Игорь Савельев был, в общем-то, неплохим парнем.

К примеру, он редко позволял себе откликаться на зов приятелей — телевизора с буржуйским спортивным каналом (отечественный командный спорт Игорь не признавал — может, он был излишне субъективным, но даже хорошие игроки, оказавшись в российской команде, по его мнению, отстёгивали от греха подальше обе ноги и ставили кривые деревянные протезы; в хоккее это не так заметно, а вот в футболе…) и весёлой, звонкой шеренги пивных бутылок. Есть чем гордиться — сразу видно кто из них двоих — Игоря и телевизора — хозяин в этой непростой жизни. Правда, если уж позволял, то закруглялся никак не раньше четырёх утра, но это совсем другая история.

Столь же редко Игорь позволял себе ругаться на домашних. Жена говорила, что он давит, не даёт вдохнуть. Нависнет над тобой, расправит плечи и смотрит сверху вниз, недобро, как медведь на малыша, который играл с друзьями в прятки посреди леса и случайно спрятался в берлоге. Этим взглядом, изгибом губ, таким, будто на них капнули лимоном, этой бешено пульсирующей жилкой на шее, кажется, можно гнуть железо. Игорь оправдывался: это, мол, не оттого, что я главный злодей нашего с тобой фильма. Меня просто тянет ругаться, громко, сладко, до хруста в суставах… ты бы не стерпела, если б я на тебя наорал, да, дорогая? И я, как могу, сдерживаю это желание. Оттого и взгляд такой сосредоточенный.

Сейчас или поздняя ночь, или раннее утро — чёрт его разберёт. Телевизор молчал. Игорь был трезв и зол — до крайности паршивое сочетание.

Он встал среди ночи попить воды — всего лишь воды! — и вот результат. Ленка выскочила из спальни, будто ожидала увидеть его формирующим кокаиновые дорожки на доске для резки хлеба. Конечно, в её положении всякая реакция простительна — но кто простит его, Игоря, за то, что вместо воды в стакане он внезапно восхотел водки?

Она задержалась в дверях, придерживая заметный уже живот, обнимая его так, будто это была сумочка с месячной зарплатой. Сопроводила взглядом до рта мужа стакан — только мигалки забыла включить — а потом, не усмотрев в его действиях ничего предосудительного, сказала:

— Кирюха опять чихал всю ночь.

Стало быть, вот он какой, запасной план…

Лена не признавала халатов, и Игорь её в этом поддерживал — сложно не любить плавные, неспешные изгибы тела под одеялом. Любил думать, что там она голая. Трусы и удобный топ она натягивала, только когда выходила из комнаты. Было это так же стремительно, как и всё, что Ленка делала в жизни. Буквально впрыгивать в одежду — Игорю эта привычка казалась до крайности забавной. Когда они начинали встречаться, она успевала одеться и собраться за то время, пока Игорь вылезал из машины и неспешно шёл к подъезду. Она была его падающей звездой, которой чтобы спуститься с шестого этажа хватало считанных секунд.

С тех пор миновала целая эпоха, но не многое изменилось. Несмотря на морщины на щеках и над бровями, Лена (без косметики!) всё так же вызывает в руках сладостную дрожь. Мягкие округлости лица, губы, от которых скулы сводит как от переспелой хурмы… худенькая, с узкими бёдрами; блондинистой её шевелюре могла поклоняться любая школьница, воспитанная на феях winx и куклах барби.

С Леной они прожили вместе уже десять лет. В браке — девять. Это долгий срок, и далеко не всё было радужно. Далеко. Игорь думал, что вполне заслужил надбавку за вредность, но министерства, которое бы такую выдавало, к сожалению, не существовало — он даже проверял в интернете.

— По-моему, ты слегка перетрудился, — сказала Лена.

Это вывело Игоря из себя. Да какой чёрт перетрудился, если всё что он делает на работе, это срывает цветочки, нюхает их и сажает обратно — нужной стороной вверх. Фигурально выражаясь. Эти криворукие дурики в магазинах даже не способны правильно настроить тормоза. Тормоза! Они не должны звучать, как струна на бас-гитаре «Урал», не должны быть натянуты так, как будто на них повесился стадвадцатикилограммовый бугай — что может быть проще? Так нет же. Да, работа в веломастерской — не работа мечты, но это дело было Игорю по силам. Не слишком тяжёлое, приходишь, когда хочешь, уходишь, когда надоест.

— Слегка перетрудился и не понимаешь, что Кириллу вредна собачья шерсть, — сказала она почти ласково, устало кривя уголки губ. Ну точь-в-точь мать-одиночка, уставшая от нескончаемых детских проказ. — Я тебя очень прошу, просто умоляю, выгони её из своего гаража, или хотя бы не прикасайся.

Да, да, сейчас она въелась в него из-за грёбаной собаки! Ну как к ней можно не прикасаться, если это же, блин, собака, а не грудь продавщицы в супермаркете, на которую открывается замечательный вид потому, что она сидит, а в тебе добрых метр девяносто росту. Животине требуется ласка. Особенно если это дворовая собака, которая приползла на торчащих рёбрах, и которую ты откормил сосисками за шестьдесят рублей, своими руками спас от голодной смерти.

— Кириллу вредна собачья шерсть, а я-то тут при чём? — буркнул Игорь, не сунув руки в карманы только потому, что в трусах карманов нет. Вместо этого он оттянул большими пальцами резинку, и тут же обругал себя последними словами: от Ленки этот жест, конечно, не укрылся. Уголок её рта дёрнулся, исказив его невесёлой усмешкой.

— Ты всегда при чём. Он твой сын, и ты всегда при чём. С того момента…

— Да, да, знаю, — Игорь закатил глаза, и следующие несколько слов они произнесли одновременно. — «Как ты полез ко мне в штаны, не купив презервативы».

Лена проговорила это с лёгкой брезгливостью на лице, Игорь — с покорностью заправщика с десятилетнем стажем, что принимает завалявшиеся у клиента в кармане пятидесятикопеечные монеты.

«Я тогда ещё не умел покупать презервативы, — ответил бы Игорь в любой другой день, — Я был ещё слишком маленький для такого».

В любой день, но не сейчас. Четыре утра — плохое время для семейных ритуалов. Если, конечно, это не секс.

Лена посмотрела на него с сомнением, словно решая, добить или оставить как есть.

— У него, чёрт тебя дери, аллергия. Это болезнь, от которой умирают, а ты тискаешься с этой блохастой шавкой.

Игорь собрал в кулак всё доступное ему терпение.

— Послушай, я не собирался трепать его по голове, сажать на колени, жать руку или что-то такое. Он уже взрослый парень, и…

Лена несколько раз кивнула, и Игорь понял, что допустил страшное. Он с ужасом смотрел, как разомкнулись её губы, готовые извергнуть притаившуюся там тьму.

— Ты не сажал его на колени, даже когда ему было вполовину меньше. Это же твой ребёнок, Гош, почему ты так к нему относишься?

Лена говорила и говорила, напомнив ему о том вечере, когда они впервые были вместе, о вечеринке у общего друга, улыбаясь своей сломанной улыбкой.

— Ты даже не снял любимую рубашку в клеточку, пока мы с тобой этим занимались; будто император, который не расстаётся со своей мантией даже ночью. Будто не ты мне присунул, не ты, а кто-то другой, присунул и сбежал. А ты снизошёл до меня и своего маленького ублюдка уже потом. Благодетель хренов. Я не имею права говорить тебе: «ну почему ты не взял тогда гондоны?», потому что это наш, чёрт тебя дери, малыш. И я его люблю. А ты, похоже, за десять лет ничего ещё не осознал.

Язык Лены мог разить как меч. Он мог быть громким как автомат Калашникова. Защититься от него не было никакой возможности.

Сделав три глубоких вдоха (который только раззадорил огонь внутри), она продолжила, не замечая как звякают от крика в держателях столовые приборы:

— Что, если марафонца ты тоже возненавидишь?

Так они назвали младшенького, который на всех парах спешил к своим Афинам, к ласковым рукам мамы, и грубым, но тёплым рукам отца, преодолев уже добрую половину дистанции. Конечно же, Игорь его любил.

Он сказал:

— Я вовсе не…

— Что скажешь, Гоша-малыш? Что ты думаешь о нашем марафонце? Он тоже станет для тебя парнем из соседнего класса, у которого будет мамка, но не будет папки? Ты тоже будешь разговаривать с ним как с роботом-пылесосом: «Подотри там, принеси мне пива, не мешайся под ногами? Какого хрена у тебя двойка в дневнике и синяк под глазом?»

Это было больно. Игорь Савельев потёр висок. Он был неплохим парнем, но иногда глядеть на него не хотелось. Какая-то часть внутри него действительно зажмурилась. Возможно, вопреки всей его нелюбви к банальностям, это было сердце. А может, сонный, ворчливый желудок, в который только что обрушили полстакана водки.

Он аккуратно припарковал стакан на краешке стола, размахнулся и ударил. Не сильно, тыльной стороной ладони, но этого хватило, чтобы Лена, всплеснув руками будто утопающий, осела на пол.

Щека быстро розовела — осталась ссадина от кольца. Волосы топорщились от статического электричества, а в глазах плескалась злоба в гремучем коктейле со слезами. На секунду Игорь испугался, что живот её сейчас лопнет, как наполненный чёрной кровью пузырь, но ничего не произошло.

Было кое-что, чего пока не видела Лена. Теперь, когда она рухнула на колени, Игорь увидел над её макушкой болельщика, который занял единственное место в этом зрительном зале. Кто бы ожидал, что он придёт… всё тогда бы было по-другому. «Это не по-настоящему, — хотел сказать Игорь. — Это… понимаешь, сын, это репетиция семейных отношений». Он бы и сказал (хоть звучало бы это глупее некуда), если бы Ленка не выдернула чеку у этой словесной гранаты.

— Я тебя со свету сживу! — сказала она, облизнув зубы.

С этого момента обычная семейная сцена стала нескончаемой экранной драмой из телевизора, которая длится годами и ничем хорошим не заканчивается.

Босиком, в отвисающей майке без рукавов Кирилл напоминал космонавта, который прилетел на другую — очень жаркую — планету и застал там ссорящихся аборигенов-исполинов. Светлые, пушистые волосы, как у матери, делали его похожим на одуванчик-переросток, а чрезмерно бледная кожа, которую солнце никогда не подрумянивало, а лишь оставляло ожоги, навевала мысли о чём-то нездоровом.

— Какой хилый у вас ребёнок. Пущай кушает, что ли, побольше, — сказала однажды детсадовская вахтёрша, когда за мальчиком вместо матери пришёл отец. Она с лёгкой брезгливостью разглядывала впалую Кириллову грудь через толстые стёкла очков.

— Спасибо, — невнятно ответил Игорь, — я передам маме.

Вдоволь наглядевшись на Кирюху — в то время он болел хроническим насморком и развешивал сопли на любых доступных поверхностях, включая все десять пальцев на руках — бабулька подняла взгляд, словно хотела удостовериться что отец, как и сын, достоин разве что её пренебрежения. Игорь мог похвастаться размахом плеч и идеальной формой головы, которой он очень гордился и поэтому вырубал любой лес, который смел расти на этом холме (сын от кончика носа и до всегдашней трещины на нижней губе пошёл в мать, и унаследовал от отца разве что некоторые черты характера), но на старуху впечатления, кажется, это совсем не произвело.

— Встретил сегодня ветерана феминистического движения, — кратко отрапортовал тем вечером Игорь жене. — Она, наверное, ещё с Хрущёвым в штаты ездила.

— Старая карга на проходной? Я однажды оттаскала её за седые пакли, — кратко отозвалась Ленка. — У нас это, слава богу, пока можно. Пускай держит язык за зубами.

Глаза у Кирюхи всегда большие и загадочные. Ровно цыганские, — разве что не чёрные, а цвета созревшей пшеницы, — однако воздействие на людей имели схожее. Чаще всего они были на треть скрыты волосами. Игорь не любил прячущийся там взгляд — словно странные зверьки, затаившиеся в пшенице. Лет шесть назад Игорь начал стричься наголо (открыв при этом, как великолепно сияет лысина на солнце) и только спустя какое-то время понял, что причиной тому послужила причёска сына, солнечный кулак, которому он подсознательно хотел противопоставить свою голову как щит.

И сейчас он склонил голову, в приступе паники возводя баррикады. Хотел что-то сказать — не жене, сыну, но слов для этого не было. В самом деле, можно ли описать ситуацию менее чем в одном чёртовом книжном томе? «Извини, что я съездил твоей мамаше по лицу?» Я вас умоляю…

Поэтому Игорь просто стоял и смотрел, как заливается злыми слезами на полу жена. Она хотела ещё что-то сказать, но доносилось только нечленораздельное бульканье. Сын как будто оставил большую часть себя в кровати. Он не двигался, ничего не говорил. Нижняя губа не дрожала. Он как будто шёл в туалет отлить, ещё не проснувшись и даже не осознав, что куда-то идёт, когда невидимый оператор нажал на пульте дистанционного управления кнопку «пауза».

Так, познав на мгновение что такое «неловкое молчание», Игорь расстался с этим чувством, свернув его в клубок и сунув в карман.

— Иди-ка спать, пацан, — решительно сказал он.

Кирилл повернулся и исчез. Ленка вздрогнула, готовый сорваться с её языка валун рассыпался каменной пылью. Игорю оставалось надеяться, что он не представлял собой ничего важного, что жена хотела до него донести.

Сейчас, по прошествии десяти более или менее спокойных лет и одного мучительного часа, мужчина мог себе во всём признаться. Признание крутилось в голове, будто ждало чёрного дня, когда его, Игоря, выселят из собственной кровати. Он сидел в кресле перед выключенным телевизором, смотрел в потолок и говорил себе: «я люблю её. Я люблю её».

Я люблю её, но не люблю его.

— Мы были молоды, и мы ошибались, — сказал он жене как-то раз. — Так бывает. Это просто ошибка. Его не должно было быть, мы должны были жить в своё удовольствие, ходить, знаешь, по вечеринкам. Съездить за границу. Пореже, в конце концов, видеть твоих родителей.

Кирюха стал их персональным железным занавесом.

— Не нужно банальностей, Игорёк, — отвечала Лена. — Если ты их так любишь, вот тебе задачка: мы могли бы вообще не сойтись.

Игорь поморгал.

— Как это не сойтись? Я тебя люблю, мышонок. И тогда уже любил. Чёрт, да я был влюблён по самые шары! Знаешь, что такое влюблённость для мужчины? Это когда я чувствовал вибрацию твоего мотора. Понимаешь, на расстоянии чувствовал, как ходят твои поршни. Я наслаждался этим, и… конечно же, мечтал рассмотреть их поближе.

— О, да ты поэт, — невесело усмехнулась она. — Но, так или иначе, Игорь, всё могло бы быть по-другому. О господи, помнишь, когда он сам решил поменять лампочку? Скажешь, что тот случай нас не слепил, как три куска пластилина, не скатал в одно? Пусть ненадолго… Мы с тобой даже матерились тогда одинаково.

Конечно, Кирюха видел, как меняет лампочки отец. И уже в пять с небольшим он хотел быть полезен. «Я помьняю», — сказал он, когда в его комнате погасла лампочка. Сказал, хотя никого из взрослых рядом не было. Мама готовила обед на кухне, папа занимался чем-то жутко интересным в туалете.

Кирюха проявил недюжинную самостоятельность, раздобыв в кладовой новую лампочку, построив шаткую конструкцию из двух стульев и табурета, по которой мог вскарабкаться на необходимую высоту. Надел свой плащ бэтмэна, чтобы потом безопасно спланировать на землю. Когда Лена и Игорь, одновременно заинтересовавшиеся тишиной в зале, появились на пороге, Кирюха как раз выкрутил старую лампочку, засунув перед этим в рот новую — чтобы не мешалась, — и каким-то образом умудрился выбить из-под собственных ног табурет. Этот табурет обрушил шаткий икеевский замок как раз в тот момент, когда родители появились в дверях, а Кирилл… Кирилл повис на люстре, зацепившись за вензеля и розочки и болтался там, демонстрируя всем желающим свои босые ступни, неспособный даже кричать, а только мычать, потому как лампа благополучно застряла во рту.

Сказать, что они тогда схватились друг за друга, чтобы не упасть, значит — не сказать ничего.

Это был хороший шанс, чтобы влюбиться в ребёнка, но Игорь только больше влюбился в его мать. Ух, какая она была, когда они спасли сына и, давясь от смеха и захлёбываясь слезами, повезли его в травмпункт, чтобы вытащить лампочку: раскрасневшаяся, с бьющейся на шее жилкой, с горящими глазами и алой царапиной на прокушенной нижней губе!

Лена, легонько взяв его за грудки рубашки, продолжала:

— А наш танцевальный вечер, помнишь? Как мы, уложив дитятко спать, захотели танцевать сальсу, но как тихо ни делали музыку, он всё равно просыпался и кричал… и снова, и снова, и, в конце концов, мы танцевали под тишину… танцевали до трёх ночи — помнишь? О, тишина казалась нам самой заводной на свете музыкой! Если бы не Кирилл, ничего этого бы не было.

Он понимал. Умом — понимал.

Игорь открыл глаза и услышал, как его зовёт Лена. Короткий глухой сон, похожий на горлышко бутылки, сделал ему ручкой. Что-то с мерзким жестяным звуком скребло на душе — ах да, это вы, воспоминания о том, что случилось полтора часа назад.

Кирилл сидел на краешке постели и смотрел в пустоту. Возле кровати горела лампа — должно быть, её зажгла жена. Она сидела рядом с сыном и гладила его по волосам, прижимая голову к своей груди. Казалось, где-то в шее мальчика есть тугая пружина, которая пытается вернуть его в вертикальное положение. Рот приоткрыт, там прячется напуганный ссорой ночной сумрак. Глаза распахнуты; на появление отца мальчик никак не отреагировал.

— Я отправил его спать.

— Я слышала, — холодно ответила жена.

— С тобой… всё нормально? — прочистив горло, спросил Игорь.

— Всё хорошо, — ответила она коротко. И прибавила, скучно, словно по привычке добавив в голос капельку яда: — Ты немного промахнулся. Мне почти не больно.

— Прости, я не хотел.

Игорь чувствовал, как колотится собственное сердце. Хотелось приложить руку к груди, пощупать, но он не стал делать этого при Ленке. Ещё сильнее хотелось погреть ладонь на животе жены, убедиться, что вспышка неосмотрительного гнева не повредила глубинные жизненные токи, но этого Лена бы тоже сейчас не оценила.

Ребёнок, что зреет в её чреве… это будет другой ребёнок, и Игорь действительно за него боялся.

Этот малыш поселился в их головах задолго до зачатия. Богатырь, вымахал аж до четверти занимаемых дневных мыслей, а когда Игорь и Лена одновременно рассказали друг другу, то не могли сдержать улыбок. Знаете, каково это — заранее знать, когда будет зачат твой будущий малыш, заранее знать, что это будет мальчик, до мелочей продумать на какой неделе он начнёт пинаться и пытаться угадать по этим не вполне осознанным движениям его характер?..

Игорь уселся перед ребёнком на корточки, загородив от него коробки с конструктором, сложенные возле двери, и монументальную стопку журналов о компьютерных играх. Простая, прямоугольная комната, треть которой занимала кровать. Болотного цвета стены, ярко-зелёная дверь, на стене у изголовья — фотообои, восстающий из скалы замок с развевающимися баннерами и множеством окошек-бойниц. В стеклянной стенке — разноцветные корешки книг вкривь и вкось, так, что единственная стоящая прямо книга, том Толкина, казалась потайной кнопкой, открывающей проход в любую страну чудес по выбору обитателя комнаты.

Кирилл не отвёл взгляда. Казалось, благодаря массивным плечам отец застрял на радужке его глаз и барахтался там, словно муха в стакане с водой.

— Эй, пацан… — сказал Игорь, чувствуя себя до крайности неловко. — Прекращай уже, а? Мы с твоей матерью немного повздорили, только и всего.

Он протянул руку, намереваясь потрепать ребёнка по щеке, но вместо этого что-то заставило его схватить Кирилла за запястье и грубо сжать.

— Ты делаешь ему больно, — сказала Лена.

Игорь ничего не ответил, смотря Кириллу прямо в глаза и продолжая сжимать его руку сильнее и сильнее, ожидая, что он выдернет её. Хоть вскрикнет, хоть ойкнет. Пустит слезу, как происходило во время редких стычек между поколениями, когда Игорь становился пасмурным как грозовая туча, накрывал ребёнка своей тенью, буквально вминая его в землю. Кирилл всегда плакал тихо, не позволяя ни одному звуку покинуть носоглотку; слёзы лились из глаз, как из худого крана. Сейчас он оставался безмолвным, словно тряпичная кукла.

Игорь разжал руку и ушёл, чувствуя, как краснеет сзади шея. Хотелось что-то сказать, мальчишке, его матери — да хоть слепить скабрезную шутку, которая пустит по этому бронированному стеклу трещину. Но ничего не шло на ум. Он прикрыл дверь и слушал, как Лена уговаривает Кирилла лечь ещё поспать.

Ведь пацан действительно не виноват, что отец так к нему относится. Может, он не слишком нормальный в представлении любого нормального мужика, который любит иногда за бутылкой пива засесть в гараже, полном запчастей, втулок, педалей-топталок, колёсных спиц, развешенных по стенам вроде ёлочных игрушек, рулевых выносов и склянок с машинным маслом. Но кто-то в незапамятные времена постановил, что все люди будут различаться между собой.

Впрочем, в том, что они не могут найти общий язык, есть и его, Игоря, вина.

Когда Ленка заставляла мужа брать ребёнка на работу, он редко делал это с неохотой. А там — оставлял на попечение толстой Юльки-приёмщицы или кого-нибудь из подмастерьев, которые, обыкновенно, избегали роли няньки на свой лад, выдавая ребёнку какой-нибудь из налаженных велосипедов и отправляя его на улицу. Ведь пацан уже взрослый — говорил себе Игорь — и сам сообразит что делать, если ему вдруг приспичит перенять у отца какие-нибудь навыки.

Лена с детства читала Кириллу книги, подолгу рассматривала с ним картинки на страницах. С детства Кирилл мало разговаривал, его клапан работал в обратную сторону — внутрь его извергались целые тома слов, предложений, абзацев. Читать он научился очень рано — когда стукнуло пять, Кирилл уже вовсю постигал науку стыковки букв, а «Хоббита» прочёл — Ленка говорила об этом не без гордости — в семь. Игорь был совсем не против книжной науки. Попросту говоря, он не придавал этому значения.

— Что поделать, если в книгах приключения поинтереснее, чем у папы на работе, — разводил он руками в ответ на претензии жены.

Глаза у сына всегда были на мокром месте, однако плакал он редко. Ни разу Лена или тем более Игорь не слышали от него жалоб на плохое обращение в школе. Лена знала, чем он там занимается — тем же, что и дома, и в детском саду — сидит себе тихо в уголочке (в случае со школой — за предпоследней партой у окна) и играет, стукая кубики-мысли и тихо корча самому себе рожи. Когда кто-то бесцеремонно влезал к нему в голову своими мысленными щупальцами, учитель ли, или кто из беспокойных соседей, Кирилл удостаивал его долгим задумчивым взглядом, будто раздумывая — получится ли отделаться одним-двумя словами? — и если полагал, что это так, с рассеянной улыбкой выкладывал эти слова перед собой. Пришельцу, не важно, с войной ли, с миром, оставалось только убраться восвояси.

Кирилл всегда был лучшей компанией самому себе. И этот факт в свою очередь был лучшим оправданием перед самим собой для Игоря.

Игорь буквально затылком почувствовал, как щёлкнул в комнате сына выключатель. Какое-то время спустя он услышал, как скрипнула дверная ручка, и заставил свой затылок отлипнуть от двери. Не оборачиваясь, прошёл на кухню, уже остывшую от криков. Казалось, в открытой солонке и перечнице вместо приправ горками лежит пепел. Следом вошла жена.

— Ты уйдёшь от меня теперь?

Лена налила себе апельсинового соку. Выпила, озабоченно посмотрела на часы. Пять утра. Скоро начнёт светать.

— Кириллу плохо, а тебя волнует только, приготовлю ли я тебе завтрак или прямо сейчас брошусь собирать вещи, чтобы свалить, назвав тебя скотиной?

— Не сказал бы, что ему плохо, — Игорь поморщился, провёл пальцами по лбу. — Просто немного перенервничал. С детьми такое бывает. Может, обижается на нас… на меня… не знаю.

— Откуда бы тебе знать, что бывает с детьми, — сказала Ленка, но как-то устало. Она выдохлась. Игорь почувствовал по этому поводу трусливую радость.

Обивка кресла заскрипела под его весом. Теперь он смотрел на жену снизу вверх, неловко поглаживая лысину.

— Слушай, я тебя ударил…

— Как будто это первый раз, — фыркнула Ленка.

«В твоём положении — первый раз», — подумал Игорь, но вслух не сказал ничего. Внезапно в голове завелась вертлявая мыслишка; на неё нельзя было не обращать внимания: эта женщина ведь намного сильнее его. В одном из любимых Кирюхиных миров она бы, наверное, смогла стать бравым капитаном и в одиночку вести дирижабль на северный полюс. А здесь… здесь её героизм заключается в сущей малости — в том, что она живёт со своим мужем, который далёк от идеала. Игорь изучил свои подмышки — похож я на дирижабль с каким-нибудь гордым названием, вроде «Адмирал ван дер Штольц»? По всему выходит, что нет. У него нет ни великой идеи, для которой он был построен, ни великой цели, к которой можно было бы лететь на полном ходу.

Опережая первый трамвай на какой-то десяток секунд, хрустящую предутреннюю тишину ели сирены скорой помощи под самым окном.

— Наверное, я без тебя не смогу, — сказал Игорь.

— Уж конечно, — фыркнула Лена. — Постарайся меня не потерять.

Кирилл не выходил из комнаты до девяти утра. Лена, слушая возле двери беспокойное его дыхание, не пошла на работу, и даже Игорь, для которого свалить от семейных неприятностей в любимый сервис было доброй традицией, не находя себе места, нарезал круги по залу. Два раза за утро он брался ремонтировать книжную полку в спальне, один раз — клеить каблук, который минувшей осенью отвалился от сапога жены, но ни одному делу в это утро не было суждено быть доведённым до конца.

Жена позвонила классному руководителю — была среда — и сказала, что Кирилл приболел и не придёт сегодня на занятия.

— Не он один, — сказала Ольга Вячеславовна. Она была учителем старой закалки, но уж слишком, должно быть, старой: она не представляла, что делать с мобильниками у детей и не находила себе места, когда в обойме подведомственного ей класса не хватало патронов. Кирюха однажды сказал, что она могла бы классно надзирать за мартышками в зоопарке. — Эпидемия, что ли, какая…

В одиннадцать Лена отвалилась от книги — будто дубовый листок оторвался от ветки и спланировал вниз. Вздохнула, как-то по-советски, по-старинному всплеснув руками, и отправилась в комнату с зелёной дверью. Игорь пытался убедить себя, что всё нормально, но оно отнюдь не было таковым. За всё утро они не проронили ни единого слова. Каждое вновь могло зажечь огонь семейного очага, но их, этих искр, не было. Воздух застыл, как холодец на балконе. На улице что-то происходило, но с высоты шестого этажа слышались лишь невнятные отголоски.

С такими невесёлыми мыслями Игорь слонялся по кухне, когда искра всё-таки проскочила. Да ещё какая!

— Игорь! — закричала жена.

Игорь сорвался с места и через секунду был уже рядом с ней. Кирилл походил на кусок белого мрамора. Он сидел на краешке кровати и, видно, пытался читать. На коленях у него лежала книга-в-картинках, предок современных комиксов, одна из тех, с которых Кирюха, использовав их в пять лет как плацдарм для выхода на недосягаемую для многих детей орбиту, переключился на более серьёзную литературу — истории об Изумрудном Городе. Лена разминала ему плечи, но больше — тормошила, пытаясь добиться хоть какой-то реакции. Голова ребёнка качалась, будто готова была вот-вот скатиться с плеч.

Сперва Игорь подумал, что Ленкина выдержка дала течь. Истерик с ней не случалось ещё ни разу — скорее он съел бы свой берет, чем предположил, что это слово можно применить к женщине, словно сошедшей с полотен Леонардо да Винчи. Но потом увидел трещины на лице мальчика. Такие мы привыкли называть разрезами глаз и рта, но у Игоря возникла только одна ассоциация. Глаза мальчика не двигались и были как два стеклянных шарика. Зубы блестели керамическим блеском. Нижняя челюсть болталась и иногда клацала нижними зубами о верхние.

— Прекращай уже, пацан, — сказал Игорь. — Иначе я возьмусь за ремень.

Он ожидал большего эффекта, чем выпущенная из глаз Ленки пуля, и сконфужено замолчал.

— Кира, если у тебя что-то болит, скажи мне, пожалуйста! Игорь, нужно вызвать врача.

— Какого? Специалиста по семейным отношениям?

Игорь прекрасно видел разворот страницы на коленях мальчика, мог прочитать его так же легко, как надписи на многочисленных постерах на стене. Комиксы лежали кверху ногами и повествовали о похождениях девочки Дороти и её верного пса Тотошки. Для Кирюхи все они ходили как мухи по потолку, кверху тормашками, и изъяснялись сочетаниями незнакомых символов. Строчки убегали прочь, к широкоплечему мужчине в дверях; вытянув шею, он следил за полётом обезьян, которые, набрасываясь на Страшилу и железного дровосека, растаскивали их на части. Эта картина настолько поразила Игоря, что вряд ли он сейчас смог бы сделать даже шаг.

Сам он книгами, мягко говоря, не увлекался. Считая их занятием для женщин и детей, он подчас очень удивлялся, когда слышал, что большая часть этих кирпичиков с вдохновляющими заголовками создана мужчинами. Он оставался приверженцем сюжетов, рассказывающих историю микроволновки и стиральной машины, инструкций, в деталях показывающих из чего состоит велосипедная каретка и как она дошла до такой, скрипучей во всех отношениях, жизни. Только такие книги Игорь признавал.

Лена повернулась к Игорю и смотрела с испуганным выражением на лице, которое вот-вот готово было рухнуть в бездны паники. Кто бы смог предположить, что бы произошло тогда? Голова Кирилла могла лопнуть ворохом разноцветных конфетти. Осыпаться осколками на раскрытые страницы. Почему бы и нет?

Мальчик вдруг встал, мягко отстранив мать. Книга сползла на пол, закрылась, заставив Игоря моргнуть: в его взгляде вновь появилась осмысленность. На обложке красовалось поле огромных, как солнца, маков, между которыми брели герои… казалось, растения качаются, уворачиваясь от столь же гигантских пчёл.

— Куда ты? — взвыла Ленка.

Кирилл не ответил. Он прошёл мимо отца и исчез в зале. Было слышно, как там шелестят занавески, будто их пропускают между пальцев снова и снова. Лена была уже там: её увещевательный тон гремел военными барабанами. Слова проплывали мимо как гружёные углём корабли. Игорь не обращал на них внимания. Он не мог сдвинуться с места.

Когда сын проходил мимо, их руки соприкоснулись, и Игорь вздрогнул. Он готов был обозвать себя чересчур впечатлительной девочкой, но при этом мог бы поклясться, что руку обожгло как горячими углями. Так и есть: кожа там покраснела, будто от чесотки; казалось, ещё немного — и она вздуется волдырями.

Прошло немного времени. Игорь и Лена наблюдали за сыном, как за только что купленным хомяком. У них в квартире будто поселилось некое эфимерное существо, состоящее из горячего пара и двух огромных стеклянных глаз, которые поворачивались в орбитах так, будто следили за чем-то невидимым. Оно бродило из комнаты в комнату, окунало бледные пальцы в любую поверхность, как в воду. Знакомые вещи кочевали на этих ладонях с места на место — он брал их и ставил очень аккуратно, успевая быстро, мимоходом, но очень внимательно рассмотреть. Керамический совёнок-солонка взгромоздился на цветочный горшок, компьютерная мышка укрылась в кастрюле, к стенкам которой пристала со вчерашнего вечера гречневая каша. Одна из хитрых деталей велосипедного механизма, которые Игорь приносил в карманах, спряталась в маминой подушке. Казалось, любую из этих вещей Кирилл легко может поставить на стену, на покатую поверхность туалетного бачка, а если залезет перед этим на табуретку, то и на потолок; и только некое шестое чувство, смутная догадка о земном притяжении не позволяли ему этого сделать.

Ленка уже взяла себя в руки, Игорь же чувствовал себя так, будто плавает в очень солёном и очень горячем море. Он повторил шутку про семейного психотерапевта, забыв, что она уже потеряла свежесть.

— Мы не в Америке, Гошик. Сами разберёмся.

Прижимая трубку к уху, она куда-то звонила. Игорь нахмурился, когда, заглянув в газету в руках жены, понял, что на том конце провода действительно частная психотерапевтическая служба.

— Скажешь им, что сын видел нашу семейную ссору?

Лена бросила на него укоряющий взгляд.

— Скажу, Гошик. Но не бойся, мамку твою они не отнимут. Мамка имеет свою голову на плечах и способна дать отпор любому вежливому психиатру, который захочет уничтожить наш семейный покой. А если он будет настаивать, ты просто набьёшь ему морду. Прямо как мне. Ведь правда?

Этот укол Игорь предпочёл пропустить. Он бы, конечно, предпочёл, чтобы уколы были вещественными, а не словесными. Да хоть прямыми в челюсть, в самом деле! Он вполне их заслужил.

— Может, это просто жар?

— Я померила ему температуру, пока ты наматывал на кулак сопли. Тридцать шесть и семь, всё в пределах нормы. Но в поликлинику на всякий случай тоже позвонила. Сказали, что педиатр подойдёт к вечеру. Слишком много сегодня вызовов.

Игорь потёр обожжённое запястье. Красноты там уже не было, волдыри так и не вскочили. Но всё же. Всё же…

— Тогда я, наверное, пойду в сервис. Ты же знаешь, как я не люблю врачей. Мужчина должен зарабатывать деньги, и всё такое.

Лена не стала говорить что-то вроде: «ты мог бы взять выходной», она нетерпеливо махнула рукой, мол — иди давай — и Игорь вдруг почувствовал обиду. Лицо женщины выражало крайнюю степень озабоченности, жилка на шее трепетала. Ссадина на щеке казалась росчерком нагретого металла в темноте. Какая же она сейчас красивая!

— Держи меня в курсе, — сказал Игорь и вышел, хлопнув дверью.

В подъезде он долго стоял, наблюдая, как из-под носа вырывается еле заметное облачко пара. Что бы ни случилось с пацаном, это случилось в момент, когда костяшки руки отца коснулись щеки матери. Внезапно Игорь подумал, что Кирилл каким-то образом знал, что отец оставит их с матерью в трудный момент. Хлопнет дверью, скажет: «держи меня в курсе» или что-то в этом роде, и преспокойно, как будто бы ничего не случилось, пойдёт на работу. Пацан просто смертельно обиделся, вот и все его проблемы. Педиатр тут не поможет. Поможет только хороший подзатыльник, или…

У Игоря закружилась голова. Он внезапно вспомнил, что со вчерашнего вечера ничего не ел. По дороге, на углу Димитрова и Московского шоссе торгуют прекрасной шаурмой. Как один мужчина может понять другого, если первый, тот, что помладше, жрёт как комар? Простая, вкусная, жирная пища — вот то единственное, что объединяет мужчин по всему миру. Ну, и ещё выпивка, но малой не дорос пока даже до пива. Может, в будущем они отлично поладят, пропуская по кружечке каждый вечер… в будущем — но не сейчас. Сейчас он, Игорь, должен тащить на себе эту неспособность поладить с сыном в одиночку.

Игорь нажал на кнопку вызова лифта и не отпускал до тех пор, пока двери не разъехались. Внутри его ждала прекрасная компания: Семён Владимирович с девятого этажа, потный усатый мужик с вечно багровой шеей и не выдерживающей давление живота рубахой. Сейчас, зимой, живот напирал на куртку, наверное, пятьдесят второго размера, делая её похожей на хорошо накачанный мяч. Жена всегда покупала Семёну Владимировичу одежду на пару размеров меньше в надежде, что он сядет на диету. Игорь сам видел, как сосед недели две назад относил эту самую куртку в ремонт — молния лопнула, не выдержав напора, а Семён Владимирович не лопнул — всё ещё держится и поглощает в немеренных количествах свиные рёбра. Игорь был страшно рад соседству. Вот уж кто непременно поймёт и, возможно, даже успеет выслушать за секунды, остающиеся до выхода…

Он открыл рот чтобы поздороваться, и только тут понял — случилось что-то серьёзное. Шея здоровяка была как снег, а взгляд… взгляд — натурально бешеный.

— Владимирович… ты в порядке? Что? Сердце?

Игорь сорвал шапку и стал торопливо нагонять воздуха в лицо соседа, но тот отстранил руку с головным убором.

— Нет, Игорёк. Всё кончено. Иринка…

Ага, значит, дочь. Ох уж эти детки. Какие-то проблемы. Серьёзные? Игорь вгляделся в лицо Семёна и понял: серьёзнее некуда.

— Она погибла. Выбросилась из окна сегодня ночью, пока мы… пока нас не было дома. Разбилась насмерть. Сейчас едем в морг.

— Хочешь, напьёмся? — спросил Игорь, шевеля пересохшими губами, но Семён Владимирович, дыша так, как будто у него в животе огромный износившийся уже порядком паровой механизм, вышел из лифта.

Игорю расхотелось куда-то идти, но он, стиснув зубы, пошёл. У подъезда, конечно же, толпа народу. Бабки, которых выносит из жилого дома при любом мало-мальски значимом событии, подобно дерьму из прорванной канализации. Плачущие родственники, возможно, какие-то официальные лица, расхаживающие, подоткнув в карманы руки и под мышки чёрные планшетки, с подозрением вглядывающиеся в каждого встречного. «Мужчина, позвольте и вам пару вопросов? Не слышали ли чего подозрительного?» Чуть не ляпнул: «Не знаю, я с женой ссорился, с беременной, влепил ей пару пощёчин…» Игорь зажмурился яркому, отражающемуся от снега солнцу. Наибольшим сюрпризом стала почти такая же толпа у подъезда дома напротив. Таджик-дворник со смуглым, непроницаемым лицом под оранжевой шапкой, ворошил на пятачке газона снег, словно не слишком представляя, что с ним делать. Приглядевшись, Игорь увидел красные пятна.

— Такие молоденькие…

— Бедняжки… и родителей жалко…

— Я слыхала, в сто пятьдесят четвёртом вроде парень себя зарезал… может, это они друг из-за друга? Любовный треугольник это называется, как в сериале.

— А я знаю, что…

Гул голосов звучал странно, будто доносился из шахты вентиляции. Игорь немного потолкался, махнул участковому, который всё равно стоял к нему спиной, и, подняв воротник пальто, исчез за углом.

На работу Игорь ходил пешком. У него не было машины, да и до сервиса не так далеко, а пешие походы успешно заменяли фитнес-клуб и походы в лес на лыжах. На улице было неожиданно тихо. На шоссе, там, где обычно в это время стояли в пробках на всех трёх полосах автомобили со злыми скучающими водителями, сейчас со свистом проносились редкие, как кометы, машины. Игорь поборол искушение протереть глаза. Как на севере во время одной из беспокойных белых ночей, которые всем там давно уже опостылели и которыми не устают восхищаться туристы и заезжие поэты.

Игорь свернул на нужном перекрёстке, перешёл дорогу, рассеянно поправил шарф, взглянув на своё отражение в витрине продуктового магазина. Зачем-то оторвал лепесток с номером телефона с объявления «Продаётся гараж». Зашёл во дворы, всегда шумные, крикливые (из-за футбольного поля, окружённого шестью жилыми домами — места тусовок местной молодёжи, которое зимой превращалось в каток), сопровождаемый воем и лаем собак, спустился в неприметный подвал одного из домов под вывеску «Ремонт спорт-инвернтаря».

Дверь оказалась закрыта. Игорь постучал ногой, обивая снизу наледь, выругался. Ключи у него были, но почти всегда оставались дома: коллеги не могли назвать мастера ранней пташкой. Обычно он с порога погружался в запах свежесваренного кофе вперемежку с запахом смазки, в болтовню Машки-приёмшицы с кем-то из подмастерий, стрекот цепей, которые прочищали от грязи.

Ладно хоть мобильник сегодня дома не оставил… так, что тут у нас? Пришло сообщение: «нагрузки на сеть… бла-бла-бла… возможны перебои связи», одно из тех, что рассылались абонентам в дни крупных праздников. До Машки, полноватой девицы с двумя косичками в стиле Астерикса и Обеликса, всегда пунктуальной и приветливой, Игорь не дозвонился, Вадим же взял трубку почти сразу.

— Шеф, — зашептал он. — Я попался.

Парень казался крайне возбуждённым.

Игорь сказал:

— Оправдает тебя только одно: ты попался в охотничий капкан, и сейчас сидишь посреди тайги и ждёшь помощи.

Вадим учился в школе, но был заядлым прогульщиком. Кроме того, он был заядлым велолюбителем. Игорь рискнул взять его работать посменно — и свою смену он ни разу не пропустил… до сегодняшнего дня. Родители, похоже, отчаялись перевоспитать мальчишку или просто смирились: приносит домой деньги, и ладно. У Вадима были золотые руки, кроме того, он был деятельным, как сквозняк, что врывается в раскрытую форточку и мечется по помещению, внося собственные коррективы в сиюминутные планы его хозяев. Это был хороший, добрый ветер. Созидательный. Велосипедами он просто бредил — по собственным словам, в детстве, за одно лето притащив со свалки три разноразмерных агрегата, мальчишка собрал один успешно функционирующий со всеми «вкусностями» — ободные тормоза, пусть и тросиковые, но вполне добротные, два десятка скоростей, педали-«топталки» (от разных велосипедов), и прочая, и прочая.

— Ше-еф, — протянул Вадим и засмеялся. Игорь едва удержался от того, чтобы не сбросить звонок. Пьяный он, что ли? — Я тебя почти не слышу. Этот шум в голове… они заперли меня и врубили помехи. Страшный шум. Как будто от испорченного радио, только вот… радио никакого нет. Удивительно, что я услышал твой звонок. Я не могу выйти. Не могу, понимаете? Не могу. Я заперт. Предки думают, что я сошёл с ума.

Он внезапно всхлипнул. Игорь быстро произнёс:

— Ладно, я понял. Ты болеешь. Отдыхай. Приходи послезавтра… или как поправишься.

Палец вдавил в аппарат кнопку сброса вызова. А Маша? До неё по-прежнему не дозвониться.

Игорь внезапно вспомнил, что у неё маленький ребёнок. Неизвестно с чего — просто вспомнил, и всё. Наверное, приболел, вот и осталась Машка дома. Но можно было, в конце концов, позвонить. Интересно, а как её муж? Пошёл ли сегодня на работу? Помнится, Маша говорила, что тот в сыне души не чает — заливалась прямо соловьём, а Игорь изображал сурового начальника и рявкал на неё: «Машка! Распелась, разбойница… вон, у тебя бумаги на столе лежат не разобранные, а ещё нужно приёмные листки на завтра подготовить».

Так и живём.

Игорь пнул напоследок дверь и пошёл домой.

Что-то происходило. Пока неуловимое, оно щеглами носилось в воздухе и пучилось над лучистым, играющим в окнах многоэтажек, солнцем очертаниями тяжёлых, тёмных туч. Проходя мимо автобусной остановки, Игорь спросил у скучающих, подмёрзших граждан:

— Давно нету транспорта?

— Чёрт-те-чё, — буркнул мужик с сосульками в бороде. — Газельки вообще не ходят. Вот так вот, ругаемся на чурок, что заполонили всё, а исчезнут все — что мы будем делать? Мы тут, братец, все на таджикской игле сидим.

Он подумал, и прибавил нелицеприятное слово. Парень лет двадцати рядом приплясывал, запихав руки в карманы. В ушах — нитки плеера, музыка грохотала так, что её слышно даже за несколько метров. Сумка на ремне через плечо расстёгнута, оттуда торчат какие-то бумажки, так, будто их просто сгребли в охапку и запихали как ворох листьев в мешок. Из-под ворота куртки совсем уж неряшливо выглядывает воротник рубахи.

Игорь дотронулся до локтя парня, показал ему на расстёгнутую сумку, но добился только пустого, почти кошачьего взгляда. Мимо пронеслась жёлтая скорая помощь. На кольце кто-то в кого-то вмазался, и теперь там, как цветки кувшинок на спокойном полотне пруда, расцветали истерические вопли.

— Бесполёзно, — пробурчал бородач. — Уже пытался ему объяснить… молодёжь — она такая. Заткнёт уши и ходит, как шпалой ударенная.

Игорь пошёл дальше, думая, что, если бы привычный мир вдруг в одночасье сошёл с ума, вряд ли подавляющее большинство людей это заметили. С утра стылые глотки подъездов точно так же отрыгнули бы толпы сонных потенциальных работников и работодателей. Если бы солнце вдруг не взошло, они бы заметили это только во время ленча, бросив задумчивый взгляд в так и не посветлевшее окно. Если бы все дороги внезапно стали трещинами к земному ядру, всё равно кто-то бы торчал на автобусной остановке. Рука сама потянулась к мобильнику, набрала в браузере: «Что происходит?» Так… «Со мною вот что происходит» — это кино. А ты что думал — ответ на все вопросы?

Игорь почувствовал на губах холодную усмешку. Домой не хотелось, но смутное беспокойство заставляло его переставлять ноги всё быстрее.

«Что происходит на Украине?» «Что происходит с моим ребёнком?»

Чертовщина какая-то. Так и не открыв ни одну ссылку, Игорь убрал мобильник в карман и свернул за угол на тропинку между домами.

Его грубо оттолкнули. Пытаясь удержаться на льду, Игорь выпростал руки из карманов. Грязный подросток в съехавшей на бок шапке стоял и каким-то детским, недоумённым взглядом из-под очков глядел на Игоря, который в свою очередь растерянно поправлял шапку. Судя по лицу незнакомцу лет пятнадцать-шестнадцать. Из губы, не то прокушенной, не то разбитой, струилась кровь, собиралась каплями в жидком пушке на подбородке. Куртка расстёгнута, концы шарфа полощутся на ветру. Свитер весь в снегу, в какой-то застывшей жидкости — Игорю подумалось, что это может быть слюна.

— Заткнись, — выкрикнул парень, и швырнул в Игоря хурмой. Подмёрзший плод с громким шлепком влетел мужчине в живот и скатился на снег.

Рука нырнула в карман и спустя мгновение явила пред очи Игоря ещё один фрукт. Этим парень не захотел делиться, а сунул его в рот и попытался надкусить. Игорь видел, что хурма твёрдая как камень: такие гладкие увесистые булыжники он видел в дни своей юности на Байкале, когда они с друзьями сорвались в безумное путешествие по стране на полуразвалившемся уазике.

И подобно камню замёрзшая хурма легко одолела кость. Зубы захрустели, с новой силой потекла кровь (на этот раз изо рта), и юноша продемонстрировал Игорю окровавленную ухмылку. Нескольких передних зубов у него не было — они торчали из оранжевого бока фрукта, как будто тот захотел отомстить за путешествие из тёплой страны в локальный российский, ледниковый период, и сам отрастил зубы, имея целью укусить первого, до кого дотянется.

Игорь потерял дар речи.

— Замолкни, — прошипел парень. У него получилось «заволфни». — Иди кува фол. Я фебя не флыфу.

Он размахнулся, и очередной плод эбенового дерева отправился в полёт. На этот раз Игорь был готов. Он отбил хурму, однако растерянные, заторможенные мысли не дали ему среагировать на последовавшую атаку. Хурма у паренька кончилась. Зажав между ладоней собственную голову, будто хотел оторвать её и бросить, парень бросился вперёд. Удар в подбородок смягчила шапка, которая всё ещё каким-то чудом цеплялась за волосы нападавшего. Игорь отшатнулся, сделал шаг влево и ударил просто и безыскусно в подставленное ухо. Подросток рухнул, как подрубленный, и больше не пошевелился.

Вытянув шею, Игорь разглядывал спину недавнего соперника. В груди шумно ухало, по затылку пробегал холодок. Он хотел бы с чистой совестью обозвать этого придурка наркоманом, вызвать скорую и пойти дальше, но что-то смущало. Одежда, пусть и грязная, но не дешёвая. Хорошая обувь на толстой подошве. Очки эти, опять же… больше всего парень походил на свихнувшегося за решением формул ботаника, чем на бомжа и юного беспредельщика.

Изо рта мальчишки струилась кровь; снег пузырился и таял с тихим шипением. Лапка очков погнулась, вылезла из-за уха и ногой мёртвого кузнечика смотрела вертикально вверх. Где-то кричали, но, оглядевшись по сторонам, Игорь не увидел свидетелей. Он достал телефон, набрал «02», потом сбросил и набрал «03». Потом снова «02», потому что в скорой никто не ответил.

После того как автоответчик в третий раз сообщил, что все операторы заняты и попросил оставаться на линии, Игорь сунул мобильник в карман и побежал. Растолкал людей у подъезда, которых стало только больше (участкового, однако, нигде не было видно), взлетел по лестнице, не дожидаясь лифта, ворвался в квартиру, кашляя и роняя с рукавов пальто хлопья снега. В прихожей за спиной разваливалась стойка с обувью, о которую он споткнулся.

— Что случилось? — спросила Лена, выглянув из зала.

— У вас всё в порядке?

— Врач не приехал. Позвонили из поликлиники, сказали, что слишком много заявок на сегодня, возможно, подойдут только послезавтра. А в детской психиатрии не отвечают.

Она выглядела… нет, не расстроенной, но до крайности растерянной. Игорь почувствовал, как в животе всё сильнее ворочается что-то нехорошее.

— Как Кирюха?

Взгляд сделался осуждающим. Она пожала плечами.

— Всё так же… постой-ка. А с тобой чего?

Игорь пощупал подбородок. Ссадина.

— Да так, споткнулся. В порыве самобичевания растянулся на льду, и это немного… — Игорь проделал вращательные движения пальцем возле виска, — вправило мозги. Послушай, не стоило мне поднимать на тебя руку. Я готов пойти прямо сейчас на кухню и отрезать её ножом для мяса. Только ведь проблема не в руке. Рука — только разносчик, курьер… знаешь, как курьер по доставке пиццы? В общем, такого никогда не повторится. И… я рад, что с вами всё в порядке.

Ленка стояла, по своей новой привычке опустив испачканные в муке руки на живот. Одета в потёртые джинсы, подчёркивающие умопомрачительные икры, топ и белый передник с кружевами по краям. Волосы забраны в высокий хвост, а возле рта — озабоченная складка. Но…

Не разуваясь и оставляя за собой мокрые следы, Игорь прошёл по коридору и заключил её в объятья.

Глаза её немного потеплели. Или показалось? Игорь весь обратился в слух и попытался уловить голос той лодки, что отчаянно скрипела минувшей ночью. Сейчас он готов был поплевать на руки и взяться за долгую кропотливую работу — той заплатки, которую он поставил сейчас, явно недостаточно.

— Постарайся его полюбить, — прошептала она, прижимаясь щекой к пуговице прямо под воротником. — Полюби его, пожалуйста. Мне не хватает только этого.

Первые полчаса Игорь и Лена были почти счастливы.

Потом крупицы информации, как почуявшие тухлятину мухи, начали слетаться в квартиру номер двести девяносто восемь, в двести двадцать пятом доме по Ново-Вокзальной улице. У Игоря было такое чувство, будто что-то, что ты долго и упорно не замечаешь, собирается постучать в стекло.

Поколебавшись, он рассказал о встрече с чокнутым подростком. Эта тропинка была прекрасно видна из окна возле лифта, на лестничной площадке, и Игорь, вышедший выбросить мусор в мусоропровод, увидел, как парень бредёт по ней, пошатываясь и размахивая руками. Кажется, он что-то кричал: нижняя челюсть беспрестанно двигалась, но нет таких звуков с улицы, которые можно расслышать сквозь урчание мусоропровода и заблудившегося в лифтовой шахте эха. Очков на нём не было: наверное, остались лежать там, посреди кровавого пятна.

— По телевизору городят какую-то чушь. Мол, за ночь в городе покончило с собой несколько тысяч человек. Говорят о коллективном самоубийстве и что виновата какая-то секта. — Лена говорила с таким возмущением, будто эти события призваны были разрушить её, именно её душевный покой. — Там прямо паника. Вроде, есть даже кто-то из нашего дома.

— Иринка, — сказал Игорь, — Филиппова. Встретил Семёныча в лифте — белый, как снег.

— Господи.

Ленка начала креститься, но остановилась на полдороге, будто так и не смогла объяснить себе, зачем это делает. Не сказать, чтобы она была слишком религиозна, но что-то такое просыпается внутри тебя, древнее, дремучее, как капище, обнаруженное строителями во время перекладки асфальта. Что-то внутри обязательно меняется, когда узнаёшь, что смерть гостила где-то совсем рядом, и ты, возможно, слышал её шаги, приняв их за вой ветра в вентиляции или журчание воды в трубах. Когда понимаешь, что через одно рукопожатие, которым каждый день обменивался на улице, ты уже с ней знаком.

— А что в интернете?

Лена взглянула на него снизу вверх.

— Не успела посмотреть. Я усадила Кирюху смотреть телевизор — должны были идти мультики. Но там эти страшные новости. По местному телевидению — везде, а по федеральным показывают какую-то чушь — типа, фильмы и фильмы. Новостей нет, хотя в программе должны быть. Мы поглазели пять минут, а потом я включила для мелкого дивиди.

Игорь понял, что жена до смерти боится того, что может увидеть в интернете, а врачей ждёт как небесных ангелов. Наверняка пока его не было, она успела обзвонить все психологические клиники в городе. Конечно, без толку. По какой причине, Игорь ещё не знал, но Ленка всегда делилась с ним хорошими новостями. Плохие же предпочитала держать при себе.

Он вздохнул.

— Давай посмотрим.

Лена всполошилась.

— Не хочешь сначала перекусить? Я сбегаю, посмотрю как там Кирюха, и…

Игорь ухмыльнулся. Он не жрал со вчерашнего вечера, а эта коза ещё спрашивает… да и то, из трусости.

— Думаю, что вся эта чертовщина расстроила мне желудок настолько, что он способен переварить разве что манную кашу. Давай сначала посмотрим, что происходит вокруг. Знаешь, будет обидно, если о чём-то значительном мы узнаем позже всех остальных только потому, что в тебе внезапно проснулся инстинкт жены.

Ленка огрызнулась:

— Зато инстинкт мужика в тебе просыпается в последнее время с потрясающей регулярностью. Удивительно, что мы всё ещё не живём по Домострою.

Игорь только развёл руками. Лена скорчила недовольное лицо, но принесла ноутбук.

Первым делом Игорь набрал в поисковике «что происходит?». И сразу же всплывающей строкой высветился вопрос — «что происходит с моим ребёнком????», и за этими дополнительными вопросительными знаками слышалась чья-то истерика. Слышно было, как Ленка рядом задержала дыхание. Волосы её щекотали Игорю щёку, казалось по скуле бегут маленькие приятные паучки.

Вопрос был задан в «вопросах и ответах» Яндекса и за короткое время (за одно утро) набрал бешеную популярность и сотни, тысячи комментариев.

— Мой ребёнок замолчал, — прочитал вслух Игорь. — Ещё вчера болтал без умолку… лежит… ходит… как будто подменили.

— Ничего не ест, — прочитала Ленка, прикрыв рот ладонью. — Как зомби.

Ближе к концу темы температура накалялась так, что, казалось, из монитора пышет настоящим огнём. Каждое слово как уголь. Материнский инстинкт — что-то невообразимое, даже сухие строки, загнанные в строгие рамки программного кода, превращённые в биты и байты, они, казалось, смогли бы взорвать летящий к земле астероид.

— Мне кажется, тебе не нужно это читать, — робко сказал Игорь. Попытался загородить от жены монитор, но та достаточно больно шлёпнула его по руке.

— Я должна знать, что с моим ребёнком!

И тут же закрыла лицо руками. Она сильная, Ленка, как и любая женщина. Тем сильнее, чем больше любит своих детей. Но здесь кто-то специально метил в самую болезненную точку. Пышущие страхом строчки светили с экрана настоящим криптонитом для мамаш. Даже тех, кто твёрдостью характера вполне мог посоревноваться с героями каких-нибудь комиксов.

Игорь закрыл тему и пролистал страницу с результатами поиска вниз. Весь интернет сошёл с ума. Все хотели знать, что с их детьми, и спрашивали у источника информации, которому они привыкли доверять. Все эти люди писали теперь в надежде, что ответ будет дан какой-то высшей силой, ответ единственно правильный, который сразу повернёт всё вспять, но снова и снова натыкались друг на друга. Паника рвалась наверх сотней пузырьков в кипящей воде.

— За границей всё то же самое, — сказал Игорь, изучив блюда, что предлагал Гугл. — Весь мир кипит, осталось только посолить.

— Может, это из-за самоубийств? Дети же чувствуют… всякое.

Игорь поморщился.

— Я тебя умоляю, только коллективное бессознательное сюда не примешивай. У нас им обладает разве что Путин. Не представляю, как у него сейчас болит голова.

Он чувствовал необходимость подбодрить жену — но в первую очередь взбодрить себя. Игорь был готов представить жене собранные им сведения в обобщённом виде. Когда он открыл рот, какой-то звук отвлёк Лену. Она подняла голову, радость, вспыхнувшая было в глазах, секунду спустя сменилась ужасом.

— Кирилл!

Она вскочила, бросилась в прихожую. Игорь повернулся и увидел, как сын, распахнув входную дверь, стоит на пороге. Сквозняк шевелил его волосы, пальцы босых ног касались бетона. Лена за шиворот оттащила сына от двери, как будто там, по другую сторону, водились крокодилы, и захлопнула её, накинув цепочку.

— Куда ты собрался, Кирюха?

Она опустилась на корточки так, что её глаза оказались на уровне глаз мальчика. Живот причинял неудобства; Игорю вдруг вспомнился фильм, который они смотрели втроём почти неделю назад — «Лабиринт Фавна», там была жаба, страшное существо с набитым слизью брюхом. Кирилл тогда спросил — «мама, она что, тоже беременна как ты»? Лена хотела засмеяться, но смогла только икнуть, а Игорь отчего-то разозлился. Он сказал тогда: «Нет, сын, она не беременна. У неё в животе только дерьмо, а у твоей мамы — твой брат. Он прекрасный человек. Лучше его не будет на целом свете».

Кирилл ничего не ответил тогда, ничего не сказал он и сейчас. Он стоял боком к гостиной, его профиль был виден чётко, словно на монете.

Кирилл никогда не был шумным. Он любил не по-детски взрослые фильмы — не такие, которые смотрел его отец, с кровищей, перестрелками и полными зубов пастями, которые пожирают молоденьких героинь, а другие. Те, в которых подолгу никто ничего не предпринимает. Те, в которых разговаривают вроде ни о чём, в которых не могут двадцатью секундами экранного времени объяснить даже простые вопросы. Игорь на таких засыпал — что в кинотеатре, что дома в кресле. Через полчаса он откидывал голову и начинал храпеть. Лена тоже быстро теряла интерес и принималась ковыряться в мобильнике. А Кирилл… Кирилл будто вёл сам с собой диалог, задавал вопросы, на которые нет и не может быть ответа. Да, он иногда устраивал весёлые проделки, но выглядел всё время так, как будто он, великий учёный, ставит эксперименты над жизнью, пробует её на прочность, раскачивает, как лодку, снедаемый интересом — в какой момент движение будет уже невозможно предотвратить?

И вот сейчас он выглядел как человек, который всё-таки ту лодку перевернул. Если бы подобная неприятность случилась с одним Кирюхой, то Игорь бы сказал жене что-то вроде: «я всегда знал, что у него что-то не так с головой». Но в нынешней ситуации лучше сидеть и помалкивать. Возможно, была какая-то большая, общая лодка, вроде библейского ковчега, в которой плыли все ребятишки, а взрослых туда не пускали…

Волосы закрывали кончики ушей пацана, шея казалась такой тонкой, что её можно было переломить двумя пальцами. Ленка избегала смотреть ему в глаза, и Игорь понимал почему. Они были как навесные замки.

Кирилл стоял как восковая фигура, как мотылёк, зажатый между двумя ладонями, но стоило отпустить, как он тут же начинал двигаться, всегда по направлению к двери, безошибочно поворачивая туда голову, переставляя ноги с плавностью подвешенной на ниточки и ведомой искусным кукловодом куклы. Кажется, в коленных и локтевых суставах тихо шуршали какие-то шарнирчики.

Сутки они провели дома, подглядывая во все возможные замочные скважины и глазки, следили за развитием событий. Ленка позвонила подругам — тем, у которых тоже были дети. У всех у них были проблемы схожего плана. Неподвижные зрачки. Сомкнутые губы. Изучающие, плавные движения. Один малыш обжёгся на конфорке, на которой стоял и грелся чайник, и вместо того чтобы заорать благим матом, засунул палец в рот. Выражение его лица ни на йоту не поменялось. В глазах как будто горели лампочки. «Лампочки в глазах» — Ленкина подруга повторяла и повторяла это выражение как заведённая — и Лена потом повторяла тоже. Игорь думал — «что же в нём такое притягательное для женского ума?» Но какое-то время спустя, поймал себя на мысли, что тоже повторяет его про себя.

У Леры Коптевой была полугодовалая малышка, едва ли не младенец. Она не могла ходить, не могла контролировать кишечник с мочевым пузырём, но бойко шевелила собственными ручками и ножками. Теперь же не пыталась этого делать, чем страшно напугала мать.

— Говорит, что малышка просто смотрит по сторонам, и всё, — рассказывала Игорю Лена. — Как будто… как будто её конечности перемотали каким-то невидимым скотчем, а рот заклеили. Лерка пытается покормить малышку, но грудь та не берёт. Следит за каждым, кто подходит к люльке, таким, знаешь… недетским взглядом. Слишком уж спокойным. Не как у коровы, нет! Как у старика… да, она сказала — как у старика. У деда перед смертью, когда он у же не мог говорить и есть, а только ходил под себя, были такие же глаза — глубокие, мудрые. Понимающие. Только у стариков они сам знаешь какие — тусклые, в сетке капилляров и с всякими выделениями — а здесь яркие.

Лена не договорила, но Игорь и сам знал, на что они похожи.

Теперь Лена, Лера и ещё три-четыре головы женского пола созванивались каждые три часа и подолгу трепались, делясь симптомами своих чад, обсуждая причины этой глобальной эпидемии и гадая чем всё это кончится. К вечеру эта цепь разрослась до добрых пятнадцати звеньев. Игорь шутил, что им не хватает только достаточно длинной лавочки возле какого-нибудь подъезда, чтобы всем там уместиться.

— На улицу просится пока только наш, — сказала она мужу.

— Это хорошо или плохо? Может, вывести его погулять?

Ленкины зрачки расширились, грозя превратиться в чёрные дыры.

— Знаешь, что мне кажется? Мне кажется, мы что-то упустили из виду. Что-то важное. Мы — она заметила, как непроизвольно сжались у мужа кулаки, и поспешно поправилась, — все мы, а не только мы с тобой. Что-то такое, о чём мы забыли за своими повседневными заботами. Мы ведь почти не глядим на своих детей. Мы помним об их потребностях, но это, знаешь, наверное, не главное. Это всё что-то вроде наказания свыше. А я ведь не помню даже, как креститься правильно. Осталась ли у нас Библия? Нужно посмотреть. Вдруг там что-нибудь да написано?

— Лена, — Игорь старался правильно подбирать слова, — Мы делали всё правильно. Ты… когда-нибудь сделала хоть что-то, за что тебе было стыдно?

— Нет, но…

— Мы всё делали как нужно, — отрезал Игорь.

В тот день Кирилл попытался выйти в подъезд, по крайней мере, трижды. Ленка его останавливала, Игорь изучал лицо малыша, как ворона изучает незнакомый и, возможно, опасный предмет. Старался не приближаться. Однако после того как Лена заметила, как сын смотрит на окна, ему пришлось дежурить в комнате с зелёными обоями, на одной стене которой восставал из скалы сказочный замок. Возле окна Игорь поставил стул и сидел на нём, изучая пейзаж. Когда Кирилл затевал новое путешествие по квартире, словно сказочный хоббит, путешествующий по незнакомым, таинственным землям, вновь и вновь погружая ноги в ковёр гостиной как в тёплое мелкое море, он переходил под юрисдикцию Ленки. Тогда из груди мужчины вырывался вздох облегчения.

Ночью почти не спали. Лена легла было с сыном, благо, ширина кровати позволяла, но уже через два часа вернулась.

— Он не спит. Сидит на кровати и смотрит как совёнок. То на меня посмотрит, то на окно, то наверх, то вниз… не могу так больше. Я оставила открытой дверь, чтобы слышать, если вдруг он будет вставать и снова ходить как лунатик…

Зарылась лицом в грудь Игоря, и тот неловко погладил её по волосам.

— Мне стало вдруг очень страшно, — прошептала Лена. — Страшно как никогда. Я не думала, что когда-нибудь могу так бояться. На самом деле я просто сбежала от него. Сбежала от собственного сына, что я за мать-то такая? Ты по сравнению со мной просто отец года.

На ночь они обустроили наблюдательный пункт. Игорь выдвинул кресло в коридор и уселся там, открыв чипсы и развернув к себе телевизор. Чтобы попасть к двери, требовалось перелезть через часового. Игорь вызвался дежурить первым, но даже когда они сменялись, никто не спал. Слышно было, как ворочается жена, пытаясь устроиться поудобнее, так, чтобы не слишком мешал живот, когда она всхлипывает. Иногда сон как будто затягивал женщину, но несколько минут спустя тишину и бормотание телевизора колыхал вскрик. Тогда кресло скрипело, когда Игорь вставал с него и шёл проверить Ленку. Иногда он заглядывал в комнату сына и видел плавно покачивающийся на фоне окна овал лица. Можно было бы подумать, что он спит сидя, но вряд ли спящему человеку удалось бы держать голову настолько прямо.

— Окно! — кричала из своей комнаты Лена. — Мы забыли про окно. О господи! А если он попытается вылезти?

Игорь решил смотать оконные ручки между собой скотчем. Не хотелось входить в комнату и включать там свет, и он вышел из положения, прицепив налобный фонарик. Он двигался там, в темноте, как спелеолог в незнакомой и опасной пещере. Сделал своё дело и быстро вышел, по возможности держась на расстоянии от сына.

Когда приходила его очередь отдыхать, мужчина просто лежал, уставившись в потолок. Голова была ровно пустое ведро — кажется, он легко мог бы играть роль рыбы-плоскодонки, проводящей всю свою жизнь у океанского дна. Стоило задремать, как сон трескался и ссыпался под ноги разноцветными осколками.

По ящику нескончаемым потоком шли фильмы и какие-то бессмысленные представления, песни прошлого и позапрошлого года — фоновый шум, которым пытаются заглушить растерянное молчание. Лебединое озеро не показывают, и ладно — решил про себя Игорь. В конце концов, он щёлкнул кнопкой на пульте.

Под утро Ленке позвонили «с обходом». Она разговаривала вполголоса, косилась на дверь в комнату сына, сейчас распахнутую настежь, и казалась больной какой-то неизлечимой, заразной болезнью, что сумела выбраться из своего изолятора, чтобы сделать важный звонок, и теперь в любой момент готова была узреть в дверном проёме фигуру в сплошном резиновом костюме и с чёрной дубинкой.

— У Леры муж пьёт, — сказала она Игорю после. — Слава у неё знаешь какой, когда выходит из себя? Она боится, очень боится, что он… ну, сотворит что-нибудь. Эта штука с малышом выбила его из колеи. Закрылся в комнате и ругается. Я сама слышала — он уже, кажется, невменяем.

Игорь чувствовал себя не лучше. Да, ему хотелось перебить все беспокойные мысли в голове как мух, и было бы чем, он бы так и сделал. Остаться с ясным представлением — что делать дальше. Однако единственным решением сейчас было выжидать. Смотреть, что ещё учудит Кирилл, что предпримут власти, что скажет компетентное научное и медицинское сообщество… Выйти, что ли, проветриться? Нет уж, увольте. Игорь легко мог вообразить взгляд, которым будет провожать его жена.

— Пусть она уйдёт из дома, — предложил Игорь. — Кто-то из твоих подруг её приютит.

— Не всё так просто, — вздохнула Ленка и больше эту тему не поднимала. Она уткнула голову в подушки и затихла.

Игорю тоже хотелось кому-нибудь позвонить. Он подумал о Вадиме, Вадиме-кенгуру, как они с Машкой его называли за способность доставать из карманов самые невероятные и зачастую нужные вещицы. Интересно, что всё-таки у него случилось? В самом ли деле он наглотался с приятелями за гаражами водки или его тоже поразила та загадочная болезнь, что заставляла подростков прыгать из окна и бросаться в первых встречных хурмой?.. Это знание не относилось к разряду жизненно важных, но Игорю нестерпимо захотелось услышать хоть чей-то внятный голос, в котором ещё не замёрзли свойственные детской непосредственности звонкие ручейки. Нашёл в списках вызовов номер и с минуту слушал длинные гудки. Может, Вадим сейчас мирно посапывает в подушку…

Когда трубку взяла незнакомая женщина, сказала «алло» испуганным, хриплым голосом, который словно тонкий лёд готов был треснуть от любого неосторожного движения, Игорь сбросил звонок. Казалось, настоящее утро не наступит никогда. Ощущение, что две комнаты и кухня плывут на волнах ветра где-то высоко в небе, не покидало Игоря. Что он увидит там, внизу, если приоткроет окно и выглянет? Каких стран и городов огни? А может, вертящийся далеко внизу шарик планеты?

Дрёма готовила глухой пыльный мешок, который сейчас, дождавшись удобного момента, накинула на голову. Игорю казалось, он спал считанные секунды, когда как будто бы чьё-то прикосновение выбросило его из сна на границу с бодрствованием. Он открыл глаза. На подлокотнике кресла стояла чашка с недопитым кофе — чудом не упала. Зачинался рассвет — на сей раз зримый. Будильник тикал мерно, уютно, как ни в чём не бывало. У ног валялся пульт от телевизора.

Игорь огляделся в поисках чего-то, что могло вмешаться в сон, и увидел рядом с собой Кирилла. Тот топтался возле кресла, будто собирался с духом попросить плюшевого кентавра, в которого превратился отец, уступить ему дорогу. Игорь понял, что его разбудило. Малыш толкнул кресло, пульт свалился с колен и стукнул по ноге.

Ленка спала на размётанной кровати, больше напоминающей оставшийся от взрыва кратер, подтянув к груди подушку. Нужно было её разбудить, но Игорь не мог оторвать взгляд от Кирилла. Руки его согнулись в локтях с грацией двух подъёмных кранов, толкнули спинку кресла ещё раз, и всё сдвинулось ещё на пару сантиметров.

— Иди в комнату, — тихо приказал Игорь. Голос пропитала хрипотца, в горле застыло противное тёплое чувство, как будто по нему только что проследовал добрый литр палёной водки.

Днём, когда было нужно, Лена брала Кирилла за руку и уводила. Так же сейчас попытался сделать Игорь. С трудом он удержался от того, чтобы не отдёрнуть руку не начать дуть на ладонь. Кровь в венах малыша как будто превратилось в огонь, а плоть словно состояла из пара. Неужели Лена не почувствовала?..

Но нет, это нельзя назвать жаром. Игорь был отчего-то больше чем уверен, что если вложить в руку Кирилла рожок с мороженым, едва ли оно будет таять быстрее, чем в ладони у любого другого человека. Здесь что-то другое, и вряд ли градусник способен это показать.

Вместо того чтобы отвести мальчика в комнату, Игорь сам отодвинул кресло и долго смотрел, как тот дёргает запертую входную дверь. Когда же вторая рука потянулась к ручке замка, взял его за плечи (пот на ладонях мгновенно высох) и вытолкал обратно в комнату. Кирилл пытался сопротивляться, но делал он это точно набитая ватными катышами кукла.

Игорь просидел в кресле без сна до самого рассвета. Утро принесло не много облегчения. Глядя на солнце, что вставало за окном, он ощущал тёплую пульсацию между пальцами; сосредоточившись на этом ощущении, казалось, можно было коротать часы и даже дни. Лена проснулась и сразу развернула бурную деятельность. Она проверила, как там Кирилл, и нашла его стоящим напротив стены с фотографией замка: смотрел он туда, как будто пытался разглядеть кого-то знакомого в окнах. Приготовила завтрак. Ощущая запах, Игорь рассеянно пытался вспомнить, когда последний раз ел. Не получилось. Как будто кто-то провёл ясную меловую черту между нынешней их жизнью и прошлой — черту, которую, следуя каким-то чуть ли не древнеиндийским суевериям, запрещено переступать.

Лена привела за стол Кирилла, попыталась накормить. Но каша вываливалась из его рта, лицо оставалось отсутствующим, будто вылепленным из пластилина. Лена расплакалась и убежала в комнату. Игорь, не в силах оставаться с сыном в одиночестве, пошёл к ней с тарелкой и кормил уже жену, утирая ей краешком простыни рот. Осознав это, Ленка перестала плакать и раскричалась; под аккомпанемент этих криков Игорь лыбился, как дурак.

— Что смешного? — в конце концов спросила жена.

— Если кричишь — значит с тобой всё нормально, — ответил он.

— Дуралей, — сказала Ленка, но больше не плакала.

Из зала они слышали, как сын дёргает и дёргает ручку входной двери (защёлку замка Игорь снял, так, что её нельзя было открыть голыми руками). Лена схватила телефонную трубку и принялась с остервенением набирать номер. Игорь слышал, как трубка вопит истеричным женским голосом. Жена, прикрыв её ладонью, прошептала: «это Лерка».

Лерке было совсем плохо. Слава превратился в угрюмого молчуна, который только и делал, что наполнял желудок водкой, а лёгкие — сигаретным дымом. Он больше не запирался в комнате, не закрывал дверь, но всё ещё сидел там, как огромный паук в своей паутине, раздумывающий, как добраться до двух мельтешащих в углу мошек. Ей было страшно, в то время как малышка сохраняла самый блаженный вид из всех, что может принять человеческое лицо.

— Пускай она оттуда бежит, — сказал Игорь. — Только не к нам. Куда-нибудь к подругам.

Лена тщательно прикрыла трубку ладонью. Голос её звенел, как кубики льда на дне стакана.

— Примерь на себя сначала его шкуру, Гошик, прежде чем такое говорить. Ты тоже можешь в любой момент сорваться. Если бы ты сидел там, на стуле, и выпивал стакан за стаканом, а твоя женщина обсуждала тебя в этот момент по телефону у тебя на глазах… если бы мы с Кириллом хотели от тебя сбежать — что бы ты сделал?

Это оказалось неожиданно легко. У человека, в чьих венах, следуя банальной метафоре, вместо крови течёт алкоголь, особенная логика. Кажется, будто всё острое внутри тебя затупляется, и требуется больше усилий, чтобы вращать шестерни жизни.

— Клади трубку, — сказал он. — Скажи ей, чтобы больше никуда не звонила. Пускай… пускай тогда попытается найти с ним общий язык.

Лена смерила его долгим взглядом и продолжила разговор по телефону. Сказала несколько утешающих слов. И только после того, как Игорь прибавил: «Я серьёзно», Лена положила трубку.

Она ощутимо горбилась, волосы неопрятными космами свисали на грудь.

— Все остальные тоже, — сказала Лена после нескольких минут молчания.

— Тоже — что?

— Тоже пытаются выбраться из дома. Дети. Все, кто может ходить. Мамаши в панике.

— А что младенец?

Ленка изменилась в лице.

— Всё так же.

— Послушай, Ленк, — Игорь глубоко вздохнул. — Мы должны попробовать выпустить его. Только не кричи. Выпустить и посмотреть, что он будет делать. Куда пойдёт.

Конечно же, она ответила «через мой труп — может быть» — что ещё могла сказать мать?

Вдохновлённый одним, пусть и сумеречным успехом, Игорь терпеливо продолжил, держа между ладонями её руку и трогая пальцами костяшки.

— Каждый час, который мы все втроём проводим здесь взаперти, только усугубляет ситуацию. Ничего не меняется. Вот представь, допустим, ты тонешь на пляже где-нибудь в Греции. С каждой секундой всё хуже, ты захлёбываешься, а на помощь позвать боишься, потому что ты здесь без визы и вообще международный преступник. Что будет, если тебя спасут? Вдруг тебя кто-нибудь узнает?

— Где ты нарыл этот свой талант красноречия? — холодно спросила жена. — У тебя же его отродясь не было. Звучит неуклюже.

Игорь улыбнулся половинкой рта.

— Это я сам пытаюсь вроде как позвать на помощь. Видишь, не успел я рта открыть, а ты уже обвинила меня в неуклюжести.

Лена вздохнула.

— И куда, как ты думаешь, он пойдёт?

В голове Игоря раскручивались какие-то шестерёнки.

— Может, не дальше подъезда. Может, ему приспичило… ну я не знаю… оторвать хвост коту, что завёлся этажом ниже.

— Почему ты не хочешь просто подождать? Ведь ничего же страшного не происходит. Пока не происходит.

Лена произнесла это с видимым усилием — Игорь понимал почему. Кирилл чертовски пугал их обоих. Материнский инстинкт — сильнейшая вещь на свете, любой страх будет втоптан им в грязь без малейших колебаний. Но и у страха есть дуля в кармане. Он может расти. И он будет расти, пока не перессорит их с женой в пух и прах, пока не выдавит их из дома, разбитых, раздавленных, сорвавших ногти и голос в нескончаемых склоках.

— Пассивное ожидание никогда не приводило ни к чему хорошему. Послушай, — Игорь набрал полную грудь воздуха, — ты же у меня умница. Ты прекрасно всё понимаешь. У меня лично руки чешутся, чтобы что-то делать, и если это будет просто поход в магазин за яйцами, я сойду с ума.

В её глазах зажёгся лихорадочный огонёк надежды.

— А вдруг пока мы будем там, на улице, придут врачи?

— Ленк, очнись, — руки Игоря дёрнулись к ней через стол. — Никаких врачей не будет. Это происходит одновременно по всему миру, а у врачей у самих есть дети. Посмотри на улицы — они пусты. Никто сегодня не поехал на работу.

Ему не легко было тушить этот огонёк, но, созерцая тонкую струйку дыма, в которую он превратился, Игорь понял, что поступил правильно.

Щёки Лены ввалились. Казалось, решение, которое ей надлежало принять, грозит перевернуть весь мир кверху тормашками, не оставить от него камня на камне. В конце концов, этот мир уже перевернулся однажды, может, это вращательное движение будет в другом направлении? Кто бы мог сказать. Кто бы мог…

— Тогда пойдём. Посмотрим на того кота, которому Кириллу приспичило оторвать хвост — господи, ничего глупее в жизни не слышала! — и приведём его обратно.

— Я пойду один. Тебе опасно туда выходить. Это другой мир, — Игорь не представлял, откуда взялись такие мысли. Кажется, он сам ещё не вполне это осознал, — не тот, к которому ты привыкла. Я бы хотел, чтобы ты, со всеми своими нервами, осталась дома. Посмотри на меня — я спокоен. Я сильный. Разве я не способен присмотреть за собственным сыном?

Ленка взорвалась.

— Ну уж нет, Гошик! Присмотреть за Кирюхой ты, может, и сможешь — но кто, кроме меня, присмотрит за тобой?

Игорь заставил лицевые мышцы растянуться в улыбке. Улыбка вышла донельзя фальшивой, но Ленкин чуткий прибор, фальшифометр, работающий на женской интуиции, кажется, дал сбой.

— Пацан присмотрит. Помнишь, вы же с ним договаривались об этом? Мы будем присматривать друг за другом, только и всего.

— Ладно, — сказала Ленка. — Делай что хочешь. Я останусь тут и буду ждать, пока вы не вернётесь.

— Ты нас отпускаешь?

Игорь вмиг почувствовал как на плечи и нижние шейные позвонки опустилась тяжесть.

— Ты прав. Ты взрослый мужик, Гошик, — Ленка поднесла к его ноздрям склянку с его любимыми духами — Сарказмусом. — Конечно, я тебя отпускаю.

Тем не менее она была чертовски бледна, когда Игорь, в сапогах, куртке и шапке, взвалив на себя столь ответственную миссию, отпер дверь. Кирилл в верхней одежде казался космонавтом, который готовится ступить на поверхность луны, движения его так же неуклюжи, а обувь шаркала по полу, будто мальчик разучился в ней ходить. Помпон на шапке болтался как приманка рыбы-удильщика, и следом за этой приманкой, бросив последний взгляд на жену, выплыл Игорь.

Что ж, вот он и остался в одиночестве. Кирилла, пожалуй, можно не считать. Мужчина сделал несколько глубоких вдохов и сказал:

— Ну, пацан, веди. Куда бы ты не направлялся, я обещал твоей мамке быть за тобой.

И, постояв немного на лестничной площадке, Кирюха пошёл. Он освоился с ботинками, перчатки, похоже, тоже перестали доставлять неудобства. С каждой ступенькой — совершенно неожиданно он пошёл не вниз по лестнице, а вверх — шаг мальчика всё убыстрялся. Они с Кириллом преодолели уже семь пролётов. За всё это время ни разу не зажужжал в шахте лифт — возможно, со вчерашнего дня им не пользовались. Игорь хотел было на очередной площадке вызвать лифт, дёрнуть Кирилла вправо, затолкать его в кабину и подняться сразу на последний этаж, но побоялся прерывать медитативное его движение наверх. Было в этом что-то от сонма мировых религий, от пения ангелов и бормотания монахов в затерянных в азиатских горах монастырях. Апофиз духовного развития человека — трудный, размеренный, постоянный, без пауз и передышек, путь наверх…

Кирилл остановился только на последнем этаже. Здесь был небольшой балкончик — открытый, и потому почти полностью занесённый снегом. Буквально в нескольких метрах над головой, не встречая никакого препятствия, вопил ветер. Иногда он под крутым углом устремлялся вниз, и тогда мимо лиц Кирилла и Игоря плыли целые волны мелкого, сыпучего снега.

Кирилл даже не думал моргать, когда порыв ветра налетал и трепал торчащие из-под шапки волосы. Игорь жмурился, скалился, держал сына за капюшон, на случай если ему в голову вдруг взбредёт прыгнуть вниз. Перед глазами всё ещё стояло лицо Семёныча. Интересно, где он сейчас?

Хотелось высказаться, и Игорь не смог отказать себе в этом навязчивом желании.

— Ты, пацан, сильно расстраиваешь мать. Меня-то можешь расстраивать сколько угодно, я тебя никогда не радовал… но Ленка — она всегда искренне пыталась тебя понять. Она говорила, что в тебе есть что-то особенное, и что я теряю многое, упуская это… я не спорю, наверное, так оно и есть. И прямо сейчас мы должны расставить с тобой все чёрточки над «Й». Выяснить, кто из нас кем является.

Игорь прокашлялся: ветер теребил беззащитное горло, как будто там, как в мягкой глинистой почве, свили себе гнёзда тысячи ласточек. Тронул Кирилла за плечо.

— Давай сначала я скажу всё что думаю, а потом ты, хорошо? Так вот. Я привык держать, всё что могу, под контролем, а тебя я контролировать не мог — с самого начала, с того дня как ты появился в животе у Лены. Наверное, с этого момента я начал себе воображать, что тебя и вовсе нет на свете. Не спорю, несколько эгоистично, но по-другому я не мог, — Игорь подумал с полминуты и возмутился: — Я же не из пластилина, в конце концов, чтобы быстренько поменяться, когда нужно! Я как железный дровосек из той книжки про Дороти и её щенка, которую ты читал.

Во всяком случае, Игорь тешил себя надеждой, что не набит соломой и не отягощён отсутствием у себя мозгов.

Кирилл не собирался никуда прыгать. Не думал он, похоже, и высказывать свою точку зрения. Он стоял и смотрел вверх, как будто там вместо небес был разукрашенный синей краской картон, в котором можно проглядеть дыру. Рот кривился, как будто хотел оторваться от хозяина и отправиться гулять сам по себе, прыгая как лягушка.

Игорь моргнул. Здание напротив, казалось, качается, как спичечный коробок, который двигают с другой стороны пальцем. И там, на крыше, был человек. Он, так же как и Кирилл, смотрел, задрав голову в небеса. На мгновение его видно было так ясно, как прямоугольники машин далеко внизу. Этого человека Игорь мог закрыть пальцем — настолько тот казался маленьким.

— Эй! — заорал Игорь, но ветер подхватил его крик и затолкал обратно в глотку.

Человек скрылся из глаз и больше не появлялся, оставив после себя стойкую мысль, что они только что видели ещё одного ребёнка. Кирилла-то Игорь держал за капюшон, а того малыша кто подержит?..

Когда ногти на пальцах (Игорь забыл взять перчатки) превратились в ледышки, Кирилл, наконец, развернулся и пошёл туда, откуда пришёл. На площадку перед последним этажом, потом — вниз по лестнице.

— Ну что, нагулялся? — хмуро спросил Игорь, вытирая сопли. — Теперь можем идти отчитываться матери?

На восьмом этаже загремел замок, дверь приоткрылась, явив чьё-то морщинистое лицо. До поры, пока оно не заговорило, Игорь не мог понять, какого пола человека он видит перед собой.

— Это ходячий, — прошамкала старуха, разглядывая блестящими собачьими глазками Кирилла.

— Да уж не лежачий, к сожалению, — буркнул Игорь.

— У них теперь в голове ползают улитки, — дверь приоткрылась шире, и Игорь, хмуря брови, повернулся к старухе. Её морщинистый палец шатко поднялся и ткнулся в висок. — Такие же, как у меня. Он слышит их голоса. Спроси его — он ответит. Там ходит человек с топором, только к нему нынче малышня прислушивается. Вовсе не к телевизору.

— Что за человек с топором? — спросил Игорь, но старуха просто стояла и смотрела на удаляющегося вниз по лестнице Кирилла, покачиваясь на своих костлявых ногах.

Не дождавшись ответа, Игорь повернулся и поспешил следом за сыном. Старуха, склонив голову, смотрела до тех пор, пока ослабшее зрение могло воспринимать, а после закрыла дверь.

Кирилл против ожидания прошёл мимо своей квартиры.

— Куда ты, пацан?! — почти с обидой закричал Игорь. Схватившись за голову, побежал следом, перепрыгивая через две ступеньки.

Подъездная дверь оказалась растворена, щупальца снега протянулись до самой верхней ступеньки лестницы. Игорь принюхался. Ночью шёл снег, и он, возможно, вернётся позже. Слишком уж сильный ветер. Воздух вокруг такой прозрачный, что, кажется, стоит хорошенько подышать, чтобы всё запотело как стекло. Кирилл чёрной фигуркой удалялся по тротуару вдоль дома, явно зная куда идти. Скоро он завернёт за угол и пропадёт из виду; отец поспешил за ним.

Хоть кто-то наверняка что-то знает. Нынешнему миру этого так не хватает.

Позвонила Лена.

— Где вы?

— Здесь, недалеко. Переходим Ново-Вокзальную. Он идёт так, будто помнит, где забыл свою любимую игрушку.

— Пусть он будет осторожен.

— Если бы я знал, где у него спрятана включающая осторожность кнопка — я бы её нажал, — рявкнул Игорь. Почувствовав, как язык вздрагивает и немеет под весёлой капелью яда с клыков, прибавил, стараясь быть как можно мягче: — Ещё, Ленка, я очень хотел бы знать, где у него кнопка возврата домой. Больше всего на свете я хочу вернуться сейчас к тебе.

Остерегаться, впрочем, было нечего. Машин не было. Совсем.

Игорь рассказал о паломничестве на последний этаж, о том, что видел на крыше дома напротив другого ребёнка. Нет, друг друга они с Кириллом, кажется, не видели. Они видели только одно — голубую крышку, которой, как кастрюлю, накрыло бетонный стакан нынче утром.

— Держи меня в курсе, — сказала Лена. — Я тут смотрю телевизор. В кои-то веки прямое включение. Говорят, «врачи работают над решением проблемы», но никто пока не делает никаких заявлений. Сказали — «держите детей при себе, сохраняйте спокойствие и оставайтесь дома». Я так понимаю, все поликлиники и больницы в осаде со вчерашнего дня. Просили не занимать линии скорой помощи по «всем известной проблеме». Оставили телефоны для трудоспособного населения, не отягощённого детьми. Можешь себе представить, для них мы уже чем-то отягощены! Они так говорят, будто у нас перерезаны сухожилия на ногах или, скажем, будто наши дети — что-то вроде колодки на шее.

— Правительство — это правительство. Для чего им это?

Ленка вздохнула и процитировала:

— Ввиду чрезвычайной ситуации… могут потребоваться рабочие руки и полезные навыки, или что-то вроде того… Вождение там, и прочее.

Игорь фыркнул.

— Они нас стеной собираются огородить, что ли?

— Игорь, это же по всему миру. Ты сам сказал. А сейчас подтвердили. Мне кажется, — голос её упал до шёпота, — это из-за всех этих самоубийств. Как в войну: тела будут грузить на машины и увозить. Часть на изучение, а остальные просто свалят в какую-нибудь яму, например, в карьере, и засыпят землёй. О! Да! Показывали «Пусть говорят», и там один депутат сказал, что мы все жертвы вируса генетической модификации.

В голосе Ленки ныли струны паники — легко, как будто какой-то музыкант, задумавшись, пощипывал их пальцами.

— Это просто ради смеха. Народ нужно развеселить, вот они и выпускают всяких клоунов, — пробурчал Игорь.

— Совсем не смешно, — сказала Ленка. Повторила, перед тем как Игорь сбросил звонок: — Держи меня в курсе.

Они прошли ещё два квартала вдоль шоссе, свернули налево и углубились во дворы. По правую руку был хлебопекарный комбинат, там что-то стучало и шумело; иногда в небо взмывала струя пара, которую ветер тут же рвал на части. Там кипела работа. Людям нужно что-то есть. Кирилл шёл вдоль его забора. Миновал автозаправку (закрытую), автобусную остановку (на которой никого не было). Если идти дальше, никак невозможно миновать парк имени Гагарина с его прямыми, как стрелы, аллеями. Вдруг вспомнился любитель хурмы, подросток, которого пришлось так некрасиво отправить в нокаут.

Спелая, пусть и слегка подмороженная, хурма навела на мысли о еде. Здесь был небольшой рынок, но прилавки оказались закрыты. Игорь решил быстренько пройти по рядам — вдруг найдётся кто-то, у кого жажда заработать пересилит материнские инстинкты? Как только он сделал шаг, из вагончика для охраны выбрался матёрый детина в чёрной куртке, уставился злобными глазками на Игоря.

— Как дела? — спросил Игорь. — Не найдётся чего пожевать? За деньги, конечно.

— Твой? — спросил детина, кивнув на удаляющуюся спину Кирилла. Отсюда казалось, что с мальчиком всё в порядке: он бредёт, захваченный внезапной мечтой, некими чудесными образами, что часто посещали его раньше. Игорю впервые захотелось узнать, что это за мысли.

— Мой.

— Не подпускай его ко мне. Не люблю бредущих. Не посмотрю, что ребёнок был, разнесу башку, и точка.

Игорю подумалось, что он уже слышал сегодня это слово. «Бредущий»…

— Если бы я был ему авторитетом, я бы предупредил. Но если честно, мы с тобой ему нафиг не сдались.

Детина отступил на шаг, не отрывая колючих глаз от Игоря, запустил руку в проём вагончика, и на свет божий появилось нечто восхитительное — обёрнутая тестом сосиска, присыпанная пронзительно-оранжевой морковкой. В животе у Игоря затрепетало. Отчасти оттого, что на свет могла появиться винтовка — почему бы и нет? Кто этих чокнутых охранников знает. Отчасти, конечно, от голода.

— Пятьсот.

— Пятьсот? Да я дешевле сам её рожу.

Детина усмехнулся.

— Вперёд и с песней. Только учти, в супермаркет ты забежать не успеешь — выродка своего потеряешь. Вряд ли ты взял с собой наручники, чтобы к столбу его пристегнуть. И потом — супермаркет сегодня не работает. Я проверял.

Игорь поморщился и, стараясь не доставать из кармана кошелёк, вытянул из него фиолетовую бумажку. Детина проверил деньги на свет и, после того как обмен окончательно свершился, внезапно участливо спросил:

— Пакетик нужен? Салфеток нет.

— Пакетик полтинник?

— Бесплатно.

— Нет, спасибо. Ну, бывай.

И Игорь побежал дальше, на ходу откусывая от хот дога. Подумать только, какие люди изворотливые твари! Мы греемся друг об друга ночами, ходим на двух ногах и умеем провести языком по внешней стороне губ так, чтобы было щекотно, но даже не подозреваем, что в каждом из нас живёт ящерица с холодным склизким брюхом и расчётливыми мыслями. Те, кто не умеет выпускать свою анаконду на свет, однозначно плохо кончит… причём — Игорь вдруг понял это с необыкновенной ясностью, — кончит в самые ближайшие дни, если только это не репетиция апокалипсиса. Неизвестно, что будет дальше, но ясно одно — правительство, привлеки оно хоть миллион волонтёров, ничего не сможет исправить в человеческих сердцах. В умах, которые, охлаждаясь, внезапно понимают, что своя шкура всяко ближе к телу.

Что укрепляло Игоря в его странном фатализме — так это многочисленные тревожные знаки. Пятно крови на асфальте, замёрзшая лужица — тело куда-то оттащили, а может, оно в одном из этих сугробов, ждёт подальше от глаз честных людей приезда скорой или лета.

Свободно бегали собаки — нюхали всё вокруг, рылись в мусоре, скалили друг на друга зубы. Пытались лизать снег вокруг замёрзшего кровавого пятна, скребли его когтями. Игорь никогда бы не мог подумать, что в их районе столько бродячих собак. На тебя косились с каким-то человеческим выражением, человеческими глазами — как будто все, кто умер позапрошлой ночью, перевоплотились в хвостатых бродяжек. Игорь не знал, что сталось с тем подростком, которого ему не посчастливилось повстречать вчера, но подумал что вон той, рыжей с белым, тонконогой собачонке вполне подошли бы его очки. Идеально подошли бы.

Чьи-то растоптанные, измятые вещи — шапка и шарф, и даже варежки, как будто бы детские. Выглядели они, словно их долго топтали противники ношения шарфов, и шапок, и варежек, и другой одежды, надев ради этого случая берцы. Игорь носком ботинка подцепил шапку и перевернул, но не стал смотреть (а вдруг там чьи-то мозги?), а просто прошёл дальше, чтобы заглянуть в окна машины с разбитым боковым стеклом. Кажется, там кто-то спал. Не выносить сор из избы… это, конечно, можно, но что если мешок в который прячут весь этот сор скоро возьмёт и порвётся? Тогда ничего уже нельзя будет поделать.

Тут-то Игорь вдруг заметил, что они не единственные вышедшие на дорогу в неизвестность этим утром. Сначала нахлынуло облегчение, а потом кровь в венах на мгновение застыла, заставив кожу покрыться холодными мурашками. Они появлялись как будто из-под земли, точно злобные карлики, напялившие белые неподвижные маски. Здесь, там, ещё там. За забором мелькает чья-то весёлая шапочка в виде хрюшки из игры Angry Birds. Кто-то на глазах Игоря перелез через балкон на втором этаже и упал в сугроб… поднялся, не отряхнувшись и загребая руками, принялся выбираться на твёрдую поверхность. До того непривычно было видеть подобную картину, что голова Игоря как будто обрела возможность вращаться вопреки всем законам анатомии. Стало немного страшно.

Между тем ветер пригнал стада туч и начал их доить, пролив на землю первые капли зимнего молока. Игорю вдруг захотелось стука дождя, но был только снег, много снега, целый мир снега, который, падая с неба, заполнял собой всё свободное пространство, как большой пушистый кот. Колесо обозрения — сахарный бублик, маячивший над тощими руками деревьев — почти полностью утонуло в его шерсти.

Игорь обнаружил, что они уже у входа в парк Гагарина. Индийская тропа, ступая на кошачьих лапах, пробиралась среди деревьев и становилась в их тени по-настоящему дикой, необузданной. Кажется, стоит отвернуться лицом к какому-нибудь дереву, скажем, вон к тому дубовому стволу, досчитать до десяти — и обнаружить себя посреди настоящей лесной чащи.

— Эй, пацан! — рявкнул Игорь, больше чтобы немного себя подбодрить.

Стоп… а где пацан? Снег застилал Игорю глаза, ветер пел над ухом что-то из репертуара Black Sabbath. Он бросился вперёд, размахивая рукавами. Увидел возле кормушки для птиц, в стороне от центральной аллеи, фигуру, с воплем облегчения подскочил, развернул… белое лицо уставилось на него стеклянными глазами. Губы казались изгибами церковного колокола — такие же холодные и звонкие на морозе. Игорь отшатнулся, едва не свалившись в сугроб. Постарался истерически захохотать (рассудив, что всё лучше, чем позволять нижней челюсти трястись в приступе ужаса), но горло соглашалось только на икоту. Все они чем-то похожи теперь друг на друга, и всё же Ленка не очень обрадуется, если муж приведёт не того ребёнка.

— Прости малыш… ты не видел тут… а, ладно.

Мальчик — теперь можно было заметить, что он выше Кирилла на полголовы — отвернул лицо и побрёл по своим делам, чем дальше, тем больше проваливаясь в снег. Такое чувство, что он… что они потеряли связь со своими глазами, что смотрят они теперь не наружу, а вовнутрь.

Выбравшись обратно на дорожку, Игорь задумался. Кирилл был одет в тёмно-зелёную куртку и чёрную шапку — то есть ровно в такую одежду, в которую одевают своих подрастающих чад девяносто процентов серьёзных родителей. Какие же дураки! Игорь сейчас созерцал, по меньшей мере, полдюжины тёмных шапок. Все куда-то брели, разными дорогами, но в одном направлении. Далеко впереди, между киосками, мелькало несколько фигур цепляющихся друг другу за куртки на манер паровозика или змейки — ноги они переставляли с пугающей синхронностью. Игорь шарахнулся от какой-то девочки, нижняя губа которой лоскутами свисала на подбородок — кажется, это не доставляло ей никаких ощутимых неудобств, — побежал вперёд, заглядывая в лицо каждого, кто встречался на пути, потом назад: Кирилл вряд ли успел уйти далеко, и может, даже ждал папку, нарезая круги вокруг какого-нибудь дерева. Кое-кто действительно так делал: вокруг иного ствола образовались чёткие, идеально круглые тропинки, и некоторые дети, завидя такое чудо, вдруг меняли направление (но не меняли выражение лица), чтобы добавить десяток своих следов. Потом, как бельчонок, обнаруживший, что его дерево отнюдь не единственное, переходили к соседнему и нарезали круги уже вокруг него. Постепенно восьмёрки замыкались в цепочки, которые грозили соединить в единое целое весь парк — если конечно снег не застелет всё это своим покрывалом. Игорь начал думать о старинных ритуалах, которые частенько показывали в фильмах по Стивену Кингу, но быстро решил, что спокойнее будет не заморачиваться, а полностью сосредоточиться на поисках сына.

Он начал продвигаться к центру парка, и возле неработающего фонтана увидел как ручейки детей, стекаясь сюда, превращались в речку. Бордюр фонтана служил как будто звёздочкой, вокруг которой наматывалась цепь, и каждым звеном цепи было ребёнок. Они обходили кругом, почтительно и молчаливо, как паломники, как ирландские призраки, что лунной ночью кружатся вокруг места захоронения, и текли дальше. В уши как будто набили ваты. Умом Игорь понимал — это всё снег, если бы не он, были бы слышны все эти шаги, и шарканья, и прочее. Зато в голове почти явственно был слышен голос: — «тебя не должно тут быть. Ты здесь лишний. Уходи».

И он, развернувшись, побежал. Выскочил за ограду, упёршись ладонями в колени, кашлял и плевался. Сгущалась темнота, в парке стали видны фонари. Не то чтобы они только что зажглись — скорее всего, горели весь день, но стали заметны только сейчас. Они мерцали в волнах снега, будто маяки посреди бури.

Нелегко признавать своё поражение перед сборищем детей, но Игорь был готов сделать это с радостью. Кем бы они ни были… кем бы они ни стали… вряд ли они принадлежат миру людей в том его понимании, к которому все мы привыкли. И вряд ли остаётся какой-то смысл их задерживать.

С этой мыслью Игорь отправился домой. Остаётся объяснить это жене — а вот это уже задача совершенно другого порядка.

На третий день телевидение пропало совсем — будто схлопнулось от стыда оттого, что в кои то веки не может решить проблемы на него возлагающиеся. Лёжа на диване и разглядывая бороздки на потолке, Игорь думал: очнутся ли теперь люди от своего цифрового сна? Выйдут ли на улицу? Перед глазами всё ещё стояли пустынные дворы и редкие следы на заснеженных тротуарах, каждый из которых смотрелся как истаивающий след верблюда между грудей великой пустыни цвета жжённого сахара. Город-миллионник вымер.

Снегопад не прекращался второй день, и не похоже было, что он прекратится в ближайшее время. Ленка была в комнате Кирилла. То ли спала, то ли просто лежала, отвернувшись к стенке. Она перебралась туда, как только Игорь вернулся с дурными известиями. Вряд ли стоит говорить о тех выражениях, которыми она высказывала всё, что думает о муже. Игорь же не мог отделаться от воспоминаний. Взрослых людей он всё-таки увидел. Двадцать минут назад он стоял в очереди, состоящей из хмурых стариков и старух. Она выстроилась к «газику», с которого продавали хлеб и ещё кое-какую снедь. Странно, что никто не кричал и не ссорился, как то привычно было видеть в архивных съёмках начала девяностых. Хлеб продавали только по две буханки в одни руки, муку — только по одной пачке, но спор по этому поводу вёлся вяло, и звучал как будто из старого магнитофона, убавленного на минимум. Через сорок минут, еле передвигая замёрзшими ногами, Игорь добрался до импровизированного прилавка и получил своё — два мёрзлых «кирпичика» хлеба по тридцать пять рублей.

Уже у самого дома что-то заставило Игоря зайти в распахнутую настежь заднюю дверь мини-магазина, где он увидел четырёх в усмерть пьяных мужиков, ползающих по полкам и сгребающих всё, что попадётся под руку, в мешки. Свет они включить не догадались и потому шарили почти вслепую, при помощи одного лишь фонарика на брелке. Игорь нашёл над дверью автомат, включил его и, как только зажглась тусклая лампочка, взял то, что ещё не обрело хозяев — пятилитровую бутылку питьевой воды, пачку гречки и несколько тюбиков зубной пасты только потому, что она прекрасно входила в карманы. Мародёры смотрели на него тусклыми коровьими глазами как на пустое место, или как на человека, которого привыкли видеть по пять раз в день. Фонарик никто даже не подумал выключить, луч его, едва различимый в свете лампы, сверкал на банках с консервами. Консервы Игорь тоже с удовольствием бы прихватил, но руки, увы, уже были заняты.

Вот и весь его день. Смиренно сложив к ногам своего божества дары и прочие припасы, он столь же смиренно выслушал вопли и слёзы, и в одиночестве отправился спать. Ленка, конечно, порывалась идти искать сына чуть ли не в халате, но Игорь, вспомнив диковинные узоры на снегу в парке, которыми дети будто выписывали витиеватое «ужас», её не пустил.

Если бы он мог, то пролежал бы так без движения весь день. Сон то приходил, то улетучивался, прятался от доносящихся откуда-то с улицы криков под кровать. Но, в конце концов, всегда приходит понимание: если ты не встанешь сегодня, не сделаешь что-то, то завтра будет хуже. На круги своя уже ничего не вернётся, и в твоих силах разве что только замедлить своё персональное падение в пропасть.

Это мифическое что-то и погнало его на улицу. Это что-то он и увидел, не доходя даже до первого этажа. В подъезде пили какие-то личности, и Игорь, так, будто был невидимкой, ангажировал у них заполненную на две третьих бутылку коньяку. Впрочем, судя по счастливым лицам прощелыг и безобидным разухабистым песенкам, которые они распевали в контрасте с пятью звёздами на этикетках, думалось, что коньяк ворованный, и, скорее всего, ворованный целыми ящиками. В чём Игорь чуть позже и убедился, заглянув в открытую дверь квартиры. Воистину, что для одних — стремительный полёт человеческой цивилизации в мусорное ведро, для других — рай на земле.

Точно. Каждый уважающий себя мужик в трудной ситуации должен хотя бы раз напиться, чтобы усугубить её, и под громовые аплодисменты таких же, как он, вылезти из вырытой более чем наполовину собственными усилиями ямы. Игорь не был уверен, удастся ли ему выбраться, но исправно сел в сугроб под детскую горку — пить. Где-то там должна быть скамейка, но откапывать её не было никакого смысла. Снег и не думал прекращаться.

Полицейские пересели на снегоуборочный комбайн, на который установили матюгальник. Он двигался по шоссе с вальяжностью бегемота, двигая впереди себя настоящую гору снега. Запись, которую крутили через громкоговоритель, была длительностью около сорока секунд. Неведомый диктор на фоне завывания сирены призывал сохранять спокойствие, не отпускать от себя далеко детей, а также надиктовывал номера телефонов экстренных служб, большая часть которых не работала — по крайней мере, до той поры, как «Мегафон» у Игоря не перестал брать сигнал. Теперь же он молчал, как рыба, уже десять часов, и Игорь, выскочив на улицу, даже не взял с собой телефон.

Устав сидеть, он поплёлся шататься по окрестностям — просто так, без цели и без определённого смысла. На автобусной остановке торчали две фигуры. Неужели кто-то настолько наивен, чтобы ждать общественного транспорта? Игорь стоял в некотором отдалении, глядя на них и ухмыляясь, а потом, когда понял, что незнакомцы собираются, по крайней мере, проторчать здесь весь день, медленно погружая ноги в снег, принял решение приблизиться. При ближайшем рассмотрении это оказалась женщина близкого к пожилому возраста, укутанная в чёрную шаль, и паренёк, раскорячившийся на костылях, как огромный паук. Озабоченные складки на лице женщины, которые ввиду их количества и глубины сложно было назвать морщинами, контрастировали с плоским лицом подростка, и всё же было понятно, что это мать и сын. Необычным было уже то, что парень выглядел вполне нормальным… насколько может быть нормальным человек с явными, пусть и не очень бросающимися в глаза физическими отклонениями. Во всяком случае, он не торопился кидаться на первого встречного, размахивая зажатыми в руках фруктами… ну, или костылями. Лицо у него было чересчур угловатым, будто картонная маска, из-под шапки свешивались на лоб чёрные, мокрые от пота пряди. Игорь подошёл и встал рядом, не переставая ухмыляться.

— Давно ждёте?

— Порядочно, — с нотками враждебности ответила женщина. Она тряхнула рукавом — видно, хотелось посмотреть на часы на запястье. На морозе — не слишком приятное занятие. — Что случилось?

— Случилось когда? — Игорю вдруг захотелось поразглагольствовать. — Конкретно сейчас мы наблюдаем паршивую реализацию принятия правительством мер на случай че-эс.

Он сделал драматическую паузу. Женщина смотрела на него круглыми глазами. Игорь подумал, что в том, чтобы быть гонцом, приносящим большие вести, есть некоторый шарм.

— Это всё из-за снегопадов?

— Из-за снегопадов? — Игорь сплюнул себе под ноги и смотрел, как слюна медленно мутнеет на морозе. — Вы что, телевизор не смотрите?

— У меня его нет. Володе полезнее книги.

— Книги, — подтвердил подросток, и лицо его дёрнулось как будто под ударом тока.

Игорь ухмыльнулся и сделал движение с целью потрепать пацана по шапке, но остановился и отступил под градом артиллерии, которую обрушила одним лишь своим взглядом и наклоном уголков губ женщина. Тогда он сказал:

— Моя жена тоже читает эти чёртовы книги. И сына подсадила. Эти фантасты — сущие дармоеды. Наобещали нам пришельцев с бластерами, а имеем чего?

— Чего? — спросил мальчишка, глядя на мужчину наивными чистыми глазами. Он как будто не замечал алкогольных паров, на которых, как сёрфингист на гребне волны, парил Игорь.

Он внезапно растерял всю свою смелость. Смотрел на пацана, хрипло глотая воздух, после чего робко спросил:

— Читаешь?

— Читаю.

— Ясно, — Игорь снова обратился к женщине. — Так что, и с соседями не общаетесь?

Кажется, ей была не очень приятна компания незнакомца с торчащей из кармана бутылкой, но на фоне города, который вдруг посреди бела дня решил спрятаться в свою бетонную раковину (именно так он для неё выглядел), пьяненький мужик — самое обычное явление для нашей средней полосы — уже не казался таким отвратным.

— Стараемся не общаться. Во дворе эти противные дети, они постоянно дразнят Володю. Я должна всё время быть с ним. Отец-то бросил нас, когда узнал что ребёнок неполноценный, так что — у него осталась только я.

Она посмотрела на Игоря с робкой мольбой, которая просыпается, когда собственные усилия, казалось, вот-вот канувшие в пустоту, в последний момент вызывают волшебного джина. Пусть даже такой непритязательной наружности.

— Так что нам делать? Нам нужно поликлинику. Может, лучше позвать такси?

— Такси не поможет, дамочка. Теперь можете не бояться детишек во дворе, и смело отпускать вашего Володю гулять… кстати, ты себя нормально чувствуешь, парень? Не пойми неправильно, я спрашиваю потому, что ребята твоего возраста, о которых я слышал и с которыми общался за последние несколько дней, либо бросались на меня с кулаками, либо выпрыгивали из окон.

Парень почесал затылок, улыбнулся своей щенячьей улыбкой.

— Ну, несколько дней у меня болит голова. Шумит, знаете… как будто там сломалось радио. Я пью таблетки, но оно всё равно шумит. И как будто кто-то говорит что-то сквозь шум, но я не понимаю ни слова. А мне хотелось бы понять. Ведь интересно же, что говорит. Это мужской голос («это, должно быть, папаша его, — тут же вставила мать, — он в юности в церковном хоре пел, пока за пьянство не выгнали»), и очень приятный.

— Потерпи, сынок, — в голосе женщины слышалось скучное, закостеневшее участие. — Видишь, мужик, потому нам и нужно к врачу.

Женщина тряхнула сумкой, в которой, видно, у неё лежал кирпич медицинской карточки сына. Большую часть высказываний Игоря она пропустила мимо ушей, в отличие от Володи, который смотрел на него взглядом ребёнка, что наблюдает в зоопарке за кушающим морковку слоном.

Игорь вытащил из кармана бутылку, опрокинул большую часть её содержимого в себя. Коньяк был чертовски вкусным. Как свежий фруктовый плод… нет, нет, не хурма, к хурме он теперь навечно проникся отвращением. Скорее, слегка перебродивший апельсин.

— Он у вас нормальный, — сказал он, утирая губы. — Возможно, единственный нормальный на всей планете. Так что идите-ка домой, запритесь… а по дороге постарайтесь раздобыть больше еды. И чего-нибудь греющего.

Игорь отсалютовал мамаше, шутливо отдал честь подростку, и побрёл прочь, наискосок через шестиполосное шоссе, думая, что неплохо было бы раздобыть ещё выпивки. Оборачиваясь, чтобы помахать рукой своим неожиданно приятным собеседникам, он ловил непонимающий взгляд. Кажется, он представал пред взглядом мамаши этаким современным Иисусом, гуляющим по шоссе как по воде. Ох, и сложно же будет ей, поросшей корой, пустившей корни под линолеум своей тесной, холодной, тёмной квартирки!.. Но мальчишка отличный. Игорь от души надеялся, что он выкарабкается.

Его волновала одна вещь. Паренёк говорил про голос и шум в голове. «Заткнись» — вот что сказал очкарик, который размахивал хурмой. Он сказал это явно не Игорю — тот тогда даже рта не успел открыть. Какая-то связь в этом явно была… а может, всё гораздо прозаичнее. Лет, скажем, двести назад говорили бы о мерзких существах, что брали контроль над функциями тела, выедая мозги. Во второй половине прошлого века это могла быть радиация, и только она. А что сегодня? Ведь ясно же, что в современном насквозь процифрованном мире это могут быть только сигналы! Передаваемые по вай-фай или что-то вроде того. Только эти невидимые сигналы могли засорить мозги детям. Только они могли найти лазейку в и без того покорёженный мозг.

И всё же этот голос… Какой-то частью разума Игорь подумал, что стоит, наверное, вернуться и спросить у этой женщины адрес, чтобы потом как-нибудь зайти, проведать мальчишку. Узнать, не подкрутил ли он ручку своего воображаемого приёмника.

Все эти мысли, однако, выветрились из головы, когда он стал свидетелем ещё одной сцены из жизни нового мира. Цедя коньяк и перебирая в голове стучащие, как камешки, мысли, Игорь забрёл на автостоянку супермаркета «Самолёт» (так и не открывшегося с утра) и увидел там женщину с ребёнком. На этот раз ребёнок был совсем маленький — несколько месяцев, не более. Содержимое пронзительно-синей коляски едва можно было разглядеть с расстояния, которое Игорь избрал для наблюдения: малыш возлежал в ней, как ком соли. Некоторое время Игорь думал, что там нет никакого ребёнка, а женщина таким хитрым способом приспособилась возить продукты. Выглядит молодой, невысокая, в высоких коричневых сапогах, в цветастой смешной шапке и коричневом пальто напоминает молодую осинку, только что сбросившую на зиму листву. Лицо её трудно было разглядеть, да Игорь и не пытался. Он смотрел на коляску.

Сомневаться пришлось ровно до той поры, пока не появились другие люди. Сложно не почуять недоброе, когда видишь в руках у кого-то в руках кочергу. Ещё там были палки, осколки кирпичей, и даже громоздкий медный плафон, обладатель которого явно не слишком понимал, что тот делает у него в руках. Их было около десятка, мужчины и женщины примерно поровну, и они, подойдя к женщине, пинком свалили коляску. Та в последний момент успела схватить содержимое на руки — это и в самом деле оказался свёрток с младенцем.

Увидев разъярённую толпу, Игорь сделал из бутылки большой глоток, воткнул её в сугроб и, запихав в карманы руки, прогулочным шагом стал приближаться. Никогда не знаешь, чего ожидать от алкоголя — он может подставить тебя, связав шнурки, а может, напротив, унять дрожь в коленях и заставить идти в направлении почти верного сотрясения мозга, весело посвистывая.

Когда ноги вдруг запутались в чьём-то брошенном свитере, уже порядком заиндевевшем на морозе, в голову Игорю пришла идея. Он подхватил предмет одежды, придал ему необходимую форму. Впереди валялось несколько кирпичей, которые использовали для разграничения места на парковке. Игорь поднял и их тоже.

Все эти люди были не в себе. Разного возраста, начиная лет от двадцати — столько на вид было лысому парню с дрянной татуировкой вокруг уха и пронзительно-синими прожилками у основания шеи — и до шестидесяти-семидесяти: у тощей, поджарой, похожей на волчицу старухи с дрожащими губами и кухонным ножом в руке, трудно было доподлинно установить возраст. Собственно, так же не в себе была и молодая мать — прижимая ребёнка к груди, она идеально круглыми глазами смотрела на обидчиков. Представив на её месте Ленку, Игорь почувствовал почти физическую боль.

— Что вы хотите? — закричала молодая мать.

— Всё нормально, — зашамкала старуха, и складки на шее её затряслись. — Ты можешь отдать его нам. Мы о нём позаботимся.

Все взгляды — и взгляд Игоря в том числе — были на младенце. Он не плакал. Даже самые маленькие дети способны уловить разлитую в воздухе агрессию; но этому младенцу, словно потомственному герою боевиков, было на неё плевать. Глаза его казались до крайности огромными и словно округлёнными от удивления. Он не сосал соску, не моргал, не делал то, что предстало делать младенцам — он как будто пытался проглядеть в низких тучах дырку, и… улыбался! Лицевые мышцы грудных детей ещё не работают, удивительно даже то, что у них получается моргать как надо, что уж там говорить обо всём остальном? Но это была именно улыбка, пусть слабая, пусть лишь подобие, изогнутый в нужную сторону мазок пурпурной краской, сделанный рукой робкого художника.

Старуха всё ещё протягивала руки (нож она весьма неосмотрительно запихала под мышку), и опустила их только когда молодая мамаша отвернулась, прижимая к груди чадо.

— Тогда ладно. Как пожелаешь, милочка.

Старуха вновь взяла за рукоятку нож, обращаясь с ним бережно, как с опасной змеёй. На левой руке звякнули многочисленные браслеты.

— Да кто вы такие?

— Санитары нового века, — сказал усатый господин с седой гривой волос, спускающихся из-под фетровой шляпы до самых плеч. Он напоминал не то слегка свихнувшегося профессора, не то постаревшего и обрусевшего графа Дракулу, вампира из румынских легенд. Он влез в разговор деликатно, но освоился сразу, будто всегда здесь присутствовал. — Доктора по неизвестным болезням. Сейчас объясню: знаете, есть разные теории. Но все они сводятся к тому, что нам с вами пора поменять взгляды на современный мир, на общество, ну и так далее. Вот мы — уже поменяли. Что бы не произошло с вашим ребёнком (вирус, чужеродное вмешательство?), правды мы всё равно, скорее всего, никогда не узнаем, вряд ли ему теперь полезны прогулки на свежем воздухе.

— А что полезно?

Девушка не плакала, но была очень близка к этому. Она чувствовала себя как кролик перед удавом.

Усач погладил собственный подбородок. Кажется, он на полном серьёзе обдумывал, как точнее донести до постороннего человека свою мысль, не понимая при этом, что гнилые плоды вряд ли приживутся в хорошей земле.

— Послушайте, милая, те, в кого превратились наши дети — да, я тоже не далее как позавчера потерял ребёнка, — действуют разумно и слажено. Они действуют ради чьей-то цели, выполняя чью-то волю, и эта воля не может быть благом. Много ли насаждаемой сверху доброй воли вы встречали в жизни? Вот то-то и оно. Их нужно помещать в специальный изолятор… но поелику на изоляторы не приходится даже рассчитывать, мы, санитары нового века, завтрашнего дня, берём на себя ответственность за их жизни… и их смерти, конечно же.

Игорь думал, что молодая мамаша парализована страхом. То, что профессор незаметно подобрался так близко к женщине с ребёнком, было уже само по себе чудом. Пора было что-то предпринять. Но девушка сглотнула и прошептала:

— А как же божья воля?

У усатого вампира не было на виду оружия. Большой вопрос, был ли он главарём шайки, но её идейным вдохновителем, даже, вернее, оправдателем — был совершенно точно. Он привык говорить свою речь, потом отходить в сторону и ставить блок, но сейчас задержался. Склонил голову к плечу, словно говоря: «продолжайте».

— Насаждаемая воля, как вы сказали… — девушка посмотрела на младенца. — Я вовсе его не хотела. Это получилось случайно. Но от аборта я могла умереть, и поэтому… поэтому он родился. И — знаете что? — он вернул меня к жизни. Божья воля подарила ему жизнь и спасла мою. Это, наверное, примерно то, о чём вы говорили. И она совершенно точно добрая. Я знаю, и теперь я никому его не отдам.

Игорь не стал ждать дальнейшего развития событий. Он видел, как нетерпеливо закачалась толпа, как в её недрах, словно в осином гнезде, в которое ткнули палкой, зарождалось сердитое гудение. Алкоголь стучал в висках и просился наружу.

— Эй, ребята! — воскликнул он хриплым вороньим голосом. Все как по волшебству обернулись к нему. У двух мужчин, стоящих сзади, на лицах было щенячье удивление — как это кто-то смог к ним подобраться незамеченным? — Я слышал, вы санитары? А где же ваши белые халаты?

— Время такое, — буркнул парень с квадратным, похожим на каменный блок, лицом. — Не до халатов… Чего тебе?

— А у меня вот, — сказал Игорь, показывая свёрток. Кирпичей не было видно. — Васька. И, кажется, он болен. Может, заберёте?

— О, конечно! — старуха протиснулась к нему, выставив вперёд руки, и Игорь просто и без изысков бросил свёрток ей в лицо.

К счастью, девушка сразу поняла, что нужно делать. Прижав ребёнка к груди, бросилась бежать со всех ног. Игорь опасался, что сапоги у неё будут на высоких каблуках, и она обязательно обо что-нибудь запнётся, но к счастью, это оказалось не так.

Пользуясь всеобщим замешательством, он выбросил вперёд руку, схватив за грудки румынского эмигранта, притянул его к себе и прямым ударом выбил ему несколько зубов. Возможно, теперь его внешний вид и голос будет не так гипнотически действовать на милых, беззащитных кроликов. После этого мир исчез — его заслонили безмозглые, бездушные машины, в каждой из которых пыхтел котёл ярости.

Его не убили, хотя, как позже на протрезвевшую голову рассудил Игорь, вполне были способны. Когда устали бить и пинать, кто-то предложил сцедить с одной из припаркованных машин бензин, облить жертву и поджечь. Старуха что-то нечленораздельно, но воинственно мычала, импозантный румын блеял. Кажется, он плакал. Стали думать, где взять шланг, но так и не придумали. Тогда решили затащить Игоря под машину и поджечь уже её, кинув сигарету в бензобак. Подтащить-то действительно подтащили, но затем у ребят возникла серьёзная дилемма: кто останется поджигать? Так ничего не решив, они попинали Игоря напоследок и убрались восвояси.

Чуть позже Игорь смог оценить масштаб повреждений. Один глаз не открывался. Несколько зубов осталось лежать в луже смешанной с кровью слюны. Летящий снег остужал разведённый на лице костёр. Где-то вдалеке, со стороны шоссе, выли полицейские сирены. Потом этот звук затих вдали спустя пару минут. Тучи казались совершенно неподвижными, они были как офисное мусорное ведро, бездонное офисное мусорное ведро, из которого уборщица вытряхивает и вытряхивает бумажки. Определить сколько времени прошло не представлялось возможным.

Спустя какое-то время Игорь услышал шаги. Сначала он подумал, что это вернулась молодая мамаша, потом — что это пришёл закончить кровавое дело отряд санитаров. Но это оказался другой санитар, настоящий. У него была болотного цвета куртка (казавшаяся Игорю огромным зелёным пятном), нервное полное лицо и шумная одышка, напоминающая пыхтение старого автобуса.

— Увидел тебя из окна, — сказал он. — Вот, принёс аптечку…

Он промокнул лицо Игоря тампоном и долго, шумно проводил с ним какие-то операции, пыхтя и ругаясь под нос.

— У тебя что-нибудь сломано?

— Может быть, челюсть.

— А ну, подвигай… да нет, всё нормально. Можешь встать на ноги?

Оказалось, что серьёзных повреждений, как ни старался, Игорь себе сегодня не заработал. Верхняя одежда серьёзно смягчила удары. В боку ныло, но острой боли, как при переломе рёбер, он не чувствовал. Заплывший глаз мало-помалу открылся, хотя мир по-прежнему был немного перекошен.

— Повезло тебе, — сказал мужчина.

Он предложил отправиться к нему домой и оценить масштаб повреждений, но не спросил, за что Игорь их получил. Логика проста — а у Игоря сейчас получалось мыслить только простыми абстракциями — значит, он видел из окна гораздо больше, чем утверждает. Игорю стало противно. Много ли таких, которые стояли с чашками остывшего чая возле окон вместо того, чтобы спуститься и помочь — если не ему, то молодой дурочке, которой явно грозила опасность? Кроме того, незнакомый санитар (или кто он там?) не выглядел пьющим, поэтому Игорь отказался.

— У меня жена, — достаточно туманно сказал он. Поднялся и, прихрамывая, побрёл прочь — проверить, не осталось ли в бутылке, оставленной в сугробе, хоть капли горячительного. Толстяк, прижимая обеими руками к животу картонную коробку с нарисованным на ней красным крестом, смотрел на Игоря как на товарища по песочнице, который в один прекрасный момент заявил: «Не хочу с тобой больше играть».

Бутылка была почти пуста. На донышке оставалось совсем немного. Допив остатки, Игорь огляделся. Теперь окрестные ларьки представляли для него большой интерес. Некоторые взяла под охрану полиция, а в других совсем не было алкоголя. После бесплодных поисков Игорь отправился в свой подъезд. Из квартиры на первом этаже жильцы куда-то свалили, оставив валяться пустую тару и лужу блевотины возле окна. Игорь превратился в огромный нос, такой, что впору писать про него отдельную, эпическую повесть. И этот героический нос, будто к нему привязали верёвочку, исправно потянул за собой.

Коньячный родник был обнаружен в одной из квартир на третьем этаже. В буквальном смысле родник — на пороге стоял мужик и мочился. Выпускал один-в-один похожую по цвету и консистенции на «Арарат» струю. Сигарета в уголке его рта вяло дымилась. Игорь вдруг вспомнил, что не курил уже несколько дней, хотя на нервной почве эффект, вроде бы, должен быть прямо противоположный. Вот он, идеальный способ бросить — всего-то думать за весь мир о том, что с этим миром теперь делать.

— Третьим будешь? — довольно непонятно выразился Игорь. Лёгкое мозговое сотрясение в сочетании с алкоголем ударили по сознанию мужика с силой парового молота.

— Буду, — мужик икнул. — А что у тебя?

— Коньяк, — хмуро ответил Игорь и показал на прихожую за спиной мужика. — Там вот забыл.

— А, так проходи! Ух ты! Кто это тебя так отделал?..

— Там война, — сказал Игорь и, натолкнувшись на непонимающий взгляд, пояснил: — Человек воюет с человеком. Нет, по телеку не объявляли. А ради чего?.. Как обычно — чёрт его разберёт.

Первое время получалось отмалчиваться. Игорь спокойно попивал в уголке коньяк, а когда к нему обращался кто-то из пьянчужек, обосновавшихся в квартире (их было человек пять или шесть), ни слова не говоря, внушительно принимался раскуривать сигарету, и каждый понимал: этого парня вопросами лучше не донимать. И только когда из пенат туалета выполз в засаленном махровом халате хозяин, Гришка, похожий на длинного земляного жука с вечно деловым видом и внушительными, громко щёлкающими суставами на его жучиных пальцах, сказал:

— Это ребята, которые не сидят без дела.

Усы соседа воинственно топорщились.

— Спасу от них теперь нет… куда ни зайдёшь, везде теперь либо мародёры, либо мусора.

Неожиданно для себя Игорь почувствовал на Гришку обиду.

— То не мародёры. Это вы мародёры. А те парни, что меня отделали — что-то вроде общественного движения. Партии, у которой есть чёткие взгляды на современную жизнь, и заметь, на то, что же нужно предпринимать в текущей ситуации. Они делают ужасные вещи — с этим я не собираюсь спорить. Но может, эти ужасные вещи приведут к чему-то хорошему в будущем?

Гриша подошёл к Игорю и с грохотом уронил свой тощий зад прямо на пол. Словно любопытные, но трусливые кутята, к ним несмело начали сползаться остальные пьянчужки. Все они молча ждали продолжения. Игорь, не смачивая свои краски водой красноречия, расписал им, как он спасал младенца и как его втаптывали в грязь. Пьянчужки охали и ахали, словно тётушки на званом вечере, посреди которого вдруг раскрылась чья-нибудь личная тайна.

— Не повезло тебе, друг, что все порядочные люди собрались сейчас здесь, — воскликнул кто-то. Следом, конечно же, раздался горестный перезвон бокалов.

Гриша, большой любитель порассуждать на отвлечённые темы, сказал:

— Порядочность — она не такая. Кусает, только если в ответ, да и то не всегда. Любит свой тёплый угол. Если ты причисляешь себя к порядочным, то сиди дома от греха. А знаешь, почему?

— Почему? — послушно переспросил Игорь.

Гришкин палец назидательно продырявил воздух.

— Ты хоть раз слышал, чтобы один человек заразил другого порядочностью? Вот то-то и оно! Вот мы — свинтили ящик коньяка. А кому от этого плохо стало? Абдулла, который тем магазинчиком владеет, живёт на Зубчаниновке, то есть ему через целый город ехать, чтобы вывезти своё добро. У него таких магазинов в одной Зубчаниновке — три штуки! И зачем, спрашивается, он сюда поедет? Вот мы и реквизировали добро, чтобы не пропадало. Я, если хочешь знать, записочку ему оставил под прилавком — мол, такой-то такой-то арендовал ящик «Командирского» с целью растравить душу и провести время. Денег не оставляю — украдут, да и курс сейчас непонятно какой у коньяка к рублю, а вот адресок — пожалуйста. Только, пожалуйста, не присылай своих чернявых мордоворотов, а приходи сам — разойдёмся по-доброму. Конец цитаты… С другой стороны, сволочизм и подлость любит компанию. Они распространяются от человека к человеку как грипп. Они стремятся собрать своих сторонников вместе как можно большим числом, натравить их на то или на это.

— Это всё глубинные инстинкты человеческие, — прибавил Гришин приятель. Звали его не то Андрей, не то Алексей — Игорь так и не запомнил. Запомнил фамилию — просто потому, что её трудно было не запомнить. Люди с фамилией «Героический» встречаются не каждый день. Внешность у него была типичного теоретика, теоретика жизни, если уж на то пошло — закрывающая лоб чёлка, близорукий взгляд, невыразительное лицо, выражение на котором не поменялось даже когда он начал понимать вместе со всеми остальными, что всё-таки произошло.

— Они нам, человекам, вообще-то, выживать помогают, — продолжал Андрей, либо Алексей, взяв назидательную интонацию. Игорь подумал, что он, возможно, ещё и поэт. — Вообще-то, к сведению, только такие люди, наглые люди, люди, которые не думают и ни с кем не советуются, берут и меняют мир так, как им нравится.

— Что меняют? — переспросил Игорь.

— Всё меняют, — безапелляционно заявил Героический. Он был тощим, с грязью за ушами и под ногтями, с проглядывающими сквозь тонкую рубашку рёбрами, и в общем вызывал почти осязаемое отвращение.

— Мы динозавры, а это наш астероид, — выдал неловкое сравнение Гриша.

— По-вашему, — Игорь уже ничего не понимал, — лучше порядочное безделье, чем, если кто-то умный (в уме румынского вампира он отчего-то даже не думал сомневаться) захочет что-то сделать? Что-то, что может показаться вчерашнему человеку дикостью или даже жестокостью? Люди же тогда просто перемрут… или же их вывезут на плечах те, кто не боялся делать другим людям больно. Тебе — вот тебе, Гришка! — не стыдно будет въехать в новый мир на шее у истеричной бабы с ножом, которая резала младенцев?

Распалившись, Игорь вскочил. Лицо его горело. Гриша только грустно покачал головой.

— Скорее всего, я никуда не въеду. Если так дальше пойдет, и никто по-настоящему умный и смелый ничего не придумает, эта квартира станет одним большим склепом для всех, кто в ней находится. Во всяком случае, мы умрём не трезвыми.

— А я нет, — Игорь задыхался. Стены, казалось, пульсировали — то придвигались, то отдалялись. Было странно видеть, как держатся на них картины — заключённая в пластиковые рамки безвкусная мазня — и кактусы в горшочках на подоконнике. — Я хочу умереть, попытавшись что-то сделать. Вернее, я вовсе не хочу умирать, но если вдруг придётся…

— Смотри не подхвати грипп, — сказал Гриша.

— Да пошёл ты, — сказал Игорь.

Он хотел уйти, по-девчачьи хлопнув дверью, но здесь ещё оставалась выпивка. В конце концов, что он теряет, участвуя в заседании порядочных людей? В их обществе хотя бы можно спать, не опасаясь, что тебе попытаются обчистить карманы или просто наступить на голову.

К своей квартире Игорь подполз только следующим утром. Он боялся, и больше всего, наверное, боялся увидеть жену в той же позе что и накануне — на остывшей постели, подтянувшей, насколько это возможно, колени к подбородку. Внезапно что-то схватило его за горло и сжало, так, что он едва мог дышать. Ленка… тебе нельзя впадать в уныние или тем более изнурять себя голодом. У нас же будет сын! Ключ в руках прыгал так, что его никак не получалось вставить в замочную скважину, и Игорь готов был уже завопить от отчаяния, когда кто-то открыл замок с той стороны, и впереди Ленки перед Игорем возникла её брезгливая, подозрительная гримаса. Как всегда, когда он возвращался откуда-нибудь после затяжной пьянки. Некоторые вещи не меняются, и сейчас Игорь был до ужаса этому рад.

— Ну, что с тобой на этот раз случилось? — спросила она, пропуская его внутрь. Обогнала, пока он пытался на ходу стащить ботинки, и проследовала на кухню, неся впереди себя живот. Оттуда доносились восхитительные ароматы. Это был её способ привести себя в чувство: Ленка занималась рутинными делами, вроде готовки и уборки, и тем самым немного уменьшала газ в своём сердце. И сейчас она была похожа именно на шарик, наполненный газом.

— Да так, спасал жизни… Как твоё пузо? — неуклюже спросил Игорь. Если бы у него был хвост, он бы неуклюже попытался им повилять. — Всё ещё пышет жаром?

— Моя голова им пышет. Но я прикладывала лёд и успокоилась. Знаешь, какого рода лёд?

— Ну, наверное, из морозильника.

— Не угадал. Лёд понимания. Прости мне эти ублюдские метафизические термины, но по-другому и не скажешь. Я осознала… донесла до себя, что всё, что пишут в этих дурацких психологических книжках феминистически настроенные домохозяйки — правда. Что женщины на самом деле сильнее мужиков, и любая экстремальная ситуация уничтожит вас, оставив только женщин. Вы — вымирающий вид. Вы не умеете адаптироваться к изменяющемуся миру.

— Только сегодня видел группу таких… адаптировавшихся… или подожди, это было вчера? — пробурчал Игорь. — Мужиков там было много. Мне они не понравились.

— Вот видишь? — Ленка победно упёрла в бока кулаки. — Кто-то способен, а ты нет. Не расстраивайся, таких как ты — абсолютное большинство. Поэтому будущее за матриархатом. Вас нужно держать в загоне и использовать только как племенных жеребцов.

— Я буду твоим племенным жеребцом, — покорно сказал Игорь. — Где мой загон?

— Ха! — победно вскричала Ленка. — Хрен тебе, а не «моим»! Тобой будут пользоваться все, кто пожелает. Твой генотип будет вывешен на дверях загона, что-то вроде: «самец, целыми днями пялится на тёлек, не общается с сыном, но здоровый как чёрт, и дед до девяноста дожил — наследственность хорошая». И я буду пускать всех — всех! — кто сочтёт тебя полезным.

Кажется, эта идея слегка остудила её пыл. Поглаживая себя по животу, Ленка задумалась, а потом сказала:

— Хотя в нынешней ситуации это идея не такая уж хорошая. Если все дети будут такими как сейчас, никто не захочет их заводить. Всё катится в тартарары. Мы вымрем все, как динозавры. Малыши ведь, наверное, ничего не едят там… где бы они сейчас не находились. Кто им готовит?

Она примостилась на краешек стола. В уголке глаз медленно наливались соком слёзы. Игорь подошёл и сорвал их, как гроздья винограда. Попробовал на язык. Солёные. Он заключил жену в объятья, и она с готовностью уткнулась носом ему в ключицу.

— Я думаю, мы все тихо умрём здесь, каждый в своей квартире.

— Сегодня ночью мне это уже говорили, — прошептал Игорь. — Я не стал спорить. Но тебе я вот что скажу: мы с тобой не умрём. Они — пускай умирают, но мы с тобой выкарабкаемся. Кем бы ты меня не считала, я не дам тебе и нашему сыну умереть.

И, ощутив в желудке сердитое сопение, робко попросил:

— Дай что-нибудь перекусить, а? Кажется, я не ел целую вечность.

— Я видела нашего пацана, — сказала Ленка, наблюдая как Игорь счищает с костей судака белое мясо.

Она была удивительно спокойна. Игорь чувствовал себя так, будто кто-то ласково подтыкает ему одеяло, а потому не придал особенного значения её словам.

— Кажется, ещё несколько рановато, — сказал он. — Кроме того, мне кажется, что тебе не хватит гибкости вот так извернуться и заглянуть…

— Кирилла. Я видела Кирилла.

Игорь откинулся на спинку стула. Голова кружилась после наполненной излияниями ночи. Рыба была неимоверно вкусной, но в желудке будто бы шла гражданская война.

— Он что, приходил забрать вещи?

Ленка подалась вперёд через стол. Тяжёлые волосы, кое-как заплетённые в косу, были похожи на лошадиный хвост. Округлые черты лица как будто стали угловатыми, а кончик носа побелел от какого-то неведомого напряжения. Игорь застыл на долгую секунду: он вдруг понял, чего стоило ей легко и размеренно дышать и не поддаваться панической жажде деятельности.

— Я видела его в интернете, — очень спокойно сказала Ленка. — Я ждала тебя, стараясь не думать о нём и ничего не предпринимать. Знаешь, что он делает? Он ворует младенцев.

Интернет, как ни странно, всё ещё работал. Возможно, он держался на вере некоторых людей в то, что такая вещь берётся ниоткуда — просто появляется в их компьютерах как паутина, которую вроде бы никто не плетёт. Не просто же так она называется «всемирная паутина»… нет, серьёзно, так и есть.

Игорь вдруг почувствовал некую торжественность. Казалось, над головой вот-вот зазвучат фанфары. Он заставил своё непослушное тело выпрямиться; мышцы ныли и отзывались так, будто их заполнили ртутью или залили густым, вязким оловом. Помассировал синяки на лице, чтобы привести в чувство мозги.

— Зачем? Он что, убивал их?

— Нет, как тебе такое в голову могло прийти! Ну, в смысле, я понятия не имею. Просто крал. Иди сюда, посмотри сам.

На ноутбуке у Ленки уже был открыт ютуб. Видео с камеры видеонаблюдения, на котором была запечатлена чужая квартира. Детская комната — минимум мебели, кровать с бортиками, яркие обои с мультяшками — в такой обстановке легко повредиться умом и начать разговаривать со стенами. Люди-то в большинстве своём серые как мышки. Хотя, если они растят юного аутиста-гения, подход вполне оправдан. Игорь знал, что многие родители сейчас ставят камеры в спальнях своих чад. Теленяня, что ли, называется… главное, чтобы это дерьмо убрали из твоей комнаты до того, как ты начнёшь лимонить письку — так считал Игорь. Они с Ленкой были приверженцами старинного как мир способа, полного примет и суеверий: например, если ребёнок затих и довольно долго из комнаты не доносится ни звука, значит всё далеко от идеального положения дел.

Малышу, похоже, едва исполнилось полгода — Игорь заметил его не сразу. Он лежал в кровати полностью раздетый и походил на чью-то злую шутку, пластиковую куклу величайшего человеческого подобия. Кажется, если разрешение у камеры было бы лучше, Игорь разглядел бы швы на месте стыков ручек и ножек с телом. Он лежал совершенно неподвижно, нелепо, как это бывает у детей, растопырив конечности, и как будто бы спал. Но Игорь знал, что глаза его открыты, а рот изогнут в слабой улыбке. Здесь же, на кресле, сидела и читала книгу с видом заточённой в башню девицы простоватая женщина средних лет с забранными в косу волосами и большими ладонями. Когда она поднимала взгляд на ребёнка, то начинала походить на затравленное животное.

Но вот она встала, отложила книгу и вышла. Камера звук не передавала, и Ленка сказала, что это, должно быть, постучали в дверь.

— Сейчас будет, — зашептала она.

И действительно, в области обзора камеры вдруг появился мальчишка. Игорь с трудом узнал сына. Плечи его, всегда стремящиеся вверх, будто две ракеты, раздираемые духом соперничества, теперь безмятежно покоились там, где им положено. Снег в волосах, кажется, даже не начал таять: будто не человек, а призрак прошёл там, по ту сторону экрана, оставляя мокрые следы. Рука Ленки подползла к руке Игоря и обхватила её, заставив его вздрогнуть. Лицо мальчика едва различимо, и всё же оба они точно знали каким-то неуловимым родительским чувством, что это Кирилл. Мальчик поднял на руки младенца, споро укутал его в лежащую здесь же простыню. Женщина застыла за его спиной, в дверях, как гигантский столб дыма, обретший вдруг твёрдую текстуру. Кажется, она никак не могла решить, то ли схватить своими огромными ладонями незнакомого мальчишку, то ли грохнуться в обморок. Так ничего и не придумав, она опустилась на диван, в то время как Кирилл повернулся и вышел с малышом на руках. Его появление на экране казалось лоскутом сна, залепившем прореху в измученном сознании.

— Кто это? — спросил Игорь, не вынимая вилку изо рта. — Мать?

— Нянька. Соседка. Её попросили присмотреть за ребёнком.

— А куда, интересно, делись родители? — спросил Игорь.

Возмущение в голосе было настолько искренним, что Ленка взглянула на него с удивлением.

— Откуда я знаю? Может, думали как добыть средства к существованию. Кто-то, знаешь ли, сейчас этим озабочен.

— Куда он его понёс?

Ленка показала на описание видео, заголовок которого гласил: «Подросток похищает младенца».

— Никто не знает. Его пока не смогли найти. Но подобных видео сотни. Тысячи. Я просматривала их одно за одним, пока не наткнулась на Кирилла. На них всех примерно одно и то же — дети постарше — с подростками они, конечно, загнули, Кирюхе всего-то восемь, — молча берут на руки младенцев и тех, кто не может ходить самостоятельно, и уносят. Ни слова не говоря. Если их хотят остановить, то пытаются снова и снова с тупым упорством. Там есть такое… какой-то озверевший отец проломил незнакомому ребёнку голову. В комментариях пишут, что он потом повесился.

— Тебе нельзя такое смотреть.

— Однако я смотрела. А ещё, гляди-ка, есть такие кадры.

Она пощёлкала по вкладкам браузера и продемонстрировала Игорю нечто, отчего у него в животе вдруг начали копошиться пауки.

— Это началось со вчерашнего вечера, почти повсеместно и одновременно. Они стучатся, звонят в двери, влезают в окна первого этажа или забираются по пожарной лестнице. Смотри. Это частный дом, не в Самаре, нет — где-то во Владивостоке. Фотографии вчерашние. У мужика дома двое младенцев-близнецов, и забаррикадировался он достаточно основательно.

Фотограф стоял за баррикадами из перевёрнутого дивана, стола и стульев. В кадре — широкие окна гостиной, а за ними, утопая по колено в снегу, стояли дети примерно Кирюхиного возраста и чуть помладше. Шесть, нет, восемь детей, пол которых определить было сложно из-за одинакового выражения на лицах — выражения холодного, застывшего восторга, которым, бывает, грешат изготовители некоторого реквизита для витрин магазинов одежды. Манекены там выглядят так, как будто открыли для себя платье, которое хотят носить всю жизнь. На каждом из этих детей могло стоять клеймо «made in china», и Игорь бы тому не удивился. Кажется, стёкла прогибались от давления ладоней, а кое-где щёк и носов.

Следующий кадр демонстрировал детей уже внутри — они пробирались через разбитые окна и семенили к баррикадам, словно бросившиеся на врага солдаты-смертники. В изодранной одежде, с оставленными стеклом алыми полосами на открытых участках тела. У кого-то насквозь рассекло щёку.

Лена пролистала ещё несколько картинок — будучи из разных источников, они демонстрировали нечто примерно одинаковое — как будто каждый дверной глазок, каждое окно поменяло свой жанр на «фильм ужасов». Везде были одни и те же лица, словно говорящие: «время вечного счастья наступило! И я могу стоять здесь и ждать вечно. Я не боюсь ни холода, ни голода, ни твоих палок, газовых пистолетов и ножей. А ты — ты можешь сидеть там вечно?»

Где-то, кажется, в Питере сумели отследить детей до их убежища. Это оказалось несложно — учитывая, что стекались они в старинную пожарную часть со всего Васильевского острова, а на Васильевском острове, конечно, хватает любопытных глаз. Коричневое, обветшалое здание напоминало сочную внутренность хвойного дерева. Плоскую, обнесённую ржавой оградой макушку колокольни облюбовали вороны. Там не было никакого снега — в Питере лил дождь, и мокрые, нахохлившиеся птицы казались на фотографиях неприятными клочками сажи.

Здание было заброшено. Вместо стёкол кое-где темнели картонки или листы фанеры. Местные называли «пожарку» гнездом и предлагали установить круглосуточную слежку, зачистить, держаться оттуда подальше, натравить полицию, детских психологов, и прочая, и прочая. Но каланча, похожая на грозящий небесам перст, реяла над ними по-прежнему непреступная.

— Ты доел? Тогда собирайся, — сказала Ленка. Сквозь бумажное бесстрастие пробивалось всегдашняя её нервная деловитость. — Пойдём искать. У наших тоже должно быть где-то такое убежище.

— И где ты думаешь его найти?

Ленка пожала плечами.

— Их может быть много, на самом деле, Самара не такой маленький город.

Она ткнула пальцем в монитор. Её маникюр, прежде безупречный, теперь потрескался и пострадал от зубов.

— Сначала навестим этих горе-родителей… хотя, как я могу их осуждать, когда мы сами ничуть не лучше? Они могут что-то знать. Может, они уже видели гнездо.

По счастью, в описании того видео был указан адрес, жили эти люди совсем недалеко — на углу Кирова и Стара-Загоры, насколько Игорь понял по карте, в новостройке возле скучных озёр, где родители часто гуляют с детьми, а в девяностых периодически находили утопленников.

Ленке было не по себе вне стен дома — она ведь ни разу не выходила на улицу с тех пор, как всё началось. Игорь подумал, что может теперь-то она изменит свои взгляды на его ночные и дневные похождения, поймёт, что отныне выход из дома действительно можно приравнять к подвигу. Но жена, кажется, ни о чём подобном не помышляла. Она смотрела по сторонам, пальцы на локте Игоря холодны как лёд и прочны как сталь. Людей сегодня больше, чем обычно — видно у одних начала кончаться еда, а другие, высидев, возможно, свою решимость, взяли её под контроль и ступили на холодные подъездные ступени, ведущие в реальный мир. Во дворах пилили и рубили деревья. Игорь подумал, что они с женой, возможно, одни из немногих счастливчиков, у которых осталось отопление, вода и газ. Вокруг детей, иногда показывающихся на глаза, тут же на десятки метров возникала зона отчуждения; они же спешили куда-то по своим делам, нимало не заботясь о том, какой эффект производят на окружающих. Также они не заботились и об открытых частях тела — головах, шеях, иногда руках или ногах. Кажется, раз по какой-то причине раздевшись, дети не в состоянии были произвести обратную процедуру. Раны их вызывали сосущее чувство под ложечкой. Иногда они были просто ужасны, и каждый раз их замечая, Ленка бледнела, хоть старалась и не прятать глаза.

— Помнишь тот фильм про зомби? Ну, тот, смешной, где их в конце приручили и поставили служить на благо обществу?

— А, это британцы снимали. У них вечно получается какая-то ерунда.

— Что-то здесь есть… похожее, правда? Они не монстры — они как из другого мира, который вдруг объединился с нами. Мы их пока не понимаем, но может, потом, позже, нам придётся научиться жить вместе? — она вздохнула. — Хотя я бы отдала многое, чтобы всё вновь стало по-старому. Но если вдруг по-старому не будет… у меня сердце сжимается при мысли о том, через какую кровь придётся пройти, прежде чем всё устаканится. Кровь будет точно. Она бывает всегда.

Игорю захотелось её немного приободрить. Он залез на крышу автомобиля, который едва был виден из-под сугроба и, сев на задницу, с воплем съехал вниз, но Лена только грустно на него посмотрела.

Новостройка у озёр производила впечатление чего-то печального, вроде одинокой старости или глинистого берега у реки. Домофон не работал. Как и, похоже, всё остальное. Батареи в подъезде едва-едва теплились, новые пространства уже начал обживать холод, развешивая по стенам свой холодный белый мох и взращивая сталактиты сосулек. Света тоже не было. Заблудившиеся его крохи бродили по лифтовой шахте, а ещё, казалось, там кто-то храпел. Сквозь залепленные снегом окна просовывались белые лучи света солнечного, но они были настолько слабыми, что походили на руки исхудалых детей, что тянутся за едой сквозь решётки клетки. Немного погодя это место превратится в пещеру, в которой будут жить, разве что, дикие звери.

Лена сказала, зябко трогая себя за плечи:

— Я написала им на электронную почту, но никто не ответил. Похоже, здесь дела идут не больно хорошо.

— Может, мы никого и дома не застанем, — сказал Игорь голосом ненавидящего свою работу коммивояжёра из американских фильмов про семидесятые.

Но хозяева были на месте. Дверь их — тучная, массивная и похожая на крышку сейфа — была приоткрыта.

— Привет, — сказала Лена, заглядывая в щель и пытаясь сделать её пошире одними ногтями.

Дверь распахнулась, едва не заехав Ленке по лицу. Игорь успел отдёрнуть её в последний момент. На пороге стоял тощий мужчина в очках и с нервным лицом: разглядеть его удалось далеко не сразу из-за слепящего луча фонаря. Игорь был выше на полголовы и ощутимо шире в плечах, но ему захотелось прямо сейчас закрыть дверь и уйти — хозяин разглядывал их, как ворона может разглядывать червяка. Он был в тёплой куртке и огромных меховых тапочках. Женщина, что выскочила откуда-то из недр тёмного дома, держа перед собой подсвечник с толстой свечой, была, напротив, одета чересчур легко для тёмной пещеры, в которую превратилось жилище. Джинсы, похоже, прежде очень строгие, теперь висели лохмотьями, будто она как заправский, только слегка пьяный йог, ползала по углям. Выше — пухлый вылинявший свитер с горлом.

Там, откуда вышла хозяйка (кажется, это была кухня), что-то горело: красноватые всполохи иногда освещали стены, сразу после этого слышался треск и шипение, какое бывает, когда огонь пытается разгрызть какую-то слишком уж специфическую для него пищу. И — да — в воздухе витал запах гари. Ленка закатила глаза — должно быть, представила, во что у них должны теперь превратиться потолки.

— Я только хотела сказать, что это наш сын унёс вашего малыша, — сказала она.

Женщина, похоже, потеряла дар речи. Она хватала ртом воздух, будто рыба, выброшенная на берег.

— Так, и где же он сейчас? — спросил мужчина. — Ох, что же это я! Где мои манеры? Подождите-ка минуту, я кое-что найду…

Он выключил фонарик и, повернувшись к гостям спиной, принялся обшаривать карманы многочисленной верхней одежды на вешалке.

— Если бы я знала где, мы бы сюда не пришли, или пришли бы с вашим малышом… я, кстати, Лена, а это мой муж Игорь.

Мужчина и не думал представляться. Спина его в свете неверного света свечи (тем более неверного, что свеча в руке его жены ощутимо дрожала) производила, тем не менее, впечатление спины по-настоящему делового человека, топ-менеджера крупной компании, который отворачивается от тебя только чтобы поправить галстук или промокнуть платком нос. Эта спина слегка расслабила Игоря — непозволительная для нынешних времён роскошь.

— Верните его. Верните его, сейчас же! — подала голос женщина и затрясла свечой перед их лицами. Игорь поморщился, учуяв резкий запах ванили. Голос у неё оказался очень звучным, такого типа, который всё время нужно держать в узде. Он, казалось, бесконечно возвышался, перерастая все рамки.

— Если бы мы могли, милая, — сказала Лена. — И мы хотим это сделать, как только узнаем, куда они могли направиться. Слушайте, что я узнала: все эти дети собираются в одном месте. Если бы мы нашли это место…

— Это не такая большая проблема, — подал голос мужчина. — Сейчас мы с вами сядем в мой джип и прокатимся по району.

Он выпрямился, продвигал плечами, а когда повернулся, в руках у него оказалось нечто, что плохо вязалось с гостеприимством и дружелюбием. Пистолет. Не то, чтобы Игорь в них разбирался, но это была большая пижонская хромированная штука, из тех, с которой в компьютерной стрелялке можно пройти, по крайней мере, первых два уровня. Ленка ойкнула и спряталась за спину мужа.

— Сейчас вы, ублюдки, повернётесь и медленно пойдёте по лестнице вниз. Рядом. Я должен видеть обоих.

— А что потом? — спросила Ленка, неосознанно прикрывая ладонями живот.

Подбородок хозяина как будто налился свинцом.

— Не заставляйте меня повторять. Мы сядем в мой джип и поедем на поиски этого осиного гнезда. Давайте, вперёд!

— Мы не виноваты, мужик, — сказал Игорь, чувствуя как в пересохшем горле скребут мыши. — Все они… Все они как будто сошли с ума.

Мужчина просто и безыскусно ткнул стволом в ноздрю Игоря. И он пошёл, взяв за руку Лену и глотая злые сопли. А что ещё оставалось делать?

— Я помогу тебе! — завопила его жена. Причёска её накренилась на одну сторону, словно Пизанская башня. — Мы разыщем нашего сыночка и накажем всех мразей… всякую мразь, которая встанет на нашем пути.

— Оставайся дома, стерва, — не оборачиваясь, бросил ей муж.

— Но Петя! Я не хочу здесь оставаться. Здесь холодно и так одиноко! Ты же знаешь, я верна тебе до смерти, и я тоже хочу разыскивать малыша, и мой дом там, где мой муж и сын, и… я докажу тебе, что это так, несмотря на то, что ты мне говорил! Да, я шлюха, но я верная шлюха! Я твоя шлюха!

Он повторил свои слова, и она бросилась обнимать его за ноги, вопя что-то вроде: «ты или не пойдёшь вообще, или пойдёшь со мной». Игорь обернулся, думая, что самое время что-то предпринять. Чужая семейная драма ему сейчас как раз на руку. Однако дуло пистолета по-прежнему неподвижно смотрело в лицо. У очкарика, несомненно, неплохо получилось бы брать банки.

— Хорошо, Мила. Только не мешайся под ногами.

Она взвыла, победно и радостно, как собака, которую хозяин выпустил из сарая после трёх дней заточения. И все вчетвером они двинулись вниз по лестнице. Игорь с Ленкой шли впереди, держась за руки, как влюблённые или детишки из детского сада, очкарик с женой, прыгающей вокруг как собачонка, следовали за ними.

За углом и в самом деле обнаружился тёмно-красный «Фольксваген Тигуан». Его держали в относительном порядке: снег вокруг убран, тот, что успел нападать на ветровое стекло, чокнутая Мила легко смахнула рукавом свитера — она даже не удосужилась одеться, только влезла в дорогие сапоги из коричневой кожи, чем-то напоминающие о временах дикого запада.

— Залезайте, — Пётр махнул пистолетом. — Ты, дядя, садись вперёд. Водить умеешь? Не обольщайся, свою малышку я тебе не доверю. На пассажирское. Мила, сядешь с этой беременной шалавой сзади. Да смотри, приглядывай за ней хорошенько.

Ленка с опаской посматривала на ярко-красный маникюр на ногтях Милы — похоже на орлиные когти, испачканные в крови безвинного зайчишки.

Пётр крутил баранку зло и умело, как фермер, что каждый день сворачивает головы индейкам; на пленников он даже не смотрел. Пистолет преспокойно лежал возле коробки переключения передач, но Игорь оставил всякие мысли на него покуситься.

— Через двадцать две минуты после того, как твой ублюдок увел малыша, мы с женой поехали на поиски, — сказал Пётр. — Кое-кто из глазастых бабок на первом этаже видел, его несли в сторону Парк Хауза. Но дальше я ничего не знаю. И лучше не говори мне, что у вас нет идей.

— Есть, — ответил Игорь. Голос порывался «пустить петуха», но Игорь заставил звучать его ровно и непринужденно. — По крайней мере, знаю приблизительно. Когда я шёл за Кириллом… когда я его потерял… мы были в парке за торговым центром. Там, где колесо обозрения. Было много, очень много детей.

Пётр крутанул баранку, сворачивая на нужную улицу.

— Та женщина на видео… она няня вашего малыша? — спросил Игорь.

Пётр пожал плечами.

— Я пристрелил эту сучку. Валяется у нас в ванной. Не бойтесь, гнить она начнёт ещё не скоро. Там холодно, как в аду. Настоящий морг.

— Сука, сука! — кровожадно взвыла на заднем сидении Мила. Ленка сидела тихо, как мышка. Кажется, она даже перестала дышать.

— Она прохлопала ребёнка, — Пётр дышал спокойно. Как человек, которого вряд ли способно хоть что-то в этом мире заставить расстроиться. — Нашего ребёнка, которого ей поручили и за которого она, чёрт возьми, получала немаленькие деньги. А то, что я её убил… ну так что же, времена изменились, пора бы некоторым это понять. Теперь это будет в порядке вещей. За сына я пойду хотя бы и под землю.

— А за меня, Петя? — плаксиво спросила с заднего сидения Мила. — За меня ты пойдёшь под землю?

У Игоря вдруг пересохло во рту: захотелось, чтобы Пётр вдавил педаль тормоза так резко, чтобы эта крикливая самка врезалась лбом в собственные колени. К его удивлению, Пётр не повёл даже ухом. Очки на его носу восседали с достоинством орла на гребне скалы.

— Примерно оттуда я тебя и достал, если забыла? — сказал он. Бросил короткий взгляд на Игоря. — Знаешь, где я нашёл эту барбариску, приятель? Вырыл из-под земли на кладбище. Её покойный папаша был чокнутым. У него и справка была. Однажды нашло на него что-то, ударил дочурку по голове железным совком для мусора, привёз ранним утром на кладбище и бросил в отрытую могилу, в которой должны были днём покойника хоронить. И принялся забрасывать землёй. А я тогда как раз там рядом околачивался… видишь ли, работал я одно время водителем ритуального автобуса, а по ночам на том же автобусе по клубам народ катал. Вроде «весёлого тура», только для укуренной, спитой в дрянь молодёжи. Я сам же его и придумал. Так вот, забыл ключи от дома на первой работе в кандейке, пришлось возвращаться после ночи. Вот и застал картину. Отсиделся в кустах, дождался, пока мужик слиняет, и вот — выкопал себе жену. Правда, дорогая?

— Настоящая, зайчик, — с покорностью накачанной транквилизаторами львицы ответила Мила. — Очухалась я с землёй во рту. Ничего противнее в жизни не ела… а справку ту папа потом мне подарил.

Ленка сидела сзади, не смея пикнуть. У Игоря возникло вдруг нестерпимое желание ткнуть Петра в бок пальцем, чтобы проверить, действительно ли он состоит из плоти и крови, или всё-таки из горячего газа. Между этими двумя — мужчиной за рулём и женщиной на заднем сидении — пульсировало нечто, похожее на живую пуповину.

С одной стороны дома кончились и замелькали ряды посадок за низкой каменной оградой: тот самый парк. Игорь прилип к стеклу, пытаясь разглядеть хоть что-то. Пётр завернул на стоянку, Мила пробормотала что-то вроде «страшно-то как».

— Приехали, вылазьте, — коротко скомандовал их похититель.

Фонари в парке уже не работали. Темноту как будто заносило сюда ветром. Надвигалась она стремительно и отъедала у города кусок за куском, щёлкая белыми челюстями у самых лиц. В пятнадцати шагах уже затруднительно было что-то разглядеть.

У Петра был фонарик, но толку от него было немного.

— Митяй! — завопила Мила, приложив ладони ко рту и повернувшись в сторону, где выгибали спины нехитрые парковые аттракционы. Она одёрнула свитер, смахнула с волос успевший угнездиться там снег и, размахивая руками, устремилась к входу. Пётр с пистолетом в одной руке и фонариком в другой последовал за ней, напоследок бросив:

— Не отставайте.

— Он настоящий псих, — зашептал Игорь жене, как только удостоверился, что на них, как это ни удивительно, больше никто не смотрит.

Ленка не ответила. Кажется, она даже не помышляла о том, чтобы сбежать. Она хотела найти сына, желательно раньше, чем его найдёт Пётр, который, вне сомнения, пристрелит каждого, кого увидит рядом со своим малышом, и поэтому устремилась вперёд, загребая носками сапог снежные наносы.

— Мы частенько здесь гуляли с сыном, — сказала она достаточно громко, чтобы слышали те, двое, впереди. Там, слева, на островке посреди пруда есть двухэтажный ресторан. Это самое большое здание в округе… самое большое. Если они не там, то я скорее поверю, что они построили где-нибудь крепость из снега.

— Где это? — спросил Пётр, не оборачиваясь.

— Прямо будет перекрёсток. А потом налево. Я скажу.

Лучик фонаря, удивительно слабый не то из-за замёрзших батареек, не то просто притихший перед величием парковой темноты, делал из каждого сугроба чудовище, при виде которого Мила теряла часть своей бравады и хваталась за руку мужа. Тогда у них возникала короткая перепалка: Пётр дёргал руку, ругаясь на жену, а та тихонько скулила.

Вереницы ларьков и открытых кафе казались спичечными коробками в неполной упаковке, за ненадобностью задвинутыми в самый тёмный угол шкафа. Сюда, в тесный проход между ларьками Лена и дёрнула мужа, когда Пётр и его подруга, затеяв очередную свару, свернули на указанную Ленкой дорожку.

— Куда ты… что ты делаешь? — задыхаясь, спросил Игорь.

— Не хочешь же ты, чтобы эта крашеная сучка, когда они ничего не найдут, растерзала меня своими когтями? — приблизившись к самому уху Игоря, зашептала Ленка.

— Но ресторан…

— Может и ресторан. Но я лично ставлю на другое место. Ты забыл, что я положила здесь половину юности, сидя в билетной кассе или убирая сраные листья?

Точно. Они и познакомились как раз здесь — иногда этот факт вылетал у Игоря из головы.

Ленка тем временем пела свою старинную песню, вцепившись в воротник пальто:

— …нас могли пристрелить! Послушай, мужик ты или тряпка? Я почти готова поверить, что тебя побили за благородное дело, а не для того, чтобы отнять бумажник или за то, что ты по пьяни нассал кому-то на ботинки. Не разочаровывай меня. Нам нужно было бежать, иначе нас просто убили бы и бросили здесь, посреди парка.

Игорь посмотрел на её живот, который зелёная ткань пальто очерчивала так явно, облегала так туго, что у него к горлу подступил комок тошноты. Если это случится… если их убьют… малыш так и сгниёт там, не вдохнув настоящего воздуха своими крошечными ноздрями, не увидев папу и не подержав за руку маму.

Десяток секунд спустя они услышали взбешённый вопль Петра.

— Эй, вы там! Я знаю, что вы где-то прячетесь. Выходите, и вам ничего не будет. Мы просто пойдём дальше.

Казалось, если бы не стены тесных коробок-ларьков, можно было протянуть руку и взять его за рукав. Казалось, было слышно, как скрипит под ногами снег, хотя умом Игорь понимал, что это не более чем шумы в голове. Вспомнилось, как Пётр говорил: «я пристрелил эту сучку». Ленка тянула его за руку, призывая идти прочь по тропе, но ноги не подчинялись.

— Нам нужно выйти к ним, — прошептал жене Игорь. — Иначе он начнёт стрелять по стенам, а они тонкие… там же сплошная фанера. Если он ранит тебя, я… я…

— Ты чокнулся? Он точно нас пристрелит.

Голос Петра на этот раз послышался чуть левее, из-за киоска, с которого, если Игорю не изменяла память, торговали воздушными змеями. Осторожно выглянув из своего укрытия, Игорь увидел, как Пётр пытается протиснуться в щель между двумя киосками, но там было достаточно узко, кроме того, требовалось перебраться через мешки с песком. Мила скулила где-то поблизости. Даже не скулила… подвывала, как будто Игорь и Лена унесли с собой остатки её бедного разума.

— Я всё равно вас найду! Давайте, вашу мать, вести себя как взрослые люди…

Что он под этим подразумевал, так и осталось загадкой. Потому что как только грохнул первый выстрел, Игорь, стиснув запястье жены, рванулся в указанном ею направлении. Высоко вверху с одного из деревьев сорвалась стая ворон, и это привело Петра в настоящее неистовство. Началась беспорядочная пальба. За рядами лотков (кое-где было трудно пройти из-за самого разнообразного хлама, который убрали сюда на зиму) обнаружилось кирпичное сооружение — старый туалет, перед которым теперь, как дошколята перед ветераном, выстраивались новенькие голубые кабинки. Здесь они остановились перевести дух. Постепенно вопли Петра затихли вдали, хотя раз или два чета Евсеевых слышала эхо выстрелов.

— Так каков теперь план, товарищ капитан? — спросил Игорь.

— Идём к чёртову колесу. Я, помнится, рассказывала Кирюхе про подземелья под ним, и даже показывала вход. Если в нём осталось хоть немного детскости, он не забыл. И привёл свой отряд туда. Там вернее всего мы найдём их… их всех.

Игорь сказал:

— Как раз в здравом уме он никогда бы туда не попёрся. Ползать под землёй — не для него. Ему бы всё книжечки…

— Ты плохо знаешь сына, — холодно сказала Ленка. — Она взяла Игоря за руку и увлекла дальше по тропинке. С каждым шагом они проваливались в снег всё глубже. — Он прямо загорелся этими подземельями. Когда мы здесь гуляли, прямо из кожи вон лез, чтобы я отпустила его там побродить. А потом, когда стал постарше… мне кажется, он там уже бывал, только никому, конечно, не рассказывал. Считай это женским, материнским предчувствием. Может даже, подружился с кем-то из окрестных сорвиголов.

Игорь фыркнул.

— Если б я хоть раз увидел его в компании молодых разбойников — вроде тех, с которыми я сам гонял в детстве — я бы, может, не считал его таким странным. Может, даже попытался бы с ним подружиться.

Ленка смерила мужа долгим взглядом. Глаза её в темноте влажно поблёскивали.

— Кирюхе не нужна была толпа. Он — сам себе толпа и племя. Поверь, такие люди гораздо сильнее и самостоятельнее. Те, кто умеет никому не подчиняться и никого не подчинять себе, сейчас редки как неразработанные золотые залежи. Но вот, опять же, если подумать трезво — теперь он с толпой. Стал частью толпы. И что, ты доволен?

Игорю нечего было ответить. Он поскрёб под шапкой голову и промолчал.

Сначала далеко впереди появились тусклые огоньки фонарей в ореоле, казалось, висящих в воздухе снежинок. Потом из темноты величаво выкатилась громада колеса обозрения. Кабинки раскачивались в своих путах — на зиму их снимать не стали, но закрепили дополнительно какими-то канатами. Казалось, будто там поселился гигантский паук. Рядом пристроилась ещё парочка каруселей, автобус, который раскачивал на одной оси специальный механизм, картинговый трек, сложенный из старых автомобильных покрышек. Билетные будки и кабина техника колеса обозрения стояли заколоченные и пустые.

Ленка нервно хихикнула.

— Ну, сможешь угадать, где прячутся наши мышки?

— Я уже понял, что всё самое интересное здесь не для глаз простых посетителей. И располагается в какой-нибудь помойке.

Ленка смешно сморщила носик. На ресницах у неё повисли снежинки.

— Эта помойка, знаешь ли, была моей жизнью на протяжении четырёх лет… но ты почти прав. За декорациями всегда происходит всё самое интересное.

Она не торопилась двигаться. Водила подбородком, как будто хотела немного ослабить шарф. Потом спросила:

— Как ты думаешь, нам удастся вытащить Кирюху?

Игорь пожал плечами.

— Это зависит от того, захочет ли он быть вытащенным. Я в этом сомневаюсь. Пацан стал сильно самостоятельным. И, прежде всего, нужно разобраться, что же с ним — и со всеми ими — происходит. Это работа не для нас. Это работа для учёных. Психологов. Медиков.

Ленка дёрнула плечиком и пошла вперёд.

Здесь был наполовину утопленный в бетонную основу колеса проход. Арка дверного проёма располагалась под небольшим углом. Сразу за ней — знала Лена — ступеньки, которые круто уходят вниз, в подземелье. Там — механизмы колеса обозрения, вереница тесных пустых помещений, непонятно для чего предназначенных. Их заполняли всем, чем могли: старой верхней одеждой, костюмами с давно отыгранных представлений, какими-то непонятными железяками, колченогими столами и хромыми стульями, складывали на зиму велосипеды, а на лето — санки и тубы. У потолка ютилась изумрудно-зелёная плесень, а из вентиляции долетали искажённые до неузнаваемости отзвуки с поверхности. Между коллег Ленки ходили самые разнообразные легенды относительно происхождения «чёртовой ямы» — так они называли подземелья, хотя правда была банальна — просто ещё одно бомбоубежище, отстроенное во времена Советского Союза и подчистую разграбленное в девяностых. И какими бы таинственными и страшными не казались для новичков тамошние стены, выкрашенные кое-где облезшей уже зелёной краской, ничего необычного там не происходило. Лампочки не гасли и не мигали, никто не стучался в стены, пытаясь выбраться из замурованных областей наружу, ни разу ни в одном даже самом тёмном уголке никто не нашёл обтянутый искусственной кожей противогаза череп. Кому-то всё это казалось странным: учитывая многочисленные легенды, рассказываемые в посвящённых городской истории книжках. Доподлинно известно, что за сорок лет до того, как здесь появился в восьмидесятых годах парк, в эти края свозили и закапывали расстрелянных НКВД людей. Несколько старинных дач в окрестностях, непонятно кому принадлежащих, зарастали молодой дубовой порослью.

Позже это место начали окультуривать, вырубать лишнее, прокладывать дорожки. А когда стали рыть котлован под убежище, костей нашли просто уйму. Отец Ленки рассказывал, что мальчишками долго они ещё бегали сюда за четыре километра, чтобы поиметь нехитрые трофеи: клочки одежды, какие-то ржавые значки, а если повезёт — то и обломок кости или челюстную кость.

Место обросло легендами и преданиями, ни одно из которых не находило подтверждения, несмотря на все надежды жадных до чего-то таинственного молодых умов.

Сейчас Ленка завела мужа за опору колеса. Возле её бетонной основы земля резко уходила вниз. Под ногами мешались старые велосипедные покрышки. Фонарный столб здесь заменяла мутная лампа без абажура, с грехом пополам защищённая металлическим козырьком. Крепилась она прямо к бетонной плите и, как ни удивительно, работала. Перемотанные изолентой провода, которые уходили внутрь облезлого щитка, напоминали древесные корни. Игорь решил, что не хотел бы работать здесь электриком.

— Шшш, — прошептала Лена, приложив к губам палец. И показала под ноги. Впрочем, Игорь и сам видел: не далее чем днём здесь ходили. Следы замёл свежий снег, но всё же они были различимы.

Дверь прикрыта, замок был сорван вместе с петлями. Ещё один шаг оставалось сделать, прежде чем забудется всё — переживания последних часов, воспоминания о молодости, рассуждения-внутри-себя, которыми Игорь и Лена делились друг с другом короткими взглядами, забудется даже чокнутая семейная парочка с пистолетом, которую они отправили в другой конец парка.

И Лена сделала этот шаг. На что-то наступила, посмотрела под ноги.

— О Господи…

Игорь почувствовал даже сквозь рукав пальто, как её пальцы стали влажными.

Там были лица. Белые, равнодушные, холодные, как маски к хэллуиновскому карнавалу, которые кто-то просыпал из коробки. На три четверти заметённые снегом и всё-таки различимые в тусклом жёлтом свете. Несколько детских трупов, без сомнения, промёрзших до самых костей. Скрюченные пальцы, торчащие из снега.

Ленка бросилась вперёд, принялась голыми руками разгребать снег, сдувать его с лиц, чтобы разглядеть каждое. Игорь стоял, глотая ртом воздух и не зная, что предпринять.

Все они умерли, похоже, по разным причинам. У кого-то была проломлена голова, открывая самую нелицеприятную картину, которую Игорь видел в жизни, кто-то, похоже, замёрз насмерть, будучи одет в лёгкую маечку и штаны. У других — повреждения разной степени тяжести и совместимости с жизнью. Так или иначе — все они здесь были похожи на замёрзших во время ледникового периода мамонтов. Одежда смёрзлась друг с другом, застыв коркой, которую, казалось, не получилось бы пробить даже топором. Глаза, похожие на линзы микроскопа, слепо смотрели в небо, их покрывала лёгкая изморозь.

Они не случайно здесь лежат. Они, наверное, все погибли там, внутри, и их, как мусор, слишком громоздкий, чтобы тащить до мусорного бака, просто вышвырнули за порог.

Наконец, Лена поднялась на ноги, закончив свои ужасные изыскания. Кирилла — вот кого она искала — их пацана среди мертвецов не было. Была одна девочка лет четырёх, другие немногим старше. Самый большой выглядел на одиннадцать, и по его щекастому лицу расплылась глуповатая полугримаса-полуулыбка. Игорю отчего-то вспомнилось выражение на лице любителя хурмы.

Они отступили под чёртово колесо. Игорь со второй попытки достал из пачки сигарету (первую он уронил и не стал поднимать), раскурил и глубоко затянулся.

— Дай мне.

— Тебе нельзя. Ты…

— Дай мне чёртову сигарету! — заорала Лена, и Игорь просто не посмел сжать пальцы, когда она вырвала у него «L&M».

Никто не стал говорить «это ужасно». Невозможно было представить, как такими простыми словами можно было передать всю растерянность, которая охватила их умы. Они собирались, словно дети, искупаться в пруду на мелководье, а вместо ласкового песка на дне нащупали склизкий ил и бездну.

— Во что они превратились, Игорь? — спросила Лена вместо этого.

Игорь ответил не сразу. Он как следует покрутил в голове вопрос, рассматривая его со всех сторон сквозь призму замёрзшей у кого-то из тех детей на щеках слёзной жидкости. Потом сказал:

— Во что-то, что вне нашего понимания.

— Какое, к чёрту, понимание? В любом понимании это монстры… монстры, которых не заботит смерть других детей, таких же, как они, кем бы они теперь не стали. Может, это психотропное оружие, а? Вроде того, что разрабатывали немцы во вторую мировую.

— Ни одно психотропное оружие нельзя распылить так, чтобы оно начало действовать по всему миру одновременно. Что-то поменялось в головах. Знаешь, что я думаю — может этот переключатель всегда был у нас внутри? Просто у взрослых он так далеко за повседневными бытовыми проблемами, что уже и не нащупаешь. А у детей здесь, рядом, только протяни руку. У тех, кто не там и не здесь, он тоже переключился, но как-то неправильно. Один парень мне говорил про шум в голове, как от сломанного приёмника — якобы, это то, что он слышит с недавних пор, и оно мешает ему думать. Может, дети слышат что-нибудь совершенно иное, нежели шум? Что-нибудь, что говорит им делать так или этак? Может, это нечто вроде наказания свыше, — Игорь и сам не понимал, что заставило его, убеждённого атеиста, такое сказать. Но, как говорится, в окопах под огнём атеистов не бывает, а они сейчас вроде как на передовой. — Мы старались сделать из детей что-то, похожее на нас самих, при этом совершенно не подозревая, что они из себя представляют. Мы ведь знаем только себя, да и то плоховато. Мы уже забыли, какими были, когда были маленькими. Мы были как учителя, которые пытались учить, сами не зная предмета, просто по учебникам.

— Да кому какое дело. Всех этих детей… этих детей уже невозможно вернуть.

Игорь долго изучал её профиль с догорающей до фильтра сигаретой в уголке рта, пытаясь понять, кого она имеет ввиду — тех, кто погиб, или тех, кто остался жив. Наверное, и тех и других.

— Если бы я могла… — сказала она, крупно вздрагивая, — Если бы я только могла… я бы замуровала эту дыру в земле навсегда. Я бы сожгла там всё напалмом, как в «Апокалипсисе сегодня».

— Ты никого не сожжёшь, стерва, — вдруг произнёс голос рядом с ними. Он был тих, но и Ленка, и Игорь почувствовали, до каких температур разогреты там, внутри, эмоции. От очкастого флегматика не осталось и следа. Звук этого голоса — шипение реактивных двигателей ядерной ракеты, не иначе.

В затылок Игорю упёрся ледяной ствол. Пётр подошёл неслышно, снежная подушка съедала звуки шагов, а скрипы гигантского колеса над головой — злое его дыхание, слушая которое Игорь просто не мог теперь не понять, как они не услышали его раньше. Тут же откуда-то выскочила его жена. Она схватила Ленку сзади за волосы, оттянула так, что голова той запрокинулась почти на девяносто градусов.

— Там никого не было, слышишь, ты? Там не было ни нашего малыша, ни кого-то ещё. Теперь говори… говори, где он! Я знаю, что вы в сговоре. Твой пацан унёс моего Митьку, чтобы продать на органы. Думаешь, я не знаю, сколько сейчас стоят здоровые дети?

— Отпусти её, она не может так говорить, — сказал Игорь, держа поднятыми руки. Просто удивительно, как Пётр ещё не начал жать на спусковой крючок.

— Так пусть уже говорит! — завизжала Мила, чуть ослабив хватку.

— Там… — прохрипела Ленка, показав рукой в сторону бомбоубежища. — Там, внизу. Они все внизу.

Мила исторгла нечленораздельный вопль и, отдавив напоследок Игорю ногу, бросилась в указанном направлении. Она почти сразу скрылась из глаз, разъярённая медведица, ринувшаяся в погоню за похищенным медвежонком. Вопль, который она издала при виде ледяной братской могилы, содержал ещё больше ярости и ещё меньше смысла, чем предыдущий.

— Стой, — заорал Пётр. — Стой, Милка!

Ответом ему послужил грохот двери, который стряхнул нависающий над нею снежный наст.

Пётр бросился за ней, потрясая оружием, потом, будто что-то вспомнив, обернулся. Очки его съехали на бок, кончик носа посинел и выглядел отмороженным. Как будто занесённый снегом проход к «Белому Лебедю» он раскапывал собственным шнобелем. По верхней губе текли сопли. Ленка и Игорь переглянулись и взялись за руки. Как тогда, когда они пришли к Ленкиному отцу. Она — сдаваться, он — свататься. У дяди Володи, заядлого охотника, тоже, помнится, было дома оружие. Отнюдь не маленький пластиковый пугач.

— Я… мне нужно догнать Милу, — словно извиняясь, сказал он. И исчез внизу, кажется, даже не заметив трупы. Впрочем, скорее всего их укрыл собой, как одеялом, обвалившийся снежный наст.

Касаясь кончиками пальцев стены, Пётр продвигался вперёд. Луч фонарика метался по стенам и потолку, изморозь ловила его и заключала в своё хрустальное тело, в надежде хоть немного приукрасить. Свет замирал на мгновение в длинных сосульках, металлических трубах, в слепых лампочках и оставленном кем-то на синем пластиковом столе, заваленном упакованными в полиэтилен китайскими игрушками с символикой «Сочи 2014», стакане. Где-то далеко впереди слышались голоса: казалось, Милка зовёт сына разом с нескольких направлений. Будто она каким-то образом смогла разделиться, разослав части своего тела в разные стороны. Эта безумная картина сверлила Петру мозг.

Он не очень-то понимал, что в данный момент делает. Он с удовольствием вернулся бы к своему кожаному дипломату и бумагам, к отдыху за стаканчиком виски в мало-мальски приличном баре в центре этого паршивого города. Даже к поездкам по городу в нетрезвом виде, от которых уже неоднократно зарекался. Пусть его снова остановит полицейский и отберёт права, которые уже, к слову говоря, отобрали пару месяцев назад — пусть даже так, только бы это всё вернулось. Вернулись каждодневные истерики, которые закатывала жена, толстеющая день ото дня и красящая свои короткие волосы в невероятные цвета, эти уютные, тёплые выбросы энергии. Он так их любил…

Пётр мечтал сейчас о невероятной для себя вещи: он готов был пожертвовать толикой личного благополучия, лишь бы всё в мире вернулось на свои места. Да черти с ним — забирайте машину, квартиру, деньги из банковской ячейки, лучше быть бомжем и знать правила, по которым играешь. Правила всегда важны — это Пётр выбил долотом на внутренних стенках своего черепа. Он сидел бы в ночлежке на пропахших клопами нарах, поглядывая на всех с хитрецой и немым вопросом: а знаете, отчего всё такое, каким оно является? Отчего мир кажется нормальным? Благодаря кому всё это?..

Но, увы, как бы ни вопили, как ни бились эти мысли, повернуть время вспять они не могли. Оставалось только шажок за шажком продвигаться вперёд. Мир дрожал в перекрестье прицела и иногда расплывался, когда на глаза Петра набегала непрошенная злая влага.

Про оставшихся снаружи он не вспоминал: их дорожки разошлись раз и навсегда. Он даже, наверное, не стал бы убивать того ребёнка с видео, что утащил их малыша, если бы тот выглядел, как и полагается ребёнку: заплаканным, замёрзшим и зовущим родителей.

Но он пристрелит каждого чёртового маленького зомби, который соизволит к нему выползти со своим невозмутимым видом и фосфорицирующими глазами.

— Милка, ты где? — позвал он. — Я не могу тебя найти. Стой на месте!

Если свод правил расползается на лоскуты у тебя на глазах, наверное, стоит создать свой. Эта чёрная хромированная малышка долго ждала своего часа. С тех пор, как Пётр приобрёл её у одного полковника в отставке два года назад. Это травматический пистолет Ярыгина, переделанный под боевой патрон, и Пётр доставал его раз в неделю и чистил, чувствуя в руке прекрасную гладкую тяжесть. Предавался безудержным мечтаниям, начинающимся обыкновенно со слов: «Вот однажды…», и заканчивающихся триумфальным, как салют, выстрелом. Когда Мила кричала ему: «Убери ты уже свой пугач и пойдём жрать», он кричал что-то вроде: «Однажды ты скажешь мне за него спасибо!»

За первой залой последовал узкий коридор, полный ненавязчивого таинственного шуршания, как будто где-то наверху вращались огромные вентиляторы. Потом проход раздваивался, слева тянуло болотом. Милка больше не орала дурным голосом, она как-то удивлённо, по детски, звала мужа: «Пе-етя! Петя!» Эхо разносило голос по казематам головы Петра.

— Я иду, дорогая. Скажи… здесь развилка, где на стене маска клоуна. Куда ты повернула?

Резиновая облезлая маска, чем-то напоминающая противогаз, который — Пётр вдруг очень ясно это вспомнил — они когда-то давно, ещё в школе, надевали и снимали на уроках ОБЖ, а потом умыкнули и пугали в женском туалете девчонок. Глазницы без стёкол, вместо фильтра — вульгарный алый нос. Дрянь.

Он повернул направо. Слева проход уходил вниз. Наверное, он как-то связан с канализацией.

Следующий зал был наполнен гулом непрестанно двигающегося песка. У стены были сложены велосипеды с жёлтыми табличками «ПРОКАТ», которые, стоило отвернуться, начинали дружно шуршать шинами, наматывая виртуальные километры. На другой стене — нарисованные прямо по ржавчине картины. Выглядело это так, будто у художника был самый утончённый вкус на земле, но в его распоряжении имелось только два вида малярной краски и большая кисть, вроде той, которой красят заборы. Пётр не больно-то вникал, что там изображено. Он пошёл дальше, в очередную дверь, пока не уткнулся в неё носом, поняв, что она тоже нарисована. Тогда он поискал дверь среди картин (изблизи они превращались в набор уродливых мазков) и сам не заметил, как попал в следующий зал, пахнущий, будто заброшенная оранжерея. Кажется, у стен здесь стояли какие-то растения, но Пётр не стал разбираться. Он побежал, слыша зов жены впереди, однозначно впереди, перепрыгнул через внезапно возникший на пути журнальный столик со старым кинескопным монитором. В следующую дверь… луч фонарика метался по стенам, выхватывал фрагменты изморози на потолке, трубы вдоль одной из стен, иногда закрытые решёткой, иногда нет. Потом трубы переместились под ноги, и стало казаться, будто ковыляешь по стене, как таракан.

Откуда-то спереди на него надвинулась обвешанная водорослями невысокая рогатая фигура. На мгновение Петра захлестнула волна облегчения: ему показалось, будто мальчишка просто заигрался. Он был перемазан ваксой и выглядел как ботинок из белой замши, который кто-то по ошибке попытался почистить чёрным обувным кремом. На голове наподобие рогов был укреплён изогнутый руль от шоссейного велосипеда. Неработающая гирлянда лапшой спускалась с его плеч почти до пяток, а ходил он босиком, смешно чавкая при каждом шаге. «Наверное, здесь нечто вроде теплотрассы и можно ходить раздетым», — решал Пётр. Ему было жарко, под курткой струились водопады пота.

В сумраке казалось, что мальчишка смущённо улыбается, сокращая шаг за шагом расстояние до заглянувшего в гости взрослого, но когда Пётр осветил фонариком его подбородок — чтобы не дай Бог не ослепить и не напугать малыша — он увидел немигающие глаза в прорезях маски. Маска была дешёвая, пластиковая, изображала не то панду, не то хорька. Улыбка тоже была похожа на прорезь, прорезь, в которую, словно через щель в лифте, заглядывает какая-то иная вселенная.

Совсем рядом Милка захлёбывалась счастьем.

— Петечка, я нашла его! Мне его принесли. Они такие добрые… я попросила и мне его принесли. Теперь мы будем все вместе. Я чувствую себя как в сказке. Как будто Алиса, попавшая в зазеркалье. Только, кажется, я немного порезалась осколком стекла. Я не вижу где конкретно, но немного чувствую кровь.

Тогда он направил фонарь на жену. Она держала на руках малыша… Пётр не больно разбирался в малышах, но материнскому инстинкту Милки можно доверять. Да, он был похож на их сына. Пётр краем уха слышал что-то о таких модных на западе штуковинах, как 3D-принтеры. Якобы на них можно напечатать всё, что угодно. Даже маленькую точную копию самого себя из пластика. Так вот, малыш выглядел ровно так, как будто его напечатали на чуде техники… или слепили из воска и раскрасили, нарисовав вместо всегдашнего плаксивого выражения какую-то чудовищную полуулыбку. Как будто лицо его — окно в белые питерские ночи, где кое-как, шиворот-навыворот, карабкается на своё обычное место месяц.

Но не это вывело мужчину из себя и заставило уронить пистолет. В конце концов, он уже видел своего ребёнка таким. А вот низ живота Милки, ставший огромным кровавым пятном, в мгновение ока превратил его горло в пустыню, лишив возможности говорить и издавать какие-либо звуки.

Вдруг зажёгся свет. Игорь не видел, кто щёлкнул выключателем, да и был ли этот выключатель вообще или рогатый мальчишка, этакий мусорный шаман, просто захотел, чтобы лампочка загорелась. Он всё ещё не мог оторвать взгляда от жены. «Кто с тобой такое сотворил» или даже: «С тобой всё в порядке?» — вопрос всех вопросов, квинтэссенция человеческой растерянности — горло его не пропускало даже такой малости.

У стены стояло какое-то несуразное кресло, непонятно каким образом оказавшееся в этом подземелье. Милка с трудом подошла к этому креслу, опустилась в него и сказала:

— Кажется, со мной не всё в порядке.

Её лицо было так бледно, что казалось удивительным, как оно ещё не зачерпнуло, как пустой холст от разлитой краски, чернильной синевы. Капли звонко барабанили по дощатому полу, а он жадно впитывал в себя влагу. Пётр подумал, что, кажется, видит в кровавом месиве кишки. Он никогда доселе не видел человеческие кишки. Блестящие и скользкие, как будто змейки, что выползли погреться на африканский песок перед закатом солнца…

Что-то двинулось, закружилось, завертелось. Пётр решил, что это, наверное, помутилось у него в глазах: так бывает, иногда в такие моменты думаешь, будто можешь повернуть голову на триста шестьдесят градусов. Но потом понял, что это двигается окружение: как бы стены, но не стены, а множество детей. Водят они как бы хороводы в детском саду, но не держась за руки, просто идут друг за другом по кругу, и каждый сустав движется идеально, как машина в недрах немецких машиностроительных заводов. Будто поворачиваешь перед глазами смешной калейдоскоп с всякими там стёклышками и зеркалами.

Дети замкнули кольцо у него за спиной, вкрадчивое шуршание голых их ступней по полу напоминало шевеление воды в пруду: примерно такое, которое слышишь, когда остаёшься один на один с удочкой. Пётр перевёл глаза на мальчишку в первобытной бахроме проводов. Маска была смешная, добрая, с алой пуговицей носа. На белых щеках были красные крапинки. В руке мальчик держал длинный кухонный нож, по самую рукоятку испачканный в крови. Просто держал, без всяких намёков и угроз, будто совсем о нём позабыл.

Дети ходили кругами и молчали. Под ногами каталась пустая пластиковая бутылка, которую поршни из мяса и костей без толку гоняли между собой. Нижняя губа Милки подрагивала, как всегда, когда она хотела у него, Игоря, что-то попросить, марля на плечах ребёнка (он был завёрнут в какую-то невразумительную тряпицу с рисунком в цветочек) быстро тяжелела от крови.

Мила попыталась встать. Даже если бы у неё получилось, кровь бы выплеснулась вперёд, как подкрашенная вода из треснувшего возле днища стакана. Но ничего не вышло, и женщина рывками, прижимая к груди ребёнка, принялась пододвигаться к мужу, как будто пыталась тронуться на машине, слишком рано отпуская сцепление. Кресло было на колёсиках, они жужжали и скрипели, как ось старого паровоза.

— Петенька, они хотят нам что-то сказать. Это их способ говорить.

Впрочем, Пётр её не слушал. Он слышал внутри себя собственный голос, который спрашивал у кого-то: «Значит, такой кэш вы решили с меня взять? Вот, значит, как действует ваш кредит?» Он и помыслить не мог, что чтобы вернуть всё на круги своя, должен умереть самый близкий человек… и, похоже, должен умереть ты сам. Чтобы другие жили и не задумывались, для чего они живут, и откуда взялась эта докучливая, но такая знакомая повседневность. «Я… не согласен?»

Ведь кто-то, наверное, похожим образом заплатил за все те вечера, которые Пётр проводил в стриптиз-барах, за сытые перелёты в бизнес-классах с одного континента на другой.

Он вспомнил вдруг самого-обычного-человека, которого встретил однажды в подъезде, и о котором, вопреки обычности, потом очень много думал. Это был бездомный старичок, который, видимо, убирался во дворах за мелкую деньгу, а в остальное время был занят тем, что раскладывал по батареям в каком-нибудь подъезде свои хитрые кочевые пожитки. Или сидел на линялом тюфяке и выбирал из бороды мусор. Метла на длинной ручке, до глади отполированной ладонями, всегда была с ним: словно копьё древнеримского легионера. Когда он устраивался на ночлег, то клал метлу себе под голову, словно самое дорогое на свете сокровище.

В тот день Пётр, проходя мимо старика, плюнул ему под ноги. В ответ бездомный поправил шапку-ушанку (из-за уха у него торчала мятая сигарета), отдал честь Петру и сказал:

— Проходите, товарищ Иноземцев. Спите покойно. Я обо всём позабочусь.

Пётр тогда жутко перепугался. Убежал на свой этаж, заперся на все замки и несколько дней поднимался не по лестнице, а на лифте. Наверное, именно в этот день в голове зародилась мысль о покупке пистолета. Старичка больше не было видно, и отчего-то, спустя некоторое время, Пётр решил, что он погиб, замёрз прямо в своём жёстком нелицеприятном панцире. Стояли жуткие морозы, и даже в квартирах батареи не справлялись с холодом. Что уж говорить о подъездах.

И сейчас морщинистое лицо проявилось в голове, оно как будто собралось из всего виденного за день: катушек старинной киноплёнки, что улепётывали из-под ног здесь, под землёй, из снега, пустых банок из-под энергетика на переднем сидении машины, губной помады Милы, из бетонных гробов, в которые медленно превращались дома. Из апельсиновых корок.

А потом всё исчезло.

«Только сделайте всё так, как было», — успел подумать Пётр.

Всю дорогу домой Лена молчала. Игоря ощутимо потряхивало. Они брели, не разнимая рук и почти не разбирая дороги, иногда по колено в снегу. Ни одного ребёнка больше не было встречено, как и ни одного взрослого.

Было свежо. Снег не прекращался ни на минуту, хоть и падал будто по обязанности, на холостом ходу.

Половину пути они одолели в молчании, думая каждый о своём. Потом на пути встал настоящий поезд, потерявший в высоких сугробах рельсы. То было двое санок, связанных между собой велосипедной цепью на двух карабинах; сверху накиданы какие-то бесформенные тюки и бутыли с непонятным содержимым. Высокая сухая старуха дёргала и дёргала его за верёвку; груда вещей опасно раскачивалась и, кажется, готова была похоронить под собой владелицу в любой момент. Игорь устало потащился помогать, однако остановился, когда бабка внезапно обратила внимание на Ленку.

— Постой-ка милочка, уж не беременна ли ты?

Глаза пожилой женщины были как угольки. Лицо её так туго обтянуто кожей, что казалось, будто питается она одной травой. Руки, без перчаток, только что сжимавшие верёвку, теперь лежали на животе, похожие на два скрещенных топора.

Ленка была бледна и, кажется, готова была прямо сейчас улечься в снег и укрыться им, как одеялом: лишь бы её больше не беспокоили. Игорь потянулся и сжал руку жены: мол «не отвечай». Однако сам сорвался:

— Чего тебе надо, бабуля? Иди своей дорогой. Давай, я помогу тебе вытащить этот воз…

Женщина не отрывала от них взгляда. В ушах у неё были огромные позолоченные кольца, как у цыганки. На голове чёрный мужской берет. Пальто как будто отрядил сам Куйбышев — тот, который стоит на постаменте на одноимённой площади.

— Ныне все дети, которые родятся, будут проклятием. Крести их, не крести — всё одно. Проклятие на роду будет. Проклятие на всём человеческом роду. Нельзя, презрев одно пятнышко, не думать, что не испачкался.

Они обогнули старуху по широкой дуге и проследовали дальше. Однако когда Игорь, пройдя десяток шагов, оглянулся, то увидел что женщина, оставив свои сани, семенит за ними, размахивая руками. Почувствовав взгляд Игоря, она вскинулась и громко заговорила:

— Знаете ли вы, неразумные, какая цель у нас теперь поставлена Господом Всевышним? Уступить силам природы и уйти с лица планеты. Так же тихо, как когда-то появились. Нынешние дети будут вырастать в отроков, и разум их помутившийся заставит наложить на себя руки. Но если из чрева матерей продолжат выходить гнилые плоды, то путь наш в небытие затянется. Знаете ли вы, что хочет Господь, неразумные вы мои дети? Так вот, он демонстрирует нам это наглядно. Слышали ли вы о церкви Последних Дней? Были бы у меня листовки и книжки, я бы вам их дала, но только их ещё не напечатали. Церковь эта появилась только вчера, на Ленинском проспекте. Наш батюшка, преподобный Святослав, взял себе имя Вестник и снарядил всех прихожан разносить речь об отречении от материнства. Но никто не хочет слышать… Ангелы трубят с небес конец времён, но очень много остаётся глухих, неразумных вроде вас, кто даже не чешет ухо, когда рекомый ангел приближает к нему трубу.

Голос её хрип всё больше, а потом перешёл в кашель, шаг всё ускорялся по мере того, как Игорь тянул за собой жену. Казалось, с кашлем из её рта вылетают мухи, что-то вроде чёрных снежинок, которые падали бездыханными к её ногам.

Взятый Игорем темп давался Ленке с трудом.

— Стой… стой, Гошик. Я больше не могу. Давай отдохнём.

Она согнулась и тоже начала кашлять.

— Он выходит! — заголосила старуха, подбираясь всё ближе. — Он понимает, что за гниль точит его изнутри и сам хочет избавить тебя от скверны!

Игорь почувствовал, как в животе извергается самый настоящий вулкан. Он был готов засветить этой ведьме прямой в челюсть сразу, как только она приблизится на достаточное расстояние. Но, обернувшись, вдруг понял, что вылетающие изо рта мухи — вовсе не мухи и не почерневший от зловонного дыхания снег. Это густые комки тёмной крови, которые оставляли на снегу под ногами настоящие чёрные дымящиеся воронки.

— Послушай, милочка, я тебе помогу, — на костлявом лице расплывалась улыбка. — Я сама… сама была беременная, когда всё началось. Мне ведь всего тридцать пять! Знаю, в это трудновато поверить теперь, но этим… и этим тоже мой Господь дал мне знать, что наш срок на земле подошёл к концу. Что мы все — до последнего человека — нужны ему, чтобы войти в царствие небесное. И когда это началось, я села дома в ванную, положила на себя руки и сделала силой своей воли так, чтобы грязный ребёнок вышел. Преподобный сказал, что я теперь обладаю священным касанием. Я могу сделать, чтобы твоё бремя покинуло тебя, милая, только позволь мне прикоснуться к твоему животу. Я избрана Господом, чтобы помогать людям, так позволь же мне помочь тебе!

— Я тебе сейчас шею сломаю, — повернувшись, рявкнул Игорь.

И остановился. Сперва подумалось, что мозги от напряжения и переживаний последних часов соорудили для них призрака, одного на двоих. Потому что позади не было никого. Игорь напряжённо вслушивался в тишину, надеясь, что голос старухи сейчас вернётся эхом. Но ничего — тишина. Ленка тоже повернулась и пялилась в пустоту широко раскрытыми глазами.

— Это приведение, Гошик. Никогда не верила в такие штуки, однако же…

— Нет… смотри, вон там!

Воз был на месте. Он маячил сквозь снежную пелену, словно огромный медведь, которого сморил долгий зимний сон в нескольких метрах от собственной берлоги. Игорь отцепился от Ленки, сделал шаг в ту сторону, потом ещё один…

Примерно на полпути он споткнулся о тело старухи. Она смотрела в небо невидящими глазами. Руки, превратившиеся в орлиные когти, казалось, пытались расцарапать грудь. На губах замерзали пузыри серой крови, она же заполняла ложбинки на шее и над верхней губой. Пошевелив хрупкое, похожее на сорвавшуюся с петель калитку, тело, Игорь вернулся к жене.

— Пойдём домой. Наверное, это нам просто привиделось. С усталости или от стресса. Бывает же такое, правда?

До дома они добрались без происшествий. Электричества не было. Батареи стояли чуть тёплые, однако в воздухе ещё летал призрак уюта: кажется, котёл отключился всего несколько часов назад. Игорь приволок с балкона портативную газовую горелку и баллон с газом — всё это они летом брали на природу. Во внезапно наставшей тишине, лишённой журчания воды в трубах и гудения электроприборов, они слышали соседей, как будто те были в соседней комнате. Пиром во время чумы звучал нестройный хор пьяных голосов из квартиры — Игорь был в этом уверен — этажом ниже, с обитателями которой он познакомился пару дней назад.

— Переночуем здесь, а завтра будем искать новое убежище.

В холодильнике оставался мясной фарш, несколько болгарских перцев и творог. Всё это требовалось либо съесть, либо перетащить на балкон в ласковые лапы мороза. Игорь предпочёл первое, он морально готовился к тому, что придётся насильно кормить творогом жену. Ленка достала откуда-то свечи и зажигала их, расставляя по всему дому. Игорь не был уверен, что подкованные в пожарной безопасности люди сочли бы это безопасным, но не посмел прерывать её занятия.

Скоро стало значительно уютнее. На любой свободной поверхности горело по свече, на газовой горелке бурлила кастрюля с водой, фаршем, перцами и овощной смесью, которую Игорь в последний момент обнаружил в глубине пустой морозилки. На очереди был настоящий медный чайник со свистком: как хорошо, что Игорь не позволил жене выбросить его, когда они купили хороший электрический прибор.

Игорь вновь задумался, почему его не удивляет, отчего всё катится в пропасть. Ведь с взрослым трудоспособным населением ничего не произошло! Просто в одно прекрасное утро их вышло на работу значительно меньше. А на следующий день ещё меньше. Сегодня, судя по всему, и вовсе почти никто… В результате он пришёл к закономерному выводу: всё это происходит ради мелких бесполезных засранцев, которые должны были унаследовать планету, а вместо этого предпочли создать свой мир отдельно от взрослых. Кто бы мог подумать, что без своей верхушки пирамида потеряет всякий смысл и моментально начнёт разрушаться? Что никакие убеждения не способны будут продлить её существования? Более того, сами убеждающие потеряют волю к тому, чтобы убеждать.

— Старуха была права, — сказала Лена, обжёгшись и сунув в рот палец. Возле её ног валялись горелые спички. Скоро их дом превратится примерно в то же, что видели они сегодня днём в квартире чокнутой парочки. Игорь подумал с усмешкой, что стоило пригласить этого Петра и его жену в качестве экспертов. Пётр бы размахивал пистолетом, в то время как Мила при помощи топора и нескончаемых истерик пускала на дрова их стулья. — Внутри меня растёт такой же… такой же монстр. Я тут задумалась, ведь он уже давно не шевелился. С тех пор, как всё это началось. Как будто… ну, знаешь, как будто бобы протухли в своей консервной банке.

— Эй, погоди-ка. Он ведь всё-таки там живой. Это наш сын!

Ленка приблизила к нему лицо. Там появилось какое-то новое, доселе незнакомое Игорю выражение.

— В том-то и дело. Он живой. Жи-во-й. Родится и будет такой же, как все остальные… а потом кто-то из этих малолетних монстров придёт к нам домой, чтобы забрать его с собой.

Игоря бросило в жар.

— Но мы же не отдадим. Послушай, завтра же мы уберёмся отсюда и найдём безопасное убежище, чтобы можно было родить ребёнка. Может, найдём хорошую машину и уедем подальше от города, куда-нибудь в горы. На Урал, например. Найдём там заброшенную избушку. К тому времени, как Лёня родится, мы что-нибудь придумаем.

Ленка захохотала. Игорь понял, что нечто громадное надвигается на неё, грозит накрыть с головой, как цунами.

— Гошик, милый, тогда он уйдёт от нас сам, сразу, как сможет ходить. Ты действительно хочешь позволить ему родиться после… после всего, что мы видели? И чего не видели там, под землёй? Неужели фантазия твоя ничего не рисует, кроме идеалистических горных пейзажей? Знаешь, что я сделаю завтра? Я отправлюсь искать врача, который сможет сделать аборт. Чтобы вытащить это… это… из меня. Срок, конечно, большой, но нет ничего невозможного.

Нет, с какой стороны ни рассматривай, женщина перед ним похожа на Ленку разве что внешне. Игорь чувствовал себя так, будто внутри прорвало что-то вроде канализации и мерзкая жижа заполняет его до самых краёв. Он зачерпнул её, поднёс к ноздрям и нашёл в себе ангельское терпение.

— Послушай, давай просто ляжем спать, — сказал Игорь терпеливо, глядя прямо в глаза жене. — Съешь этот чёртов творог, и посмотрим, может, утром он принесёт тебе более позитивные мысли.

Он так и поступил, как примерный солдат по сигналу отбоя. И спал как убитый, зарывшись под одеяло и собственное пальто от холодеющей квартиры. А наутро, когда проснулся, жены в квартире не было.

Ленка не спала всю ночь. Она лежала на спине в комнате сына, углубляясь в свою слепоту, проникая в неё, пока, в конце концов, не наступило состояние, когда никаких чувств, кроме этой слепоты не осталось. Она как будто вышла из познанного мира в мир непознанный, равно как младенец выходит из тёплой знакомой утробы в мир холодный и кусачий, только у младенца жжёт кожу и сминает, крутит органы и кости, как старую тряпку… Это удивительное чувство отсутствия всего — в том числи и зрения — не покидало Лену всю ночь. И когда парок от дыхания стал, наконец, различим в светлеющем воздухе, Ленка встала, приняв для себя важное решение.

Муж храпел так громко, что фарфоровые хрусталики на люстре, казалось, лопались и с тихим звоном сыпались на пол. Было очень холодно. Лена лежала в тёплой одежде, но прежде чем движение немного разогнало кровь по венам, она пережила с десяток неприятных минут, когда, казалось, тело готово было от холода и какой-то внутренней вибрации треснуть и истечь внутренними соками.

Она приняла решение — окончательное и бесповоротное. Современный мир стал той самой непроглядной темнотой, в диалогах с которой она провела ночь. Ленка не хотела бы, чтобы их малыш родился в эту темноту, и тем более пришёл в неё, как её часть, как первопричина.

Складывая в рюкзак чистые простыни, она думала о колебаниях и решимости. Не то чтобы её посетили философские думы, просто Ленка вращала в своей голове эти два слова и их производные, разглядывала их под разными углами. Пыталась придать им разные значения. Зачтётся ли в дальнейшей их с Гошей… или в её сольной судьбе, если вдруг по каким-то причинам они больше не увидятся (такой вариант Лена не исключала), эта её решимость и действия, которые за ней последуют? Станет ли дорога легче, если избавиться от столь сомнительного груза, даже если этот груз представлял величайшую ценность в прошлых, уже закончившихся жизнях? Она на это надеялась. Это — говорила себе Лена — как, оставшись единственным на свете человеком, выбросить мешок с золотыми самородками.

Также Ленка думала о той женщине, о завершающей встрече в веренице пугающих встреч за прошлый день. В том, как свалилась она, истекая кровью изо рта и носа, можно было усмотреть какой-то скрытый смысл, божественное провиденье, даже, быть может, глубокий урок, но Ленке, которая внезапно пришла в гармонию с собой, не хотелось разрушать её поиском глубоких смыслов. Та женщина говорила о каком-то священнике. На религию Лене было глубоко плевать, но, быть может, этот священник мог бы направить её в нужную сторону? Есть ещё один вариант — посетить пару близлежащих клиник и посмотреть, есть достаточно большие шансы, что они всё ещё функционируют. А если нет, то, по крайней мере, там могут подсказать.

В тот самый миг, когда Ленке казалось, что она держит себя под контролем, что-то дало трещину. Ей захотелось сесть на холодный пол, обхватить голову руками и зарыдать, да так, чтобы весь пол превратился в чёртов каток. Могла бы она подумать хотя бы несколько дней назад… могла бы она даже вообразить эту холодную, страшную уверенность, казалось, способную вместить в себя всю пустоту космоса… Не в космос должны нырять исследователи, и не в Мариинскую впадину: настоящие бездны прячутся в людских душах.

Дрожащими руками Лена собрала волосы в хвост. Взглянула в зеркало, похожее на кофе в остывшей кружке. Мешки под глазами, казалось, оттягивали кожу к подбородку. Несколько раз глубоко вздохнула. Сейчас не время колебаться. Она подумает обо всём позже… после того, как всё свершится.

Игорь заворочался в своей ледяной пещере, и Лена, натянув ещё один свитер, а следом пальто, выскользнула из квартиры, тихонько прикрыв дверь. Ключи, повинуясь какому-то порыву, она не взяла. Нужно приготовиться к тому, что после всего ей некуда будет возвращаться.

Лена вышла из подъезда. Было около семи утра. Закутавшись в платок, она побежала, стараясь поменьше глазеть по сторонам. Иные дома превратили в настоящие укрепления: первые этажи щетинились досками и частями разобранной мебели; меж щелей глядели часовые. От кого они собрались обороняться? От детей? Или это просто банда мародёров, которые награбили ценностей и, не в силах утащить всё и сразу, решили сделать перевалочный пункт? Вероятнее всего, то просто местные жители, стихийно сплотившись этажами и подъездами, решили прописаться в квартирах как можно дольше, цепляясь за свои стремительно обесценивающиеся сокровища.

Встречались и дети. Они пробирались пустынными дворами и заброшенными шоссе, как будто хотели как можно больше помозолить взрослым глаза. Как будто орали молча: «Вот он я, мама, папа, хожу-брожу где хочу, не делаю ваши проклятые уроки и не играю под окнами… я наконец свободен!» Никто не знал, чего от них ждать, и никто не видел, чтобы они делали что-то осмысленное. Один раз Ленка слышала как кого-то забивали не то камнями, не то палками, не то чем-то ещё: слышались глухие удары и разъярённые вопли нападающих, молчание жертвы же казалось ватным и почти осязаемым.

Больница Калинина встретила её угрюмо закрытыми воротами и толпой бедняг, страдающих тем или иным недугом или абсолютно здоровых на вид, зато с глазами больного скота, бешеных лис, которые готовы вцепиться в горло любому, кто не похож на них.

— Мне нужно попасть внутрь, — сказала Ленка.

Казалось, будто она оказалась между двумя стенами: видимой и невидимой, стеной молчания и стеной отчуждения… они грозили зажать её между собой.

— Всем нужно. Они принимали, дочка, — сказала какая-то старуха, у которой, казалось, у единственной не вызвал отчуждения тот факт, что рядом с ней находится беременная женщина. Для всех же остальных Лена стала машиной из плоти и крови, управляемой изнутри инопланетянином. Но, скорее всего, она просто не вполне понимала, что случилось. — Но теперь вот закрылися. А у меня ведь назначено!

И она затрясла в воздухе бумажкой, как будто победным лотерейным билетом.

— Что, зашевелился твой гадёныш? — довольно агрессивно спросил кто-то. Но Ленка уже брела прочь, сжимая зубы и как мантру повторяя: «Не время для слёз… не время для слёз…»

Когда становилось плохо, она вызывала у себя, словно рвоту, воспоминание: лица мёртвых детей на снегу. Не то, чтобы от этого становилось легче — просто каждый такой момент ударял по лежащему на наковальне намерению молотом решимости.

«Для чего бы это ни было задумано, меня это не будет касаться» — твердила она.

Про Кирилла Ленка старалась не думать. Она полагала, что окончательно простилась с ним, когда увидела те трупы, но в то же время всю ночь продержала себя в состоянии бодрствования, в клещах этой жестокой медитации, боясь увидеть во сне сына таким, каким он был до всего этого кошмара. Этот лёд, раз встав, не должен теперь потрескаться.

Провода гудели в унисон её мыслям.

На полдороге к другой клинике Лену остановила группа людей. Эти были не похожи на бешеных лис. Куда больше — на стаю волков из чащи каменного леса.

— Послушайте, сударыня, — обратился к ней мужчина в мятой шляпе, чем-то похожий на отправившегося прогуляться по жизненному дну, да так и не вернувшегося профессора. У него были очки в новой блестящей женской оправе, резко контрастирующие со всем остальным обликом, а так же разбитые губы, из-за которых он говорил немного невнятно, и блеклый взгляд человека, который задумал превратиться в какую-нибудь зверюгу, но так и не смог на это решиться. Ленка чуть не засмеялась, почувствовав себя Красной Шапочкой из сказки. — Знаете ли вы что-нибудь занятное о своём будущем ребёнке? К примеру, как его будут звать или через сколько дней после рождения они придут, чтобы его забрать?

Между тем, люди подходили всё ближе и ближе. Они не делали попыток окружить одинокую жертву, просто стояли, засунув руки в карманы. Человек пятнадцать, самых разных возрастов и социального статуса. Но в основном — таких было семь-восемь — бритоголовые ребята из тех, которых видишь в охране в супермаркете, а в выходные дни по телевизору на стадионе, когда играют Крылья Советов. Все они курили, как будто только что ограбили табачный магазин. Если бы здесь был Игорь, он бы заметил: за два дня, что прошли с момента его встречи с этой компанией, они прибавили в организованности и стали, наверное, более сдержанными; по крайней мере, никто больше не держал оружия на виду и ни от кого не разило алкоголем. Ещё он заметил бы отсутствие самого шумного члена банды, плохого полицейского в образе костлявой тётки, но, наверное, от неё предпочли избавиться. Были другие женщины, лица их настолько огрубели и сливались с толпой, что плоть казалась не плотью, а складками пыльной ткани.

— Я ищу врача.

«Профессор» лисом увивался вокруг.

— Врач здесь вряд ли поможет. Я, наверное, расстрою вас, сказав, что бы это ни было, оно не поддаётся лечению. Это больше похоже на вторжение. А интервентов, знаете ли, не лечат. Их уничтожают.

Ленка стиснула кулачки и сказала:

— Мне нужен человек, который сделает мне аборт и при этом оставит меня в живых. Вы знаете, где такого можно найти?

Мужчины переглянулись, лица их, казалось, осветил какой-то внутренний огонь. Некоторые даже потушили сигареты, импровизированные свои костры войны, и Ленка сочла это хорошим знаком. В глазах профессора появилось чуть больше присутствия, и… уважение, что ли? Он начал торжественно и печально:

— Думаю, никто не будет против, если я скажу от имени всего человечества: вы сделали правильный выбор…

— Я видела такое, чего вы не можете себе даже вообразить, — перебила его Ленка. — Не нужно мне рассказывать про выбор. Вы про него ничего не знаете. Вы просто стадо… стая хищных животных. Вы же хотели убить меня, правда? Не знаю, как вас зовут, кто вы такой и какое у вас образование. Меньшее, в чём я нуждаюсь — это в вашей поддержке. Никогда раньше я бы не подумала, что могла бы так поступить. Я думала об аборте в юности, когда залетела от будущего мужа… никаких детей у нас тогда в голове не было, только ветер, но то, как я обдумывала это тогда, и как сейчас — две разные вещи. Вы при всём желании не можете вообразить, каково это, когда даёт сбой твоя глубинная функция, всё, для чего ты когда-то была создана.

«Вроде как художник, которому сказали, что все его до единой картины можно пустить на растопку костра для шашлыка», — закончила про себя Ленка, выдохшись.

Что-то в её голосе заставило этих людей качнуться назад. То было движение почти не заметное глазу. Как будто Лена была для них одной из уродливых площадных статуй, куском гранита, который грозит свалиться на лысые макушки.

«Профессор», похожий сейчас на пробудившегося ото сна вампира, ошарашенного скачком цивилизации, отрывисто кивнул, вытащил из кармана пальто булку, побывавшую уже в горячих столкновениях между верхней и нижней челюстями, откусил от неё кусок, пожевал и проглотил. Всё это он делал машинально, не отрывая глаза от Ленки. Казалось, она — последнее, что он видит в жизни.

— Разве мы так похожи на убийц? — спросил он. Ленка кивнула, и он, повернувшись, с сомнением оглядел своих спутников. — Как бы мы не выглядели в ваших глазах, все наши методы по отношению к женщинам и матерям вроде вас, матерям-героиням — это галантно взять под ручку и отвести туда, куда мы с вами сейчас направимся.

Повернувшись и махнув рукой, тем самым приглашая Лену идти за ним, профессор двинулся по пустой улице. Солдаты, растеряв всякий строй и дисциплину, гурьбой тащились следом, как школьники, которых привели на похороны товарища.

Шли достаточно долго. Профессор, уничтожая свою булку, оглядывался и что-то бормотал, обращаясь явно к Лене, хотя добрую часть слов она не разбирала. Крошки валились изо рта, застревали в усах. Она смогла понять в общих чертах, что это за люди и для чего они день за днём выходят на улицу. Как бы ни отвратительно это было, Ленка старалась держать себя в руках. В конце концов, чем она, потенциальная убийца, лучше?..

— Расскажите немного о себе, — попросила она профессора. — О себе лично.

— Меня зовут Евгений Филиппович. Я преподавал славянскую литературу в Государственном университете…

— Стойте. То есть вы на самом деле профессор, а не просто так выглядите?

— Выглядеть тем, кем ты являешься — огромное счастье, — сказал Евгений Филиппович. — Есть только одна дилемма: я уже не тот человек. Моя жизнь поменялась после того, как однажды утром на мои занятия не пришёл ни один студент. Во всём университете было так пусто, как будто началась ядерная война. Только преподаватели… не представляете, как они были ошарашены. Они говорили, что студенты совсем охренели со своими флэшмобами, и всё в таком духе. А я… я сразу понял, что дело куда серьёзнее, чем все считают. Что мир, наконец, начал меняться. Знаете, я всегда каким-то образом знал, что он слишком уж застоялся на одном месте. Последние лет десять было чувство, будто вот-вот что-то должно произойти. Что-то вроде Второго Пришествия. Я даже писал фантастические рассказики в стол, продумывая возможные варианты развития человеческого рода… Но я не ждал… никак не ждал… в конце концов, даже о Христе знали далеко не все евреи. Одно дело, когда что-то новое воздействует на человеческий разум и заставляет его меняться. И совсем другое — когда оно меняет всё вопреки ему, и разум остаётся на обочине, глотая пыль, если мне, филологу, позволено будет так выразиться, от промчавшегося автомобиля и не понимая, что случилось…

Один из конвоиров наклонился к Лене и доверительно сообщил:

— Ты опухоль на теле человечности. Все матери, которых мы встречали… у них у всех были инстинкты. Они готовы были умереть за своих детей. Когда мы оставляли их, рыдающих, лежать на снегу, их сердца были разбиты. Твоё — не такое.

Парню было на вид около двадцати пяти лет. С забранными в хвост волосами, торчащими из-под шапки, и очень молодым, геометрически правильным лицом, он походил на киногероя второго плана, из тех, которых ты вряд ли узнаешь в другом фильме просто потому, что лица у них абсолютно незапоминающиеся.

— При чём здесь моё сердце?

Лена почувствовала на своей руке прикосновение. Он погладил её запястье, сказал:

— Наверное, очень сложно было смириться с потерей себя. Это горькое чувство, как будто всё, что теперь остаётся — до конца жизни наблюдать за облачком пара, вырывающимся из твоего рта. Вся жизнь как облачко пара…

Лена оскорблённо уставилась на него:

— А ты? А вы все? Вы себя не потеряли?

— Семён, не расстраивай нашу гостью, — попросил профессор. «Гостья» звучало жалко — так, будто вместо мусорных баков и брошенных машин вокруг них вздымались увешанные гобеленами стены настоящего замка.

— Я, например, себя и не находил, — сказал парень, заложив руки за спину. — Я всю жизнь думал, что я создан для чего-то вот такого, исключительного. Что обычная жизнь не по мне. Но теперь я думаю, что на свете просто нет моря, в котором я мог бы почувствовать себя рыбой. Так тоже бывает, представляете себе?

— Мне не интересно.

— Некоторые из них, — продолжил конвоир, головой указав на своих попутчиков, — точно себя нашли. Они хотели быть значимыми, хотели казнить и миловать, даже в таких мелких масштабах как сейчас, и они это получили.

Кто-то из его товарищей сделал враждебное замечание. Ленка не вслушивалась. Она вышагивала в кольце этого почётного караула, думая, что когда-то, может, будет вспоминать об этом моменте с горечью. Она бы с удовольствием почувствовала сейчас эту горечь на языке — оказалось это не таким простым делом. Мысли скользили по заледеневшей душе, как коньки фигуриста по льду, не в силах проникнуть внутрь и вызвать хоть какой-то отклик. Если бы Ленка услышала сейчас выражение «вещь в себе», она бы приняла его на свой счёт.

Вышли на Черемшанскую, повернули на Советскую. Поднялись по разбитым ступенькам, которые под снегом выглядели как распухшие пальцы артрозника, к жилому дому — одной из десятков в этом районе двухэтажек, построенных пленными немцами после войны. Такие дома были мозолью на глазу любого прогрессивного горожанина, грезящего о ярких небоскрёбах и просторных парках с распутными, укрытыми в надлежащих местах разве что мхом, скульптурами. Теперь жалкое прежде жилище превратилось в настоящий танк, шедевр фортификационной мысли. Сквозь окна подвала было видно, что внутри что-то горело, пыхтело и кашляло, и дым шёл, казалось, прямиком из-под земли. Стёкла дрожали, однако они были почти прозрачными, и чувствовалось что там, внутри, тепло. На двери простой кодовый замок, из тех, которые когда-то подростки приводили в негодность пинками или консервными ножами. Один из подручных профессора набрал код, открыл дверь, и их окутал густой туман — в подъезде было как в бане по-чёрному. Из-за дыма по щекам текли слёзы, и Ленка, привалившись к стене, принялась жадно хватать воздух. Она начала задыхаться, и кто-то сказал ей: «Держи голову выше!». Она послушалась. Стало немного легче. Она вдруг обнаружила, что кроме неё и Евгения Филипповича внутрь не пошёл никто — остальные остались под чахлыми тополями, от которых уже начали отпиливать ветки на растопку костра, смолить свои сигареты.

Внезапно с грохотом распахнулась подвальная дверь. К серому дыму примешался чёрный, будто всех курильщиков «Примы» на свете собрали вместе и заставили выдохнуть. А потом Ленка увидела нечто… нечто, что на четвереньках выбиралось из подвала. Похожее на гигантского муравьеда, только с гладкой, блестящей кожей на голове и отвисающим брюхом, оно тыкалось тупой мордой в стены и ступени лестницы, как щенок, который делает свои первые самостоятельные шаги. Огромные круглые глаза собирали блики от закопчённой лампочки. Это ли профессор имел ввиду, когда говорил о том, что они найдут способ избавить Лену от бремени? Неведомый зверь, как будто пришедший из тёмных рассказов Лавкравта, выест плод прямиком у неё из чрева — вот о чём была речь? Долгие мгновения понадобились Лене, чтобы задымлённый разум признал в существе мужчину в противогазе и в грязной мешковатой одежде, который волок за собой полупустой мешок. Снова распахнулась входная дверь, снежная пыль и едкий чёрный осадок смешались между собой. Человек в противогазе исчез за дверью подъезда, было слышно, как он здоровается с куряками снаружи. Лена, кашляя и отмахиваясь от смога, проследовала вслед за профессором вверх по лестнице.

Здесь было значительно легче. Окна распахнуты, но, несмотря на это, было очень тепло. Волосы моментально начали липнуть к вспотевшему лбу. Вдоль стен на площадке сидели и лежали какие-то бедняки. Ими же были заполнены коридоры между дверьми в квартиры. Лена осторожно ступала меж рук и ног, подмечая, что здесь тоже хватает больных и раненых. Похоже на полевой госпиталь и ночлежку для бездомных — два в одном.

Евгений Филиппович остановил Ленку у двери одной из квартир. Постучался и исчез внутри. Сидящие вдоль стены люди поднимали глаза на гостью, и вокруг поднимался шёпоток, который Лена сквозь шум в голове мало-помалу начинала разбирать. «Ещё одна… — шептали они. — Ещё одна пришла…» Женщины смотрели на неё с жалостью, мужчины — со смешанным чувством страха, отвращения и сочувствия.

Лена уселась на свободный пятачок, положив подбородок на руки. Значит, она не первая и не единственная. И от этого ей стало немного легче.

Дверь распахнулась, Евгений Филиппович вылетел оттуда, как будто ему дали пинка. Разговоры мгновенно затихли.

— Зайди, девочка, — сказал он.

Лежащие и сидячие люди недовольно зашевелились, придвинулись. В слезящихся от дыма глазах Ленки они казались роем мух.

— Здесь очередь вообще-то, — сказал кто-то. — Доктора все разбежались, как тараканы. Что же нам делать?

— Нам всем нужен врач, — сказал мужчина с лицом зелёного цвета. Кадык его непрерывно ходил ходуном как поршень — так, будто именно он заставлял работать внутренние органы.

Ленка поднялась, прижимая руки к животу. Она не ожидала, что оказалась в начале огромной очереди.

— Приведите мне беременную, — проревели из кабинета.

Этому голосу никто не посмел возразить, хотя многие в бессильной злобе матерились. Лена проворно заскочила внутрь.

Под кабинет была переоборудована гостиная квартиры. Судя по отделке и мебели, здесь и в самом деле жили, однако сейчас всё, что можно было переделать под врачебные нужды, было переделано, а ненужное сдвинуто в сторону. Огромную шведскую стенку уже начали разбирать на растопку. Было очень тепло, батареи гудели как пчелиный улей, перекачивая тепло. На окнах шторы, на потолке по-безжалостному ярко светила белая галогенная лампа. Посредине, как жертвенный камень, возвышалась койка с несколькими вращающимися креслами рядом. Странные приспособления, похожие на детали старинного парового котла, держалки для капельниц, похожие на длинных тощих людей, баллоны с газом, кинескопный медицинский монитор с несколькими аккумуляторами, похожими на чемоданы — всё было здесь; от одного вида всех этих предметов мог хватить удар, но Ленка держалась.

Хирургом оказался здоровенный детина лет за сорок, с медвежьим взглядом из-под насупленных бровей. Его белый халат был выпачкан в крови и какой-то засохшей жидкости, напоминающей клей. Он стоял посреди комнаты и, уперев руки в бока, смотрел на Ленку. В её воображении тут же нарисовалась живая картина: так мясник смотрит на подошедшую на убой корову. Вот на металлической подставке у него разные хирургические инструменты: острые, все они как будто нацелены тебе в живот. Вот испачканное в крови ведро для ватных тампонов. В ванной шумит вода — там кто-то, судя по звяканью, мыл недавно использовавшиеся инструменты.

— Значит, ты — одна из тех, кто пришёл добровольно, — резюмировал мужчина, пропуская между пальцами густую короткую бороду.

— Это Василий, — крикнул за спиной Евгений Филиппович и захлопнул дверь.

Ленка не знала, куда себя деть.

— Ко мне за два дня привели уже семерых женщин, — скучным голосом сказал доктор. — Всех — насильно. Мне пришлось делать им укол морфия, перед тем как вызывать искусственное прерывание беременности. Были и такие, кто сами нашли меня. И хочу тебя предупредить — сейчас, даже если ты передумаешь в последний момент, я тебя отсюда не выпущу.

Должно быть, Василий не спал, по меньшей мере, сутки. Под глазами цвет его кожи менялся с жёлтого на синий. Частично седая борода обрамляла лихорадочно-красный рот. На шее, как безвременно погибший мотылёк, болталась марлевая повязка.

Из ванной вышла миниатюрная женщина. Даже не посмотрев на гостью, она прошла и со звуком разбившегося стекла сгрузила на поднос ворох каких-то хитрых ножниц. Зачем хирургу столько ножниц Лена не представляла, да и не хотела об этом думать.

Набрав полную грудь воздуха, Лена сказала:

— Я не собираюсь передумывать. Я уже всё… всё решила.

Стало легче. Даже взгляд здоровяка вроде бы стал дружелюбнее.

— Пройди и сядь. Срок большой, нам с тобой придётся повозиться.

— Вы будете меня… резать?

— Конечно, нет. Сейчас так никто не делает. У меня нет вакуумного насоса, но есть каретка. Расскажи-ка мне о своих хронических болячках… и вообще, рассказывай, чем ты болела за последний год.

Слушал он вполуха, занимаясь своими делами, а потом вдруг оборвал:

— Достаточно. Раздевайся снизу полностью; мы тебя раздевать не будем. Устраивайся поудобнее на спину и постарайся успокоиться. Быстрее заснёшь — быстрее проснёшься. У нас тут, понимаешь ли, конвейер. Все те люди, — он указал на дверь, — ждут, пока ты освободишь для них место.

— Но где же все врачи…

— Может, где-то и есть. Я пока ни одного не видел. Кроме себя, конечно.

Пальто Лена повесила на спинку кровати. Стягивая джинсы, она не удержалась от нового вопроса:

— Почему же вы тогда всё это делаете? Лечите задаром, всех подряд…

Василий уставился на неё налитыми кровью глазами.

— Я принял тебя без очереди потому, что ты — с ним. Кем бы он ни был, после всего что произошло, он не может оставаться в живых. Как и все, я здесь мало что понимаю, но оттого, что на свете станет одним дьяволовым отпрыском меньше, никому хуже не станет. У меня был сын…

Кажется, Василий не хотел этого говорить. Само выскочило, как говориться. Он растерянно потёр руки; под халатом мышцы его дёрнулись. Ленка едва слышно сказала:

— Вы его убили?

Она была готова к тому, что он придушит её прямо здесь, голыми руками. Однако у хирурга разве что приподнялась бровь.

— Что за бред? Конечно, нет. Ему было шестнадцать. Он покончил с собой, три раза воткнув себе кухонный нож в грудину, а после перерезал вены на руках. Не знаю, отчего именно он умер — от того или этого — но так или иначе его больше нет. Моя жена пришла с работы всего на двадцать минут раньше меня, но когда вернулся я, её уже не было. Она зарезалась этим же ножом. Так что мне пришлось хоронить сразу двоих… не просто близких, нет — людей, которых я любил больше всего на свете. Я звонил в полицию, в скорую — никто так и не приехал. Так что, спустя сутки, я сам погрузил их в машину и отвёз за город, где и похоронил в подвале своей дачи. Всё, хватит вопросов. Ты и так знаешь больше чем нужно. Я надеюсь, что после того как мы закончим, ты уйдёшь и больше никогда не покажешься мне на глаза.

Лена закрыла глаза. Она лежала голая по пояс, одежда горкой лежала у ножек кровати, но никакого смущения не было и в помине. Возможно, с некоторыми чувствами она потеряла долю человечности, возможно даже достаточно большую — ту часть себя, которую бы это волновало, можно было так же смело вписывать в объявление «УТЕРЯННЫЕ ВЕЩИ».

Ко рту и носу приладили гибкую трубку, слышно было, как скрипнул пускающий газ вентиль. Сознание заволок дурной туман. Казалось, будто все те люди, что сидели и лежали за дверью, подползли к ней и завывают на разные лады: «Убей, вспори ей брюхо! Режь свинку, а потроха отдай нам, мы найдём им применение!» Или всё это не мерещится, а на самом деле происходит?.

Паутина в углах, похожая в белом свете на наколотый кусками воздух, беспощадные, смотанные изолентой провода, торчащие кое-где из стен как клочки щетины, потянулись к ней, чтобы опутать и задушить. Показалось, будто дом — живое существо, извергающее отработанные газы, подобно любому из нас, только она, Лена, не в желудке его, а между двух ладоней, и несёт он её, сосредоточенно пыхтя, куда-то на край мира, туда, где тайна молчаливых детей никогда не раскроется. Фоном звучал разговор хирурга и его молчаливой медсестры, звучал так буднично, будто они разговаривали о зубных щётках. Вопли и проклятья людей за дверью, тех, впереди которых Ленка невольно влезла на приём, казалось, нисколько не нарушали уединённость операционной. Как будто, пройдя через дверной проём, Ленка оказалась в другом мире. Но ведь ей придётся ещё отсюда выйти…

Низкий грудной голос врача рокотал то справа, то слева:

— Мне удалось связаться с Серёгой… у них там всё как у нас, но где-то в Польше ходячие уничтожили целую деревню. Просто пришли и убили всех взрослых жителей, можешь себе представить?

— Ухум…

— Многие бежали к нам через границу, с некоторыми Серёга разговаривал самолично… конечно, они говорят о тех событиях по-разному, мозгёнки-то помутились… некоторые вообще ничего не говорят. Молчат — и только.

— Хм…

— Он беседовал с одним стариком. Так вот, этот старик говорит, будто эти дети похожи на нацистов с поехавшими крышами. Не в том плане, что резали всех направо и налево, хотя и в этом, наверное, тоже. А в страсти к разным оккультным вещам. Они танцуют, водят хороводы… Дед рассказывал: подожгли, значит, дом, и давай водить вокруг него хоровод. И бубнят ещё что-то себе под нос. Как это можно назвать? Шаманские штучки?

— Ах…

— Правда, потом этот же дед говорил, что дом подпалили жильцы, когда убегали, чтобы ничего мародёрам не досталось. Бедняга… умом-то, наверное, совсем поехал.

— Угу…

— Ты знаешь, они пускают теперь через границу всех. Открытые границы! Кое-кто предрекал, что по-настоящему век двадцать первый наступят, когда больше не будет пограничников и паспортного контроля. Интересно, довольны они сейчас? Немного просчитались: открытые границы — это не признак цивилизации, а средневековье.

— Да, наверное…

— Подай-ка мне каретку.

— Послушай, отправь ты эту свою святую инквизицию лучше обчистить какую-нибудь больницу. Вон их сколько стоит, закрытых и без охраны. Частные клиники, опять же… как можно этой ржавой мотыгой делать аборты?

— По-твоему, они идут сюда за хорошей медициной?

— Нет, но…

Ленка поднималась с облаками горячего пара в зимнее небо, где — вот странность! — было совсем не холодно. Голоса хирурга и его медсестры медленно удалялись. Вряд ли имелось на свете хоть что-то, что могло поколебать эту гармонию.

Первым делом Игорь попытался сварить себе кофе. Всё вокруг покрывалось льдом. Звуки, казалось, существовали только здесь, в замкнутом пространстве. Были они медлительные и искажённые, будто всё вокруг было наполнено водой. Унитаз поприветствовал его звоном струи о ледяную корку. Вода в бачке превратилась в глыбу льда, и Игорь, воспользовавшись тыльной стороной молотка как маленькой киркой, добыл оттуда достаточно для приготовления напитка. Руки начали замерзать, и он влез в массивные меховые перчатки.

Единственным, что по-прежнему здесь, внутри, подчинялось человеку, была газовая горелка. Газ в баллоне ещё оставался, и скоро с шипением на свет появился язычок пламени.

И вот у него был горячий напиток. Он сумел подогреть на постном масле несколько кусков хлеба, зажарить ломтик мяса, после чего официально заключил, что пришёл в себя.

Ленка ушла… Игорь знал, куда она пошла. Никаких вариантов нет. В приоткрытую дверь с лестницы вползали клочья тумана. Она, уж конечно, не хотела, чтобы он отправился следом. Может, всё-таки стоит её отпустить? Оставить право выбрать то, что подсказывает материнское и женское сердце…

Стянув перчатку, Игорь пальцами затушил горелку, и только потом повернул ручку выключателя. Почувствовав, как на коже вздуваются волдыри, ухмыльнулся. Ещё живой. Не превратился в ледышку, как она. И, в конце концов, может, он всё ещё отец. Может, ещё не поздно. Дети нынче такие, что сами решают свои судьбы, но можно притвориться, что ничего не случилось, что всё это дурной сон и мир не сошёл с рельс, грохоча и извергая искры… Похититель (забудем на время, что это любимая жена) уходит на всех парах, и самое время отправиться в погоню.

Игорь влез в сапоги. Верхняя одежда и так уже была на нём. Когда мужчина переступил порог, взгляд его упал на книгу, лежащую в коридоре, словно дохлая птица. Страницы её изогнулись в форме восклицательного знака, изумрудный город плыл в утренней дымке, как мираж. Повинуясь какому-то импульсу, Игорь сграбастал её и сунул во внутренний карман куртки. Здесь, дома, не осталось больше ничего, что хотелось бы забрать, как не осталось ничего, к чему хотелось бы вернуться. Дом нынче больше не крепость… крепость — ты сам, и настало время проверить, насколько ты крепок. Безжизненный экран телевизора тускло серебрился, как будто паук-киноман затянул его паутиной. Деньги… небольшая стопка мятых купюр была у Игоря в кармане, остальное на банковской карточке. До чего же уморительно было накануне наблюдать толпу возле банкоматов, которые перестали работать (судя по валяющимся рядом чекам, около часу ночи), да отделений банков, которые так и не открылись.

Хлопнув дверью, Игорь выскочил в подъезд, больше всего напоминающий ледяную пещеру. Что-то скрипело, стенало в шахте лифта. Спустившись по лестнице на два этажа вниз, наткнулся на примёрзшее спиной к стене тело старухи-соседки… он видел её периодически возле подъезда, здоровался бессмысленно, бездумно, даже не открывая рта, но не знал, ни как её зовут, ни на каком этаже она живёт. Из-под платка высовывался острый подбородок, а губ, кажется, нет вовсе. Дотронулся до её лица: холодное как лёд. Отвернувшись от старухи, Игорь узрел на площадке внизу детскую фигурку. Вцепившись в перила, сделал осторожный шаг… Нет, показалось. Просто столб тумана, очерченный лучом света из разбитого окна. Казалось, ледяные сталагмиты готовы обрушиться на голову даже от звука дыхания. Ускорив шаг, Игорь прошёл сквозь туманный столб, одолел ещё два пролёта и с натугой открыл плечом железную дверь.

Да… «убегать» по такому снегу, наверное, сложновато. Особенно если в тебе два килограмма дополнительного веса. Несколько дорожек глубоких следов расходились в разные стороны, видно было, что люди утопали в снегу чуть ли не по колено. Машины превратились в пухлые кочки. Громады домов высились как останки древней цивилизации. С севера поднимался внушительный столб дыма. То ли там кто-то основательно решил согреться, то ли что-то сгорело дотла. «Нужно убираться отсюда, — внезапно осознал Игорь, так, будто на телевизоре головного его мозга кто-то подкрутил ручку чёткости. — Дальше, глубже, в деревни». Рано или поздно шарящие по полкам магазинов и складов руки найдут только пустоту. Идёт четвёртый день катастрофы, а большинство мелких торговых точек уже разграблены. Запастись едой, найти какой-нибудь заброшенный домик в глуши, дотерпеть на скудном пайке до весны… а там — всё будет. Потянутся из-под земли травы и деревья. Больше не будет проклятого снега. Можно будет добыть нужных саженцев и засадить огород. Попытаться добыть в лесу какую-нибудь дичь. Предстоит много работы. Игорь видел такое в кино. Поднимать с нуля инфраструктуру, строить ветряную мельницу, собрать из остова ржавого трактора новое транспортное средство. Лично придумывать новые механизмы и радоваться, как ребёнок, у которого из конструктора по сборке пожарной машины получился подъёмный кран. Попробовать, наконец, разобраться в голове новорожденного. Смотреть, как он растёт, систематизировать симптомы. Если уж не получается достучаться до прежней детской сущности — попытаться найти общий язык с новой. Остался один вопрос: «Зачем?»

А зачем? Чтобы всё это продолжало зарастать травой и чахнуть под напором древесных корней? Чтобы, в конце концов, во вновь заброшенном доме поселился медведь и нюхал их с женой кости на кровати? Сначала, допустим, подкошенный холодами и каждодневным тяжёлым трудом, сляжет он, а Ленка… Ленка долго одна не протянет. Если ничего не изменится, малыш уйдёт от них сразу же, как только поймёт, что больше никто не сможет его удержать.

Мы и есть та древняя цивилизация, — понял Игорь. — Наша история остановилась четыре дня назад. Теперь останется только угасать. Сложно представить, что спустя половину человеческой жизни мы, лишённые основного стимула к продолжению рода и желания растить потомство, исчезнем с лица земли.

И всё же… всё же, если не будет рядом Ленки — не будет ничего. Поэтому нужно постараться… нужно постараться выдернуть её из лап в резиновых перчатках до того, как случится непоправимое.

По шоссе больше некому было ездить. Снег всё падал; кажется, худое корыто, из которого он сыпался, было бездонным.

Народу на улицах мало. Должно быть, те, кто поумнее, кто сумел принять ситуацию, как она есть, и сразу начал действовать, давно уже за городом. Возможно, осваивают продуктовые и хозяйственные склады, те, что покрупнее… если их не освоили ещё этнические группировки, обитающие в этих краях. О полиции и внутренних войсках давно уже ничего не слышно. Не может быть, чтобы все они разбежались по своим семьям. Должны остаться зубры с красными глазами, со стальными нервами и гранитными руками, которые живут, чтобы служить. Кто ответственен за отдачу им приказов? Кто дежурный нынче по стране? Может, мы вовсе не в свободном падении, а просто опасно накренились, и через недельку-другую сюда прибудет хозяин при погонах, в фуражке, с плёткой и мешком пряников, и всех поставит на место?

Кто бы поведал, что будет дальше… Игорь усмехнулся сквозь зубы. Кто бы ни поведал, всё равно ему никто не поверит.

По Ново-Вокзальной он спустился на Средне-Садовую, вышел к детской больнице и застыл, глазея на пепелище. Наверное, это тот самый столб дыма, который Игорь видел ещё от подъезда. Больница полыхнула, скорее всего, накануне вечером, и сейчас догорала, чадя в сгущённое небо. От пожарных машин не было и следа. Девственные сугробы покрывал слой пепла, кое-где заметны натуральные кратеры. Жертв не видно, хотя Игорь в любую секунду ожидал увидеть обгоревшее тело. Автопарк больницы за решётчатым забором выглядел как коллекция сгоревших спичечных коробков. От огромных букв «ДЕТСКАЯ БОЛЬНИЦА» на фасаде остались только «К», «Б», да «ЬН», сплавившееся в издевательское «Ы». Должно быть, кто-то обозлился на слово «детская» и запустил туда коктейлем Молотова.

Если Лена сюда и дошла, ей пришлось развернуться и отправиться в путешествие к больнице Калинина. Почти два километра Игорь прошёл по трамвайным рельсам. Две собачьи стаи сопровождали его на безопасном отдалении, а когда он остановился чтобы перевести дух, вытягивали шеи и таращили глаза, словно койоты снежной, богом забытой саванны.

Выстроившиеся в рядок бело-синие корпуса встретили гостя распахнутыми воротами. Судя по количеству следов, здесь побывала едва ли не половина города. По двору, словно малые, растерянные дети, бродили какие-то люди — в основном пожилые. Кто-то плакал навзрыд, кто-то скулил. Конечно, Игорь услышал злую ругань.

Он прошёл к корпусу гинекологии и остановился в нерешительности. Железная дверь выломана и висит на одной петле. У порога валяется шапка, похожая на свалившееся с дерева гнездо.

— Будет сигаретка? — спросил кто-то совсем рядом.

Точно… сигаретка. Игорь выудил из кармана мятую пачку, угостил спросившего и сунул одну себе в рот. Тут же перед его носом заплясало пламя зажигалки. Зажигалка у мужичка знатная. Зиппо, солнечный привет из девяностых. Наверняка трофейная.

— Что, доктор, похоже, только начал принимать?

Мужичок, похоже, не настроен был на юмористическую волну. Он был маленький, как цыплёнок, в дешёвой дублёнке и с дёргающимися руками. Усы с прожилками седины похожи на разгорающийся костёр, запечатлённый на чёрно-белую плёнку.

— Нету там врачей, и сегодня не было совсем. Только банды. Несколько десятков здоровых мужиков, вот, вроде тебя. Видишь, стариков вон всех повыгоняли. Как только они награбят всё, что посчитают нужным и уйдут, можно будет поживиться таким воробышкам как мы.

Он почесался, сморщившись, как будто надкусил лимон, и продолжил, не глядя на Игоря:

— Мне нужно только немного морфия. Надеюсь, эти мужланы не знают что это такое. Я готов ждать хоть двое суток, но Господи, как же ломает. Не пробовал морфий? Знатная штука. Вдаришь, и готов поверить, что весь этот ужас тебе только мерещится. Или просто засыпаешь. Вчера я проспал в сугробе почти пять часов. А… не мог бы ты заглянуть и проверить: может, там, в холле, никого?

Он с робкой надеждой уставился на Игоря. Прожилки на носу загадочно синели.

— Послушай, — сказал Игорь, борясь с желанием схватить мужичка за его тонкую шею и хорошенько встряхнуть. — Ты видел здесь беременную женщину? Светленькую, волосы, скорее всего, забраны в хвост. Тёмно-зелёное пальто, и…

Мужичок улыбнулся.

— Видел, а как же? Примерно сорок минут назад. Ты что, решил проверить мои мозги? Так вот, с ними у меня всё в порядке. И с памятью тоже нормально. Так что? Я могу рассказать тебе, как выглядит этикетка. Там такие…

Обильную его жестикуляцию прервал Игорь, схватив за запястья.

— Ты видел мою жену! Она беременна, и она хочет расстаться с ребёнком, убить его. Я ей запретил, но она сбежала из дома. И если ты сейчас не расскажешь мне, куда она пошла, я разобью тебе голову вот об эти ступеньки.

Игорь никогда бы не подумал, что скажет что-то подобное с серьёзностью потомственного колдуна, который вдруг разглядел в вихляниях судьбы скучающей в кресле напротив клиентки-домохозяйки настоящую, беспощадную, злую смерть. Игорь даже йогурты в магазине покупал с менее серьёзным лицом. Самому себе он казался громом, перед которым все эти туземцы должны рухнуть на колени и молиться, но мужичок только расплылся в улыбке.

— Теперь всё понятно.

— Что тебе понятно?

— Она ушла с отрядом инквизиторов, но шла сама, как человек, который только и мечтает уединиться с толпой чокнутых головорезов.

— Что за отряд? Что за инквизиторы? Ты бредишь?

Игорь замолчал. Он вдруг понял, кого в нынешних условиях можно назвать инквизиторами. И это ему совсем не понравилось.

— Я ведь ещё трезв, — с сожалением сказал мужичок. Зажигалка щёлкала у него в руках: клац…. клац… клац… — Трезв и чист. Эти ребята называют себя санитарами нового времени. Чистильщиками. Если ты, по их мнению, пережиток прошлого, один из них подходит к тебе и несёт всякую околесицу, вроде… вроде как объясняет, почему они должны тебя порешить… ну а потом они берут тебя под руки и уводят куда-нибудь, где никто не побеспокоит. Убивают и прячут тело в снег. Ко мне не подходили! И правильно, чего им ко мне подходить? Я ведь как динозавр, сам собой вымру. А мамаш с детьми они не жалуют, ох, как не жалуют.

— Куда они могли её увести?

На губах появилась саркастическая улыбка.

— Они её не вели. Она шла, они шли. А куда?.. Это знает здесь каждый, кто держит открытыми уши. У инквизиторов работает единственный в округе врач. Слышал, что он настоящий маньяк по части хирургии. Лечить лечит, а сам вырезает у людей здоровые органы и поедает их за ужином. А пациенты потом уходят и тихо истекают кровью в каком-то переулке. Я как-то околачивался там, думал, может удастся раздобыть какие-нибудь медикаменты, но — голова-то работает! — сообразил, что в этот муравейник лучше не соваться.

— Если у тебя с памятью всё в порядке, значит, можешь показать, где это.

Хитреца на лице мужика сменилась искренним недоумением.

— Слушай, парень, я не буду этим, как его… голумом, которого, в конце концов, пристрелят или вздёрнут на каком-нибудь фонаре. Я просто хочу чертову дозу! Хочу валяться в снегу и смотреть, как падают мне на лицо снежинки. Так как, пойдёшь мне за дозой?

— Назови хотя бы адрес.

Вместо ответа мужик указал на ступеньки больницы. Он дрожал, как осиновый лист, но Игорь, полагающий секунду назад, что пора раскрутить ржавевший с лихих школьных лет маховик Машины Запугивания и Давления, вдруг понял, что он здесь не поможет. Здешним людям уже нечего терять. Они не переживают, не думают о будущем, не строят планов. Страх для них — всё равно, что хрустящие в карманах фантики от конфет или трамвайные билетики: они всегда с тобой, но мало когда на них обращаешь внимание. Если дети представляли собой загадку, кота в мешке, то эти люди были лишь видимостью, оболочкой без содержания. Раскрашенным воздухом.

Игорь повернулся и пошёл прочь. Адрес он узнал у какой-то старухи, околачивающейся возле ворот. Отдал ей за это целую пачку сигарет и, повернувшись к мужику, показал ему вытянутый средний палец. Но лицо того было направлено туда, где ждал на своём престоле, как любимого потерянного сына, Король Сна. Ноздри раздувались в радостном предвкушении.

За рекордные пятнадцать минут Игорь добрался до указанного места. Страх затерялся в бороздках рисунка на подошвах обуви; мужчина усердно втаптывал его в снег. Трудно было пройти мимо нужного дома. Он весь чадил, как паровоз, готовившийся стартовать со станции в бесконечность. Удивительно, как быстро эти люди смогли вырастить на разлагающемся теле цивилизации нечто новое, паразита, который в свою очередь способен прокормить и согреть некоторое количество двуногих. И как слетались на этот свет несчастные мотыльки в своих чёрных пальто и полушубках, ни на что не способные, жалкие, за пару дней растерявшие всю гордость царей природы. Двухэтажные собратья толпились вокруг и смотрели слепыми чёрными окнами-глазами, будто спрашивая: «Как тебе это удалось?» Дом номер 150 по улице Черемшанской не отвечал, сохраняя деловитый вид.

Игорь на мгновение задержался, чтобы перевести дух и прочитать надпись на торце дома под нижними окнами. «Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царствие Небесное», — гласили чёрные буквы, выписанные чьей-то торопливой рукой. Сложно было понять, как давно сделана эта надпись, но, созерцая особенно удавшееся автору слово «войдёте», Игорь решил, что недавно. Краска шла по старым объявлениям, объявлениям из прошлой жизни, ещё не содранным и не размякшим от капели. Как-то тепло было около наскального творчества неведомого художника (писателя? проповедника?), так, будто он вкладывал в письмена свои простую и изящную мысль, разгадать которую было бы честью для любого мыслителя. Не хотелось думать, что это всего лишь плод помутившегося разума.

Игорь рывком распахнул дверь. Он напугал грязную женщину, которая курила в щель. Под ногами пропели ступени. Грохот сердца, казалось, вызывал в голове натуральное землетрясение. В полутёмном коридоре, прислонившись спинами к стенам и друг к другу, сидели люди. После морозного воздуха испарения их казались удушливым туманом откуда-то с болот. Одни спали, и сон был таков, будто сверху на них рухнула бетонная плита. Другие разговаривали: «У меня вот разболелась почка…», «Я вчера ел сухой рис, так вот, теперь…», «Говорят, в Белогвардейском тупике дают еду за наколотые дрова…» Казалось бы, о чём могут разговаривать люди после конца света? О свете и мире без него, это естественно! Всё иное должно быть забыто. Но то, что ухо могло разобрать в подобном бубнеже, никак не подходило под возвышенные темы. Люди были верны себе даже после того, как привычный им мир рухнул.

Игорь сразу понял, какая дверь ему нужна. Она была эпицентром всего. Каждый здесь мечтал оказаться за ней, и многие этого боялись. Из-под неё выбивался яркий свет, в то время как остальная часть дома была в полумраке, освещённая только несколькими свечами в подсвечниках, да прямоугольной звездой, экраном чьего-то сотового телефона. Хозяин его иногда вытягивал ногу и тыкал большим пальцем по кнопкам, не давая экрану погаснуть.

— Эй, куда это ты?

Их было много. Очень много. Они, как одичавшие собаки, могли порвать его на клочки за считанные секунды. Но Игорь был для них на недосягаемом расстоянии и стал ещё дальше, как только оказался в ореоле электрического света. Он не просто был уверен, он знал, что никто не посмеет его тронуть. Это не те люди, они думают только о том, где достать сигарет и как лечить сломанный палец.

Яркая комната поначалу ошеломила Игоря. Казалось, будто после дремучего, поросшего паутиной закулисья, он оказался на освещённой прожекторами сцене, где в этот самый момент идёт представление. Кирпичные стены стали декорациями. Медицинские инструменты валялись как попало, оборудование выглядело так, как будто его собирали здесь же, в подвале. Игорь снова подумал о декорациях: более убедительные придумать было сложно. Врач стоял спиной к двери, согнувшись над койкой. Он не уступал размерами Игорю, а то и превосходил его в охвате груди. На спине расплывалось пятно пота.

Помощница, худенькая женщина средних лет, двинулась к Игорю с намерением вытолкать его за дверь.

— Идёт операция, — сказала она.

— Я знаю, — сказал Игорь не своим голосом. — Это моя жена.

— Уйдите, — не поворачиваясь, сказал мужчина. — Она дала согласие на процедуру. Я только начал, но лучше бы вам сейчас меня не прерывать…

На стальном подносе на табуретке лежали сверкающие в электрическом свете скальпели. Когда доктор произносил «лучше бы вам», пальцы Игоря обожгло железным холодом — не глядя, он схватил инструмент за лезвие, и только почувствовав текущую по пальцам горячую жидкость, перехватил за рукоять. Когда доктор говорил «не прерывать», лезвие входило ему в спину, туда, где по скупым познаниям в анатомии Игоря, должна быть почка. Кажется, здоровяк поначалу вовсе ничего не заметил, и только когда Игорь взял его за плечо и развернул ставшее ватным и податливым тело, увидел стекленеющие глаза, хватающий воздух рот, похожий на рот большой рыбины, тогда только осознал что сделал.

— Не убивайте его! — верещала медсестра. С неё мигом слетела вся заурядность, глаза похожи на два тёмных туннеля, ладони прижаты к побелевшим губам. — Это же доктор!

Мир растерял весь цвет у Игоря перед глазами, он наблюдал за собой будто со стороны. С потолка что-то отваливалось и падало, словно на крышу какой-то самосвал свалил целую гору песка; тот просачивался и заполнял пустоты между потолком и полом. Стало трудно дышать, на зубах хрустело. Игорь мог чувствовать каждый канат на парусном оснащении своего судна, чувствовать — да, но управлять — нет… и он наблюдал, как мысли правой руки застучали, загудели шарнирами и шатунами. Кисть дёрнулась, вспарывая халат на груди, прямо под сердцем, выпуская тёмную, почти чёрную кровь.

За дверью наступила пронзительная тишина. На миг Игорь подумал, что потерял слух, но потом услышал всхлипывания медицинской сестры и хриплое дыхание жены. Врач рухнул совершенно бесшумно, как бывает, когда что-то огромное касается земли слишком далеко от наблюдателя. Какие-то ничтожные секунды Игорь ждал, что запоздалый звук настигнет его, но так и не дождался. Ленка лежала как растерзанный кусок мяса, распластанная на кушетке как лягушка на столе медика-студента.

— Моему ребёнку, — услышал Игорь свой хриплый голос. Он отшвырнул скальпель и повернулся к женщине. — Он причинил какой-нибудь вред моему ребёнку?

Она покачала головой. Тогда Игорь принялся освобождать тело жены от трубок, с грохотом сбрасывать с кушетки судна с инструментами. Запиннул пластиковый таз для жидкости, пока ещё, слава Богу, сухой, в угол. Он тряс Ленку, но даже грудь её не стала подниматься чаще. То, чем её накачали, наверняка бы понравилось тому мужику у больницы. Игорю это не нравилось совсем.

Он спустил с кушетки сначала Ленкины ноги. Натянул штаны, с трудом застегнув их у неё на животе. На ляжках и голенях остались кровавые следы; нельзя было понять, чьей крови там больше — врача ли, или крови из порезанных пальцев. Гора салфеток и каких-то тряпок, которую Игорь задел локтём, ссыпалась на пол. Потом сорвал со спинки кровати пальто и торопливо, неловко укутал в него Лену.

Всё, теперь можно идти.

Он поднял жену на руки. «Наш сын родится, — как заведённый повторял про себя Игорь. — У него будет будущее».

— Вы — худшее, что есть на земле, — сказала женщина. Лицо её пламенело, мышиного цвета неопрятная коса топорщилась как пук соломы. Она бормотала что-то про бескорыстие, про десятки и сотни человек, что прошли через эти руки. — Из-за вас всё закончится быстрее, чем могло бы… Из-за вас все эти люди останутся без медицинской помощи, а вы… вы будете гореть в аду.

Игорь толкнул ногой дверь и выбрался наружу, неся на руках бесчувственную Ленку. Мысль, что он успел, заставляла его колени дрожать и одновременно придавала поразительных сил. О таких силах не подозреваешь, пока не почувствуешь что можешь легко поднять настоящий Эверест, в который превратилась за месяцы беременности собственная жена.

В коридоре все молчали. Он шёл через караул калечных и убогих, многие из которых не могли даже стоять, а те, которые могли, держались за стеночку. Осторожно стал спускаться по лестнице. Каждая ступенька, казалось, стремилась походить на велосипедную педаль, качалась и уходила из-под ног. «Как бы сесть на этот велосипед и уехать подальше», — думал Игорь.

Проблемы начались внизу. Перед дверью, под лучами света из грязного окошка, стояли четверо, держа наготове оружие. Двухдневной давности синяки заныли при взгляде на эти лица. Видно, мужчина с женщиной на руках вызвал у этих четверых какое-то подозрение, и они, помедлив и переглянувшись, двинулись к Игорю. В дыму, вырывающемся из-под двери котельной, они напоминали призраков, которые плыли над землёй, словно имея в мыслях поведать незнакомцу из плоти и крови о грешной своей жизни.

Обратно по лестнице Игорь с такой ношей подняться бы уже не успел, поэтому начал отходить по коридору первого этажа, сшибая по пути табуреты, свалив с крючка санки и повалив полку с обувью. Один ботинок Игорь пинком швырнул вперёд, и продвижение призраков замедлилось.

Найдётся ли в его руках по-настоящему львиная сила, чтобы расправиться с этой бандой? Будет ли впрыск в кровь адреналина пополам с отчаянием достаточный, чтобы, как в кино, раскидать их в разные стороны? Игорь не испытывал на этот счёт иллюзий.

Когда одна из дверей распахнулась под напором локтя, Игорь решил не рисковать. Он протиснулся в проём и оказался в какой-то тёмной комнате, аккуратно сгрузил Ленку на покрытый инеем ковёр, захлопнул дверь. Под напором мускулистых рук старинный комод, одна из редких несуразиц, которые можно встретить только в старых домах, елозя короткими ножками, подполз к двери, чтобы задержать вражеское наступление. Дыхание жены изменилось. Кажется, она начала приходить в себя.

— У меня есть пистолет, и я пристрелю каждого, кто сюда сунется! — зачем-то заорал Игорь. Пистолета, конечно же, у него не было.

— Мужик, ты лучше выходи оттуда по-доброму, — ответили из-за двери. — Сейчас наши подтянутся, и разберём твои баррикады, даже пикнуть не успеешь.

Игорю очень не хотелось говорить что-то вроде: «Живым вы меня не возьмёте». Ленка могла проснуться в любой момент и сказать: «У тебя, как всегда, на уме одни банальности. Ты что же, Гошик, герой боевика?» И, может быть, услышать Ленкин голос (даже противную его вариацию) было бы очень неплохо, но Игорь не хотел знать, что она скажет, когда поймёт, что всё ещё на сносях. Когда вокруг столько внешних врагов, революция в собственных границах представляется самым что ни на есть негативным вариантом развития событий.

Как раз, когда Игорь начал поиски ответа на вопрос «что дальше?» в собственном кроссворде, раздался стук в окно, тихий, но навязчивый. Мир там, снаружи, слипся в единую белую массу, как пластилиновый человечек, к которому поднесли зажигалку. Человечек там тоже был, и Игорь не мог узнать его ровно до того момента, пока не распахнул окно.

Сперва ему показалось, что он впустил целую стаю летучих мышей. Но потом оказалось, что это всего лишь окрестный граф Дракула, рукава пальто которого путались с концами длинного полосатого шарфа. Он с трогательной неуклюжестью вскарабкался на подоконник и спустил ноги в квартиру. Шляпа съехала на бок, из-под неё торчали давно не мытые тёмные космы. Пластырь на подбородке отклеился с одной стороны так, что Игорь мог созерцать произведение искусства, нарисованное собственными же костяшками пальцев.

— У меня тут пистолет, — предупредил Игорь.

— Нет-нет, — забормотал гость, потешно топорща усы. — Я всего лишь хочу дать тебе возможность сбежать. Слышал, что ты не дал там, наверху, провести операцию, всячески осуждаю… но ничего уже не исправить.

С этими словами он снял очки и, наконец, посмотрел в лицо Игорю, который уже готовил на всякий случай кулак.

— Как бы то ни было, вы вдвоём можете идти. Если уж всё так складывается… Я, откровенно говоря, всё меньше верю в действенность мер, которые мы здесь предпринимаем. Мы как варвары, пытающиеся забросать лесной пожар песочком. Когда-нибудь я, возможно, оставлю всё и пойду в пещеру к этим детям. Скажу: я убил многих ваших… чужими руками, конечно, но всё равно — эти смерти на моей совести. Так что смотрите, грудь моя открыта, можете всадить туда копьё. Но сначала расскажите мне, в чём соль? Если же они не захотят меня убивать и будут молчать, как каменные истуканы, я останусь с ними жить, пока тайна не раскроется. Буду их защищать, насколько хватит моей мышиной храбрости.

Он рассеянно посмотрел на Лену, нацепил очки и принялся расхаживать по комнате, словно адвокат, ожидающий вердикта судьи.

— Они… поймут… — прохрипел Игорь, так и не придумав, что делать с кулаком. Он чувствовал себя туземцем из Океании, путы которого перерезал сам капитан корабля.

— Их мозговой центр стоит перед вами, — истерзанными борьбой с подоконником пальцами профессор подкрутил усы. — Сейчас я опять вылезу через окно и пойду туда, к ним, к этим страждущим, потяну немного времени, чтобы дать вам уйти подальше. А если кто-то из этих истуканов с острова Пасхи подумает про окна, так скажу, что здесь решётки… идёт?

— Если это ловушка, то я найду способ хотя бы поставить тебе ещё один синяк.

— Быть излишне подозрительным, братец, не есть полезно для здоровья, — сказал граф Дракула. — Я ведь уже сказал. Я, в отличие от многих, имею особенностью думать. Размышлять. И поверьте, я ночами размышлял над тем, что же я делаю не так. А теперь вам пора.

Но Игорь не хотел уходить, не выяснив всё до конца.

— И скольких же человек ты убил со своей бандой?

Всю спесь с него как будто сдуло ветром. Граф-профессор скуксился, согнулся, будто удочка, на приманку которой клюнула крупная рыба. Отступил в сторону от окна, стянул с головы шляпу, держа её перед собой как щит.

— Вы, наверное, слишком молоды, чтобы понимать такие вещи. Вы — деятель, а я мыслитель и руководитель… проблема в том, знаете ли, что мысли требуют себе жертвы. Человеческой крови. Рук таких же делателей как вы. Только всё это в совокупности заставляет мыслителя понять, верен ли выбранный им путь, или же следует подкорректировать или поменять направление мысли. Не обижайтесь.

Он, видимо, ждал, что Игорь всё-таки его ударит. Игорь ждал от себя того же самого. Но с ним была его бесчувственная жена, и унести её как можно дальше от этого места — сейчас то, что нужно сделать в первую очередь. Он сказал:

— Помоги мне спустить её из окна.

Там, снаружи, никого. Засада, которую подсознательно ожидал Игорь, была только из голубей, что ютились на ветках и под козырьком дома напротив. Когда Игорь почувствовал под ногами землю, он вдруг подумал, что профессор, наверное, не знает всех масштабов трагедии. Про врача ему, видимо, никто не сказал. Иначе он не игрался бы так вольно суждениями, а дал дрессированным тиграм растерзать беглецов. Пройдёт некоторое время, прежде чем всё откроется… возможно, даже очень небольшое время. Им с Ленкой нужно оставить между собой и этим домом, похожим на усталого, смертельно больного буйвола среди костей своих сородичей, хотя бы несколько сотен метров.

Оказавшись на свободе, Игорь решил двигаться по направлению к собственному дому. Он нёс жену на руках ровно квартал, после чего понял, что далеко им не уйти. Ленка не желала просыпаться. Игорь думал, вряд ли она будет ему благодарна, начнёт кричать, называть себя свободным человеком и нести всякую чепуху о свободе выбора и отсутствии будущего.

Повсюду люди выбирались из промерзающих жилищ и жгли костры, собираясь вокруг огромными толпами или, взяв какую-нибудь пламенеющую палку, шли зажигать свой очаг обогрева. Судя по многочисленным столбам дыма вокруг, должно быть, вся Самара этим днём вышла на улицы жечь костры.

Совсем выбившись из сил, он нашёл убежище в подвале одного из покинутых домов, забаррикадировав изнутри вход. Наступила ночь — длинная, тревожная, голодная. Ленка не приходила в себя, только иногда начинала шумно дышать и словно что-то бормотать под нос. «Спи, родная, — неловко говорил Игорь, больше обращаясь сам к себе, чем к жене. — Пусть Морфей сделает твой сон спокойным… таким, каким никогда не будет жизнь, когда ты проснёшься».

Он понятия не имел, кто такой этот Морфей и откуда он взялся у него в голове.

Игорь развёл собственный небольшой костерок из стопки перевязанных бечёвкой журналов и деревянной спинки от дивана. Он погружался в короткий тревожный сон и просыпался с мыслями о том, что они с Леной могут задохнуться. Но в подвале была вентиляция: дым уплывал куда-то под потолок. Крохотные окошки залепил снег. Один раз кто-то врезался в железную дверь и побрёл прочь, тихо ругаясь.

Утром Ленка наконец очнулась, но была очень плоха. Она видела всё как будто сквозь туман, то улыбалась мужу, то, будто вдруг что-то вспомнив и осознав, начинала его ругать. Называла его Гошкой, культивируя огород презрения и ненависти. «Ты понимаешь, что я вытащил тебя из-под ножа?» — спрашивал Игорь, замалчивая при этом, что насадил на нож другого человека. Ответы Ленки были путаны и пространны. Она не понимала.

Они выбрались из убежища и отправились дальше, избегая людных мест. Ленка шла сама, повиснув на плече мужа. Она молчала. Ноздри её раздувались, а губы шевелились, будто хотела что-то сказать, но никак не могла оформить мысли в слова. Когда они остановились около одного из костров чтобы погреться, Игорь услышал последние новости и сплетни: говорили, что пятый хлебозавод, брошенный работниками, занял народ и печёт там хлеб, раздавая всем желающим. Многие либо собирались туда, либо были только что оттуда, рассказывая о настоящем, ароматном, горячем хлебе, который за пять суток стал ценнее золота. И это была единственная положительная новость. Говорили, что вандализм уже вошёл в норму жизни. Говорили про массовые столкновения из-за еды с цыганами где-то в районе Зубчаниновки. Говорили, что те же цыгане многих местных забирают в рабство. Говорили, что в лесопарке, что вдоль Ташкентской улицы, совершилось массовое самоубийство, что кто-то планомерно сжигает церкви: пострадали уже три. Все нервничали и готовы были драться со всеми. Все были голодны и готовы на всё, чтобы урвать себе хоть какой-нибудь кусок хлеба. Пусть даже у зазевавшегося соседа.

Мысль о еде и навела Игоря на идею посещения Эльдорадо, громадного супермаркета, электрического рая с разнообразной едой на полках. Огромный супермаркет — не маленький магазин. Сейчас туда труднее попасть, чем в маленький магазин. Но если уж попадёшь, то награда наверняка превзойдёт все ожидания, не каждый решится сунуться под своды рукотворной пещеры. Есть вероятность, что те или иные люди уже взяли торговый центр под усиленную охрану, но Игорь прекрасно помнил: пару дней назад он околачивался там, поблизости, совсем один.

Что ж, это лучше, чем возвращаться домой.

— Ты, наверное, меня ненавидишь, — решился нарушить молчание между ним и супругой Игорь. Он не был уверен, что Ленка всё в полной мере осознаёт и понимает. Очнулась она сорок минут назад, и с тех пор не произнесла ни одного вменяемого слова. Только пьяно покачивалась, привалившись к плечу мужа. — Когда-нибудь ты поймёшь, что я не мог поступить иначе.

— П…

— Я понимаю, — сказал Игорь с покорностью. — Ты можешь называть меня любым словом, которое тебе только понравится. Внеси свой вклад в поддержку русского мата.

— Писать…

— А. Хорошо. Сейчас.

Игорь подождал, пока она сделает свои дела. Когда Лена захотела пить, он натопил ей в ладонях снега. Снег, который нападал за последние два дня, казался самым чистым и самым вкусным из всего, что Игорю довелось пробовать. Поняв это, он сам выдул немало воды, сцеживая её в подобранную возле мусорного бака пластиковую бутылку.

Он был прав только отчасти. Торговый центр «Самолёт» сверкал в солнечных лучах и был похож на огромный корабль, севший на мель. Конечно, нашлись любопытные, которые захотели проверить, что там, внутри. Через дыру Игорь не пошёл: возможны были нежелательные встречи. Слишком уж явной была эта дыра в стеклянной двери, она без стеснения предъявляла фиолетовые внутренности каждому, кто проходил мимо. Вывески и рекламные плакаты обещали тёплые посиделки с попкорном и колой в компании новейшего фильма, плакат с лошадкой на полозьях, той самой, деревянной, из детства, заманивал скидками на игрушки для мальчиков. Совсем недавно, до всего этого кошмара, во время захода солнца вся конструкция сверху зажигалась как новогодняя ёлка, расцветала как маковая поляна, дождавшаяся наконец воды с неба. Но Игорю было интересно совсем не это. Задрав голову, мужчина смотрел на почти полностью покрытую снегом вывеску продуктового супермаркета. Он располагался в самой глубине всего комплекса, прямо по широкому, глянцевому коридору со скамейками. Многие ли польстились и попробовали добраться до лежащих на полках продуктов?

Когда супермаркет заканчивал свою дневную работу, между выходом и кассами опускали антивандальную шторку. Не то, чтобы совсем не было способов её открыть без ключа, но Игорь боялся, что это будет трудновато сделать в темноте.

Если только кто-то не зашёл с другой стороны.

Пять лет назад, когда нужны были деньги, Игорь в составе строительной бригады налаживал в этом здании электрику. «Самолёт» тогда только-только открывался, и мимо Игоря, ковыряющегося в проводке, провозили стеллажи и холодильники. Но главное что Игорь вынес оттуда, как он понимал сейчас — это знание, где расположена служебная дверь.

— Потерпи немного, дорогая, — сказал он жене. — Скоро мы отдохнём.

Они прошли через подземную стоянку, Игорь разыскал неприметную дверь, которая никогда не запиралась, однако была под неусыпным надзором камеры. Здесь силы вновь покинули Ленку, и пришлось три лестничных пролёта тащить её буквально на плечах. Вот, наконец, и она. Дверь со стеклом, с мерцающими над ней аварийными лампочками. Аккумуляторы всё ещё работали.

Закрыто. Проклятье!

— Ну-ка, милая, подожди в сторонке.

Игорь отвёл жену на полпролёта вниз, усадил на ступеньках. Сорвал со стены огнетушитель и несколькими ударами разбил стекло вдребезги. Просунув в отверстие руку, покопался там и мысленно открыл бутылку с шампанским, услышав, как щёлкнул замок. До настоящего шампанского было подать рукой.

— Где мы? — спросила снизу Ленка. Игорь подумал, что ужасно рад был слышать первые её осмысленные слова… и в то же время, ужасно их испугался.

Он засуетился.

— В супермаркете. Ты помнишь что-нибудь? Как голова? Не болит?

В ответ — ничего. И снова он водрузил львиную часть её веса на себя. Аварийная лампочка почти не разгоняла темноту. Со стола пустующего поста охраны Игорь забрал оставленный кем-то аккумуляторный фонарь. Холодно и темно. Бесконечные коридоры, тишина против урчания холодильников. Казалось, за тонкими стенками из гипсокартона и арматуры — пустота космоса. На холодильниках моргали красные лампочки — впрочем, продукты в них наверняка охладились сильнее прежнего.

— Скажи, ты меня украл? — прошептала Ленка. В тишине и буддисткой уединённости этого места её голос казался оглушительным. Игорь внезапно вспомнил, как видел здесь воробьёв. Нет, натурально, маленькие наглые птицы жили в магазине и зимой и летом, они порхали между трубами под высоким потолком, сидели на ручках покупательских корзин и, конечно же, оглушительно чирикали. Наверное, многие покупатели считали их своими персональными галлюцинациями. Когда над тобой проносится стая птиц и исчезает, рассосавшись по укромным уголкам, несложно заподозрить себя в тотальном недосыпании.

— Всего лишь взял своё, — ответил он. И, спохватившись, прибавил: — Я не мог допустить, чтобы тебе и… и ребёнку причинили вред.

— Всё ещё тяжело идти, — сказала она. Было слышно, как рукава шуршат по ткани пальто, прощупывая округлость живота.

Потом спросила:

— Что случилось с доктором?

Прошедшей ночью Игорь репетировал ответы на многие вопросы, включая и этот. Но сейчас все они испарились. Он молчал, так долго, что молчание это против его воли стало многозначительным.

Она как будто бы вспомнила. Хотя физически вспомнить ничего не могла, так как находилась под глубоким наркозом.

— Как ты мог, Игорь? Он делал бескорыстные вещи. Он спасал жизни.

— Я тоже делал бескорыстные вещи. Я спас жизнь нашего сына.

Ленка отвернула лицо.

— Я не хочу этого ребёнка.

— Придётся потерпеть, — отрезал Игорь.

Они слегка заблудились в крыле менеджеров с закрытыми дверьми и фильтром для воды, наполненным до самого верха льдом, а потом, следуя за лучом фонаря, как за косяком серебристых рыбок, выплыли на просторы торгового зала. Где-то под потолком были рассыпаны красноватые звёзды; как у любых других звёзд, их призванием было отнюдь не освещать людям путь. Служили они для каких-то других, дремучих и мудрых целей. Игорь не знал для каких.

Луч фонаря, мечущегося как хвост разъярённой кошки, задрожал. Здесь было огромное ледяное царство, как, собственно, и везде, но подо льдом скрывались настоящие сокровища.

— О Господи… — сказал Игорь — Господи, мы добрались! Посиди-ка здесь, а я организую нам стоянку. И добуду еды. Ты, наверное, даже не думала, что твой муж будет когда-нибудь добывать тебе еду как настоящий дикарь.

— Я ничего в жизни больше не съем, — сказала Ленка, когда Игорь исследовал ближайший к ним прилавок. Он замер между красной рыбой, упакованной в целлофан, и банками с консервированной сайрой. — Я убегу. Клянусь богом, убегу от тебя и довершу начатое. Я не буду носить это под сердцем.

Всё было примерно так, как он предполагал. Оставлять её хоть на минуту, хоть на мгновение теперь — безумие. Он так и сказал, приблизив лицо к её лицу, обоняя запах пропитавшегося потом тела и чего-то ещё. Ужаса, от которого начинают трепетать ноздри.

— Даже не надейся, что я выпущу тебя из виду, — прибавил Игорь, снимая с полки так кстати подвернувшийся моток скотча и заключая в плен беспомощные конечности женщины, похожие на подстреленных, ощипанных пташек. Держать себя в руках получалось на удивление легко. Та царапина, что испугала его тогда, несколько дней назад, почти зажила: от неё на чумазой Лениной щеке остался невразумительный след. Перепутав причину и следствие, Игорь подумал, почти смеясь: «Как меня могла вывести из себя такая мелочь?»

Наконец удалось организовать подобие лагеря. Игорь имел подобный план в голове с самого начала. У него было много времени на обдумывание. Здесь имелись портативные газовые плитки и баллоны к ним — всё это люди в прежние времена брали на пикники или в загородные дома. Мужчина решил, что до конца холодов запасов газа должно хватить… на крайний случай, впрочем, есть ещё уголь.

А еда! Господи, сколько же здесь еды. Эти уходящие в бесконечность полки… Игорь захлёбывался от восторга. Странная лёгкость появилась в икрах. Немота в кончиках пальцев — они начали подмерзать, — перестала иметь всякое значение.

Получасом позже, поедая бутерброд с куском жёсткого сала, Игорь вежливо выслушивал доводы жены и, выкраивая промежутки между фразами, пропихивал ей в рот куски грудинки и размороженный и любовно порезанный им самим помидор.

— Ты не сможешь держать меня здесь вечно, Гошик, — заливаясь слезами, говорила она.

— Я и не собирался. Мы подождём весны… подождём, пока не родится наш сын.

— Я клянусь, я что-нибудь с собой сделаю. Ты и моргнуть не успеешь, как всё уже случится. Он и так уже почти мёртв, Игорь. Почему ты не позволяешь мне от него избавиться?

— Он жив, — Игорь улыбался. — Мой сын жив.

— Это всего лишь фантазии. Ты, видно, сошёл с ума, раз не видишь очевидного… это страшная правда, но она — правда. Странно, да? Я проживала целые жизни в книгах, которые ты пренебрежительно называл беллетристикой. Я вырастила нашего первого сына, в то время как ты предпочел от него отказаться. Так чем тебя огрели по голове, что ты предпочёл занять моё место? И как тогда мне быть, кроме как не занять твоё? Очнись уже от грёз, Гоша, времена изменились.

— Замолчи и жуй тщательнее, а то подавишься. Наше время ещё не прошло.

— Я… — Лена сделала движение, будто собиралась всплеснуть руками. — Если бы я знала, каким великим упрямцем ты можешь быть! Если честно, я тебя совершенно не узнаю.

Игорь не удержался от того, чтобы не сделать замечание. Голос его звучал недовольно.

— Кажется, ты считала меня за безвольную малышню и предлагала остаться в детском саду вместе с Кирюхой.

Упоминание о сыне привело её в ярость.

— Ты мальчишка! Просто мальчишка. Не знаю, каким образом я смогла оказаться в твоей власти. Деревенщина! Пещерный человек! Диктатор!

— А ты, ты считаешь себя здравомыслящим человеком? — сварливо сказал Игорь. Он не вспылил, нет — на всём, что могло там, внутри, вспыхнуть, будто бы выросла свежая трава. Он хотел немного вывести Лену из себя. Это так редко удавалось в прошлой жизни, что Игорь, ругая себя за мелочность и злопамятность, тем не менее, не мог заставить себя пропустить такой шанс. — Собиралась убить ребёнка. В каком-то грязном сарае… я, если хочешь знать, вытащил тебя из-под ножа настоящего мясника.

На это Лена не ответила ничего вразумительного. Но когда она зарычала, как рассерженная пантера, Игорь схватился за голову.

С этой поры он стал приковывать жену за руку к декоративной пальме, замёрзшей подобно мамонту, попавшему под молот ледникового периода. Сначала думал найти для этой цели какие-то верёвки (всё-таки скотчем положено связывать буйных пассажиров в самолёте, но никак не собственную жену), потом в отделе товаров для детей неожиданно обнаружил вариант получше. Это детские розовые пластиковые наручники с настоящей цепью, которые оказались необыкновенно прочными.

— В комплекте, есть ещё пистолет с липучками. Оставлю его тебе. Развлекайся, — сказал он по возможности ласково, но Ленка только плюнула ему в лицо.

Когда Игорь удалялся на охоту, то позволял себе ругаться и даже плакать. Отчаяние таилось между стеллажей, неожиданно набрасывалось сверху, падая на макушку чёрной птицей. Безоговорочно верховодить в супружеских отношениях уже не казалось таким важным. Игорь пришёл к выводу, что компромиссы с воюющей женщиной — такой же миф, как то, что люди способны меняться под давлением обстоятельств. Это всё меньше было похоже на войну, и куда больше — на помешательство. Странно, что этой грани он не заметил раньше, хотя, может, подсознательно замечал, но не торопился выходить за нарисованный жирным красным круг.

Отныне, когда он пытался кормить Лену с рук, приходилось опасаться укусов. Ленка ни за что не хотела принимать пищу, она ёрзала и отворачивала лицо, сжимала зубы, но Игорь, научившись варить на горелке жидкую кашу, валил жену, иногда вместе с пальмой, на пол и вливал ей в рот сдобренную разнообразным маслом питательную массу.

Он вспомнил о прихваченной из дома книге и, коротая вечера, читал Ленке «Волшебника страны Оз», приближая к её глазам текст и направляя на картинки свет прожектора (который он притащил сюда специально, чтобы читать), повернув книгу под таким углом, чтобы жена могла их разглядеть.

— Мы тоже найдём своего волшебника, — говорил Игорь. — Волшебника, который всё сделает как надо.

Ленка молчала, кусая губы. Игорь, заложив книгу пальцем, размышлял — «До чего же глупы все они — и Страшила, и Дровосек, и лев — даром, что есть настоящие мозги. Зачем идут в такую даль? У них же есть всё, что нужно!» Шутил, что это единственная приключенческая книга, которую он прочитает в зрелом возрасте, и сам же хохотал.

Игорь соорудил базовое убежище, наведавшись на склад и притащив несколько картонных коробок. Стены, даже те, в которых легко проделать пальцем дыру, задерживали достаточно тепла. В будущем можно будет перебраться в служебные помещения, обустроиться там в какой-нибудь комнате… но пока Игорь не готов был свыкнуться с ролью дракона, живущего на груде сокровищ.

Понять, день за окном или ночь, можно было только по свету, пробивавшемуся через узкие прямоугольные окна под потолком.

Так прошло два дня. Светлые пятна под потолком казались всё более яркими.

— Если бы этот ребёнок появился на свет в те, прежние времена, — утверждала Лена, дырявя глазами как дыроколом. — Я больше чем уверена, было бы так же, как с Кириллом.

Игорь почувствовал, как ему жжёт уши.

— Ты знаешь, что это не так. Мы… мы же… помнишь — задумали этого ребёнка очень давно.

— Проиграешься и бросишь, не позже чем ему исполнится четыре года.

— Нет, — горячо воскликнул Игорь, — я бы брал его с собой ремонтировать велосипеды. Я бы рассказывал ему, чем занимается его папа и как лучше радовать маму. Он бы не вырос таким аутистом, как… как Кирилл.

Ленка разрыдалась. Она плакала тонко, беспомощно, размазывая по щекам жидкость. От лица в свете примуса поднимался едва заметный парок.

— Кирилл был лучшим, кого можно было только пожелать. Он был волшебником себе-на-уме, он читал Гарри Поттера и всерьёз каждую осень ждал письмо из Хогвартса. А потом придумал свою волшебную школу, изрисовал ею все тетради. Там был план помещений, расписание всех занятий и имена преподавателей, восхитительные рисунки. Ты просто не хотел ничего этого замечать. Тебе нужно было от него только одно — чтобы он повернул своё взросление вспять и просто исчез из нашей жизни.

— Я ничего не знаю о детях, — признался Игорь, удержав себя от позыва заключить жену в объятья. Она сейчас без наручников, но даже в них Игорь не рискнул бы её обнимать: не хочется получить укус в шею — дурную традицию всех фильмов про зомби.

— И не узнаешь. Всё… все эти знания теперь бесполезны. Слушай, побыстрее бы сюда кто-нибудь пришёл и остановил этот каменный век. У меня рука затекла. Хочу, чтобы меня убили. Как животное. Просто и без изысков.

Ленка смотрела на него мутным взглядом посаженого на цепь зверя.

— Я пойду, — деревянным голосом сказал Игорь. — Много чего нужно сделать.

В подсобке нашлась портативная радиостанция. После изящных сотовых телефонов с обтекаемыми формами, она была похожа на вальяжный, пузатый обломок астероида. Ещё пара часов ушло на поиски необходимых аккумуляторов к ней.

Усилия Игоря оказались вознаграждены не только шипением пустого радиоэфира. На волне УКВ 107.7, где некогда помещалась музыкальная волна с медлительными дачными песнями, круглосуточно сидел самоотверженный старичок, должно быть, работавший прежде в помещении радиостанции не то вахтёром, не то уборщиком. Он ставил попеременно русские романсы и американский блюз, плакал, напивался в прямом эфире и обсуждал сам с собой последствия столь снежной зимы для «селекционных яблонь» на собственном дачном участке. Другая волна оказалась чуть поживее. Её занял проповедник с достаточно здравыми, пусть и слегка по-грустному поэтическими, суждениями. Как бы не относился Игорь к религии (откровенно говоря, он не относился к ней никак), слушать было интересно. Звали его отец Василий, а свою нескончаемую передачу он называл «Последним голосом на земле». Игорь вспомнил цитату из библии, написанную на стене того злополучного дома, и пожалел, что не может рассказать о ней отцу Василию. Он, наверное, нашёл бы, что сказать о детях, вошедших в Царствие Небесное.

На третьей, волне «Эхо Москвы», признаки жизни оказались лишь иллюзией — механический голос там повторял о введении на государственном уровне чрезвычайного положения и призывал сохранять спокойствие. Это было странно: не пропало электричество из розеток… ладно, ладно, пропало, но при наличии пары специалистов и некоторого количества рабочих рук всё ведь можно запустить снова, верно? Не было ни ядерного взрыва, ни метеорита из глубин космоса, ни на худой конец, свирепого вируса, так в чём же причина столь позорного бездействия людей, которые и в самом деле могут что-то сделать? Например, делиться информацией на радио… где они? Где, в конце концов, хоть какая-то спущенная сверху директива — что делать простому населению? Цивилизованный мир мгновенно разлетелся на тысячи осколков, и собирать их снова, клеить, искать подходящие — гиблое дело.

Ночью к Игорю начали одинаковые сны. В них он то и дело оказывался за школьной партой. Крашенные самой скучной на свете краской — грязно-синей — стены школы номер тридцать два, школы, в которой он когда-то учился. Этот цвет уже почти выветрился из памяти, оставшись только на школьных фотоснимках, затерянных дома в среднем ящике комода, под старыми микросхемами, звеньями велосипедных цепей и прочим хламом.

Класс был полон малышей; никого из них Игорь не знал. «Новые ученики» — решил он, так и не сообразив для себя, что он, здоровый мужик с недельной щетиной, здесь делает. Он щёлкал пальцами и разглядывал облезлые стены, читал похабные надписи и рисунки, вырезанные на столешнице. Подумывал прибавить к этому что-нибудь своё, в то время как преподаватель разжевывал для класса самую пресную на свете тему. Игорь не слушал и не смотрел; фигура у доски расплывалась до однообразно-серого пятна, а иногда Игорю казалось, что там вовсе никто не стоит, а голос доносится из ниоткуда. Он был похож на голос диктора на радио — то плакал, как старичок с дачной волны, то вещал густым басом проповедника. Закурив сигарету, Игорь раскрывал учебник и видел там, на развороте, единственную надпись.

«Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царствие Небесное».

Эта цитата казалась Игорю невероятной, космически важной. «Что же это? Что это значит?» — думал он, и готовился слушать учителя, полагая, что тот сейчас всё объяснит. Но голос сливался в монотонное бормотание, и Игорь просыпался.

На фоне проблем на семейном фронте, темноты и вечной мерзлоты, начала развиваться новая мигрень — теперь голова у Игоря болела за безопасность. Кто-то, наверное, уже стоит там, снаружи и разглядывает исполинские фасады, под аккомпанемент урчания живота думая, как бы добраться до тамошних сокровищ. А может, бродит кругами рядом, как лиса, приноравливающаяся к мышиной норе, чтобы сделать подкоп. Игорь не ждал гостей. Он открыл этот необитаемый остров и был готов на всё, чтобы избавить его от прочих робинзонов.

Сейчас на ум ему пришёл оружейный магазинчик, располагавшийся в той части торгового центра, которую Игорь привык называть «прочей». Конечно, там продавались не настоящие пушки. Но газовые пистолеты, вполне могущие сойти за травматическое оружие и оружие устрашения, звучали в его голове вполне серьёзно. Он бы, во всяком случае, серьёзно подумал, прежде чем погрузиться в бассейн с тёмной болотной водой, зная, что у того притаившегося на дне парня есть ствол.

Ругая себя за беспечность, перво-наперво он отправился по обратному маршруту — туда, откуда пришёл. На первом этаже он обзавёлся ручным погрузчиком со сломанным шасси, ржавеющим здесь с тех самых пор, как Игорь работал на вольнонаёмных началах, и подпёр им дверь, которой вошёл. «Беспечно могут позволить себе жить женщины и дети. Я — не могу», — пробубнил он себе под нос, подражая Вито Корлеоне. Конечно, Вито Корлеоне сказал не точно так, но примерно это имел ввиду.

Было ещё множество дел помимо внезапно возникшей необходимости раздобыть оружие. Надо было исследовать самые дальние уголки торгового зала. Сосчитать количество газовых баллонов. Необходимо было найти пристанище в служебных помещениях, которое станет для них более или менее постоянным… И, наконец, найти подход к жене, к этой упрямице — чуть поколебавшись, добавил в хвост своего списка Игорь. Эта короткая ремарка тут же испортила ему настроение. Относительно всего остального он, по крайней мере, имел представление, с какого конца взяться за дело.

Идти на дело Игорь решил нынешней же ночью, справедливо рассудив, что по ночам никто не будет шляться по торговому центру. На сервисной зоне нашлись ключи от пластиковой шторы, и, отперев одну из секций, Игорь вышел на разведку.

Поджидал его здесь разве что сквозняк. В его стылых поцелуях чувствовалась весна. Это была хорошая новость… чёрт, да лучше новости за последние дни не было! Остаётся только надеяться, что пальма сама выпустит свежие побеги, намекнув, что пора уже выходить. А дальше… дальше по первоначальному плану — в глушь, где наверняка найдётся пара-тройка заброшенных деревень.

Из скупого ассортимента оружейного магазина он присмотрел себе самое внушительное: помповое ружьё, стреляющее круглыми металлическими пульками. Кто-то побывал уже и здесь: всё, что могло быть сброшено со своих стеллажей — было сброшено. Стеллаж с патронами выглядел как склад семечек, подвергшийся нашествию голубей.

Осмелев и слегка повеселев, Игорь опробовал оружие, выстрелив в темноту. Хлопок вышел что надо. Далеко в темноте послышался укоряющий звук осыпающегося стекла. Игорь присмирел. Тихо распихал по карманам патроны, воровато огляделся и отправился восвояси.

Отныне первой скрипкой в сознании Игоря было нетерпеливое ожидание весны. Он наблюдал, как растёт у жены живот: словно фермер, засеявший по осени семена и всю зиму оберегавший их, обогревая своим телом и грудью защищая от ворон-вредителей. Потухшие глаза Лены утверждали, что она верит отныне только в сорняк. Они почти не разговаривали — все слова, сказанные за много дней Игорем, обращены к самому себе, потому что у Лены ответа на них не находилось, а она, как старая, умудрённая жизнью ворона, изредка разражалась разве что бранью, простыми односложными выражениями, просьбами в туалет или воды.

— Ты превратил меня в инкубатор для своего выродка, — сказала она как-то.

Игорь растерянно подумал, что план по воссоединению со второй половиной, похоже, потерпел фиаско. Ну и ладно. Он знает лучше, как нужно поступать. Она многие годы пилила его за безынициативность — пускай-ка теперь попробует. После того, как Ленка один раз попыталась сбежать, но заблудилась в крыле для менеджеров, он теперь держал её прикованной всё время. Тогда пришлось как дикого зверя загнать её в угол, а после, матерясь, тащить за руку.

— Помнишь, как ты первый раз меня ударил? — спросила как-то Лена.

— Нет. Когда это такое было?

— В день, когда всё это началось. На кухне.

Игорь с трудом вспомнил, что когда-то пространство его комфорта ограничивалось стенами.

— Я никогда бы не смог такого забыть, милая, — ласково сказал он. — Но сейчас ты должна мне подчиняться. Испокон веку ведь как было? Женщина следит за очагом, а мужчина думает о будущем. Так почему же сейчас ты не следишь за очагом, и мне приходится успевать везде? Глупенькая.

Газовая горелка шипела, не замолкая ни днем, ни ночью. Игорь готовил еду. По карманной книжке «Тысяча рецептов» он осваивал простые, но вкусные блюда из необычных ингредиентов, нарезая повядшие манго и туша их с королевскими креветками и мидиями.

Изредка из-за шторки доносились различные звуки. Неясный грохот, как будто кто-то волок по просторным, отделанным кафелем коридорам консервные банки на верёвке. Один раз пытались высадить шторку плечом. Игорь сидел тихо, держа наготове ружьё.

Когда штору попытались разломать, как тараном, чем-то тяжёлым, Игорь заорал:

— У меня здесь помповое ружьё! Двигайте-ка отсюда, полиция уже выехала. Ведётся видеонаблюдение.

Для устрашения он выстрелил в воздух. Звук получился так себе, но за шторкой, похоже, его услышали. Они улепётывали, натыкаясь в темноте на стены и разбивая оставшиеся витрины.

— Так-то, — сказал себе под нос Игорь и пошёл доваривать макароны по-флотски.

Последний свой день в убежище Игорь посвятил работам на складе. Он ещё не знал, что этим вечером им придётся выйти наружу, поэтому никуда не торопился и, зажав один фонарь в зубах, а другой укрепив на одной из полок, вскрывал коробки с влажными салфетками. Ленка сказала: «Если ты всё ещё хочешь увидеть меня под слоем грязи, принеси хотя бы салфеток», и Игорь видел в этом первый шаг к покорности, которой он давно добивался от жены.

И вдруг что-то шевельнулось в темноте. Ясно, как день — там, в углу, возле лестницы, кто-то стоял.

— Эй, там! — нашёл в себе силы крикнуть он, несмотря на то, что сердце колотилось как бешеное и грозило выпрыгнуть из груди. Луч фонаря по-прежнему светил в пол: Игорь напрочь про него забыл.

Эхо, как заправский пересмешник, ответило ему собственным же голосом с разных концов здания. Но гость молчал. Игорю показалось, что за ним наблюдают чьи-то спокойные, насмешливые глаза. Это выводило из себя. Разглядывая пространство у лестницы, Игорь сосредоточил внимание на том, что могло быть чужаком.

— Я же сказал вам, уходите! — заорал он в темноту. — Здесь уже занято, и нас… нас много! Поищите себе лучше другое убежище.

Возникло странное чувство: Игорь не понимал, как он ещё не разучился изъясняться разумно. Тень сделала движение рукой. Она будто давала человеку фору, фору не чтобы бежать, а чтобы осознать нечто, и это нечто, постепенно проникая всё глубже, заполняло всё существо страхом.

Присмотревшись получше, Игорь увидел, что силуэт был очень маленький. Ростом примерно по грудь взрослому мужчине. Игорь ясно видел пятна света из окошка в том месте, где, по идее, должна быть голова. Либо это вовсе не человек — скажем, тележка с пирамидой коробок, на которую вспрыгнула приснопамятная кошка, либо…

Шажок за шажком, Игорь начал отступать туда, где он так неосмотрительно бросил ружьё. Оказаться с ребёнком, запертым в огромном тёмном помещении… прощай, спокойный сон. Зачем они пришли? Быть может, хотят основать здесь новое гнездо? Он вдруг подумал, что Ленка чувствует себя куда как хуже. Она-то заперта с неведомым существом в одном теле. Он, Игорь, не оставил ей выбора.

Возникла несколько неожиданная мысль, что самым простым выходом было бы сейчас приставить к собственному горлу ружьё и спустить курок. Лучший выход для эскаписта, беглеца прочь, от цивилизации и от себя, коим он, по сути, является. Все мысли, как слепые кутята к мамке, визжа от ужаса, сползлись к одной этой идее. Чем этот способ умыть руки хуже? Тем — ответил сам себе Игорь — что он не сможет взять с собой жену и ребёнка. Может, он смог бы прицелиться в Ленку — ну, гипотетически, — но спустить курок… нет, никогда.

Игорь зажмурился, заставив себя больше об этом не думать. Тем более что ружьё у него не настоящее. В лучшем случае, пробьёшь артерию и будешь медленно, мучительно истекать кровью.

Тень шевельнулась снова, на этот раз не оставив никаких сомнений. Ребёнок. Игорь схватил ружьё, молча прицелился, пытаясь убедить себя раз и навсегда, что готов убить. Спустить курок при полной темноте будет куда легче, но сможет ли он простить себя после, когда в красках увидит, что натворил? И когда он собственноручно выписывал себе индульгенцию, кто-то с затруднением сказал:

— Не… нужно… стрелять…

— Что? — Игорь опешил. — Ты говоришь?

Тишина. Неуверенная, будто маленький человек перетряхивал, как мешок с коллекцией голышей, свой словарный запас в поисках чего-то конкретного. Чего-то, что смогло бы убедить небритого человека с ружьём сразу и навсегда. Игорь не был уверен, что такое вообще возможно. Палец на курке вытянулся по струнке, как бравый солдат.

Но то, что сказал этот ребёнок, вышибло Игоря из собственной головы не хуже удара битой по затылку.

— Я заблудился. Был у цыган и заблудился. Пил у них чай.

У Игоря на лице завёлся нервный тик. Сначала начала дёргаться правая скула, потом дрожание перешло на всё лицо. Тень как будто что-то ждала. Туман от одной ледяной бетонной стены к другой плавал над головой. Можно было бы сдвинуть фонарь, чтобы полюбоваться хотя бы на коленки незнакомца, но Игорь боялся.

— Кто ты?.. Нет, нет, стой, где стоишь! — завопил Игорь. — Мы с тобой ещё не закончили!

Но карлик сделал шаг вперёд и вышел в круг света. Пальцы примёрзли к оружию, будто пластиковое ложе превратилось в ледяной металл, а пальцы — в слюнявые, влажные, безвольные языки. Будто ружьё пытается держать своими щупальцами осьминог. Игорь подумал, что глаза, наверно, заросли паутиной и пылью, а может, он просто надышался газом, когда менял баллон в горелке. Любая мелочь может стать предпосылкой к умопомешательству… а как иначе назвать то, что видишь перед собой собственного сына, которого давно уже записал в мертвецы, если не физические, то есть телом, то, по крайней мере, моральные, то есть не способные к жизни в современном обществе?

Игорь судорожно вдыхал, сжимая в пальцах ружьё.

Кирилл сильно изменился, но не узнать его было невозможно.

Светлые грязные волосы вились, спускаясь по тонкой шее. Лицо, прежде с налётом хитрецы, стало более простым и открытым. Слой грязи был чем-то вроде грима, которым кто-то надеялся замаскировать мальчишку необычного под мальчишку заурядного, однако, скупые повадки, движения, каждый угол которых просчитан будто бы по линейке и прочерчен циркулем, с головой его выдавали. На плечах — незнакомая тёмная куртка на пару размеров больше, тёплые джинсы принадлежали Кириллу, но похожи были больше на две ржавые канализационные трубы, чем на одежду. На поясе болтался кассетный магнитофон; он негромко жужжал, будто прокручивал, помимо кассеты, какие-то мысли в голове ребёнка. Наушников Игорь не увидел. Руки мальчик независимо держал в карманах куртки. Нос всё так же вздёрнут, но теперь в этом не осталось ни капли задора, а вот глаза…

Глаза натурально сияли. Всю чувственность всех детей мира закапали туда специальной пипеткой, знать бы, как приготовили эту эссенцию?

«Чай у них пил». Игорь, как ни странно, помнил точную цитату. «Я заблудился. Был у цыган и заблудился. Чай у них пил», — вот как она звучала в устах четырёхлетнего Кирюхи, который вернулся домой после полуторачасового отсутствия. Ленка потеряла его посреди рынка и сбилась с ног, разыскивая и боясь позвонить домой, мужу, чтобы позвать его на помощь. А малыш сам пришёл домой и огорошил открывшего дверь отца этой фразой, которую Игорь, как оказалось, запомнил не хуже домашнего адреса.

Теперь существо с внешностью Кирилла использовало её для своих дремучих целей… хотя, почему дремучих? Простая, вырванная из контекста фраза поразила Игоря, как пуля в сердце.

— Зачем ты вернулся? — хрипло произнёс он, почувствовав, что что-то в его голове внезапно провернулось и встало на место, будто ржавые винты под напором матюков и плоскогубцев неведомого слесаря-сантехника, который привык хватать мысли и стремления людей мозолистыми пальцами и править их молотком.

— Я пришёл… — выдохнуло существо. Кажется, будто каждое осмысленное слово требовало от Кирилла просто-таки нечеловеческих усилий. Впрочем, Игорь был уверен, что сын его теперь имеет слабое сходство с человеком. — Чтобы показать тебе… правду. Ты… иди… за мной.

— Ружьё-то я смогу взять? — опасливо спросил Игорь.

— Не нужно. Мы идём. К твоей женщине и маленькому знатоку.

— Маленькому знатоку?

— Маленькому неродившемуся. Сидящему на пороге между-тем-и-этим. Знатоку.

Фразы были рубленными и короткими, однако, они давались пацану всё легче. Будто блины молодой хозяйке. Кирилл покачался с носка на пятку. Чего было больше в этом движении — неуверенности или неумения донести некую прописную истину?

— Твоя женщина? Так ты, значит, теперь называешь мать? Ты не причинишь ей вреда? — Игорь опустился на корточки, глядя в чёрные, как перезрелые вишни, глаза мальчика. Колени его дрожали. — Сын, сначала я должен потребовать от тебя объяснений. Ты не представляешь, как мы с Ленкой переживали. Особенно твоя мамка. Мне до сих пор приходится запихивать ей в рот пищу и поить её насильно, чтобы она не впала в кому… чтобы не причинить вреда твоему брату. Ты знаешь, что она хотела сотворить с собой? Впрочем, мал ты ещё, слушать такие вещи. Просто… не удивляйся, если вдруг она будет реагировать не слишком разумно. Будет кричать, бесноваться, или что-то ещё. Её будет сложно куда-то отвести против воли. Поэтому, пацан, говорю тебе: будет гораздо легче, если мы с тобой сядем и поговорим, как отец с сыном. Я вижу сейчас, что ты уже значительно лучше, и можешь рассказать мне хотя бы часть всего, что произошло. А я потом в как можно более мягкой форме объясню всё твоей маме.

Какие-то секреты активизировались, заполняя речь фальшью, но Игорь уже не мог остановиться. Он говорил и говорил, выплёскивая всё накопившееся, всё несказанное и недооформленное в слова.

— Сказ будет потом, — сказал Кирилл. Человеческая речь давалась ему всё легче, но проблема выбора слов, похоже, вставала высоченным забором, через который следовало перелезать вновь и вновь. — Сейчас пора уже. Веди меня к ней и нему. Не причиню им боли.

И Игорь повёл, оставив ружьё валяться на полу. Он переставлял ноги, как оглушённый, как человек, внезапно открывший, что в банке с огурцами, с которой он бок-о-бок прожил уже десяток лет, живут свои собственные крошечные разумные человечки.

Игорь смотрел на Ленку так, будто только пробудился от долгого сна. Только теперь как будто рассыпалась шаткая преграда перед глазами, мешавшая разглядеть вещи полностью, как они есть, и оставляющая десяток маленьких дырочек, в которые Игорь мог заглядывать как в дверные глазки. Он помнил синяк от наручников на запястьях Ленки — вроде, не слишком серьёзный, стерпит. Видел грязные разводы под глазами. Видел вздувшийся живот, прожилки на котором проглядывали даже сквозь облегающий свитер. Слышал односложные, тяжкие ответы на его поверхностные однообразные вопросы; они казались обычным делом. И теперь забор рассыпался, не то от старости, сам собой, но скорее от ровного дыхания Кирилла. Он увидел жалкую женщину, падшую, но не сломленную, неуклюжего зверёныша, который, судя по следам зубов, пытался даже перегрызть ствол пальмы. Попробовал загородить жену от глаз пацана, но не больно-то в этом преуспел. Впрочем, выражение глаз сына не поменялось ни на йоту. Он как будто знал всё заранее, более того, знал наперёд всё, что Игорь попытается сказать в своё оправдание, и всё, о чём он умолчит.

— Что же у нас получилось? — спросил не то себя, не то жену Игорь. Он походил на человека, долго решающего сложный математический пример и вконец запутавшегося в собственных записях.

Она подняла голову, будто не поняв, к кому он обращается. Ленка будто поменялась своими карими глазами с какой-нибудь пробегающей кошкой. Белки стали прозрачными и водянистыми. Она смотрела на сына и как будто не видела его.

— Кто это? — спросила она, переплетя пальцы за спиной. — Освободите меня, прошу вас. Мне скоро рожать. Отведите меня к врачу.

Кирилл подошёл к ней совсем близко. Склонил голову на бок, разглядывая раздувшийся живот матери, потом сказал:

— Мы встретились, чтобы решиться, Слышащий первым. Встретились, чтобы решиться.

Игорь, у которого кто-то отнял дар речи, наклонился, чтобы включить прожектор. Когда фигуру Кирилла выхватил из темноты яркий луч, горло женщины, как расстроенный музыкальный инструмент, исторгло длительную высокую ноту. То, что было когда-то Кириллом, просто ждало, ничего не предпринимая.

— Зачем ты вернулся? — прошептала она. — Я, должно быть, уже брежу.

Уделив матери долгий внимательный взгляд, Кирилл повернулся спиной.

— Я вас смотрел. Все нужны всем. Теперь пойдёмте.

Интонации… мальчик как будто пытался пользоваться интонациями, но они выходили у него совсем не те, которые положено употреблять в данном контексте. Словно некто, дорвавшись до какой-то комнаты управления в недрах детской головы, дёргал за все рычаги подряд, не слишком заботясь о результате.

Игорь принялся шарить по карманам в поисках ключа от наручников, но не нашёл. Он не смог даже вспомнить, когда последний раз расстёгивал браслеты на запястьях жены. Тогда он сходил за садовым секатором, перекусил блестящую цепочку и спросил:

— Эй, пацан, у нас будет время собраться?

— Сюда вы больше не вернутся. Идёмте.

Игорь только теперь заметил, что на ногах у мальчишки ничего нет. Гладкая кожа отливала красным. На левой ноге отсутствовал мизинец, на правой — два средних пальца, а мизинец выглядел помертвевшим и как будто готовым вот-вот отвалиться.

— Это от обморожения? — спросил он.

— Возможно, — сказал Кирилл, не посмотрев ни на него, ни вниз, на свои ноги.

— Болит?

— Боль мало что значит теперь, когда есть Голос.

Игорь потёр виски. Связанная, ладная, по сравнению со всеми остальными, фраза звучала в устах мальчишки как нечто чужеродное. Словно речь политика на губах бродяги.

— Вы и вправду чужаки? Вы пришли откуда-то из другого мира и захватили наших детей? — спросил мужчина, водрузив на себя жену. Она пыталась идти сама, но получалось плохо.

Кирилл повернулся и последовал прочь, будто готов был в любой момент растаять в воздухе. Казалось, будто спина ребёнка может сию секунду треснуть и расползтись под внимательным взглядом, как размокшая картонка. Игорь не отрывал от неё луча фонаря и крупно вздрогнул, когда то, что было когда-то Кириллом, вдруг обернулось к нему и улыбнулось.

— Не говори глупых слов, папа, — сказал он, отчаянно переигрывая и фальшивя. — Я тот же, кем был. Просто кое-что произошло. Нам всем открылась тайна.

— Какая тайна? А всем старшим ребятам тоже открылась тайна? Что-то, из-за чего они дружно свели счёты с жизнью?

— Придётся рассказывать давным-давно. Долго.

— Уж потрудись, — зарычал Игорь, внезапно почувствовав горечь за погибшее поколение. Когда всё в одночасье рухнуло в пропасть, какое право они имеют приходить и рассказывать о какой-то тайне? Нет такой тайны, которая своим открытием способна обратить смысл существования человечества в источник его ненависти.

— Игорь, — зашептала на ухо Ленка. — Скажи ему, чтобы уходил к чёрту. Я его уже похоронила.

— Я обязательно так и сделаю, дорогая, — сказал Игорь, дотронувшись до распухших от попыток освободиться костяшек пальцев. — Только после того, как он расскажет нам всё.

Шажок за шажком, как неуклюжее и смешное четырёхногое животное, они стали спускаться по лестнице. Спина Кирилла то скрывалась в темноте, то выступала из неё, как могильная плита, сброшенная с гроба воскресшим Иисусом. Внизу, возле двери, споро разобрали баррикады. По мере того как ширилась полоса света от открывающейся двери и свежий воздух, пахнущий уже теплом, вползал в лёгкие, в душе Игоря наступало какое-то благоденствие. Как будто бесплодная земля, которую он поливал исключительно керосином сидя между картонными коробками возле примуса, вдруг дала один-единственный зелёный побег.

Когда солнце отправило в глаза вышедшим на свет людям сотни и сотни метких своих стрел, Кирилл повернулся и начал рассказ на своём нелепом, ломаном языке.

Всё началось с голоса в голове. Нет… не голоса, а — Голоса. Для всех детей это случилось в одно и то же время, четырнадцатого февраля, с трёх до четырёх утра. Все они проснулись от голоса в голове, как будто кто-то наклонился к самому уху и заговорил… только глубже. Куда глубже. Голос был в самой голове. Он звучал так громко, так торжественно, что услышишь, даже если будешь затыкать уши. Даже если сам будешь орать, что есть мочи. Всё остальное померкло и перестало иметь значение. Всё стало как в больничной палате, где даже в глазах медсестёр всё белоеЈ чистое… стерильное до тошноты. Только Голос всё вещал и вещал, слова — каждое, как гул в турбине самолёта, — начисто выдували из головы все другие мысли. Нет, тогда Кирилл не больно-то понимал, что говорит этот голос, потому что было слишком громко… и был какой-то шум на фоне, вроде как радиопомехи или рёв турбин взлетающего самолёта, что заглушает голос капитана. Но как же хотелось понять, о чём он говорит! Больше всего на свете. Там были такие прекрасные слова, которые не найдёшь ни в одном словаре. Но куда удивительнее был смысл этих слов. Голос будто диктовал ответы на самую запутанную шахматную партию на земле. Открывал несколькими словами все тайны и делал их незначительными, меркнущими перед одной, великой Тайной, как свет фонаря меркнет перед солнцем. Нет, серьёзно, это было так громко, что если бы Игорь с Ленкой не ругались, они бы тоже, наверное, могли бы услышать: достаточно просто приложить ухо к уху ребёнка и послушать.

Даже сквозь весь этот многозначительный шум Кирилл слышал ссору. В то утро он слез с кровати и пошёл на звуки. Видел всё от начала до конца, но не было ничего на целом свете, что могло бы его тогда взволновать. Всё было таким, будто ты очнулся от сна и обнаружил, что всё вокруг — картонная коробка с игрушками. Что другие люди — просто пластиковые солдатики, и сам ты недалеко от них ушёл… вместе с тем, если бы, скажем, ты вдруг сгорел или был разломан на мелкие клочки, всё равно остался бы сам собой, цельным и полным, и никуда бы не исчез.

Тогда он начал выбираться под солнце… под настоящее солнце, то, которое Кирилл чувствовал, есть впереди. Проделал в коробке одну дыру, другую, и вылез… да, он ушёл из дома. «Эта смешная штука, в которой вы чувствуете себя спокойно, больше не была моим домом», — обретя вдруг красноречие, сказал Кирилл. Он чувствовал, что должен воссоединиться с остальными. Он знал, что есть ещё многие и многие открытые души, с которыми нам достаточно просто быть рядом, чтобы испытать… Господи, какое мелкое слово! Не удивительно, что люди всё время ссорятся и воюют, как можно в этом варварском языке отыскать что-то хоть мало-мальски годное к использованию? — испытать притяжение душ.

— Но почему ты не отвечал, когда мы к тебе обращались? — спросил Игорь.

— В мире не стало слов, которые… которые могли иметь хоть какое-то значение, — ответил Кирилл. — Это как если бы горы вдруг стали меньше Я-меня, и вся планета стала меньше Я-меня, а вы бы так и остались у моих ног, словно песчинки. Разве я мог бы рассказать, что вижу за краем вселенной?

Ленка начала оживать. Стекая по груди Игоря, она шепнула:

— Это наш сын. У него всегда хватало фантазии на такие метафоры.

Кирилл, посмотрев на них строго и как будто бы с бесконечным терпением, продолжил рассказ. Он нашёл других, таких же. Это было несложно. Они чувствовали друг друга и шли друг на друга, как на свет. У каждого из них, у любой девочки и у любого мальчика, было теперь по кусочку чего-то великого в голове.

— А как же тот младенец, которого ты похитил? Нам с твоей матерью из-за него чуть головы не отстрелили.

— Шшшш, — сказала Лена, сжимая в кулаке край воротника Игоревого пальто. Приподняв голову, она внимательно слушала.

— Слышащий первым… прежде, чем перейти к первослышащим, к мышатам, нужно сказать ещё вещи. Это есть… чистота того, что все мы имели. Дети постарше, как твой Я-Кирилл, могли разглядеть текстуру и постараться посмотреть, что внутри, — он помедлил, и сказал с неожиданной грустью, почти нормальным голосом. — Но кусочки, которые достались нам, всё-таки были слишком мутные. Это как оплавленное стекло… малыши, слышащие первыми, владели чистым стеклом. Чем младше мышонок, тем чище стекло в его голове. Мы — слышать и различать Голос. Младенцы — понимать всё, от первой буквы до конца времён.

Игорь попытался собрать весь доступный ему скепсис.

— Младенцы ещё не понимают речи…

— Это не на человеческом языке. Голос — есть образы, символы. Чистое знание.

— И как же они вам всё это рассказали?

Кирилл совершенно человеческим движением пожал плечами.

— Достаточно просто быть недалеко.

— И вы всё понимали?

— Мы чувствовали притяжение. Как два разнополюсных магнита. С той стороны притяжение было сильнее. Как птицы к югу. Как трава к солнцу.

Игорь вдруг сдавил пальцы жены так, что она вскрикнула. Ему пришёл в голову паренёк на костылях, что стоял с мамой на трамвайной остановке. Он сказал тогда: «Как будто помехи и сломанное радио». И ещё тот, с хурмой — он сказал: «Заткнись».

— Значит, если, допустим, вспомнить подростков и ребят постарше…

— Осколок в недалеко-от-границы-во-взрослость слишком мутный. Никто не понимал, что это драгоценность. Оно и не было. Просто пыльный камень. И он сидел у них в голове, мешая думать.

— Они ничего не слышали?

— Того, что слышали мы, нет, — лоб Кирилла отливал гипсовым оттенком. — Они слышали только шум. Он сводил их с ума. Они ничего не понимали, как щенки, которых скинули с самолёта. Их мир застыл между детством, которое чистый лист и набор красок; и взрослостью, на которой уже всё написано и вряд ли что-то возможно поменять.

— А мы, по-твоему, просто-напросто ничего не слышим? — грубо сказал Игорь.

— Твои корни так глубоко, что небо просто не может тебя волновать. Что бы с них не звучало, вы, большие, всё принимаете на счёт звучащего где-то радио. Он, наверное, тоже что-нибудь говорит в вашей голове, но вы не слышите.

Игорь подумал о снах, которые, будто огромный чёрный насос, закачивал ему в голову торговый зал.

— Почему они кончали с собой? Я всё-таки не понимаю. Вспомнить Михалыча, его дочка — не ребёнок, а золото. В школе отлично училась, книжки там читала…

— Голос слишком… слишком… что, когда падает на ногу, больно?

— Тяжёлый.

Кирилл кивнул.

— Маленькие слышащие могут его в себя вместить. Большие — нет.

Игорь помолчал, раздумывая. Кирилл смотрел на них как игрушка, в которой кончился завод. Блестящая рождественская игрушка. По подземной парковке бродило эхо. Где-то с криками носились птицы.

— Что же было дальше? — спросила Лена.

А дальше было вот что: дети начали собираться вместе и приносить младенцев. Слышащих первыми, как называл их Кирилл, и те будут указывать путь. Конечно, они не могли говорить (а если бы могли, то не стали бы), но детям постарше достаточно было просто находиться вместе. Окружать малышей почётом. Общаться молчанием, позволять знанию свободно течь из разума в разум. «Это очень хорошо», — сказал Кирилл напоследок.

Лена с усилием приподнялась на руках Игоря.

— Как может быть хорошо, когда ты в начале марта ходишь босиком, живёшь в холодных подземельях и грязен как вошь… скажи, сколько ты не ел?

Конечно, по-настоящему её беспокоило не это. Игорь ждал, когда она спросит. И она спросила:

— И… расскажи о тех мертвецах, которых вы выбрасываете за порог.

Лена пыталась поймать взгляд мальчишки, хотя собственные её глаза ещё были затуманены от внутренней боли.

— Случались жертвы. Людское тело ломко, может быть прекращённая деятельность практически в любой момент. Да, мы не слишком-то следим за ним. Просто выбрасываем то, что отработало, на улицу.

Игорь зажал Ленке рот, оборвав гневный крик. Она была так слаба, что, казалось, одно это эмоциональное напряжение может её погубить.

— Ты и есть это тело. Ничего больше нет. — Сказал Игорь.

— Есть несчётное количество степеней и видов существования. Это — одна из истин, которую открыл нам Голос. Те, кто потерял тело, остаются рядом. Мы их чувствуем.

Лена с неожиданной силой отняла руку мужа от своего рта.

— Ты больше мне не сын!

Какая-то искра вдруг проскочила по ту сторону Кирюхиных глаз.

— Понять будет трудно, как проглотить камень, но я — это он. Мы — два листка, которых поток на считанные секунды закрутил рядом. Скоро нас разнесёт так далеко, что мы уже никогда не встретимся. Или встретимся, но больше не будем здороваться, так как не узнаем друг друга.

Ленка не поверила. Она зло стукнула зубами и промолчала.

Кирилл продолжал говорить.

Постепенно детей становилось всё больше. Толпы их, следуя какому-то новому, невозможному инстинкту, прибывали в подземелье. Они слонялись по тёмным коридорам, приучали себя видеть в темноте, слизывали со стен влагу и глодали сосульки, чтобы утолить жажду. Желудок набивали чем попало. Иногда землёй — вряд ли хоть для кого-то это имело значение. Когда кто-нибудь по каким-то причинам умирал, двое-трое человек выносили тело наружу.

После того, как каждый из присутствующих обустроил для своего нового внутреннего Голоса место в голове, пришло время подвести итоги. Прежде всего, каждый член коммуны испытывал огромную благодарность к Голосу. В нём было всё. Заданные и незаданные вопросы, любые тайны — стоило только о них подумать — раскрывались великолепным цветком. Это настоящее волшебство в твоей голове, возможность бесконечно осознавать новые и новые прекрасные миры, понимать, что сырая действительность — лишь камушек на игорном столе самой судьбы. Дети садились на холодный пол, смотрели друг на друга подолгу, с таким чувством, как будто пили воду и никак не могли напиться. Какое это счастье, когда имея великую тайну, имеешь рядом ещё и кого-то, кто также её хранит! И кого-то, кто понимает её неизмеримо глубже, чем ты, чьи глаза переливаются золотистым светом, а улыбка не сходит с уст, потому что её владелец осознал весь свет.

И, несмотря на то что дети вели себя как погрязшие в чёрной депрессии взрослые, то есть не делали ровным счётом ничего, в головах их разыгрывал одно представление за другим цирк-шапито. Иногда лучи тамошних прожекторов и возбуждённый шум зрительского зала, а то и рёв тигра, прорывался во внешний мир, и тогда дети, один за другим, вскакивали и начинали творить что-то дикое, даже по меркам прочих своих беспокойных жизней. Они рисовали трофейным мелом на стенах и полу. Устраивали дикие, первобытные пляски, выкрикивая что-то громкое и нечленораздельное и веря, что таким образом они привлекают внимание обладателя Голоса, а он, может, сидит где-то себе и улыбается. То, что они выкрикивали, было, без сомнения, его именем. А поскольку никто не знал, как его зовут, каждый просто вопил на свой лад. Когда какой-нибудь ребёнок начинал новый ритуал, все головы тут же оборачивались к нему. Никто ничего не делал просто так. Они верили, что придавая глубокий смысл простым действиям, они меняли мир, двигали его в нужную сторону и делали чуточку лучше. Обострилась тяга к чудесам. Чудеса были отныне жизнью каждого ребёнка — не подражательство и игра в чудеса, как раньше, нет! На этот раз всё было по-настоящему, и Кирилл говорил обо всех этих дурачествах с таким серьёзным лицом, что предпосылки их и ожидаемые последствия воспринимались на веру.

— Что-то получалось, другое — нет, — пожал плечами Кирилл в ответ на резонный вопрос родителя. — Но то, что произойдёт сегодня, без сомнения, получится.

— И для этого тебе нужны мы? Так тебе сказал этот твой голос?

— Нужны. Голос ничего не говорит — лишь излагает истины.

Игорь вдруг обнаружил, что они уже четверть часа куда-то идут. В подземное убежище — это не вызывало сомнений. Он поглядывал на Ленку — когда-то она это обнаружит? Но она была слишком измождена, чтобы следить за направлением. То ли она пока не замечала, то ли воспоминания о пистолете в руках Петра и остекленевших лицах детей больше так не пугали.

Кирилл шлёпал босыми ногами по снегу, как по ковру в ванной. Магнитофон на поясе всё шуршал. Игорь хотел спросить: «Зачем он тебе?», но подумал, что, наверное, у сына не найдётся ответа. Это как одна из тех вещиц, которые мальчик носил по квартире, пугая их с Леной — он, должно быть, давно уже забыл, зачем прикрепил серую коробочку на пояс.

На улицах — никого. С минуту Игорь задавался вопросом — куда все исчезли, но спрашивать у Кирилла не стал. Все уехали или попрятались по норам. Никто не прислал специалистов налаживать отопление на теплоэлектростанциях, не было верениц машин с гуманитарной помощью, подобной той, что ввозили в только освобождённый от блокады Ленинград. Возможно, людей просто решили бросить на произвол судьбы до весны. Как там говорил тот парень из радио в перерывах между чтением молитв: «Весь этот снег похож на краску, которой нас замазали, чтобы не было видно тем, кто выше. Мы надоели Господу, а сильные мира сего и рады нас не видеть». Снегопад замёл все дороги между городами, и помощи ждать неоткуда. Может, люди сумели организоваться возле тех костров, которые Игорь видел в последний свой день присутствия под зимним солнцем (он не знал, сколько прошло времени, но сейчас солнце было уже явно весенним), нашли технику для расчистки дорог, погрузили всех желающих в автобусы и уехали.

Ровный, тихий голос Кирилла не прерывался и не менял тона, даже когда он преодолевал самые глубокие, сочные весенние сугробы.

По его словам, дети смогли построить некое подобие классового общества, основанного на любви и взаимной заботе. Да, звучит совершенно безумно, и Ленка, если бы не была вымотана вконец дорогой, истекла бы сарказмом, а то устроила бы новую истерику. Всё было просто: чем младше ребёнок, тем больше почёта ему оказывалось. Самых маленьких воспевали, носили на руках, собирали для них из имеющегося в подземельях парка хлама настоящие хоромы, напоминающие своей непосредственной наивностью жертвенные алтари, оставшиеся со времён, когда первых людей поразила идея: а что, если там, наверху, есть кто-то сильнее и могущественнее нас? Но у детей была проблема, ставшая со временем очень явной. Они взрослели. Как ни старались, все, поголовно, становились с каждым днём на миллиметр выше и шире в плечах. Этот процесс, по словам Кирилла, чувствовался так, как чувствуется момент возникновения мурашек на коже. Ни следа не осталось от того нетерпеливого ожидания, которое сопровождает каждого малыша: скорее бы вырасти! Стать космонавтом, водителем, путешественником — нет, не те желания были отныне в детских головах, а только страх, что Голос начнёт затихать.

Никто не боялся с возрастом сойти с ума: теперь Голос не сможет никого напугать, даже если будет звучать в извращённом виде. Когда знаешь что такое поезд, даже самый шумный и уродливый паровоз, воняющий отработанным углём, не сможет напугать.

Дело в другом.

— Стать взрослым — худшее, что может случиться, — без выражения сказал Кирилл. — Проживать десятки лет и не слышать Голоса… я счастлив, когда могу наслаждаться им ежедневно, ежеминутно, и днём и ночью. Я не переживу, если он пропадёт.

— Вот так… слышишь, Ленка? — сказал Игорь, обливаясь потом. — Нас задвинули на самое дно разумного общества. Слушай, пацан, нам бы отдохнуть. Видишь, она не может идти.

Кирилл послушно остановился. Глядя на них со снисходительным выражением, с которым иной раз наблюдают за вознёй котят, он сказал:

— Не разумное общество, нет. Вы — что животные, не ведающие, что с ними на самом деле происходит.

Игорь озлобился.

— Так зачем же в таком случае ты нас нашёл?

Кирилл указал рукой на Лену.

— Я созрел в её чреве из твоего семени…

— Скажешь что-нибудь про родственные чувства, и я тебя придушу.

Кирилл пожал плечами. Вышло очень естественно — не скажешь, что это самовлюблённая кукла, механизм, вместо шестерней у которого кости и мышцы.

— Мы вызывали дождь в подземелье и танцевали. Нашли мать всех матерей и пытались заключить себя обратно в её чрево. Мы ходили по тонкой меловой дороге обратно. Пели песни на языке, которого нет. Делали всё это и многое, многое другое, пытаясь обратить взросление вспять или приостановить его. Ничего не помогает.

Игорь расхохотался.

— Это невозможно! Возможно, медицина и наука лет через двести до такого дойдёт, но этого не сделаешь сдвинутыми мозгами и реквизитом для летних представлений парка развлечений. Поверь мне, малыш.

Кирилл вежливо дослушал, после чего сказал:

— Теперь мы не будем творить ритуалы между собой. Мы будем творить ритуалы с вами. Попытаемся сделать так, чтобы вы также услышали Голос.

Он повернулся и пошёл прочь. Игорь со злым стоном двинулся следом. Лена была в полубессознательном состоянии. Всё что она могла — тяжело переставлять ноги.

— Подожди, пацан! — заорал вслед разъярённый Игорь. — Не видишь, твоя мать едва идёт.

Так, преодолевая километр за километром, будто карабкаясь по крутой горе, они дошли до парка. Никого не встретив, они добрели до ржавой железной двери, у которой когда-то расстались с Петром и Милой. При виде нескольких бурых пятен на снегу Ленка потеряла сознание. Всего лишь натёкшая с петель ржавая вода… трупы исчезли, как будто их и не было. Игорь долго приводил жену в сознание, топя в ладонях снег и брызгая на лоб. Кирилл терпеливо ждал. На его лице не было никаких эмоций.

Наконец Лена пришла в себя, и они вошли в тёмное помещение. Грохнула, закрывшись, дверь. Кирилл, видел в темноте как кошка, белая его шевелюра маячила впереди, словно огонёк свечи. А может, глаза ему были не нужны, здесь, где просыпалось новое чувство — чувство притяжения к таким же, как он. Чувство, которым, возможно, могли бы обладать планеты и прочие небесные тела. Лена держалась за мужа, впиваясь пальцами ему в запястье. Она не хотела идти, но не имела сил выразить протест.

— Кажется, он скоро появится, — прошептала она, выворачивая шею, не в силах оторвать взгляд от света, что робко просачивался из-под закрытой двери.

— Кто появится?.. Постой-ка секунду. — Игорь шустро сосчитал в уме. — Девятый месяц только-только начался.

— Я чувствую, что ждать осталось недолго.

Игорь обмер. Кто бы знал, что же делать дальше. Он подозревал, что, приняв не так давно решение спасать жену от ножа хирурга любой ценой, когда-нибудь придётся принимать ещё много трудных решений. Но этот день, казалось, подмигивает глазом-огоньком где-то очень далеко.

— Потерпи немного, — попросил Игорь, так, будто Ленка действительно могла терпеть и бесконечно отсрочивать то, что должно случиться.

— Он чувствует присутствие всех, кто имеет уши. Чувствует, где тепло, и идёт туда, — прокомментировал их тихий разговор откуда-то из темноты Кирилл. Голос его звучал с потусторонней торжественной теплотой.

— Слушай, если общество таких, как ты, повредит моему сыну, мы уходим прямо сейчас…

Игорь осёкся. В голову пришла ужасная мысль: «Меня обвели вокруг пальца!» Может, Кирилл привёл их сюда единственно затем, чтобы заполучить брата прямо в руки, тёпленьким? Чтобы научить его быть таким, как все остальные, подкрутив регуляторы в голове, настроить на нужную радиоволну.

Игорь завозился, доставая из кармана фонарик, щёлкнул выключателем, и в помещении не осталось места, где можно было спрятать даже детскую игрушку. Лицо Кирилла, который остановился и обернулся к ним, выглядело круглой светящейся монеткой.

— Голос и дождь, и свет внутренний с ним. Он будет чуть больше звенеть, звучать, когда рядом будут другие слышащие. Но нет, вы сможете уйти прежде, чем стоящий первым перед Его лицом появится на свет.

— Что же, — сказал Ирорь хрипло. — Что же… тогда идём.

Постепенно окружение захватило всё его внимание. Луч фонарика метался, выхватывая из темноты то одну занимательную деталь, то другую; настолько они удивительные, что невозможно было представить, что всё это может находиться в одном помещении. Созерцая творения детских рук, встречающиеся тут и там, можно было подумать, что вот-вот встретишь где-нибудь за углом местного Леонардо да Винчи или Рембрандта. Здесь были конструкции из труб, которые нечем было наполнять, и вентилей, которыми нечего было закручивать. Намалёванные на белом полотне клоунские лица на самом верху стены. Круги и разбегающиеся в разных направлениях линии, вызывающие воспоминания о чертёжной компьютерной программе, но нарисованные мелом или белой краской от руки — удивительно ровные линии и чудо какие правильные геометрические фигуры. Были и рисованные двери, которые застал ещё Пётр; если бы он был здесь, то заметил бы, как давно их не подновляли. Стекающие по стенам капли воды оставляли на них влажные дорожки, а сами становились белыми. Конкретика уступила место простоте и абстрактности.

— Это просто страна чудес какая-то… — прошептала Ленка. — Или это всё мне мерещится?

Игорь впервые услышал в её голосе что-то помимо горечи и бесконечной усталости. Изумление. Даже, может, погрызенное, как зелёный лист гусеницами, любопытство. Тени крались вдоль стен. Это были дети, они никак не реагировали на присутствие в своей обители взрослых. Пахло, конечно же, сыростью, ещё немытым человеческим телом. Из круглых дыр в стене несло неприятным сквозняком. Совсем маленькие дети лежали, как ни странно, в пластиковых корытцах, установленных на стенах там и сям почти вертикально, как крошечные Будды, как оживлённые движением света барельефы, иные — в крошечных одежонках, иные укутаны в грязные пелёнки, иные просто голые. Зрачки их меняли размер, когда по тельцам скользил свет от фонаря, на губах мерцала загадочная улыбка. Игорь чувствовал, что между Кириллом и ними прямо в насыщенном влагой воздухе происходит некая диффузия, обмен неизвестными науке частицами.

— Я хочу, чтобы меня не стало, — сказал внезапно Кирилл. — Мы все об этом мечтаем. Вы скажете — смерть… но смерть — это другое. Её не нужно бояться, это лишь порог, который придётся перешагнуть. Но за ней последует новая дорога, перекрёсток, дорога, дорога, и за этими дорогами очень сложно найти единственную — к тому, кто говорит. Нет, я не хочу смерти. Только чтобы меня скомкали и вырвали, как страницу из тетрадки. Время не повернуть. Мы пробовали. Оно слишком большое, чтобы развернуться. Ради таких малявок, как мы, особенно. Эгоистично считать, что оно должно.

Он повернулся к Игорю.

— Ты должен проснуться, взрослый человек. Попробовать разбудить себя, услышать то, что услышал каждый из нас. Между мной и тобой есть родственные связи. Я сумел, а значит, и ты сможешь.

— Ты переоцениваешь мои возможности, — с расстановкой произнёс Игорь. — Я умею ремонтировать велосипеды — это да. Умею делать разные другие вещи — не сказать, чтобы очень много, но тем не менее. Ещё немного разбираюсь в хорошем табаке. Но чтобы слышать какие-то голоса… нет, до такого не доходило никогда. Когда на улице ко мне подходили свидетели Иеговы, я говорил им что могу разве что сделать самолётики из этих их листовок.

— Попробуй, — вдруг шепнула Ленка.

— Что? — Игорь переполошился. — Тебе больно? Что-то не так?

Ленка раздражённо отмахнулась. С видимым усилием она мобилизовала своё неповоротливое, насквозь истыканное иголками усталости и боли тело и посмотрела мужу прямо в глаза.

— Попробуй сделать, что он говорит.

— Но… ты же… я тебя совсем не узнаю.

Игорь хотел сказать, что ещё сутки назад Лена не говорила о детях вовсе — о своих ли, или о каких-нибудь ещё. Она, как и многие… да что там, почти все, загнала их в своём сознании в самый глубокий колодец и засыпала землёй.

— Разве ты не видишь всё это? Не видишь, что здесь особенный порядок, который мы никогда не поймём. И никто из взрослых не поймёт. Вроде мореплавателей, которые приплыли на неизвестный континент с туземцами, порядки которых дики и чужды. И если есть хоть малейший шанс… как бы это сказать… навести мосты — давай попробуем.

Она взглянула на Кирилла, сказала строго:

— Я сама готова сделать всё, что потребуется.

Игорь был так поражён этой переменой, что готов был уже накинуться на Кирилла с кулаками: «Что за трюки? Разве это не ребёнок в чреве повлиял на разум моей жены? Ребёнок, заметь, которого она только сейчас ненавидела!» Но вовремя сообразил, что малыш здесь ни при чём.

Стараясь выглядеть как можно более независимо, он скрестил руки на груди.

— Как это будет выглядеть? Хочешь прикрутить мне ещё одно ухо?

— Совсем не больно, — заверил Кирилл. По лестнице они двинулись в глубины бункера. Вмонтированных в стену перил не хотелось касаться — они были липкие и холодные на ощупь, и оставляли на ладонях бурые следы. Огромные опоры чёртова колеса стенали, подражая плохо настроенным музыкальным инструментам.

— Я не хочу быть таким, как вы. Хочу остаться человеком. Мы с твоей матерью не сможем вот так вот бродить кругами, как будто заводные болванчики, натыкаться друг на друга и шлёпать по лужам босиком.

От улыбки Кирилла, как будто нарисованной на лице, тем не менее, разило молниями.

— Когда ты услышишь Голос, тогда поймёшь. Я не могу сказать слепому, что такое свет. Когда ты прозреешь — увидеть всё сам.

Игорь до хруста сжал кулаки. И тут же почувствовал прикосновение к запястью. Ленка ничего не говорила, просто коснулась пальцами. Подушечки её холодны, но само касание… иное. Не такое, как в последние дни. Оно вызывало в памяти светлые моменты их совместной юности. И это вонзило копьё в грудь всех на свете сомнений. Глядя, как они истекают кровью, и печально думая, что он, возможно, сойдёт с ума, Игорь выразил согласие.

Кирилл сказал:

— Мы уже пришли.

Это был комната без детей. В противоположной стене — огромная металлическая дверь, похожая на проржавевшую насквозь крышку рижских шпрот. Застоявшийся воздух пах неприятно, вокруг какие-то машины, но эта дверь… За неё ещё предстоит заглянуть — внезапно понял Игорь. За этой дверью — ответ на вопрос, сможет ли он понять, что подразумевают под своим ненаглядным Голосом малыши, ставшие в одночасье серьёзнее взрослых. Разве это не великая награда для любопытных: приобщиться к новой мировой тайне? Игорь себя любопытным не считал, но раз уж судьба предоставила ему такой шанс, самое время развить в себе это качество. В недрах неопознанной машины что-то тихо урчало и щёлкало, будто в такт мыслям. Крайне неожиданный звук, учитывая, что электричества не было. Может, там скреблись мыши. Повсюду валялись спичечные коробки, некоторые из них выпотрошенные, многие промокли насквозь и вряд ли были способны послужить обществу. Наверху — решётки с неподвижными лепестками вентиляторов под ними, словно сад ржавых растений, растущих кверху тормашками.

Кирилл показал на лавку возле одной из стен. Игорь бережно усадил жену, после сел сам. Посмотрел на белую таблетку в протянутой руке сына.

— Зачем это?

— Ты должен уснуть. Это сильное снотворное.

— А что потом?

— Когда проснёшься, ритуал будет в самом разгаре. Будет новое место, которое ты узнаешь сразу. И ты сразу поймёшь, что делать.

— Не верю я в эти ваши ритуалы, — хмыкнул Игорь. Кирилл вежливо смотрел на него. Ждал. Идти на попятный было поздно. Ленка взяла его за локоть, и тогда, словно получив инъекцию храбрости, Игорь сграбастал таблетку и, зажмурившись, пробормотав про себя короткое «пустьвсёбудетхорошо», проглотил.

Это чувство, когда просыпаешься на шумной вечеринке, частично уже перешедшей в драку и оргию. Просыпаешься, чтобы хлопать глазами и ни черта не понимать. Просыпаешься и смотришь в белёный потолок, изучаешь прихотливый рисунок из сосулек на люстре, под их весом наклонившейся на одну сторону. Что это? Пространство за той дверью? Они впустили меня, но для чего?

Люстра, однако, кажется подозрительно знакомой. Да и чересчур светло для подземелья…

Игорь рывком сел, осознав вдруг, что голоса, звучащие на повышенных тонах, ему не мерещатся. Вряд ли это тот Голос, о котором весь день талдычил Кирилл… Мужской баритон, вызывающий в голове ассоциации с чем-то неприятным — на грани с отвращением. Что это может быть за человек? Он встречал его в своих странствиях по заброшенному городу, а возможно, встречал и раньше… с ним спорил женский взволнованный голос. Слов не разобрать.

Игорь хотел было уже пойти на голоса, но не успел даже спустить ноги с кровати. Он лихорадочно озирался. Подозрительно знакомые полки с размокшими кирпичиками книг, комки разбросанной одежды… детской одежды. Замок на стене, почерневший, похожий на тень от чего-то большого и уродливого. Это комната Кирилла в их с Ленкой квартире. Как он сюда попал? Чёрт… Голова как пыльный мешок.

Тряхнув головой и оглядевшись ещё раз, Игорь понял, что ошибся. Эта комната очень похожа на Кирюхину — но это не она. Воздух стоячий и густой как масло. Такой воздух может быть разве что в слабо вентилируемом помещении. В подземелье.

За муляжом окна будто бы свет фонарей, а на самом деле колышется под стеклянным колпаком керосиновой лампы пламя. Внутри страшно холодно. Линолеум на полу вздулся и пошёл волнами — не такой, как у них дома, но похож… очень похож. Замок нарисован прямо на стене и раскрашен в нужные цвета. Кто-то как следует расстарался, пытаясь придать подземному помещению сходство с их квартирой. Ничего себе, шуточки.

В тот момент, когда Игорь уже собирался спустить с Кирюхиной (или очень похожей на неё) кровати ноги, женщина закричала. Только теперь Игорь узнал голос Ленки. Он вскочил, поскользнулся на ледяной лужице, больно ушиб большой палец ноги о ножку стола, свалив с него неработающую настольную лампу. Короткий коридор, похожий на глотку ледяной рыбины, протолкнул его в зал, где чей-то извращённый ум воссоздал обстановку жилого помещения с точностью до чашки с яблочными огрызками и шелухой от семечек на столе. Кто-то не поленился притащить даже шкаф с книгами жены и пыльным бабушкиным фарфором или, по крайней мере, нашёл очень похожий. «Это же дети, всего лишь дети», — беспомощно подумал Игорь, оглядываясь. Многие предметы, словно массовка, набранная в последний момент из толпы зевак, были не тем, чем они должны были быть: к примеру, место плюшевого медведя на софе занимал плюшевый заяц, изрядно потрёпанный и со следами собачьих зубов на шее, на месте булыжника интересной формы, который Кирюха как-то привёз с моря, лежал булыжник самый ординарный, родные братья которого валяются в любом Самарском дворе. Вместо стаканчика для карандашей — подходящий по цвету и форме стакан из-под китайской лапши, вместо подушечки для иголок — кусок мыла. И так далее, и так далее. Стулья все разные, но стоят ровно на тех местах, где Игорь их оставил, навсегда покидая квартиру.

Они скопировали даже такую мелочь!

Здесь, в почти что театральных декорациях шло представление, в которое он не мог не вмешаться. Трое детей несколько постарше Кирилла избивали Ленку. Один — монтировкой, двое других — палками, похожими на черенки от лопат. Когда Игорь появился у входа в зал, дети одинаковым движением повернули головы, прекратив своё занятие, и он получил возможность изучить их лица. Дрожа от ужаса и ярости, Игорь смотрел на себя — на трижды-себя, потому что на всех троих были картонные маски с нарисованным на них его лицом. Сквозь разрезы для глаз смотрели тёмные, почти чёрные глаза. Смутно знакомый баритон оказался его собственным голосом, доносившимся из магнитофона под столом. Как раз сейчас он вещал:

«…будет гораздо легче, если мы с тобой сядем и поговорим, как отец с сыном…»

И сначала:

«…будет гораздо легче, если мы с тобой сядем и поговорим, как отец с сыном…»

Игорь зарычал, бросился вперёд и расшвырял детей по углам комнаты. Они не думали сопротивляться. Монтировка с глухим звоном упала на пол.

— Прекратите, — шептала Ленка, прикрывая израненными руками живот. — Прекратите, пожалуйста!

Игорь грохнулся перед ней на колени, осторожно приподнял голову на удивительно тонкой шее.

— Всё уже позади. Я с тобой.

Ленка открыла глаза, тёмные, почти чёрные от плещущейся в ней боли. Губы разбиты. Она едва могла говорить.

— Что они с тобой сделали? Что они хотели?

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Лена смогла разлепить губы. Язык тоже кровоточил — женщина прокусила его до мяса.

— Сказали… сказали, что я должна быть рядом с тобой. Сказали, что собираются избавить меня от малыша. Что он не хочет жить, и поэтому, как только достанут его из моего живота, его убьют. Я сказала, что не позволю. Пускай убьют меня, только не его. И они… они стали меня бить.

Игорь огляделся, задержав взгляд по очереди на каждом из трёх детей. Они стояли по углам комнаты, будто роботы, ожидающие новой команды. Два мальчика и, кажется, девчонка. Кирилла среди них нет. Лицо на картонных масках было изображено с пугающей тщательностью — вплоть до лихорадочно раздутых ноздрей, до ссадины на скуле от Ленкиных ногтей. У художника был только простой карандаш и синий маркер, которым он нанёс лёгкие тени.

— Прости меня, — прохрипел Игорь. — Это я виноват, что послушал его. Нужно было бежать, бежать как можно дальше… но нет. Мне было интересно. Это всё я… да заткнись!

Ногой он отшвырнул магнитофон, который настойчиво твердил одну и ту же фразу. Сказав на высокой ноте: «… я должен потребовать от тебя объяснений», он затих.

Ленка размазала по щеке натёкшую из носа кровь.

— Когда они били меня, говорили, что я должна прислушаться к себе. Я должна услышать малыша — так они говорили. Говорили, что Голос в нём сейчас особенно силён, и я смогу его услышать, если приложу усилия. Если наша кровь смешается. Будто я могу стать новой мессией среди взрослых людей… и помочь в дальнейшем всем взрослым, и тем, кто только готовится стать взрослым, услышать Голос.

— Я убью их, — сокрушался Игорь. — Всех, до единого. Я должен был стать жертвой, а не ты. Я знал, что это может быть болезненно, но если бы я знал, что это болезненно для тебя…

Ленка схватила мужа за локоть.

— Только не Кирилла! Он не причинял мне вреда. И не… — она снова коснулась живота, перепачкав и без того уже грязный свитер в крови. — Не его. Пообещай мне, что ты не перестанешь заботиться о нём так, как заботился, когда защищал его от меня. Я поняла одну вещь только что: самое меньшее, что я хочу сейчас, это остаться без детей. Без них нет и меня тоже.

Игорь тяжело поднялся на ноги. Трое всё ещё были здесь, но казались предметами мебели — ровно куклы, у которых кончился завод. Он подошёл и стянул маску с ближайшего истукана — это и впрямь оказалась девчонка. Её лицо казалось вылепленным из гипса. Волосы обрезаны у самой шеи, нос свёрнут на бок. Первоначальное желание поднять монтировку и разбить каждому голову сошло на нет — перед белым лицом Игорь только и мог, что бессильно стискивать кулаки.

— Они говорили, что малыш хочет умереть? — не оборачиваясь, спросил он жену.

— Они не правы. Я чувствую его страсть к жизни. Чувствую, как он хочет родиться. Возможно, эти идеи чуть не отправили нас вдвоём на тот свет, но я на самом деле смогла что-то почувствовать.

Уловив незнакомую интонацию в голосе жены, Игорь повернулся. Под её распухшими веками как будто вставало солнце. Слёзы чертили на щеках блестящие дорожки и, затвердевая в воздухе, кристаллами падали на пол. Пар изо рта и ноздрей рассказывал о пожаре в области сердца, пожаре, в котором одна за другой гибнут ветхие постройки их прежней жизни. Мужчина засуетился, осознав, что шок сейчас пройдёт и жена почувствует холод. Хорошо бы найти источник огня.

— Это очень странно, — вдруг сказали за спиной. Кирилл, стоя в дверях, переминался с ноги на ногу и выглядел как человек, который, недавно переехав, вернулся с работы по старому адресу. Эта неуверенность так не подходила к выражению его лица, что Игорю не составило никакого труда нацепить на свою злость кандалы.

— Не причиняй ему вреда, — шепнула Лена, протянув руки и обхватив ногу мужа.

— Ты верно всё понял: мама гораздо ближе сейчас к тому, чтобы услышать Голос, — сказал Кирилл. — В ней зреет слышащий. Это большая сила.

Трое старших синхронно сдвинулись с места и вышли за дверь, исчезнув за спиной Кирилла. Игорь рассеянно проводил их глазами.

— Зачем же был нужен я?

— Ты был одной частью магии, она — другой. Только вместе вы могли представить цельную и полную картину. Голос подсказал нам, как поступить, чтобы избавить вас обоих от злости, что грызла вас изнутри.

Устало, без эмоций Игорь подумал, что мог бы оторвать Кириллу голову, знай он обо всём заранее.

— Что же, твой план не сработал. Ленка по-прежнему ничего не слышит помимо того, что слышать должна. Может, стоит тебе попрыгать на одной ноге, и этот Голос сам вывалится из уха? А потом запихать его в ухо другого человека. А? Подумай над этим.

Кирилл как будто бы действительно задумался.

— Нет, наверное, это не сработает. Голос слишком большая штука, чтобы просто так выпасть. Он больше любой вселенной. Но есть кое-что, что этот эксперимент показал. Что-то, о чём мы даже не смыслили, зачарованные величием творящегося.

Кирилл пошаркал ногой, будто хотел таким образом свести на нет пафос сказанного. Голос его отражался от стен подземелья и превращался в низкий гудящий звук, разрушая так тщательно выстроенную иллюзию и ясно давая понять, что над головой десять метров земли.

— Что это? — спросила Ленка, не отрывая глаз от сына.

— Вы вдвоём, — просто ответил Кирилл. Игорь вдруг заметил, что речь его, усложняясь раз от раза, больше не напоминает содержимое коробки с потерянными когда-то и вновь найденными пуговицами. Нельзя сказать, что он стал при этом походить на человека. Разве только на обитателя сумасшедшего дома, которого комиссия признала почти-годным к жизни в обществе. Но и эта аналогия далеко не верна. «Они теперь общество, а мы — просто бегущие по лабиринту крысы», — с грустью подумал Игорь. — Вы способны менять друг друга. Это удивительно. Вы самые неразумные на планете существа, которые действуют и думают как животные. И я вас в этом не виню. Ведь Голос и его источник для вас загадка… Это всё равно, что пытаться идти через поле не имея глаз и не видя в какой стороне оно заканчивается. Но вы способны превратить свою ненависть в любовь.

Он сделал паузу — уста сомкнулись как бетонные плиты, и тут же наступила тишина, такая, что стало слышно, как поют где-то наверху опоры колеса. Жизнь на всей планете будто исчезла за тонкими губами, лопнула, как воздушный шарик. Но прежде чем Игорь с шумом втянул носом воздух чтобы доказать себе, что он-то ещё жив, Кирилл заговорил снова:

— Вы взрослые, но вы не безнадёжны. Надеюсь, я или каждый из нас станет таким, как вы. Настанет день, когда Голос больше не будет говорить для нас. Теперь на вопрос «что же делать потом?» для нас появился хотя бы один ответ.

— Да какие мы взрослые, — сказала Лена и растерянно, несмело улыбнулась, придерживая руками живот, как большую жвачку. Коленки её были выпачканы в крови, но при взгляде на эту улыбку думалось, что это скорее малиновое варенье.

— Я вот совсем ещё ребёнок, — признался Игорь.

Они с Леной переглянулись, после чего мужчина сказал:

— Давай, не тяни. Что же это за ответ?

— Любить. Любить друг друга, как мы сейчас любим поселившегося в нашей голове, запастись терпением и ждать новой встречи. Наверное, это что-то вроде испытания. Репетиции. Что ж, остальные, — Кирилл сделал движение рукой, и в голове Игоря вдруг возникла картинка: много-много детей там, в полутьме за дверью, словно сотни затопленных статуй, они стоят и ждут результатов эксперимента, — остальные уже всё знают. Они согласны с моими выводами. Если это так, мы пройдём его.

Не прощаясь, он повернулся и исчез в коридоре.

— Ты не вернёшься к нам, Кирилл? — несмело спросила Лена. — Что нам делать теперь?

«Я знаю, что нам делать, — хотел ответить Игорь. — У меня давно уже есть план!»

Но Кирилл сказал всё за него.

— Нужно многое осмыслить, — донёсся его голос. Казалось, будто говорит не мальчик десяти лет, а кто-то другой. Не то, чтобы у этого «кого-то» могли быть седины или борода, но о жизни он знал куда больше светловолосого паренька, который качался на люстре и пил чай с цыганами. — Возможно, я позже вас разыщу, а пока — уходите из города, и каждый день слушайте, что происходит вокруг вас, в вашей голове и в вашем сердце. Возможно, когда-то и вы услышите Голос. Мой брат останется с вами. Никто не придёт за ним. Растите его и помните, что несмотря ни на что, он — как маяк, к которому вы, команда одного корабля, должны идти полным ходом.

Игорь готов был его послушать. Лена готова была идти — немедленно.