Переводчик Илья Русин

Редактор Надежда Ершова

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Деркач

Корректоры А. Кондратова, Т. Редькина

Компьютерная верстка К. Свищёв

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Фотография на обложке fotodom.ru

Этот сборник эссе стал последней работой Айн Рэнд перед смертью в 1982 г. В нем она суммирует свои философские взгляды и рассматривает широкий круг вопросов. По ее мнению, выбор, который мы делаем, состоит не в том, чтобы иметь или не иметь собственную философию, а в том, какой она будет: рациональной, сознательной, практичной или противоречивой, неопределенной и потому гибельной. Написанные ясным и понятным языком, благодаря которому философия объективизма оказалась в авангарде американской мысли, эти эссе затрагивают такие аспекты, как образование, мораль, цензуру и инфляцию, чтобы доказать, что философия – главная основа нашей жизни.

Айн Рэнд родилась 2 февраля 1905 г. Она опубликовала свой первый роман «Мы живые» в 1936 г. Затем последовала повесть «Гимн» в 1938 г. С публикацией романов «Источник» в 1943 г. и «Атлант расправил плечи» в 1957 г. к писательнице пришел невероятный успех. Уникальная философия Рэнд, объективизм, обрела почитателей по всему миру. Основы ее философии изложены в трех публицистических книгах: «Введение в объективистскую эпистемологию», «Добродетель эгоизма» и «Капитализм: Незнакомый идеал».

Айн Рэнд была не только романистом и философом, но и ярым защитником своей философии, одним из лучших за всю историю философской мысли.

Кто еще мог написать романтический бестселлер «Атлант расправил плечи», в котором герои и злодеи отличаются фундаментально, на метафизическом уровне, в котором ложная эпистемология ведет к неизбежному провалу, финансовому банкротству и сексуальной импотенции, в котором правильные этические принципы выступают незаменимыми способами восстановления мегаполиса и человеческой души? Кто еще мог написать книгу «Философия: Кому она нужна?» и знал, что предложить в качестве ответа?

Успех Айн Рэнд в продвижении философии есть следствие ее особой философии, объективизма.

Она писала: «…Я в первую очередь защитник не капитализма, а эгоизма; и не эгоизма, а, скорее, человеческого разума. Если человек признает главенство разума и постоянно им пользуется, все вышеупомянутое станет следствием. Главенство разума было, есть и будет основной темой моих работ и сутью объективизма» (The Objectivist, September, 1971).

Согласно философии объективизма, разум – это не просто отличительная, но фундаментальная черта человека, его основной способ выживания. Следовательно, то, что необходимо для функционирования разума, необходимо и для жизни человека.

Разум работает, интегрируя воспринимаемые органами чувств данные в понятия. В итоге этот процесс, по мнению Айн Рэнд, требует таких сложнейших обобщений, которые дадут человеку представление об окружающем мире, о методах обретения знания и об истинных ценностях.

Таким образом, человеку нужна метафизика, эпистемология и этика, то есть философия. Она нужна ему в соответствии с его природой и для практических целей: чтобы думать, действовать, жить.

Такой взгляд на философию настолько же удивителен, насколько неудивительно явление защиты разума объективизмом перед лицом сегодняшней культуры неомистиков.

Для Айн Рэнд философия – это не бессмысленный ряд абстракций, созданный для церемоний на коктейльных вечеринках и воскресных службах. Это не тяжеловесные европейские пустые завывания, резонирующие с восточными. Это не игра в шахматы[1], оторванная от реальности и распространенная британскими профессорами, чтобы хоть чем-то занять своих скучающих коллег. Для Айн Рэнд философия – это главный фактор человеческой жизни; это сила, формирующая сознание и характер не только людей, но и наций. Она может стать как добром, так и злом в зависимости от выбора человека.

По утверждению писательницы, выбор человека не в том, иметь ему философию или нет, а в том, какую принять в качестве своей. Его выбор в том, будет ли его философия сознательной, четкой, логичной и, следовательно, практичной или случайной, неопределенной, противоречивой и потому гибельной.

В этих эссе Айн Рэнд пошагово объясняет, что необходимо для формирования рациональной и сознательной философии. Она учит читателя опознавать, а затем оценивать скрытые предпосылки в его собственной душе и нации в целом. Она проясняет механизм, благодаря которому философия управляет человеком и обществом, указывает на формы, которые абстрактные теории принимают в повседневной жизни, и на те глубокие, экзистенциальные последствия самых трудных для понимания идей, на первый взгляд кажущихся сугубо академическими. Она показывает, что если идея рациональна, то ее результатом будет сохранение человеческой жизни, и наоборот.

В отличие от запретов, которые накладывались на людей тысячелетиями, Айн Рэнд не уравнивает объективность с «равнодушием»; она была заинтересована в философии, в объективистском понимании «личного интереса»; она эгоистично хотела знать, какие идеи правильны, ради собственных поступков и жизни в целом. Если человеку нужна философия, говорит она, то та должна быть правильной, то есть соответствовать реальности.

Эта книга – последняя из работ Айн Рэнд, которую она запланировала перед смертью в марте 1982 г.

Идея книги была предложена канадским объективистом Уолтером Хьюбшером. Осенью 1981 г. он написал Айн Рэнд: «В своих статьях вы детально описываете, как каждый человек через собственные утверждения использует философские предпосылки… Если бы эти статьи были изданы одной книгой, думаю, она бы сфокусировала внимание на мощном влиянии философии, определила бы корни некоторых из сегодняшних опасных тенденций и выявила, что их можно предотвратить и что каждый может и должен быть в это вовлечен».

Айн Рэнд понравилась идея такого сборника, статьи для которого по большей части взяты из выпусков The Ayn Rand Letter. Первым эссе станет одна из любимых работ писательницы – речь, впервые произнесенная перед выпускниками Военной академии в Уэст-Пойнте. В следующие месяцы она несколько раз обсуждала концепцию книги со своим издателем, Грейсом Шоу из Bobbs-Merrill Company, а также с друзьями и коллегами и определила содержание и структуру в общих словах. Айн Рэнд уточнила, какие статьи необходимо включить, а какие считала необязательными. Она не успела подтвердить окончательную выборку статей и их порядок. Мне выпала честь принять эти решения, основанные, где было возможно, на желаниях писательницы.

Следуя ее подходу в других антологиях, я поместил теоретически нагруженные статьи в первую часть книги, за которыми следуют эссе с более конкретным содержанием. Ни одна статья не была ранее напечатана ни в одной книге.

За первой статьей следует та, что была написана как дополнение. Далее идет группа статей, имеющих непосредственное отношение к философии объективизма. Первая из них содержит анализ того, что можно изменить, а что – нет, и представляет самый полный напечатанный обзор одного из элементов объективистской метафизики – первичности реальности. В двух следующих эссе обсуждается антиконцептуальное мышление как демонстрация от противного одного из элементов объективистской эпистемологии: что случается с людьми, которые никогда не развивают до конца такую человеческую форму знания, как понятия. Открытое письмо Борису Спасскому, советскому шахматисту, – вызов, который показывает роль разных направлений философии в жизни человека.

Почти все статьи для этой книги написаны в период между 1970 и 1975 гг. Исключение – статья под названием «Вера и сила: разрушители современного мира», представляющая речь, произнесенную Айн Рэнд в Йельском университете в 1960 г., несколько лет спустя после написания романа «Атлант расправил плечи». Эта речь – простое и блестящее введение в философию объективизма и отражение взглядов писательницы на сегодняшний мир. До недавнего времени их было непросто узнать. Тем, кто не знаком с творчеством Айн Рэнд, советую начать чтение именно с этой главы.

Затем следует важный раздел, имеющий отношение к Иммануилу Канту и некоторым из его последователей – эгалитаристам и профессору Берресу Фредерику Скиннеру.

Айн Рэнд часто спрашивали, почему среди высокопоставленных лиц так мало защитников правильных идей. В качестве ее ответа на этот вопрос, по крайней мере частичного, я поместил в книгу два политических эссе, где обсуждаются некоторые современные методы, используемые государством для извращения культурной жизни. За ними идут две статьи, относящиеся к другому частому вопросу: что делать с сегодняшним положением дел в мире?

Я закончил книгу так, как, я думаю, ее закончила бы сама Айн Рэнд. Статья «Держитесь до конца» знакомит читателей с американским ощущением жизни как основы надежды на будущее в этой стране.

Когда написанные в разные годы статьи публикуются в одной книге, необходимы редакторские правки. Я заключил их в квадратные скобки. В тех случаях, когда Айн Рэнд использует термин, незнакомый новым читателям, я предлагаю его краткое определение, также в квадратных скобках. В остальных случаях, за исключением небольших правок, текст остался таким же, каким был при написании (или был переписан самой Айн Рэнд). Заметьте, что квадратные скобки внутри цитат во всех случаях добавлены писательницей и отражают ее собственные комментарии к цитатам.

С момента смерти Айн Рэнд ее нью-йоркские коллеги получили много писем с вопросами о том, как больше узнать о ее идеях; как можно приобрести прошлые выпуски журналов; существуют ли современные издания, школы, курсы, основанные на ее философии; что было сделано организацией Foundation for the New Intellectual[2] и так далее. Если вам интересен любой из этих вопросов, предлагаю написать нам на почту. К сожалению, из-за огромного количества писем вы, возможно, не получите личный ответ; но вам обязательно будет выслан список литературы, указывающий направление, в котором нужно двигаться, чтобы глубже исследовать идеи Айн Рэнд или содействовать им.

Если вы впервые читаете эти эссе, я завидую вам, ведь перед вами совсем скоро откроется новый мир. Айн Рэнд изменила жизни многих людей. Возможно, она изменит и вашу.

Поскольку моя профессия связана с художественной литературой, я начну с короткой истории. Предположим, вы – астронавт и ваш корабль терпит крушение на неизвестной планете. Вы приходите в сознание, отделавшись легкими ушибами, и у вас возникают три вопроса: «Где я? Как это узнать? Что мне делать?»

Вы видите незнакомую растительность и отмечаете возможность дышать; солнечный свет кажется более холодным и тусклым, чем тот, к которому вы привыкли. Вы поднимаете голову, чтобы взглянуть на небо, но останавливаетесь, пораженные внезапной мыслью: если вы не будете туда смотреть, то, вероятно, не узнаете, что находитесь слишком далеко от Земли и не сможете туда вернуться. Пока вы этого не знаете, вы вольны думать так, как вам хочется, и у вас есть неясная, приятная надежда, к которой подмешивается ощущение вины.

Вы осматриваете приборы: вдруг они повреждены, и вы не знаете, насколько серьезно. Вы не трогаете их, боясь, что не сможете им больше доверять. Как вы можете быть уверены в том, что они не введут вас в заблуждение? Заработают ли они на другой планете? Вы отворачиваетесь от них.

Теперь вы размышляете о том, почему вам не хочется ничего делать. Кажется более безопасным подождать, пока что-нибудь не произойдет само, – незачем раскачивать лодку. Вдалеке вы видите живых существ, идущих в вашу сторону. Они ходят на двух ногах, но вы не знаете, люди ли это. Вы решаете: именно они скажут, что вам делать.

О вас больше никто никогда не слышал.

Это выдумка, скажете вы. Ни вы, ни один астронавт не стали бы так действовать. Что же, возможно. Но именно так живет большинство людей здесь, на планете Земля.

Они тратят свою жизнь, пытаясь избежать трех вопросов, ответы на которые лежат в основе всех человеческих мыслей, чувств и действий, осознают они это или нет. Где я? Как это узнать? Что мне делать?

К моменту, когда люди обретают достаточную зрелость, чтобы осознать смысл этих вопросов, они уверены, что знают на них ответы. Где я? Скажем, в Нью-Йорке. Как это узнать? Это очевидно. Что мне делать? Здесь они уже не так уверены, но ответ тем не менее таков: то же, что и остальные. Проблема в том, что они не слишком активны, уверены и счастливы, а временами испытывают безотчетные страх и вину, причину которых объяснить не в состоянии. Как и избавиться от этих чувств.

Они так и не поняли, что проблема кроется в этих оставленных без ответа вопросах и что есть только одна наука, которая может на них ответить, – философия.

Философия изучает основополагающую природу всего существующего и взаимоотношения человека с этим сущим. В отличие от точных наук, занимающихся лишь конкретными вопросами, философия имеет дело с аспектами вселенной, касающимися всего существующего. В царстве познания точные науки – это деревья, а философия – та почва, которая делает понятие «лес» возможным.

Философия не скажет вам, к примеру, находитесь вы в Нью-Йорке или в Занзибаре (хотя она даст вам способы, чтобы это выяснить). Вот те области, которые она действительно поможет вам определить: подчиняется ли ваш мир природным законам и, следовательно, стабилен, прочен, абсолютен и познаваем? Или вы находитесь в непостижимом хаосе, мире необъяснимых чудес, в непредсказуемом и непознаваемом потоке, которым ваш разум не способен овладеть? Реальны ли окружающие вас вещи или иллюзорны? Существуют ли они независимо от наблюдателя или им созданы? Чем они являются по отношению к человеческому сознанию – объектом или субъектом? То ли они, чем являются, или могут быть изменены посредством таких действий сознания, как простое желание?

Природа ваших действий и стремлений будет различаться в зависимости от того, как вы ответите на перечисленные вопросы. Эти ответы – область метафизики, учения о существовании как таковом, или, выражаясь языком Аристотеля, бытии как таковом (being qua being). Это основной раздел философии.

Вне зависимости от ответов на первый вопрос, вы неизбежно столкнетесь с необходимостью ответить еще на один, вытекающий: как это узнать? Человек не всеведущ и не безупречен, поэтому вам нужно открыть для себя, что называть знанием и как доказывать достоверность своих заключений. Получает ли человек знание путем размышлений или с помощью внезапного откровения сверхъестественных сил? Является ли разум способностью различать и интегрировать данные, получаемые от органов чувств, или он питается врожденными идеями, вложенными в него до рождения человека? Способен ли разум воспринимать реальность или человек обладает другой, высшей по отношению к разуму, познавательной способностью? Может ли человек достичь ясности или обречен на вечные сомнения?

Степень вашей уверенности в себе и вашего успеха также зависит от выбранных вами ответов, которыми занимается эпистемология – теория о знании, изучающая методы человеческого познания.

Эти два раздела – теоретическая основа философии. Третью ветвь, этику, можно считать их технологией. Она прикладная не ко всему сущему, а только к человеку, к каждому аспекту его жизни: характеру, действиям, ценностям, отношению ко всему существующему. Этика, или нравственность, определяет свод ценностей, который управляет выбором и действиями человека, основными регуляторами его жизни.

Как и астронавт из моей истории, который не знал, что ему делать, потому что отказался от поиска ответов на вопросы «где он» и «как это выяснить», вы также не знаете, что вам делать, пока не поймете природу окружающего вас мира, природу своих способов познания и собственную природу. Прежде чем перейти к этике, вы должны ответить на метафизические и эпистемологические вопросы: является ли человек рациональным существом, способным взаимодействовать с реальностью, или он беспомощный, слепой изгой, щепка, безвольно носимая безбрежным потоком? Возможны ли достижения и удовольствия для человека на земле или все, что его ждет, – это неудачи и бедствия? Опираясь на свои ответы, вы перейдете к размышлению над этическими проблемами: что хорошо, а что плохо для человека и почему? Важнейшая задача – искать удовольствия или избегать страданий? Как цель своей жизни человек должен практиковать самосовершенствование или саморазрушение? Стремиться ли ему к своим ценностям или ставить интересы других выше собственных? Искать ему счастье или жертвовать собой?

Не стоит упоминать о разных последствиях этих вариантов ответов. Вы видите их везде: и внутри себя, и вокруг.

Данные этикой ответы определяют, как один человек должен относиться к другому, и отсюда берет начало еще одно ответвление философии – политика, которая выделяет принципы надлежащей социальной системы. Как пример функционирования философии, политическая философия не подскажет, как много бензина вам дадут и в какой день недели, но сообщит, есть ли у государства право устанавливать такие нормы[3].

Пятый, и последний, раздел философии – это эстетика, учение об искусстве, которое основано на метафизике, эпистемологии и этике. Искусство имеет дело с потребностями в обновлении человеческого сознания.

Сейчас вы, как и многие другие, скажете: «Да ну, я никогда не думаю в таких абстрактных понятиях, я хочу иметь дело с конкретными, частными, жизненными проблемами. Зачем мне нужна философия?» Я отвечу: именно для того, чтобы обладать способностью взаимодействовать с конкретными, частными, жизненными проблемами, то есть иметь возможность жить на Земле.

Вы можете, как и большинство людей, заявить, что философия никак на вас не влияет. Я прошу вас перепроверить это утверждение. Вы когда-либо думали или говорили следующее: «Не будьте так уверены – никто не может быть уверен ни в чем»? Это убеждение взято у Дэвида Юма (и многих других мыслителей), хотя вы могли никогда не слышать об этом человеке. Или вот: «Это может быть хорошо в теории, но не работать на практике». Так говорил Платон. Или: «Так делать нельзя, но это человеческая природа, никто в этом мире не совершенен» – фраза, сказанная Августином Блаженным. «Это может быть истинно для тебя, но неистинно для меня», – говорил Уильям Джеймс. «Я ничего не мог с этим поделать! Ни от кого ничего не зависит!» – это высказывание Георга Вильгельма Фридриха Гегеля. «Я не могу доказать, но чувствую, что это правда», – сказал Иммануил Кант. Также его перу принадлежат такие высказывания: «Это логично, но логика не имеет отношения к реальности», «Это зло, потому что это эгоистично». Вы когда-нибудь слышали, как современные активисты говорят: «Сначала делай, потом думай»? Они взяли это у Джона Дьюи.

Кто-то ответит: «Конечно, я иногда произношу эти фразы, но мне не нужно верить в них все время. Это могло быть верно вчера, но неверно сегодня». Это снова взято у Гегеля. А кто-то скажет: «Последовательность – суеверие недалеких умов». Это сказал крайне недалекий человек, Ральф Уолдо Эмерсон. «Разве человек не может пойти на компромисс и пользоваться разными идеями из разных философских учений при удобном случае?» – сказал однажды Ричард Никсон, взяв это у Уильяма Джеймса.

Теперь задайте себе вопрос. Если вас не интересуют абстрактные идеи, почему вы постоянно ими пользуетесь? Дело в том, что абстрактные идеи – это концептуальные интеграции, включающие неисчислимое количество взаимосвязей, и без абстрактных идей вы не смогли бы решать конкретные жизненные проблемы. Вы находились бы в состоянии новорожденного, для которого каждый объект – уникальный и невиданный ранее. Различие между его уровнем ментального развития и вашим – в количестве концептуальных интеграций, осуществленных вашим умом.

У вас нет выбора – интегрировать свои наблюдения, свой опыт и знания в абстрактные идеи, то есть в принципы, или нет. Ваш единственный выбор – правильны эти принципы или нет, представляют ли они ваши сознательные, рациональные убеждения, или это мешок случайных заблуждений, чей источник, обоснованность, контекст и последствия вы не знаете; заблуждений, от которых вы бы тотчас отказались, если бы знали их природу.

В то же время принципы, вами усвоенные (сознательно или бессознательно), могут сталкиваться и противоречить друг другу, и они все должны быть интегрированы. Что их объединяет? Философия. Философская система – это обобщенный взгляд на бытие. Как у человека, у вас нет выбора в том, нужна вам философия или нет. Ваш единственный выбор – определить ее сознательным, рациональным, строгим мыслительным процессом и тщательным логическим анализом или позволить вашему подсознанию собирать в кучу мусора все необоснованные выводы, ложные обобщения, невидимые противоречия, непоследовательные лозунги, неопознанные желания, сомнения и страхи, случайно склеенные между собой, но превращенные вашим подсознанием в дворовую философию и сплавленные в единое твердое тело под названием «неуверенность в себе», которая, подобно якорю, займет то место, где у вашего разума должны быть крылья.

Как и многие другие, вы скажете, что не просто действовать исходя из абстрактных принципов. Да, это отнюдь не легко. Но насколько сложнее действовать на их основе, не зная, что они такое?

Ваше подсознание напоминает компьютер, более сложный, чем когда-либо сможет создать человек, и его главная функция – интеграция ваших идей. Кто его программирует? Ваше сознание. Если вы бездействуете и не формируете твердых убеждений, ваше подсознание программируется волей случая, и вы оказываетесь во власти идей, о которых даже не подозревали. Так или иначе, ваш компьютер постоянно дает вам результат в форме эмоций, которые со скоростью молнии оценивают все происходящее вокруг вас, опираясь на ваши ценности. Если вы управляете своим компьютером сознательно, вы знаете природу своих эмоций. Если нет, то их происхождение и сущность вам неизвестны.

В наши дни многие говорят, что человек не может жить только логикой, что должна учитываться и эмоциональная составляющая и что они следуют указаниям своих эмоций. Так же поступил и астронавт из моей истории. Шутка в том, что ценности и эмоции человека определяются его основополагающим взглядом на жизнь. В итоге именно философия программирует подсознание, то есть та наука, которая, по мнению живущих эмоциями людей, не способна повлиять или проникнуть в мрачное закулисье их чувств.

Качество выданного компьютером результата определяется качеством исходных данных. Если ваше подсознание управляется произвольно, результат будет соответствующим. Люди, работающие с компьютерами, точно знают, что, введя неправильные данные в начале, они не получат ничего хорошего на выходе. Тот же принцип работает в отношении человеческого мышления и эмоций.

Человек, ведомый исключительно своими чувствами, похож на программиста, который не понимает результата, выданного компьютером. Он не знает, правильно ли введены данные или нет, приведут ли они его к успеху или к гибели, служат ли они его целям или зловещей, неизвестной силе. Он слеп сразу по двум фронтам – по отношению как к окружающему, так и к своему внутреннему миру, и он живет в постоянном ужасе от обоих, не в состоянии понять ни реальности, ни собственных мотивов. Тем, кто не интересуется философией, она нужна больше всего, так как именно эти люди больше всего подвержены ее силе.

Те, кто не находит интереса в философии, впитывают принципы и идеи из окружающего мира: школ, университетов, книг, журналов и газет, фильмов и телевидения. Кто задает тон культуре? Маленькая горстка людей, именуемых философами. Остальные следуют за ними, сознательно или по умолчанию. На протяжении почти двухсот лет под влиянием Иммануила Канта ведущее направление в философии было посвящено одной цели – разрушению сознания человека, его уверенности в силе разума. Сегодня мы наблюдаем высшую точку развития этой тенденции.

Когда люди отказываются от разума, они вдруг осознают, что их эмоции не в состоянии направлять их и что единственное испытываемое ими чувство – это ужас. Распространение наркозависимости среди молодежи отражает сегодняшний интеллектуальный настрой, демонстрируя невыносимость состояния людей, отрезанных от своих методов познания и ищущих способов избежать реальности, пребывающих в ужасе от своей неспособности взаимодействовать с миром. Заметьте их страх независимости и неистовое стремление «принадлежать», включить себя в любую группу, клику или банду. Большинство из них никогда не слышали о философии, хотя и чувствуют настоятельную потребность в важнейших ответах на вопросы, которые не смеют задать, и надеются, что их племя скажет им, как жить. Они готовы оказаться во власти шаманов, гуру и диктаторов. Одно из самых опасных действий, на которые способен человек, – это отказаться от своей нравственной независимости в пользу других: как и астронавт в моей истории, который не узнавал в идущих навстречу существах людей, хотя они и ходили на двух ногах.

Сейчас вы спросите: «Зачем изучать философию, если она может обернуться таким злом? В частности, зачем уделять внимание философским теориям, которые глубочайше неверны и не имеют смысла и отношения к реальной жизни?»

Я отвечу: в целях самозащиты, а также во имя истины, справедливости, свободы и других ценностей, которые вы поддерживаете или поддерживали.

В современной истории многие, но не все философские теории представляют собой зло. Например, в корне любого достижения, будь то наука, технологии, прогресс, свобода, в корне любой ценности, которой мы наслаждаемся сегодня, включая создание нашего государства, вы найдете следы трудов одного человека, жившего более двух тысяч лет назад, – философа и ученого Аристотеля.

Если вы не чувствуете ничего, кроме скуки, читая бессвязные труды некоторых философов, я глубоко вам симпатизирую. Но, откладывая их со словами: «Зачем мне это изучать, если я знаю, что это чепуха?», вы совершаете ошибку. Это чепуха, но вы не знаете этого, пока принимаете все выводы, все порочные расхожие фразы, порожденные этими философами. И пока вы не в силах возразить им.

Эта чепуха имеет отношение к самым важным вопросам – вопросам жизни и смерти. В основе всякой значимой философской теории лежит обоснованная проблема (в том смысле, что в этой обоснованности нуждается человеческое сознание), которую одни теории стремятся прояснить, а другие – запутать, извратить, помешать индивиду понять ее. Битва философов – это битва за человеческий разум. Если вы не понимаете их теорий, то вы не устоите перед худшими из них.

Лучший способ изучать философию – это подходить к ней как к детективной истории: следовать за каждой мыслью, догадкой и значением, чтобы узнать, кто убийца, а кто герой. Критериями расследования являются два вопроса: «Почему?» и «Как?». Если определенная мысль кажется истиной, то почему? Если другая кажется ложью, то почему? И как она была объяснена? Вы не найдете сразу все ответы, но приобретете бесценный навык – умение мыслить основополагающими категориями.

Ничего не дано человеку от рождения – ни знания, ни уверенности в себе, ни внутренней ясности, ни правильного способа пользования своим разумом. Каждая ценность, в которой он нуждается или которую желает, должна быть им открыта, изучена и обретена, даже правильная осанка. Говоря об этом, хочу подчеркнуть, что мне всегда нравилась осанка выпускников Уэст-Пойнта, осанка, проектирующая человека через горделивый, дисциплинированный контроль его тела. Так же и тренировки в философии награждают человека правильной интеллектуальной осанкой через горделивый, дисциплинированный контроль его разума.

В вашей профессии, военной науке, вы осознаете важность отслеживания вооружения, стратегий и тактик врага и готовности столкнуться с ним. То же самое верно и для философии: необходимо понимать идеи врага и быть готовым их отразить, знать его основные постулаты и уметь их опровергнуть.

В условиях боевых действий вы бы никогда не отправили своих бойцов на минное поле прежде, чем узнали бы все возможные участки размещения мин. Философское учение Канта – самая большая мина в истории философии, но она настолько хрупка и полна неисправностей, что, однажды ее изучив, вы легко ее обезвредите и пойдете вперед в полной безопасности. А раз она обезврежена, то ее последователи – солдаты менее высоких званий – также теряют почву под ногами.

Есть еще одна, особенная, причина, по которой вы, будущие офицеры армии США, должны быть философски вооружены. Вы – цель для атаки со стороны кантианских, гегельянских и коллективистских влиятельных кругов, которые сейчас доминируют в культурных учреждениях. Вы – армия единственной полусвободной страны из оставшихся на Земле, и все же вас обвиняют в том, что вы – так называемое оружие «империализма», внешней политики страны, которая никогда не вовлекалась в военную экспансию и не наживалась на двух мировых войнах, также ею не инициированных, но в которых была вынуждена участвовать и вышла из них победителем. (Это была бессмысленная, слишком щедрая политика, которая заставила страну тратить свое богатство на помощь как союзникам, так и бывшим врагам.) Так называемый военно-промышленный комплекс выступает козлом отпущения для всех бед нашего государства. Кровожадные хулиганы из колледжей требуют убрать военные кафедры с территорий кампусов. Люди, считающие приоритетом в финансировании содержание экологически чистых розариев и уроки эстетического самовыражения для жителей трущоб, нападают, угрожают и урезают бюджет на оборону.

Некоторые из вас могут недоумевать от подобных заявлений и задаваться вопросами о собственных ошибках, приведших к такой ситуации. Если это так, то вам особенно важно понять природу этого врага. Вы подвергаетесь нападкам не за свои недостатки или ошибки, а за свои добродетели. Вас обвиняют не за слабости, а за достоинства и способности. Вас наказывают за то, что вы защищаете Соединенные Штаты. Подобные нападки терпят и офицеры полиции. Те, кто стремится разрушить нашу страну, в первую очередь хотят ее обезоружить – интеллектуально и физически. Это не просто политическая проблема, так как политика не причина, а следствие философских идей. Это и не заговор коммунистов, хотя некоторые из них вовлечены как паразиты, наживающиеся на бедствии, причиной которого они не могут быть. Основной мотив разрушителей – не любовь к коммунистам, а ненависть к Америке. Почему? Потому что Америка – живое воплощение опровержения кантианства.

Сегодня под приторной заботой и сочувствием к слабым, порочным, страдающим, виновным скрывается глубокая кантовская ненависть к невинным, сильным, способным, успешным, добродетельным, уверенным и счастливым. Философия, целью которой является разрушение человеческого разума, непременно будет испытывать ненависть к человеку, его жизни и ко всем человеческим ценностям. Ненависть к добру за то, что оно добро, красной нитью проходит через весь XX в. Именно это враг, с которым вы столкнулись.

Такая война требует специального оружия. Она должна вестись с полным пониманием причин, полной уверенностью в себе и полнейшей обоснованностью моральной правоты того и другого. Только философия сможет предоставить такое оружие.

Сегодня моя цель – пропагандировать не свою философию, а философию как таковую. Однако в каждом моем утверждении вы найдете следы моей философии, так как любое заявление должно быть подкреплено соответствующими предпосылками. В чем мой личный интерес? Я уверена: если вы понимаете важность философии и задачу тщательно в ней разобраться, то вы примете именно мою философию. Ее официальное название – объективизм, но обычно я называю ее философией для жизни на земле. Вы найдете ее полное объяснение в моих книгах, особенно в романе «Атлант расправил плечи»[4].

В заключение обращусь к вам более личностно. Этот вечер многое для меня значит. Для меня честь выступать перед вами. Пусть мои следующие слова не прозвучат как патриотическая банальность, а именно как утверждение, наполненное пониманием его метафизических, эпистемологических, этических, политических и эстетических корней: Соединенные Штаты Америки – величайшее, благороднейшее и на основе принципов своего образования единственное моральное государство в мировой истории. Уэст-Пойнт ассоциируется у меня с тихой радостью, потому что вы сохранили дух этих принципов и вы – их символ. У этих принципов были свои противоречия и упущения, в ваших они тоже есть, но я говорю в общем. Наверняка вы лично знаете людей, не соответствующих вашим высочайшим стандартам, они есть в каждом обществе, поскольку ни одна социальная система не гарантирует автоматического совершенства всех ее членов – это зависит только от воли индивида. Сейчас я говорю о ваших стандартах. Вы сумели сохранить три свойства характера, типичных для времен образования Америки и практически отсутствующих сейчас: искренность, преданность, честь. Последнее не что иное, как ваше чувство собственного достоинства, выраженное в действии.

Ваш выбор – рисковать жизнью, защищая свою страну. Я не буду обижать вас, говоря, что вы посвятили себя бескорыстной службе, – это качество не является добродетелью в моей моральной системе. В ней защита страны означает, что человек не желает жить как раб и как военный трофей своего врага, внешнего или внутреннего. А вот это уже величайшая добродетель. Некоторые из вас могут этого не осознавать. Я хочу помочь вам это сделать.

Армия свободной страны несет огромную ответственность – право применять силу, но не как инструмент принуждения и грубого завоевания, как использовали это право армии других стран на протяжении всей их истории, а только как инструмент защиты свободной нации, то есть защиты индивидуальных прав человека. Принцип применения силы только как ответ на действия ее инициатора – это принцип подчинения силы праву. Высочайшая целостность и честь необходимы для обладания такой ответственностью. Ни одна армия в мире не смогла их обрести. Вы смогли.

Уэст-Пойнт подарил Америке много героев, известных и неизвестных. Вы, выпускники этого года, продолжаете славную традицию, которой я восхищаюсь, но не потому, что это традиция, а потому, что она славная.

Так как я родом из страны, виновной в создании худшей тирании на земле, я особенно способна оценить то значение, величие и высшую добродетель, которые вы защищаете. Итак, от своего имени и от имени всех согласных со мной людей я хочу сказать всем мужчинам Уэст-Пойнта, тем, кого уже нет, тем, кто здесь сейчас, и тем, кто здесь будет: «Спасибо!»

Моя лекция в Уэст-Пойнте – это сжатое изложение чрезвычайно обширной темы «Философия: Кому она нужна?». Я рассказала лишь о самых началах, однако тем, кто хочет изучать философию, будет полезно более развернутое обсуждение (особенно сегодня, когда философия заслонена такими популярными учениями, как аналитическая философия и экзистенциализм).

Я уже говорила, что лучший способ изучать философию – подходить к ней как к детективной истории. Задача сыщика – раскрыть истину о совершенном преступлении. Цель детектива в философии – определить истинность или ложность системы абстрактных принципов и решить, имеет она отношение к великому достижению или к интеллектуальному злодеянию. Он знает, что ищет и какие свидетельства нужно приобщить к материалам дела. Детектив в философии должен помнить об иерархической структуре человеческого знания: в первую очередь он должен научиться отделять основу от ее производных и судить о конкретной философской системе по ее базовым принципам. Если в основании скрыта ошибка, то остальное построение окажется неверным.

В философии такими основами выступают метафизика и эпистемология. Опираясь на то, что мир познаваем, а разум способен этим знанием овладеть, вы можете рассуждать об этике, политике и эстетике. (Если вы сделаете ошибку в своих рассуждениях, то у вас всегда останутся способы и критерии для ее исправления.) Чего вы добьетесь, если будете защищать честность как основу этики, но при этом утверждать, что истины, фактов и реальности не существует? Что получится, если вы будете защищать принципы политической свободы, потому что так чувствуете, а потом обнаружите себя в противостоянии с честолюбивым бандитом, который чувствует по-другому?

Ошибка непрофессионалов в отношении философии – привычка видеть последствия, игнорируя их причины, и принимать результат длинной последовательности мыслей как данность, считать ее «самоочевидной» или невыводимой основой, опуская их, мыслей, предпосылки. Примеры такого поведения можно увидеть везде, особенно в политике. Есть либералы, желающие сохранить личную свободу, отрицая ее источник – индивидуальные права. Религиозные консерваторы заявляют, что они – адвокаты капитализма, и самозабвенно рубят его корень, разум. Многочисленные «либертарианцы», сплагиатившие всю объективистскую политическую теорию, отрицают метафизику, эпистемологию и этику, на которых эта теория зиждется. Такой подход, конечно, не ограничивается исключительно философией: ярчайший пример – люди, вопящие о своей потребности в большом количестве бензина и при этом стремящиеся максимально обложить налогами нефтяную промышленность.

Занимаясь философским расследованием, вы должны помнить, что нет ничего очевидного за исключением данных первичного чувственного восприятия и что невыводимой основой является только факт, который не может быть разложен на компоненты или выведен из предыдущих фактов. Вы должны анализировать каждое убеждение и постулат изучаемой теории, спрашивая себя, невыводимая ли это основа; и если нет, то из чего она выводится? То же самое вы должны спрашивать, анализируя полученный ответ, пока не дойдете до невыводимой основы: и тогда если какая-то идея ей противоречит, то это ложь. Этот процесс приведет вас в области метафизики и эпистемологии, и вы увидите, как именно каждый аспект человеческого знания ведет себя в них, как он подтверждается или опровергается ими.

Как-то я читала одну басню на русском языке (не уверена, существует ли английский перевод). Свинья, пришедшая к большому дубу, съела все желуди на земле и начала рыть почву, пытаясь добраться до корней. Птица, сидящая на ветке, укорила свинью: «Если бы ты подняла свое рыло, то увидела бы, что желуди растут на этом дереве».

Чтобы не быть как свинья из басни в лесу интеллекта, каждый должен знать и беречь то метафизическое и эпистемологическое дерево, что рождает его убеждения, цели и желания. И не хвататься за каждый блестящий плод, не утруждая себя выяснением его происхождения. Если любитель такого плода перестанет его жевать и делиться им с другими, он перестанет быть жертвой и неосмотрительным переносчиком философского яда. Для этого необходимы минимальные знания в философии.

Если разумному и честному человеку нужно было бы выразить свою внутреннюю рациональность в философских предпосылках, он был бы уверен, что воспринимаемый им мир реален (существующее существует), что вещи являются тем, чем они являются (закон тождества), что разум – единственный способ обретения знания, а логика – метод использования разума. Полагаясь на эти рассуждения, я приведу пример того, что должен делать философский детектив с крылатыми фразами, процитированными мною в первом эссе.

«Это может быть истинно для тебя, но неистинно для меня». Значение понятия «истина» – утверждение реальности (это известно из корреспондентской теории истины). Одна и та же вещь не может быть истинна и неистинна в одно и то же время в одном и том же отношении. Следовательно, процитированное выражение означает, что: а) закон тождества не работает; б) не существует объективно воспринимаемой реальности, а есть только неопределенный поток, в котором нет никаких деталей (в таком случае истины вообще быть не может); в) оппоненты находятся в двух разных вселенных (тогда не может быть спора как такового). (Цель этой крылатой фразы – разрушить понятие объективности.)

«Не будьте так уверены – никто не может быть уверен ни в чем». Эта бессмыслица говорит тем не менее об обратном. Высказывание опровергает само себя: из него следует, что никто не может быть уверен, ведь никто не может быть ни в чем уверен. Оно означает, что знание невозможно для человека, то есть человек не может мыслить. Вдобавок если кто-то попытается согласиться с этой фразой, то обнаружит, что вторая часть противоречит первой: если никто не может быть ни в чем уверен, тогда каждый может быть уверен, в чем захочет, так как никто не сможет это опровергнуть, а он сможет возразить, что не уверен, что в чем-то уверен, – это и является целью этого высказывания.

«Это может быть хорошо в теории, но не работать на практике». Что такое теория? Это набор абстрактных принципов, необходимых либо для описания реальности, либо для руководства к действию. Соответствие реальности – критерий, по которому теория оценивается. Если теория неприложима к реальности, по каким стандартам она определяется как «хорошая»? При попытках согласиться с утверждением выясняется, что: а) деятельность человека никак не относится к реальности; б) цель мышления не состоит ни в том, чтобы получать знания, ни в том, чтобы руководить действиями человека. (Цель этого выражения – аннулировать способность человека к концептуализации.)

«Это логично, но логика не имеет отношения к реальности». Логика – это искусство или навык непротиворечивого отождествления. В ней есть всего один закон, закон тождества, и его производные. Если логика не имеет никакого отношения к реальности, это означает, что закон тождества к реальности не приложим. Если это так, то: а) вещи не то, чем они являются; б) вещи в одном и том же контексте одновременно могут быть и не быть, то есть реальность состоит из противоречий. Если это так, то какими методами исследовали реальность? Нелогичными, несомненно. Цель такого заблуждения пугает своей очевидностью. Ее настоящий смысл не в том, что логика не имеет отношения к реальности, а в том, что утверждающий это человек не имеет отношения к логике (или реальности). Когда люди употребляют это выражение, то хотят сказать: «Либо это логично, но они не хотят быть логичными, либо это логично, но сами люди нелогичны, они не мыслят и поэтому потакают своей иррациональности».

Это подводит нас к ошибке (или эпистемологической неаккуратности), которая и позволяет подобным заблуждениям распространяться. Большинство людей применяют их в конкретных ситуациях и не отдают себе отчета в том, что делают ужасающее метафизическое обобщение. Когда они говорят: «Это может быть истинно для тебя, но неистинно для меня», то обычно имеют в виду дело вкуса, включающее менее значимые оценочные суждения. Смысл, который они хотят донести, ближе к такой формулировке: «Тебе это нравится, а мне – нет». В основе этого утверждения лежит безотчетная установка о том, что предпочтения и эмоции – нерушимая основа. И в попытках защитить свою неспособность к самоанализу они отчаянно желают избавиться от реальности.

Когда люди слышат фразу «Это могло быть верно вчера, но неверно сегодня», они скорее думают о таких привычках и проблемах, как: «Мужчины стрелялись на дуэлях раньше, но не теперь», или: «Женщины раньше носили юбки с кринолином, но сегодня уже не носят», или: «Мы больше не ездим в каретах». Поборники подобных крылатых выражений едва ли невинны, и приводимые ими примеры обычно похожи на указанные выше. А их жертвы, те, кто не уяснил различия между метафизическим и рукотворным, в состоянии ступора вдруг осознают свою неспособность возразить таким выводам: «Свобода была ценностью раньше, но не сегодня», или: «Работать было необходимо раньше, но не сегодня», или: «Разум имел силу раньше, но не сегодня».

Проследите метод, который я использовала для анализа таких выражений. Надо вкладывать в слова точный, ясный смысл, то есть уметь определять, к чему они относятся в реальности. Это непременное условие, без которого невозможны критическая оценка и мышление. Все философские уловки и надувательства рассчитаны на то, что вы не будете придираться к расплывчатым значениям слов. Вы не должны соглашаться с фразой, если в своем значении она приблизительна. Понимайте ее буквально. Не меняйте ее, не приукрашивайте, не совершайте ошибку мышления, как это делают те, кто сам придумывает смыслы. Принимайте ее как есть, в ее действительном значении.

Вместо того чтобы отмахиваться от крылатого выражения, примерьте его ненадолго. Скажите себе: «Если бы это было правдой, что бы из этого следовало?» Это лучший способ разоблачить любой философский обман. Старая поговорка обычных лжецов работает и в интеллектуальном отношении: «Вы не можете обмануть честного человека». Интеллектуальная честность состоит в серьезном восприятии идей. Это означает, что вы намереваетесь практиковать и жить согласно любой идее, которую считаете истинной. Философия предлагает человеку всеобъемлющий взгляд на жизнь. Чтобы правильно оценить идею, спросите себя, к каким последствиям в жизни, в первую очередь в вашей, приведет эта теория, если она верна?

Многих этот метод ошеломит. Они уверены, что процесс абстрактного мышления должен быть «безличным», что означает: идеи не должны обладать личностным значением и представлять ценность и важность для самого мыслителя. Предпосылка, лежащая в основе такого заблуждения, утверждает, что личностный интерес – средство искажения. Но «личностный» не означает «необъективный»; все зависит от того, что вы за личность. Если ваше мышление определяется вашими эмоциями, то вы вообще не способны судить о чем-либо как личностно, так и безличностно. Но если вы тот, кто знает, что реальность не враг, что истина и знание обладают огромной, личной, эгоистической важностью для вас и вашей жизни, тогда ваше мышление будет более истинным и ясным.

Хотели бы вы действовать, если бы верили, что реальность – это иллюзия? Что окружающих предметов не существует? Что нет различия между тем, едете ли вы вниз по дороге или к краю пропасти, сыты вы или голодны, спасаете вы любимого человека или толкаете его на смерть? Особенно важно так проверять каждую моральную теорию. Хотели бы вы действовать, если бы верили, что альтруизм – это идеал нравственности? Что вы должны пожертвовать всем, что любите, ищете, имеете или желаете, включая собственную жизнь, ради выгоды любого и каждого незнакомца?

Не избегайте таких вопросов через самоуничижение, говоря: «Возможно, реальность и выдумана, но мне не хватит мудрости выйти за пределы своих примитивных, материалистических границ» или: «Да, альтруизм – идеал, но я недостаточно хорош, чтобы его практиковать». Самоуничижение – это не ответ и не разрешение давать остальным указания, которые вы для себя исключаете; оно лишь ловушка, расставленная теми философами, которых вы пытаетесь оценить. Они приложили огромные усилия для того, чтобы заставить вас чувствовать незаслуженную вину. Однажды смирившись с ней, вы объявляете свой разум бессильным к суждению, отвергаете нравственность, целостность и собственные мысли и снисходите до серого тумана приблизительного, непонятного, скучного и бесстрастного, сквозь который большинство людей бредут всю свою жизнь, – вот цель таких ловушек.

Смирение с незаслуженной виной – главная причина философской пассивности. Есть и другие причины, и другие виды вины заслуженной.

Главный источник заслуженной вины у человека по отношению к философии и своим разуму и жизни – его неспособность к самоанализу. Точнее, в его неспособности понять природу и причины своих эмоций.

Эмоция сама по себе не указывает ни на что, кроме того факта, что нечто заставляет вас что-то чувствовать. Без честной, безжалостной решимости к самоанализу, умозрительному наблюдению за своими внутренними состояниями вы никогда не узнаете свои истинные чувства и их причины, и является ли ваше ощущение правильной реакцией на факт реальности или ошибочной, или же это зловещая иллюзия, порожденная годами самообмана. Пренебрегающие самоанализом люди принимают свое внутреннее состояние как должное, как невыводимую и нерушимую основу, и позволяют эмоциям руководить своими действиями. Это означает, что эти люди предпочитают действовать, не зная контекста (реальности), причин (мотивов) и последствий (целей) своих поступков.

Поле наблюдения за внешней средой основано на двух вопросах: «Что я знаю?» и «Откуда я это знаю?». В самоанализе такими вопросами будут: «Что я чувствую?» и «Почему я это чувствую?».

Большинство людей довольствуются примитивными и поверхностными ответами и тратят свою жизнь на борьбу с непонятными внутренними конфликтами, поочередно то подавляя свои эмоции, то потворствуя своим эмоциональным порывам, сожалея о содеянном и снова теряя контроль, противясь внутреннему хаосу и пытаясь в нем разобраться; в конце концов они сдаются, решив ничего не чувствовать и взамен получив нарастающее давление страха, вины, сомнений, только усложняющих поиск ответов.

Хотя эмоция и испытывается как мгновенная реакция, на самом деле она – сложная совокупность разных производных, позволяющая человеку заниматься одним из самых отвратительных психологических процессов – рационализацией. Это маска, процесс придания эмоциям ложной природы, объяснений и оправданий в целях скрыть истинные мотивы не столько от других, сколько от себя. Цена такого процесса – препятствие, искажение и в итоге разрушение познавательной функции. Рационализация – это не процесс восприятия реальности, а попытка подогнать реальность под свои эмоции.

Философские изречения – умелый метод рационализации. Они приводятся как цитаты, повторяются и увековечиваются в целях оправдания чувств, признавать которые люди не желают.

«Никто не может быть ни в чем уверен» – это рационализация для чувства зависти и ненависти по отношению к тем, кто в чем-то уверен. «Это может быть истинно для тебя, но неистинно для меня» – рационализация для неспособности и нежелания доказывать правильность своей точки зрения. «Никто в этом мире не совершенен» – рационализация для желания потакать своим недостаткам, то есть желания избежать нравственности. «Никто не в силах перестать что-то делать» – рационализация для избегания ответственности. «Это могло быть верно вчера, но неверно сегодня» – рационализация для желания избежать противоречий. «Логика не имеет отношения к реальности» – рационализация для стремления подчинить реальность чьим-то желаниям.

«Я не могу доказать, но чувствую, что это правда» – это больше чем рационализация; это описание самого процесса. Люди соглашаются с изречениями не через размышление; они подхватывают высказывание потому, что оно подходит их чувствам. Такие люди не судят об истинности утверждения по его соответствию реальности – они судят реальность по ее соответствию их ощущениям.

Если в процессе философского расследования вы обнаружите себя ошеломленным вопросом: «Как кто-то смог прийти к такой бессмыслице?», то вы найдете ответ в следующем открытии: пагубные философии – это системы рационализаций.

Бессмыслица никогда не случайна, если вы проследите за тем, с чем она связана. Развернутые конструкции, в которых она представлена, вовсе не бесцельны. Вы можете обнаружить суровое доказательство силы реальности в том факте, что самые яростные приверженцы иррациональности чувствуют вторичную природу своих эмоций и не заявляют об их превосходстве и беспричинности, но ищут им оправдания как реакциям на реальность, а если она им противоречит, то они придумывают другую реальность, в которой они просто отражатели, а не повелители.

В современной истории философия Канта – системная рационализация любого крупного психологического проступка. Метафизическая неполноценность этого мира (феноменального, полного «призраков») – рационализация ненависти к реальности. Заблуждение, что разум неспособен воспринимать реальность и имеет дело только с «призраками», – рационализация для ненависти к разуму; это также рационализация и для запутанного эпистемологического эгалитаризма, опускающего разум до уровня бесплодной вялости «идеалистических» мечтателей. Метафизическое превосходство мира, недоступного для восприятия, – рационализация для главенства эмоций, которые таким способом наделяются силой знать непознаваемое невыразимыми методами.

Жалоба на то, что человек может воспринимать реальность только с помощью своего, а не чьего-либо сознания, – беспрецедентная рационализация для поведения людей, получающих жизнь из «вторых» рук: это вой человека, который мучается вечным вопросом о том, что думают другие, и своей неспособностью определить, каким именно другим он должен соответствовать. Стремление воспринимать «вещи в себе» без их обработки сознанием – рационализация для желания избежать усилий и ответственности познания через автоматическое всезнание, приписываемое капризными людьми своим эмоциям. Моральное требование долга пожертвовать собой во имя долга, эта жертва без адресата, – грубая рационализация для образа (и души) строгого, аскетичного монаха, подмигивающего вам с пошлым и садистским удовольствием – удовольствием от разрушения человеческого духа, амбиций, успеха, чувства собственного достоинства и наслаждения жизнью на земле. Список можно продолжать. Это лишь самые яркие примеры.

Заметьте, что история философии, если смотреть на нее в целом, воспроизводит развитие идей в индивидуальном разуме. Тот, что согласился с ложными предпосылками, волен отказаться от них, но пока он этого не сделал, они не лежат неподвижно в его уме, а развиваются без его сознательного участия и достигают своих окончательных логических выводов. Тот же процесс протекает и в культуре: если ложные идеи влиятельного философа не вызывают возражений, поколения его последователей, действуя как подсознание культуры, выжимают из этих идей весь сок, добиваясь тем самым нужных последствий.

Поскольку Кант уже заменил объективное коллективным (в форме «категорий», создающих «феноменальный» мир), следующим шагом была философия Гегеля, которая стала рационализацией для субъективизма, для жажды власти амбициозной элиты, создающей «ноуменальный», нематериальный мир (установив режим грубой силы абсолютной монархии в «феноменальном», материальном). Так как люди, не входящие в эту элиту, не могли принять подобного будущего, они придумали прагматизм, то есть рационализацию для антиконцептуальных умов, ограниченных рамками и моментом настоящего и требующих освобождения от принципов и будущего.

Сегодня у нас есть аналитическая философия – рационализация для людей, фокусирующихся на отдельных словах, но не способных складывать их в предложения, абзацы и философские системы и при этом желающих быть философами. Также существует философия экзистенциализма, которая отбрасывает учтивость рационализации, принимает Канта буквально и провозглашает главенство эмоции в непознаваемом, непостижимом, необъяснимом, тошнотворном мире.

Заметьте, что, несмотря на различия этих философских учений, на уровне этики альтруизм остается нетронутым общим знаменателем. Это богатейший источник рационализаций. Нравственность, невозможная для жизни, – хорошее прикрытие для любых действий. Альтруизм – рационализация для бойни в Советской России, для узаконенного мародерства в государстве всеобщего благосостояния, для жажды власти политиков, служащих «общему благу», для зависти, ненависти, злобы и грубости, для поджогов, воровства, угонов, похищений и убийств, увековеченных в бескорыстных целях многочисленных коллективистов, для все большего числа жертв. Когда теория не достигает ничего, кроме целей, обратных ее первоначальным стремлениям, а ее защитники все равно стоят на своем, будьте уверены, что это не убеждение и не «идеал», а рационализация.

Такие философские рационализации непросто обнаружить. Некоторые из них настолько сложны, что невинный человек может быть легко охвачен и парализован интеллектуальным ступором. Впервые столкнувшись с современной философией, многие совершают ошибку, бросая ее, философию, со словами: «Я знаю, что она ложна, но не могу этого доказать. Я знаю, что здесь что-то не так, но не могу тратить время на попытки это прояснить». Опасность таких действий в том, что вы забываете обо всех кантовских «категориях» и «ноуменальном» мире, но однажды, под давлением мучительно трудного выбора, когда вы искушены желанием избежать ответственности и принять нечестное решение, когда вы как никогда нуждаетесь в собственной внутренней силе, уверенности и решимости, вы поймаете себя на мысли: «Откуда я знаю, что это правда? Никто не знает. Никто не может быть ни в чем уверен». Вот что Кант хотел от вас.

Такие мыслители, как Кант, не нуждаются в вашем согласии с ними: все, чего они хотят, – это ваших сомнений. Они знают, что ваше подсознание сделает все остальное. Они наносят ущерб вашему сознанию: как только вы поймете значение их теорий, они потеряют свою силу и перестанут быть угрозой, как хеллоуинская маска при свете дня.

Вот что я предлагаю: если вы беретесь за философское расследование, бросьте эти опасные маленькие изречения, советующие вам держать свой разум «открытым». Это очень расплывчатый термин, что продемонстрировано человеком, обвинившим одного политика в том, что его разум был «открыт слишком широко». Этот термин – антипонятие: обычно оно означает объективное, непредвзятое рассмотрение идей, а на практике используется как призыв к вечному скептицизму, отсутствию твердых убеждений и приписыванию правдоподобия всему. «Закрытый» разум обычно подразумевает позицию человека, невосприимчивого к идеям, аргументам, логике и фактам, упрямо цепляющегося за смешение необоснованных предложений, модных изречений, родовых предрассудков и эмоций. Однако это не «закрытый» разум, а пассивный. Такой человек отказался (или никогда и не приобретал) от практики мышления и суждения и ощущает угрозу в любой просьбе что-либо обдумать.

Объективность и изучение философии требуют не «открытости» разума, а его активности, его способности и готовности анализировать идеи критически. Активный ум не уравновешивает истину и ложь, он не остается в застойном вакууме нейтральности и неопределенности; осознавая ответственность за суждение, он достигает твердых убеждений и придерживается их. Так как он умеет доказывать эти убеждения, он обретает нерушимую уверенность в противостоянии нападкам, – уверенность, незапятнанную слепой верой, приблизительными выражениями, увертками и страхом.

Если у вас сохранилось активное мышление, вы увидите (при условии, что вы начали со здравомыслящей рациональности), что каждая проблема, которую вы подвергаете анализу, укрепляет ваши убеждения, что осознание и обоснованный отказ от ложных теорий помогают прояснять и укреплять истинные, что идеологические враги делают вас непобедимым, постоянно демонстрируя собственное бессилие.

Нет, вам не придется держать свой разум постоянно открытым, чтобы снова и снова возиться с очередной разновидностью старых заблуждений. Вы поймете, что все они – варианты нападок на конкретную философскую основу и что вечная и масштабная битва философии (и человеческой истории) вращается вокруг поддержания или разрушения этих основ. Вы научитесь с первого взгляда на философскую теорию узнавать, зиждется ли она на этих основах, и отражать атаки без долгих раздумий, потому как вы будете знать (и способны доказать), почему та или иная атака, старая или новая, состоит из противоречий и «украденных понятий».

[Термин «украденные понятия» впервые определен Айн Рэнд в 1963 г. Это ошибка использования понятия при одновременном отрицании правильности его корней, то есть более раннего понятия, от которого более позднее логически зависит.]

Я перечислю эти основы для того, чтобы вы к ним обращались. Но не пытайтесь сократить путь, приняв их на веру (или как полуосознанные приблизительные выражения и плавающие абстракции). Это может стать фундаментальным противоречием и не сработать.

Основы таковы: в метафизике – закон тождества, в эпистемологии – главенство разума, в этике – рациональный эгоизм, в политике – индивидуальные права (то есть капитализм), в эстетике – метафизические ценности.

Если настанет день, когда эти основы станут вашими абсолютами, вы войдете в Атлантиду, по крайней мере психологически; это предварительное условие для возможности войти туда экзистенциально.

«Господи, даруй нам спокойствие принять то, что не может быть изменено, мужество – изменять то, что до́лжно, и мудрость – отличать одно от другого».

Эта замечательная фраза принадлежит теологу Райнхольду Нибуру, с идеями которого я в корне не согласна. Но, игнорируя божественный элемент, то есть предположение, что психоэмоциональные состояния человека – это дар божий, скажу, что это высказывание очень правдиво в своей сути и руководящих принципах: оно указывает на позицию, к которой рациональный человек должен стремиться, и оно красиво в своей наглядной простоте. Достижение такой позиции включает в себя глубочайшие метафизические и нравственные вопросы.

Я была удивлена, узнав, что это высказывание принято в качестве молитвы обществом «Анонимные алкоголики», которое точно не является философской организацией. Именно эта молитва дает верное объяснение причины человеческого страдания, пока современные социально-психологические теории ищут ее в эмоциональных, неинтеллектуальных, потребностях и фрустрациях (например, в недостатке любви). Далекая от науки организация увидела эту причину в смешении подвластных и неподвластных человеку вещей, которое ведет к таким разрушительным последствиям, как алкоголизм, то есть к бегству от реальности. Так философия входит в жизнь людей, никогда о ней не слышавших и не желающих слышать.

Большинство проводит жизнь в бесплодных попытках изменить невозможное, не обращая внимания на то, что в их власти, так и не научившись видеть различие, и в обоих случаях живут с хроническим чувством вины и неуверенности в себе.

Обратите внимание на философские предпосылки, вложенные в данное высказывание и необходимые для его воплощения. Если есть вещи, которые человек способен изменить, это означает, что он владеет силой выбора, то есть свободной волей. Если он ею не владеет, то он ничего не может изменить, даже не в состоянии повлиять на собственные действия и такие черты характера, как решительность. Если есть явления, которые человек не в силах изменить, это означает, что на них он не способен воздействовать собственными силами, а значит и выбора у него в данном случае нет. Это ведет к базовому метафизическому вопросу, лежащему в основе любой философской системы, – первичность бытия или первичность сознания.

Первичность бытия (реальности) – это аксиома, гласящая, что существующее существует, то есть что Вселенная существует вне зависимости от чьего-либо сознания, что предметы – это то, чем они являются, что они обладают особой природой, идентичностью. Эпистемологическим следствием выступает аксиома, что сознание – способность воспринимать существующее и что человек получает знания, наблюдая за внешней средой. Отрицание этих аксиом ведет к противоположному, то есть первичности сознания и утверждению, что Вселенная не обладает независимым существованием, что она – продукт сознания (человеческого, божественного либо обоих). Эпистемологическим следствием становится утверждение, что человек познает мир изнутри (либо через собственное мышление, либо через откровение от другой, высшей, силы).

Источник такой манипуляции – неспособность или нежелание полностью понять различие между внутренним состоянием и внешним миром, то есть между воспринимающим и воспринимаемым (и смешение сознания и реальности в один «философский комплект»).

[«Философский комплект» – ошибка или неудача в процессе определения важных отличий. Эта ошибка состоит в создании «комплекта» элементов, принципиально различающихся по своей природе, истинности, важности и ценности.]

Понимание такого важного различия не дается человеку подсознательно, а должно быть им изучено. Оно всегда подразумевается, но должно быть освоено и принято за абсолют. Известно, что младенцы и дикари не понимают различия между своими внутренними состояниями и внешним миром (хотя, возможно, имеют какие-то рудиментарные намеки понимания). Мало кто решался его осознать и принять. Большинство мечется из стороны в сторону, косвенно признавая первичность бытия в одних случаях и отрицая в других, надеясь на авось, на практическое правило агностицизма, действуя так или по незнанию, или намеренно, в результате чего кругозор этих людей, то есть способность взаимодействовать с абстракциями, сужается. И, несмотря на всеобщее неверие сегодня в возможность вызывать дождь с помощью заклинаний, многие считают допустимым аргумент: «Если Бога нет, то кто создал Вселенную?»

Уяснить аксиому, что существующее существует, – значит уяснить тот факт, что природа, то есть мир в целом, не может быть создана или уничтожена, что она не может начать или прекратить существовать. Состоит она из атомов или более мелких частиц или из пока не открытых форм энергии, она управляется не сознанием, волей или случаем, а законом тождества. Все бесчисленные формы, движения, сочетания и распады элементов в пределах Вселенной – от пылинки до формирования галактик и появления жизни – вызваны и определены природой включенных в нее элементов. Природа – метафизическая данность, то есть природа Вселенной не зависит от чьей бы то ни было воли.

Воля человека – это атрибут его сознания (рациональности), и он состоит в выборе воспринимать реальность или избегать ее. Воспринимать реальность, открывать свойства (идентичности) и характеристики всего существующего – значит обнаруживать и принимать метафизическую данность. Только на основе такого знания человек способен выяснять, как природные вещи могут быть изменены, чтобы служить его потребностям (в чем и состоит его способ выживания).

Возможность изменять сочетания природных элементов – единственная созидательная сила человека, великая и почетная. И это единственное значение понятия «созидательный». «Создавать» – не значит (и не может значить метафизически) делать вещи из ничего. «Создавать» – значит давать начало новому, не существовавшему ранее сочетанию природных элементов. (Это истинно для любого продукта человеческой деятельности, научного или эстетического: воображение человека – не что иное, как способность менять вещи, наблюдаемые им в реальности.) Лучшее и лаконичное определение человеческой силы в отношении природы дано Фрэнсисом Бэконом: «Чтобы повелевать природой, необходимо ей повиноваться». В этом контексте «повелевать» – значит приспособить природные вещи для целей человека, а «повиноваться» – значит, что эти цели не могут быть достигнуты, пока человек не откроет свойства природных элементов и не начнет использовать их соответствующе.

Например, двести лет назад человек бы сказал, что невозможно слышать человеческий голос на расстоянии 238 тысяч миль. Это так же невозможно сейчас, как и тогда. И если мы слышим голос астронавта с Луны, то только благодаря открытиям определенных природных явлений в электронике, позволивших создать устройства, которые улавливают, передают и воспроизводят вибрации человеческого голоса. Без этих знаний и устройств сотни лет мечтаний, молитв, криков и топанья ногами не позволили бы слышать голос на расстоянии даже 10 миль.

Сегодня это косвенно понимается и принимается в отношении физических наук (отсюда их прогресс). Но это не понимается, не принимается и, в сущности, игнорируется в отношении гуманитарных наук, то есть наук, изучающих человека (отсюда их архаическое варварство). Человека считают внеприродным явлением почти единогласно: он либо сверхприродная сущность, чьи мистические (божественные) способности и разум («душа») лежат выше природы, либо субприродное существо, чьи мистические (демонические) способности и разум – враги природы («экологии»). Цель таких теорий – освободить человека от закона тождества.

Но человек существует, и его разум тоже. Оба – часть реальности, оба обладают особенной идентичностью. Свободная воля не противоречит факту идентичности, так же как существование живых организмов не противоречит существованию неодушевленных предметов. Живые организмы обладают силой инициировать собственное движение, которой неодушевленная материя не обладает; сознание человека обладает силой запускать движение в сфере познания (мыслительный процесс), в то время как сознание других живых организмов такой силой не обладает. Но так же, как животные двигаются только в соответствии с природой своего тела, человек начинает и направляет мыслительную деятельность только в соответствии с природой (идентичностью) своего сознания. Его воля ограничена процессами познания; у него есть сила определять (и понимать и менять их порядок) элементы реальности, но нет силы изменять их самих. Он в силах использовать свою познавательную способность так, как того требует ее природа, но не может менять ее или избежать последствий ненадлежащего пользования ею. Он может отстраняться от восприятия реальности, избегать ее, ломать и нарушать ее принципы, но не может избежать последующих экзистенциональных и психологических бедствий. (Правильное или неправильное использование познавательной способности определяет выбор ценностей человека, которые формируют его характер и эмоции. В этом смысле человек – творец самого себя.)

Воля человека как таковая не противоречит природе, но она открывает путь множеству противоречий, которые появляются, если люди не усваивают важнейшее различие между метафизической данностью и любыми объектами, организациями, процедурами и правилами поведения, созданными человеком.

Метафизическая данность не может быть изменена, с этим надо смириться. Все созданное человеком, наоборот, не должно быть принято на веру без критики: оно должно быть оценено и только потом принято, отвергнуто или изменено при необходимости. Человек не всезнающ и не безупречен: он может совершать невинные ошибки из-за недостатка знания или лгать, мошенничать и притворяться. Рукотворное может быть продуктом гениальности, проницательности, изобретательности или глупости, обмана, злого умысла. Один человек может быть прав, а все остальные – нет, или наоборот (или в любом другом численном соотношении). Природа не гарантирует человеку истинности его суждений (и это метафизическая данность, с которой надо смириться). Тогда кто должен судить? Каждый человек, честно и ответственно. Каков стандарт суждений? Метафизическая данность.

Метафизическая данность не может быть истинной или ложной, она просто есть, и человек определяет истинность или ложность своих суждений на основе их соответствия или противоречия фактам реальности. Они не могут быть правильными или неправильными, они – стандарты, по которым человек судит о своих целях, ценностях и предпочтениях. Метафизическая данность есть, была, будет и должна быть. Ничего из сделанного человеком не обязано существовать: это было сделано по желанию.

Бороться с метафизической данностью – значит бесплодно пытаться опровергать реальность. Соглашаться с рукотворным как с чем-то, не требующим проверки, – значит бесплодно пытаться отрицать собственное сознание. Спокойствие приходит с возможностью сказать «да» реальности. Решимость приходит с возможностью сказать «нет» неправильному выбору, сделанному остальными.

Любое природное явление, то есть происходящее без участия человека событие, есть метафизическая данность, которая не может произойти иначе или не произойти; любое явление с участием человека есть рукотворное и может происходить по-разному. Например, наводнение в ненаселенной местности – метафизическая данность; дамба, построенная для сдерживания потока воды, – рукотворное явление; если строители просчитаются и дамба разрушится, катастрофа будет метафизической по происхождению, но спровоцированной человеком. Чтобы исправить ситуацию, люди должны сначала повиноваться природе, изучив причины и вероятность наводнения, а затем повелевать ею, построив крепкую дамбу.

Заявлять, что все усилия человека, направленные на улучшение своего существования, тщетны, что природа непознаваема, потому что мы не можем узнать, будет ли наводнение в следующем году (даже если оно происходит каждый год), что человеческое знание – иллюзия, потому что изначально строители были уверены, что дамба выдержит, а она не выдержала, – значит отбрасывать человечество назад к первичному недоразумению о взаимоотношениях разума и реальности и таким образом лишать человека спокойствия и решимости (и многого другого). Тем не менее это то, что делает современная философия на протяжении двухсот лет, и даже дольше.

Заметьте, что философская система, основанная на аксиоме первичности бытия (то есть признающей ее абсолютность), привела к признанию человеческой природы и прав. В то же время философская система, основанная на первичности сознания (то есть на высокомерном заблуждении, что реальность может быть чем угодно в зависимости от человеческого желания), ведет к позиции, что человек вообще не обладает идентичностью, что он бесконечно гибок, послушен, удобен и готов к использованию. Спросите себя почему.

Большая часть нападок философов на человеческий разум посвящена попыткам стереть границу между метафизическим и рукотворным. Неразбериха в этом вопросе началась с древней ошибки (которой отчасти придерживался даже Аристотель в своих идеалистических аспектах); а сегодня она распространяется намеренно и непростительно широко.

Типичный «философский комплект», используемый профессорами философии, содержит следующее: для доказательства утверждения, что во Вселенной нет «необходимости», профессор заявляет, что, как и наша страна не обязана иметь 50 штатов (их могло быть 48 или 52), Солнечная система могла не иметь 9 планет, и их могло быть 7 или 11. Недостаточно, говорит он, доказать существование чего-то, необходимо также доказать долженствование этого существования, – а поскольку этого сделать нельзя, то нет никакой определенности и что угодно сойдет за истину.

Техника ослабления человеческого разума состоит в навязывании рукотворного так, как если бы оно было метафизической данностью, и в приписывании природе понятий, относящихся только к людскому недостатку знаний, таких как «случайность» или «условность», и меняя местами оба элемента «комплекта». Из утверждения «Раз человек непредсказуем, то и природа непредсказуема» получается следующий вывод: «У природы есть воля, у человека – нет, природа свободна, а человек управляется неизвестными силами, природу не нужно порабощать, человека – нужно».

Большинство людей думают, что этот вопрос – пустая академическая болтовня, не имеющая никакой практической ценности, что делает их слепыми к последствиям в их собственной жизни. Если бы кто-то сказал им, что «философский комплект», возникший из этой проблемы, и есть виновник мучительной неопределенности, тихой безнадежности, серого отчаяния их повседневного внутреннего состояния, они бы не поверили: они не знают этого интроспективно. Но неспособность к самоанализу – одно из последствий такого «комплекта».

Большинство людей не имеют представления о природе и особенностях функционирования человеческого сознания и, следовательно, понятия не имеют, что для них возможно, а что – нет, что они могут или не могут требовать от себя и от других, в чем они виноваты, а в чем – нет. Косвенно ссылаясь на то, что у сознания нет идентичности, люди мечутся между ощущением, что они обладают некой всемогущей силой над своим сознанием и могут безнаказанно мучить его («Это не важно, это только в моей голове»), и ощущением, что у них нет ни выбора, ни контроля, что содержимое их сознания предопределено, что они – жертвы непостижимой тайны внутри их собственных черепов, узники неизвестного врага, беспомощные роботы, движимые необъяснимыми эмоциями («Я не могу устоять, я такой, какой есть»).

Множество людей изувечено влиянием подобной неопределенности. Когда такой человек обдумывает желаемую цель или мечту, первый вопрос в его голове – «Смогу ли я?», а не «Что нужно для этого сделать?». Его вопрос означает: «У меня есть врожденная способность?» Такие люди говорят: «Больше всего на свете я хочу быть композитором, но понятия не имею, что надо делать. Есть ли у меня тот таинственный талант, который сделает все за меня?» Такой человек никогда не слышал о предпосылке первичности сознания, но именно она толкает его на безнадежные поиски сквозь темный лабиринт его сознания (безнадежные, так как без обращения к реальности он ничего не сможет узнать о своем сознании).

Если он не сразу бросает свою затею, то неуверенно ковыляет к ее осуществлению. Небольшой успех усиливает его беспокойство: он не знает его причины, и сможет ли он его повторить. Любая маленькая неудача сводит все на нет: он доказывает себе, что у него недостаточно загадочного таланта. Когда он ошибается, то не спрашивает себя: «Чему мне нужно научиться?», а вопрошает: «Что со мной не так?» Он ждет самопроизвольного и всесильного вдохновения, которое никогда к нему не придет. Он проводит годы в мрачной борьбе, сфокусировавшись на растущем внутри монстре сомнений в себе, пока реальность медленно и незаметно проплывает на периферии его умственного видения. В итоге он сдается.

Замените композитора на другую профессию, цель или желание – стать ученым, бизнесменом, репортером или метрдотелем, разбогатеть, найти друзей, сбросить лишний вес, – схема остается той же. Некоторые из ее жертв – шарлатаны, но не все. Невозможно подсчитать количество подлинных умов, особенно в сфере искусств, которые были остановлены или раздавлены мифом о «врожденном таланте».

Неспособные определить, что они могут изменить, а что – нет, некоторые пытаются «переписать реальность», то есть изменить природу метафизической данности. Другие мечтают о Вселенной, где не будет ничего, кроме счастья, – ни боли, ни расстройств, ни болезней, – и удивляются, почему они теряют желание улучшать свою жизнь на земле. Третьи думают, что они были бы смелыми, честными и амбициозными в мире, где каждый автоматически делится своими добродетелями, но не в том мире, какой он сейчас. Четвертые боятся внезапной смерти, поэтому так и не решаются жить. Пятые наделяют всезнанием течение времени и принимают традиции за эквивалент природы: если люди думали так веками, то это, должно быть, истина. Шестые одаривают всесилием и статусом метафизической данности даже не идеи людей, а их чувства, и потворствуют иррациональности других, их слепым эмоциям (таким как предрассудки, суеверия, зависть) вне зависимости от истинности или ложности задаваемых вопросов, говоря: «Не имеет значения, правда ли это, если люди чувствуют, что это правда».

Одни перекладывают вину за свои действия на других; некоторые эту вину принимают. Другие чувствуют вину, потому что не знают того, что никак не могут знать. Третьи – потому, что вчера не знали того, что знают сегодня. Четвертые – по причине того, что не могут донести свои идеи до всего мира без усилий, по щелчку пальцев.

Вопрос о том, как взаимодействовать с природой, отчасти понят по меньшей мере некоторыми; но вопрос о том, как взаимодействовать с людьми и оценивать их, все еще находится в доисторической эпохе. Именно способность к волеизъявлению выделяет человека (даже в глазах тех, кто отрицает существование такой способности) и заставляет его думать о себе и других как о непостижимых, непознаваемых, освобожденных от закона тождества.

Но ничто не освобождено от закона тождества. Ничто из сделанного человеком не обязано было существовать, но, однажды сделанное, оно существует. Действия человека не обязаны совершаться, но, однажды совершенные, они – факты реальности. То же истинно и в отношении характера человека: он не обязан был выбирать то, что выбрал, но, как только он сформировал свой характер, это факт и его персональная идентичность. (Воля человека дает ему большую, но не безграничную свободу менять свой характер; если он это делает, то фактом реальности становится это изменение.)

Результаты человеческой деятельности (материальные и психологические) могут обозначаться как «рукотворные факты», чтобы отличать их от метафизически данных фактов. Небоскреб – рукотворный факт, гора – метафизический. Можно изменить или взорвать небоскреб (как можно изменить или взорвать гору), но пока он существует, никто не может делать вид, что его там нет или он не то, что есть. Тот же принцип применим и к человеческим действиям и характеру. Человек не должен быть никчемным мерзавцем, но пока он выбирает быть им, он – никчемный мерзавец, и обращаться с ним надо соответственно; обращаться с ним по-другому – значит противоречить факту. Человек не обязан быть героем, но пока он выбирает быть им, он – герой, и обращаться с ним надо соответственно; обращаться с ним по-другому – значит противоречить факту. Люди не обязаны строить небоскреб, но, как только они его построили, худшее противоречие – относиться к небоскребу как к горе, как к метафизически данному факту, который «просто произошел, чтобы произойти».

Способность к волеизъявлению наделяет человека особым статусом в двух важнейших отношениях: 1) в отличие от метафизической данности любой рукотворный продукт, будь он материальный или интеллектуальный, не должен приниматься без критики; 2) по своей метафизически данной природе человеческая воля не зависит от других. Волевое сознание для сущности человека – то же самое, что и неизменяемые элементы для природы. Ничто не может заставить человека думать. Другие могут его стимулировать или препятствовать, награждать или наказывать, могут разрушить его мозг наркотиками или дубинкой, но они не могут приказать его разуму функционировать: это его эксклюзивная, суверенная власть. Человеком нельзя командовать, его нельзя подчинить.

Что должно быть «подчинено», так это метафизически данная природа человека – в том смысле, что он «подчиняет» природу всего существующего; это означает, что каждый человек должен признать тот факт, что его разумом не должны «командовать» ни в каком смысле, включая тот, что приложим к остальной природе. Природные объекты могут менять форму, чтобы служить человеку и его целям, но сам человек не может.

В отношении природы «смириться с тем, что я не могу изменить» – значит смириться с метафизической данностью; «менять то, что я могу изменить» – значит стремиться изменять порядок и состав объектов, обретая знание, как это происходит в науке и технологии (например, в медицине); «отличать одно от другого» – значит знать, что никто не может противиться природе, и, когда нельзя ничего сделать, человек должен спокойно это принять.

В отношении человека «смириться» – не значит согласиться, а «изменить» – не значить принудить. Человек должен принять факт, что разум остальных находится вне его досягаемости, как его собственный – вне их досягаемости; человек должен принять их право делать свой выбор и согласиться или нет, одобрить или отвергнуть, присоединиться к ним или противостоять – как подскажет его разум. Единственный способ «изменить» человека – тот же, что «меняет» природу: знание должно использоваться как средство убеждения только тогда, когда и если разум людей активен; если же нет, то их надо оставить на попечение последствий собственных ошибок. «Отличать одно от другого» – значит, что никто не должен принимать рукотворное зло (других видов нет) с тихой покорностью и подчиняться ему добровольно; и даже если человек заключен в клетке диктатуры, где нельзя ничего сделать, спокойствие приходит вместе с пониманием, что он не должен с ней соглашаться.

Применять силу к людям так же неэффективно, как применять к природе метод убеждения, – это стратегия дикарей, которые управляют людьми силой и утихомиривают природу молитвами, заклинаниями и взятками (жертвами). Это не работает сейчас, как не работало ни в одном обществе всю человеческую историю. И все же это та стратегия, к которой призывают вернуться современные философы так же, как они вернулись к заблуждению о первичности сознания. Они призывают к пассивному, таинственному, «экологическому» подчинению природе и к управлению людьми при помощи грубой силы.

Отрицание философами закона тождества позволяет им уклоняться от идентичности человека и его потребности выжить. Оно позволяет им уйти от того факта, что человек не может долго существовать в природных условиях, что именно разум – его орудие выживания, что он выживает посредством сделанных им вещей и что их источник – его собственный интеллект. Интеллект – это способность усваивать факты реальности и оперировать ими (то есть их концептуализировать). Согласно аксиоме о первичности реальности, интеллект – самый ценный человеческий актив. Но ему нет места в обществе, ведомом первичностью сознания: он – смертельный враг такого общества.

Сегодня интеллект не признается и не награждается, а лишь систематически уничтожается во все нарастающем потоке беззастенчиво афишируемой иррациональности. В качестве примера доминирования в современной культуре первичности сознания обратите внимание на следующее: в политике предпочитается жесткий, абсолютистский, «или-или» подход к выборам, где человек либо выигрывает, либо проигрывает, и все озабочены лишь победителем, полностью игнорируя проигравшего (даже если он был прав); тогда как в экономике, в сфере производства, игнорируется абсолютность реальности, а именно тот факт, что человек либо производит, либо нет, и победители низвергаются в пользу проигравшим. Здесь человеческие решения – абсолют, а требования реальности – нет.

Кульминация этой тенденции, основная нажива на «философском комплекте» метафизического и рукотворного, – это движение эгалитаризма и его философский манифест, «Теория справедливости» Джона Ролза[5]. Эта до неприличия зловещая теория предлагает подчинить человеческую природу и разум не только желаниям (включая зависть) самых слабых представителей общества, но и низшим, несуществующим категориям – эмоциям, испытываемым человеком еще до своего рождения, и требует, чтобы люди принимали жизненные решения так, как если бы были лишены мозга. Однако мозг не может спроектировать изменение собственной природы и силы: гений не может превратить себя в тупицу, и наоборот, желания гения и тупицы не совпадают, гений, низвергнутый до уровня тупицы, погибнет в ужасной агонии, а тупица, возвышенный до уровня гения, будет рисовать граффити на мониторе компьютера и вскоре умрет от голода, – все это не проникает в головы освобожденных от закона тождества (а следовательно, и от реальности) людей. Они требуют «равных результатов», закрывая глаза на неравные причины, и предлагают менять метафизические факты силой прихоти и оружия.

Вот что возносится, навязывается и требуется сегодня. В этом вопросе не может быть интеллектуального и морального нейтралитета. Нравственные трусы, сторонящиеся суждений, взывающие к невежеству, путанице и беспомощности, остающиеся тихими и избегающими битвы, при этом испытывающие нарастающее чувство ужаса от вопроса о том, что они могут или не могут изменить, прокладывают путь злодеяниям эгалитаризма и закончат как изгои, которым стремится помочь общество «Анонимные алкоголики».

Меньшее, что порядочный человек может сегодня сделать, – это бороться с этой доктриной, бороться непримиримо, на основах морали. Предложение уничтожить интеллект медленными пытками не может не вызывать однозначного ответа у цивилизованных людей.

Если кто-то чувствует, что мир слишком сложен, а мировое зло слишком велико, чтобы с ним справиться, напомните этому человеку, что он тоже слишком большой, чтобы утонуть в стакане виски.

Начну с описания четырех ситуаций, в которых прошу вас определить общий психологический элемент.

1. Как-то я познакомилась с бизнесменом из крупного города на Среднем Западе; был он необычайно трудолюбив, активен и энергичен. Открыл небольшое дело и взлетел из бедности до изобилия. Был кормильцем и советником для огромного числа родственников, друзей и друзей своих друзей: они бежали к нему не только за деньгами, но и в поисках решения любых проблем. Ему было под сорок, хотя он вел себя как старейшина племени.

Было трудно сказать, наслаждается он или тяготится своим положением; казалось, он принимает его как должное, как тип метафизического долга: скорее всего, он ни разу в этом не усомнился. Однако ему нравилось быть маленькой «шишкой» и оказывать людям услуги, в чем был очень щедр. Кажется, у него были какие-то связи в политической структуре своего города, и он любил добиваться для своих друзей того, что было невозможно получить без этих связей, например дополнительных талонов (во время Второй мировой войны) или «вознаграждения». Понятие «друзья» для него имело особенное значение. Он наблюдал за их намерениями, как ипохондрик – за своим здоровьем, с оттенком подозрения и яростной верности какому-то неписаному моральному кодексу.

В политическом плане он склонялся к консерватизму и обычно жаловался на то, куда катится страна. Однажды он даже выступил против либералов, правительства, несправедливости по отношению к бизнесменам и стихийной власти политической машины. «Ты представляешь, какой силой они обладают?» – горько спросил он меня, а затем продолжил рассказывать, как пытался избраться в какое-то крохотное городское управление, но «они» приказали ему снять свою кандидатуру, если он не хочет нежелательных последствий. И он послушался.

Я ответила, что подобные проблемы будут всегда, пока есть государственный контроль, и что единственное решение – система полного, «laissez-faire»[6], капитализма, под началом которого ни одна группа не могла бы получить экономических привилегий или протекций, так что каждый был бы сам за себя. «Это невозможно!» – парировал он; его голос был напряженным, резким, защищающимся, как если бы он захлопывал дверь перед лицом промелькнувшего факта: тогда я столкнулась с новой для себя психологической проблемой.

2. Известная романистка как-то написала эссе о природе художественной литературы. Приняв крайне натуралистическую позицию, она заявила: «Отличительная черта романа – его обращение к реальному миру, миру фактов…» И под «фактами» она имела в виду непосредственно наличествующие факты – «эмпирический элемент в переживании». «Роман не допускает событий за рамками порядка реальности, то есть чудес… Вы помните, как в “Братьях Карамазовых”, когда старец Зосима умирает, все сочувствующие ждут посмертных чудес, а именно: его тело останется тем же, потому что он умер в “ореоле святости”. Вместо этого он начинает смердеть. Смрад старца Зосимы – естественный, общий аромат всего романа. По тому же закону роман не может быть о будущем, так как будущее, пока не произойдет, находится за рамками реальности…»

Она утверждала, что «характерный стиль романа – это сплетни и слухи… Есть еще один критерий: если в романе нет даже намека на скандал, это не роман… Скандалы, деревенские или областные, государственные или международные, питаются фактами и порождают домыслы. Но суть скандала – в наличии у него границ… Только теологи могут постичь мировой или вселенский скандал; доказательство тому – то, как люди наконец угомонились по поводу деления атомного ядра, заражения радиацией, водородных бомб, спутников и космических ракет». Почему такие факты относятся к области теологии, она не объяснила. «Все эти мировые и вселенские “скандалы” вытеснили ограниченные скандалы деревни и области…»

Далее она продолжила объяснять то, что считает «писательской дилеммой»: мы забываем или игнорируем события современного мира «из-за их способности расшатывать веру». Но если мы думаем о них, «наша обычная жизнь становится для нас неправдоподобной… Сосуществование большого мира и нас кажется невозможным». Отсюда она делает вывод: так как писателем движет любовь к истине, «обычной и общей истине, опознаваемой всеми и каждым», роман «из всех форм наименее приспособлен для того, чтобы объять современный мир, чьей ведущей характеристикой является нереальность. Насколько я понимаю, именно поэтому роман как жанр вымирает».

3. Следующую историю мне рассказал еще один американский бизнесмен. В молодости он работал экспертом-консультантом по эффективности производства на заводе в Южной Америке. Завод использовал американские станки, но вырабатывал только 45 % от своей потенциальной мощности. Наблюдая низкий уровень зарплат, мой визави решил, что у людей нет заинтересованности в работе, и предложил сдельную оплату. Его пожилой начальник, скептически улыбнувшись, сказал, что это вряд ли сработает, но согласился попробовать.

В первые три недели эксперимента продуктивность резко возросла. На четвертой неделе никто не появился на заводе: практически все рабочие исчезли – и не приходили до следующей недели. Заработав месячную зарплату за три недели, они не видели причин трудиться дальше: у них не было желания зарабатывать больше. Никакие доводы их не убедили, и эксперимент прекратили.

4. Один профессор философии как-то пригласил меня выступить на его занятии по этике: студенты изучали понятие «справедливость», и профессор попросил меня представить объективистский взгляд на справедливость. Формат предполагал пятнадцатиминутное выступление с последующей сессией вопросов и ответов. Я отметила недостаточность времени для того, чтобы рассказать основы объективистской этики и вывести причины своего определения справедливости. «О, вам не нужно пояснять им причины, – сказал профессор, – просто изложите свои взгляды». (Я отказалась.)

Обстоятельства и люди во всех четырех примерах разные; тип мышление, им присущий, – один и тот же. Он – их детище, хотя много разных факторов повлияло на его формирование. Это и социальные, как в примере с южноамериканскими рабочими, и личные, как в примере с писательницей, и смешанные, как у бизнесмена со Среднего Запада. Что касается профессора философии, современные веяния в его профессии – фактор, ответственный за все остальное.

Это примеры антиконцептуального мышления.

Главная характеристика такого типа мышления – особый вид пассивности: не пассивность как таковая и не повсеместная, а пассивность по ту сторону определенных границ, то есть пассивность по отношению к процессу концептуализации и, следовательно, по отношению к базовым принципам. Это мышление, которое когда-то решило, что знает достаточно, и не озабочено дальнейшими размышлениями. Что оно принимает за «достаточно»? Данные моментом, воспринимаемые напрямую конкретные элементы – «эмпирические элементы в переживании».

Чтобы усвоить и оперировать такими элементами, человек нуждается в определенном уровне концептуального развития, процессе, который мозг животного не в состоянии осуществить. Однако после первого подвига научиться говорить ребенок имитирует этот процесс через подражание и запоминание. Антиконцептуальное мышление здесь и останавливается – на первом ярусе абстракций, которые лишь идентифицируют воспринимаемый материал, преимущественно состоящий из физических объектов, – и не переходит к следующему, важнейшему, полностью зависящему от воли человека шагу – к высшим уровням абстракций, выведенных из других абстракций, которые не могут быть открыты через подражание (смотрите мою книгу «Введение в объективистскую эпистемологию»[7]). Такой разум способен овладеть деревенскими скандалами или, через вторые руки, национальными; но он не может овладеть такими понятиями, как «мир» и «вселенная», или понять, что события в них – это не «скандалы».

Антиконцептуальный тип мышления принимает большинство вещей за безусловные данные и считает их «самоочевидными». Он обращается с понятиями так, как если бы они были (заученными) восприятиями; он обращается с абстракциями так, как если бы они были воспринимаемыми фактами. Для такого мышления все принимается как должное: течение времени, четыре сезона, институт брака, погода, воспитание детей, наводнение, пожар, землетрясение, революция, книга и другие явления. Различие между метафизическим и рукотворным не просто ему неизвестно – оно не может быть до него донесено.

Два главных вопроса, ведущих человеческий разум, – «почему?» и «зачем?» – чужды обладателю антиконцептуального мышления. Их ответы на вопросы не сложнее традиционно принятых. Ответы обычно похожи на: «Такова жизнь» или «Кто-то же должен». Чья жизнь? Ответа нет. Должен кому? Ответа нет.

Отсутствие озабоченности вопросом «почему?» стирает понятие причинности и отрезает прошлое. Отсутствие озабоченности вопросом «зачем?» стирает долгосрочную цель и отсекает будущее. Только настоящее реально для таких людей. Что-то из прошлого остается с ними в форме инертных частиц в случайной последовательности, болтовне памяти, без цели и назначения. А в будущем пусто; будущее не открывается восприятием момента.

В этом отношении, что парадоксально, истощенные традиционалисты и современные активисты колледжей являются двумя сторонами одной и той же психоэпистемологической монеты.

[Психоэпистемология, термин, созданный Айн Рэнд, относится не к содержанию человеческих идей, а к методу, с помощью которого разум имеет дело со своим содержанием. «Психоэпистемология – учение о процессе познания человека с точки зрения взаимодействия между сознанием и самопроизвольными функциями подсознания». Смотрите статью «Компрачикос» в книге «Новые левые: антииндустриальная революция»[8] ].

Первые стремятся избежать ужаса неизвестного будущего, ища безопасность в якобы мудром прошлом. («Что было хорошо для моего отца, будет хорошо и для меня!») Вторые стремятся избежать ужаса запутанного прошлого и с криками несутся в неизвестное будущее. («Если это не хорошо для моего отца, то и не хорошо для меня!») И, что удивительно, никто из них не может жить в настоящем, потому что течение человеческой жизни – это непрерывность, которая и выступает единственной предпосылкой способности индивида к концептуализации.

У человека с антиконцептуальным мышлением процесс интеграции по большей части заменен ассоциациями. В подсознании такого индивида хранятся и автоматизируются не идеи, а беспорядочные груды множественных конкретных восприятий, случайных фактов и неопознанных ощущений, сложенных в немаркированные «папки» мышления. Это работает до тех пор, пока он имеет дело с людьми, чьи «папки» набиты тем же содержанием, и, следовательно, нет необходимости искать сведения через всю файловую систему. В этих границах человек активен и стремится к упорной работе, как бизнесмен со Среднего Запада, у которого не было недостатка в инициативе и изобретательности, пока он действовал в пределах своей области; как романистка, написавшая множество книг в рамках тех знаний, что даны ей преподавателями в колледже; как профессор философии, тративший время на анализ результатов, не беспокоясь об их причинах.

Человек с таким мышлением придерживается неких абстрактных принципов или проповедует какие-то интеллектуальные убеждения (не помня, где и как он их получил). Но если его спросят, что он имеет в виду под конкретной идеей, он не сможет ответить. Если спросят о причинах его убеждений, то он увидит, что его убеждения – тонкая, хрупкая пленка, плывущая в вакууме, как капля масла в пустом пространстве, и будет шокирован количеством незаданных себе вопросов.

Такой тип психоэпистемологии работает до тех пор, пока ни одна из ее частей не ставится под сомнение. Но когда это происходит, все летит в пропасть, так как ставится под угрозу не конкретная идея, а вся структура человеческого разума. Ад разверзается от страха к негодованию, от негодования к упрямому неприятию, от упрямого неприятия к враждебности, от враждебности к панике, от паники к злобе, от злобы к ненависти.

Лучшую иллюстрацию антиконцептуального мышления дает маленький эпизод в романе, опубликованном несколько лет назад, название которого я, к сожалению, не помню. Натуральная блондинка идет на свидание с парнем из своего колледжа; когда позже ее спрашивают, как она провела время, она отвечает: «Он был ужасно скучен. Он не сказал ничего, о чем бы я слышала раньше».

Ограниченное моментом, антиконцептуальное мышление может иметь дело только с людьми, которые ограничены теми же рамками, тем же типом «конечного» мира. Для такого мышления это означает мир, где никто не имеет дело с абстрактными идеями, которые заменяются заученными правилами поведения, принимаемыми безоценочно, как данность. «Конечность» мира здесь означает не протяженность, а степень мысленных усилий, требуемых от его обитателей. Говоря «конечный», они имеют в виду «воспринимаемый».

В рамках установленных ими правил (которые обычно называются традициями) обитатели таких миров вольны действовать, то есть оперировать конкретным и сиюминутным, не беспокоясь о последствиях, иметь дело с результатами, не зная их причин, взаимодействовать с фактами как с вырванными из контекста явлениями, нетронутыми теоретической смутой, – и чувствовать себя в безопасности. Что им угрожает? Их ответ был бы таким: «Посторонние». Хотя настоящий ответ таков: им угрожает необходимость иметь дело с базовыми принципами (и, следовательно, полная ответственность за свою жизнь).

Человек с антиконцептуальным мышлением больше всего боится основ философии (особенно этики). Чтобы понимать и пользоваться ими, требуется длинная цепь понятий, которой разум такого человека неспособен придерживаться сверх первичных, примитивных связок. Если его убеждения, то есть правила и девизы его группы, ставятся под сомнение, он чувствует, как его сознание растворяется в тумане. Отсюда его боязнь посторонних. Слово «посторонние» для него означает целый мир за пределами ограды его деревни, города или банды – мир тех людей, которые не живут по его «правилам». Он не знает, почему он ощущает столь смертоносную угрозу от посторонних и почему они вселяют в него такой бессильный ужас. Угроза не реальная, но психоэпистемологическая: чтобы иметь дело с посторонними, человеку надо подняться над своими «правилами» до уровня абстрактных идей. Но он лучше умрет, чем сделает это.

«Защита от посторонних» – выгода, которую он ищет, цепляясь за свою группу. Взамен группа требует подчинения ее правилам, что он с удовольствием и делает: эти правила и есть его защита от ужасающей реальности абстрактной мысли. Кем устанавливаются эти правила? В теории – традицией. На деле – лидерами группы. У разума индивида есть свой ответ – теми, кто знает тайны, от знания которых он освобожден.

Следовательно, его выживание зависит от замены идей людьми и подчинения метафизического рукотворному. Метафизическое находится за пределами его понимания: законы природы не могут быть освоены лишь восприятием, перцептивно, тогда как созданные человеком правила, словно абсолюты, защищают его от неизвестного – и психологически, и экзистенциально. Группа придет на помощь, если он окажется в беде; ему не нужно заслуживать их поддержку, она дается ему автоматически, не сомнительной милостью за его добродетели, ошибки или недостатки, а лишь тем единственным фактом, что он принадлежит к этой группе.

Как пример принципа, что рациональное есть нравственное, отметьте, что антиконцептуальное есть глубоко аморальное. Главная заповедь таких групп, стоящая над остальными правилами, есть верность группе – не идеям, а людям; не убеждениям, которых немного и которые в основном ритуальны, а участникам и лидерам. Прав или нет член группы, чист он или виноват, остальные должны защищать его от посторонних; компетентен он или нет, остальные должны брать его на работу или вести с ним торговлю, игнорируя предложения посторонних. Отсюда физическая оценка – акт рождения в определенном географическом месте или племени – превосходит мораль и справедливость. (Но физическая оценка лишь наиболее распространена и поверхностна, потому что такие группы отвергают инакомыслящих детей своих же членов. Настоящая оценка – психоэпистемологическая: мыслящие в тех же рамках люди «со стороны» могут войти в группу.)

Примитивные племена – очевидный пример антиконцептуального мышления, которое, возможно, отчасти оправданно: дикари, как и дети, находятся на доконцептуальном уровне развития. Однако их потомки демонстрируют, что подобное мышление не результат невежества (и не недостаток интеллекта): оно самодельное, то есть самоограничивающееся. Оно восставало против развития цивилизации и проявлялось в бесчисленно разнообразных формах на протяжении всей истории. Его главный симптом – попытка обойти реальность, заменяя идеи людьми, метафизическое – искусственным, права – одолжениями, заслуги – специальными преимуществами, то есть попытка сузить человеческую жизнь до размера заднего дворика (или крысиной норы), свободного от абсолютности реальности. (Ведущий мотив таких попыток глубже, чем жажда власти: правители таких групп ищут защиты от реальности точно так же, как и их последователи.)

Расизм – очевидное проявление и доказательство антиконцептуального мышления. Как и ксенофобия – боязнь или ненависть к иностранцам («посторонним»). Любая кастовая система приписывает человеку определенный статус (то есть вводит его в племя) по факту рождения. Она увековечена в особом виде снобизма (то есть верности группе) не только среди аристократов, но, возможно, даже более яростно среди людей незнатного происхождения или рабов, то есть тех, кому нравится «знать свое место» и ревниво защищать его от любых посторонних. Как и советский социализм. Как и любое поклонение предкам или семейной «солидарности» (семья здесь включает дядюшек, тетушек и остальных родственников). Как и любая преступная группировка.

Трайбализм (лучшее название для всех групповых проявлений антиконцептуального мышления) – доминирующий фактор в Европе, как укрепляющие друг друга причина и следствие длительной истории европейских кастовых систем, национального и местного шовинизма, правления грубой силы и бесконечных кровавых войн. Например, народы Балканского полуострова, годами уничтожающие друг друга из-за незначительных различий в традициях и языке. Трайбализму не было места в Соединенных Штатах – до наступившего десятилетия. Он не сможет здесь укорениться: его ввозимые семена сгорают в котле, огонь под которым питается двумя неисчерпаемыми источниками энергии – индивидуальными правами и объективным законом, и лишь они нужны человеку для защиты.

Остатки европейского трайбализма, ввезенные неуверенными иммигрантами, приняли безобидную форму «этнических» городских кварталов, каждый из которых предлагает свои обычаи, праздники, рестораны и слова на родном языке на потрепанных вывесках. Они потрепаны потому, что люди, цеплявшиеся за племенное правило приоритета торговли с соплеменниками, остались в болоте обедневших районов, в то время как поток продуктивной энергии, ставящий заслуги выше племени, унес их лучших детей.

В таких задворках не было никакого вреда, пока никто не оставался там силой. Воздействие просвещения подрезало групповую преданность самых упрямых обладателей антиконцептуального мышления, настоятельно призывая их выйти в большой мир, где нет «посторонних» (или состоящий из них: зависит от конкретного случая).

Распад философии повернул вспять эту тенденцию. Трайбализм – продукт страха, а страх – ведущая эмоция любого человека, культуры или общества, отрицающего главное орудие выживания – разум. Как только философия скатилась в примитивное болото иррациональности, люди были обращены – экзистенциально и психологически – в ее первобытное следствие, трайбализм. Экзистенциально расцвет государства всеобщего благосостояния разбил страну на группы влияния, каждая из которых борется за привилегии за счет других, так что индивид, не состоящий ни в одной из групп, становится легкой добычей для племенных хищников. Психологически прагматизм превратил интеллектуалов в тупиц: теория «прогрессивного» образования Джона Дьюи (которая господствует в школах уже почти 50 лет) установила метод ослабления познавательной способности детей и замены познания на «социальную адаптацию». Это было и есть систематическое усилие производить больше и больше племенного мышления (смотрите мою статью «Компрачикос»[9]).

Заметьте, что сегодняшнее возрождение трайбализма не вина низших классов, бедных, беспомощных, невежественных; это вина интеллектуалов, образованных, «элитарных» (полностью трайбалистский термин) людей. Заметьте распространение нелепых группировок: хиппи, йиппи, битников, пацифистов, движений в защиту прав женщин, движений за гражданские права гомосексуалистов, Чудаков Христовых, Детей Земли, которые по сути не племена, а меняющиеся совокупности людей, отчаянно ищущих племенной «защиты».

Общим знаменателем таких групп является вера в движение (массовые демонстрации), но не в действия, а в декламации, не в спор, а в требования, не в достижения, а в чувственность, не в мышление, а в разоблачение «посторонних», не в преследование ценностей, а в концентрацию на моменте, на сегодняшнем дне без завтрашнего, в стремление вернуться к «природе», спуститься на землю, к грязи и физическому труду, то есть ко всему, с чем в состоянии справиться перцептивное мышление. Вы не увидите защитников разума и науки, заполняющих улицы в уверенности, что их перекрывающие движение тела решат любую проблему.

Большинство незрелых племенных групп состоят из «левых» или коллективистов. Однако причина трайбализма глубже, чем политика, и доказательством тому служат трайбалисты, еще дальше ушедшие от реальности и определяющие себя как «правые». Они – борцы за индивидуализм, который они понимают как право создать собственную банду и использовать силу против остальных; они намерены сохранить капитализм путем замены его анархизмом (установив «частные», или «конкурирующие», государства, то есть племенные правила). Общий знаменатель для всех подобных индивидуалистов – желание избежать объективности (которая требует длиннейшей цепи понятий и высоко абстрактных принципов), действовать из прихотей и иметь дело с людьми, а не с идеями, то есть с людьми своей же банды, ограниченных теми же рамками восприятия момента.

Эти «правые» настолько отдалились от реальности, что они неспособны различать действительные примеры воплощения своих идеалов. Один из них – мафия. Мафия, или «семья», – это «частное государство», состоящее из субъектов, добровольно к нему присоединившихся, со строгим набором правил, которые жестоко, кроваво и эффективно воплощаются в жизнь; «государство», которое берется защищать вас от «посторонних» и удовлетворять ваши прямые интересы ценой покупки вашей души, то есть вашего полного повиновения любой «просьбе», которую оно потребует. Другой пример «государства» без территориального суверенитета – палестинские партизаны, у которых нет собственной страны, но которые совершают террористические атаки и устраивают резню «посторонних» где угодно, по всей планете.

Активистские проявления современного трайбализма, «левые» или «правые», – явные крайности. Особенно сложно иметь дело с более тонкими проявлениями антиконцептуального мышления. Это «смешанные экономики» духа; это люди как результат современного образования, внутри разрываемые племенными ощущениями и разбросанными осколками мысли; это люди, которым не нравится то, что они чувствуют, но думать они так и не научились.

С раннего детства их эмоции доводились до нужного состояния племенными предпосылками о том, что каждый должен «принадлежать», быть «в чем-то», плыть по течению со всеми, следовать примеру «тех, кто знает». Разочарованный разум человека добавляет еще одну эмоцию к племенной обработке: слепую и горькую обиду за свое интеллектуальное подчинение. Современные люди – стадные и асоциальные одновременно. Они понятия не имеют, в чем суть рационального межличностного сотрудничества.

Между сотрудничеством и племенем существует огромное различие. Точно так же, как правильное общество управляется законами, а не людьми, правильное сотрудничество объединено идеями, а не людьми, и его члены верны не группе, а идеям. В высшей степени разумно, когда люди ищут сотрудничества с теми, кто разделяет их убеждения и ценности. Невозможно иметь дело и даже общаться с теми, чьи идеи принципиально противоположны вашим собственным (и вы должны быть вольны не иметь с ними дело). Все правильные сотрудничества формируются и пополняются по личному выбору и на сознательных, интеллектуальных началах (философских, политических, профессиональных и т. д.), а не на физиологических, и не по случаю родиться в определенном месте, и не на почве традиции. Когда люди объединены идеями, то есть четкими принципами, не остается места одолжениям, прихотям или случайной власти: принципы служат объективным критерием для определения действий и оценок как рядовых членов, так и лидеров.

Это требует высокого уровня концептуального мышления и независимости, которых люди с антиконцептуальным мышлением старательно избегают. Но только так возможно работать сообща справедливо, доброжелательно и безопасно. Нет способа выжить на перцептивном уровне сознания.

Я не изучаю теорию эволюции, поэтому не являюсь ни ее защитником, ни оппонентом. Но есть гипотеза, которая преследует меня годами; повторюсь, что это лишь гипотеза. Между человеком и другими живыми существами лежит огромная пропасть. Различие кроется в природе человеческого сознания, в его отличительной черте – способности к концептуализации. Как если бы после миллиардов лет психологического развития эволюционный процесс сменил свое направление и высшие ступени развития сконцентрировались преимущественно на сознании живых существ, а не на их теле. Но развитие человеческого сознания добровольно: вне зависимости от врожденного уровня способностей индивид должен развивать его, он должен научиться пользоваться им, он должен стать человеком по собственному выбору. Что, если он не хочет им стать? Тогда он становится переходным явлением – отчаявшимся существом, неистово борющимся с собственной природой и молящим о бессильной «безопасности» животного сознания, которого он не может обрести и потому восстает против человеческого сознания, которого он обрести боится.

Годами ученые искали «недостающее звено» между человеком и животными. Возможно, антиконцептуальное мышление – это оно.

В своем эссе «Недостающее звено» я обсуждала антиконцептуальное мышление и его социальные (племенные) проявления. Все трайбалисты обладают этим типом мышления, но не все люди с таким мышлением трайбалисты. Некоторые – одинокие волки (акцент на самых хищнических характеристиках этого животного).

Большинство таких волков – потерянные трайбалисты, то есть люди, отверженные племенем (или людьми их непосредственного окружения): они слишком ненадежны, чтобы следовать принятым правилам, и слишком хорошие манипуляторы, способные конкурировать за власть над племенем. Так как антиконцептуальное мышление не дает способа выживать, такой человек, предоставленный самому себе, становится интеллектуальным бродягой и скитается, «донашивая» за другими идеи и собирая брошенный кем-то интеллектуальный мусор, капризно меняя компоненты, оставляя в своем поведении неизменным лишь одно – дрейф от одной группы к другой, потребность в людях, в любых людях, и желание ими манипулировать.

Какие бы теоретические конструкции он ни строил и ни фальсифицировал в других сферах, именно область этики наполняет его глубоким чувством ужаса и собственного бессилия. Этика – дисциплина концептуальная: верность определенному кодексу ценностей требует способности усваивать абстрактные принципы и применять их в конкретных ситуациях и действиях (даже на самом примитивном уровне выполнения элементарных моральных заповедей). Одинокий волк-трайбалист не способен овладеть ценностями. Он чувствует, что это недостаток, который надо скрывать любой ценой, и что его подделать труднее всего. Прихоти, ведущие его по жизни и время от времени меняющиеся, не дают ему постичь пожизненную верность выбранным принципам. Эти прихоти направляют его к противоположному, автоматизируя его отказ от любой приверженности кому-то или чему-то. Без ценностей человек не может отличить правильное от неправильного. Одинокий волк в высшей степени аморален.

Самый яркий симптом, по которому вы всегда узнаете такого человека, – его неспособность судить себя, свои действия и работу ни по каким стандартам. Нормальная модель самооценки требует обращения к абстрактному принципу или добродетели, например: «Я хорош, потому что рационален», или: «Я хорош, потому что честен», или заявления людей, получающих жизнь «из вторых рук», через посредника: «Я хорош, потому что нравлюсь людям». Независимо от истинности или ложности ценностей-ориентиров, эти примеры подразумевают основной моральный принцип: любая собственная ценность должна быть заслужена.

Неявная модель самооценки (которую он едва определяет и признает) аморального человека выглядит так: «Я хорош, потому что это я».

В возрасте старше трех – пяти лет (то есть выше уровня перцептивного мышления) подобное утверждение уже не выражение гордости или высокой самооценки, а, наоборот, вакуума – застойного, скованного мышления, признающегося в собственном бессилии достичь какой-либо добродетели или ценности.

Не путайте эту модель с психологическим субъективизмом. Психологический субъективист неспособен до конца определить свои ценности или доказать их объективную значимость, но он может быть глубоко привержен им на практике (хотя и с ужасными психологическими трудностями). Аморальный же человек не придерживается субъективных ценностей: у него вообще нет никаких ценностей. Скрытая модель всех его оценок такова: «Это хорошо, потому что это нравится мне», «Это правильно, потому что совершено мной», «Это истина, потому что я хочу, чтобы это было истиной». Чем является «я» в этих утверждениях? Громадиной, ведомой хроническим беспокойством.

Частыми примерами такой модели выступают: писатели, перефразирующие древние банальности и думающие, что их работы – новшество, потому что они их написали; необъективные художники, уверенные, что их мазки лучше нарисованных обезьяной, потому что они их нарисовали; бизнесмены, нанимающие посредственностей, потому что те им нравятся; политические идеалисты, заявляющие, что расизм правилен, когда практикуется меньшинством (по его выбору), и ужасен, если практикуется большинством; а также любые защитники любых двойных стандартов.

Но даже эти дрянные заменители морали лишь притворство: аморальный человек не верит, что он хорош, потому что это он. Это скрытая уловка против глубочайшего признания, которому не суждено быть обнаруженным: «Я плох во всех отношениях».

Любовь – это ответ на ценности. Подлинная самооценка аморального человека открывается в его ненормальной потребности быть любимым (но не в рациональном смысле этого слова) за то, какой он есть, беспричинно. Джеймс Таггерт выявляет природу такой потребности: «Я не хочу быть любимым за что-то. Я хочу быть любимым таким, какой я есть, а не за то, что делаю, говорю или думаю. Таким, какой есть, – не за тело, разум, слова, труды или поступки» (из романа «Атлант расправил плечи»). Когда его жена спрашивает: «Но тогда… какой ты?», – он не находит ответа.

А вот пример из реальной жизни. Много лет назад я была знакома с одной пожилой писательницей, крайне умной, но склонной к мистицизму, озлобленной, жестокой, одинокой и очень несчастной. Ее взгляд на любовь и дружбу перекликался со взглядами Джеймса Таггерта. В период публикации «Источника»[10] я рассказала ей, как была признательна Арчибальду Огдену, редактору, который угрожал уволиться из издательства, если роман не будет опубликован. Она слушала с особенно неодобрительным и скептическим взглядом, а затем сказала: «Ты не должна быть ему признательна. Он делал это не для тебя. Он делал это для своей будущей карьеры, поскольку считал эту книгу хорошей». Я была в ужасе и спросила: «Ты имеешь в виду, что с его стороны было бы лучше (и предпочтительнее для меня), если бы он считал эту книгу пустышкой, но боролся за ее публикацию из чувства сострадания ко мне?» Она не ответила и сменила тему. У меня не получилось выудить из нее объяснения. Через много лет я начала понимать сама.

Похожее явление, надолго приведшее меня в замешательство, наблюдается и в политике. Комментаторы часто призывают некоего политика поставить интересы страны выше своих (или партийных) и пойти на компромисс со своими оппонентами – и такие призывы адресованы не к мелким жуликам, а к уважаемым людям. Что это значит? Если политик убежден, что его идеи правильны, своим компромиссом он предает страну. Если он убежден, что идеи его оппонентов ошибочны, вредить он будет опять же стране. Если он не уверен ни в правильности своих идей, ни в ошибочности чужих, ему следует проверить свои взгляды ради себя самого, а не только ради страны, так как истинность или ложность его идей должны представлять огромный личный интерес прежде всего для него самого.

Но такие размышления предполагают концептуальное сознание, воспринимающее идеи серьезно, то есть производящее свои убеждения из принципов, производимых реальностью. Перцептивное сознание неспособно представить, что идеи могут быть для кого-то важны; оно относится к идеям как к делу случайного выбора, к способу достичь какой-то немедленной цели. С этой точки зрения человек не избирается на публичную должность для того, чтобы проводить определенную политику, – он защищает определенную политику, чтобы быть избранным. Если так, то с какой стати он вообще должен хотеть быть избранным? Люди с антиконцептуальным мышлением никогда не задают себе такие вопросы: понятие долгосрочной цели находится за пределами их возможностей. (К такому типу людей принадлежит огромное число политиков и обозревателей; и если их мышление представляется как должное и правильное, то что это говорит об интеллектуальном уровне сегодняшней культуры?)

Если человек подчиняет идеи и принципы своим «личным интересам», то что это за интересы и как он их определяет? Обратите внимание на бессмысленную и самоотверженно нудную работу, которой отдает себя политик, если его цель – должное управление страной – не представляет для него никакого личного интереса (или адвокат, для которого справедливость – пустое слово; писатель, объективная ценность книг которого ему неинтересна, как женщине, которую я приводила в пример). Перцептивное мышление не может рождать ценности или цели и вынуждено брать их «из вторых рук» как данность, а затем идти по предлагаемому пути. (Не все такие люди являются одинокими волками-трайбалистами, некоторые – верные, озадаченные трайбалисты в своей психоэпистемологической глубине; но все они – люди антиконцептуального мышления.)

Со всем своим упором на «самого себя» (и «любовью к себе») волк-трайбалист не имеет ни личности, ни личных интересов – у него есть лишь сиюминутные прихоти. Он осведомлен о каждом своем непосредственном ощущении, как крупном, так и мелком. Заметьте, что каждый раз, когда он берется говорить о духовных (то есть интеллектуальных) ценностях, о вещах, которые лично он любит или которыми восхищается, люди шокированы банальностью, вульгарностью, заимствованной низкопробностью того, что от него исходит.

Одинокий волк чувствует, что его «я» существует отдельно от его действий, работы, стремлений и идей. Он думает, что все они – груз какой-то внешней силы (общества, реальности, материальной вселенной). Его настоящее «я», как он чувствует, – невыразимая сущность, свободная от качеств и отличительных черт. Одно верно: его «я» невыразимо, то есть не существует. Личность человека – его разум, который воспринимает реальность, формирует суждения, выбирает ценности. Для одинокого волка-трайбалиста «реальность» – бессмысленный термин; его метафизика состоит в постоянном ощущении, что жизнь – заговор людей и вещей против него. Пойдет ли он «по головам», чтобы отстоять себя? Нет, чтобы скрыть (или заполнить) мучительный внутренний вакуум, покинутый его недоразвитым «я».

Злая шутка над человечеством состоит в том, что именно такой человек считается символом эгоизма. Это вдохновляет его на вторжение и дает надежду на успех в симулировании авторитета, который, как он знает, выше его сил. Эгоизм – глубоко философское, концептуальное достижение. Любой, кто называет такого человека эгоистом, лишь соглашается с перцептивной природой собственного мышления.

И все же трайбалисты заявляют, что мораль – исключительно социальное явление и что приверженность племени, любому племени, – единственный способ сохранить человека нравственным. Однако послушные члены племени не лучше их отвергнутых волчьих братьев и так же аморальны, ведь их стандарт: «Мы хороши, потому что это мы».

Отречение от личности и ее увядание – характерный признак всех людей с перцептивным мышлением, трайбалистов и волков-одиночек. Все они боятся полагаться на себя; все они боятся груза ответственности, который способна нести только личность (то есть концептуальное сознание), и они ищут способы убежать от двух умений, которые по-настоящему эгоистичный человек защищал бы ценой собственной жизни, – суждения и выбора. Они боятся разума (который функционирует волевым усилием) и доверяют эмоциям (которые самопроизвольны); они ставят родственников (акт рождения) выше друзей (дела выбора); они предпочитают племя (данность) «посторонним» (новому); они выбирают заповеди (заученное) принципам (усвоенному); они приветствуют любую теорию детерминизма, каждое заблуждение, которое позволит им кричать: «Я не могу устоять!»

Теперь очевидно, почему мораль альтруизма – племенное явление. Доисторические люди были неспособны выжить, не прицепившись к племени для защиты от других племен. Причина укрепления альтруизма в период цивилизации не физическая, а психоэпистемологическая: люди скованного, перцептивного, мышления не могут выжить без управления и «защиты» от реальности. Доктрина самопожертвования не оскорбляет их: у них нет чувства личности или личного интереса, они не знают, чем они жертвуют; у них отсутствуют такие понятия, как интеллектуальная целостность, любовь к истине, лично выбранные ценности или страстная преданность идее. Когда они слышат предписания против «эгоизма», они верят: то, от чего нужно отречься, – это наглое, неразумное поклонение прихотям волков-одиночек. Но их лидеры, теоретики альтруизма, знают лучше. Иммануил Кант знал это; Джон Дьюи знал это; Беррес Скиннер знает это; Джон Ролз знает это. Заметьте, что их цель – убить не глупое животное, а разум, интеллект, способность, заслугу, уверенность в себе и чувство собственного достоинства.

Сегодня мы наблюдаем страшную картину: великолепие научной цивилизации, ведомой моралью доисторического дикарства. Явление, делающее это возможным, – разбитая на осколки психоэпистемология «ячеечных» умов. Лучший пример – люди, бежавшие в физические науки (или технологии, производство, коммерцию), надеющиеся найти защиту от человеческой иррациональности и оставляющие сферу идей врагам разума. К таким беженцам примыкают лучшие умы человечества. Однако такое спасение невозможно. Люди, проявляющие в своей работе черты концептуальной целостности и рациональной мысли, становятся беспомощными в остальных аспектах жизни, особенно в человеческих отношениях и социальных вопросах (сравните научные достижения Альберта Эйнштейна и его политические взгляды).

Прогресс требует специализации. Но общество разделения труда не может выжить без рациональной философии, без четких базовых принципов, чья задача – научить человеческий разум быть человеческим, то есть концептуальным.

Уважаемый товарищ Спасский,

с большим интересом смотрю вашу игру с Бобби Фишером в рамках чемпионата мира по шахматам. Я не играю в шахматы, не испытываю к ним интереса и знаю лишь самые азы. По профессии я – писатель-философ.

Однако я смотрела некоторые ваши игры в прямом эфире по телевидению и нахожу в них занимательную демонстрацию мыслительного процесса исключительной сложности и планирования, необходимого для шахматиста, – демонстрацию того, как много соображений и расчетов он должен держать в уме, как много факторов учитывать, к какому большому числу возможностей развития события быть готовым, как много всего предвидеть и предугадать. Было очевидно, что вы и ваш оппонент обладаете необыкновенными интеллектуальными способностями.

Затем я пришла к пониманию, что игра сама по себе и применение мыслительной виртуозности игроками возможны лишь в силу метафизической абсолютности реальности, с которой они имеют дело. Игра подчиняется закону тождества и его производной, закону причинности. Каждая фигура – то, чем она является: королева всегда королева, слон всегда слон, а все действия, которые они совершают на шахматной доске, определены их природой: королева может перемещаться на любое число свободных полей в любом направлении по прямой, а слон – нет; ладья может передвигаться с одного конца поля на другое, а пешка – нет, и так далее. Их характеристики и правила непреложны, и это позволяет разуму игрока разрабатывать сложную, долгосрочную стратегию, и таким образом исход игры зависит лишь от степени его (и его оппонента) изобретательности.

Эти размышления привели меня к ряду вопросов, которые я хотела бы вам задать.

Смогли бы вы играть, если в важнейший момент, когда после часов раздумий и умственных усилий вы наконец загоняете своего соперника в угол, неизвестная, случайная сила внезапно меняет правила игры в его пользу, позволяя, скажем, слонам ходить как королева? Смогли бы вы продолжить? А там, в реальном мире, таков закон вашей страны – и это условия, по которым ваши соотечественники должны не играть, а жить.

Смогли бы вы играть, если бы правила шахмат постоянно подгонялись под полемическую реальность, где противоположности объединены: например, в разгар игры ваша королева превращается из белой в черную, становясь фигурой вашего соперника, а затем оборачивается серой и служит вам обоим? Смогли бы вы продолжить? А там, в реальном мире, это взгляд на реальность, с которым учат соглашаться, впитывать и жить ваших соотечественников.

Смогли бы вы играть, если бы вам пришлось это делать в команде, то есть если бы вам запрещено было думать в одиночку и надо было играть не с группой советников, а с командой, путем голосования определяющей каждый ход? Так как вы – блестящий игрок и выдающийся ум, то сколько времени и усилий вам пришлось бы потратить на убеждение команды в том, что ваша стратегия лучше? Выиграете ли вы при таких условиях? И что вы будете делать, если какие-то цепляющиеся за момент мыслители-прагматики проголосуют за то, чтобы ценой вашего поражения съесть коня вашего соперника? Смогли бы вы продолжить? А там, в реальном мире, таков теоретический идеал вашей страны и таков метод, который предлагается использовать для научных исследований, промышленности и другой деятельности, необходимой для человеческого выживания.

Смогли бы вы играть, если бы громоздкий механизм работы в команде был бы упрощен и все ваши ходы диктовались бы человеком, стоящим позади вас и прижимающим дуло пистолета к вашей спине, человеком, который не будет спорить и объяснять и для которого пистолет – единственный аргумент и навык? Вы не смогли бы даже начать, не говоря уже о том, чтобы продолжить, не так ли? А там, в реальном мире, это та практическая политика, в которой живут – и умирают – люди.

Смогли бы вы играть и наслаждаться признанием и интересом Международной шахматной федерации, если бы правила игры были расколоты и вы играли бы по правилам «пролетариата», в то время как ваш соперник – по правилам «буржуа»? Сказали бы вы, что такое «многоправие» более нелепо, чем «многомыслие»? А там, в реальном мире, ваша страна исповедует поиск глобальной гармонии и понимания, одновременно заявляя, что она следует «пролетарской» логике, а остальные – «буржуазной», «арийской» или логике «стран третьего мира».

Смогли бы вы играть, если бы правила игры остались теми же, с одним исключением: пешки становятся самыми ценными фигурами и к тому же длительного пользования (так как они символизируют массы), которые должны защищаться ценой принесения в жертву более сильных фигур (индивидуалистов)? Тут вы вправе объявить «ничью», так как это правило нравственности не только вашей страны, но и всего мира.

Стали бы вы вообще играть, если бы правила игры остались неизменными, а распределение наград изменилось бы в соответствии с эгалитаристскими принципами: если бы призы, почести, слава вручались бы не победителю, а проигравшему, если бы победа считалась проявлением эгоизма и победитель бы наказывался за обладание лучшим умом тем, что был бы отстранен от игр на год, чтобы дать шанс остальным? Стали бы вы и ваш соперник стараться не выиграть, а проиграть? Что бы это сделало с вашим разумом?

Вы не обязаны отвечать мне, товарищ. Вы не свободны говорить и даже думать о таких вопросах, а я знаю на них ответы. Нет, вы бы не смогли играть ни при одном из вышеперечисленных условий. Вы убежали в мир шахмат, чтобы скрыться от таких явлений.

О, да, товарищ, шахматы – это бегство, бегство от реальности. Это «выход», вид «рутины» для ума уровня выше среднего, который боялся жить, но не смог оставить свой разум без дела и отдал его во власть плацебо – и отказался в пользу других от мира, слишком сложного для понимания.

Не подумайте, что я возражаю против игр как таковых: игры – важная часть человеческой жизни, они дают необходимый отдых, и шахматы делают это для людей, живущих под непрерывным давлением целенаправленной работы. Кроме этого, есть игры, например спортивные состязания, которые дают возможность увидеть, как определенные человеческие способности доводятся до совершенства. Но что бы вы подумали о чемпионе по бегу с мировым именем, в реальной жизни передвигающемся в инвалидной коляске? О чемпионе по прыжкам в высоту, который ползал бы на четвереньках? Вы, профессиональные шахматисты, считаетесь выражением самого ценного человеческого качества – силы интеллекта, но эта сила покидает вас за пределами 64 клеток шахматной доски, оставляя вас растерянными, беспокойными и беспомощно рассеянными. Потому как, видите ли, шахматная доска – это не тренировочное поле, а замена реальности.

Одаренный не по годам ребенок часто оказывается сбит с толку миром: люди, которых он не может понять, их необъяснимое, противоречивое, беспорядочное поведение пугает его. Враг, которого он верно определяет, но с которым не борется, – иррациональность. Он отстраняется, сдается и бежит, ища уединения, в котором его разум будет оценен по достоинству, – и попадает в ловушку шахмат.

Вы, профессиональные шахматисты, живете в особенном мире – безопасном, защищенном, упорядоченном, где все базовые принципы существования настолько жестко установлены и выполняются, что вам даже не нужно их знать (именно они включены в мои семь вопросов к вам). Вы не знаете, что эти принципы – предусловия игры, вам не нужно опознавать их самих или их нарушения каждый раз. В вашем мире вам вообще не нужно о них беспокоиться, и все, что вам нужно делать, – это думать.

Процесс мышления – основное средство выживания для человека. Удовольствие от успешности этого процесса, созерцание эффективности разума, – самое сильное наслаждение, доступное людям, и они нуждаются в нем, на любом уровне развития интеллекта. Всякому понятно, что привлекает вас в шахматах: вы думаете, что нашли мир, в котором ненужные препятствия убраны, и ничего не имеет значения, кроме чистого, триумфального упражнения сил вашего разума. Но есть ли он у вас, товарищ Спасский?

В отличие от математики шахматы не представляют абстракции, основной модели умственного усилия; они представляют противоположное, фокусируя все умственные усилия на ряде конкретного и требуя таких сложных расчетов, что у разума не остается места ни для чего другого. Создавая иллюзию действия и борьбы, шахматы доводят разум профессионала до некритического, безоценочного восприятия жизни. Шахматы уничтожают двигатель интеллектуальных усилий – вопрос «зачем», оставляя жуткое явление: интеллектуальную работу, лишенную цели.

Если по каким-то причинам, психологическим или экзистенциональным, человек приходит к мысли, что живой мир закрыт для него, что ему не к чему стремиться и нечего достигать, что никакое действие невозможно, то шахматы становятся противоядием, способом прокачивать свой мятущийся, отказывающийся в это верить и стоять на месте разум. Это, товарищ, причина, по которой шахматы всегда были популярны в вашей стране, как до, так и при существующем режиме, и по которой среди американцев не так и много мастеров. Видите ли, в этой стране люди все еще свободны действовать.

Поскольку правители вашей страны заявили, что ваша партия с Бобби Фишером, как состязание между Россией и Америкой, имеет идеологическое значение, то я буду болеть за своего соотечественника, как и все мои друзья. Причина, по которой этот турнир вызвал небывалый интерес в нашей стране, – длительное разочарование и презрение американцев к политике нападений, провокаций и глупого высокомерия со стороны вашей страны и к слишком большому запасу терпения правительства собственного государства. У нас есть огромное желание победить Советскую Россию любым способом и в любой форме, и, так как все мы устали от глобальных схваток между безличными, анонимными массами коллективистов, эта практически средневековая битва рыцарей добра и зла кажется нам символичной. (Но это, конечно, только символ: вы необязательно защитник зла по собственному выбору, – все мы знаем, что вы можете быть такой же жертвой, как и остальной мир.)

Однако поведение Бобби Фишера омрачает символичность, хотя оно всего лишь яркий пример столкновения между разумом шахматиста и реальностью. Этот уверенный, организованный и очевидно превосходный игрок рассыпается на куски, когда ему приходится иметь дело с реальностью. Он бесится как ребенок, нарушает соглашения, непостоянен и потакает своим прихотям, за одно проявление которых во время партии он был бы дисквалифицирован со школьного чемпионата. Поэтому он приносит в реальный мир зло, которое помогло ему избежать главного – иррациональности. Человек, который боится подписать письмо, боится любой строгой приверженности, который ищет руководства случайных приказов загадочной секты, чтобы научиться жить собственной жизнью, – это не великий и уверенный ум, а трагически беспомощная жертва, разрываемая острым беспокойством и, возможно, чувством предательства по отношению к тому, что могло бы быть огромным потенциалом.

Но вы можете сказать, что принципы разума не приложимы ни к чему за пределами шахматной доски, что они лишь изобретение человека, что они бессильны против хаоса снаружи и у них нет шансов в реальном мире. Если бы это было так, ни один из нас не выжил бы и даже не родился, так как человеческий вид давно бы погиб. Если по иррациональным правилам, перечисленным выше, люди даже не могут играть, как они по ним могут жить? Не разум, а иррациональность есть человеческое изобретение, а точнее, неудача.

Природа (реальность) так же абсолютна, как и шахматы, и ее правила так же непреложны (и даже больше), но ее правила и их применение намного более сложны и должны быть обнаружены человеком. И так же как человек запоминает шахматные правила, но использует свой разум, чтобы играть по ним, то есть играть хорошо, так и каждый человек должен использовать свой разум, чтобы применять правила реальности, то есть жить успешно. Очень давно гроссмейстер всех гроссмейстеров оставил нам основные принципы метода, с помощью которых любой может открыть правила природы и жизни. Его звали Аристотель.

Захотели бы вы убегать от реальности к шахматам, если бы жили в обществе, основанном на аристотелевских принципах? Это была бы страна, где правила объективны, строги и ясны, где вы используете силу своего разума в полной мере и там, где бы вы посчитали нужным, где вы рассчитываете на награду за свои достижения, где люди, выбравшие иррациональность, не смогли бы никого остановить или никому навредить, кроме самих себя. Такая социальная система не может быть создана, говорите вы? Но она была создана и была воплощена в реальности, и только те, чей уровень – игра в карты или кости, люди с оружием и шаманами, не захотели, чтобы человечество знало. Такая система называлась капитализмом.

Но тут вы, товарищ Спасский, можете также объявить «ничью»: значения этого слова не знают ни люди вашей страны, ни большинство людей нашей.

Искренне ваша,

Если вы хотите в одном моем утверждении узнать, что не так с современным миром, я скажу: никогда прежде мир так отчаянно не требовал ответов на важнейшие вопросы и никогда прежде мир так неистово не верил, что таких ответов нет и быть не может.

Заметьте особый характер этого противоречия и особую атмосферу нашей эпохи. В истории были периоды, когда не получалось найти ответы потому, что люди избегали проблем, притворяясь, что им ничего не угрожает, и осуждая каждого предупреждающего о надвигающейся катастрофе. Но не таков преобладающий подход нашего времени. Сегодня бьющие тревогу голоса настолько модная банальность, что люди впадают в апатию от их монотонной настойчивости, хотя под апатией скрывается реальное беспокойство. Сознательно или подсознательно, умственно или эмоционально, большинство современных людей знают, что мир находится в ужасном состоянии и что так долго продолжаться не может.

Существование проблем признано, хотя мы слышим только бессмысленные обобщения и позорные увертки от так называемых интеллектуальных лидеров. Куда бы вы ни посмотрели – в философские публикации, интеллектуальные журналы, передовицы газет или политические речи любой партии, – вы увидите один и тот же подход, обладающий двумя характерными чертами – затхлостью и безосновательностью. Люди настаивают на огласке – и боятся по неосторожности сказать лишнего. Уклонение, тупость, мрачная сообразность сегодняшних интеллектуальных выражений звучат как голоса людей, находящихся под властью цензуры при реальном отсутствии самой цензуры. Никогда ранее эпоху нельзя было описать гротескным сочетанием таких характеристик, как отчаяние и скука.

Вы можете сказать, что это честная усталость тех, кто сделал все, чтобы найти ответы, и потерпел неудачу. Но не честное и беспомощное смирение является атмосферой нашего времени. Честное смирение не выражалось бы в повторении избитых банальностей снова и снова, пока идет поиск. Человеку, честно признавшемуся, что он не смог найти ответы, не нужно притворяться, что он все еще их ищет.

Вы также можете сказать, что объяснение кроется в нашем современном цинизме и что люди не могут найти ответы, потому что им все равно. Это правда: люди сегодня циничны, но это лишь симптом, а не причина. У сегодняшнего цинизма есть своя изюминка: мы имеем дела с циниками, которым есть дело, и ужасная тайна нашего времени кроется в том, до чего им есть дело и что они хотят найти.

Правда об интеллектуальном уровне современного мира, характеристика XX в., отличающая его от других периодов культурного кризиса, состоит в том, что люди ищут не ответы на вопросы, а уверенности в том, что таких ответов нет и не может быть.

Один мой друг однажды сказал, перефразировав Библию, что сегодняшний подход раскрывается в высказывании: «Прости меня, отче, ибо не ведаю, что творю, – и, молю, не говори мне».

Заметьте, как громко современные интеллектуалы ищут решения проблем – и как мгновенно они вычеркивают реальность из любой теории или идеи, старой или новой, ведущей к решению. Заметьте, как современные релятивисты с их кредо интеллектуальной терпимости, открытого разума, антиабсолютов превращаются в вопящих догматиков для обвинения того, кто говорит, что обладает знанием. Заметьте, что они толерантны ко всему, кроме определенности, и одобряют все, кроме ценностей. Заметьте, что они обещают любить человечество и буквально пускают слюни от симпатии к любому литературоведческому исследованию о преступниках, алкоголиках, наркоманах и психопатах, к любому объекту безнравственности, – и злобно кричат на каждого, кто заявляет, что человек не порочен. Заметьте, что они исповедуют сочувствие к человеческим страданиям – и раздраженно закрывают глаза на предположения о том, что человек не обязан страдать.

Сегодня среди современных интеллектуалов вы видите смехотворное зрелище таких явлений, как воинствующая неопределенность, санкционированный цинизм, догматический агностицизм, хвастливое самоуничижение и самоуверенная развращенность. Два абсолюта, отрицаемых сегодняшними сторонниками абсолютизма, состоят в том, что невежество есть заявление о знании и что аморальность есть произнесение моральных суждений.

Зачем людям цепляться за убеждение, что злой рок, мрак, развращение и моральная катастрофа неизбежны? Психологи скажут, что при невротическом расстройстве человек хватается за любую доступную рационализацию, чтобы объяснить свой страх самому себе, и он цепляется за нее, отрицая логику, разум, реальность и любой аргумент в пользу возможности предотвратить опасность. Он не хочет, чтобы она была предотвращена, так как рационализация служит заслонкой, прячущей реальную причину его страха, причину, с которой он не смеет столкнуться лицом к лицу.

Дамы и господа, то, что вы видите сегодня, – невротическое расстройство целой культуры. Люди не хотят никаких ответов, чтобы избежать опасности: все, чего они хотят, все, чего они ищут, – это любой повод, чтобы воскликнуть: «Я ничего не могу с этим поделать!»

Если эпохи определяются своими доминирующими характеристиками, как, например, век Разума, или эпоха Просвещения, то наше время – это эпоха Вины.

Чего так боятся люди – и за что чувствуют вину?

Они боятся непризнанного знания о том, что их культура разорена. Они чувствуют вину, потому что знают: это они довели ее до такого состояния и это у них не хватает смелости начать все заново.

Они боятся знания о том, что они загнаны в угол уловками прошлых веков, что их настигли противоречия западной цивилизации, что никакие компромиссы и нейтралитеты больше не работают и что ответственность за преодоление этих противоречий лежит сегодня на их плечах. Они тянут время, чтобы уклониться от неизбежного: они должны проверить свои исходные предпосылки или заплатить за все неразрешенные противоречия – разрушением.

Ценности, которых человек придерживался веками, – мистицизм, коллективизм и альтруизм, – сейчас потерпели крах. Мистицизм как культурная сила умер в эпоху Возрождения. Коллективизм как политический идеал потерпел поражение во Второй мировой войне. Что касается альтруизма: он никогда не был жив. Это яд в крови западной цивилизации, и люди выживали в той мере, в какой они в него не верили и не практиковали. Но он настиг их – и именно это тот убийца, с которым они сейчас должны столкнуться лицом к лицу и победить. Именно это тот главный выбор, который они должны сделать. Чтобы выжить, цивилизация должна отвергнуть мораль альтруизма.

Некоторые из вас признают то, что я сейчас скажу. Да, мы живем во времена морального кризиса. Да, вы действительно несете наказание за свое зло. Ваш моральный кодекс достиг кульминации, тупика в конце своего пути. И если вы хотите жить дальше, вам нужно либо вернуться к морали, либо найти ее.

Что такое мораль? Это кодекс ценностей, управляющий выбором и действиями человека, выбором, определяющим цель и направление его жизни. Кодекс, по которому человек судит, что есть добро и истина, а что – зло и ложь.

Каков моральный кодекс альтруизма? Базовый принцип такой морали состоит в том, что человек не имеет права существовать для себя самого, что служение другим – единственное оправдание его существования и что самопожертвование – его высший моральный долг, добродетель и ценность.

Не путайте альтруизм и доброту, добрую волю или уважение прав других. Это не предпосылки, а последствия, которые делают альтруизм возможным. Невыводимая основа альтруизма, его абсолютная истина – самопожертвование, что означает: самоуничижение, самоотречение, самоограничение и саморазрушение; что означает: личность – стандарт зла, обезличенность – стандарт добра.

Не прячьтесь за такими поверхностными рассуждениями как, например, давать или нет деньги попрошайке. Проблема не в этом. Проблема в том, можете или нет вы жить, не давая ему денег. Проблема в том, должны ли вы, цент за центом, покупать свою жизнь у каждого попрошайки, подошедшего к вам. Проблема в том, является ли нужда других долгом вашей жизни и моральной целью вашего существования. Проблема в том, думать ли о человеке как о жертвенном животном. Каждый человек с чувством собственного достоинства скажет: «Нет». Альтруист ответит: «Да».

Есть одно-единственное слово, которое способно победить альтруизм и которое тот не выносит; это слово «почему». Почему человек должен жить ради других? Почему он должен быть жертвенным животным? Почему это хорошо? Нет ни одной причины для этого – и, дамы и господа, за всю историю философии ни одной причины так и не было указано.

Только мистицизм разрешает моралистам уходить от ответственности. Мистицизм, неземной, сверхъестественный, иррациональный, всегда призывался оправдывать альтруизм или, точнее, избегать необходимости оправдывать. Никто не объясняет иррациональное, его просто принимают на веру. Большинство моралистов, а также некоторые из их жертв, осознают, что разум и альтруизм несовместимы. Именно это и является основным противоречием в истории западной цивилизации: разум против альтруизма. Рано или поздно конфликт должен был разразиться.

Настоящий конфликт, конечно же, в противостоянии разума и мистицизма. Если бы не мораль альтруизма, мистицизм почил бы тогда, когда он действительно это сделал, – в эпоху Возрождения, не оставляя за собой вампиров, охотящихся на западную культуру. «Вампир» представляется мертвым существом, покидающим могилу только ночью, в темноте, и пьющим кровь из всего живого. Это точное описание альтруизма.

Западная цивилизация – дитя и произведение разума благодаря Древней Греции. В других цивилизациях разум всегда был лакеем, служанкой мистицизма. Вы можете наблюдать результаты этого. Только западная культура была ведома – несовершенно, не полностью, периодически и ненадежно, – но все же ведома разумом. Результаты вы также можете наблюдать.

Конфликт разума и мистицизма – это вопрос жизни и смерти, свободы и рабства, прогресса и варварства. Или, по-другому, это конфликт сознательности и бессознательности.

Давайте определимся с терминами. Что такое разум? Разум – это способность человека воспринимать, идентифицировать и интегрировать материал, предоставляемый ощущениями. Разум объединяет воспринимаемое человеком через концептуализацию: так, знания поднимаются над первичным, перцептивным уровнем, который человек делит с животными, и восходят на концептуальный, достичь которого может только он. Метод, которым вооружается разум в этом процессе, – это логика, а логика – это искусство непротиворечивого отождествления.

Что такое мистицизм? Мистицизм – это принятие предположений без подтверждения и доказательств, как помимо, так и против подтверждений ощущений и разума. Мистицизм – склонность к неосязаемым, нерациональным, неопределяемым, неидентифицируемым способам знания, таким как «инстинкт», «интуиция», «откровение» или другим формам «просто знания».

Разум – это восприятие реальности, которое полагается на единственную аксиому: закон тождества.

Мистицизм же склоняется к восприятию иной реальности, чем та, в которой мы живем, которая определяется не как не естественная, а как сверхъестественная и которая должна восприниматься какими-то неестественными или сверхъестественными способами.

Вы, конечно, понимаете, что эпистемология, теория о знании, – самый сложный раздел философии, содержание которого не может быть полностью передано в одной лекции. Я и не буду пытаться этого сделать. Скажу только, что те, кто хочет узнать больше, найдут полное рассуждение в книге «Атлант расправил плечи». Целям сегодняшней лекции отвечают те определения, которые я уже дала: они содержат суть вопроса независимо от вашего выбора теории, аргументации или философии.

Повторюсь: разум – это способность человека воспринимать, идентифицировать и интегрировать материал, предоставляемый ощущениями. Мистицизм – склонность к неосязаемым способам познания.

В западной цивилизации период под гнетом мистицизма известен как Средневековье. Предполагаю, что вы знаете особенности этого периода и статус человеческого существования в то время. Эпоха Ренессанса разрушила правление мистиков. Слово «ренессанс» переводится как «возрождение». Мало кто сегодня помнит, что это было возрождение разума, человеческого разума.

В свете всего последующего, особенно в свете индустриальной революции, никто не может сейчас рассчитывать на веру, или религию, или откровение, или другую форму мистицизма как на основное и исключительное руководство к действию, по крайней мере не так, как это было в Средние века. Это не значит, что эпоха Возрождения автоматически сделала всех рациональными, – близко не так. Это значит, что, пока хотя бы один автомобиль, небоскреб или копия аристотелевской «Логики» существует, никто не сможет пробудить в человеке надежду, стремление и радостный энтузиазм, приказав ему избавиться от собственного разума и положиться исключительно на мистическую веру. Вот почему я сказала, что мистицизм как культурная сила мертв. Заметьте, что в попытках возродить его сегодня, мистики обращаются не к жизни, надежде и удовольствию, а к страху, року и отчаянию. «Сдавайтесь, ваш разум бессилен, вся жизнь – это клоака» – такой девиз уж точно не возродит культуру.

Теперь, если вы попросите назвать имя человека, более всего ответственного за современное состояние мира, человека, влияние которого успешно разрушало достижения эпохи Возрождения, то я назову Иммануила Канта. Он был тем философом, кто спас мораль альтруизма и кто знал, что спасать ее нужно от разума.

Это не просто предположение, а известный исторический факт, что желанием Канта и его целью в философии было спасение морали альтруизма, которая не могла выжить без мистической основы. Его метафизика и эпистемология были созданы, чтобы служить этой цели. Конечно, он не объявлял себя мистиком – мало кто делал так после начала Возрождения. Он называл себя защитником разума – «чистого» разума.

Есть два способа разрушить силу понятия: открытым нападением в рассуждении либо же изнутри, исподтишка, то есть подрывая значение понятия, выдвигая «подставные» идеи и опровергая их. Кант выбрал второй. Он не нападал на разум, а лишь построил такую версию того, что есть разум, что на ее фоне мистицизм выглядит сугубо рационально и здравомысляще. Кант не отрицал действительность разума, а лишь заявил, что разум «ограничен», что он ведет к невероятным противоречиям, что все нами воспринимаемое – это иллюзия и что мы никогда не сможем воспринимать реальность, или «вещи сами по себе». По сути, он заявлял, что воспринимаемые нами вещи нереальны именно потому, что мы их воспринимаем.

«Соломенное чучело» (подмена тезиса) – странная метафора для такого огромного, увесистого, громоздкого построения, как кантовская система эпистемологии. Тем не менее его идеи были «соломенными», и сомнения, неопределенность, скептицизм, следовавшие за ними, особенно скептицизм по отношению к познавательной способности человека, совершенно не приложимы к человеческому сознанию, поскольку то, что представлял собой кантовский робот, не было сознанием. Однако философы приняли это как данность. И пока они кричали, что разум низвергнут и непригоден, они не заметили, что разум столкнул их с философской сцены и что то, о чем они спорили, не было разумом.

Нет, Кант не разрушал разум; он лишь так старательно подсекал его основы, как никто другой до него не смог сделать.

Если вы углубитесь в корни современных философских течений – прагматизма, логического позитивизма и остального неомистицизма, заявляющего, что вы не в состоянии доказать свое существование, – вы увидите: все они выросли из Канта.

Согласно Канту, альтруистическая мораль развивается из «чистого разума», а не из «откровения», и зиждется это утверждение на особом внутреннем чувстве долга, «категорическом императиве», который человек «просто знает». Его версия морали заставляет христианскую звучать как здоровый, веселый и доброжелательный кодекс эгоизма. Христианство просто наставляет человека любить своего соседа как себя; это отнюдь не рационально, но по крайней мере не запрещает человеку любить себя. То, что проповедовал Кант, было полной, всеобъемлющей, унизительной самоотверженностью: он утверждал, что поступок морален только в том случае, если совершается из чувства долга и человек не ищет в своих действиях никакой выгоды, ни материальной, ни духовной; если вы получаете хоть малейшую выгоду, ваш поступок не является моральным. Это становится требованием для превращения человеком самого себя в шму – таинственное маленькое животное из комиксов Li’l Abner, которое блуждало в стремлении быть кем-нибудь съеденным.

Именно кантовская версия альтруизма широко принимается сегодня, хотя и не практикуется (кто бы смог практиковать такое?), – но принимается с чувством вины. Именно кантовская версия альтруизма берется людьми, никогда не слышавшими о Канте и приравнивающими зло к личному интересу. Именно кантовская версия альтруизма работает, когда люди боятся признаться в том, что преследуют личное удовольствие, выгоду или мотив, когда боятся признаться, что добиваются собственного счастья; когда бизнесмены боятся сказать, что получают прибыль; когда жертвы преуспевающей диктатуры боятся отстаивать свои «эгоистические» права.

Монумент Канту и его альтруистической морали – Советская Россия.

Если вы хотите показать себе власть идей, и в особенности морали, то интеллектуальная хроника XIX в. будет отличным примером для изучения. Величайшие, небывалые, немыслимые события и достижения происходили на глазах человека, но люди не видели их и не понимали их значения, как не понимают их и в наши дни. Я говорю об индустриальной революции, о Соединенных Штатах и о капитализме. Впервые в истории человек обрел контроль над природой и отбросил контроль людей над людьми, то есть люди открыли науку и политическую свободу. Творческая энергия, изобилие, богатство, растущее качество жизни в каждом социальном слое делали XIX в. похожим на утопическую выдумку, на ослепляющую вспышку света на сером фоне человеческой истории. Если жизнь на Земле – стандарт ценности, то XIX в. продвинул человечество дальше, чем остальные века, вместе взятые.

Кто-нибудь оценил это? Кто-нибудь ценит это сейчас? Определил ли кто-нибудь причины такого исторического чуда?

Не оценили и не ценят. Что ослепляет всех? Мораль альтруизма.

Позвольте мне объяснить. Для прогресса XIX в. есть две причины, те же самые, что вы найдете в корне любой счастливой, доброжелательной и прогрессивной эпохи человеческой истории. Первая причина – психологическая, вторая – экзистенциональная, или первая относится к сознанию человека, а вторая – к физическим условиям его существования. Первая – разум, вторая – свобода. И когда я говорю «свобода», я не имею в виду поэтическую сентиментальность наподобие «свободы от желания» или «свободы от страха», «свободы от необходимости зарабатывать на жизнь». Я имею в виду «свободу от принуждения, то есть свободу от руководства грубой силой». А это означает «политическую свободу».

Эти двое, разум и свобода, вытекают друг из друга, и их отношения обоюдны: когда человек рационален, свобода побеждает; когда человек свободен, выигрывает разум.

Их противоположности – это вера и сила. Они тоже вытекают друг из друга: каждый период, в котором доминировал мистицизм, был периодом этатизма, диктатуры или тирании. Взгляните на Средние века и взгляните на политическую систему сегодня.

XIX в. – конечный результат и выражение интеллектуального направления эпохи Возрождения и века Разума, по большей части благодаря философии Аристотеля. Впервые в истории именно аристотелевская философия создала экономическую систему, являющуюся непременным следствием политической свободы, систему свободной торговли и свободного рынка: капитализм.

Нет, это не был полный, совершенный и нерегулируемый «laissez-faire» капитализм, тем, каким он должен быть. В разной степени наблюдалось вмешательство и контроль со стороны государства, даже в Америке, и именно это привело к дальнейшему разрушению капитализма. Но степень, в которой то или иное государство было свободным, точно отражала уровень экономического прогресса. Америка, будучи самой свободной, достигла больше всех.

Не обращайте внимания на маленькие зарплаты и жизненные трудности в ранний период капиталистической системы. Это все, на что в то время были способны национальные экономики. Капитализм не создавал бедность – он ее унаследовал. По сравнению с веками докапиталистического голода, жизненные условия беднейших слоев в ранние годы капитализма были их исторически первым шансом на выживание. Как доказательство выступает бурный рост населения Европы на протяжении XIX в., составляющий более 300 % против 3 %-ного роста в докапиталистическую эпоху.

Почему это не было оценено? Почему капитализм, поистине восхищающий источник выгоды для человечества, встречал лишь презрение, осуждение и ненависть как тогда, так и сейчас? Почему так называемые защитники капитализма только и делали, что извинялись за него, тогда и сейчас? По той причине, дамы и господа, что капитализм и альтруизм несовместимы.

Не совершайте ошибки сами и скажите своим друзьям-республиканцам, что капитализм и альтруизм не могут сосуществовать ни в одном человеке, ни в одном обществе.

Скажите это любому, кто попытается оправдать капитализм на основе «общественного блага», «всеобщего благосостояния», «служения обществу» или выгодах, которые тот приносит бедным. Все это – правда, но все перечисленное лишь результаты, вторичные последствия капитализма, они не его цель, назначение или моральное оправдание. Его моральное оправдание состоит в праве человека жить ради самого себя, не жертвуя собой в угоду остальным и не принося никого в жертву себе; это признание того, что каждый человек – самоцель, а не цель для других и не жертвенное животное, служащее чьим-то нуждам.

Все это подразумевается в функционировании капиталистической системы, но до этого момента никогда не выражалось явно, в моральных терминах. Почему? Потому что его моральное основание диаметрально противоположно морали альтруизма, которой люди до сих пор боятся бросить вызов.

Большинству современных людей можно воздать печальную и обманчивую похвалу за то, что, несмотря на всю их иррациональность, противоречивость, лицемерие и уловки, они не будут действовать по спорным вопросам без чувства моральной правоты и не будут восставать против принятой ими морали. Они будут нарушать ее, изменять ей – но не восстанут; а когда ее нарушают, то берут вину на себя. Власть морали – величайшая из всех интеллектуальных сил, и трагедия человечества состоит в том, что ошибочная мораль разрушает индивидов посредством лучшего в них.

Пока альтруизм был их моральным идеалом, люди были вынуждены считать капитализм аморальным, ведь он не работает и не может работать на началах бескорыстного служения и жертвенности. По этой причине большинство интеллектуалов XIX в. описывали капитализм как пошлую, бездушную, материалистическую необходимость и продолжали тосковать по своему неземному моральному идеалу. И пока молодой капитализм создавал свои великие достижения, создавал в тишине, непризнанный и незащищенный (морально незащищенный), все больше интеллектуалов двигалось к новому идеалу – социализму.

В качестве маленькой демонстрации слабой защиты капитализма его знаменитыми сторонниками я упомяну британских социалистов, фабианцев, которые в основном были учениками и обожателями Джона Стюарта Милля и Иеремии Бентама.

У социалистов был особый тип логики: если коллективная жертва всем ради всех есть моральный идеал, то его нужно воплотить здесь, на земле. Аргументы, что социализм не работает и не может работать, не остановили их, как не остановил их и не заставил задуматься тот факт, что альтруизм тоже никогда не работал. Только разум способен поднимать такие вопросы, а разум, говорили им со всех сторон, не имеет ничего общего с моралью, которая лежит за его пределами, и рациональная мораль не поддается определению.

Ошибки и противоречия в экономических теориях социализма выявлялись и опровергались снова и снова и в XIX в., и сейчас. Это не остановило и не останавливает никого: это проблема не экономики, а морали. Интеллектуалы и так называемые идеалисты решились заставить социализм работать. Как? Волшебным методом всех мистиков: как-нибудь.

Не акулы коммерции, не профсоюзы, не рабочий класс, а именно интеллектуалы изменили движение к политической свободе и возродили доктрину всемогущего государства, тоталитарного правительства, его право контролировать жизни людей так, как ему угодно. Теперь это было не во имя «божественного права королей», а во имя божественного права масс. Базовый принцип остался тем же: право вменять любые доктрины под дулом пистолета того, кто смог получить контроль над механизмом государственного управления.

Есть лишь два способа взаимодействия между людьми: оружие и логика. Сила и убеждение. Те, кто знает, что выиграть средствами логики не получится, всегда прибегают к оружию.

Что же, дамы и господа, мечта социалистов исполнилась. Они исполнили ее в XX в., исполнили втройне, заполучив много меньших, но не менее точных копий; они исполнили ее во всех возможных формах и вариантах, чтобы не возникло проблем с выяснением природы этих копий: Советская Россия, нацистская Германия и социалистическая Англия.

Это стало гибелью любимой сказки всех современных интеллектуалов. Вторая мировая война разрушила коллективизм как политический идеал. Да, люди все еще бормочут его девизы, рутинно, из солидарности, по умолчанию, но это больше не моральный крестовый поход. Это уродливая, ужасающая реальность, и часть вины современных интеллектуалов заключена в их понимании своей ответственности. Они воочию увидели кровавую бойню, которую раньше приветствовали как великий эксперимент, – Советскую Россию. Они видят нацистскую Германию и знают, что «нацизм» – это национальный социализм. Возможно, самым большим разочарованием для них стала социалистическая Англия: здесь буквально была их либеральная мечта, бескровный социализм, где сила использовалась не для убийства, а только для конфискации, где отнимались не жизни, а только ее результаты – значение и будущее этих жизней; здесь была страна, которая не была убита, а выбрала покончить с собой. Большинство современных интеллектуалов, даже самые упрямые, поняли, что на самом деле значит социализм или любая форма политического и экономического коллективизма.

Сегодня их поверхностная защита коллективизма так же слаба, бесплодна и неуловима, как сомнительная защита капитализма консерваторами. Огонь и страсть ушли. И когда вы слышите, как либералы мямлят, что Россия не такая уж и социалистическая, или что это все вина Сталина, или что у социализма никогда не было реального шанса в Англии, или то, что они защищали, – это совсем другое, – знайте, что вы слышите голоса людей, потерявших опору, людей, сжавшихся до состояния слабой надежды, что «моя шайка каким-то образом смогла бы и лучше».

Тайный страх современных интеллектуалов, либералов и консерваторов, непризнанный ужас, лежащий в основе их тревожности, которую вся их иррациональность пытается отбросить и скрыть, – это невыраженное знание, что Советская Россия есть полное, настоящее, точное и согласованное воплощение морали альтруизма, что Сталин не подрывал великий идеал, что это единственный способ, каким альтруизм должен и когда-либо мог практиковаться. Если служение и самопожертвование – моральный идеал и если «эгоистичность» человеческой природы предотвращает прыжок в жертвенные печи, то нет никакой причины, которую мог бы назвать мистический моралист, почему диктатор не может толкать людей на острия копий для их собственного блага, или блага человечества, или блага потомков, или блага последней «пятилетки». Нет никакой причины, чтобы противостоять любому злодеянию. Ценность человеческой жизни? Его право на жизнь? Его право преследовать собственное счастье? Это понятия, относящиеся к индивидуализму и капитализму, антагонистам морали альтруизма.

Двадцать лет назад консерваторы были не уверены и уклончивы, морально обезоружены перед агрессивной моральной самоуверенностью либералов. Сегодня и те и другие безоружны перед агрессивностью коммунистов. Это больше не моральная агрессивность, а чистая агрессия убийцы, хотя разоружает современных интеллектуалов скрытое понимание, что убийца – это неизбежное и конечное следствие их любимой морали.

Я сказала, что вера и сила вытекают друг из друга, что мистицизм всегда ведет к грубой силе. Причина этого содержится в самой природе мистицизма. Разум – единственное объективное средство общения и понимания между людьми; когда люди взаимодействуют друг с другом посредством разума, реальность – их объективный стандарт и отправная точка. Но когда люди заявляют, что обладают сверхъестественными способами познания, никакое убеждение, общение и понимание невозможны. Почему мы убиваем диких животных в джунглях? Потому что нет другого способа взаимодействовать с ними. До такого же состояния доводит людей мистицизм, состояния, где в случае несогласия людям остается только физическое насилие. И даже больше: ни человек, ни мистическая элита не способны держать целое общество верным их произвольным утверждениям, приказам и прихотям без использования грубой силы. Любой, кто прибегает к формулировке «Это так, потому что я так сказал», рано или поздно будет вынужден достать оружие. Коммунисты, как и все материалисты, являются неомистиками: не имеет значения, в угоду чему отрицать разум – в угоду откровений или условных рефлексов. Исходная предпосылка и результаты остаются теми же.

Такова природа зла, которое современные интеллектуалы помогли выпустить в мир, и такова природа их вины.

Сейчас взгляните на состояние мира. Знаки и черты Средних веков проявляются снова и снова. Рабский труд, казни без суда, пыточные камеры, концентрационные лагеря, массовые убийства – все то, что капитализм XIX в. уничтожил в цивилизованном мире, – возвращаются правлением неомистиков.

Взгляните на состояние интеллектуальной жизни. В философии кульминация кантовской версии разума привела нас к ситуации, когда одни мнимые философы, забывая о существовании словарей и учебников грамматики, носятся с изучением таких вопросов, как «Что мы имеем в виду, когда говорим: “Кот на ковре”?»; когда другие заявляют, что существительные – это иллюзии, в то время как союзы «если… то», «но» и «или» обладают глубоким философским значением; когда третьи балуются с идеей «индекса запрещенных слов» и желанием поместить в этот список слова, цитирую: «субъект, сущность, разум, материя, реальность, предмет».

В психологии одна школа утверждает, что человек по своей природе – беспомощный, движимый виной и инстинктами робот, а другая – что это ложь, ведь нет научных фактов, доказывающих, что человек обладает сознанием.

В литературе человек представлен как безмозглый инвалид, живущий в мусорных баках. В искусстве люди объявляют, что они не рисуют объекты, а рисуют эмоции. В молодежных движениях (если их можно так назвать) участники привлекают к себе внимание, открыто говоря, что они – «битники».

Дух всего этого, как причины, так и результата, раскрывается в цитате, которую я вам прочту. Перед этим скажу, что в книге «Атлант расправил плечи» я описываю мир, разрушенный мистицизмом и альтруизмом, выступающими против человека, против разума и против жизни. Несомненно, вы слышали, что меня обвиняют в преувеличении. Сейчас я прочитаю отрывок из работы профессора, напечатанной научным объединением одного знаменитого университета.

«Возможно, в будущем разум перестанет быть важным. Возможно, в качестве ориентира в трудные времена люди прибегнут не к мысли, а к человеческой способности страдать. Не университеты с их мыслителями, а места и люди в бедствии, заключенные убежищ и концлагерей, беспомощные бюрократы в директивных органах и беззащитные солдаты в окопах – именно они будут теми, кто осветит путь человеку, превратит свое понимание трагедии во что-то созидательное. Возможно, мы входим в новую эру. Нашими героями могут стать не гиганты мысли, такие как Исаак Ньютон или Альберт Эйнштейн, а такие мученики, как Анна Франк[11], которые покажут нам чудо большее, чем мысль. Они научат нас терпеть, творить добро среди зла и любить в присутствии смерти. Если это произойдет, университеты все же останутся. Даже интеллектуал может быть примером творческого страдания».

Заметьте, что мы не должны сомневаться в «беспомощных бюрократах из директивных органов», не должны знать, что это они – причина концлагерей, окопов и жертв наподобие Анны Франк, не должны помогать этим жертвам, – мы просто должны чувствовать страдание и учиться больше страдать, ведь мы ничего не контролируем, беспомощные бюрократы ничего не контролируют, никто ничего не контролирует; нас будут вести заключенные, а не мыслители; страдание – вот высшая ценность, не разум.

Это, дамы и господа, банкротство культуры.

Если «испытание» – ваш девиз, то я скажу: если вы ищете испытаний, то сейчас вы столкнулись с величайшим из них. Моральная революция – самая трудная, самая затратная, самая радикальная форма восстания, но это именно та задача, которая должна быть сегодня решена, если вы ее выбираете. Когда я говорю «радикальная», я вкладываю в это слово буквальное и нормативное значение: фундаментальная. Цивилизация не должна исчезнуть. Преступники выигрывают только из-за бездействия оппонентов. Но чтобы бороться с ними до конца и с полной отдачей, вы должны отвергнуть альтруистическую мораль.

Теперь, если вы хотите знать, что моя философия, объективизм, вам предлагает, я дам краткое описание. Я не пытаюсь представить всю свою философию в одной лекции. Я только обозначу, что имею в виду под рациональной моралью личного интереса, что имею в виду под противоположностью альтруизму, какой вид морали возможен для человека и почему. Начну с напоминания: большинство философов, особенно современных, всегда утверждали, что мораль находится вне разума, что не существует рациональной морали, что у человека нет практической потребности в морали. Мораль, заявляют они, не необходимость для человеческого существования, а просто вид мистической роскоши или непостоянных социальных прихотей; на самом деле, говорят они, никто не может доказать, почему мы вообще должны быть моральными; нет никакой причины быть моральным в рамках здравого смысла.

Я не смогу представить суть и основу своей морали лучше, чем уже это сделала в романе «Атлант расправил плечи». Чем пытаться пересказывать, я лучше зачитаю отрывки, которые относятся к сущности, основе и доказательству моей морали.

«Разум человека – его основное орудие выживания. Жизнь дается ему, но выживание – нет. Тело дается ему, средства к существованию – нет. Разум дается ему, его содержание – нет. Чтобы жить, человек должен действовать, но для этого ему нужно знать суть и цель действия. Он не может добыть пищу без знания о ней и способе ее добывать. Не может вырыть канаву или построить циклотрон без знания цели и способа достичь ее. Чтобы жить, человек должен думать».

«Но мышление – акт выбора. Ключом к тому, что вы так бездумно именуете “человеческой природой”, является всем известный секрет, с которым вы живете, но боитесь назвать его, тот факт, что человек – существо волевого сознания. Разум не работает самопроизвольно, мышление – не механический процесс, логические связи устанавливаются не инстинктом. Работа желудка, легких, сердца самопроизвольна, работа разума – нет. В любой час при любом затруднении вашей жизни вы вольны думать или избегать этого усилия. Но вы не вольны избежать своей природы, того факта, что разум есть орудие выживания, поэтому для вас, людей, вопрос “Быть или не быть” есть вопрос “Думать или не думать”».

«У существа волевого сознания бессознательного пути нет. Ему нужен кодекс ценностей, чтобы направлять его действия. Ценность – это то, ради достижения и удержания чего человек действует, добродетель есть действие, которым он достигает и удерживает. Ценность предполагает ответ на вопрос: “Для кого и для чего?” Она предполагает меру, цель и необходимость действия перед лицом альтернативы. Где нет альтернатив, никакие ценности невозможны».

«Во Вселенной существует лишь одна непреложная альтернатива – существование или не-существование, она относится лишь к одной категории бытия – к живому организму. Существование неодушевленного вещества безусловно, существование жизни нет: оно зависит от определенного направления действий. Материю нельзя уничтожить, она меняет формы, но не перестает существовать. Лишь перед живым организмом стоит постоянная альтернатива: вопрос жизни или смерти. Жизнь – это процесс самоподдерживающего и самопорождающего действия. Если организм в своем действии не достигает цели, он умирает; его химические элементы сохраняются, но жизнь перестает существовать. Только концепция “жизнь” делает концепцию “ценность” возможной. Только для живого организма существуют понятия “добро” и “зло”».

«Растению, чтобы жить, необходимо питаться; солнечный свет и химические соединения, которые ему нужны, представляют собой ценности, природа требует искать их. Жизнь растения – это мера ценности, направляющая его действия. Но у растения нет выбора действий, есть альтернатива в условиях, с которыми оно сталкивается, но нет альтернативы в его действии: оно действует бессознательно, чтобы продлить жизнь, но не может действовать для своей гибели».

«Животное приспособлено к поддержанию жизни; органы чувств обеспечивают ему бессознательный комплекс действий, бессознательное знание того, что есть добро и зло. Оно не в состоянии расширить свое знание или уклониться от него. В условиях, когда это знание оказывается недостаточным, животное гибнет. Но пока живет, оно действует в соответствии с данным знанием, с бессознательным самосохранением, не имея возможности выбора. Животное не может пренебрегать собственным добром, не может избрать зло и действовать во вред себе».

«У человека нет бессознательного кодекса выживания. Его главное отличие от всех живых существ – необходимость действовать перед альтернативой на основе волевого выбора. У него отсутствует бессознательное знание, что для него добро и зло, от каких ценностей зависит его жизнь, какого образа действий она требует. Вы лепечете об инстинкте самосохранения? Вот именно этим инстинктом человек и не обладает. Инстинкт – это безошибочная и бессознательная форма знания. Желание – это не инстинкт. Желание жить не дает вам необходимого для жизни знания. И даже желание жить у человека не бессознательно: ваше тайное зло сегодня заключается в том, что этим желанием вы не обладаете. Ваш страх смерти не есть любовь к жизни и не даст вам знания, необходимого, чтобы сохранять ее. Человек должен приобретать это знание и выбирать свои действия только через процесс мышления, который природа не заставляет его совершать. У человека есть способность действовать себе во вред, он так и действовал на протяжении почти всей своей истории…»

«Человека называют разумным существом, но разумность – это вопрос выбора, и альтернатива, которую предлагает ему его природа, такая: разумное существо или убивающее себя животное. Человек должен быть человеком – по выбору; по выбору должен считать свою жизнь ценностью; научиться ее поддерживать; найти ценности, которых она требует, и практиковать свои добродетели».

«Кодекс принятых по выбору ценностей и есть моральный кодекс».

«Кто бы вы ни были, те, кто слушает меня сейчас, я обращаюсь к тем остаткам живого, которые сохранились у вас неизвращенными, к остаткам человечности, разуму и говорю: существует мораль разума, мораль, нужная человеку. И Человеческая Жизнь есть ее мера ценностей».

«Все, что нужно для жизни разумного существа, есть добро; все, что ее губит, – зло».

«Жизнь человека, как того требует его природа, не жизнь бессмысленного скота, грабящего бандита или мистика, а жизнь разумного существа посредством не насилия или обмана, а достижений, не выживание любой ценой, поскольку существует единственная цена, оплачивающая выживание человека, – это разум».

«Человеческая жизнь есть мера морали, но ваша собственная жизнь – ее цель. Если целью является существование на земле, вам нужно выбирать свои действия и ценности по нужным человеку меркам для того, чтобы сохранять ту незаменимую ценность, которую представляет собой ваша жизнь, реализовывать ее и наслаждаться ею».

Вот что, дамы и господа, предлагает вам объективизм.

И когда вы будете делать выбор, прошу вас помнить о том, что единственная альтернатива этому – коммунистическое рабство. Промежуточный вариант похож на нестабильный радиоактивный элемент, который не может существовать долго, и сейчас его время кончается. Больше нет места для промежуточных вариантов.

Необходимо выбрать не середину, а одну из крайностей. Объективизм или коммунизм. Рациональная мораль, основанная на человеческом праве жить, или альтруизм, означающий рабские трудовые лагеря, которые вы видели по телевизору в прошлом году. Если это то, что вы предпочитаете, выбор за вами.

Но не делайте этот выбор вслепую. Вы, молодое поколение, были страшно преданы старшим поколением – либералами 1930-х годов, которые вооружали Советскую Россию и разрушали последние остатки американского капитализма. Все, что они могут предложить вам, – это окопы или мироощущение, выраженное фразой «творческое страдание» из цитаты профессора. Вот что вы слышите со всех сторон: «Сдайся, пока ты не начал. Сдайся до того, как ты попробуешь». И чтобы убедиться, что вы сдадитесь, они не позволяют вам узнать, чем был XIX в. Надеюсь, что это не вполне так, хотя я встречала в университетах много молодых людей, которые не имели понятия, даже в самых примитивных терминах, о том, что такое капитализм. Они не позволяют вам узнать ни теорию капитализма, ни как он реализовался на практике, ни его настоящую историю.

Не сдавайтесь без боя; не продавайте свою жизнь. Если вы сделаете усилие и самостоятельно поинтересуетесь, то увидите, что нет необходимости сдаваться и что якобы мощный монстр, угрожающий нам, убежит, как крысы при первых звуках шагов человека.

Вам угрожает не физическая опасность, и это не мысли о войне заставляют так называемых интеллектуальных лидеров говорить, что вы обречены. Это всего лишь их рационализация. Реальная опасность в том, что коммунизм – это враг, с которым они не смеют бороться по моральным причинам, а бороться с ним нужно только на таких основаниях.

Таким образом, это выбор. Обдумайте его. Рассмотрите предмет, проверьте свои предпосылки и исторические данные и выясните, правда ли, что люди никогда не смогут быть свободными. Это неправда, поскольку они уже были свободными. Выясните, что сделало это возможным. Увидьте это сами. И только когда вы сами убедитесь, рационально убедитесь, тогда давайте спасать мир вместе. У нас еще есть время.

Процитирую Голта еще раз и скажу, что таков выбор, стоящий перед вами. Позвольте вашему разуму и любви к жизни сделать его.

Пока восстанавливалась после болезни, у меня появился шанс прочитать то, что давно хотела. Открыв одну любопытную книгу, я практически выпрыгнула из кровати. Я прочла нечто, что потрясло меня больше, чем любой из сегодняшних заголовков новостных газет или колонок в The New York Times. Периодически я пишу очерки о журналистских статьях, чтобы предупредить общественность о содержащихся в них интеллектуальных опасностях и ловушках. Однако все они выглядят как дешевые граффити по сравнению с размахом разрушения, представленным в этой книге.

Так же как в конце романа «Атлант расправил плечи» Франциско увидел светлое будущее в нескольких словах, я увидела долгое, гнетущее и постепенное разрушение XX в., неявно выраженное в нескольких предложениях. Мне захотелось предостеречь всех, но было уже поздно: книга опубликована в 1898 г. Она была написана Фридрихом Паульсеном и называлась «Иммануил Кант: его жизнь и учение»[12].

Профессор Паульсен – верный кантианец; и, судя по его писательскому стилю, он – честный толкователь в том смысле, что не пытается скрыть то, о чем говорит: «Существует три способа отношения духа к действительности, из которых каждый в отдельности считает истину своим достоянием: религия, философия и наука… В общем философия занимает среднее место между наукою и религиею… Поэтому-то ее своеобразная историческая задача заключается в посредничестве между религиею и наукою, она стремится привести к единству знание и веру и тем самым установить единство духовной жизни. Эту услугу она оказывает как отдельным личностям, так и всему обществу; она играет роль посредника между головою и сердцем и не допускает, чтобы наука и религия становились совершенно чуждыми и равнодушными друг к другу и чтобы духовная жизнь народа раздвоялась между враждебною вере наукою и враждебною науке верою или суеверием»[13].

Это означает, что наука и мистические фантазии одинаково верны как методы обретения знания; что разум и эмоции (их худшие виды) – страх, трусость, самоуничижение – обладают равной ценностью как инструменты познания; и что философия, «любовь к мудрости», – презрительный промежуточный вариант, задача которого – искать компромисс и стремиться к ослаблению напряжения между истиной и ложью.

Утверждение профессора – это точное представление кантовского подхода, хотя поразил меня не Кант, а профессор Паульсен. Такие создатели философских систем, как Кант, задают направления национальной культуры (во благо или во зло), но именно обычные последователи служат барометром успеха или провала этих направлений. Поразил меня тот факт, что благопристойный толкователь начал книгу с подобных утверждений. Я думала (нет, надеялась), что в XIX в. человек, приравнивающий познавательные способности религии и науки, будет высмеян на любой серьезной лекции. Я ошибалась. Профессор Паульсен спокойно заявляет, что философия – служанка теологии.

Экзистенциально (то есть по вопросам условий жизни, шкалы достижений, скорости прогресса) XIX в. остается лучшим в истории Запада. Философски же он был одним из худших. Люди думали, что начинается эпоха неисчерпаемого сияния; а это был просто закат влияния Аристотеля, которое уничтожалось философами того времени. Если вы почувствовали укол зависти при мысли о временах, когда люди ходили на премьеру новой пьесы, и это были не «Волосы» или «Бриолин»[14], а «Сирано де Бержерак»[15], премьера которого состоялась в 1897 г., то смотрите шире. Я бы хотела, заимствуя цитату из «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго, чтобы кто-нибудь указал на книгу Паульсена, затем на пьесу и сказал: «Одно убьет другое». Но такого человека не нашлось.

Я не хочу сказать, что книга Паульсена имела какое-то судьбоносное влияние; я цитирую эту книгу как проявление, а не как причину. Настоящей причиной и влиянием был сам Кант. Паульсен лишь демонстрирует, как глубоко проникло это зло в западную культуру начала XX в.

Конфликт между знанием и верой, объясняет Паульсен, «проходит через всю историю человеческого мышления»[16], и величайшее достижение Канта в том, что он их объединяет. «…[К]ритическая [кантианская] философия решает старую проблему отношения между знанием и верою. Кант убежден в том, что ему удалось установить между ними честный и прочный мир, правильно определить границы их областей. И в самом деле, значение и жизненная сила его философии прежде всего основывается на этой заслуге… [Е]му всегда будет принадлежать та заслуга, что он впервые твердою рукою провел в общих чертах пограничную линию между знанием и верою: знанию он отвел область, принадлежащую ему, именно совершенно свободное исследование всего мира явлений, и в то же время предоставил вере то, что всегда принадлежало ей по праву, именно истолкование жизни и мира с точки зрения ценности их»[17].

Это значит, что древняя дихотомия души и тела, которую развитие науки медленно нивелировало по мере научения людей жить на Земле, была возрождена Кантом, и человек был снова рассечен надвое, но не старым кинжалом, а топором мясника. Это значит, что Кант отдал науке весь материальный мир (который, правда, считал нереальным) и оставил («предоставил») вере одно – мораль. Если вы сомневаетесь, какая из сторон выигрывает в таком разделении, оглянитесь вокруг.

Материальные объекты не имеют ни ценности, ни антиценности; они обретают ценность и значение только по отношению к живому существу, особенно по отношению к служению или препятствованию целям человека. Цели и ценности человека определяются его моральным кодексом. Кантовское разделение позволяет человеческому разуму покорять материальный мир, но лишает разум возможности выбора целей, для которых его материальные достижения используются. Человеческие цели, действия, предпочтения и ценности, согласно Канту, должны определяться иррационально, то есть верой.

Фактически человеку нужна мораль для того, чтобы найти правильный способ жизни на Земле. В системе Канта мораль отстранена от всякой заботы о человеческом существовании. Фактически любая человеческая проблема, цель или желание имеют отношение к материальному миру. В системе Канта мораль не имеет ничего общего ни с миром, ни с разумом, ни с наукой – она через чувства рождается в другом, неизвестном, «ноуменальном» измерении.

Если вы допускаете ту же ошибку, что и большинство современных бизнесменов, и склоняетесь к тому, что такая чепуха лишь словесная забава для беспечных академиков, что это слишком нелепо, чтобы иметь практические последствия, снова взгляните на введение в книге профессора Паульсена. Да, это чепуха, да еще и губительная, но по милости подхода, описанного выше, она покорила весь мир.

Существует не один способ признать и распространить философскую теорию. Люди, в большей степени виновные в победе кантианства, – это те, кто согласился его презирать: ученые. Принимая разные варианты логического позитивизма (отростка кантианства), они отвергли ноуменальное измерение, но согласились с тем, что материальный мир нереален, что реальность непознаваема и что наука имеет дело не с фактами, а с конструктами. Они отбросили любую мораль, встав на позицию, где мораль находится по ту сторону силы разума или науки и должна подчиняться субъективным прихотям.

А сейчас обратите внимание на бездну между естественными и гуманитарными науками. Несмотря на замедление прогресса теоретической науки (в том числе и по причине ошибочной эпистемологии), влияние Аристотеля здесь настолько велико, что точные науки все еще движутся вперед, тогда как гуманитарные исчерпали все свои силы. Пространственно естественные науки тянутся далеко за пределы Солнечной системы, пока гуманитарные науки соскальзывают в первобытное болото. Наука отправляет человека на Луну и наблюдает за радиоволнами из других галактик, пока астрология набирает силу и входит в моду на Земле; пока астрология и черная магия изучаются в колледжах; пока гороскопы галопируют по волнам величайшего научного достижения, телевидения.

Ученые хотят производить ядерное оружие для преступников, руководящих Советской Россией так же, как они хотели производить боевые ракеты для руководителей нацистской Германии. В прессе как-то была история о том, что во время первых испытаний атомной бомбы в штате Нью-Мексико Роберт Оппенгеймер, руководитель научной группы «Лос-Аламос», носил четырехлистный клевер в кармане. Позже была история об Эдгаре Митчелле, астронавте, проводившем экстрасенсорные эксперименты по пути на Луну. Также была история об ученом, верившем в черную магию и оккультизм.

Таков «честный и прочный мир» между знанием и верой, достигнутый философией кантианства.

Что, если один из этих людей обретет политическую силу и будет размышлять: а не развязать ли атомную войну? Как кантианец, он будет принимать решение не на основе разума, знания и фактов, а исходя из зова веры, то есть по прихоти.

Есть много примеров того, как кантианство захватывает сегодняшнюю сферу политики неторопливыми, но в равной степени губительными способами. Посмотрите на комедию противостояния инфляции и «сострадания». Политика всеобщего благосостояния поместила нашу страну (и остальной мир) на грани экономического банкротства, предвестником которого и является инфляция, но группы влияния все равно настаивают на все больших подачках тем, кто ничего не производит, и кричат, что их оппоненты недостаточно «сострадательны». Сострадание само по себе не может накормить и одного человека, не говоря уже о целой стране. Какой смысл в «сострадании» разоренному человеку или стране, которые растратили все свои ресурсы, не обладают способностью производить и не в состоянии ничего дать взамен?

Если вы не понимаете, как далеко можно уйти от реальности, то вы не понимаете кантианства. «Сострадание» – моральный термин, а моральные вопросы, по мнению скрупулезных кантианцев, не зависят от материальной реальности. Задача морали, считают они, в том, чтобы выдвигать требования, которым мир материальных «феноменов» должен подчиниться; а так как материальный мир нереален, его проблемы и недостатки не могут повлиять на успешность нравственных целей, которые продиктованы «ноуменальной», настоящей, реальностью.

Дорогие бизнесмены, как вы можете беспокоиться о половине процента на кредит или инвестицию, когда ваши деньги поддерживают школы, где такие идеи преподаются вашим детям?

Нет, большинству людей Кант безразличен, да они и не знают его теорий. Они лишь знают, что у их учителей и интеллектуальных лидеров есть некое глубинное, хитрое оправдание (чем хитрее, тем лучше) конечному результату подобных теорий, столь привлекательному для обычного человека: «Будьте рациональны только тогда, когда вы этого хотите».

Обратите внимание на мотив тех, кто с самого начала принял гротескную иррациональность кантовской системы, хорошо видимую в заявлениях ее почитателя, профессора Паульсена: «Без сомнения, на этом именно основывается сильное влияние Канта на современников, он вывел их из мучительного состояния напряженности. Прежний способ примирения требований духа и рассудка от действительности, так называемая естественная теология, все более и более терял кредит во второй половине XVIII века… По-видимому, наука требовала уничтожения старой веры. Однако с другой стороны, сердце не могло расстаться с нею… Кант указал выход из дилеммы, его философия дала возможность быть честно мыслящим и в то же время искренно верующим человеком: тысяча сердец со страстным энтузиазмом отблагодарили его за это»[18].

Философия необходима рациональному существу: она – основание науки, организатор человеческого разума, интегратор его знаний, программист его подсознания, отборщик его ценностей. Настроить философию против разума, то есть против познавательной силы человека, превратить ее в защитника и проповедника предрассудков – это преступление против человечности, с которым не сравнится ни один из современных ужасов; это причина любого современного ужаса.

Если Паульсен представляет XIX в., то у XX в. не было шанса. Но если люди увидят источник разрушений, если они посвятят себя величайшему из всех крестовых походов, походу во имя абсолютности разума, XX в. получит еще один шанс.

В первом эссе сборника «Для нового интеллектуала» (For the New Intellectual), где обсуждается целенаправленная атака современных философов на человеческий разум, я отсылала к делению философов на два лагеря: «тех, кто заявляет, что человек обретает знания о мире, выводя их исключительно из понятий, возникающих в его голове и не берущих начало в восприятии физических объектов (рационалисты), и тех, кто считает, что человек берет знания из опыта, то есть прямым восприятием непосредственных объектов, без обращения к понятиям (эмпирики). Говоря проще: тех, кто присоединяется к шаманам и покидает реальность, и тех, кто цепляется за реальность и пренебрегает разумом».

В последние десятилетия доминирующей модой у академических философов был воинствующий эмпиризм. Его сторонники отбрасывали философские проблемы, заявляя, что такие базовые понятия, как существование, сущность, идентичность, реальность, не имеют смысла; они говорили, что понятия – продукт произвольных социальных конвенций, что только чувственные данные, не обработанные концептуализацией, представляют обоснованную, или «научную», форму знания; также они спорили о том, может ли человек утверждать, что видит перед собой помидор, а не просто красное пятно.

В конце концов стало очевидно, что повара, не говоря уже об ученых, что-то делают с этим красным пятном способами, не являющимися прямым и непосредственным продолжением чувственного восприятия. Как и в любой сфере, ведомой модой, а не фактами, философский маятник качнулся и оказался на противоположной стороне, то есть в стане рационалистов.

Приняв основную предпосылку эмпиризма, что понятия не всегда имеют отношение к воспринимаемым данным, новая порода рационалистов все активнее заявляет о себе и утверждает, что научному знанию вообще не требуется никакого чувственного восприятия (что означает: человеку вообще не нужны органы чувств).

Если эмпирическое направление с его поверхностным, глянцевым, сиюминутным модернизмом квазитехнологического жаргона и псевдоматематических уравнений может рассматриваться как период мини-юбок в философской моде, то рационалисты открывают эпоху юбок до пола, грязных, испачканных, трущихся о тротуар, мало подходящих для поездок в современном автомобиле и самолете (как и для других поездок) и которые вообще трудно назвать предметом одежды.

Увидеть, как низко может пасть эта новая мода и что именно кромки этих юбок собирают по дороге, можно в номере The Journal of Philosophy от 20 ноября 1969 г., журнала, считающегося самым «престижным» американским вестником в области философии и издаваемого Колумбийским университетом.

Ведущая статья называется «Наука без опыта» (Science Without Experience) за авторством Пола Фейерабенда из Калифорнийского университета и Лондонского университета. (Напомню, что под «опытом» имеются в виду данные от органов чувств человека.) Статья заявляет: «Должна существовать возможность представления естественной науки без чувственных элементов, а также возможность показать, как такая наука будет работать».

«Сейчас опыт входит в науку в трех пунктах: проверка, сравнение результатов и понимание теорий».

Кто бы это ни говорил, он не включил в этот список наблюдение, подразумевая, что наука начинается с проверки. Если так, то что «проверяется»? Ответа нет.

«Легко увидеть, что опыт не нужен ни в одном из упомянутых пунктов».

«Для начала он не нужен в процессе проверки: мы можем внести теорию в компьютер, снабдить его подходящими инструментами, на которые он (она, оно), то есть объект, указал, чтобы сделать соответствующие измерения, вернуть их компьютеру, подводя эксперимент к оценке теории. Компьютер дает простой ответ «да/нет», из которого ученый может узнать, подтверждена ли теория, без какого-либо участия в проверке (то есть не подвергаясь влиянию опыта)».

Почувствуйте, как теснятся в голове вопросы. Вот некоторые: кто построил компьютер и смог ли он это сделать без чувственного опыта? Кто его программирует и какими способами? Кто снабжает компьютер «подходящими инструментами» и откуда он знает, что именно они подходящи? Откуда ученый знает, что объект «он» взаимодействует с компьютером?

Однако вопросы отпадают, если вспомнить две ошибки, найденные объективистской эпистемологией, которые помогут если не осветить, то объяснить этот абзац: ошибка опускания контекста и ошибка «украденных понятий», которые статья защищает как верные эпистемологические методы, отталкиваясь от предпосылки, что компьютер уже есть.

Остается вопрос: каким способом ученый узнает решение компьютера? На этот вопрос статья дает ответ, являющийся вторым пунктом авторской теории познания.

«Обычно такая информация передается через органы чувств, порождая различные ощущения. Но не всегда. Подсознательное восприятие [восприятие чего?] ведет к реакциям непосредственно, без чувственных данных. Неявное знание ведет к следам в памяти [следам чего?] непосредственно, без чувственных данных. Постгипнотическое внушение [сделанное кем и как?] ведет к (запоздалой) реакции непосредственно, без чувственных данных. В дополнение к этому есть целая неисследованная сфера телепатических явлений».

Кажется, чтобы не дать содержанию этой мысли полностью усвоиться, параграф продолжает следующее предложение. Я специально прервалась, чтобы дать вам время усвоить.

Следующее предложение: «Я не утверждаю, что естественные науки, как мы знаем их сегодня, могут строиться исключительно на такого рода явлениях и быть полностью освобождены от ощущений. Учитывая внешний характер этих явлений и то, как мало внимания уделяется им в сфере образования (мы не приучены эффективно использовать способность скрытого понимания), утверждать такое было бы непрактично и неразумно. Но смысл в том, что ощущения не необходимы в науке, что у них есть лишь практические причины».

Какое значение и ценность имел бы непрактичный процесс осознания? Так как способность осознавать на практике должна снабжать нас информацией о реальности, непрактичным назывался бы тот процесс, который не смог бы данную функцию осуществить. Но все же есть какой-то процесс, который автор считает превосходящим или как минимум равным процессам чувственного опыта и призывает наших учителей развивать его в нас.

Переходя к третьему пункту своей теории познания, отношению опыта к пониманию теоретического материала, автор заявляет, что «опыт возникает одновременно с теоретическими предположениями, не опережая их…». Вот как он это доказывает: «Удалите часть теоретического знания чувствующего субъекта, и у вас получится индивид, полностью дезориентированный и неспособный выполнить простейшие действия».

Дезориентированный индивид – это человек, который, теряя часть своего уже имеющегося концептуального знания, не способен функционировать на исключительно сенсорном, напрямую воспринимающем уровне, то есть не способен вернуться к состоянию младенца. Нормально развивающиеся младенцы и дети не дезориентированные. Такое состояние ненормально для взрослого, которого статья выдвигает как пример когнитивной неспособности к чувственным данным.

Затем автор статьи стремительно переходит к рассуждениям о своей теории детского когнитивного развития, которая состоит в следующем: развитие «начинается только потому, что ребенок правильно реагирует на сигналы и правильно их интерпретирует, так как он обладает способами интерпретации еще до того, как он впервые испытывает ясное ощущение».

Владеть способами и их использовать – не одно и то же: например, ребенок также обладает способом пищеварения, но согласитесь ли вы с тем, что он усвоил пищу еще до того, как поел? Таким же образом ребенок владеет способами «интерпретировать» чувственные данные, то есть способностью концептуализировать, но она не может ничего интерпретировать, не говоря уже о том, чтобы делать это «правильно», до того, как он испытал свое первое ощущение. Что она будет интерпретировать?

«И снова мы можем представить себе такой интерпретирующий механизм, действующий без всякого сопровождения ощущений (как работают все рефлексы и хорошо отработанные действия, такие как печатание на машинке). Теоретическая составляющая, которую они содержат, может правильно применяться, но не быть понятой. Но что привносят ощущения в наше понимание? Взятые сами по себе, то есть так, как они казались бы человеку, полностью дезориентированному, они бесполезны как для понимания, так и для действий».

После нескольких предложений в том же духе автор заключает: «Понимание в требуемом здесь смысле оказывается безрезультатным и ненужным. Итог: ощущения могут быть исключены также и из процесса понимания (хотя они, конечно, могут его сопровождать, как головная боль сопровождает глубокую мысль)».

Подытожу все вышесказанное, а именно теорию человека и его знаний в этой статье: человек – это зомби, чей умственный механизм производит теоретическое знание, которое тот не понимает, но которое «интерпретирует» сигналы «правильно» и позволяет ему правильно это знание «применять», то есть без какого-либо понимания, управляемый своей когнитивной силой. Или, иначе, глухонемой ученый вступает в телепатическую связь с компьютером.

Теперь к кульминации статьи: «Почему предпочтительнее интерпретировать теории на основе языка наблюдений, а не на основе языка интуитивно очевидных утверждений (как было сделано несколько веков назад и как должно быть сделано, так как наблюдение не помогает дезориентированному человеку) или на основе языка коротких предложений (как это делается в курсе элементарной физики)? …Знание может проникнуть в наш мозг без соприкосновения с нашими органами чувств. А есть знание, которое уже присутствует в мозге каждого индивида без необходимости впускать его. Знание из наблюдения отнюдь не самое надежное из всех тех видов, которыми мы обладаем. Наука шагнула далеко вперед, когда аристотелевская идея о надежности нашего повседневного опыта была отброшена и заменена эмпиризмом более утонченного вида… Эмпиризм, следовательно, – это необоснованное учение, несогласующееся с научной практикой».

Автор подводит итог всего познавательного процесса: «Продолжать идти тем же путем, разумеется, означает оставить пределы эмпиризма и двигаться к более всеобъемлющей и удовлетворительной философии». «Пределы эмпиризма» в этом случае означают пределы реальности.

Прежде чем вернуться в морг для дальнейшего вскрытия, на минуту остановимся подышать свежим воздухом, отдав должное одинокому колоссу, которого враги разума даже спустя 2300 лет после смерти продолжают атаковать в попытках уничтожить нас всех.

Графическое описание того, каким должен быть неаристотелевский язык, язык ненаблюдений, дана в статье менее академически престижного журнала Look, вышедшей 13 января 1970 г. Она называлась «Мягко порычи на меня, и я тебя пойму» (Growl to Me Softly and I’ll Understand) и утверждала: «На уровне межличностного общения не будет никакой потребности в формальной грамматике, чтобы передать смысл. Речь не должна быть линейной; она может быть представлена в виде сжатого пласта фактов, ощущений, настроений, идей и картинок. Слова могут быть сигналами, которые другие поймут. Самочувствие человека, например удовлетворение, может без стыда выражаться такими звуками, как низкое урчание, похожее на мурлыканье кошки… Чувства имеют смысл. Звуки имеют смысл. Такой открытый язык способен приносить удовольствие, язык, которым можно кричать и рычать. Слова могут лишь сковывать ваш стиль».

Представьте, что вы оказались перед судом за преступление, которого не совершали; вам необходимо сосредоточиться на фактах, вам надо увидеть строжайшую справедливость в умах тех, перед кем вы стоите, чтобы доказать свою невиновность; но все, что «выходит» из судьи и присяжных, – это «сжатый пласт фактов, ощущений, настроений, идей и картинок».

Представьте, что правительство издает указ, который конфискует все ваше имущество, отправляет ваших детей в концлагерь, вашу жену – на расстрел, вас – на принудительные работы и погружает вашу страну в ядерную войну; вы искренне пытаетесь понять почему, но все, что «выходит» из лидеров вашего государства, – это «сжатый пласт фактов, ощущений, настроений, идей и картинок».

Эти примеры не преувеличение; это именно то, что означают процитированные выше статьи в настоящей, экзистенциальной реальности, где ваше единственное средство защиты и выживания – это понятия, то есть язык.

Статья в журнале Look обладает большим недостатком, поскольку ограничивает рычания только до «уровня межличностного общения» (чего нельзя делать, так как человеческий разум не способен долго придерживаться двойной психоэпистемологии). А вот в The Journal of Philosophy статья оставляет метод «сжатого пласта», языка ненаблюдений, для умственной активности ученых.

«Наука без опыта» воодушевляет откат философии до первобытного, дофилософского, «пещерного» рационализма («как было сделано несколько веков назад», высказывается автор в поддержку языка ненаблюдений). Но то, что простительно и объяснимо в отношении младенца или дикаря, становится извращением, когда компьютер заменяет змеиный яд, тотемных животных и волшебные зелья. Это рационализм, которого стыдились бы Платон, Декарт и другие представители этой школы, но только не Кант. Это его детище, его триумф, так как он – самый плодовитый создатель учения, отождествляющего способы сознания с его содержанием. Здесь я отсылаю вас к утверждению Канта, что механизм сознания производит собственное (категориальное) содержание.

«Наука без опыта» – это статья, не имеющая никакого значения и причин ее обсуждать, кроме того шокирующего факта, что она была напечатана ведущим американским журналом по философии. Если такой взгляд на человека, разум, знание, науку и существование одобрен и пропагандируется философскими авторитетами нашего времени, можно ли обвинять хиппи и йиппи, являющихся продуктом этих взглядов? Можно ли обвинять обычную молодежь, выброшенную в мир с подобным умственным снаряжением? Нужны ли вам комитеты, комиссии и многомиллионные исследования, чтобы найти причину наркозависимости и студенческих бунтов?

Блестящий молодой профессор философии дал мне следующее объяснение этой статьи: «Они (академические философы) насладятся ею, потому что она хулигански нападает не только на философию, но и на их собственные любимые убеждения, например эмпиризм. Они будут в восторге. Они будут читать и публиковать все, что не предполагает и не защищает обширную, последовательную, целостную систему идей».

Долгое время академические философы были не способны ничего сделать, кроме как нападать и опровергать друг друга (что не трудно), будучи не в силах предложить никакой созидательной или позитивной теории. Каждая новая атака подтверждает их представление, что в их профессии нет ничего возможного и от них ничего нельзя требовать. Хулиганский стиль атаки убеждает их в том, что не нужно принимать это (или философию в целом) близко к сердцу. Они вытерпят все, что не заставляет их пересматривать природу собственных предпосылок, то есть не угрожает убеждению, что один комплект (необоснованных) предположений так же хорош, как и другой.

В книге «Для нового интеллектуала» я упоминала главную причину развала философии после эпохи Возрождения, – проблему, приведшую к окончательному краху философии. «Они [философы] не смогли найти решение проблемы “универсалий”, то есть определить природу и источник абстракций, определить отношение понятий к воспринимаемым данным и доказать верность научной индукции… [Они] не смогли отразить шаманские утверждения, что их понятия были такими же произвольными, как и прихоти шаманов, и что их научное знание несет не больше метафизической достоверности, чем шаманские откровения».

(Заметьте, что требования такого эпистемологического равенства и сейчас являются стратегией, политикой и целью иррационалистов. «Почему предпочтительнее интерпретировать теории на основе языка наблюдений, а не на основе языка интуитивно очевидных утверждений?..» – спрашивает автор статьи «Наука без опыта». В такой извращенной форме мистики признают первичность разума и раскрывают свой мотив, свою зависть и свой страх; защитник разума не просит, чтобы его знание обладало равенством с интуицией и откровениями мистиков.)

Понятия – результат мыслительного процесса, который интегрирует и упорядочивает данные, предоставляемые органами чувств человека (смотрите «Введение в объективистскую эпистемологию»[19]). Ощущения – единственное прямое познавательное взаимодействие человека с реальностью и, следовательно, единственный источник информации. Без чувственных данных не может быть понятий; без понятий не может быть языка; без языка не может быть ни знания, ни науки.

Ответ на вопрос об отношении понятий к воспринимаемым данным определяет оценку человеком познавательной результативности своего мышления; этот ответ устанавливает направление жизни индивида и судьбу наций, империй, науки, искусства, цивилизаций. Слишком немногие были готовы отдать свою жизнь, защищая правильный ответ, в то время как миллионы погибли из-за неправильных.

Во все времена большинство нападок на способность человека к концептуализации было нацелено на ее основу, то есть на его ощущения, в форме утверждения, что они «недостоверны». Только наглости XX в. хватило для заявления, что ощущения не нужны.

Если вы хотите по полной оценить губительную природу этого заявления, а также постичь происхождение понятий и их зависимость от воспринимаемых данных, я отошлю вас к известной пьесе. Кто-то подумает, что такую тему нельзя поставить на сцене, однако это было сделано – просто, доходчиво и печально; и это не художественная выдумка, а постановка исторических фактов. Это «Сотворившая чудо» (The Miracle Worker) режиссера Уильяма Гибсона, в которой рассказывается история о том, как Энн Салливан помогла Хелен Келлер понять природу языка.

Если вы видели превосходную игру Пэтти Дьюк в роли Хелен Келлер, на сцене или экране, то вы видели версию человека, представленную в статье «Наука без опыта», приближенную настолько, насколько это возможно. Хелен Келлер, лишенная основных видов чувственного контакта с реальностью, не была образцом для этой статьи, но близко подошла к идеалу: с детства слепая и глухая, то есть без зрения и слуха, у нее не было ничего, что могло бы ее направлять, кроме осязания (у нее также были обоняние и вкус, которые не имеют большой ценности в познавательном процессе).

Вспомните непередаваемый ужас ребенка, которого играла Пэтти Дьюк: создания, которое и не человек, и не животное, обладающего всей силой человеческого потенциала, но опущенного на уровень ниже животного; дикарки, грубого, жестокого существа, отчаянно борющегося за свою жизнь в непознаваемом мире, пытающегося как-то выжить в состоянии хронического ужаса и беспросветного изумления; человеческого разума (который впоследствии оказался блестящим), в тотальной темноте и тишине воюющего за возможность воспринимать, усваивать, понимать, но неспособного осознавать собственные цели, нужды и проблемы.

«Без сопровождения ощущениями» ее «механизм интерпретации» не работал; он не работал так, как «работают все рефлексы»; он не производил никакого знания, не говоря уже о знании «теоретическом». «Знание, – утверждает статья, – может проникнуть в наш мозг без соприкосновения с нашими органами чувств». Никакое знание не проникло в ее мозг. Смогла бы она работать на компьютере? Она не могла научиться пользоваться вилкой и складывать салфетку.

Энн Салливан, ее молодая учительница (превосходно сыгранная Энн Бэнкрофт), неистово хочет превратить это существо в человека, и она знает, что единственный способ это сделать – язык, то есть развитие способности концептуализировать. Но как донести природу и функцию языка тому, кто не слышит, не говорит, не видит? Вся пьеса посвящена одной проблеме: стараниям Энн заставить разум Хелен ухватить слово, – не сигнал, а именно слово.

Используя язык тактильных символов, прикосновений, Энн по буквам «произносила» слова на ладони Хелен, тогда как другая рука всегда касалась вовлеченного объекта. Чему-то Хелен учится очень быстро: например, повторяет движения пальцев Энн, но без всякой связи с объектами; она учится «произносить» много слов, но не ухватывает связь сигналов с их референтами; она думает, что это игра, она просто пародирует движения случайно, без всякого понимания (на данном этапе она учит «язык» так же, как большинство сегодняшних студентов колледжей научились им пользоваться – как полностью ненаблюдательный набор ничего не значащих движений).

Когда отец Хелен хвалит Энн за то, что та научила девочку элементарной дисциплине, Энн, расстроенная, отвечает: «…Просто слушаться, без всякого понимания, – это тоже слепота».

Решительность Энн ведет ее через борьбу настолько героическую, насколько это вообще можно отразить на сцене. Она вынуждена бороться с сомнениями и желанием сдаться родителей Хелен; она вынуждена бороться с их любовью и жалостью к своему ребенку, их обвинениями в том, что она слишком жестоко обращается со своей подопечной; она вынуждена бороться с упрямством Хелен и ее страхом, перерастающим в ненависть к учителю; она вынуждена бороться с собственными сомнениями и периодами отчаяния, когда размышляет, возможно ли достичь поставленной перед собой цели: она не знает, что делать с разочарованиями, сменяющими друг друга, не знает, можно ли достучаться и разбудить скованный человеческий разум, ведь раньше никто ничего подобного не делал. Ее единственное оружие – идти вперед, час за часом, день за днем, постоянно заставляя руки Хелен трогать предметы (чтобы овладеть чувственными данными) и снова и снова «произнося» на ее ладони «Т-О-Р-Т»… «М-О-Л-О-К-О»… «В-О-Д-А», без всякого результата.

Старший брат Хелен, Джеймс, скептически настроен по отношению к стараниям Энн, замечая, что сестра просто не хочет учиться, что, возможно, есть такое состояние, как «глупость сердца. Нужно принять и отпустить. Рано или поздно мы все сдаемся, не так ли?

Сегодня есть много физически здоровых, но интеллектуально искалеченных людей (особенно среди студентов колледжей), нуждающихся в помощи Энн Салливан, которой они могут воспользоваться, полностью усвоив (не прочитав и повторив, а усвоив) смысл двух утверждений, сделанных молодой учительницей.

Адресовано отцу Хелен: «…Слова могут быть ее глазами для всего, что находится в мире и внутри нее самой, – что она без слов? С ними она может думать, рождать идеи, достигать, и нет такого факта или мысли, которыми бы она не смогла овладеть… и они у нее уже есть… восемнадцать существительных и три глагола могут воспроизвести ее пальцы, и мне нужно лишь время, чтобы хотя бы одно из этих слов смог воспроизвести ее разум! Хотя бы одно, остальные не заставят себя ждать».

Адресовано Хелен, которая ее не слышит: «Я хочу научить тебя одному, Хелен. Все, что внутри тебя, все это ждет своего часа, чтобы вырваться наружу. Все, чего мы достигли за пять тысяч лет, – это слова. Мы вкладываем в слово смысл, и оно оживает. Все, что мы чувствуем, о чем думаем и чем делимся друг с другом, – это все слова. Без них мы словно в темноте, словно в могиле. И я знаю, я знаю, что достаточно всего одного слова, и перед тобой откроется целый мир! Я добьюсь этого во что бы то ни стало!»

(«Слова могут лишь сковывать ваш стиль», – пишут в журнале Look.)

Насколько я знаю, «Сотворившая чудо» – единственная эпистемологическая пьеса из всех когда-либо написанных. Она держит зрителя в нарастающей тревоге не из-за погони или ограбления банка, а из-за вопроса: сможет ли ожить человеческий разум? Кульминация пьесы великолепна: когда после сильного разочарования учительницы, заметившей ухудшение способностей девочки, вода из-под крана льется на Хелен, а Энн уже автоматически «произносит» слово «В-О-Д-А» на ее ладони, внезапно Хелен понимает. Два важнейших момента этой сцены передаются игрой актрис: взгляд на лице Пэтти Дьюк, когда она улавливает значение сигнала на своей ладони, и звук голоса Энн, когда та зовет мать девочки и восклицает: «Она понимает!»

Тихую и благородную глубину этого слова, со всем, что оно включает, доносит и делает возможным, – вот что пытается уничтожить современная философия.

Я надеюсь, вы прочтете эту пьесу и сделаете собственные выводы. Я не знакома с другими работами Уильяма Гибсона; и думаю, что не согласилась бы со многими аспектами его философии (как я не соглашаюсь со многим из философии уже взрослой Хелен Келлер), но именно эта пьеса – неоценимый вклад в основу рациональной эпистемологии.

Я надеюсь, что вы поразмыслите о титанических усилиях Энн Салливан, которые она прикладывала для развития способности ребенка к концептуализации с помощью одного лишь осязания, а затем оцените значение, причину и моральный статус представления о том, что способность человека к концептуализации не нуждается в чувственном опыте.

Я также надеюсь, что вы подумаете о великом интеллектуальном подвиге, совершенном Хелен Келлер, чтобы добиться такого развития своего понятийного кругозора (в том числе высшего образования, для которого в ее время, в конце XIX в., требовалось больше, чем сейчас), а затем осудите обычных людей, которые с легкостью учат свои первые, перцептивные, абстракции и на этом останавливаются, превращая высокие уровни абстракций в хаос, состоящий из плавающих, неопределенных, приблизительных сигналов без референтов, как это делала Хелен Келлер сначала, только, в отличие от нее, у обычных людей нет веского оправдания. Затем проверьте, насколько вы уважаете и как аккуратно вы пользуетесь своей бесценной собственностью – языком.

И, я надеюсь, вы представляете, что было бы, если бы за обучение Хелен взялся садист, а не Энн Салливан. Он «произносил» бы слово «вода» на ладони Хелен, а ее рука без разбора трогала бы воду, камни, цветы и собак; он бы научил ее, что вода сегодня называется «вода», а завтра «молоко»; он попытался бы донести до нее, что нет обязательной связи между названиями и предметами, что сигналы на ее ладони – игра произвольных конвенций и что ей лучше просто повиноваться ему, не пытаясь понять.

Если это представление настолько чудовищно, чтобы долго удерживать его в голове, вспомните, что именно этому учат современные академические философы молодежь, чей разум так же тверд, как пластик, и практически так же беспомощен (на концептуальном уровне), как вначале был беспомощен разум Хелен Келлер.

Одним из самых разрушительных антипонятий в истории нравственной философии является «долг».

Антипонятие – это искусственный, необоснованный и рационально непригодный термин, назначение которого – заменить и уничтожить какое-либо обоснованное понятие. Термин «долг» уничтожает больше одного; это метафизический и психологический убийца: он отрицает все основы рационального взгляда на жизнь и делает их неприменимыми к действиям человека.

Обоснованное понятие, наиболее близкое по смыслу к слову «долг», – это «обязанность». Они часто используются как синонимы, хотя между ними существует серьезное различие, которое люди чувствуют, но едва ли определяют.

В одном из словарей (The Random House Dictionary of the English Language, Unabridged Edition, 1966) это различие представлено так: «И долг, и обязанность имеют отношение к тому, что человек считает должным сделать. Долг – это то, что человек выполняет (или избегает выполнять), исходя из указаний сознания, уважения, права или закона: долг перед страной; долг говорить правду или как следует воспитывать детей. Обязанность – то, что человек должен сделать, чтобы удовлетворить предписания узуса, обычая, приличий или чтобы выполнить конкретное, особенное и часто личное обещание или соглашение: финансовые или социальные обязательства».

Из того же словаря следует, что синонимами слова «исполнительный» (исполненный осознанием долга) являются такие слова, как «уважительный, послушный, покорный».

В ранней версии словаря говорится подробнее: «Долг – поведение перед родителями или старшими в знак послушания или покорности…», «Исполнительный – выполняющий или готовый выполнить то, что требуется, теми, от кого ожидается покорность, послушание или почтение…» (Webster’s International Dictionary, Second Edition, 1944).

Значение термина «долг» следующее: моральная необходимость выполнить определенные действия без причины, кроме покорности некоему авторитету, безотносительно к собственным целям, мотивам, желаниям или интересам.

Очевидно, что антипонятие – продукт мистицизма, а не процесса абстракции, вытекающего из реальности. В мистической теории этики за словом «долг» кроется представление, что человек должен слушаться приказов сверхъестественной силы. Несмотря на переход данного антипонятия в светское, когда божественный авторитет стал приписываться таким земным сущностям, как родители, страна, государство, человечество, их сомнительное превосходство все так же зиждется лишь на мистическом указе. Какого черта кто-то вообще обладает правом требовать подобного послушания и покорности? В данных обстоятельствах это единственно правильная формулировка вопроса, потому что никто и ничто на земле такого права иметь не может.

Фанатичным защитником «долга» считается Иммануил Кант. Он зашел настолько дальше других теоретиков, что на его фоне они кажутся невинными доброжелателями. «Долг», говорит Кант, – это единственный стандарт добродетели; но добродетель не награда: если награда в принципе предусмотрена, то это больше не добродетель. Единственная нравственная мотивация, по его мнению, – это приверженность долгу ради долга; только действие, мотивированное исключительно такой приверженностью, может считаться моральным (то есть действие, осуществленное без какой-либо «склонности» [желания] или личного интереса).

«Сохранять же свою жизнь есть долг, и, кроме того, каждый имеет к этому еще и непосредственную склонность. Но отсюда не следует, что трусливая подчас заботливость, которую проявляют большинство людей о своей жизни, имеет внутреннюю ценность, а ее максима – моральное достоинство. Они оберегают свою жизнь сообразно с долгом, но не из чувства долга. Если же превратность судьбы и неизбывная тоска совершенно отняли вкус к жизни, если несчастный, будучи сильным духом, более из негодования на свою судьбу, чем из малодушия или подавленности, желает смерти и все же сохраняет себе жизнь не по склонности или из страха, а из чувства долга, – тогда его максима имеет моральное достоинство»[20].

Оттуда же: «Так, без сомнения, следует понимать и места из Священного Писания, где предписывается как заповедь любить своего ближнего, даже нашего врага. Ведь любовь как склонность не может быть предписана как заповедь, но благотворение из чувства долга, хотя бы к тому не побуждала никакая склонность и даже противостояло естественное и неодолимое отвращение, есть практическая, а не патологическая любовь. Она кроется в воле, а не во влечении чувства, в принципах действия, а не в трогательной участливости; только такая любовь и может быть предписана как заповедь»[21].

[Таким образом, первый закон морали гласит: чтобы действие имело моральную ценность, оно должно исходить из долга] (предложение в квадратных скобках принадлежит Вольфу).

Если эту позицию приняли, то антипонятие «долг» разрушило бы понятие реальности: необъяснимая, сверхъестественная сила берет верх над фактами и диктует человеку действия безотносительно к контексту или последствиям.

«Долг» разрушает разум: он превосходит чье-либо знание и суждение, отделяя процесс мысли и суждения от действий.

«Долг» разрушает ценности: он требует от индивида жертвовать своими высшими ценностями ради необъяснимого приказа и превращает их в угрозу нравственности, поскольку опыт удовольствия и желания бросает тень сомнения на моральную чистоту побуждений человека.

«Долг» разрушает любовь: кто бы захотел, чтобы его любили не из-за «склонности», а в силу «долга»?

«Долг» разрушает чувство собственного достоинства: он не оставляет ничего, за что себя можно было бы уважать.

Если кто-то соглашается с этим во имя морали, то дьявольская ирония состоит в том, что «долг» разрушает мораль. Деонтологическая (основанная на долге) теория этики сужает моральные принципы до списка предписанных «долгов» и оставляет жизнь человека без какого-либо нравственного руководства, отрезая мораль от применения к насущным проблемам и заботам человеческого существования. Такие вопросы, как работа, карьера, амбиции, любовь, дружба, удовольствие, счастье, ценности (если только они не осуществляются как долг), считаются в этой теории аморальными, то есть лежащими за пределами морали. Если это так, тогда на основе какого стандарта человек должен ежедневно делать выбор и направлять свою жизнь?

В деонтологической теории всем личным желаниям поставлен запрет на вход в сферу морали; они не имеют никакого нравственного значения, будь то желание создавать или желание убивать. Например, если человек не поддерживает свою жизнь из чувства долга, такая мораль не проводит разделения между поддержанием ее честным трудом или грабежами. Если человек хочет быть честным, он не заслуживает морального уважения; как бы сказал Кант, такая честность «достойна похвалы», но не имеет «нравственной ценности». Только жестокий угнетатель, который чувствует глубокое желание лгать, обманывать и красть, но заставляет себя быть честным ради «долга», получит от Канта и ему подобных признание моральной ценности.

Такая теория не говорит ничего хорошего о нравственности.

Широко распространенный страх и/или отказ от морали, чувство, что она враждебная, затхлая сфера страдания и бессмысленной скуки, – это не продукты мистического, аскетического или христианского кодекса, а памятник самому отвратительному хранилищу ненависти к жизни, человеку и разуму: душе Иммануила Канта.

(Теории Канта – это мистицизм низшего порядка [ «ноуменального» порядка], хотя философ предлагает их от имени разума. О примитивном уровне интеллектуального развития человечества можно судить по тому, что Кант легко вышел сухим из воды.)

Если «гениальность» подразумевает наличие экстраординарных способностей, то Канта можно назвать гением за его способность видеть, увековечивать и играть с человеческими страхами, проявлениями иррациональности и, помимо прочего, невежеством. Его влияние обусловлено не столько философскими, сколько психологическими причинами. Его взгляд на мораль распространяется людьми, которые никогда о нем не слышали, – он просто придал этому взгляду формальный, академический статус. Кантовское чувство «долга» внедряется родителями, заявляющими, что ребенок должен что-то делать просто потому, что должен. Ребенок, воспитанный под давлением постоянных беспричинных, произвольных, противоречивых и необъяснимых «должен», теряет (или так никогда и не обретает) способность видеть различие между действительной необходимостью и человеческими прихотями и проводит свою жизнь, подобострастно и исполнительно слушаясь вторых и отрицая первую. В широком смысле он растет без ясного понимания реальности.

Когда он взрослеет, он может отрицать все формы мистицизма, но сохранять кантовскую психоэпистемологию (если он этого не исправит). Он продолжает считать любую трудную или неприятную задачу необъяснимым наказанием, как долг, который он исполняет, но при этом отрицает; он думает, что его «долг» – зарабатывать на жизнь, быть нравственным и крайне редко быть рациональным.

В реальности и объективистской этике не существует такого феномена, как «долг». Здесь есть лишь выбор и полное, четкое признание принципа, который затмевается понятием «долг», – закона причинности.

Правильный подход к этике, старт с метафизического «чистого листа», незапятнанного даже оттенком кантианства, хорошо иллюстрируется следующей историей. Мудрая пожилая афроамериканка, отвечая мужчине, который указал ей на то, что она должна что-то сделать, сказала: «Мистер, нет ничего, что я должна, кроме как умереть».

Жизнь или смерть – единственная фундаментальная альтернатива человека. Жить – его базовый выбор. Если он выбирает жить, рациональная этика скажет ему, какие действия необходимы для воплощения этого выбора. Если он выбирает не жить, тогда им займется природа.

Реальность подкидывает человеку много того, что он «должен», но все эти приказы условны; формула настоящей необходимости такая: «Ты должен, если…», и «если» здесь означает выбор человека: «…если ты хочешь достичь определенной цели». Ты должен есть, чтобы выжить. Ты должен работать, если ты хочешь есть. Ты должен думать, если ты хочешь работать. Ты должен опираться на реальность, если ты хочешь думать; если ты хочешь знать, что делать; если ты хочешь знать, какие цели выбрать; если ты хочешь знать, как их достичь.

Чтобы сделать выбор для достижения цели, человеку надо помнить о существовании принципа, который в его разуме был практически уничтожен антипонятием «долг», – принципа причинности, особенно целевой причинности Аристотеля (который доступен только существу, обладающему сознанием), то есть процесса, благодаря которому цель определяет средства, то есть процесса выбора цели и действий для ее достижения.

В рациональной этике именно причинность, а не «долг» служит ведущим принципом в обдумывании, оценке и выборе действий, особенно тех, которые нужны для достижения долгосрочных целей. Следуя этому принципу, человек не действует, если он не знает цели своих действий. Выбирая цель, он обдумывает необходимые средства, взвешивает ценность цели и сравнивает ее с трудностью средств и с иерархией всех своих целей и ценностей. Он не требует от себя невозможного и долго думает перед тем, как обозначить вещи как невозможные. Он никогда не опускает контекст доступных ему знаний и никогда не уклоняется от реальности, полностью сознавая, что его цель не будет предоставлена ему другой силой, кроме как силой его собственных действий, а если он уклоняется, то обманывает не какой-то кантовский авторитет, а самого себя.

Если он приходит в отчаяние от трудностей, он напоминает себе, что цель требует их наличия, зная, что он волен в любой момент передумать и спросить себя, стоит ли оно того, и это не повлечет за собой никакого наказания, только отказ от ценностей, которые он хочет получить (в таком случае он едва ли сдастся, если только по рациональной необходимости).

В похожих обстоятельствах кантианец фокусируется не на своей цели, а на своем нравственном характере. Его бессознательная реакция – это вина и страх: страх не выполнить свой «долг», страх слабости, которую этот «долг» запрещает, страх оказаться морально «недостойным». Ценность его цели исчезает из его разума и тонет в потоке сомнений в себе. Какое-то время он протянет в таком безрадостном темпе, но не долго. Кантианец едва ли ставит или достигает важные цели, так как они угроза его чувству собственного достоинства.

Это одно из важнейших психологических отличий принципа «долга» от принципа целевой причинности. Приверженец второго смотрит наружу, он ориентирован на ценности и действия, то есть на реальность. Ученик «долга» смотрит вовнутрь, он сосредоточен на себе, не в рационально-экзистенциональном, а в психопатологическом смысле, то есть он сосредоточен на себе в отрыве от реальности; «на себе» в этом контексте означает «на своих сомнениях».

Есть много отличий между этими двумя принципами. Человек, следующий принципу причинности, верен своим ценностям, зная, что он может их достичь. Он не способен желать противоречий, полагаться на «как-нибудь» или восставать против реальности. Он знает, что во всех этих случаях он не обманывает никого, кроме самого себя, и что наказанием будет не какой-то мистический ярлык «аморальности», а крушение его желаний и ценностей.

Кантианец и даже полукантианец не может позволить себе глубоко оценить что-либо, так как необъяснимое чувство «долга» требует уметь отказаться от ценностей в любой момент, исключая возможность планировать наперед и бороться за осуществление этих ценностей. В отсутствие личных целей любая задача, например зарабатывать на жизнь, становится тяжелой и бессмысленной рутиной, которую индивид считает своим «долгом», так же как и выполнение требований реальности. Затем, в слепом восстании против «долга», он начинает отрицать и в конце концов избегать реальности, ища место, где его желания будут осуществляться автоматически, а цели – достигаться без средств. Именно при помощи такого подсознательного процесса Кант набирает новобранцев для мистицизма.

Понятие «долга» поистине антипричинно. По своей сути «долг» отрицает принцип движущей причины, поскольку он беспричинный (или сверхъестественный); он также отрицает принцип целевой причинности, так как должен быть выполнен вне зависимости от последствий. Приверженец причинности не может себе позволить подобную безответственность. Он не действует, пока не обдумает и не примет все возможные последствия своих действий. Зная причинную действенность своих поступков, видя себя в роли посредника между причиной и следствием (и не ища способа обойти противоречия), он развивает в себе добродетель, убитую кантианством, – чувство ответственности.

Не принимая «долгов» мистицизма или навязанных обязательств, он – человек, тщательно следящий за выполнением им самим выбранных обязанностей. Обязательство выполнять свои обещания – один из самых важных факторов в межличностных отношениях, который ведет к взаимной уверенности и делает любое взаимодействие возможным. Все же заметьте элемент опасного влияния Канта: в цитате из словаря личное обязательство дано как презрительная сноска; источник «долга» определяется как «указания сознания, уважения, права или закона», а источник обязанности – как «предписания узуса, обычая, приличия»; и только потом, вдогонку к основной мысли: «…выполнить конкретное, особенное и часто личное обещание или соглашение…» (курсив мой). Личное обещание или соглашение – единственно допустимое, обязательное обязательство, без которого никакое другое не появилось бы.

Принятие полной ответственности за выбор и действия (а также их последствия) требует так много моральной дисциплины, что многие пытаются этого избежать, сдаваясь тому, что они считают легкой, бессознательной и бездумной безопасностью морали «долга». Они усваивают урок, но часто уже слишком поздно.

Приверженец причинности сталкивается лицом к лицу с реальностью без необъяснимых оков, навязанного бремени, невыполнимых требований или сверхъестественных угроз. Его метафизический подход и ведущий моральный принцип лучше всего демонстрирует старая испанская пословица: «Бог сказал: “Бери что хочешь и заплати за это”». Но чтобы знать собственные желания, их значение и стоимость их осуществления, нужно обладать высшей человеческой добродетелью – рациональностью.

Самым подходящим заголовком для этого эссе стала бы фраза «А я говорила!». Но это отдавало бы сомнительным вкусом, так что я оставлю его без названия.

В книге «Атлант расправил плечи», как и во многих связанных с ней статьях, я говорила, что основной мотив защитников мистицизма не поиск истины, а ненависть к человеческому разуму; что основной мотив защитников альтруизма исходит не из сочувствия к страдающим, а из ненависти к человеческой жизни; что основной мотив защитников коллективизма не стремление к счастью человека, а ненависть к нему; что у этих трех доктрин есть общий корень, где они сливаются в единой страсти: ненависти к добру за то, что оно добро; и что цель этой ненависти, этой неистовой бури, – это человек с выдающимися способностями.

Те, кто думал, что я преувеличиваю, видят, как в чередующихся событиях подтверждаются мои выводы. Реальность сама дает мне сноски и ссылки, включая прямые признания защитников этих доктрин. Эти признания становятся все громче и яснее.

Крупные идеологические кампании представителей направления мистицизм – коллективизм – альтруизм обычно следуют после пробных «пузырей», проверяющих общественную реакцию на нападки на конкретные базовые принципы. Сегодня новый вид такого интеллектуального «пузыря» начинает надуваться в массовой прессе, готовя почву для широкомасштабной атаки с намерением уничтожить понятие справедливости.

Новые «пузыри» обретают статус кампаний, нося, как ярлыки, кодовые слова «Новая справедливость». Это не значит, что кампания сознательно управляется некими таинственными силами. Это заговор, но не людей, а исходных предпосылок, и сила, которая им руководит, – это логика: если в момент отчаяния, на грани проигрыша в битве кто-то укажет на путь, логически обоснованный его исходными предпосылками, то те, кто эти предпосылки разделяет, последуют по этому пути.

Поскольку моя способность наведываться в интеллектуальные трущобы ограничена, я не знаю, кто начал эту кампанию в наше особенное время (ее философские корни известны с древности). Первым попавшимся мне на глаза примером стала новостная заметка годовой давности. Доктор Ян Тинберген из Нидерландов, ставший лауреатом Нобелевской премии по экономике в 1969 г., выступил на международной конференции в Нью-Йорке и предположил, что «должен существовать налог на личные способности». Он сказал: «Первым скромным шагом может стать специальный налог на высокие академические показатели». Мы перепечатали этот кусок в рубрике «Досье ужаса» в журнале The Objectivist в июне 1971 г. Реакцией моих друзей стало недоверчивое и возмущенное изумление с замечаниями: «Да он сумасшедший!»

Изумление закончилось, когда в The New York Times от 2 января 1973 г. вышла новость о том, что Папа Римский Павел VI «призвал к “новой справедливости”. Настоящая справедливость признает, что все люди в сущности равны, – говорит понтифик… – Маленькие люди, бедные страдальцы, беззащитные и низко падшие больше заслуживают помощи, поддержки, заботы и почета. Мы знаем это из Евангелия».

Обратите внимание на «философский комплект»: «маленькие люди», «бедные страдальцы», «беззащитные» необязательно аморальны (все зависит от причины неблагоприятных условий их жизни). Но «низко падшие» здесь подразумевает не бедность, а аморальность. Неужели нас просят согласиться с представлением о том, что чем больше в человеке пороков, тем больше заботы и почета он заслуживает? Еще один «комплект»: в «помощи», «поддержке» и «заботе» очевидно не нуждаются те, кто велик и богат, счастлив и силен, они им не нужны. Но должны ли они «почитаться»? Именно они помогают, поддерживают и заботятся – и не заслуживают почтения? Они заслуживают меньшего почета, чем те, кто спасен благодаря их добродетелям и ценностям?

В романе «Атлант расправил плечи» Джон Голт, раскрывая сущность альтруизма, говорит: «Какая отмычка открывает вам дверь в моральную элиту? Эта отмычка – отсутствие ценностей. О какой бы ценности ни шла речь, отсутствие ее дает вам право предъявлять требования тем, у кого она есть… Требовать вознаграждения за свою добродетель эгоистично и аморально; отсутствие добродетели придает вашему требованию моральное право».

Скрытое этическое внушение в словах понтифика становится явным и политическим в новости, появившейся в газете The Times 20 января 1973 г., в статье под названием «Новое неравенство» (The New Inequality) авторства Перегрина Уорсторна, колумниста лондонской газеты The Sunday Telegraph. Дополнительно к альтруизму, основе этой статьи, в ней прослеживается еще две предпосылки: 1) отказ признать различие между разумом и силой (то есть между экономической и политической властью) и 2) отказ признать различие между бытием и сознанием (то есть между метафизическим и рукотворным). Тех, кто игнорирует важность этих отличий, в конце пути поприветствует Перегрин Уорсторн.

Автор статьи утверждает, что было время, когда «ужасные наследственные неравенства богатства, статуса и власти повсеместно воспринимались как божественно предопределенный факт». Он рассуждает о феодализме и о британской сословной системе. Но для современного человека, говорит он, «этот факт невероятно труден для понимания. Аксиомой для него является то, что каждому индивиду должно быть позволено получать по способностям вне зависимости от родословной. Власть, богатство, социальный статус должны быть открыты таланту. Только когда общество достигает этого состояния, оно считается справедливым».

Если вы думаете, что это провозглашение индивидуализма, подумайте дважды. Современные либералы, продолжает Уорсторн, «склонны верить в справедливость, когда люди больших способностей занимают вершину, а люди без оных довольствуются остальными местами». Вершина чего? Остальными – это какими? Автор не говорит. Судя по последней части статьи, его ответ звучал бы так: на вершине политики, богатства, научных достижений, искусства, заработанного уважения или аристократии, обязанной своим титулом государству, – в общем, всего, что любой мог бы захотеть и чему он мог бы позавидовать.

Настоящий «недуг» социума, говорит автор, вызван «усиливающейся очевидностью, что это предположение [о справедливом обществе] должно быть оспорено. Меритократический идеал больше не управляет всеобщим одобрением».

«Меритократия» – это старое антипонятие и один из самых презренных «философских комплектов». Одним лишь своим окончанием это слово стирает различие между разумом и силой: оно уравнивает людей выдающихся способностей с политическими правителями и силу достижений – с силой политической. Это слово предполагает, что нет различия между свободой и тиранией: аристократия – тирания политически организованной элиты, демократия – тирания большинства; а когда государство защищает индивидуальные права, то результатом становится тирания талантливых, тех, кто «заслужил», то есть свободное общество управляется тиранией справедливости.

Мистер Уорсторн идет дальше. Его следующий «философский комплект» становится проще и грубее. «Раньше считалось открыто несправедливым, что ребенку дается огромное преимущество исключительно потому, что он – сын графа или дворянина. Но как насчет современных детей из богатых и образованных семей – дает ли им это хороший старт в образовании? Разве такой ребенок не получает выгоду от наследственной привилегии, не менее несправедливую, чем она была во времена аристократии?»

А как насчет Томаса Эдисона, братьев Райт, Командора Вандербилта, Генри Форда – старшего или политических деятелей вроде Авраама Линкольна и их «огромного преимущества»? И с другой стороны, как насчет хиппи с Парк-авеню или наркоманов, детей интеллектуалов и мультимиллионеров?

Кажется, мистер Уорсторн рассчитывал на то, что «всеобщее открытое образование» всех уравняет, но оно его разочаровало. «Семейная жизнь, – говорит он, – важнее школьной в плане определения способностей… Ученые степени сегодня все равно что гербы во времена феодализма. И все так же доступ к ним несправедливо определяется родословной, как определялся принадлежностью к знати». Это, говорит он, исключает «любую подлинную веру в равенство возможностей» и «объясняет современное популистское стремление разделаться с такими образовательными разграничителями, как экзамены и дипломы, поскольку рассматриваются в качестве позднейшей формы привилегии, которыми, по сути, и являются».

Это значит, что если молодой студент (которого зовут, скажем, Томас Хендрикс) после многих дней и ночей прилежной учебы доказывает, что он хорошо знает медицину и сдает все экзамены, то он просто наделен случайной привилегией, несправедливым преимуществом в противовес другому студенту (по имени Ли Хансекер), который проводил время в наркотическом тумане, слушая рок-музыку. И если Хендрикс получит диплом и работу в госпитале, а Хансекер – нет, то второй воскликнет, что он ничего не мог поделать и, вообще, у него не было даже шанса. Волевое усилие? Такого не существует. Сила ума? Она определяется семьей, и он не виноват, что родители не привили ему волю к учебе. Ему просто полагается работа в госпитале, а справедливое общество ему ее гарантирует. Судьба пациентов? Он хорош так же, как и любой другой его коллега («все люди, в сущности, равны»), и единственная разница между ним и привилегированными ублюдками – это диплом, который был несправедливо вручен как феодальный герб! Равные возможности? Не смешите его!

Социалисты, замечает мистер Уорсторн, всегда использовали «идеал равных возможностей», чтобы «двигаться вправо, то есть в направлении “левых”». Они считали его, этот идеал, первым гвоздем в деле эгалитаризма.

Затем, внезапно, Уорсторн начинает раздавать те же советы «правым», на реализации которых всегда настаивали «левые» (и не просто так: любой «правый», этот совет принимающий, его достоин). Его совет, как обычно, включает угрозу и рассчитывает на страх. «Но есть одна проблема, как для “правых”, так и для “левых”. Мне кажется, что осведомленность о несправедливости существующего общества, о новых формах случайного распределения власти, статуса и привилегий будет только расти. Возмущения против новой меритократии будут нарастать так же, как нарастали против старых аристократии и плутократии».

«Правые», говорит он, должны «разработать новые способы прекращения этого возмущения, не задевая тех, кто на вершине, не наказывая выдающиеся достижения, не навязывая единообразия, чтобы разрушить дух свободного и динамичного общества». Заметьте, что он понимает и цинично признает, что существует такая проблема, как «наказание выдающихся достижений», которую он скидывает на плечи «правых» и не возражает против карательных мер как таковых, пока они не уводят в крайности. И это в статье, которая написана как призыв к справедливости.

У мистера Уорсторна есть решение проблемы, которое он и предлагает «правым», – и тут во всей красе проявляется сущность и цель альтруизма, как одуванчика, разбрасывающего повсюду свои семена, или как сорняка, покрывающего собой огромные пространства. Цель – не бросить в огонь искупительные жертвы, а заставить их прыгнуть в печь по собственной воле: «Что потребуется от новой меритократии, так это полностью пересмотренный и возрожденный дух принципа “положение обязывает”, берущий начало в том факте, что эти люди чрезвычайно привилегированны и должны, как класс, вести себя соответственно и быть готовыми платить более высокую социальную цену через налогообложение и оказание услуг за право пользоваться своими талантами».

Кто наделил их правом «пользоваться своими талантами»? Те, у кого нет таланта. Кому они должны платить «более высокую социальную цену»? Тем, у кого нет никакой социальной ценности. Кто обложит их налогом на их продуктивный труд? Тем, кто ничего не произвел. Кому они должны оказывать услуги? Тем, кто бы не смог выжить без них.

«Вы хотели знать, кто такой Джон Голт? Я первый способный человек, отказавшийся рассматривать свою способность как вину. Я первый человек, который не будет раскаиваться в своих добродетелях и не позволит использовать их как орудие моего уничтожения. Я первый человек, кто не станет принимать мученичества от рук тех, кто хотел бы, чтобы я погиб за привилегию содержать их» («Атлант расправил плечи»).

«С этой идеей [социальной цены] меритократии будет сложно согласиться, – заключает мистер Уорсторн. – Им нравится думать, что они заслуживают свои привилегии, отыгрывая их своими усилиями. Но это иллюзия, полуправда. Другая ее половина состоит в том, что они невероятно удачливы, и, если они хотят эту удачу сохранить, они должны быть готовы заплатить гораздо больше за свое везение, чем они надеялись».

Я подтверждаю, что любой, кто приписывает успех «везению», ничего никогда не достигал и не имеет понятия о том, каких усилий требует любое достижение. Я подтверждаю, что успешный человек, отчасти списывающий свой успех на удачу, – либо застенчивый, ограниченный тиран, который не понимает сути вопроса, либо тот, кто пытается смягчить возмущение завистливых посредственностей (природу такого возмущения я обсуждаю в статье «Эра зависти»[22]).

Зависть – распространенное чувство в Европе, но не в Америке. Большинство американцев восхищаются успехом: они знают, сколько для этого нужно. Они считают, что человек должен платить за проступки, а не за добродетели, и они никогда бы не приняли всерьез и не согласились бы с идеей платить за свое везение.

Возмущение меритократией? Наши последние президентские выборы [полный провал Джорджа Макгаверна] были зрелищной демонстрацией американской верности достижениям (на всех уровнях) и возмущения теми эгалитаристами, которые пытаются погрузить страну в новую, предложенную их британскими учителями, сословную систему – медиократию (власть посредственности).

В политике этатизм порождает рой «маленьких Цезарей», ведомых жаждой власти. В культуре он опускается еще ниже и производит рой «маленьких Неронов», которые воспевают порочность, в то время как жизни их слушателей рассеиваются как дым.

Я не устану повторять, что американские интеллектуалы, за редким исключением, – подражающие иждивенцы и последователи европейских интеллектуальных тенденций. Понятие культурной аристократии, установленной и финансируемой государством, настолько гротескно, что можно лишь удивляться, как статья мистера Уорсторна вообще могла быть напечатана. Вы видите хотя бы один класс или группу в Америке, которая бы кривлялась в духе «положение обязывает»? Видите ли вы американцев, кланяющихся, скажем, сэру Берресу Фредерику Скиннеру или Джейн Фонде, благодаря их за благотворительные взносы? Но такова цель маленьких британских Неронов и их американских последователей. Я отсылаю вас к статье из The Ayn Rand Letter от 1 января 1973 г. под названием «Мечтать некоммерческой мечтою» (To Dream the Non-Commercial Dream), где я обсуждаю, почему такие «аристократы» так интересуются альтруизмом и почему они с удовольствием заплатили бы социальную цену за «привилегию пользоваться своими талантами».

Если под меритократией мистер Уорсторн имеет в виду выбранную правительством элиту, то тогда правда, что такая элита обязана своими привилегиями удаче (и продвижениям) больше, чем заслугам. Если же он имеет в виду способных людей, которые демонстрируют свои таланты на свободном рынке идей или материальных благ, то его утверждения хуже, чем просто ложные. Наличие «философского комплекта» необходимо для продвижения таких утверждений. Метод мистера Уорсторна состоит в игнорировании различия между двумя видами «способностей» – между Нероном и Гомером.

Эта статья (и похожие на нее) никогда бы не появилась в газете без наличия устоявшейся академической философской основы. Газеты не печатаются для теоретиков-новаторов. Журналисты берутся продвигать возмутительную теорию, только если они cмогут сослаться на «уважаемый» источник, который, как они надеются, способен объяснить необъяснимое и оправдать непростительное. Каждый год огромное количество неподдающейся осознанию чепухи рождается в академическом мире, и большинство такой чепухи рождается мертвой. Но когда отголоски какой-то отдельной работы начинают раздаваться в популярной прессе, то приобретают значение предостережения, признак факта, что у какой-то группы есть практический интерес в пускании такой «воды» по культурным артериям страны.

В случае нового эгалитаризма академический источник действительно существует. Возможно, это не первая книга, но она активно навязывается именно сейчас. Это «Теория справедливости»[23] Джона Ролза, профессора философии Гарвардского университета.

The New York Times Book Review от 3 декабря 1972 г. поместил эту книгу в номинацию «Пять значимых книг 1972 г.», пояснив это тем, что, «хотя она и была опубликована в 1971 г., ее полный обзор был закончен только к 1972 г., так как критикам потребовалось время, чтобы ухватить все ее сложности. На самом деле невозможно понять ее правильно, не посвятив ее изучению годы…». Сам журнал не давал обзора на книгу до 16 июля 1972 г., когда рецензия, написанная Маршаллом Коэном, профессором философии Городского университета г. Нью-Йорка (CUNY), была опубликована на первой странице. Тот факт, что время публикации обзора совпало с периодом проведения предвыборной кампании Макгаверна, может быть простым совпадением.

Позвольте сказать, что я не читала и не собираюсь читать эту книгу. И поскольку нельзя судить о книге по обзорам на нее, считайте все последующее обсуждение обзором на обзор. Некоторые замечания мистера Коэна заслуживают внимания.

Согласно обзору, Ролз «не уравнитель, так как допускает, что наличие неравенства в богатстве, силе или власти может быть справедливым. Однако он настаивает, что такие виды неравенства справедливы только в случае, когда от них ожидается отдача на благо тех, кто находится в наихудшем положении. Расходы, понесенные [кем?] в обучении врачей, словно поощрение, вдохновляющее бизнесмена на улучшение своей работы, допустимы только в том случае, если их уменьшение или исключение сделает хуже тем, кто находится в бедственном положении. Если такие виды неравенства вносят улучшения в здоровье или повышают качество материальной жизни тех, кто обладает меньшими преимуществами, то они оправданы. Но только по этой причине, а не как награды за“ способность” или как справедливые заслуги тех, кому повезло родиться с бо́льшими природными способностями или в более благоприятных социальных условиях».

Полагаю, что это довольно точное изложение главных положений мистера Ролза. В выпуске от 3 декабря того же года The New York Times Book Review предлагает подтверждение: «Талантливый или обладающий социальными преимуществами человек ничего не заработал: “Те, кто награжден природой, могут пользоваться своими выгодами только при условии, что они улучшают положение тех, кто награжден не был”, – пишет Ролз».

«…паразиты являются моральным оправданием существования созидателей, но существование паразитов – это самоцель…» (Джон Голт про альтруизм, «Атлант расправил плечи»).

Есть зло, защищенное своим же размахом: есть те, кто, прочитав эту цитату из книги Ролза, не поверят собственным глазам, однако так все и есть. Мистер Ролз и мистер Коэн восстают не против социальных институтов, а против существования человеческого таланта; не против политических привилегий, а против реальности; не против правительственных любезностей, а против природы (против тех, кто награжден природой, как если бы понятие «награда» было бы здесь уместно); не против социальной несправедливости, а против метафизической «несправедливости», против того факта, что некоторые люди рождаются с лучшим складом ума и умеют извлекать из него большую пользу, чем другие.

Новая «теория справедливости» требует, чтобы люди противодействовали «несправедливости» природы, организуя самую пошлую и немыслимую несправедливость: лишали «тех, кто награжден природой» (талантливых, творческих, толковых), права на награды, которые те производят (например, право на жизнь), и дарили некомпетентным, глупым и ленивым право на беззаботное наслаждение наградами, которые они не могут ни произвести, ни представить, ни понять, что с ними делать.

Мистер Коэн возразил бы мне. «Очень важно понять, – говорит он, – что, согласно Ролзу, нельзя назвать справедливым или несправедливым то, что люди рождаются с разными природными способностями и в разных социальных условиях. Это попросту факты природы [верно, но тогда какова цель следующего предложения?]. По правде говоря, никто своими бо́льшими способностями или талантами не заслуживает более благоприятного старта в обществе. С точки зрения морали природная и социальная “лотерея” носит случайный характер. Но из этого не следует, как предполагает уравнитель, что мы должны исключить такие различия. Есть другой способ с ними разобраться. Как мы видим, они могут быть использованы для выгоды всех и особенно тех, кто находится в наихудшем положении». Если природный факт нельзя назвать справедливым или несправедливым, каким образом он становится моральной проблемой и вопросом справедливости? Почему те, кто «награжден природой», должны исправлять то, что не является несправедливым и вызвано не ими?

Мистер Коэн не дает ответа. Он продолжает: «Таким образом, справедливость требует, чтобы природный шанс и социальное везение использовались как общественный ресурс и были положены на алтарь общего блага. Справедливость не требует равенства, но она требует, чтобы люди делили судьбу друг друга». Это заключение, видимо, требует годового чтения 607-страничной книги для того, чтобы «ухватить все ее сложности». Почему это считается новой теорией, вызывает вопрос: где читатели и обожатели мистера Ролза были последние две тысячи лет? Вопросов на самом деле больше, но давайте пока на этом остановимся.

Заметьте, что мистер Коэн (и эгалитаристы) видят человека так, как это делают детские сказки: человек до рождения есть неопределяемая вещь, сущность без природы, подобие бесформенной человеческой массы, которому затем крестные феи дарят или отказывают в различных качествах («дарах»): уме, таланте, красоте, богатых родителях и так далее. Эти качества выдаются «случайно» (хотя такой атрибут не применим к природным процессам), это «лотерея» среди доэмбриональных сущностей без характеристик, и, возможно, как заключает мышление взрослого человека, победитель этой «удачи» не заслуживает, поэтому и человек не заслуживает и не зарабатывает ничего после своего рождения, потому что он действует, используя свои «незаслуженные» качества. Подразумевается, что заслужить что-то – значит выбрать и заслужить свои личные качества еще до своего существования.

Подобные высказывания имеют определенную ценность: это психологическое признание, содержащее много ненависти и зависти к способным людям и составляющее корень всех альтруистических теорий. Восхваляя примитивнейший вариант древней альтруистической ерунды, книга мистера Ролза раскрывает основное значение альтруизма, что и может рассматриваться как новшество в области этики. Но «Теория справедливости» – это книга в первую очередь не об этике: это талмуд о политике. Можете верить или нет, но некоторые восприняли ее как попытку спасти капитализм, так как ее автор предлагает «новое» моральное оправдание существованию социальных неравенств. Интересно отметить, против кого полемизирует Ролз: против утилитаристов.

Практически все защитники капитализма с XIX в. и по настоящее время соглашались и принимали этику утилитаризма (чей девиз «Максимум счастья для максимального числа людей») как моральную основу и оправдание, избегая явного противоречия между капитализмом и альтруистическо-коллективистской природой утилитаристской этики. Мистер Коэн указывает на то, что утилитаризм несовместим со справедливостью, так как он допускает жертвование меньшинством в интересах большинства (я писала об этом в «Учебнике американизма» (Textbook of Americanism) в 1946 г.). Если так называемые защитники капитализма не перестают цепляться за альтруизм, то мистер Ролз – это возмездие, которого они давно заслуживают: куда более последовательный, он заменяет старый утилитаристский этический стандарт новым: «Максимум счастья для наименее его заслуживающих».

Однако его главная цель – возродить как морально-политическую основу теорию общественного договора, которую заменил утилитаризм. По мнению Ролза, пишет Коэн, «теория общественного договора Руссо и Канта» (а кто-то этого не знал?) обеспечивает альтернативу утилитаризму.

Мистер Коэн переходит к изложению пути, по которому Ролз предполагает устанавливать «общественный договор». Люди бы помещались в положение, которое он называет «исходным положением» и которое не является природным состоянием, – оно лишь «гипотетическая ситуация, применимая в любое время». Справедливость бы подтверждалась «требованием, что принципы, управляющие обществом, должны выбираться за “занавесом неведения”. Этот занавес не дает тем, кто находится в “исходном положении”, узнать их собственные природные способности или позицию в структуре общества. То, что они не знают, они не могут превратить в преимущество; “неведение” гарантирует, что их выбор будет справедливым. А так как любой находящийся в “исходном положении” считается рациональным [?!], он будет убеждаться одними и теми же аргументами [?!]. В традиции общественного договора выбор политических принципов единодушен». Нет, мистер Коэн не объясняет и не определяет суть «исходного положения», возможно, по какой-то причине. По ходу рассуждения, кажется, он намекает на то, что «гипотетическая ситуация» – это состояние доэмбриональной человеческой массы.

«Ролз спорит, что, учитывая неясности, характеризующие “исходное положение” (люди не знают, богаты они или бедны, одарены способностями или лишены их), и судьбоносную природу выбора (принципов, по которым они будут жить), рациональные люди выбирали бы, исходя из критерия максимума в теории игр. Это правило определяет защитную стратегию: выбирая из вариантов, мы должны выбрать тот, худший исход которого лучше худших исходов других». И тогда люди «рационально» согласились бы с этико-политическими принципами Ролза.

Вне зависимости от любого усложнения типа Руба Голдберга[24], возникающего на пути к такому заключению, я подтверждаю, что невозможно сделать выбор на основе неведения, то есть используя неведение как критерий: если люди не в курсе своей природы, они не смогут понять такие явления, как «принципы, по которым надо жить», «альтернативу» или что плохо, а что хорошо, плохой или худший «возможный исход». Если, чтобы быть справедливыми, они не должны знать собственных преимуществ, то как они смогут узнать, что является наименее преимущественным (худшим из возможных) исходов?

Относительно критерия максимума я могу разорвать общественный договор мистера Ролза, требующего единогласия, сказав, что в долгосрочных вопросах я предпочитаю ту альтернативу, чей лучший из возможных исходов превосходит все лучшие возможные исходы других. «Вы хотите избежать страданий. Мы стремимся к достижению счастья. Вы существуете ради того, чтобы избегать наказаний. Мы существуем ради того, чтобы зарабатывать вознаграждения. Угрозы не заставят нас действовать; страх – не наш стимул. Мы хотим не избежать смерти, мы стремимся жить» («Атлант расправил плечи»).

Мистер Коэн не полностью соглашается с мистером Ролзом. Кажется, он думает, что автор книги недостаточный эгалитарист: «…[К]то-то может захотеть внести ясность в типы неравенства, которые, по сути, оправдываются, чтобы “воодушевить” на лучшее исполнение. А правильно ли делает Ролз, когда не принимает во внимание того, что сам называет завистью от расчетов, сделанных в “исходном положении”? Можно поспорить, что их включение сделает выбор на более эгалитаристских принципах». Значит ли это, что те зачатки людей без способностей могут испытывать зависть к себе подобным? Значит ли это, что справедливое общество должно низвергнуть своих лучших представителей до уровня худших, чтобы унять эту зависть?

Я склоняюсь к тому, что ответ был бы утвердительным, потому что мистер Коэн продолжает: «Возможно, я один буду настаивать на том, что, как только достаточный социальный минимум будет достигнут, справедливость потребует исключения многих экономических и социальных неравенств, даже если их исключение затормозит дальнейшее повышение минимума». Продиктовано ли это желанием поддержать слабых или задавить сильных, помочь неспособным или уничтожить талантливых? Это голос любви или ненависти, сочувствия или зависти?

Какая ценность заключалась бы в таком злодеянии? «Мне следует воздержаться от некоторых экономических выгод, – говорит Коэн, – если это уменьшит дистанцию в обществе, усилит социальные узы и увеличит возможности для более полного участия в общей жизни». Чьей жизни? Общей с кем? На чьей мере ценности? Ребят со двора? Угловатой деревенщины? Хиппи? Наркоманов?

«Дагни… Мне словно бы предстало видение того, за что я должен сражаться… чтобы ты не тратила годы жизни, бродя по ядовитому туману, не тратила силы, чтобы найти в конце пути башни города, а не толстого, вялого, тупого урода, предающегося радостям жизни, лакая джин, за который заплачено твоей жизнью!» («Атлант расправил плечи»).

Мистер Коэн упоминает, что Ролз отрицает «перфекционистские учения Аристотеля» (будто это не очевидно). К слову, мистер Ролз – американец, получивший образование в американских университетах и завершивший свое обучение в Великобритании, в Оксфорде, по программе Фулбрайта.

Какова причина сегодняшних эгалитаристских течений? На протяжении более двухсот лет европейские, преимущественно альтруистические и коллективистские, интеллектуалы были голосом народа, защитниками растоптанных, лишенных всего масс и принципа неограниченной власти большинства. «Большинство» было всемогущим словом в теологии интеллектуалов. «Воля большинства» и «благосостояние большинства» – их моральная основа и политическая цель, в рамках которой они разрешали, оправдывали и доказывали что угодно. В разной последовательности эти мысли были общими для большей части европейских общественных мыслителей – от Карла Маркса до Иеремии Бентама и Джона Стюарта Милля (чья книга «О свободе»[25] (On Liberty) – самый пагубный пример коллективизма, когда-либо принятый суицидальными защитниками свободы).

В середине XX в. интеллектуалы были травмированы видом своей аксиоматической плиты, превратившейся в тонкий лед. Понятие «воля большинства» разрушилось, когда они увидели, что большинство было не с ними и не разделяло их «идеалы». Понятие «благосостояние большинства» разрушилось, когда они обнаружили через опыт коммунистической России, нацистской Германии или социалистической Англии, а также других менее выраженных политических режимов, что только их ненавистный враг – свободная, эгоистическая, индивидуалистическая система капитализма – способен принести выгоду большинству людей (по сути, всем людям).

Некоторые интеллектуалы начали ковылять по направлению к «правым» – обескровленным «правым», которым нечего было предложить. Некоторые сдались, обратившись к наркотикам и астрологии. Авангард же, лишенный прикрытия, уважения и доверия, а также всех популярных банальностей, начал раскрывать свои тайные мотивы во всем блеске теоретической болтовни.

Культ «большинства» подошел к концу и среди альтруистов, и среди коллективистов. Они больше не заявляют: «Почему небольшая элита гениев и миллионеров не должна приносить себя в жертву широким массам?» Теперь они заявляют, что широкие массы должны быть принесены в жертву элите не богов, королей или героев, а врожденных идиотов. Они не заявляют, что злые капиталисты эксплуатируют способных людей; они заявляют, что способным людям вообще не должно быть позволено действовать. Они не заявляют, что капитализм тормозит технологический прогресс; они заявляют, что технологический процесс должен быть остановлен либо заторможен. Они не высмеивают «журавля в небе», но требуют, чтобы никаких «синиц в руках» не было. Они не обещают, что уровень жизни поднимется, – они утверждают, что он должен быть понижен. Они не ищут перераспределения богатств – они хотят их уничтожить. Что остается от их бывших убеждений? Только одно – жертва, которую они открыто восхваляют в той форме, что всегда втайне допускали.

«Им нужно не ваше богатство. Тут заговор против разума, а это значит против жизни и человека» («Атлант расправил плечи»).

Любой, кто предлагает опустить человечество до уровня его низших представителей, не может называть свои мотивы доброжелательными. Любой, кто предлагает лишить людей вдохновения, амбиций или надежды и приговорить их к пожизненному увяданию, не может объявлять сочувствие своим мотивом. Любой, кто предлагает запретить прогресс вне пределов, доступных инвалиду, не может говорить, что его мотив – это любовь к людям. Любой, кто предлагает запретить гению достижение, которое не представляется ценным слабоумному, может назвать своим мотивом только ненависть и зависть.

Заметьте, что невозможно восхвалять подобные дурные заявления на основе разума или фактов. Защитникам разрушительных для человека теорий всегда приходилось выходить за рамки реальности, чтобы найти мистическую основу или оправдание. Так же как религиозные фанатики использовали миф об Адаме, чтобы пропагандировать первородный грех человека, так же как Канту приходилось полагаться на ноуменальный мир, чтобы разрушить мир существующий, так же как Гегелю нужно было взывать к идее Абсолюта, а Марксу – к Гегелю, так же и сегодня на чаше весов усыхающей культуры те, кто хочет лишить человека права на жизнь, заявляют о правах эмбриона, а те, кто хочет лишить всех прав талантливых людей, требуют от них заглаживать свою вину за то, чего они не заслужили в доэмбриональном состоянии, и за врожденную природную несправедливость перед каким-нибудь монгольским невежей за стенкой.

Заметьте также, что честный теоретик не пытается представить свои идеи под маской их противоположностей. Но философия Канта представлена как «чистый разум», альтруизм – как доктрина «любви», коммунизм – как «освобождение», а эгалитаризм – как «справедливость».

«Справедливость есть признание того факта, что ты не можешь фальсифицировать сущность людей, как не можешь фальсифицировать сущность природы… что о каждом человеке нужно судить по тому, что он есть, и относиться к нему соответственно… ставить какие-то другие интересы выше справедливости – значит обесценивать свою моральную валюту и обманывать добро ради зла… наказание людей за их добродетели и награждение за пороки представляет собой яму в конце этой дороги, моральное банкротство, падение к полной греховности» («Атлант расправил плечи»).

Книга мистера Ролза называется «Теория справедливости», и, что любопытно, мистер Коэн ни разу не упоминает данное автором определение справедливости, и это, я подозреваю, не вина мистера Коэна.

В событиях романа «Атлант расправил плечи», связанных с катастрофой в туннеле, я перечисляю пассажиров поезда, философски ответственных за катастрофу, в иерархическом порядке, от наименее виновных к наиболее. Последний из них – ученый-гуманитарий, который сказал: «Способные люди? Меня не волнует, почему их заставили страдать. Их необходимо штрафовать, чтобы поддержать неспособных. Откровенно говоря, меня не волнует, справедливо ли это. Я горжусь тем, что не имею снисхождения к способным, когда речь идет о нуждах малых сих». Сегодня «научный» труд из 607 страниц посвящен тому, чтобы доказать: именно из этого и состоит справедливость.

В книге «Капитализм: Незнакомый идеал»[26] я писала: «Нравственное оправдание капитализма в том, что это единственный уклад, созвучный природной разумности человека, гарантирующий человеку человеческое существование и руководимый принципом справедливости». Если капитализм и его морально-метафизическая основа, то есть природная разумность человека, подлежат разрушению, то разрушать нужно понятие «справедливость». Кажется, эгалитаристы это понимают; а вот утилитаристы, защитники капитализма, – нет.

Будет ли «Теория справедливости» широко известна читателям? Нет. Будет ли она иметь влияние? Да, и именно по этой причине.

Если вам любопытно, как иррациональная философия Канта получила столь широкое распространение в западной культуре, то сейчас вы видите попытку повторить тот же трюк. Мистер Ролз – ученик Канта, философски и психоэпистемологически. Кант создал метод навязывания иррациональных утверждений скептикам и циникам, которые формально отвергли мистицизм, не освоив при этом основ рациональности. Метод состоит в следующем: если вы хотите продвинуть невероятно зловещую идею (основанную на традиционно принимаемых доктринах), ваш вывод должен быть бесстыдно ясным, а доказательства – непонятными. Они должны быть так запутаны, чтобы поражать критическую способность читателя; запутаны в клубок уверток, экивоков, неясностей, иносказаний, нелогичных выводов, бесконечных предложений, ни к чему не ведущих и не относящихся к делу сносок, пунктов, подпунктов и под-подпунктов, старательно доказывающих очевидное, больших кусков случайных утверждений, представленных как самоочевидные, отсылок к наукам и псевдонаукам, к тому, что никогда наукой не являлось, к тому, что невозможно проследить или доказать, – все это зиждется на нуле: отсутствии определений. В качестве доказательства я предлагаю «Критику чистого разума».

Мистер Коэн предоставляет свидетельства, что именно таков стиль книги мистера Ролза. Например, «…дерзость и простота формулировок Ролза исходит из обдуманного, но спорного зазора в его понимании некоторых основополагающих политических понятий» (курсив добавлен). «Обдуманный» значит «намеренный».

Как и любая явная школа мистицизма, движение, стремящееся к достижению порочной цели, вынуждено прибегать к высшим тайнам непостижимой силы. Непрочитанная и нечитаемая книга служит этим целям. Она полагается не на ум человека, а на его слабости, притворства и страхи. Это не орудие просвещения, а орудие интеллектуального запугивания. Она нацелена не на понимание читателя, а на его комплекс неполноценности.

Умный человек отвергнет эту книгу с презрительным возмущением, отказываясь тратить свое время на распутывание этой бессмыслицы, что определенно является частью метода: человек, способный опровергнуть ее аргументы, не будет этим заниматься (конечно, если только он не обладает выдержкой слона и терпением мученика). Молодой человек среднего ума, в частности студент, изучающий философию или политику, под гнетом авторитетных заявлений, описывающих эту книгу как «научную», «значимую», «глубокую», будет считать себя виноватым за свое непонимание. Он допустит, что теория этой книги была научно доказана и одобрена, а он один не может ухватить ее смысл; обеспокоенный этим, чтобы скрыть свою неспособность понять, он согласится с выводами книги, и чем меньше его понимание, тем громче он будет соглашаться, в то время как другие его однокурсники будут проходить через тот же мыслительный процесс. Большинство из них примет учение этой книги неохотно и вяло и потеряет свою интеллектуальную целостность, опустив себя в хронический туман приблизительных выражений, неясностей и сомнений. Некоторые оставят интеллект (и особенно философию) и превратятся в яростных, прагматичных, антиинтеллектуальных Бэббитов[27]. Некоторые доведут игру до конца и жадно будут бороться, чтобы руководить победившими, хватаясь за любую интеллектуально незаслуженную возможность.

Несколько лет после публикации книги комментаторы будут наполнять библиотеки работами, анализирующими, «проясняющими» и интерпретирующими ее загадки. Их заблуждения распространятся по академическим кругам, варьируясь между теми, кто пытается смягчить значение книги, и теми, кто ее приукрашивает, приписывая ей собственные излюбленные глупости, и доходя до тех, кто пытается найти компромисс и соединить теорию этой книги с ей противоположной, и до авангарда, объясняющего и требующего согласия с ее логическими следствиями. Противоречивая, несовместимая природа этих прочтений будет приписываться глубине книги теми, кто живет фразой: «Если я не понимаю, значит, это глубоко». Студенты поверят, что профессора знают доказательства того, что написано в книге, комментаторы поверят, что их знает автор, а автор – единственный, кто будет знать, что доказательств не существует и что в книге их нет.

Внутри поколения число комментариев вырастет до таких размеров, что оригинал книги будет считаться предметом философской специализации, требующей пожизненного изучения, а любое опровержение ее теории станет игнорироваться или отклоняться без дополнительного полного обсуждения теорий всех комментаторов, за что никто, конечно же, не сможет взяться.

Именно таким образом Кант и Гегель обрели свою популярность. Многие профессора философии понятия не имеют о том, что говорил Кант. И ни один из них не читал Гегеля (хотя они и смотрели на каждое слово в каждой из его книг).

Этот процесс уже начался в отношении книги мистера Ролза, проявляясь в виде статьи мистера Перегрина Уорсторна «Новое неравенство». Процесс усиливается техниками пиара, который искусственно толкается в неверном направлении: к массовой прессе и обычным прохожим, тем, кого в этой стране так просто не обманешь. Более того, мистер Ролз не входит в лигу Канта: он – политически ориентированный, легковесный человек, который просто собрал вместе худшее из философских традиций, не добавив ничего нового. Метод и мотив – два пункта, где они сходятся с Кантом.

Опасность лежит в культурном сходстве между временем Канта и нашим. Эпоха, возглавляемая скептицизмом и цинизмом, может быть свергнута кем угодно, даже мистером Ролзом. Сегодня ничто не встречает интеллектуальной оппозиции, ничего не препятствовало и Канту. Его оппоненты были людьми, которые разделяли его исходные предпосылки (особенно мистицизм и альтруизм) и попросту придирались к мелочам, ускоряя его победу. Сегодня утилитаристы, религиозные фанатики и другие «консерваторы» разделяют предпосылки мистера Ролза (альтруизм). Если его книга не помогает им увидеть природу альтруизма, понять, что альтруизм – разрушитель человека (а также разума, справедливости, морали, цивилизации), то ничего не поможет. Когда и если они поймут слова мистера Ролза, то они заслужат это понимание. Это же относится и к тем «практичным» людям, чьи покрытые черствой коркой души чувствуют, что идеи – безобидные игрушки, которые нужно оставить на откуп непрактичным интеллектуалам, и что любую идею можно обойти ради сделки с правительством.

Такие теории способны выиграть только в результате бездействия, интеллектуального бездействия. Непреклонная рациональная оппозиция могла бы в свое время остановить Канта. Победить Ролза легче, особенно в стране, являющейся живым памятником диаметрально противоположной философии (у него было бы больше шансов в Европе). Если мятежный дух и присутствует в кампусах американских колледжей (или где-то еще), то вот то зло, против которого необходим мятеж, мятеж интеллектуальный, уверенный, не идущий на компромисс, – это любой намек, оттенок или аромат той ловушки, оставленной «Теорией справедливости» и эгалитаристами.

Если разумные люди не восстанут, то эгалитаристы добьются успеха. Добьются его в установлении мира ложного равенства и совместного застоя? Нет, это не их цель. Целью Канта было извратить и парализовать человеческий разум, цель эгалитаристов – сковать и парализовать людей с выдающимися способностями (даже если ради этого придется уничтожить весь мир).

Если вам интересны реальные мотивы, стоящие за теориями эгалитаристов, за всеми их сентиментальными призывами, противными жалобами и громоздкими томами словесных мышеловок, если вы хотите понять масштаб ничтожества духа, ради которого они стремятся уничтожить человечество, взгляните на эти несколько строчек:

«– Когда человек начинает считать себя самым добрым, самым умным, тут и начинается гниль. Гордыня – худший из грехов, чтобы ты ни создал.

– Но если человек знает, что сделал хорошее дело?

– Тогда ему следует извиниться за это.

– Перед кем?

– Перед теми, кто его не сделал» («Атлант расправил плечи»).

Классический пример порочной безответственности – история императора Нерона, который играл на лире и читал стихи, пока горел Рим. Пример похожего поведения, в менее трагичной форме, можно увидеть и сегодня. В действующих лицах нет ничего от императоров, они не единый огромный монстр, а рой недокормленных профессоров, в их словах нет ничего, что напоминало бы поэзию, даже плохую, ничего, кроме вычурности; но они прыгают у костра, бормоча, что хотят помочь, но лишь подкидывают бумагу в огонь. Они – те аморфные интеллектуалы, восхваляющие эгалитаризм в стране без лидера, находящейся на краю беспрецедентной катастрофы.

Эгалитаризм – настолько зловещее и глупое учение, что не заслуживает серьезного изучения и обсуждения. Хотя оно имеет диагностическую ценность: это открытое признание скрытой болезни, выедающей внутренности цивилизации уже два столетия (или дольше) под многочисленными масками и прикрытиями. Как слабоумный член семьи, борющийся за сохранение своего лица, эгалитаризм сбежал из темного шкафа и кричит миру, что мотивы его сочувствующих, «любящих человечество», альтруистичных, коллективистских собратьев – это не желание помочь бедным, а уничтожить способных. Их основной мотив – ненависть к добру за то, что оно добро, ненависть, сфокусированная на источнике всех благ, духовных и материальных: талантливых людях.

Мыслительный процесс, лежащий в основе надежды эгалитаристов достичь своей цели, состоит из трех этапов: 1) они думают, что то, природу чего они отказываются признавать, не существует; 2) из первого пункта следует, что человеческих способностей не существует; 3) следовательно, они вольны разрабатывать социальные схемы, стирающие такие несуществующие явления. Особой значимостью для нашего обсуждения обладает отрицание эгалитаристами закона причинности: их требование равных результатов из неравных причин или равные награды за неравное исполнение.

В качестве примера я дам цитату из обзора Беннетта Бергера, профессора социологии Калифорнийского университета в Сан-Диего (The New York Times Book Review от 6 января 1974 г.). Обзор посвящен обсуждению книги Герберта Ганса под названием «Больше равенства» (More Equality). Я не читала эту книгу и не собираюсь, а собственные заявления обозревателя крайне интересны и разоблачительны. «[Герберт Ганс] с самого начала дает понять, – пишет мистер Бергер, – что он говорит не о равенстве возможностей, о чем уже никто, кажется, не пишет, а о равенстве “результатов”, которое раньше называли “равенством условий”… Больше всего внимания он уделяет уменьшению неравенства доходов, богатства и политической власти… Больше равенства может быть достигнуто, по мнению Ганса, через перераспределение доходов (преимущественно через доходные налоговые вычеты) и децентрализацию власти, начиная с большего равенства в иерархических организациях (например, корпораций и университетов) и заканчивая “контролем сообщества”, который бы предоставил наиболее пострадавшим от неравенства меньшинствам защиту против постоянного перевеса голосов богатого большинства в более крупных политических кругах».

Если постоянный перевес голосов – это социальная несправедливость, то что тогда делать крупным бизнесменам, которые являются наименьшим меньшинством и всегда будут находиться под гнетом постоянного перевеса голосов со стороны других групп? Мистер Бергер не упоминает об этом, но, поскольку он последовательно уравнивает экономическую власть с политической и, кажется, думает, что деньги могут купить что угодно, можно догадаться, каким был бы его ответ. В любом случае он не является сторонником «демократии».

Мистер Бергер немного раскрывает свою мотивацию, когда описывает Герберта Ганса как «ученого-политика», страдающего неким «недомоганием». «Частью этого недомогания является кошмар, в котором “ученый-политик” (не слабо подготовленный, а в полном вооружении всеми фактами, причинами и планами, необходимыми для более убедительного продвижения изменений, которые он защищает) расстроен, разбит, унижен комитетами конгресса и исполнительными лицами, политически обязанными избирателям и покровителям, которые держат их на местах». Другими словами, они не дают ему идти своим путем.

Чтобы вы не думали, что мистер Бергер стремится разрушить только материальное богатство, поразмыслите над следующим: «Децентрализация власти, к примеру, необязательно принесет больше равенства… Даже прямая демократия в городском собрании Новой Англии… не так много делает, чтобы освободить местное политическое сообщество от чрезмерного влияния более образованной, более конкретно выражающей свои мысли политической верхушки». Это означает, что образованные и невежественные, конкретные и бессвязные, политически активные и инертные имеют равное влияние и контроль над жизнью каждого человека. Есть только один инструмент, который может создать такого типа равенство: оружие.

Мистер Бергер подчеркивает, что он согласен с эгалитаристскими целями мистера Ганса, но сомневается, что эти цели могут быть достигнуты открытой пропагандой такого равенства. И с заметной долей цинизма мистер Бергер предлагает «другую стратегию»: «Защита равенства неизбежно вызывает конфликт с другими либеральными ценностями, например достижениями и индивидуализмом. Но… защита “гражданственности” их не вызывает, и история демократии представляет собой историю политической борьбы за большие права для большего числа людей, чтобы превратить как можно больше населения в полноценных граждан… в XX в. борьба велась за то, чтобы исключить расовые и сексуальные препятствия… обеспечить право на хорошее жилье, медицинскую страховку, образование не по принципу “равенства”, а по принципу необходимых условий для равных по определению граждан, ориентированных на то, чтобы они несли за себя ответственность. Кто знает, какие права нас ждут в будущем: право на оргазм, право быть красивым? Я думаю, что они пойдут только на благо гражданам». Другими словами, он предполагает, что цели эгалитаристов могут быть достигнуты, если превратить гражданство в тоталитарный концепт, то есть концепт, охватывающий все проявления жизни.

Если мистер Бергер так открыто раздает советы о расстановке идеологических ловушек, кого он рассчитывает ими поймать? Необеспеченных? Общество в целом? Или интеллектуалов, которых он привлекает такими наживками, как «право на оргазм», в обмен на то, чтобы они забыли об индивидуализме и достижениях? Надеюсь, вы думаете о том же, о чем и я.

Я не буду оспаривать учение эгалитаристов, защищая индивидуализм, достижения и талантливых людей, после того как написала «Атлант расправил плечи». Я позволю реальности говорить за себя, как и всегда.

В статье «Наследие Альенде» (Allende’s Legacy) в выпуске The Wall Street Journal от 19 апреля 1974 г. предлагаются конкретные, реальные примеры того, что происходит, когда доходы, богатство и власть равно распределяются между всеми людьми, вне зависимости от их способностей, характера, знаний, достижений и интеллекта.

«К тому времени, когда армия начала предпринимать действия по свержению правительства Альенде, цены взлетели более чем на 1000 % за два года, и темпы их роста приближались к 3 % в день. Национальная казна была практически пуста». Если социалистическое правительство изъяло часть американских промышленных компаний, то новое военное правительство пригласило американское руководство назад. Многие согласились.

Среди них была компания Dow Chemical Company, которая владела заводом по производству пластика в Чили. Боб Колдуэлл, операционный директор региона Южной Америки, приехал с командой техников, чтобы посмотреть, что осталось от завода. «“То, что мы увидели, показалось невероятным, – вспоминает директор, – завод был в рабочем состоянии, но еще полгода – и у нас бы его не было. Мы обнаружили необслуживаемые клапаны, откуда текли химикаты, которые со временем разъели бы все вокруг”. И даже хуже: легко воспламеняемые химикаты находились в состоянии, близком к возгоранию. “Правила безопасности нарушались, – говорит Колдуэлл, – противопожарная система была отключена, а клапаны тушения были под что-то приспособлены. В самых опасных зонах из них шел дым. Местные ответили: «У вас не было пожаров раньше, так что это не так опасно, как вы говорите»”».

Я утверждаю, что тип мышления, передаваемый последним предложением и отражающий способность так действовать, является самым злостным корнем всех человеческих зол.

Очевидно, что некоторые представители нового чилийского правительства попадают в эту категорию: у них тот же охват и уровень ума, но последствия их действий не видны сразу, хотя и проявляются довольно быстро. Чтобы избежать трудовых споров, новое правительство заблокировало все трудовые контракты на условиях, установленных режимом Альенде. Например, контракт с компанией Dow Chemical Company включал «требование, что весь брак от производства должен быть отдан национальному объединению, которое затем его продаст. “Мы надеемся, что это условие изменится, – говорит представитель компании, – так как оно открыто побуждает к тому, чтобы не производить ничего, кроме отходов”».

Был случай и с большой текстильной компанией в Сантьяго. «Ее контракт с 1300 рабочими практически гарантирует банкротство. Работники компании получают определенное количество ткани как часть зарплаты, а также могут купить любое дополнительное число метров со скидкой 37 %. В период власти президента Альенде рабочие продавали ткань на черном рынке с большой выгодой, и это было важной причиной, по которой они поддерживали его правительство».

Как долго компания, страна или все человечество может жить под гнетом такой политики? Большинство людей сегодня не видят ответа, но есть те, кто его знает. Нехватка материальных средств – последствие другой, более основательной нехватки, которая была создана эгалитаристским правительством и игнорировалась общественностью до того момента, пока не стало слишком поздно. «Марксистские эксперименты в Чили заставили страну страдать от масштабной нехватки инженеров и техников. Тысячи из них уехали во время правления Альенде. Несмотря на поощрения, предлагаемые хунтой, они не возвращаются, и многие ключевые специалисты продолжают уезжать на высокооплачиваемые работы за границу… “Здесь, в Чили, – [говорит один бизнесмен], – нам нужно привыкнуть к тому факту, что людям необходимо хорошо платить”».

Но здесь, в Соединенных Штатах, нам велят привыкать к обратному.

Не существует «хороших людей», восклицает и профессор Бергер, и профессор Ганс, и профессор Ролз; если кто-то и хороший, то это только потому, что они эксплуатируют плохих. Не существует «ключевых людей», говорит профессор Бергер, мы все равны по определению. Нет, говорит профессор Ролз, некоторые были рождены с несправедливыми преимуществами, такими как выдающийся ум, и должны заглаживать вину перед теми, у кого этих преимуществ нет. Мы хотим больше равенства, говорит профессор Ганс, так что те, кто разрабатывает противопожарные системы, и те, кто распыляет воспламеняемые химикаты, должны иметь равные зарплаты, равное влияние и равные голоса в контроле над наукой и производством.

Термин «утечка мозгов» знают во всем мире: он указывает на проблему, которую многие правительства начинают признавать и пытаются решить, привязывая способных людей к их родине, тогда как социальные теоретики все еще не видят связи между уровнем интеллекта и продуктивностью. Лучшие из людей бегут из всех уголков мира и рабских тюрем, бегут в поисках свободы. Их отказ сотрудничать с рабовладельцами – благороднейший моральный поступок, который они только могли совершить, и, следовательно, величайшая услуга человечеству, хотя они сами этого не понимают. Не раздается ни один голос в их поддержку, в признание их ценности, в подтверждение их важности. Те, чья работа – знать о таких явлениях, те, кто выражает озабоченность о бедственном положении в мире, смотрят – и ничего не говорят. Интеллектуалы отводят взгляд, отказываясь понимать, практики понимают, но хранят молчание.

Никто не может обвинять чилийских бандитов, уничтожающих завод и резвящихся на торжестве черного рынка, в непонимании, что завод не может работать в убыток, пока их общественные предводители говорят, что им, бандитам, положено больше равенства. Никто не может обвинять дикарей в непонимании, что все имеет свою цену и все, что они украли, захватили или силой отняли сегодня, скажется на них завтра, если их управленцы в кабинетах, университетских аудиториях, новостных колонках, в залах парламента боятся им об этом сообщить.

На что рассчитывают все эти люди? Если чилийская фабрика обанкротится, уравнители найдут другую для разграбления. Если и та, другая, фабрика начнет разваливаться, то возьмет кредит в банке. Если у банка нет денег, то она возьмет в долг у правительства. Если не у своего, то у иностранного. А если нет денег у иностранного, то все дружно займут у Соединенных Штатов.

Но ни они, ни даже США не знают, что в стране не осталось денег.

Справедливость действительно существует, практикуется она людьми или нет. Способные люди отмщаются. Мстителем выступает реальность. Ее оружие – медленное, тихое и невидимое, и люди осознают его только по последствиям: по пустым руинам и агонии, которые оно оставляет после себя. Имя этому оружию – инфляция.

Инфляция – это рукотворное зло, которое становится возможным благодаря тому, что люди не понимают его смысла. Это преступление, совершенное в таких крупных масштабах, что его размер одновременно и его защита: суммарная мощность умов пострадавших разбивается перед размахом и кажущейся сложностью преступления, которому разрешено совершаться открыто, на публике. На протяжении веков инфляция уничтожала одну страну за другой, а люди не учились на ошибках, не оказывали сопротивления и погибали, но не как животные, отправленные на бойню, а как животные, скачущие в поисках этой бойни.

Если бы я сказала вам, что предпосылка инфляции психоэпистемологическая, что инфляция скрывается под иллюзиями восприятия, созданными разорванными концептуальными связями, вы бы меня не поняли. Это то, что я намереваюсь объяснить и доказать.

Начнем с самого начала. Заметьте, что вы, как человек, обязаны есть как минимум раз в день. В современном американском городе это не является большой проблемой. Вы можете носить перекус в кармане в виде нескольких монет. Вы не думаете об этом, вы даже можете забыть поесть, а затем, когда проголодаетесь, взять сэндвич или открыть банку консервов, которая, как вы уверены, всегда будет под рукой.

Теперь представьте, что означает необходимость есть в природе, то есть когда вы один на один с первобытными условиями. Голод, природный ультиматум, ежедневно напоминал бы о себе, но удовлетворение его требований не было бы доступно по щелчку: оно требует времени и орудий. Охота и производство орудий также занимают время. У вас есть и другие потребности. Вам нужна одежда, поэтому убить леопарда и снять с него шкуру тоже требует времени. Вам нужно место для укрытия, и понадобится время для строительства хижины, и еда на тот период, пока вы ее строите. Удовлетворение ваших ежедневных физических потребностей занимало бы все ваше время. Заметьте, что время – цена вашего выживания, и она должна быть оплачена заранее.

Сыграло бы роль, если бы вас было десять вместо одного? Или сотня? Тысяча? Сотня тысяч? Не давайте цифрам себя запутать: в отношении природы факты неизбежно остаются теми же. В социальном плане большое число людей позволит одним порабощать других и жить без забот, но если нет достаточного количества людей, способных охотиться, то погибнут все, включая правителей.

Задача становится проще, когда вы осваиваете земледелие. Вы можете комфортно и безопасно выживать, сажая семена и собирая через несколько месяцев урожай при условии, что вы подчиняетесь двум непоколебимым принципам: вы должны достаточно отложить от одного урожая, чтобы кормить себя до следующего, а также отложить часть для новой посадки. У вас может закончиться еда, вы можете перебиваться или голодать, но под страхом смерти вы не можете трогать запас: если вы это сделаете, вам конец.

Земледелие – первый шаг на пути к цивилизации, так как это требует значительного прыжка в концептуальном развитии: людям необходимо овладеть важными понятиями, которые прямое, ограниченное моментом сознание дикарей не может усвоить полностью, – это время и запасы. Как только вы усвоите их, вы усвоите три столпа выживания человека: время – запасы – производство. Вы понимаете, что производство не сведено к настоящему моменту, это продолжительный процесс, который поддерживается его предыдущими стадиями. Понятие запаса объединяет эти столпы и применяется не только к земледелию, но и ко всем формам продуктивной работы. Все, что находится над уровнем нестабильного, плохо обеспеченного существования дикаря, требует запасов. Запасы покупают время.

Если вы живете на самоокупаемой ферме, вы запасаетесь зерном: вам нужен запас урожайных лет, чтобы поддерживать себя в голодные времена; запасы нужны, чтобы расширять производство – засеивать бо́льшую площадь. Чем больше запас, тем больше времени вам дается на улучшение других необходимых вещей: одежды, жилища, колодцев, домашнего скота и, конечно же, орудий труда – плуга, например. Вы шагаете далеко вперед, когда понимаете, что можете торговать с другими фермерами, и это ведет вас по пути совершенствования: к разделению труда. Скажем, вас сто человек; каждый учится специализироваться на производстве продукции, нужной всем, и вы ведете торговлю, напрямую обмениваясь товарами. Все вы становитесь мастерами своего дела, следовательно, становитесь более продуктивными; следовательно, ваши временные затраты приносят вам больше результатов.

На такой ферме ваши сбережения преимущественно состоят из хранимого зерна и еды; но они портятся и не могут храниться долго, поэтому вы съедаете все отложенное; временной период все еще ограничен. Далее ваш горизонт неизмеримо расширяется. Вам необязательно увеличивать количество хранимой еды: вы можете обменивать свое зерно на ценность, которая хранится дольше и на которую вы можете покупать еду, когда она вам нужна. Но что это за ценность? Так вы приходите к следующему открытию и разрабатываете средство обмена – деньги.

Деньги – это инструмент людей, достигших высокого уровня производительности и долгосрочного контроля над своими жизнями. Деньги – это не просто средство обмена: что более важно, они – средство накопления, которое делает возможным отложенное потребление и обеспечивает время для будущего производства. Чтобы выполнить эту функцию, деньги должны быть сделаны из непортящегося, относительно редкого, гомогенного, удобного в хранении, неподверженного широким ценностным колебаниям материала, который всегда будет обладать спросом у тех, с кем вы торгуете. Это приводит вас к решению использовать золото. Золотые деньги сами по себе обладают осязаемой ценностью, а также являются символом произведенного богатства. Когда вы принимаете золотую монету в качестве платежа за свои товары, вы действительно поставляете товар покупателю; операция безопасна так же, как и натуральный обмен. Когда вы храните свои накопления в виде золота, они представляют товары, которые вы в действительности произвели и которые ушли на то, чтобы «купить» время для других производителей, продолжающих производить, а вы сможете обменять свои монеты на товары в любой удобный для себя момент.

Сейчас представьте, что бы произошло с вашим сообществом, состоящим из сотни трудолюбивых, успешных, идущих далеко вперед людей, если бы одному было позволено торговать на вашем рынке, но не посредством золота, а с помощью бумаги, то есть если бы он платил вам не материальными средствами, не товарами, которые он произвел, а просто векселями в счет будущего производства. Этот человек берет ваши товары, но не использует их, чтобы поддерживать собственное производство, он вообще ничего не производит, а только потребляет. Тогда он платит бо́льшую цену за ваши товары, снова в векселях, убеждая вас в том, что он – ваш лучший покупатель, увеличивающий масштабы вашей торговли.

Однажды молодой фермер, страдающий от неурожая, захочет купить у вас зерна, но ваши цены поднялись, а зерна немного, и этот фермер разоряется. Затем молочник, которому фермер должен денег, поднимает цены, чтобы отыграть потерю, а овощевод, которому нужно молоко, перестает покупать яйца, которые всегда покупал, и фермер, держащий кур, вынужден уменьшить поголовье, так как не может обеспечить всех кур кормом. В свою очередь тот, кто производит сено, не может позволить себе траты на яйца, продает часть своего запаса и снижает посев, молочник больше не может позволить себе сено и отменят свой заказ у кузнеца; вы хотите купить себе новый плуг, но кузнец уже разорен. Затем вы идете к своему «лучшему покупателю» и обнаруживаете, что эти купюры были в счет не его будущего производства, а вашего, но вам больше не на что производить. Есть земля, есть инструменты, но нет еды, чтобы поддерживать вас в зимний период, и нет запаса для посева.

Было бы что-то по-другому, если бы вас была тысяча? Сотня тысяч? Миллион? Двести одиннадцать миллионов? Весь земной шар? Не имеет значения, как широко распространяется упадок, не имеет значения, какое разнообразие товаров и сложность сделок вовлечены в процесс, – это, дорогие читатели, и есть причина, модель развития и исход инфляции.

Есть только один институт, способный нагло наделять себя властью законной торговли фиктивными чеками, – это государство. И только он способен определять ваше будущее без вашего согласия или ведения: государственные ценные бумаги (и бумажные деньги) – это векселя на будущие налоговые доходы, то есть на ваше будущее производство.

Теперь подумайте о том, как мыслит дикарь, который не понимает ничего, кроме условий текущего момента, и который вдруг обнаруживает себя в современном индустриальном обществе. Если он способный дикарь, он кое-что уяснит, но есть два понятия, усвоить которые он не сможет, – это «кредит» и «рынок».

Он наблюдает, как люди получают еду, одежду и другие вещи, просто предъявляя куски бумаги, называемые чеками, и видит, что небоскребы и огромные фабрики растут, будто из-под земли, по команде очень богатых людей, чьи бухгалтеры перекидывают загадочные цифры из одного гроссбуха в другой. Кажется, это происходит быстрее, чем он успевает замечать, поэтому он делает вывод, что секрет магической силы бумаг – это скорость их обращения и что все будут работать и преуспевать, пока эти чеки с достаточной скоростью передаются из рук в руки. Если ему захочется оповестить всех о своем открытии, то он увидит, что его предвосхитил Джон Кейнс[28].

Затем дикарь видит, что торговые центры полны различных товаров, но люди их не покупают. «Почему?» – спрашивает он администратора. «У нас недостаточная доля рынка», – отвечает администратор. «Что это?» – задает вопрос дикарь. «Ну, – говорит администратор, – товары производятся для потребления людьми, именно покупатели вертят эту планету, но у нас слишком мало покупателей». «Да ладно?» – говорит дикарь, и в его голове возникает идея. На следующий день, он, заручившись чеком от одного крупного образовательного фонда, берет в аренду самолет, улетает и возвращается обратно вместе со всем своим нагим и босоногим племенем. «Вы себе даже не представляете, как хороши они в потреблении, – говорит он администратору, – и там, откуда я привез этих, много таких же. Кажется, скоро вы получите прибавку». Но вскоре магазин разоряется.

Бедный дикарь так и не уловил сути, да еще и заставил многих принять свою точку зрения, в том числе и вожаков, например губернатора Ромни[29], который воспевал консюмеризм, или активиста Ральфа Нэйдера, который боролся за права потребителей, или крупных бизнесменов, вторивших формулам служения покупателям, или сидящих в конгрессе, или руководство Белого дома, или глав европейских государств, а также всех профессоров, которых дикарь смог найти.

Возможно, нам пока трудно понять, что мышление, как у дикаря, разрушало западную цивилизацию практически целый век.

Выдрессированные в колледже, приученные верить, что смотреть за рамки момента и искать причины обозримых последствий невозможно, современные люди развили навык «опускания контекста» в качестве стандартного метода познания. Наблюдая за незадачливым провинциальным владельцем магазина из тех, кому судьбой предначертано прогореть, они думают, как и он, что недостаток покупателей – его единственная проблема, и вопрос о том, что он продает, откуда эти товары, не имеет к нему никакого отношения. Товары были и всегда будут, думают они.

Следовательно, заключают они, покупатели, а не производители – двигатели экономики. Нужно предоставлять кредиты, то есть доверять свои накопления, покупателям, советуют они, чтобы увеличить долю рынка наших товаров.

Однако, по сути, потребители сами по себе не являются частью какого-либо рынка; как потребители, они вообще не имеют значения для экономики. Природа не награждает никого титулом «потребитель»; этот титул нужно заработать, что-то производя. Рынок состоит только из производителей, только из тех, кто обменивается товарами или услугами. Как производители они представляют «предложение» рынка; как потребители – «спрос». У закона спроса и предложения есть одно важное уточнение: он вовлекает людей в обеих ролях. Когда об этом уточнении забывают, игнорируют или уклоняются, то складывается сегодняшняя экономическая ситуация.

Успешный производитель может поддерживать многих, например своих детей, делегируя им свою силу потребителя. Ограничена ли эта сила? Как много людей вы сможете прокормить на самоокупаемой ферме? В первобытные времена земледельцы были вынуждены создавать большие семьи для обладания большей рабочей, то есть производящей, силой. Как много непродуктивных людей вы сможете прокормить собственными усилиями? Если бы это число было не ограниченным, если спрос стал бы больше, чем предложение, если спрос перерос бы в приказ, как это происходит сегодня, вы были бы вынуждены использовать и исчерпать весь свой запас. Именно этот процесс сейчас происходит в нашей стране.

Этому положению есть только одна причина – государство, прикрывающееся зловещим учением, альтруизмом. Видные спекулянты альтруизма, получатели пособий, – наполовину жертвы, наполовину красивые картинки для этатистских кампаний государства. Но ни одно государство не может избежать наказания, если люди усвоят еще одно неподвластное дикарю понятие – «кредит».

Если вы понимаете функцию накоплений в примитивной форме сообществ, примените тот же принцип к сложной индустриальной экономике.

Капитал включает в себя произведенные, но еще не потребленные товары. Что бы человек делал с капиталом в условиях натурального обмена? Скажем, успешный производитель обуви хочет расширить производство. Его капитал состоит из обуви; он торгует ею в обмен на вещи, которые ему нужны как потребителю, и откладывает много обуви для закупки строительного материала, оборудования и рабочей силы, чтобы построить новую фабрику, и еще столько же для приобретения сырья и найма персонала. Деньги делают эту торговлю удобнее, но не меняют ее природу. Все материальные товары и услуги, которые ему нужны, должны существовать в действительности и быть доступны для торговли так же, как его платеж за них должен существовать в форме товаров (в его случае обуви). Обмен бумажных денег (или золотых монет) не принесет ничего хорошего обеим сторонам, если нужных товаров нет, и они не будут получены в обмен на деньги.

Если человек не потребляет все свои товары сразу, а сохраняет их на будущее, желая увеличить производство или жить на свои сбережения (которые он держит в форме денег), он опирается на факт, что он сможет обменять свои деньги на нужные ему вещи, тогда и как только они ему понадобятся. Это означает, что он полагается на непрерывное производство, которое требует постоянного потока товаров, питающих дальнейший рост этого самого производства. Этот поток называется «инвестиционный капитал», неприкосновенный запас индустрии. Когда богатый человек одалживает деньги другим, то, что он одалживает, – это товары, которые он не потребил.

Именно в этом состоит значение понятия «инвестиция». Если вам интересно, как начать что-то производить в условиях необходимого аванса, то вот он, безобидный способ, позволяющий это сделать: успешный человек одалживает свои товары многообещающему новичку (или другому достойному производителю) в обмен на выплату процента. Выплата взимается за риск, который инвестор берет на себя: природа не гарантирует успех ни на ферме, ни на заводе. Если дело прогорает, то это значит, что товары были потреблены без продуктивной отдачи, и инвестор теряет свои деньги; если оно преуспевает, то производитель выплачивает процент с продажи своих товаров, то есть прибыли, которую инвестиции позволили ему получить.

Заметьте и всегда держите в голове, что этот процесс применим лишь к финансированию нужд производства, а не потребления, и что успех зависит от мнения инвестора о производительной способности человека, а не от сочувствия к нему, не от надежд или мечтаний.

Таково значение понятия «кредит». Во всех своих бесчисленных вариациях и проявлениях «кредит» означает деньги, то есть непотребленные товары, одолженные одним производителем (или группой) у другого, которые должны быть возвращены из будущего производства. Даже кредит, перенесенный на цели потребления, например покупку машины, дается исходя из записей о заемщике. Кредит – это не волшебная бумажка (во что верил дикарь), которая меняет местами причину и следствие и превращает потребление в источник производства.

Потребление – это конечная, а не производящая причина производства. Производящими причинами являются накопления, которые представляют полную противоположность потреблению: они не потреблены. Потребление – это конец производства, тупик. Рабочий, производящий так мало, что ему хватает лишь на собственное пропитание, экономически «несет свой крест», но ничего не вкладывает в будущее производство. Рабочий, у которого есть скромный сберегательный счет, и миллионер, инвестирующий свое богатство (и все остальные в промежутке между ними), финансируют будущее. Человек, который потребляет, не производя, – паразит, богатый повеса или получатель пособий.

Индустриальная экономика – сложнейший комплекс: он вбирает в себя расчеты времени, решения, кредиты и длинные цепочки взаимных сделок. Сложность – достояние этой системы и источник ее уязвимости. Ни один человеческий ум и ни один компьютер не смогут усвоить комплексность в каждой детали. Даже процесс усвоения принципов, которые этой системой управляют, – высшая абстракция. Вот где концептуальные связи способности человека к интеграции распадаются: большинство людей не в состоянии понять экономическое функционирование их собственного города, не говоря уже об экономике всей страны или мира. Под влиянием антиконцептуального образования, разрушающего сегодня ум, большинство склоняется к видению экономических проблем в виде текущих конкретных сигналов: зарплаты, аренды или в магазине на углу. Самая большая потеря, которая разрушила их связь с реальностью, – это потеря понимания, что деньги означают существующие, но непотребленные товары.

Иногда сложность системы служит временным прикрытием для операций сомнительных личностей. Наверняка вы слышали о махинаторах, не работающих, но наслаждающихся жизнью, берущих кредит, чтобы выплатить другой кредит, и так далее. Вы знаете, что такая стратегия не работает вечно, что однажды его настигнет расплата и он сильно пожалеет. Но что, если такой махинатор – это государство?

Государство – это не производительное предприятие. Оно ничего не производит. В отношении своих легитимных функций (полиции, армии, судебной власти) оно оказывает услугу, нужную продуктивной экономике. Когда государство выходит за пределы этих полномочий, оно становится разрушителем экономики.

У государства нет иного источника дохода, кроме налогов, которые платят производители. Чтобы ненадолго освободить себя от границ реальности, государство начинает мошенничать с кредитами в масштабах, которые ни один махинатор себе и представить не сможет. Оно одалживает у вас деньги сегодня, которые выплачиваются деньгами, которые оно одолжит у вас завтра, которые будут выплачены суммой, которая будет одолжена у вас послезавтра, и так далее. Этот процесс известен как дефицитное финансирование. Он становится возможным только потому, что государство обрезает связь между товарами и деньгами. Оно выпускает бумажные деньги, которые используются как квитанции на получение действительно существующих товаров, но эти деньги не обеспечены ни товарами, ни золотом, ничем. Это вексель, который выпущен для вас в обмен на ваши товары и который должен вами же и быть оплачен (в форме налогов) из прибыли от вашего же будущего производства.

Куда идут ваши деньги? Куда угодно и никуда. Во-первых, они идут на то, чтобы закрепить альтруистическое оправдание и повесить лапшу на уши остальным через установление системы субсидированного потребления для тех, кто «сидит» на пособиях и ничего не производит, – приближающийся тупик, разбираться с которым навязали увядающему производству. Во-вторых, ваши деньги идут на субсидирование групп влияния, чтобы купить их голоса и финансировать любой проект, который пришел в голову какому-нибудь бюрократу или его друзьям, чтобы заплатить за крах этого проекта, чтобы начать другой, и так далее. Получатели социальной помощи – это не худшая часть груза производителей. Худшая часть – это бюрократы, представители правительства, которым дана власть регулировать производство. Они не просто ничего не производящие потребители: их работа состоит в том, чтобы все больше усложнять и в итоге сделать производство невозможным (большинство из них люди, цель которых – превратить всех производителей в получателей пособий).

Пока государство борется за то, чтобы спасти одно разрушающееся предприятие за счет разрушения другого, оно ускоряет процесс перекидывания долгов, перенесения убытков, нагромождения займов, закладывания будущего и всего последующего. Когда положение ухудшается, государство защищает себя, не сокращая этот процесс, а увеличивая его масштабы. Процесс становится международным: сюда входит и зарубежная помощь, и невыплаченные долги другим государствам, и субсидии таким же странам, и выплаты ООН, Всемирному банку и иностранным производителям с целью разрешить им потреблять наши товары, в то время как американские производители, которые и платят за все это, остаются беззащитными, и их собственность захватывается шейхами из всевозможных дыр земного шара, и все их созданное богатство, и вся их энергия оборачиваются против них, как, например, в случае с нефтедобычей на Среднем Востоке.

Вы думаете, что распространяющаяся оргия может быть оплачена текущим производством? Нет, ситуация намного хуже. Правительство потребляет запасы страны, запасы индустриального производства, – инвестиционный капитал, то есть запасы, необходимые для возобновления производства. Эти товары были не бумагой, они существовали в реальности. Несмотря на все сложности частного кредитования, экономика держалась на плаву за счет того, что в разных видах, в разных местах, где-то внутри системы существовали товары, обеспечивающие ее финансовые операции. Она держалась долго после образования бреши в ее защите. Сегодня товаров почти не осталось.

Кусок бумаги не накормит вас, когда не останется куска хлеба. Он не построит фабрику, когда не останется стальных балок. Он не сможет производить обувь, когда не останется кожи, станков и топлива. Вы слышали, что сегодня экономика страдает от внезапной и непредсказуемой нехватки разных товаров. Это предвестники того, что может наступить.

Вы слышали, как экономисты говорят о своем замешательстве от сущности сегодняшней проблемы: они не могут понять, почему инфляция сопровождается рецессией, ведь это противоречит их кейнсианским концепциям; и они придумывают этому процессу смехотворное имя – «стагфляция». Их теории игнорируют тот факт, что деньги могут функционировать, пока они обеспечены реальными товарами, и что в определенной точке раздувания денежной массы правительство начинает потреблять национальный инвестиционный капитал, делая дальнейшее производство невозможным.

Объем всех материальных активов Соединенных Штатов оценивается в 3,1 триллиона долларов (1968 г.). Если государственные траты продолжат расти, эта невероятная цифра не сможет вас спасти. Вы оставите себе все великолепные небоскребы, гигантские заводы, богатые фермы, но останетесь без топлива, электричества, транспорта, стали, бумаги, без зерен, чтобы посадить следующий урожай.

Если это время придет, правительство открыто озвучит предпосылку, на основе которой оно все это время неявно функционировало: его единственный «главный актив» – это вы. Поскольку вы больше не сможете работать, государство вмешается и заставит вас работать, потихоньку опуская производство до уровня доиндустриального. Единственно возможная замена технологической энергии – физический труд рабов. Таким путем экономический коллапс ведет к образованию диктатур, как это было в Германии и России. И если кто-то думает, что государство планирует решить проблемы человеческого выживания, заметьте, что после полувековой диктатуры Советская Россия выпрашивала у США пшеницу и индустриальные разработки.

Диктатура не смогла бы управлять нашей страной в обозримом будущем. Но что действительно возможно, так это беспросветный хаос гражданской войны.

И в это время, перед лицом приближающегося экономического коллапса, интеллектуалы восхищаются эгалитаристскими заблуждениями. Когда необходимо урезать государственные расходы, они требуют больше пособий. Когда отчаянно необходимы способные производить люди, они требуют больше равенства для неспособных. Когда стране нужно аккумулировать капитал, они хотят выжать все соки из богатых. Когда стране нужно копить, они говорят о «перераспределении доходов». Они требуют больше работы и меньше прибыли, больше работы и меньше заводов, больше работы и никакого топлива, нефти, угля, никакого «загрязнения», и при этом больше бесплатных товаров для потребителей вне зависимости от того, что будет с рабочими местами, заводами и производителями.

Результаты кейнсианской экономики разрушают любую индустриальную страну, но теоретики отказываются ставить свои предположения под сомнение. Примеры Советской России, нацистской Германии, коммунистического Китая, марксистского Чили или социалистической Англии находятся перед их глазами, но они не хотят разобраться и узнать правду. Сегодня производство – самая срочная нужда человечества, и угроза голода распространяется по всему земному шару; интеллектуалы знают о единственной экономической системе, которая и может, и действительно приносила неограниченное изобилие, но они не вспоминают о ней и хранят молчание, будто эта система никогда не существовала. Нет смысла обвинять их в том, что они не смогли взять на себя интеллектуальное лидерство: они и не старались.

Есть ли надежда на будущее в нашей стране? Конечно, есть. У страны остался один актив – это непревзойденная способность ее граждан производить. Если этой способности будет дарована свобода, у нас будет шанс избежать коллапса. Мы не рассчитываем достичь идеала за одну ночь, но мы должны хотя бы его назвать. Мы должны открыть стране секрет, который так старательно охраняют показные интеллектуалы, бормочущие что-то об открытости и правде: имя этой чудесной и продуктивной системы – капитализм.

Что касается налогов и восстановления страны, то, говоря о целях, а не о методах, я отошлю вас к лучшему экономисту из романа «Атлант расправил плечи», Рагнару Даннешильду.

Есть случаи, когда бездарная и незначительная книга становится лакмусовой бумажкой, разоблачающей интеллектуальное состояние культуры. Такова судьба книги «По ту сторону свободы и достоинства» Б. Ф. Скиннера[30].

Журнал Time от 20 сентября 1971 г. говорит, что Скиннер – самый влиятельный из ныне живущих американских психологов. «Скиннер остается наиболее влиятельной фигурой среди американских студентов колледжей уже больше десяти лет», – пишет журнал Newsweek в тот же день, что и Time. «Беррес Фредерик Скиннер – самый значимый современный психолог, впереди него только Фрейд как самый важный психолог на все времена. Так думают по крайней мере 56 % членов Американской психологической ассоциации, участвовавших в опросе. И это, по-видимому, причина назвать его книгу “По ту сторону свободы и достоинства” главным событием в психологии XX в.», – пишет журнал Science News от 7 августа 1971 г.

Никто не может оценить культурное значение подобных утверждений, пока не определит природу того, к чему они относятся.

Сама по себе книга – воплощение Борисом Карлоффом[31] монстра Франкенштейна: труп, начиненный гайками, болтами и винтами, взятыми с философских задворок (прагматизма, социального дарвинизма, позитивизма, аналитической философии), с гвоздями от Юма, кабелем от Рассела и клеем от The New York Post. Книга говорит, как и творение Карлоффа, голосом, собранным из нечленораздельных, жалобных стонов, направленных в сторону особой цели – «автономного человека».

«Автономный человек» – термин, употребляемый Скиннером для обозначения человеческого сознания во всех аспектах, которые отличают его от чувствующего уровня сознания животных, а именно: разум, мышление, ценности, понятия, мысли, суждения, воля, цель, память, независимость и самооценка. Они, утверждает он, не существуют; они – иллюзия, миф, «донаучный» предрассудок. Его термин включает все, что мы называем «внутренним миром человека», правда мистер Скиннер не позволяет себе так выражаться; когда ему нужно сделать отсылку к внутреннему миру человека, он говорит: «Под вашей кожей».

«Под своей кожей» человек очень податливый и полностью определяется окружающей средой (а также генетическим наследием, которое было определено окружающей средой его предков), говорит Скиннер. Контролируя среду, бихевиористы могут и должны контролировать внутренности человека. Если бы люди отказались от своей индивидуальности и присоединились к мистеру Скиннеру, провозглашая: «От звания человека мы счастливо избавились», то бихевиористы-технологи смогли бы создать новый вид и совершенный мир. Это тезис всей книги.

Ожидаемо, что подобное утверждение подкрепляется демонстрацией или определением методов, которыми технологи будут управлять этими неавтономными двуногими существами. Любопытно, что в книге этого нет. Не хочу льстить мистеру Скиннеру, но подумала, что, возможно, книга сама по себе должна была стать демонстрацией авторских методов.

Книга требует от своих читателей выполнения нескольких условий: а) быть расфокусированным, б) читать наскоро, в) сомневаться в себе, г) в случае, если столкнулись с невероятной глупостью, думать так: «Я не понимаю этого, но, должно быть, есть причины так утверждать».

Выполнение этих условий приведет читателя к тому, что он пропустит главные составляющие эпистемологического метода этой книги: 1) двусмысленности; 2) замены доказательств метафорами, а определений – примерами; 3) подмену тезиса и его дальнейшее опровержение; 4) упоминание определенного заявления как спорного, после чего следует две-три страницы пустой болтовни, потом еще одно упоминание этого заявления в манере, будто оно уже доказано; 5) постановка правильных вопросов (с целью показать, что автор о них знает) и с помощью уже указанной техники уход от ответа на них; 6) речевые излишки и загрузку сознания читателя чрезмерно распространенными рассуждениями о мелочах, затем вбрасывание огромного числа фактов без обсуждения, как если бы они были аксиомами; 7) авторитарный тон провозглашения догматических «истин», и чем более истина сомнительна, тем более авторитарна интонация; 8) краткий пересказ основной мысли в конце каждой главы, включающий будто бы уже доказанные утверждения, которые на самом деле отсутствуют в тексте главы.

Все это (и даже больше) выполнено отвратительно, неотесанно, неприкрыто, что оставляет книгу испещренной язвами противоречий, как кратеры на Луне. Более того, книга столь же безжизненна.

В романе «Атлант расправил плечи» я рассматривала два варианта мистицизма: мистиков духа и мистиков плоти, «те, кто верит в сознание без существования, и те, кто верит в существование без сознания. И те и другие требуют отказаться от разума, первые ради откровений, вторые ради рефлексов». Я говорила, что их цели похожи: «в материи – порабощение тела человека, в духе – разрушение его разума».

Мистер Скиннер – мистик плоти, настолько глубокий и совершенный, что кто-то может использовать его как героя романа: он похож на карикатуру.

В начале книги он требует от читателей веры. «В дальнейшем эти проблемы обсуждаются “с научной точки зрения”, но это не означает, что читателю потребуется знать детали научного анализа поведения. Простого объяснения будет вполне достаточно. …Примеры поведения, упоминаемые ниже, не предлагаются как “доказательства” нашего объяснения. Доказательства следует искать в фундаментальном анализе. Принципы, используемые для толкования примеров, обладают правдоподобием, которого не хватало бы принципам, полученным целиком из каузальных наблюдений»[32].

Это означает, что доказательство теории мистера Скиннера недоступно обычному человеку, которому остается просто верить, заменяя логику «правдоподобностью»: если его «толкования» звучат правдоподобно, значит, у него есть обоснованные («некаузальные») причины излагать их. Это предлагается в качестве научной эпистемологии.

Необходимо отметить, что авторские толкования «научного анализа поведения» отрицаются многими экспертами, посвященными в тайны этих толкований, не только психиатрами и психологами разных школ, но и его коллегами-бихевиористами.

Чтобы укрыться от критики, Скиннер обращается к любимому мистиками «козлу отпущения», языку. «Текст будет часто казаться противоречивым. Английский, как и все другие, полон донаучных понятий… но эти проблемы важны и для неспециалистов и должны быть изложены в популярной манере»[33]. Мистики духа обвиняют язык в «материалистичности»; мистер Скиннер обвиняет его в «менталистичности». Оба типа людей считают свои теории непередаваемыми с помощью языка.

Многие психологи завидуют престижу и достижениям физических наук, которые они пытаются не превзойти, а имитировать. Мистер Скиннер является таким прообразом: он страстно хочет быть признан как ученый и жалуется, что на пути такого признания стоит лишь «автономный человек» (с чем я, конечно, согласна). Скиннер презрительно указывает, что первобытные люди, не способные видеть различие между живыми существами и неодушевленными предметами, приписывали движения предметов сознанию богов или демонов и что наука не могла появиться до тех пор, пока такое понимание не исчезло. От имени науки Скиннер вызывающе переходит на другую сторону той же монеты: соглашаясь с тем, что сознание сверхъестественно, он напрочь не соглашается с существованием человеческого мышления.

Все человеческое поведение, утверждает он, это результат процесса под названием «оперантное обусловливание», и все функции, которые мы приписываем «автономному человеку», выполняются только одним фактором – «подкреплением». В свете всемогущества, приписываемого этому фактору на протяжении всей книги, пригодилось бы определение, но вот все, что у нас есть: «Когда за неким поведением следует определенное последствие, то такое поведение с большей вероятностью возникнет снова. Последствие, которое производит подобный эффект, называется подкрепляющим стимулом. Например, пища является подкрепляющим стимулом для голодного организма; любое действие организма, за которым следует получение пищи, с большей вероятностью повторится снова, когда он будет голоден. …Отрицательные подкрепляющие стимулы называются аверсивными в том смысле, что они представлены предметами, которых организмы “сторонятся”»[34].

Если вы полагаете, что подкрепление – это что-то, за чем следует удовольствие или боль, то вы ошибаетесь, так как на одной из страниц мистер Скиннер заявляет: «Не существует значимой причинной зависимости между подкрепляющим эффектом стимула и чувствами, с ним связанными. …То, что максимизируется или минимизируется, то есть то, что в конечном счете является хорошим или плохим, – это вещи, не чувства, и люди действуют для того, чтобы получить их или избавиться от них не потому, что они чувствуют их так или иначе, а потому, что эти вещи являются положительными или отрицательными подкрепляющими стимулами»[35]. Тогда как или с помощью чего эти «подкрепления» влияют на действия человека? В книге нет ответа.

Единственное социальное различие между положительными и отрицательными «подкреплениями» лежит в том факте, что последние провоцируют «контратаку» или восстание, в то время как первые – нет. Оба являются формами контроля человеческого поведения. «Например, когда-то производительный труд был результатом наказания: раб работал для того, чтобы избежать последствий безделья. Заработная плата иллюстрирует другой принцип: человеку платят тогда, когда он ведет себя определенным образом, и поэтому он продолжает вести себя так»[36].

От этого «комплекса понятий», опускания контекста и неправильно сформулированных определений, мистер Скиннер сначала переходит к утверждению, что рабовладение и выплата зарплат есть «формы контроля», а затем – к невероятной двусмысленности, лежащей в основе остальных логических ошибок книги: все человеческие отношения, каждый случай взаимодействия одного человека с другим, являются формой контроля. Вас «контролирует» продуктовый магазин через дорогу: если бы его там не было, вы бы ходили в другой. Вас контролирует человек, который вас хвалит (похвала – «положительное подкрепление»), и человек, который вас обвиняет (чувство вины – «отрицательное подкрепление»), и так далее.

Здесь Скиннер возрождает старую поговорку о том, что воля – это иллюзия, ведь никто не свободен, если есть причины для конкретных действий, и что подлинная воля состоит в потакании прихотям, беспричинным, необъяснимым, не имеющим оправдания, находящимся в вакууме и свободным от любого соприкосновения с реальностью.

Дальнейший шаг Скиннера очень прост: политическая свобода, говорит он, требует использования «отрицательных подкреплений», то есть наказаний за плохое поведение. Но если вы и так несвободны и находитесь под контролем всех и всегда, почему бы не позволить специалистам контролировать вас научными способами и разработать для вас мир, состоящий исключительно из «положительных подкреплений»?

Что это за мир? Здесь мистер Скиннер, кажется, допускает «оговорку по Фрейду»: он удивительно откровенен. «…[М]ы можем построить мир, в котором нежелательное поведение, подлежащее наказанию, встречается редко или не встречается никогда. Мы уже пытаемся строить такой мир для тех, кто не способен решить проблему наказаний самостоятельно, – для детей, умственно отсталых или душевнобольных, а если бы мы смогли сделать это для всех, то сэкономили бы много времени и труда»[37].

«…[Н]ет причин считать, – говорит он, – что наше движение в направлении создания мира “автоматической доброты” должно быть заторможено»[38]. Вообще нет никаких причин при условии, что вы хотите видеть себя ребенком, умственно отсталым или душевнобольным.

«Достоинство» – странно выбранное мистером Скиннером слово для обозначения «моральной ценности», с которым он разделывается, утверждая, что эта ценность состоит в одобрении со стороны окружающих. Сквозь мешанину примеров, включающих неразделенную любовь, героические поступки и научные (то есть интеллектуальные) достижения, Скиннер стремится убедить нас в следующем: «…неудивительно, что чем меньше мы понимаем поведение, тем больше оно нас восхищает»[39]; «[м]ы восхищаемся другими людьми в той степени, в которой не можем объяснить их поведение»[40]. Он утверждает, что только тщеславие заставляет наших героев цепляться за «достоинство» и сопротивляться «научному» анализу, поскольку, однажды объясненные, эти достижения заслуживают не больше одобрения и доверия, чем чьи-то еще.

Последнее утверждение – это основа, смысл и цель его аргумента; все остальное – набор слов и случайное прикрытие. Есть какая-то скрытая, внутренняя напряженность в стараниях Скиннера подчеркнуть, что людям не надо оказывать доверия за их добродетели и достижения. Поведение творческого гения (термин мой, не Скиннера) определяется «подкрепляющими контингенциями» так же, как поведение преступника, и ни тот ни другой не в силах этому противостоять, и никто из них не должен получать ни одобрения, ни порицания. В отличие от современных детерминистов, мистера Скиннера в первую очередь заботит не избавление от вины, а избавление от доверия.

Такой тип обеспокоенности практически очевиден. Я же нашла удивительным тот факт, что мистер Скиннер добавляет достижения в истоки моральной ценности («достоинства»). Возможно, он и я – единственные теоретики, которые, хоть и с разных моральных полюсов, полностью понимают, как много завязано на этой проблеме.

Скорее всего, ожидается, что такой старательный детерминист, как мистер Скиннер, не связался бы с вопросами морали; но упразднение им разума освобождает его от обеспокоенности противоречиями. Его книга – нормативный трактат, приписывающий действия, которые должны выполняться людьми (даже если у них нет воли), побуждения и мысли, которые те должны принять (даже если этих явлений не существует).

От каузального наблюдения, что «традиции и нравы касаются принятых в группе практик»[41], мистер Скиннер сначала обращается к заявлению, что мораль исключительно социальна, что моральные принципы навязаны через разработанные сообществом подкрепляющие контингенции, «под влиянием которых человек побуждается действовать на благо других»[42], а затем переходит к утверждению, проникшему под видом неоспоримой истины, что мораль состоит в поведении «на благо других». Далее он переходит к следующему поразительному отрывку: «Так, ценность и пригодность подкреплений, используемых другими людьми и организациями, можно поставить под сомнение: “Почему я должен искать восхищения или избегать осуждения со стороны ближних?”, “Что мое – или любое другое – государство может на самом деле мне дать?”, “Может ли церковь действительно определить, буду ли я навеки проклят или благословлен?”, “Что такого восхитительного в деньгах и нужны ли мне все те вещи, которые можно на них купить?”. Почему я должен изучать именно те предметы, которые входят в учебный план колледжа?”. Короче говоря: “Почему я должен действовать «во благо других»?”»[43].

Да, прочитайте цитату еще раз. Мне пришлось это сделать для понимания того, что имеет в виду мистер Скиннер: он подразумевает, что подобные вопросы – это нарушение блага остальных членов сообщества, поскольку эти вопросы ставят под сомнение социально навязанные принципы поведения (даже погоня за деньгами или высшим образованием есть благо не для самого человека, а для других). В широком смысле, все принципы долгосрочного действия, морального или практического, представляются благом для всех, потому что все принципы являются общественным продуктом.

Подтверждение этому постулату дается в следующем отрывке: «Когда в результате таких действий получается обойти или разрушить контроль со стороны других, остаются только личные подкрепления. Индивид начинает искать немедленного удовлетворения, возможно, в сексе или наркотиках»[44]. Так же как альтруизм – это моральный кодекс всех мистиков, и духа, и плоти, так и этот взгляд на интересы личности – их первобытное клише. Хотя мистер Скиннер и приводит часть своего эпистемологического «объяснения».

Человек, утверждает он, не знает ничего за пределами настоящего момента: у него нет способности концептуализировать, преднамеренно действовать, планировать наперед. «Поведение формируется и подкрепляется своими последствиями»[45]. А также: «В действительности на поведение не могут влиять события, которые следуют за ним, однако если “последствие” наступает незамедлительно, то оно может накладываться на поведение во времени»[46]. А эволюция, пишет он, сделает все остальное. «Предположительно, процесс оперантного обусловливания возник потому, что организмы, более чувствительные к последствиям своего поведения, могли лучше приспосабливаться к окружающей среде и выживать»[47]. Что это за «чувствительность» и каким органом или способностью она управляет? Ответа нет.

Утверждая, что первое открытие человека (сохранение огня) было полностью случайным[48], мистер Скиннер заключает, что другие люди как-то научились имитировать такие удачные опыты. «Одно из преимуществ общественных животных заключается в том, что никто не должен в одиночку изобретать все практики»[49]. О временном периоде осведомленности человека мистер Скиннер говорит: «Вероятно, никто не сеет весной лишь для того, чтобы собирать осенью урожай. Высадка семян не была бы адаптивной или “рациональной” практикой, если бы никак не была связана с урожаем, но человек сажает семена весной под действием более непосредственных контингенций, организованных по большей части социальной средой»[50]. Как это было сделано социальной средой, которая состоит из людей, не способных думать наперед? Ответа нет.

Феномен языка – это всегда проблема для мистиков плоти. Мистер Скиннер семантически обходит эту тему, называя язык «вербальным поведением». «Предположительно, вербальное поведение возникло под влиянием контингенций, включающих практическое социальное взаимодействие…»[51] Как? Нет ответа. «Вербальное поведение» – средство контроля человека, поскольку слова как-то начинают связываться с физическими «подкреплениями». Точнее, никто не может использовать слово «слова» в контексте теории мистера Скиннера: это все звуки и крючки на бумаге, обладающие ассоциативной связью с всемогущими «подкреплениями», находящиеся под кожей человека и формирующие «репертуар вербального поведения». Все это требует невероятно хорошей памяти. Однако мистер Скиннер отрицает существование памяти: он называет ее «хранилищем» и говорит: «Эволюционная и средовая история изменяет организм, но она не хранится в нем»[52]. Его позиция на природу языка так же проста, как взгляды практикующих черную магию: заклинания обладают мистическим влиянием на физические изменения в живом организме.

«Вербальное сообщество» (то есть общество), говорит мистер Скиннер, – это источник и причина человеческого самосознания и самоанализа. Как? На этот раз ответ дан: «[Вербальное сообщество] задает такие вопросы, как: “Что ты делал вчера?”, “Что ты делаешь сейчас?”, “Что ты будешь делать завтра?”, “Почему ты это сделал?”, “Действительно ли ты хочешь это делать?”, Что ты чувствуешь по этому поводу?”. Ответы помогают людям более эффективно приспосабливаться друг к другу. И именно потому, что человеку задают такие вопросы, он реагирует на самого себя и свое поведение тем особым образом, который называется самопознанием или осознанием. Без помощи вербального сообщества все поведение было бы бессознательным. Сознание – это социальный продукт»[53] (курсив добавлен). Но как такие вопросы пришли в голову человека, совершенно не способного к самоанализу? Ответа нет.

Видимо, чтобы успокоить защитников человека, мистер Скиннер предлагает следующее: «Передавая контроль над поведением от автономного человека к наблюдаемой среде, мы не оставляем организм пустым. Под кожей происходит множество процессов, и со временем физиология расскажет нам о них больше»[54]. Это значит: человек не пустышка, а просто твердый кусок мяса.

Неизбежно, как и все мистики, мистер Скиннер обращается к мистическому дуализму, эквивалентному дихотомии души и тела, превращенной в дихотомию двух тел. По версии Скиннера, конфликт происходит не между Богом и дьяволом, а между двумя регуляторами человека: социальной средой и генетическим наследием. Конфликт происходит у человека под кожей в форме противостояния двух самостей. «“Я” (самость, self) – это репертуар поведения, подходящих определенному набору контингенций»[55]. Следовательно, конфликтуют два репертуара поведения. «Контролирующее Я (совесть или Сверх-Я) также имеет социальное происхождение, но вот контролируемое Я с большей вероятностью является продуктом генетической чувствительности к подкреплению (Оно, или ветхий Адам). Контролирующее Я обычно представляет интересы других, в то время как контролируемое Я – интересы индивида»[56].

Где мы об этом слышали и на протяжении скольких «донаучных» тысячелетий?

Голос мистера Скиннера чист и звонок, когда он говорит: «Жить только “для себя” – значит быть практически никем»[57]. В качестве доказательства он берет старую поговорку: способность человека передавать знания лишает человека всякой индивидуальности (или индивидуальных достижений), поскольку ему приходится учиться у других. «Великие индивидуалисты, столь часто цитируемые ради того, чтобы подчеркнуть ценность индивидуальной свободы, обязаны своим успехом прошлому социальной среды. Невольный индивидуализм Робинзона Крузо или добровольный – Генри Торо говорят о явном долге перед обществом. Если бы Крузо попал на свой остров ребенком и если бы Торо рос беспризорником на берегах Уолденского пруда, то их жизненные истории пошли бы по-другому. Мы все должны начинать как дети, и никакая степень самоопределения, самодостаточности или самостоятельности не сделает нас индивидуалистами в каком-то ином смысле, кроме как в смысле представителей человеческого вида»[58].

Это означает, что мы все начинаем как дети и такими же и остаемся; поскольку ребенок не самодостаточен, то и взрослый тоже; в промежутке ничего не происходит. Заметьте тот же способ подмены тезиса, что использовался и в отношении воли: подмена происходит за пределами реальности. Например, чтобы стать индивидуалистом, Томас Эдисон должен был появиться где-то в джунглях посредством партеногенеза, младенцем без родителей, и самостоятельно открыть весь курс физики – от первого костра до электрической лампочки. Раз никто не проделал такой путь, то индивидуализма не существует.

От этого основания мистер Скиннер направляется на поиски «разумного равновесия», или «справедливости или честности обмена между человеком и его социальным окружением»[59]. Он заявляет: «Вопросы, с которых мы начали, очевидно нельзя разрешить простым указанием на то, что хорошо для человека лично и что хорошо для других. Существует иной вид ценностей, к рассмотрению которого мы сейчас и перейдем»[60].

И вот она, кульминация.

Мистический кодекс морали, требующий самопожертвования, не может навязываться и продвигаться без верховного правителя, который и становится сборщиком пожертвований. Традиционно существует два вида таких сборщиков – Бог и общество, которые обладают двумя основными характеристиками: недоступность человечеству в целом и раскрытие своей власти только через элиту посредников, называемых «верховными жрецами», «комиссарами», «гауляйтерами» и тому подобными. Скиннер следует тем же путем, но у него есть новый сборщик и верховный правитель – культура.

Культура, объясняет он, это «обычаи, то есть обычное поведение людей»[61]. «Культура, подобно биологическому виду, выживает благодаря адаптации к среде: в той степени, в которой она помогает своим членам получить желаемое и избегнуть нежеланного, она помогает им выжить и передать культуру своему потомству. Эти два типа эволюции переплетены друг с другом. Люди передают одновременно и культурное, и генетическое наследие – хоть и разными путями и в разные периоды своей жизни»[62]. «Культура не есть продукт “коллективного сознания” или выражение “общей воли”. ‹…› Культура развивается тогда, когда новые практики способствуют выживанию тех, кто ими пользуется»[63]. Так мы обязаны своим выживанием культуре. Следовательно, утверждает мистер Скиннер, к двум существующим ценностям – «личному благу» и «благу других» – «мы должны теперь добавить третий тип – благо культуры»[64].

Что является благом культуры? Выживание. Чье выживание? Ее собственное. Культура – самоцель. «Когда становится ясно, что культура может выжить, а может и погибнуть, некоторые ее члены могут начать действовать для того, чтобы обеспечить ей выживание»[65]. Какие члены? Как они дойдут до этой цели? Ответа нет.

Мистер Скиннер не устает повторять, что выживание культуры – это ценность, отличная от выживания ее членов и превосходящая их, каждого в отдельности или всех вместе взятых; ценность, ради которой каждый должен жить и умирать. Почему? Мистер Скиннер внезапно довольно ясен: «Ничто из вышесказанного не объяснит того, что мы можем назвать чистой заботой о выживании культуры; но мы на самом деле и не нуждаемся в подобном объяснении. ‹…› Простой факт – культура, по любой причине побуждающая своих членов работать ради ее выживания или выживания хотя бы некоторых ее практик, выживет с большей вероятностью. Выживание является единственной ценностью, в соответствии с которой в итоге оценивается культура, и любая практика, обеспечивающая выживание, представляет собой ценность по определению»[66]. Чье именно выживание? Ответа нет. Скиннер спускает на тормозах такого вида двусмысленности.

Если выживание – «единственная ценность, в соответствии с которой в итоге оценивается культура», то культура нацистов, просуществовавшая 12 лет, обладает незначительной ценностью, тогда как советская культура, которой уже 55 лет, наделена большей ценностью; более высокая ценность – у феодальной культуры Средних веков, поскольку она длилась пять столетий; и победила всех, конечно, культура Древнего Египта, просуществовавшая без изменений три тысячелетия.

«Культура», в терминах мистера Скиннера, – это не предмет, не идея, даже не люди, а репертуар практик, обычаев, «поведения», поведения лишенных плоти его реализующих существ, то есть образ действий, которому сами субъекты должны приноситься в жертву. Это тот вид мистицизма, который делает Бога или общество вполне реальными правителями. Это тот консерватизм метафизического толка, что делает политиков-консерваторов невинными детьми. Он требует, чтобы мы жили, работали и умирали не для себя и не для других, а ради сохранения и передачи еще не родившемуся поколению способов одеваться, ездить в метро, напиваться, разбираться в бейсболе, религии или экономике и так далее.

Таким образом, мистер Скиннер, как фанатичный материалист, заканчивает почитателем бестелесного начала, а как фанатичный революционер – защитником статус-кво, любого статус-кво.

Чтобы заставить жертвовать на благо культуры, жертвам обещают «отсроченные преимущества (на неопределенное время)». «Но что она [экономическая система] ответит на следующее: “Почему я должен думать о выживании некоторого особого типа экономической системы?” Единственный честный ответ на вопросы такого рода, наверное, будет таким: “Не существует веского довода в пользу того, что вас это должно заботить, но, если ваша культура не убедила вас, что это так, тем хуже для вашей культуры”»[67]. Это означает: чтобы выжить, культура должна убедить своих членов в том, что есть достойные причины беспокоиться о ее выживании, даже если таких причин нет.

Это тот социальный дарвинизм, о котором Герберт Спенсер не мог и мечтать. Наиболее близок к такому подходу был Адольф Гитлер, который «подкреплял» действия своих последователей, требуя жертв на благо немецкой Kultur.

Однако мистер Скиннер смотрит шире. Он выступает за «единую культуру для всего человечества», которую, как он признает, будет сложно объяснить жертвам. «Тем не менее мы можем указать на множество причин, по которым люди в наше время должны быть заинтересованы во благе всего человечества. Великие мировые проблемы носят глобальный характер. ‹…› Но указать на последствия недостаточно. Мы [кто?] должны организовать такие контингенции, при которых эти последствия будут действенными»[68]. «Организующим контингенции» должно стать единое тоталитарное государство, служащее выживанию единой культуры, руководящее каждой клеткой человеческого мозга и каждым моментом его жизни.

Какие «великие проблемы» решит такое государство? Что это за «отдаленные возможные последствия», от которых мы должны быть спасены ценой отказа от свободы, достоинства, разума, мышления, ценностей и самооценки? Мистер Скиннер отвечает: «Перенаселенность, истощение ресурсов, загрязнение окружающей среды и угроза ядерного холокоста – вот не столь отдаленные возможные последствия нынешнего курса»[69].

Если бы молния ударила в гору Синай в тот момент, когда на вершине появился Моисей со скрижалями в руках, утихомирив испуганную, отчаявшуюся толпу внизу, чтобы зачитать ей откровение божественной мудрости, а вместо этого прочитал бы второсортную статью из первой попавшейся газеты, то театральный, интеллектуальный и моральный эффект был бы таким же (только Моисей был менее претенциозен).

В последних главах книга мистера Скиннера совсем разваливается на части. «Вербальное поведение» автора становится настолько рассеянным, что звучит так, будто он исчерпал весь свой интерес к предмету. Запутавшийся в противоречиях, двусмысленностях и нелогичных выводах, он ходит по кругу, хватаясь за любую рационализацию, но не чтобы защитить свой тезис, а чтобы атаковать своих критиков, нанося слабые, незначительные удары и проецируя странный вид истаскавшейся, поверхностной, летаргической злобы, практически «рефлекторной». Он похож на человека, чем попало заполняющего пустые страницы, чтобы обойти все накопленные вопросы, или на человека, который не любит, когда его спрашивают.

Кто будет «проектировать» предлагаемую им единую культуру и станет правителями человечества? Автор расплывчато отвечает на этот вопрос: «Бихевиористы». Почему именно они подходят для такой работы? Они – ученые. Что такое наука? В книге нет ни одного определения, словно все термины – самоочевидные и мистически почитаемые аксиомы.

Поскольку человек, по мнению мистера Скиннера, биологически не способен представить временной промежуток в три месяца – от посадки семян до сбора урожая, то как проектировщики увидят направление и спланируют будущее глобальной культуры? Нет ответа. Что они за люди? Наиболее подходящий ответ таков: «те, кого культура побудила заботиться о ее выживании…»[70]

Нет смысла спрашивать, как и через каких исполнителей культура (то есть поведение) обладающих куриными мозгами созданий сможет все это реализовать, поскольку здесь мы имеем дело с типичным требованием мистицизма: мистер Скиннер дает жрецам возможность «слышать голоса», не голос Бога или народа, а голос культуры, принуждающий их действовать. Но культура многих «принуждает» действовать, всех по-разному, включая и тех, кто рисует зловещие пророчества на скалах по обочинам дорог. Как проектировщики культуры (и все мы) узнают, что их голос – истинный голос культуры? Ответа нет. Предположим, что они это почувствуют.

Перейдем к изюминке основной двусмысленности этой книги. Мистер Скиннер акцентирует внимание читателей на том, что человечеству нужно «больше, никак не меньше, контроля»; в одном полемическом отрывке он цитирует своих критиков, спрашивающих о том, кто этот контроль должен осуществлять, и отвечает им следующее: «Отношение между контролером и контролируемым является взаимным. Ученый, изучающий поведение голубя в лаборатории, создает контингенции и наблюдает за их эффектами. Голубь находится под явным контролем оборудования, но нам не следует упускать из вида контроль, осуществляемый голубем. Поведение голубя определило конструкцию оборудования и те экспериментальные методики, в которых оно используется. Такой обоюдный контроль в определенной степени характерен для всей науки. [Здесь я опущу одно предложение, которое является безмозглым и неправильным употреблением знаменитой фразы.] Ученый, создающий циклотрон, находится под контролем элементарных частиц, которые он изучает. Поведение, с помощью которого родитель контролирует своего ребенка, – либо наказанием, либо положительным подкреплением, – формируется и поддерживается ответными реакциями ребенка. Психотерапевт изменяет поведение своего пациента теми способами, которые были сформированы и поддерживаются успехом в изменении поведения. Государство и религия устанавливают и применяют санкции, отобранные по их эффективности в контроле над гражданином и верующим. Работодатель стимулирует своих сотрудников к усердной и старательной работе при помощи систем заработной платы, выбранных на основании их воздействия на поведение. Поведение учителя в школьном классе формируется и поддерживается теми воздействиями, которые оно оказывает на учеников. В самом прямом смысле слова: раб контролирует надсмотрщика, ребенок – родителя, пациент – терапевта, гражданин – государство, верующий – священника, работник – работодателя, а ученик – учителя»[71].

К этому я добавлю всего один пример: жертва контролирует палача, ведь если жертва громко реагирует на пытку, то именно ее палач и выберет.

Указанной цитаты достаточно, чтобы донести интеллектуальную позицию книги, логику ее аргументов и обоснованность ее тезиса.

Если судить о цели книги, то я бы не сказала, что установление диктатуры является выражением личных амбиций мистера Скиннера. Если бы это было так, он бы поступил умнее. Кажется, его цель в следующем: 1) расчистить путь к диктатуре, уничтожив ее врагов; 2) посмотреть, как много ему сойдет с рук.

Движущая сила книги – ненависть к разуму человека и его добродетелям (со всем, что они за собой влекут: смыслом, достижениями, независимостью, наслаждением, гордостью, чувством собственного достоинства); это настолько сильная и всепожирающая ненависть, что она сжирает саму себя, и то, что мы читаем, лишь серый пепел со слабыми и гадкими непристойностями (такими, как само название книги), с последними догорающими угольками. Разрушить «автономного человека», ударить по нему, столкнуть, проткнуть, заколоть, а если ничего не получится, то хотя бы плюнуть в его сторону, – в этом, видимо, и состоит цель книги, и таковы же ее долгосрочные культурные последствия, о чем автор совершенно не задумывается.

Отрывки о глобальном государстве настолько нелогичны, непоследовательны и расплывчаты, что звучат не как план, а как сон наяву, который мистер Скиннер очевидно находит «подкрепляющим». Хотя он скучен даже в своих фантазиях: заимствуя платоновскую идею о правителе-философе, мистер Скиннер представляет управляемый правителем-психологом мир в терминах, звучащих как один большой «комплекс Наполеона».

Если бы мы только отказались от «автономного человека», с тоской в голосе заявляет мистер Скиннер, мы бы смогли прийти от «сверхъестественного к природному, от недоступного к управляемому»[72] (курсив мой). В этом, как мне представляется, и есть секрет книги и реакции на нее современных интеллектуалов.

В «Отверженных», описывая развитие независимого юноши, Виктор Гюго пишет: «…И он благословляет бога за то, что тот даровал ему два сокровища, не доступные многим богачам: труд, с которым он обрел свободу, и мысль, с которой он обрел достоинство».

Сомневаюсь, что мистер Скиннер читал или смог бы прочесть романы Гюго: он бы совершенно не понял, о чем они, хотя он не просто так выбрал название для своей книги. Виктор Гюго знал о двух основах, необходимых для человеческой жизни. Беррес Скиннер знает о двух основах, которые необходимо разрушить для полного уничтожения человека.

«Внимание, обрушившееся на гарвардского психолога Берреса Скиннера и его новую книгу, крайне примечательно», – пишет в специальной графе на первой странице The New York Times Book Review в выпуске от 24 октября 1971 г. После длинного списка его интервью для прессы и телевидения сообщение продолжается: «Американская психологическая ассоциация в сентябре присудила ему ежегодную премию и назвала его “новатором в психологическом исследовании, лидером в теории, мастером в технологии, совершившим революцию в изучении человеческого поведения. Превосходный ученый, учитель и писатель”».

Не забывайте, что такая характеристика дана человеку, чья теория состоит в провозглашении человека безмозглым роботом, технологу, чья технология состоит из призывов согласиться с тоталитарным контролем, исследователю, заменяющему философское знание старыми-престарыми байками, ученому, совершающему такие логические ошибки, за которые был бы исключен и первокурсник.

Было бы неверно предполагать, что данная характеристика является показателем интеллектуального уровня всего профессионального психологического сообщества. Конечно, нет, ведь все мы знаем, как подобные характеристики (постановления или возражения) навязываются особой группой занятому, смущенному, безразличному большинству. Кто хуже – специалист, одобряющий подобные свидетельства, или специалист, их не одобряющий и все же позволяющий таким заявлениям печататься от имени своей профессии? Думаю, второй. Такие манипуляторы, как приспешники Скиннера, стремятся не убедить, а навязать. Тот факт, что мистеру Скиннеру сошло с рук название его книги (не говоря уже о ее тезисе), говорит как о пустоте в области культуры, так и об отсутствии серьезного сопротивления, – о том, что можно все.

Выражусь точнее: пока еще не все, но культурный прогноз не радует. Раздутый Скиннером пузырь продырявили многие, включая и нескольких умелых стрелков, но если автор изучит клочья, то увидит, что использовали простую шрапнель. Эта книга не заслуживает тяжелой артиллерии, а вот ее основной тезис – да.

За небольшим исключением хвалебные отзывы о важности книги были написаны журналистами и рекламщиками, но не профессиональными критиками. Большинство обзоров смешанные или негативные. В целом они передают чувство не штормовой ярости, а грусти моросящего дождя, как если бы истощенный человек был не способен оценить зло, открыто ему предложенное, но не способен не потому, что не знает причины – они так стары, что уже давно забыты, – а из-за остатков приличия, раздающихся как слабое эхо. То, что заслуживало крик возмущения, получило лишь тихий вздох.

Два лучших, то есть полностью отрицательных, обзора появились в The New Republic и The New York Review of Books. Остальные неодобрительные отзывы лишь нападали на Скиннера, но признали его позицию. Они приняли его за вершину развития разума и науки и ухватились за возможность проклясть и разум, и науку.

Обзор в The New Republic от 16 октября 1971 г. довольно жесткий и приличный. Его главная цель – скиннеровский и бихевиористский взгляд на человека, определяемый как «психология без души». Вот пример из обзора: аргумент Скиннера «обычно такой: физика раньше наделяла физические объекты человеческими свойствами (такие как нарастающее ликование при приближении к их, этих объектов, естественной среде обитания); и только тогда, когда очеловечивание природы прекратилось, начался научный прогресс. Разве научный прогресс в психологии не начнется тогда, когда мы закончим наделять человеческими характеристиками людей? Он, конечно, выражается немного иначе, но я передал суть вопроса». Вот пример оценки других аспектов: «…аргументация часто неаккуратная, ощущение темы – обывательское, язык напыщенный». А вот явный упрек за выражение «под кожей человека»: «Нечто у меня в черепе не хочет соглашаться с простым и беззаботным миром, который предлагает Скиннер, но не просто потому, что этот мир ему не нравится, а потому, что нечто думает, что это в корне неправильно для всех людей, в чьих черепах находится одинаково сложный механизм». Из всех прочитанных мной обзоров это единственный отрывок, защищающий умственные способности.

Небольшой и осторожный отрывок в выпуске Saturday Review от 9 октября 1971 г. хвалит книгу за следующее: «Прежде всего доктор Скиннер уделяет много внимания социальным проблемам. ‹…› Его острая критика наказания как в целом неэффективного способа контроля является уместной в актуальном вопросе тюремной системы». В контексте глубоких философских основ, которые ставит под сомнение мистер Скиннер, такой комментарий не может рассматриваться даже как журналистский или привязанный к настоящему моменту: он привязан к доле секунды. После такого комментария автор обзора мягко обвиняет Скиннера за его «страсть все объективизировать». Это, жалуется автор, лишает человека «загадки». Далее он примирительно заключает: «Любая мечта о разуме заканчивается кошмаром видного психолога, в данном случае, возможно, самого влиятельного из ныне живущих американских психологов. Была ли эта мечта хорошей? Была ли она рациональной? [Рационально ли использовать разум?] Все мы знаем о разочаровывающих результатах следования старому императиву контролировать и подчинять окружающую человека природу, принимая наказ духовного предшественника Скиннера, Фрэнсиса Бэкона, что “знание есть сила”. Неужели мы скоро начнем подобный эксперимент с “манипулируемым человеком”?» Это значит, что мистер Скиннер – разумный человек и великий ученый, чья теория приведет нас к тем же блистательным победам, каких достигли естественные науки, – но эту теорию мы не должны применять. Автор обзора слащаво заключает: «Таким образом, если обзоры на эту книгу в своем большинстве будут отклонены, то она действительно хорошо повлияет на социальную среду» (полагаю, на тюремную реформу). Такое сладкоречивое оскорбление несправедливо для любой книги, даже для книги мистера Скиннера.

Обзор в Psychotherapy & Social Science Review за январь 1972 г. более крупнокалиберный. Он подрывает многие утверждения мистера Скиннера, компетентно и успешно, а затем подрывает сам себя высказываниями о своей же точке зрения: «Но то, что в индивидуальном плане является борьбой между нарциссизмом и любовью к объекту, между снисхождением к себе и любовью других, в общественном плане становится борьбой между анархией и чрезмерным контролем. Сложно понять, какой должна быть мера». Автор упоминает «превратности личного и социального суперэго» и «медленно накапливающееся доказательство того, что человеку всегда придется бороться со своей двойственной и решительной природой» (которая состоит в способности думать и чувствовать). Он заключает: «Пройти последний путь, попытаться превратить чистый инстинкт в чистый разум – значит взглянуть в лицо противоречивой природе человека…» (это значит, что мистер Скиннер – защитник и представитель чистого разума). Вот еще: «Возможно, способность сталкиваться с неразрешимыми дилеммами и болезненными парадоксами, не впадая в бессилие или манию величия, – значит заслужить называться достойным». Если бихевиоризм через мистера Скиннера заявляет: «Я смогу решить все (каким-то образом)», а его соперник, фрейдизм, советует: «Сдайся неразрешимым дилеммам», то бихевиоризм выигрывает.

Обзор в журнале The Atlantic за октябрь 1971 г. – особая смесь. Автор обзора (обоснованно) критикует мистера Скиннера за его «любовь к власти над другими». Он нападает на него в очень важном вопросе: уничтожении языка и, следовательно, суждения. Но обратите внимание на следующее утверждение: «Давайте будем честны: идеализм [?] Скиннера движется не по направлению к возвышенной глупости мистицизма [?!]. Это больше похоже на общества из романа “1984” и их новояз, на атрофию сознания через увядание языка». В своем лучшем отрывке автор обзора утверждает, что «сущая правда природного детерминизма – одна из наиболее серьезных угроз человеческому выживанию. Уничтожая чувство ответственности, он дает людям право сбрасывать вину с себя на систему. Он предоставляет оправдание зверству за зверством и подчинению за подчинением. Он работает на увеличение зла в мире». Это явно так. Хотя несколькими абзацами ранее автор пишет: «Детерминизм может быть правдой, неправдой или обладать обеими характеристиками. Но чем бы он ни был, если он используется по типу Скиннера, то конец сознательной жизни объявлен». Как еще может «использоваться» детерминизм? Если человек не может себя контролировать, как он может быть за что-то ответственен? И если какая-то идея может быть «правдой, неправдой или обладать обеими характеристиками» (в то же самое время и в том же самом отношении), о какой сознательной жизни вообще может идти речь?

Тайна позиции автора обзора раскрывается в его последних строчках: «Скиннер верит, что мы выживем, если допустим сильное упрощение жизни. Под этим он имеет в виду (должен, по крайней мере) атрофию сознания. Он считает, что погруженные в себя, себе на уме, сомневающиеся в себе, мучающие себя, потакающие своим прихотям, мятежные, многословные люди не могут быть работоспособными. Он уверен, что может устроить все так, чтобы таких людей стало меньше. Неужели он не понимает, что только глупые гуси несут золотые яйца?» Это значит, что мистер Скиннер символизирует разум, порядок и эффективность, но при этом только движимые эмоциями, противоречиями, признающие собственную вину и собственную глупость люди наполняют жизнь ценностью и смыслом.

Обзор в выпуске The New Leader от 10 января 1972 г. более яростный и открытый. Там утверждается: «“Разумный человек, говорил Шоу, пытается адаптироваться к миру” (явно бихевиористский подход), “а неразумный пытается подчинить мир себе. Следовательно, мир держится на неразумном человеке”». И вот: «Бихевиоризм, слава богу, все еще наука, а не технология». И вот: «История не меньше, чем бихевиористские эксперименты, доказывает, что человек обладает врожденным эгоизмом. Манипуляция человеком недопустима не потому, что он благородное существо, а как раз потому, что он таковым не является. Власть имущие всегда использовали благородство для достижения своих целей, и нет причины полагать, что их эгоистическая озабоченность исчезнет». (Предположительно, это означает, что все будет в порядке при тоталитарном контроле и манипуляции благородных, направленных на таких же самоотверженных и бескорыстных.)

Еще есть серия небольших обзоров, которые либо повторяют уже сказанное, либо ничего не говорят, слабо возражают, аккуратно бьют мимо цели и не берут на себя никакой ответственности. Один такой обзор попал в Science News от 7 августа 1971 г. Кажется, что он написан подростком, провозглашающим выдающиеся мысли. Новая книга мистера Скиннера, пишет автор, станет одной из самых важных книг XX в. «не только потому, что является изложением бихевиористского подхода к психологии в Гарвардском университете, но и потому, что выходит за пределы психологии в философию. И потому, что философия доктора Скиннера может оскорбить многих людей». Далее эксперт говорит, что «доктор Скиннер аргументирует факты логично и рационально…».

После такого становится огромным облегчением прочесть эссе в The New York Review of Books от 30 декабря 1971 г. под названием «Дело против Берреса Скиннера». Эссе не примирительно и не сентиментально. Оно яркое и мощное. Это поистине подрывная работа. Она разрушает научные амбиции Скиннера, и именно в этом состоит защита науки.

«Его [Скиннера] домыслы лишены научного обоснования и не содержат никаких общих черт будущей науки о человеческом поведении». В отношении заявлений Скиннера: «Утверждения… должны быть оценены согласно предоставленным доказательствам. В данном случае оценить их очень просто, так как не представлено никаких доказательств. ‹…› Фактически вопрос о доказательствах вообще не стоит, поскольку все утверждения превращаются в пыль и бессвязность еще в процессе анализа».

Автор обзора использует лучшую тактику при столкновении с ложной теорией: он воспринимает ее буквально. «Если тезис Скиннера неверен, тогда нет никакого смысла в написании или чтении книги. Но и если тезис верен, то ни писать, ни читать эту книгу смысла нет, так как здесь один-единственный довод – изменить поведение, а поведение, согласно тезису, полностью контролируется процедурой подкреплений. Значит, книга сможет изменить поведение, только если она – подкрепление, то есть если чтение книги увеличит вероятность поведения, которое привело к чтению книги (учитывая соответствующее состояние депривации). На этом этапе все сводится к нечленораздельности».

В этом обзоре есть много замечательных отрывков. Но его автор – Ноам Хомский, который в философском плане является картезианским лингвистом, защищающим теорию, что мыслительные процессы человека определяются врожденными идеями, и который в политическом плане принадлежит к «новым левым».

Далее я кратко остановлюсь на двух значимых обзорах в The New York Times. Но картина культурного вырождения ясна. Не осталось защитников разума в стране, которая была создана не по исторической случайности, а по философскому замыслу. Не осталось защитников свободы в том, что называлось единственной моральной социальной системой на земле. Не осталось защитников мышления в величайшей научно-технологической цивилизации. Все, что осталось, – это схватки между мистиками духа и мистиками плоти, между людьми, ведомыми своими чувствами, и людьми, руководствующимися своими рефлексами.

Мы – пассажиры самолета, летящего на огромной скорости. Однажды мы поймем, что топливный бак нашего лайнера пуст.

Газеты не создают культуры, они – ее продукт. Они – конвейер, который переносит идеи из университетов к широкой общественности. The New York Times – одна из самых влиятельных газет в США и хороший индикатор наших культурных тенденций. Она опубликовала два обзора на книгу мистера Скиннера, которые по-разному выступают для него самыми оскорбительными из всех.

«Нет ничего, что бы противоречило глубокой важности новой книги Берреса Скиннера “По ту сторону свободы и достоинства”. Если вы планируете прочесть в этом году всего одну книгу, возможно, это именно та, которую и нужно выбрать». Это вступление к обзору в ежедневной газете The Times от 22 сентября 1971 г. – единственное положительное, что я нашла.

«Трудно понять, что пытается донести до нас доктор Скиннер», – пишет автор и предупреждает, что «на это нельзя просто закрыть глаза». Затем, без защитных уловок, он точно излагает безжалостные основы тезиса Скиннера и говорит: «Все из которых логически неопровержимы…» (курсив мой). Видимо, пытаясь сопротивляться тезису, автор утверждает, что «кто-то может обратиться к традиционной критике бихевиоризма. Но даже здесь Скиннер отнюдь не так уязвим, как казался. Он ответил своим критикам основательными контраргументами… Тем, кто говорит, что его программа тоталитарна, он отвечает, что “отношения между контролером и контролируемым являются взаимными…”». Это ссылка к уже цитированному здесь абзацу. Пожалуйста, перечитайте его, чтобы сказать, является ли это «основательным контраргументом».

«Всех известных возражений, направленных на бихевиоризм, недостаточно, чтобы победить эту книгу, – вздыхает автор обзора. – …Книга остается логически крепкой. Мне это не нравится, то есть это не подкрепляет меня так, как я привык». Сделать такую уступку – значит признаться в отсутствии оснований для своих убеждений и в знании о собственных мыслительных процессах. За признанием следует странное утверждение: «В какой-то момент единственное возражение, которое я смог изобрести, – это придуманный Достоевским “униженный человек”, который “специально сошел с ума, чтобы доказать”: не все поведение может быть предсказано или управляемо. Но такой ответ окажется не очень полезным для меня и для культуры в целом… Поэтому мы действительно можем заблудиться в лабиринте Скиннера». Что здесь удивительно, так это цитата из Достоевского: автор не мог о ней внезапно подумать, поскольку именно она обсуждалась мистером Скиннером в его книге и была отброшена.

На первый взгляд обзор создает впечатление, что написан серьезным интеллектуалом, который отчаянно боролся с необходимостью принять тоталитарное государство, но не смог найти контраргументы и нехотя сдался во власть неопровержимой логики. После прочтения книги неизбежно возникает вопрос: правда ли так все было с автором обзора? Или он просто стремился убедить нас, что тезис мистера Скиннера неопровержим?

Обзор в The New York Times Book Review от 24 октября 1971 г. совершенно другой. Он отрицательный и утверждает, что у Скиннера есть тайный мотив («скрытая повестка»), который неизвестен ему самому, но известен автору обзора. «Реальный текст новой книги Скиннера разоблачает человека, отчаянно ищущего способ сохранить старые добродетели индивидуализма XIX в. в мире, где самодостаточность больше не имеет смысла». Какие добродетели? Упорный труд, верите ли. «Сначала контроль поведения кажется ему способом заставить людей упорно трудиться в эпоху, в которой преобладает леность и праздность». Если упорный труд – основная характеристика индивидуализма, тогда нацистские и советские трудовые лагеря – примеры индивидуализма, которому не было равных не только в XIX в., но и в любом другом столетии. Но в книге мистера Скиннера не обсуждается и не защищается «упорный труд», и ничего не говорится о том, что это главное значение книги.

«Эта скрытая повестка видна там, где Скиннер говорит о контроле поведения. Все его внимание сконцентрировано на ситуациях, где человек кем-то контролируется; он использует такие фразы, как “поведение индивида” или “оперантное обусловливание субъекта”. Едва ли он обращается к разным типам контроля разных социальных групп». Даже мистер Скиннер не заслуживает такого обзора на свою книгу. Многие люди не могут ответить на метафизические вопросы, но автор обзора настроен на их счет воинственно. Он такой бешеный коллективист, что не потерпит ни малейшего интереса к индивидуальности, даже в целях ее разрушения. Он совершенно не понимает, что если бы захотел применить на практике свои убеждения, то мистер Скиннер – тот, кто готовит для него почву.

Если бы доктор сказал, что человеку нужна еда, и встретил бы возражения: «Какого человека вы имеете в виду, Смита или Джонса? Разным людям нужна разная пища. А еще вы ничего не сказали о бедных, черных, молодых и женщинах», то ни одна газета бы это не напечатала. Тем не менее такие рассуждения были напечатаны на первой странице журнала The New York Times Book Review. Если вы думаете, что я преувеличиваю, оцените следующее. Автор обзора выбирает отрывок, где мистер Скиннер пытается научить нас языку бихевиоризма с помощью описания эмоциональных состояний юноши в соответствующих терминах; например, «он чувствует дискомфорт и обеспокоенность» описывается как «его поведение часто имеет неизбежные аверсивные последствия, которые обладают эмоциональным эффектом». Комментарий автора обзора: «Профессор, идет война! Почему вы не говорите о социальных причинах его поведения? Почему вы обращаетесь с ним так, будто он живет в вакууме?»

Мистер Скиннер не только индивидуалист, заявляет автор, но и слишком рационален. «Пока Гейзенберг наблюдает за непредсказуемым поведением материи, Скиннер настаивает, что мы должны найти недвусмысленные факты о поведении человека; различие здесь между желанием исследовать мир как он есть и желанием обладать знанием. Обладание знанием, грубыми фактами, на основе которых можно действовать, – это отголосок позитивистской науки XIX в., так же как убеждения Скиннера – отголосок общества провинциального городка того же столетия».

Если «обладания знанием» достичь невозможно, то чего вы достигаете, когда «исследуете мир как он есть», и почему вы его исследуете? Что такое «мягкий» факт? На основе чего вы действуете, когда не можете действовать из знания фактов? (Этот обзор – пример такого действия.) Я одолжу фразу из эссе Ноама Хомского и скажу, что все это вопросы, «которые я с удовольствием оставлю для других».

Автор обзора ежедневной газеты The Times – типичный представитель настоящего: испуганный либерал, пытающийся убедить нас (и себя), что тоталитарное государство мистера Скиннера – это дорога будущего. Но критик из воскресной The Times – это и есть будущее, будущее теорий мистера Скиннера, их успешный результат и воплощение, который был сформирован «контингенциями подкрепления» в наших университетах, где рассматривают разум, индивидуализм и «автономность» как неопровержимо несуществующее, где не видят смысла рассуждать о них, не видят ничего за пределами текущего мгновения и считают мистера Скиннера старомодным. Если вы читали «Источник»[73], то вы поймете тип отношений: автор обзора – Гэс Уэбб для Эллсворта Тухи в роли мистера Скиннера.

The Times выбрала публикацию книги «По ту стороны свободы и достоинства» как повод пойти по ту сторону Берреса Скиннера. Другой толчок в том же направлении был сделан журналом Time. Заголовок на его обложке выпуска от 20 сентября 1971 г. гласил: «Б. Ф. Скиннер говорит: МЫ НЕ МОЖЕМ ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ СВОБОДУ». Не самое оригинальное утверждение, но оно, видимо, считается важным или значимым, чтобы оправдать фотографию мистера Скиннера на обложке и посвященную ему длинную статью. Статья, однако, льстит только своей длиной; она уклончива, пуста и играет на два лагеря в современной «безопасной» манере, то есть и восхваляя Скиннера, и оскорбляя через цитаты его врагов.

Если вам интересно, что подтолкнуло мистера Скиннера на создание подобных теорий, какое разочарование могло привести его к такой ненависти к человечеству и кем могли быть его первые жертвы, в статье из Time предлагаются красноречивые подсказки. Первая – цитата из романа мистера Скиннера «Второй Уолден» (Walden Two). Рассказчик, объясняет журнал, «мистер Фрейзер, персонаж и выдуманный основатель утопического сообщества, описываемого в романе. Он также является альтер эго самого автора…». Сама цитата: «В жизни у меня есть только одна идея, настоящая идея фикс. Говоря прямо, это желание иметь собственный путь. “Контроль!” выражает эту идею. Контроль поведения человека. В ранние годы это было бешеным, эгоистичным желанием доминировать. Я помню эту ярость, которую чувствовал, когда все шло не так, как я предсказывал. Я мог кричать на участников эксперимента: “Ведите себя хорошо, черт возьми! Ведите себя так, как должны!”»

Второй пример – отрывок, относящийся к молодости мистера Скиннера. В университетские годы он писал короткие рассказы и «отправил три из них Роберту Фросту[74], которому они очень понравились. Это укрепило Скиннера в желании стать писателем. Решение, говорит он, было «гибельным». По его собственным словам, у него не получилось стать писателем, потому что «ему было нечего сказать».

Третий отрывок рассказывает о коммуне Twin Oaks, которая была основана на ферме в штате Вирджиния и «управлялась законами социальной инженерии Скиннера». «Частная собственность запрещена, кроме книг и одежды… Никому не разрешается хвастаться личными достижениями… Под правильным поведением подразумевается кооперация, проявление привязанности, раболепие и прилежный труд; все эти качества приветствуются и “подкрепляются” группой». «Любимые виды спорта – “совместный волейбол” и купание голышом в реке Саут-Анна (напускная скромность не подкрепляется), а также пение и танцы». Что касается последствий: «Начав с капитала в 35 тысяч долларов, четыре года спустя коммуна все еще борется за выживание. Ферма приносит больше эмоциональных выгод, чем материальных; ее члены предпочитают работать в других местах и покупать продукты на рынке… Кроме экономики, в коммуне есть и серьезные психологические проблемы, и совсем немногие остаются там надолго [эмоциональные выгоды?]. Текучесть проживающих в прошлом году составила 70 %. Те, кто ушел первым, – самые способные, которые все еще ожидают признания за свои таланты. “Трудно взаимодействовать со способными людьми, – говорит Ричард Статсмен, один их психологов коммуны. – Они склонны требовать, а не спрашивать. Мы не можем подкреплять такое поведение, хотя и признаем свою потребность в их способностях…” Когда они уходят, коммуна не только теряет их умения и навыки, но и жертвует потенциальным ростом уровня жизни».

Мои комментарии на эту тему вы увидите в романе «Атлант расправил плечи».

Культурные влиятельные круги протолкнули книгу Скиннера в список бестселлеров. Самая опасная часть ее потенциального воздействия, особенно на молодых читателей, не в том, что она хорошо убеждающая или доходчивая, а в том, что она действительно плоха. Если бы она была менее иррациональной и абсурдной, то можно было бы истолковать сомнения на ее счет в пользу тех, кто запутался в сложных и обманчивых аргументах. Но если такой зловещий тезис и защита тоталитарной диктатуры передаются в нелогичных и неубедительных выражениях и при этом признаются важными, что можно подумать об интеллектуальном и моральном положении нашей культуры? Разумного читателя может парализовать – не страхом, страх не физическая угроза – отвращением, презрением, унынием и в конце концов уходом из интеллектуальной области (возможно, на что и надеялся мистер Скиннер).

Прежде чем вы сделаете вывод о «недоброжелательности вселенной», гласящий, что ложь побеждает истину, что люди предпочитают иррациональность разуму и диктатуру – свободе (следовательно, «Какой смысл?»), подумайте о следующем. Журнал Human Events в выпуске от 15 января 1972 г. сообщил, что «Национальный институт психиатрии выделил 283 тысячи долларов доктору Скиннеру…», которые, видимо, пошли на финансирование его книги. The New Republic в выпуске от 28 января 1972 г. раскрывает некоторые детали: полученный Скиннером грант «был одной из 20 премий за карьеру, выдаваемых, скорее, за исследования в области “психического здоровья”, чем как уникальная награда… Особая награда была создана в целях “интеграции и консолидации” находок Скиннера и “применения бихевиоризма к проблемам общества” [!]…».

Так формируются и становятся недостижимыми для возражений «влиятельные круги». Какой шанс есть у начинающего нонконформиста, противника бихевиоризма, против пришедшей к власти клики, поддерживаемой правительственными фондами? Это больше не свободный рынок идей. Зло, ложь, иррациональность не могут выиграть в свободной конкурентной борьбе с добродетелью, истиной и разумом. Сегодняшняя культура управляется интеллектуальными влиятельными группами, которые стали интеллектуальными монополиями, обеспеченными, как и все монополии, оружием государства и деньгами пострадавших.

(Конечно, решение состоит не в запрете исследовательских проектов, а в упразднении всех правительственных субсидий в сфере общественных наук. Но это другая тема, которую я рассмотрю в следующей главе.)

Значение книги Берреса Скиннера заключается в наглядной демонстрации результатов философского кризиса и государственной власти: когда интеллектуальный дефолт потерпевших позволяет мертвой руке правительства задушить идейную сферу, нация непременно будет оттеснена по ту сторону свободы и достоинства.

Застой – главная характеристика состояния современной культуры, и на первый взгляд это удивительно.

Атмосфера обнищавшей серости, измученной рутины, застойной монотонности ощущается во всех сферах нашей культурной деятельности – от сцены и экрана до литературы и искусств и до якобы интеллектуальных публикаций и обсуждений. Не на что смотреть и нечего слушать. Все вызывает ощущение дежавю и дежа антандю. Как давно вы читали что-нибудь потрясающее, разноплановое, свежее, неожиданное?

В интеллектуальном плане люди носят бижутерию, сделанную по образцу другой бижутерии мастерами, которые никогда не видели настоящих драгоценных камней. Оригинальность – забытый опыт. Последние причуды чахнут еще при рождении. Заменители смелости и жизненной силы, например визгливые хиппи, лишь камуфляж, который смотрится как избыточный макияж на морщинистом лице стареющей проститутки.

Симптомы сегодняшней болезни культуры следующие: подчинение при отсутствии авторитетов; неуверенность, выраженная вялым интересом к мелочам; подобострастная обеспокоенность соответствием неизвестным стандартам несуществующего лидера; пелена страха без конкретного объекта. В психологическом смысле такова культурная атмосфера общества, живущего под гнетом цензуры.

Однако в Соединенных Штатах нет цензуры.

Я всегда говорю, что основная причина культурного разложения заключается в кризисе философии, который оставляет человека без интеллектуального руководства. Эта причина фундаментальная; ее последствия не всегда непосредственные и очевидные, и ее разработка вызывает много вопросов. Посредством чего она влияет на жизни людей? Задействованы ли здесь только внутренние, психологические, процессы или примешиваются и внешние, практические, экзистенциональные меры? Почему в кризисе философии не находится мыслителей, готовых шагнуть в этот вакуум и построить новую систему мышления на новом основании? Если в философии нет единого мнения, то почему крах ложных утверждений так парализует людей, которые никогда в них не верили? Почему эти ложные убеждения задерживаются в философии, не ставятся под сомнение, подобно облаку пыли над руинами? Философия воздействует на образование, и ложная философия может искалечить умы людей еще в детстве; но она не способна искалечить всех и искалечить необратимо. Что происходит с теми, кто смог выжить? Почему их не слышно? Что, помимо физической силы, может заглушить активные умы?

Ответ на последний вопрос: ничего. Только применение физической силы защищает ложные убеждения от их оспаривания и увековечивания. Только привлечение силы в сферу интеллекта, то есть только действия государства, может заглушить голос целой нации. Но как эта культурная разруха держит Соединенные Штаты в своей власти? В нашей стране нет государственного подавления и запрета на идеи.

Как и в любой смешанной экономике, мы завязаны в громадный клубок государственного контроля; однако, возражают обычно, это влияет на наши доходы, а не на мышление. Такое разделение необоснованно: всего один контролируемый аспект человеческой жизни неизбежно и постепенно воздействует на остальные. Хотя, действительно, государство пока не делало никаких явных попыток в сторону контроля интеллектуальной жизни нашей страны. Каждый все еще свободен сказать, написать и опубликовать все, что он хочет. Однако люди молчат, пока их культура гибнет от все более укореняющейся и организованной эпидемии медиакратии. Не может быть, чтобы интеллектуальный уровень всего человечества опустился так низко. И не может быть, чтобы весь талант резко исчез как из нашей страны, так и со всей планеты.

Если подобное вас озадачивает, то требующая проверки предпосылка заключается в идее, что только государственное подавление уничтожает интеллектуальную жизнь страны. Нет, не только. Есть еще один путь: государственное поощрение.

Поощрение со стороны государства не приказывает людям верить, что ложь – это истина: оно просто делает их безразличными к вопросам истины и лжи.

Держа это вступление в голове, рассмотрим примеры методов, процессов и результатов такой политики.

В декабре 1971 г. представитель конгресса, демократ от Нью-Джерси, Корнелиус Галлагер на заседании в Белом доме объявил, что «для написания книги “По ту сторону свободы и достоинства” доктору Б. Ф. Скиннеру Национальным институтом психиатрии было выделено 283 тысячи долларов». Разобравшись в деталях, он узнал, что «это лишь верхушка айсберга».

Журнал Human Events кратко изложил его изыскания: «Когда Галлагер запрашивал информацию о гранте для Скиннера и количестве денег, выделенных государством на бихевиористские исследования, Счетная палата ответила, что такая задача практически невыполнима. Представители палаты сказали, что государственными структурами финансировались десятки тысяч исследовательских проектов в области бихевиоризма. Предварительный сбор данных выявил до 70 тысяч грантов и контрактов в Министерстве здравоохранения, образования и социального обеспечения и 10 тысяч грантов – в рамках Управления рабочей силой в Министерстве труда. Тысячи дополнительных проектов стоимостью в миллионы долларов также были профинансированы Министерством обороны, NASA и Комиссией по атомной энергетике, согласно данным Счетной палаты».

В своей речи Галлагер заявил: «Конгресс отвечает за каждый выделенный доллар на гранты и контракты, но мы так и не знаем, как эти деньги были потрачены». Далее: «…федеральная система грантов неразрывно связана с колледжами и университетами деньгами, выделенными конгрессом. Я не вношу предложений по уменьшению академической свободы в Америке, но считаю, что конгресс должен быть по крайней мере полностью осведомлен и, если потребуется, имел в своем распоряжении механизмы и экспертные оценки, чтобы противостоять антидемократическим мыслям, запущенным федеральными фондами».

Мистер Галлагер сказал, что он не умаляет право доктора Скиннера отстаивать свои идеи. «Что мне действительно хочется спросить, так это должны ли они субсидироваться федеральным правительством, учитывая, что, по моему мнению, он продвигает идеи, угрожающие будущему нашей государственной системы, принижая американские традиции индивидуализма, человеческого достоинства и самодостаточности».

Если бы мистер Галлагер был последовательным защитником тех американских традиций, которые описывает во второй половине предложения, он бы замолчал, произнеся первую. Но, похоже, он не увидел противоречия, потому что его решением проблемы было создание «Избирательного комитета частной собственности, человеческих ценностей и демократических институтов… созданного для противодействия угрозам, содержащимся в мыслях доктора Скиннера, нашей Конституции, конгрессу и избирателям».

Ничего нет более опасного для наших институтов, чем предложение основать правительственный комитет для противостояния «антидемократическим мыслям», мыслям Скиннера или чьим угодно. Либеральный журнал The New Republic быстро среагировал и выразил протест в выпуске от 28 января 1972 г. Но, не поднимая вопроса о правильности государственных грантов, он лишь прокомментировал иную сторону того же противоречия: он только возразил на мысль о правительстве, определяющем верность и допустимость идей и таким образом устанавливающем интеллектуальную ортодоксию.

При этом обе точки зрения истинны: в высшей степени неправильно для государства субсидировать врагов нашей политической системы, как и примерять на себя роль идеологического арбитра. Но ни представитель конгресса, ни журнал не захотели увидеть правильный ответ: все зло изначально содержится в государственном субсидировании идей. Оба проигнорировали тот факт, что любое вмешательство государства в сферу идей, за или против кого-то, уменьшает интеллектуальную свободу и создает официальную ортодоксию, привилегированную элиту. Сегодня она зовется «влиятельными кругами».

Довольно иронично, что The New Republic определила механизм, согласно которому образуются влиятельные круги, без понимания социальных последствий собственного аргумента. Высказывая несогласие с точкой зрения Галлагера о том, что целенаправленная политика может способствовать бихевиористской школе в психологии, журнал пишет: «Обращение конгрессмена не учитывает, что грант Скиннера был одной из 20 наград Senior Research Career Awards, выдаваемых научным лидерам во всех областях психологии, и не являлся специально учрежденным. Ни одной подобной награды не было выдано Национальным институтом психиатрии с 1964 г., но 18 из них, изначально выданных на пять лет, были продлены. Грант Скиннера был продлен в 1969 г., и его 283 тысячи долларов превратятся в 28,3 тысячи долларов в 1974 г. …Скиннер продолжает вести в Гарвардском университете один семинар в год с 1964 г. Другими словами, его университетская зарплата будет выплачиваться из федеральных фондов до 1974 г., что более выгодно для университета, чем для ученого, поскольку он мог бы распоряжаться как минимум такой же зарплатой… в других местах».

Подумайте об отчаянном финансовом положении частных университетов, затем задайтесь вопросом, что подобная «золотая жила» сделает для них. Общеизвестно, что большинство университетов зависят от правительственных исследовательских проектов как от одного из крупнейших источников дохода. Правительственные гранты неофициально наделяют каждого грантополучателя официальной властью. Именно его влияние – идеи, теории, предложения по найму сотрудников – будет тихо и незаметно доминировать в учебном заведении. Что обеспокоенный долгами директор колледжа сможет сказать носителю выгоды?

Теперь заметьте, что эти гранты были выданы старшим исследователям, что они были «plums», как их с застенчивой циничностью называет The New Republic, для «научных лидеров». Как вашингтонские бюрократы и конгрессмены узнают, какого ученого нужно поддержать, особенно в такой противоречивой сфере, как общественные науки? Самый простой способ – выбрать того, у кого хорошая репутация. Заслужена ли эта репутация или нет, верны ли его достижения или нет, появились ли они благодаря талантам или протекции, обществу или случайно – это те вопросы, которые не рассматриваются и не могут быть рассмотрены людьми, присуждающими награды. Когда не получается (или запрещено) выносить решение, исходя из личных предпочтений, главной проблемой становится не выбор, а оправдание выбора. Именно это заставит членов комиссий, бюрократов и политиков тяготеть к «громким именам». Результат – дополнительная помощь и без того влиятельным людям, то есть укрепление статус-кво.

Хуже всего, что к этому методу выбора прибегают не только трусливые и коррумпированные, но и честные чиновники. Метод навязан им существующими условиями. Чтобы продвинуть независимое и обоснованное суждение о ценности каждого номинанта или проекта в каждой научной сфере, чиновник должен быть универсальным ученым. Если он консультируется с «экспертами», то дилемма сохраняется: он должен либо быть эрудитом, который знает, с кем надо консультироваться, либо оставить решение за теми, кто был учениками профессоров, о которых и нужно вынести решение. Следовательно, присуждение наград известным «лидерам» кажется ему единственно справедливой политикой, ведь «кто-то же сделал их известными, кто-то уже точно знает, даже если я – нет».

(Если бы чиновники попытались миновать «лидеров» и дать гранты многообещающим новичкам, несправедливость и иррациональность ситуации была бы намного хуже, поэтому у большинства из них есть предчувствие, что так делать не надо. Если стипендия требует оценки существующих знаний в каждой области, то только всезнание поможет провести такую оценку, что и показали различные спонсируемые из частных источников конкурсы, направленные на поиск будущих талантов.)

Более того, сложившиеся условия запрещают честному чиновнику опираться на собственное суждение. Он должен быть «беспристрастен» и «справедлив» при принятии решения о присуждении наград в общественных науках. Чиновник, не обладающий хотя бы минимальными знаниями и убеждениями в этой области, не имеет морального права быть государственным служащим. При этом требуемая от него «справедливость» подразумевает: он должен отбрасывать в сторону, игнорировать либо уклоняться от своих убеждений (ведь они были бы «предубеждениями» или «цензурой») и продолжать раздавать большие суммы общественных денег с непредсказуемыми последствиями для будущего страны, не оценивая сущность идей грантополучателей, то есть не прибегая вообще ни к какому суждению.

Награждающие часто прикрываются заявлениями, что, выбирая признанных «лидеров», они действуют «демократично» и поощряют избранных обществом людей. Но в этой области нет демократии. Наука и разум не работают путем голосования или общего согласия. Самые известные совершенно не обязательно самые лучшие (как и наименее известные). Поскольку здесь применяются не рациональные стандарты, то метод тех, кто присуждает награды, ведет к оценке личности, а не идей, продвижения, а не заслуг, «престижа», а не истины. Результат: власть газетчиков.

Получающие выгоду от государственной помощи обычно находятся среди тех, кто громче всех протестует против «тирании денег»: наука и культура, восклицают они, должны быть освобождены от произвольной власти богатых собственников. Но есть одно «но»: богатые не могут ни купить целую нацию, ни принудить ни одного частного лица. Если богач хочет поддержать культурную деятельность, он может это сделать лишь в строго ограниченных размерах, и он несет ответственность за последствия своих действий. Если он не опирается на собственные убеждения, а просто потакает своим иррациональным прихотям, то результаты будут противоположны его изначальным целям: его проекты и протеже игнорируются и презираются в их профессиональных кругах, и никакие деньги не купят ему влияния на культуру. Подобно тщеславной публицистике, его предприятие будет пустой тратой частных денег без широкой значимости. Культура защищена от него тремя неуязвимыми компонентами: выбором, разнообразием и конкуренцией. Если он тратит свои деньги на глупые предприятия, он вредит только себе. И что важнее: он тратит собственные деньги, они не отняты силой у нежелающих отдавать их просто так.

Фундамент зла государственных грантов покоится на том факте, что людей принуждают платить за поддержку идей, диаметрально противоположных их собственным. Это серьезное посягательство на индивидуальную целостность и сознание. Недопустимо брать деньги разумных людей на поддержку Б. Ф. Скиннера, или наоборот. Конституция запрещает религиозные государственные учреждения, верно обозначая их существование как нарушение индивидуальных прав. Поскольку верования человека защищены от насильственного внедрения, тот же принцип должен защитить его обоснованные убеждения и запретить государственное вмешательство в сферу мысли.

В социальном плане самые разрушительные последствия тирании распространяются неразличимой, неофициальной группой людей: фаворитами чиновников. Согласно истории абсолютных монархий, именно королевские фавориты всегда творили самое чудовищное беззаконие. Даже монарх был ограничен необходимостью демонстрировать некое подобие справедливости, чтобы защитить свою репутацию от народного негодования. Но получатели произвольной, капризной благосклонности монарха обладали властными привилегиями без ограничений. Именно среди коварных, вероломных и лицемерных лизоблюдов королевского двора находились самые худшие проявления власти. Это истинно для любой политической системы, оставляющей для таких людей лазейки, – и для абсолютной монархии, и для диктатуры, и для смешанной экономики.

Сегодня мы наблюдаем одно из самых худших проявлений власти в интеллектуальной сфере нашей страны: власть фаворитов, неофициально привилегированных, частных групп с правительственными полномочиями, но без государственной ответственности. Это изменчивые группы, часто враждующие между собой, но объединяющиеся против «посторонних»; они всеми силами стремятся завладеть кратковременной благосклонностью, их точный статус не известен ни самим членам групп, ни их врагам, ни их покровителям среди сотен конгрессменов и тысяч бюрократов, которые напуганы этими франкенштейновскими творениями. Как и в другой игре, лишенной объективных правил, успех и власть здесь зависят от зазывал (газетчиков) и обманщиков.

Частные клики всегда были в интеллектуальной сфере, особенно в искусстве, но они служили препятствием и противовесом самим себе, и любой нонконформист мог войти в сферу и подняться без их помощи. Сегодня они объединены в понятие «влиятельные круги».

Этот термин (Establishment) начал широко использоваться в нашей стране лишь десятилетие назад. Родом он из Великобритании, где применялся по отношению к семьям высшего сословия, традиционно занимавшихся определенными сферами деятельности. Британская аристократия – политически сформированная каста, институт, запрещенный и забытый в Соединенных Штатах. Происхождение аристократии – данная королевской властью привилегия получать незаслуженный доход от принудительной работы жителей определенной местности.

Сегодня та же политика работает в США, только привилегии раздаются не навсегда, а одноразовыми выплатами на определенное время, и принудительная работа налагается не на группу рабов на определенной территории, а на всех граждан государства. Этот факт не меняет природы такой политики и ее последствий.

Заметьте характер наших интеллектуальных влиятельных кругов. Они отстают на сотню лет. Они придерживаются, как догмы, основных принципов, бывших модными на рубеже веков: мистицизма Канта, коллективизма Маркса, альтруизма уличных евангелистов. Две мировые войны, три уродливые диктатуры – Советская Россия, нацистская Германия и коммунистический Китай, а также другие варианты разрушающего социалистического эксперимента в повсеместном распространении жестокости и отчаяния не заставили современных интеллектуалов поставить под сомнение или изменить свои догмы. Они все еще думают, что это смело, идеалистично и нетрадиционно – обвинять богатых. Они все еще верят, что деньги – корень всего зла, за исключением государственных денег, которые являются решением всех проблем. Интеллектуальные влиятельные круги заморожены на уровне своих старейших членов, которые были знамениты во времена системы государственного «подкрепления». Контролируя образование, «лидеры» увековечивали свою догму и постепенно заглушали оппозицию.

Среди интеллектуалов все еще есть инакомыслящие, но это лишь капля в море, не затрагивающая основных принципов. Такое инакомыслие разрешено даже в католической церкви, пока оно не начинает ставить под сомнение догму, или в «самокритике» советских социальных институтов, пока эта критика не затрагивает основы коммунизма. Инакомыслие, не задевающее основных принципов, служит лишь их укреплением. Особенно учитывая, что кризис философии и рост власти государства вместе работают на укрепление позиций влиятельных кругов.

Власть неофициально привилегированных частных групп распространяет особый вид страха, похожий на медленный яд, вводимый в культуру. Это страх не конкретного правителя, а неизвестной силы анонимных группировок, перерастающий в хронический страх неизвестных врагов. У большинства людей нет четких позиций по фундаментальным вопросам. Сегодня люди запутаны и не уверены больше, чем когда-либо, но система требует от них героической целостности, которой они не обладают: они уничтожены посредством фундаментальных вопросов, которые они не способны различать в кажущихся нелогичными элементах реальности. Многие готовы умирать на баррикадах по веским причинам, но мало, крайне мало тех, кто способен сопротивляться серому влиянию маленьких, необъявленных, ежедневных уступок. Мало кто хочет беспокоиться, наживать врагов, рисковать положением и, возможно, средствами ради таких проблем, как сомнительные абстрактные заблуждения коллеги (которые должны бы встретить сопротивление, но этого не происходит), или туманные и неправильные требования факультета (которым тоже надо бы сопротивляться), или независимая позиция талантливого преподавателя (которого должны были бы нанять, но этого не происходит). Если человек чувствует, что должен высказаться, его тормозит обычный вопрос современных скептиков: «Да кто я такой, чтобы знать?», к которому добавляется другой парализующий ум вопрос: «Кто мне должен не нравиться?»

Большинство быстро понимает, значит ли что-то истина для их руководства. Атмосфера осторожного уважения по отношению к получателям незаслуженных грантов, выданных мистической государственной властью, быстро распространяет мнение, что правда не имеет значения, потому что его не имеет и талант, что всегда есть что-то, что превосходит и то и другое. (И вопрос грантов лишь один из множества других способов, которыми произвольная сила врывается в человеческие жизни.) От циничного заявления «кому есть дело до справедливости?» человек спускается до «кому есть дело до правды?», а затем до «кому вообще есть дело?». Поэтому многие люди поддаются неосязаемому разложению и продают свои души по частям, идя на небольшие компромиссы и уступки, пока в их головах не останется ничего, кроме страха.

В бизнесе подъем социального обеспечения заморозил статус-кво через укрепление власти больших корпораций налоговыми льготами и выведением их из конкуренции с новичками, задушенными налогами. Тот же процесс происходит и в интеллектуальной сфере. В обеих сферах результат одинаковый.

Если вы поговорите с типичным владельцем бизнеса, или университетским деканом, или редактором журнала, то увидите их особое современное качество: некий тип текучей уклончивости, который автоматически возникает в любом фундаментальном вопросе, мягкая и обтекаемая вежливость, въевшаяся осмотрительность по отношению ко всему, как если бы внутренний диктофон шептал им: «Будь осторожен, никому не возражай».

Кого такие люди боялись бы больше всего в психологическом плане и менее всего в экзистенциональном? Блестящего одиночку – новичка, молодого гения невинно упрямой целостности, единственное оружие которого – талант и истина. Они бы инстинктивно отвергали его, говоря, что он «чужой здесь» (где?), чувствуя, что он бы поставил их в неудобное положение, задав вопросы, с которыми они не хотят встречаться. Он мог бы пройти сквозь их защитные барьеры, но он связан своими добродетелями в системе, направленной против ума и целостности.

Мы никогда не узнаем, как много проницательных молодых людей чувствовали вокруг себя зло, пока не достаточно повзрослели, чтобы найти противоядие, и не сдались в беспомощном и возмущенном удивлении; или как много уступили, сведя на нет свой разум. Мы не знаем, как много молодых новаторов сегодня борются за возможность быть услышанными, хотя мы их не услышим, потому что влиятельные круги предпочитают не признавать их существования и не интересоваться их идеями.

Пока общество не сделало последнего шага в пропасть, установив цензуру, некоторые способные люди смогут преуспеть и прорваться. Но цена – усилия, борьба и стойкость – это то, что могут позволить себе лишь исключительные люди. Сегодня оригинальность, целостность и независимость стали дорогой к мукам, которые выберут лишь самые преданные своим идеям, зная, что альтернатива гораздо хуже. Общество, устанавливающее подобные условия как цену достижениям, находится в большой беде.

Следующая мысль предназначена для раздумий конгрессменам-«гуманитариям» (и их приверженцам), которые считают, что парочка общественных грантов, выданных старым профессорам, никому не повредит: именно моральный облик порядочного среднестатистического человека подпадает под власть меритократии. Гений может и будет бороться до конца. Обычный человек не может и не будет.

В романе «Атлант расправил плечи» я обсуждала «пирамиду способностей» в сфере экономики. Есть и еще один вид социальной пирамиды. Гений, который борется с «любой тиранией над человеческим разумом», ведет битву, на которую у менее способного человека не хватит сил, но от которой зависят его свобода, достоинство и целостность. Это пирамида моральной стойкости.

Многие годы я говорила, что этатизм одерживает победу вследствие интеллектуального бездействия мнимых защитников капитализма, что свобода и капитализм никогда не имели крепкого философского основания, что сегодняшние консерваторы разделяют все основные принципы либералов и таким образом прокладывали и продолжают прокладывать дорогу к этатизму. Я также говорила, что битва за свободу имеет философский характер и не может быть выиграна без битвы за философию, потому что именно философия управляет человеческой жизнью, включая политику.

Но философия – наука, имеющая дело с высшими абстракциями, и, следовательно, многие люди не знают, как обнаружить ее практическое значение или как понять смысл процесса, посредством которого она влияет на их повседневную жизнь. Однако недавно произошло событие, которое дает ясную и выразительную иллюстрацию этого процесса. Оно показывает действенное влияние философии и раскрывает суть (и противоречия) как консервативной, так и либеральной идеологий. Это событие – решение Верховного суда по недавним пяти случаям о «непристойности».

В выпуске The Ayn Rand Letter от 20 ноября 1972 г. я выражала надежду в отношении четырех людей, назначенных в кресла Верховного суда президентом Никсоном, несмотря на то, что было рано утверждать что-либо о природе их взглядов. «Но, – писала я, – если они будут соответствовать лежащей на их плечах огромной ответственности, то мы сможем простить мистеру Никсону многие из его ошибок: Верховный суд – последнее место, хранящее остатки философского влияния в нашей стране». Сегодня, когда прошло меньше года, у нас достаточно свидетельств, чтобы утверждать: не осталось никаких интеллектуальных оснований прощать что-либо мистеру Никсону.

Поскольку противоречивые предпосылки приводят к таким же противоречивым действиям, невозможно представить, чтобы Верховный суд сегодня вынес хоть какое-то либеральное решение. Например, суд внес большой вклад в справедливость и защиту индивидуальных прав, когда легализовал аборты. Я не согласна со всем обоснованием, представленным в этом решении, но в высшей степени согласна с результатом, то есть признанием права женщины распоряжаться собственным телом. Но решение суда относительно актов непристойности выражает противоположную позицию: оно отрицает права мужчин (или женщин) использовать на практике собственный разум, устанавливая законную и интеллектуальную основу для цензуры.

Прежде чем продолжить обсуждение этого решения, я хочу выразить, для ясности, свое мнение о том, что называется «жесткой» порнографией. Я считаю ее невыразимо отвратительной. Я не прочла ни одной книги и не посмотрела ни одного из современных фильмов, относящихся к этой категории, и не намереваюсь этого делать. Описаний в судебных делах и «современных» штрихов в «завуалированной» порнографии достаточно, чтобы сформировать собственное представление. Его основание противоположно общепринятому: я не считаю секс злом, я считаю его добром и одним из самых важных аспектов человеческой жизни, слишком важных, чтобы становиться экспонатом на общественной анатомической выставке. Но вопрос здесь не в чьих-то взглядах на секс. Вопрос в свободе слова и прессы, то есть в праве иметь любые взгляды и выражать их.

Не сильно вдохновляет бороться за свободу порнографических извращений и их потребителей. Но в период движения к этатизму нарушение прав человека начинается с подавления прав наименее привлекательных его пользователей. В данном случае омерзительная природа нарушителей превращает ситуацию в прекрасный тест на верность принципам.

В пяти делах о «непристойности», по которым было вынесено решение 21 июня 1973 г., судьи разделились в соотношении пять к четырем. В каждом случае мнение большинства высказывалось председателем Верховного суда Уорреном Бергером, к которому присоединились судьи Гарри Блэкман, Льюис Пауэлл, Уильям Ренквист (все четверо назначены Никсоном) и судья Байрон Уайт (назначен Кеннеди); в каждом случае несогласие было выражено судьей Уильямом Бреннаном, к которому присоединились судьи Поттер Стюарт и Тургуд Маршалл; судья Уильям Дуглас в каждом случае высказал отличное от всех остальных мнение. Двумя наиболее важными делами были дела «Миллер против штата Калифорния» и «Парижский театр для взрослых против Слэйтона».

В первом случае речь шла о человеке, осужденном за распространение по почте материалов сексуального характера, где рекламировались порнографические книги. Именно в решении по делу Миллера председатель Верховного суда Бергер предложил новые критерии оценки пристойности (или непристойности) любой книги. Вот эти критерии:

«Порядок рассуждений судьи должен быть таким: а) найдет ли среднестатистический человек, соответствующий современным общественным стандартам, в этой книге элементы похоти; б) отражает или описывает эта книга в открыто оскорбительной манере сексуальное поведение, специально определенное соответствующим законом штата; в) хватает ли этой книге, взятой в целом, серьезной литературности, художественности, политической или научной ценности».

Эти критерии основаны на предыдущих решениях Верховного суда, особенно на решении о деле «Рот против Соединенных Штатов, 1957». Девять лет спустя в деле «Мемуары против штата Массачусетс, 1966»[75] Верховный суд предоставил еще один критерий: «Книга не может быть запрещена, пока не доказано, что она совершенно лишена положительной социальной значимости». Критерий плохой, и настоящее решение подчеркнуто отрицает это утверждение и заменяет его своим, еще более ужасным: «хватает ли этой книге, взятой в целом, литературности, художественности, политической или научной ценности».

В моральном плане этот критерий, так же как и остальное из решения председателя Бергера, взятый в целом, есть прокламация коллективизма, не столько политического, сколько морального. Интеллектуальный стандарт, который здесь установлен для управления разумом личности (предписать, что человек может писать, публиковать, читать или смотреть), – это суждение среднестатистического человека, соответствующего общественным стандартам. Почему? Не дано ни одной причины, и это означает, что воля большинства как должного принимается за источник, оправдание и критерий моральных суждений.

Что такое общество? Никакого определения не дано, следовательно, это может быть штат, город, район или квартал, в котором вы живете. Что за общественные стандарты? Никакого определения не дано. На самом деле общественные стандарты (когда и если их можно наблюдать как таковые) отличны от стандартов каждого человека и являются продуктом случая, апатии, ханжества, погруженности в чужую жизнь, безразличия, страха, манипуляций местных сплетниц или мелких властителей и лишь иногда – традиционное принятие приличных ценностей, унаследованных от великих умов прошлого. Но сейчас великий ум лишается законной силы благодаря Верховному суду.

Кто такой среднестатистический человек? Определения нет. Есть некий знак, что термин в данном контексте означает человека, ни особо подверженного и чувствительного к сексу, ни полностью к нему безразличного. Но искать в сексуальном плане среднестатистического человека еще более бессмысленно и невозможно, чем искать среднего представителя любой другой характеристики, да и не об этом говорит Верховный суд. Он просто говорит «среднестатистический», что в условиях суждения означает интеллектуально среднестатистический: усредненный в умственных способностях, таланте, идеях, чувствах, вкусах. Это значит: конформист или некто несуществующий. Любое предложение, связанное с учреждением «среднестатистического» человека, обязательно срезает верхушки и дно, то есть лучших и худших. Таким образом, стандарты гения и стандарты глупца исключаются, подавляются и запрещаются, и оба типа людей должны подчинять свое мнение тому, кто посередине. Почему среднестатистическому человеку должна даваться такая привилегия? По причине, что он не обладает никакими отличительными качествами. Ничто не оправдывает такое заявление, кроме теории коллективизма, которая сама по себе не имеет оправдания.

В решении суда утверждается, просто утверждается, что указанное правило распространяется только на «жесткую» порнографию или непристойность, то есть на определенные идеи, имеющие отношение к сексу, а не к другим видам идей. Другие виды идей, продолжает утверждать суд, защищены Первой поправкой, но идеи, относящиеся к сексу, – нет. Не говоря о невозможности провести линию между этими двумя категориями (это мы обсудим позже), подобное разделение содержит противоречия и опровергается в тексте самого же решения: судьи и присяжные наделены силой определять, хватает ли книге, содержащей сексуальные элементы, «серьезной литературности, художественности, политической или научной ценности».

Это значит (и не может значить что-то другое), что государство наделено властью судить о литературности, художественности, политической и научной ценности и разрешать или запрещать определенные книги.

Предполагаемые пределы этой власти, то есть условия того, когда, кем и где она может применяться, не имеют значения, раз принцип, что у государства есть такая власть, уже учрежден. Остальное – дело деталей и времени. Сейчас Верховный суд стремится запретить только сексуальные материалы; по тому же принципу (воля общества) в будущем суд может запретить «нежелательные» научные дискуссии; затем суд сможет запретить политические дискуссии (а через год будут запрещены все дискуссии во всех сферах). Закон работает по принципу выведения логических последствий из уже существующих прецедентов.

Критерий «среднестатистического человека, соответствующего общественным стандартам» был создан при рассмотрении дела Рота. Но критерий в деле Рота о книгах, «не представляющих никакой социальной значимости», был слишком расплывчат, чтобы сразу стать опасным: ведь все что угодно может иметь хоть малейшую социальную значимость. Поэтому логично, что на основе этого прецедента Верховный суд сделал следующий шаг к цензуре. Он дал государству власть вмешиваться в четыре конкретные интеллектуальные сферы с возможностью оценивать здесь серьезность работ.

«Серьезность» – несерьезный стандарт. Кто должен определять, что является серьезным, для кого и на основе какого критерия? Поскольку никакого определения не дается, предполагается, что нужно применять критерий, уже озвученный в руководстве: что среднестатистический человек посчитал бы серьезным. Хотели бы вы наблюдать за зрелищем со среднестатистическим человеком в роли высшего авторитета, то есть цензора, в сфере литературы? Искусства? Политики? Науки? Авторитет, чей вердикт навязывается внешней силой и который определяет, что будет разрешено, а что – запрещено во всех этих сферах? Хочу заметить, что ни один порнографический фильм не был бы столь морально непристойным, как подобная перспектива.

Ни один большой талант ни в одной из перечисленных сфер не согласится работать по интеллектуальным стандартам и по приказам авторитета, даже если авторитетный орган собран из лучших умов мира (которые бы точно не захотели туда входить), не говоря уже о комиссии, состоящих из «среднестатистических людей». И чем больше талант, тем меньше желание.

Если говорить о тех, кто бы захотел, то обратите внимание на моральную иронию в том, что такие люди действительно существуют, и их много, и они сильно презираются: это бездари, охотники за легкими деньгами, которые во имя золотых червонцев пытаются потакать, как они думают, общественным вкусам и стандартам. Очевидно, что интеллектуальная проституция – это зло, если обусловлено «эгоистическими» мотивами, но и благородство, если принимается как бескорыстное служение ради «нравственной чистоты» общества.

В другой пятерке дел о «непристойности» (U.S. v. 12 200-Ft. Reels of Super 8mm. Film) и в совершенно другом контексте председатель Верховного суда Бергер лично описывает опасность, создаваемую логическими последствиями прецедента: «Искушающая убедительность единичных шагов в цепи эволюционного развития правовой нормы часто не видна до появления третьего, четвертого или пятого “логического” дополнения. Каждый сделанный шаг кажется разумным по отношению к предшествующим, хотя совокупность или конечный результат этой цепи никогда не стали бы серьезно рассматриваться на первом этапе. Подобная вызревающая предрасположенность молит о “проведении линии”, известной в судействе как законодательный процесс: “досюда и не дальше”».

Я бы возразила: поскольку правовая норма – это принцип, развитие его логических последствий не может прекратиться, только если его аннулировать. Но допустим, что это возможно; ни одна линия не была проведена в решении по делу Миллера: общественные стандарты среднестатистических людей открыто декларируются в качестве суверенной власти над сексуальными вопросами и над излагающими эти вопросы книгами.

В том же решении по делу Миллера председатель Бергер признает отсутствие этой линии. «Ничто в Первой поправке Конституции не требует от судьи обращать внимание на гипотетические и неопределяемые “национальные стандарты” при попытках выяснить, являются ли на самом деле конкретные материалы непристойными». Он цитирует председателя Уоррена[76], говорящего в ранее рассмотренном деле: «Я считаю, что нет никакого доказуемого “национального стандарта”. За все время Верховный суд не произнес ничего подобного, и было бы неразумно ожидать от местных судов появления такого стандарта».

Каким образом местные суды определят местный стандарт? На самом деле единственный доказуемый стандарт того, что понимать под непристойностью, был бы стандартом объективным, доказанным философски и верным для всех людей. Такой стандарт не может быть определен или навязан в законодательных терминах: это бы потребовало создания целой философской системы, но даже это бы никому не давало право навязывать подобный стандарт остальным. Когда Верховный суд все же говорит о «доказуемом национальном стандарте», он не имеет в виду объективный стандарт; он заменяет объективное коллективным и стремится объявить стандартом то, чего придерживаются среднестатистические люди конкретной нации. Поскольку даже примерно определить его попросту невозможно, Верховный суд делает вывод, что то, что невозможно (и неправильно) на национальном уровне, допустимо на местном, и сваливает эту задачу на законодательные собрания штатов, наделяя их властью насильно вводить произвольные (и недоказуемые) местные стандарты.

Председатель Бергер не очень убедительно аргументирует решение по делу Миллера: «Это не реалистично и не конституционно – толковать Первую поправку как требование, чтобы жители штата Мэн или Миссисипи соглашались с публичным изображением поведения, принятого в Лас-Вегасе или Нью-Йорке». Я толкую Первую поправку не как требование, чтобы никто и нигде не соглашался с изображением того, что он не хочет читать и смотреть, а как запрет на ограничения прав и свобод тех, кто хочет подобное читать и смотреть.

Вводя еще один аргумент против национального стандарта того, что считать непристойным, решение суда утверждает: «Вкусы и взгляды жителей разных штатов различаются, и это многообразие не должно быть задушено абсолютизмом навязанной однородности». А как насчет абсолютизма навязанной однородности внутри штата? Как насчет нонконформистов в этом штате? А что насчет коммуникации между жителями разных штатов? Что насчет свободы на национальном рынке идей? Ответов нет.

Следующий аргумент, данный под сноской, недостоин серьезного рассмотрения: «Лишь тот факт, что присяжные могут прийти к разным решениям по одним и тем же материалам, не значит, что конституционные права нарушаются. Как это было в деле “Рот против США”. …“Распространена ситуация, когда в криминальных делах присяжные приходят к разным решениям. Это одно из последствий, которое мы принимаем при системе судов присяжных…”». При рассмотрении криминального дела долг присяжных состоит лишь в определении, совершил ли обвиняемый преступление, ясно определенное соответствующим законодательным актом. С введением новой нормы о «непристойности» от присяжных ожидается, что они определят не только виновность или невиновность обвиняемого, но и в чем заключается его преступление.

Поэтому заявление Верховного суда при Никсоне о распространении цензуры через ее выборочное распределение по всей стране настолько же иллюзорно, насколько и заявление самого президента Никсона о возвращении власти штатам через распределение прибыли. Пока общественность едет на скрипящем поезде местной цензуры с опозданиями, авариями и хаосом на каждой станции, поезд-экспресс на полной скорости движется к этатизму по свободному пути.

Четверо судей, которые вынесли противоположное решение по делу Миллера, считаются консерваторами; пятый, судья Уайт, – промежуточный вариант. С другой стороны, судья Дуглас – самый либеральный, или самый левонаправленный, из судей. Но при этом его несогласие по делу Миллера – вопль протеста и возмущения. Он не согласен с утверждением, что Первая поправка допускает какие-то исключения в случае «непристойности». «Я не думаю, что это допустимо, и буду настаивать на своих взглядах по этому вопросу». Он говорит: «Непристойность, которой мы даже с точностью не можем дать определение, – это сборная солянка. Отправлять людей в тюрьму за нарушение стандартов, сути которых они не могут понять, интерпретировать и применять, – это ужаснейшая несправедливость, которая может быть совершена в государстве, верном справедливому суду и надлежащей правовой процедуре».

А как насчет антимонопольных законов, которые являются такой же ужаснейшей вещью? Судья Дуглас не упоминает их, хотя антимонопольные законы – это трусость, пожинать плоды которой приходится обеим сторонам.

Однако о цензуре судья Дуглас выражается довольно ясно: «Положение о том, что Первая поправка разрешает наказывать за идеи, “оскорбительные” для конкретного судьи или присяжного заседателя, поразительна. Ничего похожего никогда не было. Наделять цензора властью, как мы делаем это сегодня, – значит создавать брешь в традициях свободного общества. Первая поправка не возникла как механизм для успокоения людей. Ее главной функцией было сохранять возможность прений как для “оскорбителей”, так и для “степенных” людей. На протяжении всей человеческой истории индивиды подавлялись, а власть государства превозносилась. Применение стандарта “непристойности” наделяет государство властью, уничтожающей основы Первой поправки. Из намеков в заключении Верховного суда следует, что материалы перед нами могут быть просто чушью. Но ей же может быть и то, что сказано в политических кампаниях, ежедневной прессе, на телевидении или по радио. По причине существования Первой поправки, и только по этой причине, выступающие и издатели не подвергались угрозам и никому не подчинялись из-за того, что их мысли и идеи могут быть для кого-то “оскорбительными”».

К этому заявлению я могу добавить только: «Аминь».

Заметьте, что такие проблемы, как противостояние личности и государства, не упоминаются в решении Верховного суда, за которое проголосовало большинство судей. Именно Дуглас, фанатичный либерал, защищает индивидуальные права. И именно консерваторы говорят так, будто индивидуальности не существует, как если бы единицей социального интереса являлся коллектив, «общество».

Глубокая приверженность моральному коллективизму не возникает в вакууме и не может не иметь причины: оно требует эпистемологического основания. Решение Верховного суда по делу «Парижский театр для взрослых против Слейтона» выявляет это основание.

Дело включает два кинотеатра в городе Атланта, штат Джорджия, которые запускали в прокат якобы непристойные фильмы, предназначенные только для взрослых. Местный суд постановил, что это не противоречит Конституции, но Верховный суд штата Джорджия изменил решение на том основании, что «жесткая» порнография не защищается Первой поправкой. Следовательно, Верховному суду США предстояло решить, конституционно ли запрещать свободу взрослых. Большинство судей ответили: «Да».

Эпистемологически это решение – провозглашение необъективности: оно поддерживает и открыто защищает самое злостное из социальных явлений – необъективный закон.

Решение, вынесенное председателем Бергером, гласит: «Мы думаем, что в прекращении коммерческой непристойности присутствует законный государственный интерес… Это включает в себя обеспокоенность общества уровнем жизни и общей социальной обстановкой, характером торговли в больших городских центрах и, возможно, общественной безопасностью» (курсив мой). Попробуйте найти хотя бы один вопрос или действие, которое бы находилось за пределами такого «законного» государственного интереса.

Цитируя книгу профессора Бикеля, председатель Бергер продолжает: «Человек может читать непристойную книгу у себя в комнате… Но если он требует права приобретать в магазине подобные книги и картины… тогда дать ему такое право будет означать повлиять на мир вокруг остальных и покуситься на чужую собственность… то, что широко читается, смотрится или слушается, посягает на всех нас, хотим мы этого или нет». Какая человеческая деятельность могла бы быть исключена из такого заявления? И с чем здесь не согласится защитник диктатуры?

Мистер Бергер допускает, что «нет никаких научных данных, неопровержимо демонстрирующих, что просмотр непристойных материалов отрицательно влияет на мужчин, женщин или общество в целом». Но он отрицает это как аргумент против запрета таких материалов. Затем следует лавина утверждений и цитат из ранних решений судов, где провозглашается (в контексте не только порнографии), что научные данные и неопровержимые доказательства не требуются в качестве основы для принятия закона, что государство имеет право вводить новые акты исходя из того, что существует и может существовать.

«Научные данные» (в правильном и буквальном смысле этих слов) – это знание о реальности, полученное с помощью мыслительного процесса; «неопровержимые доказательства» значит, что содержание какого-либо утверждения оказалось фактом реальности. Разум и реальность были исключены как ограничители государственной власти. Право издавать законы на основе любого допущения, любой гипотезы, догадки, чувства или прихоти, на любом основании или ни на каком вовсе – вот чем наделяется государство.

«Мы не требуем от законодательных собраний “с научной точки зрения точных критериев законодательных актов”, – утверждается в решении. – Хотя нет неопровержимых доказательств связи между асоциальным поведением и непристойными материалами, законодательное собрание штата Джорджия способно достаточно разумно определить, что такая связь существует или может существовать. Вынося решение по делу Рота, Верховный суд косвенно признал, что законодательное собрание штата могло действовать исходя из такого заключения, чтобы защитить “социальный интерес в порядке и морали”».

Если утверждение о том, что что-то могло бы стать угрозой «социальному интересу», достаточно для обоснования запрета, тогда можно оправдать нацистов и коммунистов в их практике уничтожения любого, кто, по их мнению, мог стать угрозой «социальному интересу» нацистского или советского «общества».

Такое утверждение характерно для разных теорий государства, но не для теории отцов-основателей Америки. Как ни странно, кажется, что председатель Верховного суда об этом знает, потому что дальше он обращается к прецеденту времен до образования США. «С самого начала цивилизованных обществ законодатели и судьи действовали на основании различных недоказуемых допущений, которые лежат в основе большей части правовой системы государственного регулирования торговых и экономических отношений».

Это действительно так – посмотрите на результаты. Взгляните на историю всех государств в мире, существовавших до Соединенных Штатов. Наше государство было первым, которое построено на письменном документе, Конституции, и строго ею ограничено, и именно она запрещает государству нарушать индивидуальные права и действовать не по закону. История зверств, совершенных остальными государствами, действовавших на основании недоказуемых допущений, показывает ценность и обоснованность первоначальной политической теории, на которой и было создано наше государство. И вот Верховный суд приводит в пример все эти кровавые тысячелетия тирании как прецедент, которому нам нужно следовать.

Следующее предложение в решении мистера Бергера дает не только ключ к причине, но и с грубой откровенностью демонстрирует роль прецедента в истории закона. Следующее предложение вызывает бурю, последствия которой падут на всех как возмездие за каждую увертку, компромисс, несправедливость и нарушение прав, совершенных в последние десятилетия.

Вот оно: «То же самое [действие на основе недоказуемых допущений] применимо к федеральному закону о ценных бумагах, антимонопольным законам и уйме других норм».

Из приличия я бы сказала: «Ничего себе, мистер Бергер!» На самом деле мне хочется воскликнуть: «Какого черта?»

«На основе этих допущений, – продолжает мистер Бергер, – и конгресс, и законодательные собрания строго ограничили права объединений, приняв антимонопольные законы, и строго урегулировали публичное выражение эмитентов и дилеров ценных бумаг, долевых “купонов” и “торговых марок”, разъяснив им, что они могут и не могут печатать и говорить… Вполне понятно, что те, кто придерживается абсолютистского взгляда на Первую поправку, с трудом объясняют, почему права объединений, свободы слова и прессы должны быть ограничены на рынке товаров и денег, но не на рынке порнографии».

Исходя из коллективистской предпосылки, ответа, конечно, нет. Сегодня единственный способ этот ответ найти – поставить под сомнение саму предпосылку, опровергнуть ее и начать аннулировать все те катастрофически губительные нарушения индивидуальных прав и Конституции. Но это не то, что решил сделать Верховный суд. Забывая собственное предупреждение о «зреющей наклонности» (gestative propensity) судебного и законодательного процессов, председатель Бергер принимает прецедент как неоспоримую истину и толкает страну прямо к пропасти этатизма.

«Точно так же, – говорится в решении, – когда законодательные собрания и руководители действуют в целях защиты окружающей среды от загрязнения и сохранения наших лесных ресурсов, рек и заповедников, они вынуждены учитывать такие факторы, как влияние нового шоссе на заповедник, возле и внутри охраняемой зоны, или на территорию дикой природы… Таким образом, акты о федеральной помощи в строительстве дорог от 1968 г. …и акт Министерства транспорта от 1966 г. …описываются судьей Блэком как “серьезное решение высшего законодательного совета нации о том, что красота и польза наших парков не сможет быть заменена общественными трассами без слушаний, рассмотрения фактов и применения мер под надзором членов правительства…”. Нельзя рассматривать директиву конгресса, в которой используются недоказуемые допущения об общественном благе, включая неопределяемые эстетические допущения, как противоречащую Конституции».

Разве? Если нет, то неопределяемые эстетические допущения государственных чиновников могут завоевать сферу литературы и искусства, как приглашает это сделать председатель Бергер.

Уродливая рука альтруизма влезает в решение в сметающем понятие свободной воли параграфе. «Мы только что заметили, например, что ни Первая поправка, ни “свободная воля” не спасают государство от ограничивающих законов, которые регулируют то, что могут писать или публиковать продавцы ценных бумаг о своих товарах… Такие законы должны защищать слабых, неосведомленных, ничего не подозревающих и доверчивых от применения их собственной воли». Вот для какой цели мы, сильные, осведомленные, подозревающие и недоверчивые, должны быть защищены от своей воли и лишены права ею пользоваться. Таково отношение альтруизма к правам и свободе.

Вот еще одно последствие: «Некоторые говорят государству, что ждут капиталистического подхода в решении для рынка непристойно-порнографической продукции. Парадоксально, что говорят это те, у кого в иных случаях не было бы и слова в защиту капитализма, особенно в решении городских, торговых и экологических проблем».

В решении есть и другие последствия, и их гораздо больше, чем я могу процитировать. Но и этих достаточно, чтобы вы увидели природу, стиль и дух этого документа.

В своем несогласии судья Бреннан, к которому присоединились судьи Стюарт и Маршалл, предлагает хорошие аргументы в поддержку вывода, что цензура в отношении взрослых людей противоречит Конституции. Однако судья Бреннан мечется, колеблется в своих попытках сделать следующий шаг и в конце концов идет на компромисс, чтобы установить «крепкое равновесие между гарантией свободы самовыражения и законными интересами государства».

Мистер Бреннан допускает, что указанный непристойный материал не защищается Первой поправкой, но выражает обеспокоенность неспособностью суда провести четкую линию между высказываниями, на которые распространяется охрана права на свободу слова, и заявлениями, не подлежащими такой охране. Он приводит примеры хаотичных, противоречивых решений Верховного суда в делах о «непристойности», но сходит с пути, говоря: «Независимо от того, существуют ли категория “непристойность” и заявления, не подлежащие охране права на свободу слова, я заключаю, что у этого класса высказываний нет достаточно ясного определения, чтобы на такой зыбкой основе отразить нападение. Соответственно, эта оценка зиждется на “доктрине неопределенности”».

Судья Бреннан четко говорит об опасности неясных законов и цитирует председателя Верховного суда Уоррена, подчеркивавшего, что «конституционное требование определенности нарушается уголовным законодательством, неспособным донести до человека среднего ума факт, что его поступок этим актом запрещен». Но Бреннан не упоминает антимонопольные законы, которые как раз на это не способны. Он утверждает: «Складывающаяся в этом случае неясность полностью недопустима не только потому, что она делает продажу книг опасной профессией, но и потому, что она допускает случайность и неустойчивость в законах». Он сожалеет о том, что суждения о непристойности сейчас принимаются отдельно для каждого случая. Он видит, что Верховный суд пытается «отразить законодательные попытки “передать местным судам, а в конечном счете Верховному суду, сложнейшую задачу выносить решения для каждого случая как в сфере уголовного, так и конституционного права”». Но он не упоминает сущий ад антимонопольных законов, зловещий монумент такому принципу принятия решений.

И все же в решении судьи Бреннана обнаруживается больше уважения к принципам и больше понимания того, что они за собой влекут, чем в решении большинства. Он говорит, что на основе решения большинства «трудно увидеть, как можно предвосхитить введенную на государственном уровне регламентацию нашего мышления. Если США, в целях сохранения или создания определенного морального фона, может предписывать, что гражданин не может читать или смотреть, тогда очевидно, что в тех же целях государство может заявить, что его граждане должны читать определенные книги и смотреть определенные фильмы».

Лучшее возражение снова сделано судьей Дугласом, который заканчивает свое решение словами: «Но наше общество, в отличие от большинства в мире, предполагает, что свобода и независимость образуют систему взглядов, которая превращает человека, а не государство, в хранителя своих вкусов, убеждений и идей. Такова философия Первой поправки; и именно это кредо отделяет нас от большинства других наций на земле».

Я согласна со всем, кроме того, что это не «кредо», а доказуемая, рациональная система убеждений.

В жизни нации закон играет ту же роль, что и мыслительный процесс в принятии решений в жизни человека. Индивид принимает решения, применяя свои исходные предпосылки к конкретному выбору, предпосылки, которые он может изменить, но редко это делает. Такие предпосылки в национальных законах устанавливаются доминирующей политической философией и вводятся в использование судами, чья задача – определить, как широкий принцип применяется к конкретному случаю; в этой задаче эквивалентом исходных предпосылок является прецедент, который может быть поставлен под сомнение, но это редко происходит.

Как плохо сформулированный закон может далеко зайти в роли прецедента, ужасающе демонстрирует решение большинства судей Верховного суда по другому делу из пятерки, «США против Орито». Участник дела – человек, обвиненный за транспортировку непристойных материалов через известного торгового перевозчика между штатами.

Дополнение, наделяющее конгресс властью регулировать торговлю между штатами, – одна из крупнейших ошибок в Конституции. Это дополнение больше, чем какое-либо другое, было трещиной в основании документа, клином этатизма, который позволял постепенно вводить государственный режим всеобщего благосостояния. Но я предполагаю, что авторы Конституции не могли себе представить, во что это выльется. Если при внесении дополнения в Конституцию одной из целей было способствовать торговле и предотвратить установление торговых барьеров между штатами, то на практике эта поправка привела к совершенно противоположному. Сейчас вас ожидают пятьдесят разных границ в пределах одной страны и множество таможенников, выискивающих в вашем багаже книги и журналы, разрешенные в одном штате и запрещенные в другом.

Верховный судья Бергер в своем решении, цитируя раннее решение, заявляет: «Мотив и цель регулирования торговли между штатами являются вопросами законотворчества, на который Конституция не накладывает никаких ограничений и над которым у судов нет контроля». Такое толкование означает, что законодательный процесс обладает абсолютной властью за рамками ограничений любого принципа, вне досягаемости какого-либо равновесия. Это возмутительный пример опускания контекста: Конституция в целом есть основной ограничитель государственной власти как в законотворчестве, так и в других сферах.

«Достаточно еще раз подтвердить, – говорит мистер Бергер, – хорошо устоявшийся принцип, что конгресс может навязывать соответствующие условия и требования тем, кто пользуется торговыми каналами между штатами, для недопущения того, чтобы эти каналы стали путями распространения зла, будь оно физической, моральной или экономической природы». И как если бы утверждению не хватило ясности, приводится сноска: «Конгресс, несомненно, может регулировать торговлю между штатами вплоть до запрета и наказания за ее использование как посредника для пропаганды аморальности, бесчестия или распространения любого вреда людям в других штатах». Аморальность, зло и вред – по какому стандарту?

Единственные права, которые оставляют за вами эти решения судов, – читать и смотреть то, что вы хотите, в своей комнате, но не за ее пределами, а также право думать, о чем вы пожелаете, только в чертогах своего разума. Но это право, которое не может запретить даже тоталитарная диктатура (вы вольны думать в Советской России, но не вольны действовать исходя из своих мыслей). И снова судья Дуглас – единственный голос отчаянного протеста: «Все наше конституционное наследие восстает при мысли о том, чтобы отдать государству власть контролировать наш разум».

Различие между консервативными и либеральными точками зрения во мнениях Верховного суда проявляется гораздо сильнее, чем в менее значительных публикациях или в сугубо политических дебатах. По своей задумке, Верховный суд должен стать и становится голосом философии.

Необходимость взаимодействовать с принципами делает членов Верховного суда архетипами идей двух политических лагерей, представителями которых они и являются. Они не выбирались как архетипы: в неопределенном, бесструктурном, противоречивом хаосе политических взглядов, расплывчато названных «консервативными» и «либеральными», невозможно выбрать сущностную характеристику или типичного представителя. И все же при чтении решений Верховного суда исходные предпосылки раскрываются с необычайно ясной точностью и, с учетом небольших различий и расхождений их последователей, воспринимаются как философские основания одного из политических лагерей. Практически это то же самое, как если бы мы воспринимали не философию антагонистов, а их ощущение жизни.

Предметом рассмотрения упомянутых пяти дел не была непристойность как таковая (она была периферийной и несущественной темой), а гораздо более глубокий вопрос: сексуальная составляющая человеческой жизни. Секс не является ни особым, ни сугубо физическим атрибутом человека: он предусматривает сложную интеграцию всех его основополагающих ценностей. Неудивительно, что на дела, связанные с сексом (даже в его самых уродливых проявлениях), будут влиять все философские науки. Мы видим влияние этики, эпистемологии, политики, эстетики (именно последняя и является жертвой сегодняшнего обсуждения). А как насчет основообразующей философской науки, метафизики? Именно она раскрывает – и объясняет – все внутренние противоречия политических лагерей. Их взгляды на человеческую природу и являются метафизическим вопросом.

Оба лагеря придерживаются одной и той же предпосылки – дихотомии души и тела, хотя выбирают разные стороны этого смертоносного заблуждения.

Консерваторы хотят свободы действия в материальном мире; они склонны к противостоянию государственному контролю над производством, торговлей, коммерцией, физическими товарами и материальным богатством. Но они ратуют за государственный контроль над духом человека, то есть его сознанием; они отстаивают право государства налагать цензуру, определять моральные ценности, создавать и продвигать государственное определение моральности, управлять интеллектом. Либералы хотят свободы действия в духовной сфере; они противостоят цензуре, государственному контролю идей, искусств, прессы, образования (заметьте их обеспокоенность «академической свободой»). Но они признают контроль государства над материальным производством, коммерцией, трудоустройством, зарплатами, прибылью, всей материальной собственностью, и они отстаивают все это вплоть до полной конфискации.

Консерваторы видят человека как тело, свободно передвигающееся по земле, строящее куличики из песка или фабрики, с компьютером внутри черепа, контролируемого из Вашингтона. Либералы же видят человека как душу, которая вольна достигать самых отдаленных уголков Вселенной, но которая закована в цепи с головы до пят, когда она переходит улицу, чтобы купить хлеба.

При этом консерваторы преимущественно религиозны и говорят о превосходстве души над телом, представляя из себя тех, кого я называю «мистиками духа». И именно либералы в большинстве своем материалисты, которые смотрят на человека как на кусок мяса и представляют из себя тех, кого я называю «мистиками плоти».

Это всего лишь парадокс, а не противоречие: каждый лагерь хочет контролировать сферу, которую он считает метафизически важной; каждый награждает свободой только ту деятельность, которую он презирает. Заметьте, что консерваторы оскорбляют и унижают богатых и тех, кто материально преуспел, относя их к морально низким людям, и что либералы рассматривают идеи как циничное мошенничество. «Контроль» для обоих лагерей означает власть управлять посредством физической силы. Ни один из них не придерживается свободы как ценности. Консерваторы хотят повелевать сознанием человека, либералы – его телом.

На таком основании ни один лагерь не замечает, что сила – убийца и в области духа, и в области тела. Консерваторы, замороженные своими мистическими догмами, парализованы, напуганы и обессилены в сфере идей. Либералы, ожидая незаработанного дохода, парализованы, напуганы и часто бессильно или враждебно настроены по отношению к сфере материального производства (обратите внимание на экологический крестовый поход).

Почему оба лагеря цепляются за слепую веру в мощь физической силы? Я приведу цитату из романа «Атлант расправил плечи»: «Заметили вы, какую способность человека эта доктрина [дихотомия “душа – тело”] преднамеренно упускает из виду? Это человеческий разум, который нужно отрицать, чтобы разделить человека надвое». И консерваторы, и либералы объединяются в своей ненависти к человеческому мышлению, то есть к разуму. Консерваторы отрицают разум в пользу веры; либералы – в пользу эмоций. Консерваторы либо полностью безразличны к интеллектуальным вопросам, либо активно им противостоят. Либералы здесь умнее: они используют интеллектуальное оружие, чтобы уничтожить интеллект (они называют это «переоценкой»). Когда люди отвергают разум, у них не остается других методов взаимодействовать друг с другом, кроме грубой физической силы.

Цитата из романа: «…Люди, которых вы именуете материалистами и спиритуалистами, – лишь две половинки разделенного человечества, вечно ищущие совершенства. Но они ищут его, переходя от уничтожения плоти к уничтожению души, и наоборот… ища любого укрытия от реальности, любой формы бегства от разума». Поскольку эти лагеря – две стороны одной монеты, монеты поддельной, сейчас они все больше и больше сближаются. Заметьте основательное сходство их философских взглядов: в метафизике – дихотомия «душа – тело»; в эпистемологии – иррационализм; в этике – альтруизм; в политике – этатизм.

Консерваторы заявляли, что они верны традициям, пока либералы хвастались своей «прогрессивностью». Но заметьте, что именно председатель Верховного суда Бергер, консерватор, предлагает на обсуждение крайний коллективизм и формулирует принципы, дающие государству власть куда больше, чем вопрос порнографии, и что именно судья Дуглас, либерал, взывает к «традициям свободного общества» и обращается к «нашему конституционному наследию».

Если бы кто-то в 1890 г. сказал, что антимонопольные законы для бизнесменов приведут к цензуре для интеллектуалов, никто бы в это не поверил. Сегодня вы можете это наблюдать. Когда председатель Верховного суда Бергер говорит либералам, что они не способны объяснить, почему права «должны быть ограничены на рынке товаров и денег, но не на рынке порнографии», я склонна думать, что так им и надо, однако жертвами здесь являемся все мы.

Если нормы цензуры не будут отменены, следующий шаг не трудно предугадать: рынок порнографии будет заменен рынком идей. Это послужит прецедентом для либералов, позволяя им определять, какие идеи они хотят запретить во имя «социального интереса». Никто здесь не выиграет, кроме государства.

Я не знаю, как консервативные члены Верховного суда могут смотреть на вашингтонский мемориал Томаса Джефферсона, где в мраморе высечены его слова: «Я объявляю… вечную вражду любой форме тирании над человеческим разумом».

Позвольте добавить без капли высокомерия: «И я».

Доктрина справедливости – это неприятное временное решение режима смешанной экономики и слабая замена свободе слова. Однако она послужила хоть и незначительным, но тормозом коллективистского курса: она предотвратила полный захват влиятельными кругами радио- и телеканалов. Именно по этой причине доктрина справедливости должна быть введена в сферу образования как временная мера при угрожающем, чрезвычайном положении в стране.

Доктрина справедливости – типичный результат социалистической сентиментальной мечты о соединении государственной собственности с интеллектуальной свободой. Применительно к радио и телевидению эта доктрина требует равных возможностей для всех мнений по спорным вопросам на основании того, что «народ владеет эфиром» и что все фракции «народа» должны иметь равный доступ к общей собственности.

Беда с доктриной справедливости в том, что она не может справедливо применяться. Как и любой идеологический продукт смешанной экономики, она – расплывчатая, не имеющая четкого определения приблизительность и, следовательно, инструмент в противостоянии групп влияния. Кто определяет, какой именно вопрос является спорным? Кто выбирает представителей разных сторон в конкретной полемике? Если есть много конфликтующих точек зрения, то кому дать право голоса, а кого заставить молчать? Кто входит в «народ», а кто – нет?

Очевидно, что индивидуальные взгляды полностью запрещены и что «справедливость» распространяется только на группы. Принцип работы телевизионных сетей в Нью-Йорке гласит, что они признают свою обязанность предоставлять равное эфирное время «значимым оппозиционным точкам зрения». Кто определяет «значимость» точки зрения? Это качественный или количественный стандарт? Очевидно, последний, как видно из практики: ответ телевизионной редакции всегда дается представителем от определенной группы, вовлеченной в предмет дискуссии.

Доктрина справедливости (и миф об общественной собственности) основана на любимой иллюзии слащавых социалистов, то есть тех, кто хочет совместить силу и свободу, и кого стоит отличать от кровавых социалистов, то есть коммунистов и фашистов. Эта иллюзия – убеждение, что народы («массы») в большинстве безымянны, что инакомыслящие группы встречаются редко и их легко устранить, что монолитная воля большинства превалирует и что любая несправедливость совершается только по отношению к упрямым индивидуалистам, которые, в теориях социалистов, все равно не считаются. (Смотрите дискуссию о том, почему телевидение и радио должны быть частными, в эссе «Кому принадлежат радиоволны?» в книге «Капитализм: Незнакомый идеал»[77].)

На практике доктрина справедливости приводит к рискованной норме «центристского» подхода – неуверенности, компромисса и страха (с «центром», медленно смещающимся влево), то есть контролю со стороны влиятельных кругов, ограниченного только остатками традиции свободы: пустыми словами в адрес «непредвзятости», страхом быть пойманными на слишком очевидной «несправедливости» и практикой показухи, представленной теми редкими случаями, когда эфирное время отдается представителям крайних и по-настоящему значимых точек зрения. Такая политика по своей природе временна. Тем не менее «показуха» – последний шанс защитников свободы, по крайней мере в существующих условиях.

Нет эквивалента доктрины справедливости в сфере, гораздо более важной для нации, чем радио- и телевещание, сфере, определяющей интеллектуальные тенденции страны, то есть доминирующие идеи в головах людей, в культуре, во влиятельных кругах, в прессе и, конечно, в эфире, – в сфере образования.

Пока высшее образование представлялось в своем большинстве частными колледжами и университетами, проблем несправедливости не существовало. Частное образовательное учреждение имеет право поддерживать любые идеи, которые оно сочтет нужными, и исключать противоположные; но у него нет власти навязывать свою позицию оставшейся части страны. Оппоненты имеют право открывать собственные школы и преподавать свои идеи или широкий спектр точек зрения. Конкуренция на свободном рынке идей сделает за них все остальное, определив успешность или провал каждой школы, что исторически и было курсом развития больших частных университетов. Но рост государственной власти, государственных университетов и налогообложения привели частные университеты к нарастающему контролю государства и зависимости от него (на эту тему смотрите статью «Налоговые льготы для образования» (Tax Credit for Education) в выпуске The Ayn Rand Letter от 13 марта 1972 г.). Действующий закон о предоставлении федеральной помощи высшему образованию сделает эту зависимость практически полной, устанавливая таким образом государственную монополию на образование.

Критически важный вопрос, нависающий над будущим нашей страны, таков: что будут преподавать университеты без нашего согласия и за наш счет? Какие идеи будут пропагандироваться или исключаться (этот вопрос применим ко всем государственным и полугосударственным образовательным учреждениям. Под «полугосударственными» я имею в виду бывшие частные учреждения, которые начинают поддерживаться общественными фондами и контролироваться государством).

Государство не имеет права назначать себя арбитром идей, а государственные учреждения не имеют права преподавать лишь одну точку зрения, исключая остальные. У них нет права служить убеждениям одной группы граждан, игнорируя остальных. У них нет права навязывать неравенство гражданам, которые несут равный груз поддержки этих учреждений.

Как и в случае с государственными грантами в науке, крайне неверно принуждать человека платить за обучение идеям, диаметрально противоположным его собственным, – это серьезное нарушение его прав. Нарушение становится чудовищным, когда его идеи исключаются из публичного преподавания: это означает, что он вынужден платить за пропаганду того, что он считает ложью и злом, и за запрет того, что он считает правильным и истинным. Если есть более отвратительный вид несправедливости, то я прошу любого жителя Вашингтона его назвать.

Именно такая форма несправедливости совершается современной политикой в подавляющем большинстве наших государственных и полугосударственных университетов.

Широко распространено мнение, что телевидение и пресса предвзяты и все больше отклоняются влево. Однако они – образцы непредвзятости и справедливости по сравнению с ужасающей нетерпимостью, предрассудками, искажениями и диким мракобесием, захватившим большинство организаций высшего образования, в вопросах более глубоких, чем политические. За редким исключением каждый из факультетов и учебных дисциплин управляется собственной кликой, которая вмешивается и практически исключает преподавание теории или точки зрения, противоречащей ее собственной. Если частная школа это разрешает, она имеет на это право; государственная или полугосударственная – нет.

Противоречивость – клеймо нашей эпохи; нет ни одной темы, особенно в гуманитарных науках, которая не рассматривалась бы с разных точек зрения разными школами мысли (это не означает, что все они верны, это означает, что они просто есть). При этом большинство факультетов, особенно в ведущих университетах, предлагают лишь одну точку зрения (замаскированную незначительными вариациями) и сохраняют свою монополию простыми увертками: игнорируя все, что не вписывается в их воззрения, притворяясь, что других позиций не существует, и сужая несогласия до разбора мелочей без внимания к основам.

Сегодня большинство философских факультетов контролируются таким направлением, как аналитическая философия (неудачного продукта скрещивания философии и грамматики, союза, чей отпрыск менее жизнеспособен, чем мул), с остатками своих предшественников – прагматизма и логического позитивизма, которые все еще остаются модными. Факультеты, которые считают себя более широко мыслящими, включают оппозиционную теорию – другую сторону кантовской монеты, экзистенциализм (одна сторона утверждает, что философия – это грамматика, а другая – что философия есть чувства).

На психологических факультетах есть немного фрейдистов, но доминирует здесь бихевиоризм, чей лидер – Б. Ф. Скиннер (здесь основное противоречие между утверждением, что человек движим врожденными идеями, и утверждением, что у него вообще нет идей).

Экономические факультеты захвачены марксизмом, который при разбавлении приобретает форму кейнсианства.

Чем контролируются политологические факультеты и школы делового администрирования, легче всего показать на примере: недавно в знаменитом университете из Лиги плюща[78] декан Школы бизнеса предложил переименовать факультет в «Школу менеджмента», объяснив это тем, что коммерческая деятельность сейчас не особо популярна среди студентов и большинство из них хотят работать в некоммерческих организациях, например в правительстве или благотворительных фондах.

Позиции социологических факультетов ограничены тем, что никто так и не смог дать определения понятию «социология».

Филологические факультеты управляются журналом The New York Times Book Review.

Я не в курсе о состоянии факультетов естественных наук, но мы видим их показатель – «научные» работы экологов.

Результатом нынешней образовательной политики является тот факт, что большинство выпускников колледжей практически безграмотны, в буквальном и широком смысле этого слова. Они необязательно принимают взгляды своих учителей, но они не знают, что существуют и вообще существовали другие точки зрения. Есть бакалавры философии, не прошедшие ни одного курса по философии Аристотеля (кроме как части общих вопросов). Есть бакалавры экономики, у которых нет понятия о том, что такое капитализм и каким он был, теоретически и исторически, и у которых нет ни малейшей идеи о том, как работает свободный рынок. Есть филологи, которые никогда не слышали о Викторе Гюго (но полностью освоили слова из четырех букв[79]).

Пока в университетах существовала возможность выбора доминирующих позиций и пока оставались те, кто помнил о свободном взгляде на образование, у нонконформистов хотя бы был шанс. Но с распространением «неполяризованного» единства и федеральной «поддержки», с распространением серой, тяжеловесной, глухой, слепой и немой, застойной догмы этот шанс исчезает. Преподавателю с независимым разумом становится невыносимо сложно найти и сохранить работу в стенах университета, а независимому мышлению студента – сложно сохранить независимость.

Это закономерный результат посткантовской философии этатизма и того порочного круга, которому она дала начало: философия деградирует к иррационализму, и это стимулирует рост государственной власти, которая в свою очередь стимулирует дальнейшую дезинтеграцию философии.

Это парадокс нашей эпохи скептицизма с его такими банальными истинами, как «человек не может быть ни в чем уверен», «реальность непознаваема», «не существует твердых истин или твердого знания – все меняется [кроме дула пистолета]», с его давящим университетские факультеты догматизмом, который заставил бы средневекового догматика корчиться от зависти. Это парадокс, но не противоречие, поскольку это неизбежное следствие и цель скептицизма, который разоружает своих оппонентов заявлением «Как ты можешь быть уверен?» и таким образом позволяет своим лидерам произвольно, по собственной прихоти, провозглашать абсолютные истины.

Именно в такой интеллектуальной атмосфере и среди таких циничных, фанатичных, движимых завистью, испорченных группировок федеральное правительство продвигает свою поддержку через общественные фонды, вежливо повторяя одно и то же утешение: получающие такую помощь университеты смогут сохранить свободу преподавать то, что они хотят, и государственная помощь не влечет за собой никаких обязательств.

Есть одно обязательство, которое все оппоненты интеллектуального статус-кво имеют право ожидать и требовать: доктрины справедливости.

Если общественность якобы владеет университетами, как она якобы владеет эфирным временем, тогда по все тем же причинам никакой идеологии нельзя позволять удерживать монополию на любом факультете любого государственного или полугосударственного учебного заведения. Во всех этих организациях должна быть возможность представлять любую значимую точку зрения. (Под «идеологией» в данном контексте я имею в виду систему идей, выросшую на какой-либо теоретической основе или системе взглядов).

Те же размышления, что привели к доктрине справедливости в теле- и радиовещании, применимы и к образовательным организациям, однако здесь они более важны, более срочны, ведь задействовано гораздо больше, чем эфемерные электронные звуки и картинки, потому что на кону разум молодежи и будущее человеческого знания.

Сработает ли такая доктрина в отношении образования? Она сработает так же хорошо и так же плохо, как сработала на телевидении и радиовещании. Она сработает не как двигатель свободы, а как тормоз для тотальной уравниловки. Она не достигнет настоящей справедливости, непредвзятости или объективности. Но она сработает как временное препятствие для интеллектуальных монополий, замедлитель захвата власти влиятельными кругами, как брешь в умственной апатии статус-кво и как лазейка для гениального инакомыслящего, который знает, как сделать так, чтобы с ним считались.

Помните, что инакомыслящие в сегодняшнем академическом мире – это не защитники мистицизма, альтруизма и коллективизма, которые являются доминирующими группировками, представителями укоренившегося статус-кво. Инакомыслящие – защитники разума и индивидуализма, то есть капитализма. (Если где-то есть университеты, запрещающие преподавать открыто ложные теории, например коммунизм, то защитники таких теорий будут защищены доктриной справедливости до того момента, пока университет получает помощь из государственных фондов, потому что есть налогоплательщики-коммунисты; защита будет давать право преподавать такие теории, но не право на такие криминальные действия, как университетские митинги и иные формы физического насилия.)

Поскольку доктрину справедливости трудно определить объективно, ее применение в конкретных случаях сильно зависит от субъективных интерпретаций, которые часто произвольны и в лучшем случае приблизительны. Но подобной приблизительности нет в университетах Советской России, как ее не было в университетах нацистской Германии. Ее цель – сохранить, оставить живым в умах людей принцип интеллектуальной свободы до того момента, пока его не смогут снова ввести в действие в свободных, то есть частных, университетах.

Главная функция доктрины справедливости состоит в смене носителя страха – с жертвы на укоренившуюся группировку и переносе моральной правоты от этой группировки к ее жертвам. Инакомыслящему не придется быть в положении мученика, сталкиваясь с властью богатых влиятельных кругов с загадочными ниточками тайных преимуществ, ведущими к всемогущему авторитету государства. У инакомыслящего будет защита – признание его права. С другой стороны, «головорезы» из влиятельных кругов будут осторожны и будут знать, что есть границы (по крайней мере теоретически) безответственной власти, полученной за пользование государственными фондами без обязательств.

Битва за доктрину справедливости требует интеллектуальной ясности, объективности и умелого, то есть контекстуального, суждения, потому что элементы, которые нужно принять к сведению, крайне сложны. Например, концепт «равное время» не вполне применим: час в аудитории с достойным преподавателем может устранить вред, нанесенный семестром в аудиториях с некомпетентными. И невозможно загрузить студентов сведениями по каждой точке зрения в каждой сфере.

Нет действенного способа определить, какие профессорские воззрения противостоят друг другу, особенно во мраке сегодняшнего эклектизма. Политика пустословия о беспристрастности и показуха практикуются во многих школах; а в некоторых колледжах эклектизм настолько силен, что нельзя выделить ни одной определенной позиции. Именно случаи крайностей, идеологической монолитности на факультетах и монополистического однообразия в преподавании, особенно в ведущих университетах (которые задают направление всем остальным), требуют протеста компетентного общественного мнения, выраженного несогласием со стороны сотрудников и главных жертв – студентов.

Интеллектуальное разнообразие и идеологические противоположности могут быть определены только с точки зрения их основ, но отрицание существования и обоснованности этих основ – суть современной философии (она называет такие основы «упрощением»). Как результат мы видим, что защитники минимального гарантируемого дохода считаются поборниками капитализма, защитники теории врожденных идей – борцами за разум, племенная согласованность хиппи воспринимается как выражение индивидуализма, и так далее. А большинство студентов колледжей теряют или так никогда и не приобретают способность мыслить базовыми понятиями.

Но как и в случаях с кампаниями на выборах, где от этих основ уклоняются живее, чем в современных университетах, каждый человек косвенно знает, на чьей он стороне, хоть и не провозглашает это открыто. Последовательность поклонников политиков и профессоров, чурающихся основ собственных взглядов, удивляет, если учесть, что эти политики и профессора открыто заявляют о неспособности человека выявлять какие бы то ни было основы (что является ключом к пониманию мотивов защитников «неупрощенного», то есть ограниченного рамками, подхода).

Способность открыто определять основы любого изучаемого предмета – это первое требование к студенту, который хочет вступить в борьбу за доктрину справедливости. Только тогда, когда он поймет, что ему предлагается лишь один взгляд на конкретный фундаментальный вопрос, и узнает, что существует и другой «значимый» взгляд, он сможет выразить протест на основании своего права знать и делать осознанный выбор.

«Значимость» в данном контексте должна измеряться одним из двух стандартов: степенью исторического влияния, достигнутого конкретной теорией, или, если теория современная, ценностью ее новых ответов на фундаментальные вопросы. В теле- и радиовещании, конечно, невозможно представить каждую точку зрения. Но если великие исторические школы мысли были бы представлены, то доктрина справедливости достигла бы своей цели (или выполнила бы свою «антимонопольную» службу, если позволите): разрушения той односторонней идеологической обработки, которая стала клеймом школ, находящихся под государственным контролем.

Во всех сферах, куда вмешивается государство (за пределами своих надлежащих функций), два мотива – один порочный, другой добродетельный – производят один и тот же результат. В отношении образования порочный мотив – это стремление к власти, которая движет преподавателем или бюрократом к тому, чтобы внушать студентам лишь одну точку зрения (такую, которая разоружает их умственно, сковывает их способность к критическому рассуждению и приводит их в состояние пассивного согласия с заученной догмой). Добродетельным мотивом здесь является стремление к целостности преподавателя: целостный человек имеет твердые убеждения о своей истине; он учит согласно своим принципам и не продвигает и не поддерживает теории, которые он считает ложными (хотя у него есть возможность объективно их представлять при необходимости). Такой преподаватель будет бесспорной ценностью в частном университете; но в государственном учреждении монополистическая позиция сделает из него такого же тирана, как и тот, кто просто жаждет власти. (Решение этого вопроса отнюдь не в том, что предлагают оппоненты твердых убеждений: превратить честного учителя в гибкого прагматика, время от времени меняющего свои убеждения, или в скептическую свинью, которая съест что угодно.) Последствия любой попытки управлять интеллектуальной деятельностью или поддерживать ее с помощью грубой силы является злом вне зависимости от мотивов (это не означает, что несогласие – обязательный элемент интеллектуальной свободы; возможность не согласиться так же важна).

Кто же введет доктрину справедливости в образовании? Точно не исполнительная власть государства, которая раздает средства из фондов и больше всего склонна к единообразию, то есть к согласованности. Доктрина должна вводиться и удерживаться независимыми личностями и негосударственными группами. Это еще одна возможность для тех, кто хочет активно действовать на пути противостояния этатизму. Вопрос о доктрине справедливости в образовании мог бы стать целью специально созданного движения, объединяющего людей добровольно, которые бы воззвали (во имя интеллектуальной справедливости) к остаткам либерализма XIX в. в головах академиков-либералов, как противовес движению последователей Герберта Маркузе, открыто предлагавших выгнать всех инакомыслящих из университетов (будет ли эта цель достигнута за счет общественных фондов и государственной поддержки?).

Если движение за справедливость привлечет талантливых молодых юристов, то оно найдет поддержку в судах, которые продолжают отстаивать индивидуальные права. Законный прецедент для доктрины справедливости может быть найден в сфере теле- и радиовещания. Практическое осуществление, то есть вызов влиятельным кругам через конкретные дела, открыто волевым усилиям, целеустремленности и способности убеждать индивидуалистов.

Надо помнить, что доктрина справедливости – это не веревка, набрасываемая на свободу университетов, а веревка, ограничивающая государственную власть раздавать общественные деньги. Эта власть уже продемонстрировала свою способность к невероятному злу и наглому неконституционному контролю над университетами. Под угрозой изъятия государственного финансирования и контрактов Министерство здравоохранения, образования и социального обеспечения навязывает университетам расовые и сексуальные квоты, требуя, чтобы неуточненное число преподавателей было представлено этническими меньшинствами и женщинами. Добавляя масла в огонь, Министерство настаивает, что это не требование квот и не требование поставить расовые предрассудки выше таланта, а требование доказать, что университет (например, Колумбийский) приложил усилия, чтобы «найти» преподавателей равных способностей среди указанных групп. Возьмите и докажите это. Возьмите и докажите, что вы «искали». Попробуйте измерить и доказать талант разных претендентов, когда нет точного и объективного стандарта. Результатом такого подхода будет тот факт, что почти любая женщина или член меньшинства получает преимущество перед всеми остальными. Последствие – растущая тревога за свое будущее среди молодых преподавателей-мужчин, не принадлежащих ни к одному этническому меньшинству: сейчас они жертвы самой непристойной и порочной дискриминации – непристойной потому, что она совершается во имя борьбы с дискриминацией.

Если о правах разных физиологических меньшинств так громко кричат, то как насчет прав интеллектуальных меньшинств?

Я говорила, что доктрина справедливости – это продукт смешанной экономики. Вся ее неустойчивая структура перехода от свободы к тоталитарному этатизму зиждется на силе групп влияния. Но боевые действия этих групп – это игра, в которой могут участвовать две и более идеологические стороны. Недостаток этатистов кроется в том, что до последней минуты (и даже дальше) они вынуждены играть под прикрытием лозунгов об индивидуальных правах и свободах. Защитники свободы могут их победить в их же игре, поймав на слове и сыграв честно. Сейчас самое время. Сейчас влиятельные круги не популярны ни политически, ни интеллектуально, ни в стране, ни на местах. Движение серьезно настроенных студентов и их лучших преподавателей, защищающих права интеллектуальных меньшинств и требующих доктрину справедливости в сфере образования, имеет отличный шанс разрастись и преуспеть. Участие в таком движении – дело более сложное и напряженное (но и плодотворное), чем бормотание лозунгов и танцы на университетских газонах.

Если студенческие меньшинства преуспели в требованиях предоставить им курсы по таким предметам, как дзен-буддизм, партизанские войны, язык суахили и астрология, тогда студенты интеллектуального меньшинства смогут преуспеть в своих требованиях ввести, например, курсы по воззрениям Аристотеля в философии, Людвига фон Мизеса в экономике, Марии Монтессори в образовании, Виктора Гюго в литературе. По меньшей мере такие курсы спасут разум студентов; в перспективе они спасут целую культуру.

Нет, доктрина справедливости не смогла бы провести реформу ни на кафедрах университетов, ни в их руководстве. Она бы быстро превратилась в лицемерие, компромиссы, мошенничество, наем слабых теоретиков для преподавания непопулярных учений, формализм и показуху.

Но подумайте о том, что может сделать для наглухо закрытой, затхлой, темной комнаты одно чистое окно.

Этот вопрос часто задают люди, обеспокоенные сегодняшним положением дел в мире и желающие хоть что-то исправить. Чаще всего он задается в варианте, который выявляет причину их беспомощности: «Что я могу сделать?»

Я работала над этим эссе, когда получила письмо от читателя, который осветил проблему (и ошибку) более ясно: «Как одному человеку продвинуть вашу философию так, чтобы оказать глубокое влияние на каждый аспект жизни американцев и создать ту идеальную страну, которую вы описываете?»

Если вопрос ставится таким образом, то ответ – никак. Никто не сможет изменить страну в одиночку. Поэтому первый вопрос, на который нужно ответить: почему люди подходят к проблеме именно так?

Предположим, что вы доктор в условиях бушующей эпидемии. Вы не будете спрашивать: «Как одному доктору принять миллионы пациентов и вернуть целой стране крепкое здоровье?» Вы бы знали, что вне зависимости от того, работаете вы один или участвуете в медицинской кампании, вы примете ровно столько пациентов, сколько сможете, даже исходя из максимума своих возможностей, и что превысить этот показатель не получится.

Это остатки мистической философии, точнее дихотомии «душа – тело», которые заставляют людей подходить к интеллектуальным вопросам так, как они бы никогда не стали рассматривать физические проблемы. Эти люди не будут искать способа остановить эпидемию за одну ночь или в одиночку построить небоскреб. И они не будут воздерживаться от ремонта в собственном разваливающемся доме только потому, что они не в состоянии перестроить весь город. Но в сфере человеческого сознания, в сфере идей, они склонны считать знание нерелевантным и ожидают мгновенных чудес – или парализуют себя представлением невыполнимой цели.

(Читатель, чье письмо я процитировала, многое делал правильно и чувствовал необходимость в большем масштабе приложения своих сил. Многие просто задают вопрос, ничего не делая.)

Если вы всерьез заинтересованы в борьбе за лучший мир, начните с определения природы проблемы. Эта битва преимущественно интеллектуальная (философская), а не политическая. Политика – последнее, практическое воплощение основополагающих (метафизических, эпистемологических и этических) идей, доминирующих в национальной культуре. Вы не можете бороться и менять последствия, не борясь и меняя их причины; как не можете воплощать что-то в жизнь, не зная, что именно вы хотите воплотить.

В интеллектуальной битве вам не нужно переманивать на свою сторону каждого. История вершится меньшинством, и даже больше: история вершится интеллектуальными движениями, созданными меньшинством. Кто входит в эти меньшинства? Любой, кто способен и желает активно вовлечься в интеллектуальные вопросы. Здесь важно не количество, а качество (качество и последовательность защищаемых идей).

Интеллектуальное движение не начинается с организованных действий. Кого организовывать? Философская битва – это битва за умы людей, а не стремление нанять слепых последователей. Идеи продвигаются только теми людьми, кто их понимает. Организованное движение должно предваряться образовательной кампанией, которая требует подготовленных (самоподготовленных) учителей: философ предлагает вам знания, но только ваш собственный разум может их впитать. Такая подготовка – первое требование к доктору во время идеологической эпидемии и залог попытки «изменить мир».

«Оказать глубокое влияние на каждый аспект жизни американцев» не получится в одиночку, разово, или «в розницу», так сказать; армии завоевателей не хватит, чтобы это сделать. Но фактор, лежащий в основе и определяющий каждый аспект человеческой жизни, – это философия: научите человека правильной философии, и его разум сделает все остальное. Философия – это оптовик в человеческих делах.

Человек не может существовать без философии, то есть без осмысленного образа жизни. Большинство людей отнюдь не интеллектуальные новаторы, но они восприимчивы к идеям, способны критически их оценивать и выбирать верное направление из предложенных. Существует множество людей, безразличных к идеям и всему, что находится за пределами здесь и сейчас; такие люди на подсознательном уровне согласны со всем, что предлагает им современная культура, и слепо следуют любому стечению обстоятельств. Они просто социальный балласт и, согласно их собственному выбору, не имеют никакого значения в судьбе мира.

Сегодня большинство людей хорошо осведомлены о нашем культурно-идеологическом вакууме; они испытывают тревогу, запутаны и жаждут ответов. Способны ли вы их просветить?

Можете ли вы ответить на их вопросы? Можете ли вы предложить им последовательное решение? Знаете ли вы, как исправить их ошибки? Защищены ли вы сами от лавин постоянных попыток разрушить ваш разум и можете ли вы предоставить другим необходимую защиту? Политическая битва просто драка с мушкетами; философская битва – это ядерная война.

Если вы хотите повлиять на интеллектуальную тенденцию страны, то первым шагом будет приведение в порядок собственных идей и соединение их в логичную систему при помощи лучших ваших знаний и способностей. Это не означает повторения и заучивания лозунгов и принципов, объективистских или каких-то еще: знание обязательно включает в себя способность применять абстрактные принципы к конкретным проблемам, видеть принципы в конкретных вопросах, демонстрировать их и отстаивать последовательность действий. Все это не требует всезнания или всемогущества; именно подсознательное ожидание автоматического всезнания от самого себя и других сразило многих потенциальных крестоносцев (а также служит отговоркой, чтобы ничего не делать). Требуется честность, интеллектуальная честность, которая состоит в понимании уже вам известного, в постоянном расширении своего знания и в отказе уклоняться от противоречий или исправления неудач. Это означает развитие активного ума как вашей постоянной характеристики.

Когда ваши убеждения находятся в осознанном, упорядоченном состоянии, вы можете передавать их другим. Это не означает, что вы должны произносить философские речи, когда это не нужно и не к месту. Философия нужна, чтобы поддержать вас и дать вам опору, когда у вас есть конкретное дело или вы обсуждаете конкретные проблемы.

Если вы предпочитаете информацию в сжатом виде (при условии, что вы держите в голове весь контекст), тогда я отвечу на ваш вопрос о том, что можно сделать: «ГОВОРИТЕ» (при условии, что вы знаете, о чем говорите).

Несколько дополнений: не ждите аудиторию в масштабах нации. Говорите в доступном вам масштабе, большом или малом, – со своими друзьями, коллегами, разными профессиональными организациями или на любом законном общественном форуме. Вы не знаете, когда ваши слова окажутся в нужном месте и в нужное время. Вы не увидите немедленных результатов, но именно для такой деятельности и существует общественное мнение.

Не упускайте шанса выразить свои взгляды на важные вопросы. Пишите письма редакторам газет и журналов, радио- и телеведущим, и даже больше – пишите своему конгрессмену (который зависит от своих избирателей). Если ваши письма краткие и разумные (а не бессвязно эмоциональные), они окажут больше влияния, чем вы ожидали.

Возможности говорить окружают вас. Советую провести эксперимент: в течение недели сделайте идеологическую «инвентаризацию», то есть замечайте, как часто люди произносят неверные политические, социальные и моральные утверждения, как если бы те были самоочевидными истинами, с вашего молчаливого согласия. Затем заведите привычку возражать таким репликам: нет, не устраивать длинных речей, которые редко уместны, а просто говорить: «Я не согласен» (и быть готовым объяснить почему, если собеседник захочет узнать). Это один из лучших способов прекратить распространение порочных банальностей. (Если собеседник невиновен, это поможет ему; если у него рыльце в пушку, то ваше возражение уменьшит его уверенность в следующий раз.) И что еще важнее: не молчите, когда подвергаются нападкам ваши собственные взгляды и ценности.

Не «просвещайте» всех подряд, то есть не принуждайте к дискуссиям и спорам тех, кто в них не заинтересован или не хочет ничего обсуждать. Вы не обязаны спасать каждого. Если вы делаете только то, что в ваших силах, вы не будете беспричинно чувствовать вину за то, что вы сделать не можете.

Не присоединяйтесь к неправильным идеологическим группам и движениям, чтобы сделать «что-то». Под «идеологическими» (в данном контексте) я имею в виду группы и движения, провозглашающие расплывчато обобщенные, не имеющие определений (и часто противоречивые) политические цели (например, партия консерваторов, подчиняющих разум вере и заменяющих капитализм теократией; или «либертарианские» хиппи, подчиняющие разум прихотям и заменяющие капитализм анархизмом). Присоединиться к таким группам – значит перевернуть философскую иерархию и предать базовые принципы ради поверхностных политических действий, обреченных на неудачу. Это значит, что вы будете способствовать собственному провалу и успеху своих врагов (за причинами обращайтесь к моей статье «Анатомия компромисса»[80]).

Единственные группы, к которым стоит сегодня присоединиться, – специально созданные комитеты, то есть группы, организованные для достижения одной конкретной, ясно определенной цели, относительно которой пришли к единому мнению люди с разными взглядами. В таких случаях никто не приписывает свои взгляды всему сообществу и не использует группу для служения скрытым идеологическим мотивам (именно за этим нужно пристально следить).

Я не упоминаю о самом важном вкладе в интеллектуальное движение – писательстве, потому что это обсуждение адресовано людям всех профессий. Книги, статьи, эссе – вечное топливо движения, но совершенно бессмысленно становиться писателем исключительно ради такой «причины». Писательство, как и любая другая работа, – это профессия, к которой надо подходить осознанно.

Ошибочно думать, что интеллектуальное движение требует особого долга или самопожертвования. Оно требует более трудного – глубокого убеждения, что идеи важны для вас и вашей жизни. Если вы включите это убеждение в каждый аспект своей жизни, вы найдете много возможностей просветить других.

Читатель, чье письмо я цитировала, выявляет верную модель действий: «Как преподаватель астрономии, несколько лет я был активно вовлечен в демонстрацию своим студентам силы разума и абсолютности реальности… Я также представлял ваши работы своим коллегам, сопровождая их чтение дискуссиями; и я настаиваю на использовании разума во всех личных делах».

Это совершенно правильные действия, которые нужно делать так часто и так широко, как только возможно.

Однако вопрос читателя намекал на поиск кратчайшего пути в форме организованного движения. Кратчайшего пути нет.

Уже слишком поздно для движения, которое бы придерживалось традиционного сочетания противоречивых философских идей. Еще слишком рано для движения людей, верных философии разума. Но никогда не поздно и не рано распространять правильные идеи, кроме как под гнетом диктатуры.

Если диктатура когда-либо придет в нашу страну, то произойдет это по вине тех, кто хранил молчание. У нас все еще есть свобода говорить. Есть ли у нас время? Никто не знает. Но время на нашей стороне, потому что у нас есть несокрушимое оружие и непобедимый союзник (если мы научимся их применять): разум и реальность.

Чтобы спрогнозировать будущее индивида, необходимо принять во внимание три фактора: его нынешнее направление действий, его сознательные убеждения и его ощущение жизни. Те же факторы должны учитываться при прогнозировании будущего нации.

Ощущение жизни – это эквивалент метафизики на доконцептуальном уровне, эмоциональная, бессознательно сформированная оценка человека и бытия. Оно представляет не выявленную философию человека (которая может быть определена и скорректирована, если потребуется); оно влияет на его выбор ценностей и эмоциональные реакции, отражается в его действиях и часто вступает в противоречие с его сознательными убеждениями (за подробностями обращайтесь к статье «Философия и ощущение жизни» в моей книге «Романтический манифест»[81]).

У нации, как и у индивида, есть ощущение жизни, выраженное не в ее формальной культуре, а в ее «стиле жизни», в действиях и отношениях, которые принимаются как должное и считаются самоочевидными, но которые подготовлены комплексными оценками, содержащими основополагающий взгляд на человеческую природу.

Нация – не мистическая и не сверхъестественная сущность: это большое число индивидов, живущих в одной географической местности и в одной политической системе. Культура нации – совокупность интеллектуальных достижений индивидов, и эти достижения были полностью или частично одобрены остальными и оказали серьезное влияние на жизненный уклад нации. Поскольку культура – это поле боя различных идей и влияний, говорить о ней – значит говорить только о доминирующих идеях, всегда допуская инакомыслие и исключения.

(Доминирование конкретных идей необязательно определяется количеством их последователей: оно может быть результатом согласия с ними большинства, или большей активности и настойчивости со стороны определенной фракции, или бездействия, то есть провала оппозиционных идей. Если страна свободная, то доминирование конкретных идей определяется сочетанием настойчивости и истины. В любом случае идеи и культура – продукты активной деятельности меньшинства. Кто входит в это меньшинство? Любой неравнодушный.)

Точно так же концепт ощущения жизни нации не означает того, что каждый участник его разделяет, а указывает на то, что подавляющее большинство по-разному разделяет его основы. В этом вопросе доминирование выражается количественно: в то время как большинству безразличны культурно-идеологические тенденции, никто из них не в состоянии уклониться от подсознательного вовлечения, порождающего индивидуальное ощущение жизни.

Ощущение жизни нации формируется каждым ранним впечатлением у ребенка, который смотрит на окружающий мир, воспринимает идеи, которым его обучают (и с которыми он может быть согласен или нет), наблюдает и оценивает действия других (здесь он может оценить правильно или ошибочно). И хотя на обоих полюсах психологического спектра есть исключения – люди, чье ощущение жизни философски правильнее или, наоборот, хуже, чем у их соотечественников, – большинство все же создает основы одинаковой подсознательной философии. Это источник того, что мы называем «национальными особенностями».

Политические тенденции нации – это эквивалент направления деятельности человека, и они определяются ее культурой. Национальная культура – аналог сознательных убеждений человека. Так же как ощущение жизни человека может конфликтовать с его сознательными убеждениями, мешая его действиям, ощущение жизни нации может вступать в противоречие с ее культурой, мешая политическому курсу. Ощущение жизни индивида может быть как лучше, так и хуже его сознательных убеждений; то же верно и в отношении нации. Индивид, никогда не переводивший свое ощущение жизни на язык сознательных убеждений, находится в серьезной опасности независимо от того, насколько хороши его подсознательные ценности; то же верно и в отношении нации.

Таково положение сегодняшней Америки.

Если Америка спасется от разрушения, а точнее от диктатуры, то только благодаря своему ощущению жизни.

Что касается других факторов, определяющих будущее нашей нации, один из них (наш политический курс) прямиком стремится в пропасть, другой (наша культура) практически не существует. Наш политический курс – это чистый этатизм, который движется по направлению к тоталитарной диктатуре с такой скоростью, что в другой стране уже давно бы пришел к цели. Наша культура не просто не существует: она работает на минусовом уровне, то есть выполняет совершенно противоположную функцию. Культура – интеллектуальный лидер нации, ее идей, образования, нравственных норм. Сегодня совместные усилия наших культурных влиятельных кругов направлены на уничтожение человеческой способности мыслить. Истеричные голоса кричат о важности разума, при этом превознося «высшую силу» иррациональности, продвигая власть непоследовательных эмоций, нападая на науку, прославляя оцепенение накачанных наркотиками хиппи, извиняясь за применение физической силы, призывая человечество вернуться к жизни в первобытных навозных кучах с рычанием и хрюканьем как средством общения, физическими ощущениями для вдохновения и битой в качестве способа аргументации.

Наша страна, обладающая невероятной научной и технологической мощью, брошена в вакуум антиинтеллектуальной эпохи и похожа на орду кочевников Средних веков или поставлена в положение подростка, еще не научившегося концептуализировать. Но у подростка уже есть свое ощущение жизни, которое его и направляет. И у страны тоже.

Что особенного в американском ощущении жизни?

Ощущение жизни настолько сложное понятие, что лучший способ его определить – это привести примеры и сравнить их с проявлениями другого ощущения жизни.

Эмоциональный лейтмотив большинства европейцев кроется в чувстве принадлежности государству, как собственность, которую используют и которой распоряжаются, и подчиненности индивида естественной, метафизически предопределенной судьбе. Типичный европеец может не одобрять конкретное государство и противиться ему, стремясь установить вариант, кажущийся ему более предпочтительным, как раб, ищущий лучшего хозяина. Но идея о том, что он обладает суверенитетом, а государство служит ему, не имеет эмоциональной реальности в его сознании. Он считает службу государству добром на уровне морали, честью, и, если вы скажете ему, что его жизнь – цель сама по себе, он будет оскорблен или потерян. Поколения, взращенные на философии этатизма и соответственно действующие, внедряют ее в разум каждого следующего поколения с младых лет.

Типичный американец так до конца и не может понять это европейское ощущение жизни. Американец – независимый субъект. Популярное выражение протеста против «давления со стороны» эмоционально непонятно европейцам, которые думают, что жить под давлением со стороны – это естественно. В эмоциональном плане у американца нет понятия службы (или служения) по отношению к кому-либо. Даже если он идет в армию и слышит, что это называется «службой своей стране», он ощущает себя щедрым аристократом, который предпочел выполнить опасное задание. Европейский солдат рассматривает такую службу как долг.

Фраза «Чем соседские деньги отличаются от моих?» была очень популярна в Америке. Но была бы непопулярна в Европе: богатство, чтобы считаться хорошим, должно быть древним и быть следствием особой привилегии со стороны государства; для европейца деньги, заработанные собственным трудом, порочны, грубы и не заслуживают уважения.

Американцы превозносят достижения; они знают, что за ними стоит. Европейцы относятся к любому достижению с циничным подозрением и завистью. Зависть не самая популярная эмоция в США (пока); это доминирующая эмоция в Европе.

Когда американцы испытывают уважение к публичным личностям, это уважение равного себе; они понимают, что государственный чиновник такой же человек, как и они, который выбрал свой карьерный путь и заработал свою долю уважения. Они называют звезд по имени, а президентов – по их инициалам (как, например, F.D.R.[82] или J.F.K.[83]), не из чувства высокомерия или напыщенного эгалитаризма, а в знак уважения. Обычай обращаться к человеку «герр доктор Шмидт» никогда бы не прижился в Америке. В Англии, самой свободной из европейских стран, достижение ученого, бизнесмена или кинозвезды не будет полностью признанным, пока его не коснется государственный меч и претендент не будет объявлен рыцарем.

У этих двух совершенно разных подходов есть практические последствия.

Один американский экономист рассказал мне историю. Американский производственный концерн отправил его в Англию для проверки британского филиала: несмотря на современное оборудование и технологии, продуктивность филиала сильно отставала от материнской компании. Экономист выявил причину: жестко ограниченное мышление и кастовая психологическая система, охватывающая все уровни британской рабочей силы и системы управления. Он объяснил это так: в Америке, если ломается станок, рабочий вызывается его починить, и обычно у него это получается; в Англии же работа останавливается, и люди ждут, пока соответствующий отдел вызовет нужного специалиста. Вопрос не в лености, а в глубоко укоренившемся чувстве, что нужно сидеть на своем месте, делать только то, что нужно, и никогда не вылезать за рамки. Британскому рабочему не приходит в голову, что он свободен взять на себя ответственность за любую работу, находящуюся за пределами его основных обязанностей. Инициатива – инстинктивная (то есть автоматизированная) характеристика американцев; в сознании американца она занимает то место, где в европейском сознании сидит послушание.

А вот пример различий в социальной атмосфере. Пожилая европейка, швейцарский биохимик, во время визита в Нью-Йорк сказала мне, что хочет что-нибудь купить в комиссионном магазине. Она плохо говорила по-английски и попросила меня пойти с ней; она мялась и выглядела потрясенной и обеспокоенной, а затем спросила: «А тебя это не смутит?» Я не поняла, о чем она: «Смутит? Как?» Она объяснила: «Ну, ты знаменитость, а вдруг тебя увидят в комиссионном магазине?» Я рассмеялась. Потом она объяснила, что в Швейцарии по неписаному закону существуют разные магазины для разных групп людей и что она, как высококвалифицированный профессионал, должна покупать вещи только в определенных магазинах, даже если у нее скромная зарплата, даже если лучшие товары по более низким ценам доступны в магазине для женщин-работниц, в противном случае она потеряет свой социальный статус. Вы представляете себе жизнь в таких условиях? (Конечно же, мы сходили в комиссионный магазин.)

Европейцы на всех социальных уровнях эмоционально живут в мире, созданном другими (и каждый знает, кем именно), и ищут и соглашаются со своим местом в этом мире. Американский подход отлично виден в строчке из стихотворения Беджера Кларка «Человек с Запада» (The Westerner): «The world began when I was born and the world is mine to win»[84].

Много лет назад в Голливуде я встретила Еву Кюри, выдающуюся француженку, дочь Марии Кюри. Ева была автором публицистических бестселлеров и либералом; в то время она ездила с лекциями по Соединенным Штатам. Она выразила крайнее удивление американской аудиторией. «Они такие счастливые, – повторяла она, – такие счастливые…» Она говорила это без неодобрения и без восхищения, только с небольшим оттенком изумления; но это изумление было искренним. «Люди здесь не как в Европе… Все счастливы в Америке, кроме интеллектуалов. О, интеллектуалы несчастны везде».

Я хорошо запомнила этот эпизод, потому что она неосознанно назвала природу разрыва между американцами и интеллектуалами. Какую пользу бы принесла Америке культура измученной, разрушающейся Европы с ее мистицизмом, апатичной покорностью, культом страдания и утверждением, что невзгоды и бессилие – земная судьба человека и что несчастье – характерная черта чувствительной души?

Европеец открыл Америку, но именно американцы стали первой нацией, которая исследовала эту землю и нашла здесь место для человека, его потенциал быть счастливым и мир, ему предоставленный. Но у них не получилось найти слов для обозначения своего достижения, понятий, чтобы его определить, принципов, чтобы руководить этим достижением, то есть подходящей философии и ее результата – американской культуры.

У Америки никогда не было самобытной культуры, то есть свода идей как результата ее философской (аристотелевской) основы, идей, выражающих ее коренное отличие от остальных стран.

Американские интеллектуалы были пассивными иждивенцами Европы и ее бедными родственниками практически с самого начала. Они жили на европейских крошках и модных отбросах, включая таких дешевок, как Зигмунд Фрейд и Людвиг Витгенштейн. Единственным американским вкладом в философию был прагматизм – плохая переработка предпосылок Гегеля и Канта.

Лучшие умы Америки ушли в науку, технологические разработки, промышленность и достигли небывалых высот. Почему они отбросили сферу идей? Потому что она представляет собой такие авгиевы конюшни, куда никогда не войдет радостно активный человек. Детство Америки совпало с ростом влияния Канта на европейскую философию и последующее разложение европейской культуры. Америка находилась в позиции любопытного и способного ребенка, оставленного под присмотром неряшливого, старого и больного опекуна. У ребенка были причины валять дурака.

Подростка какое-то время может вытаскивать его ощущение жизни. Но к периоду взросления он должен перевести свое ощущение в концептуальное знание и сознательные убеждения, иначе он окажется в большой беде. Ощущение жизни не замена ясному знанию. Ценности, которые человек не в состоянии определить, а лишь просто ощущает, им не контролируются. Человек не сможет сказать, от чего они зависят, какие требования предъявляют и какие действия необходимы, чтобы их обрести или сохранить. Человек может их потерять или предать, сам того не осознавая. Уже почти век таково трагическое положение Америки. Сегодня американцы похожи на гиганта, страдающего лунатизмом и разрываемого серьезными конфликтами. (Под «американцами» я имею в виду каждую социальную группу, включая ученых и бизнесменов, но исключая интеллектуалов, то есть тех, чья профессия состоит во взаимодействии с идеями и гуманитарными науками в целом; интеллектуалы – хранители этой страны.)

Американцы – самая дружелюбно настроенная к реальности нация на Земле. Их отличительное качество – детсадовская форма мышления, то есть здравый смысл. Это их единственная защита. Но здравого смысла не хватает там, где нужны теоретические знания: он создает простые связи в рамках здесь и сейчас, но он не способен рассматривать сложные вопросы, или разбираться с абстракциями, или прогнозировать будущее.

Например, поразмыслите над тенденцией этатизма в нашей стране. Доктрина коллективизма никогда в явном виде не предлагалась американским избирателям; если бы это произошло, то она бы потерпела разгромное поражение на выборах (пример многих социалистических партий). А вот концепт государства всеобщего благосостояния навязывался американцам медленно, постепенно, под прикрытием «американизма», понятия, не имеющего определения, и кульминационно завершился в абсурдном заявлении президента о том, что Америка обязана своим величием «готовностью жертвовать собою». Люди чувствуют, что что-то пошло не так; они не могут понять, что и когда. Это цена, которую они платят за то, что долгое время были немым и глухим большинством.

Американцы антиинтеллектуальны (неудивительно), но обладают глубоким уважением к знанию и образованию (которое лихорадит). Они уверены в себе, надежны, щедры, бесконечно доброжелательны и невинны. Экзистенциалист Уильям Барретт в своем «Иррациональном человеке» (Irrational Man) заявляет, что «…знаменитая американская “невинность” – это качество, которое в философских терминах означает просто неведение того, как на самом деле сомнителен человек, и которое так поражает европейцев…». Слово «сомнительный» – это эвфемизм для низости, виновности, бессилия, зла и унижения, так европейцы видят человека. Европейцы верят в первородный грех, то есть во врожденную порочность человека; американцы – нет. Американцы видят человека как ценность – как чистое, свободное, творческое, рациональное существо. Но американский взгляд на человека никогда не был выражен в философских понятиях (ни разу со времен нашего первого отца-основателя, Аристотеля: взгляните на его описание «благородного человека»).

Барретт продолжает: «После возвращения из Америки Сартр вспоминает разговор, который состоялся у него с американцем. Тот настаивал, что все международные проблемы были бы решены, если бы люди просто объединились и вели себя разумно; Сартр не согласился, и вскоре дискуссия прекратилась. “Я верю в существование зла, – говорит Сартр, – а он – нет”». И это снова эвфемизм: европейцы верят не только в существование, но и в могущество зла. Американцы в это могущество не верят и не понимают его природы. Первая часть их подхода (по-философски) истинна, а вторая делает их уязвимыми. В день, когда американцы поймут причину злого бессилия – бездумность, страх, зависть, – они будут свободны от всех ведомых ненавистью к человеку манипуляторов истории, как иностранных, так и своих.

Сейчас американцы защищены тем, что выражается во фразе, обычно относящейся к мошенникам: «Ты никогда не обманешь честного человека». Невинность и здравый смысл американцев разрушили планы, хитрые стратегии и идеологические ловушки, одолженные интеллектуалами у европейских этатистов, которые разработали инструменты для одурачивания и управления бессильными европейскими массами. В Америке никогда не было «масс»: самый бедный американец – индивид, а на подсознательном уровне индивидуалист. Марксизм, захвативший наши университеты, – это катастрофа. Американцам нельзя просто так впихнуть классовую борьбу; американские рабочие считают себя не «пролетариатом», а гордыми владельцами собственности. Именно профессора и часть бизнесменов отстаивают сотрудничество с Советской Россией, американские профсоюзы – нет.

Пропаганда, нацеленная на формирование у американцев страха перед фашизмом, а не коммунизмом, провалилась: американцы ненавидят и то и другое. Ужасная мистификация ООН потерпела поражение. Американцы никогда не были в восторге от этой организации, но слишком оправдывали ее существование. Последние опросы показали, что большинство американцев проголосовали против ООН (лучше поздно, чем никогда).

Новая атака на человеческую жизнь, экологический крестовый поход, возможно, потерпит поражение в борьбе за идеологическое лидерство: американцы очистят свои улицы, реки, задние дворы, но, когда дело дойдет до отказа от производства, технологий, автомобилей и привычного уровня жизни, американцы покажут крестоносцам, что те «еще ничего не видели».

Эмоция от ощущения жизни, которая в Европе делает людей неуверенными, податливыми и легко управляемыми и которая неизвестна в Америке, – это укоренившееся чувство вины. Пока никто не смог заразить Америку этим презренным чувством (и я сомневаюсь, что когда-то сможет). Американцы никогда не поймут тот вид нравственного разложения, который подразумевает и требует эта эмоция.

Но честный человек может одурачить себя сам. Его доверчивая невинность может заставить его проглотить яд, самый смертельный из которых – альтруизм. Американцы соглашаются с ним не по причине его сути (злобная доктрина самопожертвования), а из желания сильного и уверенного, чрезмерно щедрого человека облегчить страдания других, характер которых он не понимает. Когда такой человек осознает предательство своего доверия, осознает тот факт, что его щедрость обрекла его на вечные узы, которые на него накинули выгодоприобретатели, – последствия непредсказуемы.

Есть два способа разрушить страну – диктатура и хаос, то есть мгновенное окоченение и длительная агония, вызванная коллапсом всех институтов и распадом нации на кочующие банды, которые воюют между собой и воруют друг у друга до тех пор, пока новый Атилла их всех не завоюет. Это означает, что хаос – прелюдия для тирании, как было с Западной Европой в Средние века, или в те триста лет, что предшествовали династии Романовых в России, или в условиях военного режима в Китае.

Европеец безоружен перед лицом диктатуры: он может ее ненавидеть, но ощущает, что не прав и что метафизически право государство. Американец воспротивится до глубины души. Но это все, что его ощущение жизни сможет для него сделать: оно не сможет решить его проблемы.

Только в одном есть уверенность: невозможность диктатуры в сегодняшней Америке. Эту страну нельзя приструнить, хотя такое состояние может закончиться. Страна может впасть в бесполезную ярость и слепое насилие гражданской войны. Ее нельзя напугать подчинением, пассивностью, недоброжелательностью, смирением. На нее нельзя надавить со стороны. Духом неповиновения, но не послушания – вот чем Америка отвечает обнаглевшей власти. Нация, построившая подземную железную дорогу, чтобы помочь людям бежать из рабства, начавшая пить алкоголь из протеста перед сухим законом, не ответит покорностью тем, кто навязывает продуктовые талоны и цены на зерно. Не сейчас.

Если Америка сохранит наметившуюся тенденцию на несколько поколений (что маловероятно), то диктатура станет возможной. Ощущение жизни – это не вечная награда. Американское ощущение жизни вытравливается повсеместно и ежедневно. Множество американцев уже его потеряли (или никогда не обретали) и сейчас скатываются на психологический уровень худшей европейской черни.

Такая ситуация происходит внутри двух групп, которые являются главными сторонниками политики этатизма – крайне богатые и крайне бедные. Первые поддерживают тенденцию, потому что хотят власти; вторые хотят, чтобы ими правили. (Лидеры тенденции – интеллектуалы, желающие и того и другого.) Но в нашей стране никогда не было наследственной «элиты». Америка все еще является страной людей, сделавших себя сами, то есть страной среднего класса – самой продуктивной и самой эксплуатируемой группы в любом современном обществе.

Коалиция академических профессоров пытается приручить американский характер, целенаправленно воспитывая беспомощность и смирение в инкубаторах, печально известных как «прогрессивные» школы, которые преследуют задачу искалечить разум ребенка путем остановки его познавательного развития (смотрите статью «Компрачикос»[85]). Кажется, однако, что «прогрессивные» богачи будут первыми жертвами своих социальных теорий: именно дети из обеспеченных семей выходят из дорогих детских садов и колледжей как хиппи и наркотиками разрушают остатки своих парализованных мозгов.

Средний класс создал противоядие – движение, которое, возможно, стало самым полезным за последние годы: спонтанное, неорганизованное, идущее снизу восстановление системы образования Марии Монтессори, системы, нацеленной на развитие детского когнитивного, то есть рационального, аппарата. Но это займет время.

В наши дни даже такая слабая фигура, как президент Никсон, – хороший знак именно потому, что он слаб. Если бы другая страна находилась в таком запутанном и отчаянно опасном положении, как наша, то дюжина высокопарных фюреров за ночь бы ее завоевала. Америку стоит уважать лишь за то, что такого фюрера не появилось, и даже если бы это произошло, то у него вряд ли был бы шанс.

Может ли эта страна достичь мирного возрождения в обозримом будущем? По всем прецедентам – пока маловероятно. Но Америка – беспрецедентное явление. Прошлое американское упорство превратилось сегодня в излишнее долготерпение. Но если американцы воспротивились, они воспротивились. И с государством всеобщего благосостояния произойдет то же, что и с поправкой о сухом законе.

Много ли американского ощущения жизни осталось в людях под постоянным давлением со стороны культуры и политики? Невозможно сказать. Но те, у кого оно осталось, должны за него бороться. У нас нет альтернативы: мы не можем сдать эту страну тем, чей боевой клич – безмозглость.

Мы не можем бороться с коллективизмом, пока не победим его моральную основу – альтруизм. Мы не можем бороться с альтруизмом, пока не победим его эпистемологическую основу – иррационализм. Мы не можем бороться против, пока не боремся за, и то, за что нам нужно бороться, – это главенство разума и взгляд на человека как на разумное существо.

Таковы философские вопросы. Философия, которая нам нужна, – это концептуальный эквивалент американского ощущения жизни. Чтобы добиться его, понадобится грандиозная интеллектуальная битва. Разве это не замечательная цель?

Здесь игра в шахматы выступает метафорической отсылкой к аналитической философии, к которой Айн Рэнд относилась крайне отрицательно и считала псевдофилософией. – Здесь и далее прим. ред.

Организация, созданная при жизни Айн Рэнд, была расформирована в конце 1990-х гг., и ее функции полностью перешли к Ayn Rand Institute, основанному в 1985 г. Леонардом Пейкоффом.

Сейчас всю информацию о творческом наследии и философии Айн Рэнд можно узнать на сайте https://aynrand.org/.

Здесь упоминается крупнейший нефтяной кризис («нефтяное эмбарго»), продлившийся с октября 1973 г. по март 1974 г.

Рэнд А. Атлант расправил плечи. – М.: Альпина Паблишер, 2020.

Ролз Дж. Теория справедливости. – М.: Ленанд, 2017.

Laissez-faire (принцип невмешательства) – позиция минимального вмешательства государства в экономику.

Рэнд А. Введение в объективистскую эпистемологию. – М.: Астрель, 2012.

На русском языке книга опубликована по изданию 1999 г. Return of the Primitive: The Anti-Industrial Revolution: Рэнд А. Возвращение примитива: Антииндустриальная революция. – М.: Альпина Паблишер, 2011.

Рэнд А. Возвращение примитива: Антииндустриальная революция. – М.: Альпина Паблишер, 2011.

Рэнд А. Источник. – М.: Альпина Паблишер, 2020.

Франк А. Дневник Анны Франк. – М.: РИПОЛ классик, 2020.

Паульсен Ф. Иммануил Кант: его жизнь и учение / Пер. с немецкого Н. Лосского. – СПб.: Общественная польза, 1905.

Там же, с. 7–8.

«Волосы» и «Бриолин» – популярные американские мюзиклы, премьеры которых состоялись в конце 1960-х – начале 1970-х гг.

«Сирано де Бержерак» – пьеса Эдмона Ростана, французского драматурга XIX в.

Паульсен Ф. Иммануил Кант: его жизнь и учение / Пер. с немецкого Н. Лосского. – СПб.: Общественная польза, 1905.

Паульсен Ф. Иммануил Кант: его жизнь и учение / Пер. с немецкого Н. Лосского. – СПб.: Общественная польза, 1905.

Паульсен Ф. Иммануил Кант: его жизнь и учение / Пер. с немецкого Н. Лосского. – СПб.: Общественная польза, 1905.

Рэнд А. Введение в объективистскую эпистемологию. – М.: Астрель, 2012.

Кант И. Основы метафизики нравственности // Кант И. Сочинения: в 6 т. / Под общей редакцией В. Ф. Асмуса, А. В. Гулыги, Т. И. Ойзермана. Т. 4. Ч. 1. – М.: Мысль, 1965.

Кант И. Основы метафизики нравственности // Кант И. Сочинения: в 6 т. / Под общей редакцией В. Ф. Асмуса, А. В. Гулыги, Т. И. Ойзермана. Т. 4. Ч. 1. – М.: Мысль, 1965.

Рэнд А. Возвращение примитива: Антииндустриальная революция. – М.: Альпина Паблишер, 2011.

Ролз Дж. Теория справедливости. – М.: Ленанд, 2017.

Руб Голдберг (1883–1970) – американский карикатурист, скульптор, писатель, инженер. Известен своими карикатурами, в которых изобретенная им сложная и громоздкая машина выполняет простейшие и ненужные операции.

Милль Дж. С. О гражданской свободе. – М.: Либроком, 2017.

Рэнд А. Капитализм: Незнакомый идеал. – М.: Альпина Паблишер, 2011.

Бэббит – главный герой одноименного романа С. Льюиса (1922), торговец недвижимостью, бизнесмен, патриот, оптимист, семьянин, движимый в своих поступках и решениях лишь деловыми интересами и стремлением к личному благополучию. Иронический взгляд автора на этого во всех отношениях добропорядочного человека сделал имя Бэббита нарицательным, синонимом обывателя и ханжи из среднего класса (Американа. Англо-русский лингвострановедческий словарь, 1996).

Кейнс Дж. Общая теория занятости, процента и денег. – М.: Гелиос АРВ, 2020.

Ромни Джордж Уилкен (1907–1995) – губернатор штата Мичиган (1962–1969).

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015.

Борис Карлофф – псевдоним британского актера Уильяма Генри Пратта (1887–1969).

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 27–28.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 28.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 30–31.

Там же. – С. 92–93.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 35.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 60–61.

Там же. – С. 61.

Там же. – С. 51.

Там же. – С. 55.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 97.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С 97.

Там же. – С. 101.

Там же.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 24.

Там же. – С. 103.

Там же.

Там же. – С. 104–105.

Там же. – С. 105.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 105.

Там же.

Там же. – С. 162.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 158–159.

Там же. – С. 161.

Там же. – С. 164.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 164–165.

Там же. – С. 106.

Там же.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 107.

Там же.

Там же. – С. 109.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 110–111.

Там же. – С. 114.

Там же.

Там же.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 116.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 117.

Там же.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 117.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 150.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 141.

Скиннер Б. Ф. По ту сторону свободы и достоинства. – М.: Оперант, 2015. – С. 166.

Рэнд А. Источник. – М.: Альпина Паблишер, 2020.

Роберт Фрост (1874–1963) – известный американский поэт.

«“Мемуары женщины для утех, записанные Джоном Клеландом” против штата Массачусетс».

Уоррен Эрл (1891–1974) – юрист, государственный и политический деятель. В 1953–1969 гг. председатель Верховного суда США. С его именем связана известная демократизация деятельности Верховного суда. (Американа. Англо-русский лингвострановедческий словарь, 1996).

Рэнд А. Капитализм: Незнакомый идеал. – М.: Альпина Паблишер, 2011.

Лига плюща (Ivy League) – группа самых престижных частных колледжей и университетов на северо-востоке США: Йельский университет, Дартмутский колледж, Колумбийский университет, Пенсильванский университет, Принстонский университет, Корнеллский университет, Гарвардский университет и Университет Брауна (Американа. Англо-русский лингвострановедческий словарь, 1996).

Аналог русскому выражению «слова из трех букв».

Рэнд А. Капитализм: Незнакомый идеал. – М.: Альпина Паблишер, 2011.

Рэнд А. Романтический манифест: Философия литературы. – М.: Альпина Паблишер, 2011.

F.D.R. – Франклин Делано Рузвельт, 32-й президент США (1933–1945).

J.F.K. – Джон Фицджеральд Кеннеди, 35-й президент США (1961–1963).

«Мир начался, когда я родился, и этот мир для меня, чтобы побеждать».

Рэнд А. Возвращение примитива: Антииндустриальная революция. – М.: Альпина Паблишер, 2011.