— Пррум-пум-бум-бум-па-ра-ри-ра-рам, — грянул на церемониальной площади «Юность» интернатский духовой оркестр.

С мамой и с темно-коричневым, не очень видавшим виды чемоданом Женька стояла на краю и не сливалась с толпой. На чемодане — жестком, с пластмассовыми уголочками, с большими неблестящими железными замками начертан шифр: «Женя Путник, 6 кл. «В». Шк.-инт. № 73».

Шифр означал перемену судьбы.

Женька стояла и представляла, как она будет мыкаться тут ужасно. Вдали от дома и семьи.

Ведь как получилось? Мама приехала за ней в лагерь пораньше на попутке — грузовике цвета хаки! Они мчались в Москву, в кузове, на мешке.

По обочинам дороги — леса! Птицы распевают. До чего же приятно человеку возвращаться к своим, домой. И Женька запела, заголосила негритянскую песню, прямо на английском языке, который она самостоятельно изучала по пластинкам. Этот блюз они пели с папой. И Юрик — ее старший брат — пел с ними, подыгрывая на губной гармошке:

Как увидишь, что я иду, открой окно пошире!..

Как увидишь, что я иду, открой окно пошире!..

Как увидишь, что я ухожу, склони голову и плачь…

— Я ухожу из библиотеки, — сказала мама.

— Куда? — спрашивает Женька.

— Папа едет работать в Приэльбрусье… на три года… я бы хотела… поехать с ним… первое время… наладить быт…

— А мы? — спрашивает Женька.

— Юрик поступил в техникум. Он у нас взрослый… а тебя… мы с папой… НЕ-НА-ДО-ЛГО… решили устроить в интернат.

— Что?!

— Да он специальный, с английским уклоном. Ты так любишь английский!

— Я ненавижу английский!

— Попробуем? Вдруг тебе понравится? А на субботу с воскресеньем — домой.

— К черту субботу с воскресеньем!

— Как ты разговариваешь?!

Недалеко от их дома был один интернат. Женьке из окна видно, как они гуляют за забором, во всем одинаковом, приютские.

— Хорошо. Тогда у папы, — сказала мама, — вместо жилплощади будет койко-место.

Удивительно, как иногда несуразные, просто нелепые слова могут заставить человека решиться на то, что он не сделал бы даже под дулом пистолета. Почти всегда эта фраза — непривычная на слух, короткая и ударная, как прямой хук в нос.

Смолк духовой оркестр. Люди стали строиться по классам.

— Шестой «В» — на медосмотр!

— Иди, я посторожу чемодан! — говорит мама. Вид у нее какой-то растерянный. Вроде сама не рада, что все это затеяла.

— С вещами! По росту! Стройсь! Шагом марш!..

Новички нервничают, старожилы спокойны.

Новички оглядываются, старожилы глядят вперед.

Один из третьего класса — бабушка его провожала, плакала — крикнул ей во весь интернатский двор:

— Бабуль! Выше голову! Шурке привет и всем! Скажи — встретимся, обязательно встретимся!..

Странный человек в меховой ушанке шествует по площади с картонной шахматной доской.

Тр-рум-пум-бум-бум-пу-ру-ру-ру-рру-ум!..

Отваливают под марш «Прощание славянки» от пристаней корабли. Длинной вереницей выстраиваются в спальном корпусе у медпункта.

— Руки! Уши! Голова!.. Руки, уши, голова… Рукиушиголова…

— А голову-то зачем? — спрашивает Женька.

— А чтоб вшей не натащили!

Тысячерукое, тысячеухое, пятисотголовое существо движется из медпункта в раздевалку, где станут храниться пятьсот пар башмаков, пальто, шапок и чемоданов, тысяча лыж, варежек и лыжных палок…

Оттуда — в спальни. Розовые стены, розовые шторы, розовые покрывала. Все в спальнях ядовито-розового цвета.

В подсобке нянечки двуручной пилой чего-то пилят — за спиной не видно.

— У нас директор, — говорит одна, — у него знаешь какой вкус? Чтобы все было в тон.

«Чего они там пилят?» — подумала Женька.

— А у Гапонова из девятнадцатого интерната всё не в тон! Стены зеленые, шторы красные! Наш ему: «К зеленым стенам, Иван Сергеевич, шторы должны быть обязательно зеленые, чтобы ребятам было не тяжко». А тот: «У меня, Владимир Петрович, шторы на стенах, как маки на лугу!»

Вжик-вжик, знай себе распиливают, не злодеяние ли совершают? Такой у Женьки был характер: мимо чего-то неясного не могла пройти спокойно, а только разузнав, что все в порядке, что никого не обижают и нет признака злодейств.

Двуручной пилой няни распиливали розовый рулон туалетной бумаги.

Из спален — в школу, через переход с большими окнами от потолка до полу. Здесь строятся перед обедом классы. Нигде так беспрестанно не строятся, как в интернатском переходе. И нет другого такого места, где больше, чем тут, сосредоточился бы запах супа из столовой.

С новой силой тоска навалилась на Женьку — она любила питаться не по часам. В отрыве от кухни и домашнего холодильника растущий организм ее трубил тревогу и пробуждал кошмарный аппетит, который ей достался в наследство от великого любителя поесть — Женькиного папы.

— Как кушать хочется! — семь раз на дню по воскресеньям, заискивающе глядя на маму, восклицал папа, хлопая в ладоши и потирая руки.

Еду он предпочитал приготовленную мамой от начала и до конца, и на дух не переносил пакетики и полуфабрикаты. Пакетики он называл мумией супа. «Такие пакетики, — говорил папа, — можно найти только в саркофагах фараонов».

А до чего он обожал ветчинный рулет! Как-то раздобыл по случаю батон с названием «Рулет деликатесный». Принес домой, счастливый, держа батон, словно ребенка, прижатого к груди. А когда тот в конце концов кончился, папа по этому поводу выступил на кухне с речью. Он сказал:

— До свиданья, рулет, до свиданья! Приходи к нам еще! Мы тебе всегда рады! Пусть наш холодильник «ЗИЛ» станет для тебя родным домом, а месяц, на протяжении которого мы тебя ели, апрель, отныне будет праздноваться нами каждый год, как месяц рулета!..

До свидания, папа, до свидания. Пусть у тебя там, в Приэльбрусье, все будет хорошо. Пускай не жмотничают — выделят жилплощадь, а не какое-то койко-место. Пускай рядом с тобой побудет мама. Вдвоем надежней, а то снегопады, лавины, дремлющий вулкан Эльбрус, чем черт не шутит, вдруг проснется. А нам что сделается тут, в Москве? Что уж такого здесь, в Москве, нельзя было бы пережить человеку?

Одно чуть примирило Женьку с интернатом — здоровенный аквариум в школьном корпусе на первом этаже. Там жили рыба-телескоп, пятнистые вуалехвосты, четверо меченосцев, и среди водорослей бодро двигался по дну тритон.

У них с Юриком тоже есть аквариум. Десять огненных барбусиков. Все десять пламенно любили Юрика, во всяком случае, узнавали и явно предпочитали остальным. И снова Женька с надеждой подумала: где живет тритон, не может быть слишком плохо.

Общим потоком ребят ее подняло по лестнице на третий этаж и — мимо правил, гласивших: «Будь активным общественником, хорошим товарищем, верным другом! Умей сочетать личные интересы с интересами государства! В карман клади только необходимые вещи! Умей стирать, шить и гладить одежды! Закаляй себя! Не кури!» — внесло Женьку в шестой класс. Вместе с другой новенькой она встала у доски тихо и настороженно, как следует вести себя в подобных обстоятельствах.

— Ты приходящая? — спросила у Женьки другая новенькая.

— Как это?

— Ну, в интернате учишься, а спишь и ешь дома, — объяснила девочка. — Я приходящая.

— А я неприходящая, — сказала Женька. Мысль о тритоне уже не согревала.

Сперва все ученики Женьке показались на одно лицо. Только один выделялся — мальчик-африканец. Потом, пока не было учителя, Женька стала приглядываться к каждому, в уме составляя словесные портреты. Так она тренировала память на лица. Память ей нужна была феноменальная, примерно как у бывшего чемпиона по шахматам Алехина. Он потом стал следователем уголовного розыска. Алехин знал в лицо сотни преступников, их клички, «почерк» преступлений, прошлую преступную жизнь. Женька хотела стать инспектором — таким же, как Алехин.

Первый ряд от окна последняя парта: пол женский, телосложение худое, волосы на голове, на бровях и на ресницах белые, рот большой, нос большой, носит очки, левый глаз дергается, по-видимому, нервный тик…

«Пол женский» звали Шурой Конопихиной, рядом с ней никто не сидел, и, прежде чем перейти к следующей парте, Женька окинула взглядом нарисованный ею словесный портрет и вдруг поняла, что приподнятые углы рта означали улыбку, а броская примета — нервный тик — самое что ни на есть дружелюбное подмигивание.

Странное это действие — подмигивание, малоизученное. Откуда взялось? Куда уходит корнями? Оно протягивает ниточку доверия между совершенно чужими, как бы говоря: «Привет!», «Я с тобой», «Держи хвост морковкой!». Одно дружеское подмигивание может сделать жизнь сносной, наобещать в будущем каких-нибудь чудесных событий. Есть еще подмигивание — любовное. Но никогда ничего плохого.

Женька села за парту с Конопихиной. Вошел учитель. Он был в синем пиджаке с металлическими пуговицами — двубортном: пуговицы шли в два ряда. В окно било сентябрьское солнце, солнечные лучи ударили по пуговицам, и они вспыхнули на груди у него и на животе так ярко, что потом всю Женькину жизнь учитель возникал в ее памяти в ослепительном пуговичном сиянии.

«Мужчина лет сорока двух, — фиксировала Женька, — рост выше среднего, нос выдающийся, блестящая плешь, под пиджаком носит белую водолазку…»

— Здравствуйте, дети! — сказал Григорий Максович и зашагал к учительскому столу легкой мальчишеской походкой.

Шаги учителя были чуть-чуть с запинкой, как и его слова.

— Здравствуйте! — гаркнул шестой «В».

В том, как все это гаркнули, звучала радость встречи с ним, ну и в его «Здравствуйте, дети!» — довольно сильная радость.

— Не кладите вы так на них свое сердце! — рекомендовала Григорию Максовичу более опытный педагог-словесник Галина Семеновна Оловянникова. — Я на своих клала-клала, а теперь у них чего ни попросишь — ноль всякого внимания.

— А я, Галина Семеновна, просто так кладу, бескорыстно! — отвечал Григорий Максович.

А как ему попало от директора, когда с помощью знакомого маляра он изрисовал стены класса хищными анкилозаврами над спящей Москвой!

— Что вы наделали?! ЭТО ЖЕ НЕ В ТОН!!! — ужаснулся Владимир Петрович.

— Мне показалось, чем ярче, тем веселей, — оправдывался Григорий Максович.

— Это африканцы так считают, — отрезал Владимир Петрович.

У самого Владимира Петровича все было бежевое — бежевый костюм, шляпа, галстук, бежевый портфель, ботинки со шнурками, письменный прибор на столе. Всем своим абсолютно бежевым снаряжением он исключал малейшую возможность угодить не в тон.

Второе, о чем он пекся больше всего на свете, это о том, чтобы жизнь в интернате шла, как трамвай по рельсам, по намеченной программе. Григорий же Максович делал все от него зависящее, чтобы этот трамвай регулярно сходил с рельс.

То он уроками напролет — вместо школьной программы! — рассказывал ученикам интерната про своего папу. «Я, — говорит, — мечтаю, чтобы они все, когда выросли, стали такими, как мой папа — Макс Соломонович Бакштейн!»

То он вообще никому не ставил двойки. «Малы еще, — заявлял Григорий Максович, — двойки получать. Пускай дети работают спокойно».

Работать спокойно — значило в отличном расположении духа всю четверть беседовать на разные философские темы. И если возникала хоть тень подозрения, что ученик туповат, Григорию Максовичу так прямо бы и сказать:

— Забобонов! Ты что — дефективный?.. Как ты работаешь? Что ты зеваешь?! Все дети как дети, а ты позор нашего класса!..

Нет, он говорил:

— Забобонов! Подумаем вместе! Ведь главное для решения у нас есть — это наш с тобой, Вася, интеллект.

Всех Григорий Максович старался возвысить, каждому давал понять, что тот — пуп земли. А весь шестой «В» — могучий сбор пупов, которым в жизни не страшны любые катаклизмы.

Когда на педсовете Владимир Петрович высказал бытовавшую в педагогических кругах мысль, что интернатским детям туго дается оригинальное мышление, Григорий Максович это воспринял как личное оскорбление.

Он не мог сдерживаться, кровь вскипела в нем.

— Владимир Петрович, зайдите на урок и станете изумленным свидетелем того, как «интернатские» изобретают чайник!..

— Господи, Григорий Максович, при чем тут чайник?..

— Чайник, Владимир Петрович, дедушка паровоза. Изобретатель паровоза Джеймс Уатт в детстве очень любил наблюдать за кипящим чайником. А какой чайник изобрел Вася Забобонов — с тремя отделениями! В первом — вода, в другом — суп, ну а в третьем — компот!

— А носик один?

— А носика три!

— Ну, это бульон, а щи наши русские не польются, — резонно замечает Владимир Петрович. — И что я скажу в РОНО? ГОРОНО? Министерстве просвещения?..

— Вы скажете: наступила великая эра переоценки ценности оценок! Да будет без примесей в чистом виде радость творчества и познания! Хотите, запишу вашу речь на листочке?

Владимир Петрович обиделся. Да, он действительно лишен был этакой ораторской жилки и произносил свои речи по бумажке. Но делал это из одного только уважения к слушателю, чтобы не растекаться мыслью по древу.

«Сами-то вы, Григорий Максович, чайник», — с досадой подумал Владимир Петрович.

«А вы, Владимир Петрович, — подумал Григорий Максович, — порядочная брюзга».

Зря Григорий Максович задирается. Что ему Владимир Петрович — мракобес? И без Григория Максовича Владимир Петрович знает, что у интернатских сильно занижен процент нежности, игровых моментов много, а чувство лени развито до жути. Но только не надо крайностей!

Надо потихоньку вкладывать в душу — немного страха, немного почтения, немного веры в авторитет… Ростки постепенно прорастут. А что вкладывает Григорий Максович, когда он скачет через скакалку, как козел?

Однако именно благодаря Григорию Максовичу наш интернат стал «английским». Случилось это так.

Однажды он основал кружок английского и записал туда весь интернат плюс самого себя и дочку Инку. Англичанкой была Валерия Викторовна, его жена.

Тут надо заметить, что в этом гигантском кружке Григорий Максович был самым отстающим. Его как вызовут по-английски, он начинает говорить и у него всплывают еврейские слова.

К примеру, вместо «квикли», что по-английски означает «быстро», он постоянно говорил «бикицер».

— Ты что, знаешь еврейский? — удивлялась Валерия Викторовна.

— Нет, — больше, чем Валерия Викторовна, удивлялся Григорий Максович.

В общем, учитель Бакштейн по характеру был точь-в-точь Александр Македонский, уничтоживший за собой мост, по которому прошел в Индию, чтоб нельзя было вернуться обратно.

Кого-то он напомнил и Женьке, новенькой из шестого «В». Прошлой осенью они с папой и Юриком ходили на концерт. Там выступал музыкант — седой, стриженый, с седой бородой, в зеленых вельветовых джинсах, с банджо. Он вышел на сцену и сказал:

— «Луизиана»! Посвящается Ларисе! Я надеюсь, в зале не так много Ларис?

Все засмеялись, он засмеялся. Публика не отрываясь смотрела на него. И когда он заиграл, запел хриплым голосом, каждый жест, каждое слово встречалось восторгом, хохотом, аплодисментами!

Пел он эту «Луизиану», конечно, поразительно. Молодежь, пожилые, какие-то старушки сидели — всем понравилось. А от него в зал — энергия, как от аккумулятора, и, главное, удовольствие, которое он сам испытывал от своей игры.

Хотя Григорий Максович, так всем казалось, не играл ни на одном музыкальном инструменте. Разве что в детстве на глиняной дудочке окарине.

Дудочку окарину подарил ему его папа. Она была гладкая, покрытая черной блестящей глазурью. В ней десять отверстий — по одному на каждый палец.

Когда Григорий Максович воевал на войне, дудочка в бою раскололась надвое.

Женька узнала эту историю и решила: во что бы то ни стало когда-нибудь где угодно раздобыть окарину и подарить ее учителю.

Но окарин почему-то нигде не продавали.

Женька искала ее, искала, у кого только ни спрашивала! Окарина, как и вообще все, что слишком уж хочется заполучить, не попадалась и ускользала. Женька не видела ее ни разу и даже понятия не имела, как она выглядит.

Однажды зимой — уже взрослой — Женька шла по Кузнецкому мосту. Скоро Новый год, был вечер, она и сама не знала, каким ветром куда ее несет, пока не добралась до угла Кузнецкого и Неглинной. Вошла в музыкальный магазин и просто так, без всякой цели, начала разглядывать ноты, валторну, балалайки, губную гармошку…

И вдруг увидела какую-то штуку — глиняную, шероховатую, величиной с огурец, и в ней было десять отверстий — по одному на каждый палец…

В Москве мороз! На елке у «Детского мира» лежал снег. И отовсюду шел пар. Пар вырывался из скрытых щелей на заснеженных газонах, из выхлопных труб автомобилей, валил сквозь сетки кухонных окон пельменной, клубился над лестницами подземных переходов… Не прошло и десяти лет, как окарина была у Женьки в кармане!

Осталось позвонить Инке — дочке Григория Максовича, — узнать, в Москве ли он?

— Привет! Как жизнь?

— Приходи в гости! Увидишь что-то интересное!

— А что? — спросила Женька.

— Один музыкальный инструмент, потрясающий, с инкрустацией! Приятель уехал в Улан-Удэ, оставил погостить.

И Женька удивилась, как старые знакомые, не видясь, могут настраиваться на одну волну.

— Щипковый?

— Еще какой! С двойными струнами. Такой изображали на картинах, где с чубом играет хохол. Никто не знает, как он называется.

— А ты сходи в музей музыки! — осенило Женьку.

— Я это всем рекомендую! — сказала Инка. — Но сама была там один раз. Когда папе исполнилось пятьдесят лет. Я искала везде — хотела подарить ему окарину. Это такая дудка, — объяснила Инка. — В переводе с итальянского значит «гусь».

— Я знаю, у меня есть!.. — воскликнула Женька.

— Ну, у тебя, наверное, деревенская, глиняная. А я увидела в музее, как она выглядит, пошла в комиссионный магазин старинных музыкальных инструментов и говорю: «Я из музея. Нам нужны две окарины». И мне раздобыли две настоящие, старинные, венские. И я подарила. Он сразу взял и заиграл. Он вообще с ходу играет на любых музыкальных инструментах.

Первая ночь в интернате обернулась неожиданным пиршеством. Как только погас свет, с шумом распахнулись дверцы тумбочек, и вся спальня, числом пятнадцать человек, повытащила съестные припасы и принялись с размахом делить их между собой.

Целый день Женька мужалась и крепилась, хотела к ночи дать разгуляться тоске, но как тут ей разгуляться в ликующей атмосфере жеванья и братского дележа?!

Пошел по кругу кочан свежезаквашенной капусты, распространялись лук, морковь, чеснок и репа, на крыльях неслыханной щедрости с койки на койку перелетали яблоки, сливы, конфеты карамель с редким вкраплением шоколадных.

— Возьми бутербродик с колбаской, — сказала Женьке Шура Конопихина. — Держи селедочку!..

Селедочка была с душком, но все ее с удовольствием поели.

У Женьки в тумбочке лежала кукуруза. Она любила кукурузу. Она любила ее, горячую, со сливочным маслом. Да и холодную, с солью!

Жизнь без кукурузы была Женьке не мила. И мама, зная это, упаковала дочери шесть початков. С расчетом в день по одному. Жаль расставаться с ней так сразу. Но раз уж тут заведено в миллисекунду подчистую уничтожать недельные запасы, то Женька тоже не такой человек, чтобы тайно по ночам, дождавшись, когда все заснут, уписывать принадлежавшую ей кукурузу.

Пошли дикие истории.

— Конопихина, загни!..

Шура Конопихина, при свете дня человек в высшей степени малозаметный, брала свое с наступлением ночи. Она была первым сказителем спальни и упивалась своей ночной властью над переживаниями слушателей. Кто имел ужас и счастье слышать Шурины рассказы про Белые Перчатки, Красное Пятно, Зеленые Глаза, Черную Руку, Золотую Ногу, Синюю Розу и Черные Занавески, кто видел ее в эти минуты — в темноте, сидящую на койке, по шею в одеяле, пусть честно признает: нет в мире повествователя равного Шуре Конопихиной.

— У тети Мани за деревней стоит старый-престарый монастырь. Там по ночам показывалась Белая Дама в длинных белых одеждах. Все это знали. Замуровали ее, что ли… Клуб кинопутешественников приехал. Сенкевич приготовился, камеры поставили, включили, ждали-ждали, она так и не изволила появиться! А так все время показывается…

Чем Шура рисковала, Женька поняла, когда тоже решила поведать спальне кое-что из жизни шахматиста-криминалиста Алехина. Не успела она произнести фамилию, имя и отчество своего кумира, а также занимаемую им должность в московском угрозыске двадцатых годов, как дверь отворилась и на пороге, в тусклом свете уставшей коридорной лампочки, обозначилась фигура ночного воспитателя.

После Григория Максовича Федор Васильевич Прораков, так звали ночвоса, был вторым взрослым в интернате, до глубины души поразившим Женьку.

Но если Григорий Максович являл собой тип людей, которые ни при каких обстоятельствах не ходят грудью вперед, то в случае Федора Васильевича первостепенную роль играла именно грудь, точнее, головогрудь, поскольку шеи Федор Васильевич Прораков практически не имел.

Главная профессия Федора Васильевича была артист оперетты. Только не прима, а хор и кордебалет. В интернате он подрабатывал. Свою ночную вахту несколько лет подряд он нес в бархатном пиджаке и белых велюровых брюках. Когда Владимир Петрович спросил его:

— Почему вы все время ходите в бархатном пиджаке и белых брюках?

Федор Васильевич ответил:

— Я хожу в бархатном пиджаке и белых брюках потому, что у меня ничего большее нет.

Однако выданный ему спецхалат Федор Васильевич не надевал. Это навело Владимира Петровича, самозабвенно любившего порядок, на подозрение, что Федор Васильевич халатно относится к делу ночного воспитания.

Подтверждение халатности Владимир Петрович усмотрел также в бороде, которую ночвос Прораков холил и причесывал раз в десять минут расчесочкой на прямой пробор, что делало его ужасно похожим на царя Александра III.

Дореволюционный вид и мелодии прошлых лет, беспрестанно насвистываемые ночвосом, в конце концов так насторожили директора интерната, что в приказном порядке в двадцать четыре часа Владимир Петрович велел Федору Васильевичу бороду сбрить.

— Я не могу сбрить бороду, — заупрямился Федор Васильевич. — У меня подбородок безвольный.

— Вы столько лет ходите с бородой, может, он у вас вырос! — отрезал Владимир Петрович.

Федор Васильевич подчинился, оставив усики в стиле танго, как у аргентинского бандита. Плюс к усикам, на всякий пожарный, он резко усилил служебное рвение.

Прораков и прежде в отношении к воспитанникам проповедовал крайнюю суровость. Теперь в него вселился сам черт. От спальни к спальне он двигался бесшумно, ничем не обнаруживая своего присутствия, следил, преследовал, ловил с поличным, без зазрения совести подслушивал под дверью, а после, мобилизовав весь опыт опереточного артиста — по голосу! — обнаруживал говоруна и, торжествуя, обрушивал на его голову наказание трудом.

Так и на этот раз в полутьме он безошибочно взял курс на узкое пространство между кроватями Шуры и Женьки.

— Ну-с? — произнес Федор Васильевич первую реплику отработанной пьесы выволочки и оперся рукой о тумбочку. Дальше он должен был скульптурно замереть, выдерживая зловещую паузу.

Но этот выигрышный эпизод скомкал Федору Васильевичу жилистый кусочек сырокопченой грудинки, который Конопихина, не дожевав, аккуратно положила на тумбочку.

Любой другой на месте Федора Васильевича отдернул бы руку, как от жабы, а Федор Васильевич — нет, он отделил ладонь от тумбочки, от ладони — сырокопченость, с таким достоинством, что свидетели этой сцены, готовые прыснуть, а то и загоготать, невольно вспомнили девиз, провозглашенный ночвосом: «Побольше врожденного аристократизма!»

— Марш мыть уборную, — сказал Федор Васильевич Женьке, и она уныло поплелась в туалет.

За дверью в углу стояли швабры и ведра с тряпками. С горьким чувством Женька завозила шваброй по полу. Мысли одолевали одна печальнее другой. Видели бы родители, как их ненаглядный ребенок темной сентябрьской ночью моет общественный туалет.

Однажды папа открыл ей секрет оптимизма.

— Во всем, — сказал он, — старайся найти что-нибудь хорошее. Речь не о вопиющих безобразиях, ты меня понимаешь. Скажем, неохота стоять в очереди за огурцами. Думай, что ты специально вышел тут поторчать.

Женька попробовала и представила, что ее сюда привел душевный порыв. Это почти удалось, но все рухнуло, когда с санинспекцией явился ночвос. Указательным пальцем провел он в углу за дальним унитазом и очень пристально проверочный перст изучил.

Это было равносильно тому, как капитану одного корабля доложили:

— Палуба надраена!

Тот снял парадную фуражку и запустил по доскам — белым верхом вниз. Приносят ему ее, а она запачкана.

Пришлось Женьке и матросам — каждому свое — перемывать.

Когда она вернулась, люди спали. И ей приснился сон: чудовище с головой рыбы и телом початка кукурузы на перепончатых лапах бегает по дому, как крыса.

В субботу на классном часе, когда в мыслях все уже разбрелись по домам, Григорий Максович сказал:

— Конопихина! Так сложились обстоятельства, что твои мама с папой не смогут тебя забрать. Хочешь — останься у меня, хочешь, пойди к кому хочешь.

Он так смело сказал и спокойно, потому что ни на минуту не сомневался: любой, к кому Шура захочет, возьмет ее на выходные к себе. Это в правилах интерната. У многих интернатских, даже «благополучных», благополучие в семье бывало каким-то зыбким.

Вася Забобонов уйдет домой в субботу, а ближе к вечеру возвращается.

— Ты что, Забобонов? — спрашивает нянечка.

— Да у меня папа, — рассказывает Вася, — заснул летаргическим сном. Мама говорит, со вторника лежит спит.

— А он живой? — осторожно спрашивает нянечка.

— Храпит, — отвечает Вася.

— А чего не разбудите?

Не отвечает Забобонов, молчит. В интернате выходные коротает.

Или Рома Репин. Мать Ромы вышла замуж. По анкете. Тогда только начиналась служба знакомств. И там в анкете среди прочих стоял вопрос: «Любите ли вы животных?» Она не любит. И будущий муж не любил. Оба ответили отрицательно. На почве нелюбви они и поженились.

А муж плюс к животным органически не переваривал детей. И мама Ромы, чтобы в доме был мир, поговорила с сыном, «как мужчина с мужчиной». Мужчина Рома учился тогда в третьем классе. Мама Роме сказала прямо, что Рома и мама должны расстаться.

Ромин отец Роме, естественно, такого не заявлял. Но со своей стороны деликатно давал понять, что лучше бы Рома не посещал его в субботы с воскресеньями. То Роме дверь не откроет, то — к ночи — вытурит на улицу. А Ромины пожитки аккуратно — папа Ромы интеллигентный человек — сложит на лестничной клетке.

С утра пораньше в понедельник придет Репин в интернат, воспитательница его вымоет, выстирает все с него, и Рома счастливый, что кончились суббота с воскресеньем, идет в класс, к своим, на уроки.

Теперь Рома шестиклассник, самостоятельный человек. По выходным спит и столуется у Григория Максовича. Или едет к кому-нибудь из ребят. Это в порядке вещей в интернате.

— Едем к нам, — предложил Фред Отуко, африканец.

Черный! Слишком уж черный даже для негра. Папа Отуко жил и работал в посольстве Кении. Тут Шуре все, прямо скажем, позавидовали.

Фред — человек таинственный. Он пил кока-колу. Бутылками кока-колы он каждый понедельник набивал прикроватную тумбочку. Никто понятия не имел, что это за напиток. Все думали, что пиво.

Наш брат, белый ученик, во время уроков чиркал перышком на промокашке рожи да записочки, разные каляки-маляки. Фред же Отуко по-солидному на любом уроке вынимал из парты альбом, и в этом увесистом альбоме простым карандашом фирмы «Годест» рисовал голых женщин. Только не обычных, а вроде скульптур на постаменте.

Славный парень — Фред, не жмот, угощал ребят жвачкой, всем всегда всякие штуки давал посмотреть и терпеливо растолковывал, что к чему и для чего предназначено.

А то было дело, приехали в интернат иностранцы из Америки, штат Колорадо. Перед их приездом, как водится, народ сняли с уроков, бросили на горячие точки приводить интернат в божеский вид. И один странный иностранец, потрясенный санитарным состоянием интерната, в порыве великодушия вручил воспитаннику младших классов на память о себе привлекательный тюбик неизвестно с чем.

А этот невоспитанный воспитанник, любитель красивой жизни, — благо с друзьями не поделился! — взял содержимое загадочного тюбика и съел.

Там оказался крем для чистки кожаных перчаток, вещь в интернате напрочь бесполезная. Чего только не выдавали в интернатском складе! Штаны со штрипками, фланелевые куртки — их называли маоцзедуновки, такой фасон был моден в Китае, — ботинки черные, коричневые тапки со шнурками, байковые платья, пальто с цигейковым воротником, каждую зиму — варежки, не вязаные, а простые, темно-коричневые или темно-черные… Все выдавали, от носок до шапок, а кожаными перчатками на складе и не пахло.

Воспитанник же, заглотивший тюбик, подверг свою жизнь смертельной опасности, но был спасен медсестрой тетей Ниной, которая не растерялась и оперативно устроила ему красивую жизнь в виде промывания желудка.

Фред никогда бы не подсунул того, что может повредить здоровью неосмотрительного школьника. Он и вещами не пижонил, носил все, что выдавали со склада. И так сидело на нем ладно само по себе неказистое пальто, так был к лицу черный воротник и черная цигейковая ушанка. Особенно когда он во всем этом усаживался в серебристый «мерседес», который привозил их с братом в интернат и увозил обратно в посольство.

Так что для Шуры Конопихиной, помимо прочего, открылась головокружительная перспектива проехаться на «мерседесе».

Но Шура побоялась ехать.

— Не сердись, Фред, — сказала она. — Кто вас знает — вдруг вы меня съедите?

— В Кении покончено с людоедством! — сказал Фред. — Только отсталые элементы у нас еще едят людей!

— Поехали ко мне! — предложила Женька.

Внизу ее ждал Юрик. К нему подошел Григорий Максович. Их разговор не предназначался для Шуриных и Женькиных ушей. Григорий Максович, увидев, что те отстали, начал торопливо что-то объяснять Юрику.

Григорий Максович понятия не имел, что Женька изо дня в день тренировала свою наблюдательность. Нет, не подслушивала, не подглядывала, но краем уха, краем глаза все замечала и фиксировала.

— На Шуриного папу упал аквариум с рыбками, — сказал Григорий Максович. — Он раскачивался на стуле и раскачал шкаф.

— Живой? — спросила проходившая мимо нянечка тетя Таня.

Григорий Максович кивнул.

— Сильный ушиб, — добавил он. — Шурина мама дежурит у его постели…

Народ разъезжался по домам. Не передать, что за чувство — домой, после интернатской недели! Какой кучей времени и свободы оборачивалось целое воскресенье и половинка субботы! Общее ликование, которому поддавались и Вася Забобонов, и Репин — все.

Шура, Юрик и Женька ехали в автобусе. Шура болтала с Юриком и лучезарно улыбалась, улыбка у нее была — сила! А Юрик ее нарочно смешил. Он мог любого рассмешить. Иногда он не особенно старался. А уж когда разворачивался на полную катушку — был бесподобен.

Дома Юрик нажарил китового мяса. Оно такое невкусное. Ни рыба ни мясо, вернее, мясо, воняющее рыбой. К тому же жалко кита. Тогда на это не слишком обращали внимание, потом стали обращать, позже, когда за короткий срок на Земле не то что китов — мухоморов почти не осталось, забили тревогу…

— Первый раз ем кита! — сказала Шура. — Надо загадать желание. Чтоб у нас в семье, — говорит, — всегда было весело. И чтоб никто не болел.

Тут явился Юрин друг Золототрубов в просторном пальто и белом кашне, удивительно напоминавшем вафельное полотенце. Это элегантное кашне в сочетании с красной физиономией производило впечатление, будто Золототрубов только что из бани.

— Кита будешь?

— У меня аллергия на рыбу, — сказал Золототрубов. — Меня даже поцелуешь после рыбы — всего раздувает.

— Кит не рыба, а млекопитающее, — заметила Шура.

Золототрубов на нее и не взглянул. У него такой вкус — ему нравится все необычное. Театральный человек, работает осветителем в Театре Пушкина. Он таскал с собой Юрика на все репетиции одного спектакля — «Романьола».

Юрик устроится около прожекторов и разглядывает зал — режиссер за маленьким столом, лампа с козырьком, немного зрителей.

Мелодии из спектакля Юрик подобрал на своей гитаре и вечерами во дворе на скамейке пел по-итальянски: «Се риди примавэйро…»

В спектакле песни исполнялись на итальянском языке. Они с Золототрубовым запомнили их на слух, перевирали, но пение звучало внушительно. Юрик все мечтал спеть это настоящему итальянцу — проверить, поймет он или не поймет?..

— Сегодня наш спектакль, — сказал Золототрубов. — А Сергей уехал на гастроли.

— Какой Сергей? — спрашивает Юрик.

— Гитарист.

— Ну и что?

— Я поклялся, что приведу замену. Тебя.

— Меня?

— Только спокойно, — сказал Золототрубов. — Брякнул. Из-за него отменяли спектакль. А я вспомнил про тебя и брякнул. Сам не ожидал, что так ухватятся. А они: «Молодец! — кричат. — Не подведешь?!» Я: «Железно». Ты ведь играешь все это!

— Но как?! — кричит Юрик. — Трын-брын! Там же надо профессионально!..

— Подрепетируешь! — сказал Золототрубов, хотя репетировать было уже некогда. — Как говорит мой папаша: «Если ты грамоте разумеешь, пиши стихи, если ноты — пиши песни. Жить как человек — говорит мой папа, — значит постоянно творчески преобразовывать мир».

Женька была знакома с Золототрубовым-старшим. Всю жизнь работал он лаборантом, исследуя внутренность крыс-пасюков. Но душа его обитала в других сферах. Он сочинял музыку, которую могли слушать только несколько очень сильно любивших его людей, ну и что? Он фотографировал, писал книгу кулинарных рецептов, диссертацию о птицах, хотя никак не мог ее защитить, так как имел чудовищную дикцию и физически был не в состоянии сдать экзамен по английскому языку.

— Неугомонным обязан быть человек, — продолжал Золототрубов-младший. — Ведь и я плечом к плечу с папой исследовал пасюков. А сейчас? Театральный деятель, человек искусства!

— Вы так важничаете все, ребята, — сказала Шура.

— Это просто чтоб держаться достойно, — говорил Юрик. — Каждый нос задирает из последних сил.

— Поднатужишься, — подбадривал его Золототрубов.

— Что?! — Юрик, услышав это слово, прямо рухнул на диван.

А у Юрика была одна отличительная черта: ни у кого такой нет среди родственников. Лежит Юрик на диване, и все вокруг — полотенце, сумка, гитара, телефон, — все, что хоть как-то касается Юрика, дрожит в такт биению его сердца. Просто страх божий!

— Считаю до двенадцати, — сказал Золототрубов. — Если ты не встанешь…

— Считай. На двенадцатый раз я превращусь в пасюка.

— Юрик, — вдруг сказала Шура, — сыграй, а? Ну что тебе стоит? Я НИКОГДА В ЖИЗНИ не была в театре ВЕЧЕРОМ…

Что-то переменилось в ходе этой истории, когда она так сказала. Юрик и не думал соглашаться, атмосфера по-прежнему была накалена, но в глазах бывшего исследователя крыс, а ныне человека искусства тихо затеплилась надежда.

Юрик встал. Он скрылся в стенном шкафу и вышел оттуда в костюме «тройка» строгой расцветки колорадского жука.

День закручивался, сжимался, как пружина.

— Помнишь, Юр, подъезжая к театру (когда давали «Романьолу», там всегда была дикая толпа!), ты сказал: «Я сейчас как человек, у которого в бане украли вещи. И он не знает — то ли у банщика простыню просить, то ли звонить родственникам, то ли самому у кого-нибудь свистнуть».

— Не дрожи! — буркнул Золототрубов. — Ты идешь к славе.

Организовав Шуре с Женькой контрамарки, он с Юриком пропал за дверью служебного входа.

Шура с Женькой не растворились в публике, занимающей места, согласно купленным билетам, шнырявшей кругом, покупающей программки, фамилии которых им, непосвященным, почти что ничего не говорили.

Иначе чувствует себя контрамарочник, не важно, кто оставил ему пропуск — исполнитель главной роли, рабочий сцены или дежурящий за кулисами пожарник. От первой минуты и до получения пальто в гардеробе его распирает гордое сознание причастности ко всему, что происходит в театре.

У потолка на балконе слева возился с фонарями Золототрубов.

Справа над сценой завис в ложе музыканта Юрик. Он старался незаметно вписаться в обстановку, поэтому не слишком-то махал в ответ Женьке и Шуре, можно даже сказать, вообще не махал.

Да и Золототрубов им тоже не махал.

«Те еще чувихи, — думал он, поглядывая на них с высоты. — В одинаковых платьях. Покусанные какими-то комарами».

Зато Женька с Шурой махали — за четверых! То одному! То другому! Да! Они обе в байковых платьях веселенькой интернатской расцветки. И они правда покусаны комарами! Комары круглый год обитали у них в интернате в подвалах, а по ночам совершали на спящих свирепый налет! Но ведь это пустяк. Кто станет обижаться на ерунду, когда ты, Юрик, над сценой, и спектакль еще не начат.

Второй звонок. Юрик проверил звукосниматель на гитаре. Подключился к динамикам. Третий звонок. Медленно гаснет свет. Золототрубов направил на занавес лунный луч. Юрик потихонечку начал пролог — грустный-прегрустный. На просцениум вышла Доменика в черном покрывале: «Диду э гвори амальяти, профинандо де круну…» Такие слова или что-то похожее говорила она под музыку. Занавес открылся, и августовское солнце, как настоящее, ворвалось в зрительный зал.

Все начиналось ликующе — крестьяне танцуют на празднике урожая. Сейчас Чечилия будет петь под гитару Юрика свою сумасшедшую тарантеллу. А теперь вальс. Юрик играет его для Чечилии и Микелле.

Микелле — художник. Он любит Чечилию. Но над их любовью сгущаются темные силы. Холодные мурашки бегут по спине, когда Доменика отстраняет руку Чечилии: «Нет, я не буду тебе гадать…» И волосы шевелятся от страшного пророчества старухи: «Им обоим смерть на Горбатом мосту!»

Бедная Шура, не выдержав накала страстей, начала в голос икать.

— Не обращай внимания, — шепнула она Женьке. — Я всегда от волнения икаю.

Негодующее шиканье раздалось за их спинами, но тут не грех было заикать и более искушенному театралу: Микелле убили, Чечилия на Горбатом мосту произнесла свою последнюю реплику: «Я хочу быть красивой. Микелле любил, когда я была красивой. И я хочу, чтобы вы запомнили меня ТАКОЙ!!!»

Юрик жахнул по струнам! Как он их не оборвал?! Он играл как бешеный, а Чечилия плясала и пела, и автоматная очередь обрывала ее песню и его игру…

Опустился занавес. На черной сцене в лунном круге Доменика говорила свои непонятные роковые слова.

Аплодисменты! Что буря — это был ураган. Актеры раз девять выходили на поклон!.. А над ложей музыкантов торчала одна Юрина макушка. Он там пригнулся и сидел не шелохнувшись. Но весь театр, сам того не замечая, вздрагивал от каждого удара его сердца.

Часть зрителей скворчала носами, остальные стояли какие-то пришибленные. И все же в этом спектакле было что-то чертовски праздничное, хотя в результате там, прямо скажем, никого не осталось в живых.

К тому же в антракте Женьке с Шурой удалось посетить буфет.

Прямо из гардероба они рванули за кулисы. Кинуться к Юрику не кинулись: он был очень занят. От совершенно лысого человека по ведомости Юрик получал гонорар.

Зато так близко, чуть не задев Женьку с Шурой, прошли мимо Чечилия, Микелле, Доменика! Женька и Шура со всеми поздоровались, ни одного не обделили приветом. Шура опять начала икать! Золототрубов готов был сквозь землю провалиться…

Но уже на улице воцарилась такая атмосфера единения! Золототрубов, довольный и важный, шагал по Тверскому с папиросой в руке, как солдат с маленькой горящей сабелькой.

— В искусстве, Юрок, — покровительственно говорил он, — надо ставить себе задачи невыполнимые. Если ты добился успеха, преодолел — значит, ты гений.

Подошли к фонтану, а фонтан не работал. Юрик говорит:

— Что такое? Фонтан не работает.

И фонтан заработал.

Все так возбудились, оттого что он заработал. Золототрубов даже предложил всем вместе сфотографироваться.

Очень тепло прощались. Чуть ли не целовались. Но Женька и Шура вдобавок к жареному киту, за которого и впрямь трудно поручиться, что он не рыба, стрескали в театре по бутербродику с селедкой. Золототрубова после рыбы целовать воспрещалось.

— У меня такой день сегодня, — сказала Шура, укладываясь спать. — Я буду вспоминать его всю жизнь.

А Женька подумала: «Как человек не чует своей беды».

Когда Женька поступила в университет, в летние каникулы она поехала в экспедицию поваром. Раз поздним вечером ей дали самой за рулем проехаться на мотоцикле. Она мчала по шоссе. Мотоцикл красный, «Ява-100»! Ни повернуть, ни остановиться, только дуть вверх по сопке на третьей скорости. Луч режет ночь, вихрь, шквал, лес вскипал по обочинам дороги, дымился поток в канаве!..

Что там за пляшущий огонек на макушке сопки? Костер? Звезда? Сердце бьется в ушах, и вздрагивают от его ударов полчища спящих жуков-стригунов. Звезд на небе! Хватай — не хочу! И совершенно очевидно, что этот день, вернее, ночь, миг! — счастливейший в ее жизни!

В это время в Москве наступало утро.

Утро, когда у Женьки не стало Юрика.

Будучи ночвосом, Федор Васильевич Прораков случайно попал на педсовет. Обычно он не посещал такого рода мероприятия. А тут, разыскивая Галину Семеновну Оловянникову — ему надо было ей кое-что передать, — заглянул в учительскую. Ну и решил из любопытства поприсутствовать. Слово имела как раз Галина Семеновна.

— Я педагог стреляный, — докладывала Галина Семеновна. — Знаю детей как облупленных. С места встал, заорал, обзывается, толкается, плюется, дерется… Ребенок есть ребенок. Но негр Отуко — тихий. Он тихой сапой уходит весь в себя и на литературе! Рисует голых женщин.

С этими словами Галина Семеновна выложила на зеленое сукно длинного, как баржа, стола альбом Фреда.

— Ну-ка, ну-ка! — потянулся к альбому трудовик Витя Паничкин, молодой человек средних лет, которому принадлежали крылатые слова: «Урок труда — это адский труд».

Однако пока он тянулся, боковым зрением уловил, что все как-то не по-хорошему напряглись. Словно резинка, когда ее потянешь, а потом отпустишь, Паничкин сел, метнув молниеносный взгляд на сиденье стула. Эту полезную для педагога привычку привили ему его воспитанники, коварно и регулярно мазавшие стул Вите Паничкину мелом.

— Я только выяснить, — сурово сказал Витя, — каких стервец рисует женщин — русских или негритянок.

— Голый есть голый, — справедливо заметила Галина Семеновна. — И это не важно, товарищи, какого он цвета.

Деловито хмурясь, в торце стола восседал директор Владимир Петрович. Над ним чудо как хорошо ветвились оленьи рога, прибитые гвоздями к стене учительской.

Альбом лежал на сукне, как заминированный.

— Вам кто его дал? — спросил Григорий Максович.

— Сама взяла, — сказала Оловянникова. — Я забрала его из парты Отуко.

А надо вам сказать, что в интернате не носили вещи в портфелях. Тетради, учебники, разные твои принадлежности хранились в классе в парте с огромной крышкой во весь стол. И все там оставалось, когда ты уходил обедать, спать или гулять.

— Стало быть, уважаемая Галина Семеновна, вы его… этот альбом… я извиняюсь… украли?.. — скороговоркой выпалил Григорий Максович и сделал такое горькое лицо, будто он ее сейчас укусит.

Тук-тук-тук. Владимир Петрович побарабанил по столу дыроколом, призвав этим стуком собравшихся держаться в границах учтивости.

Чтобы смягчить удар, нанесенный Галине Семеновне, в сущности добрым, но нервным Григорием Максовичем, Владимир Петрович в двух словах отметил выдающуюся педагогическую деятельность Оловянниковой, направленную на оздоровление морального климата в интернате.

— Хотя, — веско добавил Владимир Петрович, — изъятие предметов личного обихода без спросу не очень хорошая форма работы, допустимая в самом крайнем случае.

— Это трескотня все, — сказала Галина Семеновна, имея в виду наскок Григория Максовича. — Вот они, Фредовы почеркушки!

И она взметнула над головой альбом.

Россыпь белоснежных женщин явилась взору педагогического совета. И все — от миниатюрных, с ягоду смородины, до размашистых, в лист, — были взгромождены Фредом на высокий постамент.

— Характерный силуэт, узнаваемый, — раздался в гробовой тишине глас преподавателя по рисованию Роберта Матвеевича Посядова.

С пузцом, в узорчатом пестром свитере, солнечно волосатый, глаза синие, лицом белый!.. У него привычка была подхохатывать. Как японец, который и о печали сообщит с улыбкой, чтобы тебя поменьше расстроить.

Так, неуместно подхохатывая, Роберт Матвеевич сказал:

— Моцартовский полет! Абсолютная раскрепощенность! Пульсирующая линия! Главное, почти нет случайностей. Каждая закорючка несет в себе жизнь.

— С таланта, Роберт Матвеевич, большой спрос, — не дрогнула Оловянникова. — Пускай Фред Отуко изобразит русскую природу, вид интерната или натюрморт.

— У каждого своя тема, — возразил Роберт Матвеевич. — Можно, конечно, отойти от нее, но имея внутренний повод: поиск самовыражения, правды, совершенства. А не мелкий внешний: купят или не купят.

И Роберт Матвеевич поведал собранию об удивительной судьбе одной скульпторши. Всю жизнь эта женщина лепила из железобетона ворон. Пятисотфигурные композиции заделывала под названием «Вороны моей мечты».

Вороны мечты не пользовались большим спросом, не принесли ей денег и славы. Однако, по крупному счету, в ее воронах были и мысль, и искусство, и судьба — все. Не щадя ни сил, ни атмосферно устойчивого железобетона с мраморной крошкой, она вкладывала в ворон горячую любовь, уважение и интерес к другой жизни, смягчая сердца и делая невозможным жестокое браконьерство.

А кто-то ей возьми да посоветуй: ну их, твоих ворон. Лепи из железобетона пионеров!

— Нет, я не против пионерской тематики, — сказал Роберт Матвеевич. Взволнованность в скульптуре из бетона имела место и тут. Но художественный совет ослабил жгучую бдительность, открыв лазейку не очень взволнованным пионерской тематикой скульпторам. Туда затесалась и бывший великий ваятель ворон, теперь ух какой производительный, средней руки, творец пионеров.

Заказывать начали, покупать — началось! Совсем она стала другим человеком. С печалью глядели на мумии горнистов заброшенные вороны ее мечты.

Кончилось тем, что отряд «пионеров» рухнул на нее у нее в мастерской.

«И повалились пионеры на породившую их мать!..» — мощной стихотворной строкой закончил Роберт Матвеевич свой поучительный рассказ.

— Что ж, — задумчиво сказала Оловянникова, пораженная злобной мстительностью искусства. — Пускай Фредерик хранит верность женской тематике. Но пусть их Отуко рисует одетыми! Одетую строительницу новой жизни! На производстве! В полях! В быту! Дай, как ты видишь, красоту духовного мира нашей современницы, а не только тела, поскольку это в человеке не главное.

И педсовет умолк, размышляя поистине над вопросом вопросов: а правда, кроме шуток, что главное в человеке?..

Говорят, образы всего происходящего на свете уходят во Вселенную — картинами или, может быть, чем-то вроде кинолент. И если вдруг какой инопланетянин проявил бы смекалку и где-нибудь в далеком уголке Вселенной установил улавливатель — специальное зеркало или экран, он смог бы увидеть прошлое планеты землян. Он смог бы увидеть — теперь ведь и это прошлое Земли — педсовет в нашем интернате.

Слов, конечно, инопланетянину не расслышать и не разобрать, но он обязательно почувствует, уловит, угадает, что Художник вступился за Художника, отстоял, не позволил спустить на собрата Полкана. Что, живя на краю Москвы, где-нибудь в Орехово-Борисове, мы близки людям Африки или острова Фиджи. Что у нас есть духовная атмосфера Земли, и куда мы без нее? Никуда.

Правда, может нелепым показаться инопланетянам Посядов: у Роберта Матвеевича, как у голубя, совсем нет плеч, только шея и живот. И был он дико невезучий.

Мороженщику помог — тот застрял на железнодорожных путях со своею тележкой — весь исцарапался. Завхозу помог тащить стулья — ударился стулом. Зуб болел, хирург расстучал, пожал плечами, вырвал, а не тот. Мастерскую его на два метра кипятком затопило, откачали, он ушел, чтобы сохло. А туда — кошки. Нашествие, набег, кошачья свадьба! Нанесли блох. Приходит — блохи на него кинулись, ноги облепили и ну кусать. Он спасся бегством. Жена ему резиновые кальсоны сделала. Он надел кальсоны, резиновую куртку и пошел их травить из пульверизатора, на котором нарисована блоха в гробу. Так чуть сам этим делом не отравился.

Ему даже нянечка тетя Таня посоветовала окропить себя святой водой — будто его кто-то сглазил или заколдовал.

Из-за проклятой невезухи Роберт Матвеевич панически боялся летать на самолете. Просто не верилось, что такой человек мужественный, с такой толстой шеей — на самолете боится летать. Об этом он рассказывал с извиняющейся улыбкой. И все мы — интернатские дети — относились к Посядову с отеческой теплотой.

Я не знаю, сначала на экране Фред покажется в мастерской Роберта Матвеевича, где будет лепить из глины свои белые скульптуры на высоком постаменте… Или Оловянникова, тихой сапой возвратившая на место его альбом.

Жалко, без речи Григория Максовича на том педсовете картина, мчащаяся во Вселенную, останется неполной. Вот она, его речь, привожу слово в слово.

— Один человек сказал, что воспитывать может только воспитанная душа. У меня предложение: давайте попросим Галину Семеновну во всех классах провести сочинение на тему «Мой учитель». Без подписей и без отметок.

— «Учительница милая моя»? — мягко поправила его Галина Семеновна.

— А можно без «милая»? — попросил Григорий Максович. — Так мы вернее узнаем, чем именно хорош тот или иной педагог, почему педагоги бывают неважного качества и не они ли отчасти повинны в скандальных происшествиях типа того, что случилось в зоопарке, когда четыре подростка в чисто развлекательных целях забили камнями кенгуру.

— Какая бессмысленная жестокость! Добро бы на шапку, — сказал Федор Васильевич Прораков. Таинственный сверток покоился на его белых велюровых коленях.

Хорошо, когда дома все хорошо.

Тогда ты хоть в интернате, хоть в жерле вулкана — нигде не пропадешь.

Одного Женькиного приятеля родители так дооберегали, что он до старости лет шнурки на ботинках завязывать не умел. Его этому особенно и не учили. «Шут с ними, со шнурками, — говаривал его папа. — Зато сын с отцом вместе рядом по жизни пойдут. Чужих-то не напросишься ботинки зашнуровать!»

А Верка Водовозова — та девочка приходящая, которая спит и ест дома, а учится в интернате, спит и видит, чтобы каким-нибудь образом, очутиться в вечной разлуке с домашними.

Папа у нее сценарист, Давид Георгиевич Водовозов. Грел Верку по всем швам за малейшую провинность. Очень уж хотел воспитать ее, как он говорил, настоящим человеком. Причем не простым, а ренессансным. То есть личностью всеобъемлющей широты интересов. Типа Леонардо да Винчи.

В интернат Верке позволили ходить по причине его английского уклона. Мама, тетя Дора, любительница искусств, насильно обучала ее вокалу.

Явное предпочтение тетя Дора отдавала героической, воинственно подъемной оратории «Иуда-Маккавей». Она аккомпанировала, Верка не по доброй воле исполняла партии хора, а Давид Георгиевич пел главную арию Иуды.

— Я мужчина бурный, — говорил Давид Георгиевич. — Если что меня губит, так это темперамент.

Хотя темперамент губил не его, а Верку. На невыученные арии он отвечал кулачной расправой, как английский моряк. Ему казалось, что человек Возрождения должен воспитываться чисто средневековыми методами.

— Всех великих мастеров в детстве били галошей, — заявлял Давид Георгиевич.

Жена его, тетя Дора, была музработником в детском саду. Орунья! Ее крика самые крепкие нервы не выдерживали.

— Как ты смеешь сидеть в моем присутствии?! — кричала тетя Дора на Верку.

— Зачем вы все время шумите? — спрашивали соседи.

— У меня голос для большой аудитории, — объясняла им тетя Дора.

Знакомых Верке родители выбирали в зависимости от интеллекта.

— Интеллектуально она тебе по щиколотку, — сказал Давид Георгиевич о Шуре Конопихиной, когда та по приглашению Верки явилась к ним в гости на обед. Вторичное приглашение получали только те, кто интеллектуально достигал Верке пояса или плеча.

Верка не была подругой Жени. Она вообще ничьей подругой не была. Думала она всегда только о себе. Человек очень бережливый: съешь ты у нее два пирожка, и она у тебя ровно два. Никогда ничего не подарит. «Зачем, — говорила она, — я буду дарить просто так, когда можно обменяться. Мне папаша за это холку намнет». А если ей было выгодно, прямо скажем, она могла выдать тебя с головой.

Но когда Верка однажды ближе к ночи сказала: «Я домой не пойду. Выстрою шалаш и спасусь от холода», Женька с Шурой сдвинули кровати и положили ее спать с собой в серединку. Ей даже вышло теплее всех: если на троих два одеяла, тому, кто в середине, достались оба.

— Жень! Шур! — шепчет Верка часа в два ночи. — Боюсь, меня дома укокошат. Давайте моим позвоним?

Телефон в кабинете директора — закрыт. Автомат — на улице. Пальто заперты в раздевалке. Поэтому ренессансный человек, смалодушничав, остался в спальне, а неренессансные Шура с Женькой в ночных рубашках, завернутые в одеяла, двинули в школьный корпус, к единственному незапертому главному входу.

Оказывается, ночами по лестницам и коридорам, по длинному переходу из спального корпуса в школу, во всех углах и закоулках интерната гуляли ветры.

Шторы бьются на ветрах, заполаскивают тяжелые гардины с изображением кокосов, и даже толстые одеяла на Женьке с Шурой норовили надуться и парусить.

Когда Женька — большая уже, перед отъездом, зашла попрощаться с Юриком, а у него почему-то кругом — распахнутые окна.

Ее ждали внизу. «Женя!» — кричали. Голосили на весь двор.

Мы обнялись, у тебя в квартире был жуткий сквозняк, я и ты — я запомнила — стояли на пороге. Мы виделись тогда в последний раз.

Это потом пришло, позже — вот обнимаешь кого-нибудь родного, и такое чувство, что люди вроде облаков: дует ветер, гонит их, они меняют очертания, летят, раскалываются, рассеиваются и тают.

Женька с Шурой выбрались из интерната. Выпали как из гнезда. Туловище с головой в одеяле, а ноги снаружи — мерзнут.

Расчерченный белыми линиями асфальт непосвященному казался бы загадочным, как рисунки в пустыне Наска. А это чтобы удобней строиться. Мы в интернате то и дело строились. Строем ходили, пели — в хоре, жили — стаей, попробуй кого из нас тронь!..

Липы, черные, голые, у спальных корпусов — выше крыши! Возле одного фонаря листья с ветки не опали, последние держатся, им хватает его тепла.

Окно хлеборезки. Там всегда запах хлеба какой-то волнующий. Машина, которая резала хлеб, часто ломалась, поэтому на дощатом столе всегда наготове лежал длинный нож с пластмассовой синей ручкой. Нож в хлеборезке — ровесник интерната. Этот же самый нож на дощатом столе — он там и теперь. И там, над ящиком для горбушек, висел плакат: «Кто хлебушком не дорожит, тот мимо жизни пробежит!» Горбушками народ набивал карманы и ел их на ночь или на прогулке.

Женька несла в кулаке монетку. Денежку — позвонить. Идешь с ней, например, по Москве, несешь ее в варежке, и каждый телефон-автомат тебе друг. В любой заходи, в любом можно услышать чей-нибудь знакомый любимый голос. Но не болтать, не рассусоливать, а просто радостно сказать: «Привет! Как жизнь?» Ну что-то в этом духе. А можно даже не звонить. Просто нести в кулаке, в теплой варежке, и голос, и разговор, и звук звонка в чьем-то милом твоему сердцу доме.

Женька с Шурой забрались в телефонную будку.

— Давид Георгиевич? Это Женя. Вера в интернате. А вы ее сдали бы насовсем! У нас шефы — автобаза, и в тесной дружбе с нами московский рыбокомбинат…

Давид Георгиевич молчал. Бывает такое молчание — гробовое. Когда человек прекращает шевелиться и дышать.

— У нас есть свой лагерь. Уголок швейцарский, — сказала Женька. — К нам и комиссии приезжают. «Знаете, — говорят, — что у вас интересно? Входишь на этажи, и туалетами не пахнет».

Светофор на перекрестке с зеленого переключился на желтый. Потом он с желтого переключился на красный. Как будто вспыхнул над перекрестком глаз Давида Георгиевича Водовозова. Трубка стала ледяной. Она отмораживала ухо. И трубка произнесла каким-то слишком тонким голосом:

— Если у вас, у подкидышей приютских, родители — кукушки, то я от своей Веры не отступлюсь!

В ту же секунду ночь отодвинула его слова. Это будет разговор назавтра забытый, но запомненный навсегда.

В полнеба вкруг луны — гало!.. Круги светили страшно ярко, особенно там, где они пересекались. В крошечном огоньке телефонной будки — два белых кулька: одеяла-то в пододеяльниках! Два кокона, две сахарные головы, два белых предвестника снегопада.

Снег был уже в пути. Им пахло. Слышалось его дыхание.

Из телефонной будки Женьке и Шуре виднелась Дорога. В большой мир. В новую жизнь. Такая общая, изинтернатская, у каждого своя. По этой Дороге — что удивительно — шел их одноклассник Рома Репин. И — что удивительно — вел пса терьера. Рома вел черного терьера в старый гараж за помойку.

«Зачем Роме пес? — подумала Женька. — А! Это им для спектакля».

Там, в гараже, ночвос Прораков ставил со старшеклассниками какой-то спектакль.

Достаточно было одного часа, чтобы наступила зима. И точно — в эту ночь выпал первый снег.

Подъем в интернате Женька терпеть не могла. В спальнях над дверью были привешены динамики. В семь утра в радиорубке врубали бешено жизнеутверждающие песнопения. Первой шла песня про футбольный мяч:

Женька старалась проснуться до песен, стянуть со спинки кровати вещи, сунуть их под одеяло, чтобы согрелись. И там, согретые, под одеялом надеть.

Теперь тебе всё — никакие песни нипочем. Лежи себе, что-нибудь вспоминай и смотри, как в окне падает снег.

И этот снег на большой перемене трудовик Витя Паничкин велел убирать.

— Да что вы? — все кричат. — Первый снег! Первый снег всегда тает!

А Паничкин:

— Это не важно, что тает. Мне, как трудовику, важно трудовое воспитание воспитанника.

У Паничкина на этот счет своя теория: народ здесь, в интернате, хитрый, жуликоватый. Здесь можно до бесконечности возиться с дисциплиной, если не развести бурной деятельности. Любую выдумывай, только не давай людям никакого покоя. Потому что покой — родной брат неорганизованности.

Сам — чистый выходец из царства теней, голова — будто яблоко на тонкой шее, а сколько в ней бушевало идей по привлечению к трудовому процессу! С Витей Паничкиным мы клеили коробки, вязали веники, точили кухонные ножи, унавоживали яблони…

— Ну что, ребята, — говорил Паничкин, намереваясь припахать народ, — мосты будем строить или по воде ходить?

Лично Паничкин ничего не вязал, не клеил и не унавоживал. На место использования детского труда он приносил раскладной стул, каким пользуются художники на пленэре, раскладывал его, усаживался и давай:

— Хорош баклуши бить! Избаклушились! — покрикивал Паничкин. — Не замирай! Не уходи в себя! Что ты идешь еле-еле?! Надо бодрей, а ты что?! Идешь, как в штаны наложил!

Снег падал будто сквозь землю, а не на землю. Постепенно он начал под ногами хрустеть, как сухарик.

Все было сплошь в снегу — яблоневый сад и воздух. Дышишь то ли воздухом, то ли снегом. И уже неясно, неважно, где это происходит — город какой, что за белая улица… Есть только точка на планете с опознавательным знаком: там на ветке шиповника надета коричневая варежка. Там собрались вместе я и мои друзья — убирать первый снег.

Вот основной аккорд празднества: веселье и свобода, снег и мы. Григорий Максович говорит, что он с удовольствием бы огородил эту самую точку — наш интернат — здоровым забором. Забор он подразумевал как границу Вселенной. Вселенная — интернат. Здесь жизнь развивается по законам добра и справедливости.

— Вы ведь какие, — он нам говорил, — всем, что у вас есть, друг с другом поделитесь, не возьмете чужого, не бросите в беде.

— Но идея забора несовершенна, — говорил Григорий Максович. Рано или поздно вам придется выйти в мир, встретиться с другими людьми и удивиться, что не все на свете такие, как вы.

…Фред-африканец с Конопихиной лепят снежную бабу!.. Рома Репин сгребает снег с листьями в сугробы!.. Грущук Алексей из десятого класса разгуливает праздно — франтоватый и своевольный, сам Витя Паничкин ему не авторитет.

А Витя-то, Паничкин! Сидит во дворе на стуле в роскошной ушанке цвета вороньего крыла. Все взрослые надели ушанки, все учителя, директор Владимир Петрович, потом Оловянникова по русскому и литературе, художник Роберт Матвеевич Посядов, Григорий Максович. Вышли на улицу в одинаковых шапках, но разных мастей и различной пушистости. Как в театре: зима — это вата на сцене и действующие лица в мехах. Все высыпали поглядеть на первый снег.

Четвертый урок у нас — шахматы. Был в интернате такой предмет. Вел его Борис Викторович Валетов. Хотя ему больше подошла бы фамилия Слонов или Ферзев, по крайней мере, Пешков! Но уж никак не Валетов, поскольку чего Борис Викторович на дух не переносил, так это когда дети резались в карты.

Шахматы для Бориса Викторовича — все. Погруженный в глубокие думы, он постоянно обмозговывал либо острый вариант английского начала, либо целесообразность позиции К: е 3, или разрабатывал неочевидный план переброски ферзя из центра по вертикали к резиденции неприятельского короля. Поистине чудовищным казалось Борису Викторовичу существование людей, которым неинтересно, что происходит в мире шахмат. Сам он по этому вопросу взахлеб читал всю выходящую в свет периодику.

У адыгейского народа есть такой обычай: когда человек уходит из жизни, у них принято два или три месяца носить ему на могилу еду. Если бы, не дай бог, это приключилось с Борисом Викторовичем, то адыгейцы не менее полугода носили б ему ежемесячник «Шахматы».

Но неверно думать, будто Борис Викторович так уж односторонне видел жизнь. Когда он был еще совсем неоперившимся юнцом, он имел иное страстное увлечение — шашки. Сколько было сомнений и тревог, сколько оглядок, метаний и опаски, когда в один прекрасный день он почувствовал, что смысл жизни не в шашках, а в шахматах.

Борис Викторович очень переменился. Легкий и лучезарный, он сделался сумрачным и несловоохотливым. Едва ли можно было считать его одушевленным существом, когда он часами неподвижно сидел, вперив взгляд свой куда-то в сторону или в пол.

— Я решил бросить шашки, — удрученно, прикрыв лицо рукой, сказал он жене, насмерть перепуганной случившейся в нем переменой. — Кто-то ведет меня, сметает с шашечной доски, нашептывает на ухо: «Борис, твое призвание — шахматы».

Жена заплакала, заподозрив, что заодно с шашками он бросит и семью. Однако Борис Викторович поступил благородно. Он сказал:

— Не плачь, жена. Семью не брошу. Но я не могу сейчас жить обычной жизнью!

И он прекратил выполнять три святые обязанности по дому: бегать в овощной за картошкой, пылесосить персидский ковер и выносить ведро.

Теперь он счастлив: позади остались годы колебаний и свершилось его духовное перерождение. Пусть он пока не мастер, и не кандидат в мастера, но он шахматист-поэт!

Вот Борис Викторович входит в класс: дверь приоткрывается, вплывает — метр на метр — шахматная доска. На ней прицеплены картонные фигуры. Доска тянет за собой Валетова. Он крепко держится за шахматную доску, рука у него плоская, большая, с татуировкой: «Cogito ergo sum» — «Мыслю, следовательно, существую».

Он носит старомодный пиджак в талию с чуть расходящимися полами, матерчатые ботинки. Все это лоснится и выглядит довольно затерто. Только ушанка — новехонькая, «соль с перцем» — великолепно смотрится на его бурлящей шахматными комбинациями голове.

Она до того ему к лицу, что Борис Викторович Валетов не снимает ее, войдя в класс, как это водится у джентльменов, не обнажает свою «соль без перца» седую с залысинами макушку и — с ходу! — пускается объяснять благородный риск и накал английского начала… Народ попробовал «начало» разыграть. Валетов, тонко различая оттенки нерадивости, наставил двоек с минусом и колов с плюсом.

А вечером в спальне пошли разговоры. Про шапки. Где и почем их такие раздобывают.

— Может быть, на складе? — спрашивает Женька.

— Ну да! — говорит Шура. — Я бы тогда тоже не прочь.

— И шубу бы! — говорит Женька. — А то в моем пальтишке нету шика.

— Да я спросила, — заявляет Шура. — Борис, говорю, Викторович, где ушанку брали?

— А он?

— «Бу-бу-бу-бу» — что-то невразумительное. Типа того, где брал — там нету. А я: ну где? А он — бац между нами шахматную доску и, не ответив, удалился.

«Странно, — подумала Женька, чокнутая насчет злодейств. — Чего это он темнит? Не банда ли спекулянтов орудует у нее под носом? Не связаны ли спекулянты с сетью разбросанных по миру браконьеров? Из чего шапки? Канадский волк? Бразильский тушкан? Камышовый кот? Вдруг это звери, исчезающие с лица Земли?..»

Бессловесное появление Проракова прервало разговоры о шапках.

Так окончился день, когда выпал первый снег. А снега к ночи и след простыл. Стаял.

У Вити Паничкина пропала шапка.

Он впал в жуткое отчаяние, в душераздирающую тоску. Рвал на себе волосы, охал, отдувался, всех и каждого подозревал, в общем, вел себя очень неприлично.

— Что за столпотворение в такую рань? — поинтересовался Владимир Петрович.

Витя пал ему на грудь и чуть ли не заплакал как дитя.

«Шапку Витину, видимо, украли, — думал Владимир Петрович, гладя трудовика Паничкина по голове.

Факт сам по себе вопиющий. А такие шапки у всех учителей. Да и у Владимира Петровича тоже есть подобная шапка. Возьмись похититель за дело капитально, большой сплоченный коллектив очутится без головных уборов. За исключением Валетова. Он свою шапку даже в столовой норовил не снимать.

Созвали экстренный педсовет. Витя повел себя вспыльчиво, взбудораженно и агрессивно.

— Жулики! — кричал он. — Я всегда знал! ОНИ должны были что-нибудь украсть! У меня!..

В кабинете у Паничкина висел плакат: «Плохая работа — хуже воровства». Теперь он и сам был не уверен, так ли это.

Слово предоставили Григорию Максовичу. Он сказал:

— Спокойствие! Мы отыщем и вора, и шапку! Меня взволновала другая сторона вопроса. Философ Сенека говорил: «Часто учат обману тем, что обмана боятся». Взять могли у любого из нас, а украли у Паничкина. Не сам ли он тому причиной?

— По-вашему, кто своровал и кого обворовали, — молвила Оловянникова, — одного поля ягода?

— Мне кажется, да, — сказал Григорий Максович. — Мне кажется, все зависит от всего.

И Григорий Максович рассказал, как Рене Декарт плыл на небольшом судне по Дунаю и читал книжку. Слышит — матросы (они ведь не знали, что он понимает по-немецки) собрались его убить. Не потеряв самообладания, он осмотрел свое оружие, убедился в его исправности и принял такой дружелюбный вид, что никто не посмел на него напасть.

Так иносказательно Григорий Максович дал понять, что философы Декарт и Сенека вправе гордиться своим образом мыслей и действий в отличие от трудовика Паничкина, шагающего по призрачному пути недоверия, затюкивания и проедания плеши.

«Какой же Григорий Максович, — думал ночвос Прораков, — малоприятный на вид, какое у него лицо — не наше…»

Потерпевший Паничкин вспыхнул, раздул крылья носа и, не сдерживая чувств, сказал:

— Узнаю, кто взял, разорву, как рыбу.

За окном кабинета директора в овраге остановился грузовик. Из кузова выскочил народ в кожаных тужурках. Они расстелили брезент, а на брезенте раскинули что-то вроде серебристой шкуры доисторического животного.

— Я имею сообщение, — сказал Борис Викторович Валетов. — Моя шапка на днях интересовала ученицу шестого «В» Конопихину.

К первому грузовику подъехал второй. Оттуда стали выгружать баллоны. Зеленая гора баллонов лежала на снегу, от них толстый шланг потянулся к серебряной шкуре, когда в кабинет директора явилась Шура и — прямо с порога — принялась икать.

— Хорош икать! — крикнул Паничкин. — Ты шапку украла или кто?

Шуре дали воды.

Там, в овраге, освободили от чехла корзину. Ярко-желтую с красной полосой. Вроде таких, на которых когда-то летали на воздушном шаре.

Шура выдула два стакана и знаком показала, что выпьет третий.

— Это ей как мертвому припарки, — сказал Паничкин.

— Ее надо испугать, — предложил Прораков. — Верное средство. От всего.

— Как вам не совестно, — пристыдил его Григорий Максович. — У нее на папу упал аквариум.

В овраге валялись мешки, неизвестно чем набитые. На мешках аршинными буквами было написано: «L’ESPACE. PARIS» — «КОСМОС. ПАРИЖ».

Один человек, он у них за главного, в черном летчицком шлеме, махнул рукой, и серебряная шкура начала оживать и подниматься. Толпа народа, в том числе очень крепкие женщины и пара-тройка старух, удерживали ее за тросы.

— Граждане-товарищи! — обомлел Владимир Петрович. — Это же… воздушный шар!..

Шар вздувался, вздувался, на боку его обозначилась красная звезда. И педагоги увидели, что шар — не шар, а вытянутой формы аэростат.

Сильно недодутый, он был уже размером с индийского слона.

Вдруг какая-то заминка, дырка в оболочке или что… Главный забегал, случился переполох, аэростат сдули, крепкие женщины и старухи помогали ему сдуваться, наваливаясь на аэростат телами.

Педсовет и ахнуть не успел, как баллоны, корзину, сундуки, тросы, крючья, резиновый шланг и балластные мешки распихали по машинам, аэрокомпания мигом рассосалась, и это видение за окном, немое кино, окончилось. Одни от аэростата следы на снегу.

В отличие от шапки, которая исчезла бесследно.

— Кто слимонил мою ушанку? — бормотал Витя Паничкин. — Я всю жизнь в стесненном положении. О такой, как она, я и не мечтал. А тут случай подвернулся. Куплю, думаю, однова живем… Нашли у кого слимонить! — вдруг вскричал он. — У человека, который… — Витя сделал передышку. Распространенные предложения с трудом давались трудовику даже в минуты наивысшего духовного подъема. — Весь ум отдал, чтобы заразить детей… — он поднялся, своею любовью к труду!

В тот час Витя Паничкин, утративший самое дорогое, что у него было, меховую ушанку, и безудержно горюющий о ней, обрел подлинное величие Акакия Акакиевича Башмачкина, героя повести Гоголя «Шинель».

«Азбука криминалистики, — думала Женька. — Перед тем как огорошить человека: “Ты украл шапку?”, подумай, что ты знаешь о личности обвиняемого, о его характере, сноровке, волевых качествах… А то все свалят на тебя, доказывай, что ты не верблюд».

Женька облазила чердак и теперь спускалась в подвал, в раздевалки. Что-то ей подсказывало: шапку не украли. Воровство в интернате не практиковалось.

Дежуришь, например, по спальне, наводишь порядок в тумбочках, столько всякой всячины лежит, можешь взять, а не берешь. Хотя иной раз и хочется. Зато удовлетворение от собственной честности колоссальное!

Кража вряд ли. А вот припрятать с целью насолить — таких случаев сколько угодно.

Подвал — место в интернате серьезное. Там были такие углы и закоулочки — спрячешься, не найдут. Кто-то из ребят нюхал там табак и чихал во всю ивановскую по сто раз кряду. Полгода его искали, так и не обнаружили. Пока сам не прекратил, бросил вредную привычку.

Там же старшеклассники бывало рассядутся на чемоданах и вместо прогулки играют в карты.

Чемоданы стоят на дощатых полках плечом к плечу, фамилиями наружу. Эти интернатские чемоданы с ума могут свести своими фамилиями: Подкидышев, Ядов, Кащеева, Грущук, Одиноков, Малявка…

Имена даются людям не так уж закономерно, а все же с Малявки, наверное, в жизни спрос маленький. Не то что вон чемодан Валерика Могучего. Как быть с такой фамилией? Ведь ей худо-бедно нужно соответствовать.

А каково простому смертному жилось под фамилией Вечный? Где-то на Новодевичьем кладбище, на новой территории, справа ему воздвигнуто надгробие.

Очень уместно на чемодане смотрится Женькина фамилия — Путник. Женьке она, как и самому чемодану, здорово подходит.

Тапочек везде навалом. Если интернатские тапочки собрать и поставить рядом, то ими можно опоясать земной шар. Вид у них — оторви и брось, непарные, без шнурков. А стоптанные! Ясно, что эти тапки огонь, воду и медные трубы прошли.

Женька направилась в глубь подвала. Две красные лампочки в тупике почти не давали света. Они горели, как густые огни концевого вагона в поезде, на котором осенью уехала мама.

Поезд уходил в полночь. Лил дождь. Мама из тамбура Женьке и Юрику кричит: «Домой!» Проводники светят фонарями на платформу. Из каждой двери поезда — рука и фонарь. Вымокший до нитки Юрик ловит на стоянке неостанавливающееся такси. Тоска по своим!..

Женька свернула в каптерку. Тут хранились дворницкие и уборщицкие орудия труда. Из-под ватника, встревоженный, выполз и побежал по стене солидный черный паук без одной ноги. Женька стала взглядом следить за пауком, и вдруг — этот-то момент и есть самый жгучий — паук привел Женькин взгляд к Витиной Паничкина шапке!!

Почти под потолком обитала ушанка. Она! Цвета вороньего крыла. Кто-то в сердцах забросил ее на гвоздь. И снять ушанку было возможно либо при помощи метлы, либо соорудив пирамиду из банок мастики и перевернутых ведер.

Метла не сработала. Шапка крепко засела на гвозде. Женька полезла на ведра, вцепилась в меховое ухо… Ведра качнулись, поехали по банкам… Грохот! Леденящий кровь треск! И Женька загремела с шапкой. Шапкино ухо упало отдельно.

Попорченная шапка Паничкина жгла руки и требовала отмщения. Ее хотелось бросить и смыться. Но Женька подвергла шапку тщательному осмотру. В результате выяснилось:

первое, на шапке нет фабричной метки;

второе, изделие сшито классно, комар носа не подточит. Самый красивый мех — на лобовом козырьке. Все остальное строго симметрично. Ворс по всей шапке в одну сторону ложится, волосок к волоску. Под меховым колпаком — стеганая подкладка. Сквозь повреждения в подкладке просматривается скорняжный шов — мех к меху, по принципу «пельмень».

Напрашивался вывод: Витина шапка и, как говорится, иже с ней — продукт незаконного промысла. Их кто-то шьет. И, чует Женькино сердце, по спекулятивной цене продает. Кто? Из кого? Вот два вопроса, которые встали перед Женькой во всей неразрешимости.

До лучших времен она скрыла шапку под ватником, оторванное ухо положила в карман и самовольно отправилась в Зоологический музей.

Женька вынырнула из метро на Охотном ряду. Угол Тверской и Моховой. Все-таки ни с чем не сравнимое удовольствие для непривычного к центру человека — пройтись по Моховой! А чем изведаннее этот путь, тем он любимей.

Женька будет учиться тут, в МГУ. И каждый день пробегать под козырьком старого «Националя», где в любой мороз без шапок — иностранцы с жизнерадостными, в высшей степени белозубыми улыбками.

Наш зубной врач рассказывал: пришла в поликлинику одна американка, сняла зубы, дала ему посмотреть. Так он всем носил — показывал: не зубы, а игрушка!

Этот путь Женька выучит наизусть, на память, шаг за шагом, как стихотворение. Журнальный киоск Телефоны-автоматы. Театральная касса.

Дворами пойдешь — срежешь угол, выйдешь на Никитскую, а там до Зоологического музея рукой подать.

Все дышит историей в этих дворах. Здесь учится Юрин друг в Первом медицинском. Он говорит, у них в институте такие древние аудитории, кино можно снимать про Сеченова и Боткина.

Нижние окна старинные, мутные, грязные, заглянешь — пол глубоко, но видно, что там студенческая столовая. Люди макароны с котлетами уплетают, яблочный компот пьют.

Глянула Женька в соседнее окно — Господи Боже! На металлическом столе мертвец! Бледные вокруг него лица, согбенные фигуры в белых халатах с огромными книгами на коленях.

Анатомичка, морг, жуть.

Жизнь многомерная! Все перемешалось: алые «тойоты», серебристые «вольво», геологоразведочный институт, студенты-геологи с волевыми подбородками, кухня ресторана, швейцары, официанты, толстые тетки какие-то в кожаных пальто, шум машин, звук шагов, снег, смех, болтовня… И тишина, шелест страниц, запах формалина, публика, расположившаяся на железных стульях анатомического театра.

Ну, правда, потом звенит звонок, они захлопывают книги: бац, бац, «Руководство по анатомии»; и идут, идут на Тверскую, выходят, и пошло-поехало, зима и жизнь ощущаются еще сильнее!..

В Зоологическом музее мимо скелета мамонта Женька проследовала туда, где «посторонним вход воспрещен», и заблудилась среди стеллажей, костей, аквариумов и высоких распахнутых дверей.

Входи в любую, вроде никого нет. Никакой скученности не наблюдается. И очень сильная бесприютность. Сыростью пахнет, старостью. Столы почему-то повернуты спинами к окну.

Женька выдвинула ящичек, а там труха. Высохшие травы экспедиции 1902 года в Монголию и Китай.

Как привидения, из-за шкафа появились два серьезных подвыцветших гражданина. У них шел спор, тягучий, на целый час. О некой мухе. Один называл ее циклопической, другой — всего-навсего гигантской.

Первый давай примерами из учебников и монографий давить, мол, и более мелких насекомых именовали циклопическими. Тот спор длился и длился, и если туда заглянуть, то и сейчас можно застать их спорящими.

По коридору пробежала тепло одетая сотрудница музея с полной банкой сверчков. Женька кинулась за ней. Тетка юркнула в отдел рептилий. Среди разбросанных бумаг, печатных машинок, географических карт она открыла террариум с песком. По песку сновали ящерицы гекконы.

— Кушайте! — стала хлебосольная женщина угощать гекконов сверчками. — Ах ты мой миленький, ты мой хорошенький крымский геккончик! Что это у тебя на губе? Надо к ребятам отнести, чтобы тебя полечили.

— Откуда столько сверчков? — спросила Женька.

— Разводим! — ответила сотрудница. — Интересуешься жизнью гекконов? — Она взяла с полки банку. В ней тоже был геккон, только заспиртованный. — Такырная круглоголовка! — с гордостью произнесла тетка. — Исчезнувший вид. Двадцать лет такого не видали. — Она открыла банку, взяла и вынула его из спирта.

В конце концов Женька отыскала отдел млекопитающих. Над микроскопом стоял дедуля с белой бородой, видимо, профессор.

— Вот мех, — сказала Женька, выуживая из кармана ухо от шапки Вити Паничкина. — Вы можете сказать, что это за зверь?

— А запросто! — ответил профессор. — В один момент, визуально — на глаз. — Он взял ухо и пригляделся. — Не тигр, не тапир, не кенгуру… Не песец… Не нутрия и не норка… Не соболь, не кролик, не нерпа, не бегемот…

Визуально не получалось.

— Сверим по коллекции! — предложил профессор. — У нас есть громадная коллекция шкур.

Ничего похожего.

— Может, кто из грызунов? — озабоченно сказал профессор. — Тогда это «темный лес». К тому же у одной особи может быть бок одной масти, спина — другой, живот — третьей, подшерсток — четвертой, ость — пятой. Криминалистика этим занимается. А мы зато, — профессор повеселел, — сейчас изучим микроструктуру волоса!

Он выдернул волосок и стал изучать его под микроскопом.

— Если волос северного оленя, — сказал он, — его ни с кем не спутаешь! Это так кажется, что он такой, как все. А под микроскопом он полый! — Профессор засмеялся. Но вскоре опять загрустил. — Теряюсь в догадках, — сказал он. — Боюсь, что придется исследовать белковый состав, провести так называемый серологический анализ…

— Это песье ухо, — взглянув краем глаза, определил гардеробщик. Он зашел отдать ключ и в ту же минуту вышел.

— Точно! — крикнул профессор. — Как мне в голову не пришло?!

Работник гардероба Степан Федорович прав. Ухо не ухо, а мех собачий.

В Москве дули ветры с Ледовитого океана.

И как нельзя более кстати пришлась Вите Паничкину возвращенная ушанка. Урок труда, на котором он вновь ее обрел, всю целиком, с незаметно пришитым ухом, Паничкин вел задушевно, шутил, напевал, а на Женькин вопрос: «Из чего, если не секрет, пошита ушанка?», с гордостью ответил: «Из горного козла».

— Ерунда! — тихо сказала Женька.

— Что ерунда? — обернулся Репин.

— Она у него из собаки.

— А ты откуда знаешь?

Женька отмолчалась. Неохота рассказывать про Зоологический музей. Это было предварительное расследование, в результате которого она выяснила сущность преступного события.

Где-то, неизвестно где, по-видимому, в глухой деревне, страшные небритые мужики в сарае забивают собак, шьют из них шапки и торгуют.

«Нужно, — записала в своем блокноте Женька, — первое: выявить торговца ушанками в интернате; второе: проследить, куда он поедет, реализовав товар; третье: застукать живодеров на месте преступления, вынудить сознаться в содеянном и предать шайку в руки правосудия».

«Кто продает? — думала Женька, перебирая в уме обладателей ушанок. Ей почему-то казалось, что распространитель ради рекламы должен и летом ходить в продукции преступного синдиката. — Оловянникова? Владимир Петрович? Стоп! Это шахматист. Ну конечно! Он носит шапку, не снимая. И именно к нему сегодня приходил мужчина нестоличного типа с мешком…»

Женька уцепилась за эту версию и после обеда — ненавистных щавелевых щей, жидкой гречки в горячей железной тарелке — установила за шахматистом настоящую слежку.

Огромными шагами с мешком на плече Борис Викторович удалялся от интерната в сторону автобусной остановки.

Он сел на «сто первый» автобус. И Женька в последний момент впрыгнула туда вслед за ним.

В «сто первом» народищу! Теплыми и надежными кажутся чужие спины в толпе. За каждую, в случае чего, можно спрятаться, на каждое незнакомое плечо — опереться.

На Новочеремушкинской Валетов вышел и прямым ходом направился в охотничий магазин. Женька ждала его у витрины. Он встал в очередь.

У прилавка три дядьки с удавьими физиономиями и фосфорическим взглядом выбирали ружье и требовали нож.

Продавец говорит:

— У вас билета нет! Предъявите охотничий билет!

А они не отстают от него: дай нам нож, дай ружье.

Это собрались какие-то преступники, убийцы, у которых руки в крови. Мы привыкли, смотрим на охотничий магазин как на обычный, а тут чучела, капканы, удавки, пули — орудия пытки. Словно ты попал в Средневековье.

Шахматист приобрел манок на утку, тоже довольно подлое изобретение, как и рыболовный крючок с наживкой. Есть, что ли, людям нечего? Можно всегда найти, чем питаться. Сыр — калорийная пища, редиска с репой, творожные сырки…

Ведь живут же вегетарианцы, не умирают. Наоборот, организм у них, как они говорят, незашлакованный.

Кто его знает, может, человечество и придет к этому, будет выращивать сине-зеленые водоросли или петрушку с укропом и ими питаться. А мясо будут есть не по праздникам, а в самые черные дни.

Но, говорят, и трава тоже издает какие-то вопли, когда ее срезают. Короче, прав индийский народ. Идут, веточкой машут перед собой, чтоб не раздавить кого-нибудь.

Валетов вышел из «охотничьего», сунул манок в карман и отправился вдоль по Черемушкинскому бульвару.

Бульвар был молод, верхушки деревьев едва доставали Борису Викторовичу до ушей. За тоненьким стволом не схорониться, поэтому преследователь держался от преследуемого на почтительном расстоянии.

…Валетов свернул в гастроном. С фонарного столба вороны ощипывали объявления и куда-то уносили. Как раз то, что предназначено для отрыва. Как будто вовсю меняли квартиры, нуждались в собрании сочинений Жорж Санд, подзорной трубе и горнолыжном снаряжении.

Подстерегая Валетова, от нечего делать Женька стала читать объявления: «Куплю…», «Продам…», «Приглашаю…», «Обучаю…», «ПРОПАЛА СОБАКА. Бульдог. Белый. Альбинос. На носу палевые пятнышки. Пол — самец. Имя — Алмаз. Нашедшего отблагодарю. Семен Семенович Хворостухин. Телефон…»

Вдруг слышит:

— Путник! — Женька вздрогнула. — Ты что тут?!

Это был Валетов. В одном кармане пальто у него, как известно, лежал манок, из другого торчало полпалки украинской колбасы.

«Манком подманивает, колбасой подкармливает, хлоп — и в мешок», — лихорадочно соображала Женька.

Между тем преследователь на глазах превращался в преследуемого. Слишком далеко она зашла и заехала, подобные путешествия приравнивались к побегу. А в интернате вели ожесточенную борьбу с побегами, даже краткосрочными. По-медицински их называли «синдромом перелетных птиц». Это, говорили, такой сдвиг по фазе, к нему очень склонны детдомовцы и старики.

Холщовый мешок отделял Бориса Викторовича от Женьки. Что в нем? Шапки? Шкуры? Убитый пес Хворостухина? Обстоятельства требовали изменения тактики ведения следствия. И Женька ее изменила.

— Что в мешке? — коротко спросила Женька.

Этот вопрос пригвоздил шахматиста к месту. Желая скрыть свое душевное смятение, он напрягся и сглотнул.

— Это… — сказал он сконфуженно, — это… комбинации.

«Час от часу не легче, — пронеслось в голове у Женьки. — Как низко пал гроссмейстер! Он спекулирует женскими комбинациями».

Валетов нагнулся и стал развязывать мешок. Коварство гроссмейстера было несомненным. Сейчас он выудит какую-нибудь — поросячьего цвета — и попытается купить Женькино молчание. Эх, Борис Викторович, тоже мне, «пока мыслю — существую»…

Дул ветер с Ледовитого океана. Валетов распахнул мешок. Внезапно вихрь белых листков взметнулся перед Женькиным носом, взмыл, вознесся над гастрономом. Исчирканные, исписанные какими-то буквами и цифрами листки в свободном парении разлетелись кто куда, отчасти сыпясь на головы прохожим.

Прохожие ловили и ошарашенно читали:

«Ф: е7+! Важный ход, цель которого — оголить неприятельского короля!»;

«К: е7! Конь сделал свое дело. Черные попадают в цуцванг»;

«Брать ладью равносильно гибели!»;

«Не в пешке счастье!»;

«Черным не сладко!»;

«Не за горами рукопашная!»…

Женька кинулась их подбирать, а Борис Викторович запихивать обратно в мешок — игры-молнии, темпотурниры, опровержение голландской и староиндийской защит, решения задач, игры по переписке…

— Брат привез, — бормотал он, — не знают с мамой — печку топить ими или что… Жена тоже: «Полны, — говорит, — шахматными позициями антресоли». И в учительской не разрешают хранить. Накопилось за жизнь! Я все партии записываю. С женой вечером играю и записываю. Она засыпает, когда со мной играет, а я — вот, гляди — купил свисток. Задремлет, а я: «Кря-кря!»

И Борис Викторович забросил на плечо мешок со своим «железным» алиби.

Версия насчет Валетова рухнула. Надо было строить новую. Похищен бульдог. Вот нить к раскрытию преступления.

Произойди кража только что, легко было бы отыскать вора по следам рук, ног, ножного протеза, если таковой имеется, зубов, одежды и так далее. К тому ж — следы пса!

Однако прошло больше суток, следы испорчены. Их замела метель, затоптали прохожие. Единственное, что оставалось Женьке, — опрос очевидцев.

У магазина стояли двое. Один щербатый: зуб — дырка, зуб — дырка и родинка на щеке.

— Я сумки шью из тряпок, — говорил он. — Сто лет сносу не будет, понял?

А друг его отвечал:

— Понял — недонюхал!

— Простите! — вмешалась в их разговор Женька. — Недавно на этом месте пропал бульдог…

— Вчера у Феди какао пили, — сказал щербатый. — На кухне — бульдог! Мордоворот! Я ему сразу сказал: «Если ты меня укусишь — я тебе такое сделаю!..» У Феди был один — кусался. Тогда я встал на четвереньки и быстро сам его покусал. И он не вылезал из-под стола весь вечер. Понял?

— Понял — недонюхал! — сказал друг щербатого.

Везет же иногда! Первый встречный — свидетель! Так бывает, если находит вдохновение, тогда все удается и все получается!

— А кто такой Федя? — спрашивает Женька.

— Дружок мой, — отвечает щербатый. — Бывший клоун. Мы его зовем «Федя — бархатные губки». Выпьет какао — и сразу целоваться. Годами рассказывает, как он там, в цирке. В раж входит, чечетку отбивает на газете. На стадионе сейчас работает ночным сторожем.

— Где живет ваш знакомый Федор? — спрашивает Женька.

— Купи сумку — скажу.

Она купила. Видно было, что эти двое вели совершенно бездуховную жизнь.

— Учти, — крикнули они вслед, — к Феде без какао и соваться нечего! Из Феди без какао слова не вытянешь. А живет он — вон там, первый дом за шашлычной…

Женька позвонила Хворостухину. Без дальних проволочек он выскочил из дома. Пачка какао оттопыривала пальто у него на груди.

Они пошли к Феде.

Стучали-стучали, даже ногами барабанили. Из Фединой квартиры неслись заунывные звуки зурны.

— Да что ж это за музыка? — нервничал Хворостухин. — Домового ли хоронят, ведьму ль замуж отдают?

Наконец вышел Федя в штанах времен войны с саламандрами. Штаны у него держались на бельевой деревянной прищепке.

— Есть разговор, — сказал Хворостухин.

Федя зажмурился. Он был им так не рад!

Из мебели Федя безраздельно владел кроватью и табуретом. На стене висел плакат — реликвия былой цирковой Фединой славы. На нем был изображен Федя в гриме и вверх ногами. Вокруг него летали воздушные шары, а на ноге у Феди доверчиво покоился — земной шар.

— Где мой Алмаз? — очень сурово спросил Хворостухин.

Федя попятился.

— Алмаз! — объяснял Хворостухин. — Английский! Белый! Размером с табурет! Отдай его!!! — кричал Хворостухин, заглушая концерт современных узбекских композиторов.

— М-м-м!.. — часто-часто заморгал Федя. — М-м-м!..

— Он глухонемой, — простонал Хворостухин.

И тут вспомнил о какао!

Федя как его увидел — весь просиял и потянулся к пачке. Но Семен Семенович проворно спрятал ее за спину.

— Выбирайте, — говорит, — чего больше хочется: чтоб я отдал вам какао — или позвать милиционера?

— Ты катишь на меня, — воскликнул бывший клоун, — необоснованный баллон! Драгоценности — не по моей части!

— Добрый, добрый Алмаз! — причитал Хворостухин. — Детей любит! Маму мою! Жену! Не было случая, чтобы он тронул кого, укусил! Хотя может любую кость перегрызть! — И Семен Семенович почему-то показал на свою руку в районе предплечья.

— Друг! Ты про кобеля? — сообразил Федя.

— Бульдог!.. Альбинос!..

— Белый?

— Белый!

— Хвоста нету?

— Нету!

— На морде пятнышки? Тут и тут?

— Да!!!

— Не видел, — говорит Федя.

Хворостухин, сжигая свои корабли, засунул какао в карман.

— Шучу! — сказал Федя. — Был бульдог.

— Добром прошу, выключи радио, — попросил Хворостухин.

— Не могу, — сказал Федя. — Я плачу за радио, поэтому я слушаю все, что передают.

— Но как ты его заманил? — недоумевал Хворостухин.

— Секрет на секрет. За мной все собаки увязываются. А я их переправляю. Дружку своему — Фиме Придорогину.

— Как ехать к Фиме? — спрашивает Женька.

— Какао вперед!

Хворостухин отдал.

— По Казанской дороге. Деревня Слизнево. Но уговор: Фиму Придорогина не бить!

Федя — бархатные губки был настоящим другом.

Сели в электричку. Женька у окна. Хворостухин рядом. Повеяло свободой.

Я люблю отплывать, менять курс, переезжать с места на место, а то надоедает один и тот же вид из окна. Особенно хорошо лежать на верхней полке в пароходе, поезде или лететь в самолете, когда мимо окон проплывают незнакомые дома, реки, облака. Вот это я люблю. Мне нравится плыть, и плыть, и плыть, и ощущать, что пропускаешь школу.

Конечно, влетит за это дело: на ночь глядя — в какое-то Слизнево. Надо было Юрику позвонить. Он поехал бы с ними. Мало ли! Банда ведь! Разветвленная банда!

Темнеет. А Семен Семенович задиристый, но хилый. Он сам признался: «Я, Жень, чуть какая опасность — цепенею и все. И ничего не делаю». Сможет ли она его защитить, если что?

В интернате будут песочить — ладно. Кто это сказал? Главное, не забиваться трусливо в угол, подвиг за подвигом, вот и не узнать мир!

Вся Женькина семья склонна к подвигам.

Дедушка, папин папа, в Женькины годы вовсю уже бился на баррикадах. Была как раз революция девятьсот пятого года.

Папа — лавинщик! Палит по лавинам из пушек.

Мама восхищается героическими личностями. Читает газету и говорит папе:

— Надо же! В девяносто девять лет человек покорил Фудзияму! Я могла бы влюбиться в такого! А ты мог бы полюбить женщину, которая в девяносто девять лет покорила Фудзияму?

— Ну конечно, — ответил папа, — Фудзияма — это же не хухры-мухры!

Юрик вообще «профессиональный герой». То на Севере из ледяной воды вытащил двух утопающих детей! То в деревне вытащил коров из горящего коровника. А однажды спас от смерти Женьку, когда она в лодке подавилась огурцом. Другой бы растерялся, а Юрик — нет. Он взял ее за ноги и так стал трясти, что огурец вылетел и упал в воду!

— Алмаз, Алмаз, на кого ты меня покинул? — бормочет Хворостухин. — Мы с ним на день не расстаемся! Я в санаторий в Анапу приехал с ним по профсоюзной путевке. Они: «Мы не принимаем с собакой». А я им: «Куда же я ее теперь дену?» Они: «Да куда хотите. Снимите ей квартиру». Я снял ему комнату с видом на море.

«Алмаз, Алмаз, — думала Женька. — Хоть бы ты жив был!.. А то Хворостухин свихнется. Чтобы их всех скособочило, кто убивает собак!»

Платформа пустынная. Снег под ногами скрипит. Зашагали к огням по сосновому лесу. На каждой ветке — высокий столбик снега. Тень корабельной сосны раскачивается на снежной дороге.

Деревня какая-то глухая, не тронутая прогрессом. Заборы, заборы… В огородах копны сена под снегом, как спящие мамонты. Дым из труб валит прямо к звездам. В целом мире не найдешь такого звездного неба, как над деревней Слизнево, над домом двадцать три по улице Каракозова, где проживает ужасно подозрительная личность — Фима Придорогин.

Темень. Холод. Сарай на замке. Не дозовешься никого, не докричишься, если бандиты окажут сопротивление. А кому им сдаваться-то? Хворостухин от одной лишь таинственной слизневской атмосферы заранее оцепенел. Стоит на крыльце ни жив ни мертв. Хорошо хоть они небезоружны! Женька нащупала в кармане пугач: трубку, набитую серными головками от спичек с гвоздем на резинке. Крайне опасная штука, может даже палец оторвать, правда, самому стрелку.

«Вот оно, — думала Женька, влево и вправо устремляя взор, горящий подозрением, — гнездо преступников. Нашла! Эх, не готовы они с Хворостухиным брать сейчас банду. Надо бы подкрепление! Но придется пойти на риск. Для бедолаги Алмаза каждая минута дорога».

Тук-тук-тук, — робко постучал Хворостухин.

Открылась дверь. Вышел коротко стриженный человек в тренировочном. Во всем его облике было что-то от марсианина, как мы это, земляне, себе представляем.

— Гражданин Придорогин? — спросил Семен Семенович, отчаянно струсив.

— Ну Придорогин, — ответил Придорогин.

— Алмаз, бульдог мой, я извиняюсь, не у вас?

Вместо ответа Придорогин ударил Семена Семеновича в лицо лучом карманного фонарика, от чего тот вконец оцепенел. Женькин выстрел из пугача, который разбудил бы и покойника, не произвел на него ни малейшего впечатления.

Не дрогнул и Придорогин. Зато где-то в доме послышалось: шлеп! Как будто бы кто-то со страху свалился с дивана.

— Бру-бру-бр-р-р, — донеслось до них. — Бра-бру-бры!..

— Алмаз!!! Это он! Я узнаю его! Дорогу, Придорогин! — Семен Семенович внезапно вышел из оцепенения и, услышав голос друга, вскрикнул так, как вскрикнул бы в подобной ситуации лишь Д’Артаньян или Сирано де Бержерак. — Я тебя одной левой сделаю, — пригрозил он и добавил: — Хвощ! Хлыст! То есть Хлыщ!

До этого момента Женька держалась позади и вроде бы на подхвате. Вначале она представляла собой группу наблюдения. Бабахнув из пугача — группу быстрого развертывания. Теперь, чуяло ее сердце, пришло время действовать группе захвата и, более того, группе задержания!

— Эй! — закричала она, обращаясь к созвездию Гончих Псов. — Сюда! Бандит Придорогин ворует собак! Он шьет из друзей человека шапки!..

— Какие шапки? — спросил Хворостухин и вдруг заплакал. — Что ты несешь? Какие шапки?

— Не слушай ты ее, — сказал Придорогин. — Иди сюда, не плачь.

— Нервы сдали, — признался Хворостухин.

Нет смысла описывать вам ликование Семена Семеновича и его верного альбиноса. Пес был в порядке, холеный, мордатый, вмиг выскреб дочиста миску с геркулесом, влез на диван, прижался к Хворостухину, вздохнул и замер.

— «Я кровать твою воблой обвешаю», — важный от смущения, запел Придорогин. Слух у него был идеальный. И неожиданно спросил: — Кушать будете?

Женька думала, что Хворостухин откажется. А он говорит:

— У нас в дороге нигде нельзя поесть. А во Франкфурте-на-Одере кругом бутербродики с фаршем.

— Что ты там забыл? — спрашивает Придорогин, а сам кочан белой капусты на доске шинкует.

— По турпутевке ездил, — простодушно отвечал Семен Семенович.

— Ты, наверное, такой, — говорит Придорогин, — Пизанскую башню тебе обязательно надо посмотреть, или… как их… египетские пирамиды. А собака сиди в четырех стенах, жди, скучай!

Капусту он приправил подсолнечным маслом, дал обоим компоту и вишен без косточек. Жареную рыбу — «ледяную».

— Ты любишь «ледяную» рыбу? — спросил он у Женьки. — Я ее люблю, она чистая и простая.

— Алмаз отдыхал со мной на курорте Кавказа! — сказал Хворостухин в свое оправдание.

— Пес в городе не пес, — отрезал Придорогин. — Вы их губите в городе! Ваши дворы — это рассадник заразы. Битые стекла, пыль, грязь, загазованность, инфекция! Там же все притупляется у всех! Где выносливость? Где быстрый бег? Острый слух? Обоняние? Зрение? Неприхотливость? На человека я махнул рукой, это ветвь тупиковая. А животное надо спасать. Я из партии зеленых.

— Пес — наша связь с природой, — не соглашался Хворостухин. — Мы для этого его и вывели!

— Вы обманом его вывели, — сказал Придорогин, — в каменные джунгли, бетонные колодцы.

— Сгущаете краски! — с укором сказал Хворостухин. — За городом тоже никто не застрахован. У нас участковый врач купил щенка. Бешеные деньги! Уезжал в отпуск, не знал, куда деть, попросил санитарку, дал ей деньги. А санитарка — к ней в получку очередь становится, чтоб долги получить, — взяла, отвезла к себе в деревню и выпустила. Та бегала с дворовыми собаками. И — Боже! Что она привезла! Чудовище разнолапое!

— Подобные случаи порочат мою идею, — с грустью отозвался Придорогин. — Идея такова: «Защита животных ради самих животных!» А не для забав человека. Я занимаюсь собаками, утками, дальше — лебедями, потом — морские свинки… Но в первую очередь — псы… Я их у вас забираю и по своему усмотрению пристраиваю: для охоты на зверя, для охраны жилья, пастухам…

— За сколько «пристраиваете?» — язвительно спросил Хворостухин.

— Недорого, — отвечал Придорогин. — Мне нужны средства, чтобы поддержать свою организацию.

— Какую организацию?

— «ЖИВОТНОЕ! НАЗАД К ПРИРОДЕ!» Я ее председатель и единственный член. Я должен: платить ворам, обеспечивать гигиену в доме — это мой перевалочный пункт, — уход за животными на высшем уровне, квалифицированного ветеринара, кормежку, вывод блох, глистов, чистку псов пылесосом, если кому надо — выщипывание, стрижка. Далее: отучение от вредных привычек методом вкусопоощрения. Твой, кстати, грыз поводок. Но с этим дефектом покончено. Благодаря мне.

— Большое спасибо! — сказал Хворостухин.

— А интересно, кто он? К чему приспособлен? — спрашивает Придорогин. — Я обо всех сочиняю плакаты. Вот о щенке породы бигль:

«Тибетский терьер — всем собакам пример! Особенность эта порода имеет, Что чумкой она никогда не болеет! Отличнейший сторож и преданный друг, И взрослым, и детям заполнит досуг! Охотиться могут на зверя любого, Еще где щенка вы найдете такого?»

— А твой? — Фима Придорогин свернул плакат в трубочку.

— Мой наркоман, — объяснил Семен Семенович. — Их в Англии в полиции держат — для поиска наркотиков. Но он артист! Мастерски изображает «бешеного». Алмаз! Сделай «бешеного»!

Алмаз кинулся изображать «бешеного» с такой радостью, будто это как раз и есть его естественное состояние. Он стал кататься по полу, щериться, закатывать глаза и вдруг как дал обильную пену изо рта.

— Фантастика! — сказал Придорогин и насыпал в вазочку сушек. — Ты любишь сушки? — спросил он у Женьки. — Я очень люблю простые сушки. — И наломал для нее штуки три.

Кончилось тем, что они выпили на посошок по стаканчику наливки. При этом Семен Семенович пожелал Придорогину не подвергать городских собак и собаководов столь мелочной опеке. В ответ Фима Придорогин провозгласил тост: «За вольную жизнь и за всех ночных путников», что не могло не покорить Женьку, фамилия которой, как вы помните, была Путник.

И все же, уходя, она взглянула на вешалку — что, интересно, у него за шапка? Шапочка висела вязаная, с помпоном… На прощанье Придорогин вручил им для пса бутылку немецкого тривитамина.

— Почему? Почему мы так плохо думаем о людях? О наших прекрасных людях? — бормотал Хворостухин по дороге к станции. — Как язык повернулся, ей-богу, вопить про какие-то шапки!

— Я всегда всех подозреваю, — сказала Женька. — Это спасает меня от разочарований.

— Но ты лишена удивления!

— Неприятного!

Электричка была почему-то маленькой, нестандартной, детской вроде. Трем пассажирам на скамейке мало места. Все очень тесно сидели, прижавшись друг к другу. Стекла запотели. Общее тепло распространялось по вагону, в зимней электричке здорово чувствуется родственное тепло. Сонное покачивание, позевывание, пошмыгивание носами…

— «Я кровать твою воблой обвешаю», — тихо напевал Хворостухин.

Алмаз спал на полу, под лавкой.

«Еще одна тупиковая версия», — думала Женька.

Однако эта история имела продолжение, причем самое неожиданное.

Что за дикие сны ей снятся! Громадные самолеты, летящие низко, над самой головой; поющие негры, расшатанные стулья, письма, которые шлешь, а они приходят обратно.

Женька читала сонник, его продавали в поезде: морковь — стыд и помидоры — стыд, могила — забвение. А это все к чему? Может, к тому происшествию, которое случилось на днях в интернате?

Роберт Матвеевич Посядов решил подарить городу свой монумент — скульптурную композицию «Встреча». Гигантская девушка — вся порыв — мчит куда-то, а мимо нее, сломя голову, тоже весь порыв — летит вперед юноша в пальто.

Край платья и полы пальто соприкоснулись на ветру, а в обожженной глине слепились — не разлепишь. То есть они и разлетались, и в то же время слились воедино! И этот парадокс во всяком, кто любовался композицией, будил романтические чувства. То, чего так не хватает нашим новостройкам.

Тот дом, в котором я живу, ужасен. Вид из окна простой, демократичный: крыши пятиэтажек, гаражи, помойки, много домиков — энергетических распределителей. Ни дерева, ни куста, снег во дворе сходит чуть ли не в июле. В воздухе миазмы.

А все ж иной раз возвращаешься домой, и — тягучий, неуверенный голос скрипки из нашего дома.

Это пиликанье я смело приравниваю к дружескому подмигиванию, о котором мы, кажется, уже рассуждали. К дружескому подмигиванию приравниваю я и монумент «Встреча», подаренный городу скульптором Посядовым.

Свой монумент Роберт Матвеевич выставил во двор и ждал, когда пришлют машину. Ему хотелось, чтобы «Встречу» воздвигли возле кинотеатра «Ангара». Но почему-то, как ни странно, за ней не приезжали. Это всем нам было обидно. А Роберт Матвеевич — тот вообще каждый раз выбегал на шум автомобиля.

И вдруг, о ужас! — что такое? Шел Фред Отуко утром в мастерскую — он у Посядова лепил бюст Конопихиной — и видит: от скульптуры отбиты головы, руки и кое-где отколоты куски!

Фред поднял шум. Сбежались Паничкин, Григорий Максович, толпа ребят. Владимир Петрович, скрепя сердце, позвонил в милицию.

— Свершен акт вандализма, — сказал он. — Прошу приехать — разобраться. Я думаю, это не наши.

Приехал старший лейтенант, студент-заочник юридического факультета. Он с величайшей добросовестностью вертел в руках руки и головы пострадавших героев монумента и крепко подозревал в содеянном интернатских воспитанников.

Так он и поверил, что это не они! Из-за интернатов у него весь участок — повышенной вороватости. То в магазине «Продукты» — там, где самообслуживание, — поймают интернатского с ватрушкой! То после рейдов «тимуровцев» герои войн и революций нет-нет да и недосчитаются чего-нибудь. А в доме сорок семь дробь тридцать три переезжал полковник. На минуту оставил в подъезде диван, приходит, а его нет. «Что за жизнь! — кричал полковник. — Ни на минуту нельзя оставить в подъезде диван!»

«Так, — логически размышлял милиционер. У него было умное милиционерское лицо, острое, с острым носом. — Ночью шел снег. И на отломленных кусках тоже снег.

Значит, дело происходило ночью. Из этого следует, — продолжал он сложную цепь умозаключений, — что нанес повреждения монументу тот, кто ночью не спал. Следовательно, утром он не выспался, и — как следствие — проспал физзарядку! Вот ключ!..» И он спросил:

— Кто утром из старшеклассников не вышел на зарядку?

— Ну я, — отозвался Грущук Алексей.

— Причина?

— Хроническое плоскостопие!

— А может, не выспался? — глядя в упор на Алешу, спросил милиционер.

— Вопрос под ответ подгоняешь, лейтенант! — с довольной дьявольской улыбкой ответил Алеша.

С досады, что ход мыслей угадан, милиционер пригласил Грущука в отделение. Если б не Григорий Максович и вовремя не подоспевший Роберт Матвеевич — все, увели б Алешу на допрос.

Грущук был редкой птицей в этом интернате — он был абсолютно одинок. Ни мам, ни пап, ни бабушек, ни деда, ни родственника завалящего — седьмая вода на киселе — никого.

Правда, однажды его усыновили. Он маленький покладистым был, тихий, все песню пел: «Галактика, Галактика, Галактика…», чем, собственно, и пленил своих приемных родителей.

Однако при ближайшем рассмотрении в Алеше обнаружился дефект: он грыз ногти.

Алешину маму, работника питания, это, понятно, раздражало. Она пыталась отучить сынка от вредной привычки, намазывая ему пальцы горчицей.

Тут прояснился второй недостаток: Алеша — чудовищный аккуратист. Мало того что после горчицы он руки начал мыть по сто раз на дню. Мамины бальные платья, прищемленные дверцей шкафа, он аккуратно подрезал ножницами — чтобы не торчали.

«Порядок освобождает ум!» — ответил Алеша бессмертным афоризмом Григория Максовича, когда разъяренные домашние поинтересовались, зачем он это сделал.

По этим ли причинам или по другим приемные родители от него тоже отказались. Он был дважды отказник и этим бравировал. Алеша скоро осознал, как бессмысленно быть покладистым в этом лучшем из миров, бросил петь про Галактику, закурил и тихое прошлое сменил разбойным настоящим. Он жил в интернате, мечтал стать портным и уехать в Париж.

В шитье он показывал высший класс, шил отчаянные вещи — писк моды, чудо авангарда! И продавал их по сногсшибательной цене. Всю выручку складывал на сберкнижку. У него у единственного из нас были связи со сберегательной кассой.

Никто из интернатских не мог позволить роскошь приобрести у Грущука обновку. Но все мечтали, это ясно, хотя бы кепочку заполучить «от Грущука», не говоря о куртке и штанах.

Так он добился, что всегда всеобщее внимание было приковано к нему. И он подогревал его любыми возможными и невозможными способами.

Потому и сцепился с милиционером: хотел лишний раз пофорсить. Григорий Максович это понимал. Он все понимал, наш: Григорий Максович, защитник обездоленных, опора горемык.

— Вы защищаете малолетних преступников, — сказал ему милиционер.

— Вы делаете заявления, граничащие с оскорблениями! — сказал Григорий Максович.

— С них все как с гуся вода! — сказал милиционер.

— Ошибаетесь! — возразил Григорий Максович. — «Трудные» дети — они только снаружи ершистые, а в душе — тонкие и ранимые.

— Во-во, — подтвердил одноклассник Грущука — тоже из десятого, по кличке Мочало.

Вообще-то он был Мочалов, а в узких кругах его звали Моча. Но Григорий Максович ярился: «Не допущу, — говорил, — чтобы вы унижали достоинство друг друга. Зовите, по крайней мере, Мочало, это звучит уважительно».

Мочало ходил в черных перчатках с металлической кнопкой на запястье и с вырезом — как бы для поцелуя. Говорят, он публично мог сожрать кошку. А вместо самоподготовки посещал секцию карате.

— Шалуны — это двигатели педагогической мысли! — сказал Григорий Максович, тесня милиционера.

Можно подумать, ему было не жаль скульптуры «Встреча». Это, конечно, ерунда. Для Григория Максовича, любившего все виды пластических искусств от Микеланджело до Роберта Матвеевича, факт раскокошивания означал конец света.

Но надо было знать его, чтобы понять, почему он всегда и везде совершенно насмерть стоял за трудновоспитуемых! Он называл их «шалунами» — людьми, которые стремятся преобразовать мир.

Однако мир, считал он, это театр, где взрослый — режиссер, а дети — актеры. Взрослый распределяет роли, ребенок играет, вживается в образ, импровизирует. С годами сам черт не разберет, где он — где роль, порученная ему кем-то в детстве, порою злонамеренно или по глупости.

Встречаются «режиссеры», говорил Григорий Максович, которые как-то умеют внушить человеку, не вполне уверенному в себе, ощущение полного убожества.

Что выйдет из Веры Водовозовой, если ее папа без конца твердит, что Вера — «спиногрыз»! И это еще самое безобидное!

Что из Алеши Грущука? Он еще не родился, когда от него на сто лет вперед все отреклись и открестились.

Что из Мочалова — при таком к нему отношении участкового милиционера?!

Есть и другие «режиссеры», развивал свою теорию Григорий Максович. Они ставят странные пьесы, где старые идеалы человеческого сердца — доброта, бескорыстие, благородство — верный залог неудач. А грубость и жадность приводят к успеху и процветанию.

Кулаками и пятками, когтями и клювом надо отбрыкиваться от этих «режиссеров». Что может ребенок противопоставить обывателю? Только независимость!

— А Мочалов и Грущук матерятся! — возразил на это Витя Паничкин.

— Стоит ли об этом при милиционере? — заколебался Владимир Петрович.

Он высоко ставил честь нашего интерната. Он прикипел к нему, он прожил тут свою жизнь. И, состарившись, давно уж не директор, вновь приходил сюда: придет и пройдет все от чердака до подвала, выйдет во двор, который веснами напролет заставлял нас поливать из резиновой кишки. Двор, в котором когда-то ожидала иной счастливой судьбы скульптура «Встреча».

— Плохое скрывать — оно все равно вылезет, — сказал Витя. — Я им еще маленьким за это дело язык чуть не вырвал — тянул!

— Ты сам, Витя, материшься, — сказал Мочало.

— Как ты смеешь говорить мне «ты»? — обиделся Витя.

— А что? Неправда? Скажи, Козявка!

Козявка — крошечный восьмиклассник, «рыба-прилипала» Мочалова, подтвердил.

— Я заикаюсь, — говорит Паничкин. — Мне доктор разрешил… вставлять.

— Я тоже заикаюсь, — гордо сказал Григорий Максович. — Заикаюсь, но не матерюсь. Знаете, что говорил Эммануил Кант? «Больше всего меня удивляют две вещи — звездное небо над головой и нравственный закон внутри нас».

— А я говорю, пройдемте в отделение! — уперся милиционер. — Там разберемся!

И тут явился Роберт Матвеевич. Он все уже знал, ему рассказал Фред.

— Прошу вас, уйдите, — попросил он милиционера. — Я не хочу знать, кто это сделал. Если у него есть совесть, она будет его мучить.

Роберт Матвеевич в распахнутом тулупе стоял рядом с Фредом. И все стояли с ними, не расходились.

Женька догнала милиционера.

За ними некоторое время плелся Козявка, но скоро отстал и с редкой для рыбы-прилипалы независимостью зашагал в школьный корпус.

— Я хочу с вами посоветоваться, — сказала Женька милиционеру.

Папин брат — дипломатический работник дядя Степа — говорил, что таким образом можно затеять разговор с любым человеком по любому вопросу.

— Ну? — Милиционер не остановился. Он шел к своему милицейскому «козлу» в таком же тулупе, в каком прибежал к месту «Встречи» Роберт Матвеевич. Но милиционер, в отличие от Посядова, был застегнут на все пуговицы.

Женька вкратце изложила свои сомнения и подозрения насчет шапок, и почему эти шапки стали объектом ее внимания.

— Пустой номер, — сказал старший лейтенант с неоконченным высшим образованием.

— Как это?

— Собака по Уголовному кодексу — это не живое существо, а предмет. Если у тебя похищена собака, то у тебя похищена собственность, в скобочках — пес. И похититель обязан ТОЛЬКО возместить ее стоимость, неважно, что он сделал с этой собакой — сшил шапку или спекульнул.

— Выходит, — удивилась Женька, — свистнуть велосипед и убить собаку — одно и то же?

— По Уголовному кодексу — да, — важно ответил милиционер.

— Значит, Уголовный кодекс неправ!

— Уголовный кодекс, — милиционер остановился и поднял указательный палец вверх, как буддийский монах, — это святое!

— А жестокость? — говорит Женька. — Жестокость не в счет?

— Кража происходит тайно. Чаще ночью. Никто никому свою жестокость, как правило, не демонстрирует. Привлек малолетнего — ответишь за привлечение малолетних. Я вор, и более никто, — сказал милиционер.

— Ну да! — Женька вспомнила случай с сенбернаром, когда с живого пса два типа содрали шкуру, то ли потому что такая — мягче, то ли попушистей…

— Их вроде бы судили. За шум! — припомнил милиционер. — Как нарушителей общественного покоя. Но и для этого нужны факты. А у тебя? Ни фактов, ни доказательств, и происшествие незначительное.

— Вот мы стоим с вами, разговариваем, — сказала Женька. — А может быть, они в это время расправляются с каким-нибудь домашним животным!

Он поглядел отсутствующим взором, сел в свой «козел» и хлопнул дверцей.

Герои монумента «Встреча» были живей, чем этот милиционер.

Женьку всегда поражало, что есть люди живые, а есть — не совсем, не в полной мере. Они смотрят особым взглядом — взглядом рептилий.

У Женьки дома долго жила такая тетка. С ней Женьку маленькой оставляли родители. Это была дородная девица из деревни. И у нее было два развлечения: ходить на рынок — ругать рыночных торговцев нелицеприятными словами на их родном языке до тех пор, пока те не бросали свою продукцию и не кидались за ней и Женькой; и мотогонки по отвесной стене. Пожалуй, это единственное, что отличало ее от Тутанхамона.

Женька помнила очередь у касс, ожидание, шаткую лестницу с прохладными перилами, сумрак под шатром, залоснившийся бортик, который без лишних колебаний делил мир на гонщиков и зевак.

Женька до края бортика тогда не доставала. И мотогонщика совсем не видела. Ей оставалось стоять в ногах довольно разношерстной толпы, и слушать рык мотоцикла, и наблюдать, как ходуном ходит пол, усыпанный шелухой от семечек и раковыми панцирями.

Однажды эта тетка затеяла уборку. Она слонялась по квартире с тряпкой и напевала тонким голосом:

— Ля-ля-ля!..

На ней была белая шерстяная кофта, ее собственная, руки торчали из рукавов. Движения были вялые, неуклюжие. Тетка даже внимания не обращала на огненных барбусиков, а они, напротив, много шныряли среди водорослей, воздушных пузырьков и ракушек. А тетка говорила, что они ей надоели и снились в виде старых рваных башмаков.

Не нарочно, я знаю, она и не заметила, тетка смахнула в аквариум тройник — тройную розетку. Короткое замыкание. Вода вскипела. Словом, жуть, что произошло.

А возле необитаемого аквариума, как свет далекой погасшей звезды, висела и висела на стене записка. Ее написал нам Юрик перед отъездом в зимний лагерь.

«Ребята!

Корм для барбусиков находится в холодильнике в пластмассовых сосудах (трубочник и мотыль). На них НИЧЕГО не ставьте, а то червякам будет душно! Перед кормежкой слить трубочник и мотыль в сачки. Кормить в небольшом количестве (1 щепотка), в два дня один раз. Корм съедается за 3–5 минут без остатка.

Ваш Юрий».

Вдруг я подумала: ты не переживешь, если увидишь, что сделала Тутанхамонша. Так и подумала, «Юрик, ты не переживешь».

Женька взяла свою копилку, она училась тогда в четвертом классе и копила деньги на мотоцикл. Роскошная гипсовая копилка — зеленоглазый рыночный кот, бордовый бант на шее, теперь такие редкость, и грохнула копилку. Потом собрала все накопления. Захватила банку и отправилась в зоомагазин.

А в магазине! В магазине я употребила всю врожденную память на лица и выбрала точь-в-точь таких барбусиков, какими были наши.

И чтобы новые огненные барбусики не околели от холода — мороз на улице, ледяной ветер, — я двухлитровую банку тащила у себя под шубой. И облила себе весь живот!

Ну и что? Кто помнит о мокром животе, если ты, Юрик, вернулся, и все десять огненных барбусиков как ни в чем не бывало глядели на тебя из аквариума!..

О чем люди думают? Как будут жить дальше? Я могу рассказать тысячу историй, рисующих варварский быт наших современников. Эй, подростки с нерасшатанной нервной системой! Как вам нравится охота на волков с вертолета? А охота на слонов с автоматом и глубоким знанием дела: первым надо уничтожить вожака, тогда стадо становится неспособным к бегству и, окаменев, ждет своей участи!..

Мне не все равно, будет расхаживать по Земле носорог или не будет. Хотя мне их не приходилось встречать никогда! Я люблю бегемотов! Судьба горных зебр беспокоит меня. Горные зебры, из шкур которых сотни лет люди тупо шьют мешки.

А вам известна история, как в одной подмосковной деревне некие отчаянные головы украли коней, покатались, проскакали, с ветром споря, по полям и лугам, потом выкололи коням глаза и смылись?

Есть немалая цифра, сколько булок с иголками и сколько булок с гвоздями венец природы, Человек, в порядке угощения протянул в Московском зоопарке своему меньшому брату — зверю.

Черт возьми, эти факты, мне кажется, будят у нормальных людей кровожадные мысли. Юрик рассказывал, что однажды кенгуру выстрелил в охотника.

Охотник обнаружил его в своем капкане и давай заталкивать в мешок. Кенгуру, отбиваясь, нечаянно схватил винтовку охотника, выстрелил, ранил его в руку и убежал.

«Я за кенгуру! Что-то надо делать с человечеством, — думала Женька, — нельзя его так оставлять».

— Тебе записка. — К Женьке подошел Рома Репин.

«Приглашаем на генеральную репетицию спектакля. Приходи сегодня после ужина в гараж.

Мистер Икс».

Любите ли вы театр? Любите ли вы театр, как любил его Женькин дедушка? Дедушке было четыре года, когда он впервые посмотрел «Свинопаса», и до сих пор он помнит его в деталях.

Именно дедушка первый раз повел Женьку в театр — во МХАТ в проезде Художественного театра. И она тоже запомнила все до мелочей. Особенно антракт, когда Женька потрогала в оркестровой яме барабанщика за голову. У него была теплая приятная на ощупь плешь. И все дети стали трогать. А он молчал и улыбался.

А помнишь, Юр, как мы пошли на «Гамлета»? И возле тебя сидел человек со значком, на котором просто было написано «Шекспир». Ему не понравился спектакль. Было ясно, что он недоволен.

О, если б Женька не мечтала стать милиционером, она хотела быть актрисой, костюмером, рабочим сцены, продавать программки… Не важно кем, лишь бы в театре! Лишь бы все время околачиваться за кулисами, в зале и на сцене!

Женька не могла дождаться вечера. Что у них за спектакль в гараже? Почему именно ее пригласили на генеральную? Может, кто-то из участников тайно в нее влюблен? Или они такого высокого мнения о ее уме и художественном вкусе?

Записка напомнила Женьке, как однажды летом шла она вдоль глухого зеленого забора. А из дырки в заборе торчала рука. Не видно, чья — женщины, мужчины, ребенка или старика какого-нибудь глубокого.

Женька остановилась и крепко ее пожала. И эта рука, явно принадлежавшая всем людям доброй воли, ответила ей рукопожатием!

Целый день из-за приглашения Женька пребывала в счастливом расположении духа. Она даже на время прекратила обдумывать план расследования, коря себя притчей о Филиппе Красивом.

Есть такая притча о хомяке Филиппе Красивом. О том, как он постепенно насыпал Монблан. Так и человек, если каждый день будет делать хотя бы понемногу для достижения своей цели…

Сразу после ужина Женька направилась в гараж. В яблоневом интернатском саду театр-гараж был похож на крепость с одним узким окном-бойницей. На неприступную крепость для всех, только не для Женьки. Ее звали. Ее ждут. Она вошла, и дверь захлопнулась.

Навстречу в своих неизменных черных перчатках, со скверной улыбочкой двинулся Мочало. Следом засеменил верноподданный Козявка. Последний в их строю — Рома Репин. Он взглянул на Женьку и сразу отвел глаза, как будто ее вообще не существовало.

Они встали гуськом, потому что посреди гаража зияла яма для ремонта машин. А по бокам лежало два металлических рельса — желобки, чтобы туда точно попало колесо и машина не съехала в яму.

На другом рельсе — чуть поодаль — сидел, свесив ноги, Грущук. Было как-то не очень тепло, хотя они включили радиатор, и как-то не очень светло, хотя горел свет.

— Ура королеве сыска, — говорит Мочало.

— Хочешь шубу? — подал голос Грущук.

— Какую шубу?

— Шуба — класс! Ни у кого такой не будет! — Он потянулся к верхней полке. На полках вдоль стены стояли банки, обгорелый чайник; множество ножниц, молотки, ножи, пакеты с надписями «хромовые квасцы» и разнокалиберные свертки.

Он сверток развернул — а там две шкуры.

— Тебя интересуют шапки? — спокойно говорит Грущук. — Что именно? Берется шкура. Ее надо слегка намочить и растянуть на досках гвоздиками. На лобовой козырек идет самое красивое, со спинки по хребту… Готовую вещь надевают на банку — двух-или трехлитровую, смотря какая голова. Потом кипятишь чайник и паром из носика обрабатываешь — волосок к волоску…

— Берется шкура, понимаю, — говорит Женька. — А где она берется? — и тут вспоминает: ночь. Они с Шурой из телефона-автомата звонят папе Водовозову. На поводке Рома Репин ведет черного терьера.

— Не боишься много знать? — спросил Грущук. — Тогда скажу: я люблю больших собак, породистых, с густым подшерстком, ньюфаундлендов, борзых, эрдельтерьеров, хорош и королевский пудель. Возни выходит меньше, а шапок — больше.

У Женьки вспотел нос. Не верится! Уж больно чисто было в «театре», где настоящая кровь лилась, как клюквенный сок. Но эта черная ремонтная яма…

— Измерь ее рост от головы до пят — для гроба, — зловеще произнес Мочало, на тот случай, если до нее не дошло самого главного. — Пусть тут в углу стоит, вдруг пригодится?

— Ну-с, — говорит Грущук, — что будем шить? Меховую шубу или… «деревянный тулуп»?

Перед сном в интернате процветал культ ног. «Честь и хвала чистым спальням, коридорам и игровым комнатам!» — начертано над входом в спальный корпус. «Слава помытым на сон грядущий ногам!» — добавим мы от себя.

Ух и наседали на нас с этими ногами. Ежевечерний массированный налет: это воспитатели под предводительством Проракова проверяют свежесть ног интернатских воспитанников.

Невзирая на лица, откидывают одеяла:

— А это у кого такие черные ноги?

Негр Фред Отуко:

— Я мыл! Клянусь мамой!

Шура Конопихина в знак протеста синими чернилами написала на ногах: «Они устали! Дайте им отдохнуть!»

Федор Васильевич Прораков, увидев это, взвился до потолка, подумав, что Шура сделала татуировку.

Пока народ сосредоточился у ногомоек, в туалете на унитазе сидела Шура и уписывала большое красное яблоко. Когда она откусывала, на щеке у нее появлялась шишка, как у хомяка.

— Ты чувствуешь, как крутится Земля? — спросила Шура.

— Я чувствую, что мне «крышка», — сказала Женька.

— Верх канальства! — воскликнула Шура, когда узнала последние известия. Женька держала ее в курсе событий. — На фуфу берут! Надо спокойно все обдумать.

С этими словами Шура легла в постель и моментально уснула. У Женьки сна ни в одном глазу. От сердцебиения. Лежит и слушает — панцирная сетка кровати сердцу в такт: ТШ! ТЩ! ТЩ! Циклоп Мочало все-таки посеял в ней некоторую панику.

Где мои мама с папой? Чего они писем давно не шлют? Бросили, что ли? Другую себе нашли?

«Не поддаваться!» — думала Женька. Раз человек целенаправленно растит в себе милиционера, он должен сызмальства с презрением относиться к страху.

Она и в сочинении написала: «Хочу быть милиционером!» Правда, ошибка вышла из-за невнимания: в слове «милиционер» Женька пропустила слог «ци».

Что было! Затаскали к директору. Еще бы! Мечтать стать миллионером. И не простым, а с одним «л»!

Вот так рождается непонимание. От нежелания понимать. Невооруженным глазом заметно, как вокруг человека, даже иногда близкого, вырастает стена.

Мне кажется, в пику этому человеческому свойству, обрастать непрошибаемой стеной, древние китайцы воздвигли каменную стену — чудо акустики.

Толстая-претолстая! Говоришь сквозь нее — будь она прозрачной, — собеседника было бы еле видно, а слышно — хоть шепчись. Вот до чего люди, преодолевая преграды, хотят слышать друг друга и понимать.

Сто раз правы Сократ и Григорий Максович: другой человек — это ты. Любого оглоеда, черта драного можно понять и полюбить. Теоретически. Но практически в Мочалове для Женьки нет ничего достойного любви.

Зато Рома Репин!

Как-то в воскресенье Женька и Рома ходили в кино. Потом он пригласил ее в гости — познакомиться с папой и почитать любимую папину книгу «Шпионы в России».

Для Женьки не было такой уж радостью знакомиться с папой. Она встречала его в интернате. Григорий Максович, как видно, делал ему внушение. Женька дежурила по классу, а из учительской доносилось:

— Мой первоклассник Вася Забобонов знаете что сказал? «Кто выкозюливается и своим детям еды не подает, тот и маму съесть может!» — подумайте, прошу вас, не выкозюливаетесь ли вы?

— Папа хороший, — сказал Рома. — Просто у него жизнь не сложилась.

— Конечно, хороший, — кивнула Женька.

Пришли, а дверь заперта на два замка.

У Ромы ключ только от одного. Папы нет дома. А они жили на первом этаже.

— Буду ночевать в подъезде, — спокойно сказал Рома.

— Вот еще, — говорит Женька. — Я влезу в форточку и открою тебе дверь…

Она как раз проходила в фортку, а Рома — нет.

В это время какой-то бдительный пенсионер засек ее и позвонил куда следует. Примчалась милицейская машина, и Рому с Женькой и с книгой «Шпионы в России» забрали в милицию.

Там они проторчали полночи. Рома звонил папе, но тот отказался за ним явиться. Их вызволил Юрик. Он взял такси, отвез Рому с Женькой домой, накормил пельменями, сварил по чашке кофе, взбодрил как мог и снарядил в интернат.

— Старик! — сказал Юрик Роме. — Может, мне тебя усыновить?

— Валяй, — согласился Рома.

Ну и что, что Юрик старше Ромы всего на семь лет. Дело ведь не в этом, а в том, что счастливым надо побольше усыновлять несчастливых.

Или другой случай. Раз Григорий Максович пришел посидеть на уроке литературы. А Галина Семеновна вызвала Репина читать стихотворение, заданное на дом.

Все обалдели, как он это здорово читал. Григорий Максович сжал ладонями пылавшие от удовольствия и гордости за Рому Репина уши!

— Чьи это стихи? — спросила Оловянникова.

— Борис Пастернак, — ответил Рома.

— Что творят! — сказала Оловянникова Григорию Максовичу. — Я прививаю детям вкус к истинной литературе. Задала стихотворение «Два брата». Водовозова! К доске!

лихо продекламировала Верка.

— Вслушайтесь в эти строки! — воскликнула Галина Семеновна, выводя в журнале Водовозовой «пять», а Репину «три». — Вот гражданская поэзия, которая будет жить в веках. А всякие там Пастернаки и Цветаевы… Тьфу!

Может быть, Григорий Максович, уважающий всякое суждение, и промолчал, если бы не плевок. Очень он получился смачный. Несимволический.

— Галина Семеновна, — сказал Григорий Максович, не поднимая глаз, — я вас глубоко уважаю, однако попрошу ваш плевок… забрать обратно.

— Как же я его?.. Вы что? — Оловянникова с тоской поглядела на пол. Потом с испугом — на Григория Максовича. Потом взяла швабру и повозила ею около себя.

В такое же невменяемое состояние впал Григорий Максович, когда Рома Репин из магазина самообслуживания пытался утащить ватрушку.

— Я хочу, чтобы ты был человеком первого сорта! — кричал Григорий Максович.

— А я хочу быть второго.

— Но второго — мерзавцы и негодяи.

— Нет, мерзавцы, — отвечал Рома, — это пятого.

Вот он каков, Рома Репин: как в сказке — то жаба, то принц.

И все же — хорош гусь, не предупредил! И в гараже не пикнул. Понятно, кому охота связываться с Мочалом. Тюкнет, и никаких отпечатков пальцев. Мочало поди даже на ночь перчатки не снимает.

Мне часто снится один и тот же сон. Я стою у окна. Поздно, во дворе безлюдно, вдруг — рой, стая, толпа — над кем-то — сомкнулась, тихо разомкнулась и разошлась. А я в окне молчу неподвижно.

Долой мерихлюндию! А то от всех этих сомнений повеяло каким-то скудо… душием. Напустить на себя вид еще более устрашающий, чем у них, явиться в гараж и сказать этим гадам:

— Ну вы, старые носки! Попробуйте троньте еще хоть одну собаку!..

Будь что будет!

Сразу легче стало. Так бывает — навалится неразрешимый вопрос. И валтузит тебя, и мурыжит, и мучает. Ты не ешь, не спишь, не справляешься с ночью, от мыслей весь перекиснешь, и утро не в радость! Тогда есть один выход — решительней на что-то решаться!

Женька стала считать слонов, чтоб заснуть побыстрее и больше не думать о завтра. Пятнадцатый слон посмотрел на нее туманно и спросил: «Ты какой бы пуговицей хотела быть?» — «Серой, круглой, костяной, — ответила Женька. — А ты?» Но слон не успел ничего ответить.

— Женя! Путник! Проснись! — Это Шура трясла ее за плечо. — Придумала! — И она шепотом изложила блистательный и дерзкий план действий.

— Итак? — спрашивает Мочало, встретив Женьку на узенькой тропинке у радиорубки.

У него был оригинальный по форме череп — пирамидальная вершина и мощный расширяющийся низ.

— Хочу шапку из бульдога. Под норку, — сказала Женька.

— Давай из эрделя! Под каракуль, — предложил Мочало. — Как раз на примете подходящий эрдель. Где мы тебе возьмем бульдога?

— Есть тут один, бродячий, — сказала Женька. — Я наведу.

Ровно в двадцать ноль-ноль они вышли на дело — Женька Путник и Мочало с Козявкой.

— «Мы идем по Уругваю, — запел Козявка, — ночь хоть выколи глаза…»

— Цыц! — прикрикнул Мочало.

Молча шагали по снежному пустырю. Гололед. Когда идешь по обледенелой дороге и если задрать голову и посмотреть в небо, кажется, что идешь по реке.

— Вот он! — сказала Женька.

Белый на белом, едва заметный в темноте, брел в овраге бульдог. Как партизан в маскхалате.

— Удавку! — коротко скомандовал Мочало.

Козявка вынул из кармана веревку. Расстояние между бродячим бульдогом и отловщиками стремительно сокращалось. Козявка посвистел. Бульдог поднял голову и навострил уши.

— Бру-бру-бру, — заворчал бульдог.

— Ноготь те дери! — выругался Мочало. — У этих бульдожек мертвая хватка.

— Трусы, — сказала Женька. — Давай удавку!

— Цыц! — ответил Мочало, но веревку отдал.

С мрачной решимостью Женька двинулась на бульдога. Стараясь не делать резких движений, опустила ему на голову петлю.

— Рядом, — сказала Женька.

Пес не артачился, ничего.

— Ну ты гигант! — пришел в восторг Мочало. — Ноготь те дери!

Ветер гонит по катку осыпавшуюся елку. Как в пустыне — перекати-поле. Удивительно, до чего с некоторыми людьми чувствуешь себя в пустыне. Зато с некоторыми, наверное, и в пустыне кажется, что ты на карнавале.

— Хорошая шапка! — сказал Грущук, встретив их в гараже и придирчиво оглядывая бульдога. Всех собак он звал просто — «шапки». — Палевые пятнышки, серебряный отлив…

Алеша Грущук был истинный поэт — шкурник.

— Ну, — говорит Мочало, потирая руки, — слабонервных просим удалиться. Рома! Томагавк!

Репин тоже присутствовал. То есть полуприсутствовал. Как он один это умел.

У самых дверей Женька обернулась и встретила взгляд бульдога. По глазам видно за версту, что собаки всегда вернее и благороднее человека. Сидит, смотрит ей вслед, верхняя губа у него горюет, а нижняя улыбается.

— Стойте! — Женька вынула из кармана пирожок. — Пусть хоть перекусит напоследок.

Бульдог принял угощение, ел и все поглядывал на Женьку, какая замечательная это была девушка. Особенно замечательным в ней был исходивший от этой девушки пирожок. Правда, лучше б он с мясом был, а не с повидлом!

— Собачка!.. Некусачая!.. — воспользовавшись тем, что мысли бульдога и его клыкастая пасть поглощены пирожком, давай подкрадываться к нему Мочало. — Иди, Путник, гуляй. Прошу, господа удавы! Но — но! Ты мне смотри вырываться! Как бы его половчей уконтрапупить?..

Стук в дверь оборвал злодейский монолог Мочалы. В рядах юных скорняков произошло замешательство.

— Кто там? — спросил Козявка. — Вы нам срываете репетицию!

— Ветеринар Васин! — ответили с улицы и замолотили в дверь — того и гляди разнесут в щепы. — Сбежал взбесившийся бульдог! Следы ведут сюда! Опасно для жизни!!!

— Ноготь те дери! — Мочало попятился от бульдога. Ноготь те дери!..

— Открой, пусть катится, ну его к черту! — сказал Грущук.

— А шапка? — спрашивает Женька. — Вы обещали! Хочу ушанку из бешеного бульдога!

— Бру-бру-бру-бру! — Бульдог стал издавать звуки, словно стартующий мотоцикл.

Сам не свой от кошмарных опасений, Мочало отпер дверь, и тут «на сцене» в черном драповом пальто, с чемоданчиком и в очках без стекол появился… Семен Семенович Хворостухин!

Бульдог Алмаз, а это был именно он, со всех ног кинулся навстречу хозяину.

— А-а! — диким голосом завопил Хворостухин. — Бешеный!

Заслышав родное, до боли знакомое слово «бешеный», Алмаз в тот памятный вечер перед любительской студией «Театр в гараже» с шекспировским накалом сыграл безумие и в то же время — рок, судьбу, спектакль, при виде которого зашевелились волосы и кровь остановилась в жилах.

С пылающим взором и шикарной пеной у рта, он стал бросаться на кого ни попадя, ударом лапы в грудь сбил с ног Алешу Грущука, ощерившись, гонял по гаражу Козявку, пнул Рому Репина, но так, не слишком, почуял, что он тут не запевала! Главное, Алмаз на редкость артистично разбрызгивал слюну! Да что разбрызгивал! Он просто вожжи слюней развешивал повсюду, как новогодние гирлянды. Ну и немножко покусал не менее великого, чем он, актера Мочалова.

Укус пришелся Мочале в руку, не на перчатку, а в вырез «для поцелуя». И ядовитая слюна попала! Мочалов издал страшный вопль и опрометью вылетел из гаража.

За ним — Козявка, за Козявкою — Грущук. Один лишь Рома Репин стоял как стоял. На том же месте, где и раньше, когда они пытались или подкупить, или запугать Женьку. Возможно, он прирос к этому месту за малодушие.

Увидев, что противник в большинстве своем покинул театр военных действий, Алмаз лег, завел глаза и стал изображать умирающего лебедя. Женька обняла его и почувствовала, как стучат их сердца.

— Алмаз! След! — сказал бульдогу Хворостухин.

План действий точно был рассчитан Конопихиной. Мочало с Грущуком — мелкие сошки, от силы хищные сомы, за ними — рыба покрупнее, пират морей, китовая акула. Напуганные бешеным Алмазом, они, по Шуриному плану, ринулись прямо к главарю шайки.

Дул сильный встречный ветер. По улице, слегка освещенной лиловыми фонарями, держа, как говорится, три ноздри по ветру, скакал галопом пес Алмаз. На толстом брезентовом поводке он волочил за собой ошалелого Хворостухина.

Семен Семенович не перебирал ногами, он скользил на галошах, будто на водных лыжах. И таким образом они развили бешеную скорость — примерно сорок километров в час.

Женька за ними еле поспевала. К погоне вроде еще кто-то примкнул. Но кто — не разглядеть в потемках.

Алмаз притормозил у блочной пятиэтажки. Первый подъезд, второй этаж Квартира пять полуоткрыта. Забыли впопыхах закрыть. Алмаз, Женька, Хворостухин остановились и прислушались. Ну, следопыт Алмаз! Привел! Все слышно. Как Мочало рассиропился. Верзила в порванных перчатках, он плакал и жалобно всхлипывал.

— Какая муха тебя укусила?! — спросил ужасно знакомый голос.

— О, если б муха! Бешеный бульдог!

И бедный Мочало поведал о своих злоключениях: про Женьку-наводчицу, про чертова бульдога, про роковой укус и его, Мочалы, близкую, неотвратимую погибель.

— Не смей садиться на мои брюки, ты их расплющишь! — крикнул хозяин квартиры. — Жертвы саморазоблачения! Что вы привязались к этой Путник! Она б еще сто лет шла по ложному следу! Запомните: если человек вооружен до зубов, ему незачем это демонстрировать! Иди в больницу и получи сорок уколов в живот!

— У меня ноги обмякли! — сказал Мочало.

— Я вызову «скорую». — Грущук поднял трубку.

— С ума сошел! — взревел хозяин. — А спросят, при каких обстоятельствах? И почему вы все тут? У меня? После отбоя! Хорошо, вы несовершеннолетние. А я?! Короче: выкручивайтесь как знаете. И, дорогие мои… Побольше врожденного аристократизма!

Ах, это Прораков! Как его Женька сразу не узнала! Хворостухин, она и Алмаз стояли на лестничной клетке, не шевелясь и не дыша.

— «Гора Фудзи порою под домом нашим колышется», — продолжал Федор Васильевич спокойно, увещевающе. — Зато у вас бурная мятежная жизнь, богатая приключениями. Не срывайте мне предстоящую поездку в Италию. Я еду в Рим по приглашению. Хочу Папу Римского повидать. А вам я привезу итальянские сувениры.

— Вы уходите от ответственности! — завопил Мочало.

— Да, я ухожу, мне пора на дежурство, — сказал руководитель «театральной студии», выпихивая из дома «труппу». — И чтобы никаких доносов. Моя вина недоказуема…

— Ошибаетесь! — воскликнул Хворостухин и, словно само возмездие, вместе с Женькой и бульдогом преградил дорогу компании.

— Не зря мне всю ночь снились одни гиббоны. — Прораков понял, что его козни раскрыты. Глаза у Федора Васильевича бегали по сторонам, однако с явно напускным хладнокровием он вынул из нагрудного кармана зубочистку, использовал ее по назначению, положил обратно и спросил:

— Этот бульдог?

— Этот, — сказал Мочало.

— Этот ветеринар?

— Этот.

— Ликуй, Мочалов, ты не взбесишься. Каким-то непонятным образом жизнь победила смерть. Вас разыграли. Под видом бульдога вам подложили свинью, — сказал Федор Васильевич, он был одет в поддевку из бурого сукна, сам бледный, как граф Монте-Кристо. — Вы что, все слышали? — спросил он Семена Семеновича.

— Все до последнего слова!

— Тогда посоветуйте, — говорит Прораков, — как бы нам вывернуться из беды без особого риска. За вознаграждение, конечно! Прораков второй раз не предлагает. Соглашайтесь! Если вы не камикадзе!!! — с этими словами молниеносно — Женька ахнуть не успела, Алмаз опешил — Прораков хвать Хворостухина за грудки и втащил в квартиру! Силами всего «театрального коллектива» они уже почти закрыли дверь… Проклял бы Семен Хворостухин тот день и час, когда, очертя голову, дал согласие Женьке принять участие в разоблачении мошенников!

Но вдруг — откуда ни возьмись — огромная стопа сорок четвертого-сорок пятого размера в сильно поношенном туристском ботинке встала между дверью и дверным косяком.

С той стороны вся шатия-братия поднавалилась на дверь, однако ноге, обутой в туристский ботинок, нельзя было причинить вреда и гидравлическим прессом.

— Товарищ Придорогин — вскричала Женька. — Какими судьбами?

— Я здесь проездом, — отвечал тот, не убирая ноги. — По делам организации.

— Фима! Ты? Друг!!! — полупридушенным голосом с той стороны баррикады позвал Хворостухин.

— Сема! Я здесь! Не бойся! Ни один волос не упадет с твоей головы.

— У него их и нет, — сказал Прораков.

Это было правдой. Семен Хворостухин был полностью лыс.

— Ну, ты, подарок Папе Римскому! — парировал Фима. — Хороший человек в Слизневке увидит больше достопримечательностей, чем ты в Риме.

— Какого дьявола?!

— Пусти Сему!..

И тут явился Витя Паничкин! В тот вечер он дежурил по спальням. И зашел узнать, в чем дело, почему Прораков не идет в интернат укладывать людей спать. И застал вышеописанную картину.

Понадобилось какое-то время, пока он понял, что к чему, освоился в обществе Алмаза, и только тогда — не к чести Паничкина будет сказано — с удовольствием стал оскорблять Проракова обидными речами.

Он вспомнил, как копил на шапку, какую уйму денег ухнул, как у него ее украли, все муки вспомнил, все страдания!

— Вы спекулянт, Федор Васильевич! — бросил в дверную щель Витя. — Закостенелый!

— От закостенелого слышу! — огрызнулся Прораков.

— А вы, Федор Василич, живодер!

— А ты — косноязыкий!

Витя раздул ноздри, свидетельствовавшие о его свободном духе, и выпалил:

— А вы — жулик! Я всегда знал! На деньги смотрит жаркими глазами. Раз в ботинках новых приходит — кремовых, остроносых! Я ему: «Федор Васильевич! Где ботинки брали?» А он молчит. Не отвечает. Хочет, чтоб у него только такие были. А я, дурак, ему сумки таскал! С ворованными продуктами. Со школьной кухни! Мы ведь рядом живем. «Занеси да занеси! А то за ночь истухнут!..» И поцеловал меня один раз. Поцелуй Иуды!

— Я не соображал, что делал! Я был в нетрезвом состоянии! — крикнул Прораков.

— Фиг вы меня еще поцелуете!

— Очень надо!

— Милиция! — закричал Витя Паничкин, так и норовя покрыть себя неувядаемой славой борца против нетрудовых доходов. — Милиция!

Подоспевший милиционер, прямо скажем, оказался кстати. Прораков быстро потерял свою твердокаменность, отпустил Хворостухина к Придорогину и вышел сдаваться. Он, правда, разглагольствовал и хорохорился, делал высокопарные заявления типа: «Как говорил художник Сезанн, я вам не дам себя закрючить!» Но видно было, что шайка разбита наголову.

За ним плелись собачьи бизнесмены: понурый Грущук, непросветленный Козявка и каратист Мочало, который сам уже не знал, чему радоваться, а чего пугаться. На всякий случай он держался подальше от доблестного защитника собак.

Милиционер-заочник составил протокол и как-то сконфуженно сказал Женьке:

— Ну вот, объект обезврежен. Хотя бы дальнейшее кровопролитие мы остановили.

Прораков шел, бросая на всех испепеляющие взгляды. Никто, наверное, не пожелал бы взглянуть на мир его глазами. Спина широкая, как дверь. И перед отъездом он сказал:

— Вернусь домой, куплю себе собачку таксу и обрету таким образом душевное равновесие.

Ту-у-у, ту-ду-ду-ду-ду-ту-у-у!.. — Юрик, вымазав лицо гуталином, играет в новогоднюю ночь на игрушечном саксофоне.

Золототрубов, сменивший театральную деятельность на черствый хлеб непризнанного художника-авангардиста, лежит на диване и курит гаванскую сигару.

— Зачем ты пишешь картины, что движет тобой? — спрашивает Юрик.

— Хочу изумить мир, — отвечает Золототрубов.

— Ту-у-у!.. Ту-ду-ду, ду-ту ту-у-у!.. О, йес!!

Я смеюсь. У меня от смеха всегда ноги согреваются. Ты знал, Юрик, я только этого и жду — похохотать. Ты вечно валял дурака. У тебя даже фотографий не осталось нормальных — везде корчишь рожи.

Мне снится сон: ты танцуешь, а я за тобой повторяю все движения.

Мне снится: я и ты. Я иду к тебе, иду, а дойти не могу, не могу прикоснуться.

Зыбко все и непредсказуемо. Кого-то не стало всего лишь оттого, что его укусила оса. В кого-то неудачно попали снежком. Кто-то в наше время умер от любви.

Так какие же мы в конце концов? Хрупкие или прочные? И какой весь наш мир?

…Летним утром по многолюдной улице в Орехово-Борисове мимо кинотеатра шел жук. Сухой, как шелуха от семечек, немного пошевеливая под крыльями полосатенькой спиной.

Жуки — это же вообще очень крепкие существа, сами с усами, энергией так и пышут. И все-таки, мало ли, на всякий случай, рядом с ним шагал парень лет семи. Он жука и взять боялся, и бросить не мог. Поэтому просто шел рядом и повторял:

— Осторожно! Не наступите на жука!..

И точно так же, как с жуком, мне кажется, обстоят дела с Землей и с человеком. Тем более они похожи друг на друга, Земля и человек: у них есть тело — оболочка и магма — любящая душа.

А может, Придорогин прав, и основная мысль земная заключается совсем не в человеке? А в дереве. Или в птице. Не важно!

— Я, — говорит Фима, — понятия не имею, по какой причине вымерли динозавры. Но отчего все вокруг может пожухнуть — догадываюсь. И я буду, Сема (это Придорогин говорил Хворостухину), противостоять! Не знаю, как у других, а у нас есть перед кем держать ответ, у нас с тобой — собаки. Мы, Сема, собаководы, и должны думать, какой будет Земля, и будет ли она вообще!

Из этих соображений два друга, Придорогин и Хворостухин, лично проследили, чтобы Прораков не улизнул от правосудия.

Проракова с треском уволили из интерната и из оперетты, передали дело в суд, пусть не за жестокость, раз не было такого закона, но за спекуляцию и за привлечение малолетних мочал.

Главное, чего они добились — это сурового общественного порицания. Плюс то, что Прораков весной не поехал в Рим.

А с мочалами никакого разбора не произошло. Поскольку в тот час, на который назначили все интернатское собрание с представителями общественных организаций и милиционерами, Григорий Максович Бакштейн улетел на воздушном шаре.

Да-да, на том самом, который тогда не надулся, а теперь надулся. Старухи в ватниках, пилоты, газовщики удерживали аэростат за тросы, да еще на петли навесили балластные мешки. А он шагнул в корзину без всякого парашюта.

Первым это увидел Фред. В актовом зале, где мы собрались, был спертый воздух. И Галина Семеновна попросила Фреда Отуко открыть фрамугу.

Фред распахнул ее и потянулся.

— Я — русский богатырь!

И вдруг увидел воздушный шар.

Все повскакали с мест: и мы, и представители, и милиционеры, со «скамьи подсудимых» вскочил «Театр в гараже»… Неразбериха, тарарам!

Мы облепили окна, мы кричали, размахивали руками. Но Григорий Максович не слышал.

Минуту назад Рома и Женька видели его в классе. Он сидел за учительским столом. Взгляд у него был расфокусированный. А на столе — полный пакет мятных пряников. Григорий Максович любил пряники. Но этот пакет — нетронутый, он там и теперь. Еще Женька заметила: Григорий Максович свою футболку с ярчайшей надписью на груди «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЖИЗНЬ!» пустил на тряпочки — вытирать доску.

— Хотите что-нибудь сказать — скажите…

Но Рома с Женькой промолчали.

А Григорий Максович сказал:

— Я бы хотел быть веселой счастливой собакой.

… Что со мной? Разве это возможно? Не просто вспомнить, а очутиться — в той зиме, в том актовом зале!

Сколько всего произойдет! Наши вырастут. Кто был никем, как поется в песне, станет всем. Мочало женится, остепенится, выучится битве на двуручных мечах и будет передавать свой опыт молодежи.

Фред станет скульптором, уедет в Кению, мы никогда больше не встретимся; Козявка — химиком, прославленным изобретателем ядохимикатов; Рома Репин — авиаконструктором; Шура — тихой-тихой программисткой в НИИ.

Раз в поезде Женька увидит сапог. Он будет так надраен — в сапоге вид из окна весь отразится! Носителем сапога окажется бравый лейтенант артиллерии, в ком Женька узнает известного аккуратиста Грущука…

Давид Георгиевич Водовозов, обзаведясь новой семьей, поселится в одном доме с Женькой. На том же этаже, на той же лестничной площадке. Верка к тому времени давно уж отбудет в дальние страны к неведомым берегам.

Однажды Женька поедет с ним в лифте, а он не узнает ее — столько лет пройдет! А Женька спросит:

— Как Вера?

— Какая Вера? — обернется Давид Георгиевич.

— Вы — папа Веры Водовозовой.

Последует трехэтажное молчание.

— Нет, — скажет Водовозов. И первым выйдет из лифта — постаревший, с сутулой спиной.

«Как хорошо не знать своей судьбы!..» Пока мы здесь — вместе, в интернате, в кругу представителей ведомств и милиционеров. Стоим на подоконниках, прижав горячие носы к подмерзшим стеклам.

Воздушный шар, то есть не шар, аэростат-«колбасу» отпустили. Ему дали свободу. Солнечнобокий, сияющий, он проплывал мимо наших окон.

В желтой корзине из ивового прута улетал от нас и глядел с укоризной Учитель. Что грозные педсоветы, суды и собрания, что протокол, что святой Уголовный кодекс?! Разве они прольют свет на то, что хорошо, что плохо, что можно и чего нельзя, как, исчезая в синеве, сделал это он!

А Оловянникова глядит и не верит, что вообще такое возможно.

— Ноготь те дери! — вопит Мочало в щель фрамуги. — Григорий Максыч! Не улетай!

А он все выше, он постепенно превращается в точку. И невозможно смотреть на него из-за солнца.

Солнце скрылось, ничего не видно на небосводе.

Метеорологи, пилоты, аэроинженеры, старушки отложили капитанские бинокли, поели картошки с огурцами, попили чаю, без лишней суеты погрузили баллоны, такелажные сундуки, корабельные тросы, крючья, шланг, металлические штопоры, сели в ГАЗ-69 и уехали.