу и направляет ее, куда надо. То был Билль. Из всех безобразных, хромоногих негров, которых вам приходилось видеть, Билль был страшнее всех, когда он сполз вниз. Он сидел на ящике, съежившись, и держался за свою раздувшуюся голову. Боб подошел и сел рядом с ним, и так они сидели, буквально, точно две восковые куклы, а не живые люди.

— Ну, Билль, вы сделали свое дело, — сказал Джо, подождав довольно долгое время. — Расскажите нам все по порядку.

— Нечего рассказывать, — сказал Билль весьма угрюмо. — Мы его поколотили.

— И он нас похлопал, — сказал Боб со стоном. — У меня все болит, а что до моих ног…

— Что с ними? — спросил Джо.

— Отдавлены, — сказал Боб кратко. — Да не раз, а двенадцать раз! Я никогда в жизни ничего подобного не видел. Он дрался, как чорт. Я думал, он убьет Билля.

— Лучше бы он убил меня, — сказал Билль со стоном; — мое лицо избито и рассечено вдрызг. До него нельзя дотронуться.

— Вы хотите сказать, что вы вдвоем не могли с ним справиться? — поразился Джо.

— Я хочу сказать, что нам досталось, — сказал Билль. Мы сошлись с ним вплотную в первой схватке, и наши ноги были отдавлены. Потом это было вроде сражения с ветряной мельницей, с молотами вместо крыльев.

Он застонал и повернулся на койке, а когда мы начали задавать ему другие вопросы, он выругал нас…

Они оба были разделаны под орех, и под конец заснули, в чем были, даже не подумав смыть с себя краску и раздеться.

Я был разбужен довольно рано по утру звуками чьих-то голосов и плеском воды. Это длилось довольно долго; наконец, я высунулся с койки и увидел Билля, который нагнулся над ведром и мылся, рассыпаясь нецензурными словами.

— В чем дело, Билль? — спросил Джо, зевая и поднимаясь на постели.

— У меня так болит кожа, что я едва могу дотронуться до нее, — сказал Билль, наклоняясь и полоща свое лицо. — Все сошло?

— Сошло? — переспросил Джо; — конечно, нет. Почему вы не хотите намылить?

— Намылить? — закричал Билль, как сумасшедший; — да я извел больше мыла, чем обыкновенно за шесть месяцев.

— Нехорошо, — сказал Джо, — мойтесь, как следует.

Билль положил осторожно мыло, подошел к нему и начал говорить о всех тех страшных вещах, которые он с ним сделает, когда опять почувствует себя в силах. Тут и Боб Пеллин слез с койки и стал проделывать эксперименты со своим лицом. Он и Билль то мылись, то отводили друг друга к свету и пытались проверить, сходит ли краска, пока им не стало тошно. Тогда Билль, ударив ногой, опрокинул ведро и в неистовстве принялся бегать взад и вперед по баку.

— Стюард выкрасил их, — сказал чей-то голос, — пусть он и смоет.

Вы не можете себе представить, каких трудов стоило разбудить этого молодца. Он еще не совсем проснулся, когда его стащили с койки, посадили против двух бедных чернокожих и велели ему сделать их опять белыми.

— Не думаю, чтобы нашлось какое-нибудь средство свести краску, — сказал он наконец. — Насчет этого я все перезабыл.

— Вы хотите сказать, — заорал Билль, — что мы останемся черными до конца жизни?

— Разумеется, нет, — возразил стюард с негодованием, — со временем это сойдет; если бриться каждый день, то это, я думаю, поможет.

— Я сейчас достану свою бритву, — произнес Билль страшным голосом, — не пускайте его, Боб. Я отрежу ему голову.

Он, в самом деле пошел, и достал бритву; но тут, разумеется, мы все повскакали с коек, бросились между ними и напрямик заявили им, что этому не бывать. Потом мы усадили их и начали пробовать все средства, которые только могли придумать, от коровьего и льняного масла до холодной чайной травы вместо припарки, но все это только делало их кожу еще более блестящей.

— Это не годится, я вам говорю, — сказал Тиммерман. — Это самая прочная краска, какую я знаю. Если бы я сказал вам, сколько этой краски в банке, вы бы не поверили.

— Ладно, — сказал Билль дрожащим голосом; — вы сделали это, чтобы мы побили штурмана. То, что получили мы, получите и вы.

— Не думаю, чтобы азотно-кислая ртуть могла вытравить ее, — сказал стюард, вставай, — по попробуем.

Он пошел и принес банку, отлил из нее немного на тряпочку и велел Биллю обтереть ею лицо. Билль обтер, и в то же мгновение бросился с воем, погрузил свое лицо в рубашку, которую Симмонс нес в то время, и принялся вытирать ею лицо. Потом он оставил взволнованного Симмонса, отпихнул другого парня от ведра, окунул в него лицо и принялся брыкаться и беситься, как сумасшедший. В заключение, он вскочил на свою койку и, зарывшись лицом в платья, извивался и стонал, словно помирать собрался.

— Не натирайтесь ею, Боб, — выговорил он, наконец.

— Да, это неприятно, — сказал Боб. — Хорошо, что вы первый попробовали ее, Билль.

— А пробовали они пемзу? — спросил чей-то голос с койки.

— Нет, не пробовали, — отгрызнулся Боб, — и, заметьте, и не собираются пробовать.

Оба они были в таком расстройстве, что мы прекратили этот разговор на время завтрака. Но нельзя было дольше игнорировать угрожающего положения дела. Сперва один сделал намек, потом другой, шопот становился все громче и громче, пока Билль не обернулся с неудовольствием и не попросил прекратить разговор с набитым ртом, а сказать ясно, по-английски, что у нас на уме.

— Видите ли, какое дело, Билль, — начал Джо как можно мягче. — Как только штурман вас увидит, беда будет для всех нас.

— Для всех нас, — повторил Билль, кивая.

— Между тем как, — продолжал Джо, ища глазами общей поддержки, — если бы мы сделали маленький сбор для вас, и вы нашли бы удобным дезертировать…

— Слушайте, слушайте, — раздался целый хор голосов. — Браво, Джо!

— А, дезертировать? — сказал Билль; — ну а куда же мы должны дезертировать?

— Ну, это мы уже предоставляем вам, — отвечал Джо;— на многих судах не хватает рук, и там будут рады подцепить первосортных моряков, как вы с Бобом.

— А как же быть с нашими черными физиономиями? — спросил Билль все тем же враждебно-презрительным тоном.

— Это можно обойти.

— Каким образом? — вскричали Билль и Боб вместе.

— Наймитесь в негры-повара, — сказал Джо, хлопая себя по колену и торжествующе оглядываясь кругом.

Не легкое это дело оказывать людям услугу. Джо был сама искренность, и никто не мог сказать, чтобы это была плохая мысль, но, понятно, мистер Билль Казенс счел себя оскорбленным: я предполагаю, что волнения, пережитые им, отразились на его мозгах. То же самое и с Бобом Неллином. Но всяком случае, это единственное извинение, какое я могу найти для них. Сокращая длинную историю, скажу только, что никому из нас не удалось кончить завтрака: пришлось таки поработать, пока обоих молодцов не загнали в угол и не схватили так, что они не могли и пошевелиться.

— Я никогда не стал бы их красить, — сказал стюард после того, как все было окончено, — если бы я знал, что они поднимут такую возню. Сами же они пожелали краситься.

— Штурман изобьет их до полусмерти, — заметил Тед Хилль.

— Он отправит их в тюрьму, вот что он сделает, — сказал Смит. — Это вещь серьезная, — сойти на берег, напасть на штурмана и побить его.

— Вы все замешаны здесь, — раздался с пола голос Билля. — Я выведу всех на чистую воду. Джо Смит подзадорил нас, стюард выкрасил, а остальные одобрили.

— Джо достал платье для нас, — сказал Боб. — Я знаю и место, откуда он его достал.

Неблагодарность этих людей была такова, что сперва мы решили не обращать на них внимания; но добрые чувства взяли верх, и мы устроили митинг, на котором обсуждали вопрос, что с ними делать. Но при всяком предложении с полу раздавались два голоса, которые во всем находили промахи и ни с чем не хотели соглашаться. Пришлось нам итти на палубу, ничего не решив, кроме одного: мы готовы были клясться, чем угодно, что ни о чем и знать не знаем.

— Единственный совет, который мы вам можем дать, — сказал Джо, оглядываясь на них, — лежите здесь, как можно дольше.

Первый человек, кого мы увидели на палубе, был штурман, и красив же он был! Он повязал бинт на левый глаз и черную повязку на другой. Нос распух, а губа была рассечена; но офицеры столько шумели о нем, что я думаю, он скорее гордился, чем был огорчен своим несчастьем.

— А где остальные двое? — спросил он сейчас же, сверкнув из-под своей черной повязки.

— Должно быть, лежат внизу, сэр, — отвечал Тиммерман, весь дрожа.

— Подите и пришлите их наверх, — приказал штурман Смиту.

— Слушаюсь, — сказал Джо, не трогаясь с места.

— Да идите же, — заорал штурман.

— Они не совсем здоровы сегодня, сэр, — пробормотал Джо.

— Присылайте их наверх, чорт вас побери, — закричал штурман, ковыляя к нему.

Ладно, Джо безнадежно поднимает плечи, идет и кричит вниз, в бак.

— Они идут, сэр, — докладывает он штурману как раз в тот момент, когда капитан выходит из каюты.

Мы все, занятые своим делом, подошли, как можно ближе к ним. Капитан беседовал со штурманом о побоище и говорил нелестные вещи о германцах. Вдруг он вскрикнул и отшатнулся, широко раскрыв глаза. Мы оглянулись и увидели двух арапов, молча направляющихся к нам.

— Боже правый, мистер Фингалл, — воскликнул капитан. — Что это значит?

Никогда ни у кого я не видел такого выражения, как на лице штурмана в эту минуту. Три раза открывал он рот, чтобы заговорить, и закрывал его, не произнося ни слова. Жилы на лбу у него страшно надулись, а щеки побагровели.

— Это волосы Билли Казенеса, — пробормотал капитан. — Это волосы Билли Казенеса. Это Билль Каз…

Боб подошел к нему вместе, с Биллем, тащившимся немного сзади, стал перед ним и скривил рот в некоторое подобие улыбки.

— Не стройте мне таких рож, — завопил капитан. — Что это значит? Что вы сделали с собой?

— Ничего, сэр, — сказал Билль смиренно; — это с нами сделали.

Стюард в это время шел сколотить бочку, которая немного рассохлась; он затрясся, и бросил на Билля взгляд, способный расплавить камень.

— Кто сделал? — спросил капитан.

— Мы сделались жертвами жестокого оскорбления, сэр, — сказал Билль, стараясь избегать взоров штурмана, который не сводил с него глаз.

— И так и думал, — заметил капитан. — И вы также подверглись нападению?

— Точно так, — сказал Билль почтительно; — я и Боб были на берегу. Этой ночью гуляли себе спокойно, как вдруг на нас напали пятеро иностранцев.

— Что? — закричал капитан; а что сказал штурман, этого я не хочу и повторить.

— Мы дрались с ними, пока могли, сэр, — сказал Билль, — потом мы свалились без чувств, а когда пришли к себе, то нас уже разделали, как вы сами видите.

— Что это были за люди? — спросил капитан, приходя в возбуждение.

— Моряки, сэр, — сказал Боб, вступая в разговор. — Голландцы или немцы или что-нибудь в этом роде.

— Был там один высокий с белокурой бородой? — спросил капитан, горячась все больше.

— Да, сэр, — ответил Билль с некоторым удивлением.

— Та же шайка, — сказал капитан. — Та же шайка, которая избила мистера Фингалла, можете быть уверены. Мистер Фингалл, счастье ваше, что и вас не выкрасили негром.

Я думал, что штурман сейчас лопнет. Я не понимаю, как человек может раздуваться так, как раздулся он, не лопаясь.

— Не верю ни одному слову, — сказал он, наконец.

— Почему? — спросил резко капитан.

— Ну, не верю, — повторил штурман голосом, дрожащим от ярости. — У меня есть свои основания.

— Не думаете же вы, что эти бедняги пошли и сами выкрасились для забавы; так, что ли, по нашему? — сказал капитан.

Штурман ничего не ответил.

— … и потом пошли и сами себя избили для довершения шутки? — продолжал капитан саркастически.

Штурман молчал. Он беспомощно смотрел вокруг и видел, как третий офицер обменялся со вторым беглым взглядом, матросы смотрели хитро и весело, и, думаю, в этот момент он ясно понял, что провалился.

Он повернулся и сошел вниз, а капитан прочел нам маленькое поучение о том, чтобы не ввязываться в драку зря, и отпустил обоих матросов, велев им итти вниз и отдохнуть. Он был так ласков с ними во весь переход и проявлял такой интересь к перемене их цвета — с черного на коричневый, со светло-коричневого на лимонный с пятнами, — что штурман ничего не посмел сделать с ними, а прибавил к нашей собственной порции то, что должен был всыпать им.

— Татуировка требует таланта, — сказал уверенно ночной вахтенный. — Для этого нужен талант, как вы сами можете понять. Человек должен знать, что татуировать и как татуировать; здесь нельзя ни стереть, ни исправить. Это талант, и ему нельзя научиться. Я знал человека, который упражнялся в татуировке каждое плавание над каютным юнгой, чтобы научиться этому искусству. Это был медлительный, упорный человек, а что приходилось выслушивать от этих мальчишек, пока он работал, так это прямо невероятно! И все-таки ему пришлось бросить свои попытки лет через пятнадцать, и вместо этого приняться за вязанье крючком.

Есть люди, которые вовсе не желают татуироваться, гордясь своей кожей или по другой причине; и много лет Дик, по прозвищу Имбирь, о котором я вам как-то рассказывал, принадлежал к их числу. Как у большинства рыжих людей, у него была очень белая кожа, которой он весьма гордился; но под конец, из-за несчастной идеи разбогатеть, он сам позволил разукрасить себя.

Дело вышло так. Он, старый Сам Смолл и Питер Рессет были уволены с судна и веселились на берегу. То было счастливое для них время. Как люди некоторым образом предусмотрительные, они наняли комнату на Восточно-Индийской улице и уплатили за месяц вперед. Это выходило дешевле, чем в меблированных комнатах, а кроме того, имело более приятный и респектабельный вид, к чему старый Сам всегда был очень неравно душен.

Они жили на берегу уже около грех недель, когда раз старый Сам и Питер вышли одни, потому что Дик сказал, что не хочет итти с ними. Он наговорил им еще много чего другого: что он хочет испытать, каково лежать в постели, не слыша ни старого толстяка, надрывающего стонами душу, ни другого сожителя, который всю ночь стучит двухпенсовой монеткой о камин и желает знать, почему слуга не идет на его зов.

Дик, после их ухода, спокойно заснул; проснувшись, он отхлебнул воды из кружки — он выпил бы и больше, но кто-то уронил в нее мыло — и задремал опять. Было далеко за полдень, когда он очнулся и увидел, что Сам и Питер стоят возле кровати и глядят на него.

— Где вы были? — спросил Дик, зевая и потягиваясь.

— Дела, — сказал Сам, садясь с важным видом. — Пока вы лежали целый день на спине, я и Питер Рессет обделали маленькое, но тонкое дельце…

— О! — сказал Дик. — А что такое?

Сам кашлянул, а Питер принялся свистать; Дик тот лежал смирно и улыбался в потолок, пока не пришел опять в благодушное настроение.

— Ну, в чем дело? — спросил он наконец.

Сам поглядел на Питера, но Питер затряс головой.

— Нам посчастливилось напасть на маленькое дельце, мне и Питеру, — сказал Сам, наконец, — и я думаю, что при удаче и осторожности мы на верной дороге к богатству. Питер — тот не склонен смотреть на вещи сквозь розовые очки, но и он того же мнения.

— Да, сказал Питер, — но дело не пойдет на лад, если вы будете болтать о нем всякому встречному.

— Мы должны иметь в деле еще одного человека, Питер, — сказал Сам: — и, что самое главное, у него должны быть волосы имбирного цвета. Раз это так, то справедливость требует, чтобы наш старый, дорогой товарищ Дик был приглашен первым.

Не часто Сам проявлял такую трогательную сердечность, и Дик никак не мог понять, в чем дело. С тех пор, как он знал старика, тот всегда был преисполнен планов, как делать деньги, не зарабатывая их. Нелепые то были планы, но чем они были нелепее, тем больше они нравились старому Саму.

— В чем же дело? — спросил снова Дик.

Старый Сам подошел к двери и прикрыл её; потом уселся к нему на кровать и заговорил так тихо, что Дик с трудом мог слышать его.

— Маленький трактир, — сказал он, о качествах его не будем распространиться, и рыжая старуха — хозяйка, вдова. Славная стapyxa, такую каждый был бы рад взять себе в матери.

— В матери? — спросил Дик с изумлением.

— И прелестная девица в баре с голубыми глазами и желтыми волосами, которая должна приходиться кузиной рыжему парню, — сказал Питер Рессет.

— Послушайте, — не выдержал Дик, — скажете ли вы мне на ясном английском языке, что все это значит, или нет?

— Мы были в маленьком трактире, на Кривой улице, я и Питер, — сказал Сам, — и расскажем вам о нем все, если вы обещаете войти с нами в компанию. Его держит старая женщина, единственный сын которой — рыжий сын — отправился в море двадцать три года тому назад, четырнадцати лет от роду, и с тех пор о нем ничего не слыхали. Узнав в нас моряков, она все нам рассказала, что она ждет его и надеется обнять сына, прежде чем умереть.

— Две недели назад ей снился сон, что он вернулся жив и невредим, с рыжими бачками, — сказал Питер.

Дик сел на постель и глядел на них, не говоря ни слова; затем он слез с кровати и, оттолкнув старого Сама, начал одеваться; в заключение, обернулся и спросил Сама, пьян ли он или только помешался.

— Прекрасно, — сказал Сам; — если вы не хотите принять этого предложения, мы найдем кого-нибудь другого, вот и все; нечего обписаться по этому поводу. Вы не единственный рыжий мужчина на свете.

Дик не отвечал ему; он продолжал одеваться, но по временам поглядывал на Сама и усмехался, от чего у Сама вскипала кровь.

— Не над чем смеяться, Дик, — не выдержал, наконец, он; — сын хозяйки должен быть примерно в том же возрасте, что и вы; у него был шрам над левой бровью, как и у вас, хотя я не думаю, чтобы он получил его в драке с парнем в три раза больше его. У него были светлые голубые глаза, небольшой, хорошо очерченный нос и красивый рот.

— Совершенно, как у вас, Дик, — сказал Питер, глядя в окно.

Дик кашлянул и посмотрел задумчиво.

— Все это очень хорошо, товарищи, — сказал он наконец, — но я не нижу, как нам взяться за дело. Я не желаю, чтобы меня засадили за мошенничество.

— Не могут вас засадить, — сказал Сам, — если она вас найдет и признает, как же вас засадят за это? Мы пойдем туда, повидаемся с нею опять и разведаем все, что нужно, особенно на счет татуировки, и потом…

— Татуировка! — воскликнул Дик.

— Это самое главное, — сказал Сам. — У ее мальчика был матрос, пляшущий «волынку» на левой руке, и пара дельфинов на правой. На груди у него было оснащенное судно, а на спине между лопатками — инициалы его имени Ч. Р. С.: Чарльз Роберт Смит.

— Ах, старый дурень, — закричал Дик, подскочив в сердцах, — это меняет все дело. На мне нет никаких знаков.

Старый Сам улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Вот где вы показываете отсутствие сообразительности, Дик, — сказал он ласково. — Почему вы не подумаете прежде, чем говорить? Чего легче, как разукрасить вас?

— Что? — завопил Дик. — Татуировать меня! Пробуравить мою кожу проклятыми синими знаками! Только не меня. Хотел бы я видеть того, кто попытается сделать это, вот и все.

Он вошел в раж и не хотел слушать никаких резонов; как говорил старый Сам, он не мог бы сильнее шуметь, если бы они предложили ему содрать с него живьем кожу; Питер Рессет попытался доказать, что кожа человека создана для татуировки, иначе не было бы и татуировщиков; вроде того, как человеку даны две ноги, чтобы носить штаны. Но все доводы отскакивали от Дика, как от стены горох.

Они принялись обрабатывать его на следующий день, но ничто из того, что Сам и Питер ему гововили, не трогало его, хотя Сам так чувствительно описывал радость бедной вдовы, нашедшей своего сына после стольких лет разлуки, что чуть-чуть не разревелся.

Вечером они пошли опять в тот же трактир, и Дик пожелал итти с ними, говоря, что ему любопытно посмотреть. Сам, который еще питал надежды на него, не хотел об этом и слышать, но под конец было решено, что он не войдет внутрь, а только бросит взгляд через дверь. Они поехали на траме до Старых ворог, и Дику не нравилось, что Сам и Нигер все время шептались между собой и показывали на подходящих рыжих людей по дороге.

Не понравилось ему, когда они разыскали «Голубого Льва», и то, что Сам и Питер вошли в трактир, а его оставили на улице подсматривать в дверь. Хозяйка дружески поздоровалась с ними за руку, а смазливая девченка, повидимому, узнала кучу новостей от Питера. Дик прождал на улице несколько часов; наконец, они вышли, болтая и смеясь, Питер с белой розой, которую дала ему барышня.

Дик многое имел заявить по поводу того, как хорошо заставить его дожидаться столько времени, но Сам сказал, что они навели ценнейшие справки и, чем больше он думает, тем более предприятие кажется ему осуществимым, что они собираются подделать Дику покойной ночи и идут разыскивать одного своего рыжего приятеля по имени Чарли Бэтс.

Но, вместо этого, они зашли втроем в одно заведение и слегка промочили глотки; через некоторое время Дик начал видеть вещи в совершенно ином виде, чем прежде, и далее стыдиться своего эгоизма; он назвал кружку Сама кубком дружбы и все время пил из нее, чтобы показать, что между ними нет места дурным чувствам, хотя Сам уверял его, что их и не было. Потом Сам снова заговорил о татуировке, и Дик объявил, что нужно татуировать всех жителей страны для предупреждения оспы. Он пришел в такое возбуждение по этому поводу, что старый Сам, чтобы успокоить его, должен был обещать, что его татуируют в эту же ночь.

Они втроем возвращались домой, обняв друг друга за шею, но через некоторое время Дик обнаружил, что шея Сама куда-то исчезла. Он остановился и серьезно заявил об этом Питеру. Питер сказал, что он не может принять ответственности за этот факт; ему стоило большого труда довести Дика до дома; он думал уже, что они никогда не дотащатся. Наконец, он уложил его в постель, а потом сел и Заснул в ожидании Сама.

На следующее утро Дик проснулся позже всех, но прежде чем проснуться, стал издавать громкие стоны. В голове было такое ощущение, точно она хотела разорваться, язык был словно кирпич, а грудь так болела, что он едва мог дышать. Тогда, наконец, он открыл глаза и увидел Сама, Питера и маленького человечка с черными усами.

— Веселей, Дик! — сказал Сам ласковым голосом, — дело идет прекрасно.

— У меня голова трещит, — сказал Дик со стоном, — и всю грудь колот булавками и иголками.

— Иголками, — сказал черноусый человек, — я никогда не употреблял булавок; они отравляют кожу.

Дик присел на постели и уставился на него; потом опустил голову и покосился на грудь. Затем он вскочил с кровати и все трое прижали его к полу, чтобы помешать свернуть шею татуировщику, чего ему страшно хотелось. Дику объяснили, что татуировщик мастер своего дела и что это необыкновенное счастье — заполучить такого. Сам напомнил ему то, что он говорил прошлой ночью, и сказал, что Дик должен всю жизнь благодарить его.

— Сколько уже сделано? — спросил, наконец, Дик отчаянным голосом.

Сам сказал ему, и Дик лежал смирно, обзывая татуировщика всеми именами, какие только мог придумать; это заняло некоторое время.

— Не стоит продолжать в этом духе, Дик, — сказал Сам. — Ваша грудь вся пробуравлена теперь, но если вы дадите ему кончить, это будет прекрасная картина.

— Я горжусь этой работой, — сказал татуировщик; — работать на вашей коже все равно, что рисовать по шелку.

Дик сдался, наконец, и велел мастеру продолжать работу; он далее зашел так далеко, что пожелал собственноручно сделать некоторый опыт татуировки на Саме, когда тот отвернулся. Он сделал только один укол, так как игла сломалась, а Сам поднял такой шум, что Дик сказал: молено подумать, что он поранил его.

Потребовалось три дня, чтобы разделать Дика окончательно, и ему было так плохо, что он едва мог двигаться и дышать; все время, пока Дик лежал на одре страданий. Сам и Питер Рессет толклись в «Голубом Льве», увеселяясь и собирая справки. Второй день был всего хуже, благодаря тому, что татуировщик оказался немного навеселе. Водка настраивает разных людей по разному, и, по словам Дика, ее действие на этого молодца выражалось в том, что он пришивал пуговицы вместо того, чтобы татуировать.

Как бы то ни было, Дика, наконец, расписали — грудь, руки и плечи; он почти упал, когда Сам одолжил ему зеркало и предложил полюбоваться на себя. Затем татуировщик натер его какой-то мазью, чтобы сделать кожу по прежнему мягкой, и другой мазью, чтобы рисунки казались старыми.

Сам желал написать договор, но Дик и Питер не хотели и слышать об этом. Они говорили, что такого рода вещи имеют нехороший вид на бумаге, да и не надо, чтобы кто-нибудь другой узнал об этом; сверх того Дик заявил, что он не может сказать, сколько денег он получит от этой операции. Татуировавшись, он стал относиться к предприятию с большой горячностью и, будучи сиротой, насколько ему было известно, почти начал убеждать себя самого, что эта рыжая хозяйка и есть его мать.

Они упражнялись в комнате, заставляя Дика играть свою роль и открывая его слабые места. Сам говорил пискливым голосом, изображая хозяйку, а Питер претендовал на роль хорошенькой девушки.

Они повторяли эту сцену несчетное число раз, и единственная неприятная сторона ее состояла в том, что Питер Рессет визжал всякий раз, как Дик намекал на его грудь, что раздражало его, а когда старый Сам, в качестве хозяйки, предлагал Дику кружку пива, у того текли слюнки.

— Завтра мы пойдем туда в последний раз, — сказал Сам, — мы объявили ей, что на следующий день уезжаем. Разумеется, я и Питер, устроив вашу судьбу, улетучимся, но я надеюсь, что мы снова заглянем через шесть месяцев, и тогда, может быть, хозяйка представит нас вам.

— Тем временем, — сказал Нигер Рессет, — вы не должны забывав, что обязаны посылать нам по почте денежные переводы каждую неделю.

Дик сказал, что он не забудет; они трясли друг другу руки и выпили вместе, а на следующий день после обеда Сам и Нигер нанесли свой прощальный визит «Голубому Льву».

Они вернулись домой довольно рано. Дик был удивлен, увидев их, и сказал нм об этом, по он еще больше удивился, услышав их объяснение.

— Нам вдруг стало не по себе, точто мы делаем что-то дурное, — сказал Сам, усаживаясь со вздохом.

— Даже в дрожь бросило, право, — сказал Питер.

— Что-то дурное? — переспросил Дик, выпучив глаза. — О чем вы говорите?

— Кое-что из слов хозяйки показало нам, что мы поступаем нехорошо, — сказал Сам весьма торжественно; — это озарило нас мгновенно.

— Как молния, — добавил Питер.

— Мы вдруг увидели, как жестоко пытаться обмануть бедную вдову, — сказал Сам сухим голосом; — мы сразу Это увидели.

Дик посмотрел на них сурово и сказал, издеваясь:

— Я полагаю, вы не желаете теперь никаких денежных переводов?

— Нет, — сказали оба, — и Сам и Питер.

— Можете оставить все деньги себе, — сказал Сам; — но если хотите послушаться нашего совета, то бросьте это дело, как мы бросаем: ваш сон будет спокойнее.

— Бросить дело! — кричал Дик, танцуя взад и вперед по комнате, — после этого, как я всего себя татуировал? Вы, должно быть, рехнулись, Сам, не иначе!

— Это нечестная игра против женщины, — сказал старый Сам, — трое сильных мужчин против одной бедной старой женщины; вот что мы чувствуем, Дик.

— Хорошо, я этого не чувствую, — сказал Дик;— вы поступайте по-своему, а я по-своему.

Он убежал в гневе, а на утро был так нелюбезен, что Сам и Питер пошли и нанялись на пароход «Пингвин», который готовился на следующий день к отплытию. Они расстались холодно; Дик бросает на Питера косые взгляды, а Сам сказал, что когда Дик увидит вещи в их истинном свете, ему будет стыдно того, что он говорил. Он добавил, что они с Питером не желают больше встречаться с ним.

Дик чувствовал себя несколько одиноким после их отъезда, но подумал, что лучше пропустить пару деньков прежде, чем итти в сыновья к рыжеволосой хозяйке. Он прождал с неделю и, наконец, будучи не в состоянии ждать, больше, пошел побриться, принарядился и направился к «Голубому Льву».

Было около трех часов, когда он попал туда; маленький трактир был пуст, если не считать двух или трех стариков у входа в погребок. Дик постоял на улице минуты две, чтобы справиться со своею дрожью, потом вошел в бар и постучал о стойку.

— Стакан пива, пожалуйста, мадам, — сказал он старой даме, которая вышла из маленькой гостиной позади бара.

Старая дама нацедила пива и стояла с кружкой в одной руке, опершись другой на стойку и глядя на Дика в новой голубой куртке и белой фуражке.

— Славная погода, мадам, — сказал Дик, кладя, левую руку на стойку и показывая своего матроса, пляшущего «волынку».

— Чудесная, — сказала хозяйка, уставясь на его руку. — Я думаю, вы, моряки, любите хорошую погоду?

— Да, мадам, — сказал Дик, положив оба локтя на стойку так, чтобы были видны рисунки на обеих руках, — хорошая погода и попутный ветер нам на руку.

— Тяжелая жизнь на море, — сказала старая дама.

Она усердно вытирала перед ним прилавок, и Дик видел, что она не может оторваться от его рук, точно не верит своим глазам. Потом она опять вошла в гостиную, Дик слышал, как она шепталась, и скоро вернулась с голубоглазой девушкой.

— Давно вы плаваете в море? — спросила старуха.

— Двадцать три года с лишним, мадам, — сказал Дик, избегая глаз девушки, уставившейся на его руки. — Я четыре раза пережил кораблекрушение; первый раз, когда я был маленьким разбойником, лет четырнадцати.

— Бедняжка, — сказала хозяйка, покачав головой. — Я могу вам посочувствовать; мой мальчик отправился в море в этом же возрасте, и с тех пор я его больше не видала.

— Мне очень грустно слышать это, — сказал Дик почтительно. — Я тоже думаю, что потерял свою мать, и могу вам сочувствовать.

— Вы думаете, что потеряли свою мать! — воскликнула девушка; — вы не знаете наверное?

— Нет, — сказал Дик печально. — Когда я потерпел крушение в первый раз, я три недели носился по морю в маленькой лодке, коченея от холода и почти без пищи: тогда я схватил мозговую горячку и потерял всякую память о прошлом.

— Ах, бедный, — опять сказала дама.

— Может быть, я и сирота, — сказал Дик, глядя в землю; — иногда мне кажется, что я вижу ласковое, красивое лицо, наклонившееся надо мною, и воображаю, что это моя мать, но не могу вспомнить ни ее имени, ни своего и ничего о ней.

— Вы очень напоминаете мне моего мальчика, — сказала хозяйка, покачивая головой; — у вас волосы такого же цвета и, что особенно удивительно, у вас те же знаки на руках: пляшущий матрос на одной и пара дельфинов на другой. И у него был маленький шрам над бровью, точь в точь, как у вас.

— О небо! — сказал Дик, уставясь в пространство, точно пытался вспомнить что-то.

— Я думаю, эти знаки часто встречаются среди моряков, — сказала хозяйка, направляясь к одному из посетителей.

Дику хотелось бы видеть ее более взволнованной, но он заказал девушке еще стакан пива и обдумывал, как бы ему перевести разговор на корабль, что у него на груди, и на буквы на спине. Хозяйка подала гостям, и сейчас же вернулась, чтобы возобновить разговор.

— Люблю моряков, — сказала она; — во-первых, мой мальчик был моряк; а во-вторых, у них такие отзывчивые сердца. Здесь были недавно двое моряков, захаживали ко мне раз или два, и у одного из них было такое нежное сердце, что я думала, с ним сделается припадок, когда я ему рассказала кое-что.

— Ну, — сказал Дик, навострив уши, — про что же это?

— Я как раз рассказывала ему о моем мальчике, то же, что и вам, — сказала старая дама, и только что сказала ему о том, что мой бедный сын потерял палец…

— Потерял что? — сказал Дик, бледнея и отшатываясь назад.

— Палец, — сказала хозяйка, — ему было всего десять лет тогда, и я послала его за… Но что с вами? Вам дурно?

Дик не ответил ни слова, не мог ответить.

Он пятился назад, пока не достиг двери, потом внезапно вылетел на улицу и пытался собрать свои мысли.

Тут он вспомнил о Саме и Питере и, когда подумал, что они целы и невредимы на «Пингвине», то совсем упал духом и почувствовал себя таким одиноким на белом свете.

Все, чего ему хотелось, это опять держать их, обнявши за шею, как в ту памятную ночь перед татуировкой.

В девять с половиной команда «Тритона» была еще погружена в дремоту; в девять часов тридцать две минуты три матроса проснулись и подняли головы со своих коек, стараясь разглядеть что-нибудь в темноте, в то время, как четвертому снилось, что с бесконечной лестницы надает поднос. На полу бака что-то возилось, чертыхаясь и почесываясь.

— Вы слышите, Тед? — раздался голос, когда опять настала тишина.

— Кто это? — сказал Тед, не отвечая на вопрос. — Чего вам надо?

— Я покажу вам, кто я такой, — послышался хриплый и сердитый голос. — Я сломал себе спину.

— Залайте лампу, Билль, — сказал Тед.

Билль чиркнул спичкой и, осторожно прикрывая рукой тонкое, сернистое пламя, смутно разглядел на полу какой-то красноватый предмет. Он слез с копки, зажег лампу, и глазам всех предстал сердитый и сильно пьяный представитель пехотных сил его величества.

— Что вы здесь делаете? — резко спросил Тед. — Это не кордегардия.

— Кто сбил меня с ног? — сказал грозно солдат. Снимай свой сюр… сюртук, как подобает мужчине.

Он поднялся на ноги и, качаясь, сделал несколько шагов.

— Если у тебя башка еще держится на плечах, — сказал он важно Биллю, — я тебе засвечу.

По счастливой игре судьбы он нашел в комнате искомую голову и нанес ей удар, от которого она треснулась о дерево. С минуту матрос стоял, собирая свои рассеянные чувства, затем с проклятием прыгнул вперед и в самой легкой боевой позиции выжидал, когда его противник, который тем временем снова был на полу, поднимется на ноги.

— Он пьян, Билль, — сказал другой голос, — не трогай его. Этот парень сказал, что придет на судно ко мне в гости, я встретил его вчера вечером в трактире. Вы пришли в гости, товарищ, не правда ли?

Солдат посмотрел тупо и, ухватившись за рубашку обиженного Билля, с трудом поднялся на ноги; подойдя к последнему из говоривших, он неожиданно заехал ему в лицо:

— Вот я каков! — заявил он. — Пощупай мою руку.

Билль в негодовании схватил его за обе руки и, навалившись на него, разом упал с ним на пол. Голова нахала с треском ударилась о доски, и вслед за этим наступила тишина.

— Вы не убили его, Билль? — сказал старый матрос, с беспокойством нагибаясь над телом.

— Ну, где там! — был ответ — дайте нам воды.

Он плеснул в лицо солдата, потом полил ему за шею, но без всякого результата. Тогда он поднялся на ноги и перекинулся с друзьями смущенными взглядами.

— Мне не нравится, как он дышит, — сказал Билль дрожащим голосом.

— Вы всегда были щепетильны, Билль — сказал кок, который сочувственно опустился на нижнюю ступеньку своего трапа. — Будь я на вашем месте…

Он не посмел продолжать: сверху послышались шаги и голос штурмана; пока старый Томас поспешно тушил лампу, голова штурмана просунулась в люк, и знакомый голос прогремел: «вставать».

— Что мы будем делать с этим? — спросил Тед, когда штурман удалился.

— С ним, Тед, — поправил нервно Билль. — Он жив, как быть следует.

— Если мы спустим его на берег, и он умрет, — сказал старый Томас, — то кой-кому выйдут неприятности. Лучше оставим его здесь, а коли он помер, то мы знать ничего не знаем.

Матросы побежали на палубу, а Билль, выходя из бака последним, подложил под голову солдата сапог. Десять минут спустя, они уже были в море и, сюя на палубе, где их никто не мог слышать, боязливым шопотом обсуждали положение.

За завтраком, когда морс чертовски бесилось вокруг пловучего маяка «Нор», темный брошенный на полу предмет, хрипло дышавший, поднял с сапога отяжелевшую голову и, крепко сжав губы, с удивлением обводил вокруг стеклянными глазами.

— Что хорошего, товарищ? — сказал Билль в восторге. — Как дела?

— Где я? — слабым голосом спросил Прайвэт Гарри Блисс.

— Бриг «Тритон», — сказал Билль; — порт следования Бистермут.

— Ладно, чорт меня побери. Что это за чудеса! Откройте окно, здесь немножко душно. Кто привел меня сюда?

— Вы пришли ко мне в гости ночью, — сказал Коб; — и, должно быть, упали; потом вы засветили Биллю в глаз, а мне в скулу.

Мистер Блисс, чувствуя себя еще очень усталым и томным, уставился на Билля и, критически скользнув по его глазу, предъявленному ему дли ревизии, направил свои взоры на скулу Боба.

— Я как чорт, когда выпью, — сказал он с видимым удовлетворением. — Ладно, мне нужно на берег; засадят меня под арест за это, как пить дать.

Он вскарабкался по трапу, торопливо пошатываясь, вылез на палубу и подошел к борту. Вид здымающихся волн вызывал у него головокружение, и он охотнее останавливал взгляд на тонкой полоске берега, уходящего в даль.

Испуганный штурман, стоивший у руля, окликнул его, но он не дал никакого ответа. Маленькая рыбачья лодка так подскочила в этот момент, что у бедняги сделался приступ морской болезни, и он со стоном закрыл глаза. Шкипер, разбуженный окриком штурмана, поднялся наверх и, подойдя к солдату, положил свою тяжелую руку ему на плечо.

— Что вы делаете на этом судне? — спросил он сурово.

— Плыву, — томно ответил Прайвэт Блисс; — снимите свою лапу с моего мундира, вы его попортите.

Он позорно вцепился в борт, и предоставил шкиперу спрашивать объяснений у команды. Команда ничего знать не знала и уверяла, что он, должно быть, сам забрался на пустую койку; шкипер грубо указал, что здесь нет никаких пустых коек, на что Билль возразил, что он не лежал на своей койке прошлую ночь, а заснул, сидя на ящике, и повредил себе глаз об угол койки по этому случаю. В удостоверение чего он предъявил свой глаз.

— Послушайте, старина, — сказал Прайвэт Блисс, которому вдруг стало лучше. Он повернулся и шлепнул шкипера по спине. — Поверните немного влево и спустите меня на берег, хорошо?

— Вы сойдете на берег в Бистермуте, — сказал шкипер, оскалив зубы. — Вы дезертир, вот кто вы такой, и я приму меры, чтобы о вас позаботились.

— Вы спустите меня сейчас же! — заорал Прайвэт Блисс, замечательно подражая голосу фельдфебеля на парадах.

— Вылезайте и идите, — презрительно бросил через плечо шкипер, готовый удалиться.

— Стоите, — сказал мистер Блисс, расстегивая свой пояс, — подержите кто-нибудь мой мундир. Я его проучу.

Прежде, чем остолбеневшая команда могла предупредить его, он бросил свой мундир на руки Биллю и последовал за командиром «Тритона». Как легкий боец, он пользовался недурной репутацией на гимнастической площадке и в последовавшем — к сожалению, слишком кратком — состязании обнаружил тонкое искусство и такое знание анатомии, от которого шкипера не оберег даже его портной.

Когда шкипер поднялся на ноги при помощи Теда и увидел своего противника, бившегося в руках матросов, его ярость была ужасна. Здоровые мужчины вздрагивали от его ругательств, но только не не мистер Блисс. Именуя шкипера «бакенбардами», он приглашал его отогнать матросов и подойти поближе, тщетно стараясь добраться до него, насколько позволяли две пары загорелых рук, обхвативших солдата поперек туловища.

— Вот, — сказал горько шкипер, оборачиваясь к штурману, — вот что вам и мне приходится платить за удовольствие. Теперь я уж не выпущу вас, голубчик, даже за пятифунтовый: билет. Дезертир, вот вы кто!

Он повернулся и сошел вниз, а Прайвэта Блисса, после дерзкого обращения его к штурману, стащили вперед, несмотря на ожесточенное сопротивление с его стороны, и усадили на палубе, чтобы дать ему успокоиться. Возбуждение прошло, он опят утратил свой румянец и, натянув с трудом мундир, направился к борту и вцепился в него.

К обеденному времени его слабость исчезла, и он с наслаждением вдыхал запах, доносившийся из камбуза. Вынырнул кок, неся обед в капитанскою каюту, потом вернулся и снес на бак дымящееся блюдо вареного мяса с морковью. Прайвэт Блисс, смотрел с жадностью, у него даже слюнки потекли.

Некоторое время гордость боролась с голодом, потом гордость одержала частичную победу, и он с беззаботным видом спустился в бак.

— Ребята, не может ли кто из вас одолжить мне трубку табаку? — развязано спросил он.

Билль пошарил в кармане и нашел немного табаку, завернутого в бумагу.

— Скверно курить на пустой желудок, — заметил он с набитым ртом.

— Это моя вина, что он пустой, — возразил Прайвэт Блисс патетически.

— И не моя, — сказал Билль.

— Я слышал, — вмешался кок, который был человек мягкосердечный, — что иногда полезно денька два походить, не евши.

— Кто это говорит? — вспыльчиво спросил Прайвэт Блисс.

— Разные люди, — отвечал кок.

— Можете передать им от меня, что они круглые дураки, — сказал мистер Блисс.

Наступило неловкое молчание: мистер Блисс запалил свою трубочку, но что-то не очень затягивался.

— Понравился ли вам портер, которым я вас угощал прошлой ночью? — спросил он у Боба, подчеркивая свои слова.

Боб поколебался и взглянул на свое блюдо.

— Нет, он был слабоват, — сказал он наконец.

— Ну, ребята, не буду вам мешать жрать, — сказал о горечью Прайвэт Блисс, направляясь к выходу.

— Вы нам не мешаете, — заметил весело Тед. — Я предложил бы вам кусочек, только…

— Только что? — спросил солдат.

— Приказание шкипера, — сказал Тед. — Он говорит, что мы не имеем права. Он говорит, что это значит помогать дезертиру, и мы нее получим по шесть месяцев.

— Но вы же помогаем мне, держа меня на судне, — сказал Прайвэт Блисс — а кроме того, я вовсе не желаю дезертировать.

— Мы не могли помочь вам забраться сюда, — возразил Билль — так говорит шкипер, но он говорит, что мы помогаем вам, если даем вам продовольствие.

— Ладно, значит, мне подыхать с голоду? — спросил пораженный ужасом мистер Блисс.

— Послушайте, — сказал Билль откровенно, — пойдите и поговорите со шкипером. С нами разговаривать не к чему. Пойдите и выясните это с ним.

Прайвэт Блисс поблагодарил его и вышел на палубу. Старый Томас стоял у колеса, и приятный стук ножей и вилок доносился через приоткрытый светлый люк каюты. Игнорируя старика, который махнул ему, отгоняя прочь, он приподнял крышку люка и просунул голову в каюту.

— Подите прочь, — заорал шкипер, застыв с ножом в кулаке при этом зрелище.

— Я желаю знать, где я могу получить мой обед, — заорал ему в ответ раздраженный мистер Блисс.

— Вам обед! — сказал шкипер с удивленным видом; — а я и не знал, что у вас есть обед.

Прайвэт Блисс убрал голову: выпрямившись, он немного стянул пояс и стал медленно прохаживаться взад и вперед по палубе. Потом направился к бочке с водой и долго пил, а через нас было получено великодушное извещение от шкипера, что он может получать сухарей, сколько ему угодно.

На этом однообразном меню Прайвэт Блисс прожил весь этот день и следующий, урвав ночью несколько часов тревожного сна на каком-то ящике.

Душевной бодрости его никак не могло увеличить известие о том, что Бистермут — гарнизонный город, и, чувствуя, что, не взирая на все его объяснения, с ним поступят, как с дезертиром, он решился дезертировать по-настоящему при первой возможности.

На третий день никто не обращал на него внимания, о его присутствии на борту почти позабыли, пока Боб, спустившись в бак, не поднял тревоги, спросив несколько взволнованно, что с ним сталось.

— Он на палубе, я полагаю, — сказал кок, набивавший трубку.

— Его там нет, — провозгласил Боб.

— Не бросился же он за борт! — воскликнул Билль, подскочив с места.

Терзаемые этим мучительным подозрением, они вышли на палубу и обыскали везде; Прайвэта Блисса нигде не было видно, и Тед, который стоял у руля, не слыхал никакого всплеска. Он исчез, как по волшебству; после долгих поисков, кок собрался с духом и, спустившись в каюту, сообщил шкиперу о своих опасениях.

— Вздор! — возразил резко капитан, — бьюсь об заклад, что я найду его.

Он вышел на палубу и принялся за поиски, сопровождаемый на почтительном расстоянии командой, по никаких следов мистера Блисса обнаружено не было. Тогда одна мысль, страшная мысль пронеслась в мозгу кока. Щеки его побледнели, и он беспомощно уставился на шкипера.

— Что такое? — заорал шкипер.

Кок, потерявший дар речи, поднял дрожащую руку и указал по направлению к камбузу. Шкипер бросился вперед и, подскочив к двери, поспешно распахнул ее.

Мистер Блисс, очевидно, уже кончил, хотя все еще лениво играл ножом и вилкой, точно не мог расстаться с ними. Наполовину пустая кастрюля с картофелем стояла на полу рядом с ним, а кость с небольшими обглодками мяса лежала между его ног на крышке от кастрюли, которая служила ему блюдом.

— Немного недоварено, кок, — сказал он сурово, встретив испуганный взгляд этой достойной особы.

— Чей обед он съел: для каюты или для команды? — завопил шкипер.

— Для каюты, — отвечал мистер Блисс, прежде чем кок мог вымолвить слово; — он мне показался повкуснее. Ну, а теперь нет ли у кого порядочной сигары?

Говоря это, он открыл другую дверь из камбуза и пошел своей дорогой. Они, было, бросились вслед за ним, но он обернулся и, подцепив вертел, взмахнул им над головой.

— Оставьте его, — сказал шкипер отрывисто, — оставьте его. Он ответит за то, что украл мой обед, когда я спущу его на берег. Кок, снеси обед команды в каюту. Потом поговорим.

Он исчез внизу, в то время как Прайвэт Блисс, все еще поглаживая свой вертел, неподвижно слушал длинное поношение из уст2 Билля, который называл это откровенной и честной оценкой его поведения.

— Это ваш последний обед на много дней, — заключил он злобно: — плохо вам придется, когда вас ссадят на берег.

Мистер Блисс улыбнулся и, пощелкав языком, попросил у него зубочистку.

— Вам она теперь не нужна, — убеждал он. — Теперь вы отправляйтесь вниз и принимайтесь за сухари, их там много. Бесполезно стоять здесь и выбрасывать массу скверных слов, от которых я отучился еще будучи четырех лет от роду.

Он набил трубку табаком, который предусмотрительно заимствовал у кока перед обедом, и, развалившись в небрежной позе на палубе, мирно покуривал с полузакрытыми глазами. Бриг был устойчив и солиден, горячий воздух нагонял дремоту, и с приятным сознанием, что никто не ударит его в этом положении, он уронил голову на грудь и погрузился в легкий сон.

На следующий день для него стало ясно, что судно приближается к Бистермуту. Шкипер довольствовался при встрече с ним злорадными взглядами, а команда утешалась, рисуя ужасы его положения в самых ярких красках. Прайвэт Блисс притворялся равнодушным, но жадно слушал все, что они говорили, с видом генерала, вникающего в планы неприятеля.

Команда была очень разочарована тем, что не удавалось прибыть засветло; прилив еще был недостаточно высок, чтобы можно было войти в гавань. Они стали в море на якоре, и Прайвэт Блисс, несмотря на свое положение, почувствовал себя счастливым, нюхая запахи земли и глядя на мигающие огоньки и дома на берегу. До него доносился даже стук запоздавшего экипажа, проезжавшего вдоль берега. Огни по вершинам холмов на заднем плане отмечали, по словам Билля, положение форта.

К великой радости матросов, он несколько потерял равновесие в эту ночь; лежа в бакс, он на колониальном жаргоне сурово порицал своих родителей, школьное ведомство и армию за то, что его не научили плавать. Последнее, что слышал Билль, прежде чем сон смежил ему веки, было мудрое решение мистера Блисса обучить всех своих детей искусству плавания немедленно после рождения.

Билль проснулся около шести часов; слыша жалобный голос, он сперва подумал, что это все еще разговаривает его друг-солдат. Голос становился все более ворчливым, с легкими отступлениями в область нецензурного, и моряк, протирая глаза, повернул голову и увидел старого Томаса, ощупью шарящего по всему баку.

— Что с вами, старик? — спросил он.

— Я не могу найти своих штанов, — проворчал старик.

— А они были у вас прошлой ночью? — спросил Билль, который еще не совсем проснулся.

— Конечно, были, что за дурацкий вопрос! — огрызнулся старик.

— Повежливей, — сказал спокойно Билль, — повежливей! Вы уверены, что теперь их на вас нет?

Старик встретил это благожелательное предположение таким залпом ругательств, что Билль потерял свою сдержанность.

— Может быть, кто-нибудь постлал их на койке, приняв их за лоскутное одеяло, — сказал он холодно, — такая ошибка всегда возможна. А пиджак у вас цел?

— У меня ничего нет, — ответил растерянно старик, — кроме того, в чем я проснулся.

— Это не много, — сказал Билль от чистого сердца. — А где этот красавчик солдат! — спросил он неожиданно.

— Не знаю, где он, и знать не хочу, — отвечал старик. — На палубе, где ему быть?

— Может быть, он надел их, — сказал безжалостный Билль; — парень-то он не ахти-какой.

Старик поспешно бросился на палубу. Прошло две или три минуты, и, когда он вернулся, изумление было написано на всем его лице.

— Он исчез, — пробормотал он, — его и след простыл, и спасательный пояс, который висел у камбуза, тоже исчез. Что я буду делать?

— Ну, это была очень старая одежонка, — сказал Билль успокоительно, — а у вас не плоха фигура для нашего возраста, Томас.

— Много инвалидов с деревянной ногой были бы рады поменяться с вами, — уверял Тед, который проснулся от шума. — Вы скоро преодолеете чувство застенчивости, Томас.

Весь бак смеялся одобрительно, пока Томас, который начал уразумевать положение, не присоединился к остальным. Он хохотал так, что слезы помчали по щекам, и его возбуждение начало тревожить друзей.

— Не ломайте дурака, Томас, — сказал озабоченно Боб.

— Ой, не могу, — отвечал старик, судорожно сдерживаясь, — такой штуки я никогда не слыхивал.

— Он спятил, — сказал печально Тед. — Я никогда не слышал, чтобы человек так смеялся из-за того, что у него украли одежду.

— Я не о том смеюсь, — возразил Томас, успокоившись, наконец, с большим усилием. — Я смеюсь одной шутке, о которой вы еще и не знаете.

Смертельный ужас охватил слушателей при этих словах. Бросив взгляд на подножие койки, где он имел обыкновение складывать свою одежду, Билль подскочил и принялся за безнадежные поиски. Другие последовали его примеру, и воздух наполнился жалобами и ругательствами. Даже запасные пары в шкафах исчезли; Билль, предавшись острому отчанию, опустился на койку и выразительным оборотом осудил на гибель всю британскую армию.

— Он надел одну пару, а остальные вышвырнул за борт, должно быть, чтобы мы не могли догнать его, — сказал Томас. — Я думаю, он в конце-концов и плавать умеет, Билль.

Билль, еще занятый британской армией, не обратил на него внимания.

— Мы должны пойти и сказать шкиперу, — заявил Тед.

— Лучше поосторожней, — предостерег кок. — Он и штурман просидели всю ночь за виски, а вы знаете, какой он бывает на следующее утро.

Матросы медленно выползали на палубу. Утро наступило чудесное, но прохладный воздух и ветер, дующий с суши, были для них не очень приятны. На берегу виднелись люди, поднявшиеся спозаранку.

— Идите вы, Томас, вы самый старший, — сказал Билль.

— Я думаю, итти должен Тед, он самый младший.

Тед фыркнул презрительно. — Неужели? — ответил он.

— Или Боб, — сказал старик, — все равно кто.

— Бросьте жребий, — предложил кок.

Билль, который держал свои деньги в руке, как в единственном надежном месте, оставшемся у него, вынул пенни и повертел им в воздухе.

— Погодите минутку, — сказал серьезно Тед. — В какое время вы должны будить шкипера? — спросил он, обращаясь к коку.

— Бросайте жребий, — поспешно повторил кок.

— В шесть часов, — сказал Боб, смотря на него, — как раз время, стрянушенок. Лучше вам пойти и разбудить его заодно.

— Я не смею итти в таком виде, — сказал трепещущий кок.

— Ладно, ждите, — заметил Билль. — Если шкипер проспит прилив, вы знаете, что вам будет.

— Проводим его вниз, — сказал Тед. — Иди вперед, поваренок, мы заступимся за тебя.

Кок поблагодарил и в сопровождении других пошел вниз разговаривать со шкипером. Часы тикали на камине, и тяжелый храп раздавался с койки штурмана и из капитанской каюты. У дверей последней кок деликатно постучался; потом повернул ручку и заглянул внутрь.

Шкипер поднял свою тяжелою голову и, усевшись на постели со всклокоченными волосами, метнул на него молниеносный взгляд.

— Что вам надо? — заорал он.

— С вашего позволения, сэр… — начал кок.

С этими словами он открыл дверь, и глазам предстала вся легко-одетая толпа. Глаза шкипера расширились, и челюсть заплясала; из его пересохшей гортани вырывались нечленораздельные звуки; штурман, который тоже проснулся, привстал на своей конке II разносил их во всю за такую неделикатность.

— Вон, — прервал шкипер, к которому вернулся его голос.

— Мы пришли сказать вам, — вмешался Билль, — что…

— Вон, — снова заревел шкипер. — Как вы осмелились явиться в мою каюту да еще в таком виде!

— Все наши платья исчезли, и солдат вместе с ними, — сказал Билль.

— Чорт бы вас побрал, как вы его упустили? — вскричал шкипер в ярости. — Скорей наверх, Джордж, бегите на палубу, — кричал он штурману: — мы еще поймаем его. Выкатывайтесь, эй, вы, балетные танцовщицы!

Моряки в безмолвном негодовании повернулись и, подойдя к трапу, остановились в угрюмой нерешительности. Только что кок поставил ногу на ступеньку, как раздался голос шкипера, снова взывающий к штурману.

— Джордж! — сказал он странным голосом.

— Ну? — был ответ.

— Надеюсь, что вы не забылись до такой степени, чтобы играть со мною дурацкие шутки, — сказал шкипер сурово.

— Шутки? — повторил штурман, а заинтригованная команда побежала на палубу и подслушивала, разиня рот, у трапа. — Конечно, нет. Не хотите же вы сказать мне…

— Все мое платье исчезло, ни одной тряпки, — отвечал шкипер с отчаянием, а штурман вскочил с койки. — Я должен буду позаимствовать ваше. Если я поймаю этого проклятого…

— Весьма охотно, — сказал штурман с юречью, — только кто-то его уже позаимствовал. Вот что значит спать чересчур крепко.

Когда полчаса спустя «Тритон» застенчиво причалил к гавани, форма его команды вызвала строгую критику со стороны публики, собравшейся на набережной. В это самое время мистер Прайвэт Блисс, идя по большой дороге миль за десять оттуда, старался избрать себе новую карьеру, так как его настоящая профессия «потерпевшего крушение моряка» была чересчур рискована даже для его смелого воображения.

Стюард — заведывающий хозяйством на корабле. (Прим. превод.)