prose_su_classics Кузьма Чорный Третье поколение antique ru Кузьма Чорный calibre 1.39.0, FictionBook Editor Release 2.6.6 15.3.2021 c9b6705b-d362-426c-a719-340d063a5c29 1.0 0101

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Ясным утром Кондрат Назаревский медленно шел опушкой леса по изрытой колеями дороге. Роса высы­хала, сильно пригревало солнце, лес звенел от птичьих голосов. Капли росы еще блестели на жнивье и на сло­женных в копны снопах. Фыркала лошадь, пощипывая траву.

Кондрат Назаревский не обращал внимания ни на солнце, ни на тишину в поле и в лесу. За последние годы все это ему надоело. Воевать всегда приходится либо в поле, либо в лесу, а Кондрат Назаревский с са­мого начала войны с белополяками — на фронте. Сейчас его переполняло чувство радостного удовлетворения. Местность, по которой он проходил, уже несколько дней была советской. Красная Армия успела далеко продви­нуться вперед. Еще день-два, и он будет дома, у отца. Месячного отпуска ему вполне хватит для того, чтобы залечить легкое пулевое ранение в ногу и избавиться от тупой боли в плечах и шее.

У него был наряд на подводу из соседнего хутора. Этот хутор он теперь и разыскивал. Час тому назад он вышел из деревни за лесом, в которой ночевал. Перед уходом он сидел на завалинке у хаты старосты, а сель­ский староста писал в хате на клочке синей бумаги вла­дельцу хутора Скуратовичу распоряжение предоставить красноармейцу Назаревскому подводу. Передавая бу­мажку, староста сказал, словно оправдываясь:

— Тут, поди, и двух верст не будет. Вот так — прямо опушкой. Я бы вам из деревни дал лошадь, да все с обозом под Варшаву ушли. А если у кого лошаденка и осталась — на ней вся деревня снопы возит. У Скуратовича три лошади, и все они, я знаю, дома. Он их в лесу прячет. Вы только нажмите на него хорошенько.

Чем дальше Кондрат Назаревский продвигался на восток, тем меньше замечал он следов недавней войны. А здесь, казалось, люди и вовсе забыли об этой страш­ной напасти: все спокойно делали свое дело. Крестьянин в поле сказал, что узкая дорога в ближнем лесу ведет прямо на хутор Скуратовича.

Чернолесьем пришлось идти недолго. Дорога сразу же спускалась в лог. Начался густой ельник. Придо­рожный папоротник был весь мокрый от росы. В небе над ельником парил коршун, где-то близко кудахтали встревоженные куры. Вскоре показалась поляна. Широ­кая полоса клевера тянулась от ельника, узкая дорога терялась в высокой траве. Кое-где на поле росли дуп­листые дикие яблони. Кругом желтело жнивье — ржаное и яровое. Овес стоял на поле в копнах. Со всех сто­рон высился хвойный лес, и только в одном месте поле сливалось с небом. Там из-за пригорка чуть виднелись крыши изб.

На хуторе собаки встретили Назаревского неисто­вым лаем. Двор был огорожен ветхим частоколом. Ме­стами между еловыми кольями образовались широкие щели, которые были заколочены досками. Над кирпич­ным погребом склонились вековые дубы, мощные, слов­но каменные горы. Напротив погреба была конюшня с широко раскрытыми воротами. Кондрат Назаревский туда и направился. Но лошадей там не было. И людей тоже. Две собаки преследовали красноармейца, за­хлебываясь истошным лаем да так и норовили вцепиться в обмотки. Кондрат схватил с земли суковатую палку и замахнулся на них. Собаки отпрянули, но тут же с еще большим остервенением снова кинулись на него. Наконец одна рванула-таки его за ногу. Кондрат обо­злился, запустил в собаку палкой. Острый сучок палки ободрал ей бок. Собака заскулила и, поджав хвост, бро­силась наутек, прямо под невысокую изгородь, за кото­рой стоял домик с желтыми наличниками. Где-то там она продолжала заливаться и скулить, а другая все еще кидалась на Кондрата. Но с одной уже было легче спра­виться.

Назаревский пошел к дому. Навстречу никто не вы­ходил. Он поднялся на прогнившее крыльцо, ступени которого лежали на камнях и гнулись под ногами. Дверь была не заперта, и красноармеец вошел в небольшие сени с деревянным полом. Собака осталась во дворе. Сени вели в сравнительно просторную комнату,

Теперь, когда чужой человек вошел в хату, уже нельзя было не откликнуться. Из боковушки послышал­ся женский голос:

— Кто там?

Вышла пожилая женщина. Надо полагать, что она видела в окно, на кого лаяли собаки, — уж очень поспеш­но она спросила.

— Что вам нужно, товарищ?

— Мне нужна подвода, — ответил Кондрат Назарев­ский.— Вот бумажка от старосты. Я раненый, больной, еду домой, в отпуск

Последнюю фразу он добавил, заметив холодный взгляд хозяйки.

— А далеко вам ехать?

— Верст сорок.

— Оно и следовало бы дать вам подводу, да вот ло­шадей дома нет. Все в обозе. Три лошади были... Да вот одну угнали поляки, а две в обозе. С красноармей­цами поехали... И лихо его знает, этого старосту, чего он от нас хочет, чего он к нам цепляется! Ведь он знает, что наших лошадей дома нет.

Кондрат Назаревский попытался договориться по-хорошему:

— Я не всю дорогу на вашей подводе проеду. Мне бы верст двадцать или пятнадцать, а там я подводу сменю.

— Но где же я возьму вам лошадь?

Кондрат присел на древнюю, изъеденную шашелем кушетку. После возни с собаками заныла рана на ноге. Ломило плечи, грудь. Он пошел в открытую:

— Давайте сейчас же подводу!

Женщина пожала плечами и тоже села в стоявшее у дверей ветхое, сколоченное гвоздями и крытое перка­лем кресло. Она приготовилась молчать. Кондрат в ожи­дании ответа стал внимательно осматривать комнату.

Над комодом висели фотографии. Местный фото­граф, уездный, или местечковый, особым мастерством не блистал: на одном снимке мужчина оказался с про­давленным носом (если только в натуре нос у него был прямой), с оттопыренными губами. Глаза сидели глубо­ко, и в них светилось удовлетворение. Усы торчали стрел­ками. Он пристроился на какой-то модернизированной фотографической штуковине, а позади него стояла жен­щина, положив руку ему на плечо. Он сидел, а она стояла и поэтому казалась очень высокой. Это была та самая женщина, которая теперь уселась возле дверей и старалась не смотреть на Кондрата Назаревского. На снимке она выглядела лет на двадцать пять моложе. На груди ее мужа тянулась по жилетке широкая це­почка от часов. Начищенные сапоги получились на фотографии белыми. Женщина была одета по тогдашней моде. Такое платье могла в те времена подарить какая-нибудь барыня своей любимой горничной.

С другой фотографии на Кондрата Назаревского смотрел мужчина тоже с подкрученными стрелкой уса­ми, но его облик был гораздо изящнее. Если на первой карточке сразу же видно было мужика, который выбил­ся в паны, то этот, казалось, с самого рождения вра­щался среди панов. И манишка на нем была крахмаль­ная, и галстук ловко повязан бабочкой. Тут же висела и третья фотография. На ней был снят совсем молодой парень. Безусый, в галифе, во френче со множеством карманов и карманчиков, он позировал, положив ногу на ногу. Волосы у него были смочены и приглажены, сбоку белел безупречный пробор. Кондрат вскочил с ку­шетки и подошел к фотографии. Он узнал этого парня. Посмотрел на женщину.

— Ну, где же я возьму вам лошадь? — проговорила она, призвав на помощь всю свою притворную любезность.

Кондрат стремительно повернулся к ней. Где-то над глазами, в бровях он уловил черту, напомнившую ему лицо снятого на фотографии парня. «Мать!» — подумал Кондрат.

— А где теперь ваш Анатоль? — рубанул он, не сводя глаз с женщины.

Старуха смешалась, что-то промямлила, потом спро­сила:

— Вы знаете нашего Анатоля? А кто же вы будете? Откуда?

И вдруг она осмелела. Какая-то новая мысль, видно, осенила ее. Может, она подумала, что солдат этот — свой человек, вовсе не отпускник: «Тут что-то другое: просто бежит из армии домой».

— Присядьте! — предложила женщина. — Домой ни­когда не поздно. Успеете. Не покушаете ли чего-нибудь? Так вы Толика нашего знаете?

— Знаю. Я с Анатолием Скуратовичем был когда-то в одной части. Когда белополяки заняли эту местность, мы, отступая, проходили здесь недалеко. Я узнал эти места. Вот тогда он и исчез. Наши красноармейцы, ко­торые отсюда родом, так и подумали, что Скуратович остался, домой ушел.

— Что вы такое говорите? Как его мобилизовали, еще до того, как поляки приходили сюда, мы и не ви­дели его! Может, где-нибудь уж и голову сложил!

— Наша часть стояла тогда в тылу. Мы вместе в од­ной хате ночевали. А утром проснулись — его нет.

— Не знаю... Не знаю... Боже мой, боже!

Лицо у нее стало холодным, губы сжались.

— Мне нужно ехать.

— Ни одной лошади дома нет.

— А что будет, если я найду?

— Ищите. Я одна дома.

— А где хозяин?

— Я же вам сказала, что в обоз угнали.

Но тут какая-то новая мысль, видимо, пришла ей в голову; она вдруг засуетилась, посмотрела в окно, вер­нулась к двери, сказала красноармейцу:

— Право, сама не знаю, где вам достать подводу. Разве что постараться где-нибудь раздобыть... Вот у нас за гумном какая-то лошадь бродит, бросили ее тут сол­даты намедни. И то сказать, лошадь-то не наша, казен­ная. Окрепнет малость, так и снова какая-нибудь часть ее заберет... Может, на ней поедете?

Она уже больше не говорила, что хозяина дома нет. Назаревский подумал: «Хочет поскорее от меня изба­виться».

— Где же ваш Анатоль сейчас? — снова спросил он.

— Наверно, уже в живых нет. Кабы не погиб на войне, давно бы откликнулся. Боже мой, боже!

Она прослезилась.

— А ведь на фотографии он снят совсем недавно.

Кондрат Назаревский перевернул карточку. Штамп на обратной стороне был польский: уездный мастер, ви­димо, успел приспособиться к новой власти.

— При поляках снимался ваш Анатоль?

— Боже мой, чего вы от меня хотите? Мы ничего не знаем о нашем Толике.

Женщина вышла из хаты. Она спустилась с под­гнившего крылечка на маленький, обсаженный моло­дыми липами дворик, отгороженный от большого ни­зенькой изгородью. Здесь повсюду оставались следы бывшего цветника: в нескольких местах в беспорядке росли беспризорные пионы, шли в ствол стебельчатые цветы; флоксы вперемежку с травой глушили все, что помельче, возле них. Перед самым крылечком лужайкой зеленел мятлик. У забора куры клевали что-то из ков­ша, а из-за плетня, вытягивая шеи, тянулись к ним ин­дюки и утки.

Кондрат Назаревский видел в окно, как женщина отворила калитку и пошла куда-то за погреб. Кондрат разглядывал комнату. На комоде, покрытом пыльной пожелтевшей скатертью, валялся почерневший огрызок яблока. Стопкой лежало несколько книжек. Одна из них была в твердом переплете с золотым тиснением: «Русские полководцы от генералиссимуса Суворова и до наших дней». Поверх этой книги лежали католи­ческие канты в зеленой обложке. А дальше шли менее значительные памятники культуры: «Практический, се­мейный и для молодых людей письмовник», «Сонник — объяснение сновидений» и «Оракул». Над двумя дверьми висели картины в застекленных рамках. На одной из них — лесная гарь и два тетерева среди сухого вереска; на другой — собаки гонят лося, а охотник целится в него из-за дерева. Картины местечкового обихода, отпечатанные на серой бумаге, копейки по четыре за штуку в довоенное время. На окнах и под окнами стояли горшки с цветами.

Кондрат Назаревский еще раз посмотрел на фотографию Анатоля Скуратовича: молодое округлое лицо, во всей фигуре стремление держаться с достоинством. Видно, об этом только и думал, когда снимался.

Со двора донеслись голоса. Мимо окон прошел по­жилой человек, за ним — знакомая уже Кондрату жен­щина. «Дома все-таки, — подумал Кондрат. — Как же он объяснит, что вдруг оказался дома?»

Однако и хозяин и хозяйка старались об этом не вспоминать.

— Сейчас поедем, — сказал хозяин и взял с комода табакерку.

Лицо его было озабочено. Он мало походил на свою фотографию, висевшую над комодом: там навек застыв­шая неподвижность, а здесь человек жил, волновался, думал. Он закурил, дал закурить Назаревскому и по­шел запрягать. У порога обернулся:

— Беда только, товарищ, что очень неспокойно у нас. В лесу бандиты, а лес у нас кругом, куда ни глянь. Есть ли у вас хотя бы оружие при себе? А то я и ехать побаиваюсь...

Кондрат не поверил про бандитов.

— Есть оружие, нечего бояться!

Покуда хозяин запрягал, женщина принесла хлеба и молока. Она старалась говорить приветливо. Кондрат с наслаждением съел весь хлеб, выпил все молоко. Женщина разговорилась:

— Какое это горе — война! Вот за последние дни сколько деревень сожгли! И сколько людей погибает! Мы, к слову сказать, живем на отшибе и вот который уже год, как стукнет где-нибудь вечером или ночью, так и замираем: кажется, вот идут...

— Кто идет?

— Мало ли кто! Пришли немцы — двух коров за­брали. Поляки пришли — телушку взяли.

В хату вошел хозяин.

— Реквизиция была. Скажите, товарищ, а теперь реквизиций не будет?

— Я только не понимаю, товарищ... — вновь загово­рила женщина. — Конечно, мы, как говорится, люди про­стецкие, обо всем спрашиваем. Зачем, к примеру, тро­гать религию? Царя скинули, панов прогнали, ну и лад­но. А религия при чем? Все ж таки без религии нельзя человеку, он все равно что зверь, если не чувствует над собою бога. Человек должен в сердце жалость к дру­гому иметь. А без бога как же он будет?

— Так есть бог, или только нужно, чтобы он был?

— Как же так — нет бога?! Только что веры всякие бывают. А среди них одна должна быть правильная. Вот, скажем, русская вера. В ней больше всего обмана. «Мощи, мощи!» — кричат. Возьмут несколько костей, об­ложат их ватой, обмажут воском — и кланяйся, и молись! А потом большевики правильно сделали. Как посмо­трели на весь этот обман, так и... Ведь и католическая вера тоже всегда над мощами смеялась. Наш Толик, когда был в армии, сам видел эти мощи.

Женщина смутилась. Она пожалела, что лишний раз необдуманно напомнила о своем сыне.

— А вы католики?

— У нас пополам. Я сама католичка, а муж право­славный.

Тут заговорил хозяин:

— Я всю свою жизнь из хлопот не вылезал. Иному кажется, если у кого что есть, так оно ему с неба го­товое свалилось. Мне давно еще, когда я с военной службы вернулся, сам пристав советовал в стражники подаваться. А только я не захотел: натура у меня такая, что не могу я с плетью или со штыком над человеком стоять. А полицейский только тем и кормился. Я люблю с людьми по-хорошему. Жили мы с отцом на участке за лесом — вы, когда шли, видели ту деревню. Я тот участок продал, купил вот этот. Здесь как раз панская земля в сельскую клином врезалась, то и дело потравы случались. Вот пан ее и продал. Денег у меня не хва­тало, я в местечке было лавочку открыл, а потом стал коров и свиней перекупать. Расплатился с долгами, зем­лю начал людям исполу сдавать, а сам пошел к тому же пану управляющим. Пять лет прослужил, а потом тут построился. Немало труда было положено... Беспокой­ство-то какое... А теперь все это будто так, до поры до времени... Надо бы постройки осмотреть, изгородь почи­нить... Да вот, может быть, поспокойнее станет: война, разруха...

— А что же вы при поляках свой хутор не осмо­трели? Ведь спокойно было. И власть была твердая,— сказал Кондрат Назаревский, поглядывая на хозяина.

Тот вдруг умолк. Больше он о себе уже не загова­ривал. Только про пана сказал:

— При всех властях теперь нелегко — известно, вой­на. При поляках приезжал сюда пан, тот самый, у ко­торого я землю купил. Обнищал за это время и он. Еще в начале революции удрал из своего имения и жил в нашем городке, в уезде. Незадолго до поляков поехал я однажды в город, встречаю его, а он первый со мною здоровается. Достал из кармана кисет, стал цигарку свертывать и говорит мне: «Вас я своим табаком не угощаю». Закурил он, а я по дыму чую — странный ка­кой-то табак. «Что это вы, спрашиваю, курите?» — «Виш­невый лист», отвечает. И показал. Смотрю — правда.

— Боже мой, боже! — отозвалась хозяйка.

— Бедный пан! — покачал головой Кондрат Наза­ревский.

Пошли к подводе. Запряженная лошадь была высо­кая, тощая — кожа да кости, с казенным клеймом на бедре. Переднюю ногу, согнув в колене, она держала на весу.

— У нее нога болит?

— Болит. Ее на той неделе солдаты бросили на до­роге, за лесом, а я подобрал и малость отходил. Авось как-нибудь довезу вас. Не пропадать же вам тут без подводы. Поедем помаленьку. Но, малый!

Сильно припадая на переднюю ногу, лошадь трону­лась с места.

— У меня самого, — продолжал хозяин, — лошади неплохие, да вот в разгоне все. Две в обозе, а третью взяли знакомые в деревню снопы возить. Что ж, надо людям помочь. Сам кое-как управился. Овес только вот еще не скошен.

Лошадь едва двигалась, на каждом шагу опуская голову чуть не до самой земли.

— Где ваши лошади? — Кондрат соскочил с телеги и остановил клячу. — Сейчас же давайте свою лошадь!

— А где я ее возьму?

— Вам лучше знать.

Скуратович слез с телеги и облокотился на передок.

— Я делаю все, что могу, чтобы помочь вам. Какого коня имею, такого и запряг.

— Чтобы мне помочь! Ты еще, может быть, благо­дарности от меня ждешь? Сейчас же давай другую ло­шадь!

Скуратович развел руками и снова застыл в преж­ней позе.

— Даю тебе минуту на размышление. А потом — либо ты запряжешь хорошую лошадь, либо я тебя аре­стую.

Скуратович вдруг согнул спину так, что она стала широкой и круглой. Он молча сел в телегу.

— У меня лошадей нет. Проедем с вами лесок, а там, в деревне, я возьму коня... До деревни и двух верст не будет.

Он помолчал.

— Хотя и то сказать... Боюсь я этим лесом ехать. Тут часто бандиты орудуют.

Это уже и вовсе звучало насмешкой. Кондрат вы­хватил револьвер:

— Марш!

После всей этой канители Кондрат Назаревский еще сильнее почувствовал боль в ноге. Кое-как въехали в чащу молодого ельника. Лошадь плелась еще медлен­нее. Кондрат слез и пошел рядом с телегой. Слез и Скуратович. Вскоре ельник расступился и, все залитое солнцем, открылось овсяное поле. Около десяти женщин убирали овес. Первой от дороги работала молоденькая девушка, совсем еще подросток. Она разогнулась, чтобы посмотреть, кто едет, и Кондрат Назаревский увидел тонкое загорелое лицо, густые рыжеватые волосы, белый платок на самой макушке. Увидав подводу, девуш­ка бросила работу и застыла в ожидании. Ей было лет четырнадцать.

— По наряду? — спросила она, с любопытством по­глядывая то на Скуратовича, то на красноармейца.

— Да,— хмуро ответил Скуратович.

— Что же вы, дяденька, хорошего коня не за­прягли?

Она, не моргая, смотрела прямо на Скуратовича. Женщины — одни усмехнулись, другие еще ниже скло­нились, искоса посматривая на дорогу. Скуратович по­жал плечами и взглянул на красноармейца: что, мол, с ней разговаривать? Красноармеец-то ведь знает, что дома у него лошадей нет!

Девушка не спускала глаз с хуторянина. Это была сама, можно сказать, наивность — искренняя, детская. Девушка вышла на дорогу. Кондрат заметил, что лицо ее от загара густо усеяно веснушками. Он остановил лошадь. Скуратович обратился к девушке, пожирая ее глазами:

— Где же они, эти лошади? Дома-то ведь нет.

— А в ельнике! Вот же близко! Ведь Толик там с лошадьми.

Трудно было разобрать, говорит ли она это просто­душно или же с умыслом, а то и со злорадством.

— Ты что дуришь? — даже задрожал Скуратович.

Согнув спину, девушка снова принялась за работу.

— Пошел за лошадьми! — приказал красноармеец.— Живо!

Скуратович направился в ельник. Женщины с уди­влением смотрели на девушку. Они ей сочувствовали. Красноармеец разговорился с ними:

— Скуратовича овес убираете?

— Его.

— А в лесу с лошадьми это сын его?

— Сын.

— Почему же он не в армии?

— Да он еще до поляков, когда отступление было, домой удрал. В первый же день, как поляки пришли, его уже видели дома. А теперь он в лесу лошадей стере­жет. Продержал их там все время, покуда армия прохо­дила. Никто и не знал. Нет лошадей и нет. В обоз, стало быть, погнали. Так все старик говорил.

— А что теперь молодой-то, в армию пойдет?

— Кто его знает! Только вчера у нас приказ рас­клеили — парней призывают. И его год тоже. Явиться надо через десять дней. А пойдет он или нет — как ска­зать! Тут дезертиров много. Говорят, что пойдут, а кто их разберет.

Со стороны ельника показался Скуратович. Он вел под уздцы черного коня. Запрягая его и ни на кого не глядя, проговорил:

— Известно, каждому человеку война страшна. Ка­ждый спасается, как может. Я мучился, трудился...

Поехали. У Кондрата Назаревского болела нога. Долго сидеть на возу он не мог. Верстах в пяти отсюда находилось местечко. Кондрат велел остановиться. Ему нужно было передохнуть.

— И правда, — обрадовался Скуратович. — Вы боль­ны, измучены. Отдохните здесь у кого-нибудь до завтра, а там вам дадут подводу, и вы поедете себе дальше на здоровье. А я доберусь потихоньку домой, надо овес во­зить. Тут мне жена бутылку молока поставила на доро­гу — можете взять себе. От молока, я думаю, вам легче станет. Только вы уж мне, пожалуйста, расписочку дай­те, что я вас вез.

— Что? — потеряв терпение, крикнул Кондрат. — Че­рез час мы с вами дальше поедем! Заезжайте в какой-нибудь двор!

Холодно и спокойно, как ни в чем не бывало, Скура­тович ответил:

— Вот там дом моего знакомого, туда и заедем.

Завернули во двор. Кондрат вошел в дом. Там ока­зался один только мальчик лет пяти. Он сидел на земле и большой ложкой черпал из горшка какую-то серую болтушку. Лицо у него было все измазано.

— Где же все ваши?

— Никого нету, — решительно ответил малыш. — Та­та на работе, а Зося, — добавил он, помолчав, — дома не живет.

Говорил он каким-то ребячьим басом.

— А где же живет ваша Зося?

— У Скуратовича служит.

«Уж не та ли, что овес убирала и о лошадях гово­рила?»

Кондрат Назаревский пошарил у себя в карманах. Но откуда у него могло взяться что-нибудь, чтобы поза­бавить ребенка или дать ему полакомиться? Он растя­нулся на скамье, сунув себе под голову какое-то тряпье.

«Вот черт! — подумал он о Скуратовиче. — Замучил меня, собака!»

Малыш продолжал орудовать ложкой.

Спал или дремал Кондрат Назаревский? Не хоте­лось даже шевельнуться. В доме стояла непривычная тишина, и продолжалась она до тех пор, пока кто-то, вошедший в дом, не хлопнул дверью. Это была та са­мая девушка.

— Какой же ты замурзанный! — сказала она маль­чику.

Она намочила полотенце, вытерла ему лицо и что-то дала:

— На, бери!

— Сало! — обрадовался малыш. — Где взяла, Зоська?

— Тебе принесла.

Мальчик ел и шалил с сестрой, кидался на кровать, кувыркался и заливался беззаботным смехом.

— Человека разбудишь! — успокаивала она его.

Кондрат приподнял голову. Девушка узнала его, но не удивилась и только смотрела, будто ожидая объясне­ния. Назаревский сказал, что вынужден был сделать передышку, так как он ранен и еще не вылечился.

— А пока подводу раздобыл, повозился я с этим Скуратовичем.

— Я потому и домой пришла, что беда мне теперь будет. Сказала, не подумав, что лошади в лесу, а потом спохватилась, что он ведь и сам это знает.

— А если бы подумали, не сказали бы?

Она поняла смысл вопроса, но ответить сразу не могла. Заговорила о другом:

— Не знаю, что теперь делать! — глаза девушки за­блестели от слез. — Побоялась там оставаться — загры­зут! Дня три покоя не будет. Я должна была в поле работать до полудня, а потом идти на гумно готовить место под овес, да вот не пошла. Понесет хозяйка в ель­ник этому Толику еду, а он ей все расскажет. Заест меня старуха. Прибежала домой — вижу, лошадь Ску­ратовича стоит. Мы с ним дальние родственники.

Девушка заплакала. Кондрат Назаревский невзна­чай вторгся в чужую жизнь. Словно заговорщики, он и эта девушка были теперь замешаны в одно дело. Маль­чик, напуганный плачем сестры, смотрел из своего угла на Кондрата.

— А совсем бросить работу у него не можете?

— Тогда придется идти к кому-нибудь другому.

С полной искренностью, доверчиво стала она расска­зывать о своем батрачестве, об отце, о Скуратовиче. Те­перь она уже казалась не наивной девочкой, которая так непосредственно и прямо напомнила своему хозяи­ну о спрятанных в ельнике лошадях. Она даже по-сво­ему давала оценки некоторым событиям и людям, про­являя при этом жизненную практичность. Рассказывала о Скуратовичах, что видела сама, и то, что приходилось слышать о них от старших.

Уже будучи управляющим у пана, Скуратович же­нился на панской экономке, а свою сестру пристроил горничной у пани. И тут неожиданно появился на гори­зонте новый человек. Это был Стефан Седас, панский сыровар. Скуратович и сейчас толком не знает, откуда был родом этот Стефан Седас. Не то из-под Городни, не то из-под Сувалок, а может быть, даже из-под самой Варшавы. Видел и знал Скуратович только одно: у че­ловека этого хорошая голова на плечах; мужиков он не любит, умеет обходиться с панами и сам паном вы­глядит. А как начнет говорить — так ни спать, ни есть, а только бы слушать. Словом, человек, можно сказать, культурный. Он знает интимную сторону семейной жиз­ни всех окрестных помещиков, ему известны сомнитель­ные дела уездных скупщиков и перекупщиков. В весе­лую минуту, когда голову туманит хмель, он может рассказать и об ухаживаниях старого пана за женой ме­стечкового аптекаря. И вдруг этот человек из доброго знакомого, из приятного гостя превращается в зятя — женится на панской горничной, сестре Скуратовича. В то время пан открывает вторую сыроварню, и Стефан Седас становится мастером в двух имениях сразу. Со­ставляется любопытное содружество: хуторянин Скура­тович, сыровар Седас, местечковый органист и панский садовник. Седас остро ненавидит православие, а стало быть, и попов. Он уважает ксендзов, а Скуратович попу — первый друг. Про дьякона и говорить не прихо­дится: день и ночь толчется на хуторе у Скуратовича, А между тем, по милости Седаса, к Скуратовичу стал втираться органист, а за ним на горизонте замаячил и сам ксендз. Что делать? Седас не такой человек, чтобы примирить православие с католичеством. Около года тянулось неопределенное положение. Наконец Седас добился того, что поп стал обходить стороной хутор Скуратовича. Однажды перед приходом попа он так раздразнил собак хуторянина, что они готовы были бро­ситься на кого угодно, даже на самого хозяина. И со­баки взяли-таки в оборот попа. А Седас демонстративно стоял на крыльце у Скуратовича и хоть бы пальцем ше­вельнул. На следующий день в церкви поп громил в своей проповеди католичество, а когда наступил великий пост, Скуратович был вынужден ехать на исповедь в соседний приход.

Ксендз, правда, другом Скуратовича не сделался, но хуторянин в полной мере довольствовался дружбой с органистом. Хватит и того! У Скуратовича над комодом появилась пасхальная открытка: идут панич. с паненкой, кругом цветет сирень, а внизу написано рукою Седаса: «Wesolego alletuja!»

Первые два-три месяца после крушения Российской империи все шло хорошо, даже как будто лучше преж­него. Пан поджал хвост, а у его прислужника Седаса имения не было, так что и терять ему было нечего! И он начал создавать в местечке предприятие, которое назвал кооперативом. Первыми пайщиками были: Седас, Скуратович, ксендз, органист, сам пан — владелец сы­роварен и все именитые представители местечкового православия — поп, дьякон, да еще человека три из местных жителей. Никаких конфликтов не возникало и не ожидалось. Православие и католичество здесь при­шли к согласию. Мало того — поп был зачинщиком все­го дела и сам предложил на должность главы пред­приятия Седаса. Седас по уши погрузился в дело, его поглотила новая деятельность. Он сам явился к попу и имел с ним долгую беседу. Пайщиков больше не записа­лось, да в них и нужды не было: по крайней мере вся­кая мелочь не путалась под ногами. Торговое товарище­ство, или, как было записано в уставе, — «кооператив», быстро разрасталось. Наряду с городскими товарами, которые ловкий Седас ухитрялся где-то добывать, в ко­оперативе продавались мед и сало Скуратовича.

Но произошла вторая революция, и предприятие по­летело вверх тормашками, а все участники его попря­тались в свои норы, как крысы. Когда пришли белополяки, Скуратович поднял было голову. Сын его Анатоль дезертировал из Красной Армии, и это довершило се­мейное торжество. Да и кругом все пошло по-иному. Седас сделался большим человеком. Прежде всего он сам стал управляющим панского имения. Говорили, что пан подарил ему землю, и он намерен обзавестись соб­ственным хозяйством, ждет только, когда установится твердый порядок (то есть когда будет окончена война с большевиками). Потом он сделался чем-то вроде на­чальника. Кто-то из односельчан сказал на рынке о Седасе, что «вряд ли можно еще где-нибудь сыскать та­кого панского подпевалу». И не успел этот смельчак прийти домой, как заявился полицейский и отхлестал его нагайкой, крикнув, что не всякого дозволено назы­вать подпевалой. Седас натравливал полицейских на каждого кто произнесет неосторожное слово. Он дневал и ночевал в полицейской части и так озлобил всех, что (это уже за несколько дней до встречи Кондрата Назаревского со Скуратовичем) перед самым отступле­нием польских войск его стали подстерегать, чтобы не выпустить живым из рук. Однако ему удалось уехать вместе с паном. Многие из деревенских жителей почесы­вали затылки от досады, что не удалось оставить на Седасе какого-нибудь знака на вечную память...

— Это он снят на фотографии у Скуратовича над комодом?

— Он, — ответила девушка.

Зося говорила с увлечением, стараясь рассказать обо всем, чтобы от внимания Назаревского не ускользнула ни одна подробность. Она, казалось, была уверена, что этот красноармеец одним взмахом руки, одним своим словом может навести порядок во всех этих делах. Что больше не придется возвращаться на хутор к Скуратовичу, а где-то там, за границей, поймают Седаса и при­ведут сюда. Его ведь здесь ловили, только он удрал. В серьезных рассуждениях Зоси нет-нет да проступала снова детская наивность. И Назаревскому хотелось ска­зать ей что-нибудь хорошее, ласковое.

В хату вошел Скуратович. Увидел Зосю.

— Ты пришла?

«Попробуй сейчас защитить ее, — подумал Конд­рат,— пожалуй, ей же напортишь». И он приказал Скуратовичу ехать дальше. На прощанье он протянул Зосе руку с чувством большой симпатии, как если бы они уже давно знали друг друга.

— Может, случится вам побывать в нашем городе — заходите. У меня дома отец и сестренка. Запомните улицу и номер дома.

Оставляя свой адрес, Кондрат мало надеялся, что девушка и в самом деле когда-нибудь зайдет к нему. Но хотелось, чтобы она почувствовала его расположе­ние к ней, а на разговоры он был не мастер.

Скуратович повез Назаревского. Перебрались через речку, въехали в лес, который стоял в низине, — тут и там попадались заболоченные поляны.

— Видите речку? — заговорил Скуратович. — Еще возле моего хутора она узеньким ручейком течет, а тут, поглядите-ка, пане, намного шире. А дальше, за этим лесом, сразу вон как разливается!

Кондрат Назаревский не мешал ему говорить, но и не поддерживал разговора. Из пятого в десятое слушал, как Скуратович, войдя во вкус, говорил о «вечном упо­рядочении жизни человека на земле», упорно гнул к тому, что мир только тогда будет иметь «законный по­рядок», когда жизнь пойдет по ведомым ему «вечным» путям. Скуратович так и говорил: «Когда установится законный порядок». Это и был тот самый «порядок», против которого боролся, не щадя себя, Кондрат На­заревский.

— Кабы не вся эта канитель на свете, пане мой, так ведь прямо-таки все пошло бы по-новому! Какие ма­шины стали появляться в имениях! Пан Шатровский выписал машину, которая сама картошку копает, вы­брасывает из земли, а бабы только следом идут и под­бирают! Паровиками повсюду молотить начали. Да и в деревнях, глядишь, то у одного, то у другого парокон­ный варшавский плуг появился. Все в гору пойдет, ког­да законный порядок установится.

— А какой такой законный порядок?

— Ну, война кончится... Должна же эта война к чему-то привести. Прежде всего нужна твердая власть, навсегда, чтобы человек не дрожал: а вдруг явятся и заберут все, что у тебя есть.

«В самые тревожные для себя минуты он не пере­стает думать о твердой власти» — мелькнуло в голове у Назаревского. Больше он голоса не подавал, а Скура­тович говорил без умолку, видимо, душу отводил,— рассказал о новых сортах казенного жита, о том, что один такой сорт он уже вырастил у себя, что, если бы не война и революция, у него был бы уже собственный сепаратор.

— У меня молоко, пане мой, через центрифугу про­пускалось бы...

— Сколько батраков было у вас до войны?

— Не больше двух.

— А теперь?

— А теперь один пастушок остался. Он у меня и зи­мой работает, но за это я ему отдельно плачу. Отец его рад: хоть сколько-нибудь малый заработает. Я его не обижаю, хлеб даю. Бедность, не дай боже! Разде­тые, голодные... Сердце за них болит! В поле у меня сын работает. Учиться ему война помешала. Так и ос­тался ни при чем, бедняга. Ждали, пока там все уля­жется, а он уже перерос... Я-то думал моего Анатоля в доктора выводить, ан не вышло. Время такое. Четыре класса гимназии прошел, да вот из-за сумятицы пришлось бросить... А места у нас хорошие — хвойный лес, речка, хоть и небольшая... Был бы у нас доктор — ух, что бы мы могли тут сделать! Я больницу построил бы собственную, а сын всем заправлял бы. Фельдшера при нем...

— Свои! — не выдержал Кондрат Назаревский.

— А что же вы думаете? Человек с головой мог бы...

— Разбогатеть можно было бы, имением обзаве­стись.

— И очень просто!

— А вы лучше лошадь погоняйте, мне надо скорее доехать.

Скуратович взглянул на Кондрата и умолк. Лес то уходил вдаль, к горизонту, то снова подступал к до­роге. На пути все чаще попадались лесные пожарища, болотные островки, поляны. И повсюду выступал торф. Казалось, вся земля чернеет торфом. Лес начинал мель­чать. Все торф и торф. В наиболее низких местах рос сухой хвойник, кривой березняк, ольховый кустарник. Потом дорога снова пошла под гору, и снова потяну­лись к небу стройные сосны.

— Эх, лес... болота... — заговорил опять Скурато­вич.— Это все княжеские леса. Кабы не война, паны принялись бы болота осушать. Хороший лес оставили бы, а дрянной выкорчевали и распахали бы там поле. Не узнать бы нашу местность тогда! Хотя и то ска­зать, всякие были паны. Иной не мог иначе жить, как по старинке. А старые паны как жили? Разъезжали в соб­ственном фаэтоне и знать ничего не хотели! А там бат­раки ковыряли их землю. Ныне другое время. Народу стало больше, а имения — помельче. Некоторые паны и вовсе распродали свои имения, потому что довели их до ручки, не умеючи хозяйничать по-новому. Другое время настало. Новые паны стали появляться. Вот Хурс... Может, слыхали? Свиноторговец. Этот любого прежнего помещика, как говорят, с женой и детьми ку­пить может, потому что знает, как по нынешним вре­менам на свете оборачиваться надо. Он практик. Или Кандыбович! Купил для начала захудалое именьице и так с него, паночек мой, разбогател, что большие день­ги нажил. Тогда стал скупать имения покрупнее. На целую губернию расселся, еще чуточку, и — Радзивилл! Это уже настоящий пан, хоть и Кандыбович. Этот не выедет в фаэтоне и на лошадях с белыми лентами в сбруе... Этот на автомобиле катит и без шофера, сам. Ходит в высоких сапогах, по болотам лазит; увидит — соломинка валяется, ткнет в нее палкой и у батрака из жалованья рубль вычтет за непорядок. Этот рублем бьет. Он эконому не верит. Чтобы проверить землю, сам за плугом ходит до поту, с батраком наравне. Глядя на него, и помещики, которые старины держались, ста­ли за ним тянуться. Автомобили, к примеру сказать, себе завели. Да что от такого хозяина толку, когда он перстенька с белой ручки не снимет. Без лакея цветочка паненка не сорвет. Какая же ему корысть в автомо­биле? Автомобиль имения не спасет. Все равно при­дется его спустить тому, кто по-новому живет. Кабы не война, тут бы какой-нибудь Кандыбович так развер­нулся! Хотя и то сказать, ни Хурсу, ни Кандыбовичу война во вред не была. На целую армию фураж постав­ляли. Озолотились. Да и не один же Кандыбович помещичьи земли скупал. Покупал и народ. Кабы не вой­на, я бы и сам какую-нибудь волоку прикупил бы. Раз­богател бы народ. А богатые хозяева сколотили бы то­варищество, болота осушили бы, машины завели. При богатом и бедняк кормился бы, копейку зарабатывал... Мог бы чем-нибудь попользоваться — если не у пана, так у зажиточного хозяина. Не всякий пан имеет жа­лость к человеку. И то, что их встряхнули, — поделом им! Все себе было подобрали. А народ как же? Уж если имения, так я бы их небольшими делал — десятин шестьдесят — и хватит. Пускай бы каждый, кто может, себе наживал...

Уверенный в справедливости своих суждений, Скура­тович и мысли не допускал, что человек, которого он ве­зет, смотрит на вещи по-иному. Спохватывался он лишь тогда, когда человек этот вставлял свое слово. Вот и теперь Назаревский заметил:

— Тогда бы у вас уже было много батраков?

— Кто знает! Разве может человек знать наперед?

Скуратович как бы смутился. Назаревский вдруг увидел его во весь рост. Он даже удивился, почему этот человек в него не стреляет, а везет на своей подводе. Такое сложилось у Кондрата Назаревского впе­чатление.

— Погоняйте! — сказал он с презрением. — Этак мы и до вечера не доберемся.

Скуратович так же презрительно, но покорно стег­нул коня.

Измученное войною и раной, тело Назаревского просило покоя. Он стремился скорее доехать туда, где сможет отдохнуть и подлечиться. Скуратович молчал. Кондрат облокотился на солому, прилег. Локтем при­жал солому ко дну телеги. Так было спокойнее ехать. Дорога медленно уплывала.

Только на следующий день Кондрат Назаревский увидел свой родной городок. Он не узнал его. Камен­ные дома, которых в городе было немного, разбиты снарядами, на месте деревянных — торчали обгорелые стены. Чернели опаленные ветви садов. Люди ютились на улицах. Ворохами грязного тряпья выглядели дет­ские постели. Убитые горем женщины никак не могли прийти в себя. Люди собирались кучками, не в состоя­нии еще приняться за какое-нибудь дело. Кондрат шел по улице, никого ни о чем не спрашивая. Ему и так было ясно: война, отступление неприятельских войск. Он дошел до конца улицы. «Каков сейчас отец? Как они встретятся?»

Две стены маленькой ткацкой фабрики сожжены и разрушены. «Стало быть, теперь уже отцу, старому тка­чу, работы не будет», — думал Кондрат, сворачивая к ветхому деревянному дому. На пороге в сенях он встре­тил девочку, на вид лет восьми. Она что-то несла в ак­куратной корзинке из крашеных лучинок. По этой кор­зинке Кондрат и узнал ее.

— Ирка! Иринка! — крикнул он. — Сестренка!

Девочка сначала не узнала его, а потом обрадова­лась и заволновалась.

— Ты подросла, Иринка! Куда это ты с кошелкой?

Она приподняла полотенце, закрывающее корзинку, и он увидел бутылку молока, кусок хлеба и половину серого коржа.

— Наш тата в больнице. Его офицер шомполом... знаешь? Проткнул.

— Ну, говори! Поправляется?

— Не знаю. Доктор говорит, что поправляется.

— Пойдем вместе.

На базарной площади сохранилось несколько домов. В одном из них помещались революционный комитет, военкомат, Чека. Словно сквозь туман, читал Кондрат самодельные, кое-как намалеванные черным на фанере вывески. Наконец добрались и до больницы. Он шел следом за сестрой. Она повела его разгороженным двором к третьему дому. Он все шел за нею. Иринка вошла в первую палату, где лежал отец. С удивлением обвела взглядом одну за другой все койки. На той, где она привыкла видеть отца, лежал кто-то другой, незна­комый.

— Где же тата? — спросила она.

Женщина в белом халате уткнулась в газету и, по­молчав, неохотно ответила, стараясь не смотреть на де­вочку:

— Его перевели в ту палату.

Иринка повела Назаревского в другую палату. Но и там отца не было. Они вернулись.

— Его там нет, — сказала Иринка, снова оглядывая койки.

Женщина в белом закрыла лицо газетой. Потом она медленно поднялась, как бы для того, чтобы поправить больному подушку. Иринка стояла растерянная. Ми­нуты три царило гнетущее молчание. Наконец один из больных поднял голову:

— Скажу тебе, дочка, правду. Помер недавно твой батька.

Кошелка с едой выскользнула из рук Иринки. Про­лилось молоко, бутылка с грохотом покатилась в угол. Теперь уже Кондрат повел сестру — они поменялись ролями. Он взял Иринку за руку, но она вырвалась и побежала к корзинке. Потом сама подала брату руку, и так они вышли из больницы. В морге увидели отца. Иринка словно онемела. До самого вечера лицо ее не высыхало от слез. Брат не утешал ее. Он отослал се­стренку домой, а сам начал хлопотать, превозмогая боль во всем теле.

Отца он похоронил на следующий день утром. Вер­нувшись с кладбища, сразу же лег в постель. Из всей семьи у него теперь осталась одна Иринка.

Жили они в старом доме, низеньком и сыром даже в летнюю пору. Трухлявые стены просторной комнаты были изнутри обмазаны небеленой глиной. Русская печь занимала много места. Два окна глядели во двор, а сени были общие с соседней квартирой. В этой квар­тире было много детей, были там и однолетки Иринки, и уже в следующие дни она попыталась возобновить с ними прерванные страшными событиями приятельские отношения. А когда оставалась одна, Иринка потихонь­ку плакала, скрывая слезы от больного брата. Лицо у нее было широкое, с большими синими глазами. Слезы оставляли на нем следы. На пятый день брат заметил, что сестренка не умывается и спит нераздетая. Все эти дни она ходила в одном и том же платье, в нем и спала. Брат сделал ей замечание, и девочка послушно стала умываться и снимать платье на ночь,

— Ты и прежде не умывалась?

— Умывалась и раздевалась

Кондрат Назаревский видел, как надломили ма­ленькую Иринку события. Он старался развлечь ее. Она уже несколько раз рассказала брату, как умерла мать в том году, когда он ушел в Красную Армию. Говорила она как взрослая и по-взрослому хозяйничала в доме. Однажды принялась мыть пол и вымыла и вы­скребла его довольно чисто. Ходила получать за брата паек, и на этот паек они жили вдвоем. Водила на до­рожные откосы пасти козу, сама ее доила, но от мо­лока отказывалась: все уговаривала больного брата, что­бы он сам, пил и поправлялся. При этом она едва сдер­живалась, чтоб не заплакать.

На третьей неделе Кондрат стал чувствовать себя лучше. За несколько дней до конца отпуска в город пришел по отремонтированному пути первый поезд. Вокзал был сожжен.

В день отъезда Кондрата Назаревского на дворе бы­ло пасмурно. Иринка проводила его. Приближался вечер. Они долго стояли на пустыре, неподалеку от сгоревшего вокзала, пока не началась посадка в пять товарных вагонов Это и был весь поезд. Кондрат втис­нулся в вагон и застрят у самого входа. Сдавленный со всех сторон, не имея возможности шевельнуться, он смотрел на привокзальную площадь и увидел там Иринку. Она подошла к самому вагону. Девочка остан валась одна в этом разрушенном городке, на иждивении комитета помощи семьям красноармейцев,

Кондрат надеялся, что в городе скоро откроют детский приют.

— Ты ж пиши мне, — серьезно сказала Иринка, не сводя глаз с брата, который все еще стоял неподвижно, сжатый со всех сторон, в дверях открытого вагона. Так ему придется, может быть, ехать большую часть пути. Но он ничего не замечал. Он смотрел на Иринку и чув­ствовал, что сердце у него сжимается до боли. Еще больнее стало, когда он увидел, что Иринка утирает слезы.

Поезд тронулся, и Иринка побежала рядом с ваго­ном, махая рукой. В эту минуту она совсем не была по­хожа на ребенка. Это был взрослый человек. Брат даже не мог помахать ей в ответ: руки были плотно за­жаты. Пустырь с Иринкой остался позади, даже город­ских развалин уже не было видно.

В вагоне красноармейцы затянули песню. Кондрату хотелось пробиться туда, но это было невозможно. И много станций проехал он, стоя на том же месте. Мысли начали проясняться. Впереди широко распах­нулся чистый горизонт.

Так Кондрат Назаревский возвращался в первую в мире великую армию.

2

В то время, когда Кондрат Назаревский, похоронив отца, утешал измученную Иринку и понемногу прихо­дил в себя после ранения и болезни, а потом уехал в армию, на хуторе Скуратовича совершались дела, отго­лоски которых дошли и до наших дней. Больше того — они оставили глубокий след на судьбе некоторых лю­дей, героев, можно сказать, этого повествования.

Однажды ночью из того самого ельника, в котором Скуратович прятал своих лошадей, вышел человек. Было темно и тихо, но еще ее поздно. Небо засти­лали тяжелые тучи. Человек шел медленно. Только шагах в десяти от себя он различил черный силуэт. Это была старая, развесистая дикая груша на поле Скуратовича. Человек прислонился к дереву и постоял, прислуши­ваясь и вглядываясь в темноту. С той стороны, где на­ходился хутор Скуратовича, не доносилось ни звука.

Нигде ни огонька. Прислушавшись к тишине, человек пошел прямо на хутор.

Все было как обычно: когда впереди зачернел ху­торской забор, возле него с земли поднялся другой че­ловек.

— Толик? — спросил он.

— Отец? Все в порядке?

— Можешь войти в дом.

Две собаки, которые так набросились на Кондрата Назаревского, теперь виляли хвостами и терлись о го­ленища сапог своих хозяев. Отец и сын вошли в кухню через черные сени. В сенях загоготал сонный гусь. Соба­ки остались на дворе. Скуратович зажег лампу: окно, как и всегда в таких случаях, было завешено ватным одея­лом. Толик закурил.

Это был совсем еще молодой парень, рослый и крепкий. Возможно, что он выглядел моложе своих лет. И сапоги и галифе с гимнастеркой, подпоясанной широ­ким ремнем, были очень похожи на красноармейские.

— Вот что, — сказал отец, — опять в местечке рас­клеили объявление... Говорят — последнее. Кто из де­зертиров и после этой бумаги не явится, того отдадут под суд. А кто явится в течение трех дней, тому ничего не будет.

— Ничего не будет, кроме того, что в часть погонят... Спасибо за милость, — флегматично заметил сын. — Читал я эту ихнюю бумагу. Пускай сами ее упо­требляют.

— Оно так, — согласился отец. — Только бы пере­ждать это время, спрятаться, а там авось бог поможет. Говорят, что из-под Варшавы их уже начали гнать.

— Что еще слыхать?

— Реквизиция будет.

— Может быть, уже приезжали?

— Нет. Меня самого в волость вызывали. Сегодня. Спрашивали, сколько могу сдать старого хлеба и сколь­ко собрал нового.

Отворилась дверь, и старая Скуратовичиха внесла туго набитый мешочек. Она заплакала.

— Боже мой, боже! В такие годы парень не живет, а хоронится в лесу, чтоб людям на глаза не попадаться.

Спустя минуту Толик Скуратович сидел за столом и ел, а еще минут через десять он уже выходил с хутор­ского двора. Он нес мешок с продуктами и прижимал под гимнастеркой револьвер. Толик шел спокойно и даже тихонько насвистывал. Он надеялся, что без всяких приключений как и всегда, дойдет сейчас до ельника и там примкнет к своей компании. Он уже минул раз­весистый дичок, когда где-то вдали, по ту сторону хуто­ра, послышался как бы конский топот. Толик нащупал под гимнастеркой оружие и вернулся к дереву. Присло­нился и стал вслушиваться.

«Если бы что-нибудь такое, — подумал он, — собаки отозвались бы».

И действительно, собаки тут же дали о себе знать. Послышались ожесточенный лай и визг. Но больше ни звука, как если бы собаки лаяли на мертвого. А Толик стоял, притаившись, под грушей и прислушивался. Он увидел, как в окнах на хуторе засветился огонь. Затем уловил человеческие голоса, но слов разобрать не мог. Заскулила собака — видно, ее ударили. Вдруг все стихло, и вот он расслышал тихие голоса уже по эту сторону хутора и стук копыт на дороге.

«Конные», — подумал Толик и со всех ног пустился бежать в ельник. Там он притаился за первой же при­дорожной елью и пропустил мимо себя целый отряд конников. Он догадался, что это отряд, который ловит дезертиров. Когда конники проехали, он медленно на­правился в чащу леса. Под утро тучи рассеялись, вы­глянула луна. Толик Скуратович лежал под кустом на кожухе и видел вокруг себя своих товарищей.

На следующий день, в послеобеденный час, в этом самом лесу по неровной, ухабистой дороге двигались две крестьянские подводы. На передней сидел человек средних лет в черном френче, а рядом с ним — два красноармейца с винтовками. У того, что во френче, тоже была винтовка. На другой подводе ехали три красноармейца.

Там, где дорога выходила в поле, лес замыкался не­проходимой чащей. Рядом со сплошной стеной старого леса шла полоса молодого ельника. Через эту полосу, казалось, невозможно пробраться. И вот из этой чащи за двумя подводами зорко следил человек. Он не спу­скал с них глаз до тех пор, пока они не скрылись где-то на хуторе Скуратовича. Тогда наблюдатель развалистой походкой двинулся в глубь леса. Прислонившись к де­реву, он заговорил:

— Можно было бы подумать, что это дезертиров ищут. Но зачем к солдатам комиссар по продразверстке едет? А если он едет проверять разверстку, то к чему ему столько солдат?

— А может быть, это вовсе не комиссар? — раздался голос из-под куста.

— Он. Я его узнал.

— Куда же они поехали?

— На ваш хутор. — И он заглянул под куст, где ле­жал Толик Скуратович и мусолил окурок. Вскочив на ноги, Толик заговорил:

— Зачем ему солдаты? Догадаться не можете? Не­давно, когда я ночью ходил домой за хлебом, я видел и слышал, как на наш хутор приезжал целый отряд — дезертиров искали. Меня искали! Я стоял под грушей в поле и слушал. Стало быть, когда поехали за развер­сткой, подумали: где есть дезертиры, там могут и раз­верстку не дать. Поняли?

— А почему они должны обязательно так думать? — спросил кто-то, оробев.

— Дурень! А почему им не думать, что мы можем им головы свернуть?

— Чья сегодня очередь идти за хлебом? — спросил после паузы все тот же трусивший парень, желая, ви­димо, сохранить мирный тон разговора.

Но Скуратович гнул свое:

— Надо податься поближе к дороге. Дело к ночи. Нужно быть у дороги: а вдруг кого-нибудь защищать придется.

— Кого?

— Может быть, моего отца уже ограбили?

— Почему это вдруг?

— И твоего ограбят. Нечего так бояться.

Собирались ли они и в самом деле кого-нибудь за­щищать или нет, но поближе к дороге все же перебра­лись. Наступал вечер. Еще было сравнительно светло, а под ельником уже сгустился сумрак. На самую до­рогу не вышли, только один из них улегся на мох под вторым от дороги кустом. Им прямо-таки не терпелось увидеть, выедет ли из хутора и когда именно «комиссар по продразверстке».

Однако со стороны хутора никто не ехал и не шел, хотя там и было неспокойно. Часа за два до приезда комиссара и красноармейцев началась грызня, ставшая обычной в эти дни на хуторе. Вернее сказать, «грызла» только Скуратовичиха. Зося слушала и больше отмал­чивалась. Она недавно вернулась на хутор.

— Надо же голову на плечах иметь! — говорила хо­зяйка.— Как это можно? Ты же не маленькая! Разве можно так распускать язык, сразу все выболтать! Ты сама говоришь, что нечаянно так вышло... Так надо же думать!.. Надо знать, что делаешь! А если бы мы убе­регли лошадь в лесу, тебе от этого было бы худо, что ли?

Скуратовичиха старалась говорить спокойно, но злость и ненависть к девушке часто прорывались на­ружу.

— Думаешь, я зря говорю? А скажи, пожалуйста, что плохого мы тебе сделали? Через силу работать за­ставляем? Ведь ты наша, хоть и дальняя, а все-таки родственница. А ежели и трудно порою приходится, так неужто не работая жить? Если человек хочет жить, то он обязан и работать. Коли что и не так, я тебе слова не скажу. Ты тогда, после того случая с лошадьми, до­мой убежала. Думаешь, я не знаю, что ты из-под ска­терти сало взяла? Думаешь, от меня скроешь? Тебе хо­чется дома сидеть, не работать, а у нас кормиться? Таких охотников много найдется! От тебя узнали, что лошади наши дома. Узнали, что Толик в лесу. Вот что ты нам натворила, гадина этакая!

— Я только удивилась, почему дядька получше ло­шадь не запряг.

— Удивилась! Ты все удивляешься. У людей парни прячутся, не идут в солдаты, а Толику из-за тебя при­шлось пойти.

— Разве Толик ушел в армию? — с искренним недо­умением спросила Зося.

— А что же было делать? Ты же сказала, что он в лесу с лошадьми! Правда, был. Люди были, и он был. Не один он. А вот из-за твоего языка ему пришлось явиться. Кто знает, может быть, он там и голову сложит.

— Когда же он ушел?

— Тебя не спросил, когда идти. А тут недавно заявляется ночью отряд, словно арестантов каких окружает! Толика спрашивают! А где я его возьму, если он в армии? Что же, я его вытребую, чтобы им показать?

Зося не особенно верила словам хозяйки. Впрочем, все это, по правде сказать, мало интересовало ее. Она думала о себе: тут ей трудно жить, а дома — ни работы, ни хлеба.

— Иди коров доить! — приказала хозяйка.

Хлева были за погребом, на самых задворках. От­туда не слышно было, что творится в доме, в саду и даже во дворе около дома. Как раз в это время во двор въехали две подводы с красноармейцами. Зося услы­хала лай собак, голос унимавшего их Скуратовича. По­том все стихло. Зося даже не вышла. Она продолжала доить коров. В эту минуту ее не очень занимало, что могло происходить во дворе или в доме. Ей было горь­ко. Хотелось, чтобы доение тянулось как можно дольше и чтобы никто сюда не приходил.

Примерно через полчаса она подоила коров, и па­стушонок погнал их в поле.

— А знаешь, на кого тут собаки лаяли? — спросил пастушонок, выходя следом за коровами из хлева.— Большевики приехали разверстку брать. Спрашивают, где прошлогодний хлеб спрятан. Вот интересно, найдут или нет?

— А разве хлеб спрятан?

— А ты не знаешь?

— Нет.

— А я подсмотрел. Ты только молчи. Если не най­дут, попрошу у хозяина пуд хлеба: я ведь знаю, а не сказал. Вот пускай и даст за это.

— Не даст.

— Даст. А не даст — скажу. Вот батька обрадуется, когда пуд хлеба домой приволоку! Только ты молчи.

И с таинственным видом заговорщика он рассказал Зосе, где спрятан хлеб. Зося вышла во двор. У самых дверей в кухню стояли две подводы. Здесь же был и Скуратович. На узкой скамейке у стены сидел человек в черном френче, красноармейцы лежали на ощипанной гусями траве. Скуратович говорил:

— Что это вы, товарищ комиссар, столько солдат с собою взяли? Боитесь меня, что ли? — По губам у него скользнула вялая усмешка.— Говорят, бандиты в лесах прячутся. Может, и правда, кто его знает! У нас пока, слава богу, ничего не слыхать. А страшновато: на отлете живем.

— Вы говорите, хлеба у вас только то, что на гумне сложено? Больше нигде не складывали?

— Нет.

— И прошлогоднего у вас ни зерна?

— Как так ни зерна? Две бочки — вон в сенях стоят. И кадушка муки. Это у меня на каждый день. А нового хлеба — дал бы бог поспеть посеять да малость намо­лотить.

— А вы знаете закон: надо посеять, надо и самому кормиться, а излишки сдать — война, армию кормить надо...

— Надо-то надо... Да, боже мой, разве я отказы­ваюсь сдать излишки?

— В таком случае говорите, где они спрятаны. Мы знаем, что у вас много прошлогоднего хлеба спрятано. Искать будем.

— Ищите, — ответил Скуратович. — Таких обидных слов мне еще никогда никто не говорил. Не доверяют человеку. Я на суде сколько раз в свидетелях бывал — никогда неправду не говорил. Я с людьми жил и ладил. Эх, боже ты мой! — Он схватился за голову.

Зося молча прошла мимо. Она слышала часть раз­говора. В кухне была только хозяйка. Она стояла у дверей и подслушивала, как оправдывался муж. Когда вошла Зося, хозяйкой овладела какая-то тревожная мысль, Она даже в лице переменилась и тут же пред­ложила Зосе:

— Может, ты домой сходишь, спросила бы отца, не придет ли он завтра рожь молотить?

— Хорошо! — обрадовалась Зося. — Немного погодя пойду.

— Иди сейчас.

Зося догадалась: хозяйка хочет избавиться от нее немедленно. Боится.

Новые мысли возникали у девушки, наученной горь­ким опытом. Что-то вроде протеста поднялось, в ней. Она как бы стала утрачивать присущую ей наивность и пыталась дать оценку событиям. Мысль ее заработала в таком направлении: тот красноармеец (она думала о Кондрате Назаревском) ссорился со Скуратовичем и сочувствовал ей. Эти люди тоже спорят со Скуратовичем. А хозяин и к ним и к ней относится одинаково. Но тот, Назаревский, уехал, чем он ей мог помочь? А эти? Разве эти смогут помочь? Снова она останется батра­чить у Скуратовича.

— Ты не думай, а иди! — сказала хозяйка.

Настойчивость Скуратовичихи вызвала у Зоси упор­ное сопротивление. Снова ожили прежние мысли: «До каких пор мне здесь оставаться? Может, в другом ме­сте устроиться?» И она решила схитрить, испытать хо­зяйку:

— Я сперва свое платье постираю, потом пойду,

— Постираешь, когда вернешься.

— Нет, сейчас! — решительно заявила Зося.

Однако решимость эта была не слишком твердой, Зося чувствовала тревогу и неуверенность. Малейшая случайность могла бы еще повернуть ее действия в дру­гую сторону, но плохо скрываемая злоба Скуратовичихи заставляла Зосю упорствовать.

— Постираешь, Зоська, потом, а сейчас иди.

Из этой тихо произнесенной фразы так и выпирало озлобление хозяйки. И то, что произнесена она была так тихо, показывало, что ее, Зосю, боятся. И тут уже на­чался настоящий бунт.

— Буду стирать! — заявила Зося.

— Ты не для того нанималась, чтобы в рабочее вре­мя свои тряпки стирать.

— Буду стирать и домой не пойду. Идите сами, если вам надо с моим отцом говорить.

Скуратовичиха еще никогда не слыхала, чтобы бат­рачка с нею так разговаривала. В смятении она посмот­рела на Зосю. На дворе в это время заговорили громче. Скуратовичиха взглянула в сени, потом вышла, Зося услыхала ее голос:

— Всякие напасти на нас. Наш сын в Красной Ар­мии.

Зося вышла и увидела, что человек в черном френче стоит перед Скуратовичем, хозяйка вытирает слезы.

— Я вас арестую, — сказал комиссар.

— Воля ваша, а только я не виноват.

Вид у Скуратовича был на самом деле невинный, как тогда, когда он вез Назаревского на хромоногой ло­шади.

Комиссар снова заговорил:

— Вы и в волости сказали, что у вас нет хлеба. И сказали неправду.

— Правду сказал.

— Посмотрим.

— Что ж, пойдемте, будем искать... — предложил на­конец Скуратович. — Давайте обойдем и осмотрим все.

— Нет ли здесь кого-нибудь постороннего, в поня­тые? Хорошо бы двух человек.

— Где же я их возьму?

— Это дочь? — спросил комиссар, указывая на Зосю.

— Я тут служу.

— Родственница, — подсказала хозяйка.

— Ну, все равно, — обрадовался комиссар, — Пой­дем с нами.

По дороге он разговорился с девушкой:

— Близкая родственница?

— Дальняя.

— Хорошо вам тут?

— Служу, — ответила она.

Можно было заметить, что комиссар разочарован: эта вряд ли поможет. А Зося смотрела на комиссара и думала: «Скажу ему, где хлеб спрятан. Все равно уйду отсюда. И про себя все расскажу».

Сначала пошли на гумно. Красноармейцы искали под прошлогодней соломой. Скуратович украдкой ска­зал Зосе:

— Сколько бы ни искали... Что проку, когда ника­кого хлеба нет?

Это был маневр: надо было узнать, не подсмотрела ли она.

— Есть! — ответила девушка.

— Где же он, если есть? — злобно насторожился хозяин.

— В возовне зарыт, а сверху сани и колеса навалены.

Скуратович остолбенел. Но тут же опомнился и, не подавая виду, сказал:

— Сейчас поведу туда. Пускай смотрят.

Тлела надежда. «Может быть, она не знает, а так просто сказала, наугад... Но почему она так говорит? Что с ней?»

— Чего здесь искать? Тут нет, — сказала Зося. Словно кто-то сжал ей рот, так трудно было ей даже слово вымолвить.

«Сейчас скажет», — подумал Скуратович.

— А где же хлеб? — с надеждой повернулся к ней комиссар.

Но еще до того Скуратович успел шепнуть ей:

— Молчи, несколько пудов хлеба дам!

У нее сдавило грудь, от волнения стало трудно ды­шать. Несколько пудов! Столько хлеба никогда не было у них в доме. Она побледнела, в ушах стучало. Мол­чала. Лучше бы она совсем сюда не шла, так тяжко было ей в эту минуту. Комиссар отвернулся от нее и приказал:

— Будем копать!

Откинули солому и начали копать.

— Да нету же, нет! Нигде нет, — заскулил Скура­тович.

Земля была твердая. «Как трудно копать, а ведь без пользы!» Зосю охватила злость на Скуратовичей: «Га­ды, живу у них, как в пекле!»

— Нету здесь! — крикнула она.

«Наверное, здесь, если так кричит, — подумал комис­сар.— Будем копать до конца». Он попытался обра­титься к ее совести:

— А ты помалкивай, не говори, помоги своему хо­зяину,— сказал он с насмешкой,— Он тебя отблаго­дарит.

— Я же вам говорю, что не здесь! — бросилась к нему Зося.

— А где же?

— Под возовней. Я покажу.

«А что, если он надо мной подшутил?» — тревожно подумала она о пастушонке. Красноармейцы приостано­вили работу. Зося вышла, ничего не различая — ни де­рева, ни неба. Скуратович тоже вышел из гумна и на­правился к дому.

— Погоди, хозяин! — окликнул комиссар.

— Она покажет, — проворчал, даже не обернувшись, Скуратович.

Его стоптанные сапоги мяли траву, «Правду ска­зал!»— весело подумала Зося о пастушонке.

Полчаса спустя между ней и комиссаром произошел такой разговор:

— Теперь мне тут больше нельзя оставаться.

— Наоборот. Если кто-нибудь вас обидит, мы за­щитим. Чувствуйте себя здесь хозяйкой.

Это было ново для нее. Слова комиссара вселяли надежду. Она чувствовала доверие к нему, как если бы знала его с малых лет. Вышла Скуратовичиха и увидела, как Зося разговаривает с комиссаром.

— Ты, доченька, не обо всем еще попросила этого комиссара, — сказала хозяйка, поймав ее на дворе.— Надо было попросить, чтобы они не только хлеб за­брали, а и все, что есть у нас... Почему бы тебе не ска­зать, чтобы они и дом наш сожгли и самих нас прире­зали?.. Вон, гадюка! Чтобы и духу твоего здесь не было! Откуда узнала про хлеб? Подглядываешь? Вы­нюхиваешь? Что мы тебе сделали, что ты нас погубить задумала? Сдохнешь — никто тебя не пожалеет. Вон, гадюка!

Через несколько минут Зося навсегда покинула хутор Скуратовича.

Наступал вечер, в тени трава давно уже остыла, и Зося шла быстро, стараясь засветло миновать лес. Пе­ред отъездом комиссар арестовал Скуратовича.

В тот вечер Толик опять приходил домой. Мать пла­кала, а он молчал. А когда он через три дня еще раз пришел, отец уже был дома. Его отпустили, взяв подпис­ку, что он добровольно сдаст весь лишний хлеб.

— Я в первый же день узнал, что они тут были,— сказал Толик. — Что они с нами будут делать?

— Заберут хлеб под метелочку.

— Пускай тогда сами и молотят. А что прошлогод­ний нашли... Выдала та гадина... А про Зоськиного отца мне правду сказали.

— Какую правду?

— Это он в волости заявил: должен быть, мол, спря­танный хлеб. Это он подстроил. Мы хоть в лесу сидим, а знаем, где что делается.

Отец и сын несколько минут молча смотрели друг другу в глаза. Наконец Скуратович высказал самую за­ветную свою мысль:

— Эх, кабы перемена власти! Я бы их с батькой, и с дочкой, и со всем ихним отродьем... А если бы мог, так я бы и без всяких перемен загнал их в мо­гилу!..

Разговор оборвался. Слышно было, как в соседней комнате Скуратовичиха громко молится на ночь. Затем, всхлипывая и утирая слезы, она вышла к сыну.

В этот вечер Толик Скуратович задержался на ху­торе дольше обычного. На обратном пути он долго стоял в поле возле дичка, потом бродил по лесу, пока не пришел на знакомое место, где его ждали то­варищи.

До конца ночи он ни с кем не разговаривал. К утру стало холодно, и он надел кожух. Начало светать, он закурил. Сплевывая в сторону, попыхивал цигаркой. Кругом все спали. Его душила злоба, одолевала тоска. Он бормотал что-то неясное себе под нос.

— Что? — поднялось возле него распухшее от сна лицо. — Что ты говоришь?

— Ничего. Спят себе, как ангелочки. Спокойно жи­вете, сукины сыны!

— Чего это ты?

— Дожили! Как собаки в лесу прячемся, дом свой имеючи.

— А ты только сегодня спохватился?

— Молчи! И ты такой же, как и все. Дурак! Тьфу!

— Какая муха тебя сегодня укусила?

— Муха? Сходи сегодня ночью домой, погляди... Авось и у тебя уже там все перевернули, перетрясли и перещупали.

Поднялось еще несколько голов, и начался разговор.

В тот день старик Скуратович сам сходил в лес — повидаться с сыном и посоветоваться, как быть: утром приехал из волости человек и вручил под расписку бу­магу, в которой указаны сроки сдачи хлеба. Сроки ко­роткие.

— Может, подождать, — колебался Скуратович.— А вдруг перемена будет?..

— Не давайте пока ничего! Пропустите первый срок. А там видно будет, что они станут делать, — советовал Толик.

Отец пробыл в лесу до вечера: боялся людского глаза. А еще через три дня снова пришел советоваться с сыном — из волости нажимали.

— Не сдам — арестуют. И как это народ терпит, господи! Жмут! И не хочешь, так дашь.

— Лучше сжечь возовню. Пускай и хлеб весь сгорит!

— Так ведь сразу же на нас и подумают. Что ты говоришь!

Так они ни до чего определенного не договорились. Дня через два Скуратович свез первые три воза най­денного в возовне хлеба. Однако больше возить не стал — живое от сердца отрывал. «Пускай сами берут!»

Пошел рассказать об этом сыну. Но в лесу на преж­нем месте никого не нашел. Скуратович удивился и встревожился. Ходил по лесу и даже отважился оклик­нуть Толика. Но никто не отозвался. Дома немного ус­покоился. Пришел сосед, хутор которого находился по ту сторону леса, и рассказал:

— Определенно говорят — под Варшавой у них не ладится. Может быть, они и отступят.

— Дал бы бог! — обрадовался Скуратович.

С неясными надеждами пошел он на гумно моло­тить рожь на семена. А на следующий день отправился в местечко — потолкаться среди людей, порасспросить и узнать, не отступают ли уже от Варшавы или когда можно ждать отступления. Он ждал и надеялся.

3

В сумерки разбушевался ветер, и к полночи похо­лодало. Братишка Зоси, спавший с отцом в сенях, ежился под дерюгой.

— Холодно мне, — сказал он, прижимаясь к отцу.

— Погоди, — ответил отец, — сейчас накроемся чем-нибудь потеплее.

Хотел было встать, чтобы взять что-нибудь и укрыть сына, но тут услыхал в хате шаги. Дверь в хату была открыта.

— Зося, ты? Почему не спишь?

— Я с вечера хлеб поставила. Потом рубашку вам зашивала.

— Возьми там что-нибудь малого накрыть.

— Не хватит завтра муки хлеб замесить.

— Достану где-нибудь, под отработку возьму.

— Пораньше бы, а то я завтра после хлеба пойду к Ивановым на молотилку.

— Так, может, они и муки дадут?

— Во дворе армяк на дровах сохнет. Сухой уж, на­верное. Я им накрою вас.

Минуту спустя Зося пришла с армяком и сказала:

— Кто-то стоит у нас за дровами.

— Тебе, верно, показалось... Кто там может стоять?

— Посмотрю из окна... Стоит, вон у стены. Ой, еще один стоит, во дворе у Ивановых, около столба.

— Ну и пускай стоит. Мало ли кто где стоит,

— А почему у нас за дровами?

— Уже поздно?

— Через час, наверное, светать начнет.

— Ложись скорее спать.

— От двора Ивановых идет к нашему дому.

— Не видать — кто?

— Темно... Еще двое подошли... К нам во двор идут.

Кто-то тихо постучал в дверь.

— Открой, хозяин, — было сказано по-русски, но каж­дый мог бы заметить, что говорить по-русски человеку было непривычно.

— Кто там?

— Красноармейцы. Переспать бы где-нибудь до солнца. Может, солома есть?

— Соломы малость найдется. Сейчас открою, только огонь зажгу.

— Да ладно там — огонь! На что он? Мы и в дом заходить не будем. Проводи нас, хозяин, к соломе.

Отец Зоси вышел на крыльцо и увидал троих. Ему показалось подозрительным, что одеты они не совсем по-военному. Только один был в шинели.

— Я вас в сарай отведу.

И он пошел впереди. Скрипнули ворота, он пересту­пил через подворотню и тут же с глухим стоном упал на колени...

— Вот тебе и разверстка и дезертиры! Поди теперь доноси, кто разверстку сдавать не хочет!

Теряя сознание, отец Зоси не мог отчетливо слышать эту фразу. Она прозвучала уже не для него. Что-то сда­вило горло, душило. Перед глазами шли красные круги, потом все стало казаться не то синим, не то белым... Но это было уже по ту сторону сознания. Так все и окончи­лось.

Зосе показалось, что отец вернулся в сени.

— В клети положили их? — спросила она.

Никто не ответил.

— Ну, где же твой армяк? — спросил мальчик. — Та­та, накрой меня скорей!

Мальчик услышал, что кто-то вошел в сени, и поду­мал, что это отец. Но в просвете открытых дверей он увидал кого-то чужого... В ту же минуту человек подо­шел вплотную к постели и тут же отошел. Зося услы­хала, как в сенях упало ведро с водой.

Не подозревая еще ничего недоброго, она вскочила с кровати и зажгла лампу. В сенях кто-то на ощупь про­бирался вдоль стены. Держа лампу в руках, Зося толк­нула дверь и остолбенела: незнакомый человек чиркал спичками, а они не зажигались — видно, отсырели. Стоял он спиной к дверям хаты и ощупывал стену. Братишка, окровавленный, лежал поперек постели.

Зося вскрикнула, уронила лампу. Бросилась обратно в хату и с размаху высадила трухлявую оконную раму. Кто-то ворвался в комнату. Она выскочила из окна и опрометью побежала по улице. Закричала она уже вдали от дома. За нею как будто уже никто не гнался. Она под­бежала к первому попавшемуся дому и застучала в окно. Крикнула что, братишку убили и что отец не вер­нулся из сарая. Пока подняла людей, улица уже осве­тилась пламенем. Языки огня выбивались из-под крыши Зосиного дома. Потом только выяснилось, что дом заго­релся от лампы, которую Зося уронила в сенях.

Минут через десять горело уже в нескольких местах. Ветер перебрасывал огонь. Но удивительно было то, что одновременно с Зосиным домом занялся и сарай: ветер дул со стороны сарая, и огонь никак не мог переки­нуться туда, да и стоял сарай далеко от дома. Сбежались люди и увидели Зосиного отца. Он лежал, перекинув­шись через подворотню: ноги наружу, а туловище в са­рае. Внутри сарая бушевал огонь, и с крыши на труп падали обгорелые жерди.

Кто-то вытащил его за ноги во двор. Теперь видны были окровавленные лицо и шея. Кровь текла изо рта и ушей. Его внесли в сад и положили на траву.

— А сарай они подожгли, когда его убили, — заме­тил кто-то.

Это и без слов было для всех понятно.

На следующий день около полудня случилось тут быть старику Скуратовичу. Как раз в этот день он на­думал свезти еще воз хлеба на ссыпной пункт. Ехать надо было вдоль сгоревшей улицы. Он остановил ло­шадь и стал рассказывать людям:

— Проснулся я поздно, под самое утро. Вышел во двор, — светает. Вижу, будто зарево над лесом. «Где-то далеко пожар», — подумал: зарево слабое, гасло уже. А сейчас вот везу хлеб сдавать, подъезжаю, гляжу — боже ты мой! Что делается! А ведь это на улице, среди людей. Каково же мне, на отлете? Иной раз ночью чуть что послышится или собака залает, так, поверите ли, уже думаю: ну! Мало ли теперь всяких людей? А Зось­ка, где она там?.. Раньше сын был дома, все-таки спо­койнее. А сейчас... Пошел вот... Уж очень закон соблю­дает. А если бы дома посидел, если бы не пошел, мо­жет, ничего бы и не было, утряслось бы все, перемололось бы! — Он снизил голос до шепота, но так, чтобы все слы­хали.

— А куда же это он пошел, ваш сын?

— Как куда? В армию.

— Вот, поди ты! А люди говорят, что он около дома...

— Люди! Ох, эти люди! Язык никому не привяжешь. В армии Толик, вот письмо прислал...

Скуратович достал из кармана бумажник и вынул из него сложенное письмо. Было ли кому-нибудь интересно слушать его в этой сумятице или нет, но он начал чи­тать. Несколько человек из тех, что не погорели, слу­шали. Письмо и в самом деле было от сына: он сообщал, где сейчас находится, писал даже, что вскоре, как толь­ко сформируют часть, его, вероятно, отправят на фронт. В письме сын говорил о своей тоске по старикам родите­лям, по дому и даже жаловался на то, что трудновато в такое время в армии служить. «Но ничего! — заканчи­валось письмо. — Будем надеяться, что война долго не протянется». Сын советовал также отцу не продавать те­ленка от черной коровы, а выкормить его.

Скуратович дочитал письмо до конца, хотя половина собравшихся слушателей давно уже разошлась.

— Тьфу ты, господи! — спохватился Скуратович.— Ведь я опоздаю... Но-о! Бывайте здоровы!

И поехал дальше, мало интересуясь тем, что оставил у себя за спиной. Возвращался он порожняком уже пе­ред вечером. Нарочно остановился возле пожарища и начал рассказывать:

— Думаете, только у нас такие безобразия творятся?. Не слыхали, что в городе делается? Я вам сейчас рас­скажу. Комиссара по продразверстке в эту самую ночь убили. Он дома не ночевал, где-то, говорят, в отъезде был, а там на него бандиты, что ли, напали, ограбить, я так думаю, хотели. А может, и по злобе кто. А то как же иначе, скажите на милость! К полудню прибежал в город солдат, который с ним ехал, сам еле удрал. Я сол­дата того не видел, а люди, которые сдавали хлеб, рас­сказывали. Из-за кустов, говорил солдат, начали стре­лять. Комиссара и одного солдата уложили на месте, а другой удрал. А было это в Скобинском лесу, на са­мой дороге. Человек оттуда разверстку сдавал, вот он и говорил, что нашли их как раз там, где от Скобинской дороги идет поворот на Котельники. Может, кому надо знать. Да и то сказать, отважился человек при такой своей должности ночью разъезжать! Тут дома сидишь — и то страх берет, дрожишь. Шутка ли, паночек мой, та­кое время!

— В Скобинском лесу? Так это, видать, дело тех же рук, что и у нас. Лес-то ведь от нас недалеко.

— Может, и правда — одна рука. Может, какая шай­ка орудует.

Весть об убийстве комиссара была вторым ударом грома после первого — убийства отца и брата Зоси. В следующую ночь, несмотря на то, что милиция и от­ряд красноармейцев расставили посты на дорогах, опять как гром разнеслась неожиданная новость: с вечера, еще до того, как люди легли спать, запылало небо над лесом. Люди боялись бежать туда через лес, хотя видно было, что горит где-то неподалеку. Предполагали, что это ху­тор Скуратовича. На огонь выехало несколько конных красноармейцев. И действительно, пожар был на хуторе Скуратовича. Гумно, возовня, погреб загорелись сразу. Скуратовичиха рвала на себе волосы.

— Хоть бы сжалились над нами! Одно бы что-нибудь подожгли... А то все! Хорошо, что хоть лошадей на ночь из хлева выгнали. Теперь пропадем, ввек не подни­мемся!

Ломая руки, она проклинала поджигателей. В глазах у нее было столько неподдельного отчаяния, что каждо­му, кто видел ее в эту минуту, становилось страшно. Скуратович суетился возле огня и причитал:

— Хоть бы облаву какую устроили, выловили бы га­дов! Пропал я теперь! Чем жить буду?

К концу пожара собралось все-таки немного людей из соседних деревень, но сделать уже все равно ничего нельзя было: погода стояла сухая и ветреная.

Скуратовичиха все еще в отчаянии бродила по ху­торскому двору. Наконец обессилела и села на крыльцо, прислонившись спиной к стенке.

— Что же ты не плачешь? Почему не убиваешься? — с укоризной спросила она мужа.

Тот ничего не ответил и отошел. Потом вернулся.

— Поди ляг, — сказал он. — У тебя здоровье слабое. Побереги себя.

Он помог жене подняться и войти в дом. Она совсем ослабела от тревог и переживаний. Легла в постель, на­чала стонать и молиться.

В следующую ночь люди видели зарево где-то дале­ко, примерно верстах в пятнадцати отсюда. А еще через ночь зарево увидели дальше. Затем стало спокойнее. А дней через десять по округе опять пронеслась новость: Скуратовичиха так с постели и не встала, богу душу от­дала. Говорили, что умерла она от большого волнения: не выдержала потрясений последних дней.

Однако люди ко всему привыкают. Дней через де­сять страшные события перестали волновать. Погорель­цы начали подумывать о новых постройках. Рассказыва­ли, что Толик Скуратович прислал из армии второе письмо.

— Еще, наверное, не знает, что мать померла, — го­ворили женщины.

— А может, и знает, если почта исправно работает.

Деревенские женщины любят посудачить. Вскоре к этим разговорам прибавился и такой:

— А знаете, у Творицких каждое утро, как затопят печь, жареным салом пахнет.

— Скажите на милость! Разбогатели вдруг! И ведь ничего не кололи!

— Чего там колоть, когда и кормить-то некого!

— Да если бы и обзавелся каким поросенком, так чем его кормить будет? Сами чуть с голоду не помирают.

— А поставить бы тебя на его место! Он и так бьет­ся как рыба об лед. Здоровья нет, хоть и не старый еще.

— Какой он старый, когда его на германскую войну брали! Там и отравили его на веки вечные.

— Газы ядовитые пускали.

— Не только это. Ранен он был, и у него не то пуля, не то осколок в теле остался. Чуть сырость на дворе, его всего ломает, беднягу, места себе не находит.

— Будь у него земли побольше, можно было бы людям сдать исполу. А так что он сдаст? Даже корову про­кормить нечем. Который год не может конягой какой ни на есть обзавестись. До войны, покуда был здоров, еще перебивался кое-как...

— А может, это его мальчонка у Скуратовича ско­ромным разжился? Ведь он уже сколько времени у него пастухом служит.

— Это Михалка, что ли? Может, он там чего-нибудь и заработал, да ведь они все больше вперед выпраши­вали, а потом не только Михалка, а вся семья ходила отрабатывать. Маленькие девчонки — и те ходили гряды полоть. Разве что Творицкий где-нибудь деньги на­шел или наследство получил? А сам он снял две коп­ны — вот весь его и хлеб! И не слыхать было, чтобы молотил. А вчера он на мельнице мешок ржи пуда на четыре молол.

Так говорили о семье Творицких. Думали, гадали, но толком никто ничего не знал. Появлялись новые дела и новые разговоры. Все еще говорили о страшных со­бытиях, которые потрясли не только этот уголок, но и всю округу. Скуратовичиху при жизни недолюбливали, но сейчас кое-кто даже не без сочувствия гово­рил:

— Диво ли, что сердце у нее не выдержало? Такое несчастье свалилось на человека! Полнехонькое гумно хлеба сгорело, хлев, телеги... А она еще по сыне своем тосковала, который где-то на войне.

Однажды вечером, когда пастушок Скуратовича Ми­халка Творицкий стелил себе в кухне постель и разде­вался, чтобы лечь спать, в кухню вошел лесник Степуржинский (в его ведении были два ближних леса, и жил он верстах в двух от Скуратовича, в доме на лесной поляне). Михалка хорошо знал его. Дней за пять до этого Степуржинский отобрал у Михалки ремень за то, что тот пустил коров в еще не убранный овес на опушке леса.

— Добрый вечер этому дому! — сказал Степуржин­ский, пытаясь разглядеть что-нибудь в темной кухне.

— Добрый вечер! — ответил Михалка.

— А где хозяин?

— Во дворе. Сейчас позову.

— Не надо. Сам найду, — сказал Степуржинский и вышел.

«Вот гад! — подумал Михалка. — Нарочно не хочет меня посылать, чтобы ремень не отдавать. Погоди же! Если не отдаст, я у него целый мешок картошки нако­паю. Спрячу в лесу и буду в поле печь понемногу. Тогда он меня попомнит».

Вскоре Михалка услышал, как Степуржинский и Ску­ратович вошли в дом с переднего крыльца. Из большой комнаты глухо доносились их голоса.

«Пойти разве, — раздумывал Михалка, — попросить, чтобы отдал ремень? Может, при хозяине и отдаст. A если отдаст, как же тогда с картошкой?.. А черт с ним и с его картошкой! Я и так у него накопаю. Пускай ремня не отбирает!»

Михалка подумал и уже вслух обосновал свое наме­рение:

— За то, что он столько времени мучил меня с этим, ремнем... Черт его побери с его картошкой! Накопаю, напеку и буду есть!

Он посидел на постели, потом пошел туда, откуда доносились голоса Степуржинского и Скуратовича. Меж­ду кухней и чистой горницей помещалась боковушка. Тут сейчас было совсем темно. Михалка подошел к две­рям, ведущим в горницу. Сквозь щели плохо пригнанных досок перегородки Михалка увидел, что по ту сторону стены горит огонь. Он постоял минутку, не решаясь вой­ти сразу. «Надо как-нибудь дать о себе знать, чтобы услышали; может быть, тогда сами меня позовут», — подумал он и, сжав пальцами нос, громко высморкался.

— Кто там? — прервав себя на полуслове, спросил Скуратович. — Михалка, ты?

— Я,— отозвался Михалка и, уже чувствуя себя вправе войти, решительно отворил двери.

— Ты был в боковушке? — встревоженно спросил Ску­ратович.

— В боковушке.

— Стоял? — крикнул Скуратович,

— Я не посмел сразу войти, — начал оправдываться Михалка. — Хотел попросить дядьку Степуржинского, чтобы ремень мне отдали.

— Вот жаба! Ремень ему! — пробормотал Степур­жинский. — Отдам тебе твой ремень, убирайся ты к дья­волу с ним вместе! Чего лезешь, куда не просят?

— Вот я тебе сейчас дам ремня, век помнить бу­дешь! — сказал Скуратович. — Носят тебя черти! Чтоб тебя вынесло!..

Михалка растерянно подтянул штаны и тихо повер­нул к выходу.

— Стой! — громче прежнего крикнул Скуратович. — Подслушивал?

— Дяденька, я хотел попросить, чтобы ремень от­дали...

— Я тебе постою под дверьми, да так, что ноги от­нимутся!

— Больше не буду! — захныкал Михалка, не пони­мая, за что на него кричат и чего от него хотят.

— Ох-хо! — стонал Скуратович. — Вот и та так же подслушивала и подглядывала, — Он говорил о Зосе, но Михалка ничего не понимал. — И этот все вынюхивает. Вот наказание божье! Не дай ты, господи, держать чу­жих в своем доме!

— Чужой — это враг! — подтвердил Степуржинский.

— Ну, как же теперь? — развел руками Скуратович.

У него был такой вид, точно хотел сказать: «Все про­пало!»

— Так я пойду! — сказал Степуржинский.

Скуратович проводил его из дому, и они вдвоем про­шли двором до ворот, тихо беседуя.

Михалка пошел на кухню и лег спать. Минут через пять он, утомленный за день беготней за коровами, уже крепко спал. На рассвете его, как и всегда в последнее время, разбудил хозяин (раньше будила хозяйка). На­нятая после смерти Скуратовичихи женщина уже кон­чала доить коров. Михалка, подпоясывая на ходу свой зипунишко и злой от неодолимого желания спать, рас­пахнул ворота и выгнал коров со двора.

— Я помогу тебе прогнать через гречиху, — сказал Скуратович, вытягивая гибкую хворостину из кучи ва­лежника возле забора.

Михалка был удивлен необычной внимательностью хозяина, его ласковым голосом. Хозяин шел рядом, и от этого Михалке было не по себе. Один он чувствовал себя куда лучше.

— Тебе четырнадцать лет, что ли? — тихо заговорил Скуратович.

— Четырнадцать, — подтвердил удивленный Ми­халка.

— Вот видишь, стало быть, еще не дорос!

— Не дорос?

— Да. Некому еще у вас отцу помогать.

— Некому.

— А отец больной.

— Больной.

— То-то и оно... Ему кабы не работать, да кабы лег­кий хлеб, так он бы еще скрипел помаленьку. А так, ко­гда у него и заботы, и работа, и подкрепиться нечем, и роздыху нет... Мало того, что его на войне отравили, так еще и ранили. Вот и живи, человек, как хочешь! Ого, война — не дай боже! Сам небось видишь.

— Вижу.

— Я тебе, сынок, вот что скажу. Людской век — он как будто и долгий, а как поглядишь... Да еще ежели человек ничего хорошего на свете не видит! Я все про отца твоего думаю. Мучается человек, сохнет... Да и время нынче поганое, людям еще горше жить стало. А чуть что, так не к чему и руки приложить. Сам дол­жен знать.

— Знаю.

— А только я тебе скажу: нынче и тому, кто побога­че, не мед! Что уж говорить о вашей семье! Я иной раз как подумаю... Господи ты боже мой!.. В общем, я с то­бой долго толковать не стану, а только ты обязан помо­гать отцу. Какой же ты будешь сын, если отцу не по­можешь.

— Как же я ему помогу?

— А ты послушай. Я на тебя вчера обозлился за то, что не в свое дело нос суешь. Разве это хорошо? Каж­дый живет по-своему, и никому до этого не должно быть дела.

— Я под дверьми совсем мало стоял.

«Мал, а хитер! — думал Скуратович. — Ах ты, душа из тебя вон, гадюка этакая!»

— Вы, может быть, думаете, это я тогда подсказал, что в возовне хлеб спрятан? Нет, чтоб я так жил! Когда вы с Толиком хлеб прятали, так я только в первую ночь сквозь щелочку в стене посмотрел. А больше я даже и не подходил. Если кто сказал, так это Зося. Я ей как-то говорил...

«Ах, чтоб тебе до ночи не дожить! — шептали губы Скуратовича. — Ведь все знает, а хитрит!»

— А вчера, вы думаете, я подслушивал? Да нет же! Вот не сойти мне с этого места! Мне бы только ремень получить, а то он отцовский. А я, ей-богу, не слыхал, что говорили: снова, что ли, хлеб спрятали или еще что-нибудь... Мне все равно, я ничего не знаю, потому что не слыхал. Честное слово! Слыхал только, как вы читали Степуржинскому письмо Толика из Красной Армии.

Тут Скуратович уже не выдержал. Он заговорил хоть и не громко, но так, что каждым словом будто обухом бил:

— И где это ты так научился? У кого перенял? Хит­ришь — хитри, а зачем ты еще издеваешься над старым человеком? Сколько на свете живу, а никогда не видал и не слыхал, чтобы у ребенка в такие годы такая душа была. Ах ты боже мой! Зачем ты приплел письмо То­лика, и при чем тут спрятанное жито?

— Слыхал я...

— Что ты слыхал?

— Как читали письмо Толика...

Михалка говорил со слезами в голосе. Он весь дро­жал. Коровы уже ходили по пожне. Скуратович присел на межу. Михалка стоял над ним как истукан и мял в руках стебель сорванной травинки. Скуратович часто ды­шал, волновался, да и годы сказывались. Давно небри­тые щеки его обвисли, глаза беспрестанно мигали. Засу­нув пальцы под шапку, он почесывал голову.

— Я тебе про больного и голодного отца не зря го­ворил....

— Погодите, дяденька, я сбегаю, корову из гречихи выгоню.

— Да провались она с гречихой вместе! Ты знай одно: не подслушивай больше и молчи! Тебе-то что? Твое дело — сторона. А я дам отцу хлеба и дам, дам... всего ему дам. Вот что... С коровами я сам управлюсь, а ты к вечеру сбегай домой и сало отнеси. Ты мне верно служил, а семья у меня теперь маленькая стала — хва­тит с меня! И тебе хватит... Я скупым никогда не был. На ветер не брошу, а человеку не пожалею, ежели тот в беде. У вас беда, и у меня горе. Тетка не выдержала... Она и так слабая была, а такое несчастье хоть кого в могилу загонит. Бог ты мой! Вот и твой батька так...

Он так разжалобил Михалку, что тот уже больше не стеснялся и не пугался. Он плакал. И даже на корову, выгоняя ее из гречихи, кричал плаксивым голосом:

— Куды-ы, серая!

Черные от грязи и струпьев тощие ноги Михалки мелькали из-под широких, засученных рваных штанов, принадлежавших раньше Скуратовичу, Словно мелкая подстреленная птичка, подбежал он к меже, где сидел хозяин.

— Честное слово! Вот не сойти мне с этого места! Я ничего и никому не только говорить не буду, а и слу­шать никого, кроме вас, не стану! — клялся Михалка и колотил себя по заплатанной им самим на груди и жи­воте рубахе (тоже хозяйские обноски). — Ничего я не знаю и ничего не слыхал! Что же я скажу, когда я не знаю даже, о чем вы мне говорили и за что на меня кричали. Я совсем немножко стоял под дверьми...

Скуратович сидел в глубоком раздумье. Очень воз­можно, что в эти минуты он думал: «А не дал ли я маху?» Через некоторое время он поднялся и пошел, бормоча себе под нос:

— Черт его знает, этого малого. Не то он больно хи­тер, не то я, старый, дурака свалял с этим дитем! Дер­нула же меня нелегкая так сразу!.. Может, совсем по- другому надо было... Эх, эх!

Вечером он положил в мешок три куска сала и отдал Михалке:

— На, сынок, отнеси отцу, чтобы с голоду не поми­рал. Ты небось про своего отца не знаешь того, что я знаю. Он больной, его нужда душит, он о детях заботит­ся, а вы о нем и не думаете. Думать надо о больном отце. Кто же ему поможет, если не дети?

Михалка вышел на крыльцо и заглянул в мешок. Он даже задрожал, увидав в мешке столько сала. Он пред­вкушал радость изголодавшейся семьи, когда он развя­жет перед ними мешок. Михалка побежал обратно к хо­зяину и срывающимся от волнения голосом пробормо­тал:

— Я ничего никому не скажу! Я не буду говорить ни про вас, ни про Толика, ни про жито, ни про... Ну, ни про что! Молчать буду и помогать вам буду!

— Мне, сынок, твоя помощь не нужна. Паси себе ко­ров.

— Ладно.

Михалка побежал домой. Идти спокойно он не мог. Очень быстро проскочил лес. И все же ему казалось, что он чересчур медлит, что одни и те же темные ели стоят по сторонам и он их никак не может миновать. Он прибавил шагу и вскоре, запыхавшись, выбежал из леса.

— Еще день на дворе, а в лесу уже совсем темно, — говорил он сам себе, останавливаясь, чтобы передохнуть.

Дома он действительно порадовал и удивил всех. Малыши набросились на сало. Мать кричила:

— Не хватайте помногу! Погодите, сама дам.

Михалка начал рассказывать:

— Скуратович, наверное, опять где-нибудь хлеб спря­тал и думает, что я знаю, где...

И он рассказал все, как было и с чего началось.

— Степуржинский? — сказал отец. — Так, может, это он у Степуржинского прячет хлеб... И правда, ему там сподручно, лес... Погоди-ка! — Отец даже за голову схва­тился. — Ведь если он там хоть половину урожая спря­тал, так кто же его найдет?

Михалка пустился в обратный путь.

— Переночуй, а завтра до зари пойдешь! — крикнул ему вдогонку отец. — Ведь уже совсем темно.

Но Михалке не сиделось на месте. Он бежал обратно, прижимая к животу пустой мешок.

На следующий день Скуратович сам заявился к отцу Михалки. Сидя в сенях, говорил:

— Михалка знает, и я очень боюсь, как бы он не рассказал кому. Наверное, и вы от него знаете... Ну, сло­жил у Степуржинского немного жита и ярового: припрятать хотел, а то разверстка эта... Прямо с поля туда и возил. Так что вы уж помолчите, пожалуйста! Ваш маль­чишка у меня, я его не обижу. Пускай к работе прила­дится — он у меня за сына будет. Столько несчастий на меня сразу свалилось! А уж я вас отблагодарю.

И он внес в сени мешок ржи.

— Да уж как-нибудь, — сказал отец Михалки, глубо­ко вздохнув, и закашлялся. Кашель душил его долго и не давал передохнуть.

— Ох, беда какая! — посочувствовал Скуратович,

— He дай бог ни одному хорошему человеку так му­читься!— искренне пожелал Михалкин отец. — Как по­думаю о детях, сердце кровью обливается. Кабы не дети, так, кажется, бросился бы с моста в воду, чтоб самому не мучиться и людям не надоедать.

Скуратович протянул руку на прощанье и уехал до­мой. С этого времени Михалка почувствовал резкую пе­ремену к нему Скуратовича. Михалка теперь был лучше одет и не голодал. Время от времени Скуратович посы­лал кое-что и семье Михалки.

Однажды вечером, укладываясь спать, Михалка за­метил в полуоткрытую дверь боковушки, что Скуратович лег на кровать в сапогах и нераздетый.

За последнее время Михалка привык смотреть на хо­зяина с подозрением. Сейчас он старался разгадать, по­чему тот не раздевается. Вдруг Скуратович вскочил с постели, закурил и притворил двери. Теперь уж Михалке не видно было, что делается в боковушке. Но он услы­хал, что скрипнула кровать: значит, Скуратович снова лег, не раздеваясь, потому что раздеться за такое ко­роткое время он бы не успел. Да и не слыхать было, чтобы он снимал сапоги: обычно он кряхтит и шумит, когда разувается.

Подозрение мучило Михалку. Он думал: «Теперь-то Скуратович со мной хорош! А раньше? А что бы пойти да рассказать, что он половину своего хлеба прямо с поля свез к Степуржинскому! Вот бы он у меня попры­гал! Вот бы я ему штуку подстроил!»

И он начал усмехаться и говорить самому себе:

«Попрыгал бы тогда! Поскулил бы! И покланялся!»

Михалка помолчал, шмыгнул носом, сдерживая смех, и громко проговорил:

— Вот покланялся бы!

— Что ты там говоришь? — отозвался из боковушки Скуратович. Михалка испугался и притаился на постели. Скуратович выждал минутку, потом пробормотал:

— Со сна говорит, или какое ему лихо!..

«Пускай лучше тебе будет лихо! — подумал Михал­ка. — Вот разозлюсь, тогда не поможет тебе ни сало, ни жито!»

Он лежал и не мог уснуть. Прошел час, а может, и больше. Михалку стал наконец одолевать сон. И вдруг он снова услыхал, как скрипнула кровать, а потом — приглушенные шаги. Скуратович вошел в большую ком­нату, стараясь ступать тихо. Но, как он ни старался, Ми­халка все слышал. Скуратович вышел в чистые сени, отодвинул засов и отворил двери. Михалка отчетливо слышал, как Скуратович запер двери снаружи, тяжело спустился с крыльца и тихо кликнул собаку. Михалка стоял уже в большой темной комнате и смотрел из-за косяка в окно. Михалка дрожал от волнения и страха. Силуэт Скуратовича вырисовывался довольно ясно. Ми­халка видел, как хозяин проходил мимо амбара, — зна­чит, был уже у ворот. А за воротами дорога вела прямо в лес. Но там было темным-темно, и силуэт Скуратовича вскоре исчез из виду. Михалка с полчаса простоял на одном месте: беспокойство и страх не давали двинуть­ся. Чего боялся, Михалка и сам не знал. Где-то заскреб­лась мышь. Михалка очнулся и пошел обратно в кухню. Спать он не мог и, постояв в углу, тихо, чтоб не разбу­дить работницу, вышел из дому. В сенях сквозь сон за­гоготали гуси, и Михалка почувствовал себя увереннее. «Может, ты еще где хлеб прячешь?» — подумал он о Скуратовиче, идя вдоль забора к воротам. Теперь у него разгорелась злоба на хозяина. «Раньше ты и разгова­ривать со мной по-людски не хотел, а сейчас подлажи­ваешься ко мне, чтоб я молчал. Втравил меня в это дело, а сам от меня прячешься? Погоди же, коли так!» — вот как можно было бы выразить мысли Михалки в эти минуты.

Он был уже возле ворот и дальше не пошел — остал­ся, просунув лицо меж двух раздвинутых кольев. Свер­кали звезды, и лес впереди совсем пропадал во мраке. Туман расстилался над каменистой дорогой... Михалка не двигался, ему стало холодно, тогда он прошелся не­сколько раз вдоль забора. Потом опять занял прежнее место и еще постоял. Но вот он стал замечать, будто кто-то идет из лесу. По тропинке двигался силуэт чело­века. Прошла минута, и стало отчетливо видно, что идут двое. У Михалки зуб на зуб не попадал и казалось, что шапка на голове шевелится. Он не мог оторваться от частокола. В одном из идущих он узнал Скуратовича. А за ним шел кто-то, похожий на Толика. Но ведь То­лик в армии?! Не может быть, что это он! Или снова домой удрал? Эта догадка начинала казаться Михалке наиболее правдоподобной.

По ту сторону частокола, направо от ворот, росло несколько старых дубов. К этим дубам и подошли, о чем-то перешептываясь, обе темные фигуры. Частокол примыкал к деревьям. Михалка затаил дыхание. Ску­ратович шептал:

— Тебе лучше не идти в дом. Не храбрись. Зачем рисковать?

— Меня не спрашивали?

— Нет. Ты же в армии.

— Разверстку не требуют?

— Еще чего не хватало? Сгорел дотла, да еще раз­верстку сдавать?

«Удрал из армии! — думал Михалка. — Ведь он и раньше удирал. Все очень просто: удрал, а батька при­шел с ним повидаться».

Михалка был несколько разочарован. Однако тут же возникла новая мысль: «Никто не знает, что он удрал из армии, один я знаю! Ну, погоди же!»

Сознание этого вызвало новый прилив ненависти к хозяину. Михалка оторвался от частокола и пошел пря­мо к кухонным сеням. «Хорошо бы, чтоб меня сейчас увидели», — подумал он. Дойдя до середины двора, мальчик нарочно пустился бегом. Его заметили. Он слы­хал, как Скуратович тихо приказал собаке:

— Куси!

Собака прыгнула через частокол, бросилась на Ми­халку и положила лапы к нему на плечи; на задних ла­пах она была выше Михалки. Но, вместо того чтобы рвануть зубами, она лизнула языком лицо.

— Ах, Лыска, чтоб ты сдохла! — И Михалка погла­дил собаку по голове.

Собака виляла хвостом.

— Михалка, ты? — крикнул Скуратович.

Но Михалка был уже в кухне, на своей постели.

Толик шептал отцу:

— Сейчас совсем уберу эту гадину! Только бы никто не заметил.

Скуратович пожал плечами.

На следующий день Скуратович допытывался у Михалки, он ли это ходил ночью по двору, но дознаться ничего не мог: Михалка не признавался. Он стал боять­ся и Скуратовича и его хутора. Отпросился на день до­мой. Скуратович долго не соглашался, но все же не смог отказать настойчивым просьбам мальчика.

Детская душа Михалки была измучена и разрыва­лась на части от всего, что над нею тяготело. Тут бы нужны были и возраст постарше, и характер потвер­же, и крепкая рука (во всяком случае, не Скуратовича), которая направляла бы эту душу, куда следует...

Во второй половине дня Михалка был уже дома. И только теперь он как следует почувствовал, что такое человеческое — не житье, а существование. С особой си­лой он осознал это при виде умирающего отца. Неясные и никак не выраженные чувства этого ребенка можно было бы сформулировать так: «Вертится некая безжа­лостная, холодная штука. Бездушная. И все, что попадает под нее, она давит и крошит. Под эту машину попал и отец».

— Тата, — сказал Михалка, подходя к отцу.

— Михалка, ты пришел...

Больше отец ничего не мог сказать. Он лежал на скамье у стены, под окном, и взор его блуждал по за­сиженному мухами стеклу. Солнце с трудом пробива­лось в хату. Лицо у отца посинело, глаза смотрели не на свет, а словно в глубь самого себя. Он задыхался. Двое младших ребятишек гонялись по хате за ба­бочкой,

— Как они останутся, малыши, — проговорил сквозь зубы отец, и лицо у него почернело. — Ты, Михалка, уже зарабатываешь... Присматривай за ними... Мать береги... Не давай их в обиду. Ты теперь за кормильца им будь... Жалейте друг друга...

Душу Михалки словно крючьями железными разры­вало. Он поймал малышам бабочку и выпроводил их из дому, а сам остался поговорить с отцом.

Через два дня он бился на свежей отцовской могиле. А еще через день Скуратович привез сиротам немного муки и еще чего-то в меньшем мешочке.

Михалка пас коров Скуратовича, ходил за ними по покосам и пожням. По вечерам, когда в лесу воцарялась тишина, а в высоком небе ярко сверкали звезды, тоска сильнее сжимала сердце мальчика.

4

Выдалось такое счастливое время! Впервые за всю свою ребячью жизнь Михалка почувствовал, что значит в минуты тревоги и больших потрясении быть не одному, а вдвоем с другом!

Скуратовича в этот день дома не было: в последнее время он иногда и не ночевал дома. Михалка и не ста­рался узнать, где бывает хозяин. Он об этом не думал. Он был одет и сыт; пожалуй, уже с полгода, как не го­лодала и семья. Так что эта забота отпала. Осталась тоска по отцу, а также чрезвычайно отчетливые картины встреч отца со Скуратовичем. В таких случаях они всег­да хитрили друг с другом, и Михалка замечал, что отец готов пойти на самое крайнее унижение, только бы на­кормить своих детей. В таком унижении отец и умер.

Утро было туманное. Солнце всходило медленно, и туман долго не рассеивался. Желтый лист, упавший ночыо с клена, лежал на вытоптанной траве. Ми­халка встал поздно, никто его не беспокоил. Он стоял около клена и смотрел на листья — скоро осень! И ту­ман подолгу держится над землей.

Он щелкнул бичом и выгнал коров. На дорожке воз­ле леса стоял Скуратович с топором в руках. Он подо­ждал, пока подойдет с коровами Михалка.

— Заспались мы с тобой сегодня, — сказал Скура­тович. — Должно быть, заболел я, что проспал. Думал встать затемно, жердей на изгородь срубить. Глянь, а солнце уже взошло. Раздумал. Вернусь, пожалуй, домой, а то еще лесник увидит...

«Ты же и не ночевал дома, только сейчас домой идешь, — думал Михалка. — Ври сколько хочешь, мне-то что?»

Скуратович поплелся домой, Михалка остался один. Он уселся на меже и сидел долго, ничего не замечая во­круг. Встрепенулся только тогда, когда увидал Зосю, Обрадовался и бросился ей навстречу:

— Как это ты меня сразу нашла? — Как будто од­ного его могла искать Зося!

— Я знала, что ты уже должен быть тут с коровами.

Густой туман все еще не рассеялся, и шагах в два­дцати почти ничего не видно было.

— Вот я к тебе и пришла,— сразу заговорила Зося.

— Мне тут одному очень скучно все это время.

— Знаю.

— Откуда ты это знаешь?

— У тебя отец умер... А моего отца и брата бандиты убили.

— Я знаю. Я рад, что ты пришла.

— Рад? Так ты должен говорить мне правду. Тебе сейчас хорошо у Скуратовича?

— Лучше, чем было. Только вот без отца скучаю.

— А за что тебе Скуратович дает все? Наверно, ты что-нибудь про него знаешь и молчишь?

— А откуда ты знаешь, что он мне все дает?

— Все говорят, что у вас теперь и хлеб есть и сало. Соседи видели, как Скуратович заезжал к вам вечером во двор, а потом мешок в сени втащил. А пом­нишь, ты мне тогда говорил, что если Скуратович даст хлеба, ты никому не скажешь, где у него зерно спрятано?

— Так ведь нашли тот хлеб, ты же сказала.

— А теперь? Может, еще что знаешь и молчишь?

Михалка побледнел и умолк. Губы у него дрожали.

И не оттого он смутился, что понял, в какое страшное дело втянул его Скуратович. Этого он еще осознать не мог. Он просто в эту минуту был уличен Зосей во лжи, в тайном сговоре со Скуратовичем. Помолчав, Михалка заговорил:

— Я знаю про Скуратовича. Думаешь, когда был по­жар, у него все сгорело? Он, наверно, больше половины того, что собрал с поля, спрятал у лесника Степуржин­ского.

Зося примолкла и задумалась. Михалка даже заме­тил, что она будто чему-то обрадовалась. Она подско­чила к нему и начала трясти его за плечи.

— Значит... Ты подумай только хорошенько, Михал­ка! Скуратовичу, значит, и пожар не страшен?

— Ну, он богатый! Он даже заново построиться мо­жет. А половина урожая у Степуржинского сложена.

— Так, может быть, он сам и поджег?

— Сам? Свое? Кто же так делает?

— А чтоб разверстку не сдавать.

— Так разве ему не все равно — что отдать, что сжечь? Ведь если сгорит — хуже: тогда ни гумна, ни хлевов... А разверстку сдал, и все у него останется.

Михалка рассуждал с видом солидного человека, но сквозь эту солидность так и светилось наивное детское изумление. Зося стояла перед ним взволнованная, она даже заикаться начала. Михалка хоть и посмелел в последнее время, но перед Зосей робел. Он чувствовал, что, в сравнении с ним, она взрослый человек.

— А где Толик?

— Ты только молчи. Все думают, что он в армии,

— Ну, не все так думают.

— А ведь Скуратович людям его письма читает,

— Мало что он читает.

— Значит, и ты знаешь? Толик эти письма сам ему приносит, он в лесу прячется.

— А еще что ты знаешь?.

— Больше ничего.

— Врешь!

— Зачем же я тебе врать буду?

— А вот врешь! Хитришь. Может, ты сам даже ви­дел, как Скуратович свое гумно поджигал?

— Зачем ему свое гумно поджигать? Это, наверное, бандиты.

— А может быть, это он и есть бандит со своим Толиком вместе? Может, это они в деревнях пожары устраивают и нашу хату сожгли, А чтобы про них не подумали, так они свое подожгли — снопы-то ведь свезли к Степуржинскому!

Хитрая усмешка скользнула по лицу Михалки, Зося это заметила и хотела что-то сказать, но он сам заговорил:

— Ну, если это правда, так я его, гада, подержу в своих руках. Мы с тобой всегда его боялись, а теперь пускай он нас побоится. Захочу, так и об этом скажу. Узнает он меня! Вишь, какой он ласковый со мною стал. Обхаживает... А я еще с него шкуры посдираю! Он еще больше давать мне будет.

В этих словах и в хитрой усмешке, появившейся на лице Михалки, проглядывали первые признаки его фор­мировавшейся натуры. И слова и гримаса оскорбили Зосю, ее будто холодом обдало. С неприязнью и даже злобой посмотрела она на Михалку:

— Зачем ты ему помогаешь, этому бандиту? Ведь это он, наверное, моего отца и брата убил!

— Разве я ему помогаю?

— Меня вчера следователь допрашивал. Ищут бан­дитов, которые комиссара и моего брата с отцом убили. Следователь спрашивал, кто на меня зол. Я подумала и сказала, что Скуратович. Рассказала, кто он такой... Ну, сам знаешь, каким он был с нами... Вот я и думаю: мо­жет быть, это Толик моего отца убил! Кто же, кроме него, мог злиться на меня и на моего отца? А тут ты говоришь, что он в лесу прячется. Я хотела спросить у тебя, правда ли, что он в лесу. — «Я ищу, хочу до­знаться, кто убил моего отца и брата», — так могла бы она сказать. — А коли ты говоришь, что сам видел То­лика, что он не в армии, а в лесу, значит, он убил, и больше никто! А ты ему помогаешь, ты ничего не гово­ришь, молчишь! Они людей режут, и моего отца, и... — Судорога прошла по ее лицу, она заплакала и засто­нала.

Михалка стоял перед ней в смешной позе. Одно пле­чо его было приподнято, да и весь он был неловкий, как птенец. Он, видимо, не все уловил из того, что говорила Зося. Самого важного он, пожалуй, и не слышал.

— Как это я им помогаю? — спросил он.

— Ему нужно, чтобы никто ничего не знал, вот ты и стараешься, чтобы никто не знал.

Теперь Михалке многое начало становиться ясным. Он обмяк.

— Пойди куда следует и расскажи все, что знаешь про Скуратовичей.

Михалка как бы не слышал. Да он и в самом деле не слышал. Помолчал с минутку, о чем-то напряженно думая, потом спросил беспомощно, совсем по-детски:

— Что же мне теперь делать?

— Я же говорю тебе: пойди расскажи, что знаешь.

— А куда идти? Ты со мной пойдешь?

Она смотрела на него как мать, испытывая к нему чувство жалости, которое прорывалось сквозь неприязнь и злобу.

— Ведь ты же ненавидишь Скуратовича... Ладно, пойду с тобой.

— Хорошо, ты меня одного не оставляй... Подожди меня тут, я только коров во двор загоню, и пойдем.

— Боишься бросить коров Скуратовича?

— Ну и черт с ними! Пускай бродят.

И они сразу же решили идти. Шли полем, стараясь миновать лес. Обоим казалось, что из-за каждого дере­ва за ними следит Толик Скуратович. «Черт его побери, так ему и надо!» — думал Михалка о хозяине. Теперь ему уже не терпелось скорее все рассказать. Такие мыс­ли он высказывал всю дорогу, и неприязнь Зоси к Михалке постепенно остыла.

Только к вечеру вернулся Михалка на хутор. Скура­тович тревожился и сам разыскал своих коров, которые разбрелись по всему лесу. Он ждал Михалку и в то же время боялся его возвращения, как бы догадываясь, куда тот пошел. Из предосторожности Скуратович ре­шил дожидаться Михалку не дома, а в лесу. Притаив­шись за деревьями, он поглядывал на дорогу, по кото­рой должен был возвратиться Михалка. Если Михалка будет не один, он в лесу и останется. Но Михалка шел один полевой дорогой, издали было заметно, что он очень спешит. Скуратович пошел ему навстречу.

— Где ты был, сынок? Сказал бы, что тебе надо ухо­дить, я бы сам за коровами присмотрел. А то...

Уже потом Михалка сам удивлялся, как это он так смело закричал на Скуратовича. Мальчик был болезнен­но возбужден.

— А то? Что а то? Давай сала и хлеба, а то пойду и все расскажу! («Сейчас приедут и арестуют его!» —по­думал он.)

Скуратович вдруг перестал играть роль ласкового опекуна. Он схватил мальчика за плечо с такой силой, что тот присел и склонился набок.

— А ты еще не сказал? Говори правду, а то сейчас так хвачу — костей не соберешь!

Михалка оторопел. Он сразу понял свою ошибку: не следовало так говорить со Скуратовичем, может быть, даже не имело смысла возвращаться на хутор, но ему хотелось еще хоть последний раз получить что-нибудь от Скуратовича.

— Я никому не сказал! — крикнул Михалка и сжал­ся от боли в плече.

— Ты не кричи так!

Скуратович повел Михалку домой, не выпуская из рук его плеча.

— А что ты можешь сказать? Что ты такое знаешь?

— Я ничего никому не говорил и не скажу.

— Врешь, щенок! Признавайся!

— Я никому не скажу, а только слыхал, что люди про вас думают, будто вы сами спалили гумно, чтоб не догадались, что Толик со своими друзьями устраивают пожары и убивают людей.

— Со свету сжить хотят невинного человека. А ты и веришь этим выдумкам?

— Я знаю только, что вы у Степуржинского хлеб прячете и что Толик не в армии, а в лесу.

Скуратович оставил Михалкино плечо, и дальше они шли молча. Вошли в клеть. Скуратович открыл кадушку.

— Бери сало, вот этот кусок...

— Я завтра возьму, — сказал растерявшись, Михал­ка.

Скуратович запер клеть и пошел в дом. «А может быть, и в самом деле надо поскорее убрать его с дороги. А то ведь пропадешь из-за него!» — думал он про Ми­халку.

Михалка остался на кухне. Ему не спалось, он стоял в потемках и глядел в окно на звездное небо. Он слы­шал, что Скуратович не ложится, часто стучит сапогами, кряхтит и ругается. Михалка думал: «А если вдруг се­годня приедут его арестовывать? Он не спит, может уд­рать... Разве что потихоньку приедут? Да ведь собаки залают...» Он немного успокоился, плечо перестало бо­леть. Злорадствуя, он думал, что бы такое сделать, чтоб собаки не лаяли. Так он стоял у окна молча.

— Михалка, не спишь? — громким шепотом спросил из-за стенки Скуратович.

«Что-то собирается делать, чтоб я не видел», — сразу же догадался Михалка и бесшумно лег на постель.

— Не спишь, Михалка?

Ответа не было. В сенях отозвался гусь, в чистой горнице мяукнул кот. Скуратович подошел к кухонным дверям и тихонько приотворил их.

— Михалка, — прошептал он, — спишь?

— Сплю, голова болит... — пробормотал мальчик, будто сквозь сон.

— Ну, спи, спи! Я нарочно посмотрел... А то завтра хочу, если даст бог здоровья, разбудить тебя пораньше: парочку жердей принесем из лесу для изгороди...

— Ладно.

Скуратович снова ушел в горницу. Михалка сидел и дрожал от возбуждения: «Сплю ли я? Проверял. Что он хочет делать? Может, убить меня надумал?» Волосы на голове у Михалки зашевелились. Он подошел к двери и стал наготове. Слышно, что Скуратович у себя в «заль­це». Прошло около часа. Скуратович неосторожно звяк­нул задвижкой в сенях, вышел во двор. Михалка вбежал в темную горницу и приник к окошку. Ему все было видно. Скуратович опустился на колени, вытащил из-под крылечка заступ, вскинул его на плечо и что-то черное прижал к груди. Пошел к воротам. Не упуская его из виду, Михалка пошел следом, прижимаясь к заборам. Он отчетливо видел, как Скуратович дошел до полевой дикой груши, которая росла между лесом и хутором, и там начал работать. Понаблюдав, Михалка в нервном возбуждении побежал обратно и вскочил через черный ход в кухню, забыв затворить парадную дверь, из кото­рой выходил, чтобы следить за Скуратовичем.

— Бог ты мой, кто же это дверь отворил? — послы­шался вскоре голос хозяина из большой комнаты. — Ми­халка, ты выходил?

— Что? — спросил Михалка, прикидываясь сонным.

— Двери ты открывал?

— Какие двери?

Михалка вспомнил и испугался. Скуратович вошел в кухню. Он уже больше не думал, успеет ли Михалка выспаться до утра.

— Это ты двери отворял?

— Я спал.

— А я думал, это ты во двор выходил. Подремал ма­лость, а потом решил: дай-ка схожу в лес, парочку жер­дей вырублю, чтоб никто не видел, а как светать начнет, мы бы с тобой еще раз сходили. Выхожу в сени, гля­жу— двери открыты! Может быть, сам забыл с вечера закрыть... Или... ветер... — Помолчал. — Я вот иной раз думаю о тебе: отец твой, бедняга, помер. Остался ты сиротой и должен учиться, как на свете жить.

Полный тревоги, Скуратович испытывал потребность излить перед кем-нибудь душу. И он говорил, обращаясь к Михалке, хоть и ненавидел его.

— И что только творится на свете! Никто человеку не верит, хоть ты сдохни... Распинайся как хочешь! И как бы ты с людьми ни был хорош, каждый в тебе видит врага. Это, скажу я тебе, чистая правда. Ты еще мал и глуп. Жить с людьми как следует не умеешь. То, что есть у тебя, никогда людям не показывай, — отбе­рут! А ведь человека всегда может черная година по­стигнуть. От сумы, говорят, да от тюрьмы не отрекайся. Держи при себе и думки свои и все, что имеешь, а то найдутся такие, разинут пасти и проглотят с тобою вме­сте. Было бы что-нибудь у твоего отца за душой, разве стал бы он бояться черной годины? Он бы тогда оставил своим детям наследство, и они бы горя не знали. А так они на твои сиротские руки покинуты. А ты словами бро­саешься! Кому ты веришь? Люди, думаешь, тебе помо­гут? Каждый старается себе урвать, вот что! Человек серьезный, разумный скуп и на слово и на все другое. Он свое при себе держит. Лихая година, она неведомо откуда каждого настигнуть может. А сейчас особенно! Время нынче поганое, неверное, страшное — беспокой­ства, войны, революции всякие! Человек нынче озверел. Да ведь что поделаешь, каждый спасается как может, каждому жить хочется. Еще всякое на свете будет, ни­чего еще не кончено, еще будут людей на муку гнать, малых детей сиротами на дорогах бросать будут, и хны­кать они будут, и стонать, и плакать, да никто не сжа­лится. Сгинут сироты-бедняги без отцов, без матерей. А что с людьми делают? Грабительством занимаются. Реквизиция, или, как они говорят, разверстка эта са­мая — это что? — Скуратович помолчал, подумал, кряк­нул так, что собаку в сенях разбудил. Вот я тебе, сы­нок, и говорю... Ну ладно... Спи...

И пошел к себе в комнату. Михалка слышал, что спать он не ложится.

«Боится. А вдруг придут арестовывать... Собаки за­лают, а он удерет», — подумал Михалка. И вдруг встре­пенулся. Стараясь, чтобы не услышал Скуратович, он вышел во двор и тихим свистом позвал собак. Собаки пошли за ним. Он вел их за собой, до самого дичка. Та­ким образом, он и хутор оставил без собак и мог прове­рить, что тут недавно делал Скуратович. «Думаешь, спря­чешься от меня? Про каких-то сирот и про черную годину рассказываешь? Погоди же!» — самоуверенно и даже с некоторой гордостью думал Михалка, утаптывая зем­лю вокруг дичка. Собаки терлись у его ног. Было так темно, что он и самое дерево различал с трудом.

Надоело ждать — на хутор никто не заявлялся. И Ми­халка пошел обратно. Окна на хуторе не светились, но Скуратович не спал. Михалка слыхал, как он говорил с самим собой: «Стефан Седас... Стефанка... Ты хоть среди этих гадов не живешь... Боже мой, боже! И она померла... овдовел...»

Вдруг собаки насторожились и начали ворчать. Ми­халка бросился к ним и схватил обеих за морды. Он гла­дил их по головам, зажимал рты, и они послушно молчали. Михалке уже казалось, что этому конца не будет: собаки стоят смирно и нет нигде никакой тревоги. На­доело, и он отпустил собак. Они тут же снова насторо­жились и заворчали. И одновременно Скуратович про­хрипел сонным голосом:

— Кто там?

Ответа Михалка не слыхал. Собаки кинулись к две­рям, распахнули их и уже во дворе залились лаем. Ми­халка бросился в сени. Там кричали перепуганные гуси; в дверях виднелось звездное небо, на пороге стоял че­ловек.

— Не выходить! — крикнул человек Михалке.

— Я здешний, я тут у хозяина коров пасу.

— Иди в дом,

Михалка вошел в хозяйскую комнату. Там стоял по­бледневший Скуратович и доказывал двум военным, что сын его в армии.

— А где твой пастушонок? Ага, вот он. Ну, где его искать?

Это был момент серьезного испытания для Михалки, Хотя днем он все уже рассказал, хотя недавно даже кри­чал на Скуратовича. «Давай сала, а то расскажу!», тем не менее, увидав себя втянутым в дело, которое «пахнет и судом и смертью» (это он понял из разговора с Зосей), Михалка так разволновался и растревожился, что даже на Скуратовича смотрел с некоторой надеждой., А тот впивался в него глазами. «Молчи или ври — озо­лочу! На всю жизнь осчастливлю!» — говорил взгляд Скуратовича. «Но ведь я уже днем все рассказал», — чуть не с мольбой отвечало все существо Михалки. Го­лодные сестрички и братишки словно выстроились перед ним в шеренгу и требовали хлеба, которого у Скурато­вича вдоволь. Сильное смущение охватило душу маль­чика.

— Где его сын?

— Я слыхал, что он не в армии, — запинаясь, прого­ворил Михалка.

— А ведь сегодня днем ты говорил, что сам видел его! Хозяина боишься?

Скуратович, как подстреленный, рухнул на кушетку. «Все кончено!» — говорила смертельная холодность его лица. С этой минуты он уже больше ничего не говорил. Сидел и смотрел куда-то в косяк окна. Михалка, дрожа, как пойманная птица, рассказал все, даже некоторые свои догадки выложил. Скуратович зашевелился только тогда, когда ему приказали одеться. Его посадили на подводу, по бокам сели два красноармейца. Светало. Два красноармейца оставались на хуторе до утра, а по­том пришли люди из сельсовета и описали имущество. Михалка водил их повсюду, все показывал, как един­ственный хозяин. Перед вечером ему сказали, что лучше здесь не оставаться: может заявиться Толик и отомстить, а месть, конечно, будет страшная. Михалка покинул ху­тор и прибежал домой. Там доедали хлеб, полученный от Скуратовича.

— Теперь, сынок, — сказала мать, — придется тебе другую работу искать.

— Только бы не на отшибе, а то страшно. Толик мо­жет отомстить.

— Гадина этот Толик, такой же, как и его отец!

— Я, кабы знал, сразу все сказал бы. Только что он нам хлеб давал...

Мать растерялась, и это еще больше спутало мысли Михалки. Через несколько дней его вызвали на допрос. Скуратович твердил, что не знает, где находится его сын: «Пошел в армию, если кто его где и видел, то я ничего не знаю». Михалка сказал, что сам видел, как Толик говорил с отцом. Михалку продержали целый день, и он начал чувствовать себя немаловажной пру- жичой в деле. Хотелось, чтобы все скорее кончилось. Его еще несколько раз вызывали на допрос. Скурато­вич к тому времени уже признался, что виделся не­сколько раз с Толиком, но отрицал участие сына в убий­ствах и то, что он сам поджег свой хутор: «Подумайте, что вы говорите! Как же это? К чему жечь свое? Ведь этот пожар и жену мою свел в могилу! Она и без того была больная, а уж тут и вовсе не выдержала». Тем не менее виновность Скуратовича в поджоге и в банди­тизме была установлена.

Следствие окончилось, и Михалка вздохнул спокойно. Он и сам не мог понять, что с ним произошло за это время. Несмотря на свои четырнадцать лет, он за эти несколько недель стал взрослым человеком. Уже много лет спустя, вспоминая эти дни, он думал с грустью и тревогой: «Я тогда сразу стал тертым калачом!» Это был конец его детства.

Стояла ранняя осенняя пора. Жнивье потемнело, птенцы подросли и собирались стаями. Они кричали в поле и возле леса. Виден был опустевший хутор Ску- ратовича. Михалка остановился возле каменного по­греба и оглядывался вокруг: его потянуло на хутор — он здесь со многим сжился. Заглянул в хлева, обошел сад, потом направился в поле к дикой груше. Этот ди­чок влек его к себе. Он подошел, озираясь, не следит ли кто-нибудь за ним. Но никого нигде не было. Присло­нившись к дереву, он стал разглядывать землю под ним. «Скажи, пожалуйста, — говорил он сам с собою, — и следов не осталось! Трава пробивается. Никому и в го­лову не придет. Один я знаю! Буду молчать! Ни одна душа знать не будет! Один я! Пускай черный день на­станет— мне не страшно! Только бы Скуратович не вер­нулся...

Дикая радость охватила Михалку. В каком-то экстазе слушал он птичий гомон и долго не мог оторваться от дичка. А когда уходил, все время озирался, боясь, как бы кто-нибудь его здесь не увидел. На следующий день он снова пришел сюда, и еще через день — опять. Устанавливалась осень, кричали птицы, рыжели поля. Михалка по-прежнему приходил к дичку, замечал, как все больше и больше затвердевает под ним земля, слу­шал птичий крик и видел осеннюю мглу на горизонте.

Так окончилось, навсегда ушло его детство.

Когда-то его, маленького, привел на службу к Скуратовичу отец. Теперь он уже сам подыскивал себе ра­боту. Занятый этими поисками, он мало присматривался к тому, что творится на свете. Однажды Зося сказала ему:

— Про Скуратовича слыхал?

— Нет.

— Вчера было в газете.

— Что?

— На днях его расстреляли.

Эта новость ошеломила Михалку. Он стоял и молчал, А через несколько дней, толкаясь среди людей в местечке на базаре и спрашивая, к кому бы наняться на работу, он подошел к человеку, который продавал ложки, ка­душки и ушаты. Там стояло много народу, и кто-то рассказывал:

— Расстреляли старого бандита Скуратовича... Он, кажется, здешний, откуда-то с вашей стороны?

— А сами вы откуда?

— Я из города. Целую ночь ехал. У нас в городе вчера большой пожар случился. Сгорела большевист­ская канцелярия, а около вокзала — ссыпной пункт, где разверстку сдают. Еле потушили... Двух охранников-красноармейцев нашли убитыми... Рядом с канцелярией был детский приют, и он сгорел. Разные там дети были — и оставленные родителями и сироты... Сонные, еле в окна повыскакивали. Все продовольствие сгорело, склады от бомбы взорвались... Теперь, бедняги, поби­раться пошли, чтоб с голоду не помереть. А тут еще зима идет, хоть бы как-нибудь обуть-одеть их... Бандитский налет...

— Скажи на милость! Ай-яй-яй!

— Всяко говорят. Будто бы это расстрелянного Ску­ратовича сын бандитской шайкой коноводит, за отца отомстил. Ни на село ни на город не глядит, жжет и крушит все подряд... Говорят по-всякому, а правда то или нет — кто может знать? Мы люди простые, работя­щие. Не заработаешь, так и есть нечего. А слышно, меж людей разговор идет.

Михалку точно громом оглушило. Ему стало страшно. «Не пойду один служить». В тревоге его потянуло к Зосе. Но найти ее было нелегко: она тоже по людям искала работы. Никогда еще ей не было так трудно жить, как сейчас.

— Я пойду в город, — сказала она Михалке, — там не так страшно, да и люди у меня там есть такие...

— Какие люди?

— Помнишь, больной красноармеец ехал домой, Скуратович вез его? Он у нас в доме был. Адрес мне свой оставил и говорил со мной, как брат родной. Он будто наперед знал, что мне трудно придется. Может, он мне поможет устроиться где-нибудь. Я теперь одна, никого у меня нет...

— И я с тобой пойду. Авось и я там где-нибудь останусь.

И они сговорились идти вместе. Вышли они до рас­света, исполненные неясных надежд. Однако на полдо­роге Михалка стал раздумывать: а не вернуться ли? Его тянул к себе дичок на поле Скуратовича, ему казалось, что он не должен удаляться от этого места и сторожить его. Зося заметила, что он колеблется, и начала его уго­варивать идти дальше: ей тяжело было оставаться одной. Он молча слушал ее, и у него было такое ощущение, будто говорит с ним мать. С большим и добрым чув­ством стал он относиться к ней.

Прошли еще верст десять и почувствовали страшную усталость. В заброшенной сушилке они прилегли от­дохнуть и уснули на кострике. Проснулись ночью. В тем­ноте, сквозь дыру в крыше, светились редкие звезды. Было холодно. Сидя рядом, они ждали рассвета и вол­новались от неведомого им до сих пор ощущения бли­зости. К полудню они дошли до железнодорожной стан­ции. Кругом был вытоптанный выгон, а неподалеку на­чиналась первая городская улица. Обошли весь городок, пока разыскали квартиру Назаревского. На дверях ви­сел замок. Близился вечер.

Соседи сказали, что Кондрат Назаревский в армии, что «здесь у него сестричка есть, Иринка», что «жила она в детском приюте, но приют сожгли бандиты, и те­перь неизвестно, где она находится. Дети от голода и холода поразлетались кто куда, словно птенцы. Все сго­рело, сами еле спаслись».

Зося и Михалка присели на камень, не зная, что де­лать. День угасал. Говорить им было не о чем. На улице — пусто и глухо. Какой-то красноармеец, усталый, весь в пыли, остановился перед ними.

— Здесь квартира Назаревских?

— Здесь.

— Где Иринка?

Михалка и Зося встали.

— Никто не знает, где она. Приют сгорел...

— Знаю. Но где же ее искать?

— Мы не знаем.

Из соседних дверей вышла женщина:

— Вчера ее видели на вокзале.

Красноармеец, а за ним и Зося с Михалкой двину­лись к вокзалу. Втроем вошли они в большое помеще­ние для пассажиров и увидели возле окна толпу. Там, очевидно, происходило что-то любопытное, люди мол­чали и лишь изредка обменивались короткими замеча­ниями. Под окном у стены сидела девочка в непомерно большом и грязном рубище. Руки она прятала в рукава, но время от времени вытаскивала худенькие кулачки, чтобы почесать грудь и голову. Кулачки были белые, костлявые и, казалось, светились насквозь. Личико у де­вочки было бледное, нос заострился. Какая-то женщина подала ребенку кусок хлеба и огурец. Но девочка пока­чала головой:

— Нельзя мне этого есть. У меня живот больной.

Она говорила, как взрослая. В голосе ее звучал же­стокий опыт. Старик с суковатой палкой и мешком за плечами набросился на женщину:

— Что ты ей даешь? Подумаешь, огурец... Ты бы ей сальца или лакомства какого... Вишь ты какая приве­редливая! Что попало есть не станет! Вы тут над нею охаете, а она небось на три сажени под землею видит!.. Ты не смотри, что мала, она любого за пояс заткнет! Коров пасти у кого-нибудь, поди, и не уговоришь. Я вот расскажу вам, как у меня нынешним летом... (Тут он рассказал, что произошло у него нынешним летом.) Си­дит, выпрашивает, а где-нибудь неподалеку, наверное, сидит мать или отец да поглядывает, много ли дочка наклянчила, — только бы ничего не делать! Ох, и народ пошел, упаси господи!

Девочка выслушала старика, потом вдруг вскочила, скрючилась и, держась за живот, побежала к дверям.

— Что! — крикнул вдогонку человек с мешком.— Мать рядом дожидается или отец?

Девочка обернулась и произнесла холодно:

— У меня нет мамы, а батьку недавно офицер убил.

И пошла к дверям. Шла она так быстро, так переби­рала ногами, раскачиваясь, как тень, из стороны в сто­рону, что, казалось, взрослая женщина спешит на ра­боту. Вскоре она вернулась и села на прежнее место, словно здесь было не холодное вокзальное здание, а уютная комната, в которой всегда будет счастливо эго дитя. И казалось, что если не будет здесь этого ребенка, то исчезнут и радость и уют всего мироздания. И на­всегда кончится утеха и радость всех, кто находится, тут, возле него. И ребенок это знает и потому здесь сидит.

— Видишь, вернулась, — не унимался человек с меш­ком.

— Она животом мучается, — сказала женщина.— Весь день так.

Зося пробралась вперед и встала перед стариком.

— А ты попробуй, сядь на ее место, — сказала она взволнованным голосом. — Состарился, а ума не нажил. Один только обман кругом видишь.

Она даже говорить не могла и начала заикаться от волнения. Ее слова взбудоражили всю толпу.

— По себе, видно, меряет!

— Никакой жалости нет!

Человек с мешком предпочел затеряться в толпе. Зося подошла к девочке. Та прошептала пересохшими губами:

— Был бы Кондрат дома...

— Кондрат Назаревский — твой брат? — спросила Зося.

Девочка встрепенулась, как птенчик, и с надеждой посмотрела на Зосю.

— Мой брат.

— Он в армии?

— Кондрат... в армии.

Тут подошёл запыленный красноармеец и склонился над девочкой.

— Иринка? — спросил он.

Девочка поднялась, и на лице у нее отразилось столько надежды, что все оно прояснилось и прежняя хмурая холодность исчезла. Красноармеец взял ее на руки, прижал к себе и понес. Толпа расступилась. Сле­дом за красноармейцем двинулись и Зося с Михалкой. Красноармеец вынес девочку на крыльцо и опустил на ступени.

— Куда вы меня понесете? — спросила она, будто разочарованная тем, что ее спустили с рук на помост крыльца.

— Мы с тобой, Иринка, сегодня ночью сядем в поезд и поедем к Кондрату.

— Он же на войне.

— Ничего. Он меня прислал, чтобы я взял тебя и привез к нему. Он узнал, что ваш приют сгорел. Сейчас он не на фронте, а не очень далеко отсюда. Командует отрядом, который с бандитами воюет.

— Вы сегодня поедете? — спросила Зося.

— Сегодня.

— Скажите Кондрату Назаревскому, что я прихо­дила в город, хотела к нему зайти, но застала дом на запоре. Скажите, что моего отца и братишку убили бандиты... Может, он меня вспомнит...

И она начала рассказывать о себе. Иринка не в си­лах была долго стоять и присела. Михалка не сводил с нее глаз.

— У тебя нет никого, кроме брата?

— Нет, — ответила она. — Я была в приюте, да вот бандиты сожгли. Там у нас много было ребят поменьше и больных. Ну, их устроили, а я ушла — всем места не хватило. Я уже не такая маленькая...

Она говорила как взрослая. Такой она была в те дни, когда, похоронив отца, ухаживала за больным бра­том.

— А когда твоего брата забрали на войну, он тебя одну бросил, или тогда еще жив был отец? — спросил Михалка.

— Его не забрали, он сам пошел. А отца уже не было.

— Как же он тебя тут покинул?

— Надо было идти, вот и покинул.

— А если бы ты от голода померла?

— Не помру. Он объяснил мне, что ему надо идти, и я его пустила. А брат всегда правду говорит. Когда я была в приюте, он написал заведующему, чтобы за мной присматривали, что через несколько дней он, мо­жет быть, приедет проведать меня. Я его ждала. А мо­жет, война скоро и вовсе кончится. Я все поезда встре­чать ходила, думала — вдруг приедет.

Личико девочки просияло: она мечтала о встрече с братом.

Михалка холодно посмотрел на Иринку, словно ему завидно было, что с ней так носятся. Он, сам того не замечая, начинал уже любить мрак, нависший над ним. Не ненавидел, а начинал любить. Это чувство заслоняло от него страдальческий облик Иринки Назаревской.

Где-то внутри его понемногу начинало поднимать го­лову и обнаруживать себя горделивое самодовольство.

Красноармеец, державший на руках Иринку, закан­чивал свой разговор с Зосей.

— А твой брат тебя любит, жалеет? — спросил без­участным голосом Михалка.

— А то как же! — ответила Иринка с удивлением.

— Видно, как он тебя жалеет! — отрезал Михалка, не замечая, что его слова словцо чем-то твердым уда­рили Иринку по лицу.

— Дурень ты! — ответила девочка и отвернулась от него.

Красноармеец прижал Иринку к себе и пошел к ва­гонам. Она обняла его за шею и казалась совсем ма­ленькой и худенькой. Зося и ее спутник остались одни.

— Ты совсем глупый! — накинулась Зося на Ми­халку.— Что ты ей наговорил? Совсем как тот старый, с мешком... Тебе бы только на хуторе у Скуратовича служить и бандитам помогать.

— Помогать бандитам? Да я их, этих гадов, пере­вешал бы!

— А ведь все-таки помогал.

— Я голодных спасал, а не помогал бандитам! А по­том я сам все рассказал.

Михалка сбавил тон, потом и вовсе умолк: испу­гался, что Зося может разозлиться и бросить его.

— Чего это ты на меня так? — произнес он прими­рительно.

— Я слыхала, как ты разговаривал с Иринкой Назаревской.

— Ну и чего ты? Мало ли что сказал... — Помолчав, он заговорил о другом: — Останусь где-нибудь батраком, я уже все умею делать. Даже пахать пробовал. Через год хорошим пахарем буду. В батраках больше зарабо­таю. А потом, говорят, землю будут давать, возьму тогда на всю нашу семью. Буду работать, хозяйством обзаведусь...

Какая-то мысль, видимо, мелькнула у него в голове, а может быть, воспоминание осветило лицо его ра­достью, как это бывало с ним, когда он приходил под дикую грушу на поле Скуратовича. Ничего он больше Зосе не сказал. Теперь это был уже не пастушонок Михалка, Это был рассудительный человек, Михал Творицкий. Он и стоял здесь, перед вокзальным крыльцом, как работящий мужчина, широко расставив ноги, крепко и уверенно. Зося смотрела на него и думала о его деловитости. Может быть, потому она и пошла вместе с ним обратно.

Спустя несколько недель Михалка уже работал ба­траком на большом хуторе. А вскоре сообщил и Зосе, что его хозяину требуется батрачка. Таким образом, они снова стали вместе служить и жили на одной хуторской кухне.

Кончилась осень, стояли морозы, лежал снег. Скри­пели и повизгивали полозья саней.

Однажды под вечер из города по тракту шел обоз. На санях лежала поклажа, а возчики шагали сбоку. Уставшие лошади еле тащились. К ночи мороз крепчал. Возчики торопились доехать до придорожной корчмы и дать лошадям отдохнуть до утра.

Посреди обоза рядом со своими санями шел самый молодой и самый щуплый возчик, закутанный в рваные армяки, подпоясанные веревкой. Армяки были ему не по росту: рукава свисали до колен, а полы, чтобы не тащились по дороге, были подтянуты под самые плечи, отчего на спине возчика торчал горб самой фантастиче­ской формы. Шапка на нем была ватная, бесконечное число раз заплатанная ветхими лоскутами разных цве­тов и размеров, так что безнадежно утратила какую бы то ни было форму. Ноги обмотаны тряпьем и казались толстыми, как колоды. Тряпье на ногах удерживалось лаптями и веревочными оборами. Шагало это существо рядом со своими санями как-то особенно солидно, с чрез­мерно хозяйственным видом, переставляло свои лапти по дороге твердо и уверенно, и только временами, когда покрикивало на коня или обращалось к соседу, голос его звучал неровно: сквозь простудный хрип прорыва­лись ребячьи нотки. Порою из топорщившихся лох­мотьев выглядывало лицо подростка, тощее и заострен­ное, производившее, впрочем, впечатление не болезнен­ного, а скорее обветренного и закаленного. Характерной чертой этого лица было явное недоверие ко всему на свете, хитрость и вместе с тем спокойствие и выносли­вость.

Когда добрались до корчмы, этот возчик больше всех хлопотал около своей лошади. Он обтер ее соломой, накрыл одним из снятых с себя армяков, дал вволю сена: на ходу выхватил из чужих саней охапку побольше и подкинул ей. Когда лошадь остыла, он сводил ее к ко­лодцу, напоил и задал овса. Сам он поел хлеба из торбы, запил водой, потом лег спать в самом темном углу заплеванного пола и был очень доволен. Проснулся он раньше всех, досмотрел лошадь и первым был готов в путь. Когда возчик скинул в корчме свои армяки и обрел человеческий вид, можно было увидеть, что парню этому лет четырнадцать, не больше, что это хмурый ма­лый, не особенно разговорчивый. Послушать других, по­смеяться, а порою и жару поддать чужому разговору он всегда готов. Не прочь он также втравить людей в перепалку, а потом понаблюдать за ними из-за угла. Однако особенно проявлять инициативу в разговоре он не станет.

Часа за два до рассвета, ухаживая за своей лошадью, молодой возчик вдруг услыхал за дверьми знакомый го­лос. Отворились двери, и под навес въехали сани. Покрякивая от холода, человек начал выпрягать лошадь. Молодой возчик съежился: «Заметит меня знакомый человек, можно будет и поговорить, беды от этого не будет, а не заметит — тоже горевать не стану, и так обойдется». Но вдруг он вспомнил об одном деле, стал думать, прикидывать — лоб у него наморщился, а нос и подбородок вдруг ощутили потребность, чтобы их по­чесали. Наконец молодой возчик решительно подошел к знакомому.

— Добрый день, дяденька Степуржинский! — ска­зал он.

— Здравствуй, Михалка! Что ты тут делаешь?

— С подводой. Поклажу везу. А вы?

— В город еду. Ну и мороз, однако! Оборони бог! Ты где теперь, Михалка? Как живешь?

— Служу у хозяина. Остался там у одного.

— Хороший хозяин?

— У него три лошади. А я у него за службу ничего не беру. Зато я, когда придет весна и лето, буду его конем работать на своей земле. К весне будут землю давать, вот я и возьму... Подамся в свою сторону, там земля получше.

— Летом, стало быть, службу бросишь?

— Нет. Где же я коня возьму на свою землю?

— А как же ты будешь работать и на себя и на хо­зяина? Здоровье подорвешь.

— Не подорву. А как же иначе быть? Гулять? Так ведь пропадешь. А работая... — Он самоуверенно и с презрением ко всему на свете покачал головой. — Ло­дырничать? Ого! И без того много лодырей развелось!

Если бы Степуржинский был способен тоньше чув­ствовать, его ужаснула бы чрезмерная взрослость этого парнишки.

— Так, может быть, года два поработаю, а тогда и сам на ноги встану. Своим конем обзаведусь, хату по­ставлю, вот и окрепну. Комитет бедноты поможет, и я стану жить. Земля-то ведь будет!

Он помолчал, подумал: «И скорее могу встать на ноги, если захочу!» (Он вспомнил грушу на поле Ску­ратовича.)

— А как вы живете, дяденька Степуржинский?

— Так себе, помаленьку.

— Старого Скуратовича нет?

— Неужели ты не знаешь?

— А про Толика не слыхать?

— Кто его знает... На что он мне? Ничего о нем не слышно.

— Значит, жито вам осталось?

— Какое такое жито?

— А то, которое Скуратович у вас прятал! Я же знаю.

— Что он там прятал? О чем ты говоришь?

— Как — что прятал? Хлеб! Я с самого начала все знал. Все дочиста!

— А коли знал, так почему не говорил? Ты что это про меня выдумываешь черт знает что? Жито какое-то придумал... Может, надеешься, что я тебя задабривать стану? Я тебе не Скуратович! Скуратович, оказалось, был бандитом — кто это мог знать? Никто не знал, а вот ты знал, да утаил. Бандита укрывал и драл с него все, что мог! Ишь ты мозгляк! От горшка два вершка, а уже хитростью хочет на свете прожить! Ты ко мне не цепляйся, потому что закопаю, если захочу! Я про тебя все знаю!

Степуржинский топал ногами и громким шепотом, чтоб никто не слыхал, старался запугать Михала Творицкого. Тот и в самом деле испугался, у него даже в груди заныло. А ведь, начав разговор со Степуржинским, Михалка надеялся угрозами заставить его поде­лить с ним жито Скуратовича. Но оказалось, что Сте­пуржинский может его самого закопать.

— Я тебя насквозь вижу! — брызгал Степуржинский слюной, а сам в то же время млел от страха: «А что, если он не испугается, пойдет и заявит о моем деле со Скуратовичем? Он может себе позволить такую сме­лость, ведь он еще не взрослый, а я?» Однако, увидев, как приуныл Михалка, он осмелел. И все же отврати­тельный осадок страха остался. Он думал, стоит ли ему пойти в открытую: дать Михалу Творицкому денег и таким образом навсегда спрятать концы в воду или же лучше виду не подавать, что у него были какие-то дела со Скуратовичем. Степуржинский выбрал последнее: еще раз прикрикнул на Михалку, повернулся и, придав своей фигуре смелый и решительный вид, направился в корчму.

Михал Творицкий, пришибленный и жалкий, начал собираться в дорогу. Так они, боясь один другого, разъ­ехались после случайной встречи каждый в свою сто­рону. Через час обоз тронулся в путь. В безоблачной синеве морозного рассвета двигалась по дороге горба­тая и неуклюжая от подпоясанных лохмотьев малень­кая фигурка.

Домой Михалка приехал за час до наступления ве­чера. Хозяин разрешил ему ничего не делать в этот ве­чер и отогреться на печи. Скрутив здоровенную цигарку, он до самой темноты пролежал за трубой, а потом при­шла Зося и подала ему на печь миску густой похлебки, в которой было больше остьев, нежели крупы. Зося при­села на край хозяйской печи погреться. Михалка при­двинулся к ней, но никак не мог отважиться обнять ее за талию, хотя им уже начинало овладевать влечение к женщине.

5

Недалеко от родного городка Кондрата и Ирины Назаревских, если ехать с запада на восток, стояли в те времена две ветхие хаты. До городка отсюда верст тридцать. Одна из этих хат была большая, на две по­ловины, сзади к ней примыкал просторный хлев, за хлевом — гумно. Вторая хата маленькая, с одним окош­ком на дорогу. Место здесь глухое, непроезжее, дороги разворочены и давно не приводились в порядок. Ника­кого движения здесь не было. Тут ходили и ездили только жители трех ближайших деревень. Летом, чуть не до пояса подвернув исподнее, здесь косили осоку на болотах. А зимой, когда болота и запруды замерзали, приезжали за порыжевшим к этому времени сеном. Где-то здесь, на болотах, стояла маленькая кустарная лесопилка. Она больше служила местом, где люди со­бирались в свободную минуту покурить. В годы граж­данской войны она и вовсе остановилась и запустовала. До войны лесопилку арендовал какой-то горожанин, но во время революции он эмигрировал, и теперь строение стояло с заколоченными наглухо окнами. Замшелые стены осели, и, вероятно, уже года два, как здесь живой души не было. Дорога к лесопилке за это время за­росла травой.

Земля в этих местах была неоднородна. Где повыше, там хлеб родился хорошо, а в низинах все гнило. Че­ловек двадцать владельцев лучших и более крупных на­делов еще до войны выбралось оттуда подальше. Таким образом, километрах в шести от лесопилки, где среди лесов тянулись поляны хорошей земли, возникло около двадцати хуторов. Тут жили Богоровские, Степуржинские (двоюродные братья знакомого нам лесника, со­седа Скуратовича; они сюда явились лет за пятнадцать до войны, купили у князя землю), Ярмолинские (не Ярмолицкие, а Ярмолинские! Ярмолицкие остались в де­ревне, на хутора не пошли, фамилии своей не облагоро­дили. Собирали ежегодно копны по две ржи и примеши­вали к муке толченую кору, благо об этом продукте можно было не заботиться: кругом стояли леса, коры хватало — ешь на доброе здоровье!).

Жители трех деревень вырабатывали гонт и этим жили. Особенно большого сбыта гонт не имел, тем не менее, занимаясь этим делом беспрерывно, человек все же мог прикупать муку, чтобы было куда досыпать тол­ченую кору. И только временами, когда где-нибудь слу­чался пожар, гонта покупали больше. В таких случаях сюда приезжали и издалека, даже из тех мест, где нахо­дился хутор Скуратовича, а оттуда было верст семь­десят.

В двух хатах у дороги жили люди, которые были всем нужны. В большой хате жил кузнец. Впрочем, за­нимался он не одним кузнечным делом. У него был кло­чок земли, которого едва хватало на то, чтобы прокор­мить коня и корову. Кузнец был человек трудолюби­вый, без дела ни минуты сидеть не любил. Знали его и в городке, верст за тридцать отсюда. Зимой его можно было встретить там на базаре: он привозил на продажу штук двадцать вил, пяток кочерег и какое-нибудь само­дельное долото или пару ножей. Кондрат Назаревский помнил его с малолетства.

В меньшей хате, с одним глядевшим на дорогу окош­ком и без всяких холодных пристроек, жил портной-кожушник. Ни земли, ни лошади он не имел, дома сидел мало. Половину своей жизни пробродил по свету с не­мудрящей иглой и шил людям кожухи. Тем и жил и кормил семью.

Кузнец был высок ростом и крепок здоровьем. Порт­ной выглядел человеком болезненным. Он был сутоловат, лыс, боялся холода. Сердце имел мягкое и чувстви­тельное к людям своего круга. В годы войны работы ему не хватало; он еле сводил концы с концами, нани­маясь то молотить, то косить. Портной и его сосед-куз­нец были еще и музыкантами — оба играли на скрипке; кузнец играл первую, портной — вторую. Играли они то, что было в обиходе у местных жителей — польку, крако­вяк, чечетку. Играли часто. Нанимали обычно парни, платили хлебом и салом.

В ночь, когда в этом глухом углу произошли не­обычные для местных жителей события, был сильный мороз. Только к утру потеплело. Потянулся туман, и небо заволокло облаками. А с наступлением вечера вы­сыпали звезды, выглянула луна. Портной возвращался с хуторов, где он шил кожухи, нес в мешке за плечами каравай хлеба, а в руках — жбан капусты. Чтобы со­кратить путь, портной шел мимо заброшенной лесо­пилки. Только что стемнело, и черный силуэт лесопилки едва вырисовывался на фоне елок и сосен. Портной шел медленно и, как всегда, громко кашлял и отпле­вывался. От тропинки, по которой он шел, до лесопилки было шагов пятьсот. Портной остановился, чтобы скру­тить цигарку. И вдруг ему показалось, что около лесо­пилки сверкнул огонек...

— Волки, дьяволы, собираются, — пробормотал себе под нос портной и прибавил шагу. Однако вскоре он остановился в раздумье. Слишком высоко сверкнул огонь, будто в окне, а окна лесопилки не у земли. Во всяком случае, волчьи глаза так высоко сверкать не могли. — Что за черт! В лесопилке огонь горит? Да ведь там давным-давно окна досками заколочены. Сквозь щели, что ли, светится огонь? Кто же его там зажег? Наверно, люди добрые разбирают себе пома­леньку старую постройку, а я ничего и не знаю! По­чему бы, коли так, и мне пяток бревен не взять? Ника­кого греха не будет. — Портной подумал о том, что ле­сопилку поставил князь, а держал ее арендатор: два сапога пара... «Теперь их унесло к чертовой матери, будто корова языком слизнула обоих... Чем гнить этим стенам, пусть лучше народ попользуется...» Хр... Тьфу!

Со смаком откашлявшись, портной решил незаметно подойти к лесопилке и проверить, в самом ли деле раз­бирают там без него стены. Он приблизился шагов на сто и прислонился к сосне, огонь еще раз блеснул и по­гас. Вдруг портного обуял страх: он заметил, что из трубы лесопилки идет дым. «Печь-то там есть, — мельк­нуло у него в голове, — но кто ее топит?» Страх усили­вался с каждой минутой.

Тут следует сказать несколько слов о портном. Лич­ность его сформировалась еще в довоенное время, когда он ходил по людям и шил кожухи. А у каких людей он бывал? Большей частью ему приходилось работать в глухих углах, где овчины выделывались самими кре­стьянами. У кого не было своих овчин, тот брал их у богатого соседа, а потом отрабатывал. Сермяжное сукно и полотно тоже были своей выделки. Из своего товара шили сапоги, из своего лыка плели лапти, — что кому по средствам. Деятельность портного распростра­нялась верст на сто вокруг. Он шил кожухи и на хуторе Скуратовича, бывал и в другой стороне, за столько же верст от своей хаты. Зимними ночами он просиживал за работой до третьих петухов, они и заменяли ему часы: третьи петухи пропели — стало быть, спать пора. Часов в таких заброшенных углах никто и не знал.

Обычно в хату, где портной шил кожух, каждый ве­чер собирались на посиделки. Портной ухитрялся и шить и рассказывать. А рассказывать было о чем: всегда среди людей, чего только не наслушаешься! Он перено­сил с места на место и правду и выдумку, а потом свои же рассказы получал обратно от прежних слуша­телей уже в новом варианте. И сам уже не узнавал своего рассказа.

За свою жизнь портной наслушался самых невероят­ных и фантастических историй о колдунах и чертях, о панах и мужиках, о попах и ксендзах. И, конечно, самым интригующим в них был тот момент, когда рас­сказчик, разжигая нетерпеливое любопытство слушате­лей, выводил на сцену черта в образе франтоватого бар­чука, который и начинал свои злые шутки над челове­ком. Так, например, однажды паничи наняли музыканта играть у них на вечеринке. Бедняк скрипач даже полу­чил полтинник в задаток. И вот привезли его в барские покои, где все сверкало золотом. Пораженный невидан­ным богатством, музыкант проиграл часов шесть без передышки, но вдруг оглянулся и увидел, что стоит он со своей скрипкой у себя за капустником, на болоте, до пупа затянутый в трясину... А то поменялся человек с барчуком трубками. Но тут барчук расхохотался и исчез, а у человека в зубах вместо трубки — вонючая кость.

В другой истории было так: нашел человек на дороге барана. Взвалил его на телегу, а конь еле тащит. Вдруг баран расхохотался и исчез, а человек в одну минуту поседел от ужаса.

Много было рассказов и про заколдованные деньги и про «фармазонские» рубли. Одним словом, ко времени революции и гражданской войны портной располагал большим запасом необычайных историй. Скорее всего он ни во что не верил — и тем не менее не мог отде­латься от подсознательного страха. И вот теперь разум подсказывал, что не черти, а люди жгут огонь на лесо­пилке. Но все это было так таинственно, да и место и обстановка очень уж подходили для бесовских шуток. Портной перекрестился и рванулся с места, беспре­станно озираясь. Не успел он сделать и десяти шагов, как волосы на его голове зашевелились, и он отскочил в сторону: огромная лохматая фигура преградила ему путь.

— Погоди, стой на месте! — приказало страшное су­щество. Портной онемел и остановился.

— Ты кто?

— Портной из Двух Хат.

Так называлось место, где жил портной. Сердце у него колотилось и, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.

— Чего здесь ходишь?

— Я на хуторах был, шил там кожух, а теперь вот несу каравай хлеба и жбан квашеной капусты.

— У кого ты там шил?

— У Ярмолинского.

— Врешь! У Ярмолинского ты шил на той неделе. (Волосы на голове портного опять зашевелились.) Го­вори правду, чего ты тут ходишь?

— Братец (портной с большим трудом произнес это слово), я... братец... Откуда вы знаете, что я на той не­деле шил у Ярмолинского?

— Я все знаю. Попробуй только врать, я тебе...

— Чтоб я так, братец, жил — не вру! С места не сойти...

— И не сойдешь!

— Я правду говорю. Шил я на той неделе у Ярмо­линского, а сегодня рассчитываться ходил.

— А зачем здесь стоял и к лесопилке пригляды­вался?

— Я закурить остановился, а мне показалось, что в лесопилке мелькнул огонь.

— Ну, и что же ты подумал?

— Ничего не подумал. Удивился, а потом страх обуял.

— Так это ты от страха сейчас бежал?

— От страху, братец...

— А кому это ты позавчера танцы играл?

— Как это — кому? Как всегда... У кузнеца в хате... Вместе с ним. Девчата нас наняли...

— А из хлопцев кто танцевал?

— Да какие нынче хлопцы! Не стало хлопцев! Все в армии. А если кто дома остался, так это какой-нибудь ледащий, в солдаты не годный. Был Ярмолицкий Степка, так ведь он глухой... Был Шевцов Макар — хромой. А то все подростки... Какие там хлопцы! Они и девку-то обнять толком не умеют. Поверьте, братец, не вру.

— Нет, врешь, скотина старая! А что это за парни пришли под конец вечеринки и танцевали с девчатами?

— Не знаю. Их было человек пять. Говорили, что новобранцы, что их в армию гонят, их год подошел, раньше они, мол, дезертирами были, а теперь явились. В город, говорили, гонят их, а ночевать остановились в Тетеревцах. Вот они и зашли на танцы — тут ведь всего четыре версты.

— А почему у них оружие было?

— Этого я, братец, не приметил.

— Врешь! А не красноармейцы ли это из отряда Назаревского?

— Откуда же мне, братец, знать? Как будто нет. Они ведь не в шинелях, а в кожухах да в свитках.

— А пожилые среди них были?

— Право, не скажу... А кто же вы, братец, такой, что все знаете? Про кожухи Ярмолинского и про поза­вчерашние танцы...

— Все еще меня не узнаешь? Присмотрись получше.

Портной набрался смелости и подошел поближе.

— Братец ты мой, как же ты меня напугал!

— А какого черта я мог знать, что это ты?

— Вот и я, братец, так же.

— Не этот ли самый кожух ты шил? Сзади клин из желтой овчины.

— Он самый, братец, тот самый кожух. А только как же так? Я думал, ты в Красной Армии.

— Где там! Нас тут трое, зимуем в лесопилке, а весной, когда потеплеет...

— А-яй, что я слышу! А твой отец, когда я шил ко­жух, говорил, что ты в армии.

— А если чужие люди станут спрашивать, не зна­ешь ли, где дезертиры прячутся, скажешь, что меня видел?

— Упаси бог! Выдумал тоже!

— Будешь молчать?

— А какой мне интерес говорить? Меня не язык, а руки кормят.

— Ну, смотри! Нас тут трое. Зимуем в лесопилке, а то дома страшно. Но если ты кому-нибудь хоть пол­слова скажешь, со света сживем!

— Кому ты говоришь? Что я, сам не знаю, что ли?. Не дурной я, кажется.

— Ну, помни! А как там у вас, за Двумя Хатами, большевики стоят? А в Тетеревцах красноармейцев много?

— Я там недели две назад был — у Патиевского и у Лагуты кожухи чинил. Ни одного солдата не было. А теперь не скажу — не знаю.

— А ведь там третьего дня отряд Назаревского стоял, и к тебе переодетые красноармейцы танцевать приходили.

— Вот оно что! — искренне удивился портной. — Мо­жет, и правда... То-то, гляжу, никого в лицо не знаю.

— Спрашивали они что-нибудь? О чем говорили?

— О чем же им говорить? Прежде всего пустились в пляс. Потом, кто половчее, выбрал себе девку и стал за ней ухаживать. Ну, а уж к концу, когда мы с кузне­цом марш заиграли, один потихоньку спросил у меня, не слыхать ли тут про дезертиров и бандитов.

— Ну вот, теперь вижу, что ты правду говоришь.

— А когда же я кому врал, братец? Я ответил, что ничего не слыхал. Да и правда, разве я что-нибудь слы­хал? Ничегошеньки, братец.

— Ну, помни! Ежели кто через тебя дознается, что мы тут зимуем, голову свернем! Ступай!

Портной пошел. Он боялся оглянуться. Ему хотелось сжаться, стать поменьше, скрыться. Казалось, что сын Ярмолинского идет за ним следом и вот-вот опустит обух на его голову. «Хоть бы он меня не тронул, а я-то его трогать не стану...» Однако портной думал так только до тех пор, пока не выбрался из кустарника. Когда гла­зам открылось поле, а невдалеке замигали огоньки Двух Хат, голова его заработала по-иному: «Ишь ты какой ловкий! Голову мне свернуть собираешься? А за что? За то, что твой батька пожаловал мне жбан тухлой ка­пусты? Я с тобой рядился новый кожух шить, а ты мне еще четыре старых латать подсунул! Ах, чтоб тебе ле­кари рожу латали! Ишь ты богатей сермяжный! Он мне голову свернет! А что тебе моя голова, дорого, что ли, обходится? Хлебом ты ее кормишь? Я у тебя за весь мой век ничем не поживился. Это ты, если на работу наймешь, все норовишь облапошить!»

Так рассуждая, портной подошел к Двум Хатам. Было еще не поздно. Мороз крепчал. Из деревни за бо­лотом доносились голоса. Портной остановился уже на своем дворе и, думая все о том же, прислонился к за­бору. Успокоившись, он уже собирался войти в дом, когда услыхал позади себя шаги. От своего гумна шел сосед-кузнец.

— Вот хорошо, что ты пришел, — сказал кузнец.— А я уже боялся, что ты на хуторах заночуешь.

— Чего же ты боялся?

— Как чего? Приходили, танцы играть просят. Сей­час начнут собираться.

— Знал бы ты, как меня напугали около лесопилки!

— Кто?

— Знаешь, кого я встретил? Сынка Ярмолинского, с хуторов.

Кузнец ухватил портного за плечи.

— Не может быть! Он тут?

— Правду говорю. Сказал, что втроем они на лесо­пилке зимуют... А если кому-нибудь скажу про эго — го­лову свернет.

— Кто же с ним еще? Не сказал?

— Лихо его знает! Может, и сказал, да только испу­гался я, как черт ладана, может, чего и недослышал. Да и неохота мне всякую пакость слушать. Того и гляди в беду попадешь, ну их в омут с головой!

— Кого?

— Да всех этих Ярмолинских... Он сказал, что их там трое.

— Что же ты думаешь, правду он тебе станет гово­рить? — Кузнец даже стал трясти портного. — Расскажи все, как было.

Портной охотно рассказал обо всем и даже предста­вил в лицах свой разговор с Ярмолинским. Кузнец вы­слушал и зашептал:

— Экий ты недогадливый! Пораскинь умом. Если бы все было так, то зачем он стал бы перед тобой испове­доваться?

— И то сказать, — согласился портной, — я же ему ни сват, ни брат.

— Если он сказал, что их трое, значит их там боль­ше. Если сказал, что зимовать собираются, — значит, зимовать не будут.

— Стало быть, и мне ничего плохого не сделают! Зря только грозился...

Кузнец рассмеялся, потом стал рассуждать:

— Если он так открыто говорил, значит, вряд ли они и до нынешней ночи останутся. Он спрашивал, нет ли в Тетеревцах красноармейцев? Это надо так понять... Через Тетеревцы пролегает самая глухая лесистая до­рога на запад, там кончается местность, занятая боль­шевиками. Вот туда-то им и нужно податься. Они спа­саются, эти остатки, их целая банда была! Ходили же слухи, что они в нашу сторону кинулись после того, как на отряд Назаревского напоролись, а тот их чуть ли не всех из пулемета перестрелял. Коновод ихний, Скура­тович, жив остался, его на зиму сюда, в болотистые леса загнали. Вот он, наверное, где-нибудь здесь и на запад хочет проскочить. Экой ты, братец, тяжелодум! — Кузнец, весь дрожа от волнения, сжимал плечо порт­ного.— За Тетеревцами, в Мотылевщине, красноармей­цы стоят. Беги скорее туда и скажи!

— Как же я, братец ты мой, в такое дело вмеши­ваться стану. Ведь они мне отомстят. Пускай уж они, с божьей помощью, сами к большевикам в руки попа­дут, гады этакие.

— Чтоб ты сгорел, такой человек! Ладно! Я сяду на лошадь, домчусь и тут же обратно. А ты иди ко мне. Сейчас соберутся, так ты, чтоб никто ничего не поду­мал, один играй, пока я вернусь.

— Разве мне твою скрипку взять?

— Бери, бери! Оно, пожалуй, и лучше, что ты здесь останешься. А вдруг кто-нибудь из них под окошко при­дет... Увидит, что ты дома, спешить не станут.

Кузнец толкнул портного в сени, а сам сел на ло­шадь, для вида перекинул через плечо связанные про­волокой вилы и долота (якобы на продажу) и медленно отъехал от дома. Миновав греблю, он пустил лошадь рысью.

Через два часа он вернулся и застал у себя в хате танцы в полном разгаре (портной обливался потом, стараясь не сбиться с ритма). Кузнец взял скрипку и стал наяривать польку. Танцевали, однако, вяло. Девуш­кам не хватало кавалеров. На вечеринке были одни подростки, которых в армию еще не брали. Танцоры они были не слишком опытные.

Минут через десять после того, как кузнец взялся за скрипку, отворились двери и в дом вошли два парня. Девушки их узнали: третьего дня они приходили сюда танцевать и говорили, что ночуют в Тетеревцах, что их, стало быть, гонят в армию.

— Вы все еще здесь? — спросил кто-то.

— А что ж, с нами теперь не спешат. Война окон­чена, скоро армию и вовсе распускать будут.

Через минуту оба парня уже кружились в танце с са­мыми красивыми девушками. Это были «настоящие пар­ни», ловкие танцоры, не то что «наши замухрышки»,— так, наверное, подумала не одна девушка, глядя на не­знакомцев.

Один из них попросил свою девушку подождать, пока он скинет ватник, потому что «жарко танцевать». Он подошел к кузнецу и, снимая куртку, незаметно шеп­нул ему что-то на ухо. Через несколько минут кузнец объявил перерыв и шепнул портному:

— Выйдем в сени, я тебе кое-что скажу.

В сенях кузнец зажег спичку, и портной увидел на скамье человек пять с винтовками. Один из них под­нялся и сказал перепуганному портному:

— Ведите нас к лесопилке.

— Ты не по дороге веди, а Бортевским леском, где выход на тетеревскую тропинку, — сказал кузнец и обра­тился к одному из пришедших: — Я вас расставлю на выходах. — И выскочил из сеней. На дворе портной увидал много красноармейцев. Они прятались по тем­ным углам. Портной видел, как кузнец запер двери сна­ружи, чтобы никто не мог выйти из хаты, и слыхал, как он толковал одному из красноармейцев, очевидно стар­шему:

— Займите с этой стороны мостик, а по ту сто­рону — берег реки возле леса. Вот вам все и будет видно как на ладони.

Красноармейцы мигом исчезли со двора. Кузнец вер­нулся в дом и снова взялся за скрипку. Возобновились танцы.

Портной повел пятерых к лесопилке, все время пы­таясь вступить с ними в разговор, чтобы унять свое вол­нение. Но говорить ему не дали. Из рощицы вышло еще человек десять красноармейцев, и все пошли вместе. Портной привел людей к лесопилке. Никакого огня там уже не было. Чем дальше шел, тем смелее становился портной — ведь рядом и следом за ним шли красноар­мейцы. Наконец он даже заговорил шепотом. А у самой лесопилки и вовсе повысил голос:

— Эге! А огня-то больше не видать!

— Тихо! — Красноармеец зажал ему ладонью рот.

Никого нигде не было. Лесопилка опустела. И по до­роге никого не встретили. «Кузнец, выходит, прав,— подумал портной. — Обманули меня, чтоб удрать было легче».

— Спрашивали, есть ли солдаты в Тетеревцах,— шепнул он ближайшему соседу. — Может быть, туда податься? (Подумал и испугался). Ну, да вы дорогу знаете, что мне с вами... Не близкий свет...

От лесопилки пошли по дороге между лесом и по­лем. Вдруг откуда-то издалека послышались частые вы­стрелы. Портному приказали вернуться домой. Оставив по два человека на выходах из леса, красноармейцы спешно двинулись вперед. Портной добежал до соседней деревни и там остался ночевать: до дому было дальше, а смелость его уже покинула. Вскоре кто-то из деревен­ских вернулся из-под Тетеревцев и рассказал, что на опушке, недалеко от дороги, было замечено человек де­сять бандитов — они сворачивали на дорогу, но вперед пустили одного: нет ли кого на пути. Их обстреляли и забрали всех живьем. Но главного коновода, которого давно уже разыскивали, среди них не оказалось. Бан­дитов допросили, и они рассказали, что их вожак удрал из этих мест. А когда начальник красноармейского от­ряда заявил, что, если бандиты не помогут изловить своего главаря, они все будут расстреляны на месте (между тем, если они помогут, им, быть может, кое-что и простят), двое из них показали, что ближайшим по­мощником коновода был Ярмолинский, они вдвоем и скрылись.

Портной вдруг стал почесывать лоб над бровями, быстро выкурил одну за другой две папиросы, чего с ним раньше никогда не бывало, и неожиданно заявил:

— В таком разе я кое-что мерекать начинаю... Я ведь говорил, что шил у Ярмолинского. И вот однажды ночью, — уже вторые петухи пропели, чтоб я так жил,— слышу, будто кто-то на чердак лезет. Мне в хате все слышно. А хозяина дома нет. Я, что-то делая, хозяйке сказал. А она как-то больно храбро отвечает: «Кто ж это ночью на чердак полезет?» Но я ведь ясно слышал!

Хозяин откуда-то вернулся поздно. А между тем я се­годня этого Ярмолинского встретил. Чуть душу из меня не вынул.

Портной долго рассказывал встревоженным людям о своей встрече с Ярмолинским. Потом он прилег на скамье подремать до рассвета, но уснуть так и не удалось. Вначале он был сильно возбужден, а когда стал наконец дремать, кто-то дернул его за ногу. Он поднял голову и увидал красноармейцев.

Портной загрустил: «Вот в беду попал!» Молча по­вел он пятерых красноармейцев на хутор Ярмолинского. Там они провели остаток ночи и все утро. Старик Ярмо­линский клялся и божился, что «ничегошеньки» — вот с места не сойти! — не знает. И смотрел на портного так, что тот по слабости характера не знал, куда девать глаза. Утром Ярмолинского погнали с хутора. Позади всех шел портной. Около Двух Хат их остановил па­труль и предложил войти в дом кузнеца. Портного туда не пустили, и он, обрадовавшись, пошел домой. У себя во дворе он увидал воинскую тачанку.

У кузнеца в хате Ярмолинскому учинил допрос вы­сокий военный. Допрашивал его до самого полудня и наконец узнал, что «главарь бандитов Скуратович на­правляется за границу, но до отъезда ему необходимо хотя бы на полчаса побыть у себя на хуторе, верстах в семидесяти отсюда».

Для чего это нужно Скуратовичу, Ярмолинский не сказал.

После допроса военный вышел в сени и приказал седлать лошадей, а Ярмолинского отправить в город. Затем он обратился к кузнецу:

— А девочку ты у себя приюти. Корми ее, присмат­ривай, как за своей.

— Братец ты мой! — ответил кузнец, пожимая ему руку.

Военный вскочил в седло и тронулся в путь. За ним следом помчались десять красноармейцев. Ярмолинского повели. Кузнец вошел в дом и заглянул на печь.

— Ну как? Согрелась? — спросил он.

— Жарко! — послышался из-за трубы звонкий дет­ский голосок.

— Тогда слезай. Молока выпей. Как тебя звать?

— Иринка.

— Ну, слезай, Иринка, коли так!

Иринка слезла с печи и подошла к столу. На ней была маленькая солдатская шинель, волосы коротко подстрижены. Она выпила молоко и поблагодарила. Жена кузнеца смотрела на Иринку и улыбалась:

— Экий ладный солдатик!

Вошел красноармеец и положил на стол хлеб.

— Ешь, Иринка!

— Что вы! — обиделась хозяйка. — Она с нами вместе кушать будет.

Красноармеец подошел к Иринке и стал ерошить ей волосы.

— Не трогай! — И Иринка залилась смехом.

Красноармеец вышел на дорогу сменить караул, а Иринка села обедать с семьей кузнеца.

Выглянуло солнце, потеплело. Иринка надела по­верх шинели короткий красноармейский полушубок, вы­шла во двор и села в затишье на бревно. Зимнее небо было синим и чистым. Из-под завалинки торчал кустик травы, еще не запорошенный снегом. Иринка сорвала мерзлую, обледеневшую травинку и понюхала.

— Не пахнет, — сказала она сама себе и вошла в хату. Никому ничего не говоря, она взяла веник и подмела пол...

Анатоля Скуратовича так и не удалось поймать, хотя за хутором вели скрытое и непрерывное наблюде­ние бойцы отряда Кондрата Назаревского. Наблю­дали и за полем, на котором росла дикая груша. Но Скуратович на хутор не заявился: узнал о засаде и обо­шел его стороной. Почему Скуратовичу так понадоби­лось побывать на своем хуторе и обязательно у дикой груши, выяснилось только через одиннадцать лет.

Кондрат Назаревский оставил несколько человек продолжать наблюдение, а сам решил отправиться к Двум Хатам, где в то время было основное место дея­тельности его отряда. Под вечер он проезжал через одну деревню и вдруг вспомнил, что он здесь бывал. Припом­нил также Зосю, и ему захотелось повидаться с ней. Начал искать, где стоял ее дом. Подъехал и увидел пепелище. Спросил у встречного человека, где Зося.

— Служит на стороне, — ответили ему. — Батрачит.

Кондрат Назаревский поехал дальше. Через два дня он был уже около Двух Хат. Вечером он подъехал к хате кузнеца. В окнах светился огонь, слышны были звуки скрипки. Кондрат вошел в хату и увидел: портной и кузнец играли на скрипках, девчата и парни танцевали. Было там и несколько красноармейцев. Один из них крикнул:

— Пусть Иринка спляшет! Иринка, давай с тобой!

Все притихли и расступились. Музыканты заиграли казачка. Красноармеец прошелся по кругу и остано­вился. Тогда в круг вошла Иринка. На ней серенькое платье, в волосах гребенка. Подбоченясь, она быстро затопала ножками, ловко проплясала две фигуры и вы­шла из круга. Волосы упали ей на глаза. Красно­армейцы захлопали в ладоши, лицо Иринки сияло от радости.

Кондрат Назаревский подбежал, схватил сестренку на руки, и, целуя, прижал к себе. Иринка залилась без­заботным детским смехом, не могла усидеть на месте и снова пошла танцевать.

Еще недавно Иринка была такой молчаливой, упря­мой, такой серьезной и рассудительной, совсем как взрослая. Больная от голода, она тогда скрывала свои переживания от любопытных, зная цену их вздохам и сочувствию. Тогда она была самостоятельна. А теперь забота брата и близких ему людей окружила ее, и снова в ней заговорил ребенок. Ей хотелось по-ребячьи ка­призничать. С хитрецой в глазах, она часто требовала от брата, чтобы тот смотрел, как она танцует. Време­нами прикидывалась, будто не умеет плясать, и топала ногами, как придется. Но самое важное было то, что сама она знала цену таким «танцам» и как бы сверху вниз глядела на свои детские шалости. Иногда, устав, она говорила про себя, но так, чтобы слышал брат: «По­кружилась, как маленькая!» Но чаще всего Иринка была настоящим ребенком, простым и безыскусствен­ным. Брат брал ее на руки, а она, вырываясь, весело и звонко хохотала. Совсем беззаботное дитя! Казалось, она старается наверстать и воскресить задавленные тя­желыми днями светлые минуты детства.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Дня два кряду в самую жару над лесом можно было наблюдать любопытное зрелище: большие стаи воронья то и дело взмывали с криком и снова садились на вер­шины сосен. Так кипит вода в роднике. В вышине кру­жил небольшой коршун, видимо не решавшийся спу­ститься на землю: возможно, что там орудовала более крупная птица, которой он боялся. К концу второго дня поднялся ветер, и от берега извилистого ручья потянуло трупным запахом. Птичий гомон усилился.

Лес стоял на высоком месте. Дорога к нему шла в гору. По ту его сторону, скрытый в невысоких зарос­лях, минуя камыши и бугры, бежал ручей. Вдоль ручья по опушке леса вилась хорошо протоптанная тропа. Здесь царили мрак и тишина.

Часа за два до наступления вечера, когда солнце только еще приближалось к лесу, на тропе показался человек, широкоплечий и крепкий на вид. К сапогам его пристала грязь. Несмотря на жару, на нем была вы­линявшая, изрядно поношенная солдатская телогрейка, накинутая поверх пиджака. Из-под отпоровшейся под­кладки висела клочьями вата. Человек шел медленно, усталой походкой. Сразу видно было, что это труженик. Выглядел он очень молодо. Пожалуй, и двадцати четы­рех лет ему не исполнилось. Во всяком случае, не более того. Но странное дело: он был неряшлив, небрит, ред­кая борода и усы росли неровно. На плече он нес по­ловину дуги, вероятно найденную на дороге.

В одном месте он остановился, стал спиной к лесу и из-за кустов окинул взглядом примыкавшее к реке паровое поле.

— Пусть хорошенько перепреет! — проговорил он про себя. — Успею еще забороновать и перепахать разок под жито.

Он смерил глазом ширину своего надела и вдруг за­беспокоился:

— Что за лихо! Моя полоса как будто уже, чем та! Мерили, черти, делили... Одному больше, другому мень­ше... А души небось у всех одинаковые!

Он быстро перемерил шагами соседский участок, затем свой и лишь тогда успокоился:

— Черт возьми! Показалось...

Человек пошел дальше, равномерно покачивая пле­чами. Дул ветер, солнце подбиралось к самому лесу. Пройдя шагов сто, он поднял голову:

— Опять кричат!.. Угомону на них нет!

Неподалеку, над прибрежным бором, кишмя кишело воронье. И все так же, как и днем, как и вчера, в вы­шине парил коршун.

— Что за чертовщина! — проворчал молодой чело­век.— Падаль кто-нибудь выкинул, или еще какое лихо? Второй день воронье бесится. Тьфу!

Он переложил обломок дуги на другое плечо и дви­нулся к ручью. Пройдя еще шагов сто, он почувствовал запах, шедший с того места, над которым кружило во­ронье.

— Ого! — остановился человек. — В нос шибает!

Любопытство влекло его вперед. Он шел, рассуждая сам с собою:

— И кто бы это мог падаль выкинуть? Ни у кого, кажется... А, может быть, волк издох?

Любопытство его утроилось: перспектива увидеть издохшего зверя привлекала человека, который ничего не видит, кроме своей хаты, своего поля и этой лесной тропы. Он пошел быстрее. Но, дойдя до места, ужаснул­ся и даже отпрянул:

— Ох, братцы мои!

Перед ним был труп человека. Труп лежал в самой чаще, ногами в воде, опираясь спиной о крутой берег. Казалось, что он сидит. К голой пятке в речном иле присосались раки. Шевеля клешнями, они лезли друг на друга, добираясь до початого места. Сверху глянуло солнце и осветило труп, раков и воду. Завидев человека, воронье вдруг исчезло. Человек, ошарашенный неожи­данностью, понемногу пришел в себя. Подошел поближе. Смотреть было страшно и противно. Одно плечо трупа приподнято. Казалось, что труп силится опереться рукой на зыбкий грунт, чтобы встать. Лысая голова держа­лась прямо, лицо не обнаруживало следов насилия. Только подстриженные усы были запачканы и затвер­дели. Смерть, видно, наступила сразу:

Гораздо страшнее выглядела голова трупа сзади: над ухом, чуть пониже темени, зияла рана. Было ясно, что по голове ударили чем-то твердым. И от этого на­ступила смерть. Вороны уже успели расклевать рану до самой шеи. То, чем, видимо, ударили по голове, валя­лось тут же. Это был высохший суковатый обломок де­рева. Он был в крови.

Молодой человек заметил этот обломок сразу. Им овладел такой страх, что он даже бросил найденную на дороге половину дуги. Будучи совершенно непричастным ко всей этой истории, он тем не менее не мог отделаться от тревожных мыслей: «Заявить или не надо? — думал он, прибавляя шагу. — А что, если подумают на меня? Мало ли что? Пускай лучше кто-нибудь другой уви­дит и заявит, а мне незачем вмешиваться, лучше дер­жаться в стороне. А если кто-нибудь из-за кустов сле­дит? Тогда хуже будет: видел и не заявил! Понесла же меня нелегкая как раз сегодня пашню осматривать!»

Такой ход мыслей говорил о том, что человек этот и в самом деле ни в чем не повинен, но вместе с тем, ви­дать, напуган жизнью. У него стоял перед глазами спу­щенный с крутого берега к воде труп.

Однако, отойдя шагов триста, молодой человек стал понемногу успокаиваться. Он пошел медленнее и думал уже о том, как он сейчас заявит обо всем в сельсовет. «То-то народ смотреть бросится!» Такой поворот в мыс­лях обнаруживал неуравновешенную натуру этого чело­века. Он замедлил шаг и увидел у самой дороги се­мейку грибов.

— Должно быть, никто в эти дни не ходил здесь,— рассуждал он вслух. — Грибы у самой дороги черви­веют... Не удивительно, что этого мертвеца до сих пор не увидели.

Разговаривать с самим собой свойственно людям, привыкшим либо склонным по натуре к одиночеству. Молодой человек собрал грибы и понес их в руках. По дороге он один гриб уронил, нагнулся, чтобы поднять его, и увидал у себя под ногами деньги — две трехруб­левки, совсем новенькие, без сгибов. Пряча их, он и не подумал, что это может быть как-нибудь связано с тру­пом. Об этом он подумал только тогда, когда несколь­кими шагами дальше нашел еще деньги. Здесь была уже целая пачка новеньких трехрублевок, аккуратно оклеенная бумажной лентой. На ленте было написано: «300 рублей».

— Про мертвеца заявлю, а деньги — кто видал, что они у меня? — шептал пересохшими губами человек, за­совывая пачку глубоко за голенище.

Теперь он стал раздумывать: если человека убили из-за денег, то почему они валяются на дороге? Если убийцы потеряли эти деньги, то как же они могли быть так неосторожны с деньгами, ради которых убили человека? (Труп был в рваной крестьянской одежде, босой).

Ни до чего не додумавшись, человек пошел дальше. Не оглядываясь, миновал лес и спустился в низину. Там стояло несколько новых, еще не достроенных хат: одна без кровли, другая без сеней, третья без забора и хо­зяйственных пристроек. Новые стены успели уже посе­реть от времени, но по всему видно было, что жизнь здесь трудно налаживается. То одного, то другого не хватает, и долгие годы еще будет так продолжаться, покуда все не встанет на место. Но к тому времени, когда это произойдет, первые «болты» заржавеют, а пока их будут заменять новыми, то и последние выпа­дут... Так все это здесь и идет без надлежащего завер­шения.

Хаты были разбросаны в беспорядке, далеко одна от другой. Человек подошел к первой. На молоденькой рябине перед окнами рдело несколько пучков ягод — первый урожай. На заборе сушилась детская руба­шонка. Солнце близилось к закату, на дворе темнело. Человек вошел в дом. У стола стояла девочка лет шести и играла деревяшками, каштанами и желудями.

— Папа! — обрадовалась девочка. — Посмотри, каш­таны— это коровы, а желуди — овечки!

— А где мама? Вот как ты хорошо играешь, скотины-то сколько! Ну, играй, играй.

Несколько минут постоял он возле девочки, не сводя с нее глаз. О чем-то думал. Наконец погладил девочку по голове и вышел из хаты. В сенях он встретился с женщиной, крепкой, русоволосой. Солнце стояло низко над полем и сквозь раскрытые двери освещало ее фи­гуру. На лице женщины виднелись остатки веснушек, глаза были вдумчивые, умные. Когда она заговорила, в голосе прозвучала солидность. Эта солидность привле­кала, она была женщине к лицу. По виду ей было года двадцать четыре. С первых же слов, которые она сказала человеку, можно было заметить, что она наблюдательна.

— Что это ты такой... Встревожен чем или что?

Он ответил:

— Если б ты знала! — Торжественная и тревожная пауза. — Упаси тебя бог рассказать кому-нибудь! Хоть слово проронить...

— Говори скорее!

— Никому ни слова! Молчи, и все! Сейчас покажу.

Он осторожно вытянул две трехрублевки.

— Что ты мне показываешь? Чего ты так беспокоишься?

— Нашел на дороге. Нагнулся гриб поднять. Вижу — деньги! Какой страх меня взял! Знаешь, что я возле речки видел? Мертвец валяется, ногами в воде лежит...

— Мертвец? Беги в сельсовет скорее, заяви обо всем!

— О чем — обо всем? — храбрился перед женой че­ловек. — Пойду, скажу, что мертвец валяется. Страх ка­кой! Ногами в воде, и раки грызут пятку... Гнить на­чал. Иду, а солнце уже к лесу спускается...

— А почему об этом сказать нельзя? О чем ты хо­чешь умолчать и мне наказываешь, чтобы я и словом не обмолвилась? Может быть, о деньгах, которые ты возле трупа нашел? Сколько ты нашел?

— Я же тебе показал.

— Врешь! Больше нашел. Ведь ты же проговорился. Сейчас же иди, заяви и отдай деньги... — У него задро­жали губы. — Ты что это кулаки сжимаешь? Смотри! Покажи карманы.

Он вывернул все карманы.

— На, смотри, если не веришь. Ты всегда такая. Всегда черт знает за кого меня принимаешь. А если я и хотел оставить у себя эти две трехрублевки, что ж тут такого? Все равно тот не оживет, а для живого человека шесть рублей разве не деньги? Вот у нас ребенок растет, у него еще вся жизнь впереди — мало ли что может быть? Ты о ребенке не заботишься, думаешь — день прожит, и слава богу! А что впереди? Думаешь, войны не будет? Еще придется, может быть, нашему дитяти и босому по дорогам скитаться без отца, без матери, с голоду поми­рать! А ты жалости от людей ждешь? Каждый себе ур­вать старается, а ты думаешь — все такие добрые?

Он вошел в роль. Думал: «Хорошо, что я вовремя спохватился и не показал ей пачку трехрублевок. Черт меня за язык тянул сказать, чтоб никому ни слова! Чуть не проговорился. Теперь она будет раздумывать. Что я натворил!»

Опустив голову, он вышел из сеней. Его понурая фи­гура раскачивалась на дороге. Минут через десять он был уже в сельсовете и заявил, что видел возле речки труп. Две трехрублевки он отдал тут же.

Было уже совсем темно, когда явился милиционер, и к трупу набежало много народа. Милиционер распо­рядился труп не трогать до приезда следователя. На­значили двух караульных, но они побоялись оставаться на ночь. Пришлось назначить четырех. Разложили ко­стер, сунули за пояс топоры. Народ не расходился — хотелось потолковать о всяких страшных происшествиях. Сама обстановка требовала этого. Вдруг кто-то крикнул:

— Братцы, ведь это же Седас!

Все всполошились.

— Не может быть! Какой тебе Седас?

— Не знаешь, какой Седас? Прежний панский сы­ровар!

— Что ты дуришь? Седас уже лет десять как вместе с паном за границу удрал.

— Это я не хуже твоего знаю. А только погляди. Плешивый?

— Ну, мало ли плешивых на свете!

— А присмотрись к лицу, там, где вороны не рас­клевали.

— Смотрел. А усы? У того усы были стрелками под­кручены, а это совсем не Седасовы усы.

— Усы — не голова, их и отрезать можно.

— Но как же он сюда попал?

— Черт его знает! Может, шпионить пришел?

— Шпионить? Ха-ха! Голова с мозгами! Как же это он явится сюда шпионить, когда он здешний и его тут все как облупленного знают.

— Ты что на меня кричишь? Я, что ли, тащил его сюда? Да провались он сквозь землю!

— Этим ты его сейчас не испугаешь. Подумаешь, за­стращал! Он теперь смелее тебя!

Весть о том, что над речкой сидит убитый Седас, сразу же облетела окрестные села, и народу собралось еще больше. Было уже около полуночи, а народ не рас­ходился. Милиционер уговаривал идти спать, но уго­воры эти еще сильнее разжигали любопытство. Люди тщательно разглядывали искаженное лицо Седаса. Те­перь уже начали обсуждать подробности:

— Седас-то Седас, но почему же он такой обшар­панный? В старой сермяге... Хуже всякого...

— А может быть, это не Седас? Ты что, метрику его видел? Непременно это должен быть Седас? Мало ли что тебе показалось...

— Как — показалось? Посмотри сам, если глаза есть.

После полуночи стали расходиться. Караульные всю ночь жгли костер и разговаривали.

Молодой человек, который первым увидал убитого Стефана Седаса, был тут же. Он несколько раз расска­зывал собравшимся о том, как «сначала почуял смрад, потом гляжу — мертвец! Я даже онемел!» Здесь, среди народа, он чувствовал себя в некоторой степени героем. И в самом деле, ведь это он первый увидал страшную картину! Про найденные деньги он, однако же, не ска­зал никому ни слова.

На следующий день он с самого утра выехал в поле, и вид у него был такой, будто ни думать, ни говорить об этом событии он больше не желает, так как у него и без того дел много. В этот день он к трупу даже не хо­дил, тогда как некоторые из его соседей все время про­падали там. Молодой человек вовсе не думал о том, действительно ли убитый — Седас, или это только кое-кому показалось. Он этим не интересовался, у него были более серьезные заботы.

Были ли то догадки или правда, но из уст в уста на­чали передаваться подробности. Позднее, и очень скоро, Многое из этих разговоров подтвердилось.

Прежде всего кто-то, случайно проходя около быв­шего хутора Скуратовича (а это было рядом, за леском; там теперь стояло несколько поселковых хат), увидел, что на том месте, где когда-то росла ветвистая дикая груша, земля была в нескольких местах разрыта засту­пом. Заступ валялся тут же — сточенный за долгие годы, с отполированной от употребления рукоятью. Было по­хоже, что люди здесь чего-то искали, что-то выкапывали. Вначале на это не обратили внимания. И правда, мало ли зачем могла быть раскопана земля? Однако потом сам хозяин (тот, кому при разделе хутора достался этот участок) стал недоумевать: что, мол, за лихо, кто это на моем поле ковырялся? Пошли смотреть и нашли не­сколько втоптанных в землю новеньких трехрублевок. Хотя возле трупа таких кредиток и не было, но ведь мо­лодой человек, который заявил о происшествии, нашел неподалеку на тропинке две такие трехрублевки. Таким образом, намечалась какая-то связь между раскопанной землей и трупом. Приехал следователь и осмотрел это место. Здесь оказалось несколько неглубоких выкопан­ных ям. Кроме того, земля во многих местах была раз­рыта, причем все это — только с одной стороны дупли­стого пня, уже несколько лет торчавшего на месте дикой груши. Следователь заметил, что здесь орудовали двое: на свежей земле осталось два следа — один от большого сапога, другой от меньшего и более аккуратного. Когда следователь на другой день пришел снова на это место, он отметил еще одну подробность: на грушевом пне, за­цепившись за сучок, дрожал на ветру лоскуток серого домотканого сукна. Следователь взял его с собой и по­шел к трупу. Оказалось, что лоскуток этот оторван от брюк, которые были на убитом. Значит, человек сидел на этом пне, ибо иначе не мог бы зацепиться за сучок. И, видать, был чем-то встревожен, если так рванулся с пня.

Теперь все ломали себе головы над вопросами: зачем и для чего убитый копал землю? Кто еще был с ним? Был ли этот второй убийцей? Куда он скрылся, где его искать?..

Вдобавок стали распространяться всякого рода слухи и толки. И опять-таки надо сказать, что хоть и не все, но многие из них спустя некоторое время подтверди­лись. Начали поговаривать, будто дней десять тому на­зад кто-то из этой местности ездил по каким-то своим делам (кажется, за гонтом) за городок, то есть верст за шестьдесят отсюда, если не больше, и хотя место это далеко от границы, все же конный красноармеец в форме пограничника остановил якобы этого человека и спросил, не встречал ли он по дороге двух подозритель­ных людей: одного пожилого, а второго — молодого. «Нет, таких не видал», — ответил человек, так как и в самом деле никого не видал. Затем стали говорить, что он видел, но не двоих, а одного, и очень похожего на Стефана Седаса. Словом, говорили и пересказывали много чего. Однако человек этот, который якобы встре­чал кого-то похожего на Стефана Седаса, ниоткуда не появлялся и, стало быть, подтвердить ничего не мог. А кто он такой и откуда, никто толком не говорил. Все ссылались на каких-то людей, от которых они это слы­шали, но от каких людей и где — этого никак нельзя было дознаться. Так что все могло быть и просто выдум­кой. Так оно, вероятно, и было. Во всяком случае, эта история особого доверия не внушала.

Затем начали рассказывать, что уже не за шестьде­сят, а за восемьдесят верст видели и не одного, а мно­гих подозрительных людей, но никто из них не был по­хож на Седаса. Встречали таких подозрительных и по ту сторону городка. Все они выходили в городке из поезда и направлялись куда-то в одно место, шли с мешками, сумками и чемоданами (некоторые из них, видать, при­ехали издалека). Их видели во многих местах. Наконец приехал с той стороны обоз с гонтом. Передавали такой разговор:

— Где вы брали гонт?

— Около Двух Хат, в Тетеревцах.

— А почем платили?

— Почем платили? Такую заломили нам цену, что просто страх! Сроду такой цены не было!

— Это почему же?

— А потому, что это последний гонт. Больше там вы­рабатывать его не будут.

— Не будут?

— Нет. Там теперь, как раньше говорили, людям Америка открывается.

— Какая такая Америка?

— Заработки. Черт знает что творится! Народ со всех округ валит, конца краю нет. Страшная сила! Тетеревцы знаете? Пока доедешь туда от Двух Хат, на трех гатях голову ломать приходится. Раньше, бывало, с первой гати виден был пригорочек, покрытый ольша­ником. Посмотрели бы вы сейчас на этот ольшаник! Там четыре дома ставят и тетеревским гонтом кроют, а в каждом доме по сорок два окна в стене да по четыре двери. В городке на вокзале горы железа лежат. Мы ехали мимо Двух Хат, а там их уже не две, а четыре. Две новые пристроили, и не простые хаты, а дома из тесаных бревен. Землемерная лента через болото про­тянулась — измеряют.

Все эти разговоры ничего нового в дело не вносили. Однако вскоре кое-какие обстоятельства заставили пе­ренести розыски по этому делу километров за девяносто от того места, где сейчас лежал труп. Дело в том, что среди населения неожиданно пошли толки об ограб­лении одного районного банка. Район этот, расположен­ный на восток отсюда, был глухим и лесистым; в свое время, лет десять тому назад, там орудовали бандиты. Чтобы попасть в центр района, надо проехать через го­родок, затем мимо Двух Хат. В разговорах об ограбле­нии банка обращала на себя внимание одна подроб­ность: собака, бывшая в распоряжении следователя, обнюхивая дорогу, все время якобы шла по следу от ограбленного банка в направлении на запад и пробе­жала таким образом вплоть до поворота, от которого уже недалеко до Двух Хат. Дальше след выветрился и пропал, и собака ничего больше разнюхать не смогла. Поэтому местные следователи собирались будто бы искать грабителей где-нибудь под Двумя Хатами. Граби­тели, разумеется, на одном месте сидеть не станут, но при поисках надо иметь в виду направление на запад.

Однако все это были только слухи. Но вот наконец новость об ограблении банка была подтверждена в газе­тах. Тогда все стало яснее. Что же касается следователя, то он узнал об ограблении банка на день раньше дру­гих. Он получил от своего начальства указание — увя­зать следствие об убийстве неизвестного человека с ог­раблением банка. Речь шла о крупной сумме. Деньги эти были недавно получены из центра и ассигнованы на большое и небывалое для этих мест предприятие, кото­рое вот уже несколько месяцев волновало, можно ска­зать, весй район. Однако об этом в двух словах не рас­скажешь, и, значит, надо пока что закончить начатое ранее.

Возник вопрос: имеет ли отношение человек, найден­ный мертвым, к ограблению банка или самого его огра­били и потом убили? И кто же он такой и откуда? Хотя люди и говорили, что это бывший панский сыровар Сте­фан Седас, однако же твердо уверять в этом следователя никто не брался. А труп, чем дольше он лежал, тем больше становился неузнаваем. Уже на следующий день после того, как его обнаружили, он сильно почер­нел. К тому же он издавал страшное зловоние, и никто не хотел к нему подходить. И вот стали говорить, что это вовсе не Седас: мало ли что могло поначалу показаться? Возможно, что кое-какое сходство и было, но разве не бывает таких случайностей? Да и как мог здесь очу­титься Седас, когда он еще лет десять тому назад бе­жал отсюда вместе со всеми здешними панами? Ясно, что это не Седас, дурень тот, кто это выдумал — начали поговаривать многие.

Тем временем выявилась новая деталь. Следователя известили, что грабители забрали из банка деньги в ви­де отдельных пачек новеньких трехрублевок. А так как несколько таких трехрублевок было найдено на раско­панной земле, там, где когда-то росла дикая груша, на поле Скуратовича, то следственные органы объединили в одно дело ограбление банка, раскопанную возле гру­шевого пня землю и обнаруженный возле речки труп (лоскуток его одежды оказался на пне).

Труп подробно осмотрели, но не нашли при нем ни­каких бумаг, по которым можно было бы установить личность убитого. При трупе не оказалось также и де­нег. Его сфотографировали и на четвертый день утром похоронили возле самой тропы, там, где его нашли. Перед тем как закопать, следователь еще раз спросил кое-кого, Седас ли это? Но труп так изменился, что рас­познать покойника уже нельзя было.

Допросили и того молодого человека, который пер­вым увидел мертвеца:

— Вы помните Седаса?

— Не так чтобы очень хорошо, но помню.

— Когда вы видели его последний раз?

— В последний раз я видел его лет десять тому назад. Тогда он собирался удирать отсюда вместе с па­нами. Я в то время служил пастухом у Скуратовича, было мне лет четырнадцать. Седаса разыскивали кре­стьяне, хотели отомстить ему за то, что он всех выдавал полиции. Я помню, пришел как-то полевой дорогой еще до полудня Седас к Скуратовичу и просидел у него за полдень. Они долго о чем-то шептались, а вечером Се­дас исчез. Говорили потом, что он уже не мог явиться домой, чтобы закончить свои дела, потому что там его подстерегали. А уже позднее, когда все успокоилось, Скуратович сам ходил к Седасу в дом, но зачем — не знаю. Вот тогда я в последний раз видел Седаса.

— А как вам кажется, это труп Седаса или нет?

— Трудно сказать. Но ведь я видел его раньше дру­гих, я первый его увидал. Сначала я, конечно, оторопел. А ночью и на следующий день приглядывался. Кажется, что сходство с Седасом есть. Может быть, это и он.

— А более уверенно не можете сказать?

— Нет. Я не говорю, что это именно Седас. Но похож.

— Очень похож или не очень?

— Кто его знает! У того были усы. А тут... Известно, подстриженные усы меняют лицо человека.

— Как вы полагаете, зачем кому-то понадобилось раскапывать землю возле пня?

Молодой человек то застегивая, то расстегивая свою облезлую телогрейку, пожал плечами:

— Откуда я могу знать?

— А может быть, они там, около пня, закапывали награбленные в банке деньги?

— Если бы закапывали, то выкопали бы одну яму, и все. А то к чему было так много земли разворотить? Нет, что-то непохоже, чтоб они там деньги закапывали,

— А почему же там найдены банковские трехруб­левки?

— Кто знает! — пожал плечами молодой человек и, забыв о том, что здесь, хотя это и не у самого трупа, все же слышится ужасный запах, сильно потянул носом. Этим он хотел придать себе более невинный вид: «Гля­дите, мол, как я себя свободно чувствую!» Как-никак, а все же у него дома была спрятана пачка найденных недалеко от трупа трехрублевок. И во время беседы со следователем это его тревожило.

Труп похоронили, а следователь через несколько дней уехал, пока еще окончательно ничего не выяснив. След­ствие, по-видимому, затягивалось, оно как бы вступало в «кабинетную фазу». Однако велось оно по всей мест­ности: и там, где был обнаружен труп неизвестного че­ловека, и там, где на бывшем поле Скуратовича на рас­копанной земле были найдены банковские трехрублевки, и там, где жил молодой человек, который первым увидел труп, и в районном центре, где был ограблен банк, — во всем районе, и возле Двух Хат, и около Тетеревских гатей, на глухих тропах среди тамошних запечных лю­дей, исконных мастеров-кустарей, изготовлявших на всю округу еловый и осиновый гонт.

2

Лучшие работники следственных органов ломали себе головы над этим делом, но не могли найти ни на­чала, ни конца. Из глухого района, где был ограблен банк, нити протянулись через Две Хаты к местности, в которой некогда находился хутор Скуратовича. Но тут все спуталось, стало неясным, потерялось, как если бы обнаруженный труп нарочно явился сюда и сел над реч­кой, чтобы замести и запутать все следы, сведя их к ста­рой груше на бывшем поле Скуратовича. Во всем этом было немало приключенческого. Но не это заставляло наших следователей, не щадя сил, добиваться скорей­шего выяснения дела. Причина была другая. Она таи­лась в самой сущности одного большого, нового и не­бывалого дела, имевшего прямое отношение прежде всего ко всей этой местности, а через нее — и ко всей стране.

Местность эта имела свой, ясно выраженный харак­тер. Кондрат Назаревский, направляясь раненый на хутор Скуратовича за подводой, обратил внимание на своеобразие здешнего пейзажа. С того места, где кон­чался ельник, и начиналась дорога на хутор, виден был угол хвойного леса. Это было очень близко от дороги. Внизу лежал скошенный луг. Он был так заболочен, что даже сюда, на дорогу, доносился запах гниющих корней болотных растений. С дороги была видна старая крини­ца — миниатюрное озерко, окруженное топким болотом.

Вода из криницы незаметно сочилась по всему лугу, а сама криница была такой глубины, что скрыла бы человека самого высокого роста с поднятыми руками. Вода была черна как тушь — это отсвечивали черные торфяные берега и дно — бездонная прорва. В народе такая криница носит название «чертово око» (или «чер­ное окно», где как). Кондрат Назаревский тогда остано­вился, приглядываясь. Все это было поразительно по­хоже на то, что он привык видеть с самых малых лет в окрестностях своего родного городка. В ту минуту на него повеяло атмосферой детства, той поры, когда еще жива была мать, а сам он был беззаботным ребенком. Все летние дни проводил он тогда за городом, среди де­ревьев и воды.

С этого уголка при хуторе Скуратовича и начинаются такие приметы местности. Чем дальше он ехал на во­сток, тем чаще встречались такие места. Болота стано­вились шире, менялся характер лесов. Скуратович гово­рил тогда Кондрату Назаревскому об осушке болот: «Богачи бы все это делали, да и бедняки бы при бога­тых кормились...» Однако по пути до городка перемена пейзажа была не так уже заметна.

Но по ту сторону городка, на восток, леса станови­лись мельче, в пейзаже господствовала скупая хвоя на болоте. А дальше, около Двух Хат, снова тянулись дре­мучие, чуть ли не девственные леса. Полей меж лесов здесь было больше, болот меньше, чем у городка, но сорт торфа и глубина слоя — идеальные. «Черные окна» здесь попадались чаще, чем в других местах. Все это на­ходилось южнее Двух Хат, в пределах глухого района, в центре которого был ограблен банк.

В общем, тут раскинулась большая территория, одно­образная по своей природе. Началом ее можно считать те места, где теперь обнаружен труп. Она тянулась через Две Хаты на восток и юг.

На запад от бывшего хутора Скуратовича местность носила уже другой характер. Она была расположена выше, болот встречалось там гораздо меньше. Там и уклад жизни был иной. Кустарным промыслом занима­лись мало, люди больше держались земли. Там и уро­жаи были другие. По хуторским хлевам хлеб перего­нялся в свиное сало. На этом разбогател свиноторговец Хурс. Хутор Скуратовича находился как бы на грани этих двух местностей — там была переходная полоса.

В этой же болотной местности было множество ку­старных мастерских, предприятий карликового мас­штаба. Тут и гонт изготовлялся, и кирпич, и гончарным делом занимались, но все это — дома, за печкой, своими двумя руками, отгородившись от соседа. Были и бродя­чие ремесленники — портные, колесники. Землепашец был здесь мелкий, бился как рыба об лед на низине, приправлял мукой кору. Молоко от коров получал си­нее, да и того не вволю. А корова была похожа больше на жабу, чем на рогатую скотину. Говорили, что причи­ной этому трава, которая торчала на мшистых кочках.

Скуратович, бывало, проведет раза два косой у себя за гумном и накосит клевера для своей скотины на всю мочь. А тут человек раз пять косу сменит, пока наберет осоки корове на ночь. Участки хорошей земли прятались между лесов и пейзажа местности изменить не могли. Отсюда на «мужика-короеда» высокомерно поглядывали всякие Степуржинские и Богоровские, и все же не из этих мужиков выходили бродяги и профессиональные нищие.

Некий предприниматель еще лет за двадцать до вой­ны открыл в городке мануфактурную фабрику. Овечья шерсть шла далеко на прядильные фабрики, а оттуда прибывали нитки, из которых здесь вырабатывалось толстое сукно. На фабрику потянулись люди. Отец Кон­драта Назаревского еще молодым человеком явился сюда из-под Двух Хат и, хоть кору есть не перестал, но сменил соху на ткацкий челнок. И Кондрат Назаревский никак припомнить не мог отцовской ледащей лошаденки и рогатой сохи. Предприниматель был городским поме­щиком. Во время войны он взял подряд на шинельное сукно и на этом нажился. С туго набитыми карманами он в первый же год революции куда-то удрал и во время оккупации сюда не заявлялся. Дальнейшая его судьба осталась местным жителям неизвестной. О судьбе отца Кондрата Назаревского мы знаем. Что же касается са­мого Кондрата, то после событий возле Двух Хат, когда портной, сам того не подозревая, помог его отряду ло­вить остатки банды молодого Скуратовича, он не бывал в родных местах много лет. Явился сюда Кондрат только вскоре после ограбления банка. Это, собственно, и было причиной его появления.

Однажды ответственные работники Центрального Комитета партии и Совнаркома обсуждали вопрос о том, кого послать в этот район. Называли многих людей, ис­пытанных практиков. Каждый из них мог бы ехать и начинать дело. Все они были вполне подходящими людьми. Но один из наиболее ответственных работников Совнаркома сказал:

— Все кандидатуры хороши, что и говорить. Но у меня имеется лучшая. Я знаю человека, который не ху­же каждого из тех, о которых мы говорили, но, кроме того, обладает важным преимуществом: он прекрасно знает местность и душу тамошних людей. Он там все насквозь будет видеть.

— А где он, этот человек?

— В районе. С самого окончания войны то на пар­тийной, то «а хозяйственной работе. Он привык работать в самых низах, но масштабы его работы чаще всего были крупные. За партизанские дела он награжден орде­ном Красного Знамени. В партизанские времена я с ним встречался и даже скрывался несколько суток у него в доме, когда работал в подполье. Он был не то кузнец, не то землероб. Кое-как перебивался. А во время окку­пации он поднял всю округу, так что ближние леса были полны партизан. Позднее в его доме был центр, из кото­рого велось наблюдение за бандитами. В тех местах действовал тогда отряд Назаревского, а он направлял удары отряда, куда требовалось. С того времени он и пошел на руководящую работу. Звать его Антон Нестерович.

Теперь начали припоминать. Оказалось, что кое-кто из работников ЦК и Совнаркома встречался с ним в лесу, делил хлеб и под одним кустом ночь коротал... Теперь многие вспомнили, каким работником был этот человек.

Антон Нестерович был вызван в центр. Пробыл он здесь недели три. Целыми днями просиживал в Гос­плане и выходил оттуда быстрой походкой, но с усталым лицом. Он долго ходил по улицам, чтобы размять ноги, не привыкшие к многочасовой неподвижности. Наконец все было выяснено, изучено, разобрано. Дело было окон­чено. Антон Нестерович уже уложил свой чемодан и только тут решил разыскать своего давнишнего знако­мого. Часа за два до наступления вечера он вошел в коридор огромного домя и стал разглядывать номера над дверьми. Затем он переступил порог комнаты с двумя окнами, в которой стояло четыре железные койки. Ни­кто не обернулся на стук в дверь — такая шла в этой комнате напряженная работа.

Опираясь локтями на маленький столик, склонив го­ловы, четыре девушки что-то внимательно разгляды­вали.

— Ну, так сказано или нет? — зазвенел вдруг торже­ствующий девичий голосок. — Я говорила, что нет!

Все четверо разом откинулись от стола.

— Значит, не здесь, — смутилась одна из девушек,— а в другом месте... Значит, я перепутала...

Антон Нестерович подошел к столу и увидал на нем раскрытый том Маркса.

— Добрый день! — сказал он еще на ходу.

Девушка, которая только что оправдывалась перед своими подругами, вскрикнула:

— Антон Павлович!

И бросилась к нему. Сначала сжала и потрясла руку, а потом порывисто потянулась и поцеловала его в щеку. Он улыбался и был даже смущен.

— Почему вы не здороваетесь с ним? — обратилась девушка к подругам. — Ведь это мой отец.

Подруги одна за другой подошли к Нестеровичу и пожали ему руку. Одна из них вдруг прыснула и покрас­нела от смущения. Нестерович видел, что это без при­чины, просто от молодости, и, взглянув на девушку, улыб­нулся.

Она тут же стала оправдываться.

— А почему ты его называешь Антоном Павлови­чем? — спросила хохотушка у той, что поцеловала Нестеровича. — Ведь ты же не Антоновна!

— Ты не раз говорила, — вмешалась другая, — что твоего отца убил офицер.

— Она моя воспитанница, — сказал Нестерович. — Ну, не то чтобы воспитанница...

— Я у него жила два года и училась в начальной школе.

— Так это кузнец? — догадалась хохотушка. — Она нам рассказывала. И про вашего смешного соседа, про портного, рассказывала.

— У вас когда кончается вся эта институтская му­зыка? — спросил Нестерович, озираясь по сторонам, где бы присесть.

Ему не хотелось сидеть. Наоборот, после целого дня хотелось пройти пешком километров двадцать. Но он сам себе казался чересчур громоздким в этой комнате, среди молодых девушек. Хохотушка, чего доброго, снова начнет смеяться. Хоть он по возрасту им и неровня, но такая уж была атмосфера в этой комнате — на него словно ветром молодости повеяло.

— Наша институтская музыка окончится через три месяца, — сказала хохотушка. — Вы спрашиваете, когда мы окончим институт?

— А тогда что?

— А тогда — работать.

— И кем же ты, Иринка, будешь?

— Будем воспитывать молодое поколение! — отве­тила за Ирину хохотушка. — Мы будем педагогами, на­ставниками, воспитателями.

— Вы же знаете, Антон Павлович! —сказала Ирина.

— Я знаю твой институт, — начал было оправды­ваться Нестерович, но хохотушка снова перебила и ска­зала серьезно:

— Мы будем помогать партии выкорчевывать из со­знания людей то, что накапливалось веками, и воспиты­вать в молодом поколении социалистическое...

— Об этом мы спорили, когда вы вошли, — сказала Иринка. — Мы читали Маркса: традиции всех умерших поколений висят кошмаром над сознанием живых. Я им говорю: смерть моего отца я воспринимаю трагически. Что в этом плохого? Иначе я не могу! А она мне гово­рит, что уже само слово «трагически» принадлежит ис­чезнувшим поколениям.

— Я не так сказала, — смутилась хохотушка. — Мы вообще ничего еще не сказали! Только начали говорить.

— Выкорчевывать из сознания людей надо не траги­ческое, а эксплуататорское и рабское.

Никогда не думала Ирина, что сказанные ею сейчас слова спустя некоторое время претворятся в совершенно конкретное для нее дело, станут как бы программой и породят множество и печальных и радостных мыслей. И все это будет основной сутью самого конкретного и беспощадного выкорчевывания всего эксплуататорского и рабского из души, так сказать, забитой, и воспита­ния души, еще не тронутой тлетворным действием веков.

— Ну, мы пошли, нам пора! — сказала хохотушка, подавая Нестеровичу руку. — Будем знакомы.

Нестерович приподнялся и пожал протянутую руку. Три девушки вышли.

— Это я их прогнал?

— Ну и что? Вернутся вечером. Надо же нам пого­ворить. Может, зайдем к Кондрату?

— А он тут? Он же писал мне еще из...

— Его совсем недавно перевели сюда.

— Дай адрес... Хотя нет... Лучше сейчас зайдем.

— Пойдем... А и правда, я вспомнила... Где теперь тот портной, ваш сосед?

— Ведь я там уже много лет не был, не знаю.

— Года четыре тому назад, когда Кондрат был упол­номоченным в том районе, он встретил однажды порт­ного в городке.

— А мы опять с тобой туда поедем. Хорошо? При­едешь ко мне?

— Зачем туда?

— Я ведь еду туда. Болота осушать, торф рыть, элек­тростанцию строить. Целыми днями над сметами и пла­нами просиживаю. Меня назначили хозяином всего этого дела. Страшно... Так что кончай институт и — ко мне, туда, под Две Хаты, отдохнуть перед работой. Одевайся, пойдем к Кондрату.

Ирина кружилась возле него, не попадая в рукав пальто. Он подумал, что она это делает нарочно, как в детстве, когда плясала под его музыку казачка или садилась к Кондрату на плечи.

— Коза! — сказал он с напускной суровостью и на­тянул рукав на ее руку.

Они вышли. Город был озарен лучами вечернего солнца.

Через несколько дней Нестерович приехал в район. Стоял март месяц. Хвойные леса зеленели. В поле чер­нели прогалины. На болотных кочках рыжела прошло­годняя осока. Дни стояли солнечные. Вода собиралась в ложбинах, а к ночи подмерзала. К концу месяца во­дой залило болота и гати.

Однажды проездом Нестерович остановился у Двух Хат. Он знал, кто живет в его доме: еще в первый год после войны, будучи в этом районе председателем, он отдал свой дом одному пришлому человеку. Сейчас он зашел во двор к портному. Хата совсем сгнила и осела. Никаких следов забора не осталось. На завалинке, до­ставая головой до окна с выбитыми стеклами, стоял большой петух и спесиво поглядывал по сторонам. Из головы его сочилась кровь. Видимо, это был завзятый драчун, жестоко пострадавший в недавних боях.

Нестерович рассмеялся: «Погулял? Уж не ты ли сей­час хозяин этого дома?» Он заглянул в разбитое окно. Плесень покрывала стены. Лягушка, ожившая к весне, сидела на полу и таращила круглые навыкате глаза. Не­стерович плюнул и пошел в бывшую свою хату. Там его узнали. Хозяин захлопотал, засуетился. Но Нестерович сказал, что зашел на минутку, проездом, что есть не хо­чет. Он только хотел узнать, куда девался портной.

— Портной? По белу свету ходит, кожухи шьет. Жена умерла, дети повырастали и разлетелись кто куда. А сам он мало когда домой заявляется, все больше по людям и проживает. Хороший человек, дай ему бог здоровья. А хата, можно сказать, почти всегда пустует. Присматривать за ней поручили мне. Так эта хатенка и стоит. Я туда на ночь кур своих загоняю. Так вот и живем.

Все это было сказано с большим воодушевлением, и сразу видно было, что использование портновской хаты для ночлега кур —дело серьезное, способное даже вызы­вать житейские волнения. Об этом круге интересов и стремлений думал Нестерович, выходя из хаты. Он сел на коня и поехал по болотной дороге, с волнением вспо­миная каждое дерево, каждый камень. Гать была затоп­лена, и вода местами доходила до стремян. Из-под ног лошади взлетали белые брызги.

Дней через пять Нестерович приехал сюда с инжене­рами и техниками. Вода начала спадать. Подули ветры. Леса засинели и наполнились голосами птиц и зверей. Гулко раздавалось эхо. На покрытом ольшаником при­горке выбрали место для постройки первого барака. В эти дни Нестерович сам ездил в городок на станцию. В запломбированном товарном вагоне были доставлены моторная лодка, лесопильный инструмент, лопаты. Не­стерович поместил в газете объявление, и на строитель­ство стали прибывать люди. Это была первая партия ра­бочих. Вторая собралась летом: о них и говорили, когда опознавали труп и гадали — Седас это или нет, что возле городка видели людей с чемоданами и торбами.

Однажды Нестерович, промокший за целый день ски­таний по болоту, гнал моторную лодку, стараясь скорее добраться до знакомого места, где над рекой стоят хаты, — там он думал заночевать. До строительства от­сюда было километров шесть. Солнце заходило. Вода в реке широко разлилась, затопив весь отлогий левый берег. Высокий правый берег зарос хвойным лесом и круто обрывался вниз. Над самой водой, под сосною стоял человек, плечистый, широколицый и черноусый. Вытирая платком усы, он не спускал глаз с моторной лодки и пошел берегом следом за ней. Нестерович до­ехал до места и причалил к берегу. Схватившись рукой за ольховый пень, он выбрался на берег. Рабочий, быв­ший с ним, погнал лодку обратно. Нестерович пошел вдоль реки. Черноусый человек вскоре догнал его, за­говорил и пошел рядом. Узнав, что Нестерович намерен здесь ночевать, он пригласил его к себе в хату. Нестеро­вич вошел и удивился:

— Позвольте, ведь это же дом Степуржинского!

— Был, — ответил черноусый. — А теперь мой. Все эти здешние Степуржинские, Богоровские были раску­лачены нынешней зимой, и нет их больше.

— А вы давно здесь? Я местных людей знаю.

— Не так чтобы очень давно. С осени, с заморозков здесь живу. После Степуржинского хата осталась пу­стая, а я работу искал. Своего домика не было. Я рань­ше у помещиков батрачил, а то в лесники как-то к пану нанялся, да только недолго продержался — не мог я с народом из-за панского добра воевать. В революцию начал было своим домом обзаводиться, да пожар слу­чился, и все сгорело. Не очень давно это было. Вот я так и остался. А теперь и рад, что здесь примостился, — ведь тут огромная работа начинается. Жить можно будет. Сейчас рабочий человек не пропадет.

Черноусый говорил так, будто хвастал своим дав­нишним батрачеством. И тон этот очень не понравился Нестеровичу. Он сразу невзлюбил этого человека.

Он спросил, как его фамилия.

— Наумысник, — ответил хозяин и поставил на стол молоко для гостя.

В последующие дни Наумысник несколько раз попа­дался на глаза Нестеровичу и в конце концов нанялся на работу. Строили барак. Наумысник оказался непло­хим плотником. Старался он даже больше других, и по­степенно у Нестеровича первое недоброе чувство к нему стало ослабевать.

Вода спадала, гати начали просыхать. Появилась пер­вая землечерпалка. Готовились к началу работ над пер­вой очередью осушительной магистрали. Кассир выда­вал рабочим авансы и готовился к очередной выплате зарплаты в конце месяца.

К этому времени Нестерович стал замечать, что ста­рая хата портного не дает покоя Наумыснику. Он не­сколько раз говорил, что надо эту развалину разобрать на дрова, что портной здесь все равно не живет. Спустя много времени выяснилось, что это значило. Но теперь это обстоятельство не обратило на себя особого вни­мания.

И вот однажды Наумысник, будучи уже бригадиром плотников, распорядился разобрать хату на дрова для барака. За один вечер хаты как не бывало. Так что если бы портной вздумал вернуться сюда, Наумысник первый мог бы ему сказать: «Все на свете меняется. Так и твоя хата: была — и нет ее. Зачем же ты ее бросал?»

А портной мог вернуться в любую минуту. Однажды, давней осенью, когда еще свежа была память о гра­жданской войне, находясь вдали от своих мест, портной присел на придорожный камень. Ясный день был на ис­ходе, широко раскинулся горизонт. Лес подходил близко только с двух сторон.

«Давно я тут не был, — сказал про себя портной, вытянув уставшие ноги и оглядываясь по сторонам. — Наверное, уже лет шесть прошло с тех пор, как я здесь кожухи шил в последний раз. Тут народ богато живет. Если кто-нибудь не опередил меня — работа должна найтись».

Возле дороги росло несколько дубов. За ними тяну­лись картофельные поля. Там работала женщина. Завя­зав свою сумку и дожевывая хлеб, портной направился к ней. Женщина была молодая, по виду совсем еще де­вушка. Она рыла картошку. Около межи в повозке спал ребенок.

— Помогай бог, — сказал, приближаясь, портной. — Картошку роете? Ребеночек ваш так спокойно спит! Не­бось первое у вас дите... А картошка-то неплохо уроди­лась... Ого! Тут у вас земля на диво! На такой земле можно жить. Не слыхали, может, кому тут кожухи надо шить?

— Идите вот туда! — сказала женщина, указывая в сторону леса. — Там живет Степуржинский. У него и овцы и овчины свои. Там для вас, наверное, работа най­дется.

— Стало быть, и в вашей стороне есть Степуржинские?

— А вы сами не здешний?

— Что вы! Я издалека. Брожу по свету, планида моя такая...

В это время подошел мужчина такого же примерно возраста, как и женщина. Увидав на своем участке не­знакомца с сумкой под мышкой, он с любопытством стал приглядываться и прислушиваться.

— Я тут бывал! — говорил портной. — Вот земля у вас! Не то что у нас. Если бы на такой земле осесть — боже, боже!..

Молодому человеку показалось, что незнакомец тут же собирается осуществить свое намерение осесть на этой земле. И, сам того не замечая, он почему-то встре­вожился. В голосе у него зазвучала злая ревность.

— Нет у нас свободной земли. Раньше, правда, была, да народ поделил. А что там неподеленный клин лежит, так и тот уже у людей на примете. Вы сами из­далека?

— Я аж по ту сторону городка жил. Я же говорю, я тут бывал. Мне здесь все время знакомые попадаются. Вон там, куда вы мне показывали, если влево податься, хутор должен быть. Я там однажды шесть кожухов сшил. Вот, брат ты мой, богач живет!

— Это Скуратович?

— Вот, вот! Вспомнил.

— Его теперь нет. Бандитом был, и его прикон­чили.

— И у нас какой-то бандит Скуратович орудовал. Может, из этих же?

— Может быть! — безразлично пожал плечами мо­лодой человек, видимо не желая продолжать разговор.

— А как же! Был у нас такой бандит. Слыхали о нем. Назаревский со своим отрядом его прихлопнул. При мне это было.

— Так вы знаете Назаревского? — оживилась жен­щина.

— Еще бы! Он у меня в доме бывал. Я помогал ему. Однажды меня бандиты застигли в лесу, я еле вы­брался. А потом я самого Назаревского на правильную дорогу вывел. О, я человек бывалый!

— А где теперь Назаревский, не знаете?

— Как не знать! Он теперь, братцы мои, в нашем го­роде. Чекист. Был где-то в другом месте, а недавно при­ехал к нам. Сестричка его малая у моего соседа, у куз­неца Нестеровича, больше года жила: ей негде было жить, сам Назаревский был всегда в разъездах. А сей­час, может быть, заберет ее к себе. По-разному, братец, люди живут, как кому удастся. А Назаревский — боль­шой начальник. Что захочет, может сделать. Я с ним хорошо знаком.

— А как зовут его сестру? — спросила женщина, за­метив, что речь у портного течет, словно зерно из-под молотилки.

— Ириной звать, такая егоза!

— Значит, Назаревский большой начальник? — пере­спросил молодой человек с плохо скрытым удивлением.

— Большой.

— Может быть, прохожий у нас переночует? — об­ратился молодой человек к женщине. — А завтра пойдет себе работу искать. Куда он сейчас сунется, на ночь глядя?

Вскоре женщина повезла ребенка домой, а молодой человек, набрав картошки, пошел с портным вдоль межи. По дороге он стал рассказывать портному о себе:

— Я у этого Скуратовича когда-то коров пас. А сей­час вот землю взял. Этим летом лошадью обзавелся. Коровы у меня еще нет. Картошка, слава богу, уроди­лась в нынешнем году.

— А давно вы женаты? — поинтересовался портной.

— Первый ребенок четыре месяца тому назад ро­дился. Жена тоже служила. Отца ее и брата малого бандиты убили.

Они разговаривали всю дорогу, до самого дома. Это была небольшая хата, еще не достроенная. Был, соб­ственно, только сруб. В два окна без косяков и обшивки вставлены временно рамы, щели между ними и брев­нами заткнуты тряпками и паклей. Другие два окна забиты досками. Сеней не было, крыши тоже. Потолок прикрыт от дождей в один скат соломой.

— Всего сразу не сделаешь, — говорил молодой че­ловек. — Перезимую так, а там понемногу наладится.

Портной переночевал, а на следующий день и в са­мом деле нашел себе работу у Степуржинского. Разго­ворившись, он узнал, что этот Степуржинский прихо­дится двоюродным братом тому Степуржинскому, кото­рый живет на хуторе близ Двух Хат. Портной жил тут много дней подряд, а потом пошел по здешним хуторам, всех пообшивал и здесь же зиму встретил.

Однажды портной зашел к молодому человеку, у ко­торого ночевал в первую ночь. Он застал женщину в слезах. Молодой человек стоял среди хаты, стиснув зубы, и в раздумье свертывал цигарку. Видно было, что он не рад приходу чужого человека: пойдут еще, чего доброго, разговоры о его домашних делах. Портной, почувство­вав, что попал в неподходящее время, сказал:

— Я всегда говорю — земля тут у вас как сало, хоть сковороду ею смазывай. Хорош урожай на полях.

Женщина, вытирая глаза, вышла из хаты.

— Не поладили? — сказал портной. — Так-то, бра­тец, всяко в жизни бывает.

Молодой человек разоткровенничался:

— Привыкла жить черт знает как!.. Сами видите, как я на ноги становлюсь. Трудно приходится!.. Помните, вы, когда были у нас, говорили, что Назаревский — боль­шой начальник и может сделать что захочет? А ведь он ее старый знакомый! Пошла бы к нему в город, или за­прягла бы лошадь да поехала и попросила, чтобы он помог. Лесу дали бы, перевезли бы... Я мог бы продать его. Деньги разве не нужны? Зерна могли бы отпустить... Так вот, не хочет идти! «Я, говорит, выпрашивать не пойду... Назаревский, говорит, мой товарищ, — он с гордостью произнес это слово, — и не пойду, говорит, я у него выпрашивать! Самим, говорит, наживать надо, как все люди». Мало ли что все люди! Может, другому и нет такого случая, а это... какое же это выпрашивание! Одно дело у соседа просить, а другое — у этого самого На­заревского! Ведь это же все казенное, государственное!

— Да-а... Поговоришь... попросишь... А там... Хрр-тьфу!

— Так ведь?

Хозяин закурил и пошел из хаты. Портной — за ним, У дверей он остановился и выпил кружку воды. Жен­щина вошла в дом и достала из печи воду купать ре­бенка. Она неприветливо посмотрела на портного.

— Всяко в жизни бывает, — вздохнул портной. — Живет человек на свете, живет...

— А потом что? — покосилась она на портного.

— Я ж говорю, все может быть... Хрр-тьфу! — Порт­ной вышел из хаты.

— Сдружились... Два сапога пара. Бог ты мой, что это за человек! За кого я замуж пошла! — проговорила она, уронив слезу на лицо ребенка. — Как в мешке жи­вешь с этим человеком.

— Как в мешке? — отозвался муж, показавшись на пороге. — А в чем я виноват? Не поможешь сам себе, кто тебе поможет?

— Ты когда-то тоже как будто сам себе помогал, а выходило, что Скуратовичу.

— А ты, что ли, помогла бы тогда моей семье? Язы­ком молоть каждый умеет! А если бы ты помогала себе, а не черт знает кому, так и отец и брат твои до сих пор жили бы! Ты всему свету помогала, а сама гибла.

Такой разговор возникал в этом доме не впервые. Женщина склонилась над ребенком. Она снова плакала.

— Я думала, что ребенок этот будет счастливее меня... А ты по своей дороге хочешь его повести.

— По какой дороге? Я виноват, что дорога такая? Я стараюсь, как могу, чтобы ребенок не на пустом месте рос, чтобы у него за душой было кое-что! Я о доме ста­рался, я и место это присмотрел! Неправда, скажешь?

Это была правда, но не так обо всем этом думала мо­лодая женщина.

— И вот ему, ребенку этому, придется так же, как и нам, — продолжал муж,— даже хуже! Не на радость родятся нынешние дети. Наши отцы на войне страдали. Мы росли во время войны, в нужде. А этого ребенка, думаешь, что ждет? Разве спокойно на свете? Кто же не знает, что скоро снова начнутся войны? И не такие, как были. Этим детям будет еще хуже, чем нам и на­шим отцам.

— Неправда! Ты сам этого хочешь.

— Нет, это ты хочешь! Покуда спокойно, можно до­быть кое-что, а ты боишься такую важную шишку — Назаревского — потревожить! Какой он тебе товарищ? Он большой начальник, а ты в навозе копаешься! Когда свалится какое-нибудь несчастье на народ, ты и это вот дитя погибать будете, а он будет командовать.

— Ты забыл, какой ты его малую сестренку видел! Говорить с тобой...

Она начала ходить по комнате с ребенком на ру­ках— не могла усидеть на месте. На душе было мрачно. Она старалась больше не говорить и успокоиться. Не­мало упреков пришлось ей выслушать, но к Назаревскому она так и не пошла. Ей хотелось с ним повидаться, но не по таким делам.

Так протекала жизнь в этом доме.

Года через четыре портной снова появился в здеш­них местах. Михал Творицкий к этому времени имел уже свои овчины. Правда, на кожух одной не хватило, и при­шлось ее докупить у Степуржинского, с которым давно уже установилось молчаливое соглашение: никто никому про всякие старые дела не напоминал. Так что Степур­жинский временами даже заходил к Творицкому в дом. Плечистый, широкоплечий и черноусый, он и сейчас раза два приходил в хату и наблюдал за тем, как порт­ной шьет Михалу Творицкому кожух. «Первый кожух себе справляет», — думал он, жуя соломинку.

К этому времени хата Творицкого была уже по­крыта, огорожена, а за огородом стояло новое гумно. Работая и наблюдая за Творицким и его женой, порт­ной думал: «Не ладят между собою, плохо живут». Сте­пуржинский как-то пожаловался портному:

— Этот Творицкий гнется, прибедняется. Поначалу думалось — может, и правда. А потом, как только хату достроил, сразу как-то и гумно поставил, и корову ку­пил, и лошадь сменил. Откуда бы все это могло взяться, если бы он такой бедненький был? Я налоги плачу — а как же? Степуржинский, стало быть — богатей! А он, беднячок, живет себе, и никто его не трогает. И откуда что берется, никто ничего не знает. С женой ссорится, а из-за чего? Кто их разберет!..

— Правильно, братец, говорят: в чужую душу не влезешь.

Портной снова пошел по здешним местам работать. Случалось, что он у себя дома не бывал по полгода и больше. А в последний раз приходил больше года тому назад, семьи дома тоже не было, и хата стояла на замке. Такой ее застал теперь и Нестерович, а потом, по ми­лости Наумысника, от хаты осталось пустое место. Об этом здешние жители говорили мало: за последнее вре­мя люди привыкли ко всяким неожиданностям. Ходили слухи, что портной обосновался на постоянное житель­ство где-то далеко, на запад отсюда, где (он всегда рассказывал) и земля лучше, и люди богаче живут, и работы больше. Так или иначе, а домой он давно не заявлялся. Никто этого не замечал. Тут совершались большие дела.

К маю выстроили четыре барака. Уже рыли первую осушительную магистраль. Рабочие обжились. Вечерами на опушке леса горели огни. Ночные птицы присмирели.

В последние дни мая сюда из центра перевели круп­ную сумму из средств, ассигнованных на строительство. Деньги были переведены в районный банк.

3

Была осень. Над землею стояли теплые туманы, и в тихие утренние часы издалека было слышно, как шур­шит желтая листва. К полудню сквозь туман пробива­лось солнце, трава и деревья оживали, леса как бы от­ступали вдаль, а небо поднималось выше. Пахла кора на деревьях, никла придорожная трава. Мир вокруг был полон великой красоты.

На дорогу вышла девочка. Осенние цветы желтели над блеклой травой, в воде отражались небо и зубчатый гребень леса. Все было полно великого и таинственного смысла. Девочка шла туда, где дорога обрывалась. Птички взлетали и прятались в придорожных зарослях. Девочка оглянулась, но ничего уже не увидела, кроме спуска и неба над ним. Она вернулась, поднялась на при­горок и снова увидела перед собою зеленые сосны, жел­тые дубы, серое поле. Впереди виднелась хата, рябина с пучком пунцовых ягод, множество птичек на крыше. Значит, дом близко, значит, тут можно гулять, потому что сказано: далеко от дома не уходить! Девочка снова пошла вниз. Совсем близко, весь залитый солнцем, стоял ельник. На его зеленом фоне рдела осина и желтели дубы. Хорошо бы туда пойти! Вдруг девочка стала вгля­дываться в придорожное поле: там что-то блестело и за­манчиво переливалось разными цветами. «Далеко это от дома или нет? Хоть и далеко, все равно, только бы поскорей!»

Девочка побежала по дороге, перебралась через ка­наву и схватила полную горсть переливчатых бликов. Это был осколок желтой бутылки. Девочка знала, как им пользоваться. Она закрыла пальцами один глаз, а к другому приложила стекло. Все сразу изменилось: ель­ник помрачнел, небо стало страшным. Все как бы заки­пело, завертелось. Чудилось даже, что возникают какие-то особые звуки. Девочка нарочно крикнула высоким пронзительным голосом. Стало еще страшней. Казалось, что разбросанная по полю солома пылает огнем. Де­вочка отняла от глаза стекло и посмотрела вокруг. Все приняло обычный вид. Она пробыла здесь некоторое время и даже забыла, что нельзя уходить далеко от дома.

— Слава! Славочка! — позвал женский голос.

На дороге стояла мать. Девочка, волнуясь, подошла к ней.

— Посмотри, мама, каким все кажется.

— Брось стекло, лицо порежешь!

Девочка прижала стекло к груди. Мать взяла ребенка на руки и вынесла на дорогу. Девочка тем времен нем успела еще раз посмотреть сквозь стекло.

— Мама, какое все страшное делается!

— Ты знаешь, что маме некогда, мама просила, что­бы ты далеко не уходила. А ты меня не слушаешь. Надо в поле ехать, а я сколько времени потратила, тебя искала! Я тебя не могу одну дома оставить.

Девочка шла вприпрыжку, то и дело прикладывая к глазу стекло. Зацепилась ногой за бугорок на дороге и упала. Мать взяла ее на руки и понесла. Во дворе стоял отец, молчаливый и хмурый.

— Тебя какие-то мысли грызут. Что с тобой? — спросила женщина.

— Никакие мысли меня не грызут.

— А почему ты все эти дни такой?

— Какой? Забот хватает... Садись, поедем.

— Ты какой-то пришибленный. Я сколько раз ви­дела, что ты в тревоге, только не говорила. Ну, что та­кого, если следователь тебя два раза допрашивал? А как же могло быть иначе? Дело-то ведь не шуточное! И те­перь ты все о чем-то думаешь...

— Что тебе все мерещится?

Он вяло усмехнулся и тронул лошадь. Ехали мед­ленно.

— Возьми себя в руки! — говорила жена. — Человек, если захочет, может себя переделать. Ты вчера недосчи­тался двух рублей, которые я взяла туфли починить ребенку, и поднял крик. Ты кричал, что если холодно, ре­бенок может и дома посидеть! Ты, говоришь, стараешься, чтобы ребенку, когда он вырастет, было где жить, чтобы в случае беды ему было «чем спасаться», или как ты там еще говоришь... А пока суд да дело, ты уже сейчас пор­тишь жизнь этому ребенку, скаредничаешь...

«Все было бы хорошо, кабы не такая жена», — думал он, ничего не отвечая. Женщина продолжала говорить; муж, обернувшись, крикнул:

— Замолчи!

Девочка прижалась к матери. Приехали на свое поле. Отец взял дочку на руки и опустил ее наземь. Мать слезла с телеги. Девочка чувствовала, что отец, так же как и мать, ласково прижимает ее к себе. Все было не­понятно. Чувства ребенка не могли освободиться от мрака, в котором терялась всякая ясность. Девочка стояла между отцом и матерью. Как будто на две части нужно было разорваться детской душе.

Она достала из кармана свое желтое стеклышко и приложила его к глазу. Все кругом стало страшным. Мать склонилась к земле. Отец пошел за плугом. Слава отняла стекло от глаза, и мир стал снова ясным и ра­достным. Зеленел ельник, пахло поле, отливала багрян­цем осина. Девочка начала срывать пожелтевшие листья с куста шиповника.

Около полудня Михал Творицкий сказал жене:

— Зося, надо отдохнуть. Посиди с ребенком. Я в лес пойду — может, грибы попадутся.

— Так поздно грибы?

— Что ж такое, осень теплая.

Он пошел медленно, но чем ближе подходил к лесу, тем больше прибавлял шагу.

В последнее время у него совсем было прошли при­ступы тревоги, причина которой таилась в допросах сле­дователя. Ему всегда бывало не по себе после ссор с же­ной. А ссоры эти стали повторяться все чаще и чаще. Творицкий и сам не заметил, как прежнее его отноше­ние к семье, к ребенку превратилось в полную свою противоположность.

Сейчас, когда он шел к лесу, что-то влекло его по­смотреть, то место, где он нашел пачку новеньких трех­рублевок. В лесу было тихо. Протоптанная тропа еще не просохла от ночного тумана. Он прошел туда и об­ратно мимо смолистых стволов сосен. И вдруг новая мысль взволновала его: «Из банка украдено ведь не триста рублей, а больше. Говорят, десятки тысяч. А мо­жет быть, и сотни тысяч! Почему же здесь валялось всего триста рублей? Почему не больше? Прошло с тех пор много времени. Но ведь не слыхать, чтобы еще кто- нибудь нашел здесь деньги...» Его даже дрожь охватила при этой мысли. Он несколько раз прошел опушкой леса туда и обратно, а затем быстро зашагал на свое поле. «Скорее бы день прошел!»

Вечером Творицкий старался как можно спокойнее говорить с женой, сказал, что пойдет и принесет бревно, которое откуда-то пригнало водой к берегу. Бревно и в самом деле прибило водой.

— Тяжелое, не донесешь! — сказала жена.

— Тебе бы только спорить. Донесу.

Бревно он действительно принес и бросил среди двора, а сам прислонился к стене и задумался. Невда­леке перед глазами чернели неясные контуры. В той сто­роне к концу ночи должна взойти луна. Творицкий думал: «Это чернеет лесок Скуратовича». Стояла неру­шимая тишина. Где-то там торчит пень, оставшийся от Скуратовичевой груши. Развороченная лопатами земля уже размыта дождями. Кто ее раскопал? Он усмехнулся и проговорил про себя: «В первый раз я ее раскопал и снова загладил. Никто не знает и знать не будет. Однако я маленькую ямку выкопал. Я хорошо помнил место, а тот, видно, места не знал...» Последняя фраза логи­чески вытекала из предыдущих и кольнула его созна­ние. «Либо не знал места, либо забыл, если так землю ковырял. Хе-хе!» Он даже затрясся. Значит, вот это кто мог землю копать. А если так, то и убитым мог быть Седас. Даже наверное! Это он и есть! Творицкий долго разглядывал тучу над лесом. «А зачем надо было убивать Седаса? Кто его убил?» И снова все спуталось. Твориц­кий перевел глаза на лес и тихо рассмеялся: «Однако и поковырялся же он в земле! До седьмого пота тру­дился! Злился на весь свет и ушел несолоно хлебавши. Хе-хе!» Он испугался своего голоса: «Об этом не то что говорить — об этом и думать нельзя... Конец! Надо дер­жаться в стороне, иначе покоя не будет! Я в этом деле человек посторонний. Я никого не убивал и зла никому не делал!»

В нервном возбуждении он прошел к своему гумну, а затем назад, вдоль забора. Нога его поскользнулась на влажной земле и проехала вниз, в канавку. Это натолк­нуло его на новые мысли: такой же скользкой была земля на речном берегу, на спуске к воде, недалеко от того места, где сидел труп... Может быть, и там кто-нибудь несколько раз спускался и поднимался? «Может, они там прятали украденные деньги?» Предположение было наивное, но Творицкий долго не раздумывал. Мысли об­рывались, метались, путались.

Он сорвался с места и пошел к лесу. Минут через пятнадцать он был на опушке возле реки. Вскоре он под ногой у себя почувствовал накатанный спуск к воде. Сел на него, съехал вниз и уперся каблуками в песчаное дно мелкой речушки. Обыскал кусты и норы под кам­нями, но ничего не нашел. Тогда Михал вылез наверх и прислонился плечом к сосне. Мокрые от пота волосы липли ко лбу, ворот рубашки душил. Он долго и с трудом переводил дыхание, пока не почувствовал озноб. Потом начал двигаться. В это время он был совершенно спокоен. Как ни странно, но разочарования он не испы­тывал. «Сейчас взойдет луна, тогда посмотрим», — ска­зал он себе.

Лунного света Творицкий дождался очень скоро. Свет этот цедился с той стороны, где когда-то был ху­тор Скуратовича, а теперь, немного в стороне, стояла его, Творицкого, хата. Он пошел тропинкой мимо леса. В хате было тихо, все спали. Творицкий неустанно про­должал поиски. Через несколько минут он оказался возле грушевого пня. На раскопанной и размытой до­ждями земле кое-где еще оставались бугры. Луна взо­шла и стояла высоко над ельником. Пень казался бе­лым. Творицкий сел на него. «Где ты тут будешь искать эти деньги! Не может быть, чтобы они их здесь зарыли. Для этого незачем было раскапывать так много земли. Ясно, для чего они тут копали и кто копал. Убитый, зна­чит, Седас. А тот черт землю рыл. Но для чего он убил Седаса? Кого-кого, а Седаса... Неужели он Седаса стал бы убивать? Может быть, это все-таки не Седас? При­шли они сюда, чтобы в земле поковыряться. В этом ни­чего удивительного нет. Банк обокрали они. Но зачем забрели так далеко отсюда, если только им требовалось тут побывать? Седас это или не Седас? И он сидел на этом самом пне, и, может быть, вот тут его и начали бить?»

Творицкого обуял страх. «Один, на том месте, где со­вершались такие ужасные и темные дела!» Он бросился бежать. У своего дома почувствовал себя смелее и не без самодовольства подумал: «А все же есть один чело­век, который больше кого-либо другого знает обо всем, что касается этого дела, и человек этот — я!»

Чтоб никого не будить, он лег в сарае, продремал на клевере до рассвета, затем встал и занялся обычными делами: начал собираться в поле, не торопясь, подкарм­ливал перед работой лошадь. Сказал жене:

— Ну, скорее собирайся! Еле поворачивается!

В поле он выбрался на целый день — зябь поднимать. Погода была пасмурная, туманная, лес стоял мокрый и неподвижный. Творицкий пахал нехотя, ему не терпе­лось заняться другим делом. Проработав часа два, он выпряг лошадь и пустил ее на луг, а сам, жуя хлеб, про­шел между кустов и — на ту сторону тропы. Он теперь хорошо разглядел место над рекой, по которому неиз­вестно зачем скользил в прошлую ночь. Ничего интерес­ного здесь не увидав, пошел наискось лесом туда, где оставил плуг. И вдруг, справа от себя, на земле, ближе к дороге, он увидел то, от чего у него потемнело в глазах и ударило в голову. На земле лежала трехрублевка. Она была втоптана, и виднелся только край. Кредитка полиняла, порыжела, запачкалась. Но отчетливо видно было, что еще недавно она была новая, несогнутая. «Из тех самых!» Он поднял деньги и подумал: «Надо обязательно найти еще одну бумажку. В каком направ­лении она будет лежать, в том и надо идти, чтобы на­пасть на след. Тут, наверное, между ними свалка началась (да еще какая свалка! Убийством кончилась!). Деньги эти они разворошили, растрясли, а потом на ходу и рас­теряли».

Он долго бродил, но второй трехрублевки не нашел. Тогда он решил: «Идти от места, где лежал труп, туда, где я уже находил деньги — тогда и сегодня. И дальше нее прямо и прямо. Это и будет нужное направление». Подумав и оглядевшись по сторонам, он заметил, что идти придется почти по прямой линии. Было одно незна­чительное отклонение, которое можно было не принимать во внимание. Линия тянулась прямо на запад. Раскопан­ная земля на бывшем хуторе Скуратовича оставалась в стороне. «Возможно, что это просто случайность... Впро­чем, нет. И там найдены трехрублевки. Того места не надо смешивать с этой линией. Надо идти прямо. По­пробуем. Не будем сами себе дорогу путать».

В тумане Михал Творицкий пошел лесом. Место было высокое. Поле лежало справа в низине. Там же виднелся в тумане поймы и старинный тракт с востока на запад. Творицкий шел шаг за шагом и внимательно оглядывался по сторонам. Так он прошел с километр. Лес кончался, сосны редели и пропадали, уступая место кустам. Впереди был лог, а за ним деревня. Туда спу­скалась и дорога. Он вернулся, все так же внимательно осматривая дорогу. В одном месте он увидал разбросан­ную солому. «Солома совсем свежая, — сказал он про себя, — накидана недавно, от дождей еще не почернела. Принимать ее во внимание не следует». Пошел дальше. Останавливался, отходил вправо и влево... Он мало ве­рил в то, что здесь можно что-нибудь найти, чем-нибудь поживиться на этом деле, сделанном чужими руками... Но найденные трехрублевки гнали Михала на поиски. Немного напахал он в тот день, все искал. А через день было воскресенье, и он с самого утра пришел сюда.

Он исходил все лесные тропинки, искал под кустами. В одном месте, шагах в десяти от глухой, нехоженой тропы, Михал заметил на земле ольховый сук с длинной полосой коры, оторванной от ствола. Вероятно, на сук кто-то сел, и он, не выдержав тяжести, обломился. Место надлома покраснело и потемнело... Было это, судя по всему, сравнительно давно. После того, как сук обло­мился, человек, видно, сел на землю — мшистая земля и слой хвойных игл на ней были разворочены, надо пола­гать, каблуками человека, то вытягивавшего, то поджи­мавшего ноги, как это делает измученный работой или борьбой человек. След от каблуков так и остался, он был прикрыт от дождя навесом сосновых и ольховых ветвей. Вдобавок тут же лежала охапка мха, высохшего и пере­тертого. Мох находился там, где могла бы прийтись го­лова того, кто прилег здесь отдохнуть. Возможно, что тот, под которым обломился сук, лег на землю и, ощутив ее неровность, сгреб рукой себе под голову кучу мха. Тропа, вблизи которой все это происходило, была глу­хая, и человек, не знающий о ней, даже днем будет здесь долго блуждать, покуда выберется из леса. Тропа эта была самой короткой, и существовала она давно, но что­бы попасть сюда с того места, где лежал труп, надо пройти через кочковатый болотистый овраг с родниками, вытекавшими из ближнего «чертова ока». Незнакомый с местностью человек мог бы уйти в эти родники по горло. Так что тот, кто ходил этой тропой, а может быть, и отдыхал здесь, несомненно либо местный житель, либо человек, который хорошо знал все ходы и выходы в этом лесу. А почему он сразу не сел или не лег на землю, а попытался еще и на суку посидеть? Если в то время шли дожди, то земля, хоть и под навесом ветвей, могла быть мокрая — вода с ветвей стекала. Так что вначале он мог попытаться примоститься, где посуше. Это вполне воз­можно.

Так думал Михал Творицкий, осматривая землю под деревьями. Позднее, вспоминая эти минуты, он сам удив­лялся такой рассудительности и логичности выводов,— он был очень возбужден.

«Если только окажется хотя бы малейшая связь ме­жду тем, кто здесь отдыхал, и трупом и деньгами, то, значит, все это — дело рук здешнего жителя, который все здесь хорошо знает. Значит, это он же и землю возле пня раскапывал. Но для чего он убил Седаса, если это и в самом деле Седас? Не поделили награбленных бан­ковских денег? Ага! Так вот кто ограбил банк! Это он! Он сюда явился. Мои мысли могут помочь следствию. Может быть, сказать? Может, помочь следователю? В са­мом деле, пойду и расскажу. И жена будет довольна — это ей по душе. Она, помню, и в детстве такая была. Сколько же прошло с тех пор? Лет десять? Ну, да что там вспоминать! А если я следователям скажу, а они захотят и меня в это дело впутать? Следователь — не свой брат... Но я-то ведь ни сном, ни духом не виноват! Никакого отношения к этому делу, да и вообще ни к какому недоброму делу, не имею. А то, что я раньше их землю возле пня поковырял, так кто об этом может знать? Пень-то ведь никому не скажет! Все будет как в могиле. Да и что в этом плохого? Наоборот, я врагу, гаду мерзкому отомстил. Пойти и сказать следователям свои мысли? Пойду и скажу!»

Вдруг он увидал деньги. Уже не трехсотрублевую пачку. Тут пахло не сотнями, а тысячами. Несколько па­чек, связанных вместе тонким шпагатом. Так завязывают деньги в банках. Пачка эта, большая и толстая, была прикрыта с одного угла мхом, на котором, возможно, лежала чья-то голова. Под мхом был слой прогнивших хвойных игл, и пачка провалилась, когда на нее нажали, так что сверху виднелся один лишь угол. А вся она ушла в яму. Можно было представить себе, что человек, когда лег, нажал боком или плечом на пачку и вдавил ее в трухлявый пласт мха, хвойных игл и земли. Сам ли он нарочно это сделал, желая избавиться от этих денег, или просто потерял их, выронил из кармана, вернее — из мешка, когда кинулся наземь, — об этом трудно дога­даться. Однако Михал Творицкий, по правде сказать, сейчас не очень задумывался над этим. Волнуясь и блед­нея, он вытащил из провала пачку. Она была тяжелая. Сколько тысяч? Или десятков тысяч? Или сотен тысяч? Разве можно было такие деньги бросить нарочно? Зна­чит, потерял... Значит, был очень встревожен, взволно­ван, устал?..

Уже позднее, много недель спустя, Творицкий вспо­минал и признавался, что в тот момент, когда он под полой своей одежды нес деньги, он отлично знал и пони­мал, что делает; он здраво и осмысленно рассуждал об обстоятельствах, при которых здесь могли оказаться эти деньги. Возможно, что именно сильное возбуждение обу­словило эту ясность мысли, ибо, как рассказывала потом его жена, Михал никогда не отличался особой логично­стью рассуждений. Самое большое, на что он был спо­собен,— это упорно держаться того, что казалось ему правдой. Но рассуждать о том, является ли данная прав­да правдой на самом деле, он был небольшим охотником.В этом смысле он был полной противоположностью своей жене. Она предвидела, что может случиться завтра, пред­ставляла себе, как может обернуться дело послезавтра. Она думала о том, что на месте, где сегодня пробивается молодая поросль, спустя годы вырастет лес. А Михал воспринимал мир таким, каким видел его в данную ми­нуту.

Мир! Мир, в котором живет и который видит чело­век! Теперь он не страшен! Теперь, есть спасение! Пу­скай будут войны и тревоги, — сильный спасется от беды! Сильному легко будет спастись, слабому — труд­но, а самый слабый не выдержит и погибнет. А я те­перь сильный!

Такое чувство переполняло его душу, когда он нес найденные деньги.

Но чем ближе подходил он к дому, тем больше охва­тывала его тревога. Вдруг вся эта история начинала его угнетать и мучить. В одно мгновение радужные краски сменялись мрачными, потом снова начинали светлеть. Так бывает у слабовольных людей. У сильных же это случается в моменты серьезных потрясений, когда от самой силы их натуры мало что остается.

Михал Творицкий тихо вошел в дом и виновато по­смотрел на жену.

— Где это ты пропадал целый день?

— Всякие дела...

— Опять ты стал какой-то странный. Прячешься, мало говоришь. Люди видали, как ты бросил пахать и зачем-то в лес пошел... Ты что, опять деньги ищешь?

Слова эти попали в цель. Она вспомнила про трех­рублевки, которые он ей показывал, и сказала это в шутку, а он побледнел и растерялся. Однако тут же взял себя в руки и крикнул:.

— Убирайся к черту!

Она встревожилась: может быть, и в самом деле деньги ищет, если так смутился, а потом стал почему-то кричать. Вдруг ее потрясла мысль, которой она и сама не верила: а не причастен ли он сам к этому убийству? Что с ним творится? Ее обожгло воспоминание о том, что тогда, поведав ей новость о трупе и найденных трех­рублевках, он сказал: «Чтоб никому ни слова!» Но ведь она так и не узнала, о чем ей следовало молчать!

— Послушай, Михалка! — сказала она, положив ему руки на плечи. — Скажи мне все, что тебя мучает. Ты что-то скрываешь от меня.

— Отстань! Что тебе все кажется?

«Была бы жена как у людей, можно было бы все вместе делать. А то прячься, как от врага!» — думал он и злился.

— Кричишь? Говори мне все!

— Убирайся! — И тут же подумал: «Ночью придется спрятать деньги в каком-нибудь надежном месте, чтобы она за мной не подглядывала. Так спокойнее...» И он сказал:

— Кричу потому, что ты меня из терпения выво­дишь. Какие я деньги искал? Что ты выдумываешь? — И не выдержал роли до конца. Снова крикнул: — Что ты за допросы мне устраиваешь?

Теперь обозлилась и она.

— А о чем ты мне тогда говорил, чтоб я словом не обмолвилась? Может, деньги нашел и хотел признаться, а теперь таишь? А на меня кричишь, когда я с тобой по-хорошему говорю.

— Эта твоя хорошесть — мое несчастье.

— Несчастье? Ты рубль жалеешь на ребенка истра­тить, а говоришь, что любишь его! — Она заплакала.— Если ты так бесишься — значит, что-то натворил!

Улучив момент, Михал вышел из хаты и хлопнул дверью. Было темно. Он взял лопату и пошел на гумно. Давно уже наступил вечер. Распогодилось. Холодало. На гумне он вытащил из-под сена деньги, упаковал их в ящик, плотно прикрыл сверху доской и хотел забить, но побоялся стучать. Все прислушивался, не идет ли «она». Вышел за гумно, туда, где начиналось поле. Над задними воротами гумна был небольшой навес от до­ждя. Здесь, на сухом месте, он и начал рыть землю. Опустил в яму и закопал. А сверху набросал соломы, принес из дровяника мелкой коры и присыпал. Вошел в хату и не сказал жене ни слова.

С этой минуты он как бы успокоился и пришел, ка­залось, в обычное свое состояние. Он много работал, даже больше прежнего. Похоже было, что труд, даже бесполезный, доставляет ему наслаждение: он провел борозду между своим участком и дорогой, заново пере­вил плетень, хотя нужды в этом еще не было. Начал мастерить сани, хотя и старые были еще совсем креп­кие. Ничего дурного нельзя было подумать, глядя на этого невинного работягу. С женой он стал обращаться лучше, и она успокоилась.

Была у Михала привычка до самых холодов спать в сенях. Однажды, еще затемно, Зося встала и с фона­рем пошла в погреб. Михал спал и не слыхал, как она проходила через сени. Зося остановилась возле спящего мужа и стала осматривать его одежду. В карманах ни­чего не было. Тогда она подошла поближе к постели. Заметила, что под подушкой у него лежит что-то, за­вернутое и завязанное в тряпочку. Тряпочка была мала и не закрывала целиком того, что было в ней. Видне­лись уголки чего-то зеленоватого. Осторожно, сдержи­вая дыхание, Зося сунула руку под подушку и потянула. Михал спал, наработавшись за день. Она отвернулась чтобы фонарь не светил ему в глаза, и посмотрела на сверток. В тряпочке была пачка новых трехрублевок, немного смятых от того, что их носили в кармане или за пазухой. Она вернулась в хату, поставила на пол фо­нарь и подперла рукой голову. На глаза навернулись слезы.

— Даже если он и непричастен к убийству, не совер­шил ли он другого какого-нибудь преступления? Откуда у него эти деньги? Новенькие трехрублевки... Что скры­вает он от меня, от людей, от следствия, от власти? По­чему он такой? То ли напуган чем-то и ищет спасения для одного себя?

Она была так ошеломлена, что говорила сама с со­бой. Такой оборот мыслей свидетельствовал о ее способ­ности думать и разбираться в делах.

Долго сидела она. При тусклом свете фонаря она выглядела внушительной и суровой. Рыжеватые волосы густыми прядями падали на виски, лицо, еще чуть подернутое летним загаром, казалось в этот момент ока­меневшим. Она слышала, как Михал встал, как стучал сапогами, гремел чем-то деревянным — очевидно, искал деньги. Наконец он вошел в хату и, ничего не говоря, перерыл ящик стола и проверил карманы висевшей оде­жды.

— Деньги потерял? — сказала она презрительно.

Он молча посмотрел на нее.

— У меня твои деньги! На! Где ты их взял?

— Заработал.

— Возле трупа?

— Нашел на дороге.

— Это про них я не должна была говорить никому?

— Про них.

— А сколько нашел?

— Больше нет.

— Врешь!

«Знает! Подсмотрела! Или нарочно говорит, ловит на слове? Моя собственная жена ловит меня!»

— Замолчи! Дай поесть, мне за работу надо прини­маться.

— Признайся мне во всем.

— Ты ночью у меня по карманам шаришь? В изго­ловье ищешь... Я за день наработался, сплю как убитый, у меня от работы все тело ноет, а ты... Чего ты ищешь у меня в карманах?

Михал схватил лежавший на столе хлеб и запустил им в нее. Девочка сидела на кровати. Она закричала, заплакала. Он крикнул:

— Из-за тебя ребенку покоя нет. Дрожит... Растет, как у беспутных каких.

— Не трогай ребенка! Заступник тоже нашелся!

Зося подошла к девочке и прижала ее к себе. Он рванул ее за руку:

— Отойди! Моя дочь, мою фамилию носит!

— Вон! — приказала она.

Лицо у нее стало сухим. Кусая губы, он отошел к столу. Ссутулившись, Михал помусолил бумажку и на­сыпал в нее из кисета табаку. Положил незакуренную цигарку в карман, потом снова взял ее, закурил, подо­шел к окну и стал смотреть в поле. Немного погодя он достал из-за печи брусок и начал точить топор. Проведя бруском раз двадцать, он положил его на место, сунул топор за пояс, нагнулся и поднял упавший на пол хлеб. Отломил кусок и сунул его за пазуху, другой кусок начал есть. Взял с полки сало, раза два откусил, потом, бросив и хлеб и сало на стол и широко расставив ноги, закричал:

— Чего ты на меня смотришь? Следишь?

Пошел к дверям. Она загородила ему дорогу:

— Ты так не уйдешь! Ты мне все расскажешь! Мол­чишь? Меня за человека не считаешь? А сам ты — че­ловек? Ты зверем становишься! Душа у тебя как у гада. Я думала, ты поумнеешь, думала, что ты, когда надо будет, сможешь и через высокий, трудный порог пере­ступить. А ты остался таким же, как был в детстве. Я за тебя пошла, я в тебе трудолюбие уважала, а ты вон в какую сторону направляешь это самое свое тру­долюбие!..

Он оттолкнул ее и вышел. Минут через десять он с плугом выехал в поле и пахал весь день. Вечером вер­нулся, молча поел хлеба и бросился на постель.

— Зося, — сказал он, ища примирения, — мне холод­но, прикрой меня чем-нибудь... Ты эти деньги, триста рублей, отнеси в сельсовет. Скажи, что у дороги в лесу нашли. Скажи, что недавно, вчера, что ли, нашли. А то будут спрашивать, почему раньше не отдали. Скажи, что ты нашла, а то меня уже два раза допрашивали... А про тебя ничего не подумают... Ты там на особом счету, ты в сельсовете вроде делегатки числишься.

— Нет, ты деньги отдай сам. И все отдай. Не верю я тебе, что только триста рублей. Подумай сам, как я могу тебе верить? Правды ты мне не говоришь. Если бы я их не нашла у тебя, ты бы так и скрывал от меня. Подумай! Ведь это же не Скуратовича какого-нибудь деньги, ведь они из государственного банка украдены! Сделай так, как я говорю тебе. Я не пойду. Чего же ты молчишь?

— Вон!

Михал вскочил, взял кожух под мышку и бросился в чулан. Она слышала из сеней, как он, прежде чем за­снуть, долго стонал и ругался.

Так пошли дни за днями. Зося ему не верила. Она была убеждена: он что-то знает о деле и молчит. А мо­жет быть, и сам замешан? Из головы не шли воспоми­нания о стародавних сделках со Скуратовичем, когда Михалу было еще четырнадцать лет. С каждым днем Зося и Михал все больше ненавидели друг друга. Ссоры между ними происходили почти ежедневно. Им было уже невмоготу оставаться вместе. Работу, которую надо было делать вдвоем, они старались закончить как мо­жно скорее, сбыть с рук. Так они молотили в два цепа, так ссыпали картошку в погреб. Когда молотили, то первую настилку снопов выбили небрежно, кое-как. По­том заметили, что в колосьях осталось много зерна.

Мысленно проклиная все на свете, они перемолотили хлеб. Наконец начали работать в одиночку. Так было легче. Она добивалась от него правдивого признания. Но Михал либо отмалчивался, либо кричал и ругался. Но вот настал момент, когда был положен конец этому мучению.

Стоял морозный день. Снеговые тучи висели над ле­сом. В сумерки Зося присела на пороге и смотрела на промерзшую землю. На душе у нее было мрачно, от жерновов болели руки и плечи. «Никогда больше мо­лоть не буду! Зачем мне так надрываться?»

Михал шел с гумна.

— Что, устала? Это тебя ничему не учит?

— Учит. Больше так мучиться не буду. Кругом мель­ницы стоят.

— Ага! А там тебе даром сделают? Ты хочешь все свое добро растранжирить и жить по-барски, легкой работы хочется, на всем готовом?.. Если бы я и утаил те триста рублей, они бы нам во вред пошли, что ли? Деньги-то ведь банковские, туда еще больше привезут и внесут. Банк пустовать не будет. А тут жить легче было бы! У тебя одна рука не знает, что другая делает.

— Вот ты по какому пути идешь! Таким вот обра­зом ты думаешь спасаться?

— Опять ты за свое? Никогда этого не будет! День­ги можно отдать, но хозяйства я разрушать не буду! Кому я его отдам? Колхозу? Чтоб там все погибло, про­пало?

— Люди вот уже скоро год как живут и не пропа­дают.

— Все равно пропадут!

— Я в этой норе жить не буду! Не хочу я в этом аду жернова крутить!

— Ну и убирайся отсюда к черту!

— Вот что... ты послушай...

— Не буду я тебя слушать! Я на этот кусок земли с малых лет силы трачу, я для семьи стараюсь. Ты была бы рада, если бы я все из дому вытащил? Тебе моя бе­режливость не по душе? Ты хочешь, чтобы мое дитя в черную годину погибло, ничего за душой не имея?

— Ты послушай! Отнеси, отдай деньги и расскажи все, как было. Если знаешь, помоги следователю. Я тебе не верю. Помнишь, тогда, если бы не я, ты бы не помог с бандитами расправиться. Ты зубы не стискивай, а сделай, как я говорю. Не то я сама пойду и все скажу. Сейчас же, сегодня же пойду. Ты слыхал, наверное, что следователь уже три дня как опять здесь?

Он не верил, что она может сказать. Ведь она — жена! Втянув голову в плечи, он пошел обратно на гумно.

— Пойдешь или нет? — крикнула Зося ему вслед.

Михал даже не оглянулся. Тогда она вошла в хату, одела девочку, взяла ее на руки и пошла.

— Я преступницей быть не желаю! В моей семье преступлений не будет! — крикнула она через двор.

Он был на гумне. Слышал или нет, но не отклик­нулся. Он увидал ее уже на дороге. Подумал, что она решила совсем уйти от него. Нельзя сказать, чтобы это его особенно огорчило, хотя тревога и кольнула. Однако он никак не мог подумать, что она пошла заявлять: «Ей же самой будет гибель, если меня заберут!»

— Ребенка оставь! — крикнул он. — Пропадет он с такой матерью!

Она оглянулась на голос мужа и пошла быстрее. Следователя она застала в сельсовете. Там же был и председатель колхоза и еще несколько человек.

— Что, Творицкая, — сказал председатель колхо­за,— может, заявление принесла? Может быть, угово­рила мужа в колхоз вступить?

— Это потом можно будет, тут другое дело... Я с вами хочу поговорить, — обратилась она к следователю.

Тот вышел с нею в боковую комнату. Она расска­зала про деньги, поделилась своими мыслями и подо­зрениями.

— Может быть, он что-нибудь и знает. Я не говорю наверное, что он виноват, но эти деньги...

Люди видели, как она после этого возвращалась о ребенком домой. Шел мелкий сухой снег. Тучи нависли низко. Ноги скользили по мерзлой земле. Зося смотрела далеко перед собою, будто старалась разглядеть что-то за обледенелым полем. Она прижимала к себе девочку и говорила ей про лес, мимо которого шла, про снег, который она смахивала с ее личика. Поднимался ветер, тучи уходили за лес, на небе проступали звезды. Она любила звездное небо!

К дому она подошла со страхом. Если бы не ребе­нок, она, быть может, и не вернулась бы сюда. В окнах было темно. Зося толкнула дверь — она была заперта. Подняла руку — ключ, как и всегда, лежал на притолке. Вошла в хату, покормила девочку и уложила спать. «Славочка, дочушка! Спи, расти здоровая! Будь счаст­лива...» Славочка уснула, прижимая кулачок к губам, Зося вышла из дому. Михал работал, казалось, усерд­нее, чем обычно. Пот катился с него градом. На гумне, при тусклом свете керосиновой коптилки, он тесал брев­но. Работа была не спешная и, вероятно, являлась для него тем же, чем для страуса песок, в который он от страха прячет голову. Было ли сейчас страшно этому человеку? Нет. Это можно сказать определенно. «Соб­ственная жена меня не погубит!» Но в то же время он не мог отделаться от безотчетной тревоги и глушил ее трудом. С размаху бил он топором по бревну и в глу­бине души считал себя невинным перед всем миром и тем более перед женой. Помилуйте! Разве он убивал кого-нибудь, обкрадывал или в мыслях таил намерение кого-либо ограбить? Ведь он, невинная овечка, ни к ка­кому преступлению непричастен! Невинная овечка пахала и сеяла, трудилась в эту осень больше, чем всегда! Разве не выползал Творицкий с плугом в поле, когда люди еще спали? А деньги? Он ведь их нашел, а не украл!

«Жизнь-то ненадежная, и каждое существо должно себе место выгородить... Ребенок! Слабенькая девочка!., А вдруг отца убьют когда-нибудь на войне, а она оста­нется босоногой сиротой? Разве не обязан отец позабо­титься о ней? А дело, на которое эти деньги были пе­реведены в банк? Но что ему до того? Ведь там все чужие люди, которых он никогда не видал и, может быть, никогда и не увидит. Поди-ка попробуй попросить у них чего-нибудь. Дадут? Никогда! Припасешь — будешь иметь, а не припасешь — ничего у тебя не будет...»

— Слушай! — перебила жена его мысли. — Я зая­вила.

Он выпрямился, опустил топор к ногам. Вытер пот со лба. Что-то вроде усмешки скользнуло по его тем­ному от тусклого света и неряшливости лицу.

— Заявила?

— Заявила. Следователь уже знает, что ты нашел деньги и не отдаешь их. На тебя падает подозрение, что ты где-то прячешь гораздо больше денег. Постарайся доказать, что ты только эти деньги нашел, если это и в самом деле так. А если нет, признайся во всем. Все равно дознаются — тогда хуже будет.

Невинное лицо Михала исказила гримаса, он по-со­бачьи оскалил зубы.

Дело приняло серьезный оборот: жена пришла не для того, чтобы шутить с ним. Он поднял топор, зачем-то обтер его об живот и вдруг, размахнувшись, метнул им в Зосю. Она стояла от него довольно далеко, у самых ворот. Но топор все же задел ее плечо. Зося шарахну­лась, крикнула, еще не совсем разобрав, что случилось:

— Сумасшедший! Что ты...

— Сумасшедший? Что я делаю? А ты что делаешь?

И по-волчьи лязгнул зубами.

Она почувствовала боль в плече и бросилась бежать. Зажав рукой рану, вбежала в хату. Оставленная в хате лампа коптила, но Зося не смогла прикрутить фитиль. Она только подумала о девочке, которая спит и про­снется, наверное, как всегда, только за полночь. Хотела опуститься на скамью, но потеряла сознание и съехала наземь. Вскоре вбежал в хату и Михал. Окинул взгля­дом стены, вещи, будто искал чего-то. Наконец подбе­жал к ребенку, как шальной, склонился над ним и ткнулся небритой бородой. Девочка шевельнулась. Он что-то прохрипел (хотел что-то сказать), оглянулся. Зося лежала на полу. Плечо ее было в крови. Михал выскочил во двор и пошел обледеневшим бугристым полем. Лед трещал и лопался у него под ногами. Через минуту он пустился бегом. Добежал до ближайшей хаты. В окнах светился огонек.

— Зайдите сейчас же к Михалу Творицкому! — крикнул он, припав к стеклу, и тут же отскочил, чтобы его не узнали.

— Дитя совсем еще малое, — бормотал он, идучи по­лем. Теперь он шел медленно, ноги словно прирастали к земле. Впереди тихо чернел лес. Огромные сосны, ка­залось, застыли. Он прислонился плечом к дереву. В ушах стоял шум, перед глазами мелькали искры. Он оторвался от дерева и быстро пошел вдоль тропы. Вот речка. Кое-где сквозь лед пробивалась вода. «Тут ле­жал Седас! Седас или нет? Седас, гад, так ему и надо!» Не раздумывая, он пошел прямо по речке на ту сторону. Лед треснул, и Михал провалился по пояс в воду. Ло­мая лед, он двинулся обратно к берегу, вылез и, чтобы согреться, побежал. Возле своей хаты остановился, едва переводя дыхание. Было жарко. Мокрая одежда начала просыхать. В хате горели две лампы. Там были люди. Михал сел на завалинку и стал слушать, что го­ворят, но ничего разобрать не мог. Пошел на гумно, обогнул его. Около задних дверей пошарил рукой зем­лю. Под пальцами шуршала мелкая кора. «За такие мои муки отдать им деньги? Не найдут! Триста руб­лей нашел — и все... Зачем я топор в нее бросил?! Боже мой, ведь это хуже, чем деньги... Войти в хату? Или совсем уйти отсюда?»

Он медленно шел вдоль стены. Начинало светать. Небо побледнело, серые полотнища тянулись на востоке.

— Кто? Стой!

Михал прижался к стене.

— Выходи! Кто? Стреляю!

Он услышал лязг затвора. Шагах в двадцати от него, у калитки, виднелся силуэт человека. Михал от­делился от стены.

— Руки вверх! Иди в хату! Кто такой? Как звать?

Михал вошел в хату. Человек с винтовкой — за ним. Зося лежала на кровати и стонала. Местечковый врач (Творицкий его сразу узнал) перевязывал ей плечо. Были здесь еще какие-то люди.

Посреди хаты стоял милиционер. Михал Творицкий попросил разрешения переодеться в сухое.

4

— Мама, где наш тата? — спросила Слава.

— Тата уехал, он скоро вернется.

— Он поехал заработать деньги, чтоб нам лучше было жить?

— Поехал заработать деньги.

— Он мне говорил, что все старается, зарабатывает. Он и нашу хату сделал, вот нам и есть где жить. А если бы не сделал хату, мы жили бы на дворе и нам было бы холодно. А когда будет война, нас из хаты выгонят, потому что все люди нехорошие и нас не жалеют. Мама, расскажи мне, какая бывает война. Ты видела войну?

— Войны не будет, и никто нас из хаты не выгонит, И жить нам будет хорошо.

— А почему же тата говорил? Он нес меня на руках и говорил мне.

— Он не знает, ему показалось.

— Он знает, он даже хату сделать может.

— Подрастешь, Славочка, и увидишь, что не надо ничего бояться, что надо смелой быть.

— Хорошо, мама, я не буду бояться.

— Если не будешь бояться, будешь хорошая.

— А почему тата боится?

— И он не боится, а только так говорил.

— Ну ладно.

Зося одела Славу, вынесла ее во двор, посадила у стены на солнышке, а сама принялась колоть дрова. Солнце грело слабо, сухой снег, выпавший за ночь, не таял, но возле стены было безветренно и даже тепло. В неяркой синеве неба над зубчатым верхом леса не­подвижно висела туча, светлая наверху и темная внизу.

— Мама, это туча?

— Туча.

— А кто делает тучи?

— Сами делаются.

— А как они делаются?

Не дожидаясь ответа, девочка соскочила с бревна, на котором сидела, и побежала в другой конец двора. Из-под камня она достала осколок желтой бутылки, прибежала обратно, приложила стекло к глазу и на­чала разглядывать тучу.

— Где ты опять взяла это стекло? Лицо порежешь!

— Я его прячу под камень, а то ты на меня кри­чишь. Мама, посмотри, какая страшная туча! А когда будет война, тоже будет так страшно, как туча через стекло? И лес страшный, и поле, и ты страшная! Мама, посмотри через стекло на меня, я тоже страшная?

Мать подошла к девочке.

— Доченька, ведь ты же была в лесу. Разве там страшно? Там зеленые деревья, мы с тобой грибы соби­рали, птичек видели. То же и в поле. Это только ка­жется, если через стекло смотреть. А так разве страш­но? Разве я страшная?

— Нет, ты не страшная.

— Отцу все казалось, так же как тебе, когда ты сквозь стекло смотришь. Закинь это стекло куда-нибудь подальше, а то ты сама себя пугаешь. Незачем тебе в него глядеть. Я найду тебе лучшую игрушку. Посиди на солнышке, я наколю дров, пойдем с тобой на гумно.

Она взяла у девочки стекло и закинула его далеко. «Что он мог бы сделать с этим ребенком!»

Все это время Зося не выпускала из виду девочку, часто разговаривала, сзывала к себе соседских детей и старалась, чтобы Слава бывала побольше с ними, а не одна.

Зима устанавливалась медленно. Снегу было мало, на каменистых дорогах чернели мерзлые бугры. Раска­чиваясь на них вправо и влево, сюда однажды подка­тил легковой автомобиль и остановился около хаты. Был вечер, дорога безлюдна, соседние хаты стояли поодаль, машина подошла тихо, и потому никто не пришел сюда постоять и пощупать колеса.

Из машины вышел человек довольно высокого роста, по виду военный. В хате он застал женщину. Она шила при свете лампы, висевшей над столом. В хате не было пола, на земле лежали дрова, мелкие чурки, картошка. Тут же играла девочка: она ставила полено, и на него клала картофелину. Картофелина и полено падали, а де­вочка заливалась звонким смехом.

— Мама, почему ты не смотришь? Смотри, дурак падает, и голова с него сваливается.

Потом повторялось то же самое.

Военный вошел, поздоровался, потер руки, прибли­жаясь к Зосе, которая, с удивлением глядя на него, поднялась с места. Девочка подбежала к матери, об­няла ее за ноги и зашептала:

— Мама, это уже война?

— Войны боится? — сказал военный и погладил го­лову девочки.

Зося не знала, что ответить. Девочка заглянула воен­ному в лицо и осмелела. Ее заинтересовали его крас­ные петлицы.

—- Вы Творицкая? — спросил военный,

— Творицкая.

— Вам, конечно, трудно меня узнать. Я тоже не узнал бы вас. А когда-то мы с вами виделись,говорили... Очень давно это было. Хотелось мне еще раз повидаться с вами, но на месте вашей хаты я нашел пожарище.

— Никак вас вспомнить не могу, — сказала она, и он уловил в ее голосе нотки некоей надежды.

— Я Назаревский. Помните, красноармеец больной ехал?

— Назаревского я помню. Я отлично помню все, что тогда было. Мне тогда так тяжко приходилось...

— Так же, как и теперь.

На минутку оба умолкли. Неужели это был Кондрат Назаревский? Она окинула взглядом его лицо и фигуру. Перед ней стоял не тот измученный, тощий, с земли­стым лицом красноармеец в замызганной шинели. Это был совсем другой человек. Быть может, голос остался тот же, но голоса она уже не помнила. Это был опрят­ный и подтянутый человек с белыми руками и чисто выбритым лицом. Серый цвет его шинели был темнее обычного цвета военной формы. Пояса он не носил. В какую-то минуту ей показалось с тем Назаревским можно было говорить обо всем, а с этим — кто его знает?

— Я изменился, правда?

— Изменились.

— Вы тоже... Я совсем забыл, что у вас девочка. Привез бы ей гостинца.

— Забыли? А разве вы знали?

— Мне рассказал Михал Творицкий. Вы не думайте, что все это такая уж неожиданность или роковое сте­чение обстоятельств. Я все время работал в центре. А когда произошла эта темная история, я сам попросился сюда, и со мной согласились. Может быть, мне легче, чем кому-либо другому, здесь во всем разобраться. Я знаю и людей, и местность, и былые дела. Так оно и вышло. Я тут недавно, а между тем уже многое выяс­нил. Скоро, надо думать, все выведем на чистую воду.

Говоря это, Назаревский думал: «Она сама заявила о муже. Но, может быть, она до конца не пойдет, если что-нибудь еще знает? Может быть, тогда была у нее какая-нибудь причина так поступить, а сейчас нет?»

— Скажите, — всполошилась она, — виновен он или нет? Только ли нашел он деньги или... — Она помол­чала. — И всего ли триста рублей или больше? При­знался он?

Назаревский выдержал паузу и ответил:

— Еще не выяснено, нашел ли он деньги или взял. Известно только, что у него крупная сумма денег, и надо их найти. Если бы не вы, я бы сюда не поехал, а поступил бы по-другому. Но ведь я имею дело с вами! Вы много значите для советской власти, и вы это сами знаете. Я помню, как только у Скуратовича вы овес убирали, а потом я узнал, что вашего отца и брата мо­лодой Скуратович со своей бандой...

— Это он сделал?

Она вся затрепетала.

— Они. Мы потом разгромили эту банду; я коман­довал отрядом. Но об этом мы еще как-нибудь погово­рим. Послушайте, Зося, где Творицкий спрятал деньги?

— Поверьте мне — не знаю.

— Помогите найти.

— Хорошо! Я не успокоюсь до тех пор, пока не перерою всю усадьбу. Все время искать буду.

— Я тут пробуду три дня. Меня можно найти в сель­совете. Думаю, что деньги вы найдете.

— Буду стараться. Но наверное сказать не могу.

— Ладно. Через день сам зайду. Значит, договори­лись. Что вы сами обо всем этом думаете?

— Что я думаю... А он что говорит?

Назаревский промолчал. Сел. Она поняла: ничего он ей не скажет. Лицо у него сделалось чужим и хо­лодным.

— Я не знаю, что думать, — сказала она. — Обо всем, что я знала и думала, я рассказала следователю. Мне было тяжело жить с Творицким, и я скажу вам по­чему... Еще с того времени, когда он пас коров у Ску­ратовича... Отец его был голодный и больной... У Ску­ратовича всего было вдоволь...

Лицо Кондрата прояснилось. Он слушал, и как ему хотелось в эти минуты говорить с нею по-иному и в дру­гой обстановке! В памяти возникали живые картины прошлого: вот она наивно спрашивает у Скуратовича, почему он не запряг лучшую лошадь... Вот он у нее в хате говорит с ее маленьким братом, которого потом убили бандиты... и вот сейчас она снова говорит с ним... Назаревский умел видеть людей насквозь, читать по их лицам и будить у них в душах то, чего они сами иной раз разбудить не могли.

— Временами я его ненавидела, иногда жалела... Он способен издеваться над другим, способен мучить свою семью... Но иногда я думаю: а почему он такой?.. Не могу я в этом разобраться... Я сделаю все, чтобы помочь вам.

«Она правду говорит, искренне», — думал Назарев­ский.

Помолчали несколько минут. Назаревский курил, по­просил воды.

— Где теперь ваша сестра Иринка? — спросила Зося.

— Вы ее знаете?

Она начала рассказывать о том, как в свое время видела Иринку на разрушенном вокзале, вспомнила ста­рика, который подозревал, что Иринка хитрит.

— Ирина окончила институт, — сказал Назарев­ский.— Этим летом она поехала в гости к Нестеровичу — начальнику строительства электростанции на бо­лоте около Двух Хат (она когда-то, еще маленькой, жила у него) и теперь осталась там работать: на строи­тельство понаехало издалека множество людей с семьями, с детьми. Пришлось там школу открывать и детский сад. Вот этим Ирина и заведует. Нестерович хлопотал, чтобы она там осталась... Так я на вас на­деюсь, я знаю вас давно, вы поможете следствию.

Зося думала: «И про Иринку со мной говорил от­кровенно, и про меня, и про первую встречу на поле Скуратовича... А тут в этом деле он меня упрашивает, намеки делает, не договаривает до конца, молчит... Не верит мне? И это он, единственный человек, которому я хотела бы рассказать про все тяжелые минуты!»

Назаревский гладил Славочку по голове.

— Как тебя зовут, маленькая?

— Слава.

— Ты думала про меня, что это — война?

— Война страшная.

— А ты войну видела?

— Папа сказал.

— А я разве страшный?

Слава спрятала лицо, прижавшись к матери. Наза­ревский еще раз погладил ее по головке, потом отвер­нулся. Лицо его стало серьезным: он задумался, что-то соображая. Потом распрощался и вышел из хаты. Сел в машину и закрыл дверцу. Шофер включил мотор. Машину сильно трясло на полевой дороге, никогда, кроме крестьянских колес, ничего не видавшей. Наза­ревский зажег электрический фонарик и записал себе в блокнот: «Его маленькая дочь говорит, что война «страшная» и что это сказал ее отец». Потом погасил фонарик и спрятал в карман блокнот и карандаш. Авто­мобиль въехал в ельник. Назаревский попросил шофера двигаться самым тихим ходом. Приоткрыв дверцу ма­шины, Назаревский вздохнул полной грудью. От запаха мерзлого леса могла закружиться голова. Он снова за­светил фонарик и направил яркий луч на сплошную стену тихих елей. Стена эта медленно уходила назад, за нею чувствовалась спокойная темень. Сверху рассти­лался зеленый ароматный навес, внизу снега еще не было. Молодой ельник переливался всеми оттенками зе­леного цвета. Хотелось ехать как можно дольше и от­дыхать...

А в это самое время кто-то тихо постучал в окно хаты Творицких. Зося вздрогнула и подошла к окну. Освещенное из хаты, к стеклу приникло чье-то лицо, окаймленное реденькой бородкой. Лишь потом, когда человек вошел в хату, Зося его узнала, вернее — вспо­мнила. А поначалу не хотела открывать дверей. Но че­ловек за окном тараторил, не переставая:

— Так вы говорите, что Михала Творицкого дома нет? Уехал? Да ничего! Я где-нибудь на топчанчике или хотя бы на полу... Куль соломы положить, и — браточка мой! — было бы только здоровье, за милую душу просплю, а завтра дальше подамся. Боже ж ты мой, небось еще не сносили того кожуха, что я вам сшил?

— Сразу бы говорили, кто такой, а то — поди дога­дайся! — сердито сказала Зося, отворяя дверь.

Портной вошел в хату. Лицо мокрое, нос красный, кожушок на нем обледенел. Портной снял шапку.

— Добрый вечер! Как живете? Ого-о, маленькая, вот уже какая выросла!

— Не забыли?

— Как можно! Я где раз побываю — кончено! На­век в памяти останется. Ведь я у вас шил, ночевал. Я наперечет знаю всех от самых Двух Хат и аж туда — он махнул рукой куда-то в сторону. — Знаете... Под­хожу я это к дому Степуржинского, посмотрел в окно, а там за столом семейка — человек, может быть, два­дцать... И от стола до самого потолка пар идет! Гля­жу — горячую картошку едят. И все незнакомые люди. Что за лихо, думаю, ведь это же не Степуржинские! У того семья — раз-два, и обчелся. Спрашиваю. «Эге, говорят, Степуржинского-то нет больше, раскулачили давно!» Скажите, что творится!

— Не раскулачили его, а удрал он, исчез куда-то перед самым раскулачиванием. Никто не знает, куда он девался. Коров распродал, молотилку сломал и пропал неизвестно куда.

— Ай-яй-яй! Скажите на милость.

— Раздевайтесь, я вам картошки сварю.

— О, если милость ваша... Горячего с дороги... Я, по правде сказать... — Раздеваясь в ожидании ужина, а затем и во время еды и перед сном рассказывал: — Прихожу сюда — ночевать надо, ночь застигла. Куда тут кинуться? Я — к Степуржинскому. Думаете, я не устроился бы там на ночь? Сколько кожухов я ему за свой век сшил! А с ним-то, оказывается, вот какая ис­тория! Пришел я сюда спокойно. Думаю: ну, в свою сторону подаюсь, под Две Хаты. Однако сидел тут, сидел, а работы нигде никакой! Все теперь вокруг кол­хоза суетятся... Тут-то я, браточка, и подумал — неуже­ли сидеть без работы да проедать то, что заработал?.. Нанял я хату... Ну, какая там, к черту, хата? Кузня с кривым порогом!.. Все время, до сих пор, работы там было хоть на десятерых, а тут — словно ножом отре­зало! По правде сказать, перед самым этим раскула­чиванием многие еще за полгода овечек прирезали, выделали овчину и кожухи пошили — поехали потом в этих кожухах в кулацкую ссылку. Я, признаться, рань­ше думал остаться здесь на веки вечные, нравились мне тут и земля и люди; так целый год и просидел сложа руки. И вдруг, браточка, слышу я от людей, что в моей стороне, около Двух Хат, фабрика, что ли, открылась, заработать можно. Не кожухи шить, так землю копать или что-нибудь полегче. В газетах пишут (а хозяйский хлопец, где я живу, каждый день все газеты читает), что около Двух Хат через болото осушительную канаву рыть кончают, а неделю спустя в тех самых газетах пишут, что с кочковатого лога под Двумя Хатами вся вода пропала! Вот я слушаю, да и думаю: Две Хаты!! Ведь я родом оттуда, боже мой! Там же моя хата стоит, лихо вашей матери! (Зося отвернулась и за­кусила губу, чтоб не рассмеяться). Вот я и пошел. Какие мои сборы: стол да топчан хозяйские, на столе я шил, на топчане спал. — Портной сделал паузу, достал из сумки сало и пододвинулся к картошке. Нащупал в кармане пиджака плоскую, времен германской войны, фляжку и стал отвинчивать крышку. Потянул из фляж­ки, ахнул, сморщился и налег на картошку. — Может, и вы для аппетита пригубите? — предложил он Зосе, под­няв фляжку. — Не хотите? Не пьете? А может быть, де­вочке дать капельку? Спит? Ну, пускай себе спит на здоровье. Там, где я теперь работал, земля еще лучше, чем у вас! Это — туда, к границе. Черт его знает, может верст пятьдесят отсюда будет, а то и все шестьдесят. Свиней там каких откармливают, батюшки! Видите, ка­кое сало? Попробуйте! Ну, попробуйте, пожалуйста! Вот я вам отрежу! (Отрезал. Зося начала есть.) Там у них свиноводческий совхоз, посмотрели бы вы! Такие хряки стоят — чтоб я так жил! — медведь не одолеет! Словно горы! Сала на нем — полвагона! Хлебов там, овощей всяких! Говорят, что много городов кормится свининой из этой местности, да еще будто бы за гра­ницу стали гнать. Там когда-то жил такой свиноторговец Хурс — покупал, продавал, отправлял, миллионы нажил! Видел я его. Я кожухи шил в придорожной хате, а он на паре рысаков с кучером, бывало, катит! Колеса только лязгают, а сам — чернявый, лицо мелкое, высокая шляпа... Ага, дай бог памяти! Вы читать умее­те? Прочитайте, я и сам хочу еще раз послушать. На той неделе хозяйский парень читал, я прислушался: ба­тюшки, про Хурса пишут! Я ж его видел! За границей живет, миллионы проживает, фабрику купил, пустил ее в ход, да что-то не клеится, не идет: забастовки, то да се. Войны дожидается, опять сюда податься хочет. У него тут имение было — за женой приданое взял Хурс! Я же его видел однажды.

— Мой отец не раз видел его.

— Ну, так прочитайте!

Портной достал из бокового кармана пиджака га­зету. Это был, собственно, клочок газетного листа, кру­гом оборванный на цигарки, однако то, что интересо­вало портного, сохранилось, Зося читала, а портной слушал, вздыхал и повторял: «Я же его видел и имение его знаю...» Это был напечатанный в советской газете обзор статей и сообщений западнобелорусской фашист­ской прессы.

Приводилось следующее сообщение:

«На семьдесят втором году жизни вдали от родного имения, от родины своих отцов и дедов, скончался пан Шатровский. Почти одновременно скончался и другой патриот белорусского края — пан Кандыбович. Так без­жалостная смерть забирает лучших сынов отчизны».

«На похоронах пана Кандыбовича присутствовал пан Хурс. Над свежей могилой пан Хурс произнес речь:

— Мученический дух великих изгнанников, которых крова­вый большевизм в свое время вынудил покинуть ро­дину, витает над нами и требует от нас, живых, мести и решительных дел для уничтожения большевистского варварства...»

Портной потянул из фляжки. (Эх, хорошо в дороге!) Глаза у него сузились, губа стала подергиваться.

— Как, говорите, там написано? Мученический дух? Это как же понимать? Который от покойника? От пана Кандыбовича? Тьфу! — Еще раз потянул из фляжки и спрятал ее в карман. — Так я же и Шатровского и Кан­дыбовича знаю — с нашей стороны помещики. Канды­бович, как и Хурс, из купцов...

«На собрании промышленного общества пан Хурс выступил с речью, в которой призывал сильных людей обратить свои взоры на Восток, ожидающий от Запада решительных действий».

Зося положила газету на стол. Имя Хурса ей ничего не говорило. В детстве она слыхала о нем, но сама ни­когда его не видела, и никогда это имя не затрагивало ее интересов. Осоловевший портной встал из-за стола и несколько раз поблагодарил хозяйку. Он начал сте­лить себе на скамье, приговаривая:

— Хурс! Ого!.. Видал я его... Да... Подамся я в свою сторону, такая нынче слава пошла про наши Две Хаты!.. Там какую хочешь работу найдешь! Там теперь такую фабрику затеяли! Да и угол... Собственная моя хата! Шутка ли, свой угол! Пришел — и дома, живи себе на здоровье... Спите, хозяюшка? Ну, ну, спокойной ночи!..

И в следующую минуту он спал уже крепким сном. На другой день он стал собираться в путь еще затемно: долго спать он не привык, а ноги у него никакой дороги не боялись. Хозяйка еще не вставала.

— Куда ж это ваш поехал?

— Поехал... Надо было...

Зося хотела, чтобы гость скорее ушел. Она боялась, что снова начнется бесконечный разговор. Портной ушел. Зося поднялась и стояла среди хаты как окаме­нелая. Ни за что не хотелось браться. «Скорее бы все это кончилось!» Когда рассвело, она пошла искать. За этот день, до самого вечера, она перерыла весь дом и усадьбу. Оставалось только поднять навоз в хлеву. Но этого делать она не хотела. Ничего она не нашла, денег нигде не было. «Вот работу задал! — думала она о муже. — Добро бы один, а то и другому из-за него покоя нет!» Росло враждебное чувство к Михалу. Временами даже хотелось обязательно обнаружить какие-нибудь доказательства его виновности. Вечером она зажгла фо­нарь и заново перевернула все в клети. Нервы были до­ведены до высшего напряжения. В мрачном настроении Зося принялась за ту самую облезлую солдатскую те­логрейку, в которой он проходил все лето и осень и ко­торую снял только во время ареста, когда попросил разрешения переодеться. Ощупывая эту замызганную одежину, она заметила, что в одном месте что-то будто зашито под подкладкой. Зося распорола шов, вытащила почерневшую вату и — глаза у нее широко раскрылись, а руки осторожно положили телогрейку на стол. Под подкладкой оказалась пачка трехрублевок. «Пусть так и лежит на столе, трогать не буду, пока не приедет Назаревский. Опять трехрублевки? Какие? Те триста рублей забрал следователь. Первые две кредитки Тво­рицкий сам отдал. Значит, у него больше денег! Куда-то спрятал, а эти зашил, может быть на что-нибудь тра­тить собирался? А если он будет говорить, что это уже последние, что больше нету, кто же ему теперь пове­рит?»

— Мама, почему тата не приезжает? — спросила Слава.

Мать ничего не ответила. Две слезинки покатились по щекам, да так и застыли. Зося тут же взяла себя в руки. Если до сих пор она временами испытывала ко­лебания и неуверенность в своем отношении к мужу, то теперь с этим было покончено. «К Назаревскому я не пойду, пусть сам сюда приедет». Она чувствовала к нему что-то вроде обиды: «Может быть, это так и надо в его положении, но все-таки почему он молчал, когда я у него несколько раз спрашивала? Тот Назаревский, который когда-то ехал с фронта, раненый и больной, был другим».

Назаревский приехал как раз во время таких раз­мышлений. Снова его автомобиль тихо остановился воз­ле хаты. Она ему сказала:

— Вот деньги. Я их не вынимала, оставила так, как нашла.

— Больше нигде нет?

— Не нашла. Искала везде. Больше искать негде. Разве что где-нибудь в поле. Но за такие поиски я не возьмусь.

— Что вы обо всем этом думаете?

— Думаю, что верить ему нельзя, если он будет утверждать, что эти деньги — последние. Коль скоро он все время мне лгал... Надо добиваться, чтобы он сказал, где еще спрятаны деньги. Не то пусть докажет фак­тами, а не пустыми словами, что больше у него денег нет.

Лицо Назаревского прояснилось. Он протянул Зосе руку.

— Теперь я вам верю во всем! Я приехал недавно, чтобы помочь следствию. Просматривал протоколы его показаний. Он все время твердит одно: нашел несколько трехрублевок, а потом триста рублей. И все. И больше ничего он не знает. Подумайте, не можете ли вы еще что-нибудь вспомнить по этому делу?

— Я и раньше много думала, но ни до чего доду­маться не могу.

— Знаете, это крупное дело! Нестерович, старый партизан, орденоносец, заслуженный человек, началь­ник всего строительства, попал в такое положение, что не позавидуешь! Часть работ остановилась на два ме­сяца— нечем было платить рабочим. Люди начали рас­ходиться. Потом заново собирать пришлось. Только такой человек, как Нестерович, смог не допустить до паники и развала. Напортил какой-то мерзавец! Если бы точно знать, что убитый — это Седас, тогда можно было бы рассуждать более уверенно. Вы ничего об этом не знаете?

— Нет! Ни от кого ничего не слыхала и сама дога­даться не могу.

Этот разговор воскресил в памяти Зоси прежнего Кондрата Назаревского, красноармейца, которого она встретила в первые годы своей молодости. Когда он вышел из дому и уехал, она почувствовала себя оди­нокой.

Зося словно чего-то ждала. В настроении ничего не менялось. Ни за что не хотелось приниматься — так потрясло ее это дело. Ждала, чтобы скорее прошла зима, хотя о том, что будет весной, у нее ясного пред­ставления не было. Вместе со Славой она старалась как можно чаще бывать на людях — это было для нее раз­рядкой. Она записалась в колхоз, сдала все, что полага­лось, и начала ходить на работу.

Из тех, кто вел дело Михала Творицкого, а стало, быть, и все дело, никто не мог сказать, закончено ли следствие или нет. Если считать, что следствие закон­чено, то приходится согласиться с тем, что ничего не выяснено и неизвестно, за что приниматься дальше. Ясно было одно: именно с Михала Творицкого и следо­вало начинать разбор дела. Деньги нашли у него, жене и следователям он все время лгал. Кто мог ему верить? И у работников следствия сложилось твердое убежде­ние, что ему кое-что известно и что он мог бы помочь распутать дело. На первых порах он говорил: «Я, мол, человек темный, разве мог я разобраться, как лучше поступить?»

— Вам жена говорила, как поступить.

— Мало ли что она говорила! Ей все нипочем. Она такая.

— Какая?

— День прожила, и ладно. А что я ребенку оставлю? Чем он жить будет? У него вся жизнь впереди.

Потом он начал рассказывать о своем детстве, о том, как тяжко ему приходилось, как он привык сил не ща­дить на работе.

— Я человек работящий, никому плохого не делал, я пот проливал.

— Это мы знаем, что вы пот проливали, знаем так­же, что вы сделали то дурное, что сейчас отрицаете. Вы повредили большому делу тем, что не отдали деньги.

— Это тремя-то сотнями повредил?

— Вы лжете!

— Нет, не лгу.

— Вы это по чистой совести говорите?

— Да, по чистой совести.

— А это вы когда-нибудь видали? — следователь показал ему телогрейку с деньгами, засунутыми под грязную вату. — Нам все известно. Надо только, чтобы вы сами обо всем рассказали нам. Это уменьшит вашу вину.

Творицкий смешался:

— Я думал, что деньги Седаса, а не банковские...

— Мы лучше вас знаем, что это Седас. Но вы сами расскажите.

— Нет, я не могу сказать наверное, что это Седас, но мне, как и другим, показалось...

— А мы знаем, что это Седас. И если вы не расска­жете всего, то я против вас выдвину обвинение в том, что вы ограбили банк, убили Седаса и помогли скрыть­ся тому, второму, с которым вместе вы все это сделали. Больше я говорить с вами не буду. Как хотите.

— Всегда так бывает: чуть какая напасть — все на бедного человека валят... На такого, как я. Ну, нашел я деньги и обрадовался, что легче жить будет.

— У вас банковские деньги. Где они? Либо вы бу­дете отвечать за все дело, либо признание уменьшит вашу вину.

Творицкий сидел бледный как мертвец. Его тонкие губы как будто что-то шептали. Его увели. А через день он сказал:

— Все деньги, какие я нашел, спрятаны за гумном, возле ворот. Сверху я это место присыпал корой из дро­вяника.

На следующий день следователь, не покидавший в течение всего времени деревни, где жил Творицкий, по­лучил шифрованную телеграмму и явился к Зосе. Она пошла с ним на гумно. Было двое понятых. Раскопали землю и вытащили ящик с деньгами. В конце февраля Зосю вызвали в суд свидетелем. Славочку она остави­ла у соседей. До городка доехала на подводе. А в городке Назаревский прислал за ней машину.

Назаревский изучал путаные показания Михала Тво­рицкого, ему предстояло произнести на суде обвинитель­ную речь. Суд должен был состояться там, где тысячи рабочих преображали облик местности и без малого два месяца не могли получить полностью свой зарабо­ток из-за того, что крупные государственные деньги ле­жали в ящике, зарытые в земле, за гумном у Творицко­го. Нечего и говорить, что после своего признания Тво­рицкий сразу сделался притчей во языцех. Каждому хотелось взглянуть на этого человека. «Кто его знает, мало ли что он говорит, будто только нашел эти день­ги... Кто ему поверит? Ведь он раньше говорил, что у него этих денег нет. Ничего не значит, что он в то вре­мя, когда ограбили банк, сидел в своем углу, дома. Мо­жет быть, это для того, чтобы замести следы. А на са­мом деле он и есть самая главная фигура в этом по­зорном, темном, запутанном и до сих пор не выясненном деле». Можно сказать, что такое настроение было у всей массы людей, пришедших сюда, на болото возле Двух Хат, с разных концов на большую работу. Эти люди вы­брали из своей среды судебных заседателей и с нетерпе­нием ждали выходного дня, когда должно было начать­ся рассмотрение дела.

Был ясный, погожий день. После полудня солнце сильно пригрело, и с деревьев закапала снеговая вода. Стояли последние дни февраля. С самого утра люди стали сходиться к длинному одноэтажному зданию — клубу строителей. В этом клубе насчитывалось тысяча двести мест, и все они сразу же были заняты. Кроме того, люди теснились в проходах. Пришли не только ра­бочие со строительства, но и жители окрестных дере­вень. (Надо сказать, что много народу из этих деревень работало здесь на стройке.) Ждали с нетерпением. На­конец ввели Михала Творицкого. Всех удивило, что он такой молодой, — этому впечатлению не помешала и не­бритая борода, как и всегда, разлохмаченная пятерней во все стороны. Зося со своего места заметила, что он нисколько не изменился. Только взгляд у него стал ка­кой-то растерянный. Зося подумала: «Привык к своей норе, а тут его напоказ перед всем народом вывели». Никто не знал, что женщина в большом сером платке, тихо сидевшая возле стены недалеко от сцены, — жена Михала Творицкого. Ее заметили и заговорили о ней лишь на следующий день, когда она давала свои пока­зания. Говорила она мало, скупо, то же, что в свое вре­мя твердила Михалу Творицкому, то, что рассказала Назаревскому. Суд проходил в атмосфере враждебно­сти к подсудимому со стороны тысяч людей, аккуратно собиравшихся в клубе после работы. Так же, как и следствие, суд не мог установить, кто ограбил банк. Прямых улик против Творицкого не было: во время ограбления он, как и всегда, был дома, никуда не отлу­чался.

Уже после суда, спустя некоторое время, выясни­лось, что достаточно было Творицкому сказать одно слово, чтобы натолкнуть следствие на правильный путь, а может быть, и дать возможность поймать непосред­ственных преступников. Но слова этого он не сказал ни следствию, ни суду, хотя Кондрат Назаревский и был уверен в том, что Творицкий что-то знает. В этом Наза­ревский убедился после того, как раза два побеседовал с подсудимым еще до суда. Он тогда расспрашивал Тво­рицкого обо всех наиболее значительных моментах его жизни, начиная с самого детства. И, отвечая на вопросы Назаревского, Михал не то что проговаривался, а как бы путался... Да и не удивительно: были моменты, рас­сказать о которых означало бы для него отказаться от своих привычек и убеждений, вытряхнуть из себя соб­ственную душу, перекроить ее на другой лад и начать жить сызнова. И он стискивал зубы и начинал заглажи­вать шероховатости в своих рассказах. Тут проявлялась его инстинктивная хитрость, закоренелый страх за са­мого себя.

Таким образом, суд в конце концов остановился на одном пункте, который был ясен и доказан: Тво­рицкий держал у себя украденные в банке государ­ственные деньги. Денег было несколько сот тысяч. При ограблении банка убит караульный, стоявший у входа. Творицкий сам признался, что знал об этом: еще до того, как он нашел деньги, было немало слухов и тол­ков. Только ли нашел он их? Это все время пытался выяснить суд. Творицкий запрятал деньги с твердым намерением никогда их не отдавать, и признался он в этом только случайно. (Сам сказал, когда следователь поймал его на слове.) Творицкий знал, что из-за этого ненормально шло строительство около Двух Хат, что некоторая часть рабочих разбежалась, испугавшись трудностей. Правда, все это было преодолено, но факт остается фактом. Михал Творицкий покушался на убийство жены за то, что она все время старалась раскрыть его преступление. Не зная еще о том, что у него спрятана такая крупная сумма, жена указывала ему на вредительский характер его действий. Но он со­вершенно сознательно выступал против справедливых доводов своей жены.

Когда Творицкому было предоставлено слово, он, как умел, говорил не о самом деле, а о том, как много горя он за свою жизнь видел.

После обвинительной речи выступил защитник. Он тоже начал с этого самого «горя» и с «житейской за­битости» подсудимого. Все это, конечно, было пра­вильно, но освещалось это с точки зрения некоей безыс­ходности, бесперспективности, с точки зрения пассив­ности субъекта в этом «горе», и, таким образом, давало повод к самоудовлетворению своим пессимизмом.

Речь защитника была довольно продолжительной, и в одном месте ее неожиданно перебил голос из пуб­лики:

— Я тоже был подпаском и батраком. Стало быть, по-вашему, мне можно простить, если я в личных инте­ресах прикарманю казенные деньги, хотя пропажа их и повредила бы большому делу?

Председатель зазвонил в колокольчик. Кондрат На­заревский усмехнулся: его мысли встречали поддержку в массах.

Когда Назаревский поднялся на трибуну, многие из присутствовавших его узнали. Вспомнили послевоенные времена, когда он стоял тут же со своим отрядом.

— Товарищи! Давайте взглянем на подсудимого с точки зрения того, что он сам о себе говорит, — начал Назаревский свою речь. — Перед нами темный, пришиб­ленный человек, перенесший много горя. Скажем еще и так: человек с рабской душой. А вот на столе лежит его одежда, в которую он зашил пачку денег, собираясь их тратить. Взглянем на эту одежду. Она рваная, за­скорузлая, дурно пахнет, хотя в нее прятали — и, мо­жет быть, не раз — крупные деньги. Не лучше выгля­дит и хата — настоящая нора, в которой жил этот че­ловек. Таким же было и его детство, это факт. Что же должен делать такой человек — любить все это или из­бавляться от этого? Ясно, что избавляться! Мы все ста­рались и стараемся избавиться от этого. Однако в дан­ном случае мы видим последствия попытки иначе ре­шить вопрос. У этого человека есть ребенок, дочурка. Она еще не знает, что такое мир, что такое жизнь, а между тем уже страшится жизни, боится окружающего мира. — Зося подняла голову и стиснула зубы. Боль обожгла сердце. — Все, что вокруг тебя, — страшно, ни­кому и ничему не верь, доверяй только себе, надейся только на себя, если можешь, круши все, что не ты, воюй со всем! Но ты один, а перед тобой весь мир; зна­чит, открытой войны тут быть не может. Вот и возни­кают и вырастают в человеке хитрость, жадность, мо­шенничество, бессовестность, замкнутость, злобная не­доверчивость, себялюбие, черствость. А ведь он видел горе и, стало быть, должен бы сочувствовать! Но тут сочувствие отрицается. Так все превращается в свою противоположность. Человек этот спрятался в свою нору. Он отгораживает ее от всего света и дичает там. Представим себе на минуту, что мы всё это возвели в принцип нашей общественной жизни. Общество, стало быть, — это сплошные мелкие норы, ненавидящие одна другую. Кто пришел бы к этому человеку, чтобы беско­рыстно помочь ему? И как поступил бы этот человек? Он принял бы помощь, льстиво заглядывая в глаза, а потом, использовав оказанное ему сочувствие, прогнал бы пришедшего вон!

Наш бородатый молодой человек любит с гордостью говорить, что он когда-то служил батраком у кулака Скуратовича. Но вот предположим, что ему удалось бы утаить большую сумму государственных денег, превра­тить их каким-нибудь образом в материальные ценно­сти и дождаться, допустим на минутку, прихода другой власти, не советской. Не нанял бы он тогда батраков, как тот самый Скуратович? Нанял бы, хотя бы потому, что не мог бы один управиться со своим богатством. А как хозяин любит батрака, он знает по собственному опыту.

Грязная одежда, неопрятная борода! Он щеголяет этим. Но только он опоздал. Вся страна собирается по­кончить с неопрятностью, выбраться из лохмотьев, а он, словно знамя, хочет поднять напоказ эту замызганную вату: я, мол, трудящийся, я до седьмого пота работаю, я плюю на вас, на чистеньких, потому что от работы потеют, а от пота одежда грязнится. Он мог бы иметь приличный вид, но ведь надо все, что имеешь, беречь про черный день! А про черный день требуется много, потому что в этот день весь мир поднимется против него. Стало быть, да здравствует грязь! Мы тут строим элек­тростанцию грандиозных размеров. Ее энергия должна дать свет и движение всей местности на сотни кило­метров вокруг. И он с большим удовольствием осветил бы этим светом свою нору. Но чтобы все это было сде­лано чужими руками — так, как он когда-то работал на Скуратовича. Мало того — мы разбираем тут круп­ное дело. Он мешал нашей работе, желая присвоить себе то, что принадлежит всей местности, всему народу. Он как-то сказал: «Я сам из народа». Это верно, он из народа, но стал отщепенцем.

Что представляют собою его забитость и боязнь чер­ного дня? Мы живем с вами в период пятилетнего плана строительства. Сколько, значит, лет прошло с тех пор, как Михала Творицкого перестал эксплуатировать Скуратович? Кто его все это время эксплуатировал? Никто. Наоборот, ему беспрестанно помогали. Он сам опирался на комитет бедноты и сельсовет. За это время бывшие батраки сделались инженерами, мастерами, колхозни­ками. А он стал отщепенцем. Среди всех окружающих он — один такой. Даже семья, жена отвернулись от него. И еще... Он и ребенку своему внушал страх перед ми­ром, пассивную боязнь страшного и враждебного. А мы проповедуем не страх, а борьбу с ним.

Конечно, такого человека надо перевоспитать. Ему бы этого не миновать, сама жизнь вытравила бы из его души то, чему в ней не должно быть места. Но мы тут имеем дело с преступлением. Пусть он не прячется за свою темноту и забитость. Скоро исполняется пятнадцать лет революции. Кто может сейчас козырять заби­тостью? Ею прикрывается хитрость запасливого мужич­ка точно так, как сам он прикрывается своей дурно пахнущей одеждой. Эти вонючие лохмотья он любит, он не хочет с ними расставаться, он будет огорчен, если ему скажут, что его ребенок имеет право ненавидеть их. Свою робкую душу он любит, она в ладу со всей его жизнью, он возвел ее на пьедестал. Из своей норы, которая всем нам кажется тесной, как могила, он с горде­ливым недоверием поглядывает на весь мир. Он готов поддержать приход любых темных сил, готов предать любое народное дело, что мы и видим сейчас.

У нас имеются все основания считать, что банк был ограблен для того, чтобы помешать строительству. Вред нанесен немалый. Здорово укусили. Кто это сделал? Кто они такие? Правда, мы никого с поличным не пой­мали. Но как бы там ни было, это продиктовано теми, кто покинул нашу местность со злобой в своей собачьей душе и с неутолимым желанием вернуться, чтобы хо­зяйничать над всеми нами. А он, подсудимый? Он либо получил эти деньги от них, либо в лучшем случае он их нашел, как старается доказать. Их целью было забрать деньги — они их забрали. Им требовалось, чтобы денег этих не было в наших руках. А он и довел до конца их дело: зарыл у себя деньги и — рот на замок. Ангелочек, овечья кротость, невинное существо! Вот оно, это невин­ное существо, стоит, согнув плечи, а из-под овечьей губы торчит волчий клык.

Товарищи! Я прошу извинения за то, что, может быть, немного отвлекусь от основной темы, но не могу не рассказать об одном случае, навсегда оставшемся в моей памяти. Однажды меня, еще мальчика, мать по­вела в церковь посмотреть на архиерея, приехавшего в наш городок. Мне было тогда лет девять. Людей собра­лось много, было заполнено все — и церковь, и крыльцо, и двор. Мать пробилась в церковь и меня внесла на ру­ках. Толпа на месте не стояла, она двигалась: каждый старался пробраться вперед, чтобы самому все увидеть. Таким образом, меня оттерли от матери, и я остался один в толпе. Лицо мое было на уровне животов окру­жавших меня взрослых. Меня тискали, не замечали, злились, что вот путается под ногами такой карапуз и надо остерегаться, как бы не раздавить его! Меня сжа­ли, я задыхался в темной тесноте. Я стал пробиваться, сам не зная куда, плакать и проситься, чтоб меня выпу­стили на воздух, во двор. Наконец я добрался до такого места, где как будто было посвободнее. По крайней мере я смог поднять голову и увидеть несколько лиц. Люди стояли стеной. Мне надо было пробиться через нее. А она была неподвижна, как скала. Но ведь это же не камень, не гора! Ведь наверху человеческие лица!

Я поднял голову и тихо заплакал: «Пропустите!» Глаза окружающих уставились на меня, но ни одна черточка на этих лицах не дрогнула. Они стояли в до­бротных суконных поддевках, довольные тем, что так хорошо видят все, на что пришли смотреть. Я просил, плакал, на меня были устремлены глаза, но это были глаза окаменелых статуй, неподвижных и холодных. А как же, попробуй пропусти его! Для этого придется пошевельнуться, а шевельнувшись, можно потерять за­нятую позицию, и тогда не так хорошо будет видно...

Так может стоять на дороге — в добротной поддевке, в крепких сапогах — бородатый Творицкий. Что ему до другого! Ни одна черточка на его лице не дрогнет. Он будет напихивать свои карманы, захлебываться, загре­бать себе побольше и топтать все, что мешает ему. Со­всем наподобие бывшего своего хозяина Скуратовича.

Однако все это касается его души. За это мы его не судим. Но здесь таятся корни конкретного злодеяния. Разберемся в подробностях преступления. Может быть, кому-нибудь кажется...

В эту минуту чуть скрипнула дверь, и в зал вошел человек в коротком кожухе. Он остановился у двери, двинуться вперед было невозможно — всюду стояли и сидели люди. Человек несколько минут стоял и слушал. Лицо его начало оживляться, он встал на цыпочки. «Ого, сам Назаревский говорит! Давненько я его не видел! Скажи пожалуйста, каким стал! А может быть, это не он?» Человек стал протискиваться вперед, пробился к стене. «Народу-то сколько! Хотя ничего удивитель­ного: банк ограбили, труп какой-то нашли черт его знает где, а говорят об этом везде и всюду. Вот натворил кто-то дел! Хоть бы поглядеть на него, на такого ма­стера!» Он пробился к середине зала, встал у стены возле запасного выхода, ухватившись обеими руками за косяк, и увидел подсудимого. Протер глаза, склонил голову, чтобы взглянуть на него сбоку, потом быстро сошел с порога, основательно задев кого-то плечом, и с растерянной улыбкой стал заглядывать в лица при­сутствующих. Увидел знакомого и бросился к нему. Вместо того чтобы поздороваться с человеком, которого давно не видел, он дохнул ему в лицо и зашептал:

— Господи, браточка милостивый, ведь это же Тво­рицкий! Я же его знаю, я ему кожух шил!

И в ту же минуту здешние жители, стоявшие в этом углу, заговорили между собой:

— Портной домой вернулся. А думали, что он на­всегда где-то поселился. Пришел в свою хату, а от хаты пустое место осталось.

Портной начал здороваться со знакомыми и поднял такой шум, что председатель зазвонил в колокольчик.

— Я знал, что тут судят, — рассказывал портной громким шепотом, — везде говорят... По дороге домой остановился в совхозе, за городком, несколько кожухов сшил. А пришел сюда, гляжу — небывалая какая-то по­стройка стоит и свет в окнах. Вошел, а тут суд. Это ваш клуб? Вот оно в жизни как все меняется... Домой, пожа­луй, подамся, а то все в дороге да в дороге. Приду, ко­рягу какую-нибудь в печи подожгу и прилягу, пускай ноги отойдут.

Объявили перерыв, народ двинулся к дверям. Порт­ной быстро выбрался во двор и заковылял к своей хате, сшибая палкой придорожную траву. До хаты было около километра. Идя, он рассуждал:

— Худо ли, бедно ли, а в своей хате... Стара, правда, хата, а все ж таки... Стало быть, это Творицкий тут на­бедокурил? Ай-ай! Такой, казалось, тихоня, справедли­вый человек. Сказал бы кто-нибудь, ни за что бы не поверил!

Он поглядел перед собой, направо от знакомого ольшаника, — и вдруг остановился. Постоял с минуту, оглянулся по сторонам и заговорил себе под нос:

— Вот что значит долго не быть в своей стороне. Забыть можно, где твоя собственная хата стоит! Нет, погоди-ка! Какое тут, к черту, забыть! Вот ольшаник, вот сухой грунт, там сосняк, здесь березовый пень, а вот старая усадьба Нестеровича. Батюшки мои, что за лихо? Хаты нет!

Он рванулся с места, побежал и вскоре добрался до родного места. Там стоял только остов печи, да и тот подрыт поросятами. На развалинах уже густо разрос­лась лебеда. Высохшие за зиму ее стебли торчали во все стороны, как колючая изгородь. Сердце у портного за­ныло, он еле проговорил:

— Что ж это случилось? Вот беда на мою голову!

Рыжий петух высунул голову из-за кучи битого кирпича, уставился на ошеломленного человека и про­кричал ему прямо в лицо. Портной направился в быв­шую хату Нестеровича.

— День добрый!

— Здравствуйте! Ах, это вы пришли? А уж мы тут думали, что вы навсегда свою сторону покинули. Сколько времени не показывались. Далеко отсюда были? Ви­дали, что с вашей хатой?

— Кто это сделал?

— Бригада плотников. Барак строили. На отопление разобрали. Барак отапливали. А старшим у них был бригадир Наумысник.

— А что же вы, соседи, смотрели? Хоть бы вы этому Наумыснику слово сказали. Какое право он имел тро­гать мою хату?

— Я ему говорил.

— А он что?

— Он говорит: «Мало ли что портной не сказал, что от хаты отказывается. Раз его так давно нет, а эта рухлядь того и гляди от ветра развалится...»

— Рухлядь! Я бы еще ее осмотрел и век свой до­жил бы! Господи!

— Хлопочите теперь, чтобы строительство вам но­вую хату поставило, раз оно вашу снесло.

— Хлопочи! Черта тут дохлопочешься!

— Почему же? Главный начальник — ваш добрый знакомый.

— Кто это?

— Нестерович.

— Антон? Не может быть!

— Вот вам и не может быть! Тот самый, который мне вот эту самую хату давно уже отдал. Ведь это еще при вас было.

— Что я слышу! Он таки сразу в революцию эту, браточка, подался... И выбился, скажи на милость! Кто смел и удачлив...

— Поговорите с ним.

— Ясное дело, поговорю. Ну, а вы как живете?

— На работу хожу, на строительство.

— А что делаете?

— Раньше у машины стоял, землю на канаве черпали. А теперь стены выводить будем.

— Да разве вы каменщик?.

— Э-э, тут всему научат. По любой специальности мастером сделают.

— А я, если бы пришлось, мог бы здесь к чему-ни­будь пристроиться?

— Что за вопрос! Иди только, будь ласков! Работу дадут, да еще спасибо скажут!

— Ну и ладно. Я спрашиваю потому, что здешних порядков не знаю. Надо будет, значит, себе по силам работу подыскать. К Нестеровичу заявлюсь, и... правду сказать, ремесло мое ныне на нет пошло.

— Так это вы только с дороги?

— Да.

— Чего же вы стоите? Снимайте кожух, полезайте на печку. Сейчас кое-чего перекусим. Пока суд да дело, оставайтесь у нас. Что же делать? Как-нибудь...

Портной начал раздеваться. Он посматривал на при­ветливого хозяина, отмечая его довольный и веселый вид, и думал: «Хороший человек, и принял как сразу, не то что другие. И сапоги на нем добротные и пиджак... Заработал; видать, народ хорошо зарабатывает и живет себе. А когда явился сюда, такой был бедняк, оборва­нец!» У портного отлегло от сердца. Ему хотелось поде­литься с приветливым соседом своей мыслью: «Если Не­стерович здесь самый главный начальник, так, может быть, и хорошо, что этот черт Наумысник мою хату снес! Черт с ней, с развалиной! Теперь, может быть, другую дадут. Антон Нестерович для меня небось не по­жалеет. Сосед с давних пор. Ведь я же ему когда-то помогал бандитов ловить». Однако он свою мысль вслух не выразил. Побоялся, как бы это делу не повредило. Никогда не следует наперед хвалиться.

На следующий день он пошел искать Нестеровича, но не нашел: тот куда-то уехал до вечера. Вечером дол­жен был закончиться суд. Портной пошел в клуб, уви­дал там Нестеровича, но, покуда добрался до него, тот куда-то вышел. Портной на суде не остался. Он пошел домой, улегся на печи и весь вечер то курил, то грыз тыквенные семечки. Раздумывал: «На год мне одному, пожалуй, хватит на жизнь, не все же я проел, что зара­ботал. А там — бог батька. Так что успею еще найти Нестеровича». Однако в следующие дни он стал злить­ся: «Хоть среди ночи ходи к нему! Ни днем, ни вечером дома нет, что ты будешь делать?» Наконец он все-таки поймал Нестеровича. Это было уже на второй день по окончании суда. Нестерович оказался дома. Он жил на бывших хуторах, за лесом. Были сумерки. Он зажег лампу. Зося, одетая в дорогу, сидела около дверей на табурете.

— Назаревский поехал на место своей постоянной работы, — говорил Нестерович. — Но он мне говорил о вас. Если захотите остаться здесь, я в любое время го­тов принять вас на работу. Нам люди нужны.

— Я говорила с ним. Он советовал мне остаться здесь. И правильно, конечно... Возвращаться туда, где было столько всего... Но я еще не знаю... Я напишу вам из дому в случае чего, а вы мне ответите, можно ли приезжать.

— Напишите, я вам отвечу. Но и без того можете приехать в любое время. Вы бы разделись, а то ведь еще целый час ожидать. До города вас довезет наша грузовая машина. Как раз через час пойдет.

В эту минуту в дом вошел портной. Зосю, закутан­ную в большой платок, он не узнал, а она даже при­встала от удивления: и здесь этот человек оказался, словно сама судьба время от времени сталкивает ее с ним.

— Здорово, брат Антон! Узнал ты меня хотя бы?

— Ты? Где ж это ты болтался?

— Что ж ты, иль ремесла моего не знаешь?

— Эге, брат, лысина у тебя побольше стала. А сам все такой же непоседа. Все пешком ходишь?

— Неужто же как ты, на автомобиле! И кто это мог надеяться, что ты так выскочишь?

«Что за человек! Всех знает!» — подумала Зося.

— Хата твоя, кажется, растаяла?

— Как это ты допустил? Я к тебе и пришел: строи­тельство мою хату сплавило, а ты здесь начальник — дай где-нибудь приютиться.

— Уж не женился ли ты во второй раз?

— Тебе все шутки!

— Какие там шутки!

— Сказал тоже! Я по годам, может быть, и не стар, да ведь жизнь моя такая — весь век по белу свету ша­таешься. Может быть, у тебя тут для меня работа най­дется?

— Почему же нет?

— Вот и поставь меня, братец, на какую-нибудь ра­боту по моим силам, и чтобы жить было где.

— Занимай любую кулацкую хату: ни Богоровских, ни Степуржинских давно уже здесь нет.

— А хаты разве пустуют?

— Некоторые пустуют. Две бригады рабочих пере­брались в бараки по ту сторону леса, кирпич будут де­лать. Вот хаты и освободились.

— Так ты, браток, отдай мне, пожалуй, хату Богоровского. Не того, над речкой, а того, что к дороге поближе. Знаешь которого? Того, который с индюком дрался.

— Ладно, — рассмеялся Нестерович. — Индюка какого-то вспомнил... Позабыл я обо всех этих делах.

— Так у тебя небось голова другим забита.

Тут портной стал приглядываться к Зосе и вдруг узнал ее.

— И вы тут? На суде были? Пришлось вам... Слу­чается, не повезет человеку. — Повернулся к Нестеровичу. — Ночевал я не так давно у них в хате. И кто бы мог подумать? Вот ведь как бывает в жизни...

Портной уселся за стол, облокотился и разложил ки­сет с махоркой и бумагу. После длительной паузы он вздохнул и повернулся к Зосе:

— Я вам прямо скажу, хотите — обижайтесь на ме­ня, хотите — нет. Я человек такой, люблю говорить от­кровенно и чтоб со мной откровенно говорили. Никогда своей мысли не затаю. Помните, давно еще, когда я у вас кожух шил, приходил к вам Степуржинский посмот­реть, как я шью. Вот однажды он мне и говорит: «Тво­рицкий прибедняется и стонет, а лошадь сразу купил. Стало быть, есть у него кое-что в запасе...» Вот я сейчас и думаю: раз он мог кое-как прожить, так за каким же чертом он в это грязное дело полез? Что он выиграл? Выиграл, что будет теперь принудительные работы от­бывать.

Зосю словно ножом по сердцу полоснуло. Она вспо­мнила — и в самом деле так было. На голом месте на­лаживали хозяйство. И у Михала вдруг откуда-то по­явились деньги. Она спросила: «Где ты взял?» Он отве­тил: «Как — где взял? Не знаешь, что ли? Я ведь все время копил!» Копить-то он копил, но разве мог столько скопить? Так она тогда подумала. Потом забыла об этом разговоре. Теперь новая мысль кольнула ее: «Мо­жет быть, он и тогда уже был замешан в нечистые де­ла?» Позднее это выяснилось до мельчайших подробно­стей. Теперь же никто, кроме одного Михала Творицкого, ничего не знал.

Подошла машина. Зося распрощалась и поехала до­мой. Славу она застала заплаканной. Девочка с криком бросилась к матери и не могла от нее оторваться. Со­седка сказала, что Слава все время спрашивала, где мама, не верила, когда говорили, что мама скоро при­едет, и пояснила:

— Она какая-то запуганная, очень боязливая.

Зося вошла в свою хату. Эти стены душили ее. Все здесь было ей противно. Она испытывала ненависть и к хате и ко всему, что с ней связано. Держа Славу на ру­ках, она долго сидела и думала. Вспоминала знакомых, былых своих подруг. Некоторые из них окончили выс­шие учебные заведения, другие уже проявили себя на большой работе. Об одной из бывших своих подруг она читала в газете как о выдающемся инженере. А она в лучшие свои молодые годы должна прозябать в норе, гу­бить силы на эту тесную и тем не менее ненасытную прорву! Самые лучшие годы прошли в досадной близо­сти с этой «клыкастой овечкой» (она никак не могла забыть слова Назаревского о Творицком).

И Зося начала действовать. Ей были рады в кол­хозе, но ей хотелось уехать отсюда хотя бы на некото­рое время. И она написала письмо Антону Нестеровичу.

А через несколько дней Зося с ребенком на руках стояла при выезде из города и ожидала грузовую ма­шину со строительства. Рядом, на земле, стояли чемо­дан и мешок с вещами.

Был ранний вечер, светили звезды, в городке было тихо. Слава флегматично спрашивала:

— Мама, когда мы вернемся домой?

— Мы сейчас приедем домой, но только это будет новый дом.

— Это далеко от старого дома?

— Сама увидишь, сейчас поедем на машине.

— А в каком доме лучше — в новом или в старом?

— В новом.

— А почему здесь такая самая луна, как и дома?

— Потому что это та же самая луна.

— А почему луна одна?

После длительной паузы Слава снова заговорила:

— Я в новом доме буду учиться?

— Будешь, Славочка!

— А ты будешь работать?

— Буду.

— Меня будет учить Иринка?

— Будешь у нее учиться.

— Она маленькая?

— Нет, она большая.

— Расскажи мне еще раз про Иринку.

И Зося начала рассказывать:

— Я тогда была еще не такая большая, как теперь, а Иринка — совсем маленькая. Брат Ирины бил на войне буржуев и панов, а она жила одна в этом самом городе, где мы с тобой сейчас ожидаем машину. Од­нажды ночью бандиты напали на город...

— Мама, а наш тата бил бандитов, буржуев и па­нов?

Так ребенок, девочка Слава Творицкая, получала первые уроки жизни.

5

Нестерович показал Зосе на дом возле леса:

— Видите? Эта хата пустует. Кулак из нее выселен давно, там жили наши рабочие, но потом они перебра­лись в барак — подальше на работу уехали. Идите ту­да, занимайте и живите. Там несколько комнат, в одной из них поселился портной, вы его знаете.

— Портной?

— Он вам мешать не будет, а вы ему подавно.— Нестерович улыбнулся. — Мне он тоже не докучает, этот старый чудак. Пускай себе живет в уголочке.

Зося пошла. Большая хата стояла в самом углу про­галины, среди ельника, прямо в окна заглядывали ку­сты орешника, огород — через дорогу. Двор был покрыт льдом, по которому текли ручейки снеговой воды. На крыльце стоял портной, кидал далеко от себя хлебные крошки и приманивал курицу. Та вытягивала шею, но подойти боялась. Другая курица была на привязи: один конец бечевки завязан за ногу, другой конец — за стол­бик возле крыльца. Вместо того чтобы спросить, какими судьбами Зося снова появилась в этих краях, или хотя бы просто поздороваться, портной сразу же начал объ­яснять:

— Достал двух кур. Да вот, провались они, никак к дому не привыкнут! Забредут черт их ведает куда — бегай тогда, ищи!.. («Начинается разговор!» — поду­мала Зося.) Казалось бы, курица — плевое дело, а между прочим... Ведь тут народу полным-полно. Пой­мают, голову открутят — и в горшок!

— Кто?

— Народ! Я ж говорю... Курицу — и ту сторожи!

Зося пошла в хату, ничего не отвечая. Портной встре­вожился и побежал следом за ней.

— Я сюда приехала на работу. Нестерович сказал мне, чтобы я тут жила.

— Он же мне отдал эту хату!

Зося молча начала осматривать помещение. Здесь были кухня и три комнаты. Из каждой в кухню — от­дельный ход.

— Вы какую комнату заняли? — спросила Зося.

— Как это — какую? Все! Живу...

— Один?

— А кто мне еще нужен?

— Вы здесь балы, что ли, собираетесь устраивать? К чему вам столько комнат?

— У каждого человека своя фантазия... Кому что нравится.

Зося стояла и раздумывала. Портной, вдруг о чем-то догадавшись, изменил тон.

— Бог ты мой, вы бы сразу так и сказали! Занимай­те какую вам угодно комнату.

— Какую поспокойнее, чтоб через нее не ходили... Вот эту я займу.

— Берите эту, мне все равно. Правда, эта побольше, но с вас я дороже не возьму. Одна цена будет — и за эту и за ту.

Зося усмехнулась и пошла за Славой и за вещами. На следующий день портной узнал, что Зося ничего ему платить не будет, и помчался к Нестеровичу.

— Что это делается? — закричал он. — Что это за порядки? Мою хату разобрали? Разобрали! Пожалуй­ста! Вместо моей хаты ты мне дал другую? Дал.

— Пожалуйста! — передразнил портного Нестерович.

— Тебе смешно. А зачем же ты ко мне людей посы­лаешь? На какого черта мне нужны квартиранты?

— Ну что ж, если не хочешь иметь квартирантов, сам можешь квартирантом стать у тех, кто с тобой там живет.

— Отдавай мне мою хату!

— Давай в таком случае оценим твою хату, и строи­тельство тебе заплатит за нее.

— Ладно. А сколько дадите?

— Подумаем, сколько можно дать за три охапки трухлявых дров.

— Э, брат ты мой, ты, видать, совсем уже забы­ваешь о нашем давнишнем соседстве!

— Мы тебе за хату заплатим, но только ты не ду­май на этом наживаться. Заплатим не больше, чем она стоит. А сейчас дали тебе жилье? Живешь? Почему же ты на работу не ходишь? Кулацкие хаты принадлежат теперь строительству, а жить в них могут только наши рабочие. Людей нам требуется много, но таких, что работают.

— Дай же мне обжиться!

— Как это — обжиться? Обживаться надо работая.

— А я что, из милости, что ли, живу?

— Еще чего не хватало! Сегодня же с полудня ста­новись на работу!

Портной не ждал такого решительного тона и даже отступил на шаг.

— Я и сам думал уже становиться на работу. Чего это ты так расходился?

В глубоком раздумье портной вернулся домой, а на следующий день с утра вышел на работу. Несколько человек очищали место для постройки — рубили кусты, выравнивали площадку. Портной взял топор. Часа че­рез два такая работа ему надоела, и он сказал брига­диру:

— Признаться сказать, я ремесленник, а это занятие для чернорабочего. Я, конечно, не говорю, что на строи­тельстве мне должны дать в руки иголку и овчину — на, мол, шей кожух. Хотя, если правду сказать, так рабо­чему человеку кожух разве не нужен?

— Нужен.

— Ну вот. Но только сейчас не до того. Тут надо ру­бить, копать и стены выводить. Но я не только портной, а и каменщик. Я не только кожухи шил, а и печи скла­дывал. И каменщик из меня не хуже, чем портной. А я еще умею гонт делать, гончарить...

— Хорошо, я скажу в конторе, что вы каменщик.

— Скажите, братец!

Хотя он больше уже не думал о том, чтобы взимать квартирную плату с Зоси, и примирился с тем, что не один занимает целый дом, портной тем не менее свы­сока поглядывал на свою соседку по квартире: что она в сравнении с ним, исконным здешним жителем, кото­рый не только знает всю эту местность и людей этого края, но и с самим Нестеровичем на ты! Но вскоре, од­нако, произошел случай, после которого он стал смот­реть на Зосю по-иному. Больше того — он даже начал побаиваться ее. Как-то в выходной день в клубе состоя­лось общее собрание. Первым выступил Нестерович. Он говорил, что вот уже без малого год, как здесь по­явились строители, что за это время проложено больше трех четвертей главной осушительной магистрали. На­чато строительство главного корпуса электростанции, организована местная выработка кирпича километрах в шести от строительства, так что нет необходимости во­зить кирпич издалека. (Нестерович говорил обо всем этом подробно и называл людей, которые руководили и руководят отдельными участками.)

— Я сам здешний, — сказал Нестерович, — и издавна знаю, что по ту сторону леса, за береговыми холмами, есть хорошая глина. А исследования показали такие ее запасы, что стоило бы построить большой кирпичный завод. Однако пока нам большой завод не требуется, и мы построили завод поменьше, чтобы иметь свой кир­пич для строительства. У нас уже есть кое-какие за­пасы, так что нехватки кирпича не будет. Лучшей брига­дой руководит там Наумысник.

«Тот, который мою хату разобрал!» — подумал порт­ной.

— Товарищ Наумысник, — сказал Нестерович, — на днях начинаем регулярную кладку стен. Не будет у нас простоев из-за недостачи кирпича?

— Не будет! — отозвался откуда-то из зала голос.

Портной подскочил. «Что такое? Чей это голос? Та­кой знакомый! Слышал я этот голос... Кто это? Где я слышал, где мог видеть этого Наумысника?»

Эта мысль чуть ли не целый час сверлила голову портного, он вытягивал шею, вертел головой, разгляды­вал всех подряд, стараясь увидеть Наумысника. Нако­нец он шепотом обратился к соседу:

— Где он, этот Наумысник? Который?

— Сидит там где-то посередине, — неохотно ответил сосед. — Тише, дай послушать!

Портной отвернулся, и понемногу мысли его приняли другое направление: «Бывает иной раз — покажется че­ловеку! Кто-то одно слово сказал, а мне уже бог знает что послышалось. Если бы это был и в самом деле зна­комый голос, я вспомнил бы! И фамилия незнакомая — Наумысник какой-то. Черт с ним, показалось, и больше ничего!»

Потом Нестерович говорил, что начинается построй­ка дома на сорок квартир — для инженеров и лучших ударников.

— Сейчас, товарищи, мы рассмотрим архитектурный проект дома и покритикуем его, — Нестерович улыбнул­ся, — потому что дом этот, видите ли, может послужить началом строительства будущего социалистического го­рода и нужно, чтобы начало было хорошим. Мы здесь, в этом глухом месте, где до сих пор были только гати да запруды, а самое место называлось Две Хаты, за­кладываем социалистический город!

На сцену поднялся инженер-архитектор, развернул огромный лист бумаги и прикрепил его кнопками к де­корации. Это был проект дома. Люди привстали со сво­их мест.

— Садитесь! — закричали сзади.

— Ну, давайте поговорим, кому нравится проект, а кому — нет.

— Да что там... Инженер небось лучше знает...— послышались голоса.

Рисунок, однако, разглядывали долго, расспраши­вали, инженер давал объяснения. Наконец к самой сце­не пробралась женщина. Все заметили, что она о чем-то заговорила с инженером, указывая на рисунок. Но гово­рила она так тихо, что только возле самой сцены ее было слышно. Инженер наклонялся к ней, чтобы рас­слышать.

— Громче! — крикнули сзади.

В зале стало тихо. Женщина заговорила громче. Все услыхали:

— Почему дом такой невысокий?

— Как невысокий? — удивился инженер и пожал плечами. — Четырехэтажный дом. Разве он невысо­кий?

— Четырехэтажный, а кажется он очень невысоким. Может быть, это так нарисовано?

— Ах, вот что! — усмехнулся инженер. — Я знаю, что вы хотите сказать. Дом, видите ли, высокий, но это так кажется. Это стиль такой.

— Зачем же ему казаться низким, если он на самом деле высокий?

— А почему вам не нравится?

— Я, товарищ инженер, плохо разбираюсь в таких делах, я нигде не училась и в больших городах не бы­вала, а большие здания видела только на снимках, на рисунках. Тут, на строительстве, я недавно разгляды­вала альбом. И, может быть, я неправильно говорю, но, если спрашивают, хочу высказать свою мысль. Вы меня извините...

— Пожалуйста!

— Может быть, это будет смешно...

— Нет, пожалуйста, пожалуйста!

— Видите ли, как это сказать... Может быть, это у меня одной...

— Пожалуйста, я слушаю вас.

— Мне хочется, уж если строить что-то новое и до­рогое, так чтоб оно имело вид... Мне кажется, что все низенькое неприятно. Я сама всю свою жизнь прожила в низеньких, трухлявых хатах. Потолок, кажется, даже голос заглушает, поднимешь руку — в потолок упи­раешься, крышу достаешь, и до всего, среди чего жить приходится, рукой достать можно. А ведь все, что ни­зенько, к земле пригибается. Простора нет! А тут та­кой домина, и тоже, кажется, по земле стелется, а не поднимается вверх.

— Так, так! Я вас понял. Вы хотите другой стиль?

— Чтобы здание было высоким! Чтобы оно тянулось вверх! Чтоб не было похоже на этот вечно виснущий над головой потолок. Здесь это, конечно, не так, здание высокое, а на вид — низко.

— Правильно! — отозвался со своего места Нестеро­вич. — Действительно, эта глухая полоса стены над верх­ним рядом окон...

— Речь идет о стиле...

Женщина вернулась на свое место и села.

— Это кто такая? — зашептали в зале.

— Работница. Со строительства. Кто ж еще?

— Правильно сказала! — заметил кто-то.

Инженер поискал глазами женщину.

— Я, товарищ, не знаю, как вас...

— Творицкая.

— Товарищ Творицкая, хочу поговорить с вами по­сле собрания насчет проекта...

Мысль, высказанная Зосей, положила начало спо­рам, и проект был отклонен. Расходясь после собрания, все видели, как инженер говорил с Творицкой и делал на рисунке пометки карандашом. Портной остановился при выходе, покачал головой, глядя на инженера и на Творицкую, и пробормотал себе под нос:

— Скажи на милость, и кто бы этого мог ожидать от нее...

И пошел, совершенно позабыв о том, что голос На­умысника показался ему знакомым. Тут нужно сказать, что Наумысника в клубе давно уже не было. Случи­лось так, что он ушел сразу же после выступления Нестеровича и не слыхал, как при обсуждении архитектур­ного проекта женщина сказала, что фамилия ее Тво­рицкая. Иначе он не шел бы сейчас так спокойно к себе домой, а, наверное, ломал бы себе голову над вопросом, что теперь делать. Не знал он также ничего и о том, что на строительстве появился портной, хату которого он постарался развалить. Если бы он обо всем этом знал, в голове его, наверное, начали бы созревать решитель­ные планы. А так он спокойно шел к себе домой, ки­лометров за шесть отсюда, по ту сторону леса, где его бригада изготовляла кирпич. Там он и жил. И очень редко появлялся на строительстве по эту сторону леса. На душе у этого человека теперь было спокойно. Когда судили Творицкого, он на суд не приходил, только одна­жды вечером заглянул, постоял у самых дверей, увидел голову Творицкого и сразу же подался назад, не говоря ни слова. И ни одна душа здесь ничего плохого о нем не думала, да и вообще не думали о нем: работу он выполнял, а вперед не совался. Он был доволен собою, но отнюдь не тем, мимо чего проходил своей ровной по­ходкой. Пришел, правда, час, когда душа его раскры­лась перед всеми. И хотя это было спустя не так уж много времени, но первая очередь строительства уже приближалась к окончанию. Тогда произошли события, которые многих заставили оглянуться назад, а кое-кого даже вспомнить свое детство. Вспомнили также имена двух покойников, как если бы тени их вдруг явились сюда и прошли по этой, уже преображенной местности. Преображение же это совершалось усилиями тысяч людей.

Немного взволнованная после разговора с инжене­ром, Зося Творицкая направилась к выходу. К ней по­дошла молодая девушка. Зося ее не знала. На лице у Зоси еще не исчезли следы робости, с которой она вы­сказала свои мысли инженеру. Будь в этот момент здесь Кондрат Назаревский, он по этому выражению лица мог бы вспомнить давнишнюю девочку, которая наивно спрашивала у Скуратовича, почему он не запряг для больного красноармейца лучшую лошадь.

Девушка сказала Зосе:

— Я слышала, как вы говорили. Вы будто перехва­тили мои мысли. Я давно знала, что вы здесь, но найти вас не могла, да и занята я очень. Я сестра Кондрата Назаревского. Брат говорил, что вы у него спрашивали обо мне.

Зося еще больше разволновалась. И даже отступила на шаг, взглянув Иринке в лицо. Она увидела перед собой краснощекую девушку, очень юную на вид. На ней было модное синее пальто с котиковым воротником, плотно облегавшее ее фигуру. В пальто она казалась высокой. Уже потом, когда Ирина разделась, Зося уви­дела, что она вовсе не такая высокая. На голове у нее ловко сидела такая же черная, как и воротник, меховая шапочка. Все было по моде и подобрано со вкусом.

— Из рассказов брата я давно уже знала о вас, но какая вы, до сих пор не могла себе представить. Ви­дела вас на суде, но не решилась подойти к вам.

«Ко мне не решилась подойти? Ко мне всегда под­ходили, и очень смело. Что это она говорит?»

Несколько минут помолчали, не зная, что сказать друг другу.

— Вы меня однажды видели, еще в детстве, на вок­зале. Вы тогда беспризорничали. Красноармеец при­ехал, чтобы отвезти вас к брату.

— Красноармейца помню, а вас вспомнить не могу.

— А почему вы говорите — не решились подойти ко мне на суде?

— К чему в такое время тревожить человека?

— Я тут сегодня выступала, и мне кажется, что все на меня пальцами указывают и глаз не сводят. Все, ка­жется, так и хотят сказать: вот она, жена того самого Творицкого...

— Меньше всего вам надо об этом думать.

— Ну конечно, я над этим не так уж много разду­мываю. Я работаю — и рада. Что было, то прошло.

— Вашу дочку я увидела раньше, чем вас. Вчера я заходила в детский сад. Мне показали Славу Творицкую. Я с ней немножко поговорила. Она неохотно отве­чала и все больше молча поглядывала на меня.

Ирина и Зося шли из клуба по подмерзшей к вечеру дорожке. Смеркалось. Краем леса дошли они до Двух Хат. Там был детский сад. Зосе надо было забрать Славу. Дети собирались домой. Некоторые оставались на ночь. Их переводили в другую комнату, через сени. Женщины одевали своих ребят возле низенькой ве­шалки. Дети сами разбирали свою одежду, болтали, рассказывали, расспрашивали, жаловались. Слышался голосок Славы.

— Я знаю свое место на вешалке, у меня там яб­лочки наклеены. Мама мне вырезала из газеты, а я сама раскрасила красным карандашом. А ты говоришь, что я не знаю, где мое пальто висит. Эх, ты!

Зося улыбнулась, подошла к Славе, поцеловала ее в лоб, погладила по стриженой головке и помогла ей одеться.

Идти до дому было недалеко — краем леса, холми­стым лесным берегом. Внизу медленно текла под синим льдом речка. В нескольких местах вода уже выбилась наверх, лед осел, готовый сломаться и двинуться. В лесу, высоко над рекой, беспрерывно перестукивались дятлы. По ту сторону речки, в низине, простиралось болото. Далеко на нем чернели кусты, за ними опускалось ог­ромное солнце. Розовые отсветы дрожали на мерзлой земле, на мшистых кочках, на синеватой воде. В одном месте, возле высокого берега, лед сломался и под на­пором воды отошел к противоположной стороне. Вода безостановочно ударяла в береговой склон с меланхоличным и звонким гулом. Вокруг пахло лесом и водой.

Слава держалась за руку матери. Ирина шла впе­реди. Слава спрашивала про лед, про закат, про мох и прошлогоднюю траву. Потом попросилась на руки «не­надолго, только один разик на ухо сказать», прижалась к лицу Зоси и шепнула:

— Мама, кто это идет с нами?

— Помнишь, я тебе рассказывала про Ирину Назаревскую?

— Это она?

— Она.

— Такая большая? Иринка ведь маленькая...

— Она уже выросла.

Слава не сводила глаз с Ирины.

— Слава удивляется, что вы не маленькая, а боль­шая,— сказала Зося и передала Ирине свой разговор с дочкой.

— А почему удивляется?

— Я часто рассказывала ей про вас маленькую. Те­перь она сама любит рассказывать мне «Сказку про беспризорную Иринку».

— Расскажи, Славочка! — попросила Иринка, взяв девочку на руки.

Славу долго упрашивали. Наконец Зося начала сама:

— Жила-была маленькая Иринка...

— Не так! — перебила Слава. — Вот как надо говорить: у Иринки был тата, и его убил буржуй. Тогда ма­ленькая Иринка осталась одна, и ей было очень плохо. Был у Иринки брат... Мама, это тот, который на ма­шине приезжал?

— Да, тот. Ну, и где же он был, когда Иринка оста­лась без таты?

— На войне. Он бил там буржуев.

— А Иринка что делала?

— Ты мне не даешь рассказывать. Иринка была бес­призорница. Бандиты сожгли дом, где Иринка жила, и тогда она пошла ночевать на вокзал. Мама, бандиты — это буржуи?

— Буржуи.

— Иринка была больная и хотела кушать. А один дядька, такой самый противный, как буржуй, начал говорить, что Иринка хитрая и чтобы ей не давали кушать. А была там еще маленькая девочка Зося. Ей ста­ло жалко Иринку, и она закричала на того дядьку гадкого, чтоб он убирался вон и не говорил так про Иринку.

— Погодите-ка, ведь это же и в самом деле так было! — сказала Ирина и даже остановилась, в недо­умении глядя на Зосю.

— Это я была там на вокзале.

— Да, да, вы все это мне напомнили. А потом на крыльце меня держал на руках красноармеец, а ка­кой-то парнишка подошел и сказал, что брат, на­верное, меня не любит, если бросил одну, и сам пошел воевать.

— Это был Творицкий.

Слава вошла в роль рассказчицы:

— А потом красноармеец забрал Иринку и отвез к брату, и тогда перебили всех буржуев. И Иринка стала подрастать.

— Славочка! — Ирина прижала к себе девочку.

С этой минуты у Ирины возникло и стало нарастать чувство большой нежности к Славе. Теперь она не спу­скала девочку с рук и шла быстрей. Зося старалась не отставать. Ирина знала, где живет Зося, но повернула в сторону. Зося хотела взять Славочку. Ирина сказала: «Только на минутку зайдем!»

В одной из бывших хуторских хат жил Нестерович. Он был дома. Ирина вошла с девочкой на руках.

— Антон Павлович! — заговорила она сразу. — У этого ребенка уже складываются в голове не то сказки, не то легенды даже о моем поколении, обо мне, а не то что, скажем, о моем отце. Беспризорность, голод, си­ротство — все это для нынешних детей будет только страшный рассказ о далеком прошлом.

Славу усадили за стол, начали угощать, и она еще раз, уже с новыми, неожиданными вариациями, расска­зала о беспризорной Иринке.

— Не будет она любить прошлого и никогда на него оглядываться не станет. Она будет любить свое настоящее. Нам нужно научить ее ненавидеть пережитки мрачного прошлого. Но для этого надо, чтобы она знала это прошлое таким, каким оно было! — сказала Ирина.

Это был вечер своеобразного единения трех чело­век— Антона Нестеровича, Ирины Назаревской и Зоси Творицкой. Вернее, Зося Творицкая присоединилась к первым двум. С ними была Слава — ребенок, Слава Творицкая.

Нестерович проводил своих гостей и медленно воз­вращался домой. Был уже поздний час. Лес молчал. Светили звезды. В воздухе веяло весной. Нестерович стоял перед лесной просекой. Далеко тянулась полоса звездного неба над болотом. Вода сильнее шумела у берега. Там, где выводили стены, горело несколько фо­нарей, ярко освещавших красные ряды кладки. Рельеф­но выделялась фигура в желтом кожухе с винтовкой в руках — караульный. На высоком холме светились во­семьдесят четыре окна двух первых бараков. Оттуда доносились звуки гармоники и хорового пения — там никак не могли угомониться. Нестерович стоял и думал: «Это еще только начало. Надо, чтобы за этот год стало ясно, что не болото господствует, а над болотом гос­подствуют!» Он словно чувствовал тяжелую и неподат­ливую силу дикого простора. За бараком едва вырисо­вывался черный силуэт Двух Хат. Теперь там стояла одна только хата, в которой он прожил свои молодые годы. «Скоро в хате потолок провалится. Уже две под­порки поставили».

Поднимался ветер, тянуло острой свежестью. Запах просторов ударил Нестеровичу в лицо.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Около года потребовалось для того, чтобы все окон­чательно выяснилось. Тогда всем стала понятной и при­чина несчастья с портным на строительных лесах и то, что Слава так испугалась «дядьки с черными усами». Тогда начали вспоминать, что «Наумысник и в самом деле держал себя не так, как все». Вспомнили, напри­мер, что он неизвестно зачем лазил несколько раз на леса и выводил стену вместе со всеми. «Кладет, бы­вало, кирпичи час, а может быть, и больше, и никто ему за это не платил. И всегда делал это во вторую смену. Правда, в это время он был свободнее, так как в пер­вую смену работал на кирпичном заводе. Однако такое распределение времени, очевидно, было рассчитано на то, чтобы не встретиться на лесах с портным». (Он работал в первой смене.) Наумысник говорил, что кла­дет кирпичи, чтобы напрактиковаться. Но практико­ваться ему было незачем, — кирпич и без того был по­слушен его опытным рукам. Все это выяснилось и при­помнилось позднее. А пока что Наумысник считался одним из лучших работников, и «сам Нестерович не мог под него подкопаться». Нестерович и в самом деле пи­тал какое-то смутное, нехорошее чувство к Наумыснику. Откуда оно шло — трудно сказать. Никаких фак­тических оснований для этого не было. И тем не менее оно все время тлело. Больше всего это чувство поддер­живалось тем, что Наумысник всегда искал случая похвастать перед Нестеровичем бывшим своим батраче­ством и даже своим участием в борьбе с оккупантами. В чем выражалось это участие, определенно никогда не говорилось, Наумысник отделывался обычно намеками и полусловами: «Что, мол, говорить о старом! Мало ли у кого какие заслуги!» Наумысник предпочитал расска­зывать Нестеровичу о делах на кирпичном заводе. Дела шли здесь неплохо. И все же Нестеровичу не нравились постоянные намеки Наумысника на ангельскую чистоту его особы. Слишком уж часто Наумысник доводил до сведения Нестеровича, что привелось ему погоревать на белом свете. Это и вызывало неприязненное чувство.

Однажды Слава увидала Наумысника. Был солнеч­ный день. Ребята из детского сада гуляли в лесу. Слава немного отстала от них. Стоя на коленях, она, затаив дыхание, следила за зеленой букашкой, которая пере­двигалась по мшистой земле. Время было послеобеден­ное. В лесу стояла тишина, под деревьями было не так жарко и пахло разогретой смолой. С дороги доносились голоса детей.

— Слава, где ты?

— Зеленая букашка! — кричала в ответ Слава.

И вдруг она услышала чьи-то шаги. Это шел На­умысник. Слава увидела черноусого дядьку с хворо­стиной в руке. Он тяжело ступал большими сапогами и то хлестал себя хворостиной по голенищу, то откусы­вал кончик ее и выплевывал. Увидев Славу, дядька оста­новился. Глаза у него сделались круглыми и большими. Он даже отступил на шаг. Так он стоял и молчал. За­тем стал приближаться к девочке. Кругом — деревья, трава, мох; голоса ребят стихли. Монотонно шумят вер­шины сосен. А этот дядька надвигается прямо на де­вочку и глаз с нее не сводит. Неподвижный взгляд ис­пугал ее. Она позабыла о зеленой букашке и вскочила на ноги, готовая бежать.

— Как тебя звать? — спросил вдруг дядька.

Глаза его внимательно разглядывали девочку. Слава бросилась наутек.

— Глупая, чего ты! — крикнул он вдогонку, и де­вочка, чувствуя на себе взгляд этого странного чело­века, побежала еще быстрее.

Через несколько минут Слава была уже с детьми, а Наумысник все еще стоял с широко раскрытыми глазами. Затем он двинулся вперед, но уже не прежним шагом. Теперь он шел очень медленно, сдирая зубами горькую кору с хворостины. Дойдя до опушки, он вер­нулся и направился к детскому саду. Дети, взявшись за руки, шли искать зеленую букашку. Впереди шагала Слава. Снова увидела она того же черноусого дядьку. Теперь она была не одна и не испугалась. Несколько раз Слава оглядывалась и видела, что незнакомый дядь­ка пристально смотрит на нее. На следующий день дядька опять явился. Он быстро, будто случайно, про­шел мимо детей и все время смотрел на Славу. Так по­вторялось несколько дней подряд. Каждый раз он спра­шивал, как ее зовут, и каждый раз она в испуге убе­гала. Он собирался узнать у детей имя девочки, но тут одно обстоятельство заставило его забыть о Славе.

На строительство Наумысник обычно приходил ред­ко. Он почти не покидал кирпичного завода. Только в последнее время он стал ежедневно появляться тут, чтобы следить за Славой. Теперь его чуть ли не еже­дневно видели на стройке. Однако никто особого внима­ния на это не обращал.

Однажды Наумысник разыскивал Нестеровича. Пер­вая смена еще не кончила работу. Наумысник приехал на лодке, ему надо было посоветоваться с Нестеровичем, не пора ли приостановить выработку кирпича, а кирпичников поставить на другую работу: кирпича и в самом деле было наготовлено много. Он стоял боль­шими штабелями. Наумыснику сказали, что Нестерович на стройке, и он направился туда.

Там, где кончалась лесная дорога, взору открывалась знакомая картина. Неровная ложбина, с двух сторон загороженная лесом, а с двух других — открытая. На­умысник стоял спиной к лесу, на самом дне болотистого лога. Отсюда земля постепенно поднималась в гору, с каждым шагом становилось суше; дорога, минуя ог­ромный камень, вилась по ней, как протянутая лента. Чистое небо расстилалось над зеленым холмом, покры­тым чистым кустарником. Направо был обрыв к речке, за речкой — бескрайнее болото, не зеленое, а почти чер­ное от торфа. Налево — едва виднелась хатенка. Между нею и обрывом на всем протяжении (километра пол­тора) копошились люди. В одних местах по нескольку человек, в других — большими группами. Их было много, но больше всего — в двух пунктах. Слева находились бараки. Над ними вырисовывались красные контуры неоконченных стен с проемами будущих окон. Стены высились тремя корпусами, на верхних лесах каждого корпуса густо стояли люди. Даже отсюда можно было видеть, как двигались руки каменщиков. Ни голоса, ни другие звуки сюда не доносились. Слишком велико было расстояние. Солнце пекло, каменщики то и дело подходили к ведру с водой, черпали из него кружкой и пили, а потом старались работать быстрее, чтобы на­верстать упущенное время. Верхний помост лесов был высоко, поднимавшийся над ним край стены — еще вы­ше, а отсюда, снизу, все это казалось на страшной вы­соте. (Один дом строился четырехэтажный, два дру­гих — в три этажа). Безостановочно спускались вниз и поднимались кверху прикрепленные к канатам бочки и обыкновенные ручные носилки, подававшие на леса кирпич и глину. Внизу, на земле, людей, казалось, было еще больше. В руках мелькали лопаты, наполнявшие бочки глиной и известью. Кирпич снимали прямо с во­зов и укладывали на носилки. Тут же виднелись со­гнутые фигуры плотников. Они тесали бревна. Взмахи топоров были видны по вспыхивавшим на лезвиях сол­нечным бликам. И казалось странным, что стук топо­ров еле слышен.

Направо, в четверти километра отсюда, находился другой объект. Там возвышался только один корпус. Он глядел фасадом прямо на лес. Корпус был широкий, ку­бической формы — это даже отсюда было заметно. Стоял он гораздо ниже тех трех, вырастал медленнее, хотя и здесь люди густо стояли на лесах. Много народу суе­тилось и внизу. Наиболее оживленное движение было там, где стена корпуса разделялась надвое широким пролетом. Оттуда едва доносился перезвон молотков, как если бы там работали клепальщики. Справа, со стороны речки, поднимался на холм обоз с кирпичом. Местные лошадки с трудом одолевали крутой подъем. Навстречу им шли порожние подводы. Наумысник дви­нулся дальше.

Дорога вела к большому корпусу, стоящему отдель­но. Тень от корпуса лежала на земле. Солнце пекло не­милосердно. Двое рабочих разрубали на куски желез­ную балку. Она лежала на рейках и тянулась чуть ли не во всю длину корпуса. Один рабочий ставил на балку зубило, а второй ударял сверху молотком. Один стоял на солнце, другой — в тени. Они часто менялись ме­стами. Когда один конец был отбит, они перешли к сле­дующей наметке. Теперь оба рабочих стояли в тени. Но к концу работы над этим куском солнце начало их догонять, Мвлотобоец снова оказался на припеке. Он обливался потом. Рабочие стали чаще меняться места­ми. То же было и с третьим отрезком. Рабочие торопи­лись опередить солнце «на один отрезок», потому что тогда можно было бы все время работать в тени: по мере того как за ними ползет тень, будут двигаться и они. «Если бы кто-нибудь отрубил один кусок рядом с нами! Запасной молот и зубило есть. А передвигать балку не хочется: тяжело, жарко, надо кого-нибудь на помощь звать, а все заняты». Так, наверное, думали эти двое рабочих. Они менялись местами все чаще, молото­боец все сильнее ударял по зубилу. Два человека боро­лись со зноем. «Хоть бы пять минут передохнуть! А то­гда уж обязательно придется перетаскивать балку, то­гда уж солнце никак не опередишь». В это время сюда подошел человек. Забрызганную известкой кепку он держал в руке и вытирал ею вспотевший лоб. Худоща­вое лицо было чисто выбрито, но тоже забрызгано из­весткой. Рабочий фартук на человеке был красным от глины и кирпича. Руки — такого же цвета. Человек стоял в тени, опустив голову, вытирал пот и смотрел туда, где молот с резким и звонким гулом падал на зу­било. Каменщик только что слез с лесов. Слез первый. До обеденного перерыва оставалось минут двадцать: норму свою он выполнил. Сейчас соседи по работе его догоняли: он укладывал кирпичи на самом углу, и стена там была на четыре кирпича выше, чем в других ме­стах.

— Отбей один кусок. Видишь — солнце! — сказал рабочий, который стоял на коленях с зубилом.

Каменщик ничего не ответил и некоторое время стоял неподвижно в позе уставшего человека. Затем отозвался:

— С кем же? Где зубило и молот?

— Вон лежат.

Каменщик взял в руки зубило, осмотрел его со всех сторон и опустился на колени перед балкой в ожидании, пока кто-нибудь подойдет. В этот момент появился На­умысник.

— Постучи-ка молотком! — крикнул ему молотобоец.

Наумысник охотно взял молот и, широко расставив ноги, склонился над каменщиком. Тот даже и не взгля­нул на него; он отдыхал, опустив глаза. Наумысник уда­рил молотом по зубилу раз, второй, третий. Зубило въеда­лось в балку. Двое рабочих, отбив свой кусок, обошли каменщика и Наумысника и принялись отбивать даль­ше. Теперь оба они были в тени, солнце ушло далеко.

— Поддается, поддается! Сейчас отобьем! Давай сильней! — проговорил каменщик в такт движениям руки, которая при каждом ударе молотом по зубилу отскакивала в сторону.

Наумысник остолбенел, услыхав этот голос. Молот задержался в воздухе, затем медленно опустился. То же было во второй и в третий раз. Наумысник разгля­дывал человека, стоявшего на коленях.

— Как же ты бить стал? Утомился? Отбей скорее — и дело с концом!..

Голос! А лицо побрил! Человек, стоявший на коле­нях, был портной. Он ни разу не поднял головы и не видал, кто бьет молотом по зубилу. В эту минуту с ле­сов спустилось еще несколько человек и обступили порт­ного и Наумысника. Наумысник поспешно сунул молот в руки одного из рабочих, и тот сделал несколько по­следних ударов по зубилу. Наумысник, побелев как по­лотно, поспешил скрыться по ту сторону одетого в леса корпуса. Там кто-то звонил в железную рейку, возве­щая перерыв. Рабочие покидали стройку.

«Видел или нет?» — думал Наумысник о портном.— Наверное, нет, если молчал. Уж он, если бы увидел, сразу затеял бы разговор!» Радостная улыбка пробе­жала у него по лицу. «А может, увидел и нарочно про­молчал? Тут и не такие люди меняются!» Снова заше­велилась тревога в душе Наумысника. Теперь он уже больше не искал Нестеровича: «Обед. Наверное, в сто­ловую пойдет...» Наумысник двинулся вниз, к речке, и вскоре фигура его скрылась в прибрежных зарослях. Тут он пошел медленнее, охваченный глубоким раз­думьем.

Вечером этого дня он пришел к Нестеровичу. Было уже поздно. Наумысник выбрал этот час, чтобы застать его одного. Нестерович обычно поздно приходил домой. Теперь он сидел один в большой комнате и курил. На­умысник тоже закурил и сел против Нестеровича. Та­ким образом, он не нарушил атмосферы молчаливого покоя после трудового дня.

— Я искал тебя днем и не нашел, — сказал На­умысник после долгого молчания и флегматического позевывания (это дополняло атмосферу покоя).

Нестерович не ответил, выжидая. Наумысник помол­чал и снова заговорил:

— По-моему, кирпичный завод можно приостано­вить. Кирпича чертова пропасть. Надо придумать дру­гой какой-нибудь транспорт. Подводы — и дорого и медленно...

Нестерович устало кивнул головой.

— Я надумал переехать в Минск, — сказал Наумыс­ник.

— Как переехать?

— Совсем. У меня, ты знаешь, дочь на днях школу кончает. Оставлять ее недоучкой не хочется. Пускай дальше учится, в институт какой-нибудь поступит или еще куда...

— Ну и хорошо, пускай поступает.

— Вот я и думаю переехать в Минск или же в дру­гое место, где институт имеется. Тем временем и вторая дочь подрастет, и ей скоро надо будет учиться дальше. А лучше всего, когда и учатся и дома при отце остаются.

— А зачем же им быть при отце? Пускай едут и учатся.

— Да и вообще хочется пожить в городе. Что ж, я уж немолодой. А что я видел в своей жизни, когда бат­рачил у панов? Все испытать хочется.

Нестерович подпер лоб руками. «Опять батрачеством хвастает. Ну-ка, что дальше будет?»

— Но ведь ты здесь нужен, на строительстве. По­чему ты об этом не думаешь?

Наумысник весело взглянул на Нестеровича:

— А я и думаю. Но ведь ударником всюду можно быть. Дай мне справку о том, что я хорошо работал у тебя на строительстве, пусть партком подпишет. На­пиши правду, как я работал, и меня сразу же, куда бы я ни явился, примут на работу. Нельзя так считать, что только здесь, мол, строительство, а в другом месте ничего и нет. В нашем государстве все к одной цели ведет.

— Подумай, может быть, останешься? Ты здесь ну­жен. Зачем же я буду нужными людьми бросаться?

— Я давно уже это обдумал. Все собирался тебе сказать.

— Почему же не сказал?

— Надо мной не капало.

— И вдруг закапало?

— Так ведь дочка школу кончает.

Нестерович заметил, что Наумысник все время гово­рит ему «ты». Раньше он обращался к нему то на ты, то на вы, будто никак не мог отважиться окончательно перейти на ты.

— Значит, написать тебе справку?

Нестерович не сводил глаз с Наумысника.

— Да.

— Какую же тебе справку? — Нестерович достал из кармана карандаш. — Карандашом хорошо будет? Ка­рандаш химический.

— Лучше бы чернилами.

— Ничего, потом машинистка перепечатает. Где же ты видал, чтобы такую справку от руки писали?

— И то правда.

Лицо Наумысника сияло от радости. Нестерович писал, прикусив губу, и произносил слово за словом: «Дана сия лучшему ударнику строительства...»

— Ну, говори, что писать дальше?

— Бывшему батраку...

— Ладно. Бывшему кулаку...

— Как это — кулаку?

— А откуда я знаю, что ты батрак? У меня же ни­каких фактических данных об этом нет.

Наумысник побледнел, потом покачал головой:

— Эх, ты! Человеку не веришь? Ты о человеке по работе суди.

Нестерович выдержал паузу и расхохотался:

— Испугался? Я пошутил. Никакой справки я тебе не дам. Ты мне тут нужен. Оставайся, готовь кирпич — скоро будем новый корпус закладывать. Иди, брат, спать. Я тоже ложусь, пора отдыхать.

Наумысник ушел от Нестеровича встревоженный и злой. «Хоть бы ночевать предложил, знает же, что мне далеко». Он спустился к реке, столкнул на воду лодку, на ходу вскочил в нее и взмахнул веслами. Темные бе­рега побежали навстречу. А в это время Нестерович, лежа в постели, думал о том, что Наумысник побледнел при слове «кулак».

На следующий день Наумысник впервые взошел на леса. Действовать он начал очень предусмотрительно и энергично. Позднее выяснилось, что он так решительно пошел на это не потому, что думал и в самом деле оста­ваться здесь хотя бы до конца постройки первого кор­пуса и боялся, что портной его встретит и узнает. Ему оставалось пробыть здесь всего каких-нибудь три-четыре месяца: это время он мог просидеть на кирпичном за­воде, куда портной никогда и не заглядывал. Но ему еще не давала покоя мысль о Славе. «Это — она, ребе­нок Творицкого. Почему она здесь? С кем она? Зося Творицкая тоже здесь?» Впрочем, о том, что она здесь, он знал уже тогда, когда просил у Нестеровича справку. По дороге к нему он зашел в контору. Прежде чем войти, постоял на улице, искоса заглядывая в окно — нет ли там случайно портного? Затем вошел и стал просматри­вать вывешенные списки бригад ударников. Здесь он и увидел имя Зоси Творицкой. «Портной, Творицкая, мо­жет быть еще кто-нибудь?! Как же прожить эти ме­сяцы? Хоть бы кто-нибудь из них исчез!» Впоследствии выяснилось, что срок пребывания на стройке — «три-четыре месяца» — оказался для Наумысника вполне реальным. Он наступил даже раньше. Тогда была уже осень. А сейчас Наумысник старался как-нибудь дотя­нуть до этого срока.

На леса он поднялся к концу второй смены, когда портной, наверное, уже отдыхал. А днем Наумысник наблюдал из-за деревьев за портным, работавшим на углу здания. Тот укладывал кирпич. Наумысник поди­вился ловкости его движений. «Посмотрим, кто лучше работает!» — не без волнения подумал он.

— Хочу подучиться вашему делу! — сказал он, обра­щаясь к каменщикам. — Завод, может, скоро остано­вится, надо переквалифицироваться.

— Так ты же хорошо работаешь! Какая тебе еще переквалификация? — ответило несколько каменщиков в один голос.

— Надо вспомнить, давно кладкой не занимался.

Он «вспоминал» дня три-четыре. Затем стал упраши­вать Нестеровича, чтобы тот перевел его с завода на стройку. «Я тут больше выработаю. А мне деньги надо скопить — на дорогу дочери, она учиться поедет», — го­ворил Наумысник.

На пятый день утром, через час с небольшим после начала работы, портной свалился с лесов. Упал и еще один рабочий. Они вместе стояли на одной доске. Доска была самим портным прибита к поперечной перекладине. Надо сказать наперед, что гвоздь вытащил Наумысник. На этой доске лежали и кирпичи. Нагибаясь за ними, Наумысник клещами незаметно вытащил гвоздь из доски, а клещи спрятал в карман. Слезая с лесов, он сдвинул доску так, что она только самым краем осталась лежать на перекладине. Однако на этот раз доска не упала. Портной выложил на углу стены несколько рядов кир­пичей и пристроил себе под ноги новую доску, повыше. Тогда, под вечер, Наумысник вытащил гвоздь из самой перекладины, там, где она была прибита к стойке. Та­ким образом, сама перекладина начала постепенно осе­дать, и в конце концов с нее соскользнула доска. Два человека упало. Насмерть никто из них не убился. На земле лежала груда песка; этого обстоятельства Наумыс­ник не учел. Все же люди основательно ушиблись. Осо­бенно пострадал портной. Падая, он ударился о выступ нижней перекладины и сломал ногу. Сразу побледнел, застонал, худощавое лицо его еще больше осунулось.

— Заберите меня, братцы, отсюда, — еле проговорил портной, — подлечите! Человек я одинокий...

— Какой ты одинокий! Мы же тут! — крикнул кто-то взволнованно и сердито. — Ты помолчи, так лучше бу­дет, здоровее...

Портной закрыл глаза. Его всегда считали работягой и чудаком и любили его за это. Сейчас о чудачествах не могло быть и речи, все почувствовали, что близкий им человек страдает. Через несколько минут он был уже в амбулатории, а часа через два лежал в машине. Его увезли в город, в больницу. Там он и остался — лежать и поправляться.

Никто не подумал про Наумысника. Нестерович, если и думал о нем, то не в связи с этим случаем. На­умысник не давал ему проходу, все просил перевести его на строительство: «Я тут больше выработаю!» Наумысник рассуждал так: если сейчас сразу прекратить разговоры о переводе, то может показаться подозри­тельным, почему вдруг пропала у него охота работать на кладке как только разбился портной.

Наконец Нестерович согласился. На заводе поставили другого человека, а Наумысник пошел в камен­щики. Он поднимался на леса и каждый раз, перед тем как начать работать, проверял доску под ногами, крепко ли держится. «А то приляпают кое-как, а там, глядишь, и несчастье с человеком приключится». Доску он проверял так, чтобы все это видели. Он чувствовал себя уверенно: портной лежал в городской больнице, а Творицкая работала сейчас километрах в десяти отсюда, где проходила осушительная магистраль и начинались торфо­разработки. Так Наумысник дожидался «своего срока». Дни, казалось ему, тянутся очень медленно. Лето про­должалось бесконечно. Хоть бы скорее наступала осень. Тогда надеялся он покончить со всеми этими делами и снова стать тем, кем был сызмальства. Что именно так все и будет, Наумысник не сомневался. Он все делал как следовало. И судьбу его решат наилучшим образом. Собственно говоря, миссия его уже окончена. Теперь можно было и кладкой кирпича подзаняться, чтобы ни­кому в глаза не бросалось, что он лазил на леса перед несчастным случаем с портным. «Все-таки стоило бы иметь справку. А вдруг заметят что-нибудь, разузнают. Тогда придется уходить отсюда, быть может куда-ни­будь далеко. Правда, в «те дни» надо будет на короткое время опять сюда прийти, встретиться кое с кем, догово­риться, передать себя в распоряжение тех людей...» Тем не менее он надеялся, что исчезать ему будет незачем. Все так хорошо устраивалось! Наумысник был избало­ван удачами. Вечерами он иногда заходил к Нестеро­вичу и каждый раз намекал на справку:

— Осенью уеду.

— Тогда и справка будет.

Подолгу он у Нестеровича никогда не засиживался. Поэтому ничего удивительного не было и в том, что од­нажды он как-то очень уж поторопился уйти.

Нестерович занимал квартиру в большой хате, разделенной сенями на две половины. Большая половина была разгорожена на три комнатки, в меньшей перего­родок не было. Здесь стояла простая побеленная печка, стены были оштукатурены и покрашены. В этой комнате жила Ирина. Три комнатки на большей половине зани­мал Нестерович. К Ирине часто приходила Слава. Жила она в интернате с детьми, родители которых работали на кирпичном заводе или на торфоразработках. Зося Творицкая работала на торфе, и Слава оставалась в ин­тернате. Накануне выходного дня Ирина приходила в интернат и забирала Славу к себе, а наутро после вы­ходного дня отводила ее обратно.

В тот вечер Наумысник, сидя у Нестеровича, услыхал голос Зоси. Она говорила на дворе. Он сразу же узнал этот голос и, едва успев попрощаться, выскочил из квар­тиры. Было темно. Зося стояла у раскрытого окна ком­наты, разговаривала и смеялась. Наумысник кинулся в сторону, чтобы его не узнали. «Хорошо, что убежал от Нестеровича, — а вдруг она туда зайдет!» Зося вошла в сени. Наумысник спрятался в тени деревьев и в самом темном месте стал напротив открытого окна. Он видел, как Зося переступила порог комнаты, подошла к кро­вати. А на кровати, укрывшись одеялом, лежали Ирина и Слава. Зося начала ерошить волосы дочери. Девочка смеялась, норовя так же схватить за волосы мать. Смея­лась и Ирина.

— Почему ты раньше не пришла? — говорила Сла­ва.— Мы думали, что совсем не придешь, и легли спать,

«Она здесь», — думал Наумысник, идя лесом к себе домой. Он теперь снова жил в той самой хате, в которой его увидал впервые Нестерович.

Зося приходила к Славе каждый выходной день. Не­счастье с портным произвело на нее тягостное впечатле­ние. Ей было жаль его, она считала, что он свалился потому, что не годился для такой работы. Она мало верила, когда ей рассказывали, как ловко он кладет кирпичи. До самого выяснения последних событий порт­ной представлялся ей чудаком, мало практичным и еще менее солидным.

Как-то Ирина приехала в город и зашла в больницу. На нее сразу же дохнуло детством. Печальные образы прошлого овладели ею. Это была та самая больница, в которую она когда-то вместе с братом пришла наве­стить больного отца и не застала его в живых. Идя боль­ничным двором по дорожке среди густой травы, она думала об ушедших годах. Портного она увидала в кори­доре. В халате и туфлях он стоял у окна и поглаживал бородку. Ирине он очень обрадовался:

— Экие вы люди хорошие! Меня и то не забываете!

— А почему мы вас должны забывать?

— Ну, это вы так говорите! У вас сердце доброе! Я думал — не выживу, так тяжко мне было. Написал сыну, чтоб приехал, а он мне денег сыпанул! Не буду скрывать — сыпанул! А приехать, пишет, не могу. Хочу, да не могу, — снизил голос до шепота и поднял кверху палец. — Он инженер, работает там, где железо из руды выплавляют. Горы там, пишет он, — страх! Не то что у нас — холмики да пригорки, а настоящие горы! Я-то думал, что много чего в жизни повидал, когда ходил по людям и шил кожухи. Думал, что полсвета обошел. А как погляжу сейчас — нигде я не был и не видал ничего! По своим закуткам шатался — только и всего. И если бы вот после этого несчастья помер, так без пользы — ни себе, ни людям. Я сына с детства к своему ремеслу при­учал. Ох, и дурень же я был! А он теперь — инженер! Я писал ему про все, что со мной случилось, что поправ­люсь и скоро из больницы выйду... Я-то, дурень, бродя­чего портного из него сделать хотел!

— А что же вы еще могли делать? Жизнь была такая.

— Вот-вот, это правда! Не моя в том вина... Ах, и как это я мог свалиться? Кто там на моем месте угол стены кончил? Стены-то уж небось вывели?

— Вывели. Наумысник там работал.

— Наумысник? Он мою хату развалил. Он против меня какую-то злобу имеет, хоть и не знает меня. Погля­деть бы, что такое за Наумысник? Скоро выпишусь. Скучно мне тут. Была бы хоть какая-нибудь работа, чтоб повозиться.

Портной вышел из больницы через полтора месяца после несчастья. Был ветреный и пасмурный день. Порт­ной сидел в кабине грузовой машины, рядом с шофером, и раздумывал: «Вернусь. А где я буду жить? Квартира, наверное, кем-нибудь занята: известно, не своя. Может быть, вспомнят, что я на работе стоял, когда ногу себе повредил, а может быть, и не вспомнят, Ирина пришла меня проведать, потому что она добрая девушка. А все? Как со мной обошелся Нестерович, когда я еще только собирался на работу становиться? Он тогда сердито разговаривал. А ведь бывший сосед! Чего же от других требовать?»

— Что вы говорите? — спросил шофер, услыхав бормотание портного.

— Ничего, это я сам с собою.

Машина остановилась километрах в двух от построй­ки, чтобы взять какую-то поклажу. Портной пошел пеш­ком. Ему приятно было размяться, нога была уже совсем здорова. После продолжительного лежания в больнице он вновь возвращался к тому, с чем успел сжиться. Го­лова была как в тумане. Он так забыл обо всем, что ока­зался во власти иллюзии: представилось, что он возвращается домой, как бывало, после шитья кожухов. Сейчас войдет в свою хату, погорюет о том, что тяжко жить на свете, сын начнет говорить, что у него нет сапог, дочка станет плакать, что одеться не во что. Он достанет зара­ботанные деньги, сосчитает, начнет прикидывать, — нет, не хватит на сапоги сыну и на платье для дочери! Так, можно сказать, всегда встречал его дом родной.

От Тетеревской гати он стал подниматься на приго­рок. Гать мокла и гнила. «По ней теперь не ездят, на нет пошла». Так думал портной, не испытывая по этому случаю ни радости, ни грусти. Он просто отмечал факт. В четверти километра от гати, за осушенной частью бо­лота, тянулась высокая насыпь и лежали кучи щебня. Здесь будет шоссе. Поднявшись на взгорье, портной оста­новился. Перед ним неожиданно развернулась панорама. Ее трудно было всю охватить взором, и он стал переби­рать детали. В непосредственной близости от себя он отметил то, что как будто не имело отношения к общей картине, заросли чертополоха и лебеды. Над буйно раз­росшейся зеленью возвышалось несколько стеблей ко­нопли. Кругом кишмя кишели воробьи. Это было место, где когда-то стояла хата портного. «Постой... Ага!.. Ну ладно... Сын теперь, слава богу, обутый, и дочь одетая. Он — инженер, она — врач... И без моих стараний так вышло». Впереди виднелся корпус электростанции. А вон и угол стены, на котором он работал. Теперь только несколько человек стояло наверху. «Крышу, что ли, со­бираются крыть?» Работа шла преимущественно внизу. В шеренгу стояли горны и наковальни. Из-под кузнечных молотов сыпались искры, под пилой скрежетало железо. Направо стояли готовые жилые корпуса. Неоштукату­ренный кирпич отливал на солнце багрянцем. Пахло смолой, вверх шел дым и вспыхивали языки пламени. Рабочие размешивали кипящий асфальт. Наскоро сколо­ченные из досок, тянулись один за другим столярные верстаки. Подойдя поближе, портной услышал повизги­вание рубанков.

— Ого-го! Наш каменщик пришел! — шумно привет­ствовали портного рабочие.

— Ну, как здоровье?

— Скоро на работу встанешь?

— Что же ты пешком? Садись, отдыхай, братец!

К нему подбегали люди, наскоро здоровались и воз­вращались к своей работе. Портной стоял взволнованный и не знал, что отвечать. Присел, покурил, потом пошел искать Нестеровича. Не нашел его и, усталый, напра­вился к себе на квартиру, неуверенный в том, что она не занята. «Целы ли хоть вещи? — думал он, входя во двор. — Так и есть, окно открыто!»

Обиженный тем, что кто-то посягнул на его права, портной влетел в дом. Двери его комнаты были заперты. Вошел в соседнюю комнату. Там было двое детей. «Ага! Творицкая еще на торфе». Мальчик достал из ящика ключ и подал ему:

— Дядя, это вы портной из больницы?

— Я. А что такое?

— Моей маме на строительстве сказали, что вы се­годня приедете. И еще ей на строительстве сказали, что засчитают три часа работы за уборку вашей квартиры. Моя мама работает на строительстве.

— Тебе сколько лет? — спросил портной, и лицо его расплылось в улыбке.

— Семь... И папа мой тоже на строительстве.

— Вишь ты...

Портной открыл свою комнату и, вошел. Чисто вы­мытый пол был еще влажен. На кровати — простыни, наволочки — только что из-под утюга. На подушке ле­жало новое белье. На полу возле кровати постлан коврик из отороченного черным серого сукна. На столе — ска­терть.

— Откуда все это взялось? Боже мой!

— Мама велела вам сказать, что это вам от строи­тельства премия. Тут давали премии всем ударникам, а вы про это не знаете, потому что лежали в больнице, Я вас дожидался, а теперь мне можно уже уйти?

— Иди, конечно! Ты, брат, молодец!

Портной скинул сапоги, обтер их тряпкой и поставил у порога. Надел домашние туфли, еще раньше им самим сшитые, и, волнуясь, раздумывая и сдерживая переполнявшее его чувство благодарности ко всему живущему на свете, прошагал по комнате чуть ли не до самого ве­чера. За полчаса до захода солнца портной услыхал во дворе голоса. Окно все еще было открыто. Он высунулся, чтоб посмотреть. Портной увидел того самого камен­щика, который вместе с ним упал с лесов. Тот в больни­це не лежал, он скоро поправился и уже больше месяца работал. За ним шли еще два знакомых каменщика, а потом еще человек шесть. Был среди них и Нестерович. «Куда это они?» — подумал портной.

— Здоров! — крикнули все хором.

«Пока не прошли мимо, может поблагодарить их за заботу обо мне?»

Но они тут же завернули к нему на крыльцо. Порт­ной заметил, что каждый из них держит что-то под мышкой. Нестерович — тоже. Все вошли в комнату.

— Вот ты и дома! — сказал Нестерович. — Здоров, сосед!

— А мы к тебе! — торжественно произнес один из каменщиков и обратился к остальным: — А ну, выкладывай, хлопцы!

Все положили на стол свои пакеты. Тут было мясо, хлеб, булки, яблоки.

— Одним словом, мы с тобой вместе поужинаем и вручим тебе то, что ты, лежа в больнице, сам получить не мог. Вот, возьми свою грамоту ударника!

Портной молчал. Грамоту он взял, внимательно осмотрел ее и положил на окно. Он был взволнован и растроган.

— Садитесь же, братцы! Я сейчас буду готов.

— А что ты собираешься делать?

— Да я хоть сапоги надену, а то сунул ноги в шле­панцы...

— Ходи так, как тебе лучше. Не на свадьбу соби­раешься. Свои люди.

Портной все же надел сапоги и сел за стол. Гости ждали. Выпили по рюмке водки, налили в стаканы пива.

— Жаль, что я не знал... Хоть бы побрился... — ви­новато говорил портной. — Вот она, неаккуратность...

— Ну, видал, сколько мы тут без тебя сделали?

— Видал, когда шел.

Душа портного была исполнена благодарности. Он оглядел каждого, затем остановил взор на Нестеровиче и, глядя ему в глаза, начал говорить:

— Что я такое сделал, что вы так ко мне... Я пол­жизни своей проходил по свету, кожухи шил. И уж из­вестно — что заработал, то и проел. Все без толку — ни себе, ни людям. А тут — разве я что-нибудь такое сде­лал? Ну, муровал, ну, клал кирпичи. Там полжизни по­тратил, а тут всего несколько месяцев.

— Ты хочешь спросить, за что мы тебя уважаем?

— Да, может, я это и хотел сказать...

— Мы тебя уважаем так же, как и всех этих людей, которые тут с тобой сидят за столом. Ты, говоришь, кир­пичи клал? Вот, скажем, миллион человек работает. Один кирпич кладет, другой готовит кирпич, третий бревна обтесывает, четвертый землю пашет. Каждый делает свое, а вместе все это — одно дело. А знаешь, какое у нас тут дело? От него людям будет легче жить, и никто над человеком издеваться не будет.

— Боже мой, я сам по себе знаю. Сколько я на своем веку над собою хозяев имел, а сам никогда человеком не был.

Вскоре гости собрались и ушли. Один Нестерович остался.

— Послушай, как это ты тогда свалился? — спро­сил он.

— Как свалился? Доска пошла вниз, как же я мог удержаться?

— А как доска могла пойти вниз? Она ведь лежала на перекладине?

— Говорили, что сама перекладина пошла одним кон­цом вниз. Но мне тогда не до того было, чтобы смотреть...

— Перекладина была прибита. Она должна была дер­жаться крепко.

— Да вот же не удержалась.

— Когда начали осматривать, то увидали, что кто-то вытащил гвоздь, только ржавая дыра от гвоздя оста­лась. Может быть, кто-нибудь зуб на тебя имел и нароч­но так подстроил?

— А за что на меня злиться? Я, кажется, никому ни­чего плохого не сделал.

— Может быть, ты кому-нибудь мешаешь?

— Да нет как будто. Ни на чьей дороге не стою.

— А ведь вот Наумысник твою хату развалил. По­чему бы это?

— Может быть, случайно так вышло. Я этого На­умысника не знаю, и он меня не знает. Что ему моя хата? Я-то, признаться, на него сначала злился, и даже очень. А потом решил — чего эту хибару жалеть? Сидел бы в этой трухлятине до сих пор, а теперь, сам знаешь, квартира у меня как полагается.

— А ты Наумысника видел когда-нибудь?

— Нет, никогда не видал.

— А лазил он как раз в то время, когда тебя там не было.

— Скажи, пожалуйста! Будто нарочно время вы­бирал.

— Вот видишь. А потом он работал на том самом углу, где раньше работал ты.

Портной рассмеялся:

— Так разве это может быть? Станет он меня с лесов скидывать, чтобы самому на мое место встать? На что это ему, когда здесь какой хочешь работы полно везде и всюду!

— Может быть, и так. Мы, понимаешь, стараемся узнать, кто это с тобой так поступил... Хорошо еще, легко отделался. -

— Известно. Могло быть хуже.

— Ты как насчет работы думаешь?

— Думаю, завтра. Как там с кладкой кирпича? Ecть еще?

— Сколько хочешь.

— Завтра пойду,

— А вечером приходи ко мне, чай будем пить.

— Обязательно приду. Что мне целый вечер делать!

Портному и в самом деле не сиделось дома, его тя­нуло к людям, он неохотно оставался один. На следую­щий день, придя с работы, он часа два отдыхал, наслаж­даясь чистотой своей постели, а за полчаса до захода солнца пошел к Нестеровичу чай пить.

Нестерович давно уже ждал его и был не один. Встре­тив в этот день Наумысника, он сказал ему:

— Зайди под вечер; если хочешь, дам справку. Прав­да, конечно, дочку надо учить.

Наумысник не поверил в искренность этих слов и не­которое время раздумывал, что ответить и как поступить. Он чувствовал свой промах: из-за этой справки на него поглядывали косо, подозревая за ней что-то другое. Луч­ше было бы справки не брать, да и тогда не следовало говорить о ней. Но сейчас не взять ее тоже нельзя: странным покажется такой неожиданный поворот. А, с другой стороны, справку все-таки стоит иметь. «Посмо­трим, как там будет. Разговор покажет. Сходить к нему, во всяком случае, нужно, чтобы ничего не думали».

И Наумысник сказал:

— Я, признаться, передумал. И правда, разве дочка не может одна поехать учиться? Буду работать, мне тут неплохо.

Это было сказано так спокойно и рассудительно, что совсем сбило с толку Нестеровича. «Может, он и в са­мом деле правду говорил? Однако же пускай зайдет».

На столе стоял чай. Наумысник медленно помешивал ложечкой в стакане, он был совершенно спокоен. Не­стерович пил чай и в промежутках между одним глотком и другим писал справку. Несколько раз и вовсе бросал писать и, не торопясь, пил чай. О том, что портной вер­нулся из больницы, Наумысник еще не знал. Творицкая, как и все это время, была далеко отсюда. А самому ему уже недолго оставалось тут быть — еще месяц или в крайнем случае два, к тому времени окончится назна­ченный ему срок. А тогда у него и без Нестеровича будет любая справка, какую он сам пожелает. Сейчас, когда уже приближалось назначенное время и все у него шло хорошо, Наумысник не сомневался, что удирать ему ни­куда не придется, что все обойдется благополучно. Бы­вали, конечно, тревожные моменты, но в последнее время довольно редко.

— Так давать тебе справку или нет? Может быть, не надо?

— Может быть, и не надо. Останусь тут, и ладно.

«Так спокойно говорит; может, все это чепуха, что я о нем думаю?»

Смеркалось. Вошел портной.

Возле окна стоял большой шкаф. Он заслонял свет, и до самых дверей тянулась от него полоса тени. Самое же окно было еще все в отсветах заката. Этот контраст еще больше сгущал сумрак у дверей. Так что прошло несколько минут, пока Наумысник узнал портного, кото­рый тем временем тщательно вытирал сапоги о соломен­ную подстилку у входа.

— Здорово, здорово! — сказал Нестерович. — Кстати пришел: может быть, подпишешь справку за секретаря? Ты, как ударник строительства, имеешь право подписать.

— Отстань, никогда я ничего не подписывал!

Наумысник насторожился, услыхав знакомый голос.

Покуда он в тревоге старался вспомнить, кому принад­лежит этот голос, Нестерович начал громко читать: «Дана сия ударнику Наумыснику...» Он прочел всю справку.

— Ну, иди, подписывай. Тут и сам Наумысник сидит.

Портной вышел из полосы тени, стараясь разглядеть наконец пресловутого Наумысника. Тот, увидав портно­го, шарахнулся в сторону.

— Вот это и есть Наумысник? — протяжно произнес портной, протирая глаза и самому себе не веря. — Не­стерович не спускал глаз с обоих. — Вот он, оказывается, какой! Хорош Наумысник! Бог ты мой, что ж это такое творится? Здорово, Степуржинский!

И протянул ему руку. Но вдруг о чем-то подумал, нахмурился, стиснул зубы и отступил на шаг.

— Это ты, стало быть, Наумысник?

Так портной и остался стоять несколько минут, охва­ченный новой и неотвязной мыслью.

2

Это и в самом деле был Степуржинский. Портной не ошибся. И тем не менее он не так уж и удивился. Слу­чись это раньше, в обычной для него обстановке, портной охал бы, раскачивался и беспрестанно повторял бы: «Браточка, и что ж это на свете творится!» А сейчас портной привык ко всяким неожиданностям: стояла испокон веку хата — ее развалили; был он всю жизнь порт­ным — стал каменщиком; раньше тут вековали Тетеревские гати и торчали на солнце Две Хаты, а теперь создается нечто небывалое: узкоколейная железная до­рога, шоссе, корпуса каменных домов, и везде полным-полно рабочих. Сам он, когда ходил по свету, чуть ногу натрет — устилает, бывало, сапоги соломенными стель­ками, а тут свалился с высокой стены и думал только о том, как бы выжить. Думал, что сын будет бродячим портным, а дочь выйдет замуж за какого-нибудь гонтаря и будет примешивать к молодой коре покупную муку. А на деле оказалось, что сын — инженер, а дочь — врач. Все изменилось на свете, и портной утратил спо­собность удивляться.

В первую минуту он было протянул Степуржинскому руку. Однако тут же спохватился, отступил на шаг и повысил голос. В голове возникла ясная, логическая мысль: «Вот, стало быть, кто развалил мою хату! Черт с ней, с этой лачугой, но зачем он это сделал? Когда я шил у него кожухи, то рассказывал, откуда я родом, рассказывал про эту местность, про здешних людей. Он знал, что я местный, что в последнее время здесь пу­стует моя хата. Значит, боялся, как бы я его не узнал, когда явлюсь сюда? А если хаты не будет, то хоть и яв­люсь, да, не имея крова, снова уйду отсюда?»

— Врешь! — закричал портной. — Я тут нашел при­ют, да такой, какой мне и не снился никогда!

— Какой приют? — спросил Нестерович, видя, что портной замолк, как человек, уверенный в том, что он все сказал и что всем это ясно.

— Я же сказал...

— Может быть, ты подумал, а не сказал...

— Может, и подумал. Я же говорю...

И портной поделился своими мыслями. Нестерович видел, что Степуржинский уже давно не сидел, он стоял, прислонившись к шкафу, белый как полотно. Нестерович прервал портного:

— Может быть, ты ошибся? Ведь это же Наумысник, а не Степуржинский..,

Нестерович с большим интересом следил за своими гостями.

— Значит, переменил фамилию. Потому что он кулак. Я у него кожухи шил, видал. Хаты мне не жалко, но за что ты меня с лесов скинул?

— Я тебя скинул с лесов?

Прямых доказательств, конечно, не было, тут можно было только строить более или менее вероятные предположения. Тем не менее и портного и Степуржинского удивил тон Нестеровича:

— Знаешь, — посмотрел на портного, — может быть, и так: ты узнал человека, человек — бывший кулак. Мы все это разберем. Однако кулак этот нам не вредил. Наоборот, он ударник. Бросаться полезными людьми мы не можем. А что касается лесов, так это доказать надо, а говорить так... Проверим, посмотрим, постараемся найти факты... («Хитрит, или искренне говорит?» — думал Степуржинский.) Если будут факты — ясно, что цере­мониться не станем и постараемся разобрать, для чего и почему это было сделано. Посидите минутку, я скажу, чтобы чай подогрели.

— Маня! — крикнул он жене. — Подогрей нам чай.

И, взяв чайник, быстро вышел в кухню и тут же вер­нулся:

— Сейчас будет чай.

Степуржинский уже сидел на своем прежнем месте, стараясь выглядеть спокойным.

— Ну, что теперь будете со мной делать? — спросил он с напускной небрежностью.

— Я, кажется, ясно говорил.

— Ну, мало ли что говорил... Разговоры разговорами, а я когда-то был кулаком. — Тут он повысил голос, под­нялся с места. — Однако никто против меня слова не скажет, я вырвал из себя кулачество. Что было, то про­шло. Я жил зажиточно, но советской власти не вредил. Я помогал ей. А теперь ты видишь мою работу здесь. Я ударник и бригадир, и работа моя у всех на виду. А что ты бросил мне страшное слово, будто я тебя с ле­сов скинул, так ты изволь доказать это фактически, а не зря поклеп возводить! Ты слов на ветер не бросай, за это отвечают!

Портной хотел что-то сказать, но Нестерович перебил его:

— Ты молчи и никому ничего не рассказывай, чтобы не было лишних разговоров. Надо дать человеку спо­койно работать. — Взглянул на Степуржинского. — А как же теперь называть тебя — Наумысником или Степуржинским? — Нестерович рассмеялся.

Степуржинский помолчал, потом ответил:

— Я уже давно Наумысник. Пусть так и оста­нется.

— Ладно! — Посмотрел на портного. — А тебе еще раз говорю — молчи и работай себе на здоровье. — Посмо­трел на часы. — Давайте, товарищи, спать, завтра рано на работу вставать.

Наумысник и портной ушли. Нестерович вышел за ними. Он постоял на крыльце, чтобы посмотреть, как расстанутся его гости.

— Ну, прощай! — сказал портной довольно при­ветливо.

— Спокойной ночи! — хмуро ответил Наумысник.

Они разошлись в разные стороны. Нестерович думал о слабовольной натуре портного — очень уж легко под­дается он чужому влиянию: то было загорелся, а как услыхал, что ничего страшного нет в том, что Наумыс­ник — это Степуржинский, сразу же размяк и даже рас­прощался с ним по-дружески. Нестерович усмехнулся. Он увидел, как Наумысник направился к себе домой. Нестерович вернулся в комнату, снял телефонную трубку и сказал уполномоченному по охране строительства:

— Очень возможно, что Наумысник вскоре захочет совсем исчезнуть отсюда.

Потом повесил трубку, поставил будильник на семь часов и лег в постель.

Портной, по совету Нестеровича, молчал. Больше того — он даже стал забывать о происшествии с Наумысником. Так удалось Нестеровичу одним словом убедить его. Только раз портной не вытерпел: решил, что дело это должно быть интересно землякам Наумысника, и рас­сказал всю историю Зосе Творицкой.

Был выходной день. Зося, как и всегда, пришла к Славе рано и застала ее в яслях. Девочка бросилась к ней на руки, обняла ее за шею, начала смеяться, шалить, вытаскивать гребенки из Зосиных волос и приговаривать:

— Мамочка, я люблю тебя вот как крепко!

— И я тебя, Славочка, люблю! — каждый раз отве­чала Зося.

— Мама, сегодня опять выходной день? Ты пришла. Ты весь день будешь со мной?

— Весь день. Попозже сходим к Ирине. Почему ты сегодня у нее не ночевала?

Слава смеющимися глазами посмотрела на мать.

— А к Ирине мы сегодня не пойдем!

— Почему?

— Никогда не угадаешь... А... потому... не... пой­дем... — говорила Слава, делая паузы после каждого слова и наблюдая за впечатлением, какое это произво­дит на мать, — что сама Ирина скоро придет сюда и будет, рассказывать нам новую сказку. Она нам каждый раз новую сказку рассказывает. А теперь, мама, я тебе что-то покажу. Иди за мной. Тихонечко, тихонечко. Вот так. Теперь стой и ничего не говори, а то испугаешь...

— Кого? — прошептала Зося.

— Вон, видишь, под той елочкой какая густая трава? Туда нельзя ходить!

— Почему?

— Потому что там птенчики! Их нельзя пугать! А те­перь иди сюда и можешь говорить. Ого, как уже много!

— Чего?

— Видишь, вчера тут выскочили два гриба, я это место приметила, чтоб сегодня найти. А теперь смотри, эти два гриба уже какие большие, а около них сколько маленьких из земли вышло! Это, наверно, их дети! Но только это волчьи грибы, кушать их нельзя, я знаю. Они вредные. А посмотреть на них — они такие красивые! А знаешь, мама? Я уже скоро в школу пойду. А там в школе заведующая Ирина... Посмотри, мамочка, у тебя на ноге рыжий муравей!..

Слава не могла устоять на месте. Она кружилась, бегала, показывала матери мох и цветы, разглядывала птичек на деревьях и авторитетно называла их. Она объясняла, почему в лесу роса держится дольше, чем в поле, почему в этом году должно быть много грибов.

— Очень тепло и дождики льют. Это Нестерович сказал. Скоро настоящие грибы пойдут.

— Надо говорить «дядя Нестерович».

— Да я все забываю! Ну ладно.

Через час пришла Ирина. Дети собрались в кружок. Опустившись на траву и усадив Славу к себе на колени, Ирина начала рассказывать очередную «сказку выходного дня». Такая сказка обычно отнимала минут двадцать. Незадолго до окончания Ирина и Зося увидели портного. Он стоял, прислонившись к дереву, и слушал. Когда сказка была окончена и дети отправились гулять, портной подошел к Ирине.

— В сказке, — начал он, — говорится примерно так: шла девочка купаться, и застигла ее гроза. Она стояла под деревом, промокла. А когда гроза прошла, девочка увидала: лежит невдалеке вывернутое с корнями дерево, а из-под корней видны разные золотые вещи. Дальше оказывается, что за несколько лет до того эти вещи за­рыли здесь бандиты, когда их начали отсюда выкури­вать. Ну хорошо. А в конце сказки вы детям задачу задали: как они думают, что сделали девочка и ее роди­тели с этими вещами? Когда дети вернуться с прогулки, вы им расскажете новую сказку, и тогда видно будет, правильно ли они ответили, А что там будет, в другой сказке? — спросил портной. — Мне некогда дожидаться конца.

— А как вам кажется?

— Мне кажется — смотря какая семья, какие люди. А если спросить, имеют ли они, скажем, право взять эти вещи себе? Так ведь раз нашли, то... Ведь они же ни у кого не украли, не взяли... Но, с другой стороны, если говорить о законе... Так ведь опять-таки... Вот, к при­меру, в прежнее время был такой закон... Жили люди богатые и бедные. Украдет бедняк у богатого — его су­дят. Украдет богатый у бедного — тоже судят. Раз украл, значит вор, но, между нами говоря, у меня душа ле­жит больше к тому, кто у богатого украл, хоть он и вор...

— Так. Ну, а сейчас, когда нет ни богатых, ни бед­ных, а все равны и все к богатству идут, к сытости, а потом и к роскоши пойдут? Когда жизнь стала такой, что уж раз человек родился, так он и будет жить как полагается, и родителям его не приходится ломать себе голову, как приспособить дитя свое к жизни?

— Да... Как подумаешь хорошенько, то и выходит, что незачем нынче человеку от людей прятаться. К чему ему скряжничать, жадничать, таскать все к себе в нору? Ведь что бы это было, если бы в прежнее время кто-нибудь, скажем, развалил мою хату или если бы она сгорела? А теперь, браточка! Вам, может быть, смешно?

— Ничего нам не смешно.

— Я старый человек, я многое видал на своем веку...-

Портной задумался, что-то вспомнил и подошел к Зосе. Дети собирались слушать вторую сказку.

— Знаете? Хотите новость услышать? Но только вы никому больше не говорите, так мне Нестерович сказал. Помните Степуржинского, который в вашей стороне жил, возле леса? Так вот — он здесь, а фамилия его теперь Наумысник, Удрал сюда от раскулачивания, А тут работает хорошо. Правда, есть на него подозрения... но это, говорит Нестерович, надо доказать, а так бросаться людьми мы не можем.

— Здесь? Он? Под другой фамилией?

— На мой взгляд, Нестерович больно уж деликатный человек. Как можно так сразу перестать плохо думать о Степуржинском, когда у меня самого мысли о нем из головы нейдут! Нестерович говорит мне: никому об этом не рассказывай, работай... Я так было и хотел. А сего­дня под утро, когда не спалось, думал, думал и вспо­мнил. Меня будто огнем обожгло! Я и шел сейчас к Не- стеровичу — рассказать, да вот дома не застал.

— А что вспомнили?

— Давно уже казалось мне... Но каждый раз ду­маешь: а может быть, недоглядел, мало ли что. Однако сейчас полагаю, что и в самом деле правда.

— Что и где вы видели?

— Когда я шил кожухи в вашей стороне, кажется, это было в последний раз... Хотел я однажды переноче­вать у этого самого Степуржинского. Подошел я к его хате, а там незнакомые люди. Помните, я тогда у вас ночевал и рассказал вам об этом, а вы мне сказали, что Степуржинского здесь давно уже нет. Я тогда в его хате, сквозь замерзшее стекло, увидал большую компанию, за столом полно людей, ужинают, едят горячую картошку, из миски пар — прямо в потолок. А к столу подает зна­комая, показалось мне, женщина. Какая? Жена здешнего Степуржинского. Тоже кулаки были, богатеи! И тоже от раскулачивания удрали. Почему же мне не думать, что это они, свояки, поменялись хатами под чужими фа­милиями? Те — сюда, а здешний — туда. Мне тогда пока­залось, что это как будто она, жена здешнего... Да толь­ко, подумал я, с чего бы это ей тут быть? А сейчас, когда дело так обернулось...

— Идите и расскажите об этом Нестеровичу. Но больше никому не рассказывайте!

— Конечно, расскажу Нестеровичу!

Таким образом, к сведениям Нестеровича о Наумыснике прибавилась в этот день новая деталь. В тот же вечер он говорил об этом с уполномоченным по охра­не строительства. Хотя прямых доказательств и не было, но Наумысником стали интересоваться и те, кто в свое время вел следствие по делу Михала Творицкого.

Сам же Наумысник пребывал в тревоге. Он каждый день как будто спокойно приходил на работу, но на са­мом деле с большим волнением думал о том, что здесь уже известна его настоящая фамилия. А если так, то почему же кое-кому не догадаться и о деле, в которое он замешан и завершения которого с таким нетерпе­нием ждет? Ежедневно срывал он листок календаря, с тоскою думая о том, как медленно тянется время. На­умысник возлагал все свои надежды на осень. Сейчас он желал лишь одного: благополучно дождаться этого времени.

Он приглядывался и прислушивался ко всему, что делалось на строительстве. А по ходу строительства он мог многое предвидеть. Так, например, недели за три он предусмотрел, что вскоре потребуется новая партия рабочих, человек сто: в то время как работа продолжа­лась, началась постройка новых двух домов, и все сво­бодные каменщики оказались там. Между тем еще не начата была внутренняя отделка корпусов станции и жилых домов. Здание станции надо было подготовить к установке машин. Требовались монтеры и механики. А с осени предполагалось начать постройку второй оче­реди электростанции.

И действительно, через месяц после того, как портной узнал в Наумыснике прежнего Степуржинского, Нестерович начал набирать новых рабочих. Вместе с другими на работу нанялся некий человек неопределенной внеш­ности с документами крестьянина-единоличника в про­шлом, а затем монтера в одном глухом городке, отсюда не очень далеком, но и не близком. В таком же пример­но расстоянии отсюда находилось и село, в котором чело­век этот крестьянствовал. Людей с такими документами приходило и нанималось много. Да и видом своим чело­век был таков, что ничьего внимания не привлекал. Он казался работящим, простым, несколько, пожалуй, не­опрятным: конечно, человек привык к труду, родился и жил, быть может, в темноте, культура прививалась к нему нелегко. Работает он добросовестно, к любой ра­боте способен, а наработавшись, любит поспать. Зарабо­танных денег на ветер не бросает, покупает только то, без чего никак обойтись нельзя. Сколько ему лет — сра­зу не скажешь. Хорошо приглядевшись, можно заметить, что это человек средних лет, а, впрочем, может быть, он и моложе. Как бы там ни было, он вместе со всеми стал на работу и скромно трудился, подготовляя помещение электростанции к установке машин. Людей здесь рабо­тало много, и он ничем не отличался от других. Во время перерыва и после работы он обычно некоторое время сидит, бывало, на кирпичах либо на бревнах с са­мокруткой в зубах и приглядывается к окружающим его людям. Многие проводили свой короткий досуг так же, но у большинства это не было установившейся привыч­кой: сегодня посидит, завтра — нет. А этот сидел почти каждый день.

Приглядываясь таким образом к окружающим, чело­век этот однажды заметил Наумысника. Тот только что спустился с лесов. Человек кашлянул, и Наумысник оглянулся. От не лишенного наблюдательности глаза не могло бы ускользнуть, что по лицу Наумысника пробе­жала радостная улыбка. Однако это было лишь в пер­вый момент. Лицо его тут же приняло обычное выраже­ние. Он пошел своим путем. А человек спокойно докурил самокрутку, повел плечами, зевнул и отправился в ба­рак, в котором ночевал. На следующий день Наумысник снова проходил здесь и снова увидел этого человека. Он все так же сидел на кирпичах вместе с другими и ку­рил. А еще через день Наумысник сам подсел к нему. Рабочие курили, собирались — кто на речку мыться, кто — читать газеты, а кто — в клуб смотреть очередную постановку драмкружка. Наумысник выкурил папиросу, почесал затылок, потер рукавом лоб, громко зевнул: ох-о-хе-хе! Собираясь идти к себе, глядя под ноги, спро­сил без всякого интереса:

— Издалека, человече?

— Из-под Прокудовичей.

— Далеко.

— А сами?

Наумысник назвал местность. Оба помолчали. На­умысник плюнул себе под ноги и сказал, ковыряя в ухе:

— В Прокудовичи с нашей стороны девка была за­муж выдана.

— За кого это? Может, я знаю?

— А черт его!.. Я и сам не знаю. Цыбулевич какой-то, кажется.

— Может быть, Цыбульский? В нашей стороне не­сколько Цыбульских есть.

— А может, и Цыбульский. Какая разница...

— Цыбульский — у меня даже дядька есть, матери брат. А по отцу-то я Черпакевич.

— Скажи пожалуйста! Ха-ха!

Было ясно, что Наумысник смеется над неотесан­ным дурнем, который зачем-то дядьку своего приплел и сам отрекомендовался. Какой черт спрашивал его об этом? На следующий день, идя с работы, Наумысник на том же месте повстречался со своим новым знако­мым. Он остановился, прикурил у него и, улучив минут­ку, шепнул:

— Ко мне в хату нельзя, знают, что я Степуржин­ский.

— Сукин ты сын, коли так! — отвечал тот. — Выдерж­ки у тебя не хватило...

— Я уже второй год каждый выходной день на охоту хожу. К этому привыкли. Завтра — выходной. Будь в ольшанике.

Наумысник ушел, а человек, сжав кулак в кармане, с озлоблением смотрел ему вслед. На следующий день они встретились в ольшанике. Там и пошел у них разго­вор в раздраженном и даже враждебном тоне.

— Ты думаешь, это тебе шутки? — сказал Наумыснику Черпакевич.

— Не думай, что я такой дурак.

— А я как раз так и думаю. То, что тебя здесь рас­кусили, простить нельзя! Понимаешь ли ты, что если меня теперь заметят с тобой, то и мне трудно будет вы­браться отсюда? Дурак этакий! Вместо того чтобы поти­хоньку, во время перекура или еще как-нибудь, улучить минутку и передать мне все, что надо, ты заводишь раз­говор про какую-то девку, про какого-то Цыбульского, за которого она замуж вышла... Черт бы тебя побрал вместе с этой девкой!.. Ну, давай сюда, и сегодня же ночью меня здесь не будет.

— Как это — не будет?

— А ты как думаешь? Шутки шутить. Раз тебя узна­ли, а потом меня видели с тобой, то... Ну, давай!

— Отдать-то я отдам... Но ты помнишь, зачем я тут? Или забыл? Как же ты отсюда уйдешь, когда даже ма­шины еще не установлены, одни голые стены стоят, кры­шу еще только крыть начали?

— Вот ты и доведешь дело до конца.

— Я? А уговор какой был? Что ты сам говорил мне тогда?

— Тогда был разговор один, а сейчас — другой. Ты не кричи. Ты сам знаешь, что для них такие дела ничего не значат. Ну, предположим, что произойдет авария на станции, может быть даже взорвем машины. Не прой­дет и полугода, как они поставят новые. Самолет разо­бьется, а они два построят. Мост провалится — лучший наведут. А вот если бы руководство было плохое, тогда бы они потоптались на месте. Может быть, именно за лучших руководителей и следует взяться. Вот, когда су­дили Творицкого, тут был Назаревский. Я из газет знаю. Да и сам Хурс говорил мне об этом. А больше Назарев­ский тут не был?

— С тех пор — нет.

— Вот таких, как этот... Он сидит в центре, людьми руководит. Вот такого... Или Нестерович. Видишь, какая тут махина вырастает у него под руками?

— Вижу. Ну и что же из этого?

— Неважно, что ты видишь. Надо глубоко знать, что тут делается. Где и что строить думают, где какие вой­ска стоят...

— Я все это делал неплохо.

— Погоди. Сейчас новые времена, новые должны быть и дела. Сейчас надо по-иному. Сейчас даже сам Хурс считает, что лучше всего смотреть на Германию, оттуда могут быть новости.

— Почему на Германию?

— У Хурса — голова! Их там целое сборище, люди все денежные, состоятельные, здешние помещики, вы­гнанные отсюда. Хотя Хурс имений тут не бросал (он на торговле миллионы нажил), но он у них за старшего. Высокие эмигранты!

— Но от того, что они теперь на Германию глядят, дело-то ведь не меняется? Будет так, как я договорился с тобой?

— Ты о чем говоришь?

— Забыл? Больно ты забывать мастер! Я говорю прямо и открыто: мы векселей не подписывали, на такие дела договоров печатных нет. Договорено было так: я собираю по всему району сведения, — прослежу, когда в банк прибудут деньги — я тебя навел на это дело,— я остаюсь здесь, продолжаю собирать все новые и новые сведения, а осенью являешься ты или кто-нибудь другой вместо тебя, на электростанции устраивается авария — взрыв или что-нибудь другое — видно будет, а потом ты проводишь меня туда, и там Хурс даст мне хутор за мою работу. Был такой договор?

Словно чуя что-то недоброе, Наумысник даже задро­жал. Это было странно. Обычно он умел владеть собою и сохранять спокойствие. Черпакевич сразу же обнару­жил свою горячую натуру. Он все время стоял, стиснуз кулаки, покашливал и сплевывал в куст. Он не дал Наумыснику кончить.

— Такой разговор был со мной, когда я приходил в тот раз. Но сейчас положение изменилось. Я ведь говорю тебе, дурень ты этакий, что аварией их сейчас уже не испугаешь. Оставайся здесь и жди указаний, кого убрать. Только после этого я или кто-нибудь другой проводит тебя туда — поцеловать Хурсу руку за подаренный хутор.

— Я уже сейчас заслужил его.

— Ничего не говорю — заслужил, но вместо аварии с машиной устроишь аварию с человеком. Это будет за­вершением твоей службы.

— Давай письменный договор.

— А кому ты его покажешь? В суд подашь?

— Гадина ты! Я и так много сделал. У меня куча материалов собрана.

— Давай их сюда!

— Я вместе с тобой пойду отсюда.

— Ты останешься здесь. И еще я забыл тебе сказать: подыщешь тут надежного человека вместо себя.

Наумысник одумался: он никогда не терял спокой­ствия, а сейчас так разнервничался. И он заставил себя успокоиться. Он твердо взглянул на Черпакевича.

— Некого мне на свое место ставить. Сам пришли человека. А оставаться здесь я больше не могу. Что я тут сделаю, если я уже не Наумысник?

— А почему не скрывался до конца?

— Я делал все, что мог, чтобы дождаться твоего прихода. Хату портного я развалил, чтобы он тут больше не жил и не узнал меня. А он остался здесь. Я с лесов его скинул, а он выжил. Да не он один знает меня.

— Кто еще?

— Жена Творицкого, Зося. — Черпакевича даже пе­редернуло.— Того самого Михала Творицкого жена.

Однако попался же и он, привык у чужого огня руки греть.

— Сидит?

— Сидит.

— Знаешь, сколько там было денег?

— Сколько?

— Чуть не полмиллиона. Я плечи себе содрал, по­куда добрался туда с деньгами. Правда, мы несли вдво­ем. Украли лошадей, сели и за ночь верст тридцать, если не больше, отмахали. Потом лошадей бросили, а сами пошли дальше... Стало быть, та самая Творицкая, гово­ришь, здесь? Вот видишь, значит, не только тебе, но и мне тут задерживаться не следует!

— Не узнает она тебя такого, да и сколько лет прошло!

— Узнает или не узнает, а оставаться здесь нельзя. Это не шутки. Я с тобой согласен. Но ты пробудь еще месяц. За это время на твое место явится человек. А пока — дай мне твои материалы.

— Человек этот может явиться и без меня. Ты хи­тришь! Наврал ты тогда, что Хурс подарит мне за вер­ную службу хутор.

— Тогда как хочешь. Будь тут раскулаченным. А там ты можешь быть тем, кем был раньше. Только надо меня слушать.

— Не верю я тебе.

— Опять горячишься? Никогда это тебе к лицу не было.

— Как же я тут останусь? Ты ведь сам только что сказал, что согласен со мной.

— Вот так, говори спокойно и не брызгай слюной. Тогда, может, до чего и договоримся.

— Я пойду отсюда вместе с тобой. И прямо туда.

— Это не так-то легко. У тебя две дочери.

— А тогда, когда сговаривались, у меня дочерей не было?

— Ну ладно, переправлю тебя туда, только останься на месяц, покуда новый человек...

— Не останусь...

— Ну хорошо. Когда ты мне дашь сведения?

— А мы их вместе отдадим.

— Вместе? Хорошо. Но хутора ты там никакого не получишь.

— Хурс оценит мою работу.

— Прежде всего должен оценить твою работу я, а потом уже Хурс.

— Покуда до бога — черт душу вынет.

— Покуда до Хурса — я твой начальник. Либо ты сейчас же отдашь материалы, либо...

— Либо мы отнесем и передадим материалы вдвоем, либо — я один, и тогда...

Наумысник сделал продолжительную паузу. Он ду­мал, подыскивал слово, желая больнее уколоть Черпакевича. Но тот неожиданно ответил:

— Хорошо. Я пойду без сведений, скажу, что ты здесь ничего не сделал. А без меня ты туда не проберешься.

— Проберусь. И скажу, что ты убил лучшего работ­ника.

— Кого? — спросил Черпакевич, пристально глядя на Наумысника.

— Седаса! Вот кого!

Наумысник не ждал, что его слова произведут такое впечатление. Сказал он их наугад, сам плохо веря в то, что говорит. За что Черпакевич стал бы убивать Седа­са? Наоборот, он должен был бы оберегать его от опас­ности и спасать. Наумысник, не раз слышавший о сход­стве убитого с Седасом, догадывался о том, что это и в самом деле Седас. Он думал: они несли украденные из банка деньги, и, может быть, ночью на них напали гра­бители и убили Седаса. А Черпакевич, как более силь­ный и молодой, успел убежать с деньгами. Сейчас он ска­зал о Седасе в расчете на то, что Черпакевич все равно не сможет доказать Хурсу, что убийца не он. Но неожи­данно его слова возымели огромное действие: Наумыс­ник заметил, как вдруг побледнел Черпакевич. Впрочем, продолжалось это одно мгновение. Черпакевич схватил его за ворот и потащил так, что трудно стало дышать. Наумысник рванулся и оттолкнул Черпакевича. Тот кач­нулся, но удержался на ногах. Губы его были плотно сжаты, челюсти ходили из стороны в сторону,

— Значит, это ты его убил! — прошептал Наумыс­ник.

Слово «значит» навело Черпакевича на мысль: вид­но, только догадывается. А Наумысник подумал: «Если и не он убил, все равно буду говорить, что он. Пусть докажет. А не сможет доказать, так мягче станет».

Черпакевич решил переменить тактику. Он высмор­кался и достал из кармана сигарету. Наумыснику не предложил. Закурил и сплюнул в сторону.

— Тьфу! Врешь, собака, дурак! Такими словами не бросаются.

— Я и не бросаюсь. Я правду говорю.

— А ты докажи правду.

«Злится, тут что-то есть!» — подумал Наумысник.

— Вот что, — сказал он, — я знаю. Есть человек, ко­торый видел. Он молчит, как могила, но может и заго­ворить.

— Где этот человек?

— Там.

— Кто это?

— Хочешь, чтоб я тебе сказал?

Про «человека» Наумысник выдумал и тем самым поставил Черпакевича в зависимое от себя положение. Черпакевич, правда, старался не подавать вида, но по­ведение его все же утверждало Наумысника в мысли, что Седаса убил именно он.

По этой причине они никак не могли договориться. Наумысник материалов не давал, а Черпакевичу было важно получить материалы и оставить здесь Наумыс­ника, пока его не сменит кто-нибудь другой. Так Черпа­кевичу было приказано. Наумысник же все больше за­бирал Черпакевича в свои руки. Было уже за полдень, когда они наконец заговорили спокойней. Время от вре­мени разговор их все же прерывался вспышками злобы.

Разговорившись и успокоившись, они почувствовали себя очень близкими людьми. Как-никак, оба находи­лись в чуждой им стране, где люди думают иначе, где мысли даже самых отсталых, темных и несознательных людей за последние годы приняли иное направление; где даже самые закоренелые чувства старого мира у людей обрели новое качество, нередко противоположное прежнему. Наумысник все это видел сам. Тем не менее он пронес через все это время свою мечту.— быть сно­ва тем, чем был прежде. И в минуты, когда он начал говорить с Черпакевичем спокойно, он очень остро по­чувствовал себя в окружении враждебного ему мира. Черпакевич тоже не был спокоен. Меньше всего, в срав­нении со всем прочим, его тревожил Наумысник. Он все же чувствовал себя далеко, больше чем за сто верст, от той земли, по которой мог ходить свободно. Здесь, с Наумысником, он был словно на маленьком островке, во­круг которого бушуют волны. Вот почему и Наумысник и Черпакевич после озлобленного разговора почувство­вали, что могут побеседовать по-дружески и даже ин­тимно (правда, не до конца, а в известной мере хитря друг перед другом). Элементы этой хитрости можно за­метить хотя бы в том вопросе, который Наумысник за­дал Черпакевичу и с которого начался у них интимный разговор.

— Я с самого начала знал, кто убил Седаса. Да только что мне! У меня свое дело. Однако нет-нет да и думалось, что убивать Седаса, пожалуй, ни к чему было.

— Да я и не хотел его убивать. Я только вышел из себя и ударил его каким-то суковатым обрубком, попав­шимся под руку. Он стиснул мне горло, стал трясти и кричать как сумасшедший, а ты понимаешь, что значит в такую минуту крик поднимать! Ведь этак можно было на след навести и все дело погубить! Что мне остава­лось? Я схватил что попало под руку, и то только после того, как он взял меня за горло. Ударил — и угодил по голове, возле уха. Он тут же свалился, и дух вон. Я по­тащил его с дороги и спустил вниз, к ручью. Признать­ся, я едва на ногах стоял от усталости. Снял я с Седаса ту часть денег, которую он нес, и присоединил к своим. Стало очень тяжело. А я и без того намучился с этим старым дураком. Вспомнил местность, лес, тропинки... Все осталось по-прежнему с тех пор, как я в последний раз тут проходил. Между тем начало светать. Чтобы не свалиться с ног, присел на сук передохнуть. Он обло­мился. Так я и остался на земле. Потом лег, положил деньги себе под голову, нагреб под себя моху. Проле­жал так целый день, а вечером взял с собой только часть денег, чтоб показать, что дело сделано. Идти надо было далеко, медлить нельзя. А дорога волчья. Че­рез два дня я был уже по ту сторону.

— А теперь скажи по совести: помнишь, когда ты отсюда уходил совсем — тогда, давно, ты два дня про­сидел у меня в хате, прежде чем исчезнуть. Ты считал, что больше сюда не вернешься? Чего ты тогда дожи­дался? И кого это ты высматривал, когда можно было прямо идти в твою сторону? Дорога была свободна. Я тогда говорил тебе об этом — ведь только возле хуто­ра тебя подстерегали. Чего же ты ждал?

Черпакевич вздохнул и сказал:

— Ты сукин сын! Ты как меня встретил в те дни и вот сегодня, здесь? Ты черт знает как ведешь себя. А нам надо друг за друга крепко держаться.

— А я что говорю? То же самое...

«Поговорю с ним по-дружески — может быть, отдаст материалы. Какой мне смысл выдумывать и врать ему?» — подумал Черпакевич и сказал:

— Из-за этого и вышла история с Седасом. Старик совсем было с ума спятил. Когда его посылали сюда со мной, я, по правде говоря, думал, что тут что-то не так: зачем такого старика тревожить? Дорога трудная, усло­вия неизвестно какие. Сидел бы на месте, терся бы воз­ле панов, вынюхивал бы большевистский дух у мужиков и докладывал бы об этом кому следует! Так нет, пу­стился в дорогу! Потом только я узнал, что он чуть ли не полгода упрашивал, чтоб его сюда послали. Таким порядком легче пройти, дорогу покажут. А ему тут нуж­но было побывать. Да и мне в эти места непременно требовалось наведаться. Скажу тебе прямо: когда я си­дел в лесу и приходил домой, отец показал мне место под нашим дичком в поле. В этом месте, сказал он, я завтра зарою золото. Полный горшок. Эта штука нико­гда в обиду не даст. Все можно потерять, а этого дер­жись, из рук не выпускай!

— Правильно! — подхватил Наумысник.

— Вот из-за этого я и задержался, когда отряд На­заревского гнал меня до самой границы. Я хотел улу­чить момент и вырыть горшок, а там иди куда хочешь! Может быть, я бы сюда и не приходил больше. Я ду­мал — открою большую торговлю или имение сниму в аренду. Да только забрать горшок так и не удалось, ты сам сообщал мне, что там сторожат красноармейцы. Пришлось уйти. И что же вышло? Я там брожу без дела, чьи только пороги не обиваю, даже самого послед­него арендатора упрашиваю, а тут золото — кровь от­цовская — зарыто! Я и к Хурсу на службу пошел ради того, чтобы побывать здесь и забрать свое. Когда вме­сте со мной отправили Седаса, он мне сказал: «Под ва­шей грушей зарыто мое золото, полный горшок. Когда крестьяне меня погнали, когда наступали большевики, я не успел ни забрать золото с собой, ни спрятать его. Мне, говорит, удалось проскочить к твоему отцу и ска­зать ему об этом. А он мне ответил, что зарыл мое зо­лото, и указал точное место». Так сказал мне Седас. Сделав свое дело в банке, мы оба должны были пройти через наш хутор и откопать каждый свой горшок золо­та. А для Седаса это тоже было спасением. Он уже ста­рик, а пан, с которым он отсюда бежал, ничего не имеет; таких, как Седас, там много, и делать им нечего. А такие деньги под старость Седасу, а может быть, и са­мому пану... Кто знает? Пан этот, хоть и состоит в од­ной организации с Хурсом, но одно дело пронырливый миллионер Хурс, а другое дело — такой вот пан. Короче говоря, пришли мы с Седасом на наш хутор. Было это до полуночи. Смотрим: самой груши нет, старой хутор­ской дороги нет, широкой межи, на которой росло дере­во, тоже нет. Только по пеньку и узнали место. Начали копать. Я прекрасно помнил, где отец зарыл горшок.

— И опять я тебе скажу, что ты собака! — перебил Наумысник. — Мне ни слова не сказал, когда сидел у меня в хате; думал — заберу твое золото?

— Ты что, обижаешься?

— Нет, мне чужого не надо. Ну, и что же дальше?

— Начал я копать в том самом месте — пусто, ника­кого горшка! Ошибся, думаю, отец, спутал что-нибудь. А Седас берет у меня лопату и говорит: «Отдохни, те­перь я в своем месте покопаю». Копнул разок-другой и сразу же зашептал: «О! Есть! Тот самый горшок, про­волокой обвязанный!» И даже запел: «Ох, денежки, до­лежались, дождались меня!» Я начал копать со всех сторон возле пня, но ничего нигде не нашел. Два с лиш­ним часа ковырялся в земле, уже петухи пропели, вижу — напрасный труд, денег нет! Я подумал: «Отец ошибся, зарыл там, а Седас теперь откопал». И, навер­ное, так это и было...

— А если нет?

— А как же иначе?

— Куда же девались деньги Седаса?

— Во-первых, и наш горшок был обвязан проволо­кой. Во-вторых, отец никогда даже не упоминал про Седасовы деньги. А старик, подлюга, поставил горшочек на пенек, трясется всем телом, губами чмокает и не перестает напевать: «Денежки мои, долежались, дождались!..» — «Вот что, — сказал я, — поищите-ка еще ваши деньги, вот вам заступ». — «Как это так?» — удивился он. А я взял горшок под мышку, банковские деньги на плечи взвалил и говорю ему: «Я вас подожду, а вы ищи­те, потому что это деньги не ваши, а мои». Тут он и начал беситься. Я пошел, а он побежал за мной. Выбе­жали мы на дорогу по опушке леса, над ручьем... В об­щем, нам с тобой надо отсюда обоим убираться поско­рее. Кого бы тут на твоем месте оставить?

— Никак я не могу тут дожидаться того человека.

— Ладно, знаю. Так и сделаем, пойдем вместе. Ма­териалов у тебя много?

— Меньше, чем тех банковских денег. Нести будет легче.

— Одним словом, надо в мой пиджак зашить. Где мы это сделаем? Давай сегодня ночью. Не позднее, чем завтра в ночь, мы должны отсюда уйти.

— Они давно уже зашиты в моем пиджаке.

— Ну что ж, я его надену. Надо, чтоб все это было при мне.

— Почему? Это может быть и при мне.

— Тебя тут знают, а меня нет. А там меня знают, а тебя — нет.

— Ничего, я буду с тобой и тут и там.

— Глупый ты человек! Я так и говорю. Только ма­териалы должны быть у меня.

— Когда будем вместе, так и материалы будут все равно что у'тебя.

— Думаешь, я тебя тут брошу? Не веришь мне?

— Почему не верю? Мы с тобою, кажется, сейчас хорошо поговорили.

— И я рассказал тебе то, чего никому не говорил. Вот видишь, как я на тебя смотрю? Ты старше меня. А помнишь, как мы по-соседски жили, когда еще был хутор? Я и там тебе помогу, когда мы на той стороне будем. Думаешь, там тебе сразу же легко станет жить? Когда Хурс даст тебе хутор? Большого хутора Хурс тебе не даст. Таким, как был до войны мой отец, не станешь. Батрака, и того не всегда сможешь держать.

— Да уж как бы там ни было... Хоть бы похоже было на давнишнее.

— На давнишнее! Давнишнее — это то, что прошло. А что прошло, то миновало! И нечего об этом думать. Придется тебя в компанию брать, торговать вместе бу­дем. Я ресторан открою, а на другой улице — колбасную лавку. Мне такой человек, как ты, нужен будет.

— Нет, я лучше на хуторе.

— Как хочешь. Но только его еще заработать надо.

— Я заработал.

— Но я еще должен буду тебя отрекомендовать.

Наумысник не выдержал и решил называть вещи своими именами:

— Меня мои шпионские сведения отрекомендуют!

— Опять кричишь, а я говорю с тобой спокойно. Ты всегда жил здесь и тамошних порядков не знаешь.

— Я не мальчик и не дурак.

— А в таком случае ты должен знать, что там везде люди друг у друга зубами кусок рвут — от зависти и злости. Я сейчас служу, а когда брошу службу? У меня есть старый отцовский капитал. Вот я и спокоен. А у тебя что есть? Как ни верти, а придется тебе возле меня тереться. Я, брат, бывал уже и на коне и под конем, я много чего знаю. Из горла вырвут у тебя, если не придержишь или сам кому-нибудь в горло не вце­пишься.

— Это, конечно, так, на том и свет держится, так всегда было и будет. Я помню, как твой отец, покойник, твердил это своему пастуху, теперешнему дурню Михалу Творицкому. Учил его. Да только этот дурень вос­пользоваться не сумел... Такое счастье человеку прива­лило с этими деньгами, а он, болван, попался...

— Черт с ним, таких не жалко...

— Я его не жалею, это был волчонок. Он, еще когда мальчишкой был, однажды у меня допытывался про хлеб, который вы с отцом спрятали у меня. Я тогда его так пробрал...

— Так когда же ты пиджак с бумагами отдашь?

— Бог ты мой, я, кажется, ясно говорил!

— И я ясно говорил! — Черпакевич даже подско­чил.— Без меня ты туда явиться не можешь. Я должен тебя отрекомендовать, повторяю. Время дорого, надо спешить, а ты заставляешь меня столько говорить! Тебе следует держаться меня, я там все ходы и выходы знаю. Без меня пропадешь. Еще всякое на свете может слу­читься. Думаешь, сам Хурс так уж крепко верит в свою удачу? Рассказывают, будто на одном секретном засе­дании он сказал, что, может быть, до смерти не раз еще придется из одной страны в другую перекочевывать.

— Почему?

— От революции.

— Так то — Хурс. А мы с тобой люди попроще, по­меньше. Прожил же я здесь до этих пор.

— Уж там, брат, если революция будет — так нешу­точная! Озверел народ, все дрожит, хоть снаружи и ка­жется, будто спокойно.

Эти слова убедили Наумысника. Он задумался и не отвечал. Черпакевич сказал:

— Ну, долго не думать! Болтовню пора прекратить! Хватит! Говори, где и когда передашь мне...

— Может быть, я сюда вечером приду. Или поехать на ночь рыбу удить? Лодку взять...

— Хорошо, возьми. К какому месту подплывешь?

Они медленно поднялись и пошли. Прошли шагов триста, до того места, где кончались кусты и начина­лась поляна. Здесь Черпакевич должен был на некото­рое время остаться, а Наумыснику предстояло спокой­ной походкой опытного охотника направиться домой. Но в этом месте оба остановились, вдруг увидав человека, стоявшего на берегу реки, у самой воды. Он был босой. Снятые с ног сапоги стояли тут же. Они были запылен­ные и большие, с длинными голенищами. Такие сапоги носят охотники или мелиораторы. Человек медленно снял пиджак, бросил на траву шапку, засучил рукава. Затем он нагнулся к воде, достал из кармана мыло и начал мыть лицо. Черпакевич видел, как Наумысник отступил на шаг и некоторое время разглядывал чело­века из-за куста. По лицу и глазам Наумысника видно было, что он не то удивлен, не то встревожен.

— Кто это? — спросил Черпакевич.

Наумысник ответил не сразу. Новая тревога коль­нула в сердце. «Надо сегодня же удрать отсюда! — по­думал он. — Пускай он меня забирает и ведет. А доку­ментов я ему не дам, потому что тогда он и один убе­жать от меня может. Заявился еще один человек, кото­рый меня знает. Собираются со всех сторон... А этот, если узнает... Бог ты мой, что он тут делает?»

Так думал Наумысник, чуть ли не произнося вслух слова. Он стоял, не двигаясь с места. Черпакевич рва­нул его за рукав.

«Не отдам ему бумаг! Пусть лучше он у меня в ру­ках будет, чем я у него!» — уже твердо решил Наумыс­ник.

— Кто это? Чего ты так смотришь? — еще раз спро­сил Черпакевич.

Наумысник с укоризной, злобой и тревогой шепнул Черпакевичу на ухо:

— Кто? Не узнаешь?

— Говори, кто это?

— Михал Творицкий!

— Вот он какой. Чего же ты злишься? Как я мог его узнать? Ведь он без меня вырос, я его совсем маль­чишкой оставил!

3

Михал Творицкий мылся долго. Потом он сидел на траве, обувался и курил. Человек наблюдательный мог бы заметить, что он старается преодолеть волнение. От речки шел медленно, но видно было, что он с трудом сдерживает шаг; он разглядывал попадавшиеся на пути «чертовы очи», траву и заросли камыша, между тем как хотелось закрыть глаза, чтобы не отвлекать мысли от одного пункта. За плечами у него был узел — вещи в мешке, перевязанном накрест шпагатом. Творицкий миновал куст, за которым притаились Черпакевич и Наумысник, и вошел в лес. Они увидели вблизи его за­горелое, обветренное лицо, слышали скрип его сапог. Пройдя лес, Михал Творицкий увидал панораму строи­тельства. Был выходной день. Людей мало. Впереди на­мечалось нечто вроде перекрестка городских улиц, хотя дома здесь не были еще достроены. Вдали виднелись жилые корпуса. Михал был здесь один только раз, ко­гда его судили, но ничего тогда не разглядел и не за­метил. Медленно поднялся он на пригорок, где были сложены и свалены груды строительных материалов, про­шел до главного корпуса станции и здесь увидел несколь­ких человек. Михал спросил, где бараки, и направился к ним. Он отворял одну за другой двери, но знакомых лиц не встречал и шел дальше. Наконец он открыл дверь в одном из крайних помещений. В комнате ока­зался один человек. Он лежал, скрестив руки под голо­вой, и смотрел в окно, На стук дверей он не оглянулся Михал Творицкий медленно прошел мимо коек и остановился перед человеком.

— Здорово! — сказал он.

— А! Творицкий! Явился! Почему так скоро? Тебя ведь на две недели отпустили, а ты только четыре дня...

— Уже работаете?

— С завтрашнего дня. Почему же ты так скоро?

— Видишь ли, я ничего не знал. Оказывается, жена моя тут живет и работает. И ребенок здесь.

— А ты и не знал? Вот так штука! Тебя направ­ляют сюда на работу отбывать до конца срок; как удар­ника, отпускают на две недели домой, к семье, а семья, оказывается, здесь!.. А ударничек-то наш пешедралом — аж туда! Хе-хе...

— Почему пешедралом? Я и поездом ехал. А где все наши?

— Кто где. Одни рыбу удить поехали, другие — в лес... Так, говоришь, явился домой, а дом на замке?

— Зачем на замке, там люди живут.

— Жена хату продала?

— Не знаю, я не спрашивал. Как сказали мне, что они здесь, так я и задерживаться не стал. Там теперь все по-новому... Который теперь может быть час? Что-то на дворе хмурится... Где бы тут воды взять, побриться надо.

Михал Творицкий сел за столик бриться. Его товарищ достал из-под подушки книжку и начал читать. Ничто не нарушало тишины. Творицкий сдерживал вол­нение. Давно он не видел ни Славы, ни Зоси. Нена­висть, которую он раньше питал к Зосе, прошла. Сейчас он испытывал к жене двойственное чувство: стыд перед ней и ни на чем не основанную обиду за то, что она его тогда не пощадила.

С первых же дней после суда, как только его отпра­вили на место, Михал с увлечением принялся за ра­боту, находя в ней утешение. Это помогало ему осво­бождаться от овладевавших им мрачных настроений. Кроме того, старательно относясь к порученному делу, Михал Творицкий легко овладел несколькими специаль­ностями. И ему стали поручать руководство какой-ни­будь отдельной работой. На первых порах он чувство­вал себя неловко. Он предпочитал незаметно, в каком-нибудь темном и тихом углу, тесать бревно или копать землю. Обычно он хмурился и мало говорил. Лишь ино­гда, бывало, он оживлялся и испытывал потребность беседовать с кем-нибудь, рассказывать, быть среди лю­дей. Это случалось и в те минуты, когда он, думая о Славочке, вспоминал о том, что берег для нее. До суда он все это приберегал, не думая о дочери. После суда Михал стал думать о том, как на долгие годы спрячет все это, а когда Славочка вырастет, он отдаст ей то, что прятал, и дочь оценит его заботу о ней. Мысль об этом сильно волновала его. Она порождала чувство, которое, нарастая, дошло до высшей точки своего подъема и за­тем стало притупляться, а временами и падать. Вообще вся эта затея под влиянием новых мыслей постепенно начала утрачивать свою привлекательность. Но ему труд­но было сразу расставаться с тем, что зародилось и росло в нем с самого детства. А по мере того как Творицкому все чаще поручали руководство работами, он стал отвыкать от излюбленных темных и тихих уголков.

Теперь Михала Творицкого и человек пятьдесят его товарищей прислали сюда на работу. Уже приближался к концу срок отбывания наказания — добросовестный труд ежедневно сокращал этот срок на несколько дней. На прежнем месте работа была закончена, и, перед тем как явиться на новую, ему дали отпуск. С дрожью в сердце Михал направился туда, где стояла его хата. Он не тешил себя иллюзиями и знал, что нелегко будет установить добрые отношения с Зосей, хотя сейчас он этого хотел. Его тянуло к ребенку, для которого он что-то берег и готовил. Он надеялся также, что забота о дочери поможет, так сказать, перекинуть мост от него к Зосе («В конце концов его действия причинили вред только врагу! А как он заботится о ребенке!»)

И вот он явился туда, где жил раньше. На месте старых дорог он увидел вспаханное поле и новые доро­ги, проложенные там, где их прежде не было, увидел новые постройки и, озираясь, дошел до своей хаты. Был вечер. В хате горела лампа. Он заглянул в окно, думая увидеть Славу. Но в хате оказались совершенно незна­комые лица. Люди сидели за столом, и какая-то женщи­на подавала ужин. Двое детей (одна девочка такого же возраста, как Слава) кричали женщине:

— Мама, давай нам первым!

Михал Творицкий отошел от окна. Из сеней вышел человек. Михал обратился к нему:

— Творицкая здесь живет?

— Нет, — ответил человек, — она тут раньше жила, а теперь уехала под Две Хаты, работает на строительстве электростанции.

— А тут кто живет?

— Я живу. Я здешний колхозный кузнец. Раньше работал в том колхозе, за лесом, а теперь сюда пере­шел, тут кузнеца не было. А там остался мой сын. А вы кто такой будете?

— У меня тут к Творицкой дело. Я из-под города.

— Э-э, человек, тут уж позабыли о Творицких... Дав­но это было... Ну что ж, братец, заходи, переночуешь, обратно не пойдешь на ночь глядя.

Творицкий вошел в хату, увидал настланный новый пол и отгороженную досками боковушку.

— Тесно! — сказал хозяин. — Живем как в закутке. Ну и строили же раньше хаты!

Творицкий поужинал и попросил, чтоб его положили спать где-нибудь на гумне, если там хоть немного со­ломы есть. Хозяин отвел его на гумно и пожелал спо­койной ночи. Творицкий никак не мог уснуть. Над воро­тами была широкая щель, сквозь которую виднелось звездное небо. Вот столб, который он сам когда-то об­тесывал и ставил. Возле этого столба стояла Зося, ко­гда он запустил в нее топором и рассек ей плечо.

Михал пролежал часа два. Кругом было тихо. Все, видно, уже спали. Он встал, зажег спичку. На току уви­дел несколько тонких досок — длинных и коротких. Ми­хал погасил спичку, нашел самую короткую дощечку и подошел к стене. Там он нащупал угол, а в углу — кучу соломенной трухи. «Та самая, наверное, труха, ко­торую я накидал». Он разгреб ее и нащупал небольшой камень, который одной только стороной доходил до по­верхности земли. «Все на месте, никто не трогал». Дол­го возиться не пришлось. Все нашлось сразу. Впотьмах несколько раз копнул дощечкой. Здесь был сырой песок, и копать было легко. Камень, служивший указателем, он тут же вынул. Под руками оказался плотно прикры­тый жестью и обвязанный проволокой горшок. Михал вытащил его наверх, землю снова засыпал, положил на место камень, сравнял и сверху накидал соломенной трухи. Горшок он спрятал к себе в узел. Все привел в порядок, ничего не забыл. Даже обтер соломой дощечку, которой копал землю, чтобы никто ничего не заметил. Потом снова лег на солому и проспал часа три.

Теперь он успокоился. Перестало тревожить то, что тревожило долгие годы подряд, чуть ли не с самого детства. Однако он и не заметил, как в его отношении ко всему этому делу появилось что-то новое. К предвку­шению возможности осчастливить и раз навсегда убе­речь от всяческих невзгод Славу, отгородить ее от зло­козненных намерений людей прибавилась потребность покончить со всем этим, сбыть с рук и очиститься от всяких следов прошлого.

На рассвете Михал распрощался с хозяином и вы­шел на дорогу, стараясь, чтобы его не увидели и не узнали знакомые. Он никого не боялся, но хотелось по­скорее уйти отсюда. Хорошо и свободно почувствовал он себя на строительстве. Тут ничего его не связывало. Сейчас, в бараке, побрившись и переодевшись в чистое, он спрятался от товарища за койку, нагнулся и неза­метно переложил из горшка в несколько тряпочек золо­тые монеты, завязал их и рассовал по карманам. Потом выпрямился, усмехнулся, завернул горшок в газеты и взял его под мышку.

— Ну, я пошел! — сказал он товарищу.

— Ладно! Прощай...

Михал вышел из барака. Солнце стояло высоко. Вре­менами его заслоняли клочья плывущих облаков, и на несколько минут становилось сумрачно. Он направился к лесу — в ту сторону, откуда доносился запах реки. Быстро миновав территорию строительства, он дошел до речки и дальше — берегом, туда, где виднелся ряд до­мов. По дороге он закинул горшок в воду. Уже раньше он разузнал, где живет Слава, где Зося, у кого они бывают и где их можно найти в выходной день.

Он дошел до домика, в котором жили Нестерович и Ирина. Подошел со стороны реки. Это была задняя сте­на дома. Сюда выходило одно только окошко — малень­кое, видать, кухонное. Оно было плотно прикрыто, и за ним никакого движения не замечалось. У другой стены было отгорожено место для цветов. Здесь росла высо­кая трава, красовалось несколько круглых клумб, стоя­ли два недавно посаженных молодых клена. Окна, выходившие на эту сторону, были раскрыты, оттуда доносилось много голосов. Это остановило Творицкого. Он нерешительно вошел в сени, думая, не уйти ли обратно и вернуться сюда попозже, в более благоприятное вре­мя. Но вдруг он услыхал голос Славы. Он узнал его и задержался. Голос, правда, стал ровнее, взрослее, но это был все тот же голос его дочери, его ребенка. Ми­хал стоял в сенях, смотрел на закрытые двери и боялся, что кто-нибудь может войти и увидеть его.

Перед собственным своим ребенком, таким люби­мым, стоял он, как вор, которого не допускают к доро­гим вещам. Можно сказать, что он начал сознавать свое положение, весь смысл этой минуты, подготовляв­шейся годами и прежним его поведением. Мысль его была совершенно ясна. «Я сам виноват во всем, — ду­мал он, — Зося всегда была права! Я сам смотрел на мир сквозь то стекло, которое меняет краски мира, и рад был, что мой ребенок учится глядеть на мир так же». В таком направлении шла его мысль. Очень ясно представлялось ему, что стоит он тут, как побитая собака.

Он стоял довольно долго — минут десять. Никто не входил и не выходил. Но вот со двора прибежало двое детей. Он подозвал старшего мальчика и попросил его привести сюда Славу. Слава вышла одна. Михал уви­дел сильно выросшую девочку. На ней было бархатное платьице и легкие туфельки. Ясный взгляд напоминал Зосю. В глазах девочки светилось недоумение — кто это такой? По лицу, по всей фигурке девочки видно было, что живется ей радостно и весело, что она здо­рова и ничего не знает ни о житейских невзгодах, ни о страшных путях сиротства.

Минут через сорок после того момента, когда все дела, начиная с самого пастушества у Скуратовича и кончая нынешним днем, дошли до своего кульминацион­ного пункта и, можно сказать, катастрофического за­вершения, Михал Творицкий очень четко сформулиро­вал свое ощущение и сознание того, что Славе хорошо, что она не знает тягот жизни. Думал он сейчас и о себе.

— Ты меня знаешь, Слава? — спросил он.

Она молчала и думала. Вспоминала. Похоже было, что сейчас узнает.

— Кто это с тобой в доме?

— Гости. Мама сегодня вечером уезжает. Она поедет учиться, а мы все будем ее провожать.

— А ты как же?

— Мама посмотрит. Или заберет меня к себе, или я тут буду.

— А с кем же ты здесь будешь?

— Со всеми. Тут же все! И Ирина тут.

В эту минуту отворились двери, и вышла Ирина.

— Славочка, ты почему ушла? — спросила она, но, увидав, что с девочкой говорит незнакомый человек, вернулась в дом. Она, очевидно, сказала об этом Зосе, потому что вскоре та вышла в сени.

Увидав Михала Творицкого, Зося удивленно оста­новилась у дверей и не сказала ни слова. Он заволно­вался, молча достал из кармана какие-то бумаги и про­тянул ей. Зося посмотрела. Это были свидетельства об ударной работе, справки о квалификации. Она не знала, что делать с этими бумагами и что говорить. И стояла молча, держа бумаги в руках. Он заговорил:

— Зося, я тут буду работать. Мне уже немного оста­лось. Я хотел сказать тебе... Я для Славы...

Уже в эту минуту он почувствовал, что все это дело не имеет никакого смысла, что все его старания, мысли и мечты были ни к чему. И тем не менее он не мог не сказать того, что давно собирался сказать:

— Я для Славы... Она еще маленькая... Каждый... Ну, не каждый... но могут ее обидеть... Для ее счастья... Чтоб у нее опора в жизни была...

Он начал доставать из карманов завязанные в тря­пицы золотые монеты.

— Что это? — спросила Зося.

Вопрос и самый голос ее отрезвили его. Он посмо­трел на стол, на который положил узелки, и, словно оправдываясь, сказал:

— Это кулацкое, Скуратовича, того гада...

Зося подошла поближе.

— Где ты взял?

— Я ведь говорю тебе... Это того... врага...

— Как это? Когда? Где?

— Давно! Много лет назад... Я подростком был..,

— Почему же я об этом ничего не знала?

— Тогда я тебя боялся. А теперь хотел показать Славе, как я забочусь о ней...

— А что она с этим будет делать? На что это ей?

— Я и сам теперь вижу, что ей не надо, что она жи­вет... И все живут... Ну, передайте куда знаете. Я про­держал столько лет...

Двери из комнаты были уже широко раскрыты, и все, кто там находился, стояли в сенях. Никто не про­изнес ни слова. Все молча слушали разговор Зоси и Михала Творицкого. Тут были Нестерович, портной, еще несколько мужчин и женщин. У самых дверей Ирина держала за руку Славу.

На столе лежало золото. Целое состояние! Зося хо­лодно смотрела на эти узелки. Ни у кого из присутство­вавших здесь людей нельзя было заметить выражения жадности, ни у кого глаза не загорелись при виде золо­та. Никто не стремился забрать деньги, держать их у себя, спрятать от посторонних. «А ведь они и в самом деле такие, эти люди!» — подумал Творицкий. Даже портной (Творицкий сразу узнал его), и тот стоял спо­койно, курил папиросу и не удивлялся неожиданному появлению здесь Творицкого. Портной изменился! Если бы он хоть как-нибудь обнаружил прежние черты сво­его характера, это могло бы послужить кое-каким оправданием остаткам старых идеалов Михала Твориц­кого. То, что еще оставалось в Творицком от прежних его идеалов, цепляясь за все темные уголки души чело­веческой, искало сочувствия в выражении лиц и глаз. Сам того не замечая, Михал перевел глаза на портного, словно ждал, что тот скажет хоть слово в оправдание узелков с монетами, лежавших на столе. Но портной в напряженной тишине спокойно докурил папиросу, по­смотрел кругом (ясно, искал пепельницу) и сказал:

— Так это, значит, Творицкий?

После этого все заговорили. Многие вернулись в комнату к накрытому столу. Сердце у Михала Твориц­кого словно покатилось вниз. На душе стало пусто. С побелевшим лицом и дрожащими губами он медлен­но повернулся и молча пошел из сеней. Нестерович, слышавший его разговор с Зосей, шепнул портному:

— Ты его знаешь? Пойди, поговори с ним. Видишь, человек сам не свой.

Портной достал из портсигара папиросу и вышел вслед за Творицким. Тот шел медленно, глядя прямо перед собой. Все падало, все рушилось. По ложному пути прошли молодые годы. То, вокруг чего много лет подряд были сосредоточены все его мечты, оказалось никому не нужным. Люди не принимали того, что пред­ставлялось ему единственным спасением в жизни для него и для его близких. Нет жадности, нет скупости, нет ненависти одного к другому. Люди не вгрызаются друг другу в горло, не бродят по мученическим доро­гам босые и голодные, дети не знают сиротства.

Страшная тоска по местности, где он жил с детства, одолела его. Грызла тоска по маленькой Славе, кото­рая когда-то смотрела на мир сквозь цветное стекло. Хотелось вернуть все и начать жить сызнова.

Вдруг зашевелилось то, ясные признаки чего он уже ощущал. С чем он шел сюда? Заработала трезвая мысль. «Я ведь и сам чувствовал, что никто здесь не может принять этих денег. Да и сам я разве принял бы их?» Ему становилось легче, веселей. Он шел и слышал за собою шаги портного. Тот поравнялся с Творицким и протянул ему портсигар.

— Что ты здесь будешь делать, Творицкий? — спро­сил он.

— Работать буду,

— Вот и хорошо.

Портной не знал, как продолжать разговор. Но Тво­рицкий меньше всего думал сейчас о портном. Он вы­шел на опушку леса. Отсюда были видны взгорье, сплошь застроенное новыми корпусами, и залитые солн­цем дороги. Он прислушивался к спокойной тишина леса, к солнечному, такому широкому, дню. Издалека, с речки, доносилось хоровое пение. Михал Творицкий шел краем леса, портной шел рядом. Дорога свернула влево и привела к реке. По воде плыли лодки, полные людей. Громко раздавались песни. Творицкий пошел дальше, не замечая портного; от берега реки начина­лась осушительная канава, здесь же, у самой воды, были густые заросли, еще не тронутые рукой человека. В жесткой траве прятались глубокие криницы, зловеще чернело не одно «чертово око». Между криницами ви­лись тропинки. Одна из них шла по самому краю «чер­това ока» и взбегала на пригорок, заросший кустарни­ком. Это и было то место, где утром беседовали На­умысник с Черпакевичем. Налево от этих кустов, на речном берегу, они видели Михала Творицкого, когда он мылся. Сейчас Творицкий снова пришел сюда, сел и начал глядеть на спокойную гладь воды. Портной по­стоял несколько минут и стал что-то искать в камышах. Достал оттуда две удочки, размотал их и, словно оправ­дываясь перед молчаливым своим спутником, сказал:

— Я всегда здесь прячу свои удочки. Люблю иной раз прийти сюда и посидеть у речки.

Творицкий ничего не ответил. Портной закинул удочки и примостился над самой водой. Прошло немно­го времени, и рыба стала клевать. Портной увлекся своим занятием. На Творицкого он глянул только то­гда, когда тот вырвал тростинку и, отламывая от нее кусочки, стал кидать в воду. «Пускай себе отойдет чело­век, успокоится», — подумал портной. «Скорей бы завт­рашний день — и на работу!» — думал Творицкий.

Размышляя, медленно пошел он по тропинке обрат­но, то и дело останавливаясь, разглядывая цветки, пень­ки, срывая вершинки осоки, откусывая их и выплевы­вая. Портной присматривал то за своими поплавками, то за Творицким — куда он пойдет. А тот остановился, минут десять постоял на тропинке, о чем-то думая, по­том побрел дальше.

Время шло. Солнце спускалось ниже. Михал дошел до «чертова ока» и заглянул в черную воду. Двигался он так медленно и тихо, что шагов его не слыхать было. К тому же тропинка торфяная, зыбкая и мягкая, скра­дывала шум шагов. Творицкий стал подниматься на холмик. Ольшаник и ельник стояли зеленой стеной. Вы­делялся высокий куст, разросшийся вокруг спиленной юльхи. Из-за куста хорошо было видно речку. Он рос шагах в десяти от того места, где болотная тропинка круто поднималась на холм и начинала виться меж ку­стов. Когда Михал ступил на твердую почву холма, шаги его стали гулкими. Черпакевич услыхал, что кто-то идет. Он сидел здесь с утра. Проследив за тем, как Тво­рицкий умылся на реке, а потом ушел отсюда, Черпаке­вич и Наумысник немного успокоились. Правда, На­умысник все еще тревожился, он даже готов был отдать Черпакевичу все бумаги, лишь бы сегодня же вечером уйти отсюда навсегда. Черпакевич заявил, что так оно и будет. Путаными тропинками, где больше кустов, На­умысник пошел домой, чтобы переждать до вечера, а там к Черпакевичу и — марш! Черпакевич все время просидел здесь, под этим кустом. Он был здешним рабо­чим, таким его все знали, вернее сказать, никому и ни­когда этот незаметный человек в глаза не бросался. Он сидел спокойно. До вечера оставалось не так много вре­мени, а завтра тут встанут на работу уже без него.

Услыхав шаги, он приподнял голову, узнал того са­мого, который утром мылся на реке. На лице его отра­зилась тревога. Прятаться или убегать было поздно. Он мог надеяться только на то, что его не узнают. На всякий случай Черпакевич решил принять меры предо­сторожности: он повернулся набок, прикрыл рукой лицо, ни дать ни взять — спит человек, здешний рабочий, даже одетый не в пиджак, а в синюю спецовку.

Михал Творицкий остановился. Он уже успел уви­деть лицо этого человека, когда тот ложился. И в пер­вую же минуту был уверен, что узнал его. Затем — еще одно. В детстве, когда он пас коров у Скуратовича, одна корова отбилась от стада и забрела в лес. Михал долго искал ее, а когда нашел, стало уже темнеть. Толика Скуратовича послали узнать, что случилось...

— Ты что коров так долго не гонишь? — закричал он на пастушонка.

— Корова было затерялась, искал ее! — ответил тот.

Толик Скуратович видел, что Михалка, погоняя ко­рову, припадает на ногу и даже стонет от боли.

— Ты что это так ходишь?

— Когда искал корову, бежал по лесу и в заросшую яму попал. Наверное, ногу свихнул... Очень больно.

— Я тебе сейчас голову свихну!

— Зато корову нашел, — хныкал пастушонок.

— А как ты думал? Ты терять будешь, а другие за тебя искать станут?

— А на другой ноге я кожу ободрал.

По ноге действительно текла кровь. Пастушонок, ко­выляя через силу, подошел к хозяйскому сыну и, пере­пуганный, заплакал.

— Ты чего?

— Больно. Ходить не могу.

Он и в самом деле ходить не мог. Попробовал пры­гать на одной ноге, но упал, стиснув зубы. Лежал и молчал от боли. Скуратович решил, что ему полегчало.

— Ну, иди! — сказал он.

Но Михалка даже не поднялся,

— Ну, вставай!

Пастушонок покачал головой.

— Ты пойдешь или нет?

— Немного полежу, больно...

Тогда Скуратович рванул мальчика за руку, взвалил его со злостью к себе на плечо, головой назад, и понес, придерживая одну его ногу, чтоб не запачкаться кровью.

— Болит! Больно! — застонал пастушонок.

Он был прижат к плечу своего хозяина. На шее у Толика росли бородавки и проходила тонкая, но очень отчетливая белая черта, вроде шрама. Это навсегда осталось в памяти.

— Я пойду, пойду! — проговорил пастушонок.

Скуратович, мало думая о том, что это — живое су­щество, бросил мальчика наземь и погнал коров. Ми­халка пролежал несколько минут, а потом поднялся и заковылял к дому.

И вот теперь Михал Творицкий видел перед собою ту самую шею, с бородавками и белой чертой. Он подо­шел поближе. Человек не шевелился, он спал, бедняга, наработавшись на строительстве за всю неделю. Тво­рицкий стоял и смотрел на эту загорелую шею. Она за­росла короткими волосками. Можно было заметить, что в другое время, в другой обстановке за этой шеей уха­живают, ее бреют и холят. А тут довелось ей испытать на себе и силу ветра и пыль.

В первую минуту Михал Творицкий сам себе не по­верил. Потом одумался. Он почувствовал большой, на­растающий подъем. Весь мир стал полон явлений, со­бытий великого смысла. Нигде никакой пустоты. Все сходилось здесь, становилось ближе, четко выделялось своими красками. И посреди всего — эта отвратительная шея, пахнущая псиной.

В нескольких шагах отсюда чернело «чертово око», под ногами протоптанная тропа, слышно было, как в лесу дятлы долбили кору деревьев. Солнце заливало светом даже самый лесной мрак под кустами. Шея с бородавками лежала неподвижно.

— Пане Скуратович! — произнес Михал Творицкий.

Шея не шевелилась.

— Пане Скуратович! — крикнул Михал Творицкий.

Шея, словно вал в молотилке, заворочалась.

— Пане Скуратович! — ядовито прошептал Михал Творицкий.

Шеи не стало. Показалось лицо. И оно было непри­глядно, и оно, бедное, видать, подвергалось действию ветра и пыли. Впрочем, это не так страшно: его и по­бреют, и смажут кремом, и припудрят со временем, ко­гда они соблаговолят вернуться туда. Вечером придет Наумысник, принесет добытые им шпионские материа­лы, и — будьте здоровы! Толик Скуратович, готовый ко всему, не сводил глаз с Михала Творицкого. Да, это был постаревший, обрюзгший, но все тот же Толик Ску­ратович, и Михал Творицкий это видел. Скуратович в первые минуты не знал, как себя вести с Творицким. Кто его знает, что он собой представляет, этот осужден­ный советским судом человек? Может быть, его можно будет здесь оставить на месте Наумысника? А может быть, он не прочь поживиться и на этом большевистском строительстве, и на Наумыснике, и на том и на другом, как это было раньше с теми деньгами? Обычно реши­тельный и сметливый, Скуратович теперь молчал и вы­жидал, какой оборот примет эта неожиданная встреча.

Михал Творицкий тоже молчал, пристально глядя на Скуратовича. Мысль в эти минуты работала ясно и подогревалась страшным огнем, исходившим из глубин человеческого существа. Творицкому, конечно, было не до разговоров. Если бы даже он и хотел выразить то, что сейчас переполняло его, он, наверное, не мог бы найти нужных и достаточно сильных слов. Вот что из самой души рвалось наружу:

«Твой отец и ты, мучая меня, вбивали мне в голову, что во веки веков человек человеку будет в горло вгры­заться, что каждый поэтому должен быть готов сам вце­питься в горло другому, чтобы таким образом защитить себя. Уродуя мою детскую душу, вы уверяли меня, что ни в чем не повинные дети, измученные и покинутые, словно побитые птенцы, будут блуждать по дорогам в поисках приюта и с гримасами на невинных личиках пить всю горечь жизни. Вы торговали моим детством и муками моего вашими порядками обездоленного отца. Из-за вас он видел своего ребенка на тех же дорогах, разутым и раздетым! Из-за вас я смеялся когда-то над великим подвигом маленькой девочки Иринки, перед которой я сейчас преклоняюсь, из-за вас я сам себя вижу разорванным надвое! Я теперь не тот, что был прежде. Но никогда не забыть мне себя — ребенка, пастушонка, который дрожал, бывало, заслышав ваш голос, и которого вы калечили!»

Михал Творицкий молчал. Но Скуратовичу почуди­лось в его лице что-то для него благоприятное. Вернее говоря, он уверил себя в том, что хотел бы увидеть. Не­что вроде льстивой усмешки появилось и застыло на лице Скуратовича.

Михал Творицкий заговорил:

— Что скажете, пане Скуратович?

Тот молчал.

— Ты что здесь делаешь? — крикнул вдруг Михал.

Тон этих последних слов был весьма выразителен.

Скуратович всполошился и выхватил откуда-то из своей спецовки револьвер — небольшую изящную штучку по­следнего заграничного образца. Творицкий заметил это. Он схватил Скуратовича за руки выше локтей и стис­нул их. Скуратович ловчился поднять револьвер на уро­вень груди Творицкого. Тогда Михал отпустил его руки и ударил кулаком в лицо. Револьвер упал. Скуратович бросился на Творицкого. У обоих на губах выступила пена. Творицкий начал отступать. Он уже сошел вниз, где нет кустов, где земля дышит под ногами. За его пле­чами черной бездной глядело в небо «чертово око». Ску­ратович так и метил, чтобы Творицкий, отступая и ни­чего не видя за спиной, свалился в прорву. Он шел на него с поднятыми кулаками. Творицкий тоже держал кулаки поднятыми. Вдруг он снова с большой силой ударил Скуратовича в лицо. Тот на секунду разжал ку­лаки. Тогда Творицкий обхватил его поперек и поднял в воздух этот страшный для него груз. Скуратович, не переставая, колотил Михала по голове и по лицу. Тво­рицкий, задыхаясь и чувствуя, что колени у него дро­жат, ноги подкашиваются, что сам он съезжает в тря­сину, собрал последние силы и бросил Толика Скура­товича в «чертово око».

Потревоженные рыжие гады и черви всплыли на по­верхность черной бездны.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Наумысника взяли в тот же вечер из его хаты, ко­гда он был уже готов отправиться туда, где условился встретиться с Черпакевичем. На нем была одежда с за­шитыми в ней бумагами, о которых они так горячо спо­рили в тот день.

Зося Творицкая поехала учиться. На месте Двух Хат через несколько лет вырос социалистический город, снабжавший энергией соседние города. Здесь продол­жал свою жизнь и работу Михал Творицкий. Тут же росла и крепла дружба между Славой Творицкой и Ириной Назаревской — людьми двух поколений.

Все это будет содержанием новой книги. Эта же хроника окончена.

Славе Творицкой сейчас восемь лет.

РОМАН КУЗЬМЫ ЧОРНОГО «ТРЕТЬЕ ПОКОЛЕНИЕ»

Ни прекрасные пейзажи, ни проникновенные лирические излия­ния, ни интригующий сюжет — ничто не спасет эпическое произве­дение, если в нем нет живых характеров, воплощающих неповто­римые черты времени. Рассказы, повести и романы Кузьмы Чорного не стареют, не забываются, продолжают обогащать духовный мир современника именно потому, что в них на первом плане человек, его стремления и страсти, радости и огорчения. Причем человек у Кузьмы Чорного показан на крутом историческом перевале «от раб­ства в сто поколений» к счастливому будущему для всех, то есть в широкой перспективе времени, и это придает всему лучшему, что создал писатель, огромное познавательное и художественное зна­чение. Именно высота и зрелость обобщающей мысли, воплощенной в лучших произведениях Кузьмы Чорного, делают его творчество весьма примечательным явлением многонациональной советской ли­тературы.

Извилист и труден был путь Кузьмы Чорного в большую лите­ратуру, тернисты тропы, приведшие его к вершинам художественной культуры. Но в длительных, сложных поисках вырос большой ху­дожник-реалист, по праву занявший одно из первых мест в бело­русской советской литературе. Мыслью и чувством постигнув народную жизнь, Чорный создал замечательные произведения, которые являются живой страницей нашей истории.

Кузьма Чорный (Николай Карлович Романовский) родился 24 июня 1900 года в поместье Борки Слуцкого уезда Минской гу­бернии, где в то время батрачил его отец. Вспоминая свое детство, писатель говорит в автобиографии; «Это было жуткое время, когда кусок хлеба и полотняная рубашка — одна на год — казались сча­стьем. Так жили все те люди, среди которых я рос и воспитывался. Так жил народ».

Учился Кузьма Чорный в тимковичском народном училище и Несвижской учительской семинарии. После революции вначале ра­ботает в различных советских учреждениях Слуцкого уезда, а затем поступает в Белорусский государственный университет. Печататься начал в 1923 году. Выходят в свет сборники его рассказов «Серебро жизни» (1925), «В дороге», «Чувства», «Сосны говорят» (1926), «Сентябрьские ночи» (1929).

Впечатления нерадостного детства, трудных лет учебы, биографии родных и близких людей, преимущественно деревенских бедняков, неповторимые образы природы Случчины — все это орга­нично входит в произведения Кузьмы Чорного, дает ему богатый материал для творчества.

Рассказы Чорного 20-х годов — это преимущественно зарисовки из жизни белорусской деревни или городских окраин, своеобразные записи дорожных впечатлений, интересных встреч, психологические этюды, лирические импрессии. В них чувствуется стремление моло­дого писателя ставить значительные общественные и философские вопросы. Отражая социальные и культурные сдвиги в жизни бе­лорусского народа, обусловленные победой Октября, Чорный не увлекается внешними приметами времени; его занимает прежде всего воздействие новой действительности на внутренний облик человека. Читая рассказы Чорного, мы видим, как постепенно вы­зревает классовое сознание простого труженика, как он все шире и смелее начинает смотреть на мир. Писатель стремится понять, каким должен стать человек в условиях социалистических общественных отношений. Рассказы Чорного выделялись выразительными эле­ментами психологического анализа и глубоким раздумьем о жизни. В этом отношении они подготовили будущего романиста, писателя-психолога, художника с философским строем мысли и эпической манерой письма.

На рубеже 20—30-х годов Кузьма Чорный выступает с рома­нами и повестями: «Сестра», «Земля» (1928), «Леон Бушмар» (1929), «Иди, иди» (1930), «Родина» (1931). Начав свой творческий путь с лирических рассказов, писатель в дальнейшем стремился овладеть большой эпической формой. Его проза постепенно стано­вится психологически углубленной, повествовательная манера — сжа­той и точной.

Проблема непримиримого антагонизма человека-собственника и человека-труженика, которая затрагивалась в прежних произведе­ниях Чорного и была остро поставлена в романе «Тридцать лет» (1934), нашла свое дальнейшее воплощение и блестящее решение в одном из лучших его романов «Третье поколение» (1935). Борьба против кулачества, перевоспитание людей, обремененных пережит­ками прошлого, духовное возмужание нового человека — вот основ­ной круг вопросов, интересующих писателя в «Третьем поколении». Разоблачая в образах кулака Скуратовича и его батрака Твориц­кого мир стяжательства, Кузьма Чорный вместе с тем показывает огромную роль социалистического труда в перевоспитании человека (Творицкий, портной), в становлении новых отношений между людьми, основанных на чувствах товарищества, коллективизма, че­ловечности (Зося, Ирина, Нестерович).

В «Третьем поколении» тема обреченности человека-собственника звучит особенно сильно. Здесь значительно глубже и рельеф­нее, чем в других произведениях писателя (например, в повести «Леон Бушмар»), раскрыт образ кулака. Скуратович — яркий тип сельского капиталиста, хищника и стяжателя. Хитрый и жестокий человек, он в то же время хочет казаться «заступником» и «кор­мильцем» бедноты. «При богатом и бедняк кормился бы» — вот сущность его стяжательской философии. Наиболее концентриро­ванно она выражена в форме своеобразных изречений-советов, ко­торыми он щедро делится с батраком Михалкой: «Каждый живет по-своему», «Что есть у тебя, никогда людям не показывай — от­берут», «Человека всегда может черная година постигнуть».

Волчья мораль Скуратовича оказала свое губительное влияние на его батрака Михалку. Опутанный тайнами хутора, пастушок начинает смотреть на все с подозрительностью, выслеживает своего хозяина, домогаясь его секретов, чтобы затем пользоваться ими с выгодой для себя. Собственнические устремления, привитые в дет­стве, каменеют в душе Михалки, как земля под дикой грушей, где было зарыто кулацкое золото. Он бродит вокруг этой груши, ле­лея надежду стать богатым хозяином. Золото вытравляло в ха­рактере Михалки все лучшее и развивало одно — жажду наживы.

Советская власть наделила Михала землей. Но он по-преж- нему не доверяет никому и мечтает один, без коллектива «встать на ноги», то есть обзавестись большим хутором. Колхоза он стра­шится, ибо знает, что там погибнет эта затаенная его надежда. История жизни Михала Творицкого — убедительный пример того, как стремление к личной наживе уродует, нравственно калечит человека. Одержимый идеей разбогатеть, Михал становится диким, нелюдимым. Алчность, злорадство, эгоизм — характерные черты его психологии.

Михал Творицкий упорно придерживался «мужицкой» правды: богатство и деньги — вот средство спасения от возможных на свете ужасов и жизненных тревог. «Приобретешь, — говорит он вслед за Скуратовичем — будешь иметь». Стремление к «приобретению» толкает Михала на преступление. Он присваивает огромную сумму го­сударственных денег.

В обвинительной речи Кондрата Назаревского на суде как бы подытоживаются все «за» и «против» Творицкого. С одной стороны, Михал — исключительно трудолюбивый человек, угнетаемый кула­ком, задавленный нуждой, непосильными тяготами и заботами не­понятной ему жизни. С другой стороны, это «прижимистый му­жичок», который, не будь советской власти, мог бы стать самым хищным эксплуататором — кулаком. Коммунист Назаревский метко указывает на это несоответствие: «Вот оно, это невинное существо, стоит, согнув плечи, а из-под овечьей губы торчит волчий клык».

В конце романа Чорный пунктирно намечает дальнейшее раз­витие характера Михала, линию его перевоспитания. Михал мучи­тельно размышляет о своей жизни и постепенно приходит к мысли, что надо идти вместе с теми, кто строит новое общество. Писатель имел намерение показать своего героя настоящим советским чело­веком в следующей книге, которая, к сожалению, не была написана.

Интересна в романе судьба портного. Всегда зависимый от хо­зяев, придавленный жизнью, вынужденный хитрить по мелочам, он неспособен на решительные поступки, на активный протест против несправедливости. За длинными разговорами он скрывает от других свою приниженность, хочет казаться опытным и бывалым челове­ком. Его речь «течет, как рожь из-под молотилки», она пересыпана шутками, поговорками, гиперболами. В чрезмерной болтливости весь его характер: суетливость, чудачество, богатство фантазии, любо­пытство. Рассказывая историю жизни этого человека, Кузьма Чор­ный показывает пути перевоспитания людей, угнетенных эксплуата­цией, их нравственный рост в условиях советской действительности. Не случайно писатель рисует картину: возле Двух Хат, где родился и вырос портной, развернулось большое строительство. Здесь рас­крылись способности портного, труженика, хорошего мастера, лю­бящего все делать со вкусом, с вдохновением. Впервые в жизни его труд был оценен по-настоящему, и это возвышало его, пробу­ждало в нем человеческое достоинство. Портной постепенно пере­осмысливает свои взгляды на жизнь. Исчезают «копеечная хит­рость», мелкособственнические чувства.

Политический и нравственный рост деревенской бедноты, под­нятой революцией и новыми общественными отношениями, состав­ляет одну из главных тем «Третьего поколения». С большой теплотой рассказывает писатель о жизни батрачки Зоси, которая с отро­ческих лет вступает в неравную борьбу с враждебным ей миром. Вначале бросается в глаза искренняя наивность девочки-подростка, «Что же вы, дяденька, хорошего коня не запрягли?» — говорит она Скуратовичу, по-детски удивляясь, как это можно везти раненого красноармейца на хромой кляче. Затем протест героини против Скуратовичей становится более активным. Она осознает, что со­ветская власть — надежный защитник таких батраков, как и она сама. Став женою Творицкого, она не может смириться с его моралью. Сообщая в сельсовет о преступлении мужа, она испол­няет свой гражданский долг. Одновременно этот важный в ее жизни шаг является избавлением от «ада», созданного в семье Михалом Творицким. Сделать это ей было нелегко, но она открытыми глазами смотрит на жизнь и не может идти на компромисс с пре­ступным миром собственничества. Образ Зоси — типический образ белорусской крестьянки, ставшей благодаря новым условиям жизни замечательным советским человеком.

В романе «Третье поколение» Кузьма Чорный показывает огром­ное влияние социалистической идеологии, которую несли в массы коммунисты. Писатель стремится подчеркнуть, что именно они яв­ляются организаторами и руководителями социалистического строительства. Однако следует сказать, что образы коммунистов Конд­рата Назаревского и Антона Нестеровича схематичны. Писателю не удалось нарисовать яркие человеческие индивидуальности. Кузьма Чорный не раскрыл внутренний мир этих людей и потому не создал в романе полнокровные характеры коммунистов. Впоследствии автор объяснял это тем, что ему не были ясны до конца эти характеры. «Вторая часть романа «Третье поколение», — писал Чорный, — за­канчивается тем, что Нестерович идет слушать шум ветра. Никто из других героев — ни Зося, ни портной — этого не делают, им я сумел дать иное, более важное дело. А Нестерович не был мне до конца ясен, здесь я не имел материала, и я вынужден был делать ненужное описание природы, которое, если и выбросить, ничего не изменит в романе».

Несмотря на отдельные недостатки, роман Кузьмы Чорного сразу же после выхода в свет был высоко оценен читателями и кри­тикой. Платон Галавач в 1935 году писал: «Третье поколение» — книга большой художественной силы и правды. «Третье поколение» — это могучее средство от заразных болезней прошлого, и наша задача сделать так, чтобы эта книга стала достоянием самых широких масс, где она будет служить делу коммунистического воспитания».

Глубина проникновения в народную жизнь, типические проти­воречия белорусской действительности 20—30-х годов, яркость ха­рактеров, занимательность сюжета, мастерство деталей — именно эти художественные достоинства романа «Третье поколение» обес­печили ему долгую жизнь среди читателей. Роман выдержал испы­тание временем, он и сегодня читается с большим интересом.

После «Третьего поколения» Чорным была написана чудесная повесть «Люба Лукьянская». В последние годы перед Великой Оте­чественной войной писатель напряженно работал над романами «Простые люди», «Большое изгнание» и «Судный день». Ими за­вершалась серия крупных эпических произведений, которые, по за­мыслу автора, должны были представлять художественную историю белорусского народа «за время от уничтожения панщины и до на­ших дней — эпохи социализма и движения народов к коммунизму», К сожалению, рукописи романов пропали в первые дни войны. В суровые военные годы писатель создал два цикла рассказов и очерков, романы «Поиски будущего» и «Великий день», в которых дана широкая картина борьбы белорусского народа против фашист­ских захватчиков. Вернувшись из эвакуации в освобожденную сто­лицу Белоруссии — Минск, Чорный спешит завершить начатые во время войны произведения. Но внезапная смерть остановила его благородный труд. 22 ноября 1944 года писатель умер от кровоиз­лияния в мозг. Он не дожил до победы, но радостное предчувствие ее волшебным светом озарило последние страницы повести «Скипьевский лес», написанные Чорным перед самой смертью: «Окно ком­наты было открыто как раз на запад, и больной увидел, как разо­стлались на небе над деревьями розовые полосы. Эта вечная красота умиротворила его душу. Он пересилил боль и свое беспо­койство и начал думать о том, как он придет в себя и двинется в большую дорогу, туда, где борьба и смерть и рождение новой жизни...»

Н. Луферов

/9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD/2wBDAAEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEB AQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQH/2wBDAQEBAQEBAQEBAQEBAQEB AQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQEBAQH/wAAR CAF4APMDASIAAhEBAxEB/8QAHwAAAQUBAQEBAQEAAAAAAAAAAAECAwQFBgcICQoL/8QAtRAA AgEDAwIEAwUFBAQAAAF9AQIDAAQRBRIhMUEGE1FhByJxFDKBkaEII0KxwRVS0fAkM2JyggkK FhcYGRolJicoKSo0NTY3ODk6Q0RFRkdISUpTVFVWV1hZWmNkZWZnaGlqc3R1dnd4eXqDhIWG h4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uHi4+Tl 5ufo6erx8vP09fb3+Pn6/8QAHwEAAwEBAQEBAQEBAQAAAAAAAAECAwQFBgcICQoL/8QAtREA AgECBAQDBAcFBAQAAQJ3AAECAxEEBSExBhJBUQdhcRMiMoEIFEKRobHBCSMzUvAVYnLRChYk NOEl8RcYGRomJygpKjU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6goOE hYaHiImKkpOUlZaXmJmaoqOkpaanqKmqsrO0tba3uLm6wsPExcbHyMnK0tPU1dbX2Nna4uPk 5ebn6Onq8vP09fb3+Pn6/9oADAMBAAIRAxEAPwD+fh764yBBdvsumjuLuZphdNNNKqttuLi5 juiszBkj8mXZOI418+WIC2Dpcxy3k0fnXE92qRgeVMJkgIZMJCM3GyS0IDSMAPLdwmHWJtPm kJFu/sdpJvD3E8KSu8htxgLKEdUWDe7QO0chVnXMjuVupGvhINNWOO5NuuLYx/LKDMEd1JQK 6+ZGExJGWYbnjlaQrChaSXyYLWx+hjF2tGLtFa2TajFWSva9ktFdn5+QwW8MStHAtskZJDxR IsyEFVBU3DTuHQo6ShJ/Ptp49xELyGKaO5Gtqk0JmkVCbd5NqiFnjjLCNHWG7IFtFCfLlb/V xTeVKkEkdrHDFHTMcchxsFxGzo1wvkN5u5GlBdVMsbzxlJDG4nR5EDLD5RuJJisjKkSri0UL E0Su0flQBQwVywlkkaPaYRGqMsUcqSujBozcWGOmhhalWS5oyhBJNyacbxe3JzRtJ7O1/hd7 7HPVxVGlbmlzNtxtBxk00teZKV11WvVNEsklsGEEEsxmyMCWV73LeY37mMJdvPLF8pd1ii+0 FYj5kkkFqC7SIEBbbgIJH3SJJGkBcQrJIJI0cxxgRJIxVYFhIO9toh80Vcb0xB5RyIjE0aCT dKEhj3OX3MqyDYsrm2muJIJ38q5ltbVoI5oWjO64VxEyTeYZ1MbJkJEECWd3cTETOgcQpHGg d8eXM1nbV6lHCU6EnJNzl9lySvHdNxtbdOzvfQ8yria+JThCD5U3zKmpy5k37vOrPblTVra3 3J1KDMgWEMzFTsYPIy5dZSv7m4SeFCDE5uYzISUaWSKdk+0xNFGHKBbeCVUVREYmjliRysKP FzvVTHnymFoDGXyZXe3c3cCqZJWezmVEZC8SzCUxKDCrM6eRCzEQpuZpPLjjWSQvC0k0qzxQ h1RYoSsu7y5S8zgzqzlVQv5peTyzJE7IXkhVriNPJaQB7Z23nSp1Le0hGdr25le17Xtqt7I3 q03FyqYOpaLcVUhSadtox5YxU31lJ3atq9dR7AtMHm+RjCy+YTObdj91PLkhg2qjgYSSOSSL AKF2uITM6qiXG829m3lKrI8kznEdxcNtE8e1XmZVSNYl2rJcRsttEm63e3W/puH8x5UyXbe0 gYSQZilGA0klvDEr5LrFJOgtd23yVthEkBRx8kYZ3BmDKxMU6XIjiUMuyZmLTFwS5ieeCKFY ZFkQQWcmEIU6dO6pwjBOzfKrXa0V9Xsjo+rc0+b61Wc6acb3puUFLVp2jpdJPVa7k/kzBopo oJREsrRXEkqiF7iZ54SREyTgTLK7RyRqkLSfaLuE+Qrygq6OCOIRxOShDbDvunEwGyNIlREg ibzZJ/JEwCxRKxhjEollhmSi32ZfKlnKRzs2DL5cOXdo5Cx+TyJFkzJPJ5YUspaQ3F0lu1zJ EfvSMo9wFUAgR3dtNEIwu6RNvntJKkcTSQtatGiIBNavGFmujM1GMXJxik5vmk19p2td+dlb oY1qFeM6c4Vqs1dU3J2dSKnNX5VGFuW2rb2duhbfzFjEsZvoyyqZma5dcYOIHVZ5EW4keVoR ah5LZZXmgFvLBbXQeGo6Rs+wm1SN2csGTz2MjMpLBr8SzygbkZlto3t7iNfNuv8ARJ5blZXV QsqJ5z53IJLm3QpFKwMZWKMTPIjJvkgM1zPbSzo1xLOvnz3unSSeaBI8UUaxGUbZCblJWMcS yHbGJmtZcK4EM11OXZVin8wXE4vI5XGMY83LFLmk5StpeTVm35uyFicK7Qm51qz5oxfuqUlT d3JxUYrbpfS71FSzjUzySyLEyxeYz5uHkWVUd4GimWCOGSCSKWOP7YxuUXe885kkmuI44o1a J4nCXDQnDxgpPGkyo7FlVJYhNNH8qHc80ssaAXPmw3FzcSxTPdzPKwxFO67d0IRmSJtjs8yq 06QKiMHZBIkM0M8UyXk00r6izN8z7NsDtEiNKSRYwOZSSqR7X8+ScBsCNjMLufegWCeQML8X rOeWGqVIucKahGmnFRalGpNR2m4NO85pq9nZtNLYcsYleQGTyX/fNHDCqtMjxKrI7wLOsklv bON0osUDYWSK4VIGuHkVhBC8kS7DEsYw7pNPMZ1jXzFSTHlxRxsgE620fmyG0XcsZN20tyWQ QrJJtnbLK0UyiJmgR1Ds06RRyRecqorRvLbxNvhczxzQW4kuqLXEKzqrQSzuIY4mFwisWZJd +9ROyxMPL2ssa+UsbxlzGVVo7vOdNTlSk206U3NJWs24uNnfpZ301uRTU40qihTqSlU5qdT3 JOMYxlGS5XFfHzK0lLRLzG+czEtHPaq6ADyjJdMm8bChZ3TyS7AL5qJsj2oEaKYKgnt7Izcw MyL58geRo8FPOjRZXd43UNO0krN5ss84ZEijlJ2Il0TDNPONgNvIiO3leS1vKWWZVSQmRZ44 3XzyR5LvIzuS9wIyGhgqPzi0bQxNbwwb90hhnslRpWlQbiySGdw7WyukH2klnRjbJCM1FfDx xCipSlHlba5eXW6Sd7ry6GtL6xhJSUaPtOeMG2o1HFbySvFLVXtJdGrE0tvIjIibYyY4Sqyx FruQwSqxEKvDB5qmVEAaPy5Q0bK01wwRoms9hHuieS4K/LtnMcDWccbqZGYW63NlCuS27zEW ZJJgg/0tfs/myJPHJEGgZbhvLhSGEybxk7fNZyJVSTziWyyRjzU+zoCJigjRo55DGXlYzHdJ LH5hJIijVbQqsZAVwgJRlmjjEsqpkGNHHJUwuGh7GnKcoOTqWqWgua1pfvJNpKyaUbLW9mdc MTzynOCqTguRVIOL5oNpxj7GMbt80k3U5nolddUEkFqI2IkLhUl8hGmt4rZUiu5lKR7bN4YA CjyyqgSaNhG5niC2zXlXyESKURzea8skayQW0c7tI32RmUXDW1vbCB/s80SxxLtmijKJAqW0 lsslqYyrHvuIoISSyIsRaS9jVXufMTfbyxkI4kVpxEsUrFTIsjRmCK1zikjlWE95bG2VRI1v NDA10DbtJIzQSGUO7FGimIeG2IiEcUMaS+bH0wwlCEVF04zaveUormeretmlpttsjjxOIqqv UVOtLkTXLyyTj8KvZpNb36vW4gitmmZWjVTGRNLbySAgF2WczTbgZfNnihQyX0F1cXSwWyXT Qkx2i2kF2jKRHLcvJHumyZmnXyvniWKNBEJo4fMBYeXC7SrGER0aQoafNI0oZI7Rpo0Y5a4l mdNseTD9nEI8pZY5DHscLPcGe4ErJ9skFtNF5RlTZFHbLEVJTbJImyF5HCqvmSJHKX3oGIaQ uzCFGfJuIdvZ0+VQ5I8kWnGNtE4u6aV909VrudVGMqlKFSWMqxcrKSU6dlKTaUdVdN20T1fY hmggiki3LJJGs4eNN9vcShjsMN1HFbJd2ozEqMJIQYlMe+b7YYLZ0YkSNJNkxyeWEPnMyuu4 ssZ83EUgaRMMzoZI/s8caYuocPIqCFZRhZIwUbysb3lheRIwkka+TblkeaNfvTyI0gZAyR26 xtEqQ+dE4e4iRkmJlLR/vDAkUCxl52xGXznafkjePBmg+zqI4HOEKi5ZxUldOzV1dbPdd2Y1 qSoy56WJbrSmoScpwTXNu5WV0k1G7asluNP2O4mG5ZiACmGfy4w0casIsrKxR2DxDYkryMzq 8p+zNDK9OVFjeK4aR2j3D7OLVpZAsSyMW/ewtIkcfnGFpWXdvYS4tmWWwSTVgtkeKUborq2l CFpP9IkxslaFwgcAMyySJFOZ3RUVykazZme2bcSxpKvkx3CThsKWjGDCVeNoxH9lEjujSgwq JrNllud6SGRppYPHxNKKjKoqfsuWtKjGKi4xlBJyVTW7be10+Wy01udtKs5TjScoT5aEZynG XM3U5uWSutLddUnqtkcndaVp11O9zNteWYJI5lSOOQbo1IV0eJ2BRcJy3O3IABABWo8M7sX2 WJ3BT+/ttQuJx8o+WaeLS7hJZV+7I6yuGYEnacqpXCdJ3d0Ibe2so41kZkaRLe3iW8tpE/d/ It1cW/2ZZ5DiaTeJpFKsHDKUuktoZD9pfHkzKyPEGAubRgjlQ7LbKb0sVTCtKEaW6Rnd0DKJ Nm1qCebBbedKZFWSSTLs0jzcxgK0Fz9m2sn71g0mSlrhp7i3Ec8kGaZogGRjIJJJJFUpFLIc oHcl5Va7EhASaYnyYUjMc/78CMsPQy9KVSqpJNOmk01dNc60aejRw4+c4UoOEpQbqWbi3Ftc jdtOl9R8gk/dPthkaJo3KRsyM0iFis05aRpPJZ90SxmXZLM5X/SpVuUuRU8uMLGIYCwL7TKz iOSOMA7gjxmKONh8yeTC26Xass9/NNdq8vF5kiJFLGSTOwkhllEKZYmUG4PmQOkaOnzm1ZXU yRx4hdr6WA27owjmiihDs8cVmtsHM1yfs4cJDIIfNMkLxyQB1IjtnEVsFMlxL6iXsacre0qW cpKOkp2bVoQWnuxVlGPSKtfQ8lQk5xjNqDnaXNUbirSvJSk9dHq72d7+ZTLN5yRz3EBIKlYo 4lT5mEhWOF5ZCZbiQiRUSOQxAO0MbC6u71omRw2oM++6u5Y4wJFjsxHdTk5VI2jlt7h1e4x1 ufLhdlLN5kN5LHKmhKBG8n79w2YiAyyoXNwTGsZC2obExVoTteGKaVbmS5eSIXXmUJJYIolD Tw243MXZ7dXcuUIM5iu5TNCEP3ll2kq4iJgVnnrTz2627Xs7fK9n6M63+8554R1ISgoKpGPu qdvdTpqF27tSk3JrRprW6Ihcq9vKkszTGRfLNsvmlZYi5KsTFl53YndbzkyLOQ4hXzHMlWZI 4trS3LOz+Zl5Y0YRscRxIYv3zv56BUBdHVhMyCWEQ7FSrbP5SySSo8UalFkkuUnWWZuYG+Rl maTz7gMGe5n0wAy7LuK6eUBEjMiCOQC3lFuCHdB5oie4TDrHMVe4eNY94SRneOOdpEnUW0lw kId1KMYTjKCVJVk+elUXLNezVl7OK03blO7ejTVrkEjQNIVaKOWFXkaOKRWG5pVTBaJmWYLu 3KEKbjP5s8O37QIrd3lsSFEQRAktygaB5XRAhyIkacESbVGZJg7RxGaW6DQCZi+V5rqVUCwy PGGJcvujDtukcxTXN8BEQxxEwN1JG0UlwcTx3DKktuFSSacmOZpJSxjiiEskg+c+dczNEoYy Nn7Q6wNGsbSTJNcQvGQ6lGKcmkk5NOTSs5NKybfWy0XkSRwsUDCCWOUorieKaQyXTjZJzJLI j/vGUTbyWkBXzCCdwNRrUGbaWkMxKW82+O6ilby0SRYd1zAsbi1kmRzDNHFLaqBNGZpRBEbD yQyxKvmsRH8phacv9oeNCDNCrtPHKCzIUSSWdlIjnluHlFvDNXhdY9zlZN6KhQQE3AjkVjIk ohgimMgLeUsYa5STd5MsDfbXs5nBj54Y4lVJdspaCSRkjgDiFgXT90SbiNnHlJK0gaRork/P FLNBNO4IhEgnaIwr5ilImt45GmkSSQG2igktoYmlh8vMNpcSRHm2illkl8tbt28JI7W4VvKR StyzhmJjDDzfJFwkk0R2KrJGqRRD93a+RD9kNNASHBEsaSeYEjcNA4ZgjYhk23Ezx7keIRxw 2iIYo0hsVeL7GyAEs/myoC3nRWyTMwWN42kjGTFMjq5RI0Nwpd1MbRIkfmpLJOJZ7+qodSHQ vATJhnHmWwjG7HLQWTIYmTdbxJJI9xFG7Rb5yga5ubWneND5cqgTFmWW3ETbQyZsw0ZD2qKs ZTaS0eALS5t0t4gkDr5CssjF4y6+ZbzRhJSyxhg0o8iSAv5aJ++kDxRxhrfzDF/ZruAJNs8t At1ZyRK0heKFbhFQOYtk3lPcS2sa7kTzLlLc3ACReUHjihiI++NVhdZUhaIZSOOKPbEVdVVU kkiijXY7RPHLbl1d41iniMiqZUUosRdPM2kOTdSYdFfy3jETHzAAkaFoEaFPPZ1YW6CTT/JU iNd7SJDLJcAvBKrxyjLMu2ILGYFDq6yq6s1qY0kneSG3e4luLUOf21OEnGMJcnM3OrBL2UZN vnc5X0aaSndaNq+41FEdvujkMQEkmyMqFYsYXeRmktVMqmZMvN/ozwybFd7dp1hSBUjnlVAk ayNvAYSvb2jO8c3zSxLp8tvcMhlQRxXa3boQJoo54UEMls1kZRC5Fw8hjXYrxRJsQB3jd0ZZ ZArjzXt7i6S1jklLiS4uXaZ4bF1BJJK8rsAJkjeQpEkPmfKUkFxKUgtg7RllZS5txLEWlkdQ REGUcVR51L2kl7RuHLKUeSn7O/v2v7qn0d3zaaIW2mILOjzPcyhFCRO4mbyyGC+YIY02hdzO gK7IpCh+1Rz+dM9hJHHIJ2jS2VkmWJImgkdpIgUxCzRvC8vmfO7J5l1HJcXE8Jt44zAwWkcb I7QzPDNAoSSaS1jnAIhCBmMkVzLbtGSsG5zFMiXF5LCLd4oixEngggZZY0DEIhIaW8gOZ97F bewvJ4mMscjMkCukbCfyi6RXU08SpwnbnhGdr25op2v2vtey+4wrU5JKrh3OjKo3einyTnyN JOEIb6XnJt7O/Vki24mjVlA+2zTXaxsQkhg8mXzBeQ28czXCJJiMx74HW5lcyXDR3AWFGTII ZpEugryXE0xSZmVlVDyt1HH5TmdUjlMkkciSAqxQ3istxLThJcRMIX4jZWmt4rS4a4VRNJNu D4uEkmn3rMZI1y0R89YZGjM5Z9sqfZH8lRGNjySIttHAsEgt9yqGtZ0CRzuhkjZoIIpCzOs1 vboGn5KFDEwqKVWtzwSknHnnK7asnaUUtHrvp0Cu6E4OnGh9XnL3ozq0401aDvJJpt3atFJL VtJlERRyOF88EMsa7BATJ5m5xHEsOWbzEZ5NsmQBJOY4Ula7mIoOCGaT7QjwJM11HE8UeDG5 KiRYYbuCZv3EkgAErWwQThovs8V2K0DK0kKI4QJGw8uYtsjI2vG6L5NtAcAEeR9pknYQrKjt DC5k1SrJO0LZklZMFYv3ltdGVyZnm+1XFzczC4UzRJJHcCe1mVI43kMb3u+AdrvZ8tuaztfa 9na9tbXte2tr2JwXK6VeD5XNvnhF2cm4U5WlFb3jK1mtna2o2eWNokWR7kQPthYRgbBCqS/I 4ezkxbmUeakd3I3nSPEZLeYkzpAIZ4vNezjuWEhWWOQRSyLKxBaecBpG8rZDFHsKxXM6ld5t LaFRaqShWKOk3kiPLSCGAJ5BmbGGmS4S6RGe5hMsizs+4W3Muom3kV0tpsV3W386MXAiZ3Ij kkRkRpVmgiWFWZyw8xYQqxTSxsvmz26tBFP2tn7X2fNfT2fNa1uvNre/ysQqTUoSjyVqs0lW p1rzlCcpe9NxSTjGCUeZybav5hFwzfa7eQT3MLiPzoY/s+zypYlljVxJ5cmxXWNQ80d1A8yx yWayT3MRIZZkMT+UiyYwDNZyJJOvnORMBLBgzKZ4lEeYkhW8G0ol9bFsQjhz5LRxF0UumVWN 44S37w3UHlw30ZDGdph8qugVRMqWRt3OsbxO0kiCWV0aRFeXcJEYuYS8ksLCRhGGcQNArKFm WGAW9q0eWLt7Cd4Od1K1oqXJLldpu/wqOt5LVX8zaEHQxcVF04upTTmpNqN5VPehRSS1ulyK XRO7MpxeIQoKsPLiO5JLgKcxIx2hIJFUAnGwSPsxtLEg0Vs3fE2CkoxDbDpdZbFvEN7BCih3 ++4AbDsw8yUgyOV4B6Z212ifZI1i2RO08YldoWT7K7KVKTRiQ3Jg8yPZI/lynahkefbb3Ud5 TkRkk8hpy7SypDi4kCQNMFCoF3C5NymUMqlTLAkCJITcIlsZb87O8NmrIsG6PbNvecR71Kpk zwsschXam1FjtYpHUpE+xlK50aPJ5scCxyuBODN9qfY7ysrMIbiR7dzMVjkQEGORJGt5IRFu cwehgKTlN1HzqMVo4ycYykpK8JW+JWd3Fq2zOHHzcaKVovnk4vmim0uVu8b/AAy0tzLW111F dLhSCZIDIJI5EmhLS5MTh0ZJBaPONzKjO6y3KmKa38u0Mi6ZBcZd5fyHUdL0tpTcRXdnqiPG nlMGWzitgGimuP8ARNweSSJVlEQImmibzIIY5p7xURMHWFJSJVAJEEojkeSUIz2rXNghVSZY ii2bRAiYqLd5LiWDk7yKJ/Fumb3Ba00G+nkl8sl0mvL/AE+CGdUkeN45bk28oaS3lnaIQFJZ SscER9ScnGVJKcIqU2mpJuU0ot8sLbST1belvM5sAlUqVfaJVLU4Jc6UrJSaSXNeyS0Vummx 0+82sUkoJkADiPzPkVA+6Nmt7qVZC9sfJwzrKA/kxK8DeQ0V/wA9DPqeu4js7i5g0a5Yn+0r a2LXt5LHcKkj6XHFazpBZpKlzDb6jdK7XLw3Qtv7QEH26Gs6r4juDptq850CzbZrd+qXAN7f pIkj+HbSc3KRyRoXtBrM1luEpa30qJrKVpp17JCqCFwkYWJUKNsgWOONTDkQIWjlijZYY2Em 5YVUWyRYdbSWTNN15VYXao2goVKbcW5Jv2iU1reLST0VtVd3Ouo6eEoydPlU2248yTcm5Jta JNqKk7K/urY53TNKtdFiv4reW/u4pjDKbK8a4H2dv3hnuzd3U955yzGUSS/aJGHkICqXapeJ PpTW0YQRsT5m4EBkiVBEoMhLuxMYRo32or3BkhkR9kMy77iWzcxyzxlUAmMm0yzPsQCMoxUr EXQy7oiWAEJnZQrws0UY2sggaDD7YBOrlFwqsTH5YzAZMxOgi/cuIg8sbJ5Mzv5hijfaEFCK inKSV9ZycpO7b1k9XvZeVkRTr0aipVatSEa0Oe0U+Ve83GzjaW6St727uUmDCYLJBvjVxGCV MSghVAEYhM8oLIoLRxmZkiEaZcwzTX9hY7ZZFjggg+eXy2aOKRntlVwjIJLOa8VFiJRGTy5D GjAWLTyWiW9ylxqEOmWtxd3lw8VpAheS+uHgaBGigDopaYyxPvlmjijhkX7Q73UTw2yxTW8A 5HR/FMet6hJp9rY6lFFFaSXxurgfZmNokdsI3e1tvOlWyuftMRjkUpcybATHAkltNBDr0VNU 3UgpuSgoNvmcpK6ilbdpaa/M6It14tShVo2lFq7UZO3vaOLel1aSe97HbW0YeCVIprmNE8qK WaaRUAVmjgEqwRkGGJUbDMxeKAPKEYSSArXRIhHtliiljCyW8S4jeAMNxAkCzpNiZvndFukE khfzJIracz29G/1MaQsMP2aS6vLt99vZ6fJHc3d9cB8yG1DpZFYGgj/0q6Mq28UcjLK6JKWp Yob2OATXiRR3XzSz/ZJ57yKNmKuQ9zJFc3BiSQvGxkm+adYJpYmIm0uRqopVHTinLlT55q3L CStaEtnzNO6tdW6i/eUvazanW56icIQ1cY8qVveaSSau7aa97k8kcqea7bhbhXKpKpZCpKyx jLXMke2FZBtjW2tZHleUhbJQsGnOSF3JMTPhFKOZCY45xcE4VwYomlV9zgG6hgEQNyY7eFnJ sJIbkHcXkY3Ss4VnVRa7R5jxm6ZZL2WCVZmmlikkkunSWR1d2uJJJ7iVpIIUMqxxwOCrRW7I BJtRw0ZSKJXkkRdyzR4lEpjzHMtwrtK+hrGpGTjF+7OUOf2cvjSvZ3SutHo9dyO4GzdvuFa4 AjnlUosc04UBVknWSW+uH2x7IlmjhdnEimO9sYjAml1lSTZGY4pVZ5VLBXhaRVbYVWUraSyN I2HuIrm3ikSNJTLF9mnJFldaC4tiJFkVtk0yhJJFjjW4WKWNf9GCi3kbzFlKwyT3kqztskaW MzySRMZRHsljDS3TLJI7W0e+eUuwnlm86WMl9pdlW2mRZFLCUtI09zqQR7RTmoUqlNyhL95F 3bUVdSSslaXNZXd1uYOvazLZo1jpUL32tSwtNZR27XF4BCpzfXU0cUY82COMOlvbvJCdRumN sggcXjW9fwdNJPoMWoDU5bya6eZZriSaV3jljaSJoA0kttJBCzxputIYFtpI5A0NnAI5La53 bSyGny3eoWRjkurqKGS6medZUkCIkVoFnSCWNYoZY/NDD7UY7iS6unRjI1xqGevh6wilvP7P 1WbTY9SuGvLmxtpbW7szdlYIjfWVprI1b7HLIYITeRQC3S4lgsWudkthpAi8vkxaxUcU1UnB KtSlQjU5FyKNqVVU5ScJybd21abWulmPlpVac4RtyScoz5LL3rrm6L3rrV2fq9y7Lq0VhJYW 89w9q19MktuTmXzB+8MkjpDGDHH8p8+dikiExwySxiOcTajTxFZY1eWF1IZpWlJk3BtzTIZZ FC4KBnfI2pF+9EhikauDsdPs5fE0hhk1W7s9GhFvc3N1O+ovdavc5ZLSB3u4RHBaQYZodPEe nxPcCLypZra2tD2onVnmnUOkCrFIryNFEqeQS2wO0cSsu5ABHGscoMcbb7dkt3h6cJWrVlWl VioxjUUaVo8t48rc7vmd3Gfut2Wqas9zlxMKdNUlToqVS8lTSjBqTUVf2kbLnXLdrVWlqEAM BAdorcERyRmJRKsKtPHJLErWcM8UlwlycPM7P5UsDGJlkSG0WP7VG0WEKzLKEJ+07AoSVg8C eRbMLi4jmAK26QTSMrRRQWw3RJdXGdZ67o+pXQtbK6kaVYWuGiW3uIjfwIyRGWzkCQ2twlvv iR5bWT92fKwlwJ4ryDXeLAKifzzK4byJ7sQiWRoZFclpfKhTifzSikx3QKLLt06PybfohVp1 L8k4z5bc3K72ve19F2f3BWlUpPD1qkef2fted01aK51GMNJPTdLrqnboTCCV2kSGKWPeZDcw vCUtmnlnJijE4MlvcGGKeCU3MUIaHeXj22jWMtw1bR/KD3DrGkkj+ckceZcxBYYXj826RpSr QqSqrNdxqjskkD/Z3MjMHDspV0Us0jySQQEIGISLzoIYHlRpt06PKWuJA+8o1z50dmydy1vI pt4k3IXkKXSSFFj28i0+YThC5OJI4lVZZyjGSGY6cTq06bipzjFy+Hmdr6paaPq0vmZRhLGK NSrODjTjPmhTUozTabV27x15L+hXuBZO32YMTbupmeOCeGWViiL5YikCwkQtIIfNkuYER4Db 77ydjZRTU5o1W5jESsIhDBN50L3SO8kpRXuLhvLy07HG9WjeZZG3bJXEM0ckn7lm8x5mlkds O9wsdyyoWGLuOBoojOkhCyqsoSB3z58bO39m14ojK6rB5ksi7vLtkijkfEcUsskULK7KzpHA 0kpjWCSNUDShFS4ZbMHiKadKFGHs4xlHnnLl9o0ppu84WfK4tqSd7pK90isdgEpjjt4FndYz M8sAkzJHJHIokhLpKQqGTYHRI7ZA2fKifURVQGXewkiubZpEDJLHaS7sxqrLC/2dYlhKBGjN 0Ukht0tQLlIYo/sWoGnTMkcrwyKXaNslvKwJJ4zCzW9qy/ux5kYlXdEsaySzrGkkCrHFOLiN 452e5UsyKUaCFm/c3H7yKS7IO6QPG4lZ0cyO1xGtz9qiIdixmHVSpaKTipP2i5F7S1tItLmb l0v21KVvbTKZZJBLtl3vvaGzaVzKku8yyqjvB5crRNIJpoXlMbLH5M65tZrY3KQqirO2xNm6 NkjlcI4lKMLjeUR3dn+dZZCzIzkFBHG9htieeQJFEJTuby5/LjDWs6ShhGS0Ss1uIYon3Aux I821ju2CKOQ0sv2chgZkVY8RxvKJJBuvZLwNHExWOSB4pC8hZQBGl60nNi6ip0JXTftE6atb Ryi7N36aPbU5qUpYvFRndRVK00mndwjPSLs2ub3t9tCjdApMytd2ittiJWXUNMSRN0SNsZWS 3wUztwsMSYA8tFj2iirkkd87F4pGCMFI2i8CklRvK+Rp4iKl9xUoAGBBIBJFFeAewd7c20cs kEx8vDJyUuomnCzKI4nMkRtg0rzna8KbxOzkFbewaKaPKkKbSLjzFuDtRRJHckFZ1RVjKMr2 4dyEKxfaJo2LTIzWouHmi155HMlsJmlhDR3GYp7gF7dfuM9wrtcRCNTiUlmMsyRsQ7rENOky pYtgfzok8xZHlZZ4495Rty3Bm8lblZChGZt+8xK8kUdy4a7s39rL/wCA/wDr5P8AKJx4mn7b np8yk401UhSSakptuKk5bOLV0otrVXGMPJ2o6ry5QRb1HO+YuH2PB5i7hKNn+jqi7oIHsVaa VvHpdYe48aa7othcCz1W6ubDRYNRu5nA02w0yzkl1H7ItzMGu9Rury5vBYQJ9oVppHvvOuUR fs/q9zdi1try8hSWWWG3nma1gRzIzwL5j20cZdQrb0KRQHMUi7JLxljhCPxujeCdOi0Qw6tb RXWq3Eo1LUtQLMl7a39yiSLHY3jyLdIsCqsFvcK8gaOF32iISfaFjqWIqqgqFrxqSc05cmjp 2X7z7HvfatLtbW48HTlTo2nDlnzSvdK7Taau1e63sru3ZHYWVja6faW9vZokcUat5cayK87i Te8rSyloJGkuS5WSWabzbo3IZrpBJcS2VfV9Qs9PsfMuZFcyvHHFbxKTeX93MSqiyjaC9nee 5QvOiLtjjgEd5efZdIjEsWWvh/WolMFn4q1FYo1juXk1fTtH1K5sSVnZ40vlhijmnMkSzNLd GSVYILj7RHNbiZ3v2ejW1ndRXk01xqOrPGbWG9v5bmdlh+0PIEtbVrSGLTiZhKZLK201ZHaO SMzT3MNzKmkZ13FU40HSdkvaS9nOCaSu3GLTlzNPXduSb6m040oOdWpazUeZz96MUtE4xako t3SbSTel9jm/DWuXt5N4ji8Rzy6Zf2eoRBba6vZZJYLB4Ip4mSe9t4pZoWaSJX1GK4dNRdVY Rxw7UtaPiXxdbWH2aC1nu5LXVJTCNbQzSWn2bzE+2NYLugS/vkkuvLWO0a5aGWVrmU/ari4U 97d2+jtIl9qFjYSz26O7ale2kcpgCMfOd55gZokQMpDkSgxC7lybtGuLrjNHtP8AhJNYbxZf mSKC2jni8IWrR22wafE/za/cxSorNNeXjtFp8BSZLW2t8QT4tHafjxEMZCnDDU6kG5uTjNRq Op7sozlzudRWsm1HkktF7yexNN06nM404cityVOWnae/NyrkUlytWd0tdtDP1AxMtvqWu6Zq uoKlz9q8OeHoYbzUrTT7eN5PO1PXpIRd25vE897x1hjaKzUyRIuoal9pFp1NodJ0uyu9fub+ 2ubrUE/tC81mRFiaU28aLDBYLLcSQy2dpbQ28dpbLMJpo4Fa6nu9We/uZLmt6vZ6DYy6nMzA TSNFDaxzvMLu7eEQ20cKf6q5mQGNZGh32scEU6Q/vomM3FDw3q9tomnpqty2pxafqi3moeGr V7NLB7V5JbqTTkiKMmpX+n3UyysJ7vMgs5tOtEEkBeQnKOGlFSlTr1oRmqbjy3pSafK60ZOc pS5nGcXJxlyJqLtK5rGTcpJwcVFpRk2mppq7atqkno01vqtDoNGxcI3iPUJY7nUdXiU2kYAl ttL0p2aa1trZ4TicPu+030kcSSzznyGjWS0CyXdc1uz0e0+2agzrKSIYbdhNG9zdFsxxWUcQ dUuZp1VADHcXFuB5pijmUSPz2k2mu6a19HY22maVHqGoT6u0F85mn0q3kZI0jGm2EDpdXccF r59yDqUOnQyzOi37C0BafUvBN7dSWOrR6pLeeI9LuYbm2vdctZorGaNfMT+zxplpCz2EUs7b ovKS/mmu4xGJJCLfKpzm8POGEp1vaP8AjVZ2qL2koS5nBSqKU0+ZyhaUbWjBW5UyjV0lr+x0 hbrUr6CGS4E97cSNcxu2nRBTiytTDYxKIdIgT5vKFvE00M0ty19DGl9e7FncPNb289rKjRXU ccs0v+kLHMjoJ7d2kSe3uY428xmii8q9nMRjiaYQorTYY0q5v7fyvEl0iWUYDHS9Ourp9KLN g20t3qsyWk9+UZJEtFiSzhluEihSO8t4tPjhy9Gg1/QiNHTSJtVtraSYabqkF5ZRW8lvIGa3 i1H7Vd2j2MkCPGCbaK/WSDyp7eKW2ii39Ua86fKqlKdOgqaipzjUqVpVVZK8KXtrRa5m+a8k 0k56q+Naj7ZRSly2nFyaupOCvzQUotSV792rq9myS98YxWMkk1/aeTpbXs2lR6iUtZnl1WGT zZoLfTLYK8iBxDZ2i3Ae2mmjmkW2KRJezdPp17NfWcfmR3lk8/kzW6TShZriKVJHS5ZbIzRo rwBJQObpUt7iEwiSOBpuIuvBsl1eaXqc9u1+8OvQ3ep6fp1xLcaHpVs0LSRyR2cmyO9uGnt7 KXV75YB9qKo0VnaQJbGbvWaW5Z5pWmKTNHMirIksk0SGMswR1lQxzlUUQHEt0RBIqKwsIpzC 1cROpOFZxko04T5o0/Z353Lklyt80VNQk1GSUlZqSi9HnWl9XhFUqadSbVKDtHm5uVtOUmk5 /DreV29W76ksomeBxM8fmmRArrfXMzSFwT5UjiU+dPI5B8u8M8ztEpUCSSJ7fmte1G4sLSG0 tJDDrGpyRWFnEjkeWrLIbm9uIrW4Y3D6dHkvbzCS2Ms1mk1o0LyywbqM9ypCwXCmd/MtI2W4 VmRQBHDbLDBdtMyzGacOBdYR4mDx3Mbytz2oWt1ba3p2sjTby8it7G8srgWsJl1C0uL+Pfbl bexVLqeK8fbBKLQ7GGyNZ0t55JBpjJ8lC3Nye0qUqPPraHtJ3cnb3mlGnKPu+9eaa+Fpqlzf WZp6P6vRlKK0XPJvmfKvdu3e7td92a1nDBp8VrYWEMJhhYoHnheaaWWQTPNcTzE+dM11LL5j zrErEMJpFWS48qLmNe1Ge/k1Tw/aGbUdQ+yLNNtjmuNqtJDcOk7FSDJf2qNthDFp47iO3kmS ad4or4i8R6rJalQvh/T9tuu+VbK98Q6jmSZoxFFaTXsNg64EkLz/AGi5uDKVjghMjXEHP6XD f6BrHiHThonibUkurz7XpN7aW0+oS38a2hZLS+uGnhEOLgNiW63srXT3N09lZzJO3JVqRVOF GhL2dGdR3rybmmvelUirctRSUuT3vXdSduj2ced1LNyaitbtK17OKaai2nZuNnLq2dHdanY3 l74Qm03Eq218dQtADA8cVhaWccE0c8IikERhaeCKa0ntoFEwnV7ZA6SHp5ngAS2nu+cyzQs5 t3miAbzZMt5sYAZXOEvBMVE5uJEtJJxHBwdr4L+0yXOs60bm11nV5ll/4k+qCxaxikhihGmL 9khSS7uLm3uhHeyzC5N00jSsLeF4fs1TW9B0nTEs4/D1nBb+I7y9t4NIvZPPmvEjjMcd9d3D XUYgjEVkkTCB7aBCsjNPGDeyKmMKmLpwqV4Rp+yqSUnNKD1go0tYLldOPuqyTkpScp6SbvNW hCtZVOe0b6RlKKd7bpaO1la6djsdQ17TUlms5p7h7u3aKSa1t7S81W7s0cM67re3N/d2oK7o 4DcXEoW0MbbCj3VwGW2o6cIEuEuobW2ulnvLO4ld7aWdd8gVUL2yOHR4B9pzHEtu0Plyqscd 0Kwre11SwhOkeHrGae7lcJqOv3azWWlNdzzYvbrULt5Zb3Wb+FnSK2s4bacxvNsvZI4IL0tO NCg8P2trDoegTeINRut0VzqFxbRRRIrRoV1PUrsR+TbWk8gkS2tHjZrpoZ7Vk3W08Vw3jcVK MqnsMNNRsnzRqNU3K/KoNtyfM1f39pJfZIjhaMIShHnUZuLlapJP3b2s1ZpatNLRrR9jdUCR BcPMgjdJJt5ljWSWOOFEnlhSZSzMoeJ2LSvtukSJl8gSwKsd1pd+0kemzi+aNja3WUeZLSUm BfL8uG5uUiZJPlMdzdTTxIqG5U7Fll46+0LVdE8PQJJrJeytfs8Zs9NiisXEAuVlvZZ9RtXa abImudrWrQQuCd2ntZR3cSbVtJc6laeX4RVfDOhGYvHqlxZN/aV4i7IxLpumXEJETuJSZb3W keQJNHbS22PNIxp5piXNU6lOFOTUanLJL2kqbu7xUG6fLJKSbk+dNJxVr3lYPDqDhyytKSk3 zPmvFNK0uW6WuqWj6m4T5If93CzLK3mssk63MZWVZbeQRyWLPbxvLDGyNFiXznOoKheBYnps 7bgsCpDMpiSIRxHYgW3RY3kWxuIpVlkEcipgXSOF3zOsjTGqcXhLRJbeeVr3xHezm3kX7X/w keqo9vLPEN11FBp8FhbRCWMJNNOdMm8tIxO8TRLLby4mg3OoRz6ha3U15dw215ZCC9uZESR9 PuDdtsuJJrmOB7mGeC7tpbpID58ZtvKhvLlJnm9OnjeetSpSoypqtByp1JTg4yau1BRinK7j Gck3ZJRaetr8s8BGHtZuV4RhOUIe8pRajeN5PSVrO6sr3R1TxSvEpliV4kEh2vcRBIjtMc8f mvdTsg3YW4hSKJYpYVWQhhcFnx43pvV/LdlLmO5YspJ5LmGR2lhDus0hSNJ1dW3m6WKPyY4E kYRfMp8uOVsTNdGSJ3kkWURQSiWQs4VUCBZSGEzXrmaK5uEeoDRlNySxW4eVZXu5HLKd7FYg qS+YFLbXSAXheVCQxCSyXc5j/Bh/19X/AKRMzy7+NP8A69P/ANLiLJCA2HDlgqAn7Ne3O4BF w3nJ9nD7xhsGFGTOx9zqzsVCbqaL92JZ1CAKMXu0HAA3hJ5lmQOfn8uTe0e7YZp9vnSFeMew dixc21ogkeARrOyMstuhDSTQswZ9pYoJhEf3pgYSYQtJeOJYaoSciIst2YiT5jMuXcZKxFLd 5IGTPl+cZlaeCJbVZUEDR2syad2he2th9riPkGWPeY5HRS4tYxFF9neVmZXRmEKoFjnVrGN1 vnmmXNmf50aISFRJ5jyRpPJbOymNPNTbIsFuAuwxPDu+cLB5Uf2jT/O+gwrTpK1RVVFuKkoO nZRUUotPVtfzPe/kcVZU41p1pNynSoxmqa5o/DJ2k5L3WndrladrXaIpUnCEOACjyEoXmKLN H5mwEm2CIycXEjq8P2WRkx58rWUCxtAkhWQee0kfl4+yxvEwlhkilaZVtJ7hog2yOORXt2U7 YUl8gxRKHjKnKiQMeDJaRt54GZNoleHy2XZ5m1iWLqGOwyzfZYo53uZGiEUvnFIsBFkjgeOJ pZIBkW9wzIt26mGMhIIZWLQW1u5L2Zi6DdU4TlCu01NxhJe/Ky926XKmou3M1qtd/SvEbd4U MSK8quEjdZ0ygEkcilZLhU+zkSIjMojEPnMoYFRslJooiUYusflufLaFGjCpMSqR+ZF55jRn x5IluXkjVUgjVri0dgbnMjvEHMyvE4YN5SXAjWAshmszMDEXMamCNJVIKNbLKY4lXh/HfiCP S9Ahhtd39pa5IbGzjhRri7LmO2S5+z2zZbetsIre3ZcG6kn8wNOFRLjOtU9lSqVLc3JFyUb2 5pJe7G9nbmlaN2rK93omc6oUJ1atJwl7ihJv2tR35+Z2tzWVvn5JWMTXtQk8W663g3SpGg09 VtLzxFqe9I4mtwI2MdvJGjXFz5kW+HzYxPFeStH5am2hEWo+nQJDAq2EMMdvBZtbxRI0jsWj jUQ2ixXBEu4JFAwKpFN523ycGOK6aTjfBfhSTRdMaTUpBLq16YBdGzOw2trbQW5srNGjN1Mw t4nR5vL/AHRuNzO7skUrds2Ch8qNAQybkcxoCqqQYnEcd1EJUXypliaIIyIshjjg+xpWOGp1 IqdSu71akk7WS5IRioxiuVuN9HJyVr83K17t3u68FWjQirytJytdKCUedaWtLmXZ6ddTk7jw 2bzXv7b1K6juEtLxV0XTo47dYIWeNSguIjA0dxdF0kmAggnzNbOySb7e0SupbdDFKFcFljdI pFUBAGiUKr+U7yLbJGuxJEVzMpWHEY8o3DyIIFBBifzFWKdRDFKwGcx20QG07SRDM6yRQymV YZI3cfYrikCyeYC87umXSOOAws6+aVBTzJ2gIYKFRomkTA8vhbeSEJpSw9KjzuELOpJznduV 5Nybd5Xe8nZXslZKySRz4mvUjGnWotOi/idlreaSVpe8rpSV0tN30HRt8wjRZpCi7UdoZ5YA XkSV4MB0t0WN5c4iW6SAKkSR+WltcCv5caJLEUaUiL7TAPKQxnlAjRwbI7dlEbkqsksllbx+ RtuI7cQS28ixxFdyi2JkUJhiWneKWXdIyicF2WQs0+8tLHNhd0Stm2gdgCd5DJlyquwkcREh pCZZzO1jBHtZSBI7zsWDSpJFFbPBE21ktkl6JL8khxVPGOFVtpQg4Tppzi1OT5l7ycb2S6Jp 330KEc8hPnMJZJXeSMOgkjSVwSXWOH/Q57czKVLIMSmAptjh097S0s5HnupJ5hILmeWfaxLT yea4aR7glIovtLyXF4ZVmuTGsUly7W7KsskixW8+A0chjEkrYMJDyTJIX3P56PcMrTqu/Ie2 lj81pwUmS0Z9QcRLstjHJJAiR3DMZEXzZg0W5JGSPfDbxzXE20JM8ziTy5Ct3H50ksQDf2EY w9nTbhGUr1E3KblFq0opyleN1tJO63WoyS5t98hWPzY1O7zJdszRHaVBjaQi5jaJpAjAy2yO Q5lKma1hjeLaRyoCXG5WaaRcz7GhYlS37gknMjvFIEmukl3LC7TX14ogPNiJVsmPzmg2TYLQ ljthfCmQqWjldYd0ke8Bt9vIkzxRSxwRRXCMzl3LHfIskMfkRyRs6KyCRYreS5ZTIVlIYGeS 5t53Esk08R59e/X79/xHTw9Kk3KCd2razlJWvfRSbSfmtbaDn3z5VTFN9rDOAJSjyMiAJKzC ykgKSBkAhgkYy22JmaO2e3itY4Z5IDM/mXUbbJ1DxNe/6wr5jtI0/lsLZR57vGv2dH2PLdM9 p/aNk9qRJA0MivlzKftIlS2R22yq5uhI3kypHmSRmbzVe1ktlxEvnPcSMiiBlmkRN+GkDyeZ JE0Uq4ljhnWRLyKL96haSeSNY4pDvWGZoroxjSe6T9Un+aZsUleQSJJtjtvPd5FureNt+QrS SMIZTHFK7ljI6XEaSyMWe8t49zJdStcSqskbG7MckjI4dljUujSO6xgRBBl2kEsV3LBbqgnS OOSOTWIUkkhMqoVhuZ5iZWnUl97tErTTJK0kJdYkZo1dtjs8iNOsUk3lTsXEyEqkbzxOhww2 rGsUe0KI3MxuD5iBGC+Yk8HylLSKKGzuJ7pWW1l9y/yOGpQoRqUouE2605q/tais0nNu3Nrd 3VlaxTnltYo2mZREtvE7yzxySGJdsuy4lSWCOylIcKrlkMMV3LvZpmnlmhhzdG0+eW8l8R6n 5tpcXERtrGCURrLp9k7zslsMvGttLLI73F3GYXnRwqRJI8c00ssFpe3N697q9vpzW0D79J0t JhewCS0YTJf6jcwpFaiSGCCU21lHEY4p0mWW4ub7T5nfXkVwvm3kTOwYM0kl3GF8s+WkaYGx YmyrW3kq3mgkIoS2ktZZuJ0pYmpGU+aOHo1YVaUJQlSlKpBSV5RahNRjNt8s4OFRNNJxszeb jhaLcYtqDVouTu+aSXxSu95XGwzSQCHEURjQTTRTvAXi2fa3KFBLbwu8nlxKqMiNE8MYlNxe 2qtO0rzxvK4S4s388iCSTcrrLIMxiKGOO7MpEQy8cV9E0sUcIa5nlaO5iuqsjxv5cbYZIfMb z7m2815ZZJDHGURwZBcF3KK8sqFGjVoo5x9iSSz8piMpV4432rtPnXiG2disiNDAqrCnkh43 PlxxqpVYQAwjh7WlZpJarsmr2dna1nZu/wAvM4Ksa8JVMU70neKjBuNRNSXI3dPlVrX1j106 mFrum399Laf2daXWpx6bfvc3ukNeWVi2pSHykt4xLeXTG6MIDTfZMI29ILi5luJ4leY0m21D TdOm064Is7GW+k1MadHctdWGmtdkOVg2xyaZFKIQI570WkcBDThongZjdbT3UsRZeAhjfyZJ tixoVZxHMkj3BDlZEXAuCruXCs6yz20g5iTUX1iWSPRriOO3juniu/EF3Alxb2zyyRvJHpzA mHVr8yw+SpsLeS3WfY78i2tE8z2X1fFRrVK8ZynCaVL2FvaTlyxg1Ncygk0o8tkm5Xdknftw 9VV6K5pc0lHlq2TjZyUtFZJaxa1jt3uLqWr7bj+xdNhEviGdJpJLWR0Frp1niSKe+1OUPII7 bzAxQXRtLmSQBLGG2vVPn2tMs7TTY49Ht9RW8uY7dZGOxZ7y8+0GS6u9TkeA/ZktpLra8cbz W0lxMtvc6czkxzw3NOsLayS5tLYzRR3MySXF1dDfcahMAYzc6nqJCN9qWLzBDHJIY4oGe2j8 mDdnStYWtjLCrYMghuTNHIsctvIYzLGhSf7OWkMxlFwtywa2kuGzF9tmvfJ1hh688QsTUlCn KKdOnCNqlqEpKcoysoQjNtNcyUmk9J2biQp0KUa1KjJ88ITm4y55WlCFr3ndNLTROz7FQRK+ NgaVkO6VjONsBcl1QC6gtj5NvCkeLhp/Mjje3uDCbSWzgKASSvtitVYPECHZ2FyUImkZ96lf MUjEizrNMokMZiNu1tEkJcWskgMk0Kg4G14S9tCpJQAs1rM04AcK3mRi5cyj7SoRyriIiVnJ LyuryJ5anLTREC52BP3pjM3mXMs8H2iQCNtzJcxL5zVvioRnQqcyvyRlOOrVpKLSem+70eh5 uGqzWJjJNJ1ZqM9FZqUrtJWstV0tboMeSCNiktwiyD7ym/t7faSNwUQ/awEUAgLsCxsoDxIk bKoKytQtoWvJjMLlpcoGZpIJGO2NFBMhtD5mVA/eYjDj5hDACIUK+fPePUL5GaPSk3wXL+Re CC4SbbbSeRvhnAd3t5fLeMNaukbsJzMscwRJ2uos5nViM5CgqkMZAiVIlOHkke4gjtDK0g8t diQTefND53kpIslre1RU8qylWeV4nW4UTJKrogR1kmENzcQtAVPmgvNteCaaIpKNn21Gzikk SrlmVSyP9oeFysknmLHBDDcTeZBKIyJYZnKndC09uZlUX+PbwCaoO6aftJbprpHukceIcvbY Zcq5FWi1Pm15uWd48ttktea/kLGAzs+8SQRhWD2sbbmhaV7VpAVWBZ8lkEShYxOWihmWzV2j qeUwSFiruiJ5aJHHDLLC6eanlSD51YR7pUUpHtleIhnlMcplt4C7zCaUTK9wZDMZpAdxaW5e aWXyQiYJkMolkYxJGqSFoHaC7gnugM5SRkgcMiRtJdtLOJXknQrLD9pjkdJp1yZGjt/LnuMC WAZmS27TWpiKVOXLNy5rJ6U5yVntrGLXTa5SKsVEnlhwzpGkZjUSNnJMqiLz/LEqlFV2W3ge JtomV7iKWq1xYWc9zYXb2sB1DTUnSzuv9NiMDXRg+0uVMpRJJVSMtM1nJcv8lw0VrNNDY3Oh nEErC4dxLI6KscalZN/yP8knlx/O7Msi3bfvJGKXbpi5jjrDzA7MpZWQuiyp5ayRKef3ckn2 gG5ZZyXO2ExIxy02ozXO2ZwjUi4TXNF7rVXs77pp7ruE6Tk/aUqjpSklzyUVJySS5U1LSPLd 7JPXXYAFkSQiYMgBRSpmkaYygoxYsZFeVQZQk1zd2xx5qPF9seZkJMg7NyROhUMshkQO2xi6 qLRfP2MJ/NEcfnRGSfZLAWNo0TLiY/NMsQ8xPKkjXzSkaqTE0aRCOE+cB5gmDz28cCpEqxTT SSXNxcwB0w5CXJdVQsjPLKir5ckUMiRCKRJfs63RDO7yhHlcrCq6pfS2tGqhGMpTS96fLzO7 15VZaXsrLskRCGFnjY71AimkAuZ7wDEYgBlBcTxR8rbErK8JmknQkO7SSW0gtYVby0t1wAOU e5iViJZZPJitwAzsqyt5ZliijWMyzRwh7uSGKIyPNKEEkqK6OgcSMyMcR7Ua3YkITAs4WGN1 Mm6QlWgkklSW3mQo8QSXMasgSCVN0ShTKZywg+zmNsO4aWMW9vId7M8smox24UORZnjXB8hf KKwD/RUhiVwrLNKpkMNvOgVozbSx4iit5VleQw3asxhEheWWfd5TCSNYY7q2dWX52lXAdDPA GBWWd5JERjcRRS5MUUoRgCoHmFIhIkCIhVNjKoV2VmhhlVgIokJt0hEXmTxT4uTMZE0Qd3Co jLzMpiVSqllEMq3X2hyJHkVBZkhHZ90s14135YBBcr5ktsFVHh8lWjgLwR7yyrGrsrXEcdsi rGscsaIXQK8SQvM15cXEMcdzHhY44oXOUkxHHM9xGLny2gCuDHH5jxnbDKrxCGHF2ji1Hnz7 0GIVeK1eJEUjyrd5EhlT5VKxQlow4MpUpcXCyIpWKKL7PqMTzLFEIxFlX3FUDyTlVGXRofJW eZYy6PFG/ls9zM7QO29UtnW7AI/KkjjSOKaSJlJBSKOG4eRW2EMZo3+0METzY1EodYkMdsr2 9t9odKtxH8rO8OQGfNxK0c8kvRMpBJdkwSAOpUcyR25LtM0aTwT32YssiRRSMwRM25XeXR1Z twcRs3lrGPldmCKqH7S8iI8wQGN3SWV4kZQ/765niYIzOhY7rcPboqqGcxfZZYRzJIwS1uig F09mn00aevbRvXyMs25AhPmBxJIwcyNMEid1VVJS4iSeMbZFnja4jeVLgfaEDrPd2DPkt3ty zS28ZByIt0k0Txhx8lxNNFFEUZdqvcors5SNN0101tEWvA+S3kmeE74iZJ4IWtSCuA04ixFG C6x/aYVkaAwJFIUYmPU4qaJhFKsJDqPLUhoEQTSzkqHjPlfMHJYOHkgkCAQ2sUVy5gVgDOQo sQke3aREIiDRRlJ0kxGWgCIytE6MHlRY2ininUrC3mvBG9r7OggklRRGHhZ0WOAFI3MhjYqb eSbzflSZY7mFblXNp5nmvErXNtO5DbthiEa/aFe1x5csgDxRyD70kiAhhGJYWVgv7uGFJGa8 ggluZIhDMpDQzJOVklkRC6TQpDGAqq6kQosd3A0TRExLaqPIt0V9RDnqcjq4e87SjOfLFLm5 nyNNNp+7Za3a1eg1IlNphp7WJzIRGskH2TZHvZSBm3jSX5oi4WQFERI2VF8m4kR0syzPG9sL cssc6kRxCIAEIGSRGW2BkZV8sKJLqZ/JlRTbW6xgwMzxnyhNJKsjKQUt5CsrSbWJZZBcytGG SMkWqWcdvHHAuXlayd4L6aDToGubi4jsYIoTJK8k5tbeICNZICJJmRFhRVjLpKzLbvsEdvOZ 7ZlTaW7S9Wl912vwuTXpU6tSjGo2/wCJaPLJqXuq95Jrl5bJq7956FpZfLkgmkea4kkMkTeX C4R5JfNjggWUmMAS/wCkmKPyE8xpcRDcbC2mh1XVbW28q3nV/ts8gEFjbRme9nNszRnyo/s8 Xl24aeNJbiSWPToBHMwkmmaKWbAj/tPW7qL7DG+kaTLAxk1q60+1+138bozsdI064tvOithA wkk1LV5Y1nYmKDTJluLC5HWaRaWuk2zw26zMk0B827vHll1O780SqIb26DHUSBIvkWyW80MF nzBaBtjyT+bWxVeXNPDq1Om1GTnBy5ue1n7NqEk46pNSaTs5JrRzQwtPDy5nNSm9IuVoOKat JJc9ne63V1stzGbRpb+HdrB22pHnR6LZSzrE8EiWyyW+v6zEgjuWdTGjRaV9ksA+IJbq5keC 7g1RbzRW6wi3EaQyKI/s0v2W3gRSFeK0trZd1ovlq3kIVM6JG2xZ4o4RPuypMtyflzCkDtB9 s8y4eNGiRSjpCLYykFmVPtIlt5HiEZeOBYblsqSNdhjNsWCSO8rH7RbxySMy73VgIwJDuhQ+ XFFNfPNbSF44msvL3wipzXtnF+3tarNqUbyktbJ2i7xUdYxtp3vfLH1qtNwjCTUZQkpe6mne XLZtxdvdbS1XkRO9vNElwrnZDiYuLiG4QOI8gKnlxkxpHEqyrDMpuZFZZQREHqVWheWOXcsr IsWx0na4cKis0ZXfdmNY90rukbO8MEM6vIkF1e28cEUUkUiGLzpBL5nEaQ2hhiSVI5VLMGto GAVo5ZFdcMGJaKT7VDcz3o7qOO6MLebdSLKSnyhY5EhYqIVyjiKNt6lELFbWUCK2ka9NoF7D zqDpqrGVSbhGDU01Fyu4yTUbLVXtv0Ks26O3M6SmGNZGk2yh5ZpldkYyiclphAjpLILh2SVk lgvI3nZIo6zGiKGZTFK42vu8mRGWVtzSShoyEiZWVixi2iMuFeGKEgyW92Y742LpLbzeY4iO y6EiSBo3cLcTPNcShpAodDFKskgZlilu7rSRFWRopZ2MkYmMyTyEzJFFvc+YEnkH2kxSFpni CZeKOKOQxyO0Uj3ScGM/c0X7P3fa1X7Trzc8Zc297XstrbaHqUsRDE1XB01y0n7SnPmlq4yU Ytx0tpK9m2ulmNMhTCtHOWCpuKW13MhJUElJYDHC6knKmNduCBufBdisuaaCOQqcOQEJY6lF GWLIrFmWExxBmJy2xFUsSQOaK8Y7jtdQnaU6WruVJtrtz5k0+4sm2WeWQKsr/uWbajhkEIQL bLJLDi7Rlk83rJGsayBUjgeCZlimYyJl5GnQJ5QASaW8hjhcRrLLEiNOX0Uki2SQvJFGLWSR pI7eRpbaD7RnO62uUMcSiWOELHHJCoQBmaKNkkhgwsqQrMlvsDKYWQm5RgUCp5cMMcu1eADF HyiJGXeONWT6Wk26dNyvzOEHK+ju4q91Za3vfRehhJKpOlGXNGdJxrNRi3BtpxcVN2Ts29ve sk2rMkZdwSMwf8e6SIFysTMWmkfDpuvUABijaSa48qHZA6SxxtArTTzXVuI7e1XTriG9Fw2+ 9nc+Xcq0kL7khd3a3bbEyI1zC8cSxxyTwQ3BlkCRN9it50McDiaKOF4fIcSzwJErRtbm3Ebo CsHm2720juhhgWye4e2t3kqyBEXKxy20H+sjtlIVmiRUdo52Xy43aMxb5QiZGxdwLWqNNZnW qVMPCLipV3Kc73TvGNuZJezi9F8Kvuutx4MzN5vlAXBQyvKNyTA7WBR0lw0EwijEQmURB4yI EM8sNzLT5ZRMQs3kyzggq5SISPh3S2hJLSoqMxPlRRugkeKfKXN9LqEoiIZNsbRBTgEI5t4v KjdncoV2uxEYjYs/mRvDHbuyPHEtw0qOgDEp9n85yiLucKWIZkVWZZVaQlYJjHFI7oGSUATG yllQOim5ygnUjGMnryxbkktLatJ3s9VbR6CTqt1H+9kYrJHFl4YTIVAkYAPOg33EcbQw7Flh gLKnzwWzW0hrNlmkRSXlmARAzLHLCIfLlaYKyyyWhY5DMcQugDE2Uhl+03ctvdZkAmK+XG9q gd2aKQRLG7EyHJbcqxyJKMwqTK7tJthiilubxJJIvL8stJDAhcofKVIJGUM7NHJJMyAhlkil RfMkkCsn+piMkwZzxEKcnFxqtq13GlOUdUnpJKz317PQojzZEfzJ3wSsrRytJ5MqI6ECQzQB QbhpIUWJHAkklS2lRmlu3EsaMgVywkkL+XJHHDNG8aTMju0/ysxaNohv8sXEIMn7uMs0pmgM Nx9n3GWe3VmWNnS/njzHIJQgAinFuYgrtEYUXAiaUzo0L3sVwluzQRsqQRzRRhBvngRT5bFV ZHbyVneCYOvzwyssjuokSNI1NyGkakZRUldXjKSjJcs2o3v7j96+m1uq7o0EKpHsZYhKY45Y 4FvYkWKPYMSq0he4jsjCpEYmVGhiTm4zBOKjgZW+0km3hl2uSjxSeXsbYkkgu4LmeRbiJ33C YSbmSNpdsTtM1MjnbymWITqzFUkYR+eY1SN4NkS2cMrBckomLdZwWECpm1LTt+1NbqYGWLG1 NgSByyuw2bJUktpVLuI288K7OQksImV1E98BGcZqLTtzLmUZLlna9m3BvmVuumml9wEQMcbh 0MaO4aSOBvPPmZYLa/Y3EabmKrAiRK0kcckssXl2qyVeVJPICFZFQ5zKJkULAHbzHX7RsI+S 3kDRu1w8TxN5+5LJN1S3uRKVke5AjjhVUWOV5INqwoFUSiRpQ/luiItnLAVeSBUinMdlFcPf yYo1+dIgsoObS4tYHMkcdtGPMigZkjkiJjd4xJaQRCOCQuZEsXQMZ4m0404QnKXtIwk3Tmoq LdnJSSadtLdHrroSPBvmcyWsZT95I32t/NkTZB5rp5UU0eArrEzuY4o8RwXcy2aRNG9SUh5W dUivmlJKSwiOeWMKoCMLYzRtv84Rx20exIZLqSNtlwlvIyXY0lIzOkCPA5HlxeQstqYVVhuY wCWNTJOJIjC8JM0fzyI32bbX8xrRFzdKreafMDRm5cSAuIxDCoVZSzOsfmyML3zQfJhEbWiw Ap1YULezipc9VuqoXnKN0+afLFyd7pKzUVfTR6DYzAv7qN7lE3QwhI4HKRnaTAhjVFjI2MU8 uU3F+qxiJZFJ1cRW3ltkKpFAke2BisovLgK0auDu2XDOHnywj+SSUxIkZFuUeGB8+aJBKk0g C7jhkkhIk8iTyi8cyzvPEke2IEjdLB5YR2cQ+Qbu4sEMkilpSxljVVgVIZlkEsUrKtviQbEt mkUoY44zEkySW6OXlSEM3irVFKKryhK0ZQlRmlBJN88bRvKUnZNNpJarUW5SCIrvtRL9okVD AsqbnRyyObeaB2ncbCFVrGWNzaySxJJHAx1Fa0s4m+0MEe1muPNzEAblZlIXyEuLqU6ZctJH Ntla4a3e5kJWSRbWOexM0jpGI/KXYqSbCPtEtzI4eZQAIZSTaMrIhXd9nRb4CQzK9uzotWR4 3Vzsml3JGZZLhmvFVmaKPakk1xNcuxLRqZpjLlJ7R5Vkubq0uZAzpewjKlOEVNyq1eerNOE6 fxP3kpWirtwTnyp9Ly0M2+1cWJt7SGH7dqkxmk07RY42F5eIzqZiyvKBHZQ3Em+91O5SKCLz Yn8iW8NmsVLTvDzC5sLvxNc2usahE4uYrRWgbRNIlCRzQR29kkO66vctNB/aV9JPeLuH2W2s ZhDFHqRWVnaStdwwQ217fZS/vDNL5+oKJt8duzmTfLarBJsFqIlgckK0DG9vZJ7S26rJEgYT BkbMFuTIMOqSFWaXCgEtHHPHGsryRvJGkYWV5TyfVnVnGriJX5b8lCDl7OHRubaSqc1ozSi4 8klZ8x2zrQgov3pKV7OnB1FpZO7hdLfq+j7EstxcxO++S3d3Zg1sjxKQX+Rdq2slva20q3Mr xQpH9nxtlWH7G9yj2Si5t3iAkIuo3VZgiN9p+ZxIgV3VLiZ3kt4WR4DHEGUzBInVTcCJo5Ii xjSZY41RPm2K21twiHliUJGjqFYQsyq6HDF7bzTUYjcI8rGa5PmM6G4KiFogiGVEiuI5XmD+ SlxJ51vDM0yma6Kzh1HWc8sNGp7lTEOdRNOEpez56drSaUU18Vk3eLskred2S4kxIrwAT+aA 8TxvNEESONYY3EkkHmtEsMe9meKd1yZyFWIQV7d1ke5mJtmBfdwYGmuFKb5ZblbgTok8sc0l w0pleaSRpvNklN0lvbuEKyj7Q0Xn7JDJIFVRFEF2SC3lZAgWWQOFTz2aCQK7zsJpPNaB3D75 pJBIWUlQjwJbxTKVDx+bJI8UarIFnmDiRbaWZIJ2Vnnchcqar0pUJTqXpyipVJQScmryTV7R krSs3HRWtvcmDOrkRRRsbnY8c0cjbWWZWzAplglO2D5CJJncRrIZZH23YigfxDOssiP5ce3z VWaF44IkUxmJoII2lSKNkkEPmwPJIIGsol8uS8dVYNOEP2hmkRUYyCO/FtG6KyHy3j82G5uV lKxyR25fyvOjkYrLJcO0XmLBOTbm5OZIw32aWVbiQy5jkOXit44yDGUlMUuyVIBayNILe4t5 w8qWGn7WdOOkYtpTqNU4ySt9ppRbd9Em72dtmPAMkUkNyfnDrJC9wEjUieaMtE0E7q4UO5VH T7PHFdSmazSNLt3tIRGJXkRHt0EwZlhm8iG53Suxjcuf3F2kMRkaJGkMLKptTJNCdQ06KERi JIwixgzOxaOMwoqtIwilEjIhiR5xIsSyf6NFIzKpuUjubzzJIsyHYyI0TSKZAl8igyyBT5zB XKTyXG2P7S8Q3bY/to8y2sXjbGvSVWlKPKpSs3C+iU7NJ36b7u68jso044aVKUZxqTqyhSnF Sg1Dm95uLg23ZxSV0k766lh9PmLc2XmHamXlvrguTsXIJNlKxVTlUZn3MgVmSIkxIVD/AGwU JQNboEZl2NKFKlWIYbZfC97IFDA7Q9yxC4+SAYgiK8F0qkW4uE7ptO0JtXTa0ahZrTRrc9Oz NXU4iIdMMSh5TaBFjBx5uy5lUzFZ2lwEuFRRHEIx9oIiSRlLpG+ONgQTDA8u1E8mRI1lPltl WeW3gBlmjRoGNuvkoS8caRwK+mC2W8LOLCBgVS5tJ/Mtys26dBcNPtSFIkm3llWC33KzJcRw +f8AZ5Y3mtB96y52ygMBJJISpEskpyZJCDEtwrpcmWKM2ySOWcII4JSE+kTTSaaaaumtU09m n2ZjV5uajyzUV7VcycuXnjyy91Kz5nez5fK5MZrhlhiliPmoIzFbL59zExOHQ/ukVnmwQzSY Nw8UcEkc6xRwfZoIwwJSDzmm+UMzRJ8kg8mRVYhFm2wqUe1maF45lRJo5dNiMa2riFXcryGT eq7g5M8r740LuXeNZrlPMdAbiTzTKhEszZeKelAUKoEcIbzQ2yIySxDe9vGwuiFOZZNpuFVI d26Z4ImeYWDSBsIWLDAkWLBBXYs0QSKNEmjdGSdGYKRGsl1DHPvRLeKAQLFalEkVUzK8rNIj gXAeXiSOYBHRoHuWkeJhAqIi20bOUsRHbNDFawTSOjAjcRNuiWaQzKhSNyG2xlZlUYCqXVlR lkw0uyZDFcStPyYV2giVldmQtDDuUsGKvJPdRxIJH2y+aI4ss/nRskk9kIwyjGoqtSTlenKM FCN72aT5na2l9Orv5Dd+wCeUpv8AKU5VZFWPdGiNJ56RkRObeRodqtLLFbs7KIkWygkoLBmV wJpJm2ExwlwsaPvM0bHzpCkMMcqbo9tvPGvl/aooFjtIEb1fS/B3h/xN4M0LU7rxFpfhO6hl 122llmGmB9emhvo0gkk+36zps1zdw77e3hitvLDNdF2m82XR7Z9K0+Cmn31va3tl4+sprO8L CymsfC6ywymCaVLiZ7qy8SvaSwx7BHIsc0kkzi3keeGX7PXwmI8RuG8FVxNHHVMdh54XG4rA znHLcZiMPUqYevVoxlRxVKCoVfbxpOtCFOc5QTcJXnCR69HKMbWjTdL2FV1KUa0VGtSpzcJR UrujOq6sOVSSk5K19U7NHh0TfaGaMrIyOFZRvmeMSlSyKDJPJFGJghbP2eVYjHHHdN51okN8 +dY4gYUDursGwpWTzIZWljV4w9nDcwiQSunzSWy3Y3AW0y2to7ev3Xw+8K6bpHiPUbfxbpHi S6ttElaw07TF0bzLW9D6WwvFksPE+pXbrFlovM/eIDfIxkhnWy87kfBfhXTvF19caVe61rek z/Z57u2NpYaZf2txb6ckE0qvLPcaUbe5jlEUkKm1uIWR4Vvby0S205bbtw3GmUYnA5lmcKeY rL8rnTjia8suxcaijUpQrOr9UqQo4mFKmqsKcpck4zf7ynKcFKFPixOU4uFWhTjOk8RiqkVQ vXhyQSladNVYRqRSqWSsnPmcrc0dbcJC8SyK7rG6xLbRfuriWVTFHDEJBtXO4MImnmhiihLQ p55NxbfYkuNNZRcTxSq4ZEaHdGPKnOfldVxGBZr8izSrbs7QQyRxmGZWtLEy+rz/AAm02GeL Tn+Idtb6nf28L6VYXVjbRvdTyR/6IbWGHxHBqUz3DwtINtlHLPG1tcRWkYazsYvN9U0DVvDW rtpN7taZYVu7e6ii/wBCv7e4wY54iY4ZZLCaaNj9n8qBiYo5RaFPsH9mdOU8XZDndZYfL8VW liJUJ4inRr4PFYWpWpU7+0dBYiEFWcEryVOcrXSTvfl5MblOa4VVcRiYOlKnLkThVpzpxjK1 4Llcp3lOyinGzk0m03FOjbxIxZ3O8lHVxNIkkyBPNBfzQ0kzQmWd1E8kzrak3tznyplhEctv CsSgSlI0jeH7SUkfasUjvJEUW4MVtIoSYGQRyMRDOzq16Io5/U/DvwqtvEmlWWq2ni6WP7Yb 1/sk3hdG+z3cUsUE1syJ4ghKshjcW97iG+aM2aAJLc2ccFcfDPwydyxfGLRkFpGwm8uz0GCS F1mWNFtIh4vu4zGplEG+KO9id2tjZWqvOufPfiBw37bE4aM80qYnCVpYfEUKOS5jiKtKqnOP LOOHhWsnODipX5ZP4W7M9SnlONhQw9StLDwjVpRnGpUxVCCqRaTc4qc4zklfXlg5XTXLfQ8y hFtasm+SKGV4laV3UYA8tHiZkNuMFiQkapJboZGMNo/mSWUttJL9j83znuIElBwz+auVjmd1 Kq0UtpDb2yOzSWsyw2omKz3LNsjs/M3vHuk2Wha7Lb6TIX0s6Tod1YT2LWtzE8k+m20U01k0 CXlsscmoWtxcRCHUzah55IbOSfT1WeTtdQ+GnhCUW7QePF0Sa6s9MNzp17f6cwS7utOtHmkR dU1+K6gW9vEV445o4GZmWTyoEd5Y6rcbZZh8Hk+PxEMVTo5xh54ilRpYPFY3F0XQipYulXoY SE505YZyUKspwjGnUUqdV05pROOhls8RiMZHDyhGpRpxVeSq0qcEqkm41Y1KkoqTk0mnpeMo SSaldeVSXturq6yeZsbeGe6hiSGNyJlk2pJ9omE3mu0ESXKMBDEyPbvB9oine7fMdwGSdmQt I5u4nuLiOcbzaSeXHcXEzPHM4c3vnC9tpC6yn7Uok9YPwc0i1kkkuPF93psSOrNcapp2mQQ2 63M8VuZZ5b3VbQxFr6aKNJ/MsfmKq0UM0VzFacR4y8L6F4fstGTRb19av7+HW5Z9YBjkt5ba JkjdBDb3EsEUdu7zPcfZix3LfG8WWRbiNMsHx/keaYnC4TKljsVWxVSrCM6mAxWFw9NUcNLF VKk69eKpTUaUU3Tp1HVtUpzUHFtr0K2T47C0nUrxhCMKfPeVanKc4xcYuSjBybu5JttKN3ZO 9kYaSxzLEfteV2BpPM85lT92h+W1UCCSNXY27XELRNISsck0GnPFMtCSaNWWfY0A3GEMkz+T IpCIELiXYoCTRO/mpJKjTSzTrumUWnd6B8NNK8TaUNRtPEPiAypO0E1nPp1k8NpeqsRZo72C 8vWvbURSKWkuEtrjDyRZdluUk4PVtNtdFv7rS7Wee6tLW8vrEySWkVlcia0jjhvnlWO4mtII RdyTW8b5jRphcSXUf2xrto/Vy3inK81zLGZThPrTx2X3WNhVws6MKE4yjTcZTnUldOpJRhJR 5ZqUGpPmsvIxGW1cHhcLjJQ58Liqsk3FqdStzqpJQdNWbVOUW2na2lnPW0kU3lNbtJKm12kf bHHGJQkYLhZFDt5UcjojGTyIrqeYi2Z3YXTx0m8qPZAjyLEpcytsRYnDDqDBEAzRBJGX/SHl kJeZjHHJcyLZ0qGzudRtrWae7s4Lm5MMs1l9h1S4RgSsJtbKfVLSzmVJ1UTB3zHa7mMkVraX SXvq998JtM0mM3uo+Nby1hgIFxLdafpltahmaKABjdahcRK5dkZ2dQxRWEgtdkwkWdcV5RkG Iw2FzJ42NbGR5sLGhgK+JVe1RUnGlKnNRlJVJRhytJub9nHnneJ2ZdlOJr0a08K1Vp0ZWqKp VpU/Ye77S7UnHljKMr8zb+F3sld+TFDJGJMrJAqBopLi8luIyAhIeEzQecQ6B8RymbLtDDLb zSS3azItzKhZx5W6UxozNaTeY2zDYM0DJEHkLSTThgkn/Hw6tc3Tyxz+nJ8PPDl7a6y0Hisa zqbaZczaNbPLbWslrNbkT/aIRY619qv2tfs10ssEa36qcF4bu6hWRPJE3PEgiWNVaJd7TGZW mEjMySlI2V3UBkHmiIExmK3LtOsV/JtkvEWBz2WLWDjiaawksPF/XMNXwVWssRRnWjOGHxVK lWUIeznSk7TTmuZSimoLz8TgcTlcKeJrzw9ede7lKE/aumoyVK0atOTp1OZO7cWkmuV6pkzX EwZUKxl5ZXSNY3KrEhQmTMxd7a3tVQSGRJLiO2Yq1vci5U3Ls12dgxF5Ck4VIlaSdZXDwh41 DxCCRh+8V4kRlUxjcUijnjvibkUDxSbmhKbGz5qpbsXZGVjMIA13EzgRnItnW2tvK3oTFZiW 6ru0EhMYhWW43DzZfs928UYcMGnh+ygCLZKG/dnzZIw5A8q1gjWf3iqOJpV78jaa+zKyk1a9 0rttLq+j0K5dyqOHdTJExjkZZETyo4pVdYn2IyG3jW483zrYFX3Jct9rhuJHEM8oRAyyrIFR PKRbSR3nXBhRoRJFIoiERK2TQNJDmWRBaRmS9kkCSM7FGlZvPKOsZ37lJkjY73Cws8ieYAMC NIlaPyZFB1BRHO0fmSK8sLgArDiTzRvdkMuAzSrFBIGIDBFRftRSRxA1BVWHPGMeSE1zxclU vZR1u1b7ST92+ncVSpD8SbkGBN8n2eEQgzFjLLsWEiKRiQTNKIo3WRIozem4WIxbZZ2jnmWQ lUuEEhKyqqlpJbonzLpUQxrLHM8kaefFd/ZWuIRBGqGVkltoTJFHdzIDErzKJp0YyxLIsJki KQkSSIJGMcc/mJsS7MMU9RII1giZoriJdm7YgZXj2FmlmGG3qYC7GQRRkotwVRZLmS2loMnD DRb9nHD+1i/cTaT9otk7S5k79lfyG+bMhZU89F3MwWFNXkiXexchJLW7hgYAseVV3znzbi6m 8y5lKyZooRK+21imG44e4VFmH/TNliBjVYf9TGFJAjjXknJooOZ4vFRbX1e9m1dQrNOzaunb VO2j6o7XUpmSDT4/KiR5bHfcSTyQPHCRdyu6SRiGUCSSWJfMuIVHn242SyyJPcbmxvJLvMxh lkkZ5VkiV2uTgqswNzA8irP5pmacysoB2xXMZ3GLT59UiDWGm3TK0kSGaEPB5flljbXcxV4m UJIFWxcyRZMNqV+wkqkIaKr9kzFA7MWjl2P5kW9gS25kiaBJVJkMf3/Jt3hVjPEHW8bUZUEk kkkkkrJLRJLRJLorG7q06vsZONSLWI5Ip8qaqRi786u/ds2nbW5ZMbxKVgeMRxrEBAqCYyFZ HMpxJNJ5BEcrEzSh2dpgJZIxIYbZnnqs8uLiMwxxPukTAjRkYq5SS4gjaMEhZJV3gSusQneM LcCxSNY4lVXk3COLy9hdWIaNgqkPPGsVrKYgqN9pja5XKvOM7gsyo0cjPG7OMktGsyNHHMXX JIjt3kad2MlsZCsLPtMbyTh7jyw7B2VO0kXDKyKwlkSHyyzfMg8wGPLOjwB0ji2xYRmjghkh jjmZVUDbMJDsKSRmMKNqZZUl3zO8jb7gJieV447meFjE63M9zbVmZkjL/LI0URdsRSXgDbBI FVjI7xPgSSLHtj3RlC5jne4jhlEaOkMgUeYomDMPOdYArhZWX96RBJIgHm27W7gBotiQpqF3 5Qc9eDlyP2rpU4uTqSjNwbTSUbOzWkrb99NSZ555rVbdp5GhtFuvsVkfP+yBLpmaZYEtEc/v JVCPMbWOOR5kRLdbq6nWx+ivAV2YfBMMjRXUc1vpmujaHZlJh1DUpkeW3sljMsisUg86RYxF K52zi8kQxfNjCZYVZInjlkwWiLvaAuDFG8zeTPHA7SRtuglUIT56xosR1SWa0+gtFv8AT9H8 HrYXes6DLe2Wm6iiWVh4m0jVLgefcX32ZYkFzGZJjLdyRKYpJYZI8LFHb6vqL3EH5X4n4ac8 uyihhsNVqp5tLE1aOGw1asmlFVKtacKFCqlerJznOXJzVJcz5pNtfScM+yhiK+IniIOnDCTp OtWqq823yUoc8moy5Ix5Ix0tFKK2PnfT72URSRwfuopLVrWcw3DZkglijkmt2SGM/umMKsLY gfvI3WN5XubWex9A+F9xO/jeGBF3zvaaqLZUVMSg20ieTKwlucKZLhJ7eSKCTzJpVDOpu3C+ dzpqFlPJZXclrNcQxQZbT9QtNXtCxiidBazWJvNPmhbzDH9ot5UZ7t3CL5rLMnoXwuFpH4l/ ti7v9FsLCOzvbOWbVb/RYZHvby0NvFFb2dzc2d7ewCWQCSWCzNhaLOsd1LKZzLD9TxcoVOE8 +q0KUnVxuVynThGjUlXxNSrCh9Xpypwozr1Zul7sIOGiglFQinz+Vl9OVPM8uldU6NKtH2kX LlirtWk05OCUb6ty05tL6nqHijwLJrHibQ9Zn1DTLLRdMt9Ka9+1rOZmbT7281VbfT7ae2lt lleO+Yzz32o27Mss13PDJfalEteTfEfWdD1rxDatZCG6tdK0yPT5NQgtTcDUroahPPdzwXsS KLqALcorPDJLai5N3eQy3FlqVrcTdZ8V4rPWLvR9Z0rVNG1iws9PFnerBr+iXt/Be3F/eSN5 Giid9TeKeKeB55wsduGu5Li7vI76aOCLxeIK8kSHzYkFxMxREgdBHJcQyW7PIgxcvKsokafZ umjlinMEbzrDZfJeHuR4qthMlzvH4+tVr5fl+My3BYGeEeEeXxrYisqtHF+3pxr4qraUqico UowVelNqUo01D0M7xiWMxuEpYW9KrVWJqYiFWVWNepThBxjGLbhFvlUXCLSU4QaTbbX1T8K2 uG8DaEtrDPJM0usth0sxA5i1a9thMym3KzrIJTE00pjkVHlso1Rr2HyfOLTw/wDCBhrbWXiq 713VrfQvEdxaaXLdXq20h8nUSJbO5/4RfTV1C5ieTzoJnvY4LgW87n7bFeGVeu8EapZ6d4P0 yy1DxL4aivdPurrUfsU11pbz7byWS4WN3ku4IEkT7asJjuII549ksEsMSyXEthw998OvBEaN LZ+OE1LdKLiQQa/4QtLVBPI6CaNZVtB5MTzXCFLvUWmtbPez28UP2uO3+DwcJ0c94rlisTxZ leExuZyq4LEZHlmMxFLFwhjMRJyxVSOEivq8aSpXlRxVGNXnrLnkownT9TENVMHlcMPRy7HV aWDhCpCtjKcKtC61lCh9Yg5cjaVTno8kpckHUTXK/HluHWCzUXMUgigUeXbtHNBDHcgTzFfP ktcwyb5LkF40tXglvv3Msb3EzWbmS5u7lMmSa5uhawW1z/pDTKsEj21vHGgVhKpePan2qLLb hJISVcDr/G+haR4aj0TRtMhhuWh05r/U9Y+2WDXF7c6pfDyVmuTBHCq2tra23l+Ut5bmG6lu bhkQGG6wLeQXN5awHyJYTd20xW5nihYwtcGWUzySrLBG0C+cWZ7pXjlLpLLczPeC9/dcLj6O a5LWzXDYWpThiMLmDw0ZUZRxVSg4Yijz8jgql8X7F1XScZOzjTn7aVP2k/kJQnRzKpQlJOUa eHdVQmpRdRSptKTUlGUqdOfJe7Simotxs39EfES3EvgzxJMBLdAXmiq8ZFzDtnk12wAKsywI VMbw7MyGdw6bo2up2dfmS9illjs47l2aC3kItrciYfYTLDEUSG5maK2W5ka2AmZELsxSKSWS aw1Et9TeNTo/iTwhrOl6Xq/haXU9Qm064tIH8Q+HbF5Rp1+t3dQhtRvFZXiRJhve8Q+YzWlv Fdwz6peN8pzqm23+zuI3xMm+KWFBlwsIltNkiOf3kS/ZzCiqHiVUZwftV38R4WUqcsozCnis LiKWKhmssRToY3CV6Lhh6uCo04V6P1jD0oWqy54OVKTk0mppRsj6DiSUJY/CVY1qcoTwMKKU aik/aKany2jJq7h7y7pN7I+jPg88P/CGapOiTq8/iCeKS4glt7a4EbWemtE3lRoluiGV7mMT Peae1q9q0VrFI1vOIec8QfDTw/4ov/EV/wCCvFV2niyK/ub3WdP1CJb7SLnV7u4uRLbGZbXS 9RsZri4t5LWyvYf7V0xDEummS5gjudRg3/hbqWm6F4RuItU8QaPZXN/r93qNhY3niHSDcLG2 maYscctlC97qFtdOsQijFzZwXc7RMumG6t7R0uMux1PwP4N1bxF4givm1m81y/uL2XTtOvdL uJ4pLh59Re0DqNtnFd3zxwT3moXF95Nup8u1vI9Oisbr4CvDOsNxVxbi8nlnOFx+KzK2WLB4 Go8HipLG0HOnmlXEYaFKGDjRp1KlOdOcoe2SlOSpR5j1qSwNXKcspY32EqcY1lVUq3JWpOUZ xU6XLUSjVj7RWc1LlTuknc+doL6ZbrT7e9smspW1OxtTBDFc71ZruJSpVGJIBJJjjijKrEY5 FWOCCPUfsbxb/ZF3pt9Nrs1rpvhrzIpkuFW+3Cd7tPsUFlFb2+r30vn3HkNDJArSW9w0LXd0 Y4me9+U9OhudS1+ymMlrbTtqX9rTG9uYtKsxL5st3cxq1xPAturQkCOzZd1yGsgLiOV7G0X6 c1/UfD/im1n8OTeJtMXS3nttQubqDWrG5vY5FlhnCQ3ZDobxDDKRePA1vaRGa2treeYBW+g4 /pYytmfC7rYbNcQqMb46rgsJi6tTCU3jcHVr1cPWWGq0lONq9bC8kqjU4ax51ynDkkoUMFmy 9th4TxFWmqEK1RR51Gkqb548ylKm3pPl3XN3PE9etvCemeH9P1LwPf8Al6pb+ILZpW/tC5j1 3St1lPcI0CXFnp9wkH2pLV5J7LbGl4rtbX6XI+2XHDQJJeM7STJLJMrPNI4PlyP5pmEr+eZB CVl2AzzSW6wJJ5RSS3ntwfcIvhj8Pby62WXjW5ubW123t9bR654Yee3sbdy+pveWen6XaSwR l4pU8i3OxAjOhlxazL43dSWK3moPY25trCbUJb3RNPDGaDS7K5lurqC1e4vbq71Az2yG1jCl n3QLdkzszadJH9pwZmGDrwxmAwlXPcVisPVjiquJ4jwuJo4mMMXJKGGVXEuNetKNOhUqw5aV GnCjKMfZ3TqVvEzjA1IyozxEaFOMlJKjgatOVJqknUc6sIyqJNu0E21zOyS3ZRdHMbZCupJj U+dG4k+VlCpK0rCTAj2O8cEdnFGlsIxGsaRC9HGY55NmLidd8ciBNqKzfulMzvG0bPAsLJGt sSAu+RVgt0i+0V2IltZS29pFlEcrpO0TRxb3kdHP2QpMsoZCZH3oYUMcLKI4nkkWVohxFKSV w80FzPK0QeRGHnrIksEBjkaWaPyEEaytH5kFqltaxP8AoJ4X7mqlWoJ0JUpwi17sFNSak4rk u5Sko8kVdJt2ejIoY3e4RG2SM6lZVJIdmb5N22OGcywbkeQ+WkZhs1Elqk7w2SSEtvNANpSQ RG4UeZJDcpMJNrqqOWkuo4vLc28bJIsgZXhk82QXNlDC+WISyNE8IfzViRd5WRppRJ8jOZ59 80DHLI8jLYSqy3UILvpkUVaNY4Rut7eOa3gIjUmCMvLHF9oKRRNZS2xaGON7VnkCsy/aUgjI aaKOQOiNN1nKbni6N5fBKagtUn7qSfu9N97lh7iSRBG5kUs4M8sn2ZG8tTGoTJikKm22h5Yj JIDujVzHILIytVkVmj8xprdsZ3SLHbBmSQoVKtGYgwOUGXluVERhmih+zz2JOqsFKQYMbqp8 m4gn2zmOVAQXdBBcAypBBCjAyzSrBb7zNHJURZMKqvGpK7xzPIJ2cSokhRI7iKUyAyiOTes1 3DdxJHiC7iRA8+0I4yEYObtVipuo025qbTaatdPS19b7mTKkDSyEuEO9xhI7eRDtYruV/Kbc r43jk43Y7UVWuC/nSec6rKTlwLiNgWIBLK9zZGeRXzvWVz+9DCRQEZQCg9w62+iuBFobhZ5U ltJgTA7K0fltIPLWYOFDzxtGpURPbs+6CN8rKs0ckDfZvLmgeKJZWdZreeMBYvtMguWjunhk WWKG4do42lD3TvJdeSLlRdXs63TCSHSYkmCzql5GrNbySsjSJch3kN7cXA8uFG23Ed3bGFHk lBkWW3mW4sCS2Ei2yo28kyRTR3EQMg81xtgeMXFwSXDpIsauqOEihtibXZdByWhVlSjCdPno 1PaVVFNXkk4zaSSs3J7tvbVvcjia533bvcyPCT5BkSVraUOVkOxo2N7jKja8gmVJLhZZ43Z7 a5NSxMA6xx5D+eJWmuPswRDhVuklD27QJLCowQkzrBmQXHmWUd4dSawFqk+RFCnmuXjkkM7R W0IbChJIJJEaN4HMMUTSRJFCN0rJDNIaqMjrG0WJ7c3ETm3CG5lLIuWWIqVlYJ/yxlHCmRDa H7HbWUdwHWacMRlaRriR5FZslRFEY3kPlkmNUEqlvNMlzFF5tv5cUIjnnmuds6qzi3RGaYO3 mMp82Ha22MlixuViVcwtuVpHQSLELhpNsNvftd55uVtHSM3TIxLGNYJbeBFiXLNHEHRFDOvl mQMqvtUyo9xdNPcuran57IrO7DEhDhrR7lmO6aYrItz9lSNpNrSi2It8rB84ZIzSi4zc4wlG coNxmozg+WSdmn+8Vmno1rZ6M82nz0q1SlWVSrCfLaThVnTj8U7O8Jp7xjp1tdLQtQOoXyFS eNhbPE77ZYeZVgjjUlWWCNHjSVFWNYTP5c74S0W8Mri8eShlkUsZAima5Kwrsu4t8KTXDuJH k8w7wE8yEyBnijhurqqSXkZdmhCyRMlwUt1uQZLdBbxsJZFk+0GS1M22SZvNL3e15H2eRAbu xPJFYKjLsjEzlFUxogxD8pkkuPtETM0C24RiyFCESO43xWrG5dlJyj7rcHyySlBuMuWM7StU 918koyV2rpq19l1qFFKUrNwly+44ScI2092l7O8bvV2p6v3vMbNEGaTL23nS5kNvJNKZo18t ot0zSRtLN5imY5lnELszvJLiO9g0tEZUa4juImlQuV8tEaXLvCR+6W5YyEBJDEziCGWKOeTz QBPqhhhd7SS5i8ueKU/Jh7aOCcO6soKGC6F5JGI5IEnYszSQPANzHbOWZczwq8kUJJkVwjL5 /krI6K8kjmKeWO4EijdtNyzurqolilMcryKLi0nHVbpxvLre65XLqr3TdmcuKpzqOiqMJey+ 0oJwiv3kWm4v2dmveabjdbrzleZDLAZIblWaV4owISZYkjjleNljdVW4nM3lwqEkFuw+WR/t Bvo7aNZXtsyrtXDFQz3Ms6OAUj3zRSS7d7B1djiFizyATO15fwNDHdSMyCN1YI8m7zJBIkbR CWTHn7p9pCpdRMDKGjTzIY444/tU17ZNw8LTW3lss3zyXkE9lHaX0EoaaCR5d0MMsJjeCWOO GUSTxskobzJhcTTKVSHM1OceeUJVHGcl7SVOm4xnPklL2kowcoxlJQaTkk3dpG86apRi03Gl Fxu1zKpUrXbpxlVS5W5r3XGbTkrdFcRLmQGFkltkgDt5jeUI32tBMzFYJIbl/JaUgQG4i8uZ ZruIRtbLfi4dFMkEqfPOfOYskjoHtolaR3IMMkcjXnmsA8siwXKiX9/mKWAW9622uSzoIoWk kgG25jQ3804zFcMGukREH7xk3yN5kaxFIvNV5YJWvGCZbi0mRJUklUuhGTvMzMBuLTm6n85F hTfFdwNaxNDFI0azRxfao9tQ5+X2tFzTh7satOUvfbUGowqTbjJxaUlFwunFyTVi40Yxp1Kk qc6aq81ScpxaceaPvctTkSVkrpRnJXTavuTX873IjNwJ2lWCFYbq+8ye4trZFhBjZHi8iSJH jjRxGZk22s6KPtMZWSNpbh7gZa4ACRAuzyKW2RvvhVEjR7SWMElWRpLgOJJLe4ubj9yaM2pi 3MQuLlgZTGsYclJi0UkUgiXy7jesgeKLdJH5skPkr5q3N1BCdSihuY5ZBJC04UbAcyOWPlW0 hiEW2ZpJXudiF/LnmLNnMpeRJ5CVSgk6cp0Uox5ZU3KndRhG/I6alzJRg1LkVO8abU+VU2pv L2dKMU17Wq3aovjnKrHlUY05TdNxlTcUrQnNRVldJWNNZJ3BheaOIK6FYf3iIDGrwLKDLI0a IrB7cEl1JhdLdWeOe4v2rEyyCSIxyBjJKTJO7yugBWWaKWSJAZjGQsLuXRym8SLHZywT5/8A acLRKsmpxs8bKphnurRysrAqm5jM9tayhgE2x5eSNk2RG12tqbYJkuJbayhiS6vrlysdjYRx ahdzyvGw2QWunQvfTtDHHLukVWnaRBLLLHMts1nMq+Hp05VZVaUKVGnKc6kpxjClSVpSlKTl y06d0m3LkjdK/vWRopU3Oko0JSnJqK5aMuanaLer9jtGzj7kmr3tpq7JbYitNcBiMwMTKrPM m4MzBCEn+YEylUtZ4Cx+0xfOlozE8EssM58tZQY5FaUJH5S7htE5khxaqX3xnyl86F3mt8LP brpFsaCXloAm+UKokkeJ5kmljKuYvNZQHEkIVmiifM6yxt5TyGG5lEdlM0lmV8qQ2ZiQENE0 dokKM62/lfLJHAsIaOS2DRBbeWZWhVN8cul2mkV+5l7SV6UrW9rLmpS1ukvaP2ju78ukrtXi 7JOLeTp0oqPs3KNSnOpODnTrtKdRtT5kqCbWskldWfVmiHLRW0qXE8bKZvtCrHIVjKmCUltq 288Z2yOytHgO7idFivp7aO5kVYTtkuHikijk86KApJtMxcGVw8M0LEzt86yyLC5hnbZcTKbW VMf7eFlEay71Z1USQBIzCR5YhRdt5HC8cRnjDrJbNzJm4UvK0dm6TUrWe7LSlYptsjK87qpR wtuWk2yBgWcmRC7YEZnhSOZIHvFtMqjVdVKdN2ko07VYvmXLzuVk6U5Sgk1NcsuRttyUXF80 nBJuUq6pVG7WccNWT0vfmc6Dvpa3axvWrRySSy+aY5GhaynSNrh5ZLObe0kARJ4Y3WRRkW04 BvAkUTRLYxtcpA0BSFN8sClWaOSHAimAzcStGq3GJE82OWOZ7NXtbifzVuTF++iayzJb+1WM tLeQgDbJIZby3MLRxwjhlk+S2MYlMjKEjliiSUSDYk9tPKmqwyNIsd0huLZH88+fcGd386bN w4jS5dym7ymZZbiASC5DGSWO+ikp1MJGpzOeHjVlF2lz0VOUYJ39/mu4xTf22km0krtFOM1K uoTSlUcXFShVcYRUGpq6jyXaba5J79HL3SVvLePytzyN5zGEta2rGKL5QIkaFArvbsYkHkC0 tzgRtGUNq9aM0IspjEYrq0uYHEjLNbOJkzLAISsMtnFM06KWZHkljJkktpg3npbxT3tHvdIv Wt5jKLt4bPU5rlxujj1S7hiuTa22Ld2SMklGhR7FzPdn7PNa3VxLcLdUNZ1G38Qa5d3GmRXM txqep6lPb6ZZxXOtyxwma5mSJXEKy6i8VurwLcNYW96yrPPNNLdS3V4eaOY4dSrupWoxoUry +se0pqjCEYxu6lTncU3KXu3cdE9Gk2uP6o4wjKnUd4uLnFwr8s6qfNDlg6UXayUbtNJvWcUZ TvMJm3TfaHjVy87TSXBVhLF5UMuWvJeImmbO66SaSRo5Y3vLt/saM1uEhEkEW6SQCOZCZCTG LpfNdt5M0scazw2PlhlYyXaSyGYzPbSCZGt4Fj2yMRIAqIVDI0VqFhM08cflHyzIgVhGv2IT NN5VtGqsiq8zM482UZfzI45JLgowWdjF9pW4MjAODPJ5jvw1ypRdkdegmmk001JKSa1TUkpJ p9U0009mmmtGjuw8q04ydeHJJSsly8t42Tv8Ur636/IU7I43VW2oflmy8TbV2NtWRbkKskcy GaOVSjIbbzLW6jtrSW5ksoC7bWU7FlKT7w4t1hiKrIF895DGrBEaRW+0XKyToLlr6OFpfLgl ClHdh56EMcAtMDEkMSsYy6xoPmY+a32eRFttsE7nesCRsbfGQRIQ48xITgqZVVWUOkeyS4Xy zFFFGshlkWRDttzEkUczOPFqFLEUqt43Ti5U4q03aUm57KLvtdu999DNNrczEy41Ri5LE6de T2Npuz8yx2g1CMxOrZWcPHHK9wJZJkSV3UFZ8ljFIxaRJy5CggTQxBQqhUjWNpAEWNAsaiIC 3wo+y/6N5VFBf9pU/wDn1U++B2lxKTDZOsUUe5BILSZ42DxASmMpBGI4pArBFiUQSwwvGVWO cwWs9DGKYTCaeWKMTbY4FEcvkxPEoZljImBcwtbBjbyFYojC8DNFNps0lnUIJp7TT5l8oxNY 4ZZLiO78jb5nmvDbKscchYb5nIhiAiHloZ5mt4wyINtCQRymW4cv5svkz2wmHnvIkBkuGtpG XzUaTzJLecN8zSKs11LZhrUUYvCOnopVYLmWjlHkk1zO0ZSvo3zN3erTepAbYwG5jVrRHfax 2yRPdAKiFcMUKo0RCvA6yRlZ02JI8s1iq3QDEkqsZZdzI+yKVmeR2dWkMAKySSbk8to2jEnk +ZGJSk11bNE233qJZGhg8x5B5bruI2CNU3wFoy7I0iBsLDIqMl08sdnAGWxl2F2jdPIlndhH KZraWfEO47lSWKO3/wBUrXBGXCJJHLEBcyC9ntw6J8nNS5pNS537NJySlLld00tJLlu7S0vr ue0/BqO3az1pbyHSriGyfTI2E9gs00b3dvrExtp5DFOUs7uZ4pZgBJavJI72gubv7F5m5deL YIvHUHhmLw1o1xGtw9r9sW0sorlVvNOW/kNrLFZF4hEZorG2ia4YSZmhim85rKGTC+EF1s/4 SOJXcXDz6LdOX8hDJE8OrCVm2vaSgOsyQWcvmpbzbk2Xdve3iC15i9kY/GEuk7RxzeILFEiO JY1ibRIlWJZITvn3qk0MZt2jilmmKR+QJpL2y/nPMstwuZcacfwxMOf6lkeNxuE9+rGFHF0c BhHSrKNKpTTnTabhf3VKUpOEnJ3+qwtWtQyTJp0qih7bFQozcYU+eUKlaqp885U6jk3Zckr3 jZ/Fsuh+KcBvpvC2hafbaZaya1d3aTyQ6XDFLI9mdKt7NvNsoDMp07zruSGKOS2R/LhCw3zx W8trZ8Q31l8NrLT49C0rSP7YvLp40vL23lvdQuLTRwWvr+adbm2vfnle3his7W6jsYCbwwwL NbQwhfHE01l4s8C6hdhnsYpNQUXEEkyqGvxo+nC5VpokWYedetb+Yk5eQKq2q20Ut3eWmd8Y 7eaW18P6so1AiKXUtPuT5wLpPIIWtUZJks5nBS0a2WZriOWdooUQrDNFPa82SexxL4HynEwv kWNWb4vHU6lbEwoZpmFLFZjDCxxM5V6PtPZyw2GwsaamqPvPmUJzlUXTiZOj/bNeC5cwoVMG 1GnSjJ06EsPTk5Rpxo1I2dL2spOOrSbauka+knQPihpM66/pWnadq1p5Vkmq2dtb2eo2cksU L2eoW7iRrhrHet1bvareXOnkWolt2jM9kDz/AMPrZ7O/8XeH9fs9OuP+EdNvAsJ0+0vBPPcT 3Lm4tr0W1ze3FrcC0ijt1uLm5jht28uC6trhYV1CH4VPLu8RyT2vm2Mg0S2hneCKYRSG7vLi XJjhtTJO0F5HNIqywTi3uUFssUN5FJBs+GdQstW8Z+PL23VZoLm5062sfs4mjt7hLRNTt0ug 0ZLOl5tNyi+bB5kd9CsEUV1fpHB0Zzz4Crx3keF55ZLg6OS5jgcPGeLVPA5hLG5ZUtgJSrxj h44inicZTWFc5U0o+09k4r2k3glTxDynFYiMamKq4ydNxcaaVWmqdWTcoKkqUnJwjGPOm4qN rWdzB8QeHJPE/wARtQs7m10/Q/CWgQWFxeyWdnY+FUW0uNP07ULiCS7srSze4nvL95pzd3Bv Y7KFJGjl+0XGn2U922m0r4s+LNQ1K/sUt9H8M20cMt7Eb6w1DxExubWLSF1SGS8uj+8ME93H OYYtQXS20/T5LuWKDTYLa+fEWn3viXWPBviG2tpLS9Nva6aphRkvLe+0zTJbjTb0lkyblp5W 0e8X7LGZrlIUVZp7M2bPAeiSeDdf8RaUftdzp+qWlrf6BfT24U3Nnp093BeWU3kwzWr6lYxX si3NtJJG1wgn1W3hMl5fG25VjMbhcsqTqvE4PNsv4ayz/V2VPEznQrZXjVg55xjKGIqVoOtm E6DU6ykqn1b2kqdLDSrwqVY5wo0alahQoyw0qFbNK8cwbk5tVqanLC4b6vyOMI0p6ycfZy9p BSTdJuDreKviBq3h/WYNA8K29loNlo7w2kkVjo+lo97cz2treLF5UsMmbS0SexEltDAs07p5 13cXd+2lz2uxqGhaD8QfCsPiiwtdN07xY9lcXVrPpQmtnvLzTWa31DStQFrFHaagJ57eeysn d5r+IT288F+YZJhF498QE+y+NdallAhtL+OwvdNkNsjpc2F1YxgIkyvZxsi3YubNoImQJcw3 aSPGv202nqPhHU5dF+Hkes3do95dD+0LixhaUqLqbUdRuhplqILm4L3MupXTsHtbmIBdPmuL 2SS00tbhY/dzbCYfKeHuFMy4eqU8NmlethpQxWFxEo18VPG0oSxUMbUqVazxLw+J9rCpLExn DD/v404U0oxhlhf3+LzbC468sJTo1YewqOLhh6tOrfD+xUI/u5/xEpQTThJxndaGJ8FrE3Or atfy/Zp9Kt7KDT7i0v8ARrG/try5vZ7U2cYl1DTyLOazg8+882ya2uZ7WSC3iRrG9nUWfjVY MbLw7qlnp2m29hBNe6bc2cOmaTZXqNdxJcW+oXk9np8V5dC6EMiRwXbXCafbIU0+PTBf/Z6h 1HUJfh14T0fRdMa0/t+/ube5nu4I7O4uLgsLWTUbq5tbq32iCVo7bT4IJJJbi5sjqG6c28F+ YusvLC38ceGZkWONotftoXjlMKSW8esKJ7kG7kkmDq1lfjZ5t1BCsxTbcmZLqVJfMxmZYh8T YPjxwVHJsXmGIy3DTTmq2Jy7BYOeX18TUw01C0K8albFUK7dVVaOH54xjJQ5N6dOjUy+rkSh yYuNBTryjyNqdTnqOn7Sk+enUpNUozp8/wAM42fLeKh+E1z/AGr4dlTUtO8OXK6bqCafBcXG jeHmuLi3Nna3Nqb+eGF7/VNk0lxGZ7+QTwW8sBkuXd7O1t6V74z1Ww8WPZaH8OfCDfYtRj/s 28j8NSaZdyfZbPCz/wBqSrDb2LTBGmjniSDToJfJeZp5ZZb1cT4SWpj03XIbqzaK8tdbkjvL W5jts28sdnbCQrCS0onR5Z4JWkijKyrERci5ubqVcC++Ivi3TPEuoQRXDSWEWo31iuny6YJr c6azvDbW8f2TTUkUm3ZXXUoboXrsYGM7td3ZtWssp4zifiyhhMFk+NpNyqQp5jmGIy7DOOIl QvWwssPi6MKlWr7SdeNKvVqYdznGpb9428YYudHKcA5VMRRVOFnPCYWniK37qcklVk4VJcse SPv3bnJOLdpNHonwh1DTNU1jxrHLa6bPoXnW+v6M+saZpd1c2Md9fTRXcMuoTW8zi3hUR24s PO+zR3FpI32fT7+S9atLxJZX9h8UPDcOm6Ix8NxabbJqM9posDeHpnvPPfVXubyOya2WRJo7 Zba6vfsuo2r/ALzTzBdatqU1xx/wfi1LR9V8QxX1uunTR6NotzIJ0tiYheXEV7ZXDBisRM9h JAY7iWWN7KKSO0vBHZo8h2PGvi3xBafEHSdFs9ctf7IvBocLWostGWOabUr2aC/Jmu9OmuUa WGKW2ec3zqslud01jcwX8t1y5tgIvjrOsLllLAYjD0+HZVn9eq4jE0PqsMlwMK+Ko1KNStKv jIxhCdCTc41K0ZuVWm25rqo1oVsjweIxHtnOpmkfbToUaXtm3mWI9pFpyhGCvJJ03KVNLmpx ioxilF8UzZWXhee3sLLR7Fbm9ign+zaTpys9nLDd3Vw0ly1m8gYXtktlG9sbd4JbuVo55Unv /NoeCmttV8Naf59hprS2l1eQl20zT2nlt7ef919uaWGJnt7eMrFFLdwfaVgE8crQR/bpA/4q uR4YiEa3Eede01HeCGOFY3Sy1QymWS2/0/zI2tZkZJmuFf7LJ9nWWCDUHkr/AA6uhaaOsk5j aVdRvEwElUxrHDbCRPOmjmiMMfkx+WgChX+1TrEHsJXGKoU6Xh9hqtPmhV/1lxUfaRqVIzlB YalBRbVRNRtJ+6nFX5ZSUpRUlnJtZ3UoSi4+yy2M2m003UxF4y5FeKly2Tdr9E7aGtoGhSWW o+ItU1S10tJNXupRpVpBokMVvbWVo0p0qKB76NXtZJIzsu4BaM7JEt1fvdXUErzcP8Trl7DU dMtwtjYQxaYupeVBplpptxJqH2+8tIHdLSAKI1gh8uC2dbuK0bcDFJMt7d33XaD4i1jxB41u VuI3sdH0yw1KwsbCJJpluZdM1Kwhee7DTiCW8ieMxRRxmaDSY4rXS7UG8hee94r4tXUlt4i0 WJhFL5Hhu3lidrWNfKhuNV1UwmFrdpmQhYRHEjzSyTpEUjF1bWllLL6nDtLGYfjXBQzGdKpi 6mULHVsPCN6NL2eBw9HDwrQvKjiFTw1PDxm37RzlW55SdR1ZvLHxpLLKssOnyLFSpx5oKM/a QrqU9NeVKrUlGMU7JQVny8p3tnLp8ej2F/LZWGo3j+H7TUpbSO10mOTVZptFivZWijtbd8Je XfmqUNzcwm4ZhLcvdtME5O28cpbumr6h8MrCys7Kaytrm4Wxgs9QKzS+VAkP2zRYJJJVaMs8 cc7NIZlhF6I7eaa+2UufsHh6yuLeF7qZPDFvfxW0jOFN3DoJe2kMlujWr7p0jeOKXy8iWMeU sMEVxe+WX/iHW9Q0+6sdWnnvzKFMTeVHHeQXFtKjCexOnwIxklfiZ7iH7QXwbdRLHZvcZcP5 RTzLEZgsZh8BUwNPNY0KlTGZti8FXp4OeLxEMRDBwWKp4ecYUIyrTeKqyjzQ5I4av7sIvH4y WEVBSdeNephYtUqOBhXp1JunSio1JqlUdNyk4R5VJQnGcpzvqzMEtqQTCPNWNzFAsv2iNYLM CN7WCWEs1vK8PlIk4lniVAIp0nlt7a3Ez3uXiZ2dDAWDo9xlIFgkgc/aA8ck9tdwhRG4ffDN IZIRIsBEKiYjSa0u1t9Qhn0+7sJFS8S+kkS4tChU5ieS8uVcxL5Z8l5JCVe0877U9xp9qkH7 0iMJKUigcvbxed8sUihWhiZIlS4KkBWkcQS3EbmNYYPOaCKP+hsNKhKhSjh5qpRhSoxpyu5f u/Y0nSfNJJyvR9lJS6xcXpdJfDqrOOJaxNOdGpLmVOM/dtGU17kqa+3zt2bUXFWjZJIeJCTG z29pAwSYJbmOEO4hKuxaP7SVDxf66BTcK6PMI4m86aKcVZshJYozsDBFmQSSYlkO4HzXEasi SRFPLWOMxEKViEIaO5eYxKCCecHB2usXloQWMkc0bNMojGHJQLtUYDrG8SNHOVi81TNcIoZF C2xuI440kR2iMcU4tQEJwh8yCCRlVI/9CV2jt9zHEpPG4dNJpqndOzT9+W6aafzTOdvjdpdz rbQSCAP+7EGqWFtCAQCRFDLod26xgkhG89lkXEkaxRusKFWfNsyWLJNK29wXVb4qxV2HytbQ TRMoxgEskxABuYLa4MtvEUHo+zp/yQ/8Ah/8gdnqF15MOnxW7xETo/nW8cCTocG8815GaRWi fySI5UlLTs23zbeFnuDDXgeJ5PLEkksKIkcM6G3VnADlIniW2uUnbevmLGksECTibyiI2nF7 ZvkRJLFpmlWN7QyhbX7QoglLamqrFHI9yIYkby5pGmYvCUZbxSBJI1bEse1ldykkmTLNcxzv MSHlaVRdM0kaDDyvHmKK3WBniV3t1s5w87DQc8K3HWpTqTlSu7WmoxS3dmrN6S0JGlaJ3jt4 PIaTe6zypOpYtEwEEbuYzHtnEKK8MckzbYi5dbUSajfRXcQRKrymRgN0plMpkPlEtHFLNN/y 0HDeU8M6QTjiG3mkuIliiWQPEBIyRyRRozvI4RY5GdCyxJiMRZaFpppPKDWj3BvIliMsck5X fJFHDLFEwSWRJPJALNtK+XLAjugj2yESmcEJEd13a24N4HVC+IpRm/3dWnOSjL4lGpG0JS5V aMr+9ZPRX0bsjsdA8bz+EYbu0todFea/kRrqfUbrUDe3AtIJYre3eFNRtrCMhJ5XWYWlreTC 5e4vjK63yvnS+KrxvEs/iBtI0eTUrr7PO0arrKWRvoIJQt4sc+swsrrbxx2yxTSCy8qOI7LW SOS4l5gXLpvjysbSF2WeJhtRGjR0LRQo0bASFiYJZZJtlqhl8m4th9tQKjyRTRqLidUO87Y7 eTynbYpKzRO4mDqULebcvlB9pX5DK/hS4ZyGWLxeOll1KWMx1Grh8ZiHWxjqYjD1lBVaFV/X kpUZxhGMqfKo8iUVaOhtTxWZwdLDSr+0wdKbqwi4UlGM3Gd3GPxL3pO9tHo9LHVeIPFl/wCL vs1tqtlpjmxjkns7u0jvY7y2hnt4FktXlk1LZdW12FtUMVzNJMzqMtxdJcbWleL9Rit/7L16 ax13TniMc1vfafBfSTLCl2IGu5/tAfUpN4VoLrVVWaO1uI3u5lsVa0riUY+WcqqgLs8pHhd9 iI4VlLvFGI8qhlaOLMSlJpIppLWe2ntD7JPEba3iuXuxLI/mTS29tbQoLfUbhFkgRG8x/wB7 5iurW8I3Dz5Le5kaV8sRwxw5LA0sFWyvDrB4WrKthYRliovCV6slzVsJUhinWw1SUtXOhUp3 cpOSlzSZpTxOYU6kpSxdao61vaVYz9nJckWoKdm5VU0+SN/gimtU7Hf65dar/Yd42myaZ4c8 M2oitZ49KtprS6luNZgs7hdPeVomaH5FlMk0ckMOpIHA1WJdTilm4bQPFFz4eS+gstI0Zp7t 7dpprtrqe+Z1S6ghjiU3qQAWkV5cuTFbRed9smFzI0F4IhIkjjTb7Tr9hcQwqiw20eHRNRVr NYnjtyJLb7R/ZkD2kzOY45LaGcPPevF/Zk3LwwSlvLUQzOiyS/PdAxxtM8n7+4aOK5kWdHVj IZJmkfJkmMxNzFBz4fhjJo4XE5asDQWH+sUatVWrXxE4+/zYio8S69eTu1zVcTO3NNJcsuWO /wBbxEZRqqvVjKkm4OMmvZrSUlBLSKfLeSS97re7Tu69q8+u6rNqdxZWen3M6QrLHaLeR2dx cWVjHZPMYb69mkW4NrBbqEt7tIGjiklYWri8nv8Ad1PxxrOp29haQX+p28drb2L6jf207LqO r6lAkRu767uhKLpYRcxy3sNra7rWFdrTwXSie8m5+GOUXCIsrvNdZMsaFoJIi0iSbgx3mZ2u FZHgXfHu817hZoGuYZV+wl5D5kgiYXJDCSaWeQJI6JHsSSNnWTbv/eiK4ZZcDiC1geX0lw/k 3Lg4zy7D1Y5fGrHBqvGWIWHjWpujOMHXnUlb2TlTgpSnyRk1C2jXmLM6znWVH2zcpe2nVjWl TqTdOcqvO5OKlfmnJyV7ySUXeKSXaTeP9RvbayXxB4e8PatNbSJJaXOoWMBubeQkvcB4p1t4 ovNfdNcSW4s4ECyMwjhmuVt80+P9Vm1W3vtQs7XUbOzEctnpMljjTdPltXd0vbaOGVbSC8t7 RyovdRlumHmyR3K3dq8+mzca0awloTmZgiKF8x444mKKS8SKzERxrnA8vcsoSST5bea3uVeC cK5O0gEl28ziPJAEjhIJGskLOdynz2gDKEl89pY25Y8JcNQVRRyfCWqU6tJ3+sPkp1rucaF8 U1hneTlGWFjh5wbfLNRlOE/SWZY+rChUWMqwaVOTUnCSlBNydOdqdP2l76zq+0k1pKTVkt7x nrsPifWjqIS6gt3tLFUtL+aGVLeS1S3AiNzcC3leyWeRphc3oZ7ia7E99EtzdiFd3wr4zh8L 6VfWItV1O4vdXa4soLuZbPTrYzW4Wa4ikt0hudR82a3jM1pBBYy2vyzQ30om1KE8d5bzu6zT sjwbc28UKpLGom81VHm3M8TOQwAuA00pZ1e4S4lZ8GxI0nUWrwiJ4jLE1zIm4hLhpFDqjRGF TGY2tgty4kS3ikZpoWF7pieGcmxWU4TI62E5sqwf1eNLB+0qOLpYXm9jRqVXP6xKmuZ8/wC/ VSokozqSV789PFyWMr4rD13Tx0lNTrKLXK2lTclCSVK6SSTSb6p9TvLf4na1btI13pegu1w7 T30Rt9TsJJJVhiiglkSLWYkkWK2to4llmG4yJPbSXyqbu+e7b/FXVVmtYpLPSUtUeKWd4YdU a7UFiZlRJtUS2mKrKzxxtctLNKlszLEZrn7f5lJJJGA0SGEndIPOkiuHDurxiRmjVnglkWDY 6C4RLg2xRYhBCtzqFdzLGySOVjiJklJkMyxpkAoJcxSpDdKxZ3gFvE0hjiW5SMiFbnjqcD8J Vrc+R4RNc1p05YmNSPNBwbhJ42aT5G4q6kop6JWjy3UxubJ+0o5jXUoqMlBSVpVIyUm9WopS n73K04q1rWZ6RbfEb7JqviPVodB0y9ufEV20lxf31xfvqKWsCx2+nWkEGnarbxTeTaW+Gme3 aUglXVNJEQbD1TxgdT1rS/EVx4esJL7R1tZDzqVtGqWoZ7JprSLUWlvhbTKJ/MSaW8/cwie5 lggi+386XfBMcscjwgF1SC1UKXXLlGEKtcOCq75Io1YDyJdiRSJ50ggnAby51iM0ZRwqSQSH zE3yIFF15kkkiSkmOznhuJFWMCCObypBa4O4dpzdbDZbTw+JeFjgliYVsaq31aFCnhlRlKOP XNB0KUISVkpSXO1cKOb4zFc1OpOSVGq6/K+Vw9vUrzrVZqChGKc6znOVk078qtFI6XX/ABle +IdOaw1CytfKnZLgJHPexpDPaLHZpc21tFLKkdxFE8cEaAGF7VjAzmIQwRUtN8T3Gl21pY2t nasZbo3DtcpqDzSMsaSFvON1HE/lxWsTR2wDxwwxlEMaW0BnwvJwIGtWWWUyzEO/IkaN22gR 7SJBGVCvndJIqybWAmTyy4nKGLKpDPEZsqjINm9EJKSyxiMl4z+/2K7oG3yH7PPBEinwhw9H BPA08qg8J7ZYhYKOIxMKDxFlF4hRnXqWrct06jm5OPu6K1uepnNSpi3VnWquo7J4rnkp2UOV RsoKVl/DttbXbU2dN8RWejard61p2h2M13qCSGdfP1e4tZBcI4vncWmoNm+ceUYkurpo9Ogi QwC1s2tpBB4s12TxU0F9f6Tp1hcwWckQu4H1Pzb20M0uyO7+33d1ayA3Jkma6iSBJldLaUxa fBZ29vjNJGfkWLyHkKqVk8ovKyBmi877RD545Q+cS8UOxizwxhp4rZ++MCJhM/nbFhaJikjF pGCyFxfTx5lcuw2vOpUph8+TfLWuC4ayrD4inj5YKH1+nThRpYmVXEzxFKjThKlGkqs8ZV5o OEno4vV3upJSjtLM/ZQlhZYiUafNGU6SjJxcovng5Wi+Zpu6d+utzoo/G+rJbpGmj6Ei29vF BZo66xczy2kcOyzj41iaa5KmMRqodpdh82dh5tvFBq2nxP1uH7PJc6PpNxNbq8cVzu1tbgzE FrS5R5dSu7YKtzFbC8tTZrJcW8Sx2iWk00s1jxCxzK7b47oKqpLIgeK3Dw5cyRByZllEiowe JPOdFjaSRJC07GMboRg7kFxExkVGi2PCWmUtH5xkUSLKqLNJdef/AMeSA/Zn+03NZ1eC+Fqy qKeTYZOrJznUhUxlOq5ymqkp+0jj7qcp3c5cr51OpGScak1KZ57iaSU8Nja3OpRXJ73J7Ntc 8VCcHBJpW8ru27K4nd5Jr24dprlrqeS5uXkjeaaaW4ha9uipSYlWFzIWbZNDaPcymQmWaeey eJFk2KHtGc+XKvlSLAZHnkkRGIXHmJIQPMmkaVo0uDb5tp5LYRRs0caGQyOZRs3GaePzJB5i mGMIk6L8rl48yiOKG4kZTLOrzzSQyiJIkDJGsUwTzGErAMJ5JXDNIFiMyB5QqJbyeQ0bl1/d xSxp9NGMYRjCEYwhCMIQjBKMYxhGMIxSWiSjCKXp5nDRhDFVZYmUXFqbcouUpOVRtVFUvdWS vbkS5floTojK7IscZ27ZVMb2xaHYSBMNtxvdGaZQ7ywCNy7thdrRo7ARMmSRFYCUEx+RlZIJ o2822uiHaSRXhRmvt37tsTwbt26NvLhDyEuiNIIy6PIcuqliiMIbaIJEpEkoSBmhl/e3S3Fw kalqtLmbfHCiAHCjy2RG2fvFaWF5ovK8zCkTQebC6TGWK5mtrgz82MpudCTUuX2d6mn2uWLX LurXvvrtsXUqezxtNcvN7SnCnuly81ST5tne1tlbfcx50szK5EshBIwfPvnz8o5DQWzpg9QG ImUYW4VLgSopW3G9okaBYywKhg23TWzv+fJa81myuC3zfMXgwWyY57uLZdTFeFd9397/AMzu N7U4YBPawxwru+x3ACpK9q6AyyxrIvlsIiUMEeYcTIgVvPuLSOOecwQzxPhkjmjmhcKAJZiu W8ti8hjaXKhoWYy3MUUxdVJMnlwqblwYIJLEXFvb31uLd5pbPasVvkTtF5Mtvb2umAxyQQeS geK6EcMtuYoplhtYrpY4VZ5DbxSkyPHjZ5kyCZXC3JcrJN5bxyPbhFWKaZZHcR3C3Di7tvfV dulWqKCbpSqRUU2+fkaSd0m/ev0T8rnlVqdNRw+Fv7OcpQnU6pOUHGUrt8vxRel0uuiZHMpU S7pDGRJvk8pZA7SIJPugh1DIYy7k3KS4XzUih2wQtTuFk8tZWuT5Xki4hkLMIkxteMmESRxL 5aoY4ZhH5e/bGw8mBDfXvsgYyWsbxmTdIFXzYYUFwq7tzSyJKom3SDyxE8KtceVLBNBsW4ia IHgNxGju0uxgR51wrABokY4gkhMweMbxJJErsGWNFXzIRa6UqiqwU0mr6NNNNNWuveSbSbsn aztc6aVZU6iw05+0fLHkqJL3rp2g1C8Uoxhu22766mZBcxwErKxeCR/uzRozysDElwUDxXDr cbTF5rQTZSQQkSsYUTUL8UMcawxCSfMTwuEka5CklnEbCedLkFgB5c0kTt5ZVIpUdkntygtm eQ3CqtxI0Z+d55Hd44giRlYwwulUKZIYLpWjhhEoht45p7yF3LW2kWHyWhjuVYxRp5b3U/nN LDJIsPmRM8ZhJZoZUhtxd3TXRNrDas1uqaFT9/EUlHV0HKVTpZVINQav8V2tUtupryN/o22V NsQUTxIkVnsbbIZpI5IGjYlS6iJZpYBa3cpYKt2zvDJWt7+8EP8AoxS3gt57iSEm2hiljnvI JHjW4laa4u2WBLdgxNxmytrq4FgzWranPdWVgNyhgi8yOaM+Wi+W9xFCStuVjihaC4ulijjS YykInmpbhkkj2PFPUkjaC1X5rOW6WYu7tPGkci4ieGSO3s7eBUgRmeSI26Fp5pFdiY4YDc5S dOrz0ZK7jy3i7xTduaPK7rms0m+W9tma8lT2fL7V89/4vJG/xXty/D8Pu/juTXAQN9pjkSKf Ui73kXlWheRd0TStFHHFEsMcrw3Ek0X2UJC9o8lvf308d+0W/pi2Olx313f+HNM1i0uLaYwi 8t7yadLryJjYASW00YsoFnM1y8ck8W5LMWrNf20Uwu8S41e4ns49OkSwsoI7mRwkNv8AYImu Gh0+J7hJI2tGCtBaQyRSSpIGMbW1uYkt/Ov4xdyQrbLGHby4/MhETQpiA2sUIhhjj+zzxwpD BbxpBDNCqpbW8aS2yxQyT8sliJUFCq+SpGdOXNGsoynGM+efwOD+Fcrgrqa91p3s9E07tNO2 9mnb1s3brvbYbawSyJcSWausSrcPdiSa3Uxo6RBpZWtrtIINoZUEUkJRQ0SXKC3jm82OS1aK SR5lhJdiqRxm5M5ighuJXgij8uVY5G8mWLbtjSKWJoJ4Le3t5ILiOK6hCh5hel3Bt45GfyUA U288xktksp/MtXiLFPLSwMLqXtEGY4ZJnG4yeXCskYMShwLnajJE0gZ5nRQyRswaE+VcCRTa wtHesbR7bSlX9tWkk5xjFSUYuEkpr3XzuUopxcdYqF3fcxr0o4im6aml70ZXjyyta+llK2t+ 5mn7QI44fPnBjcQyecrRQqTsQKts1w9rE8UizeY3lS3CuVE4uZ4XmvHI5TzWkQF33Bv+Jfag QquVUQtD9rkjdEMcTPDcytOyRm0uonWO/mrSSLGsLOzGZGQ2hHDlYxCsVs0jJGrR5YtFGcIp u1WG6gga3Ji3yCPz5ZX2tiJBBFZ5llh2JIfPEgJkSOVUkS3uopXFxBtlSG4t5k6nKK3lFerS /No894GXs5RgoyqKtaMuZJuny9Um1F832WuZehokLESzS4ZZJYyPLmhjD/aliYxQWyywCSJz JFHJpp2oZAtnKvlzSTIxgmRmEF47RNJCbmeYLGisCiqm8s8jhNqxurLGqII7Z4Uhhe9iWV5b 2RkCxKZJI5Ql7di4LBhJEn7y5jMwLr9ni221tYm3eCNLC1tES3qhKivIIkhjVgQqKbSAGMPF bho/s4j8qCZ3hIklnRJC8hka3T7Q6wtNNXTTV7XTTV+102r+V7+RrOVGVOjSquadFwU4qlUk pOEeWUVJJJq97Si3e11oye5DIEiuLkPGshiLNGY3gwoACtJPduokBjQKBG07nzpLaa2a1w0K Hd1jjRGWGUSqwtreOJ0eAbpADJdOGMirGkI2TSiOOMOwhdG3Fu8SxwtMkAWMmZkt5YcqzFGj 82I2xVnxhoomSMpho74MbkW16ztUiWBbiK8ntTYzpFbW9w1n51xLbSrbbZZ4J43tYruW1mvo LOOKbUII7vTobjTJdQkurKZzjTjKcnaMVdu19NFstXuiVLDKpT+rUeerz/adSCjo7NuV0tbr 3kiCNHCskKy+fHIwSeWVjANpUCWJsxRMAxBAQbpmMZiuS09s7sdWaZIbiaeTkBdiCIbVVANi xR3BcuGIuPtDiOaBiftCzNKscgiuHO4rGphkYBpWJcCMbFXzZVM0hfEi53Rwq2XWDebgTTHa sSpdLPcqCxRHnMiIVBDmaEtcKhZXkWVxFHKYzsRXV7xLnneNw61cpq+16VRX9G0k/lcqFPGx quq4xlzWUo+0grxXNyxbUbpR5lqld21IVlhMUccEsslxIJPLZobNIpHkeQxxmVZJCXLGeOJy WWaPzIZ0FuLu5NVxHHKYoY1yBEw2eYoZXJYPPFE3lSuCHLeS9xP5RdxIk9yYquqjhG+zfuJS 7pM0spinePyhsidYyUmhwjur3DXQdwdxyjNO4MIbhYfkSJU2IyNJBFxGOkckdxEWU4i8vyJS 7iJlUXK+e6+vYb+eX/gEisXhZVZRnShHnd/aNzteyio76aWa0S8zPDyqGTYkaNLArQg+SXdT u3yWjNMkgWRWMYlivcSrJG6ExyyGeWFp2IWFfJj3s2xYXEiqWCNEF8x/s7kO8/2oRmeGQtPv R7hoo5g8MskUUmFUAbtrusi7CA7fZnNtNiMbMWgiRtjKBAjgM1nfeqSyvIqSIFkkKgo4lyB5 bSeYZNkZCpHAJFkLCFFMNlPd51MfCPK6cHUTvdyU4Jaq1m4tO+vXSxz08vnK6qzVN/ZUeWfM ur+JNW02T36ECtLKr+REZDjCeShWEIquYwVj8wOrGRt+6NUYvJE7ZSW3vFWTbwREZIj+8S2W EsjhSrASTpOzqpfyigLRpgIluGR1vnOfPtp45hHIfkQyqLR/Ly6l18kiVXR0AMUUSwyJMY28 xDJHQkvmMYG+YRLC26OG3l4lR4WAYQkzSSYdgixNHIHhby2liheppZhGc1GcFCL05lJy95tK KasrJt6tuySu9NqqYNUFGqqkp8tSndKGtudNv3XJ6KN9vmtCq6SSH5UWWGPymVXASOSV2hEb yyNI3kReVHJFHI8cpjYiH7M5S7mvIhalZ1xGHUtF5ouJ0+V3byplxOgERjcqHillkM0kYeQv bq1pNdd/KDM0kY2D5W3RiRk3JGqqHlspVkbYGIjBc4leO5UooVsUqfbLa3mV0tZLi2jaYQkO jNMVXCIzWrSRNIwQQbYk2yRxosIgM/VUxNGk0py1auuVcyte28W0vQ6pVMTOzpU4qHMpKTqK MpwT1i4SjeHNs+qt5kMbfJK6xzIXlijBvbxJpfNB/cLJaSRNEixoZI43EsxOZYbRlmeSSmyR wRtJK/mskqfu5WMmGRCrbI/LuBcTNLsHlDzEZVWII1w0McV5DNcQlhILdZnyzSPJGuUDkBnA YMEkCFs4f5gGihlaORJDGbiVzNsvLhmeQxo0SWzlGlZdzvHcRQyS4VirJMDZkxt5qeQqmDgx WNU4+zot8sl78mmm0004csk9LWfMmnfTQqNF1Kqr1oKM4JRjBS5kmnzRqcy5dbtrlaa66lse H5L4fare11GWGXPlyWxYQMqHy8oFdU4KEMY1WIuGMQEZUUVU/tO9XISW8RMkqsDWUkQViWBS RtHu/MyCC0iXEkTsS8JWEoqleadR6BfMrzxyIrSSR2gMTgBmeR5J/LaOJUhFzHOjypaPBbxw GUW8UCiZ4YErQOY/s8n7pp5LSLcQzvJHG8DogRi/2hDbCUrDBCQnlgCQwwLLOpqUlxcXD3k+ JJdQjmuLxonRp7m7u7/UXuJZUjxEVur6WV7iO5ngurm5e4WWKGSS4ksWCJ/Mildorm4WDaLh JIUi3pC2GaFopihb5ZENzc+Y6yh7iKK0815NadevTgoxm4dXGLTSk0uazcW3qrX6pXsrmU6F Go+apTjKVkru97LZaSXdlgM0pe3V1hRh5zCSSXaALeRtuPJjeQMgdInRllljDPPbrbLPIaxj MghQAxxozs0bRoSxkjJ8qZVPmuzgPGVAtmchoZ3Mb3EkhbG8gFyXlEQ+W4kmhUSSeWojUxGS C8SG3s7hhFcNdFHeOW2t/IaxMXkSzqRvkEiu6k+XKWt57hh5oExCK2yUtIkRkV3KlkjaWSQ2 8d2W7sPjrJxruTtrGaTlJtvZpcqSS2a1bbucdbByU41MNaEk/huoxjZNc0W1Nttt3T0S2Ill Z5Sp80I6ecrG6H2e4Y7FaMWx2LPceUXd5plghhtFuQfKt553qhI0qRsZktZ0KlYWkINxIp3u YVM1uRKY0YwuQz3E0zxrGkUElzFWtJIJEP7uNAzcStJhZQjYcMpWGK6KQmViLmARPh5LpWga 5olhXzyt1HJCQyNcPcbZJplnRbhrmITpEtxHPDInlefI0s3/AB8SXLC6aePt+tUPaKnz+80n fTk1jzaz5uVO2jTej03M6TxdJVK8oKo5WjLmclP93JxVoRgpNXejtrH3loVIpZstFsjRAplu FKyzw+TIy7CsRhYuu6ZI53mg3+fLGZ44pJGEaHzwsTeZbsrmZJZDFctCrRyMX2MqM5T96Ymi ja4eObzCXR7iQRy5BVdzIgWIRPv8xTE7QpuYbkTy7g8MDLBCUR3Pl7spC+xRZ5fJ+0WSPDDc XEytLcQWzzW7bp1jaKUxRyzsGFugDG9cG0kka4kXN1ZU6aVaor+z0Ukm5R52ouyTW+ie+hri KtSdWFChNxqWlzp2jF3ipL3nGV9L7JWbsMSR0L7ZJCssytITsihjjMwaSMblWGKKTzgAsaLN IrmRpJWjhSJZEnMcTBUhhQjdHJ59zO7SwTSl1WOKJmeZd0Yz9pZrlo1uYoYZvs8G1BZ2TmCS O7upZJbny7byIpfNgubYebJFcmB4Ivs8qTFY7y1GoSx3CrKLVHMAarJbTx3EjKJLtYP3RvMe YkcEaRKxF3cJHHGbTMSGZrcW8chxcGNhNHD52IxdGcoONKNVxvrUU4OL5k1y2lrqk9eqRvh6 HsqPI0ozlFqo4u921OKd9naMuyXRmAYn/c/ZjO0l7MZlRJiJChaeRpFtstKxeWJm8x184hXJ xI04hnjWKOGR2kF1OUJmB+xRAqq3Lbbe5BsomgIkXzERJoGeNmhZpZbbyLIdLeU3EeIWjcN5 8imUkPKyeZI4ja32plI3guRDaQqscczxmR7cNuNxWaJ5gdyeYUldovIEZmMzApdl+Y/NZ5Js Bt1wbsmXz45taVfFV5e0pwp8sLwlB1JJOUlzKWsW7pKys0tdUTGVDBqFJ3Up2fNy/E78vNJ8 1luk9kkr9ytdJPs82ZLiyjuLNZreG4gEctwkrpAsqsnkJJaXBhmhjuIvLW6vIpYIWAjeBaSe agd3QMVSJ2iuRJlUYyptWOQOCGZyZ0LJH56kyxyS/bDJrRGZFgZ5JJxawxW6vJeLJJDbQmMx WQZmkMcEEwchWgGJN0MMbS2d09yqJcSWshn8x4lWaeSWV5LkAxobUzYuG3STW6IIJSIDPaxQ NDHKWtY92dTC4mvUU6rgot20mm4Qbu1FOCvbVpN+rE8RRhKUKcX7SpJte5JQqVH7qlz3acW0 lzxTVrtbFFN0H2jzEuX3rGkG1XljnmVpIngaS9eG7VIkmjSNjDdIsiSwyW6TSn+zfTfEfhrw DbeB7a+0TUdKk8Ty2ljJHJaNctq929w0EOrJr1tNfXHkiKKIhROEYSx2ktksNu0kll57EFXz BBCsUCDyVMcqQwyKjTYjYxzSBTCFkR/m/epHt8yWP7QZES4gkLpjaHYITK8O19nnb0laVpGP mIrhj8lpGIJJZLho7a9CefmOQTxdfKsTQzDHYaeV4z626VCsqVDGLmpT9jiqfwzpv2TpvSUu SrO3K1G/oUKzowre0hTk61FU3ztNUHvOdOTW7bXvScdIqzV2nlq2xkVWt22gTSRx2sW7bvKC SeJJJYC5hEMbK8dzbEku0aEgz3opj9oa2MsSxlWIjaNI54zEju8Dtc+W8U/lpcbleaWNV3CQ OPtKtMWHlKmZYnRJIY925o0EbsQSwkaFfMLllK2yeWI2nu3g8u2EaPEgChXKw2rSu522sU25 GaSNmkZJJJjBJbtOJPI3RvGzXlgTZxzR/RcvPDlqJPmilNbpuy5lfS6utHpeyPGw7lKrXVJR U4TnO97KsnVko05vVKCvzJx969ldpgHG0Kk1vI6eYi7kiaNXRFmdYybgSbkwyzvuLwABHihS AQ3hGLjMRmnnYiQuWigkkRF3oAAGUoMEhU3R7YyCWeTYVLICwiBcymZJkeMymBnllVFz5ATZ E0oMAMbxq0iZMqNOi2wlkeEeSEQbHOyKMATfewgyJtrtGF3GPfLGoj2NEtszLsZTpU6iipwj JR+FO+miXRroktb7Gl8XVryg5+xjGMXNU5RkoqSdnHmhq21qrqwsTSlRGynEaLOTEZIoTGOI 7lSZjuWIM8e2ONFj3CTepS2ZmXMkE2nRoI9t80sBhQw2gl+zhLk3ZWWORJrgvI1kYYpIikVo khjuYYCLaVtqbi4COFRoyQFWFZhKrYLROrqki7X2GVZ0dodiq4BSGKWZ8ruUdI5Gd49ny/Zo gQWIjA8uOOJ0IHmYiWRShjEZtyXtpDyV8FCcU6MYwnHotFO7V+Zttqyu1Zat2Zp9YjHEezVT njJe85OKhT5aba5JJ2k5v4uZ6PRdjNkQxGV7h1ABKuJ45XMuVw4AQW3nBCrB5CgjUIJf30LR Tl5dJDbLJI8RYeTCbZ4HMAL4AcXJiZRLtQeWJgWcGFZElmVzV8xjli4cqiuMyI7pgLLt3rIq LG2VnWUmPLObiFU05bZS0HMjRbXjPzq8LRXkYlV/LDZFxFFMixiXym8uJZJEILWUf2m1t7Xp lQg1GG1GPNeil7km3eLd3zJxd2rSs29bnl+3xDlGo5zk6enNbRKVrxbULLmStrr2JvLt086M xvGiOWUqXui7LIpCySKpRkSZY3m8kRXJlMGwRvP5oZDLC7BSjBoZwqmdiIVhYsWdIAjXxQMr sZEDzuHW2ghNxMsSDpECwSNz5YiBK5fc5STCxS+UAiszhIN0xIfzYSs6SuFiECIDJHGS0imQ MlpO3neczIy5iXziZJGECTsIzeEFRBC7SRiHhMO00qUU2mk1e6bTSavLdXuul0rno0q868ZV ZVHQjSaTjDlcZ6c+rqK92ouKUWm03bUnuZiZiZZ7K4glhgMc9lcrDEzskTMYzDFb27rhpLeZ FEUisWiV4LiJLiM06SOTWdJKyx232bULG4N0VQ2FqhkVlmugjKWhSODc6R/vQUgYMvnozVZb dppJLiRJpJjHGj3MuwtCkrCdo2eTYivsDl3lAMszo8mUcqLVrHbpdWoKRhftluXBClhCZ4Hk kZwrBBIiyoPPUhGme/xOiRSTY/UqVOlV09rLlm4ylH3otQdlFReutns3f7iFiK1bEQUJezp3 TtJ8ntYc8bv346yabilF69Hczp2gZnMUDXOJmCyG1aZVQTbcx3ksqXE6+WPlMZUv8q3Ykhxb mi0S4bFvNtjZQC7R7ZwYo1k+0F5d8Ts6hi22OOXy41nciXy01rq3YRK9uJEU79kVusrFGWYw yhsQxiWNJ45RbidIDtQ+eZi0qJlzRREvJEnltGNm94LOCK2x5LbUUq5Dks5jllukkeMzvMAr xwWvlP3YckqfLLm5udqSny2ty2dly31va9+p6PK+fm53y8vLyact7357781vd7W8yhJPp8ck ivLFv8x2fzb0LIHdi7B1SO6CEMxGxp5JUGFmIlDqCop5L6OeZIzIiiaUlBqtxb7HZ2aRTFHs CsshYMWVZHYGSYeaz0VmUepXE4+zWsQZhHPbTMwSSNZlOdRinmUPcGJWKGSW5lklu3kMMNtP HOBcQzwRm6cRLNJsYI0WwPhwcPLLEBJNcSNFiORrkPEqpGkQSK8kitTKl1PEs9oY5EZFtwsD Ww81YwJGKRKbfz4y8z+UbcqGMM7CSFpnWG8iXpFEGctLHbwlYjHGYlD5GWhffb3MYMcxQC7i EECxxQHz/s0UgA8PNy0SSweWm/ZLd3BZlxCMOwiuVwARIkk8fnQPLDFJJ5nltaxbU4dVQTZm aHKzSNuZ1VohbXcqxPuSJJHiUyLHEkcjm+CRWhGaOUuzxx7keRVWQWsJW4VH8lYZYI4neUM6 pbfZZAY7iZooM2jM0ZOrNJGE2rGmJPN+1ks7LIV/dmZSzlj5Mm5THGjeW1vEyzRzgAcQ/mOG fJExiWK4iOZ4UKIrSCG0m8naPMljjJlaMkMZbe7ijR6j2/EcVvMwV3nl88S7FVPkYiZ4UlWB 1dHGEga4nDOrqiQwRXcsUc0cjNlY0WZWUtEIHaKOaFl2GLy7iJ22l0eL9+NjRLNCUjFTsc7V cMzBMlR8peHMg6o0KIXkDl3jeKBUSNc21mlmtz3YSdBv2danTu/hqSS82+eTkkkkko2W7szC vOrCHNShGdr80XzOXRLlUdW7t3vslcSJIkijjjPlsI1IlIkhZAwQtD5ilnncPCxSP5ppECCK GP7C813UtJIre5hnS4to3jga2R4IIYhIsyNbl90sF4ytHECu5beFJY1cCMwW7S3V0niYb4mL BlV3e2ZiqtHNFCsgleONpHhUMLa5jnkiEjozwxmS6pwpJJHFNi2UkeZLsiUgoZlORP5MS274 Ea+YBIiKsSJBKttGLp43ESnN0oyXs421g7qd1GWtrp8rWlrW1uaKnT5/ackfafz297a29+2m 2xoJcyWZl8uSVo5baAXYTzESaNr2O7SC6iilgWcQ3VhZXkUTGKNvJkCyAy3yHZtb9lhubWW1 a7gaaOeznjubu1h0mZoZzeXUVjH+4S6kEkEUhWSKG18mS1t/tksi3EHOzy27FlQOmyULELmQ hV3OziGVFC214iOsZSBo3LRySxvcRFZrS5cAxdLfbv3+bIzNtCea1t5cqskL3LTwvDGkLeZ5 bqqIkYt0tIy3AWasvltFCkMCPJJDJKAvDRxxztbxwsJVXyUK2ylp3t7sgHMLWzF5JsmJEX7S sr28dt91YZ5botO4eVpnj81PLjlsfJkE8k8r+QIvOmkxaOkTiZJIpgJyGld1ijeG3uXPlrJ+ /WBLgP8AZI/LxDCA0qISvnizgJfUsbrS7K8hub8PqEweF/sAy8E8jQERyylgZbhYJhE0iSuY LiSKNpIZEki+1aQq1aaap1JwTd2ouyb2u9H009DOdKnUac4Rm0rJyV7Ju9lquupz8cUqmO7W dWRVMkQ83ewBOI/KaaaWa2XaFEawIlzbCC5t0ES28dvLZjjEaRrLcESyyMFjURR7jGiYj2Wk RaRYjGggP2VVYeZFaS2y2mlzkmkllIee2ijxstyIpblRFEmxo1R3nYzvAkUcKiNS8UcSWgby xZSSKUaNBFH5KOsahIS25gzssZkeGKLZAZIwREAp+0s1upF4j6X5nuYWqq1KLvJyhaE3Ldy5 btp9U776eh5mJh7HEUqnvunFwlt7sEpt+zhokkkm1FtvXcjhVftM0cUcUgUgOkn2dpLRozKR iWOZUhd1WUiC1gnhnRLZJIoLeETTTPFKgl8mw37AhdMTK0ixhcrlSwnjW2tAiWrSSJBFFtgm VrZ2nRPOQgzPHI5AdQ0LQPErrcq0s4j+UxsqxhwZpTvUI06Wi7aaiqsMzMJHnkeSXzGido9i SLKQVhuFeJ2UJMmN8izxgwO09tZyHoOis4V1BxxKhCaiqlN1IR9xpt+67+/qk03bTyEW5SRW 3BoomjQ5EghbhDIF3XEVwjglxlpHNxj5xDPdNaWd0qzCWaCNEa5Jcou2GZkl3Rxl0VooY7jz 4ViGzfCzbWWLagk8mZJ0VVkVEnu5DFGBG5RYw0sOJjDmOWQTyyOqeWs2zLLLAvm3VtaUzKr5 UZgZF+0RxoLe3jgDowYZEdlI0DxK2AixQxBHSLa4RLCaUNIrCwi406lOnKUVF1ITgp6W1vdq 91fbdsd5rOLiNJXlGSJkgt5ImPmSwKbe6KbomiLKrOfmjKon2dpZYrZY2wx2UfktHFIDOkZR 7gW0ihHigZSUt7qJWuLeR8ELcK7K8PkyWqrHevLmRWEZSV4nKBpUclHLMTGFi2TQ3A3q8okt 4l3iQQxSRLczfYSS2YnEkcqxMgfmUzECXMjHzWaOWRZHkJ8yeR4XjdSiTLcP9nTaim5NRit2 2kl6t2S3OWpiJU8TP2KjWc6dKN7uV3CLvbker3b+ZChg/eQmOCQyXXngPMJS/nq5mVQsEqtI wNq43zWqzyrDFFP5ZjIJzKylZJk8pkYLDbbpmVFjRpFjk/0aHc6up+zxsWFsYZw202scDvLh ty5aS3ECqIkkae3Z4vMaby8sJld1DyRyxSwqPMiuBm4E9zmGqzPMAsLvcswVDEiO8mEIZ1WW 1ZPLjLZeS3do0jdk48q58mOeaUnBwcJU3zc8r3ei93kteL97SV3ottSMVSoUqcYpt1dXpy3f M4yftdbqyb5LLXqUssB5hgYzYR1CYZHkYl3ljkF1JG3lPKjFhI7vNcWyXFuzTxLpiiOQF1WL McRgMjnzLdFJ+QsoWMERxyuscLTR2qMLi3s5IGmupIIrkolfewEzNnO+WWadQNjZVhcOqgTx SNviiRcefMJ4VS41aGGrIhMieW4lVHXyPIi8zZgOoWOOZp5IvNPmMYwV8wNOo81JL6MWPDVa LVOjKEFGSk60pqycotunrzWejtqk+iGJJIVWEFlhLq5njcy+XIiFGEbkiCZnQ/vIpJlhZmSA ia2NxJT3OxlVJY7oI0pdXLzIHCSoyyRzrJbs0lvIzyEXSSRIGEu5Li4haNbVIhKfIzGrItxI yYdS3mqiTv5EjPDud2+1zpsnhV/NjeOMxTmQh2yGV3ADSExyYtTGGmjjgVnTyUVmCsklwDay RBRMs8U8tB3Rp0pPlpwoSovWoou79ovg0TatZvdp9lYqsircQyBxEqM8iN5Crlmw8jTMrW0e wlQ2I3KlZHe4iWVp7cWkKiSE+bcIRIoibzJlSIItvJgmSRAB9pYurXH2aKGKVvt32iMiG3tR mHESR24a5IjVWBtAnmCaIhreKT7Or/cniEriIWsYYSSNLDdrFGro8qllMcLMpkUtKj/uijiT 95O0kkYnhRWk8uRI2juIXKzrdi/TvZ8tuaz5b7c1na9tbXte3Q5sROEHG1KCjTapptNVYq7f PQV7OMb3jLZTVmQSMWOJHy2ScK0MTTfMQ0r748o+5GMqrbmSP5POjjlW6FrXhSIIxjaWTe0w jaRQ6pIVjKTodx3eW+cGUW7zum03AEsZgun5ULBym2UMXaOVVLJMqo5IG1doj/eCQXDqfLsz CkkUjy0biJ2CFIXDpglIWe2dowXjSUHdb3MNtGQ8pWZZS6xxOpiSK6E/g4udSdX97BQlFcq5 VK0kpS95c2rTd7NaNbHZh2nTTjVnVUne83FyjdJ8j5dE1o3F6psSSxWSR3NvLNudishlvkJT JCBltdCvLcuibUd4rh1kZTJshLGGMrnbxJ7i5lm/sy3lLsC0k+k6ZLKzhQJNzXkbXIAcMEjm JaJAsX3UFFcxset6hFPJcwzLa71W1ghd3Z7NWikvZ8COS4l2STTJDLGJonZEuCJ/JNtOotMg zqAokUGWWIyKqRuzFiwJkcwRybJZjM0MJhjgUWUdvHCt0s4Z7F/EwaxHktHdTWW2CRhJGrhr 26eSNC37q4t5YTERJcC0iu0kmjl8t2imEce6SIBsyu4fYHEl4GYtlpMkB/McHd9qFrAtwrrL LcwCSX+zdIuUYSl7NSjNOmpyjdRlpJ8jvpNLr2ZElGUox52pQaqcsZWbTvFc6trBvppqvIQ3 ECSQkFW83zjAUt3Jl81Fjd5A3lbmaKRC4iKtJExRIo7ORvIvPbFPs4EjMkkcfJ2I1vLOJJpI ES4uXkRYxI4byy8XzmOPKTNOlZ87CoczOY4QHlVIXuJG3RSs5lkhiuAZm2SS2cmHacBxZSm5 kV+5/MbDwiUFGjVY40JiMoHnRRArGFSRo3lcFo7hpVMcKNParaSoykpNRbUVeTS0ir2u+yvo WSyWkimQeXujR2QmQRyEo4UAtBFK8pfyljPkxsPKx5AuLZgJUiaV5ysskMMUm2NCkZWYkxqI hMsoCzB5Yo1bB2l5HnBIgmtre1aoilAedl3SyP5jK8ZUwMFdZ41a2MJRt8hkDSeSrhQ3kxuJ Y5mBkAkeSVQfNWaYRruHlom0yoBHJ5m/MZDwkfan/dRm7kWCwuFGc0pW5abbTqyTVONtNZK9 tbLbdpAFrbtM02J2McexF2ATBWIWRk8yNrVS0u6OaVjbpA7lSIEkltZFjhkkiWdtyiSUrGLe O0BkhRdsvnW8ki3MkMxZVwxdiY3klz5bQCiSSKYxMkccQilEr+ZcCBXVHUtIsbKt0sYZ8xlp QIpJ0jmt0lkS3Wz9ow7LIknmIOrvFDuVnVW2OlkJZ0JmjiA3Ksm+MgwS3FpFDbwtdRjL2cnz c14qL5o8rt7y6c261d0ZyrUoycZVIRkt05JNX1WnmmmZix/ZluPLEjKXRwjvHFAijeil2mVZ XLRvJsjBCiXzS09zFE0b2DsXzAwkYFHWNQzxQRFwFeeKBYlkA2Bo0dXuRuDSmS3RbSKW3LNp xtLYwPdC6ae4kuZpZG+yCEM3kQ2yNIl1I0YeFrqXzooJHdkt9NuXktZErZZUaKTzDbsUcGNo Yy4RERZHuLdQPPWOVYxHHERlHCyswsRBnGlKVOVRNWhKEGteZud7W6fe1voaAUlZGkG4CR/K Eio8sQkfzHULGETfMFd90MLy27hRBtngjt0FS3tnmffJA01whd5HELXJWGFTK0k32ZY5JRHE rTzFyZHUM8LIGtUWWWOGbmR3csWLS5t2kHyruJmUWyjaGzH5O6FFkULav51vE4ULM0EkUbwh diiQyzzSqJCrpMA8LvGrsbYvaBykkbJKtpeBre27MJh5qt+9ovk5JfHC8b6W3ur72MZ14Ruo 3qTTs6dO0qi7vlbWi0vrpdDlySzNI8jYEccawTXIXk+YBMh2RiIAvOZY5okhnlMAtbKaArIX +UHzGiRWZ4wJIIol3hJCrMixzMWQxqSZQ0m9UkuYBIqWyA3BjBYhIjGHDzDeNhCEs5aKNIoi du/IRWeQByZbqGDTACMCQBHEow4WY3KAqCymVnnMQKSyNgM8ZSV4XDgXLuLe6DqRxdWnTcYw U5OUHdR5VKKbjGOnOlpFvToU+SdNSqQXLbncaiXu2Tb5k7pNK9+wxhNuVx5zRIhBaRJJmdss MyXSkRCUIQWW3SM/JbTzrJC0cSOzuDupkYqo3s7AdQDiWQNM2xh5geUzSxztwhfzWWEGd/7o SOy8PKWlunKiVyiSnc8pZsqPIEEMBVGeRhch1hHZGf58LwuxVlZZYoJUQiQDMcMZUSNMFULb hQyyPZxS3pburVZU3BQj7SXMnOEVzTVKzvJJNW95JJt2vpY5Z4enWqcipxjS9nGpGrSjGLlJ trl57NOPK+a1r7O9tCJoyOJfNljeaNYUWLKJJlgiHykSORJF3PgxM0hO+G3iglcRTmNht4iY OA4CskqFW3BBtTeVkdAjRI7BnXcVa2tTbRtEzFmLb4YyQ/lwxSPFKwYkmNAIvNl3Byk9zkbt 8arbKnlrEsiRlkE0Rdt+5sxQjcx2mMs0uwzM2ZnLZsroeYDE0UU2IM3i+VxUqGITk7RThFcz tey97V219DOOCws24xqzlKPxJTg2tbapQ01VvXQVQMk+VhCypLIYFX5nfZGJWHyOXUt5rySs ixFFZEXzVkgVIpJEuHihadwhMkEiXLEx7YQ7yxtJm5dZfNmlUrvM4uLmKT7SvmWHctK7hLWC JlZyytu8vBBkRXuopcARRFWDeXALQebcq0cVzbsrQCZZvNVdqhfNWWeVWUjAZSN0kMZjPmPN HIDKkkQhk8hkvPKv29GUbVbU77063KpWumm46qz3j3tcdPDQlNxg5KFPWFem0pynK6qRdRK0 uS1kkk43abdyBIPKABEhkQXCncrp5Szp5chkG5lSGNyImjmZioYJlGuIy6IsSeZHGrIVEayx kSb2cxzqIyJpGUSuk+1Ikk8zzIyiozMXEkeEVYhM0hO2UJF5nmwgkJDmziYyxJkTxgyiOV7p Jrd3lnXU5EZ5QuIpXiYLlQ8h2XCgfZpMMoiUxxjeFYxwRukkmZDLH9ne7kjuc4UKTko2hG3u wSXxSS0Wi3d2TVp4erinTl7ZVGldpwUPdpp9U5XstfPyI5Ld5jIssc/lxMjq23g2+yITI6iH DWshdCWcK6mWMTMBPcQLn3UdusgWJ4pdhbPlSx3Fv5gldQpba6mICNiFinRnWOSc3BjDldPC vKSqhjCrxTybUKq5jMqqGLARq6WxmincIJEVlnEUBvILTOunnaVcIMhXCIDIjQl8LKpbzJ2j WZkj8y1k8792CHBMZjldOU5XlKPLF25ItNVIrVNVFdq91ePL9lq+pz1KGHjUlRhOcaia96rK PstUna8Y812pJLT4iMgRRGRZUSF1VJ5GAjkXeQHKuCwKIp3i5e28uMK8rhEhmEaIY9qF3Me1 23sYHQAffacNO7J9lQHySVWC4Vox580k32gojr8yFHky4LZRDEwcIvmSNvMnmi32K6MrtJAx kMjSmHy3tR7YTDLMViKyLNt8w+a8OImEbGSdlg+feId7SoEUpEt3KGhn0OqSlRhQw8Iv2spQ nOVJWUowqWm5NWk/dkk7p6aPQrQpGZkAR58N5UkTmBDOQeFkVbFmWUKrIiTtBtaBhLGZoLhh YWOJYmmlih3RgxiV5JY2ZGZiyo6RMgjgZVUqW8yGFJDEClrJFDWlWWSQqFmdXmEsn3XwI2eQ OTJAhyWRii4nH7lyJCI189I3WJgfLBYs7GNxIqFDEm7zVcNkRxxRGPa00isYZXy0K2mogY6n TmlJ1IxqRi7RlK3NFNt2Vm3JuyWqXcfLNIyqZWRPm+V5ojFsjCSEqHVoiIVKkhk86ONYGSIo BPOc+WBWF0HWOKJ3/dzzLbNd5RHj4YPZphVO9beW0XMkZ3rGsE1vd2lZEZ2jMhwWViESOTfv hJG+1+0zbC/lEKgdBLGirdSRpEyhMcbnzJvsz44UySbiQN5YwC2iCv8Au0d5oissahAkjSra lfPzGMfZQlZc3tFHmsr8vLN2vva+ttrmeXVJXnSsuWzqX15ua8Y2ve1reV79Tmjc24OGD5HA 2QXDLtHCAGLVIY+E2ghI1AOR82NxK0JiwkISNGRVRVb/AEF94VFAff8AaDuL43lgcEkkYHFF eOeqeg3CtBBaFoZLUPCsXls9vZCaVZbuZlkF2ZLWaM26fu2ZYgLSchFMZYXFV1ZQAq3EgLiP fbx3COdqljseUNKrqpAukuBcsCTDLBebbpFTVC8j6fbm4LIljEGWOa4S33G8fY6oBK6vcSl4 oGlQ3JaKQyKLqFWZvkqzustuHKgRtFtgmuV8ozRookikDGSO482PZBZgs42KiT207jop11Gj UoyipRkpODtG8akuVc13fTlVvds9dyJRlzRlDkTulNyjeUoJP3U1Zp8zTV7rfS45ywBY7trQ SFknDuogCPHKXFxIxSGERPK0TLcwrEoW8bUHRjcRwxi3dXhaP7SCJJDFJHbF5szxvIr5hTzH YySyKJkLxNDHcwTTSagTcNrbpbsHtrp/NXcUvMQSlolwJZoHhIjikK7JGWMQLJb+W1q9zDbJ cJG9vAioXXf5nmQ2yF5IjKInQQzyQyrK0oby4pi3lyNDvH+lOs8dYJtJpNpNWaTaTW9nZ6q+ tnfUslcCXyhH5gglEcjtvUzBhGIpLp4SZppM/PIZ5llYli0aNuZKfbQPlChkWcq8LkxlyiLD IqosDiV4pVZpY5JJn+0OrvEsrTPc+TEZ1EksyGVXbYnkJstlkmZTkySKI8MSDhlt0mWYiUBJ FCtFOQhVndJHUyHLNAsbKFUQ7JYpfNhMYZkNqb0rAokhYBrm5t7bupSeIi1VnGlQopOagnT5 lP3Vflum+aMX70Xd67slyinGLaUp3UV1k0ru2j2Wr20LUcaORLLgh2xEJi0cfmRKysokmmeM bBI7Ksim6jEpiEQW5vKiQW8jsqo8glH7p45HYR+XCqyEiKeNRBxJGzNOsaNcXblLdhqSKqOT cCItF86qgfdczIIwVd/LTcbiQiI5AaMRxhmtiUYXLQtMZka4kCGSRZ42lEC3DwxhfKGZGUiM l3aWEOqsN7NDmCaOe2OuLxMoVoRp3Tppp31hP2kY2vFNXsnpzbN3RHsafPObipSqct+ZKVuV cq5bxfLpvZ6u19kMZZXOPOikZJXZlSea4SMiFEaZYrfyVMgy+TbxQyqHkQ8z3E1m0y2hjywl luC773t4gbYIyxxRRhtkMCNEfPW6cLLJM0u+OKCzGoRlZGBZAyiMrtUAwyCRyFZCdsitI6qm VaFlaaQMsKuiTzmZJmlTeGhCkjzViSMxPIw2M6xyXMsUTtG4KO2PJIU4jZoJkXanh5VIxlXS ptNSVOkvZJOMrr2ijeMmnFOL1tFtdWTTjGCqxpznUnHdTnKo4y5JOK961ubR2Ts+6I/MUZP3 sjMkbJh5WQt84F1cFo0EksrM376ON2IhhW7e4SAdmSJhJA0cJSOVo3E5lI8l4GZrcBI4o1ij YBLeN43hadJ7hle4u57Eqtas8d3FJFOoWQQvDayGSF40eJ181mJVlkjUPb7LyRT9mj23ENxH DRtQURVQSOQBK07CKNYzsKbhtgWK4kjjJJiRZ5/LQJJ9pRmWfqq0/aQcVKUXunGTi00na7Wv Ldq66pHPhqs5Sqe2pKMoN89RQhFRtFScZtNycmtd2rLUlRI2ZHRZJZMRFA7NNIhZEhadpXC+ ZNKzsBuQM8iNJcR2shntlcWyT5skZfcd0KosDpvI4dCLRzPgSqxkvmulI8xwXiufMghJmKhr eSMwE4l8y4EWwOyRuxuGmiLIZHfd5yMzl5nliZZFnai+XHiH7Ir5k8qNY5EiDtKWKK3mNIi7 AEztFtFGkMEkwFqJLjkor6rTrTr/ABe0kozfxVPdTSjJ80vecXbmaV1qbVVGuoU41EuZxqNJ yTnR1jKzSWjvbXS+6HL5cs58zc5j8sQI8PzKgMoYIpCBz87JcF3jmWV5oG/crcXkdgsyM0SF YGCNIGkliAfzfKzsuW8qSeOWRXEkjBLYxyl9kulPqO+p5SxSbkLNtaFRAgtmDbI1jjE9qZTJ KgG2WQSFUCqJ+UFvumZ4ll3FkV0dmj3sUc4lEnmBpUidJDHG77IPtUjSL863oU29xq4xnKji FGq5TVNWhJJRg7zTqLTmim9Um76WXUHiMPRg4KpFulHlULvmbgrct3G3Npbe1wWRiPKZ5bk+ W3mT3FxctF5SNIfNdpkmO7ezq7vJ55kaQS2ZmS7jCghZFAMbRsrDZAkqhT12xxOrIiiRozI5 MLQeYPtIZGuIlFeHAZHjABCGU3Ebqc5OFaNLt0ZVRWKoP3EKRuzfZRFd3gxY+WI/tDbngG2K OWN3LhjEkqssUsULqXbzDPHHgYjkabYrlT97PDyp+/GnXlzuO0eWEovmvZq0mlonr955+Grw p1MRUlpzJuMbpSk3VcuVaNXSlfdLR+RJmMIPMEMMiuS0LLcLtkTDSPEt155DLNtIjKlkkS4a 5u0upYFRqoQFS3Pl7ERVMiNtUPEy+SRFBGDiP/RzLF9pmdN86pc6eZmeCVpIk+RnnmVfNjWK FGYKyiPezpI0UdvJGTCVkujbxIFijspFMTRPEkToJGAiTY/7yRrhR5Rlj8xU8qSKb7MCyRqZ k3OywPcQi8n0mNG4xxHtI1KEqey55KHNJKTS5ZJSktEnrb3ZW7nXUqrDS9q03TrRgo042XJJ RU5Safu3lzq7irtpuTehPsnUFDxhioURKY0DxxtuEXmiFMxRRecDLOuE+23QlsobaGGtMju2 +PzA/wA+9wsSyxuJNzusTbJkmkKr5gRYJS0MIj+2yRwuZFRQAoG0EADGxuXaIME2K1wrSSbf 3iSBVkfzEzPKjKyDe0e+WLaFZUWJRIv2ZAk6vJKEmEcgyu1NziJhIQkxja38hzp0ot1ak5cq STjObdLZQV6dnFvZrT4tQ9vQrVfYxi+aVmq1Nxi/djzNKaiqi25XZ6q62M1AWc+ahZ1kjU7l t32uZI4kctiSSGSKRbaSKWKIKypbvZzBktsXbuNImnjvMRTRSGNIQ6x+VJDKytAwiknhWKEx kOsbyKY/3QmuLyKCWG2c4yxlVFjZlRBcOzAo7OYhEsk3mSRM0JjgSUzhleAWshL1Qv4mVykh u1lVvLeWaaeTaCkQ2TrLDG8MigojwPKHEcmbhfKB8njhWcsbJxm5U+WbSUpcjUaSeibSWqf2 dHr5lY2MfYSkox5+enaSjHnu5pK0rKV9l8Xb5Vo2tZZBsZ0RXjVjaxSTAblDRFpXdiqxwSFk RxbBwiPDG8/k+c1zmRzFNFI8MyRw+VtMe0RrNEkXk2kpij8pYQLhExGsSSW6G3azfUSSEoIy WikBO7ek5L7GJkDql2sQKMHzI7jzHaT/AEyFS7xRQc5DSgklQzLlQCAmUbz3JldAxc+ZJPK0 sbrLLcF1SeD0aVRVacaiTSmrpO11q1q1p06HmQnVhVlz1OScadSN6rlK14p8qtJtSlpyu9k7 Nj8xq4dQV/eF1eQxsELNH58rSztuZg0cbZkYyDbEyTubOBLppMp/5Yzxjd9+T7QYi52ORHti MMjpMrhoooYMy7nUMUtYLR/mO0gkcu7JhgxkleRXV3kZhMu4gI4lVA0hgG+dbUqjX1vE+WNi VJM7yyxuhYSXDKUkAcJExkaZ0VsTiFppEimUsbiZJZbam5wi+WUkmoudnvyR3ls9F1/ImTrV 4wk4uSjy0YyS1cm21Ftybcnfd2v3G7ZC3l27Rs+0HejBDtCxksGfyWuFCyAObFZHRZT5skk8 lslvEkhgBxIPM8pSpV7ZthlhEjsAWZ2eNsuzT+T9rX5Ivs0Qke3e1uzqCUDtNIzyKELTZbzG WWZgFZgzMzxySCSSR7lyCIpJA0RjSB3dkeCQKollZo0lDZRjHJNMGMRUW7sy7wiThZrhjHHK K8nHThUcZU60ZxSUXTi5PX3nz2so7NK9ub5HqYGlKnTlzw5Jub3S5nHlj1V3a6el7X6GO+oQ szNKsLSMcuXuo9288sMOxcKp4RXCMqBVMcRHlqU9hcxny4r22hjjCxpFI9w7RrGoQJutyIgq 7cIo3OiBUmd5lkdivPO07a9VFudPDWQlU6dHvgMdssskK3UpG8h5JHDqyzzxOLidAi+VLmHZ OIC8NvGZCzpGkXyH90W8mOJJl86AiJVigSCNEWR50jja3jgjSGS6dqSFpdJy8J8yzeVIs28c s/kyExmK2RmWXMUtvJGM2qNKiuLmGQtcRRwh5lgDlS+xWZVV5xEGJLSKsdrbQlDE/Kb3DqUG bNLrT3iAJ4AZkBWIyTP9+drbzEVJECu8axuqxzByEjitmt7hECSW00SpHcXBunRFlWUwRRK4 llQgGRACymOMpKoQMPJiEMwiyUghuVlgR5o97rsLuYQ6I0ayCWIAERTEiU3Zbd5qRBmk2XUo SICSISM1nXniRRBKWiSZpC0ckkdtbwrKhuFiAlF2xUBHhnVwzzqslsPs9tG1q6dCwmIaTVKV mk07x1TV0/i6pozhVp1JSjCalKHxJX0s3HW6S+JNaN7dtSfM0e4yyorNJ87H5PJUMQpdHhaO aRBuJQSxzuxCW7XMgMhlZTGQqyKZE+Rtu2MbFjVotojV4xsVcbBKVVfmWXbDdedCJAQ0k5Ee 1kSQQAWqsV+SGQrCtzlSWkZjKUWVPKQfLCqBQ6SAMDIpkHzxrG6RSEETMJZEcW4Xe6MjR2tu schY4YzWML6YScac5qpOEIOynGcObns5aJ2ko8stW2nfoXZOzaTa2bSbV97O118rXHCVSoEU 3k7izTRwvGChVMqZFl3TFGjct8vkq2PNMhijUXL0f/R4GSDa7O+5bm0LFmjUCBEZrpYSriRy FiEpKxxswETh7w33B5MxiVkcB2lbaB5qTMigoyEK5jlOFCRzCOZhbmW12VxKwQfvQcMN1ysU rRyPM0gRYN6eVKZWkEgDxzLdBANk1xdRLHqoRrzni6ydOj7tk3rJpcitKO1pxW8db27sTnFS jBtKU+ZxWuvKry6W0Xdotu0wmLRiTzN8ckifIXlKJLu/dyL8kJZXVo5WTyUMU0kduqyJcRsx jZlMjmYFWYzo7kOqo4Ztk/mvHGQjNChWSJsoUs1e1hdGkL5ALqEy/mO6IyHcGAiSNZIz5W5j +7eMmWBZ447mQ2/kxGdD9pAt4ZiI2UyF41KXBRcPJG0uJAmVUwyzCZmPJMMxuLbR5gpJxVKV 5JxXvx3knFdF1ku3y6PRXdkt3J2SvZN3dld2Se93ZWXYsyNu8h1gijl8lpZ/KEipK0rxos8f 2q4RlWaMRvNNLAjMCEneSFLX7ZVc7ik2THt/fMrFGQiJFlWS5Z4m3JHuQRyTyrGfPilKWxmt thCrCJClvHOFIJf7Paokc6gpMR5iuuA8pWM73/cXPkSuj3Bt4VJdiyuqpGIJX891NtCjbWyi XCvcFWWZ2MiQyyqFcnnULq+nWMNUqqvyVm0qNKomm27JWk3K0pczV3rq7aJmFWmsRRtTmoqb jPnSa5kuZO9uWTutNb6KzTVhVMLrGJCss0arbne8rqHOS87Rw4woV40KpKzQvOY5RMZLKONw AULCdsZEa7LSPfAHaOBJGCpOkTwMqMuY2tUh3vG3mlp7FQ7MqOFAa4LSMwmYSlCqMwKw3C+a TJvLiby7iN4VYI8W++RIq8V1HJCVQiOOIeW7Ndxi3Kb2MayxgArGTJCyMxzHExIjmmmWGCMX io1ounGLtGopKd01JJNXSsmr36lU6Mafs29ZwpKlzK6Tinf4fXre4wiK4EBht3bz5YomC+VD MVcyx/LNDBdAxmSIxs9vIXRCWRpZsNCkqzR+c4kMkZl27XLx2jbnQkvHBIsIljISUIAkJ3hL GP8AeWkbOeU3IxHPFcW802VRY45d6LHcpGjRxyBpHWGSYCG2gZw6ywwhC8pipmczSRi2Dll/ eeVbqqxSK+EVJDA92LqLzWKeT8rNEpVUikeI2yvy4VQnVdOpzOtCLc2503BKKTjKyTadk3ZW +FEeyviZTcIuDoqN3GDTn7Rt6NN3tu7X/vdCzAJkBKyRMWVSYrcXUssKrtlZVW2mhdViGyVV kb7K0piMQeMWqq9pmOwrBPKQ+XEaqViEh3lIyZId8xyH2qUW4DAXFwyR2riNQQiRuskrqkhj t2d48RuwKNJIX3O1u0kUcTFpP3U8V1GufsUQmEICo4M8WVBE9xGY0SYEMxM1rLLHJI29GlM5 UuyRF5Lczi3rH61W/dpSilTfNG0Urvl5bys1z3Wr5r3eru9Tfkh/JD/wCH/yBGJCqIxSJJhI VSMCPzI4hseGNFBtWlVoy4WSPzZFeSFED2m/7PYJkkaJFeCVGkw6yOiHEQaNjGojDySHzmby 3nmeMtLYRwve3c9zEyBXiR0Z4y0jh23FpYcMA8at55WSNRujaP7RJDNIht5hhHNosV5NbRGN LrKJdzw2vnskLRGZiY4EeSSV3VDJHJGkSytIzGaKF5blpmXvp5hCTjGcHBP4puSaVlq7KN9W tEu67GNTC0qsuaak3ZJJTkoqysrRWi03slfqS+Q5DRXHkzR/IRFIfNCx8IQd4le8WQtFH5Xl h2UPGipNdXl1BYXzMCPZM6MVDW/lOsMoDAeXLJb4+WQsFx55kw7CMRoJZYKryCKFS8JkgPzy xgiQZ+aIOIgIWkJSRY2dd7qx2K800tz5Dwp8yXfBAqny0gkjSRzMzod+ZJo4/LiUjyWeIrEr sA6fPNOJxuJVqmH5HdqD57q32Z7Wv5bjpYelRbcIu8rXcnzNWvs2rrd3s1fqKU3xrsJkaTCs GUNCF+UTmV7aYBAsZ8uFXAilT92ZoYvtFxLXZnKzupjVPvmW6SOaExorTlIJJGRVFyZkaOYQ yxhZGuFKQODGy1J27pkijFyuHkkkM0RIKnh5JII5FQpEWX9+8zR/Z5riO1NzJbRpcIysmzeh G5ZI3kSKUlFkADoJGjO58STT2yxzN5s7xpc3N1GuGAhJ1lNK8IqSk9LLmjon11s1s13DEVFT oym48y0VtN5XSeqa912a0vdaNPUjUySoHCRAG4hxK5h8lUUrGYlzerMI9xkkjijjdi7MlyJC LpAxEVn3YXZJI7DfDdNDM8j7UjDRDadzEttMsc9wNoUQq8kYbjZKQYlQrMpV/JiEyCIx7ofK kfeBEqEPaFjFBIGeWVpDLHDbWRCy7ZIFWVz5USLkwny0RopliFukhhZY4jPJNc3ZUorx2Hm3 Bh7q+I+r1aUbL2coy5klFWfOopp20UU23FLX1OHB4WNSLq1YybcoypvmfvJK7bXvX96Nve9N h1wIY3kikgjEioqFgMxZMhuC6bjN9nkLK07BAhI85BCou5ZYarsokCbp1lBLrKbdTcMnlI6n yYp5J32ybsQu87xp5Ynkg3X6RWiTBITIZXeSKGJ54zHnz/3r7kmkcyJGkqDa5kk8ksEcybbm Ja7yPLMriX7LkJGXB85kOCQczZjCuBJK5FtNGpaaRXA/tCK55K8IVpuWGqOpOSfNTUp3s37z Tk4xUFonBOzbvbc9GNKEOblivfnztOzSlZK8U1aNraWSs7tMginCqiRyxQxnzC5inhSNmKyS Os8kjrKzxsJN+yNnJ8yOcBHnaGo8QleR/InYLhpAt2NyEESIVDCaRATGkrTTSSMhVpyjNbS2 jaVzJtjtZZblpZrppGk8+RIlZoHWKCSOZGc3EjRiUv8AaV+zhhMxMsaS28+cJoSnMxEqqhdo UnMcpZVVGeW4LysxUoDLIpZFU4aVoY7aTz5RcZOMlaUW012a0a0uaGRL9mRyrWViSAv/AB8x ATYKgruXcxjXaR5cLPI0MeyJpJGQyMVHJbX28/PZocLmO5iLTRHaN0TGO92BYjmOJVJCRKiB m25JSA9E1mabz9Mfy7iN0shEsYSKWIoZHkWd2dVE2Wed490W5ZJYlY4uJJo0kVC0Y80Bo5ne dixtgzIX8sP5jyOESNvMJZIZZVmNxfRvLJMzWfEAhD2NxHDE6JZp5jyXExjSVZpWVml8maK5 tNhQiVjCz5E884jdQ0PmM8aBYzBJiNNzz3jyp+6WYW0kckhTapczPbSCJAZvtE1rFdXtzEgA 35EOVVCzLGlxPLIZbdS7hiGQytJudnEzW7yyzC6aZJFdRPHbobeUIZPsxhOE+eG1n2q8xmlg 3PHGywtKFnaEJw0IY+W0kVxG1p2ntZDDIsokjg+zYaVWkhVZE2rIrN505VEK3MVyfMiwz3Il kASqjSDYA7OI40WNY2IWPaiso328qOJtil2DmNnKSySPDdGS6tw7vu/vf+Yf10/yBld5JiRI 0TBgAUaXDMCVZo5UlXBcj91OjRsFKmNF82Jnq+Dl2e4DozO7uTLMjlyyyO6GXYSyu/lrjc7G dy80M0Mwt5FkjV4IiCzB0ULCH3Lsb94sspUxyMJLgyRDc5je5edHuBGxo/Kw80aiEKzEM4SK NmBMczHfL5LRbo5GnkaOWFpRBJGbqa4kt0BDhNxBAkQOs5aQRby8bFUjdWAV2ZZcJsWMwzSx CNvOvLeWOAHfM5AGQEEpLOn2kzxh1k/1kPmszMUaF43klmkESIrzGJrrBY7nyiRcMSjODcIv 7653HB8uSWaAs7GWJ5U3SxSzbg5kvXiqNIVEweN/kmlC7Nim4idUEJZRKwlLs7x/6QY5J0eW G4lAvJ0NxnNRlTT92bjzLu4u8bX21fS1+oefYszRTQzS21wk8FxbzSQT29wrC6t54JWikjuY nAkEtvOgSVJLaFvtAijMaTSoYmM3mKEMplXaFEcchLLhRG0kSjzBECU8sFhK0kGY2mWSe4WO GRmEau2YGlfL+Sh8xpizCUFvKkZp5GVg92HuHeYySAOJY7RGlZnChnKbkjzFIATJtLi4Mcu+ Iq7IyIGQeWgLquyNpVUlGdKbjJcs4NXV07NWktU2n0e7IjKNWClF3hNOzs1dO8Xo7NdVsRG4 MTPuBuWtxkyBJN9tFHPDCsEflyQLcKJGkQyTpbbRdS7o2uriWeyVpo5YdkccsilV3RL5sJKO piUb5onkRSjNFK9rhRG21BdIblriUKpYESFEt8o0P75JY5YigR55ArSYiQyQIXZhu+RfIigu WSFY0JuZHS5KB2hlEW+SUlgztKjtHO4yIpILhTsMUyeUFlt/tshHUnKo6jfvuXM3ZK7Vui0t orq1n1Wo4RjCMYRVoxVkrt2Wr3er3e4yZTbxLGz7k82QTQmcGPcV3JGkgiUbl27C6kRGKR9s rRyXXlRxSmRbciF7hoEY7Vmfd5FwZJYLcIZ47WKJZjcSySW+25meeaTzZTPKLJED7I0UGRHl dHt4YzCQVk3RsjMrmLeEV0RpJfmhnUtN5FykNiBJpgsz3JDReeVWMmJwAqx4F0kRCpJI+Coi G7iRVUG6ye9Vn3nOXkk5SdvJK79Eih/n3LbyY/tFsSrRSI6xzhIwWmEkjPbtMHnUeWsiMF8p MiHZcsWM7y+S0UIWNgfOZTGZFBBSN/OuJFMtwVRYyJIbeLYPLG2JQba5gErv3qzFdroBvdTu ChJZor15YmBDRpHMI5kZjHOE3QztcuUDKjSGN2V1AjmVo2IRwoJmQIQsZIn+V4mNu58maVGU oyjJxkneLcWt7NOzV1daeTt2Aa6u0flLCLp3aSJmeRpAFd5wxZ5YIGBxIHJljW5SaZ/Ntkub gNYsDl2xbtu8sgPOZFXzPK3KY/3kkE0vyuu2QoIAA4nkNw7xxWk/eiZfs8qtCVNwWV41STYn E8V6Yst82CJEN8q3DbYpLzUdSRYESNHebYcNs3uZp08wklivnTZt2WQFdjhHaBlk8twslxFT nCVNpTVm4xktU7xkrp6d103XVIBJi2B5J4eQiVtwOF3yiOQMI45GbymjZwiRy+cJJUSVZpIb dk1ob+1udOuIysM5lt5YFQFg0yhJH+zyYEc7eRsWCUI6lTbStNM17etaZpE3/Z4RsclW+SMv HHL50u1RFbCSF5WUYt5UjuZUnSZ5JlS7u5IJgRseOIyCNndiZVhIH70FhHK1uoTb5RY3auoV Whcb98UcAcJ4Zu5x5/hi+fdqOnedZLcTK0jala24ujCzKqytduUhl8uaYMJY3Fy7mL7bOO2t hIiRxSRouC3MElt5bqd5VQjRQSzRKr7NqI8KlSreYI5VXzrx1pdxBcaf4l0+Bz5cMkOpbYbk yo7Mbi0u5JVeSYSiZpopGFzuLJEyiJ96HT8M+KbfxAzRTOIrp93m2/mqouooUYxyqgEGWhZV SaPYUilMe0ulwkqclGtUdWdKvL3/AHeWNltaUnrG6+G278lrcDqXRVMvmGSMttKtG63URIUA hpYYraOORypVVMFvKI2kSN5gbmMsjfyWeWKO3mkWdVEi4TzMgvtuC0c8kkkxle58vbceW9xL i6uvLkWJ8MUzbowEwGidSTK0qzIs7rA0Uazwli0JjJjmxGCN8CMWljbclBHGFaGNovNTyFaR 1272a4AmOYFSDM86nbcIS2JrkGX7Pa+vgqdWVXmhLkUfilZNK625W1fmSavZ23IqTjCDc/hf u2s3dyvFLRO120r7K93sNmGfNSRLRIjcKjpJLaJLFiTcbeHY8sjtE4aU27K1rDD5szfbJDdT ypEJGdHimi3xu5j8uQ5KRbYywMtxNG0YmZo33MZwzzCRRcLfRzxi4jNyY4p/O+zMcCFGhYwR SYwYSyvHuYFfLmQhSQkhVwyx6AmSKF5WmkQvM5jVt0bebOATAokh2OqGLy4XcSxNGCIpH8q9 Nx61V0YONeo7ci9mpaySU3tyxT3cd7XXdXPGxEq8IqjKPs6T96nTvGTSi/517ztJvd9fIous kYCPbMrAqUKoBP5YZtrKj2wJTbDGUZMNGqz28EcSrPDd15MHG7yQxRTzGkXIdC6mEqDKVwVM clwrRGFbgALAqTaAe3Yzq0f2Uyxo+XbdLskk80EF0mA2vBIXly2EtmMjQmC5mFRWAOdrGLeG kDb0yQNuRIHZIkKKRJKzeYrRJ8oFt+98etXi61SdFcqmpxlLfnUrXklJLkurKys1a63PWw3+ 70f+vcf1IcMphdSBGkZd/KjMgWUiWR3jGYWWSOOEszKs8UyxKgMpS2jkkJkVizgRj93vkxd7 Mwy4DjcVdLlVjjlRkBdYigjkWaKG4kuahFHaGEBTG0yLMI2mQyiCdWeKMIZI2KKqFII1Cx+c kAdJ5I7aOemI+RImd64fzF4iJBxFvlt7e4neWKQPFIJ7jdbRKscLxTyxvccpsZjxmRt6FCu1 FGUs1IKIqFSsljOVZGUowjlaAFT9m22/lKpUU9xB5rZitZPu4dLewuEKFV2BJW1JRsVNqrHH ughCiG3klgjjlcoA7jV2VpdKEU6zYtt5mjaAO0sM8McLokTymVQUEKLsOJFltpHDQ3UlSQHy tmHYWwIilVj+7aIrdJtDCJlEQBRUhN1IxmNyN7tDdPcS3DSSCBnKtHJbW8rNOsZghYzjc0ar LIbeIqhCJvmBQqJmeKMO8AWTcvy4b5JdkiSb3PlssJYIxJ3qfJZU8wSRl4YjK9qLmYAfOLdA EVZokfYwUFIHRY2yIIzdN5MKIqSlWlhEZd2uIvtASCOaR5vIWFoZFhc25dt003mdLgvC4lml kt2BD+S3lRJFKBcIGkRQ8d1cTRym5M8sbzG3PmKVd49gh2oZYfPUCONCFljjkke4jiaJYJ4b m4dskcm2SRZBGyvIuJVu45d338nanmRuSCYZB9qAeIiGW4nijubgAkRkzIZD5Q3JJG5WGVlW O48yGbZCskcflbEmZkcvGACHEww63I8l2jikVUaNMSW/nQwXMIWQA2xuipjgmR2aCCORRAji 2WGS8ed7Gmcqdk4SOWR8LE8hkmJUxuZI55bi2Z4Qy27mMu8UNvJbu0X2S3t2v3ySSSl2Rkll khmYli3zsiOoV7iOKYqyxtulgiLWx3rO+C91dkAgWWWS4e1VGKpGrsERgrJO82wQ7JEYklWC ZDovmCJgsc8hgljaQPJEI1CeYj+XFbyfOWSKLaZJCDtWSRFSNrkecjRWkYgR7wzxwI0xt5ws kuyOSFzJsiLsVmidE88RrFueKRFWK2lWMLuWN4Yr4RyLuTKJ9mkZmnkcvAsW2VYFklkLfbBK +YRMk7yPvSRpRMZbeCZ74Ac0TywM5D4Rim3yEa4I85j5fnN9slmaV5WjCtcLPJcOFQ+dctNB ESFaedUT7RhhD5UiTSTQDDL5hiitgcP8ixQzpE7wwopMcbRRqZkjUxMsjRIqBjBI7bGVZEZr lysPkpFC8h8t0IKy3Qle2jPmQvVWWWWRSsrNInmRSOPKRYoxEscpEasI9yNIkWwFXkcuht1M d+ARbGlghN7ax7JCZoorqOfe0ccjsJonX7QLaFQjwFImihQQ4lkuCt0qNAZZFdokC7ERVAke UISqlZo2EqFEFvGF2vNFGkEMpLR20862I4yAGkhlLD5Fmy8iohDPCJPLSKMs7bZXaeT7OhaS W4nMgRZ88M9yZIFVEi8yR5U2uN7xhZgEkjikBcRqpITzYoo1jlKNDFp8MgBpEEIDuPlsFC3M W7bJvLRljIpSzYCIHzIVVXeNZGmMUXmNHGQ+9W8y6jZRIHhdVSUncqohAjt1cfvJJI/NSGbc AjwqDLeq1IQjb0V3ZUMZLvA7yFVbMgvF3FJmXOJdm6JIklUvJBHG7odkaSJJD5E6qHKBoQqL teUNJu83KNEPOVmZLeNVa7dGt4LhboAt+ZcTZR5Ht/NizJG90YZZOshJ8ryGa4XAtxCskcTO zvdXkUJuGiYW/dFHBQyMrgPM0jqib5VWaS4mId4truPNUJIIi84VHM0VZZpYYVWNULKXbzpW ZpiCy8KGlIUqpZXZzKsSAxSx3kscsN3K/wBrVChZFVirxFopRE28h/O2yNKzTKy+Y5Kw7iI7 gbp2cN6uHxMl7GklKrF8kXNxcfZtpJwVotNQtpJtN31sAqvCrCNUSSUMgjcNKkWwJIs8TPdn MYky1uq+dDOUe7gkglnlupNMmlNyUEu1h5bMI4jGVMMaK7IVkaJXSBN0iONpjjcSxyRRPLP5 dPMixISRbqdqH941u4O07YRJcxxQMFSPaQrrI6RtIsc0VtftePKxKyebAm5NgLuQ7oRuUAyp 9nUkFXeIeWT/AAxrstoppIzCpeUaVtI2nzX35otWttpbe4DpJJZVEUkscaKW2KUVA4U+Wkkj 7pAwZQUeO5iZsMwN1LK92zLKrPJGTJKnkmAuwaKC5hWFWC27tEsT7ECOpumV0ncXEqzwyQal d3DFDAIuWaQo7SCGRxv8qQrIrRQ27TIBvaXiFoDxHsDNbPLNL5U+0W7mOPcCWNs/7xhDEWWS MLHLH5flbCyiRVNtCAqxxWUt358FFySnJxj1klzNaPZXV9bLfqBnXENrqMD2lxb77W8RoSQZ nJURsFdVkWJXZAZZDHI6NKiboPJP2on5VnF/4c1428jPFNZXP7l5ZHEh8oF2aBhH5LrOpaSV XZ49svlzfaWNwj/XIXeoUk7QyrDEI3kidWAZckPcQvvaNSQ3nmRUUB2hSKE+JfFLQVWzi1+3 tnzayRxanGRMY/LlSRbS6AWR4pY9geGNjgRusUahFCq2Wa4CFKMK8ZuU3DkfuauEZJxVk38L qSldRvq7vRWhTjKc4Jvmp8vMraLmTa166LpsdjoXiW11y0RI5o5JVxJPDIZGkQB1ETB7ieUt C04LJIgnS0lNtGZIJXWacv8AVL66uv7K0aJri8SNWu7hWdrDSrZ9wszf3URaW4L3Eks9tFYX c89ySAoWArczfNGm3eq2V9atYSXun3QuFt1uIY0hZ47l4Ejw7lvNSdDh0KASF4UhUxyKifWd ho9taxCzgeWO2jkm2PKz3P2mW4lWaa4uXliIvGuD5bz3BhM9zsiljtvIXTxb54PEVKtOdOTd uaHO7J82radlFWcU3ZRevXVlnJ6FaS2+r+JLS8eS/mtnsGF/dwlHla6tYp5nKXHnsiwsoitb e0uhZQFVjt4zBaJBXZg26cBQEmtYlZ1ZyjSeVvHlwK6IZJljEshkkkDx/vFSK3hhtJ+Z0owL rXinDK8D32nRHEYkSSKDTUjyoigJRojI6q6OUYK0SSAQ27RdADGC0i+Y/luhLNCokktxswr3 DxtIQGkhx54upGX5pUknFq0Po4bFPDxnFQUuabd+ZrSLlBbJ6uKTa+y24v4WZVKFKq06kFJx TSbbVk3d7NdRlwZpEAiEyJHKWKxRu8TyR9ZA5K2zTbI4ZFBgthAqRNJw9p9ojCyK5IQCFAg8 5TGiSM80IbchuLRJJEXLh1mV9qog80RxyCwySSxxOsVytuFVInLoLdNs7M8UY3RugV7iO4dp YQFaTLMbt7ZLCs7BlLRxu8jZABMshk34RkzFbQpIrgsJfKjjtQ07K6R2kri3wqT9pUnUatzy crXva9uvXYuMVCKjFWjFWS7JdNbvqdR4gt4ILPQI4LiC+e6sVvZ2tYCZYZjBB5djMZby3Nyd PgNkiGOO0G26eODyzBcXtvyUizKLdZXkmV3ba4ZRLI6qQiNEsTSXMty222MqJGvlSr5NtDIU WGzNJNIqpIbgK4y7DecMW3OzKYw4dDIxW4uLYyNHGZXe1WSW2qN3C3DOEiVS7hySkEsZBljR A5khuC7oJmeOaZ5JWZ2lW6ie5jjgoyLiVYpnRcBRtIzf2UZIdVcNtls3kIYNuDsVMoIkEUIc QoVWvFuJbh5IpQqMsWFaTW42DLDGrhktrCSEMHDZYOzucvKfNZwCgD0mWQC4sYk+0uHt4ZFE iQsx3THKwmEMqOxkacCGJwSDJ9nk/wBAmnhWaB3uPMSR1VHCiR0dpp5nlAmDfurN5AMDZDID vgEcjJC1jvqXSQyPbYVGzbWySxt5Z2MwgAaKWW3MEjFIpBBdTSxxvI8/lNvdJCsMgieSOSRF AlVZTC9uzzu6K2+VghkkaUsVRonhilCKSYlKwzAFuPYrxsFDA8Fo3GSmULhXaNoZQ6sq5DLB MqoHkukVWijKIoGzargSKhkRxIqbJoz5s0YBkMyxkvtmO9HZg0SyoVXzUcRu821mJ2MUkZC0 211Dyi2McqkhHQgsCkblpIxdPbwqGiw4LHylYRMES5klSUqqeUbcSN5uBN5JeJf3onQvtm+y yRACATSAvPtYs4Z5FdXaR1JeEt5gW53KTKzSSRAoJWX5XcIrXRWdHaOVhLJLMoMWI0KI4aRG AWOFAFEgaOORSqKJFCg1Oi7sO8Uxh3ctGjuBvKFFWcQxxv8AIY3DHYrAO5kkWUx2qF1mLulp IQR5TR/NFJIyx7xNPJBEI1MyknKXDNJGfMTGYoZQClGI5Io5GjijRd5eGOSOGM73wHlkndmZ swgIowQYo3SC2SOxjlmiy580xBAAY4vM2faFRdkmS6SsDtliV0kimZfNtWaZhcRK6IC0vkQx LtBd2kimtoJFjRVdY0kVUMQW4eXzFZvNZCC4Vp4bGVIhJsk8hRAQSqJDHiNoygg3lo7efLTL Jv8AL2SKqo8AuPtV0bdQAROGaRyk8KLjbhZ3kbeUmaXMkERRZVjjLMFYqFUx2heW0vIrWyki qNrMpKrtlm2jy45VKu0RnmSNVlCOkz+Tn7RCxZmYQDbRnljmd0nkluBM4KqBHHC3yYDxrO7G WRl2yxygSC3Ma22LpYJ1D4JLkQEsIUmeb7IzxxLDKTIdpSS3UtG23KKzyAJG/wByPzli2gGq sjlUUjfC6uF/eCRWMcgaKS2BnYxmNo4zyPLhbzY/L857eKd8qhSYjHbKVJYMETe7BImmEk5k kHnoWZpo3MeG3MEN20dvPWit5o440dpGU+YwJjiZFCDE23FtbpEquiBg8spMkiE+apgVHKBt XaYl2+WNhZ4HQF38mNVDCORnRXljiaAxJARKGiuLpPsoBKuJkTzEhUoUceZGJJ2UkKWV/KOP LU/6pI49n+tALYmVqB3UqC6qoLlUXcsW8rIJDEGUBTIu5hKoiJVZLgjFslzFEmyNBIyMZZNh JlDKm8jERU26FYd3lmMybUld2SET4Tax7gtaoiyRRx72jdvKZkAiaMBriSKVJjuLmQRiPYLk xMAxt7S/cAnV5GKufPWTJbZL50c0BhLZYtIkx3IwikwYYGwNqrI86gNEYUjKIgJRmIS3bynU h/MZvOabZG0KqC20O0SXJALeZcNaWVoPPaKSZhFC+zfalm+RTD/pE0SlEwwaGSF3k8ttolIa 1SRZmTaf3TvuRSIYoVaMrIikErFO7BTwXmgkCs2ViZogryd+ExUKMZQqJ8rbkpRTlLmdlZq6 VrK9976GdR1VFeyjCUr6qcnFJWeqaT1vbT1Y5JG8pU847ZBho4y0ccokQSAoFk8uVJSoLxeR tfYY5JzFGkE0uZHwzb5QiMsbjzlVUV1R8eTcwny1JVWSS4MaMVMkizCO4WrE0rwROkiqQ377 Y6BUQkN91DOymSN22OXZsguJEFvaRzSFA3lEqvl5cpJutmlzueN2SOWIBCZ9gfmNlfMD3LSX ETRZ4yaq1VUjGag4RSc4SjdpNu11Z6NPRvuFOU2rVFCNRXbjCfNaN/dbvZ667pLTRseTNFBI jRNIskaBUW2gkeZRLuUQRW4cIzksqBzGxaVgXRxbiJpjjnmiUBU8wqoaS9jlVlDEq87PcExB pJUYklUjJt4GZont1sYXWNvMijUCR0ywcWCyneTEjn7VcwRANJIEUlf3zyeWGklkSKnmTE0c Lsl1LHlo0mi2ybpAN0hEFkLqNpYVgYIh+1TR7vI2zF2tdqdPD0KcZ4hKo6l1FRSqRjazveMo tNqSUk72atuFR1Ul7KEJPXm55uFu1rJ3v52HSLEXVZpYpjudAVT7UiSb1zHE9ndTrNKXViAj uhBimIeB7JjSvLSDULSSwv4Vmivop7aYwALEhw7m5iZQpBDLG0UsQmt3ZYSga1aPN1D8gWIg OQYmAEUkPDlXjK3DwEGRioa2kWQLMXgeS2m+0SQwXBZgqpO0Zlf5h5bR4JkRt3mBrlHwGE0n yFSpyiQifKvE4nD1qTjFSc425G4Ncuseaz5rK8VbVPp6mUYVY4ipO0HTqKF3zPmThBrSNtU5 O2r218j5GnsNT0jxPbaRI0wez12G0lzM3m3FpPIixhJPtKyLDcW80MitLteaOSJ2WCP96n1J dX0NvEJp5LaKCMSBZJY3aNt0oiBjikDoly0z7lDPA6K8UUaRxmGKDhviBoN5LfaF4ksbG7vp bLUtPe8gtba3lup7ZLqJo38oYWURF0tn3Qy27M0K3Lr5MjJ11tp1zPNHqutpEt5ExutG0a2i ikg0nzBGjSXL3jIura6iSiKWSOeS3s5Y5lt5Z55L8yeDho+xq1KUfaauDpz5Hb3YXvzJct1J rlSvdxS3ujpK2mxXscF9fXu60TVL1Lm0sJ5lS8tbKCJVja5jNx5NtPNHsuZoI4Guo1vEfMck qouyiOpDm3WYgHghr3y2Rm8xFG+TZcLA+x4Zlhe3Z5IoEkmvG8mVFEn2uNbOElmmYiWSMPtf iUfft5HndiG+zszBQACkk80YAscuwbpJLebzCpQygoV3MsZ8mWWNjIfMRNwnlhikMSSN5rFh 6kaUadCKldyc4urUqR5KqcpzlL2cNFUjJScpysrTstL2E72dkm7Oyeibs7XfRXtfyYks0AcA eTMMEh5Y5GdHSRo/s58pFkR0SfiKRQ2Gk8vdJI1xBByVJYOY5FZoXEcbxyzbgHLidmI2q277 M6q3MflxJA1xGzJN6ymPcTsGyRTsfCxTSK/lpNlhsZ0ZlURBn8qGeMtcMlKoeWFpd6oFa4DR SBFXcoQeYjyQPbxROXjjTzYt77GmdQkLsuMuVSlyNuN/dcklJro2ldJ+SFHm5VzpKVlzKLbS fVJtJtedkMZYJFd0AkgU4Z2tlxGUjjlaQvHav8qs3yl54cHMjZKSWzu3sFZT5zlQU3pFbx28 SA8xTKDGkCs4j2xGMtvUfaoyqzK86bnjvAfMaXzw4JUhomgUTIpVpXkV2+e1TzJNkMsaGSXz rZd1YOcF1k8yI4WQmWAW7tuLooLXf+kiUsWYPCvmtIhnZIpJ2SSjKuGh80gxA4WIAtHPISoi QL876dcFhtA2kSbduNkcKbYYyq95NsuZFVpQPkb5V14gl41ct/oV/a2w3lixCQK6klZ2lnEs rlAHe320tYIpe5EVmjOGCrE0rKcorpJbTSqdzr5ZUTJKk89uY55I3tq6pHsWZ4445GgnWUyL bTsxMo3A74mQ7SzJIiJCl02FntZHuIo7S5cMFOnoVVitqTEgSJSqrvVcRQtsZZlLnYF8zDCS Uh5buOVg2qR5rn5FdslljRt8ilVkkluoZGgPEWCTIkfnJHbzLcTuwBVCTq5lKvIVTy4U8mZJ TKziZMu3ztNtkeUq9o6oi+YkyF5oIVWF4zLMhdg0EuY33AhmEgkVZJlinP8AGnlXc/mTGWUy 4LywRSSDcED2fmgMQ8XkQyFcsWDuStwyIjZaR55JEk83Y8KOhllkKqWAZWMADIqIi7NnkiLf EcMyMJUDMWeRnkQWUqT+XNvAGbUaVpML5bYBBiUMDuAkg84FHdiNwdjAkMuZUVpJ3BrUS1Sb T7u/maJNkiR28bSw2+wpte4lW3luopnsTE4V3SwCrdJBNPNFKYEnzgkoXZKyMC6MFVmCRRPJ KJCGiSdQrxCJ2PkoFVTHGq7Xkme8cY+dTJPuEuEhjlnaNwMFZLi6eCZj5itFHI0shTzPk2LP NQBEchoJFllGPOWMH5A26J1KSpCss8Mk4Jij3bIVdYo1JuZ4DWfHAGl/fO8UbeW8QlCSTEyR IFlVRHIw5uV2y4ba8jw2qSXJkig2nMU4gSGJSxeQSJI7wzgMCGkkYTImwRvIoeSVwY5GgKQ+ Z82dIsZlVissksiIUiWVJC5bDNJG6kvK3lF4WmLCaWGUmNrjzJniAKUts8ahmKjJkLMDgOcT vLIsdxMUbdCnmOloJIXiDrA11GsNxe20W6nQmGHPlxyzSK0DBGWMBpZW2KyeWEU7SwURyb4x I6yDy5phI7J/q0DKwYK62xEgB8l0GA8iqxV9rpM8SYkje38uzhgreWYyImuJRHFGzLHbwuHa 3V8l5FSXyd0WZApKpLAGYxzsH2KAbza7rd3o+meGbq8k/sfSrq+1PTbBvLjsLC+1X+z4NQkh BOBcaglhpENyiPHHM8NkkXl3lw0trngeYMGKOVmGI5Fjc53NF8iILiV13s0KyoDL9oYQwKwe SJrelvtmQW6zTyyl1eJGWa4jEgO0Dy7h9zjDSIGEQQrMwWOFXuUllM6EFA0c0mTGYuXWR03o yEmO7jb/AFb7i8nJeSG7QRy3jW4BL87QSBN0ZhZ4AqzmFztCO4g8rc4DtIV82NpZo3DQiPzZ ozFTt7hFaVpYbaBd7JGOVV5N4YrEtu7h2WM+YLe03yQxsnkuJLix8uwkL+W4Z0cNMEaNI5pY wHRg4ureR1XHluY1tme6LGV4iIYpZXWnbhI5LmV53KY/fRtGsccrSFNrELFHK8pmO8SLFC8s saKEzcAqASrGiKhedUZRw3mSRO0rKWbKxRSoS5kZ2DzNI9uzBC9rOrSuuD8xcXHlMkkUYFvI Vm2FnUllaGRW3AMSJI2/dCTCZ2TrGIDLc4kMU8m0hlRjc4ZtrokPnz/aJknjVh5cUX2eZ5X4 FtLI1tJKY5FnUq+xZVUB3lugV4Yq8EYZIgdkaO8LXUZnRWid4hHNIASSzny4oQsnlSqkyrBi Vj5ZkeIbpU86N90zt5jtLK7vKLcr5ulXMDC7boY4laNdgMkk0HmuZXYhF+S8ieWZUMu0ssqt Hvhst264aBbSSLceEdyq/JMpjlWLeFMZkeRZQjFghdVkLh2LxLcTWyJafy3HzBGO5m8smCTY NzBHt8zNIGmQebvGxJC0hRpYzKqXKpUnGMZTlKMfhTd0tLaadkl6C5YqTnZczSi5W1aTuk32 T2IIJZJcbhsRUGZFJhJnYSbmMJUXMYcNMsVxFLJsga4t7kKjalJIxY2aSNFUxxRESFA0TfO/ mnDKyM6uGXh5RIVkmkyi3D3CVYYFVKSARJIGLKqcSBdoJbNkk5Rj8rNMjKADh2ZLqWORiPmV 02IHz5UawO5JJ80+TPHEhRuTIZCyec5xHG01xLInKTiottxi21G+ib3aXnZXGUIpAtxOINj2 oSLeu6FnMr5jVEtgokUKFHmSySol4WMRlt4WuI0g+1Tsyq8slu5IJkjVfM8sqxKiSKRkWOcv Eigu8UiylZpvKnYQ2pWVRKrkosqZVJooruJnMbgxxWUizq6yJIwdnDiViZGUmKWG3zYlhZWR vLhbfHIj+UrK6r5vmm5cRo/mPG0ifKtyDJMJWdIjcJaSBqNdC2IcSNJJGyxKC7/bVZgzqkU6 tFIZGBYBGALjzLhWRz8os8KOodDApCneiSSMsgGBGTO6JIgVsxo7mR08/wA+S2ZntrKos0nn hY2+0CIKwSTHmCFWBkjVi4VYncuF3OfLYDY7H7Q4V5Ns8ZCIHaGeKaPcYtjMiqWLwjyjycmM hohBIFMkk7u4uUKkGuaE4Nv3eaLTbTW11rZ2262EpJtpNNxtzJNNxurq66XWqv0GsYzHJMgn eWWV0bc9u7Kx3yRpcByhiDIySvhkuBHLueSB5FhtYNxCCfyRIyyqglleAIimMLHF5UsV1ISH dkNuLwws0k0YEkku6zlmBLsEnR28zHkpPKGiJeT5Z52yx2tzKLkojea5lJjM8lzEWZBtdUkX zHyNscu5oyEkW3ZlDT7cjzBJJHEgZ5FikiWWCbonayeKqVJVHF8kYuMnDf3aqkk4Ny5XbX3X fsKMuZzXLJcjSvKNlK6veDv7y6N6a6ETn7527GYfd3xyFsvJhQERVmiXzZFiCGzUyHEkUEf2 sxWtRkt41s0VpYI4Y5LpmZy+6Ry+6MlmkDRfZ9rC7eK1t2Z2EhiiSR2p4fCmM+UQqq+Y4oFI xID8uRlWOwS72MYjWOKKMbZGC3CmVkYSwSNsRxNIIUuwSitzIZJWVUwRLNGsDq0fmMJUjWRu Qo3U/s9tEtIoFkXVJtb1SW4m+yCOZ7FLHTZbdDKZGkI8yObzIBA8rG5iub4MsbRS89+98yWZ 5sky7Su1pT5SsVkjLOJOWCsG3JLHPuImd7hbi9uL4LJbTxxNHFFHexGPZD8kyyWxjHliYkyS NNFI0sau1xuDJ8rRCRaLSBpjHiK4EanzHYMBA7vPEWAa2nQsI0dZWeQQh0kdp2tlgtnAKVyX WZx5zRn5SUX+0IgCVUn5LdEQEkksWRJ2YlrlEuTKoKSTRmu2+0Ppf2h3ChppNNLu7RqIzubd H90psAK7lChWZyC7FAHeam8MBsoYwxjuILOaFZYWMsdvdwrPFIY5okBUx3YRzOBNPDEj3ESb 555s5Hh8o7xcMNjqxjihicqyMj5SW3ijSXYzLCwXYqrMFhZopY0ti6u0vNFuobi8tzZJG1tc +ZcLJA1pJBb2ptp47lo9sMVrJFbSSNdyxiMSLNcufPlzbbaxBUyxAWyAQvbCIeWyYVOFlAQb GAggVzHFEjxEQW1zJKAWpFuIGSAxBreMsHhPkJJBIzwxbn89JmZwgbzIyMIqbxHK8kodo8yS SRDCIkwxAjdASFRlVnRA5CLMp8tWBEG8wCRUgvbmWXylz5iExEZh85iDECgM7xeVMXiLIqb1 m/1SsqAXKKpRonDDP2ZydwCPInmFoxGGMYWaIzRgsAoBRGnZRJ9nIjjkeYA1YZIp54/M+QB4 EgiEjAREXDBZQBshjUs5YpkrIAYpXlnWUJVcRO7FJVmfbKZESM4hfYj7sE7lVDIG8ttoLFxI plZFeGeS3DMyQlFV2h++ks6KAxYEGKS6SOScukkcjoztHDv8p4HaQgImMCSnCvIrId4neZA4 XCtI8905KSMN6hvtO2S0+QRSSTgFi1kIcBVSV2QorM0qLtMbLPIfLV+HjJCtFHL5SuIkj3So 6QxiHCgSwAFM7YfLMTOyo8itHEYFlWVgPP2Rs86pL5lwSJJI4IyyqEwoLtuRRcs5myZCeGR3 kmjY7R5YZpSZY4SvmpcRQPqEIBASNg5VZpU2jad0e2RGV1crIDI7pexJJLhcXhzfMgBd/dMh CSq0hBREHluHLqeWcMR5gVhKQnySRsZCFsZhKzZJGy5jWJmba+y1O0eXMXaM7XmnXy9oWSMN PvjEwLJbyO8UKJMjWskgll3RkxGOUSMjM4aRQcyMQ0iSLhpQz3aNuSMwzRorke4ZBKoWJZwD l49hIkws+ZLiJkEcLsV582RSxEyRymWNgCN8yKsbIkm5cTJK+1II5VMakTMGkjCsXwLXCqEI 3NA8yl5LK5VxsIUAtFKgKkMIig3RRSpMoxG5KyqGAicXUUV47uc7FKqsjrwWDxSPMPnj8s+X O0CyCeUqkI8qVhIqxGUKZTVaaES7R5pjUBmCO7uIwFVSWErwxphHCO0kWAdsdwypDcWlAEsc 25QkzxNGpfYJYrZHleaQMwSGZZXmQfMJhKsMbwtsnknt3uIbhxQ7xKirb4YwNaRSmViIMIhS LcGjmkLlxtWKed5WWQyBrmZYIpQqgi5aVHZlkDGVJUC7jvWMh3iHzF8MxUYJkLs0sckCARtb TK03lCW4+ZYgJo3LK7K2Ucvy7MYpGZiqOsgXc8qAExmFzC7W+9nIUL5vlPN8/BMfnIwnkKiR ox56rLIyzybIZZJo0W1gYyskB8tSjIYmklSZZY0kQNIkUSygJJD5eLh9rs7yzpvtoA/ybeUy /uJJdkahpJlkV5C6gB3SS6EtxE8hy8UUZaMrPL5UV1cXahrwqFcx4IbYpjLkxlWXIcwoUuJm maXMi3qFfLdXaKMSRzSAD44AIwFtiisVlzC8m3zLd/LVo5DKjNtaeSKQQMDPunRmEcdw1vIW YMzOSsATzZZVfakbESMpWLfIVchGYvmRkUxvvSJHMlaK3MW3fMqSF2MirEFICGElAGlUNuDo kokSIFPNjScte/ao7LKxcN5wjjDgOYwP3kpO5gkjKCCwIOPJ3lle5cLbxm3nAEWfAWYCWJFk G4yeXCsZOB5giu1YvCNwEbscgxjBeKF4rivdkiSMRu8Um9ZPmeOD97sCxPHhYGUOQx2qXWXb NEIofJzLOT5csc4nwEbJ270tRJGS5jDsDIHZggkSOVgsWVuFNvH+8qTeUwKCdJHUvKzCUO8K XBzJtgSNpOflVnjdI5FISRFREknALUkEco8yREk3R5eVHlLSbIz5nkqkkUZhKlmaOISHIjIi i2ANCjtHLJI7wuXaOSedIpEkEhLEb2WWVbhFYK2TIVhnjlaVJTCbSDOBCpNhny5AIjTznZxI SUkntpn3Io2lVjtygmEkc8hnjd6tG4hSRy0gL4GAomtTcqq5Qj7NYXDxiFi2wycSEBlke5Wc RAFpnRjKsjPMqlCUCOrwuNhCBpAQC2X2CaYSII/LnLRrKUpPcF5GE/yrujAjjt1aRXTLIhaZ onijV1KF90c6xP8AMLp/tCrAbq5jf53hSC4wrySJHeStIm7CW4ng2whiuQ6xNK8SESEmAylu Vy+/auSAWaE21ySEVfLIZ3W0d0iQQ7gI9kE7RHbHLcyazrVKipqbu6d+WV25O75rttu7TSs9 LJISik20knK3M0knKysrvrZaK/Quz3AkRMx+TMJkkjTyoGZFUN++UNHF5dyZDtWRBIGImS5d 8uJYPtEkhAeGKWRt3lukMaSiWNHcNviaC5kESwssKSXU+1NwhhIid6z23Zi8tjGGliSYS3BR WQzM7SXEn755BAFjidd0pZIxHGyxQojSvJGEUl4WjABUS3CTwMXCMZg8L7XuIYgHhlQwSW6I XMsTW8ckebbk3KTcm922236t6vYZMltbmGZXuokdJF3Wsly32ny5nyzxJcyxyNHHHt+0rEV3 bIVYsEZ2isF0yc/Z7y5FopE4jEUS6jMbhdrJAJEdZEwYi3lx3EMoeRCXTZbkZz7re9jM+5kX zCBDOC7RCVhDHAh3pE4eULHKIUBUtNI8o8hbho+yFXRBLKuJVM8SPcRxOirPAFKXBt7eJUYN crs857eVXTKLbRhAdpqz+HU0+HS9OOqXd4Xjub6e80wafaRSfZ4TLDZKtzO4RZi6SXExtbi4 eIQ/Z5IoWuZsI5z+9khRY8TH7VPIs5jXIaSKXE3lzJCLkq7BYmAlc2jH7JJFWhtnj2zKHaFD GspjgSNPOkVpIrSYJtiCyWsMm0Iu1vsjQpI8UJLT6fdAyl3R7YR/MHKxxQFlUq7QC2WSXyFI jlQvb+WckiKUW9mjzGKjzWk5Xk5ayUuW9vdVr8qXSL1V9UASaS0jCRLrTyskcThpJ7yN2DxI 24x7fk3ZyE42qQNq42gqe4uLVJnSO1DouArQPZeUQFHKt5d0XOc7pGnd5X3SSCN2aNCqA6y6 HkvCLWFY9sdvGjlJQqNDJ5SedcGS3ubkT/ZxIqvEiPFIjQGeKKI1QhyHhkEYfaY8GeQpCwTM 7GeKC2ltoYSkUcVzA7JL5cUarKlnDHEhRQBF5yFo90rM3IhVolATzXVTtKeayDDxx/Z4dyyS NFEAXZKeZVUS8IzhC295AduxgXGFjZ4FcIiCSRmD7tiLHb2sUzFFAEF15cipGt1JIFLLuUTx qEKkHzGkjkRYyuCCZZUhQJ9ojNpHaRQPMkRQ/MpQSLBIVmSKJFZ47ZJflyofO+NYgxIkwUlm tYWnmKKAEv7Zre68i7eWJypjKJOixbDC7KWfa0BjdpY22iffkSl3gR5hBnzPM8rbZZ5Zg8bT h3hnCODhZY44JLiRMjzTELpwfO3edI8EItiUUASzTwXNs6xK6IYlURCeIurrskeVTJbSSG1e UkRmOS4FuJDPcSTz/aI6sxIRHE0nlrIUEnmHZHLtX5FAltncPGhkAkjBe1ijb7NsjkSSS9KK AJAJCwThonXK+W0zOXBAcpFcKyFZIWCbo1ZAjOs6CAsrhhXyHULDHbtnlvOADY+crtkMKBsB tudsTrNK0wQS+YUUARRwQpEzSw26s6qFYW5yBksiRGTyjAriN9kcy3UnMjFWjjuZY3tGxjMK yG3j34jKodisUfcmdo8wzKjDY8rNGom8xIUe8igKKAJRnoitcM4f7sauHEQczhJXEhKLvuFk eQ+bFGZJb6NrqSaGyo3BkgbBEnyMyNA5gjVnw7zyNb2xdbiJmMRJZbcNGzMySzRj7OUUATv5 0kRUJAY4/KaaPMUGxfLdvMjjZhM0vlyNHEY7aNwjOTKiG6e4oosediL8yTm6WKWZVia3jAIL R+bLGyCQqd0+FIQIzhimSigC1JDNNEqxOUl3CRo97KUjdOPlgiw9uVYGONYJ3IY58vAW2z2Z WG23bMiyhfs6rPNHNG7yNHNEIYzGuXQo0ht1WSZWcCQrMpKKAHQW/nSOzHKqreZJuiibzcfu gSkau1vGVKlWKuiNGBGjLC9Vx5SDy5PMBwodY0uGMPG0bsFYyhBjVEikaFsbrfy7fLxlFADZ ZhG37mNiHdgFn8zCRKIjtMtuscc8yr5SR7ERXjVPNMSJBHA0vGzCJ9qEjYFEjlSH2FkzsZxK 5ETyj533ERRW9u+y1jKKAGSLC6Ih2QqrwvHvTLRGFXWMtvMxV8SfKkbhiIUESFGEdk+EXEbM TPL5hLj900pJUsGhdnSSTbLGkP7nEqxo+ZI40lS0hoooAzpWSaYJChmADbpkQzTCPMmAQZbQ MF+dI7cMZVeNgku6dbm3jt7Z57iJWt5Npl82UPH5YkhJZJJ3IwlpMYpW2iEbVkYxJcJNNHJA UVnVbVKo1o1Tm101UX1Wq9VqgPcvGHiDSbf4caV4M0uzlOp2msJdazK1pb20rahayakttNFf kQ6reGTSrqFZrGeI6ZYAQCO51S4MzQ+HW80Fs4uJo32piVpCHby0iOXK28r2yygoAqj7SHkV HAkMsV5dQlFcuXwUaVRq9516lSTbu3KUYXevf5+pUpOXLdJcsVHRJXS6u277t6s0ItTtkQJL q13aPGzxm2Glq4gEcjIkYaR97bUVRlsZ7ADABRRXcSf/2Q== /9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD/2wBDAAgGBgcGBQgHBwcJCQgKDBQNDAsLDBkSEw8UHRof Hh0aHBwgJC4nICIsIxwcKDcpLDAxNDQ0Hyc5PTgyPC4zNDL/2wBDAQkJCQwLDBgNDRgyIRwh MjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjL/wAAR CAKVAbgDASIAAhEBAxEB/8QAHwAAAQUBAQEBAQEAAAAAAAAAAAECAwQFBgcICQoL/8QAtRAA AgEDAwIEAwUFBAQAAAF9AQIDAAQRBRIhMUEGE1FhByJxFDKBkaEII0KxwRVS0fAkM2JyggkK FhcYGRolJicoKSo0NTY3ODk6Q0RFRkdISUpTVFVWV1hZWmNkZWZnaGlqc3R1dnd4eXqDhIWG h4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uHi4+Tl 5ufo6erx8vP09fb3+Pn6/8QAHwEAAwEBAQEBAQEBAQAAAAAAAAECAwQFBgcICQoL/8QAtREA AgECBAQDBAcFBAQAAQJ3AAECAxEEBSExBhJBUQdhcRMiMoEIFEKRobHBCSMzUvAVYnLRChYk NOEl8RcYGRomJygpKjU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6goOE hYaHiImKkpOUlZaXmJmaoqOkpaanqKmqsrO0tba3uLm6wsPExcbHyMnK0tPU1dbX2Nna4uPk 5ebn6Onq8vP09fb3+Pn6/9oADAMBAAIRAxEAPwD3+iiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKA CiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAoo ooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiivNNU8Z63ZfHHS fCqtbf2VeWxlKmL5/uSHO7PrH+RoA9Lory/xF4312/8AifYeDfCTwAwAS6pcyReYIl4JHboC O/LOBkYNengYoAWiuB+LfibXvCPhKPV9DW3LJdIlwZot+1DnBHI/iwP+Bdqm8XeOxpXwtbxZ pnktJPBC9qsoLAtIV4IyOQCT/wAB/CgDuKK53wHqWqax4G0jUtZEQvruDzn8pdqlWJKHHbKb SffNdCzBVLE4A5JPagBaK8Fvfit451SLWPEnhrT7D/hF9Lm8vdcoS8w45PzA5+YNgYwCByev sHhHxFB4s8K6frlvE0SXcZYxsclGBKsue+GUjPegDaoorzK88e61a/HCz8HCG0bS7iIPuKHz R+6Zyd27H3l9Og/GgD02iiigAorivil4xu/A/hD+1bCG3lunuUgjW4BKc5J4BBPCnvUUXjx5 fg4fGe23F0LBpdmG8rzwSm3Gc43jGM596AO6orgPhJ44vfHfhm6vdSjt47y3u2hZbdGVSu1W U4JPPJHXtXf0AFFFeJ+EPjPqPiL4njQJ4NOTSZpp47eWNHEhChjGSxbBJCgdB17UAe2UUUUA FFFFABRRXnvgTxnqvibxl4y0y9jt1tdHu/s9t5SEHAeRfmJJySEB/OgD0KivPfDnjrVdX+LH iDwrcWlolhp0JkiljDeYSCgG47sHIcngDGK9CoAKK4n4leN5fBmjWw0+2W61jUZxb2NuwJBb uxA6gZAxnksPeuJv/E3xM+Hslhq3iyWx1bRbh1juktogHtCcd1VeeoB+YHBHBINAHtlFRwTx XNvFPA6yRSIHR16MpGQR+FSUAFFeO33xB8d6h8Sda8L+GNO0WUachlAuw4Z1AQHLBwM7nGOl dN8NfiDJ40tr+01GxFjrWmSCK8gXOwkkjK5ORyrAg5xxyc0Ad5RRXA6Z47vbv4xax4NntLdb S0tVmgmQN5hbbGx3ZOMfOegHTvQB31FcFZeO7yf4xaj4Mks4fskFqs0U6bt+7YjHdnjHz4GP TvnjvaACiquo3RstMu7tV3mCF5AvrtUnH6VzPwz8W3fjXwdFrF7BbwztNJGUtydoCnjgkkHG P596AOworkfG/jVvCE+hRJYi6OqXy2pJl2eWCR83Q56111ABXKfEPxlH4J8J3OpBVkvHPk2c Lf8ALSVunHcDqfYY710WoXL2em3V1HGJHhheRUJxuIBOM/hXi994v0vxN8OLb4g69pUB1LR7 ySPTrZJXMbTHbt3juMgMR6J15xQB6p4OfXJPCenSeJGjOryRb5wibNuTkAjswBAOOM5rdrm/ AWu33ibwTpmtalBDBdXaM7RwZ2Ab2CkZJPIAPXvXSUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAV4 X8Qry70z496Xf6fALi8g0GeWGI5+d1juSB79OnfpXuleL+IXV/2o/DIUhilgQwBzg7Jzz+BB oAv/AAF0/T5PCV14gE5utY1G5k+3yvyyMGJC/iCHPqW9hXrNeGaa7fCn4zy6U5ZPDniNt9uO iQyM3AHYbW+X/dZSele50AY/ivQovE3hXUtGmxi7gZFJ6K/VG/BgD+FfNVzrU2u/DXwt4Gd9 mpJrTWsiMfnjCkKoI69Z8D/rmR2r6rdxGjO33VGTgZ4r548D6PY+MPjff+JdGSf+wbWdr3zZ o9u6d1HyjPQ7yzfQe9AH0DYWUOm6dbWNupWC2iWGME5IVQAP0FWKKy/EkeqTeGtRj0SURao1 u/2VzjiTHHXjnpk9M0AeRfG3U/EsQbSzp01r4QlaN7zULOESyPkgkEZAX5h3Iycc84r1LwSu iR+DNKj8OyebpKwgW8h6sMnJbgfMWzngc5rxvU/jLDJ8NL7w/rVne/8ACUvbvYTxywhQWIKm Q+nBzjGc+3NelfCLw7eeGvh1p9pqCPFdzF7iSJwQY95yFIPQ7cZHY5FAHc187fEDUtT0j9oa yv8ARtNOpahFaL5VoASZMxSA9OeASfwr6Jr568aeIrLwp+0Zba1qSTm0t7MbvLUFvmhdRtHG eTjr60AegfD/AOKsPjDVLnRNR0yXR9atgSbWVid4HDYyAVYHqpGcdzzj0WvDvhtDd+Nvi1q/ xB+xyWelbDDbeavMp2iMe3CqS2DwSBk817jQB438eo31WTwh4dSQp/aWpbfoflQH8PNNcDb3 t3B8KdT8BNlr0eJI9N24ztVmLDHr+8ib/vqu58dSvq37QPgvSUO5bJBcnAyQ25nOf+Axqfxr Bv8Aw0I/2prSMxEW9xKupJ16rEWLf9/EagDY+CaL4e8b+NfCitI0dtPvgMhG4ojsmTgdSGSv b68WtpI9B/ahuYtj7dasML2CtsDE+4zCR9TXtNAGR4q1L+xvCWr6luwbWzllXnGWCHAz6k4F fMtu2l+GvDPw98S21xam/gv5ZNQSF1MzIZQVDLnPCKw5/vfSvZPj1qi6f8L7q3yQ9/cRW649 m8w/hhCPxrkvHPwj8P6J8JpNQstOaPWrO3gkmnE0jeY2VEmVLYA5Y8DjFAHvIpa53wHrH9v+ A9E1Ivvea0QSt6yKNr/+PK1dFQAUUUUAFeI3kXiv4afEbXdW0rwzc6/pOuus3+i7i8b5JIO1 Wxgs/UYII54Ir26jFAHiXwiubjVPil401K/0x9OvZFjL2rklodxyVJIGfug9BXtteOfD2RT8 dfHihwScHAPXDAH8s17HQB438RnE3xu8A283+pR/MXjPz7/8VWuy+K1ql18LfEMbjgWvmdO6 MGH6qK5b416Te2raD4102EyzaFch7hF6mLcGyfYEYPs5PQGqHxJ+JWi+JfAaaN4auXv9T1xo 4o7aEESRDeCwcY4J27dvfdkZFAHcfCe5kuvhb4fklkMjC28sE9grMoH4AAfhXZHpWN4T0T/h HPCelaPuDNaWyRuw6M+PmP4nNbJ6UAfPK33ijSvjt4w/4RbRodTvpIRujnkEaxqRGQ3LLnkj jOTntivQ/hb4G1Dwxb6lq+vTrNr2sy+fdBMFYuS23I4JyxJxx0A6ZOD4YXH7TXi/72P7NQnI 9revYaACvnnWrrxZZ/tEeIJPCFlb3uoNZxh47nAQReVDk5LL3C96+hq8b0rH/DUmuZzn+zFx j18uH/69AGF4HuNfu/2h7ufxLYw2eqmwPmwW7ZRAI0CkEM3UYPU8mvoGvEreQx/tV3SlXxLZ BQRkD/UKefUcfnXttAFDXP8AkX9S/wCvWX/0A189fDX4lX/gjwdaxX/hi7m0Brp86pCThCSA RjbgkHtuGfwr6E1048Pakf8Ap1l/9ANfNGgePNC034Kal4ZkiefVr2Z0jtVjYj5ggEhY8dQT gc5xwOtAHf8Axb1az1SPwBqVhOJrO41RJopwDtK5TqOoPt14Ne0V89a5oN3pfhP4ZaTqSJZT DVHeSHkrFvl3qndsgMFxzz1PGa+haAKGujPh/UgSADay8n/cNfIuhw33izwvPoy/6PpuhWt3 q08iA/vZNgCAjpn5QB3wXNfWfimY2/hHWph1jsJ3HGekbGvBvhhZWw+Bnjy7R8Xcsc0cm1ud iQbkyPTLv9eaAPXvhVOlx8L/AA86dBahOhHKsVP6iuxrhfg4yt8J9BKkEeXIOPUSvXdUAFFF FABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU0opbdgbvXHNOooAjkgimKGSJHKHcu5Qdp9R6VJRRQAEZpqR pEu2NFUZzhRinUUAFFFFAFd7G0lukupLaF7hBhJWjBdfocZFWBxRRQAVBLZ20zh5beKRxwGd ASPxNT0UAIAFAAGAOgFLRRQBH5EXned5aebjG/aN2PrR5MRn8/y083bt37Rux6Z9KkooAjME RmExjQygYDlRuA9M/jUlFFAEU9tBcqFnhjlVWDASKGAPrz3p8kaSxskihkYYZWGQR7inUUAR W9vDawrDbxRxRLnakahVGTk4A96loooAKKKKACiiigCtBp9nbXU11BaQRXE+PNlSNVeTHTcQ Mn8as0UUAIQGBBGQeoNZFl4U8PabqH9oWOh6bbXnP7+G1RHGRg4IHGc8+tbFFABRRRQAm0bi ccnrS0UUAFM8pPM8zYu8jG7HOPTNPooAj+zw+f5/lJ52NvmbRux6Z64qSiigBGUMCCMg9RWb aeHdEsJ0ns9H0+2mQYWSG1RGXtwQMitOigCpd6ZYahJBJeWVtcvbuJIWmiVzE/8AeUkcHjqK t0UUANdFkRkdQyMMMpGQR6VSt9E0q0snsrbTbOC1kGHgigRUYehUDBFX6KAIre2gtIRDbwxw xAkhI0CqMnJ4HvUtFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQ AUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFF FFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQ AUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFF FFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQ AUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFF FFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQ AUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFF FFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQ AUUUUAFFFcF8W/F2peDPCMGpaWYhcPexwEyx7xtKsTx/wEUAd7RXnz/GHw6qb47HXZY8gM6a bJhSemc468fnTh8XtBJKnTdfDAZ2nTJMmgDv6K87k+M/hqLiSz1tSDgg6e4IPoc+3NOj+MOg yyFE0vxAcAHI01z16Dj1oA9Corx7xP8AF9bh9GsvDyalZ3lzqkMUrXdjtVoSSHUbgec46c9a 9hoAKK4DVfi5omka5Jo8+la896ruiJFYk+dtJBMeSCw4PI4xSH4taYGA/wCEe8Udgf8AiVNw fTr1oA9Aorz9vjH4Yt4/M1CHWNPToWutOkUA+nANdVoPibRvE9mbvRdSt72FcbvLb5kz0DKe VPHcCgDWoorjPEvxN0TwnqD2mqWuqqEZVNwlkzQksuRh+h9OO/0NAHZ0VxC/E7TpCwj0HxO+ 087dHlP9KlT4jWTq5Ph/xQpUZAOizZb2GB/PFAHZUVxZ+JFpjJ8NeKwPX+xpf8Kj+Hvje58W 3fiG1vbQ2s+m3pSKN4WifyHyY96MSQ+FOenagDuKKD0rzLS/iTdR+IPEljf6Vq2oR2WovBbH S9NeZY0A+6zL3yO/r6dAD02iuKPxIthtz4X8WgHv/Y0uBR/wsqz/AOhb8Vf+CaX/AAoA7Wiu Ib4l26gkeFPF7AHBI0aSuV8cfFa9h0e2Gi6Xr2lXb3kSGfUdN8uIoScqS+Rzj68HmgD2Giiu P8VfEXTPB94INT03WGjbaFuYLMtCWbOED5ALcdKAOworhz8T7CLzHufDvim2t4lZ3uJtHlCK AMnJHI49u1aHhPx3pvjHzDp1pqcUarvWW6tGjjkXOMq/KnntnP5GgDqKKKKACisTxD4r0rws kEmqPcIk2/a0NtJMBtGTnYpxwc8+h9K561+Lnhq92vBDrD2rk7bpdMmaMgHGQVUnGcjp2oA7 yiuEPxY0QytHHpniCXBwCmlS4YeoyM4+op3/AAtPSMt/xKPEW1er/wBky4/l9fyoA7mivPPB fxBn8S+Otd0WaLZawQx3FgXtXgkaPo+9XOSQzKM4GcE969DoAKKKKACiiigAooooAKKKKACi iigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACvM/jnYX2oeB7VbC3kmkh1GKZ2RCwiRVfLvgcKM8nt XplMmhiuIXhmjSSJwVZHUEMD1BB6igDhG0v4oMBjxJoCnuBYPx+tZd7q/j3wx4l8OprOraRe 6fqd+tk8cFs0bDd0bPr+PpXqVebfFUAav4Cbof8AhI7YZ79elAHXeL9Xn0Dwhq2rWqxtcWlq 8say52lgOM4Nczp4+Iur6RZahBrvh+OO6t0mXFhISA6hh/Hg9a2PiSof4a+Iwf8AoHyn8lzV jwGpT4eeGwSD/wASy25A/wCma0Aeb+P7HxfFd+Epdf1fTbmw/wCEgtFENnatEQ5JwxLE8YDD HvXtNIQD1GaWgDzXxGi/8L48GMWUn7Fd4HcfI3P6mtz4geJdT8N6dpJ0eGzlvdS1SDT4/thb y0Mgb5jt56qPz71j+JePjh4J+XObW9yfT92f8/jUnxYKpaeEpHYqI/E1k2R/wOgBl/4o8deF YXv/ABJoGmahpCDdPLok0hkt0HVmSQDeMemMdSRWX4v0e0h0eP4k+AZIIb61j+0Stb8Q31sO XWROBkYyeh+UjqFK994p8SaR4Y0O6vtXnhWFY22wuw3TnB+RQepPTH9K47wbaTeC/gYTrymP yrS4uHt24KK+5lj57nI4PdsUAd3oGsQeINAsNWththvIEmVSclcjlT7g5H4VxfxrRH+Hp3IW 231sQB1/1gHH4E1rfC2ymsPhj4fgnPzm1Ev4OS4/RhWN8clLfDaYqWDC7tyu1sc7wP60Adr4 iv5tK8M6tqNvsM9pZzTxhxldyoWGR6ZFcT4fg+IHiHw9p+sL4xsbYXtuk4hGkK3l7hnGS/OK 7fxBZS6j4b1Sxt8efc2ksMe44G5kIGTg45PXFcLoNr8TtE8O6fpcOneGCtpBHCjSXU2Sqrj5 gBjP0OKANT+wPiDn/kerL/wSr/8AF1ieGdC8TeHfi9e3Gq3b6ra6xp+6W+hs/JjWWMhUVgMg EIDjnnd7Vm6/qvjaDx14It9f/s61tp9QYBdLnlIlOFGJA2Mj5uPqa9kxQAvavIPC+m+J7vxJ 42Gi+IIdMiXW5NyTacJ9zEA5DFhjjAxg+vevX6KAPLPGl54/8G+F7rX28TabeR2Yj3W/9l+X 5u6RU5O84+9nj0r0+KTzoUkXgOoYZ7ZFcJ8bP+SQ67/2w/8AR8ddxZJ5djAn92NR+goA8y8H X/jzxr4bTWY/Eun2AlmljEI0nft2tjqZPbuPzrG+J+leLrLw5Yz6t4ig1W1XU7fNvFpaxHOT g7tx78Yxzn8+i+Bkhf4esDuwl/cKM/72ePzr0ugArzn41Fh4EjKBt39o22CoyQd/WvRq88+M 2R4HiIOCNStcEnGPnHegDrPFQB8Ia0GGQbCfI/7ZtWD8JBj4WaAD1EDd/wDbauuvbb7ZY3Ft u2+dG0e7GcZGM4rz3RPCPj3wx4fs9M0vxHossVopRIbjT3AIyTy4fPU+goA9JorgP+E08QeG Zo08b6Nbx2TkD+2NKdpLaMkgASo3zxjnG45GSB6mu7gniuYI54JElhkUPHIjBldSMggjggjv QBm+KP8AkU9ZP/TjP/6Laud+D6lfhRoA/wCmTn85HNdH4o/5FLWf+vGf/wBFtXO/CEIPhVoG wceQ3fPPmNn9aAMzTNa8aeIfFviiwsNT0u0tdKukgiE1i0pYEE9RIOeBn69q3GsPiARkeINB Bx0/suT/AOPVz0OmeOfDnjDxHe6RpGm6hZardJOplvPKKgLgjGOp9fajxdr/AMQ7Lwhq1y2h 6baLHauWubfUi0kIxy6goMkfWgDK10+KvDXxI8I69rN1YXcV5MdImaytmhCrIRtDEsS3J3D0 2H1r2SsPwZcz3vgbQLq5leW4m063kkkc5Z2MakknuSea3KACiiigAooooAKKKKACiiigAooo oAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAK84+Kqg6j4EYtgjxLajGOvP/1v1r0evOfiqP8A S/Axzx/wk9n/ADNAHQ/ENS3w48SBev8AZs5/DYc1P4Iz/wAID4czj/kF23QY/wCWS1F4/wD+ Sd+Jf+wXc/8Aotqk8CqV+H/htT1Gl22f+/S0Ab9FFFAHnPiRgvxw8EgjO+0vVHt+7J/pW38Q F8It4di/4TTy/wCzBcKU3mQfvcNjHl89N3tWJ4pRf+F2eAnD/MYb8FfQCH/65/KpvixF52m+ GV2B/wDiorLhvu8lhyO45/WgDmdJ1/4OaNc/avD2nLe6ipDRR2unzzzZB6p5gwp98itWXTtf +KN3ANa0240PwpbzCb7DccXOoEHgSAH92g9P58FfUMADA6UtACKoVQqgAAYAA6V558bsD4X3 0hz+7nt2yAOP3q/416JXnvxsbb8L78kgAT2+c9P9cnWgDr/EU8tp4Y1a5t5DHNFZzSRuOqsE JB/OuB8K+GtZ8ReDdJ1Q+PPEMUt3arJKoaMgMRyFymQAc9zXf+ILeS78M6pbQozyzWc0aIvU sUIAHvXnXhDxhqfh7wjpWkXPgPxQ01pbpC7RWgKsR1IywNACap8PvEcXjHwpqEet6jrlrZ3v mXP22WNRbrx8ygYyTz0yeler5rhj8Q7/AG718A+KivPW2jB49t9Y1h411vxT8UdK0m2sdS0S xs7SS8v7a+iVHnB+VOOeNzDuO/pQB6nRRRQBwHxs/wCSQ67/ANsP/R8ddvYDGn2wHQRJ/IVx fxnUP8JNeBVj8sJ+XrxMh/L19q7WyBWygB6iNQfyFAHn/wAEv+RDk5J/4mNzye/z16PXnPwT G3wJKBnH9o3PX/fr0agArzr41IZPAARV3M1/bAc458wV6LXnfxpZk+H5dCoZb62IJ6g+YOnv QB3GrO8ej3rxsyOtvIyspwQQp5FeX/DjwZpuu/DnS9VnvNYi1O4SRnvLfVJ0cN5jDIG7bngD 7v516tdwi4s54Su4SRshGcZyMV5r4Mm8aeGfB2naEfA0sk9rGU859St1jJLE5OGLY57AmgDa 8NS3k99r3g7xBOmqiySIpczIoa6tplbCyKOCylWUnjIwcZqh8JPO02y13wtK7yJoWpyQWzvj Jgb50yR1PLH8cdqvWYi8DabrHijxbqNt9vv5Ee6eDIjUIu2OGIHlsDOOASSSab8LrC9XQ77X dTg+z3uvXr6gYO8UbYEan/gIz6/NzzQB0viVS/hXWEUZZrKYAf8AADXN/B8AfCnQMf8APF// AEY9dRrv/Ivan/16S/8AoBrl/hA274U6AQc/uXH5SNQBz1ja+IvFPjnxhaJ4v1PTrbTbqJLe K3VCAGUkggj2GPx61P4g+HHiS58O6nHB431u/uZbWRFtJDGkc5I4Q9gD06jr1pdNt/Efhfx3 4v1KLwte6lb6rcQNBJBcQKu1FIJ+Zwc/Me3atp/F/i0L+7+HWoM3o2oW4H/oRoA3/Cdlc6Z4 O0SwvUEd1bWEEMybg211jAIyODyO1bFeX+JvHnjGz0mOOHwdPpl3fTx2drdT3kEqxyyHC/Ip JPfqMcDPpXpsassaq7l2AALkY3H1wKAH0UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFF FABRRRQAUUUUAFFFFABXAeOvCfinxNqenS6fqWkwWmm3sN9bRzwSF/MT+8wOCOScAD6967+i gDzvV/D/AMRNZ0W+0y51nw75F3A8D7bKUHawwSDuODz6GtrwTpHiPQ9PXTtbvtOurW1git7P 7JCyMqopUl8nkkBenoa6qigAoPSiigDzfW/Afi3U/Ftr4gg8WWkcti8/2FH04HyY5cjaTu+Y hcDJHama14C8aa/9j+3eNLNhZXUd7AiaSFAmjztJ+fOOefrXpdFAGfoltqVppEEGr36X9+u7 zblIREr5YkYUdMAge+M1oUUUAFcZ478Gat4zg+ww+Ixp2mPGBLbCxErO4JIbfvBHbgenPWuz ooA4QeF/iADz8Roj7HQYf/i6d/wjHj/BH/CxYfr/AGDFx/4/Xc0UAcKPDHj8H5viNGR3H9gw /wDxdZ3wz0nX18R+Kda8StPNdyXC2NtcT2wgMsMRb51QdFbKn046nmvS6KACiiigDk/HvhLU vGejf2Ta68NLs5QRdJ9jExmGVK4JZSuCp6dc1Qi8I+OIrdIx8SJcoAMjRrfGAOmD/jXd0UAc L4I8Caz4OdYH8WPfaYDI/wBiNhHGC7nO7fkt17V3VFFABXGeOfBF/wCNIxar4jlsNP2qWtVt I5A0isWD7jhh24Bxx7muzooA4NfCPjr5t/xLnORxjRrcYNEXhLx4oUSfEuVh/Ft0W3BP0Jzi u8ooA4ax+Glodaj1jxFq194ivYSTAL4r5EB9UiUbQeB7ZGcZ5ruaKKAMXxNpGpa1potNN1t9 KZiRLIttHN5iEEFSH6deo5rjtK+Hfi/QtKg0zTPiLJb2dsCsMf8AY0LbRknkliTyTXpdFAHB Hwn4/wC3xMb8dCt/8ab/AMIj4/AOPia+d2edDtzx6da7+igDyS80PxZ/wsPwnp+r6/da7YRT vfyt/ZaQQwNGjBCXTPJJIAJ7j1r1uiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKK KKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiig AooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKK KKACiiigAoorxX41eDNDabTNde3kN/qGr2tpcv5zYaIowIAzheEHIFAHtJZVGWIA9TTGnhRC 7yoqDqxYACvONU+E3w00bSLvUb/RClrbRNLLILqclVA7APzXOWWl/CXyUvbPwbrNygAZSNPv JVYEZB5ypz2oA9n+3Wmwt9qg2jgnzBinLcwO+xZ42f8AuhwTXlfhTwN8LPGWnXF/pfhyQQw3 DWzieWaNt6hSeN/T5hWVo3gLwxa/He9sItLRbay06K+tYfMkxHMHT5uTz9Dkc9KAPbqZJLHD G0krqiKMszHAH1NYPjHxfZeDtFN7co9xcyt5VnZxf6y5lPRF6/icHHucA8VN4Pm1rT5fEvxS 1I/ZYYvO/si3kaO1s1HPzbTud/oevA3cUAdt/wAJ34R80xf8JRo28Egg30fBH/Aq2rW7tr2A T2lxFcQngSROHU/iOK8jijub6yW90D4QaLNpDndCt4YIZ7hMcPsK/KD2ySSPrVrSvCWh+IrV /EHgiW78Ka1DK0NxFEpVUlTGYZoM7SM44HHIOD0oA9YpjzRRDMkiJ/vNiuQ8GeLrzVLy98P+ ILaKy8R6dgzRRN+7uIz0mizyVPGfTI6ZwOV+PuiaVJ4Kk1qWyhbU43ht4rlmIdULkkDBwerc H1JoA9a3p/eXrjrSqysAVIIPcV5t4h+E/ge18M6tcW+gQRTx2UrJIJJCUZUJBGW65/PvU/wa 0DStK8A6fqNjaiK71KBHu5d7EyspbHBOBjJ6Y60AdZ4h8S6Z4WtIbzV5mgtZZlg84RsyoxBw WIHyjjGT6itOGaK4hjmhkSSKRQ6OjAqynkEEdRXm98E+JfiqSw8wt4R0OT/TCGwl/dDny894 4+p9SehGCOd8Bvr1l4uvB4KtnvfAH24W4S5uABHn/WSwFuSitnjncD65KgHt1UNS1zSNHUNq eqWVkG5H2mdY8/TcRXEavruu+L/EN54a8J3S2NlYny9U1rG5kfvDCOhcdz256EDOJd6H4V8N 6sdD0bwuPFniqWL7RO2oSLKUXtJNJJ8qk56KATx0yMgHo1l4x8MajcLb2XiHSriZjhY4ryNm J9gDk1t14vcJpEOo2uleP/h1pGl2uoOIYNUsQpi8w8hGdAGjJ55z6noCRqX1rr/woRdQ0y4v Nc8JI2bvT5233FjH/fifui/3TwB9SwAPVKQkAZJwKr6ff2uqafBf2U6z2twgkilToykcGsP4 ganY6P4E1e81G3huoFgKi3mGVmc8IpHuxFAHQfarf/nvF/32KekiSDKOrD1U5rzTwP8ACTw9 p/g7T4dd0O0utUePzbl54wzKzc7P+AjC/gT3rO+Hnh3SvBvxQ8QaD9iSOdohd6ZcsW3vbOQH jyTyFYAevDGgD17OKiNzAvWaMfVhUhAYEEZB7V5BYeAvCc3xf1mwfQ7NrOLTIJktynyI7MQS F6cgCgD1v7TAek0f/fQo+1W//PeL/vsV5n4j0P4eeE7vTNOfwQ2oXWoeabeGytBM5EYBbO5g eje/Q1miHwSi4/4VFr5C4H/IGBP/AKHzQB6XF4m0ubxO/h1Jy2pJa/aygQ7fL3bchuhOSOP/ AK9XbjVNPtZPLuL62hk67ZJlU/kTXiM11pWgeO/CuuaR4O1fw9aG5exvXurMQRSLKAqk4Y4w STzjOPat/wCJnh7Rrjx94KuJtKtZZb7UWiui0Y/fqFUDf/exgYz2GOlAHp41XTmzi/tTj0mX /GrEcsc0YkidXQ9GU5B/GvIfi/4L8NaZ8PZrvTtB060uI7mDEsECo2GcKRkckc9K9V07StP0 nT1sNPsoLW0TO2GJAqjJyeB65oAlW9tXztuYWwcHEgODSfbrTGftUGM4/wBYOvpXkug+AvCt /wDFPxrZXOhWb2tmtibeEJtSPfEWbAGByQKg8VeAfCsPxT8F6dDolrFZ363guoY1ZVk2RZXI B4wecjFAHtAZSu4EFcZzUX2q3Of9Ii46/OKhXSrFdGGkC2T+zxb/AGbyP4fK27dv0xxXkWg+ A/C1z8W/FmlTaJaPYWcFrJBAynEbOgLY57kUAeyfarf/AJ7xf99inNLGihmkVVPQk4FeOeJv hz4StfiL4JsLfRLeOzvXvRcwhmAl2Qhkzz2POO9aHxS0nTNTstC8E6bpdvNq0+IrIsCRp9su A8vXgAKAAeuO5GKAPUjPCASZUABxncKcro33WU/Q1wNn8F/AUNrbo+iJcyRIqtM88mZCBgsw DYySMnjFcj8L/BHht/GPimY6cpn0bWSliwmkBhUFto+9hhx3B/GgD20kAEk4AqE3tqvW5hHT rIO5wPzII/Cqeu6BpniXS303V7UXNo7BihYryOhyCDXknwe8B+Gdd+G8V5qOmedPcySR3BFx KqzBJMruUMFOMDHHagD2j7VbkkfaIuOvzinGeLZv82PbnGdwxXh8+mfCZdcv9Hj8Faxcy6fN 5FxJaQ3EqKeTyUkJ6gjkZ49KlXw/8KAgMvgnX4VOCTJY33GfoTQB6poHinT/ABHd6tbWSzrJ pd21pOJUC5cd15J29eTjpW3Xh3w+vtC0H4v3mi+Hku7fR9WsRJHb3EEqFLiPJIHmfNjaJDn1 OO1e40AFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAV5p8Z2VdJ8L71LKPEdoSPUbZK9LrzX4zmMaP4Z aUEoviK0JA7jEmf0oA6H4k/8k18R/wDXhL/6DWh4RAHgvQgu3aNPtwNvTHlr0rP+JP8AyTXx H/14S/8AoNaPhMKvg7QwoAUafAAB0x5a0Acv8KyGh8XNtKsfE98WB9cpTNOVT8etZYrlhocI Bz0Hmc8fl+XvU3wubKeMBknHii+HTpytVrD/AJOB1f8A7AMX/owUANji/wCEm+ON0bmISWfh eyRYQx4W5nAbfj/cBHsVB61a+I8Y1XUPCnhl2H2fU9TElyjDKywwKZGjI9CQtReBx5HxJ+IN tNtNz9qtptw7xtESg/Afzp3jkrafEP4fajM22FL25tSSP45ogqDPuRigD0GvP7VDo/xxu7aA BLXWtIW6lX1uIpNm70+4efU16BXBagUuvjno8AU77PRJ7ksD1DyKgB9uD+JoAr/FGNdDfRPG 8CbbjR7xI7lwPv2kp2Op9eWGM9CT61F8dIvO+GVwMkf6VByBnq4H9avfGWdYfhTrQI3PKIok XPLM0qDA9fX8KrfGxf8Ai2F2c4K3Fsdv9796ox/n0oA7PxCCfDOqgAMfsc2Ae/yGvJ9E1jUZ vht4V8HeHnaLWtUsi0twpz9htdxDzn0J6LyOTwQQK9a13nw9qYJx/osvP/ADXjPwsjbwf/Ym p3D+bpPie2jtzcOMta3SZCRlv7jjIA7HA4AyQDe1u1RorH4UeEHa3jWEHVbtTk2tseWBI/5a SE9P9rpg5HS+L7iDwF8KtQbR4hbJY2ggtAnVGYhFb3O5gcnqeTWTp1tF8P8A4iX/ANoAGk+K bgSQ3b9YbvkmF2PZssU98jHernxlRj8L9TlVSwgkt5WUd1WZM/pz+FAG/wCDfDkXhXwpYaSg UyRRgzyAf6yU8ux9cnP4Yrm/hZEl7H4j8SP88+q6vOVkJyfIjOyNM+g+b869BVldQysGUjII OQRXn3wZIj8BvZM2biz1C6gn4wA4kJOPwYUAa/xL0uDV/htr9vOu4R2clwnqHjG9f1UfgTVz wff/ANveBdHvboLK11YRGcMMhmKAPkHsTmpPGUqweB9flcgKmnXDEn/rm1UPhrbtbfDTw7G5 JJsIpPwYbh+hoAw/hsjeH9d8T+Ctxa00y5S6sNxPywTgvsHsp/MsaXxNF/wl/wASNH8OA79O 0bGq6kNoKtJ0gjPv95iDwVPtUNvqdrYfFTxtrNxKUs9K0q2W5bHfa0mB6nA6epxTfDd+fDHw 41bx5rSg3+q51OZc9m+W3hB9MFAPTcaANzSvHtnqXxH1jwiPLEllCjxOD/rWxmRfqu5ePZvS sv4q2FzZW2m+NdLjLaj4dm850VeZrZsLKh46bec9huNcvqPgzUPDngHSPF9vDv8AFmmTnVb+ QptkuBKS08b49FOD6BWx1r1ywvbLxJ4et7yJRNY6hbBwkgB3I68qw+hwR9aAJ9Ov7bVdMtdQ tJBJbXMSyxN6qwyK4rTyf+F6ayCi4/sSDDDsPMPH4/0qt8LZ5NEuNb8C3jkzaLcF7Mnq9pId yH3IJ59NwHarVkdvx31RSo+fQYWDZ7CUj/P0oAd4207Xf+Ez8K6/o2jf2qmmLdieFbmOEjzU VVwXI9/yqb/hKPGuDj4dTZ7Z1i2x/OoPHOo68vjDwloWi6y2lLqpu/PmW2jmP7uNXXhwffpj rU3/AAinjHIJ+It5jvjS7bn/AMdoAg8I+JdX8U+JPEejeItCtbBNN+yulozrOyl1LfM4+Vvu hhgDGcdRVX4kjHjH4fENhv7XI/DAzVrwR4X1zQfGviu91a6kv4r5bPyb6UIrTlEYN8ifd25A 6Dt1pnxFRW8TeA2ZiuNaA+7n+A/4frQBd+Kmhal4i8CXOn6TbC5vDNDIkW9ULBXBOCxA6Z60 9fFXigg5+H+pAjpi/tf/AIuo/ivrOo6B8PL/AFHS7pra8jkhVZVUEgNIoPUEdCaD4B1AsSPH nifr/wA9ov8A43QBW8FWusv488XazqmjXGmRX62awRzyo5PlxsrYKEjuD+NV/GIYfGH4dsFL ZN+MD/rkOf1qx4KbUrLxz4o0K71m+1S2sorOSF71lLoZFctjaBwcD8hVfxsWHxZ+HJXr5l+P /ISZoA9Grzfw4xX47eNFyCGs7Nj7YRR/WvSK880Pj45+KgAPm060JPfpQBQ+KviKz8K+LfBW s38cr29tJeswhALnMIUAZ9Sw71ianfaz4c0G+1Z7fzPHfihHaO3BydPtUQtgZxjYnXplyM52 mu98caPos02meJPEFwkeneHzLdNG68SOQoTnPZgML/E20exwtH0q9vtB8Q+NdbiKanq2nyra 255+x2exmSLp945DN744BzQB0HwwIPwx8OkHP+hpXP8Aww2jxj8QwrEr/bGcZ6E78/r/ACrb +FMqy/C7w8yHIFrt655DEH9RWP8ADkMnxA+Ii7gyf2jCwI9Srk/0oA9KrzX4D7/+FVWG5VA8 +faQCNw3nk+vORx6V6VXmXwFdW+F9sgjCNFczo5BzuO7OT+BA/CgBljoHjvw74q8S6hpNnol 1bateCdPtNzIjKBnGQF9+fpUfjLxH8SdB8IajqctloNosCKfPt7h5ZEyyjIV02nr3rP0nw/J 4v8AiL40ivPEfiC1XTruIQRWWoNGqq6t7H+70GMVb8S/B2a58MX9tpfijxHc3cigx299qW6C QhgcOu3ngce+KAO30KK08R6N4d8R31nbyal9ijnjmKAtE0kYL7T2zmuirI8K6bPo3hLR9Mui puLSyhgl2HK7lQA4PpkVr0AFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAV5t8ZUDaN4bZs4XxDaHGcZ 4cV6SeleX/ELSvHXiO5Fjp+j6XJplpfQXdvNJc7ZJCgyQQenJI+nrQB0/wASMf8ACtfEec/8 g+Xp/u1o+EkCeDdDRRhV0+3AHoPLWuI8Q/8ACyPEPhjVNKk8M6RB9rhaIMuo5ZQfbbgnt1Fb /hlPF1n4AS1vbDTotbtIlgtozOTFIqqoDOVBwTg8D0HTPABR+FpyvjLgceKb7+aVWsD/AMZB 6sMj/kAx/wDo1azfDml/E3w6mqLDpXh2Q3+oTajIXupAN8mMquB0GO9TWGjeP0+IL+JZtL0Z GubaKzmX7Y5WOINuYj5cluBjsOeD1oAs+N45/B/jCx8f2kTSWPlCx1qKMfN5BPyygY5KnGe+ AB0yRv8Ai7RYfHXgzZpl7GJ8peabextlUmTlHDDoDyMjoGNdRLEk8TxSorxuCrKy5DA9QQeo rz6TwHrPhq5kufAWsR2dvI299H1BWltCx6lCPmj/AA6+wFAEdn8X9Lt4v7P8QWOpaf4jjxG+ mLaPK8r+sRUEMpPTJGfcYJ2PCGmalLqureKdYt/s13qZjjt7RsF7W2jzsVj2ZiSzAE4JH0FR /EHxEhkMR8CWU/OBNFrKKn1wybsVVufDnjnxcGt/EGr2mh6Q/D2WjlnnlU9VeZhx/wABGCOC KAK2o3I+Ivj6z0mxfzPD/h64W8v7lDlZ7pc+XCp7gck9R1HHGbPxxO34Wag28qVmtzx3/er+ fr+Fdrouiab4e0uHTdKtI7W0iGFjT9SSeST6nmuI+LOieKfFWjf2DommWktpKY5Zbqa6CMrK xOwIR7Kd2e5GO9AHca3t/sDUd5IT7LLuI642GuG+H+iWviX4HaXpOqRiS2urV0bB5X9421hn owwCPQip7vVPiNeWFzanwdpiGaNo951UHGRjONnPWrPwvsPEei+GIdE17S7ezWxjVIJYrkSG bLMWyB93HHfnNAFHRgPFGi6t4A8XjzNVsEEcsqnBuYT/AKq5Qn+Lpnrhhz1xVjw9dTa3p2re A/FZMmq2tuYZpRx9ttnBVJ098cN1ww98Cb4iWUljBaeLtLgmk1rSZFWOKBCxu4pHCvAwUEkH OQcHaRn1rDuPCGvfEbVbLWPEUB8N2lqrJDaWku68mRsZEkowFU4HygZ5bOOtAGp8PNdnsWfw Nr7eXrmkpshYjC3lqOElQ9+MAjrx65AzL+a5+F3jLUtXe1uLnwnrUn2i6e3jLtYXJOGdh/cb OSfXjsA3X+JPBGkeJtPtbe6E8FxZYNle28pW4tmGOVc5PYZznPXrg1hRr8TdAQQqNH8TW0fC SO7Wl0w/2uqegz19aAMfXvF1p8ULY+EvCD3FzBdsn9o6mInjjtYAwZh8wBLsBgLjByffHdeI vEGl+CfDn2qcBYokENrax/fmfGEiQdST+g5PSufOrfE3UIzHa+FtG0l8482+1EzqB6hYxn6f rVnQvAJi1VNd8Uam+u62mDC8qBYLT2hj6A5x83XgHg5yAcDN4ev5l0vwdqUudZ8UXzaxr7Rs P3NunPlcdASAoI4DKcZFdj4rgTxL478P+EkCfYLAf2vqEYGFKodkMfHHLEkqewzUl38MYLPx FL4j8LapPo2rS7vOyguIJgzb2DI5yNzY6MMdgDzUfw2t9bGs+Jr7X7MfbbyaGQX0cMkMcsao VWNUkVWGzB9c7+p6kA9BeNJEZJEVlYEMrDIIPUGvOPh1v8LeI9b8BTO5gtW/tDSi+ebWQ8qP 91zjPclq9Jrz74kaJrt1qXh7WfCunrNrljdECd5VSNYWX51kBILKfbkc45NAEHxCifw34l0H x3b7UitpV0/VSc4NpK2Ax/3WOR7kdhUml3VrffG26u7O4juYJ/DsTxTQyBkK+eRwR16UifDz VvEk63HjzXm1CD7/APY9iGgtEbsCQd0gHUE4P1rNTwf490nxdNq+gR+D7a1W0/s+2tn+0Kqw CQupKqOH55IOPbvQBrePY9StvGvg3W7PSb7UbXTnvDcpZRq8i+ZEqrwSOvPftU3/AAs1h/zI vjX/AMFQ/wDi6iUfF7+I+B+/a7p6j4tnG5/BI9cLdnH60AUtZ+L6aRpU17L4M8VQhBtRruyW GMueFDNuOATxnBqbx9JJLqfgCWWLyZn1qJniY7thKHK57kdKxtYtvG+teL/DHh/xKmlPpr3R v5n0mKcACAblWRnJGCxAwOc46cVveP8Awv4p8Q6zolxotxo0dtpdwl4q3qybmnUnrtBBTGOO DnPPSgCP43KW+FOpkDIEtuT7fvkr0OvKPE/hb4neLfD82jaheeFI7eZkZ2gW4DAqwYYJyOoH avStKGpDSoBq7Wraht/fG1VliLf7IY5x060AcfoWP+F0eLcR7T9hssn+9w3P9PwqDxsF/wCF qfDrPH76+/8ARS1nQ+G/iha+Kr7xBBc+EftN7BHBKjC52YQ8EDGc4J7/AIUzV/CvxN1jW9F1 ie58JLdaQ0j26oLgIxcBTvyCTwMjGOf0APWK860iGRPj34ikIGx9ItznP+0AP/QTXa6UuqjR YF1d7RtU2fvmtVbyd3baG5x0rzqLwz8TofFd34hjvPCf2u6tUtXUpcbFVTkYGM5/H8KALnxS Avdd8EaPcr5lheasGuIj92TYBhW9R8x4rvdWQyaLfov3mt5APrtNeZ614U+JmvX+j311feFU n0q5NxAIknCs3TDZzkYA6Y6mu21e18T3XhWG2sptKXWJI0S7edJDbnK4k2AfN16ZoAxvg3/y SfQf+ucv/o16p+Aiv/CyfiIN3zfbLXIx0Gxsf1qloHhr4o+G9DtNHsdT8Lta2qlImlimLlck 84AHep/DvhPx7pPjC+1i51TQXh1SaF79I4JclYxtxHnGCRnkk880Aem15l8CImi+HOGVgTfT 9R7gcevSu81pNWk02RdEmtIb/I2PeRs8eM85CkHpXmvhrwX8SvC+ktp1hrugCDzXmAkgkc5Y 5POBgd/xoAdbN4r8KePPF99beELrVbTU5oZYJYZ4oxhFI78nr+nTmtQ+PPGQcL/wrPUeQD/x /wAf+FNOkfFncxXxNoOGA4+xNhD328c/j+lSHS/ispG3xH4ffGR81k4z6HjvQBzmr/EbxpqH irw/4bs9AuPD13e3SvLJOY7gvAPv4BGMABicEH5eCK9mryjwVoXi26+KWq694uiiZrGzFjaT RxbI5Azbt0ftjdnv89er0AFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFF FFABRRRQAUUUUAGKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKADFFFFABRRRQAUUUUAFFF FABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQA UUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFF FABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQA UUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFF FABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQA UUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFQ3dzFZWc91OSsUEbSOQMkKoyeB14FTVQ1y MS6BqUZAIe1lXDdDlT1oA4/TfjF4S1Ga1Rpr20S7cRwTXVo6RO2cYD8jr3JwK7XUtSstI06f UNQuY7a0gXfJLIcBR/j2A6k8V4f4Z0TxZ43+F+h+H2tNOsfDrFTNeGbzJ5Y0kLfKgGFOR39O 1dl8XJFhi8KSX2z+xV1yA3+/7oXnaX7bOuc8dKALlh8YPB99fw2pvLi1Fw223nurV4opj/ss RgfU4rvK4P4uSaU/wv1Zr8wOjxD7IWwd0x+5s9T9O2e2a3bK7k8O/D+1u9ZZvN0/TEkuyWyS yRAvz3OQaAGaT430HW/EupeH7G7aTUdPz56GNgPlba2CeuGIB+vepNN8ZaFq3iXUPD1le+Zq Vgu6eLYwAAIBwSMHBIB+teP2hm8EeD/CvxDktnuLqVrl9U8lQGuFutzxl29FYR9fWptK0IeB dQ8AeJrxnS91aaWDWJpCcySXILx7snA2k8/7uTQB7xWBoHjTQPE99qFnpF8LifT3CTrsZcck ZBI+YZUjIz+ozU+Iuvy+HPA+oXdrvN/MotbNY/vtNJ8q7R3IyWx/s15b4Th1DwV478KfbvDb 6FaXtj/ZFxK00brdXH3lchOjF8AFuSDjsaAPZ/EniCz8LeH7vWr9ZWtbUKXEKhmOWCjAJHcj vUPiTxVpfhTQxq+qSSJaF0TdHGXOWPHA7dT+HrxWF8YFD/CjXwRkeUh/KRDXAfEzwVdaV8OJ dSfxjruoQRvA72t7cB45QzqOOOMZyM5HFAHu9FFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABTJoY7iCSGVQ8cilHU9CCMEU+igClpGkWGhaVb6ZplutvZW6lYolJIUEknk5J5J OT60/UdNs9X0+ew1C3jubSddksUgyrD/ADyD2NWqKAOG0n4R+ENH1WHUILKeSS3cSW0dxcvJ HAw6FVJ7ds5xwetddqWm2er6bPp9/As9pOuyWNs4YfhzVuigCk+kadJpS6XLZW8mnrGsQtZI g0excbV2njAwPypuq6Lp2u2YtNUs4ru3EiyCOUZAZTkH/PuKv0UAZ2p6HpusSWUmoWqztZXC 3VvuYgJKvRsA4JHvml1bRNO1yK3i1K1W4S2uEuYQxI2Sp91gQRyMn860KKAKeq6VZa3pdxpu owC4s7hdssTEgMM56jBHPpTNR0XTdW0ltKv7OOewYIDAw+UhSCox6AgflV+igAooooAKKKKA CiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAoo ooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKA CiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAoo ooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKAOP8AEmoaynia30/TtUisoTplzeSbrVZS WieNQBkjr5n/AI7VLQPH89+2m2Umm3N1O2n29xe3cMZEcbywmUdAQF4xksOWGAecdhc6Rp95 cG4ubK3mmMLW5kkjDN5TfeTJ/hPcd6gPhzRTNBONJsVnt4RBbzLboHhjAICo2MqACQAOmTQB zC/EkPplvcLol2bq5kgW3tkcSF1lhaZWPlhiPlR8jaTkDsc06f4kwWWoywX2kX1tbxwGZpnX lMWxuSjDGAwVWG3cTkdMZI3LDwfoVh4ct9BGm2k9hCqApPbo3msqgeY4xgucAlsdatR+HdFi vEvI9I09LpEEazLbIHVAuwKGxkDb8uPTjpQByuofEd9N0y7mm0OU3lo+JbdblSoT7M9yGEmM E7I2BA5z6ggnrrrVI7LQJtWnjkMUFs1y6RDe2Au4gep4rOl8EeGJvIR9B04wQeYUt/syeTuf aGYx42lsIoBxkDIHWtXTdOttJ0u106zUpbWsSwxKzFiFUYAyeTwKAKuiarcapo639zpz2ZYb 0iEyTb0KghlZCQc5/T0wTwmm/ELWF0oX95aR3t3qC2k1jYQFYo4o5zLt3yksSf3ZByo52gDJ OPRdP0vT9It2t9NsbWyhZy5jtoVjUsepwoAzwOfaoU0HSI4bqGPS7FIrtt9yi2yBZm65cY+Y +5oA5yfxzcwatpNkdJiAvEtftBa+XfbPOWAXaFIf7jHhhmqy/EaWW0imTS7dWuBZyweZf7U8 m58zy2kbYdjAxncoDAZGGNdfHo+mRMGj0+0RgyMCsCggou1D06qvA9BwKq3XhfRbuBYH063S EXa3rRxRhFkmU5DOB9456560AYFv8Q1ltrCaTSZ1F7Yi9hRJA7yKBI0oQY+baEQg/wAXmr0z Ulh40vb280a1NjpqyajE1yXTU98axBoxhG8v95L+8zswBx97kV0j6RbSa5Dq7mRriC3e3iUt 8iKxBYgep2qM+g+uXjSdOVFQWFqFWb7QqiFcCXrvHH3vfrQBx2n/ABDuNUt1WDSoobySaK2R Li7KxiV45JDuby9wTbHhXCkOzADoTTLb4jXNzZ3uoLpdqLO0tLeeQNenzQ0yjbkbNojBzl8/ dUtg9K7J9G0ySGWF9Os2ilRY5EaBSrqpyqkY5AJJA7ZqdLO2jMhS3hUyKFchANwAwAfUAcUA Y/hXxDJ4gtb8zwQxXFhePZzfZ5vNidlVW3I2ASMOOo4II7Vv1BZ2Vrp9qltZ20NtbpnZFDGE RcnPAHA5qegAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACi iigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigDiPiCdXnudCstDe5S++0y 3ieXuEchhhZlilYEAI7lFIJGc+1HgnUrjT5J/DmrTXlxqEd5c+TcSxSN58Q2SFixGAAZdg7f LxXb4oxQBznjW7+xaFDOJbiMrqFnuNvv3lPtCGQYTkjyw+R6Zrl9M143WtxQwy6rIjeIZZsN FcAG2+yuR1GNm/GF6ZA4r0ujFAHjltp+vRabLaXLam0niCxtXPlRz5sWe5AlB3M211SfttGI fujFPuLTxRpdpqtvqs97c3VwNOnee2hnliUJdeVIFEZ3HMKI7IDk7n6ZFewYooA8nutO1rxD pWnaLaxz6fbpLeyJdvbXKLKixhUJRpBJGS0zFQzHmLcARgVUv9YS7NjfXtprCXFhbaS05Wzu ikLiYS3Qfau3KxEFt2euOor2PFGKAPK7eDUNJ1OfXJLW/u7XUotT3W9vZTNKAZVaHcMkcopC 8L97HOc0yDw3qFozaJbWLwQXVxpqzzC2ZoQY4mkkJwRuVniVWOeTJzya9WwKMCgDmfAC3cHh OGxvo7hbixnmtS08TRmREkYI43ckFNpzk/U109FFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFF ABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUVznjnxLN4R8LXGsw2iXjwvGv kNL5e7c4X72Dg81Sl8V61pfgbVdf1/w9/Z93Yq7JZx3aziVQBtbeowoJJB64AzQB2FFcV4G8 Zaj4hvNY07WdOgsr/TFt5H8iUujJNHvXqOCAOao+B/iNf+LNZS1u9CNjbXVi1/ZzrMZN0YlM e1/lADEgn6fWgD0OivOb34j6hZeM28Lvo8T6g+oww2yCZh5to6sxnztP3NvI+vpW54x8Uah4 eudJttM0qPUbjUJJY1je58nGyMv12nsDQB1VFc1onixNT+H8Xiq6gFrE1o93JEsm/Yq7ifmw M8L6VW+HHjCTxv4UXVLi3S3ukneCeFM4Rhgjrz91lP40AddRXmHgr4o3/ibXNNs77R7e0g1S 0lubR4bkyMvluyMrggdSjYI9vfFq8+Impx+OZNJtdC+0aVb6hb6bcXKyMZFklQtvChcBFwc5 Pp60Aei0V5z478T+NNB8SaRY6JDoUlrqsotoDdiYyLLjJLbSAF6dMnrV/wAc+LNU8JaHo80S 6WL29u47SZ7yVkt4i0bEtu6hQy9T2oA7eivNZ/iRqD/BVvG8Fhb298AoEE+54v8AXiItxgkE Ekenvjm9onizV774e63r0t1ol/dWkdw9s2mrN5DGOPcA3mYYnd1wcYxzQB3lFebeBfiNc+MP EkNikmnSWw0SK8uTArq8d2zAPH8zH5Rk+vbms6D4rXk/i2Pw8psTeHxHNp7wiJ9ws04V87sb iQef0oA9aoryb4g+O/FGha7qY0c2KWGjWdvdXEdxGWe582XZgEfdA/Pg+vGn8TPHOo+Eb7Q4 LC60u0iv1uGluNShldU8sIVwI/mGdx7HtQB6NRVPSZbifR7Ga7eF7mS3jaV4QRGzlQSVDchc 5xnnFN1m5ls9D1C6gYLLDbSSISM4YKSOPqKAL1FeSfDv4h6n4q8WWGnS3Xm2q6CLi5cwBBLd b1DFTgcKH2nHGVb61ZvPFXifT/ipYaRcX9obS9vHhTT1tWVUtwm5ZfPYANIcH5FJ9O/AB6lR XnHxI8S+IdF1O3t9Evbe2QaXe38vnW4l3mBQwUcjGeRmr+ueItWtvhbYahZTQ/29qEFnDbsy gK1xOUXIByONzNg5HFAHcUVynhvVr/xb8N7DULO+FrqV1aANcvAHCTL8rnZwD8ytxWR8KdT8 Sa/o1xquu6yt2pme3S3W0SLy2jYgtuXrnjjHGKAPQqK8p+GHifxB4o1R59S1y4lhRZt1kNIE cI2yBVIuP4jznaPf0qT4m+IvEek6pKmia1/Z8Vno0uoSo1pHKJWWVEVcsPlzuP5dDmgD1Kiu A8UeKtT8Paf4Qui88i3dzHHfrb2wmeUGIsQqjoSR/D/SneKvGrTfC5vEfha75unijt7los+W WmEbEow5IORg9/WgDvaK43wl/wAJLeeH9asNX1eJ9Rt724tbXUYVhZvLAGyRo0JUOCSdhwem RWX8NLnxLql7rd5rHiV9QtLO/uNOitms4osmNlxKWQDkjI29OetAHo1FeL6P468VP8WBpV3e s+jz6te2KxS2SxxokQymyYAbnzkbeTwOu4Yg+IHinxLpviDxJqVlrctra+HpbBIbJEBjnEy7 n8zPU+nt6daAPb6KBRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUU Acp8RfDV94u8HXOj6fLDFPLJE4aZyq4Vwx5Cn09K1fEmjDxF4Y1HRmnMP2y3aHzQu7YSOuO/ PbitaigDj/BnhLUNB1TWdW1W9tri+1MW6MtrEyRokMexcbiTkjk1S8D+Ctc8MX0KXmtpNpVl ZtZ2lpbh1WTMhfzpFLbRJg7eAevX1s3nxJ0yx8ZL4VlsNTOqPcRRRIsKlZUdSxlVt33FAO7u PQ4OLniPx3pnhe9mttShvFEenvfrKiKUkVGCmNSWGZMspxgDBHNAFOLwhf3XxNbxXqs1i8Vp bNa6dFbxMJFVictIxPUBnGBx8x6d6HjDSfFms+PNIbSIbCPT9MtZLlZ7wPtknkDxFDt54Uhh 068k9K6jWfE1toPhQ+IL61vFhVIma3SNWmBkZVC7d2NwLAHB9etQaJ4z07WtF1PVRBeWcGmS yQ3SXkOySNo0Dv8AKCegb8waAOW0jwv4kuvg5c+EbloNP1BN9gk/zMkkAcAuO+GTcB069BW3 4J8G3Hg++1pf7TlvdPvHhkt/tB3TIyptfeQADnC4wOg5qTwt49sPFV7JZw2Go2MwtY72Jb2J V86B+FkQqzcfXHX64ih+JGjS6mthJDfW832y5s38+JVEZgi813b5s7CnKnnPoKAI/h78PrLw ZpUZmt7OTWSJFnvYUOXVpCwXJ56bR26D0qvdeBdWbxpNqtjrgs9Our+3v7qKKNlmkaJNnlFg wBjbqQR1/W9P8QbGL4fJ4yWxvzZSFdlu6KkzBpfLBxnGCSCOeQRV6z8Tu3hzUNa1XSL3SYrI SO8NyFMjRogYsApI55AGeooATxH4ZbX9T0G7FykS6Xdi6KNGWLkY6EMMHgjkEYJ4ziqvj3wr d+K7DTIrK4tYZ7G/S8H2uEyxvtVhtK9x836VF4J8fweMZ7y3/s250+5toobgRzsreZFKu5HB U9xgkdsj8INL+IU+peMz4bbwxqltNGA1xNKYykClSyltpIG7GBz1NAFWL4ZbPhbP4LbVsNPL 5r3aW2FU+cJcLHuwB8uMZ9/atuHw9rE3hfV9J1nX49Qnv4pYkuVsFhESvHt+4rfNg5PJGc4r P8TfE3TPCuvtpl9p+pSJHFFNPd28SvFAkjlFLc5xn278Zq34n8Zz6DrNjpFlodxqt7eQyTok UyRgKmN2S596AIPDfgRvD+u2Op/2gs/2bQ4tIMYt9m8xsD5mdx64xjH41Ui+GzRajHd/2vkx +IZtbC/ZscSADys7/b73fP3a2tY8VHQ49AN7ZeW+q3UdtIrzKPszMjMSTjDY247ZrM074hpq Hw4vvGC6aUjtRMRbeeCXEbEfe28Zx6HHvQBD4v8AhpH4r1aa7GtXVhBeW0drf28UasLiNH3r gt9w57jPTp1zp+KvCd7r2r6Rquna2+lXmmLOsci2qT7vNCg5DHHRf1o8OeNYfEfiDU9Lgtgg sbe2mMyzBw5mTdtwBxt6Zzz7Vi6D8UJdZ8W2mlSaBLbaffzXUNhfG5VjM1uMvmPGVGPfr684 AO70+K4ttNtoLy7+13UcSpNceWI/NcDBbaOFyecDpS31ot/p9zZuzKlxE0TMvUBgRkfnXkPj 3xne6Rr+vSR6xfWlrpclhG1jGU/0x5QXAjkKkxcK27htwXtnFezUAch4d+H+n+G9T069srmf /QtLOmrEQoV1MnmFzgfeLZJqv/wraz/4SUaodTvmtF1I6qun/J5YuiAC+7G7HH3c4rovEurt oHhjU9XSETNZWzziMttD7RnGe1ZHhrxXqWrza3balpMNjdaV5QZYrkzLIXi8zrsXHBHr1oAy te+H+p+JPFWpX93r0tpYSWX2G1htkRmEUi4nVw6EDcQMEHP0qaDwBJq3g3w7oviu6W6fSpFk mjtwPKnKBlRTlQdoUgdBnHPrVHwj8T5fE+u6PpX2O2SW701767EcpYwHdhF/FdpweRuFWtW8 beJbLx1a+G7XwxBcLc5ljuPt4BMCkBnK7flxk8Z5oA6Pwr4XtPCOmTabp807WbXMk8MUrAiA Oc+WnH3QckZyeTzR4T8MW/hLRP7LtZ5ZovOkm3ygBsu27HAFc74w8dX/AIf8VWui2o0SJJ7I 3RudWvTbICH27QcHJ6ED6+lb/iDV9U0nTLJ7Oxgub26uYrYq8jrDEz/xMyoxC5wMkDkjucEA oeGfAUPhaeM2mvazNaxmRlsp5kMALkknaEB6knr1NJrnw70rX5tbuLu6v/P1W2jtWcTAi3jQ q22IEYUMyhiOcnPTNWfB3i1fE/g+LXri3Fn/AK0TIH3qpjYhiDgZHGelVPhx4yuPGvh6a+vb NLO7inKNCpP3GVZI255wUdee+DQBc1/wimt6fpdsmqX1jLpsglgubYqJMiMpzkEdGPao7fwD o1t4Ej8IIbr+z4x8snm4mD+Z5gcMBwwfnpjtjHFYfhjxZ4z1Xx3qGgalpuiwQ6Zsa8eCWRn2 yIWj2Z4JzjOQKPF/xC1Lwz4lfQ0srWS5vhbf2OX37ZWeTy5FkIHBXrx2I60AdX4a8MWPhaxu LaykuZmubl7u4nuZN8k0r43MxAAycDoAKk0Lw9Z+Hob2KzeZlvLyW9k81gSJJDlgMAcelc38 QfGmpeF77SLPThpatfRXcrS6jIyIvkorAAr3OSKTU/HtxZ/DTS/Fkdtbxm6+ytMkzHZEsjKG ORzxnigCe2+GWj23if8At03uqSuL2W/S0kuB9nSeT7zhAoOfqaXxF8MPD/ibWDqV818jStG1 1bwXBSG78vhPNXHOASARg4Jpbbxsmo+ONN0vTZrO80e90+adbqJtzGWNwpUEHGAD0xmuyoAK KKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooA8k1PQPGt1 8V4vGEGnRi1sJ47G3tWli3TWZD+bLndwctkA4PzD051fiF4WvvGXiTw7p7aJFJo9pcpdXOpP cqML82+Dy/vHcFj+Yf4mvRqKAPPvixeX0miWHh/TNOkvL/VrtBEEmWIp5LLMTluM4THUYzn2 rL8GRanqEPxC8O3+nNpl/eXMl2okmWQILqIqoJTI42ZOPWvVcUmKAPNfh94e8Q2mvx6hrmlp pyWOiW+jwqLlZvtHlsSZRt+6PY88/Wuc1/4Yav4u8YX+q6hZPax3l3PEuLldsUK2vlwzEK2S WcKSvUAYPBr26qGs6zYeH9Jn1TU5/IsrcAyy7GfaCQBwoJPJHQUAcRrXh3XvEPwYh0KfT4Id Y8q3jktjMoT91IufmXIGVTPHTOKu6N4amfwDrHh46DbeH1uknhihiuzdL+8jx5hbAPUnj2rf 0XxXoviK5u7fSb5bqS0WJ5wsbgKJFLJyQAcgHpnHfFN0XxhoPiG8ubTStQW4mthukHluoK7m TcpYAOu5WG5SRx1oAxfAOjeJdKSRNcFnDbQ2drZ2sFu4kb90m1nZ9in5sAgEnH87Wi6DfWXx E8Ua1OqCz1GK0S3IfJJjQhsjtyav6H4x0HxIt42k34uRZ4M2InXAOcMNwG4HacEZBxTtE8V6 V4hnki0yZ5mjt4bhyYmUKkq7k5IxkrzigDzv4keAdc8S+KLi603SrWbzra2it7+W88v7I8cr MzGPB3gg4x+PNbPjzwXfeIvE2j6gmk6dq1paW00U1ve3LQgu2MEbVb0ro/DPjjRPFsskelTT s8cYmxNbvFuQkqGXcBuGVYZHcVa0zxPp2ra7quj2rsbrTCgnyBtO7ONpzzgqQc4waAMLxZ4W u/FVn4YivLOykS0vorjUbd3Jj2iNg6rkfMMnjOM1maZ4H1ex+DeoeE2Ft9uljuEhCSEoA7ll BbA9fSuy8Q+JdL8L2MV3qs5ijlmWCIKpZndugAH4n8KreIvGWk+F7i0h1Np1NychooWdY03K hdyPurukQZ9WFAGF4F8ETeEvEGsXK29nb2V7a2apFbOSPMjQiQ4IGMsSepznNUtE8AazYeLd Ju7q6sDpmkXN/cW5iZzNMbnPDqVCrtyeQTnFdXf+L9N07xNaaBOt015chSGit2eOPeWCb2H3 dxRsfTnA5qOLxtpUnjNvC226W/CsVdoSInKqGZVbuQrA9Mc9c0AcT4x+FF54l1jxXqcclgLn UYLSHT3ld/3OxkMpcBTgkRgAjPBI4zXrIzjnrWV4k1+18L6DcaxepNJbwFAyQKGclnVAACR3 Yd6xW+IemReDr3xNNZahDbWVybWa3kiQTLIJBGRt3Y+8R3oAueNtAvvE/h2XRrK/jskunCXU rReYTDzuVRkYY8c/Wo9H8N3Vhrnii+mngZNXkiMKxqQY1SIRjd78DpUzeLrSLw/YazcWl3bw XtxFbrHKqB4zJJsUv82AuSDkE8HNQ/8ACdaZ/wAIbN4o8m5NjFI0ZQKvmErL5XHzYILdOen5 UAYHgz4azeErzQ5Vu7aRLGzuIbnZGQ00srhtwPsFUc9l/LoLrw1PcfEew8SCaL7Pa6fJamI5 3l2bII7Yxmoj8QdIPhrWdfSO5ksdJupLaUxhGMhQqCyfNgqdwwSRkU9/HWmjQdf1dIbmS30S 4lt7gKFy7RhSSnzYIwwxkjvxQBR8TeDtS1XxXba9p13pitDZNaG31CzM6MC+7PDDB4FaviHw 9N4hsdLtLm5iMMN3FPfRGM+XdKgOUK56F9rYJI+UZzUep+L10TwXN4l1XSry2jhCl7QNG8uG cIDkPt/iB69Pyp+k+MLPU/DmoazJBNZx6dJPHdxTFSY2hzv5UlSOOoOKAJNY8NpceCr3w5o5 t9MintntoykOUiV+GwoI6gt+JzWd4R8Dr4P1TUZbTUri5sryG3Tyrol5EeJSgO/OMbdoxjjA xwMVf8PeLLXxD4Pj8RQwSxRGORngfG9ChYMp9/l/UVD4S8a2vi6S7jgsLyze2it5mW58v5km QvGRsZuqjODgjNAC6R4Zl07xx4i197lJI9VS2WOIKQ0XlIVOT0OetVbzwjf6p8Q7HX7/AFKG XTdNDtY2ItgGSR0CsWfqeRuHvj0rr6KAOV8TeDIPE3iPw/qF4baWz0s3Bls7i3Eq3HmIFHXg bSM9D29Kk8aeFZPEvhNtFsbqLT2EkLxSeTuWMRsGAC5A7V01FAHnHh74ZXei+JNP1yfXUup4 prue7UWnlid5xztw2EAwp6HOD0zXo9FFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAU UUUAFFFFABRRRQAUUUUAFFFFABRRRQAUUUUAFc5480S88SeCNV0ewaFbq6iCRmZiqfeBOSAT 0B7V0dFAHlvwi+G+teAZtUk1W7spxexxKq2zuxUoX67lHGGH+RV3wB8PdT8KapPNqN9aXFtD ZnT7JYEYO0JmeXdJno2XIwMjHfufRaKAOH8C+Etd8O2l3Z6tf6fcQJbRWdkbW32N5ab8NISM lju6ZIGDjqaT4eeBLjwOl1B9pgktbiG3JjjU5E6JtkcE9mwDj69K7migDzj4afDe+8D3d3Pd X1pKs0CwBLWNlEmHZvMk3Hlvm2jHGKd4Q+HF/wCGvGE/iCXV47h72KYXsQhCh5HmMgKkYPHA y2T16DAHotFAGB408OyeK/C11o8V0trJM8TrMybwhSRX6ZGfu4/Gsnx74A/4ThtPB1BLSK3Y ib/Rlkd0Lo2FbIKH5MdxzyOBXa0UAcTrvw9j1vx9pXig6gYGsfK3QCAM0nls7LiTIKg7/mGD nAqVvA00nxKh8XS6zK6QRPHFZeSo2hk2lTIDlkBywUjhiTnk57GigDnvGnhlvF/hqXRftn2S KeWJpn8sOSiOHKjngnaOaxr/AOHTXvg7XdAGqhf7V1N9QWZrYMId0yy7Nm75h8uM5Gc9O1d1 RQBx03gZ7zwTZeHb28s5Bb3Uc7tHpyRQyKkvmeX5KnaFI+U889T1qGP4dRJ8PLzwh/aGLe5m eQSxwBfLRpfM2Bd3Qfd6+9dvRQBwzfDa3j8F+IPDVpfeRBq11JcIwgG22DFMIqgjIATA5HWn 23w6trXwx4l0GC7SG11q5lnRYLYItqHVV2qoOCBt9q7aigDnvFPhf/hJvBlz4da9e3E8ccZu AgYjayt0yM524/Gl1LwnY3XhC78N6eqaXZ3MZiP2SJVCqx+bC9ORkfjXQUUAccngqfSvCGva PoupSibUpJpYZbxzIYWkADAscluQTk5OWqp4P8B6h4R8S3F0mtNe6bc6fFBMk0aLJ5sOEiIC qAFEYK9cknJz1rvKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigA ooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKK KACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigA ooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKK KACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigAooooAKKKKACiiigA ooooA//Z /9j/4AAQSkZJRgABAQEAYABgAAD/2wBDAAgGBgcGBQgHBwcJCQgKDBQNDAsLDBkSEw8UHRof Hh0aHBwgJC4nICIsIxwcKDcpLDAxNDQ0Hyc5PTgyPC4zNDL/2wBDAQkJCQwLDBgNDRgyIRwh MjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjIyMjL/wAAR CAH1ATgDASIAAhEBAxEB/8QAHwAAAQUBAQEBAQEAAAAAAAAAAAECAwQFBgcICQoL/8QAtRAA AgEDAwIEAwUFBAQAAAF9AQIDAAQRBRIhMUEGE1FhByJxFDKBkaEII0KxwRVS0fAkM2JyggkK FhcYGRolJicoKSo0NTY3ODk6Q0RFRkdISUpTVFVWV1hZWmNkZWZnaGlqc3R1dnd4eXqDhIWG h4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW19jZ2uHi4+Tl 5ufo6erx8vP09fb3+Pn6/8QAHwEAAwEBAQEBAQEBAQAAAAAAAAECAwQFBgcICQoL/8QAtREA AgECBAQDBAcFBAQAAQJ3AAECAxEEBSExBhJBUQdhcRMiMoEIFEKRobHBCSMzUvAVYnLRChYk NOEl8RcYGRomJygpKjU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3eHl6goOE hYaHiImKkpOUlZaXmJmaoqOkpaanqKmqsrO0tba3uLm6wsPExcbHyMnK0tPU1dbX2Nna4uPk 5ebn6Onq8vP09fb3+Pn6/9oADAMBAAIRAxEAPwCi8aJKylQDvPXnmmrHGv3go9gtTvlrmbfy PNbP1z0oCZbaDjPHPYUAQeUijkAEHPA5p/kIFOVyccAU/LAA4Bz1weg7U4DYNooAYYEzgL06 Z6U2NVU5K4H54qYlm6ADNIqoBt3Mff8Az+NAAoVR0zzjg8UBdxICkj27U8sSgAJJ9MU9WKLy Pl/WgBHhjt4zLIOSPlTqTS27o8mSNzn7q4xiqkkudr53SM3B61qWFp8peQj1LkfpmgBkixxJ ll3yH+HsD/nNWNPjeciKSMCNuA23HXoKf/a0aTJHHDHxwWxnccetX4tXmmhZIkg54A4Bz6UA OuY5NMVgJU2sSAoGWI4/+vTbSC6aMS70iiXkGQ9fpmoftjLM7TsGckqNwzt9MVSuLqXULxgp O0naoHcUAbNsDIjyRxQTbDkgcHv0qrdRC58yQxBXUBtoGD9BWbGZtMuVmZwCvRfWp7vWRdKu FWN8DJUdaALlgES4UKoz0Bx3z6VqbmRpEmj3Mw288n346YqjZeVZ2YlIVrmXlMg/J70z7UzT PCsxRAd8sh4Lt359M5oA0YtJikGNm7AyRjgA+vaq02hWrSMYhjvgdPb+tVRqxjJitCxPTzHO S3v7VaS9uN53R5wF3E9z0zmgDPn0BoztkTOe7J0/KqMmj7VByQx4x36V0st6giFxdhpJHXKw gkKq+9Qm5cpxEvz8424HXtQBys9k8EauRhfUdapFQGBwOuck9q7BrG+mTeLfDN12gAEe4rK1 HR5IGLGCRHGS3y8fhQBkPl8dN2ep6EU5nBj2Bcfj/Kmso3beevBxSoicc9TznJNAEYRV9MHq KUp6E7v5U48Mcevank5YgHgc5FAEZGHGVGB2PJNLtBJ+XA57U4NjOTj8KXAxv52ngDHFADVU B8EcZprIAPuj34p4JwTnIzikwSMnH1zQA1QFAyMjGaaY8jDAc9+9POAue/8ASms2AB3PT6dq AAKPRT6H0pgQDIAzgZzipWZtwRhzgAGomyzEKc+poAYIwwO9cZ6mofLSQEupx1HHap/mZgOM jv8AzpoxgYXJ5Gc8UARADoQMY4OOtFOYZYeg7YooAthi0snynDSMW54ByaDu9WUgc5HNORlE jqcEEnGAfU0jZySRu4xQAAkchuRUqqFIOQdw5BNQsg2jLA45xn/PapgMjzPmPbrQA4xrvGW5 HI54o8vouRt6896fgkAZyT71MLdvLD446E+lAF5NOSHSDdO20sxAXOcjvWDLMZGAG4A9vWtS a7l+wLGS2FPGDwD9KyHffJkg5xkH/wCtQBNbxiS7QDgA9SQQK6q9W3OkLDbOok6E47Yrjo5C H+XKkc5Iq5bXDvE3mPhieg9MYOaAKh6sYwXJ5zjnNXLSSU5MaYQH5gB3q3bLCsjA7SWHJC4z 1J/lV7UFtrOO3srNVM0oDSOPf0oAgg2qjXUqbI1/iI+99Peqy6oFuv8ARbeNVGeBjJye9TSw zatKYkYR2tsuCX6KBxn6msyZvmHkReXEvG7+I8/1oA6CC2t9UHkGLbP2BOOPx64p1z4UkgiV lkU7csVdeTxWDbSPFMS0hDAZUH+lbVr4rk+SG+G5B8pPU0AQvchYg7kbgNpHPGOn8qzDPi3G 05OcMR1/PvW3JdWUm6NoCEIyG9OP5VnTaVKW3QOTFJ0PvQAmn3EbOFcfMD8p/wAa6e8eMar9 iDtg7Shxxnrj8xXGyWkkJywCuvb0NaEeqifV4WnYDGFL9D0xQBt38QOqLGx/d7RtB6YANTtc TQon2aE7nPO9NzH6elQW9wt94iiCEcZZeOR3rW1G78h1gh2rNIu7ceo9MUAUY4NTllV7iSZF PUKdpA9eK0IvMGY5rpZoSeA4ywH1PtWRJJqbDfumKZwNuf1xVm1vROohvYm3jpLg80AY3iDR BaSmW3X9w/zYXtXPbFDMASoHQ130F1Ekk1lMMrzztznPWuRv7T7NO4XJhOdhPb2oAzTxwTyT +FORCRwSQePf6UrAMoPQj9aX72B0XtzQBCSDnn3xT1AwCRz9KewXIGOcfXFGxcZHI+tACADe G3YJ9ulMLZOevbmgfMxIOQORTW4yeAR3oAkBODgYUUx9yttY5B6fSjJBxkc8UgGCSe54OKAE OB0PuM9BTTnzCp5B607IxjoD3pN6+Uw2jeGyWB5I9MUANGcEFhjpmk2ZByc88U/YMgn0ppBK 849z0oAicY69T0opQRv4XPHr0ooAuAYeRgcjcw6e9NLDkZJY9SaUsSz8nZ5jE+vJppIxgZz9 KAHqcDIbkZ96nw+FTf25xUKqNwKnIHGM9akkkUDYDy2Oc5xQBYtwsrLg7Tngkjpz/wDWpL/V X/49YG2ouQRzyfWoGm+yyhUOMjOazt5YscDJPTP9aALUd46SZZi4wMqTiq88/wC8Dc47Dr/S mLliM9A3JFTyQuU3hTgnjsKAGJLkKCucno1SPJ5Gw9c/w47VVGQwIyPXj2p24uuR165OKALA udrHbzu5/Hof61YhvS14kuCzYPA65ArOw2QcYyK0dGhV7rfK6qqcknp/9egC1dTBIVtxnbwZ OxY4/pW7baRaC1W4vmEfGQh6ewx3PtXOzXME2ogD5okYHkDr7/jWzBcNqGqxvI4aNBlVxjOO 3tk0AJfWXmjEFu0Sk4Uuu0/lWBPp7wnMp4BxxXXarLaWsn79jPOOVXcQiD8PasK6vbeUELbq Fxnuc/nQBDZXKQsfOBePgbT6Vv2U9jcusULsAxztfGRj37VycxXOUXC9MEc+9Vx5gx85Uj86 AO31/TVeVSzBFdQd3PJ4rlJU2TttQlTyDit3S9VbUrX+zbg/vlX9046/Qn61mTu0UuwjDKee /IoA1/D8b2jyXUinzNmFHTIPt71JqIe4vGdpVWVwC27+H2qvZ3MolByBIVyGPRf8K1IrNp4D 5Dh5TjfOedx749KAMSOe5sXPlXQDfXIPrW1YazLdFElCh1OWfGOKzLy3ktC8d0u9f+en8Sse n4VFYeb9vVI2O8NwcYGKAOj1C3DpHdDKuG2kr3HasueI3NtKihnY8jcvOc84rVvriSPygBuD LtYE9McdaypN5wyOAwzyO1AHMurJJtIwwyOfWlUkdsc4NXdRDyyB9oLEfMc4ye9Z5yD94ccd aAFY4kyBnnNAO4jPIHYcU1yGzx1/OngHIz26EHoKAIschkwP8/ypuMfKcnB6GnMSGJK5BPFK CCATz60AIF45xnkeo+tNYk5VB0Hc07JD7cjOMkVG23dg4yT1xnHtQAfwH+XpTSD1THJz2HSl YBScE7DzxSZIAxjOOcDigBSCMBlOQPSmux4IX3HtT5JXlkLyfM2eTx6f/qpg4LH05zQBE3y5 OBnHrRT5Ny8gZJooAsgKZZGA53tu/M0pYkbdw25xnGKaspJbAxl2PTvmgtyECgDHrQBIgwfx HaoZ2y/BIPQc8VIuQxGcrj36dqrSyYJCA7s4OaAEmYyfvCx3YqLJPTGP5VM6v9nL9Txu5yev /wCqo40H2dnB79PegDU0qBHG98c5+Xv9a0Vv0QlJo1K53AY5FZLExtbzAAI6gcfXmrV9Fukm O4BUHykHqOKAGXd3DcyREQqD0wABj/OanFvatKkKSLl8ckdDWOFkLDaMnoKkcPHLyflzw3Wg C7qGmCEM8csYQDB9R2rMhlaIse/IP9K0bO4RFdrk5AGAueCTVa7QyKZ1Tamfrz6UAUiRG5dW x6k1o6bqjWS7wwDsMgkc4/pWayH7wQ7iM8iiRAmMqc9SO9AGhEzXcxllZ3d2+UA8mtFtEutm fJVMjp0z/wDXqHR2Sxgkv5lDsgxGpPRj6VHeazcXbBi8isTyAaAGXNpKjMpHQ4/GqRRg20Kc 45rQs7tvNRJvn3cEnqprYn0Xy7llCjDxhlYHI5H+NAHLRyTWsyTQ8Ohz68it5JY9TYzs+HBJ cHr/APXrImtzFuVgTtABHc1DE/lyebAWB/z1oA6GSxktGQyf6l1DDrjHofWrEWseSrLbDaAM A4xniiW9S/0QSupWaFQOOATn/wCvWFbyMzeYBkKfmA60AbD6hNeF3nkxz26f5/wp+nI32lMy fUr/AEqskMl3GwgQ7M/l60+xiuEu1UAjOeaAN+63RSpGBiMq2ADye/48is53EhZ2+QseCOKs TxTFyJUaVsDyyM9O+aI0MMQGGVh3LEbfyoApyESL5UijafvNgdfasWe1MMjJJwPQjFdBJNFc yvDvGT3PQn1GfrVPVLZo4o5mXZxtdSfTv+P9KAMcrg9MUjA9QQDTuQQcHHbJ60gUH5hxnntQ A0juOT1A9KaBgYwTnn60ORtyi4wOnbFDEBiM4/pQA3qMqfbFBBC8A8H8qMhUA64HenZACrwC ecCgCJ0BHylSPpQcZ3Z4xj1pxyCcDBxSA8A4HU5oAQkE/Llh6elNC8b85B4+tOZ+BzkelN7b tvFADGUhW55HIop77eFDZI9RRQAqkGR8chnbvjHPepQSpAA5xzgdeaiRUE74YY3kjnr1qQk5 bJBwOBn8qAJHbYmRgjpwazZDh/lwORnnirNxJ8gwTkHPJ/pSJD564U7QMLknOD9KAGRTM9u8 RONwzyec9qLRhJHJC5wSQVJPFVmWS3laNuo5OaRWYSh19c5I4oAuLMxhaF2yqNuX69x/Kr7z LPp8cgYbkO1hn8v0z+VY0uSzSKBnr+NSw3BiVhnKnGSeuRigC9C6h/l+bkAAnqP8mpb638ss WbnqADzWYHXeh7qcjn+VWLq6LycDHAzk46UAIrkMoBJUEMavwgXEoXeFjj5PGcsf/r/yrHDs vOSVOecVPa3BiWViDlgR+PrQBcukhaZhCSzD+IDgmsuR2U7iSeeQe9TJKY3MhIB+naomYyPk 8EHOOnegCV5pPsiRljgnOM9f85pyg+Sp/iJ6/TrVZwSm3O7aewq1FlbdQMDdwfUH2oAb5mx+ SPb3rc/thlltfMJ2rGoOO5HtXOnhiSeMng04udgyxI6H1oA2dREd3EbhP7xzg9ax4xtQZNSW 9yYwApDD+JaY0YwxwevAx2xQBbtrpxDLGB8r9Qe3emI5jIDEYc8Y7c02Ebbcju2CKJJhmMY3 H19OaAL093sdIkO0Y5wcEmtOwmeGdd+XQ4Jyelcy7EsNwJ59O1a9nfq8SKycoeTnr2xQB0N3 eMt+JrWRiSv3d314qubuSdSZZMhvfknP/wBals4Re2sr4UyoNwTOMn/P8qqm2aJ0mQSeWx5j cA0AZM8x+2OA5+8cE/XP8q6zTpl1Kxa3nkBmQYb6Hv8ApWDqGmr5ayxDKnnKrUuhSFbxNxO1 h5Z46n/P8qAM+9t5LaeRGOSjYOB19Kr5YNnIz19MVu+IIXSYMysu5M5I/Dn9K5+NiMg8+mR1 FADzn359KYQd+3PHalwV4XknoKRnzICU+g9KAEUM3vj0OKF4fJznBxkdf8mlQHcRxlvWmo/7 3oMZyRQAmGByOB1PHNMLgx44z0bHQGpGbklhnHOe1RthiGB4xnB6UAMb5mOc49PSmkqp5z04 xT26gk8ADsKi+9lgMk9OMigBZHYgHuP1opD1x8pGPTmigC2yMZZCgwN579s//roViPm5HPQ/ pUqP8z5zgs3Ge2eKRDuwXLEEdM/lQBWlUurMSTz6UtkQ0jwtjLDqMce/8qexGSh5HUjNQbvI mEijLjkZP4f1oAbc/vFDjJwCDyOO/wDjUKnK4A4+tTuAFOBuLjJOQfypVst/zIMk9D6f0oAr txtH8WcEUjAhwR06EVdFhKdpZWORjgZxTHsnGGVc4oArEgKCpzxjipTGWAKYJz0FSiykYqpj YkdOK2bHRHmOQMkYyc0AYCozIUVOckc04QNt2gYBPOK7uDwssg3znazKOSOp5zVlvC0ZTOTj sehzQB50YpMhSpx64qzBZyNiQKSvXPr3rtV8LhpP3j4X6de3tznmtu20O2gjVPJ3dByf8+tA Hna6dIhIZcDnkDPeq1xBsXOF4P5ivWJNKtHiCeUOmRWHqHhxTu2r8vBKjrn0/OgDzp4wHwQe PTpSICQw49Onet640lg5wjgZ53DGKrf2cY3BxhRyxoAyWQgnIXI4+tPiwGAxk9DitKa2YSY2 5HbAqubdgQVyD/u0AQliANoODnGev+fzqPZtJyO35e9TOzoPmALdiRnNQtIeBs7cYHNACRoz qDkc+pq9bQsW2k7u+D39qpIoyrD9e9aum+TLOobCMMbu/wDntQB0Onwl9itG6oRnzAegyf6m tgWkSW/lsuWxwwAy34UzTIxEdgYOfvY/HrjH1q1cLGoc52kEnB5x/kGgDKjX+z5vs8p863mH Gef8kVXudKt4IppY2YofmRkPORyaszHAe1uHOxidrAAYOf8A69LaSh4PLkDbk+Vs9cDuentQ BSuhLqGhq783FvwxPdeOfyrlHQ55B6etddOr2wAHKuQjEcA84/z7Vy867ZWVlyQaAIDuB2+v pT12k5yMnoOmBUZycrg5zxT0dSdoxz0oAaRuBx1HUmmELnPQg9B3p/3s9B26f0o37SDycH8/ woAYQC+OdueKYwDL7H16/SpSc+mPf1prNyfl/wD10AMB/dlucepApDz+HSpPlCMccLUbSLuI 7EnPpQBEx7Y6HrRSu2WyAu7op9qKALrBPPlKkjLtgA9s/wD16UNgkg9QcihgTPJtJxuPQe9J nJ3ZOOoBFAFCVikp5PXuaaZeAydP5jmnysyyl+D2FRKnyjcCBknGRzQBIuTx688V2Gi6bi0L smWY4YE4/D8awNHsjcXY3KNg5I7H0ruYVVFSNQFA4OD07f1oASGxi/ecck4PA/QUNpoY5O0E dzxn/OatRKFY8DnAIJz9P51eBCg7tuACGP6YoAoxafEG8zYAQvBxjvxV4W6qCFQKvXPHJ+lO VQBhcenSpE3A4XBBOcCgBpU+YVHY9T9P/wBf51IrAR7iO3TNBzuGG9+KNq7ug5BFAC7W3AMQ F6e1Sodx2nCntgVEUIOV5GecVIoxIDwAD070ASE5O3j1puQ646Ae1NY8gHgdenTilDYJUkhR z7GgCL7IkzENxxgkjt6VV/sW2AcvEhLcHA5PvV5W3AkH5SMg46jrTixUAbsqfagDE/4R+PKu rc4OARWXqOkpBEvmD5Qedvb8a61Wzlioxjjmo7tEEe5lUqoyMg9KAPKr2II5AQFQcgkVmuCX we/c122u2UfliSJUUbsAjoD/AJNctJZkwl165IYf1oAphG+UEYZuBzXQ6QIppNtxECwB5Xhh 7GseNCCsmNxQcj2rq9It1njFxD8pHGVGdh9CO4NAGvG7rAXcmeJDw3R4z3z3qG4u2aMYdJIz /q3Xrn0P+eahknlgA/5ZzK/JX7rj3/TrWXqCm2KyxNmCfJBHRW64oALm7Z4zGjEgH5cj9P8A PpVrSZd+qFHA2Tpg59evWsaeTzj5yxqFBye9aelzZiifIEsLYGe4z1/UfnQBsLZrJvtd54O9 Bn6H+RFcXfRlNQmXbtfc3yj612k1wIbmCViOuDz2z/gTXL+IY0i1mXYeDhh+X+NAGTtOMyDk 9B60LwVI5pxGW6kMT175pVAC4H4HNADCdrA4z+FRsxVDyQqnPH605iwGecnjpimk/IBuO7Pf pQAnIIAQk9z6UjHJOMZ7ikZVK/eAPrjGf8mm/Mzg5GfegBWO4Hg4J54/zmmk4yMbscgEcU58 nr16dMUwqSuOrdKAGFsFth5FFIyMSQARkZ96KANKUgTtgYTe2BwP4vSo5G2xkYbk4z6iiRg0 8vlnA8xhg/XP9KSYZViVx7D1oAqTY6DtzxTljd8AfeXJHalO4swAXGentViyjaW6SLkEtgk+ n+f5UAdT4fsBFYCQghydxGfat2PcpBA5BGWxVNIlggESP90Z5GPep4pk8oYKqT02nt9aALqh duM4PQkf5+lSKCm5PusT19f85qmhG9ec+pPP41ZUYwfTrjnIoAsbzt/eDn8sVJGSV7Lgc1Wy CuDxg7enPT/GkOQTsbkkdB1oAsn5yv8A+qpCQwAHqQPeq+/Em3OFBzjHftUy7QC6kY6igA4U EngHgmng5cDPJGC2OaiA3AqxHLdAKfg7sZxzngZoAlBySD26mm4JYgYAA9Oh96YpOW259z3p zMGDKFwPp3oAbvLEgnI5A4yKcpIwQucDHPXFMBUsCCNy5xxTs7CCSVUg43DtQA/LAY547evF PcFlIXpjPt/nmoAwJ4fnPK46VZIBQ5A6cc0Achfxyx28mVH+s+Y479a554tu5o/413KO2R61 3Gpr8knG0lQwL9Mg1zEluGiYxo2AeMHOCPf6UAc804E4YcOpww9RXR6Tdw3RVbeU290q8DPD exrm72EibcAc8g561CkjI6kOytjAOevsKAO01QmWAu67ZIwPOUdCh4Dj2z1rEa7EsTW0mTGW 3AZ6HsaSz1yUEROQxHGWweDwQRVG6ixdfucbH5UZ6e3+fWgDTtrXz7aWMBdwQkbQBzmqlnOF fdk5Axwav2cq208ExGI34Zieue1Zd832fUJthwd3X1H+cUAb2oXqSaVbsoG7djJ69MGsG/ka e+8xmO4qCdx6jFWx+/063UZ/1h6fzqpqCLHeeXkAKoHI9qAIFIxyPU80BCecHHTkUKBwAxzj IzxmlC5GM4z3Pf0oAjbkkbRkdc9qicE52jp3qR92WAyCB09aawkOT0I9qAITIOmODSkLkOev XpmkIJH49zSjJGc5ycY6igBXkyrHYeOnFRFmDZIz7AU/HG4Jxn05prkrkdcdRQAzJA3EYxnF FRk/NnIz3z/SigDQcnzHKcAOSM4z1NDDcmMkljnFOIXewAyCzYbPA5NKg6dyRyKAK0gCsoHP 0rS0FQ96ZADhTznms25Ch9xwOOnStzw6SvmMFySQM+2D/jQBvo/LuDuOe/f/ADipoQAoU7VG OpXn/wDVVSRgqkDjH61IGbyx06DkDGcf5NAGgGUKFwcg9+hFTCXAdMHYTtOPrVRMyBQWyADg DirG08N1PUhRj2oAnyVZlfLDqBj8KUgxghQWPUH1qJSyYyOQOtPVgWIAycdcUASdQoUsB2BH Q/5zUqqcKf4cA4J71FnDgcHIxg9f8/41LuPOOc4zxnFACjCsA5JZe9SYO45Oc4A/lQoOQW9u 386emNy+uM80AHys275gfXNI5AU4HfrSsp5DAkentTcBuOvr70AMaPchVs49elNLEKFOM5wP YetOJ2htvygnIJOeaYTx8yHjgY9PegByKAxcYDL1z39KtMwAOPTPrVVV4+bPXr0q1sO3bnnH WgDI1R2aBiCPQ4PqKxtMu0XfbyLkMCAc9Pf3reuk5I2fKw7d+MVzV5YSx3DSKowvOKAMnV4p IrkpKzFl6Hpn8RWTMBww7Dn1FdVqlr9tsUdMCROn+Fc5JE4YoyES453d6AKofDBMseeDmtaz hEmFdsyEEjr16/0rInRopOnzDHI6AVdt7pllikwDhwSaAJVnYI8MhztIIz3BqC85CuTkgYz3 P+RUl2FjuBKq7kcZ56H/ADzVeNnmYKBnkcH1oA2NHBkmtoW42njFVNYlSXVbp1AxvIHrirWn M8OpxuTzGM9sVkyv5lxI5HLEmgBBuwOm7+Hj/GpGXA3DI7465pg659ecd6McsAfpQArnHP8A 319KiwCcfMuByP51ITjgAnHtUYkLbgc5XrigBgXlsDHJ6HNKABuBBAAx3pQ3z8cDrgVGWJJ2 nqe3OKADfjOQSPSmMQTnqTxjsacx3LnHTio+/A/KgBgYbmwMj0opGIKlRx36UUAaEgDSyED+ IkZ+tKOCWOduevvTM75W+7tyccc9TT1IYAYDZ9FoAZPFuizznORk1saGi/YXIJBJx09v/r1l gKQVwASO9a2jblsyFLMBIcqPwFAGim05Y4yvIwOv1H5VYUjeATgHCjHQHr/WqCuGfjrjpn61 cgcNGQR1Xg9ccd6AL+EeMD72/HTIxUqByDn7wJx/n86igc4BBLKTkEDn6GpfMZ84P1JPbNAE 6nKthPlf1PPpSqpVuMc8DI700ZVd/PTkHt06H8aa3AY7iSB06nGaALCybnABOe2fTNPjLMS5 PXnnnvxVJ3UwoEIOckHP86khZgygHjtkc0AaKZc7iRgDBwP89qmIKqVAHueTUMbqu3Lfj/8A rqQNhME9cjcM5oAep5JGCCM8847Uwq3mfdHJGCQf896eDnBI7dDzx0pUQ5yemev+fxoAhILZ BPHTHrQFIzzx3Gae6Ac8j0pShUnHIxgigBNpIBGM+o7Up44yQKACCcMcehpSxI5HPv6UAQmP Y4BGVx1FUbpYXJIYKDkHHXFaecjBwCcE4qnc248n5TgfjQBkW8MdvK8DSbkZTtyerDkf0rnL ncHG5QWB645HWtqdG3iQghgMFvcc1QuI2k3kDCnoPTPT8aAMO9RcKwGQRyT2qBBgrgkZXIGa vmNlViQVKnPPIJ5pDAoeKQH5M9AcdRQA3O+yU/L+XGRzg0log84EKCQScGm5EBeNiWGeM8/S r2m2waVZTkKSAAaAGIQj3Mo/u4Ax3NY4JJLEcjqD9a2NXAtQ1uCN+SWI7Hp/SsgHPfJHt1oA lC4HAweRS4J4H19qahIOByc8DNTAYzgEH64oAif5cdTx6dPeouCRhc5PcVK6An5SR79qYACT tPTsaAIyW3Ac/L3welMZTt3d8n3qVweMDOMdc8fSmEA/wnHXjNAEfYZP4imOGDZAwMdTmpAQ AeOvHHNNZjk5yRj60AQkNznBIGcdc0UvJY/MQfbvRQBfAbzGHIBYn8MmgN83Bz25XFNJXc6j HDNnPXr/APqqQqCgKnaSOgFAC4+U/KRjOc9q1NFf9y68HBJz0x9ax8EjaGOD6jrWloXMkit8 pz6cYwaANB08ufeCCp644GasxEKRkYHHH+frVe5nhjTfuwwAPP8AKqo1WNnCkj880Ab4OSGQ 8kdScelWlmSXGOAT8xbiufS9jkO2PBA4AB7/AOcVdt7lZVALrtZSMn+tAGpJwTkgY46/r71B JMxyi7WUc9cjj0/CmxOrdOBjoTnNQXH7oAxt8pIJHTNAEhlTcQH2EAgj+7Q11HE6sOcHJJ+v b9KoSTDYSCcZzknnvWTe3r7vLQE54wPX1oA6ttYhgP71goYZ5+tD+J7KPcqTbiccjtXCtHNM zSEk4PGasRaezIDgkHqPegDu7TxFa3ThPMwSOua2Y5lKfK3zZ6HuK8w/s+4TLIORzyfyrSsd Sv7MAsTID/CTnj1oA9BXaTxyW5PtTmA5GcnHBzWNpmrNdDBRl7HPbnFbGAyZA4PFADTkDb14 xRyeBj5Rzn/61KcEg5Jz3NJ0Y8cjrnnigBuwH5QOSMc/zoO1mZSu5TxSBsHIxjPXpS5PUHPT j2oAzLy3SUNGcLyDjd3/AMisNsxXZPBGcFT2FdBexl4HRWOSOvvWBeE7yQpyOPp/9f8AwoAq tEm6WKRSA3zIen0qCOFTF5GcFTwSKSSR3tU3Fi6g5HPuP6Va0yye+mAOFUDdkigBsXh64upX kcNGAPlJHJPpgVp6DonktIZCCMgr3yfWtuV1YpaR/wAKjJzn2yaju9TtdJgVZdzPjkIP8+1A HK+ItAuI5pLlEMkbctgE4rl8DzTuGDXodj40hvLv7PJbbEkIVSTn8xXMeKdL/s7U2eJAsMvz KMdPUUAYyHK8A9MVICASvX0NQjP4n8f5VKTgAjJ7jABoAGIzgYHrTDl2zk8d/WgkBSV9fSms 7AZ5OO9ACOxZ8E/d9e9MJDYA+XvzyTSsSuCCc9eOf1NNcqeScYPHH9aAGtggHHXsaiZxncc/ hTzjBwuCfQcmm5ySScHtQBGcFmycDqaKXGV3bmOewooAuOoGRj+8AfXnH+P5UqnAGMnHGPQV GC37wEk/NnPQD1xTwM/xEDuCaAFdwuMrzt5GKv6c4SC4IwG4yAO2PasxsAY+8SvORVnTv9Y6 8kMOQT6c0ALLBLNJ+9YnuAD0praeQpZHwSPu9cc4rTxGgJJHBx71SmuW6xrnjGVGc0AUvLnh 2lWH3s4yRWnYXoZdrMFb0zxnuf51RZLqVD+7J54x2qNJHiYMyMinrn1+tAHYWUykYkGcDjnp /jU122Y89QeRz0/D8ax9Mu9yhnOF+nH4VvLh05VWKrwfagDAlLyMwOBjGPw7VC0BGCOGB657 1qyWmJmHIYLkcVn3yNFlS3XkHFAETPGuSM5xyD60+O+EOTvGSOfb8azcTSZUKBkjk1O9vDbq pumLM3QBun+NAF9NV3Eg/dHy9O3WraTxSYKqFIOcnn/PasBLqyDY+ynrw3StCFdOnIaOd4ZO yydPpnqKANmJmh5XqvIzjrXRaVfefCwkG3GMeh61ysE8sDC3lHmHA4wM49vUVeUobiNYnKMR u2twQP5d6AOsBJAwRtxx7VErEgkH0yajspRLAAu7b7jtUshGNq4C8g5FAAVG4t145x2pR0wu SKRF5BPf/P8AWlK4c7eARzxmgCNlBHQHnpXP6tCT8+04YkV0mwsAAMDPXFV7u086FkABB6+l AHGw2xldRv5JwV29DXTwWS2S7UHLdye1VNMsDHfh3Axg5xxzx1+tatyhd85wB0Uk0AVg4RZZ lOdpyKo2Vst5cSPeLvdjlVPQDnmtCd4YosSyLgjHXGaSHyUk3IVIYAg0Acv4g0mOxvFuIPki OOCe/wDk1oeIj/aHhS0vRwUxu+hq74mtjPorSKTujyx9DzVBQZPALgnO0nr9aAOKUMc5x9Bx UxDNk569vQVEucHD/rnmpskr/tEdCaAGn65yec+lJgA8Yx0xn+dIQT90qT3z2NAbBXkZ74HS gBGPTHIPtyaj5LbdwAp7nI4POO9Q4ycg9PfGeKAEbKjuR7HkVHJ065zx/wDXqV22ljwec5qF 8FGbIHOKAIifl9vSil5x1B44FFAFwhhufGTkjkcdf/rUm0jJJ/DHrSxEnfkj7x5I96WQFiC3 UD0oAaxAZccgjn0qxaOY7iJsArkhgCarMuMHPB7UbmUjODjk57UAbl9wS20kck4OayoZfs4Z goMp54/hFaEzma2R1+YEDd9O9V7VY4lnFwnMo2ggHgYoAo/b7mMo7OCrgsP/ANX4VIt1JdRl ZI9wxnKL0H0qKW1HmDaN64wOatWjmxcyPy2zbjH+c0AXNEkDTEBgynjv/hXeWdokijA24I5x 2/8A1VxeixRtdu4O0E8cdDXoFkAkW0jlfxz6UAQz6ehYN5eSCSDmsPVbEySuOx7+ntXVs2dp O7gc7TUL2yzjDHGeRg0AedTKbEHau5j0x0/OnaYBPf8A2i7xgnGO2OnWtbUYQkjRIDjdxng1 mwXLLGPlOzcRhu1AGbqFpLHF9mc4EbEq3rk9adpOmm7nhicEgsC7kZO0dTWwCZHJYK2AM5Uf 59a1rFUAJUFDx8qjAIoArT+GJNkksdw0cG/MSOckD3IqOMTsnl3EZdkxiQLjcPT611kQedCp Xai//r/pQ8MbFQcHA7igCloskixFJSx2jA3DFXssSeMk5NRrEAx2YU89hVjHC88dxQALkqW3 AYGCfahG+Y4xt65xSbMHLcjpyecUoXaxGcZHIP0oAdgDk/eJGAPX/wDXSEEKGUc4/Kn43FDn 5h+lG1VUhRx1IzQBGEUMGGN2NuMfjTCqlz2K1L2GFPTJpqk7eADj/OKAOU8WWlxLAnloTt67 c/L71z+mX01ucSghgfvn09Pwr0S8ZQyszBfQZxmub1C0tbl1eJV5bBZTQBrO4u/Dc/zbiUPI HOcVnTAWngeSPOGPP5txWhbQC30xhyuQMAnvVHxGwh8NLGX5Z1GB3xzQBw2WBySDn2p25CPl bmkHzovIGe5pH2rHxwTzQAvyj5hj3pCQH44YcZ96Xjb0OOtRlcSMAcZPrQApXJI6sOuKj3cg dPUninMT0UY70nVyP4gOQaAI3QYBLcGmMF2k4PIzgVIQVbJ6io2wCDz0oAiICZAPGOcGilkA CnP6UUAWmZvNYZAIY7sjHf8Az+VO3loyy4DAHoKTIeQsF5z09/8A9eaDtKjtk5IxQAgxjlT0 zz3puQXzjIzzgYp4BzkKcelI+SRjkY6UAa9n81oh9h0GD3p+3jehbIJzS6Y221zgDJOSTV1o CSeRtJA54oAzWGFJDdSKrMmXyCeuM9K03hEeSCCSfXFUJ9i8gjuQBxigDR0P/WggtgkcrXew ApGFIx2OP0riNCVZJRge49K7hifKAYYxwfQYoAWRtwwufrTg6hRwTt5FQk4wCVbjHPFPLbBy CMdB6mgDK1ewaT99HkFuornvKJG0cHoSQD3/AP113EoVkwcAHpWFe2saTFoiQoHKgdTQBnQW yGTeHx3GBzWzZwxRbWIDFT1C9qy4iFJBHGAPfGauwufX8M/59aAN7cGVcEeo4x2oUkgZBGD2 HuKpQyhQM7Mfrj1q2GBHUZz09aAHkKFU/NkZGT2pqqMggEjGKcHUHDHIP3eKRsqQSSG7ACgA fAxg5I/lS/ejIGOeenOfrUW7J9T0OO9OALgY9MgUANMnyqF+tSAgDIORgcCoCCM8c9zTznyw M9euB/n0oAeGRgDkg+1Rr8mBkA5OcnqPqaM7QoAH401XVjg9AMDnrQBV1KNrqNIY22uoBDA4 4qS3sIrZAAoOBwMdOKfcDy13qvOePpSxSmQ7cDk8n2oAryNvPkgcdM9gfT6VzvjK9Cm2s1dv kO5sfkP611kMAW4dzkr19cV51r1wLvVZpFGUB2pz2FAGYG25I+owKf2HPJ/zimrtZQw4ycfS nD5Fwvbpk0AIDsQ9s9T/APWowCoBYjnrTA4JKhhmlXcCVUjrjrQA0AgHKgH0H4dqRlySQevB okk+bGPwzzRjexwR9e1ADG5HJ49KjYArgjn61IRkcnjvUZ4OMZPt2oAY+cc9f50UMNy7s59q KALAB3enJPv1/wDr09umR3HBH8qahYg44yTu9qXO3IG3kd+M0AI65C8855B4o+YHIXqfyp2T sGMYyRzTTjBbkfWgDd0vIthnkZJYde4q/K58raA2QM5PTpj+tZml8WwI67jnn8a0GJIO5sck gE/55oArOxYlVwQQCfYVnTj+AcDpn/Iq6424UD6Cq8cPnXIA5Ge3rQB0Xh23JRCwIAPSuocF uvPHSsvSLdY4AOhx0B71qYIG9lYHGASKAGNuPKkZ96GYj+hx1okxtGMYPbpVV7gICAp4yRx2 oAmMm1vmPH9KYcZxkN68VnjUCH3MuASfr+tTx3Svg54zjjoP8aAGG2jc7wOhHSoowQo+U7Qc cjrzVwurfMCvPQbenWmBMqD1I6DbwaAEidw3Ayp5H0q2pBb7zEkdh0qKNcPkKB6/LVgjaTuY DGKAHq+3AKnr1IqTJ8snjrzUP3flyN3bFK2dx2n8+1ACLy56AelT42pjv29qjwN3HORjAo3M qkDgY/KgBwyF2k8etMbzBwMEY60/G0ZRTz3xSkEZYAHHIoAYyqYwGB655PSjci8hckdjSYIx 3B6+1MYmMHHrzxQAb0mUBgVAJwDyKWJCjHa5K5/pWYkdwk77W+VjmrkSSu+ZGCpjkUAV9e1N NO05o1cGWUHaPTrXnUmTJvGAO4z1/wAa1Namlk1K5DNkKxAzWUzYILHkcYoAcvyjrg04/dBG Ac85FCqCTuIAx0pxUtgggHHQ0AQ7dw+XPIz+IPelBAIK5z3AI4pwQoAqnkHoKRgxxjt6UARe WWUEHOOcimgj8KfknJzTSARuHTqaAEGCpyDye1MIJJzyx74zQ0Z2ljjPamjIPI2n0PagBuCo HYDsDRQ23I24zj8MUUATochioyNxyPYmh1AO/B/HNMToSMc846daeCecj5cnrQA0gNxnA69e /wBKeqggtnJboKGPycEZHtS52jg7mPJxQBoaXIVDqMndg4H1rSdgq7icYxnjgD0xWNYyFbgH qrDH41rlMI+NpJ9x1oAhnkbaSgBXHO2k0pU8/Dg7s89D/nmkdXUkhj1znp/ntTLWVYZxkdSP x9KAPQbGIm3UrnLDjpxU0xGwhxtHTg45rKsdViEQQSj2BrQkmDRgq+BnOcDvQA7yvNKg9O3O M09oUWNlOBgdKoPqEUKFZJVjHoTzmov7WgJOJlfHr2oAo6pbeXOrJgAjr61WjlX5V5BA5PpT 9RuVuZlit9zOOpHYDoP1qtLAYZfTjPpQBrQOMg845HHP51cjwBkqDnvnoaw4JOevsfxrXiYe WADk9vf3oAtrFlyd3PBqUrgcEk4yOc44qJGAQMCMnvyfwqfcScenSgBAgHzYHfGKVAMjcSSe MGnbCcZGVHQDtS4BYccmgBvyseg3VIVBAwOtRiPDMVHJwCalXrk9PTNADcdOO/r0p+M52jFM xuJOefpTwD06n3oAjyBxkH1x+NRyAcDA6VO21gFA7ZzUbnbk7iAPSgCsVxIM9ev1qVCMnIyD QwBkxnO31p4wAfkBOcc9xzQBwPiVCNZnHZjn+WaySARnjPqOa6HxRDt1TeCwLoGznmuf2Pzm gBVIAyVzz2/nSNjBPQt2HNKsZwoPOeMelMORjJx9BQA3rwq8ge1IxAG0kZ96GPOR15ORxRkE jI+b+9QAjgHBJH1Jpi4yDwD3JFOxyQvX0z3phznOTkdKACQqVyPwNQt1znJ/xqTHctgZzTG7 kDt+VAEJBIwATjp9KKcTtU5HtRQBZjAPIbnk05lPUHB4zn09KbFjG4+p6GnNwMoTjPGRQAYI AYYI+tNYEsGAI56dhTyR05A6jimbRuJA+uKAHRuYikqE4z3reWQSRBlAJYc46jpWCuCOB07V qaeymAYPzDhuc8dKAJpD82AQXyT0qJIDKnTH1qU4zkVIgOMKSAByfU4oAqQmeBwQcqeOeDVy a/vPKEML7AeGYnJIzUDjnORgH9f8/wA6Ri25McMcE8Y4oArrYXE0veVz3br71r2Xhi8eXeH2 DIO4DpWjpMSEBtoLj0H0rejJjHB4HI/OgCCz0q2sYQqIrOTkvjOaS7shNGwAGcZBxn/CrQdl kALKB2x2py/NIvm/XH+fwoA5mSGS3lTdEQM5J74/rVuIkBF7k8/lWtc20cqAEDrVHyVSUI2N xPAz79qALMR5AHQ+oqwjEgZbI4PHrVZPlDLySuBj1FTRHbuUdCOtAFpGGQW4JGcf/WpABnce c88imqV2jBOe3sacpwvyn/61ACrgPyevrzTlIMnUE56kdqZgbvUg4p6/dHHIGc0ACZycfe9c 047eg9OTRjGfrikwFTGMCgCIdAT0HXj+tISDncenAp4wDxjk/wBKRFyjZXPfryKAIFdQ+07d x4HrTsDdno3/ANekeLJ6jKn1qHzWjb5+ecDGDQBk+KYJTBBcJGXA+VwuSfb6965n7TFuAcHA 9Vr0WBxkZQdM5NY/iXSoLnTnuxGqTRfMWXjcB1GKAOWWGK5ztOWHQDt71QniaJucY57VLpjS GYMGGM44FW9SQEZUDOPx5oAx2Iz1HIwMrTCx+7z14J708hgCehAocEMCBz+ooAbvxweW9xSN 9xegx+tD8AkEk9Tx1oLEnp+GO9ADJMYzgfh3NMYDb0zzgYpXXJ3E8U1jxyOo4wKAIgA3XGfp RSt936jP0ooAsI+9R16knntUrAYHGT37VFAu3bwSMHIHcVKwDAhcnjNACEgDOPrzSKdwbA46 AZ6VKwJUAEYAwOBx3oyuzII54xj/AD6UARsQrEMozirFhKySkEE5+tVzyeQcDv8A5+tEbeXc K46A4JoA21KnCjCkZ6n3p7MT8vI4yPf2pmW8wHgDHzUkgwCSOgxn0/yaAGbNybiVzuxgHke+ PT/CtCe1byo32sQfmJIrDlvgkhCqMnnnsfrWtZ+IB5AhmQZU5Gef1oA1NBd4ptrLuJPI9a6C cqlz04PbBxiuJTxDJBu8gcHgj1/lWhH4linjVZAyyYGc8igDoJXCPtGM5wPrSxTMxXOCCCfU j2/QcVirq0Mig+agz3OR601tTR2LCTg8/wBKAOlimjOVP3umR3/+tUc0HmSBhyT2FYttqo4G SOw71rQXvmjAJIxgnFADkXa/OMH9alhiDE7iM9+cY/zgUsfzYG0gD+VPYbUyo5PFADcbWHHf rTtyhsYwDz2p4jO3JOQSRjuKibCgdcY6UASA7ec8nijfnK/lzTF6KT0549KUYCgfzoAc7OF2 n86ZGWwckNnk06UhiNvPORTSRjgnB6n/AD9KAF+XnJwQvH17Uw3Gxs4GOh7mkkwMDgjH64qB i0pwmC2emKAJWJcnaD78DrT4bVVAcgFj+QqW3hWFCdwLHrUqfMmT06elAEJHAUg+3FZXiC/j tbAwuA80wISPsB6n2qLWfEMVpmCydZZzncw5Cf4muUaWSe4MkzM0rNli3egBbGJLRMtkseBg dD61LIzOG3HdnqKRE5O/kfTNKy5xtYDGc+4oAxJwVcggk+lM3F2yrHHTpVzUEZJQ3rxVDkkD I570APwWOOOnTFBG7cR0zyPpQRu5z7e1M/LjrQAjjIY59eRzUbElgflwO47U98n+LOPWmOSP rjigBkvOSOeOwopMtkYwKKALSndEo5zg8mpFQ4G0n3x05pkXyRjbyDyR6VJk8DtjOP8APvQA uCW+YfKKCBt6YHb+dGSBuJwPSnEnr1GOO/FAETZ4xnrjPt/k0wDkAcjoKkJCg5BA9BUSncwI H0FAG1ZSrPCoIzgBW4p9zlM7s4PU4qjp0vkXBUn7/XtzWs6K2OcqMUAZJ0pZoQwZgf61XOnX CZ2kEc1qEqpOG/dt1zxzR5yMCN2BnknigCjFpt5IucImTxuOK1Y/DErOv2q4WL+H5e9IbtWb eZeQP5fSpPtyKib3LEHuTnrQBetvCVuAJGvGPONqjLGopvDUcaMjXkm8fdTPP40g1qSFw0JA Y5OdvSnRXhkOXbkqST68UAZPkXNpIQ5bZnt2ra02VvMUMxx029gf/wBdWJFiudpYgdjg+2am trGOEZHPOMkUAais+7Clhkdj2zVu3QzuoKnAbOM9qqoNqgqSCeCB24/+tVlXCbdvDK3XGcUA aJtIobWSfnp8qjjvWW65yc/gOasT3TToig8L/Cp4Pf19SKrKoQ5UqB+eaAF5DqcZGSM0r/eJ 5PTinY24bIJ6kUxieSOoxQAqh14OBzjim7gCP/103JJ2ltxzxk+1MZlB5PfjFABKeSAMEkDj vTof3DbCPnJwxA6e1KFdUOEO9uFAGcD1qre6jaaUhlmbMzHPlrjLf59aAL07xWkZmndUjA59 Sa4/VvEtxfq1va5ii744JHvWZqmsXWpzkzNhAcrGOijtVZcKMY4yecZ/z3oAkVFZgy455zjF SqGwNrcDpmo0AYgA4FTKCQQTjjGeuaAHKyyd2z39adtIYqQSwGenao42wpIA496cpYNw3HQ4 Gc0AQ3UKyxY43+gzisjBzg9a6IqABxz244/Ose+hCS5GCH5zjpQBVYjPAwOtIV7jr0470HcR weSeaaS3TIyD17fnQAh5JzwfSmHnLDoOgFPGQdw4JHpxTGyCMA57DtmgCP7r8g80UoKcsc49 MY/CigC0rfIMDPripRnf3AHX3qJFUBPTpk099nBySM96AH4yDkZA9aRWIBA4X680DLcA/Tjt QQNu4Zx6d6AGMQV3EjnjHem9BnjOTQWy+7AzjvSHauMAnnkAd8UAOBxgr94citi2uDNFxkle tY4O5unpnP8An6VPaSGCcHJMecY7mgDSKfMQg4wDVaWJWBY429hVlir4KnJxzk9fTFRj5weQ cj1xjvQBUNnEDwoxnApRbCPGFGAc4NXYY2kbOARnJA/nV+G1RdpcYGOeM47UAZcEB3YH5YrQ jjdWAAPAySRxzW5BYRNgYB9z0p0mmjOI+owSSeB36UAZcHyMDklQD1/wrShmLEMwIGcH6n/9 dRtau2VRc9xkZFSRW+whXHzctwcUAX4XUlSOD1P5VYLDYOc55OOvaqKYKgliAvYHvipDMuwA npzigC6ZVR2xgYPHOPwqLzCG2bSMAfe6VUeXGSD06HpxUJuF+Y8jPqOpoA0HkG7Py4A6jmk8 3ByRgY6kdBWe16ivg4Jweg4qJ7/AHAyR0oAvvOE4zz9etS6dA92PPlVlRSSv+0aqaXam+eS7 nUC2TlST9/8A+tWZ4g8UCTzLLTyFjHDFB1x2HtQBoax4mgsg8Vt+9m67v4VP9a4me4e5nMs8 juzHJyahyXyc59M+vSnHAOMD8aAFYMoPc9Acf5704EADcgIz1PXrUSls/KO/U04E7wucgCgC wNinAGB7en/6qkR9ibjggdTiqudpbnIH8qlVyvfjnigCdWUfKeQe3rUm/b82eDzwardQCcY6 H2qZZOSCOg+goAlLEgMDgt6dOtVb5TJBuQHPuDUwcKAM5znp2oiMd15hH3Rwue5oAxehGRzz yKYw2kHt3+nSrVzAYpSGJx1571CQN3Xv26UAQ7iR1OBUbv8AKQfyqZuEyBlRxVduufx4oARn yCT9elFBGRz3ooAtQqe/IPXcal24wQRz/DTIM44Xd26Z9qk2ngBRnmgAAHO3I44pNqYzgkqe QPSngKTkAjBwTmmdySOPagBD6AZHbNN27VDAelSIAzbuqngrmjHybj3GKAIsnnjnPIxUhxuG BgnPQ9KcRzkc+pz3pMHnA5zk89aAJ7e4ORCW4/gP+fpWrbLGzBzg8YwAOfzrDxk/KMFTkGtC K5wvzD5QaANmPy0G9TxsHPc4HP8AT9aa1wFTPAZfQ9KqRXQBQBmC+h4+tMmmKkH3xQBvW93j hh0AJPbPNaUbIdoB3HoSPbrXKpd7T8x5xxz/ADq5FftGo3Nlu2TzmgDdbAHVgxAOfXHFIwGC NuTjuBnFZT6lvVQOwz14/wA8Uf2iWHOOR1PBAoAu7ypGRjOFJJqu9wCXIQjPOc9KozXgLBiS CBwRxjOfT61AbjDkjOPQmgDQa6LKi5bg5ye5qs8pOWJ2sOm01TN0FLbs/LjCnnNQidi/lp1I xx1zQBbluQVLnAUngntxV/SrL7ey3UxZbOMck9WPtmq+maI9xKbm6Yxwj7wPGT6VX13XVnT7 BY/Lbrxn+97fSgCbxB4gE4NjYHZbJwdv8Q9PpXMsv3TjvzQFx1yMDoKaZMgjHTtQBInTsMDo KaCRuIz/AIVGrbjyMgdiKkD7gFyMdaAA9No6+2SaejcNt+9/KmNnIx170p69BmgBcnbhTyP8 mno7AkEcDr71Aq4O0EkD8OPepcFhxnA74xigCaPJACkHHBJ5/GnI+4cAZ7kVDhc4OCMYPtTZ ZdpCY5PU0ASyM0xEUZ5J+Zh2rQULFEBG4Kjgf1z71lwkJESD83rnrT/MKnOev8J7UAXm8uTO 4AqRyBzn8azrq2dQCpPqeO1WYZd4HGGPX/P0qaTayZ4wDkjNAHPljwAD1wB6cU1lDAY+9nn0 q/c2+XLAccnpVCRSGHA96ABWzjg47YHSigBjjAGM4AJooAtRcoduTkk1MXyoyOO+PSq8LkDB OGPXAqbAwMqTgY/z+NABkhtvA59aTaSM9qUE568UFSrA7iFznnpQAqDYAScj17UhJIJJJ96c F+Y7gCPr2qPlZAc/ePbmgBVJDcMMjrTiCoH97179KVgVAA5z1xSlCMLkcdaAFC8gL1NOTCyA 8HB5x3oUqgIYZyMZz06f/XH406NVzgYC+p4oAnjIk+ZSfoePy9aWQOnBIBxwCe1NdEU7jwo5 BOOtUZr12l+clgOM5460AXPn353AZxn3/wDr8U8zsDnnJ5rPW5DN5ewkHtnn+dJNdIkpQbuv IPI/Q+tAGqbksFX7p5PA60jXLHcVJAAH4VkxXIddu45J4HY1qwaa5yHfjqfT/CgBq3J45LAD 1pyGWSQhQWAx26VeTTYWKnbkc8H19q0IYYYVwqgE4AHTPbHrQBmJYSOysRz7da07PS44tzXB EaLzgn26n/CpGnijUvJx5YBDcYx0/n/nrXM6pqst+5jVmSDPHbP1oA0Nb8SyagiWVoTFZqQd o/5aN6msJGIcuSB1x+dNBCkBOD69cU18sMcAjoc0AO38AZ56c96jZiGBxx/WjG8NyBx370/a D94/n3oAEOR+GRjNOA7heffqaQdBz34z3p+OM5x6etACFuMdT0J96dyqAcj0pm4DBJwfTPWn q+8tjGfrQAqkcgcYp6nK84GBzTFUDA6Zxk0srY4UYI4x6GgAkKg4HO7qDUS5HJBJHUGhTtUb uH9etJ947uQc/jQAKWDBge/SpPn3FgBz1O7FNXC7cBsjnFTAr5YxgNjp+NAAHKqAGPryOlOE jH5RjBHIPb6VAzArwc56+9JkZwDyOtAFpNrbWGT2I9P88VWvbRfL3oSOeRmpI5CGA52gDjpU 8e18sDk9hnrQBicKT16Yz2oq/eWi4MifdzwM9KKAIIW+UHOD0Iqc8DuabbIDGvXJzke9SlQf lHIXrigBoX3BPtSlQwOemM098ZyATx1pmMHcDkdfWgBcEEncCPb0oACgEd+QOuKcpAAYHjPS lyAcsRt9aAGkZG0459KNh5XgkenNSKoJAHUjPJoVV+fOORgnpxQAhUtgDFSxrkkE5UjoOnrS Kg3YAwCOuaiuZRFkBjkd80AQ3kxYMinbj34qngcgjBPpxSbg8gLDdxx/hSjHKhRzxnNAC5ER Mh+8BxVcuxGSeewp02fMCscjpTQpxxgk8kmgCQAx4AJyTxxXc2JWfT45FI5Tk5rhQBwMtge9 dL4duyY3tDj5slP/AK1AGw77TuLcZ4446mqzXOSzZABzn29/btSX4yAxHG7J9x61karfW11I EsIzBEBhzn7x6YoAbqF81xMYo8eWG5x0aqe4qVIypHIIo3FHPuOccU0IDlsH3AoAazMSMNz6 +lNUAtjkY7etOCAZAPPY0ALjBIwO3pQAqLk5BxjqalUg5HHHHSmbhtGRyOvFCnc33SO9AAT1 J4284p5UocN8rccE9KZ1bOcYH608E4GcigBAuTgDJIxxTlUqwwOc44pOCpx8zdj0oZ9q4Xkn 9KAHE4UgH5hQnAyxy1NVeGJwfrTDkH396ABiWZjt4A9etAyzD5iD0xQmCw+9g9aXA3A5A/Wg CTHCkdcd6DhVJwSe1Juy+RzzmlkGMjByPX1oAY4VsEduOtR7ecDqBzmn7xgc/N6dhTdw3Aju MnjtQAisScHI7c09JcHjOR6GkduQFHbqT2pH5yMEHv8A1oAuiVGQDcByMZ70VSil25Ug8/dB xzRQAluMw7QABk9an6NnBx65qGzAEYPXHGM9KtAcZJyec80ANbAAI5BppIQgDkZzk1LgEDuM dqQFNwI4UjnHfnpmgCMHDDOMZ470842jcwyB+NLtzuOQQemM8UJgKVByOlAAoycADb69BmpI ySQpyT3NHG0kHOfanK2EOASB1FADZHMY3MSKy7iQljyR61PdSF2yCNo5NU2Adgpzz6/nQAKG 5568809WAUkEg4NLEgLDjAPHenEKsbfd2gY5FAFZgFP49BSspOccHv8AWngncMop5xyOlP3L gjaMjPbvQAiqw755646VZt9y/MmQVOc1Gp2nGcjPHGKmZgFIXJY8EjnigC9d6k9zBHGgKHbh 2Bx+VZ5VQcBcJ2waeGEagAD6+tRmQZwORnigBQQM4OSRkCmAsTgdfWl77R/OkG0AcnJ/SgBT kdjj17U4AHOT0zz7VESRubJIOMZqTcSFHYCgBMbiD2pwAJwp5Hr2pDjjC5qQk4/TPrQAKFxx xgD8aAuQfU+nakyeMjFOPyKx4K9vegBJJQvT73Y5pse4HLD5jwKaoMrb3/KpQMZ3cHtzQAmc nGRkcZFRBfmOe4596emVA/SjgcgkHPNADlALAAg/pTsZwW4Pt3pDs5ySSMA4pm4l/mzQA5Rg /dx35NDMoB5LE88Up5OQw64PFMf7mB0znGKAIySOBgA8kihmC8cnPpTiAUIzknoOlMDMp255 /WgBDnoAQM9MilLkDAOCOmO9KykqAB0PUUxlYgKBkDrQA5doHydB1GaKTO3gZHHA7UUAPtcC NdwP07GrRI8slVyM9DVe1UYA+8D1H41adh5Yz+negCNTheAQMZwadwHJXJHYelKpLHjOAB0q REAOF+71XFADFPy45x6DPFKAVx8wOTmnsARjB4HFOUgEswyMcDNADY+ScLwe+agvZwilVxk8 HjoamkmEUZJOD2wKy2cuzYznrjAoARx8o+bHt601BtbrkdcdM04KM4Zcj2FPA3EMcj60AKBt Qt0C9eagkkzlBnA9RSysWyFfjPr+dRFQ3px60APG/oAxwcmnKcpkZyeKWNR94j8PSpUCnGF7 5zQA0AtwDn3p/AHH4GlG1ONvTvTdxbhcEgUAAkycDIXoSRRuAX5VG0dx1pmCjDnI+lPAG3LN 9AKAE5XcARn3pAAeM5bODig5UE4/HNCjAycHjOaABVDAc5P9RT+ScbjjOaZnGOee1PI55zzz QA9cEEZ/GnBsqcL93vUSkdOMD0qUtxuAoAVdxxnAAOf6f1qCWRnPlqSFBHQ4p0j4wBwMdTTE XDbgSeOuKAJkyEGDyTg+lOGASwA5OOaaMbQTyPanbuQWGS3AoAFyFHqOf1p6qGYehPIoB+YE YxjJI60qg/Lnpjn/AD+NACMrcAjAHFRk56ntmpz8oA9sc1Aedxwck/5/lQAg5Jb8MUu3cw5A xnk0AlW78dKGYYYnkZ7GgBOikZ/DrTWQgfe/AHrTmORjGc9xTM4fjqQTxg4oAMhFwCevqaU/ 3S2FofBXJyTnj6UjY8wBT0HXFAAVG48jHpiimtgjcMc8jjFFAC2n3APlPpzirZGDk4bmqlkG 8vnAHUYxVxeVxn6jigBVI3fLgfWpQoQZJbaDmocbZQcc+h6CpEbI4fnO48UAK22QYHIPPXpQ 7KiNLnKg9KQBBljgAc59azrm680rGuBGPbrQAyafzpS7dDnAPGKRcp83f1zUT4B6cDkjrTt3 z8cn35FAD1GWOOmf0pHkw2EB54Bz0oyecge+BTMYOd2T1OPagBNjZ68egNIQDglenuf1pwYh edvHvTo0Lscr168dKAHx4b5MEY6n0qwmFG1Rk4xSJEsaYxzjk5ppYbyqAk5xgd6AElZip7kU wEqNoJyf1qQkABe/p6f5xTemQM59cUAMYkcA8dqcQVIGeAMEZOaMDauPugdMUuN2SBwOKAI2 GFPBahA2cMSQeaeDjB3DJ7GkkBUEqcgnnB/lQAvJXjoRyR0p652AqeMfWo45A2duMjtjpTxw dv8A9bmgBCNwHB9aklyowDwp5NKMBhySMfpVeVwDsUEseeDzQAgBkZfnNT9uTyB9Oaij+Vc4 5H/6qkXkjK9vxoAcASOORjOKfnIxxjjrTVB6kjGP8/rQuS2CSc9aAF3MNwbgkg1IjkjjB9z/ AJ+lN24OQRx1oLnHHc0AOdspwfxNQlvmA2557UshB+UEkY5zSIMgYJB75/nQABtxz2zxmggH 7pz3yaFXH9RSnamNijPTmgA5VCOS3XPX8MVE4wPlDe/FP6ndjPccU3gHoTnqfagBpbAAz15N GCTgsMnv0FK4G4DjGPSk4JxnAHGcUAOcZPJGByB60VG4AwMnA5BPFFAE1lnygT0A/GrnGdpP BFVbHaYV5II6VeAB4GOePSgCFxub5Rz7CnjjBbAxzzjpSsfKGRgke/6VTuboHcqHjuCOlADb ubcWjAAUHnjrVQqB93OM+lBJ2r7Z7fjTmcJy2Mk8ZoAjYAMSWyAeDT1wASc8n60zOGA559Kk B2g5xu9KAGMScKpyQeTTuQMY5zx6Ugfv6/rRjcMZO3vQAqhnIA9/xq2g8rqOe2aSNREm4YOM dqVpC+T0Ge9ACF89GwOnpUQO1iQeSeKUkH5h06e1B49Bx079aAJBg7vmBJwc+1IAyHAA55ya CCASSPYdaDIWBBBYD26UANCg7gOgOPypAxxjJwP504nksTgev9KQkfLj8hQA0DLDGacGxgZG PWm7iGzn5ffvQR0II4oAJImYBkPzAdjSLNsJEgOaekpXcccjPFKQsqA4OcZ396AFLjYCWAz0 5qDJfPTg9MUhiKMBvUKewFTbdseAvH0oAUK3lDJ4+nWlGWHHA9aXrGFJ4HQYxSgqSNoOcYz1 5oATBAXI+ue9SKQPu4x0o2hlznikJxg+vGP60AIT64bnJ4pwyFYjgd8UBvmB4x6Z7Uu7YW7g 9qAGOSz7s5PJPHfvQPu5H3ScZxTSQz5wMe9LkE5Gdo5wOxoAQ7QchjtIPHWnsYzlVOYyB15P bP8AWmMQzZwTnt60NgZUZK54H60AHC5HzBT29qR/9ngZzRyozg47ClX1B4+lADZMgZJppfrk nj+70pTjIGB6HPakHJODnPGSKAEkXKkAjjnNFJKp2/WigCW22m3jCj6fnV5CWHIHB5NULQb4 Qw47jH9anuJtq85yewoAZduW4HY4J9Kplu2QcdTQ7EnOOO3HWkUdSf4ePxoAAmU5GGPNI7E/ ex2PNOViR0OR3qJsFsL24wR1oAWMZbknGO1S8NIevTFRpkEAH5j6U/JHVT9aAGlPukZBJxir Sxso5wc9cUyL7pPcZ61Izg8+g4x3oAGLFNoxz1/CmN8xAzgfXr7ZoLEqcnvnA5/z1pG3A/KR nPfr+X5UANJw2QDjHbvT1YA8457UZHQ/pQMqRlhjngUABG09Qe2fenEhlBBxjjGetNJyfQdj 7UNgZI4A6UADDhQGOOuKTIAyOxFISNrEDJB6ijIZCG4H1xQAjNklsYGPwpFVgMZwPzpWBbBC /J36UFVQDe+KAJYVIJHb3FK0sa5Afk9sVWe4kzhSQDTY0IO7k5NADlYF9xPPFWQCAQSG98VG EAYZAJ9Kk34bOOB1OaAAYwDjH1NOUjqc4PQ4pmVbr0NOQZ4IIA5HNAD2PGeoPalQZJLdT0FN V+NxGMn+tPJUnJyCRQAAElscd+TTSSAuTk1JuUdgF7cVXJA6DPoKAGSPjJOBzjJHSnZ2npn6 0hcEDBK/j0pFfAyOn40ASHHVRgYzigA7xwNuMcUgkOTjcFx0OaCwB3ZAb0oAUEBskZ59Kb0G 44FKCOcYPfHemvGd3DHHYZ5oAUAYLDkmo2OGJyacpOAAc/rUYLYGAPoaAFfk9SR0zjNFKQcY U+5ooAW3byrdMk7cdP6VHJJ5hJJHPfpVdWyin0Hc0/cDx0z60AKxwfUnGeaCSpPygA8c0wHb 07e1DMcAk4B4oAe3+10HTFRZba2QOT27UpYHHJz14pTwD6UAOVcJnAxmp4gMAtt9QPSoocKQ 3AHp61JuXcME+/bFAEglHIbOP8+tBxuyBkDrzUYPPBNBcMevSgByNuGeT+HSkb+HjHfikH3s EkCjyw/LYx6jvQA5iSuATz0xSFySTxge9R9SB+NPABHzE4x2oAcOABwST+VOySOVxmo1wGGQ CAO9Ku4ndt45FADgu1On0NPEe4EAAD3prSCJBuPy9uarNKz5YDj8MGgCd5kClU+mKrOxkPzA 57YpY0JBLqevORU23gJg5/vUAMSHODznOSPSpUOML755pNpP3mJ989aVtu3OPTBoAcrHduGO SQT24qU7WXAHUYquMKo/oOB/SpARv+VSW+vFAAdu7Pb0FPDZ6fqaYyopyCCR1I5NB+TIGD6A UAPDdNwx7f408EgDH1PtTFZt3zcD86ViFUsO4xj3oARyp24z+H+f84pm5WHOOB370xmCtk4G RzntTchtuDgEAEntQBL5bNEzhGMSkAnHAJ6UFMHk4HXjvSKWUOqN8rn5uetOY4BC+mDj/PtQ A4MTjavDHnJ6GmFcHOMjPsfpTwCpJAyAeuPxp4UFflXNADACkZwQQDim7XVUxtII7jNSYAww IIDZ56UyQMDvXgHoeooAN2xhxyc+9R4JPTkDqe1PU4+Yt1556UAHO7oD68UAIxxG7DrnGR26 8UU7BCkryRznNFAGfFhoFweQeuOg9fzqRRlACccVFCGEQ4HPHNSFgqhcZ60ARnIIXGPegNkD Ix6jripCw5HGW9aahyNoXv1oAbzz1x/OpI+RnHAPehB5nC9cc08nAxnaR1FACBgFzxn6U1SW YjI59qRj83Bz+tB+6MUAOBzg9PXmlII44JPIpABnGMDrkHI/Onsdz/KwOBkEnigBVHGOM4pV JHyjqD0NJgY5bk/p/nNOBQHgnjvQAisrMc4HODtpcKoBY47U45DbSvP1HWh2RFHPzdwaAEUH fk8EDoT0qKWVcfKcnuaSQ7vmwRnsaQADbkZ7cd6AGuC+Mkk1IoAyMk459OaUDGTkfTHNJtyQ 2AMjtQAoKrgAe2e/5VINqk9OvPqaAu3cByPSjIyRjnBGfSgBwTcM8g9uMY/rSD5VyGyTzmlP QDPPfnrSkDbkDBPFAAdvJJxmlK5ICc5ApVTPIoYEr2YAYIoAQJ1TncOp9adgrke2CcUxPlOR xgdP6Urk7euQDyRQAH7pPr1prMu0hRkHj5h+VKzggg4x6gZqDJLEBiV70AOYklWHykHn6elP XHUAnAHPTNQ7jtyQD2z1p5LMeTk57UAPXBYBeMknvTgpDgY6DJPWo9wIPABPanjlRgjB5IoA evJO33zilXCqQc4HB56/55pqyYB5HSlGP72QPr6UAPyhGMYHWkJbzCuP5UiliAR9zvSk5I9O h5oATnGOpPGPWkbrgA5PbPWkLdd2PqOtOBCrhR19+lADSvl5GAD3xyP/AK9FPz8m0ex/+tRQ BmxnEADHPHHOaeRu+bcBx9c1HEreUoI4A4qRiOVyT/T2oAj3IJMMMcd+5p0ZJHIHPHFBB3KO 571MqgKu44BHGTQAwYUbeue9Nc55OQMYGR6VKUbPXPB9+KiZHUYwFGfT3oADg4JHJ6Amh2b+ I/SnD1PJHt1pGJ+U469OCKAGq5GGLE5PQnnFTKzbhhRvPc8YqI8Y96kAymAMkdzQAKeMrt98 HmngFQy4OD2x7UYWPkn3qKSQOSF6d8dxQA95dzMR8zHlu2fyqIbncs/1+Uc0KAM7hjaew/nU ik/xKyjP8VAC/wAJ+Y++fSgD5icjijJKE8elC8jjg9/c0AOwdtKp2k7gePTNN6tnHUDinYOQ ScAc8daAHLgkgYCd885pSpycYJHHIpTnaAxG0jgUgBPAH4HigBERjxgY9f8APWpCFOM/Lt7Y oHsOSOc0HBx1NAAeMsoBIGRkdu38qTIO7nr1pPm4GBjoPcUrZAIAXDGgBfulQuQ3Un2prAcg HI65FKMKVO3AHBFMLFWwOBzQAw5UkA/gajzuzgkk0rknnoT1OOvFRp16/wBKAFC9Pm+uGxTw 3GPmPOBnvUYGcnuONvfFOVSuAv44oAU7txxwc4wDUoG3aQCBjI/X/CoyGDZ6bv1p3mswAZie gxjtQA7eW+U4OD27d6VWJUgHHHfvSDqMgnjGPehQEYDPTPIPFAD8474AP604qN3PB46+lIF2 yZJ78+tOYAA88ZoAZwcnOBjFP5CepPOaQpk8HA+tLuG0kAn37UAJKMDO5TuBPuOcenX6djRS yLuxwRjvRQBlW7HysDp7/SrHXk9hRRQAwNukC4wKlB+UYzzwcnOaKKAGkEyhckDHapEJB2gn JHWiigBu9gSobpznApPObj2/KiigBA27Kkdak3FMDg4UsPwoooArSSGXJPGCRTkG7IJoooAl jztyD09utLy2Dn04x70UUARs5RQAO1TDIQMMD8KKKAGiYgAgYPHerCLmHeTRRQA0vh9uOOKG crRRQBIp3Njpx2+lOIwG56YoooAc2FbGAcjPpUe/PIGM8cUUUAMLnzABxnnioXciVV7Hmiig BN5dgD0yah3FcAfxcmiigBoJyRk4/wDr1Oh4YjjHHHfiiigBVH7reeR6U7ueOOtFFADxlZAu Tz+lKPvp6jODjpzRRQA9CSxGTnrn8v8AGkfhtvaiigBw+6Cf4aZ5pyOOWJH0oooAR5XOeR19 P8+tFFFAH//Z