Период раздора между городом и небом длился нестерпимо долго. Еще за триста лет до того, как появился город Реата, эта земля стала царством насилия. То было время, полное драматизма. Совершались набеги. Страну наводняли вооруженные люди. Кровопролитием, голодом и пытками они навязывали жителям свою волю. Сначала это был жаждавший завоеваний и подданных нарядный конкистадор с плюмажем на шлеме, с пушкой, крестом, усыпанным бриллиантами, и инквизиторской дыбой; потом хлынули искатели приключений, жаждавшие славы, звероловы, жаждавшие мехов, старатели, жаждавшие золота, скотоводы, жаждавшие зеленых пастбищ. И у всех было оружие, подкреплявшее их решимость. Появились люди, которые умели стрелять сразу из двух пистолетов, — одни из них были бандиты, а другие — охотившиеся за бандитами шерифы; потом на смену шерифам пришли парни в синей форме, которые за срок жизни одного поколения добились повсюду того, чего их предшественники на протяжении столетий пытались достичь лишь кое-где: они подготовили страну к цивилизации.

Солдаты открыли путь железным дорогам, жаждавшим земли, воды и угля; купцам, жаждавшим рынков; лесорубам, овцеводам и искателям серебра, нефти и меди, жаждавшим не только того, что было на поверхности земли, но и того, что скрывалось от глаз.

Казалось, оружие было забыто; в действительности же оно всегда оставалось под рукой и лишь пряталось либо под сводом законов, либо под подушкой, либо просто в кармане брюк, причем любителей носить оружие развелось угрожающе много.

В этой обстановке и возник город Реата. Он вырос в восьмидесятые годы у железной дороги, где хозяйничал барон-грабитель.

Вскормленный углем, разжиревший на продаже виски и оружия индейцам, город с самого начала напоминал военный лагерь, глубоко вклинившийся в расположение врага.

Этот аванпост был ненадежен; его связь со штабом, остававшимся где-то далеко позади, была весьма слабой. Хозяева, которым он служил, находились так далеко и казались такими нереальными, что их имена, их помыслы, сам факт их существования воспринимался как нечто абстрактное, чаще всего обозначавшееся местоимением «они».

Неизвестно почему, но у Реаты был ужасающе уродливый вид. В краю, богатом красной глиной и светло-серым известняком, основатели города предпочитали строить деревянные дома, в которых зимой холодно, а летом душно и в которых от резких изменений температуры доски трескались, гнулись и коробились. И все-таки люди строили такие дома, словно стараясь показать, насколько они не похожи на «примитивных» индейцев, предпочитавших жить в хижинах, построенных из местных материалов.

По сравнению с небом архитектура этого города кажется вам воплощением уродства; то же можно сказать и о бледных, изможденных лицах многих обитателей города — тех, которым перевалило за тридцать. Да и как не броситься в глаза такому контрасту, если над вашей головой простирается величественный, голубой, как тропическое море, воздушный Гольфстрим, увенчанный ослепительно белыми под ярким солнцем шапками облаков!

Как и у тропического моря, у неба здесь есть свои приливы и отливы. Каждое утро на линии горизонта появляются маленькие чистые облачка, которые начинают двигаться наподобие морского прибоя по направлению к зениту; к полудню, словно в предвидении сиесты, они сгущаются и, заслонив собою солнце, бросают тень на пустыню; вечером же с присущей отливам ритмичностью они снова отступают за горизонт.

Эти облачка рождаются утром в горах, окаймляющих равнину. В первой половине дня они стекаются в голубую небесную чашу вроде мыльной пены и, постоянно меняя форму, образуют пушистые купола и башни, вершины которых ярко светятся, а плоские основания покрываются багрянцем.

К середине дня они заполняют собой бирюзовое пространство и теряют блеск. Земля тоже сразу тускнеет и словно сморщивается, съеживается, напоминая самку, объятую одновременно желанием и страхом.

В течение часа потоки дождя темными параллелограммами падают на снежные вершины гор, омывая сосновые леса и наполняя ущелья грохотом катящихся камней. Над иссохшей пустыней нависают лохмотья дождевых туч, обещая долгожданную влагу, но дождя нет, вода испаряется, прежде чем достигает поверхности земли.

Иногда на Реату падает несколько тяжелых капель, впрочем это бывает чрезвычайно редко.

Но вот солнце снова пробивается сквозь тучи, режет их своими лучами, заставляет сжиматься и отступать обратно в горы. Перед закатом облака некоторое время блестят, как расплавленный сургуч, а потом растворяются в небесной лазури.

Людской же поток движется в ином направлении. Если облака тянутся вверх, к утреннему солнцу, то люди, наоборот, погружаются в землю. Самые лучезарные часы они проводят во мраке, а вечером, когда тучи уплывают вниз, к горизонту, вылезают на поверхность — изможденные, почерневшие от угольной пыли, равнодушные к чудесному вечеру.

Проходит много времени, пока вода, обрушившаяся на горы, достигает равнин, а достигнув, оставляет в почве глубокие борозды, похожие на стрелы вилообразной молнии, и уносит пахотный слой, безрассудно мстя людям, которые стравили овцам луга, вырубили леса и которые спят сейчас тревожным сном завоевателей, не расставаясь с оружием, хотя могли бы заняться строительством плотин и очисткой вод.

Проходит еще время, пока продукт людского труда, добытый в поте и болезнях, попадает в топки диковинных машин, которые пожирают его, пожирают безжалостно, а остатки с ненавистью выбрасывают наружу, застилая дымом небо и покрывая копотью краску на домах.

Здесь хищнически эксплуатируется природа и хищнически эксплуатируется человек. Между человеком и стихией нет связи, нет взаимодействия, есть только мучительная агония, напоминающая агонию змеи, разрубленной на части. Это болезненный диссонанс, как будто всегда стремящийся к гармонии, но никогда в нее не переходящий. Он ошеломляет рассудок, и все происходящее начинает казаться человеку неправдоподобным.

Один или два раза в год, когда в Реате обычно останавливались туристы, едущие посмотреть какое-нибудь обрядовое индейское представление, вроде танца змеи племени хопи, единственная местная газета помещала редакционную статью, где город превозносился как твердыня межрасовой дружбы и согласия. «Лариат» похвалялась тем, что мирно сосуществующие здесь расы не отказываются от традиций своих древних культур. И в самом деле: типично американские церкви и школы, веранды, затянутые металлической сеткой, кресла-качалки, радиоприемники, бензоколонки и стойки для продажи газированной воды, аппетитные запахи жареных цыплят и яблочного пирога, вполне, казалось, уживались с традиционными испано-американскими печами, сложенными под открытым небом, с филигранными ювелирными изделиями, плащами и одеялами, глиняными горшками, полными ароматным chile con came (мясом с перцем), древней игрой Iglesias (предшественницей современного бейсбола), религиозными процессиями, танцорами с гитарами, певцами — исполнителями баллад и добрым обычаем гостеприимства, воплощенным в одной фразе: «Мой дом — ваш дом, сеньор».

Здесь же, в Реате, или по крайней мере на расстоянии брошенного камня можно было встретить людей, сохранивших еще с доколумбовских времен и со времен Коронадо[2] черты как кочевой, так и оседлой жизни: горячих, необузданных навахос — мастеров выделки знаменитых одеял «навахо», и прирожденных всадников, все имущество которых либо умещалось в широком поясе, либо заключалось в бусах из серебряных пластин, монет и кусочков бирюзы; женщин в широких сборчатых юбках, в каких ходили во времена Гражданской войны; индейских воинов с яркими повязками на голове, в вельветовых куртках и с монгольскими усами, исполняющих под пронзительное пение таинственные обряды, творящих ночные заклинания и культивирующих запрещенное многобрачие; мирных пуэблос, которые жили в общинах, среди орошаемых полей и славились своими храмами, напоминающими древнегреческие пантеоны, своим удивительным умением выращивать кукурузу в пустынных песках, своими клоунами, глотателями шпаг и заклинателями змей, живописными одеждами и масками, гончарными изделиями, бисерными вышивками и неутомимостью в играх и танцах.

Чтобы еще хоть чем-то украсить домотканую демократию Реаты, «Лариат» представляла читателю Гарри Вина — активного члена Торговой палаты и владельца ресторана «Китайское рагу» — предмета зависти даже для жителей гораздо более крупных городов.

По словам «Лариат», никогда, с тех пор как усмирили апачей, между столь различными во всем общественными слоями не возникало открытых конфликтов. В этом смысле Реата служила наглядным примером братских отношений.

На первый взгляд редакционные статьи основывались на фактах; вообще же они выражали лишь добрые пожелания. Камень был брошен на много миль дальше, чем удалось Джорджу Вашингтону забросить свой серебряный доллар. Хотя на улицах и можно было встретить индейцев (некоторые из них казались сошедшими с рекламного щита) индейцы эти не были местными жителями. Некоторые из них — серебряных дел мастера, гончары и ткачи — работали в антикварных магазинах, но находились здесь проездом и ютились где-нибудь на окраине города, а потом неожиданно исчезали, если желание или нужда заставляли их вернуться в резервацию.

Было еще несколько индианок, но о них неудобно и упоминать. Речь идет о чертовой дюжине толстых флегматичных девиц навахо, запертых в вонючих притонах на Даймонд-стрит и служивших приманкой для туристов, которым могло показаться, что все другое они уже видели.

Остальные индейцы здесь вообще не жили, они приезжали в Реату для того, чтобы поглазеть на белых туристов, так же как туристы глазели на них, или чтобы потратить деньги, выигранные на скачках, на такую невероятную роскошь, как жевательная резинка, консервированные персики и табак, который курят белые.

Что касается испанского уклада жизни, то он сосредоточился не в самой Реате, а в деревушке под названием Ла Сьенегита, расположенной на склоне холма, примерно в двух милях от города, не доезжая шахтерского поселка. Услугами же испано-американских ресторанов Реаты пользовались больше anglo, чем представители коренного населения, поэтому в радиусе одной мили от центральной площади, Пласа де лос Анхелес, далеко не часто можно было увидеть печь под открытым небом, или играющих в Iglesias, или человека с плащом на плече.

Само название Ла Сьенегита звучало как преувеличение[3]. Эту местность нельзя было назвать ни болотом, ни даже болотцем. Очевидно, название это пришло кому-то на ум в минуту безудержной радости при виде родничка, пробившегося здесь сквозь щель в скале. Родничок этот, образовав ручей длиною в несколько ярдов, быстро иссякал и терялся в песчаном грунте. Возможно, когда-то здесь действительно было болото, пока не появился город и не понизился уровень грунтовых вод. Во всяком случае, земля оставалась достаточно влажной, чтобы вспоить три гигантских тополя, которые весной наполняют воздух множеством пушинок, а осенью загораются гигантскими огнями желтых листьев. Одним словом, поселок появился здесь благодаря родничку. Но все годы, кроме засушливых, когда в колодцах остается лишь потрескавшийся слой глины, смешанной с гравием, он дает воду для поливки кишащих цикадами плантаций перца и фасоли, разбитых на опаленных солнцем приусадебных землях.

Хотя родник с давних пор служил пастухам-испанцам излюбленным водопоем для скота, само население этого района не было испанским. Когда угольная компания Реаты — дочернее предприятие Американской медной корпорации — приступала к набору рабочей силы, ее директора не хотели брать коренных жителей испанского происхождения — в большинстве своем мелких земледельцев, предки которых получили землю еще во времена испанской колонизации, — ибо считали их слишком невежественными и отсталыми для выполнения работы, требовавшей некоторой квалификации; они предпочитали брать «англо-американцев» — потомков первых поселенцев: ирландцев, валлийцев и британцев. Однако такая практика не оправдала себя. Хозяева вскоре убедились, что люди эти чересчур образованны, поскольку спустя какое-то время они начали «бунтовать» против примитивной техники и опасных для жизни условий подземного труда. Некоторые из них ушли с шахт, превратившись в городских рабочих, мелких торговцев, слуг, а также надсмотрщиков и полицейских, другие же попробовали добиться лучшей участи путем создания тайных лож, за что подверглись массовым увольнениям, зачинщики были брошены в тюрьмы. На их место компания стала привозить из угольных районов Востока словенцев, итальянцев, греков и поляков, но и они за время жизни одного поколения стали слишком образованными.

Как только кончилась первая мировая война, начались «беспорядки», вылившиеся в забастовку. Итогом недолгой, но жестокой борьбы были двенадцать убитых, несколько десятков раненых, сотни вывезенных на машинах за пределы штата с приказом возвращаться туда, откуда приехали.

Тем не менее всякий раз, когда откатывалась очередная волна беспорядков, кое-кто в Реате все же оседал. В подкрепление им компания пробовала вербовать людей из пограничных районов Мексики, негров из Техаса и Арканзаса, бывших пастухов и рабочих со свекольных плантаций из числа коренных жителей испанского происхождения.

Более десяти лет разговор о создании профсоюза в Реате не возобновлялся. Но потом и «невежды», подобно их предшественникам, стали проявлять нежелание мириться с заработной платой, которую компания выдавала за высший показатель американского уровня жизни. Люди, не умевшие читать и писать, очень быстро поняли, что значит жить в домах, принадлежащих компании, вносить квартплату, навязанную компанией, и покупать в кредит в магазинах компании по ценам, ею же установленным. Поняли потому, что в результате всего этого слишком часто, по каким-то таинственным причинам, они оставались в долгу у предпринимателей.

Люди понаходчивее постепенно перекочевывали вместе с семьями в долину, прилегающую к ручью, самовольно селились на иссохших землях, собирали на городской свалке куски дерева, а по воскресеньям заготовляли глиняные брикеты для постройки жилищ.

Считалось само собою разумеющимся, что земля в окрестностях Ла Сьенегиты, является общественной собственностью, и с течением времени уверенность в этом укреплялась. Все знают, как щепетильны бывают англоамериканцы, когда речь заходит о чьих-либо посягательствах на их собственность; и все же никто из них не мешал поселенцам и не возражал против строительства поселка. Это позволяло новым жителям Сьенегиты надеяться, что со временем они обретут права собственности на свои временные жилища в силу закона о скваттерах.

Ободренная такой перспективой, Ла Сьенегита быстро росла, и через несколько лет в ней было полно детей, собак, тазов для стирки белья, коз, ветхих допотопных марок машин, кошек, веревок для сушки белья, клопов и блох. Смертность среди тех, кто жил в поселке (кроме клопов и блох), была устрашающе высока. Жители Реаты сожалели об этом, но что поделаешь? Разве заставишь водопроводную компанию протянуть трубы на две лишние мили, если она не рассчитывает на солидное возмещение со стороны неплатежеспособных клиентов? Кто решится на финансирование канализации и установки санитарного оборудования, если невозможно заставить этих людей хотя бы огородить уборные?

Бесспорно, рост промышленности в городе воспринимался как благо, а поэтому, если они (то есть хозяева) считали необходимым ввозить иностранцев, вам оставалось лишь улыбаться и извлекать из этого как можно больше выгоды. В Сьенегите было ровно столько гитар, шалей, стручкового перца, широкополых шляп, сколько требовалось, чтобы придать городку красочный вид. И разумеется, турист, посмевший сказать, что не видит в Ла Сьенегите плащей, филигранных серег или бирюзовых гребней, показался бы бестактным. В целом население Сьенегиты, как и проезжие индейцы, обладало определенной покупательной способностью, а его женская половина составляла резерв для найма сносной домашней прислуги. От этих людей можно было отгородиться (по крайней мере в социальном отношении), хотя не всегда удавалось оградить себя от клопов и никогда — от блох. Эти насекомые как бы мстили членам избранного общества за их высокомерие.

Это было в середине тридцатых годов. Однажды весенним ветреным вечером, когда сквозь столбы пыли, вихрем крутившиеся в воздухе, пробивались неяркие лучи заката, Артуро Фернандес возвратился в Ла Сьенегиту после суматошного дня, проведенного в конторе фонда помощи, и обнаружил замок на двери дома, который они с женой Лупитой построили собственными руками, не заняв ни у кого ни гроша.

Даже по сравнению с другими жилищами Ла Сьенегиты хижина их выглядела убогой. Много лет назад мистер Дэн Барбидж, управляющий шахтами Реаты, решил, что бетонированная дорога слишком блестит под летним солнцем. Вспомнив о голубом гравии, который он видел в детстве на Лонг-Айленде, управляющий распорядился привезти вагон этого гравия и заменить им бетонное покрытие на извилистой дороге, которая вела к подъезду его дома, построенного в деревенском стиле. Слой бетона был снят, разбит на куски и отправлен в грузовике на городскую свалку. Но к месту назначения машина пришла только один раз. При попустительстве шофера — местного жителя — остальная часть бетона была перехвачена обитателями Сьенегиты, в том числе Артуро Фернандесом, сообразившими, что куски эти пригодятся для постройки хижин. Заложив глиняный фундамент, они ставили на него куски бетона и таким образом воздвигали стены, заполняя щели между плитами жидкой грязью. А потом стены обмазывали с обеих сторон глиной, смешанной с соломой.

Со временем летние дожди и зимние холода кое-где разрушили грунтовое покрытие, отчего дорога мистера Барбиджа стала похожей на карту Меркатора: континенты и океаны различных по яркости серых и белых тонов пересекались параллелями, а щели, заполненные грязью, вполне могли сойти за пограничные линии.

Крыша на хижине Артуро, сооруженная из ломаных досок, была обшита распрямленными консервными банками. Оконного стекла в поселке всегда не хватало, поэтому окна частично забивались кусками картона, напоминавшими бельма на глазури, отражающей яркие закатные лучи.

На утоптанной глиняной площадке двора собрались соседи. Каждый из них выражал негодование по-своему. Некоторые старались успокоить Лупиту, которая плакала, сидя на куче рваных матрацев и одежды. Кругом валялась сломанная мебель. Лишь сам бог и Артуро знали, сколько раз ее чинили и перечинивали с помощью проволоки, шурупов и шинной резины.

Его дочь Каталина, одиннадцатилетняя девочка с маленькой грудью, выделявшейся на исхудавшем тельце, успокаивала двух мальчуганов, с трудом уместившихся в кресле-качалке. Домашняя утварь Артуро была покрыта тонким слоем пыли, от пыли же потускнела скрипка, на которой он, бывало, пиликал на танцах, свадьбах и похоронах.

Итак, выселение. Сначала Артуро был спокоен, еще не отдавая себе отчета в случившемся. Lastima![4] Такая, значит, судьба, что ж поделаешь? Но потом, окинув взглядом искаженное отчаянием лицо жены, не по летам серьезную и озабоченную Каталину и свою запыленную драгоценную скрипку, он спросил себя: неужели с ним стряслась эта страшная беда? Его бросило в жар.

Артуро был слишком сдержан, чтобы по любому поводу давать волю чувствам. Жизнь шахтера, с которой он смирился, постепенно убила мечту его юности стать профессиональным певцом. В детстве у Артуро был высокий, несколько сдавленный голос, которым он вторил отцу под аккомпанемент гитары. Их охотно приглашали на гуляния, даже в оторванные от мира горные селения графства Сан-Исидро и в более цивилизованные районы, расположенные вдоль железной дороги. По традиции этих мест лучшими певцами, такими, как отец Артуро, считались слепые. Артуро думал, что со временем и отца постигнет это несчастье и тогда он еще крепче привяжется к своему учителю. Но этого не случилось, отец скоропостижно умер. Оставшись один, Артуро бросился искать утешения в браке. Однако женившись на Лупите, он попал в беспросветную нужду, оказавшись перед необходимостью бороться с новыми невзгодами и кормить лишние рты. Он много работал, переходя с одного места на другое, отчего пальцы его огрубели. Музыкой удавалось заниматься только по праздникам. Он постоянно разъезжал в поисках работы, пока не осел наконец в предместьях Реаты. Здесь родилась Каталина, их четвертый ребенок, и первая, дожившая до шестимесячного возраста. Это создало у родителей иллюзию семейного благополучия. Разве не было у них теперь собственного дома? И мебели? И кошки, оберегающей их от крыс? И колодца, в котором лишь изредка высыхает вода?

Lastima! Все это оказалось обманом. Вот он, новенький блестящий замок, висит на двери. Как он сюда попал?

Еще в двадцатые годы, когда Артуро и другие шахтеры стали наводить справки насчет того, как приобрести скваттерские права на занятые ими в Ла Сьенегите земельные участки, в городской газете «Лариат» появилось объявление, гласящее, что некая земельная площадь (далее шло описание, мало понятное для неспециалиста) продана угольной компанией Реаты Жаку Махони, одному из выдающихся граждан города — сенатору штата и члену местного муниципалитета.

Сообщение это вызвало не больше волнения, чем камушек, брошенный в пруд. Лишь спустя много недель тихий, медлительный адвокат Йост, юрисконсульт угольной компании, один из немногих американцев, взявших на себя труд научиться испанскому, стал навещать обитателей Ла Сьенегиты, уведомляя их, что представляет интересы senador’a[5] Махони. Тихо, вкрадчиво, словно владелец похоронного бюро, договаривающийся об условиях захоронения усопшего, он объяснял, что они построили свои дома незаконно. Разумеется, слишком уж винить их за незнание законов не приходится, но все-таки лучше было бы советоваться в подобных случаях с адвокатом. Естественно, el senador не может позволить себе отказаться от прибыли с недвижимости, в которую он вложил много средств, ибо налоги-то приходится платить ему, а не кому-нибудь другому. Стало быть, следует кое о чем договориться.

Когда адвокат Йост вручил каждому из шахтеров какой-то хитроумный юридический документ, у них похолодело внутри. Документ назывался «контракт об аренде-продаже».

Однако тон, которым разговаривал Йост, действовал успокаивающе. Жак Махони печется будто бы об их же интересах, иначе зачем ему быть их delegado[6] в сенате штата? Он хочет добиться, чтобы его избиратели, которых он считает в некотором роде своими детьми, обрели законное право на земельные участки. Вот эта бумага и поможет будто бы осуществить такое право. Эта — и никакая другая.

Некоторые, испугавшись, сразу же подписали документ. Другие в силу природной недоверчивости или распространенного среди простонародья убеждения, будто всякая подпись, нацарапанная их неуверенной рукой, неизбежно вызывает несчастье, вежливо извинились в том, что могут показаться неблагодарными, и попросили дать им несколько дней на раздумье.

За этой вежливостью скрывался панический страх. Многие недели не утихали в Ла Сьенегите разговоры о бумагах адвоката Йоста. Все они одинаковы, эти бумаги: длинные, напечатанные крохотными буквами и внушающие необъяснимый ужас, который не дает понять суть дела.

И все же понемногу кое-что выяснилось. В частности, главное, что волновало жителей Ла Сьенегиты, — размеры выкупных платежей по условиям контракта оказались менее значительными, чем они предполагали. Много раз ломались и снова затачивались зубами огрызки карандашей, пока не было наконец установлено, что ежемесячные выплаты Джейку Махони, включая арендную плату и взносы по капитальной сумме, получались меньше, чем квартирная плата, которую они вносили угольной компании, живя в домах шахтерского поселка. А через двадцать лет жилища перейдут в их полное владение. Что бы ни случилось с ними, их дети не останутся без крова.

В конце концов большинство жителей Сьенегиты, хотя и томимое дурными предчувствиями, поставило под документом свои имена или крестики. И лишь потом, спустя несколько лет, когда на шахты обрушилась Великая Депрессия и шахтеры вынуждены были работать лишь по четыре, потом по три, а потом и по два дня в неделю, предчувствия эти превратились в горькое сожаление. А потом началась затяжная, изнурительная забастовка, лишившая их всякого заработка и истощившая сбережения.

Бурные события, сопутствовавшие забастовке, следовали одно за другим почти беспрерывно, и Джейк Махони с его контрактами отодвинулся на задний план. Но вот забастовка кончилась, пришла радость победы. Опять открылись шахты, люди работали сверхурочно, чтобы удовлетворить возросшую потребность в угле; но после того, как запасы были восстановлены, занятость рабочих снизилась. Появился черный список, и половина населения Ла Сьенегиты осталась без работы. Платежи Джейку фактически прекратились.

От адвоката Йоста стали поступать вежливые напоминания о том, что за опоздание с арендной платой полагается десять процентов пени; в свое время эта мелочь не была оговорена. Более того, стало известно, что Махони может, если захочет, лишить права на собственность арендаторов, просрочивших взнос. К счастью, заверил их Йост, el senador не такой человек, чтобы поступить подобным образом. Но они должны понять, что он не меньше их страдает от депрессии, и, если вынужден будет продать землю все той же угольной компании, они горько пожалеют об этом. Стало быть, в их интересах не вынуждать Махони на этот шаг, а он по достоинству оценит тех, кто, помня о долге, заплатит, сколько сможет.

Боязнь снова попасть в зависимость от компании сделала свое дело. Те, у кого были деньги, стали платить; у кого их не было, лишь развели руками. Некоторые из этих последних бросили все и пополнили армию бродяг, которые в поисках работы заполнили дороги и крыши товарных вагонов. Другие организовали Совет безработных, чтобы добиваться приличного пособия и снижения квартирной платы, а третьи по совету колорадского адвоката Лео Севирэнса, оказывавшего большую помощь забастовщикам, создали Общество охраны жилищ Сьенегиты и попробовали вступить в коллективные переговоры с Джейком.

Сенатор Махони ответил, что сожалеет, но поправка в ранее достигнутом соглашении была бы, как они сами понимают, несправедливостью по отношению к тем, кто, идя на жертвы, продолжал вносить назначенную плату.

Потерпев неудачу в прямых переговорах, Общество добилось представления законодательной палате штата законопроекта об оказании помощи должникам, ставшим неплатежеспособными вследствие вынужденной безработицы. Но законопроект этот из-за вмешательства сенатора Махони (как утверждали злые языки) был погребен в сенатской комиссии.

За вежливыми напоминаниями Йоста последовали более резкие, а потом дело дошло до угроз выселением. Теперь даже очень спокойные, вроде Артуро Фернандеса, люди просыпались среди ночи и в ужасе кричали, что каждый глиняный брикет в их хижинах сделан их собственными руками и что они скорее умрут, чем отдадут свои жилища.

На долю Артуро выпала «честь» быть первым жителем Сьенегиты, который, придя домой, увидел, что его семья выброшена на улицу.

В силу многих причин, в том числе из-за своей вялости, вызванной систематическим недоеданием, Артуро во время забастовки ни разу не разозлился по-настоящему. Его скорее можно было назвать покорным и сговорчивым попутчиком, нежели зачинщиком. Но сейчас, когда он сосредоточенно рассматривал блестящий замок, висевший на двери его дома, ему вдруг показалось, будто металл пронзил его мозг своими опаляющими лучами. Охваченный неудержимой яростью, он схватил камень и стал бить им по замку.

Соседи в ужасе отпрянули. Потребовались находчивость и авторитет Рамона Арсе, ближайшего соседа Артуро, чтобы образумить его.

Авторитет Рамона объяснялся не столько его положением, сколько популярностью среди жителей Ла Сьенегиты. Рамон был настоящим мужчиной. Не такой сильный и высокий, как негр Моби Дуглас, он не уступал ему в храбрости. Небольшого роста, коренастый, с черными вьющимися волосами, кроткими глазами и резко очерченным ртом, он был почти красив. И очень подвижен. Быстр, как молния, с быстрым умом, всегда готовый сразить метким словом противника, развеселить собрание или подбодрить попавшего в беду товарища. Перед озорным, добродушным и порывистым Рамоном не устояла бы ни одна женщина. Однако никто не мог сказать, что он когда-нибудь воспользовался этим. Никто еще не видел его жену Алтаграсию Арсе печальной. Так что, если Рамон и вел себя легкомысленно, это никак не отражалось на его отношении к жене.

А как умело руководил он забастовкой! В Ла Сьенегите стала легендой история о том, как полиция, добровольные помощники шерифа, легионеры и национальная гвардия почти четыре месяца искали мимеограф, на котором печатались листовки забастовщиков, но так и не нашли, хотя частенько рыскали у того места, где он был спрятан. Тысячу раз на своих больших блестящих автомобилях проезжали они по главному шоссе мимо дренажной трубы из рифленого железа, так и не догадавшись, что именно в трубе лежало то, что они разыскивали.

Днем Рамон прикрывал печатную машину кустиками перекати-поля, обычно застревавшими в канавах в сезон дождей, а ночью траву убирал и вместе с помощниками при свете электрического фонаря печатал листовки, написанные по-английски и по-испански. Не проходило и недели (даже после того, как Рамон был арестован и упрятан за колючую проволоку в концентрационном лагере недалеко от шахт) без листовки, которая опровергала лживые сообщения о забастовке, появлявшиеся в единственной ежедневной газете Реаты. Граждане, находившие листовки в своих почтовых ящиках, куда их кто-то опускал, или на скамьях в парке, где их кто-то раскладывал аккуратными стопками и прижимал камнями, узнавали о забастовке нечто совсем иное, нежели о ней рассказывала компания. Разумеется, этого не могли стерпеть представители властей, о которых в листовках говорилось как о мелких мошенниках и жалких тиранах. Они удвоили усилия, чтобы найти и уничтожить мимеограф. Трижды «Лариат» торжественно сообщала, что машина найдена и конфискована, — и всякий раз издевательские листовки появлялись вновь и продолжали словесную битву.

Однажды власти решили действовать наугад, арестовав всех, кого можно было заподозрить как автора листовок. Они полагали, что мексиканский эмигрант Рамон недостаточно грамотен, чтобы выпускать листовки на двух языках. Став жертвами собственных предрассудков, власти предъявили Майку Ковачу обвинение в «словесном оскорблении», поскольку Майк, хотя и говорил со славянским акцентом, все же был уроженцем Америки, а американский гражданин, разумеется, умнее любого иностранца.

Рамон ухватился за это «словесное оскорбление», потешаясь над ним в каждой листовке. По его предложению Транкилино де Вака с присущей ему скрупулезностью изобразил обмотанного бинтами круглолицего генерал-адъютанта Национальной гвардии, ковыляющего домой на костыле. На груди у генерала поблескивает медаль. Встретивший его сынишка спрашивает: «За что тебе дали медаль, papacito?[7] Тебя ранили гадкие забастовщики, когда ты с ними сражался?» — «Хуже, сынок. Они нанесли мне словесное оскорбление».

В другой листовке был изображен маленький Джордж Вашингтон, говорящий своему отцу: «Padre mio[8], я не могу лгать…». Но отец прерывает его. «Cuidado[9], Хорхе! В Реате говорить правду — значит наносить словесное оскорбление».

Затем появилась листовка с изображением хозяина, приказывающего полицейскому арестовать шахтера. Полицейский спрашивает: «А за какую провинность, босс?» Хозяин отвечает: «За словесное оскорбление. Он хочет, чтобы ему больше платили». Кончилось тем, что пресловутое «словесное оскорбление» воспринималось в народе как остроумная шутка. Карикатуры попадали к людям как раз в тот момент, когда их нужно было развеселить. И люди воздали Рамону должное, ибо храбростью могли похвастать многие, а остроумием и находчивостью — лишь единицы. Рамон был в глазах людей не только muy hombre[10], но и muy listo[11].

Артуро Фернандес, тугодум и флегматик, всегда робел перед стремительным Рамоном, поэтому достаточно было Рамону схватить его за руку, чтобы он сразу же выронил камень и понурил голову.

Сначала Рамон говорил, будто бы обращаясь только к Артуро, но голос его был достаточно громок, чтобы его могли слышать и соседи. Рамон предупредил, что сорвать замок — значит совершить кражу со взломом. Чиновники квалифицируют это как «сопротивление власти с применением силы», а когда дело доходит до силы, то у администрации ее всегда окажется больше, чем у шахтеров. Помнит же Артуро, как во время забастовки на помощь администрации пришли сотни солдат? Verdad?[12]

Verdad. Очевидно, Артуро полагает, продолжал Рамон, что ему принадлежит все, что он делает своими руками. Но это не так. Рамон, к примеру, за свою жизнь выгрузил не одну тысячу тонн угля, а сколько угля у него? Ведерко, не больше. A el negrito (это уменьшительное от негра родилось как ласкательное, ибо Моби Дуглас, о котором шла речь, был ростом шесть футов четыре дюйма и весил двести двадцать фунтов) выгрузил, наверно, вдвое больше, потому что работает в два раза быстрее, чем любой другой, и что он получает, кроме черной пыли, въевшейся в ресницы? Вот как бывает в мире negocios — в мире бизнеса.

И все же (теперь Рамон прямо обращался к соседям) дело это касается не одного Артуро, оно касается всех. Сколько человек из присутствующих здесь получило повестки о выселении? Пусть поднимут руки… Ясно, многие, он так и думал. И разумеется, если одного выселят, то выселят и других. Может, они думают, что, когда это случится, они будут спать под звездами? Или обниматься у всех на виду? Может, они захотят воспользоваться для этой цели лужайкой на участке управляющего шахтами Барбиджа? Идея заманчивая, но неосуществимая. Спать в общественном месте антисанитарно и неприлично. Casiques — местным богачам — это не понравилось бы. И Торговая палата не одобрила бы, опасаясь, что подобное зрелище отпугнет туристов. Стало быть, нельзя доводить город до такого позора.

Найдется ли среди присутствующих кто-нибудь, у кого есть собственный дом с лишними комнатами и кто согласится предоставить их семье Фернандес?.. Нет?.. Поразительно, продолжал Рамон. Значит, граждане Ла Сьенегиты настолько эгоистичны, что не желают потесниться в своих просторных домах и поддержать нравственность в городе. Скандал!

Теперь соседи смеялись. Улыбался даже Артуро, уставший от нервного напряжения. Таков был Рамон, когда разговаривал с людьми. Благодаря его остроумию страхи их рассеялись, уступив место веселью. А когда они почувствовали себя спокойнее и увереннее, Рамон перешел к делу. Тон его сразу переменился.

Разумеется, сказал он, надо устроить так, чтобы семья Фернандес спала сегодня не только под крышей, но и в постели. Можно ли это сделать, не тронув замка на двери? Рамон считал, что можно. Артуро знает свой дом. Наверно, во время забастовки не раз приходилось ему спешно покидать жилище, когда являлись головорезы, искавшие «коммунистическую литературу» или мимеограф. Разве нельзя проникать в дом, не ломая замка, и ночевать там, пока не уладится дело о выселении?

Завтра состоится очередное заседание Совета безработных, на котором будут выбраны делегаты на конференцию безработных в Идальго. Совет мог бы также направить своих представителей к мэру, который уже выступал против массового выселения, и поставить перед ним этот вопрос, упомянув о выселении Фернандеса. Будут еще предложения? — спросил Рамон, повернувшись к Артуро.

Но тот уже не слушал. Он что-то шептал своему младшему сыну, хорошенькому, как ангелок, мальчику с челкой на лбу, который ходил еще без штанов, так как слишком медленно усваивал правила приличия. Ребенок с важным видом кивнул головой, и Артуро понес его к задней стене дома, из которой вынимались два брикета, чтобы выпускать на ночные прогулки кота Хуана Батисту.

Через эту дыру Сиприано и было велено влезть в дом. Прошло несколько минут, пока мальчик, следуя сбивчивым указаниям отца, матери и соседей, толпившихся у дома, подтащил наконец к кухонной двери старый деревянный ящик, взобрался на него и отодвинул засов. Снаружи раздались веселые возгласы. Кто-то нетерпеливо толкнул дверь, и Сиприано упал со своего возвышения, но его всхлипываний никто не слышал за радостным гулом соседей, ринувшихся в отворенную дверь. Только Лупита обратила внимание на сынишку и в знак особой благодарности дала ему грудь, хотя уже год он был от нее отнят.

Таким образом, все без исключения остались довольны. В веселой сутолоке семейство Фернандес было водворено на место, к невыселенным тараканам и блохам, и соседи разошлись по домам в отличном настроении. Пусть в конце концов все это обернется не к их выгоде, как не к их выгоде обернулась победа в забастовке, но кое-что все же сделано, и это поможет им хоть немного выиграть время. Да и что они, в конце концов, теряют? Если же сидеть сложа руки, то можно потерять все, в том числе и жилище.

Впервые после забастовки люди почувствовали прилив бодрости, и это пошло им на пользу. Многие провели ночь спокойно и проснулись поздно, когда солнце было уже высоко.

Заседание Совета безработных, на котором должен был председательствовать Транкилино де Вака, все не открывалось. Лишь в полдень делегаты сумели дозвониться до мэра Хоука Гарримана и условиться о встрече с ним «на более позднее время», поскольку сейчас-де он занят другими делами. Время шло, пора было думать о переносе заседания на другой день, а делегаты еще не возвращались. Денег на то, чтобы вторично арендовать помещение, не было, поэтому решили завтрашнее заседание провести на воздухе. Но еще не успели проголосовать, как вдруг явились делегаты. Они сказали, что не застали мэра на месте. Они искали его повсюду, однако так и не смогли поймать. Ходит слух, будто он срочно выехал по какому-то делу в столицу, но это удастся проверить только утром. Возможно, Джейк Махони и представители компании уговорили мэра уехать в Идальго, чтобы избежать встречи с делегатами. А возможно, он скрывается где-нибудь в Реате. Все помнят, что во время городских выборов мэр выступал против выселения безработных и теперь не может открыто отречься от данных им обещаний.

К счастью, семейство Фернандес никто пока не трогал. Если и завтра не удастся заручиться поддержкой мэра, то все равно Артуро, очевидно, позволят остаться в доме до урегулирования вопроса о выселении.

Увертки мэра, разумеется, вызывали беспокойство. И все же, несмотря ни на что, многие жители Ла Сьенегиты опять проспали. А к тому времени, когда самые сонливые наконец поднялись, в поселке уже было известно, что Артуро Фернандес и Рамон Арсе арестованы.

Возмущение, как лесной пожар, охватило поселок. Ареста Артуро еще можно было ожидать, но Рамона! Рамон ведь ни в чем не повинен! Разве не он помешал сбить замок? Не он возражал против применения силы? Не он предложил путь мирных переговоров?

Теперь стало ясно, почему мэр был так неуловим накануне. Вчера ему по крайней мере для видимости пришлось бы постараться разрешить конфликт, поскольку в нем были замешаны его избиратели. Сегодня же он был вправе заявить, что, коль скоро аресты произведены, дело это вышло за пределы его компетенции, он «не может воспрепятствовать естественному развитию событий», «надо положиться на правосудие» и так далее.

Итак, надежды на мэра рухнули. Люди поняли, что им придется иметь дело с судебными органами.

Перенесенное со вчерашнего дня заседание Совета безработных проходило на рыночной площади Сьенегиты под огромными тополями. Транкилино де Вака с трудом сохранял порядок. Все были взволнованы. Кто-то что-то кричал, кто-то предлагал всем вместе идти в полицию и требовать освобождения невиновных. Транкилино уже несколько раз объявлял на английском и испанском, что слово предоставляется Майку Ковачу. Он требовал внимания к оратору, видному профсоюзному деятелю.

Майк всегда говорил тихо, и это придавало его словам спокойную твердость. Он обещал немедленно начать действовать, и толпа притихла. Но разве можно действовать стихийно? Рамон хороший организатор, он был бы против необдуманных действий. Кое-где раздались аплодисменты, и Майк почувствовал себя уверенней.

Что предложил бы Рамон, если бы он был сейчас здесь? Избрать делегацию, которая пойдет в городскую тюрьму и потребует освобождения Рамона и Артуро. В случае если им в этом откажут, делегаты навестят Рамона и Артуро, узнают, в чем они обвиняются и какая им нужна помощь.

Один из очевидцев прервал оратора и сообщил собранию, что аресты были произведены не городской полицией, а шерифом Гилли Маккелвеем и бывшим шерифом (ныне помощником шерифа) Бэттом Боллингом. Так что делегации нечего ходить в городскую тюрьму и попусту тратить время, надо идти прямо к шерифу, в окружной суд.

Собравшиеся тотчас стали выкрикивать имена кандидатов в состав делегации. Майк поднял руку. Почему не выдвигают женщин? Рамон предложил бы избрать мужчин и женщин поровну. Он всегда говорил, что женщины во время забастовок не уступают мужчинам в храбрости и заслужили тем самым право на равенство. Сначала Майк предложил избрать членами делегации жен обвиняемых — товарищей Лупиту Фернандес и Алтаграсию Арсе, а потом уточнил число делегатов: пять мужчин и пять женщин.

Предложение было принято без голосования. Избрание остальных кандидатов прошло быстро. В список вошли Негритенок Моби Дуглас, Долорес Гарсиа, старый Хосе Амадо Контрерас, Джо Старов, Консепсьон Канделария, Сирило Сандобал, жена Майка Лидия и сам Майк — в качестве главы. Кто-то предложил одиннадцатым кандидатом Кресенсио Армихо, но большинство было против, поэтому выдвижение кандидатур кончилось и Кресенсио остался не включенным в список.

Майк объявил, что члены делегации немедленно соберутся, чтобы выработать план действий и приступить к выполнению наказа. Остальным членам Совета было предложено разойтись по домам и в два часа собраться снова, чтобы заслушать отчет делегации.

Когда Майк и члены делегации предстали наконец перед нетерпеливой, взволнованной толпой, было уже почти четыре часа. Вести, принесенные ими, не радовали. Делегаты сообщили, что они несколько раз были в конторе шерифа Маккелвея, но тот все время «отсутствовал» и появился только после двух часов. Однако и тогда ничего утешительного они не услышали. Им удалось узнать лишь одно: завтра в девять часов утра под председательством мирового судьи Трумэна Эверслива состоится предварительное слушание дела Рамона и Артуро, о причинах ареста им ничего не могли сказать. Очевидно, кто-то из компании, проезжая мимо на автомобиле, видел, как Артуро тайком лезет в свой дом или выступающего перед толпой Рамона, и потом доложил, будто оратор призывал к насилию. Во время забастовки подобное случалось не раз.

Майк сказал, что не следует поэтому подозревать друг друга. Богачи только и мечтают, как бы поссорить их между собой. Надо сохранять единство. Пусть же все они станут подобны могучему дереву, корни которого уходят глубоко в землю, а ветви обращены к небу.

Членам делегации не разрешили поговорить с заключенными, но их удалось увидеть через зарешеченную дверь, ведущую в камеры, так хорошо знакомые всем присутствующим. К их удивлению, в тюрьме оказалась также вдова Лугардита Дестремадура.

Бедная Лугардита! Когда развернулись события у дома Артуро, ее там не было. Она бродила по поселку и рылась в мусорных баках в поисках пищи для своих четырех внуков. В это время, сразу после ужина, она всегда рылась в мусоре. Бедняжка, pobrecita! Хотя и следовало бы ее поругать (ведь существует Совет безработных, отстаивающий ее право на пособие!), однако нельзя забывать, что она не совсем в своем уме с тех пор, как ее сына убили во время забастовки и сноха — gringa[13] — уехала в Техас, оставив ей четырех детишек. Вот и приходится Лугардите лазать по мусорным бакам, потому что она позволила запугать себя и вышла из Совета безработных. Теперь-то она, наверное, поняла, что маленький забитый человек в одиночку ничего не добьется, только рабочая солидарность может дать плоды. А поэтому арест вдовы Лугардиты касается их всех.

Почему ее арестовали? По мнению Майка, объяснение этому простое: эта женщина является ближайшим из оставшихся в живых родственников Транкилино де Ваки. Она двоюродная сестра отца Транкилино, шахтера, погибшего при обвале незадолго до рождения Транкилино. Мать Транкилино, индианка из племени навахо, после смерти мужа возвратилась в резервацию, где Транкилино и провел свое раннее детство. Но когда мать вышла замуж вторично, было решено послать его в американскую школу. Он переехал в Реату, к Лугардите, и она стала ему второй матерью.

Итак, они арестовали Лугардиту, не решившись схватить самого Транкилино, потому что он, являясь председателем Совета безработных, пользуется большой любовью в народе и к тому же превосходно говорит по-английски и по-испански. Он оказывает влияние на мэра и во время выборов в муниципалитет уговорил того выступить против выселения. Даже бывшие штрейкбрехеры, живущие в шахтерском поселке, уважают его. В тот вечер, когда у дома Артуро развернулись события…

Тут Транкилино прервал Майка и перестал переводить его выступление, сказав, что Майк уклоняется от темы. Про себя же подумал, что Майку следовало быть осторожнее и не говорить о связях Транкилино с теми, кто живет в домах компании. Если среди собравшихся есть хоть один доносчик (а кто сомневается в том, что их значительно больше?), месяцы кропотливого труда пропадут даром. Рабочие, занесенные в черный список, навсегда останутся за бортом, и победа, одержанная благодаря забастовке, будет сведена на нет.

Транкилино предложил Майку говорить по существу. Как шли переговоры с шерифом?

Майк кивнул и продолжал. Во время переговоров старый Хосе Амадо Контрерас взглянул на Негритенка Моби Дугласа, стоявшего перед шерифом, и предложил: «Я думаю, что если мы хотим видеть Рамона, то лучше всего нам собраться завтра в суде».

А шериф Гилли Маккелвей, немного понимавший по-испански, грубо крикнул Негритенку: «Только посмей явиться в суд!» Выпятив нижнюю челюсть, он зло посмотрел на Дугласа, а потом повернулся к остальным и сказал: «Если я увижу возле суда хоть кого-нибудь из вас, голодранцев, пеняйте на себя, ясно?» И, не дав им опомниться от удивления, добавил: «По-дружески советую не соваться туда».

Алтаграсия Арсе возразила ему, сказав, что на суде могут присутствовать все, тем более она, жена обвиняемого Рамона Арсе. Но Майк шепнул ей, что не следует лезть на скандал, и увел делегацию.

Не кроется ли за словами шерифа Гилли угроза осудить Рамона на длительное тюремное заключение? И что означает его «дружеский совет»? Известно, что по сравнению с помощником шерифа Бэттом Боллингом, который в дни забастовки был шерифом, Гилли не такой уж плохой человек. Все помнят, как во время демонстрации у склада продуктов для безработных Бэтт Боллинг приставил дуло пистолета к груди Вудро Вильсона Лусеро, а Гилли отвел пистолет в сторону и приказал ему не вмешиваться не в свое дело. А теперь он «дружески советует». Не хотел ли он предупредить, что против них что-то затевается?

Транкилино предложил не обсуждать этого вопроса. Все выяснится завтра. Только надо, чтобы в суде собралось побольше народа. Если люди не наберутся терпения и не досидят до конца заседания, могут случиться неприятности, как это было в случае с Агапито Ортегой, который несколько лет назад возбудил дело против компании, требуя компенсации за увечье. Зал суда был полон вооруженных помощников шерифа и охранников из шахтоуправления, а рабочие побоялись войти. Да Агапито и не настаивал, потому что был уверен в справедливом исходе. Но едва рабочие ушли, дело было прекращено. Так и не получивший никакой компенсации, Агапито даже не понял, как это случилось, ибо все было обставлено по-ученому и шло вроде бы по закону.

Присутствие общественности на публичном слушании дела есть средство воздействия демократии на правосудие. Тем более если власти замышляют осудить Рамона и Артуро. Как-никак, а многочисленные свидетели помешают им действовать откровенно.

И все же надо соблюдать осторожность, бдительность и дисциплину. Никакой анархии или ненужной смелости. Следует проявлять выдержку, как и подобает руководителям рабочего класса.

После заседания многие высказали мнение, что если люди будут входить в здание суда поодиночке, их могут запугать. Пожалуй, стоит предварительно собраться на Торговой площади и идти всем вместе. Нынче же вечером надо объявить повсюду время и место суда.

К восьми часам утра на городской площади Реаты — Пласа де лос Анхелес — уже собралась небольшая группа жителей Сьенегиты, хотя заседание суда открывалось только в девять. С каждой минутой народа становилось все больше.

Минувшая ночь была холодной, несмотря на то что весна уже давно началась. Многие пришли в грубошерстных свитерах и потирали озябшие руки, ожидая, когда солнце согреет их своими горячими лучами. Старухи до самых глаз закутались в черные шали с длинной бахромой, а женщины помоложе, многие из которых были приходящими служанками, подняли кошачьи воротники своих старомодных пальто, подаренных им к рождеству щедрыми хозяевами. Некоторые пришли с маленькими детьми, поскольку их не с кем было оставить. Дети бегали, чтобы согреться, или прятались под шали своих abuelitas — бабушек. Одна из женщин, недавно ставшая матерью и впервые после родов вышедшая на улицу, с гордым видом стояла в толпе, держа на руках новорожденного. Пожилые разглядывали волосы и гладкую кожу ребенка и предрекали ему долгую жизнь, вспоминая народные приметы, а те, кто помоложе, откровенно восхищались полной грудью и стройной талией матери. Они щекотали мальчугану шейку и восклицали: «Да он у тебя хорошенький! Посмотри, какие ямочки!»

Мужчины в старых широкополых шляпах выстроились вдоль освещенной солнцем стены и грызли земляные орехи. Кое-кто с угрюмым видом переходил от одной группы к другой, собирая и передавая слухи. Одни говорили, будто Рамона уже нет в тюрьме — прошлой ночью его тайно увезли куда-то. Другие, наоборот, утверждали, что власти решили только припугнуть Рамона, а потом отпустить. Мэр города, рассчитывавший быть переизбранным, не допустит, дескать, нарушения законности. Вчера вечером будто бы состоялось совещание влиятельных politicos[14], на котором было решено не оказывать больше поддержки сенатору Махони, так как он компрометирует город и республиканскую партию и так далее, и так далее.

К моменту, когда стрелки фарфоровых часиков, стоявших в витрине магазина «Точное время» (что расположен между зданием суда и угловым домом на Десятой улице), показали восемь тридцать, в толпе можно уже было насчитать человек сто. Нервное напряжение росло, люди шумно реагировали на самые незначительные события. Например, бурное веселье вызвали два школьника anglo, гонявшиеся друг за другом по площади (тот, который убегал, наконец остановился и, повернувшись к своему преследователю, ударил его по голове учебником географии). Громким смехом был встречен оборванец Хуанито Эррера: он вел мимо суда старого седого ослика и предлагал купить за пятьдесят центов вязанку дров, свисавшую в виде подковы по обоим бокам животного. Не найдя покупателей на дрова, он предложил самого ослика вместе с приправой из перца.

В восемь часов пятьдесят четыре минуты возгласами «viva!»[15] толпа встретила сторожа Хесуса Ландавасо, пришедшего отпереть дверь суда. Многие не любили Хесуса за его глупую усмешку и лакейские повадки. Он мечтал стать лидером испанской части республиканской партии, поэтому не вступал в шахтерские организации, объясняя это тем, что когда-нибудь принесет своему народу гораздо большую пользу, если не будет ввязываться в местные конфликты и завоюет авторитет в масштабах штата. Хесус воспринял приветственные возгласы как доказательство своей популярности и, обнажив в улыбке крупные белые зубы, помахал веником, прежде чем начать мести лестницу.

Кое-кто вышел из толпы и не спеша двинулся к зданию суда. В это время со стороны Девятой улицы появилась фигура мирового судьи Трумэна Эверслива. Послышались неодобрительные возгласы: Эверслива не любили за его выступления против организации помощи безработным. Судья считал, что система пособий разрушает нравственные устои американского народа. Но Транкилино де Вака потребовал соблюдать тишину, и люди молча расступились перед судьей.

Хесус Ландавасо почтительно распахнул двери. Эверслив на минуту задержался и что-то сказал сторожу, тот кивнул.

Люди снова задвигались, направляясь к входу. Но Хесус, отрицательно покачав головой, погрозил им пальцем и, войдя в здание, запер за собой дверь.

По Пласа де лос Анхелес пронесся ропот. Некоторые требовали, чтобы их впустили, другие советовали не торопиться, так как девять часов еще не пробило. Люди растерялись, не зная, что предпринять, охваченные каким-то непонятным возмущением. Никто пока не двигался с места, но обстановка накалялась.

В девять часов одна минута из-за угла Десятой улицы вышел сенатор Жак Махони с адвокатом Йостом. В толпе зашептались. Многие в своем воображении наделяли Джейка Махони сверхъестественными чертами, поэтому очень удивились при виде его болезненно-озабоченного, бледного лица, отражавшего обыкновенное человеческое страдание, так похожее на их собственное.

Сенатор и адвокат о чем-то беседовали и, казалось, настолько увлеклись, что не заметили, какое впечатление произвело их появление у суда. Однако все увидели, как Джейк, поднимаясь по лестнице, постарался прикрыть портфелем грудь.

В девять часов две минуты двери отпер начальник полиции Эллис Ларсен, рослый мужчина с пухлым, как у ребенка, лицом и сердито сжатыми губами. Видимо, он проник в здание черным ходом, с переулка. В руке у него была дубинка, а из расстегнутой кобуры торчала рукоять револьвера. Придерживая дубинкой открытую дверь и почтительно приставив свободную руку к козырьку, он пропустил истца и его адвоката внутрь.

На этот раз дверь осталась незапертой, но ее охранял Ларсен. Его хорошо было видно через стекло в верхней части двери. Он молча и неподвижно глядел на толпу. Все это очень обеспокоило собравшихся, словно они задумали что-то предосудительное. По существу, никто не запрещал им входить, кроме Хесуса Ландавасо, но он в расчет не принимался. И все же… и все же им не хотелось входить. Творилось нечто странное.

Где Рамон? Где Артуро? Уже пора бы начинать судебное заседание. Может быть, оно вовсе не состоится? Может быть, им просто устроили ловушку, а дело будет рассматриваться в другом месте? Но тогда зачем пришли сюда Джейк Махони и адвокат Йост?

А может… их уже нет там? Может, они вышли из здания черным ходом? Многие советовали посмотреть, что делается в переулке.

В девять часов три минуты все прояснилось. Из-за угла Девятой улицы, со стороны муниципальной тюрьмы, появилась небольшая группа. Ее возглавлял шериф Гилберт Маккелвей. Он шагал с решительным видом, не глядя по сторонам. За ним парами шли шестеро людей. В первой паре был Рамон. Он тоже шел спокойно и с достоинством, хотя его крепко держал за руку усталый, седеющий старший помощник шерифа Бэрнс Боллинг — двоюродный брат Бэтта. За ними, потупив глаза, следовал Артуро. Его держал помощник шерифа Клайд Фоунер, гордо вскинув голову и показывая всем своим видом, что ему приятно быть в центре внимания. Несколько поодаль ковыляла, стараясь не отстать, Лугардита Дестремадура. Голова ее, навсегда пригнутая ревматизмом, была закутана в черную шаль. Лугардиту поддерживал (именно поддерживал, а не держал) красивый русоволосый помощник шерифа Гарольд Паттерсон, по прозвищу Спусковой Крючок.

Охваченные страхом, люди молча взирали на то, чего они так долго ждали. Они искали следы побоев или плохого обращения, но ничего не заметили. На арестованных не было даже наручников, что кое у кого вызвало сдержанное удивление. Помощника шерифа (бывшего шерифа) Бэтта Боллинга, которого они особенно ненавидели, нигде поблизости не было.

Глядя на процессию, люди пытались найти объяснение пугающему предчувствию трагической развязки, от которого больно ломило виски. Безусловно, что-то случится, вот сейчас прозвучат чьи-то слова. Может быть, шериф станет угрожать и постарается отправить их домой? А может, Рамон скажет, чего он ждет от них? Но никто не произнес ни слова. Никто из охраны не вынул револьвера. Никто из арестованных не помахал рукой.

Толпа внимательно следила за процессией, приближавшейся к порталу суда.

Транкилино де Вака, стоявший рядом с Алтаграсией Арсе, вдруг почувствовал, как она напряглась, готовая кинуться к Рамону. Он сейчас же положил руку ей на плечо, и женщина обмякла. Подойдя к порталу, шериф Маккелвей остановился. Вот оно, начинается, подумали в толпе. Теперь он будет говорить…

Но шериф вел себя так, словно никакой толпы и не было. Он просто поджидал отставших Лугардиту Дестремадура и Паттерсона.

Рядом с молодым, цветущим помощником шерифа Лугардита казалась особенно дряхлой. Эта пара почему-то напоминала молодоженов, вступивших в ужасающе неравный брак. Едва передвигаясь, старая женщина хрипло дышала.

Наконец шериф поднялся по лестнице.

В девять часов пять минут звякнул замок входной двери, и долго сдерживаемое волнение толпы получило наконец выход. Теперь или никогда! И тотчас возникло опасение, что время, может быть, уже упущено.

Группа, состоявшая главным образом из женщин с детьми, была ближе всех к порталу, поэтому подошла к двери раньше остальных. К их удивлению, дверь подалась, хотя и ненамного. Однако дальнейший путь загораживали грузные тела начальника полиции Ларсена и полицейского Вильяма Сешенса.

— Здесь уже и так много народу, — сказал Эллис Ларсен. — Отойдите.

— Но там мой муж, — начала было Алтаграсия, но не договорила, так как дверь захлопнулась.

У входа в здание наскоро посовещались. Безусловно, провокация. Поддаться на нее — значит показать свою незрелость. Вломиться в здание суда, несмотря на запрет, — значит дать им повод для новых массовых арестов. Единственно, что оставалось, — это требовать уважения к закону, основываясь на том, что процесс открытый, хотя теперь очевидно, что за ним кроется тайный сговор. Можно только просить, несмотря на ненависть и страх.

В девять часов девять минут оставшиеся на улице стали стучать в дверь и в окно, до которого можно было дотянуться. Но дверь не отпирали.

В девять двенадцать Елена Старова, смотревшая в окно, объявила, что процесс начался. По всей видимости, дело Рамона слушалось первым. Он стоял перед судьей, и старший помощник шерифа Бэрнс Боллинг по-прежнему держал его за руку. Пока речь держал только адвокат Йост.

Елена говорила по-английски с сильным акцентом. Транкилино де Вака переводил ее слова на испанский. Переводил очень быстро и хорошо, передавая даже интонацию. Недаром считалось, что переводы Транкилино на собраниях трогают слушателей больше, чем речи ораторов.

В девять тринадцать полицейский Сешенс и еще кто-то в штатском, но с револьвером в руке (позже было установлено, что это был Паттерсон), подошли к окну и заслонили его собой.

Стук в окно стал более настойчивым, а в двери уже не просто стучали, а колотили что есть сил.

Просперо Лара, проходивший по улице со своей четырнадцатилетней дочерью Нативидад, подобрал щепки, упавшие со спины ослика Хуанито Эрреры, и стал водить ими по гонтовой стене суда, производя звуки, напоминающие пулеметную очередь.

Никакой реакции. Казалось, люди, находившиеся в здании, оглохли.

Между тем недовольство толпы росло, и уже невозможно стало соблюдать дисциплину.

В девять семнадцать те, кто заглядывал в окно в щелку между спинами полицейских, сообщили, что сенатор Махони, по-видимому, не участвует в процессе, доверив дело адвокату. Женщины, стоявшие у окна, начали возмущаться тем, что Джейка Махони защищает юрисконсульт компании Йост, в то время как Алтаграсия и Лупита, жены обвиняемых, и Транкилино де Вака, внучатый племянник обвиняемой, не допущены на процесс. Это escandalo![16] Oficiales[17] — мошенники!

Мужчины употребляли более сильные выражения, называя чиновников hijos pendejos, chingados — болванами и пьяницами.

В девять двадцать три дверь неожиданно открылась. Возгласы смолкли, словно кто-то выключил репродуктор. Начальник полиции Ларсен крикнул:

— Пабло Торрес!

Толпа затаила дыхание.

— Пабло Торрес здесь?

— Здесь, — ответил чей-то надтреснутый голос. Люди расступились, давая дорогу хромому Паблито. Дельцы, направлявшиеся в свои конторы и не имевшие возможности проехать, подходили узнать, что случилось.

— Ты Торрес?

— Si[18].

— Тебя требуют туда.

Пабло, уже занеся ногу над ступенькой, вдруг остановился и недоверчиво спросил:

— Зачем?

— Они хотят, чтобы ты был свидетелем.

Пабло нахмурился.

— Для кого?

— Для Рэймонда Дарси.

— Он имеет в виду Рамона, — зашептали в толпе.

— За него или против него? En favor, que no? Que si? Если «за», то почему бы и не быть? Конечно, буду.

Пабло кивнул, но идти не торопился. Сначала он выплюнул табачную жвачку, очистил указательным пальцем десны и язык, вытер палец о штаны, потом сплюнул еще раз и сказал:

— Хорошо.

Прихрамывая, он вошел в здание суда. Дверь снова закрылась.

В девять двадцать пять наблюдатели, стоявшие у окна, сообщили, что в зале происходит что-то странное. Непонятно, зачем они вызвали Паблито. Он не выступает свидетелем. Он стоит в стороне, а судья Эверслив говорит что-то Рамону. Рамон отвечает, размахивая руками. Эверслив хмурится и качает головой, потом обращается к шерифу Маккелвею. Рамон все еще что-то горячо доказывает, а старший помощник шерифа Бэрнс Боллинг тянет его за руку.

В девять двадцать шесть к Рамону подошел шериф Маккелвей. Он взял Рамона за другую руку и подтолкнул при помощи Бэрнса Боллинга… Но Рамон упирался, все еще пытаясь что-то доказать судье…

О том, что происходит в зале, стоявшие у окна рассказывали с тревогой. Но вот широкие спины полицейских сомкнулись, и наблюдателям пришлось изыскивать другие возможности, чтобы увидеть, что делается в суде.

В девять двадцать семь они сообщили, что Рамон кричит на судью и показывает не то на окно, не то на дверь, но Бэрнс Боллинг опять хватает его за руку, сильно дергает и вместе с шерифом Маккелвеем толкает по направлению к задним дверям.

Нативидад, четырнадцатилетняя дочь Просперо Лары, громко крикнула:

— Они уводят его!.. Рамон хочет вырваться, но они держат его за руки!

Одновременно одна и та же мысль мелькнула в мозгу у многих. Люди наперебой закричали:

— Они тащат его в переулок! En el callejon!

— Там его будут бить!

— Они хотят потихоньку увезти его!

— Van a matarlo, они собираются его убить!

В девять часов двадцать восемь минут значительная часть толпы пришла в движение.

Кратчайшим путем к переулку можно было добраться со стороны Десятой улицы. Многие направились туда: кто побежал, кто пошел торопливым шагом. Несколько человек избрали дальний путь — через Девятую улицу, где расположена окружная тюрьма. Половина толпы, растерянная и испуганная, осталась на площади.

Когда шериф Гилли Маккелвей и его старший помощник Бэрнс Боллинг, державшие Рамона Арсе за руки, подошли к задним дверям, они остановились, чтобы проверить, наготове ли у них револьверы, и подождать отставших товарищей — Клайда Фоунера и Паттерсона Спусковой Крючок. В это время подоспел народ с площади, выстроившись полукругом, люди стали кричать:

— Desgraciados![19]

— Зачем вы его уводите?

— Не смейте его бить!

— Почему не отпускаете?

— Он ничего плохого не сделал!

— Мерзавцы! Вам не удастся упечь их в тюрьму, слышите?

Помощник шерифа Фоунер вынул револьвер из кобуры, но шериф покрутил головой, и тот спрятал оружие обратно.

— Ладно, пошли, — сказал шериф.

Сторож Хесус Ландавасо открыл дверь и держал ее, пока Гилли Маккелвей и Бэрнс Боллинг, все еще не отпуская Рамона, выходили в переулок. За ними, отстав шага на три, следовали Клайд Фоунер и Паттерсон Спусковой Крючок. Процессия эта стала проталкиваться через толпу, направляясь к окружной тюрьме.

Тем временем крики усилились. Но полицейские словно не замечали людей, лишь время от времени повторяя: «Поторопитесь!», «Не подходите!», «Дайте дорогу!» и тому подобное.

Кучка вооруженных полицейских вместе со своим пленником напоминала магнит, который, двигаясь, тянет за собой металлические опилки. Шествие прошло футов пятьдесят по переулку, как вдруг словно гром грянул среди разверзшихся небес. Это разорвалась бомба со слезоточивым газом, заполнив узкий переулок ядовитым туманом. Уже никто не понимал, пистолеты ли стреляют или взрываются газовые бомбы. Люди бросились врассыпную, толкаясь, падая и топча друг друга. Женщины кричали, дети плакали, мужчины ругались, с яростью опрокидывая все, что стояло у них на пути. Слышались беспорядочные выстрелы.

При первых же взрывах начальник полиции Ларсен, а за ним и Сешенс вышли из здания суда через парадную дверь. Окинув быстрым взглядом людей, остававшихся на площади, Ларсен вынул револьвер и побежал к угловому дому.

В девять часов тридцать минут Маркос де Ривас, увлекаемый мчащейся толпой, вышел, шатаясь, из переулка. Из груди его ручьем лилась кровь. То место, откуда она текла, словно горело в огне. Не в силах остановиться, он наткнулся на автомобиль, стоявший у поворота на Десятую улицу, как раз в тот момент, когда водитель начал заводить мотор. Словно издалека Маркосу послышался знакомый голос, кричавший по-испански:

— Маркос! Что случилось?

Маркос постарался отчетливо ответить:

— Они стреляли в меня огненными стрелами…

Но слова, к его удивлению, застряли в горле, откуда послышалось лишь натужное бульканье. Закашлявшись, Маркос обдал кровью зятя, который пытался втащить его в машину.

— Я отвезу тебя в больницу, — все так же смутно донесся до него голос зятя.

Долорес Гарсиа с трудом выбиралась из переулка, когда рослый мужчина, спасавшийся от пуль, сбил ее с ног. Падая, она сильно ударилась и уже совсем не могла различить, куда ей идти: у нее на обоих глазах была катаракта, да к тому же мешали слезы, вызванные газом. Надрывно кашляя, она поползла на четвереньках в ту сторону, откуда доносился шум автомобиля. Добравшись до стены, она подняла голову и крикнула:

— Поло! Поло! Мой Поло погиб!

Начальник полиции Ларсен притаился у низенькой стены на углу Десятой улицы и переулка, выжидая, пока перестанут свистеть над головой пули. Люди все еще бежали, в страхе крича:

— Не стреляйте, не стреляйте!

Среди них были старики, дети, женщина с младенцем. Старуха в шали, с мокрым от слез морщинистым лицом громко кричала по-испански:

— Они убили Рамона!

Какой-то мужчина, одной рукой вытирая глаза, а в другой держа палку, пробежал совсем близко от Ларсена. Одним движением Ларсен выхватил эту палку и бросил ее через стену. Бежавший не остановился. Посмотрев ему вслед, Ларсен увидел еще одного мужчину, в руке у которого, как ему показалось, был револьвер. Этот тоже бежал на площадь.

Но вот стрельба прекратилась. Ларсен заглянул в переулок. Дым почти рассеялся, лишь кое-где маленькие облачка медленно поднимались вверх. Шериф Гилли Маккелвей неподвижно лежал на обожженной солнцем глинистой земле. Его большая шляпа валялась рядом с ним, и Ларсену показалось, что шериф еще больше поседел. Шагах в десяти от него лежал Кресенсио Армихо. Он лежал на спине, голова его была свернута набок, одна рука вытянута. Другой шахтер, Сирило Сандобал, лежал у задней двери здания суда и шумно дышал, не в силах подняться. Он прижимал разбитый нос к окаменелой обочине дороги, рубашка на его спине была в крови. На другой стороне переулка, у фотоателье, сидела, согнувшись, женщина с перебитыми ногами. Ее рвало. Клайд Фоунер и Паттерсон, оба в крови и без шляп, брели, как пьяные, к тюрьме.

В узком переулке маячила фигура старшего помощника шерифа Бэрнса Боллинга, лихорадочно заряжавшего револьвер. Он кашлял, беспокойно озирался и проклинал свои дрожащие руки.

Рамон Арсе исчез. Бежал он или убит и кто-то унес его тело?

Ларсен стоял в нерешительности. Искать Арсе? Или вернуться на площадь и арестовать парня, у которого он заметил револьвер? Надо бы задержать и того, что бежал с палкой. Медлить нельзя, иначе можно упустить обоих.

Начальник полиции повернулся и побежал к площади. Старший помощник шерифа Боллинг кончил заряжать револьвер и быстро огляделся по сторонам. В переулке не было никого, кроме раненых. Но на Девятой и Десятой улицах все еще толпились люди, которые могли в любой момент напасть на него, а что он один с ним сделает? Гилли, Клайда и Паттерсона нет, из всей четверки остался только он один. А Ларсен где? Эх, была не была! Размахивая револьвером, Боллинг торопливо направился к тюрьме. Когда он вышел на Девятую улицу, толпа расступилась. Входя в контору шерифа, Боллинг почувствовал, что весь стал мокрым от пота. Клайд и Паттерсон уже были там. Они едва стояли на ногах и ни на что не годились. Двоюродный брат Бэрнса вызывал по телефону скорую помощь. Бэрнс достал ключи и, придерживая одной рукой другую, чтобы не дрожала, стал отпирать склад с оружием.

Как только Боллинг ушел из переулка, несколько человек робко направились туда со стороны Десятой улицы. Двое мужчин подняли женщину с переломанными ногами и внесли ее в фотоателье. Другие пошли посмотреть, жив ли Кресенсио Армихо. Две женщины и мужчина в ужасе смотрели на Сирило Сандобала, который хрипел, как в агонии.

— Бедняжка, — сказала одна из женщин. — Уж лучше не трогать его. Пусть душа расстается с телом.

Со стороны Десятой улицы снова донесся вопль полуслепой Долорес Гарсиа:

— Поло! Поло!

Какой-то мужчина взял ее за руку и предложил пойти с ним на площадь. Он видел, как Поло шел туда.

Глаза Долорес почти ничего не различали, поэтому она не узнала мужчину. И все же не спросила, кто он. Какое-то инстинктивное чувство подсказывало ей, что сейчас чем меньше будешь знать, тем для тебя лучше. Важно уже то, что Поло жив.

— Большое спасибо, — сказала она и пошла за мужчиной.

А Консепсьон Канделариа, наоборот, направилась с площади на Девятую улицу в надежде найти там своего приемного сынишку Томасито. Она еще толком не знала, что произошло, думая, что стрельба слышалась из здания суда. Подошла было к окну, чтобы заглянуть внутрь, как вдруг обнаружила исчезновение Томасито. Кто-то сказал ей, что он побежал к Девятой улице.

У Консепсьон екнуло сердце, когда она увидела Томасито. Бледный от страха, он выглядывал из-за угла. Она бросилась к мальчику, схватила его за руки, и вдруг, словно в кошмарном сне, который не раз мучил ее, перед ней предстал помощник шерифа Бэрнс Боллинг. Выйдя из здания тюрьмы, он шел прямо на нее, держа ручной пулемет. Люди с криком разбежались кто куда, Консепсьон тоже побежала. Наконец, спрятавшись за машиной, оставленной на стоянке, она опустила ребенка на землю и с силой встряхнула его. Это мягкое наказание немного ее успокоило. Теперь Консепсьон поняла, что случилось в переулке, и решила вернуться туда, но дорогу ей преградила истошно кричавшая женщина.

— Asesinos, убийцы! Они убили его!

Это была Педрита, жена Агапито Ортеги. С ней часто случались припадки, и Консепсьон не раз приходилось оказывать ей помощь.

— Кого убили? Твоего мужа?

Вместо ответа Педрита лишь еще громче заплакала. Какой-то мужчина с перекошенным от волнения лицом сказал:

— Ее дядю, Кресенсио Армихо.

Консепсьон обняла женщину за плечи.

— Поедем домой, Педрита, я подвезу тебя.

Консепсьон быстро продумала план действий. Ведь она медсестра, ее услуги могут понадобиться больнице. Она пойдет туда и там узнает, что произошло с Армихо. Увидев, что мальчик опять смотрит в переулок, она закричала:

— Томасито, иди сюда, ven аса! Вот я тебе сейчас задам!

Когда в переулке появился Бэрнс Боллинг в сопровождении двоюродного брата (у того была винтовка), люди, ходившие около убитых и раненых, исчезли. Бэрнс установил пулемет посреди переулка и подошел к Бэтту, склонившемуся над телом Гилли Маккелвея. Бэтт щупал его пульс.

— Они прикончили его, — сказал Бэтт.

— Я же говорил, — ответил Бэрнс. — Сволочи. Их повесить мало.

Слухи с быстротой молнии распространились по Реате. Говорили, что красные убили шерифа и всех его помощников и теперь идут к зданию муниципалитета. По телефону велись непрерывные разговоры, народ толпился на улице, сообщая друг другу самые невероятные новости. Суеверные хватались за свои амулеты.

В довершение всего была включена пожарная сирена. Она издавала протяжный резкий вой, не прекращавшийся, а лишь утихавший, чтобы снова усилиться, потом усилиться еще больше, потом еще. Иногда наступали короткие паузы, словно для того, чтобы сирена, передохнув, завыла еще громче, с истерическим пронзительным визгом, от которого напрягались нервы, по телу бегали мурашки.

Вой сирены подстегнул начальника полиции Ларсена. Пора что-то предпринимать. Черт побери, все мексиканцы на одно лицо, а между тем надо кого-то арестовывать, ведь начальник полиции отвечает за соблюдение закона и порядка в городе. Несомненно, многие, пробегая мимо низенькой стены, за которой он прятался, видели, что он бездействовал и только выхватил палку у какого-то мужчины. А кто этот мужчина — неизвестно. Впрочем, там, у входа в кинотеатр, с группой товарищей стоит шахтер, лицо у него как будто знакомое. Может, это и есть тот, что бежал с оружием, как показалось Ларсену? Этот тоже невысок ростом, у него светлые, а не темные, как у большинства здешних рабочих, волосы. Да и нервничает он что-то: хочет свернуть сигарету, а рука дрожит и табак сыплется на землю. Вынув револьвер, Ларсен шагнул вперед.

— Ты Поло Гарсиа?

Маленький шахтер взглянул на него исподлобья.

— Ну, я, а что?

Вот он, смутьян.

— Ты арестован.

— За что?

Ларсен обшарил карманы Гарсиа, пощупал под мышками. Но оружия не нашел и, взяв его под руку, сказал:

— Пошли, и не вздумай опять скандалить.

Поло пожал плечами. Уже отходя от кинотеатра, Ларсен обратил внимание на маленькую измученную женщину. Она пристально смотрела вперед невидящими глазами и широко раскрывала рот, словно хотела что-то сказать. Но слова не шли с языка.

На Главной улице Лу Доннеджер помахал Ли Эстабруку, проезжавшему мимо на машине.

— Едешь в контору шерифа, Ли?

— Полезай, Лу.

— Я слышал, они прикончили Гилли?

— Говорят, расправились со всеми, кроме Бэрнса.

— Ну и дела!

— Теперь придется все возложить на Бэрнса.

— Точно.

— Говорят, он не снимал пальца со спускового крючка.

— Да?

— Говорят, он стрелял веером, — сказал Ли. — Как ковбой.

— Неужели?

— Точно. Шесть выстрелов за три секунды. Сначала расстрелял свои патроны, а потом взял револьвер Гилли и продолжал стрелять из него.

— Стало быть, он поливал их огнем, — сказал Лу.

— Я не пожалел бы ему и миллион патронов.

— Сколько человек он прикончил?

— Погоди, эти сволочи достукаются, они еще пожалеют, что остались в живых. Знаешь что, Лу?

— Да?

— Я давно говорил, что этим кончится. Мы слишком нежничали с ними во время забастовки, черт побери.

— Может быть, ты и прав, — ответил Лу.

— Сам знаешь, что прав. Их следовало бы вздернуть. Красные — это все равно что черномазые. Больше их ничем не проймешь.

— Неужели?

— Да, только так с ними и надо поступать. Вздернуть двоих-троих — и делу конец, — сказал Ли.

— Гм…

— Верно я говорю?

— Не знаю, Ли.

— Не знаешь? Так я знаю.

— Ну и ладно.

— Не веришь мне?

— Я сказал «ладно».

— Значит, понимаешь, что я прав. Верно, Лу?

— Хорошо, хорошо, я ведь не возражаю.

— Тогда все в порядке, — сказал Ли.

В кабинет Бэрнса Боллинга вошел, как всегда хмурый и неразговорчивый, помощник окружного прокурора Бен Мэллон.

— Я давеча пытался дозвониться до вас, но не смог, — сказал он. — В подобных случаях не следует загружать линию.

Бэрнс насторожился.

— Я уже велел избавить меня от лишних звонков.

— И вот еще что, — добавил Мэллон. Его маленькие глазки беспокойно блуждали. — Я хотел осмотреть место происшествия перед тем, как вы уберете тело Гилли.

Бэрнс молчал, боясь дать волю раздражению.

— Вы осмотрели место происшествия?

Бэрнс не мог заставить себя сказать «нет». Еле сдерживаясь, он шагнул к выходу и с дрожью в голосе проговорил:

— Идемте, я покажу вам место, где он лежал.

— Теперь это уже не имеет смысла, — возразил Бен. Его смиренный тон как бы означал, что он сам обо всем позаботится. — Давайте ваши показания.

Бэрнс с удивлением посмотрел на него.

— Вы что же, хотите, чтобы я рассказал вам все сейчас? Да у меня миллион других…

— Меня интересуют вещественные доказательства, — прервал его Бен. — Ножи, револьверы и другое оружие, брошенное толпой.

— У меня ничего этого нет.

— Нет? Но ведь они стреляли в вас, не так ли? И вы убили некоторых из них? А те, кого убили, не могли не выронить оружия. Где оно?

— Мы не нашли никакого оружия.

— Значит, не нашли никакого оружия. — Бен говорил так, словно допрашивал в суде завравшегося свидетеля. — Странно. Я только что проходил по переулку и, хотя специально не искал, все же обнаружил вот это.

Бен вынул из кармана смятую пулю и ржавый костыль, завернутые в грязную газету.

— Мы искали огнестрельное оружие, — сказал Бэрнс. — Но ничего не нашли. Взяли лишь револьвер, который был у Гилли. Даже револьвер Клайда куда-то пропал.

Бен повернулся к Клайду.

— Вы потеряли оружие?

Клайд стоял, опустив голову.

— Я был без сознания, — ответил он. — Должно быть, его взяли, пока я не пришел в себя.

Бен еще плотнее сжал губы и снова обратился к Бэрнсу:

— А вы, Бэрнс, тоже потеряли револьвер?

Бэрнс опять помедлил с ответом, борясь с кипевшей в нем злостью.

— Я отдам его вам, когда он мне будет не нужен. А пистолет Билли — вот он, возьмите, если надо. Билли даже не успел вынуть его из кобуры.

— А Паттерсон? Он не ронял своего револьвера?

На это раз Бэрнс сорвался.

— Будь ты проклят, сукин сын! Если у тебя есть претензии к отряду шерифа, иди и подай жалобу! Можешь занять это дерьмовое место.

Он расстегнул ремень и кинул его вместе с пистолетом и кобурой на пол. Впервые на лице Бена отразилась тревога.

— Бэрнс! Бэрнс! Успокойтесь! Вы совсем развинтились. Возьмите себя в руки.

«Я тебя возьму в руки, да так, что шею сломаю», — подумал Бэрнс. На висках у него вздулись вены. К счастью, он сдержал себя и промолчал, лишь губы его кривились да палец дергался.

— Так что же случилось с револьвером Паттерсона? Вы же сами понимаете, что я обязан это знать. Он у вас?

Бэрнс отошел в сторону, пряча свой дергавшийся палец, и ответил:

— Наверно, он увез его с собой в больницу.

— А Билли сделал хоть один выстрел?

— Не знаю. Когда его подстрелили, я взял у него револьвер. В моем уже не было патронов.

— Номер телефона больницы? — спросил Бен, снимая трубку.

На скулах Бэрнса заиграли желваки.

— Не занимайте телефон. Я жду звонка от Дьюи Соумса.

Тон Бена резко переменился.

— Ах, вот как! Значит, за это дело возьмется генеральный прокурор?

— Не собираюсь просить его об этом, — ответил Бэрнс. — Я только доложить хочу. Пусть сам решает. В прошлый раз было введено военное положение, но и оно не очень помогло. Эти сопливые солдатишки причинили нам больше хлопот, чем красные.

Бен кивнул и улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Я вижу, вы разбираетесь в обстановке, Бэрнс. Впрочем, вы всегда были малый не промах. Пойду-ка осмотрю место. Если понадоблюсь, найдете меня в моей конторе.

Бен не протянул руки — опасался, что Бэрнс не подаст своей.

Повернувшись кругом, как военный, он вышел.

Бэрнс оскалился, обнажив желтые челюсти. Облизнул пересохшие губы. Черт, едва все не погибло. Он мог бы и убить этого мерзавца, ей-богу, мог. Скверно. Так ведь и свихнуться можно…

Он вдруг решил ни в чем не полагаться на Бена. Правда, там стоит Бэтт, но он мало чем поможет, потому что не видел, как падал Гилли. Все зависит от него, Бэрнса. Надо побороть самолюбие, пойти туда и сказать: «Вот здесь упал Гилли. Эта кровь — из раны на его лице. Мы вышли отсюда, из этой задней двери. Здесь его ранили. Можете не сомневаться, я правду говорю».

Бэдди Ведемейера вызвали к телефону с урока истории. Из телефонной будки он вышел возбужденный. По пути в кабинет директора, куда он направился, чтобы попросить разрешения уйти, ему встретился Ник Мангин; тот шел в уборную. Они наскоро шепотом обменялись новостями. Уходя, Бэдди сказал:

— Им нужны футболисты и баскетболисты. После урока можешь смыться.

— Нет уж, уволь, — сказал Ник. — Разве можно связываться с шахтерами — они же звери.

Бэдди вернулся и шепнул:

— Какого черта! Они дают нам оружие.

Наконец телефон в конторе шерифа на какое-то время замолчал. Клайд Фоунер воспользовался этой паузой.

— Я ни на что не гожусь, Бэрнс. Голова словно опилками набита. Лучше я пойду домой, — сказал он.

— Ладно, иди, — ответил Бэрнс. Он в упор посмотрел на Клайда. — Да, вот о чем я хотел спросить тебя, пока ты еще здесь. Кто убил Гилли?

Лицо Клайда осталось спокойным.

— Ей-богу, не знаю, Бэрнс. Сначала я швырнул бомбу с газом, потом выстрелил в толпу. Больше ничего не помню. Хотя мне показалось… когда я падал, я видел… А может, померещилось… Да, пожалуй, я видел этого верзилу мексиканца с револьвером.

— Кресенсио Армихо? Которого я пристрелил?

— Не знаю. Я был без сознания. Наверно, они меня молотком ударили.

Бэрнс испытующе посмотрел на Клайда, потом прищурился.

— Мы еще вернемся к этому, — сказал он. — Ты можешь вспомнить, что произошло раньше: взорвалась твоя бомба или раздался выстрел, которым убило Гилли?

Клайд приложил руку ко лбу и закрыл глаза.

— Черт его знает. Кажется, сначала… А ты на моем месте как ответил бы на этот вопрос?

— Это мое дело. Мне надо знать, что ты скажешь.

— О черт. Голова гудит, словно барабан.

— Стало быть, ты швырнул бомбу до того, как пристрелили шерифа?

— Честное слово, не знаю.

— Ну ладно, хватит об этом. Почему ты думаешь, что они ударили тебя молотком? Ты видел молоток?

— Да. Еще раньше. Как только мы вышли на улицу.

— У кого он был?

— Сейчас… Помню, что я видел молоток. В тот момент я проверял, готова ли для броска бомба, а другую руку держал на кобуре на случай, если кто-нибудь попытается выхватить револьвер.

— Похоже, ты здорово нервничал.

— Фу, черт, голова разламывается. Честное слово, Бэрнс.

Бэрнс долго смотрел на Клайда, потом отвернулся и сказал:

— Ладно, иди. Сейчас вернется Эстабрук. Он мне поможет.

Ругая себя за трусость, Майк Ковач махнул на все рукой и поплелся в Ла Сьенегиту. Около часа бродил он по боковым улицам Реаты в поисках безопасного места, откуда можно было бы позвонить Лидии. И всякий раз, собираясь зайти в аптеку, в игорный зал или в кабачок, он либо обнаруживал там кого-нибудь из знакомых, либо припоминал что-то нехорошее о хозяине, либо замечал другие признаки опасности. Это заставляло его, почти не задерживаясь, проходить мимо. Как он хотел быть таким же мужественным, как его жена.

Однако, придя домой, он понял, что поступал правильно, остерегаясь малейшей опасности: его ждал Хэм Тэрнер, партийный организатор, не успевший сменить городской костюм и явившийся сюда прямо с денверского поезда. Он ничего еще не знал, заметил лишь, что в городе творится что-то странное.

Тэрнер был голоден, и Майк обрадовался, что может хоть чем-то заняться.

Спустя полчаса после того, как Алтаграсия Арсе вернулась домой, к ней через парадную дверь вломилось несколько вооруженных мужчин. Ее дети, Чучо и Росита, с плачем выбежали в задний дворик, волоча за собой грудного ребенка.

— Раймонд Арчи здесь? — спросил один из головорезов.

— Арси, — поправил второй. — Рэймон Арси.

Алтаграсия уже не плакала и совершенно успокоилась. Вместе с ней в это время были Лупита Фернандес, соседка, в доме который загорелся весь этот сыр-бор, и тихий Мигель Трастеро, секретарь местного отделения Общества защиты американских рабочих. Все трое многозначительно переглянулись. Значит, Рамон жив? Он бежал?

— Его здесь нет, — ответила Алтаграсиа и вся съежилась, потому что к ней подошел высокий мужчина и схватил за запястье. Второй — бледный молодой парень богатырского сложения, взял ее за другую руку. У него был револьвер. Третий схватил за шиворот Мигеля.

Сопротивлялся только Мигель. Следуя инструкции, почерпнутой из брошюры «Что делать при аресте», которую он так добросовестно распространял и которая вдруг пришла ему на память, Мигель спросил:

— А ордер у вас есть?

— Молчать, — сказал высокий мужчина, поддав ему коленом. — А ну, пошевеливайся!

— Но вы не показали ордера, — кричал Мигель, пытаясь удержать равновесие. — Вы не имеете права!..

Удар револьвером по голове — и он умолк.

Двое начали обыск. Они раскидали постель, вывалили из корзины грязное белье, вспороли перочинными ножами обшивку на кресле, обшарили чулан, взяли альбом с фотографиями, на которых стояло имя фотографа из Калексико, взяли также кухонный нож, железную палку, заменявшую кочергу, и брошюру под названием «Насилие: кого над кем?»

Алтаграсия и Лупита были уже в машине. Мигеля бросили на пол, к их ногам. Потом в машину влезли помощники шерифа. Но один из них не поместился. Он поехал, стоя на подножке и отмахиваясь револьвером от любопытных.

Несмотря ни на что, лицо Алтаграсии сияло. Рамон жив!..

Грузный парень, сидевший рядом с ней, почувствовал теплоту ее тела и взглянул на женщину. Красотка что надо. Теперь, когда все было позади, бледность исчезла с его лица. Он поздравил себя. Для начала неплохо. Ухмыляясь, он сказал Алтаграсии:

— Насчет мужа не беспокойся, сестрица. Могу его заменить.

Но сразу понял, что допустил оплошность. Помощники шерифа засмеялись.

— Смотри, Бэдди, не оскандалься, — сказал один из них.

— Да что ты, я пошутил, — смущенно ответил Бэдди.

Консепсьон Канделария закурила — это была ее первая сигарета за день — и, глубоко затянувшись, стала ходить взад и вперед по больничному коридору, мимо раскрытой двери кабинета, где главный хирург вручал помощнику окружного прокурора сплющенную пулю.

— Вот эта извлечена из бока Маккелвея. Вторая пролетела насквозь.

— Она и была причиной смерти? — спросил помощник прокурора.

— Да.

Прохаживаясь мимо кабинета, Консепсьон искоса наблюдала за тем, что там происходит. Бен Мэллон положил пулю в конверт и что-то написал на нем. Хирург держал в левой руке еще две пули.

— А эти две — из Кресенсио Армихо…

— Подождите, док. Вы свидетель. Смотрите — заклеиваю. — Мэллон провел языком по конверту. — Вот так. — Затем взял второй конверт и написал на нем: «Кресенсио Армихо».

— Крепкий был парень. Обе пули застряли, — сказал хирург.

— Которая из них сделала свое дело?

— Смерть могла наступить от обеих, но вот эта — верная, в голову попала.

Пока Мэллон заклеивал конверт, оба молчали.

— А как Сандобал?

Хирург покачал головой.

— Его пулю пока не могу вам вручить. Еще не сумел извлечь. Слишком уж близко от позвоночника сидит.

— Что, не можете оперировать?

— Удивляюсь, как он еще не умер.

— Он в сознании?

— Нет.

— Слушайте, док. Если он очнется, очень прошу, чтобы без меня никто не пытался брать у него показания. Идет?

— Не очнется. На это нет никаких шансов.

Консепсьон перестала ходить и притаилась у стены, чтобы ее не видели из кабинета. Она обязательно должна поговорить с Сандобалом…

— Сколько, вы думаете, он проживет? — спросил помощник прокурора.

— Трудно сказать. Возможно, до ночи.

Конни натужно закашлялась. У нее вдруг сжалось горло, запершило от никотина. Она никогда не питала симпатии к Сандобалу — в нем было что-то животное. С женой, дочерями и внучками он обращался, как с рабынями, — и все же глаза ее наполнились слезами. Как-никак Сирило был свой. И вот за то, что он не потерпел обиды от вооруженного человека, его убили.

В обеденный перерыв наступило временное затишье. Но потом в барах и залах для игры в пул зашевелились служащие охраны шахт и футбольные кумиры, добровольцы из Организации ветеранов войны и охраны порядка; а когда кончился обед и со столов ресторана «Китайское рагу», закусочной «Эль Порвенир Лончерия» и отеля «Нуэва Эспанья» убрали остатки еды, недопитый кофе и окурки сигар, за дело взялись не только клубы деловых людей, но и «Молодые демократы», «Сыны легиона», «Тайное братство», «Старожилы» и даже карточные клубы «Пинокль» и «Пять тузов»; все они старались, опираясь на свое влияние, исполнить волю господню, поддержать дух демократии и оправдать доверие всех порядочных, благонадежных и послушных закону граждан.

И вот, когда события уже набирали скорость, газета «Лариат» разразилась экстренным выпуском — первым со времени «ложного перемирия» 7 ноября 1918 года. На всю полосу трехдюймовыми буквами было напечатано:

Заголовок передовой статьи состоял из трех строк:

И дальше:

Мики Ковача вызвали с урока труда и сказали, что его ждут на улице. Миновав одним прыжком восемь ступенек бетонной лестницы, он выскочил на утоптанную глиняную дорожку перед школой, ожидая увидеть там отца, и попал прямо в объятия двух неизвестных, которые заявили, что хотят доставить его домой. С этими словами они втолкнули Мики в автомобиль.

— Ты что, тренируешься в прыжках в высоту? — спросил один из них. Видя, что Мики не отвечает, второй мужчина сказал:

— Ничего, парень, не бойся.

Но Мики все-таки боялся. Он был чуть жив от страха. Наверно, опять что-то случилось, как во время забастовки. Ему тогда тоже говорили, что с мамой и папой все хорошо, но это было не так, они врали. Он вспомнил ужасные слухи, которые ходят по школе, вспомнил страшные дни забастовки, когда и Лидия, и Майк оказались в тюрьме, а к ним домой пришли такие же мужчины и все перерыли. Теперь Мики старше, ему исполнилось одиннадцать лет, но он чувствовал себя беспомощнее, чем тогда.

Мужчины и теперь задавали ему те же вопросы, что и во время забастовки. Они хотели знать, бывали ли у них в доме собрания, кто там присутствовал, называли ли эти люди друг друга «товарищ» и не спрятано ли у них на заднем дворе оружие.

Мики даже обрадовался своему испугу и от страха принялся плакать, вырываться и уверять, будто ничего не знает, хотя один из мужчин ткнул его дулом револьвера.

От страха же Мики сначала не заметил, куда его везут, но потом понял, что они едут совсем не домой, а куда-то вверх, к шахтам. Мики пришел в ужас, решив, что его собираются сбросить в шурф. Тогда он стал неистово кричать и вырываться до тех пор, пока машина не повернула обратно и не начала спускаться по направлению к Ла Сьенегите. Один из мужчин крепко держал Мики, посадив его к себе на колени, и говорил:

— Мы просто пошутили и ничего плохого тебе не сделаем, нам надо поговорить с тобой. Ты хороший парень и, конечно, не хочешь, чтобы у твоего папы были неприятности и чтобы он водился с плохими людьми.

Эти слова возмутили Мики.

— Мой папа хороший! — закричал он. — Отпустите меня! — Он снова попытался вырваться, но потом вдруг притих, почувствовав, что его штанишки стали мокрыми.

— Ах ты ублюдок! — воскликнул мужчина и так ударил Мики по лицу, что у того онемела щека. В это время из ехавшей сзади машины послышался голос другого мужчины:

— Эй, отпустите его!

Круги в глазах Мики исчезли. Теперь они снова ехали по улице, и прохожие с любопытством смотрели на их автомобиль. Мужчина, сидевший за рулем, повернул за угол, остановился и, высадив Мики, быстро уехал прочь.

Мики побежал, всхлипывая уже не столько от страха, сколько от стыда, что вел себя, как младенец.

На землю стали падать редкие капли дождя, образуя ямки в пыли. Раскат грома заставил Мики поднять голову и взглянуть на заснеженные гребни гор. Дождь там лил сплошным серебристым потоком, словно кто-то перевернул гигантское ведро, а темно-лиловые тучи извергали молнии, напоминавшие змеиные языки. Мики представил себе, какой оглушительный грохот раздается сейчас в каньонах. Ему захотелось, чтобы и его промочило до нитки, оглушило громом и расщепило надвое молнией.

Ступив на крыльцо заднего хода, Мики остановился. В тот день, когда у дома Каталины Фернандес разыгрался скандал, к их крыльцу прибило ветром клубок перекати-поля. Мать просила Мики выбросить сорную траву в канаву, но он не сделал этого, потому что высохшее перекати-поле очень колючее. А теперь, глядя на траву, упрекал себя, что не исполнил одну из многих просьб, с которыми родители обращались к нему. Надо хоть теперь убрать траву, потому что вода, капающая с крыши, смоет семена, а потом они пустят корни, и к осени во дворе вырастет целый лес этих колючек.

Уже подходя к дому, Консепсьон Канделария натолкнулась на помощника судебного исполнителя Руди Гонсалеса. Этот человек всегда старался держаться с Конни на дружеской ноге (по ее собственному определению, без мыла лоз в душу) и, желая сделать ей приятное, говорил с ней по-английски.

— Не дай этим людям провести себя, Конни, — сказал он и растянул рот в улыбке, красуясь своими усиками, подстриженными на манер Кларка Гейбла[26]. — Я знаю, что ты души не чаешь в своем сынишке и ради него постараешься избежать неприятностей.

— Вы опять за старое, господин судебный исполнитель. — Консепсьон всегда держалась официально с должностными лицами, даже с их детьми, которых ей приходилось пеленать в бытность студенткой медицинского училища. — Мало того, что вы морите наших малышей голодом и выбрасываете их на улицу, вы еще хотите, чтобы мы стали доносчиками. И считаете, что, если я отказываюсь доносить, значит, приношу вред своему ребенку.

— Мы не заставляем тебя… — попробовал перебить ее Руди. Но она не слушала.

— Разве это по-христиански?

— Мы никого не заставляем лгать, мы только хотим знать правду, — настаивал Руди.

— К примеру, имена руководителей, которых вы арестуете, так, что ли?

— К примеру, у кого было оружие. Кто нарушал закон. Или мы хотим слишком много?

— Нет, слишком мало, господин судебный исполнитель. — Конни скроила улыбку под стать фальшивой улыбке Руди. — Вы бы лучше спросили сначала, кто не впускал людей в суд и угрожал им оружием. Вот где было нарушение закона. С этого и началось, que no?[27]

— Не хочу с тобой спорить, Конни.

Лицо его стало серьезным.

— Я думал, что у тебя есть хоть сколько-нибудь здравого смысла, но раз ты не желаешь слушать…

— Тогда что? Вы меня арестуете?

Руди угрюмо качал головой.

— Мне нет до тебя дела. Я государственный чиновник и занимаюсь иностранцами, а ты родилась здесь. Я лишь пытаюсь тебе помочь на тот случай, если Бэрнс позовет тебя.

Она дотронулась до его руки.

— Вы очень благородны, как и все белые, господин судебный исполнитель.

Видя, что ее сарказм не произвел на чиновника никакого впечатления, Консепсьон вспомнила еще одно английское выражение:

— Тысяча благодарностей!

Открывая дверь своего дома, она с сожалением подумала: пожалуй, стоило сказать Руди, что ни у кого из рабочих оружия она не видела. Но потом решила, что не следовало об этом говорить. Вообще им ничего не надо говорить. Хватит обороняться, надо нападать. Вина лежит на них, и пусть они помнят об этом постоянно. Это они нарушили закон, они носят оружие, они виновны в убийствах, кто бы ни был убит.

Если начинаешь отрицать или защищаться — считай, что твоя песенка спета. Консепсьон знала это из собственного опыта борьбы в Организации помощи безработным. Достаточно признать, что к вопросу можно подойти с другой стороны, и ты оказываешься вовлеченным в «разумную» дискуссию; а уж тут только остается слушать их разглагольствования о законности, прецедентах и прочем. В конце концов они так ловко обведут тебя вокруг пальца, что и не заметишь, как попадешь в ловушку, словно муха в паутину. И тогда ты пропал, они станут попирать тебя.

После хаоса, который она только что видела в Ла Сьенегите, чистота и порядок собственного дома подействовали на нее удручающе. Перед тем как открыть заднюю дверь и позвать со двора Томасито, она нарочно разложила окровавленную одежду Маркоса де Риваса на безупречно чистом покрывале.

В кастрюле оставалось немного овсяной каши. Консепсьон налила в нее холодного молока и, не имея времени все это разогреть, отрезала толстый ломоть хлеба, села на табуретку и принялась за еду.

Нечаянно она взглянула на себя в дешевое слепое зеркало, висевшее на противоположной стене, и так была поражена, что застыла с куском в руке: Консепсьон увидела перед собой мать — такую, какой она помнила ее незадолго до смерти, — худую, морщинистую, с гордой осанкой. Впечатление было столь сильным, что Консепсьон невольно поднялась с табуретки и подошла к зеркалу, чтобы поближе рассмотреть свои лицо и плечи. Зеркало безжалостно отражало морщины, острые ключицы и плоскую, даже чуть впалую грудь. Консепсьон очень напоминала старую деву, слишком старую для ее тридцати пяти лет. Прежде она утешала себя мыслью, что при желании может снова выйти замуж, теперь же, взглянув на себя поближе, она с горечью поняла, что не только никогда не выйдет замуж, но и не захочет этого. Ей почти не верилось, что у нее вообще когда-нибудь был муж. Она искала и не находила в себе сходства с той испуганной девушкой, что кричала в брачную ночь и, сжав кулаки, плакала от стыда.

Пако до самой своей смерти относился к ней бережно, как к капризнице, которую можно покорить только хитростью. И был прав. Консепсьон действительно боялась любовных утех, считая их приманчивой ловушкой, попав в которую она рано или поздно должна будет примириться с неволей. Может быть, поэтому у них и не было детей. Но если это так, то почему, когда умер Пако, она так безрассудно захотела ребенка? Разве Томасито не ограничивал в какой-то мере ее свободу?

Словно извиняясь перед приемным сыном за эти мысли, Консепсьон подошла к нему и крепко прижала к себе, с удовольствием ощущая на щеке его грязную щечку. Ей стало легче. Она была рада, что наконец-то разглядела себя вблизи. Старая дева? Ну и что!

Консепсьон еще раз поцеловала маленького Томаса и пообещала ему скоро вернуться. Если о ней будут спрашивать какие-нибудь дяди, пусть он скажет им, что мама в больнице. Когда проголодается, может поесть кукурузных лепешек, они завернуты в полотенце и спрятаны в ящике для хлеба. А у заднего крыльца, в тени, стоит полбутылки молока.

— Adiosito[28], мама.

— Adiosito, chiquito[29], no tomes los reales de madera. He бери деревянных монет. — Это шуточное напутствие они заимствовали у детей anglo. Томасито серьезно ответил:

— No mas de plato. Буду брать только серебряные.

— Bueno. Хорошо. — Она взяла с постели окровавленную одежду и вышла.

Дом Виджилов был ближе, чем дом Маркоса, поэтому Консепсьон решила сначала зайти туда.

— Телесфоро! Мария! — позвала она и тут же умолкла.

Сначала она подумала, что в доме пожар, но оказалось, что это дымит на плите горшок, в котором варился перец и из которого уже давно выкипела вода. Мебель в спальне была перевернута, одежда разбросана по полу, на треногом письменном столе с выдвинутыми ящиками стояла бутылочка с молоком.

— Jesus Cristo![30] — воскликнула Консепсьон.

Она вылила в горшок чашку воды, заглянула в печь, где огонь уже затухал, и вернулась в разоренную спальню.

— Это ты, Конни?

Она вздрогнула. Из-под кровати вылез Хэм Тэрнер, лицо которого выражало смущение.

— Больше не могу, — сказал он со злостью.

Консепсьон засмеялась, но смех прозвучал слишком громко и неуместно, и она замолчала. Хэм, понюхав воздух, спросил:

— Чем это воняет?

— Ничего страшного, еда сгорела. А ты оставайся тут, — тихо продолжала она. — Они еще могут прийти.

— Да они уже были. — Хэм решительно встал и принялся сердито обивать своим старым коричневым сомбреро пыль с костюма. Трудно было сказать, на кого он сердится: на нее, на тех, кто заставил его прятаться, или на себя. — Они могли видеть, как я сюда входил, — продолжал Хэм, — и… Впрочем, пусть приходят, я знаю, как от них избавиться.

Сознание опасности ободряюще подействовало на Консепсьон. Всего лишь несколько минут назад она думала, что никому не нужна, и вдруг оказалась необходимой. Теперь в ее руках была жизнь Хэма Тэрнера.

— Мы не хотим терять руководителя нашей организации, — сказала она и удивилась, уловив в своем голосе смущенную нотку.

Хэм понуро сидел на краю кровати.

— Потерять-то вы его все равно потеряете, — безучастно сказал он и вдруг оживился. — Черт возьми, я же никому еще не сообщил!

— О чем?

Сердце у нее редко, но сильно стучало.

— В Дэнвере нам оказали доверие: разрешили создать в Реате самостоятельную организацию. Хотят рекомендовать Трэнка на пост руководителя, а меня переводят на шахты в Тринидад и Рэтон. Однако я остаюсь в составе окружного комитета.

— Да, это очень важно.

Больше Консепсьон не нашлась что сказать. Она чувствовала полную растерянность и смущение — у нее, словно у девушки, дрожали колени, во рту стало сухо.

— Вряд ли кому нужны эти вести после того, что случилось. А где Ковачи? Они говорили, что придут сюда.

Консепсьон овладела собой и, улыбнувшись, пожала плечами.

— Ковачи? Наверно, арестованы. Мне сказали, что даже Артуро взят. Он ведь был в зале суда. И Лугардита тоже. Только что с нее спросишь? Дай ей револьвер, она все равно не выстрелит, сил не хватит нажать на спусковой крючок.

— Но ведь я, в конце концов, должен узнать обстановку! — раздраженно сказал Хэм. Он встал и нервно зашагал по комнате. — В тюрьме и то больше узнаешь, чем здесь.

— Да тише ты, дурень!

Хэм улыбнулся. Оба немного успокоились.

— Они не станут сажать тебя в тюрьму. Они стрелять будут. Сядь, я расскажу тебе про обстановку.

Она усадила его рядом с собой и, порывшись в куче окровавленной одежды, протянула запачканный в грязи номер «Лариат», прошедший уже через полдюжины рук.

— Вот, читай. — Она наблюдала, как его голубые глаза пробегают текст в поисках интересных подробностей, и понимала, что ему все равно, здесь она или где-то далеко.

Консепсьон зашагала по комнате. Лачуга Ковачей, в которой стоял запах гари и все было перевернуто вверх дном, казалась ей уютным убежищем, оберегающим ее от террора и хаоса внешнего мира. На улице шумели автомобили. Слышались крики и проклятия. Они доносились откуда-то издалека, и можно было лишь различить, что кричат на испанском, словенском и английском языках. Нетерпеливые гудки попавших в затор легковых и грузовых машин вселяли в Консепсьон тревогу, ей не терпелось поторопить Хэма. Не может же она сидеть здесь вечно. Да и он тоже. Рано или поздно кто-нибудь из помощников шерифа сунет сюда свой нос и увидит их…

— Черт побери, — пробормотал Хэм. Он поднял озабоченное лицо и прищурился. — Народ-то не борется!

Консепсьон восприняла его замечание как вопрос и в свою очередь спросила:

— С вооруженной полицией?

— Шок у них, что ли? Как у ребенка, который забавляется игрушкой, пока она не взорвалась у него в руках, сразу ослепив и оглушив. Так и эти люди — гонят их на убой, как стадо баранов.

Консепсьон снова подсела к Хэму. Наконец он взглянул на нее.

— У меня была мысль выпустить листовку и созвать митинг, но похоже, что на него сейчас некому идти. Пожалуй, лучше поискать помощи вовне.

Консепсьон поняла, что его мучает. На занятиях, говоря о международной солидарности рабочего класса, он всегда подчеркивал, что солидарность эта рождается в борьбе. Если жертвы хозяйского произвола не борются за свои права, если они сидят сложа руки и покорно терпят, то протесты прогрессивно настроенных слоев выглядят благотворительностью. Там, где нет равенства, нет и подлинной солидарности.

Агапито Ортега вышел из здания «Пилсер билдинг» и в раздумье остановился. Он не знал больше ни одного адвоката. С тремя уже пробовал договориться, но все они отказались, ссылаясь на занятость. Агапито догадывался, что адвокаты говорили неправду; врали, наверно, все, но один из них, Сэмми — сын мистера Элвуда, — врал наверняка. Агапито знал этого Сэмми вот уже двадцать лет, с тех пор, как начал работать у его отца. Адвокатской практикой Сэмми занимался всего два года, поэтому клиентов у него не было — так говорили в городе.

Просто Агапито нечем платить, и адвокаты знали это…

Но Агапито не мог долго предаваться тягостным раздумьям. Его давно арестовали бы, если бы он жил в Ла Сьенегите: изуродованный рот Агапито — последствие аварии на шахте — делал его слишком приметным. Поэтому нечего было и думать, будто в переулке никто не обратил на него внимания.

Агапито горько сожалел, что пошел тогда на заседание Совета безработных, и, хотя плохо говорить о мертвых не полагается, обвинял в этом дядю жены. Кресенсио Армихо (мир праху его!) был сильным и горячим человеком, способным убедить всякого. Узнав о предстоящем выселении, он высказал свое возмущение людской трусостью и потребовал, чтобы Агапито подал пример мужества. Агапито был польщен тем, что его считают смелым. Всю жизнь ему вдалбливали, будто он глупее и трусливее многих; сам господь бог, казалось, соглашался с этим, обрушивая на голову Агапито одно несчастье за другим: то аварию в шахте, принесшую ему увечье, то падучую болезнь жены, то рождение глухонемого ребенка, то увольнение с работы…

Однажды Агапито уже совершил ошибку. Это было во время забастовки, когда он по совету Рамона примкнул к коммунистам; он был польщен тем, что к нему обратились, и с гордостью принял это предложение. Он не знал толком, что это за организация, и, когда его арестовали как пикетчика и под охраной отправили за колючую проволоку, Агапито честно рассказал soldados все, что ему было известно, с готовностью сознавшись в принадлежности к партии; но полицейские утверждали, что он лжет и покрывает заговорщиков, у которых хранятся оружие и динамит. В конце концов его убедили, что красные и вправду преступники, а сам он недостаточно умен для того, чтобы понять происходящее вокруг него. Когда же Агапито вышел из концлагеря, то узнал, что из партии его исключили и никто из друзей не хочет с ним разговаривать, потому что он будто бы выдал soldados некоторых товарищей вместо того, чтобы молчать и терпеть пытки, как полагается коммунисту.

С тех пор Агапито не участвовал в борьбе вплоть до последнего случая, когда испугался потерять жилище, тем более что Кресенсио заверил, будто никакая опасность ему не угрожает, ибо даже мэр города встал на сторону тех, кого выселяют.

И вот — на тебе! Агапито решил, что ему предстоят новые мучения и новое изгнание из общества…

Агапито сжал кулаки. Ну нет! Может быть, он и недостаточно умен, чтобы называться коммунистом, но он докажет им, что не только они способны хранить молчание под пытками. Они еще пожалеют о том, что исключили его. Они еще будут гордиться его мужеством так же, как он гордится мужеством Кресенсио. И если он умрет в муках, его будут оплакивать. Сотни людей придут на velorio[31], зажгут свечи, будут бить себя в грудь, пить mula blanca[32] и до утра петь псалмы, а его жену будут удерживать, чтобы она не бросилась вслед за ним в могилу.

Мрачные мысли Агапито, в которых он все же находил удовольствие, были прерваны шумом двух автомобилей, подъехавших к зданию «Пилсер билдинг». Из машины вышли люди, и среди них Агапито с удивлением узнал мэра, начальника полиции и шерифов Бэрнса и Бэтта Боллингов. Они следовали за тремя мужчинами, не известными Агапито, но, очевидно, еще более важными персонами. Может быть, это президент угольной компании, губернатор штата и еще кто-нибудь?

Высокое начальство вошло в «Пилсер билдинг», не обратив никакого внимания на Агапито, но один из полицейских (фамилию его Агапито не помнил) узнал его.

— А ты почему до сих пор на свободе, Агги? — спросил полицейский и, указав на второй автомобиль, приказал: — Полезай!

— Кого, меня? — косноязычно спросил Агапито.

— Не валяй дурака. Ты Агапито Ортега, не так ли? Тебя-то мы и ищем. Полезай! — И полицейский открыл дверцу машины.

Агапито подтянул свои добела протертые на коленях джинсы и, влезая в машину, сказал:

— Я же никого не трогал.

Теперь уже было поздно думать об адвокате, и Агапито решил, что, пожалуй, лучшей защитой для него станет мужество. Эта мысль понравилась ему, и он попробовал вспомнить, не слышал ли он что-нибудь подобное прежде. Может быть, это большевистский лозунг? Ему и в голову не приходило, что мысль эта могла возникнуть у него без чьей-либо помощи.

У генерального прокурора Дьюи Соумса был сияющий вид — прокурор словно излучал энергию и уверенность. Джиг Сойер, наблюдавший за ним, понимал, что такое впечатление Дьюи производит отчасти потому, что с ним рядом сидит Бэрнс Боллинг, потерявший за это утро по крайней мере десять фунтов. Накануне, когда Бэрнс по личному делу отправился в Компостелу, в Управление по землеустройству, Гилли позвонил ему туда по междугородному телефону и сообщил о делегации красных, намеревающейся пробраться в здание суда. Гилли очень просил Бэрнса вернуться в Реату к началу судебного заседания, и Бэрнс почти всю ночь провел в машине, чтобы успеть к сроку. Этим и объяснялись черные круги у него под глазами. Что ж, его старания не пропали даром, черт побери. Он стал шерифом, да еще и героем.

— О дублировании не может быть и речи, каждый должен действовать в рамках своих полномочий, — сказал, мило улыбаясь, Дьюи и посмотрел по очереди на всех присутствующих: мэра Гарримана, помощника окружного прокурора Бена Мэллона, начальника полиции Ларсена, управляющего шахтами Барбиджа, двоюродных братьев Боллингов и, наконец, на Джига. — Делом этим занимается окружной прокурор и будет им заниматься, что бы там ни писали газеты о губернаторе, генеральном прокуроре и прочих. Вы же знаете, как эти газетчики любят громкие имена. Но мало ли что они пишут! До прибытия окружного прокурора руководить будет Бен Мэллон. Когда вы ждете Луиса, Бен?

Бен Мэллон пожал плечами.

— Секретарь сообщит мне, если он позвонит. Вы же знаете, что такое резервация: может быть, он сейчас в таком месте, откуда до ближайшего телефона не менее сорока миль.

Соумс кивнул.

— Правительство хочет, чтобы в этом важнейшем промышленном центре штата соблюдались закон и порядок. — Он в упор посмотрел на мэра Хоука Гарримана. Джиг видел, как тяжело тот переводит дух.

— Управление генерального прокурора сделает все, что в его силах, — продолжал Соумс. — Бэрнс возражает против введения чрезвычайного положения. Что ж, мы согласны при условии, конечно, что порядок будет восстановлен. До сих пор он превосходно справлялся со своей задачей, и я знаю, что он и впредь будет действовать так же, даже если это стоило бы ему жизни. Но это не совсем то, что нам нужно. Нам требуется подкрепление. Вот почему я привез сюда Джига.

«Ловок же ты врать, — подумал Джиг. — Кому не ясно, что моя обязанность — информировать обо всем Дьюи Соумса, помогать ему в контактах с прессой и рекламировать участие генерального прокурора в крестовом походе против красных, содействуя тем самым его избранию в губернаторы штата?»

— Хотя Джиг назначен мною, он будет действовать под руководством Бена… или Луиса, когда тот приедет. Если, конечно, не последует возражений.

Джиг ждал реакции Бэрнса, но тот молчал, полузакрыв глаза. Его изможденное лицо было неподвижно. Бен Мэллон, плотно сжимая тонкие губы, долго мял сигарету, видимо раздумывая над тем, в какую форму облечь вопросы, которые он хотел бы поставить. Но момент уже был упущен.

— Чего нам не хотелось бы, господа, — это полного устранения от участия в расследовании дела, — продолжал генеральный прокурор. — Мы несем высокую ответственность за репутацию штата и обязаны гарантировать нормальную деловую жизнь, обычную для всякого цивилизованного общества. Если же значительная группа граждан будет стремиться подорвать эту репутацию, возникнет угроза для благополучия штата в целом. А мы не хотим отпугивать капитал и тем самым мешать развитию наших естественных ресурсов, ибо в этих ресурсах мы видим главную надежду на будущее.

Дэн Барбидж выпрямился и пробормотал: «Браво, браво!» — употребив чисто английское словечко.

«Тоже мне английский лорд нашелся», — подумал Джиг. Он знал этот тип людей — завсегдатаев фешенебельных загородных клубов. Говорят, что в доме Барбиджа все стены увешаны регалиями Принстонского университета и групповыми фотографиями пижонов в твердых воротничках, в котелках и с тростями. Хотя Барбидж прожил в Реате уже более десяти лет, он все еще носит стетсоновскую шляпу, словно только что сошел с чикагского экспресса.

Генеральный прокурор чиркнул спичкой и, держа огонь на некотором расстоянии от потухшей сигары, спросил:

— Есть вопросы?

Джиг невольно усмехнулся. Настал момент, характерный для деловых совещаний такого рода: начальник кончил излагать директивы и теперь делал вид, будто очень демократичен, держится со всеми на равной ноге и приглашает остальных принять участие в обсуждении; однако никто не хотел напрашиваться на неприятности и первым высказывать возражения. Джиг прикидывал, что представляют собой собравшиеся здесь politicos: вот Бэрнс, герой-шериф, он уже извлек из этого скандала почти все выгоды, на которые мог рассчитывать, и теперь наблюдает, как инициатива быстро переходит в руки заправил; вот мэр, он хочет всем угодить, но на него никто не обращает внимания; его кандидатура — типичный случай межпартийного компромисса, удачная маскировка закулисных маневров; вот помощник окружного прокурора, имя которого вытеснил из газетных заголовков Дьюи Соумс, занимающий более высокое положение, и Бэрнс Боллинг, занимающий более низкое положение, а теперь имя окружного прокурора исчезнет вовсе, как только появится Луис Кортес, закончив погоню за навахо — похитителем серебра; вот Дэн Барбидж, угольный босс, напустивший в штаны от страха при мысли, что скажут там, на Востоке, его шефы — члены правления, если этот скандал не будет немедленно замят и если не будет предотвращено таким образом падение и без того пошатнувшегося курса акций, которое заставит многих банкиров броситься вниз головой со здания «Эмпайр Стейт»; вот, наконец, Бэтт Боллинг, казавшийся свежим и отдохнувшим, особенно рядом со своим двоюродным братом, и охваченный противоречивым чувством: с одной стороны, сожалением, что не находится сейчас в центре внимания печати, как это было во время забастовки, а с другой — радостью, что на этот раз вышел сухим из воды.

К удивлению Джига, первым заговорил Бен Мэллон.

«Начинается, — подумал он. — Сейчас скажет что-нибудь обо мне — «следователе со стороны», присутствие которого свидетельствует об известном неверии в то, что помощник окружного прокурора может самостоятельно расследовать это дело. Если он сделает это, я немедленно заявлю об отставке «во имя согласия», тем более что мне это ничем не грозит, ибо я прекрасно знаю: Дьюи никогда не допустит моей отставки. Я слишком полезен как соглядатай человеку, интересующемуся не столько убийцами Гилли Маккелвея, сколько наблюдением за тем, что делается в конторах шерифа и окружного прокурора. Кроме того, ему нужно, чтобы о нем побольше писали в газетах». Но Джиг ошибся.

— По пути сюда, господин прокурор, вы упомянули статью старого закона о бунтах, — сказал Бен Мэллон. — Да, да, понимаю, — заторопился он, видя, что Соумс, собираясь ответить, вынул изо рта сигару. — Вы, разумеется, не говорили, что обвинение должно основываться непременно на этой статье. Но учитываете ли вы все-таки, что эта статья применялась всего один раз почти за восемьдесят последних лет? Возникнут удобные поводы для…

— Мне известны эти поводы, — перебил его Дьюи. — Конечно, данная статья не удовлетворяет нас во многих отношениях. Но из того, что говорил мне Бэрнс по телефону («Так, — подумал Джиг, — спихивает ответственность!»), мне стало ясно, что вам, друзья, требуется что-то такое, что хотя бы косвенно служило законным основанием и давало возможность арестовать всех, кто имел даже отдаленное отношение к бунту, и держать их в заключении до тех пор, пока не минует опасность новых беспорядков.

Бен Мэллон в знак согласия прикрыл глаза.

— Используете вы данную статью в этом деле или нет, зависит от характера улик, которые вам удастся собрать, будет это открытое выступление отдельных лиц или обычный заговор красных. Главное сейчас — оперативность. Повесив в течение двух месяцев двух коммунистов, мы сделаем больше для спокойствия и процветания штата, чем повесив двенадцать коммунистов за год или двадцать четыре за два года. Чем больше вы дадите им времени, тем больше у них будет шансов восстановить свою организацию. Я не отношусь к числу друзей Адольфа Гитлера, но надо отдать должное его умению обращаться с красными. Он не тратил времени даром. Итак, статья может пригодиться, а может, и нет. Давайте посмотрим сначала, чем мы располагаем.

Джиг почувствовал, что настал момент действовать. Опершись на подлокотники кресла, он выпрямился.

— Пока вы обсуждаете юридическую сторону этого дела, я, очевидно, вам не понадоблюсь, — сказал он. — Мне хотелось бы произвести беглый осмотр, если, конечно, мистер Мэллон не возражает. Так мы сэкономим время.

Но Бен не оценил его жеста.

— Сомневаюсь, чтобы это позволило вам сэкономить время, — сухо заметил он. — Однако валяйте. Встретимся здесь же в пять часов.

— Как, вы сказали, зовут этого сторожа? Хесус…

— Того, что в суде? Ландавасо. — В голосе Бена прозвучало предостережение. — Я уже говорил с ним, но, если вы не торопитесь, угостите его пивом, — может быть, язык у него развяжется. Для сведения сообщаю, что он мечтает стать членом партийного комитета штата… Впрочем, не надо, этой стороной дела я займусь сам.

— Не беспокойтесь, на этой стадии я не заключаю никаких сделок. Я выдам себя за скучающего туриста, который ничего не знает.

Джиг уже направлялся к выходу, когда дверь открыл вооруженный помощник шерифа, объявивший:

— Помощник судебного исполнителя Соединенных Штатов хочет видеть шерифа Боллинга.

Джиг пожалел, что поторопился с уходом. Было бы неплохо узнать, в какой степени можно рассчитывать на сотрудничество этого приверженца еврейского Нового курса.

Моби Дуглас заглянул в лавку Джоу Старова и выбрал самую большую конфету. Все же он решил зайти за Пончиком в школу.

Дочь его, казавшаяся старше своих одиннадцати лет, была высокой и стройной девочкой. От отца она унаследовала рослую фигуру, а от матери — маленькую голову, вздернутый носик, изящные уши, улыбчивый рот и бархатную кожу. Она не только была вполне самостоятельной, но и присматривала еще за отцом, стараясь заменить покойную мать. Моби и Пончик поделили между собой домашние обязанности. Дочь готовила и чинила белье, что когда-то делала мать, а он убирал в доме и стирал. Кроме того, он помогал дочери делать уроки, впрочем до тех пор, пока не оказалось, что дочь уже может учить отца.

Беда таких крупных и сильных людей, как Моби, заключалась, по его собственному признанию, в том, что слишком уж часто они полагаются на свои мускулы и слишком легко относятся к жизни, пока не наступает время прибегнуть к физической силе. Так было и в то утро, когда он, лежа под автомобилем мистера Элвуда, услышал о беспорядках: Моби лишь с презрением подумал, что белые люди привыкли раздувать панику и делать из мухи слона.

Перед уходом в свою контору мистер Элвуд заметил, что Моби опоздал в это утро на работу, и спросил, был ли он в деловой части города, прежде чем прийти сюда.

— Нет, сэр, я пришел прямо из дому. — Моби не счел нужным интересоваться, чем вызван вопрос хозяина, или объяснять, почему он пришел на работу позже обычного. С утра он ходил по соседям, извещая их о предстоящем суде над Рамоном и чувствуя неловкость оттого, что, созывая на процесс других, сам не собирается туда.

— Что ж, если ты говоришь правду, тебе повезло, — сказал мистер Элвуд.

Лишь спустя много времени Моби обратил внимание на разъезжавшие по улицам машины с вооруженными людьми. Но он продолжал спокойно работать, пока не услышал голос продавца газет, выкрикивавший: «Экстренный выпуск!» Только после этого он оставил масленку, вытер ветошью руки и не спеша отправился за газетой.

Теперь он понял, что происходит. Но его встревожили не столько газетные заголовки, сколько собственная медлительность. Уже не могло быть речи о том, чтобы закончить ремонт машины и доставить ее к конторе мистера Элвуда. Надо было думать о дочери, которая, наверно, сидит в школе перепуганная, потому что все еще помнит страшные дни забастовки, когда они не раз приходили с обыском и грозились арестовать Моби, хотя Алиса умирала от туберкулеза. И все же благодаря Алисе его не арестовали, а лишь несколько часов продержали в полиции. Алиса, видимо, понимала, что, пока она жива, Моби будет в безопасности, и до конца забастовки отчаянно цеплялась за жизнь. А когда он сообщил ей, что забастовка кончилась и рабочие победили, Алиса улыбнулась и, дождавшись поздней ночи, чтобы не испугать спящую дочь, умерла.

Воспоминания о прошлом взволновали Моби, его массивное тело покрылось испариной. Несмотря на огромный рост, он чувствовал сейчас себя слабым и пытался не поддаваться этому, быть твердым. Будет ли для Пончика лучше, если он рискнет зайти за ней в школу, доказав тем самым, что дочь значит для него больше, чем все остальные, может быть, даже больше, чем… Алиса? Или все же, насколько это возможно, стоит постараться избежать осложнений и дать понять Пончику, что он верит в то, что его дочь сумеет постоять за себя?

О себе Моби не думал. Ему, как всем сильным людям, было свойственно чувство собственной неуязвимости. Но когда начинаешь думать о благоразумии и осторожности, невольно становишься на путь дяди Тома. Пускай не всегда можно уловить разницу между Реатой и Техасом, она тем не менее существует: за двадцать последних лет в этих краях линчевали только одного человека, и не негра, а мексиканца. И все же, хотя ты и знаешь, что можешь любого из них перешибить надвое левой рукой, приходится помнить, что кулак — это одно, а револьвер — другое. Выстрелом даже ребенок может свалить Моби Дугласа с ног, и с этим надо считаться.

Реата представилась ему вдруг скопищем слюнявых младенцев, которые размахивают револьверами и стреляют куда попало, швыряясь свинцом, будто капризные дети погремушками, когда расшалятся или испугаются чего-нибудь.

Впрочем, Моби тут же опомнился. Нет, эти люди знают, куда им стрелять. Они понимают, что без оружия ничего не стоят. Если у них отнять их револьверы и винтовки, они превратятся в обычных людей, которые могут быть безработными, отверженными, нищими. Оружие — это соломинка, за которую они хватаются перед тем, как уйти под воду.

Моби тщательно продумал, как он проберется к школе со стороны спортивной площадки и подождет в кустах, пока не зазвенит звонок, извещающий об окончании занятий. Но он опоздал, задержавшись в лавке. Учащиеся младших классов уже вышли, и многие из них гурьбой направились к палатке с фруктовыми соками. Перед школой в два ряда стояли машины, в некоторых из них Моби заметил блестящие каски легионеров.

Не один Моби решил в этот день прийти за своим ребенком. В школьном дворе было многолюднее, чем обычно, и Моби обрадовался: его громадная фигура не так бросалась в глаза. Смешавшись с толпой родителей, он наблюдал, как младшие школьники выскакивают из дверей и, толкаясь и бегая друг за другом, весело кричат, наслаждаясь свободой.

Когда в дверях показалась Пончик, он с гордостью подумал, как не похожа она на других детей: скромная, сдержанная, она шла плавной походкой, обняв за талию Каталину Фернандес. Косы Пончика аккуратным венком обвивали маленькую изящную головку. Окинув внимательным взглядом двор, она сразу же заметила Моби. Глаза ее радостно сверкнули. Девочка тут же оставила подругу и направилась к отцу.

Моби хотелось схватить Пончика в объятия, но удержался и, присев на корточки, протянул ей конфету, размякшую в руке.

— Это ты, пап? Вот здорово! — Она сказала это ровным, спокойным голосом, и все же было ясно, что приход отца обрадовал и успокоил ее. — Просто здорово, что ты пришел. Сегодня в школе был ужасный день.

— Рано кончил, поэтому и зашел за тобой.

— Я так рада! — повторила она.

Моби видел, что она уже забыла про конфету, и почувствовал, как на лбу у него выступает пот. Наконец он решился спросить:

— Что значит «ужасный»? Они тебя обижали, дочка?

— Нет, только… — Она вздохнула. — Мальчишки весь день играли в революцию и стреляли бумажными шариками. Все кричали, что бьют красных. А потом… не знаю, я… Пойдем, пап.

Моби не хотелось вставать. Сидя на корточках, легче оставаться незамеченным. Но толпа стала редеть, и он понял, что пора идти. Моби взял Пончика за руку и повел ее от школы. Надо было всего двадцать-тридцать секунд, чтобы дойти до поворота и скрыться из глаз людей в блестящих медных касках. Он стал объяснять дочери, какой дорогой поведет ее домой, как вдруг услышал:

— Эй!

Моби сделал вид, что окрик к нему не относится, и продолжал говорить, хотя сзади послышались тяжелые шаги, а на вытянувшемся лице Пончика появилось испуганное выражение.

Потом они услышали шумное дыхание шедшего за ними мужчины, который прохрипел:

— Эй ты, черномазый!

Моби почувствовал, как по руке Пончика пробежала дрожь. Он крепче сжал руку дочери и улыбнулся, словно говоря, что слышал окрик, но причин для беспокойства нет.

Моби весь напрягся, ожидая выстрела в спину, но этого не случилось. Мужчина догнал их и, описав широкий полукруг, преградил путь, направив на Моби ружье. Моби знал этого толстого и седого человека — он был десятником на железной дороге и одним из активных членов Организации ветеранов иностранных войн.

«Видимо, у него сердце не в порядке, — подумал Моби. — А может, он просто боится, поэтому и держится от нас подальше?»

— Куда это ты направился?

Моби указал на дочь. Ему стало больно при мысли, что точно так же он указывал на Алису, когда к нему приходили с обыском.

— Домой, — ответил он.

— Ты так думаешь? — возразил толстяк.

Он все еще не мог справиться с одышкой, и хватило бы одного удара, чтобы вышибить из него дух.

— Поворачивай назад!

Сделав несколько шагов, толстяк снова засопел и направил дуло ружья прямо в живот Моби.

— Пап!

Моби нагнулся и взял дочь на руки. Острая жалость охватила его, когда он ощутил холодный пот, покрывший ноги Пончика. Она обняла отца за шею и отчаянно вцепилась в него. Моби легонько прижал Пончика к себе. Она вздохнула и немного успокоилась.

— Не бойся, дочка, — прошептал он.

Повернув голову, Моби увидел шедших в его сторону вооруженных людей, и среди них рыжего борца Смитти, того самого, который работал на электростанции угольной компании и которому Моби повредил шейный позвонок во время состязаний по индейской борьбе на праздник Четвертого июля.

Человек, задержавший Моби, перевел наконец дыхание и сказал:

— Ну, пошли, черномазый!

Моби повиновался, но, поравнявшись с легионерами, остановился.

— Ты, что ли, Смитти, начальник группы? — спросил он, чувствуя, как сжалась в его руках Пончик.

— Нечего тут пререкаться! — заорал Смитти.

В его произношении все еще слышался бостонский акцент.

— А я и не думаю пререкаться. Я только хочу знать…

— Опусти девчонку на землю!

Пончик еще крепче вцепилась в шею отца и испуганно пролепетала:

— Нет, нет!

— Опусти ее, слышишь? — настаивал Смитти.

Моби вынужден был разжать руки дочери. Ставя ее на землю, он заметил, что лицо Пончика заливает желтоватая бледность.

— Я только что с работы. Чего вы от меня хотите?

Смитти повернулся к мужчине в очках, который был моложе остальных.

— Выпытай у девчонки все, что удастся. А я им займусь.

Моби взглянул на дочь глазами этих мужчин: слишком короткое платье, почти округлившиеся бедра… Инстинктивно он притянул к себе ее и сказал:

— Оставьте ребенка в покое, не то я…

Смитти ударом приклада в плечо заставил Моби замолчать, жгучая боль отдалась в его голове. Едва красные круги исчезли из его глаз, как Смитти и еще один мужчина, схватив за руки, поволокли Моби к машине.

— Попробуй сопротивляться, черномазый ублюдок! Мы вздернем тебя, как луковицу!

Моби пошел спотыкаясь. Оглянувшись, он увидел, что парень в очках уводит девочку, а она большими, печальными, без слез глазами смотрит вслед отцу. Конфету она потеряла, но ладонь ее все еще была выпачкана растаявшим шоколадом.

— Не бойся, дочка, — повторил Моби, хотя и понимал, насколько бесполезными могли показаться ей сейчас слова утешения.

Толстяк подтолкнул его ружьем, приказав замолчать и смотреть только вперед. Моби стало смешно от мысли, что Пончик боится за него: достаточно ему тряхнуть руками, как легионеры разлетятся в разные стороны, а толстяк и ружье выронит. Он вновь представил себе полчище младенцев и громко засмеялся, даже захохотал, насколько мог естественно, чтобы услышала Пончик. «Они ничего мне не сделают!» — с ликованием подумал он, и эта фраза напомнила ему о случае, происшедшем с ним в детстве.

По дороге из школы ватага белых мальчишек устроила ему однажды засаду и принялась избивать. Моби стал кричать, повторяя одно и то же: — «Вы ничего мне не сделаете!» И кричал до тех пор, пока мальчишки не отступились от него и не убежали, а он остался лежать на земле и плакал, но не столько от боли, сколько от сознания того, что в честной схватке может справиться с каждым из них, но никогда в жизни не получит такой возможности.

— Они мне ничего не сделаю-ю-ю-т! — крикнул он вслед дочери.

Моби цеплялся за эту фразу, как за талисман, который заставит этих головорезов, испугавшись его, поскорее втолкнуть в машину до того, как он решит вырваться и разделаться с ними. Все они знали, с какой легкостью Моби повредил Смитти шейный позвонок даже в такой безобидной игре, как индейская борьба. А что с ними будет, если он по-настоящему рассвирепеет? Они так же торопились избавиться от него, как он — вернуться к своей дочери.

У машины произошло замешательство. Кто-то уже поместил туда трех арестованных: Нестора Мартинеса, Анхеля Баттистини и маленького, похожего на мышь Хесуса Хуареса. У последнего было не меньше дюжины детей, уже от одного этого можно с ума сойти, но Хесус, к удивлению Моби, был совершенно спокоен.

— Ну, живо, полезай, — сказал Смитти.

Но один из помощников шерифа остановил его.

— Подожди, здесь уже полно.

Моби усмехнулся, ибо знал, почему тот возражает: для охраны его одного требуется не меньше трех вооруженных людей, а машина и без того уже битком набита. Моби, улыбаясь, остался ждать, а Смитти был вне себя от ярости. Он замахнулся на Моби, но тот приподнял локоть и легко отразил удар. Тогда Смитти ударил его прикладом в плечо, но Моби опять засмеялся. Один из помощников шерифа сказал:

— Погоди, Смитти. Давай посадим черномазого в машину Поли.

Моби показалось, что лицо Смитти выразило удовлетворение, хотя он и притворился недовольным.

— Мне самому надо бы с ним поехать, да не знаю, что делать с другими арестованными, — машина Поли слишком тесна.

Поколебавшись для вида, он подтолкнул Моби прикладом винтовки.

— А ну его к дьяволу! Возьми его, Поли, и отвези в Мраморный Каньон. Там тихо и безлюдно.

— Иди-ка ты, знаешь куда, — возразил Поли. — Я еду.

Поли был худой и болезненный. В машине, кроме него, сидел только один вооруженный помощник. Он вежливо и спокойно открыл перед Моби дверцу машины. Моби снова рассмеялся, на этот раз — совершенно естественным, не вымученным смехом.

Пончик помнила этого человека. Когда она училась во втором классе, он был их вожатым. И вот она снова в комнате второго класса, к стенам которой прикреплены кнопками рисунки, выполненные цветными карандашами, а на классной доске остались нестертыми какие-то записи. Но за учительским столом сидит не добродушная седеющая женщина с карандашом, воткнутым в узел волос, наподобие шпильки, а этот вот очкастый вожатый, который расспрашивает ее о папе. Напрасно она ожидала увидеть в классе старую учительницу. Так хороший сон превращается в кошмар, если вовремя не проснуться.

— Не знаю, сэр, — снова и снова повторяла она, и голос ее тоже звучал как во сне. — Честное слово, не знаю.

— Слушай, Териса. Так ведь тебя зовут?

— Тереса.

— Мы, Тереса, ничего не имеем против твоего отца. Ты должна это понимать. Очень может быть, что он невиновен.

— Да, сэр.

Пончик опустила глаза. Когда смотришь вниз, легче сосредоточиться. Пытливый взгляд, устремленный из-за очков, пугал девочку, и ей хотелось заплакать. В школе было очень тихо, классная комната казалась большой и пустынной. Ушли учителя, ушли даже ученики, оставленные в наказание после уроков. Пончику казалось, что она сидит в огромной морской раковине, где всякий шум отдается эхом.

— Вероятно, он не представлял, с кем связался, а может, его заставили примкнуть, — сказал очкастый. — Я имею в виду красных. Они не проводили собраний у вас в доме по ночам?

— Не знаю, сэр. Я спала.

— Ты хочешь сказать, что спала в то время, как они собирались?

— Не знаю, сэр. Я спала.

— Ну, кто-нибудь заходил же к вам иногда?

— Не знаю, сэр. Когда я сплю…

— А когда ты не спишь? Днем, например?

— Правда, я не знаю, сэр.

— Что ты все твердишь: «Не знаю, не знаю». Ты же знаешь его друзей?

— Нет, сэр.

— Но у него есть друзья, не так ли? Люди любят его, да?

— О да, сэр! — Она обрадовалась, что наконец может сказать что-то хорошее об отце, и вложила в эти слова всю свою любовь.

— Ну, а кто именно?

— Простите, сэр? — Пончик смутилась. Видимо, ей все же не следовало так отвечать.

— Назови мне кого-нибудь из его друзей.

— Не знаю кого и назвать, сэр. Да все! Почти все.

— Например?

— Я не знаю их имен, сэр.

— Ну, будет тебе, Тереса. Уж не думаешь ли ты, что я тебе верю? Неужели ты и вправду не помнишь имени ни одного из лучших друзей отца?

Пончик изо всех сил старалась показать, что напряженно вспоминает.

— Что ты скажешь о Трэнке де Ваке?

— Я его не знаю, сэр.

— Он бывал у вас?

— Не знаю, сэр.

— Не знаешь Транкилино де Ваку? — В голосе очкастого послышалось нетерпение, даже, пожалуй, раздражение. Пончик боялась на него смотреть.

— Ну, а Рамоун Арсе?.. Или Майк Ковач?.. Кресценсио Армихо?.. Артур Фернэндейз?..

Он делал длинную паузу после каждой фамилии, рассчитывая что-нибудь услышать. Но Тереса лишь качала головой.

— А мальчика по фамилии Ковач ты не знаешь? Он примерно твоего возраста и учится, наверно, в том же классе, что и ты.

— Угу. — Она решилась наконец поднять глаза.

— Как его зовут?

— Мики. — Девочка хотела было добавить, что ее лучшую подругу зовут Каталина, но внутренний голос подсказал ей, что этого говорить не следует.

— Стало быть, ты знаешь Мики Ковача, но никогда не слыхала о Майке Коваче, так?

«Но ведь ничего подобного я не говорила!.. Или говорила?» — Пончик растерялась.

— Ты знаешь, что у него есть отец, да? И знаешь, что мальчика зовут Мики, а его отца зовут Майк. Да или нет?

Допустим, она ответит «да». Тогда зачем она говорила, что не знает Майка Ковача? Если же сказать «нет», то получится еще хуже. Она в волнении ломала пальцы, но молчала и боялась качнуть головой, чтобы он не подумал, будто она что-то подтверждает. Что делать, что сказать, чтобы он остался доволен и отпустил ее?

— Ты ведь хочешь сказать «да», верно, Тереса? А до этого говорила мне неправду.

Опять длинная пауза, ставящая ее в затруднительное положение, ибо она не может сказать ни «да», ни «нет». Может только сидеть и притворяться дурочкой. Хотя на самом деле она совсем не дурочка, а очень способная — первая ученица в классе, но этот человек заставляет ее быть тем, за кого принимает всех «черномазых» — лгунишкой и трусихой. Если бы сейчас здесь был папа!

— Ты же знаешь людей, которых я назвал? Все они красные и друзья твоего отца. Он вместе с ними бывал на собраниях. Ты знаешь, что это так.

Он уже кричал, но она, сдерживая слезы, молча качала опущенной головой.

— Посмотри на меня, Тереса.

Но она не может этого сделать, тогда она непременно заплачет. Нет, она не заплачет, хотя он и добивается этого.

— Посмотри на меня! — Очкастый разозлился по-настоящему. — Скажи мне честно: ты знаешь эти фамилии?

— Я знаю Мики, — прошептала Пончик.

— А его отца?

— Нет, сэр.

— А других?

— Нет, сэр.

Очкастый вздохнул, нахмурился и облизал губы.

— Тереса, — сказал он, помолчав. — Ты, наверно, не представляешь, как тебе повезло. Я, видишь ли, отношусь к числу тех, кто любит цветных. Мой дедушка сражался на стороне северян, чтобы освободить таких, как ты. Это во-первых. А во-вторых, я люблю детей. Тебе, вероятно, известно, что я командир отряда бойскаутов. Я хорошо знаю детей: когда они испугаются чего-нибудь, то начинают врать, верно?

Она кивнула. Ей было очень тяжело в этот момент. Может быть, он хороший человек и ей надо вести себя так, как он хочет… И все же Тереса не могла на это пойти, хотя и не понимала почему.

— Конечно, ты испугалась, когда арестовывали твоего отца, — продолжал очкастый. — И я не виню тебя за это. Ты боишься, как бы они не сделали ему что-нибудь худое. Но я обещаю тебе, что этого не случится. В наших краях к линчеванию прибегают крайне редко.

При слове «линчевание» девочка оцепенела, поэтому не слышала, что еще говорил ей человек в очках. А говорил он вот что:

— …зададут ему несколько вопросов — таких, какие я задаю тебе, и, если он скажет правду и не совершил ничего плохого, его отпустят. Может быть, он уже дома и ждет тебя, беспокоится, где ты пропадаешь. Как только ты скажешь мне правду, я отпущу тебя к отцу. Ты ведь хочешь домой? Хочешь?

Это было слишком. Она представила себе, как папа сидит дома, волнуется за нее, и поняла, что не в силах больше сдерживать слезы. Не помня себя, Тереса разразилась отчаянным плачем. Она чувствовала лишь, как содрогается ее тело от сильных внезапных толчков, которые как бы исходят откуда-то изнутри и от которых лязгают зубы.

Ни мать, ни отец никогда не били ее, так что иногда ее даже разбирало любопытство, что это значит — быть побитой. Но когда она видела, как бьют других детей, ее охватывала такая острая боль, что она невольно отворачивалась.

Теперь же Тереса плакала так, словно ее самое избили.

Когда она пришла в себя, то почувствовала, что белый человек обнимает ее и гладит по мокрой щеке. Подобревшим испуганным голосом он повторял:

— Я не хотел, чтобы ты плакала, Тереса, ведь я твой друг. Понимаешь? Я стараюсь помочь тебе. Я твой друг.

«Единственный способ остановить его, — подумала она, — это встать, отойти в сторону, повернуться к нему спиной, перевести дыхание и вытереть слезы». Так она и сделала.

Девочка слышала, как он снова подошел к столу и стоял там, постукивая кусочком мела по крышке, ничего не говоря и ничего не делая, а только выжидая, когда она кончит плакать и повернется к нему лицом. Стук-стук-стук…

Но она решила не поворачиваться, так ей было стыдно… Надо же было разреветься, да еще при этом белом человеке, которому пришлось успокаивать ее, обнимать и гладить по щеке! Пожалуй, хуже ничего не придумаешь!

Она знала, что рано или поздно она все равно должна повернуться к нему лицом, но пока не могла этого сделать… Вдруг в гулком коридоре раздался мужской голос:

— Эй, Док! Вы здесь?

Ах да! Теперь Тереса вспомнила. Его и в школе звали Док — Док Дэймлер.

Док почему-то не отзывался, и Пончик была уверена, что он снова хочет к ней прикоснуться и, может быть, сделать то, чего так боялся папа. Папа говорил, что в Техасе такие вещи случаются с молодыми черными девушками. Поэтому Пончик хотела, чтобы мужчина, появившийся в коридоре, скорее зашел сюда.

— Док! Эй, Дэймлер!

Если он и на этот раз промолчит, решила Тереса, она сама ответит. Но Док все же отозвался.

— Здесь я, Ли! — проговорил он недовольным тоном.

Шаги приближались, и Док вышел навстречу Ли.

На короткое время Тереса осталась одна. Она опустилась в учительское кресло, чувствуя, как кровь пульсирует в жилах, приливает к уже сухим щекам, покрывая их пунцовым румянцем. Она слизнула с верхней губы соленые капли пота и попыталась разобрать, о чем говорят в коридоре мужчины. Док что-то шептал, и она не могла расслышать, но Ли отвечал громко и возмущенно:

— Как это «еще нет»? Почему?.. Будьте мужчиной, Бэб!.. Слишком испугалась? А я думаю, вы мало ее припугнули… Вы просто мямля. Да что время-то терять, нас там ждут! Где она?

Услышав их шаги, Тереса привстала. Сначала она хотела бежать, ибо не знала, что ее ждет, но, когда мужчина появился в дверях, она снова почувствовала себя так, словно видит какой-то страшный сон: к ней ленивой, расслабленной походкой шел высокий красивый парень с бледным лицом, прямым тонким носом и русой челкой. Успокоившись, Тереса снова опустилась в кресло.

— До чего же я люблю девушек, — сказал улыбаясь Ли. — У меня много подружек, и, как ни странно, они продолжают любить меня даже после того, как я порываю с ними. Верно я говорю?

Тереса робко улыбнулась.

— Встань, когда к тебе обращаются, черномазая!

Тересу словно по лицу ударили. А парень продолжал улыбаться с самым дружеским видом, и голос его звучал тихо и спокойно. Он нагнулся к стоявшему под доской ящичку, взял оттуда длинную линейку и плашмя ударил ею себя по ладони.

Тереса вскочила на ноги и показалась себе такой высокой, что ей захотелось сейчас же куда-нибудь спрятаться. Она попятилась.

— Вот так-то лучше, — ласково и лениво проговорил Ли. — А теперь ты будешь отвечать. И знаешь почему?

Тереса открыла рот, но не издала ни единого звука. Парень улыбнулся, обнажив мелкие острые зубы. Сердце девочки, замершее, когда она встала, снова тревожно забилось.

— Я тебе скажу, как мы поступаем с девушками, которые лгут. Мы порем их. Заставляем их раздеться и порем.

Ли снова ударил себя линейкой по руке. Но Тереса не произнесла ни слова, хотя знала, что теперь все зависит от ее ответа. Она лишь как-то нелепо открывала и закрывала рот.

— Но если и после этого они молчат, тогда… Мне не хотелось бы объяснять, что тогда с ними делают. Просто делают — и все.

Глаза Ли полузакрылись, на лице появилось мечтательное выражение.

— Понимаешь?

Тереса судорожно закивала головой и мельком взглянула на стоявшего в дверях Дока. Тот протирал очки. Рот его кривился, на щеках выступили красные пятна. Ей вдруг захотелось подбежать к нему, но она была уверена, что упадет, как только оторвет руку от спинки кресла.

— Посмотри на меня, черномазая. — Тереса с усилием подняла голову, от напряжения у нее дрожала шея. — Твой папа коммунист?

Слово «коммунист» он произнес с ударением на «у». Невежество и презрение, прозвучавшие в этом, почему-то притупили чувство вины у Тересы, когда она поняла, что невольным подергиванием головы дала ему повод считать ее ответ утвердительным.

Ли посмотрел на Дока и засмеялся.

— А кто еще?

Тереса собралась было с духом возразить, что она ничего не подтверждала, но ей помешал Док.

— Я уже называл ей Трэнка де Ваку, Арсе, Армихо и…

— Ну, и что? Они заодно с ним?

Пончик с трудом проглотила слюну. Теперь уже поздно отпираться.

— Это примерно все.

— Кто «все»?

— Все, кто живет около нас.

Это была неправда, но она думала, что, когда говоришь «все», не имеешь в виду никого конкретно. Да и вообще теперь уже все равно, что бы она ни сказала. Тереса испытывала жгучий стыд и ненависть к себе. Ей хотелось, подобно змее, уползти куда-нибудь в щель, умереть там и сгнить…

— У твоего папы есть револьвер?

Она с ужасом посмотрела на него и закачала головой.

— Что?

Девочка качала головой, не в силах остановиться.

— Нет, сэр.

Видя, что он приближается к ней, она отступила назад. Губы Ли были крепко сжаты.

— Признавайся, черномазая.

Уж лучше бы он кричал, было бы легче. Но он не кричал, он говорил даже тише обычного, голос его звучал почти ласково, движения были небрежны. Зажав конец линейки большим и указательным пальцами, он раскачивал ее, как маятник, между Тересой и собой. Это медленное покачивание линейки беспокоило ее. Она подняла на Ли умоляющие глаза, надеясь, что он поймет, что она говорит правду.

— Нет, сэр, честное слово, у него нет…

Смущенная его пристальным взглядом, она умолкла. Слова застряли у нее в горле.

— Снимай платье.

Он сказал это так тихо, что она даже усомнилась, действительно ли слышала эти слова или они померещились ей от страха. У нее вдруг подогнулись колени, и она начала падать, больно ударившись локтем о парту. Однако ей удалось вовремя ухватиться за край стола и удержаться на ногах.

— Я сказал: снимай платье.

На глазах у Тересы выступили слезы. Она уже не видела, что он делает, только с ужасом чувствовала холодное прикосновение линейки, которая двигалась вверх по ее ногам и поднимала юбку.

Комок в горле исчез, и Тереса закричала. Придерживая обеими руками юбку, она побежала между партами, спотыкаясь и падая, пока не наткнулась на стену и не рухнула на пол. Не узнавая собственного голоса, она выкрикивала:

— Честное слово, не знаю! Может быть, у него и есть револьвер, может быть! Но я никогда не видела!

— Врешь!

— Нет! Это правда! Я не знаю. Я…

— Может быть, ты хочешь, чтобы я сам снял с тебя платье?

— Нет! Уходите! У него есть револьвер! Я видела!

Тереса крепко зажмурила глаза. Так было легче вообразить себя в норе, где она умрет и сгниет и навсегда избавится от страха.

— Ты видела револьвер сегодня утром, да?

— Видела, видела, только не трогайте меня!

Должно быть, на какое-то время она забылась. А когда очнулась, то услышала голос Дока:

— Вы как будто разочарованы, Ли?

Ли от неожиданности вздрогнул. Пончик открыла глаза.

— Кто бы мог подумать! — воскликнул Ли. Он был искренне изумлен. Лицо Дока выражало решимость. Он держал ружье наперевес, направляя дуло прямо на Ли.

Теперь Тереса снова смогла дышать и с каждым вздохом чувствовала, как мысли о пистолете уходят куда-то далеко. Ей представлялось, как огромный черный кулак наносит удары, много ударов, один за другим… Это папа бьет Ли — он колотит его, ломает, давит, пока тот не превращается в кусок мяса, в кисель, в слизь…

— Вы заставили ее говорить. Чего же еще?

— Не принимайте это так близко к сердцу, Док. Черномазые — это вам не белые девушки. Все шансы за то, что она путалась с мужиками еще при жизни матери.

— Бросьте, Ли.

Тереса вся промокла от пота, который словно иглами покалывал ее кожу. Но она боялась пошевельнуться даже тогда, когда Ли легкими шагами направился от нее к Доку.

— Вот тебе на, Док! — сказал он своим ленивым голосом. — Уж не решили ли вы убить меня?

— Пойдемте.

— Впрочем, я не виню вас за это. Многие даже были бы вам благодарны, если б вы кокнули меня. Я знаю, что говорят в таких случаях: «Туда и дорога этому сукину сыну — я сам давно хотел его пристрелить, но обидно было бы из-за него попадать на виселицу». Верно я говорю?

— Хватит.

Наступило молчание. Сердце Тересы сильно стучало. Ей показалось, что прошла вечность, пока она ждала выстрела.

— Ладно, — тихо заговорил Ли. — Думаю, что ни вам, ни мне нет смысла болтать. Забудем об этом, а?

Док не отвечал.

— По рукам, Док?

— Пойдемте.

— Не хотите дать руку? Это скверно. Скверно!

Пройдя несколько шагов по коридору, Ли остановился.

— Не знаю, что и подумать. Мне все это не очень нравится.

— Вы сказали, что вас ждут, Ли.

— А вы разве не едете?

— Я позабочусь о том, чтобы девчонка спокойно добралась домой.

— Серьезно?

— Даже очень.

— Так мы встретимся в конторе Бэтта. Минут через сорок.

— Не думаю, Ли.

— То есть?

— Я сдам оружие.

Ли присвистнул.

— Он сдаст оружие!

Ли употребил третье лицо, словно Дока здесь не было.

— Да, сдам.

— Знаете, Док, по-моему, вы делаете ошибку,

— Возможно.

Ли усмехнулся.

— Не по душе вам это, да?

— Да, но не то, что вы думаете.

Наступила пауза.

— Знаете, что мне следовало бы сделать? — спросил Ли. — Мне следовало бы пустить в ход оружие. Но беда в том, что мне не хватает решимости. В странном мире мы живем.

Тереса не сводила глаз с двери до тех пор, пока шаги Ли не умолкли в самом конце коридора. Лишь после этого она взглянула на Дока. Тот вытирал лицо. Она знала, что должна поблагодарить его, но вместо благодарности испытывала ненависть — и ничего больше.

— Все в порядке, Тереса, — сказал он.

Подозвав ее кивком головы, Док медленно вышел из комнаты. Она осторожно встала и на цыпочках пошла следом за ним. Он шел по коридору не торопясь, не оглядываясь и не замечая, что Тереса догоняет его. А когда повернул голову, чтобы посмотреть, где она, девочка, как лань, метнулась мимо него к двери. Перепрыгнув сразу через все ступеньки, она поскользнулась и побежала влево, удивляясь, что никто не стреляет ей в спину и даже не окликает.

Тереса обогнула здание школы и помчалась по спортивной площадке. Ее открытый рот жадно ловил свежий воздух, а память уверенно подсказывала дорогу, о которой говорил отец.

Док быстро оправился от испуга. Он вскинул было ружье, но тут же, одумавшись, опустил. Пусть бежит. Видимо, напрасно он так увлекался кино. Наивно было думать, что она оценит его поведение и сочтет героем! Конечно, он был готов к неожиданностям, но такого вероломства все-таки не ждал.

Что ж, это послужит ему уроком. Теперь ему ясно, насколько с его стороны было бы неразумно сдавать оружие. Нельзя забывать, к какому кругу ты принадлежишь. Конечно, стыдно сознавать, что за правое дело иногда выступают ублюдки, а за неправое — хорошие люди, но с этим фактом ничего не поделаешь. Приходится драться в одном строю со своими единомышленниками и даже с такими, как…

Нет! Будь он проклят, если когда-нибудь снова окажется вместе с Ли. Но и оружие сдавать нельзя, иначе его назовут другом черномазых или красным. Черт побери, если он на это пойдет, ни один житель города не захочет воспользоваться его услугами как страхового агента. А ведь жить надо!

Словцо радуясь тому, что в душе Дока восстановилось равновесие, солнце пробилось сквозь редеющие облака и ярко осветило школьный коридор.

Когда солнечные лучи проникли сквозь больничное окно и упали на постель ослепительно белым треугольником, веки Паттерсона затрепетали и он пробормотал:

— Дай я сам…

Затем глаза его постепенно различили четкий силуэт Берты, заботливо склонившейся над ним. Он улыбнулся. Берта откинула назад густые темные волосы, свисавшие на ее бледные щеки, и, придав лицу спокойное выражение, села на койку, потом осторожно нагнулась и прикоснулась губами к его губам. От этого поцелуя повеяло такой необыкновенной свежестью, такой чистотой. Он был так непохож на обычно жадные поцелуи Берты, что Паттерсона охватило волнение.

— Ты крепко спал. Теперь чувствуешь себя лучше, милый?

— Нормально. Наверно, от меня эфиром несет.

— Пустяки. Боли есть?

— Да не пойму. Будто дурман какой-то в голове.

— Ты поправишься, Крючок. Док Дель Бондио сказал, что через несколько дней все пройдет. — Она глубоко вздохнула. — Боже мой, ну и напугалась же я! О второй пуле знаешь?

— Что?

— Тебя чуть не задела еще одна пуля.

— Кто сказал?

Она нахмурилась.

— Я нашла дыру в штанине.

— Что ты говоришь!..

«Так вот что ее беспокоило», — подумал Паттерсон. Он ощупал свои бедра, прикрытые простыней.

— Ни одной царапины, — сказал он, слабо улыбнувшись. — Все в целости — справа, слева и посередине. Теперь ты довольна?

Берта не ответила. На ее бледных щеках выступил румянец. На какое-то мгновение он почувствовал к ней ненависть. Ему казалось, что он ей нужен только для утоления чувственности. Но для этого может пригодиться любой мужчина. А может, не любой?

Паттерсон засмеялся пьяным смешком. Видимо, немало наркотиков у него в организме, если они так на него действуют.

Берта пристально посмотрела на мужа, потом скроила улыбку и сказала:

— Пенни отдала бы за то, чтобы прочесть твои мысли; впрочем, на тебя и пяти не пожалею.

От этой семейной шутки Паттерсону стало легче.

— Я думал… Сегодня я узнал кое-что. Прежде я не понимал, отчего человек падает, когда его ранят. Кажется, глупый вопрос, правда? Так он падает не от боли и не оттого, что теряет сознание. Ничего подобного. Просто пуля валит его с ног, все равно что удар копытом. А я всегда считал, что пуля высверливает аккуратную дырочку — и все.

— Не думай об этом, Крючок.

— Да нет, это совсем меня не беспокоит. Смешно только. Сколько раз имел дело с оружием, а думать об этом не думал. Мне даже и сейчас слышится глухой удар, словно кто шлепнул ладонью по седлу или… — Глаза Паттерсона растерянно блуждали. — Не знаю, может быть, это был взрыв химического снаряда? — продолжал он. — Все у меня в голове перемешалось.

— Бедный Крючок! А кто в тебя стрелял, знаешь?

— Н-н-ет. Наверно, кто-нибудь из толпы. Я не видел. — Ему не хотелось рыться в памяти. Лучше слушать, что скажет Берта. Ему казалось, что она собирается что-то спросить, и он ждал.

— Ты выстрелил хоть один раз?

Она задала этот вопрос заговорщическим тоном, ожидая, что он ответит шепотом. Но он заговорил во весь голос.

— Почему ты спрашиваешь?

Берта прикусила губу и оглянулась на дверь.

— Так, интересно.

Паттерсон подумал, что, пожалуй, следовало бы обидеться на жену за этот допрос, но его охватило какое-то безразличие ко всему происходящему, и он неожиданно для себя ответил:

— Один раз выстрелил. Но потом меня ранили, я грохнулся, а мой револьвер взял Бэрнс.

На бледных щеках Берты выступили алые пятна.

— В кого ты выстрелил? В арестованного?

— Да. Он рвался, как дикая лошадь. Я боялся, что он убежит.

— И ты попал в него?

— Он упал.

— А Гилли? Он был рядом с Арсе?

— Да, рядом, только нас разделял Арсе.

— Арсе… Значит, ты не видел Гилли?

— Конечно, видел. Во всяком случае, какое-то время. Я его увидел, когда Арсе рванулся назад.

— Боже мой! — тихо воскликнула Берта.

Паттерсон невольно испытал злорадство оттого, что так перепугал Берту, хотя прекрасно знал, что нельзя с ней слишком откровенничать.

— Значит, это сделал ты.

— Что сделал?

— Убил Гилли.

— Черт возьми, о чем ты болтаешь?

И все же чувствовалось, что даже теперь он был не в силах обидеться на Берту, как следовало бы. Он почти с таким же рвением стремился вспомнить обстоятельства дела, как Берта — вырвать у него признание.

— Я не хочу сказать, что ты сделал это нарочно. Но ведь мог же ты нажать спусковой крючок в тот момент, когда тебя ранили, и пуля полетела не туда, куда ты целился.

Он закрыл глаза и понял, что так получиться не могло.

— Н-н-ет. К тому моменту Гилли уже лежал.

Берта смотрела на него не мигая.

— Ты уверен?

— Конечно, черт побери. К тому времени все было окутано дымом. Поэтому я и не видел, кто в меня стрелял.

— Но как ты узнал, что он… Ты видел, как падал Гилли?

Она говорила едва слышным шепотом, низко склонившись к нему, ее накрашенные губы дрожали.

И вдруг он все вспомнил. Да, он видел, как Гилли падал на левый бок, видел кроваво-красную розу на его щеке.

— Кажется, да, — сказал с вызывающей улыбкой Паттерсон. — Наверное, я действительно убил его.

Берта впилась зубами в запястье своей руки, чтобы не закричать истошным голосом, как это было в их первую ночь после свадьбы, а Паттерсона, как и тогда, захлестнула ненависть.

— Ты же добивалась от меня правды, — сказал он. — А зачем, если она для тебя непереносима? — Немного смягчившись, он добавил: — Я ничего не утверждаю, просто говорю, что так могло случиться. И если случилось, то нечаянно.

Ее глаза стали злыми.

— Что значит «если»? Разве ты не знаешь точно?

— Ладно, знаю. Я убил. Ну и что? Теперь ты довольна?

Но, едва сказав это, Паттерсон понял, что ошибся. Когда перед ним, словно озаренный яркой вспышкой предстал Гилли, падающий с простреленной щекой, Паттерсон на мгновение возликовал, поверив, что именно он убил шерифа. В действительности же ему только хотелось того, чего на самом деле не было.

Паттерсон засмеялся, желая превратить разговор в шутку.

— Не порть себе кровь, Берта. Как я могу знать наверное? Там и сам черт не разобрал бы что к чему. Кругом дым и пули, не поймешь, где кто стоит. Ничего не видно. Мог убить я, мог Клайд, а мог и кто-нибудь из толпы.

— Или Бэрнс?

— Или Бэрнс. Хотя нет, Бэрнс — вряд ли. Бэрнс подхватил Гилли, когда тот начал падать. И тогда у него в руке не было револьвера. А может, я не видел, дым застилал глаза. Впрочем, Бэрнс тоже мог его убить. Черт возьми, Берта, ты хочешь, чтобы я помнил каждую мелочь!

Она продолжала пристально смотреть на него.

— Но на суде, Крючок, они попросят тебя вспомнить.

— Ну и черт с ними, пусть просят.

— Они попросят тебя об этом как свидетеля. Что ты им скажешь?

— Скажу, что ничего не знаю, вот и все.

— Но этому никто не поверит! Они начнут сбивать тебя с толку. Я читала, как это делается, могу тебе рассказать.

Счастливая мысль, подобно молнии, пронзила мозг Паттерсона. С трудом сдерживая радость, он сказал:

— Они никогда не вызовут меня как свидетеля.

Так вот оно что! Вот почему по его телу бегали мурашки, когда док Дель Бондио перевязывал его в конторе.

— Ты даже не представляешь, как мне везет, Берта.

Да, да, именно везет. Тогда он не понимал этого, а теперь понял: спокойствие пришло к нему в тот момент, когда он слушал, как Бэрнс утешает Мэй Маккелвей по телефону. Он вспомнил, как ревниво он отнесся к тому, что не он, а Бэрнс первым выразил соболезнование вдове Гилли. Ведь именно он, а не Бэрнс мог по-настоящему понять горе Мэй, овдовевшей во второй раз. Ее первый муж, Прокош, тоже умер не своей смертью, хотя Мэй ничем не заслужила такой участи. Если и есть на свете хорошие женщины, так Мэй одна из них. Паттерсон обязан ей всем. Она сделала его человеком, помогла ему вырваться из-под власти дьякона-пуританина, встать на ноги и зажить самостоятельно. Даже после того, как Мэй вышла замуж за Гилли, она, как добрый ангел, не оставляла его. Паттерсон был уверен, что это Мэй замолвила Гилли за него словечко и рекомендовала его на место помощника шерифа, когда он был без работы.

Она же помогла ему выбраться из этого грязного дела. Благодаря ей ему не придется выступать в роли свидетеля. Он может отвлечь от себя подозрения, похоронив их глубоко, как глубоки ущелья Большого Каньона.

— Почему ты думаешь, что они не вызовут тебя? — настаивала Берта. — Ты же был на месте происшествия.

Паттерсон ухмыльнулся.

— Я лежал раненый и ничего не знаю.

— А до этого? Они захотят, чтобы ты рассказал, что было до этого.

Наконец Паттерсон разозлился по-настоящему. Вот пристала со своими вопросами! Пора, черт побери, заткнуть ей рот.

— Знаешь, почему они меня не вызовут? Во-первых, защита никогда не обратится к помощнику шерифа. Она знает, что такой свидетель не даст показаний в пользу красных. Дошло?

Берта слегка прищурилась. Резкий тон мужа начинал выводить ее из себя.

— Дошло. Но тебе отлично известно, что я имела в виду не защиту.

В глазах Берты сверкнул злой огонек. В такие минуты она нравилась Паттерсону.

— Во-вторых, — продолжал Паттерсон, — меня и власти штата не вызовут. Они не захотят, чтобы я выложил все на суде.

Алые пятна на щеках Берты поблекли.

— Ты хочешь сказать, что ты… Что Клайд или Бэрнс…

— Они не захотят, чтобы я рассказал, как дружок жены шерифа нечаянным выстрелом прикончил ее мужа, внимание которого было отвлечено взбунтовавшейся толпой.

Берта выслушала эти слова с олимпийским спокойствием. Может быть, чуть плотнее сжала губы, и только.

— Конечно, это неправда, — продолжал он. — Если я и застрелил его, то случайно. Но ведь ты знаешь этих присяжных… Им только намекни на любовную связь, они сразу за нее ухватятся. Ревность — их излюбленный мотив преступления. Если в деле фигурирует ревнивый любовник, им все ясно, и никаких других доказательств виновности они не потребуют. А красные останутся безнаказанными. Ты думаешь, властям это выгодно?

— Ревнивый любовник! — Берта тихо засмеялась. — А мне и в голову не приходило. Я никогда не обращала внимания на сплетни о тебе и… Ну зачем понадобилось бы красивому здоровому молодому парню развлекаться со старой женщиной… Противно.

Слова «старая женщина» больно резанули Паттерсона. У него на лбу выступили капли пота. Паттерсон молчал и, сжав губы, ждал, когда они перестанут дрожать. Потом слабо улыбнулся.

— Ты думаешь, я и в самом деле… завидовал Гилли?

Берта едва заметно ухмыльнулась.

— Странный ты человек, Крючок. Конечно, думаю. Теперь она видела, что он по-настоящему смущен.

— Но если бы я убил его, разве я стал бы тебе рассказывать? Я попытался бы это скрыть, не так ли?

— Может, ты и сам тогда не знал. А сейчас многое прояснилось, — тихо засмеялась Берта.

Паттерсона охватил ужас. Он чувствовал себя клопом, которого Берта в любое время может раздавить.

— Не думаешь же ты, что я действительно… — У него перехватило дыхание.

— Нет, Крючок, я не думаю, что ты убил его. Просто ты чувствуешь себя виноватым, потому что у тебя было такое желание.

— Послушай, Берта, я…

— Зачем? Ведь я сказала, что не считаю тебя убийцей. Чего же еще?

— Давай прекратим этот разговор, — предложил он. — Какой толк от того, что мы ссоримся? Главное, что я не причастен к этой истории, а история — сама знаешь какая: убит шериф, у троих его помощников оказалось оружие, а у красных ничего не нашли. Вот я и говорю, что мне повезло. Мы с тобой радоваться должны.

Вдруг Берта выпалила:

— Крючок, как только ты поправишься, давай уедем из этого проклятого города.

Паттерсон облегченно вздохнул. Уж если кто из них и ревнует, так это Берта. Она ревнует его к Мэй. Если ему удастся поддерживать в ней это чувство, все будет в порядке, она окажется связанной по рукам и ногам.

Телеграмма Лидии Ковач озадачила адвоката Фрэнка Хогарта. Он смутно припоминал фамилию этой женщины, но никак не мог представить ее лицо.

Лишь одна дневная газета Лос-Анжелоса — скандальный херстовский листок — поместила кое-какой материал о Реате; но материал этот, занявший две колонки, не подтверждал сообщения миссис Ковач о том, что убито «также много рабочих». Сообщение агентства Ассошиэйтед Пресс, которое ему прочли по телефону из редакции «Нью уорлд», было настолько необъективным, что ничем не помогло адвокату, если не считать ссылки на устаревшую статью закона о бунтах. Что касается Американской ассоциации защиты рабочих, то она вообще еще не располагала информацией, зато в материалах о последней забастовке в Реате там обнаружили имена нескольких шахтеров, с которыми Хогарт мог связаться по телефону.

Но попытки созвониться оказались тщетными. Оставалась еще надежда на разговор с отделением профсоюза в Реате. Когда телефонистка дозвонилась туда, в трубке послышался протяжный мужской голос:

— Сегодня ты никого не найдешь, сестрица. Идет облава. Все или прячутся, или ищут тех, кто спрятался.

Так вот оно что! Облава. Это слово приводило на память тучные стада и ковбоев, гикающих и подгоняющих лошадей ударами широкополых шляп; мычащих телок и бычков; облака пыли, плывущие над степью, как дым над полем сражения. Это слово казалось неотъемлемым от Реаты.

Теперь же искусство табунщиков, служащее на благо человеку, обратили на людей, которых гонят, как скот. Год назад шахтеры Реаты сбросили с себя одно ярмо, теперь на них пытаются надеть другое.

Хогарту было ясно, что события, происходящие в Реате, являются следствием забастовки, поэтому он решил навести справки о людях, которые принимали в ней участие. Он позвонил в местную коммунистическую организацию, но там знали не больше самого Хогарта и лишь посоветовали связаться с Хэмилтоном Тэрнером — секретарем партийной организации Реаты.

Насколько помнил Хогарт, во время забастовки в Реате Хэм Тэрнер проявил большое мужество, хотя его прямолинейность, некоторая ограниченность и неумение приноровиться к сложным, постоянно меняющимся условиям борьбы привели к человеческим жертвам и в конце концов вынудили его покинуть город в решительный момент, в самый канун переговоров с хозяевами. Если бы не стойкость рядовых рабочих, не смекалка, приобретенная за несколько недель борьбы, то никакой победы они не добились бы. Думая о контрнаступлении в Реате, Фрэнк Хогарт не мог не задать себе вопроса, насколько прочной была эта победа.

Тэрнер наверняка и сейчас находится под наблюдением властей. Так что нет смысла дозваниваться до него — это может лишь подвергнуть его жизнь опасности.

Фрэнк поручил секретарю положить в его портфель газетные вырезки с сообщениями о забастовке в Реате, позвонил в Библиотеку правовых наук своему коллеге Джулиусу Уэчслеру и попросил его найти текст старого закона о бунтах, затем отменил некоторые встречи. Попробовал также позвонить домой, но никто не подошел к телефону.

Тоска, охватившая его при мысли, что придется уехать, не попрощавшись с женой, удивила Фрэнка. Очевидно, в глубине души он все же надеялся, что Миньон поедет вместе с ним, хотя знал, что она занята важным делом, которое нельзя отложить только потому, что он нуждается в ее обществе. Многие рассматривают работу женщин как нечто второстепенное, менее значительное, чем «настоящее», мужское дело — борьба. Нет, Фрэнк никогда себе этого не позволит.

И все же, как он ни старался быть твердым в своем решении, перед ним возникала заманчивая картина: Миньон сидит за рулем рядом с ним, а он изучает историю забастовки в Реате или дремлет, набираясь сил для грядущих испытаний. Если ехать одному, придется останавливаться на ночлег и тратить впустую драгоценное время, если же не отдыхать, значит, он приедет в Реату вялым, с тяжелой головой. А ехать далеко, и большая часть пути пролегает через горы и пустыню. Такая поездка еще больше подорвет его силы, которые он никак не мог восстановить после того, как его избили.

Впрочем, не стоит думать об этом, подобные мысли способны лишь повредить важному делу, которое его ожидает. Лучше заняться конкретными вещами. Он проверил содержимое своего портфеля и посмотрел, не пора ли ему постричься, чтобы не выглядеть в глазах буржуа Реаты слишком похожим на Стоковского, у которого «длинные волосы, на иностранный манер». К тому же надо было подготовить машину к поездке. Ни один из городков с пятитысячным населением не имеет общественного транспорта, хотя шахты, насколько он помнил, расположены в нескольких милях от центра. Хорошо, если бы Миньон вовремя вернулась с работы и сама смазала мотор, пока он упаковывает чемодан и обсуждает с Джулиусом пришедшие в последнюю минуту мысли. И тут он с радостью вспомнил, что жена уехала на машине: значит, не повидав ее, он не может уехать…

На автобусной остановке Фрэнк купил вечерние газеты. И на этот раз только одна из них уделила событиям в Реате несколько строк. Просматривая газету в поисках нужного материала, он с удивлением подумал: сколько труда, умения, находчивости и выдумки требуется для того, чтобы помешать людям узнать правду об окружающем мире! Громоздкие, как толстокожие животные, и ловкие, как пальцы швеи, сложнейшие машины, бесчисленные, обвитые плющом храмы науки, блестящие таланты, точные приборы, безудержное честолюбие, взяточничество, широко разветвленная система подкупа — все служит непрерывному и систематическому превращению правды в ложь!

Когда Фрэнк читал лос-анжелосские газеты, его охватила радость: истина все же говорит несмотря на все старания заставить ее молчать. Истина представлялась ему зажженной спичкой — крошечной по сравнению с повседневно нагромождающимися горами газетной бумаги и в то же время способной при малейшем недосмотре превратить эти чудовищные фальшивки в пепел.

Тяжелую ношу взвалили на себя служители лжи! Нет им покоя ни днем, ни ночью. Поэтому понятен ужас, охватывающий этих людей, когда происходит что-нибудь подобное реатскому побоищу, грозящему зажечь факел, который осветит все закоулки Америки от Тихого до Атлантического океана, рассеет миф о рае, который они так добросовестно создавали на песке, и озарит перед всем миром джунгли, превратившиеся в арену борьбы.

Стоя в автобусе рядом с поставленным на пол портфелем, он изучал список руководителей реатских рабочих, пытаясь припомнить изможденные морщинистые лица, худые, но мускулистые тела и энергичные, нервные жесты мужчин и женщин, которые жали ему руку во время прошлогодней встречи на реатском вокзале, где он пересаживался с одного поезда на другой. Ему удалось вспомнить только одного из них — метиса по имени Транкилино де Вака: задумчивый, рассеянный взгляд, крупные, четко очерченные и обычно сжатые губы, нос с горбинкой, тихий голос, бесшумная, скользящая походка. Он производил впечатление человека умного и сильного, хотя и весьма сдержанного. Люди такого типа никогда не бывают так опасны, как в минуту кажущегося смирения и спокойствия.

Подъехав к дому и сойдя с автобуса, Фрэнк вдруг обнаружил, что пришло раннее калифорнийское лето. В зелени живой изгороди жужжали пчелы, небо затянулось белесой дымкой, ноздри щекотала пыль. Ветер, дувший прошлой ночью, усыпал тротуары лепестками цветов с фруктовых деревьев и наполнил ими канавы, где они лежали буроватыми кучками. Воздух был неподвижен, шум города, доносившийся издалека, напоминал шум морского прибоя.

Тишина пустого дома располагала к покою, и Фрэнку не хотелось ее нарушать. Пока он стоял у письменного стола и перечитывал незаконченную статью для журнала «Вопросы права», появилась кошка и стала тереться о его ногу. Пройдет немало времени, прежде чем он закончит эту статью, но и тогда ее могут не напечатать, хотя в нынешних условиях, когда проводится политика Нового курса и значение трудового законодательства возрастает, стало возможным бороться за утверждение принципа, который закрепит за рабочим его законные права.

Впрочем, Фрэнк понимал, что не следует переоценивать свой труд. Даже если принцип этот и получит признание, то не благодаря статье юриста, какой бы убедительной она ни была, а благодаря профсоюзам и рабочим пикетам таких городов, как Реата и Херрин. Дело решат десятки тысяч таких захудалых провинциальных городов, оказавшихся целиком в руках экспроприаторов и управляемых их наемниками.

Однако Фрэнк не хотел и преуменьшать значение собственной деятельности. Она так же необходима в нравственной сфере, как необходимы открытые формы борьбы на пропитанной кровью земле. Мир представляет собой не случайное скопление разрозненных вещей. Все предметы и явления находятся в прямой или косвенной связи, и постичь эту взаимосвязь — значит найти путь к свободе. Фрэнк непременно допишет свою статью и будет добиваться ее опубликования. И независимо от того, какая судьба постигнет эту статью, она уже помогла ему стать более квалифицированным профсоюзным адвокатом.

Хогарт прошел в спальню и стал выкладывать на постель белье. Реата находилась значительно южнее Лос-Анжелоса, на высоте около семи тысяч футов, поэтому Фрэнк взял не только легкий костюм, но и пару теплого белья, которое он не надевал со времени событий на мраморных каменоломнях в Вермонте. На всякий случай нужно будет взять и пальто.

Потом он принес из ванной принадлежности для бритья, зубную щетку и полез за старым большим чемоданом, спрятанным на верхней полке чулана. Став на цыпочки, он ухватил чемодан и потянул его к себе. Из чемодана вывалились, ударив Фрэнка по голове, газетные вырезки, стянутые резинкой. Резинка порвалась, и листки рассыпались.

То, что он увидел, крайне его расстроило. Сердце его словно пронзил холодный стилет. Фрэнк в ужасе схватился за голову. На полу валялось множество пожелтелых вырезок с потемневшими фотографиями, на которых был изображен он сам, весь в бинтах, с застенчиво-воинственной улыбкой на лице. Над фотографиями жирным шрифтом было напечатано: «Сотни раненых во время бунта безработных».

Фрэнк остолбенел, словно его ударила не связка пыльных бумаг, а полицейская дубинка. Лед в его сердце растаял, проступив холодным потом под мышками и стекая вниз по ребрам. Он хотел было нагнуться, чтобы поднять одну из вырезок, как вдруг ручка входной двери повернулась. Фрэнк поспешно выпрямился, дотянулся до чемодана и осторожно снял его.

Миньон увидела вырезки, залетевшие в комнату, еще до того, как Фрэнк вышел из чулана. Его деланное удивление, широкая некстати улыбка и этот ужасный старый чемодан, который он держал в руках, говорили о том, что ему не по себе. Он понимал, на что идет, и готовил себя к опасности, помня о жестокой борьбе, в которой ему с трудом удалось уцелеть.

Миньон почувствовала тяжесть в груди, словно туда кто-то положил камень. Она не пыталась следовать примеру мужа и хвастаться наигранным спокойствием. Задыхаясь от волнения, она спросила:

— Mais qu’est се que tu fais la? Tu t’en vas?[33]

Фрэнк опустил чемодан на кровать рядом с кучей белья и одежды, подошел к жене и обнял ее за плечи. Она подставила Фрэнку губы, ожидая поцелуя, но он лишь едва коснулся их. Острая жалость охватила Миньон, однако плакать было нельзя. Она сама поцеловала его, пригладила его взъерошенные волосы, потом откинула голову и посмотрела в глаза мужу.

— Что с твоими волосами? — спросила она, с удивлением заметив, что голос ее стал тонким и певучим. — Quelle tete de Meduse![34]

Фрэнк разжал объятия и пошел к зеркалу причесаться. Он был смущен и раздосадован. Миньон же продолжала веселым тоном:

— Ты драл на себе волосы, hein?[35] Тебе предстоит трудная поездка?

— Я не драл на себе волос, мадемуазель.

Он вдруг напустил на себя серьезность и заговорил, как в суде, отчеканивая каждый слог, каждое слово, будто перед присяжными, которые могут его превратно понять.

— Я хотел снять чемодан. С верхней полки. Оттуда. Я уронил связку газет. Она упала. И угодила мне прямо в старый шрам.

Нащупывая шрам, он снова взъерошил волосы.

— Ah, j’comprends[36], — сказала она.

Фрэнк переменил тон:

— Откровенно говоря, сначала было дьявольски больно.

— Pauvre ami![37]

Взглянув на кровать, Миньон сразу определила, чего не хватает в куче вещей, и захлопотала, собирая трубки Фрэнка, носовые платки, домашние туфли. Принесла фотографию, где они были запечатлены на фоне заснеженных Альп во время свадебного путешествия, а также запасную батарейку для слухового аппарата на тот случай, если на Фрэнка снова найдет глухота.

— Qu’est се que c’est[38] на этот раз? Праздник фермеров? Или что-нибудь с грузчиками? С дровосеками?

Фрэнк рассказал то, что знал или о чем догадывался. События эти напомнили Миньон Гастонию и тот ужасный городишко в Западной Виргинии, где были забаррикадированы все шоссе, чтобы «не пускать иностранцев», пока сводятся счеты с «нашими» горняками «в доброй старой американской традиции», то есть при помощи дегтя, перьев и дробовиков.

Слушая мужа, Миньон думала о страшных неделях ожидания, когда она с головой уйдет в работу, лишь бы не сидеть у радиоприемника или у телефона и не слушать болтовню доброжелательниц: «Удивляюсь, как вам удается столько делать и еще постоянно думать о Фрэнке, на вашем месте я бы с ума сошла». Она будет бороться с мигренью и ночными кошмарами, заставлять себя есть через силу и сдерживать гнев, лишь временами давая ему волю. Она будет вынуждена держаться в стороне. И все из-за случая, происшедшего несколько лет назад. Она обрушилась на репортера, а тот сфотографировал ее с широко раскрытым ртом, с лицом, искаженным ненавистью. Эта фотография появилась во всех газетах страны, и дело, которое вел ее муж, было проиграно. Миньон поторопилась принять на себя вину, после чего они с Фрэнком условились, что, хотя они муж и жена, на общественной арене каждый будет действовать независимо от другого и ни в коем случае не станет пытаться его подменить, чтобы не попасть в глупое положение. Ее дипломатический «гений», как выражался Фрэнк, ее терпимость к рафинированной, утонченной интеллигенции оказались бы неуместными по отношению к наемным штрейкбрехерам, тюремщикам и прочему сброду, с которым приходилось иметь дело ему, как неуместна была бы его решительная непреклонность по отношению к людям искусства, среди которых вращалась она.

Как это ни странно, но, когда один из них попадал в мир другого, они менялись ролями. При виде жирного надменного полицейского с дубинкой в руке Миньон мгновенно превращалась в скандалистку; Фрэнку же достаточно было хотя бы час поговорить об «американских идеалах» и о том, что «игру надо вести честно», как он становился олицетворением утонченности и обаяния. Это всегда смущало Миньон, так как обычно он проявлял эти качества лишь в интимные минуты.

Она вдруг вспомнила литературного критика по имени Палмер Уайт, который в феврале присутствовал в качестве почетного гостя на одном из вечеров. Воспользовавшись отпуском, предоставленным ему в Йельском университете, он отправился, как он сам говорил, изучать Соединенные Штаты. Уайт разделил страну на семь частей и решил посвятить каждой из них два месяца, тщательно взвесив, с какими сторонами интеллектуальной жизни сможет познакомиться за это время.

После дискуссии Фрэнк и Палмер Уайт отошли в угол и тихо шептались там часа два. А когда супруги возвращались домой, Фрэнк говорил с нею резче обычного. Это был верный признак того, что тонкий ум критика произвел на Фрэнка впечатление, хотя он и понимал бессмысленность изысканных бесед в период, когда каждый вынужден думать только о себе и о хлебе насущном.

Миньон тихо посмеивалась. Она считала, что Фрэнку следует почаще встречаться с этим человеком. Ей был известен маршрут Уайта, и теперь, вспомнив о нем, Миньон прикинула, где он может быть в данный момент. Если этот пунктуальный молодой ученый не изменил свой маршрут под впечатлением левиафанового величия страны,

он, очевидно, остановился в Идальго, где изучает испанский и американо-индейский Юго-Запад. А от Идальго до Реаты всего около двухсот миль. Если же Палмер Уайт попадет в Реату, атмосфера этого городка внесет в его представления об изящном серьезные поправки.

Приезд Уайта в Реату был бы полезен и Фрэнку, поскольку последний уже не мог надеяться только на собственные силы, которые прежде казались неистощимыми. Больше нельзя было рассчитывать на кулаки, надо призвать на помощь хитрость и опыт. Бунт безработных в Лос-Анжелосе служит тому подтверждением. Во время этого бунта копыта полицейской лошади сломали Фрэнку два ребра, а потом дал о себе знать застарелый туберкулез и появилась интермиттирующая глухота, которую он шутя называл «неврозом».

С тех пор он так и не оправился и теперь уже никогда не оправится. Они оба знали это так же хорошо, как если бы откровенно все обсудили между собой.

Но хуже всего было то, что у Фрэнка появился страх.

Целый год Миньон терялась в догадках, отказываясь верить признакам, которые считала поначалу плодом собственного воображения: Фрэнк часто озирался и объяснял это неуверенностью в себе, развившейся вследствие глухоты; начал почему-то бояться полового бессилия; совершенно перестал употреблять спиртные напитки, которые, по его мнению, даже в малом количестве оказывают расслабляющее действие; инстинктивно настораживался при виде самого безобидного полицейского… И все же признаки эти не являлись неоспоримым доказательством страха и могли объясняться иными причинами.

Так было до сих пор. Теперь Миньон убедилась в этом воочию и уже не сомневалась. Она знала, что глаза ее не обманывают.

Отговорить его от поездки нельзя. Он решил стиснув зубы подвергнуть себя испытанию. Проситься поехать с ним тоже бессмысленно, он истолкует это как назойливую опеку.

— Палмер Уайт. Tu te rapelle bien, s’pas?[39] — спросила она.

— Палмер Уайт? — Фрэнк недоуменно посмотрел на нее, застыв с носками в руке. — Помню, а что?

— Кажется, от Идальго до Реаты недалеко. У него там много хороших друзей среди художников и вообще среди интеллигенции. Эти знакомства могут тебе пригодиться.

— В каком смысле?

— В Реате многие арестованы. Тебе понадобятся поручители и, может быть, известные люди для создания комитета… Да не смотри ты на меня так, mon chou![40]

Глядя на его обиженное лицо, она засмеялась.

— Bon. Ты не нуждаешься в помощи. Но в ней нуждается Палмер Уайт. Он мог бы извлечь из этого дела полезные уроки. Tu piges?[41]

Он молча смотрел на нее и наконец широко улыбнулся.

— Понимаю.

Фрэнк бросил носки в чемодан, подошел к Миньон и взял ее лицо в свои широкие ладони.

— Интеллигенция — это по твоей части, Миньон. Было бы лучше, если бы ты оставила меня в Реате, а сама отправилась в Идальго и подбросила кнопку на стул Палмера Уайта, когда он усядется, чтобы разглагольствовать об американской литературе. Ты можешь на время оставить свои дела?

Его тревожный взгляд был красноречивей всяких слов. Но нельзя показать свою радость. Она не может выдать себя.

— Ладно, только позвоню кое-кому.

Однако спокойный тон жены Фрэнк истолковал как нерешительность.

— Договоришься обо всем в Идальго, а сейчас поедем, — сказал он.

— Куда?

— В Реату. — Фрэнк с трудом поборол смущение. — По-испански ты говоришь лучше меня. И стенографию знаешь.

«Но это только предлог, а не причина», — думала она. Неужели он хочет показать, что не боится? Если это так, значит, дело, за которое он взялся, сопряжено с серьезной опасностью.

— Кроме того, ты могла бы ночью сменить меня за рулем, чтобы я немного поспал. Иначе наутро я буду разбитый.

Он внимательно посмотрел в глаза Миньон.

— Без тебя мне будет трудно вести машину, — продолжал он, стараясь говорить как можно непринужденнее. — Когда я чего-нибудь боюсь, мне опасно доверять руль. А если ты будешь сидеть у меня за спиной, я одолею страх.

Миньон почти физически ощутила облегчение, услышав эти слова.

— Может быть, я требую слишком многого, Миньон? — спросил он.

Радость волной захлестнула ее. Миньон страстно прильнула к его губам, крепко обняв мужа за шею.

Шум открывающейся двери заставил их отпрянуть друг от друга. Фрэнк пошел в гостиную и, обернувшись у порога, хрипло сказал:

— Через час едем, хорошо?

— Торе-la[42].

— С Джулиусом я пробуду недолго.

Он послал ей воздушный поцелуй и закрыл за собой дверь.

К удивлению Миньон, ей вдруг нестерпимо захотелось плакать. Спотыкаясь, ничего не различая перед собой, она поспешила в ванную, чтобы никто не слышал ее рыданий.

Чрезвычайно возбужденный и испуганный Хесус Ландавасо сел рядом с мистером Сойером у стойки закусочной в отеле «Нуэва Эспанья». Уже два года он состоял членом комитета республиканской партии графства Реата, но ни разу еще ни один крупный politico не отнесся к нему с таким вниманием. Хесус аккуратно посещал все собрания и покорно поднимал руку всякий раз, когда сеньор presidente, senador Махони, просил голосовать. Когда же Хесусу предлагали высказать мнение по какому-нибудь вопросу, он всегда говорил, что целиком полагается на мнение руководителей своей великой партии и во всем горячо их поддерживает.

Единственно, чего добивался для себя Хесус, — это скромной должности судебного сторожа. Он получил ее и был доволен в отличие от жены, которая не знала, что, помимо зарплаты, его, хотя и понемногу, но часто вознаграждают за мелкие услуги на избирательных участках в дни выборов. Прежде его лояльность не ценилась кем-либо из этих заправил, а теперь он сидит бок о бок с помощником генерального прокурора (как полагал Хесус). И этот человек чокается с ним, желает ему здоровья и держится с. ним, как с равным.

Хесус был взволнован до глубины души.

Но вместе с тем он и побаивался, ибо поговаривали, что всех, кто был сегодня утром в переулке, арестуют. И хотя Хесус в переулке, по существу, не был, он все же открывал дверь шерифу (да спасет господь его душу!) и другим. Потом он дверь закрыл, оставив, лишь узкую щель, поэтому никто не сможет утверждать, что он видел происходящее. Полицейские и арестованный Арсе удалились от здания суда шагов на пятнадцать, а может, на двадцать или двадцать пять, когда хлынула толпа, началась свалка и воздух наполнился дымом и газом. И все же Хесус отлично знал, что произошло. Завязалась одна из тех драк, какие он не раз наблюдал в юности на танцах. Только там дрались из-за женщин, а здесь из-за Рамона Арсе. Люди, задумавшие противиться властям, которые отдали Рамона Арсе под суд, впали в грех. А грех толкает на зло. Поэтому хорошие люди, облеченные властью, решили застрелить плохих людей, сопротивлявшихся им, но — увы, lastima! — вместе с плохими был убит хороший человек — шериф. Это очень прискорбно и очень печально, но что теперь поделаешь?

На протяжении многих лет Хесус избегал плохих людей, которые были против властей; он не раз отказывался присоединиться к ним. Конечно, он знал, что про этих людей говорят неправду, будто они пускают в ход бомбы и револьверы, знал, что стреляют-то не они, а те, у кого власть. И все же Хесус считал, что перечить властям грешно, а грешить нельзя. Он верил в то, что истинный христианин должен быть смиренным, как учил преподобный Теофилус Шустер, и не хотел говорить мистёру Джигу Сойеру, что знаком с некоторыми из плохих людей. Хесус очень боялся, что мистер Сойер начнет допытываться у него об этих людях, поэтому, нащупав под рубашкой крест, стал молить святого Кристофора, чтобы он помешал мистеру Сойеру спрашивать.

Но мистер Сойер все-таки спросил. За первым стаканом пива он заметил: хорошо, что убили именно Кресенсио Армихо, который жил на одной улице с Хесусом. Кресенсио первым начал стрелять, вот господь бог и покарал его.

Хесус считал, что это не совсем верно, потому что плохие люди не были вооружены и вообще они не сторонники применения оружия. Он знал, что вооружены были хорошие люди, представители власти, которые сначала применили газы, а потом начали стрелять. Так что, claro, ясно, произошел позорный инцидент, и ничего теперь с этим не поделаешь. В подтверждение своей мысли Хесус даже плечами пожал, хотя вслух не сказал ничего.

Мистер Сойер воспринял жест Хесуса как ответ на его замечание и перевел разговор на другую тему.

Он очень хорошо говорил по-испански, этот мистер Сойер, и рассказал Хесусу много занимательных историй с убийствами и насилиями, которые ему приходилось расследовать в глухих уголках графства Сан-Исидро; рассказал, как кое-кто из местных жителей пытался взять преступников под защиту, не сообщая о них или притворяясь, будто ничего не знает. Но мистер Сойер умел добиться сведений, которые его интересовали. Он либо сбивал этих упрямцев с толку хитроумными вопросами, либо закармливал сластями какого-нибудь малыша и заставлял его давать показания против взрослых, либо прибегал к еще более тонким приемам, так что в конце концов даже самые неразговорчивые выкладывали все, что знали. Мистер Сойер рассказал и о других своих приемах. Они были очень забавны. Хесус громко хохотал и охотно согласился выпить еще пива.

Судя по всему, мистер Сойер ждал, когда Хесус заговорит. Но Хесус не мог придумать ничего такого, что доставило бы мистеру Сойеру удовольствие, поэтому он молчал, потягивая пиво. Потом причмокнул и восторженно произнес:

— Muy buena la cerveza, muy fresca[43].

— Como no?[44] — отозвался Сойер, казавшийся несколько разочарованным.

Хесус не хотел огорчать помощника генерального прокурора, но не знал, что сказать, и снова наступило длительное молчание.

Тогда мистер Сойер завел разговор о местном испанском населении. Он считал несправедливым, что коренные жители не участвуют в политической и государственной жизни. Ведь лица испанского происхождений здесь составляют большинство, а что получается? Разве губернатор представляет коренное население? Нет. А государственный секретарь? Тоже нет. Генеральный прокурор? Комиссар шоссейных дорог? Смотритель школ? Тоже нет. Демократическая партия, состоящая из банкиров и евреев, не хочет, чтобы коренное католическое население располагало какой-либо властью или занимало административные посты.

— Даже комиссар труда и тот не наш, — вставил Хесус.

Даже и комиссар труда. Это уже скандал, согласился Джиг. Всем отлично известно, каким тяжелым трудом добывают местные жители себе пропитание. А ведь все они хорошие люди, религиозные и преданные американским идеалам.

— Знаешь, Хесус, что я сделаю на ближайшем съезде республиканцев нашего штата?

Хесусу понравилось и то, что ему предложили второй стакан пива, и то, что к нему обращаются теперь на «ты».

— Если тебе придется по душе мой план, я использую все свое влияние, чтобы на пост комиссара труда назначили коренного жителя. Согласен? Как ты скажешь, primo[45], так я и сделаю.

Хесус не мог поверить, что этот человек называет его своим primo. Так обращаются обычно к ближайшим друзьям.

— Согласен, план хорош, — серьезно сказал Хесус. — Конечно, человеку из народа легче понять мысли и чувства трудящихся. Возьми, к примеру, меня. Я понимаю людей и жалею их, как господь бог жалел ягнят, отбившихся от его стада. Покаяться никогда не поздно, и я много раз объяснял им, что, если они не вернутся на путь истинный, ничего хорошего не добьются.

Хесус наклонился к мистеру Сойеру и убежденно добавил:

— Такова воля господня, он сурово их покарал, а теперь надо простить их и наставить на путь истинный: тот, кто хочет подготовить себя к лучшей жизни на небесах, должен слушаться властей.

Никогда еще Хесус не произносил столь длинной речи, и это произвело на мистера Сойера большое впечатление. Тот смотрел на Хесуса не мигая, с открытым ртом. И лишь после минутной паузы заметил, что, как ему кажется, о религии они могли бы поговорить в другой раз.

— А сейчас, пожалуй, стоит заняться заблудшими душами. Мы могли бы начать с тех застрельщиков, что впали в грех сегодня утром. Если бы мы, конечно, их знали. Может быть, нам удалось бы вернуть их на верную дорогу, а они в свою очередь повели бы за собой других сбившихся с пути. Разве ты не хочешь этого, Хесус?

Хесус молчал. У него немного кружилась голова от cerveza, и ему не хотелось больше говорить.

— Я не знаю, кто были зачинщики. Позорный факт. Так сказал в переулке Агапито Ортега. Еще он сказал: «Бессовестные», — имея в виду власти.

— Агапито Ортега? — переспросил мистер Сойер. — А что говорили другие? Транкилино де Вака говорил что-нибудь?

Хесус смутился. Сначала он сказал, что не знает зачинщиков, а потом назвал Агапито Ортегу. Он стал горячо молить богородицу, чтобы мистер Сойер забыл об этом.

— Quien sabe?[46] — ответил Хесус, пожав плечами.

Мистер Сойер ждал, не скажет ли Хесус еще чего-нибудь, но тот молчал. После третьего стакана он предложил Хесусу еще, но тот чувствовал себя захмелевшим. Он поблагодарил мистера Сойера за угощение. Мистер Сойер сказал:

— De nada[47].

— Si, de mucho[48], — сказал Хесус.

Мистер Сойер спросил, не хочет ли Хесус повидаться с генеральным прокурором, обсудить с ним вопрос о назначении кого-либо из коренных жителей на пост комиссара труда. И не интересует ли этот пост самого Хесуса?

Хесус захихикал и сказал, что счел бы для себя большой честью повидать генерального прокурора, но забраться так высоко не мечтает. Он лишь позволяет себе надеяться заслужить к концу жизни гораздо более скромное место. Хесус опять захихикал.

— Что же это за место? — спросил мистер Сойер. — Не смейся, друг, я серьезно спрашиваю.

Хесус перестал смеяться.

— Если это возможно, мы с женой были бы счастливы, если бы я стал выборщиком при голосовании за республиканского кандидата на следующих презйдентеких выборах. Не слишком много я прошу?

Мистер Сойер прищурился, и Хесус подумал, что ошибся. Что ж, lastima!

Однако мистер Сойер сказал, что считает это вполне вероятным. Можно устроить. Все зависит от того, как обернется дело и как поведет себя Хесус при встрече с генеральным прокурором. Мистер Сойер договорится о встрече, а Хесус должен быть наготове. Сейчас ему пора вернуться к своим делам, но в ближайшие дни он обязательно найдет время повидаться со своим другом Хесусом. Adiosito![49]

Хесус Ландавасо шел домой, от радости не чувствуя под собой ног. Словно стал легким, как пивная пена. Воображение рисовало радужные картины его будущей дружбы с сильными мира сего.

Дома царил переполох. Пришла Педрита, жена Агапито Ортеги, и так принялась шуметь, что жена Хесуса испугалась, как бы с ней не случился припадок. Женщина была взволнована до крайности. Агапито давно ушел из дому искать адвоката и до сих пор не вернулся. Педрита боялась, как бы его не убили. Город полон бандитов, которые с оружием в руках врываются в дома, и она не знает, что ей делать. Ведь они и к ней могут прийти. Не разрешит ли Хесус пока посидеть у него?

Великолепный мир, созданный Хесусом из пивной пены, сразу рухнул. Хесус представил себе, как помощники шерифа врываются в его дом и обнаруживают жену Агапито Ортеги, который был в переулке среди других бунтовщиков, и грубо предложил Педрите убираться. Если Агапито убит или арестован, так только потому, что впал в грех, оказав сопротивление властям. Пусть Педрита не подвергает его дом и семью опасности, а идет к себе и займется своими малышами, которые, наверное, сейчас плачут и зовут мать. Сказав это, Хесус взял женщину за плечи и, вытолкнув ее на улицу, запер дверь.

Он слышал, как Педрита, удаляясь, ругала его, называя Иудой, бесплодным кастратом, низким человеком, который готов и чсобственных детей продать за тридцать сребреников, и это было еще не все. Так что жалость и угрызения совести, которые охватили было Хесуса после изгнания Педриты, сменились удовлетворением. Она попросту плохо воспитана.

Обычный выпуск газеты «Лариат», появившийся час спустя после экстренного, представлял собой исправленный и дополненный вариант последнего.

Но исправления были существенными. Уже не подчеркивался личный героизм Бэрнса Боллинга, зато превозносились плодотворные коллективные усилия властей города, графства и штата. И наконец, газета заверяла читателей, что с завтрашнего дня возобновит на своих страницах публикацию деловой рекламы.

Тон редакционной статьи на первой полосе был менее резким, опечатки исправлены, зловещая строка о значении слова «реата» снята.

Зато назывались цифры. Редакция сообщала, что к моменту сдачи номера в набор в отряд шерифа записалось более ста добровольцев и число их с каждым часом растет. Произведено около трехсот арестов, но многие подозреваемые лица еще на свободе. Неоднократно подчеркивалось то «удивительное обстоятельство», что порядок в городе восстанавливается без человеческих жертв, больше того, не наблюдалось ни одного случая беззакония, насилия или нанесения телесных повреждений. Все это доказывает, что в Реате закон стоит превыше всего и что, как только город освободится от наемных агитаторов и бунтовщиков, он обеспечит своим гражданам процветание и нормальную деловую жизнь. И здесь не последнюю роль должна сыграть помощь федерального правительства и особенно иммиграционных властей. Пока из Ногалеса не прибыл окружной прокурор, предварительное расследование будет вести заместитель судебного исполнителя США Руди Гонсалес; кроме того, будут выписаны ордера на депортацию нежелательных иностранцев.

В сообщении об облаве впервые были названы имена «красных руководителей», взятых под стражу. Затем подробно говорилось об «импровизированном оружии» — «самодельных копьях и дубинках» — и о «красной литературе», обнаруженных в домах рабочих. Вместе с тем газета не сочла нужным сообщить, что «оружием» были главным образом кочерги, крючья, которыми хозяйки снимают крышки с плиты, и детали сломанных автомашин, а «литературой» — инструкции, как вести себя в случае ареста. Материал был подан так, чтобы у читателя сложилось впечатление, будто Ла Сьенегита — настоящий арсенал.

Впрочем, пользование «смертоносным оружием» пока еще никому из арестованных не ставилось в вину. Тем не менее контора шерифа не теряла надежды. Тот факт, что шериф выписал более сорока ордеров на обыск, свидетельствовал о значении, которое он придавал поискам револьвера, утерянного помощником шерифа Клайдом Фоунером.

Помощники шерифа, охранявшие здание суда, в котором находилось около двухсот арестованных, решили развлечься. Они подбросили несколько газет тем, кто находился на подозрении, чтобы посмотреть, какое впечатление произведет на них напечатанное. Реакция заключенных была самой неожиданной. Многие из них обрадовались, впервые в жизни увидев свою фамилию в газете. Сколько пришлось им вынести во время длительной и ожесточенной забастовки, и, за очень редким исключением, о них и словом не упомянули, а теперь вдруг они попали в «красные главари» вместе с такими героями, как Транкилино де Вака, Мигель Трастеро, Майк и Лидия Ковачи. Прочтя газету, люди не выбрасывали ее с отвращением и страхом, а аккуратно складывали, чтобы показать потом новым заключенным.

На небольшую группу марксистов, находившихся среди арестованных, наиболее удручающее впечатление произвело официальное заявление Джорджа Бекера, председателя окружного комитета профсоюза горняков, помещенное в качестве рекламного объявления на последней странице. Бекер умывал руки, отрицая свою связь с «преступлением», совершенным этим утром. Никто из тех, кто в нем замешан, утверждал председатель, не является (эти слова выделялись курсивом) «истинным членом профсоюза». Читатели должны знать, что профсоюз горняков является «законопослушной организацией, неизменно отвергающей насилие и принуждение в любых формах и проявлениях». Этот профсоюз не считает работодателей «классовыми врагами» и верит в американскую конституцию, гарантирующую «справедливую прибыль». Заявление напоминало о том, что профсоюз отказывает в членстве «каждому, кто является сторонником насильственного ниспровержения правительства». Если таких членов и удалось бы обнаружить (тщательная проверка показала, что их в организации нет), это означало бы, что они «тайно вторглись в Храм труда с целью осквернения и подрыва его основ».

Послание заканчивалось призывом ко всем членам профсоюза оказывать «всемерную помощь блюстителям закона» и доказать, что профсоюзы являются «опорой общества». Для того чтобы члены профсоюза могли уделить больше времени исполнению «гражданского долга», все собрания местных комитетов, намеченные на текущую неделю, отменялись.

Никто из заключенных, согнанных в помещение суда, не представлял себе значение заявления Джорджа Бекера с такой ясностью, как Майк Ковач. Уже почти год следил он за дипломатическими спорами, препирательствами и угрозами, которыми обменивались, с одной стороны, Джордж и с другой — Хэм Тэрнер и бывшие руководители забастовки. И вот дамоклов меч упал.

После забастовки Международный профсоюз горняков направил Джорджа Бекера в Реату для создания там окружной организации. Бывшие участники забастовки проголосовали за то, чтобы выйти из старой организации и вступить в новую. Джордж не пользовался особой симпатией, его считали скорее буржуазным политиканом anglo, чем профсоюзным руководителем; но Хэм одобрил данное решение, поскольку отраслевой принцип, принятый Международным профсоюзом, находил прогрессивным в отличие от тамошнего руководства. К тому же, пользуясь численным превосходством и обладая определенным опытом, они смогут контролировать местные комитеты и оказывать давление на Бекера, если он поведет себя не так, как нужно. Джордж торжественно обещал не придавать значения пункту устава, направленному против «красных», понимая, что в противном случае никакой организации не создать.

Разумеется, как и подозревал Хэм, Джордж стал заигрывать с шахтовладельцами. В ответ на признание со стороны компании он обещал повести профсоюз по «верному пути», а тех, кого он называл «красноглазыми дикарями», держать в строгих рамках. В понимании Джорджа «красным» являлся всякий, кто во время забастовки был настроен по-боевому. Этим и объяснялись длительные и таинственные проволочки при оформлении членских билетов воинственным элементам и особенно их руководителям.

Существование черного списка Джордж ставил в вину все тем же «красным», не сумевшим в переговорах об окончании забастовки добиться твердых гарантий. Разумеется, он обещал сделать все от него зависящее, но и компания имеет право не принимать на работу лиц, которых считает «непригодными» или «не подлежащими найму».

Джордж полагал, что, признав профсоюз, компания и так пошла на беспрецедентный для Реаты шаг, сам по себе являющийся большим завоеванием, и не хотел подвергать это завоевание опасности, выдвигая невыполнимые требования. Если «красные» действительно такие сознательные, пусть наберутся терпения и дадут профсоюзу время закрепить позиции.

И руководители, занесенные в черный список, терпели. Но это давалось нелегко. Они видели, как быстро получали членские билеты бывшие штрейкбрехеры. Джордж оправдывался тем, что хороший профсоюзный работник должен стремиться перетянуть на свою сторону штрейкбрехера, и поэтому он радуется, а не сожалеет, когда штрейкбрехер вступает в профсоюз. Бекер заявил, что в первую очередь профсоюз будет защищать экономические интересы трудящихся, завоевывая таким образом их поддержку, и уже потом, опираясь на прочную основу, займется решением таких вопросов, как дискриминация.

Членов старого независимого профсоюза Джордж распределил между шестью местными организациями Международного профсоюза. В каждой он подобрал кандидатов на руководящие посты, выработав для них единую платформу. Эти люди предостерегали рабочих от избрания «красных» в руководство, ибо, попав туда, они станут настаивать на забастовке, чтобы отменить черный список; а забастовка приведет только к ликвидации профсоюза.

Из тех, кто возглавлял забастовку, лишь трое были приняты в профсоюз, и только Майк Ковач занял руководящий пост. Это обстоятельство очень беспокоило Майка. Уж не обнаружил ли в нем Джордж какую-нибудь слабость, позволившую считать его «безвредным»? Избран ли он вопреки желанию Джорджа или, наоборот, с его согласия? Со свойственной ему прямотой Майк признал правильным второе предположение. В разговоре с товарищами он высказал намерение подать в отставку, но Хэм и Трэнк были против. Они посоветовали ему остаться на занимаемом посту и работать как можно лучше; даже при осуществлении чисто тред-юнионистской программы он должен служить образцом профсоюзного деятеля и заткнуть за пояс мошенников, тщательно подобранных Джорджем; пусть рядовые члены увидят разницу между боевым руководителем и штрейкбрехером.

И Майк старался изо всех сил, даже когда приходилось отказываться от решения близких ему политических проблем. Времени у него было вполне достаточно. Его шахта работала только один раз в неделю, поэтому, чтобы сводить концы с концами, Лидия пошла в прислуги. Комитет по рассмотрению жалоб, который возглавлял Майк, был бельмом в глазу компании и все больше и больше раздражал Джорджа, вынужденного «бороться» со случаями нарушений, на которые указывал комитет. Рабочие других организаций начинали выражать недовольство пассивностью своих руководителей и фальсифицированными выборами. Уже раздавалось слово «предательство».

Джордж во всем обвинял Хэма. Он не спал ночами, придумывая все новые оправдания, без конца бегал к мистеру Барбиджу, вымаливая у него уступки, чтобы как-то успокоить шахтеров.

И все же давление снизу оказалось более существенным. Майк понимал, что давление это осуществлял в основном Трэнк де Вака. Посещая шахтерский поселок, Трэнк не уставал доказывать одно: черный список направлен не столько против бунтарей, «не подлежащих найму», сколько против работающих. Список служил наглядным предостережением тем, кто не хотел примириться со своим отчаянным положением. Компания как бы говорила: «Вот что будет с вами, если вы станете бороться за свои права. Вы тоже будете голодать, и вас выселят».

Двух-, трехдневная рабочая неделя не давала рабочим достаточного заработка. Заключенное в результате забастовки соглашение покончило с практикой расплачиваться чеками, которые принимали по нарицательной стоимости только в магазинах компании, а в других — с пятнадцатипроцентной скидкой. Теперь шахтерам платили наличными, если им вообще что-нибудь причиталось, но это бывало довольно редко. Чаще рабочие оставались должны магазину компании, где цены были очень высокими, но где им отпускали в кредит. Таким образом, в случае увольнения рабочие оказывались без каких-либо средств к существованию. Пособия им не платили.

Рядовым членам профсоюза Трэнк не предлагал никаких конкретных способов давления на Джорджа, для этого еще не созрели условия. Беседовал он лишь с немногими, да и влияние их пока что было незначительным. Тем не менее понимание того, что воинственно настроенные рабочие должны быть приняты в профсоюз, крепло и уже готовило почву для сознательных действий.

Понимал ли Бекер смысл происходящего? И если да, то кто предупредил его?

Майк побледнел, вспомнив вчерашнее заседание Совета безработных, на котором он нечаянно проговорился о ночных визитах Трэнка в шахтерский поселок, а Трэнк сердито оборвал его. Значит, на заседании присутствовал кто-то из доносчиков Джорджа?

Заявление Джорджа Бекера на страницах «Лариат» свидетельствует о панической растерянности, так что не стоит рассматривать его как тактическое отступление. И потом, кому нужна эта болтовня о конституции, гарантирующей прибыль от частного предприятия?

Конечно, Джордж Бекер — мошенник, но не так уж он глуп и должен был предвидеть, что даже его прихвостни не все стерпят. Рано или поздно придется действовать в открытую. Но когда? Сейчас? Завтра?

Майка передернуло. Джордж, кажется, решил отправить его на виселицу и примкнул к ищейкам, бегущим по его следу. Членов профсоюза предупредили, что если они попытаются хоть чем-нибудь помочь Майку и другим арестованным и если не примут участия в травле, то их заподозрят в принадлежности к красным.

Итак, черный список стал теперь частью официальной профсоюзной политики. Каждый, кто рискнет выступить за создание другого профсоюза в Реате, будет включен в этот список.

Значит, плохо дело.

А может, не так уж плохо? Майк знал, что слывет пессимистом. Есть ли хоть какой-нибудь выход из положения?

Лидия, наверное, найдет. Она лучше него ориентируется в сложной обстановке и, вероятно, посмеялась бы над ним сейчас, как это часто, бывало, и назвала бы его «угрюмым гусаком». Как нужна ему теперь Лидия! Он почти жалел, что ее не арестовали и что ее нет рядом с ним.

Джон Домбровский выбивался из сил. Никогда прежде ему не приходилось усомниться в своем умении обращаться с детьми. Однажды — это было давно, на охоте, — ему довелось оперировать ногу сына, попавшего в капкан. Джон самостоятельно ампутировал два пальца на ноге мальчика, воспользовавшись охотничьим ножом, прокаленным в тлеющих углях, и сделав примочки из жеваного табака. А теперь он очутился в положении, справиться с которым не мог.

Детей к нему привели хороших, как на подбор. Но почему-то сегодня, разумеется не нарочно, они поломали почти все его деревянные машины, без конца ссорились между собой и даже как будто с удовольствием дрались. От маленького Сиприано Фернандеса, который еще не научился себя вести, можно было ожидать шалостей, сегодня же его буйство заразило самых дисциплинированных детей. Джону они напоминали новобранцев перед первым боем: объятые страхом, не владеющие собой. Некоторые из них убежали, когда он попытался помешать их озорным играм.

Впервые Джон подумал, что не отказался бы от помощи. Но именно сейчас — и тоже впервые — он не мог на нее рассчитывать. В городке, где люди поневоле делили все тяготы жизни, каждая старуха, каждая девушка, даже старики и мальчишки, пока что избежавшие ареста, присматривали сегодня за такими же голодными, непоседливыми сорванцами всех возрастов, которые задирали друг друга и раздражали взрослых.

Когда появился Хосе Амадо, Джон решил, что тот поможет ему вытирать носы, успокаивать ребят и чинить игрушки. Однако у Хосе и в мыслях ничего подобного не было. Он пришел сюда поделиться новостями с Джоном, который плохо знал испанский и поэтому оставался, пожалуй, единственным человеком в Ла Сьенегите, кому Хосе еще не успел передать слухи и собственные предположения.

Однако в доме стоял такой шум, что разговаривать было невозможно. К тому же Джон был слишком занят детьми. Он то вытирал чьи-то слезы, то разнимал драчунов, то отнимал стамеску у мальчика, который порезался, и перевязывал ему рану, то совал в рот грудному младенцу тряпочку, смоченную в козьем молоке.

Хосе Амадо придержал свой болтливый язык и, посмеиваясь, наблюдал за непривычно растерянным Джоном. Эта сцена напомнила ему собственное детство в горах графства Сан-Исидро. Однажды на их деревню напали апачи, они убивали людей, поджигали дома и угоняли скот. Тогда в их деревне царила такая же суматоха. Он как живого увидел своего деда, с огромными, словно у Домбровского, усами. Придерживая вываливающиеся из живота кишки, дед, спотыкаясь, брел домой за винтовкой, чтобы принять участие в бою.

Потом эта страшная картина сменилась другими, уже мирными. Вспомнились теплое солнце, обширные поля кукурузы, мохнатые овцы, бродившие по зеленому холму, и мальчик Хосе (тогда его звали Пепе) в оленьих штанах и ситцевой рубахе с собакой Лобо, похожей на волка. Незаметно для себя Хосе Амадо тихонько запел песенку своего детства. Слова песни сейчас казались ему глупыми, а ведь когда-то они были исполнены чудесного смысла, напоминали о матери, тепле ее тела в холодные ночи. А вот и сама мать в длинной юбке стоит на коленях у большой каменной ступы и, мерно покачиваясь и напевая старинную песню, толчет зерно. Чем яснее вырисовывалась в памяти Хосе эта картина, тем громче звучал его тонкий, дрожащий старческий голос, пока до его сознания наконец не дошло, что он поет.

Кое-кто из детей услышал песню и подошел к Хосе, Джон, сидевший в другом конце комнаты, подбадривал его знаками.

Хосе перестал петь и засмеялся. Нагнувшись к маленькому Октавио Виджилу, или попросту Тавито, он взял его к себе на колени и спросил:

— Ты любишь песенки, chamaco?[50]

Тавито молчал. Он очень смутился и даже боялся моргнуть. Но другие дети закричали:

— Да, да, спой нам!

— Bueno[51], — сказал Хосе, глядя на сидевшего у него на коленях ребенка, словно это он ему ответил. — Мы споем с тобой вместе. Но о чем? Это нужно решить. А! Мы споем про твои пальцы.

— Si, si, про пальчики! — кричали дети.

Один Тавито молчал, широко открыв глаза.

— Ты любишь свои пальцы? — спросил Хосе, видя, что Тавито от смущения принялся сосать большой палец.

Дети засмеялись. Хосе осторожно вынул палец изо рта Тавито и, сжав его руку в кулак, потянул за мизинец.

— А теперь слушай внимательно, — сказал Хосе и запел: «Este el chiquito…»[52]

Здесь Хосе запнулся, так как мизинец вырвался и присоединился к остальным пальцам.

— В чем дело? Он, наверное, устал. Вставай, малыш! Дети давились, сдерживая смех. Хосе Амадо снова выпрямил мизинец Тавито.

— Стой! — скомандовал он.

Но мизинец, как только его отпустили, снова согнулся. Какая-то девочка громко прыснула.

Ободренный Хосе опять выпрямил мизинец.

— Поднимайся, малыш.

Но палец опять согнулся. Хосе подхватил его.

— Madre de Dios![53] Да настоящий ли он?

Дети захохотали.

— Разве у него нет косточки?

Детвора покатывалась со смеху. Некоторые даже упали на пол, держась за животы. Но лучшей наградой для Хосе был звонкий смех Тавито.

Хосе отпустил мизинец.

— Смотрите, он не держится, словно из желатина сделан.

Мальчик наконец понял, чего от него хотят, и выпрямил мизинец. Это вызвало новый взрыв смеха, потому что Хосе оказался обманутым. Тавито снова рассмеялся, а Хосе принялся его расхваливать.

— Смотрите, какой он смышленый и как слушается дедушки Хосе! Я буду петь и поднимать по очереди твои пальчики, а ты должен им приказать, чтобы они стояли прямо, как солдатики, понятно?

Тавито кивнул.

— Bueno, bueno-eno-eno! Ну, давай!

Он взглянул на возбужденные лица ребятишек и запел:

Первую строфу старик распевал минут двадцать. Он придумывал разные шутки, чтобы не ослабло внимание детей и чтобы каждую строку они повторили раз по десять. А потом захлопал своими большими жесткими ладонями. Дети, даже Тавито, последовали его примеру.

Вдруг Хосе строго взглянул на стоявшую прямо перед ним Роситу, старшую дочку Арсе. Она была так похожа на мать, что казалась маленькой Алтаграсией: то же круглое лицо с ямочками на щеках и те же зубы.

— Ага! — зарычал он. — Я знаю, ты выучила слова.

Девочка испуганно замотала головой.

— Да, да! Ты шевелила губами. Вот так.

Он передразнил девочку. Дети захохотали, а Росита густо покраснела. Тогда Хосе обратился к ребятам:

— Ведь она делала так, правда? Она шептала. Все видели?

— Я слышал, как ока шептала, — сказал сын Старова.

— Вот видишь! Ты слышал. Она лишила меня волшебной силы и в наказание за это должна спеть. Начинаем!

Росита низко склонила голову и хихикнула, закрывшись рукой, — точно как ее мать.

— Смотрите, Росита прячется. Она ищет свой голос. Она его потеряла. Caramba[55], куда девался голос Роситы? Неужели кто-то унес его? Скорее, ребята, нам надо найти голос Роситы. Ищите его всюду! И в кармане у дяди Хуана тоже!

Джон между тем воспользовался передышкой и пошел во двор нарубить дров. У него оставалось немного кукурузы, хватит, чтобы сварить кашу детям на ужин. Когда он вернулся, дети окружили его и стали шарить в карманах. Довольный тем, что его подопечные повеселели, Джон вывернул карманы, показывая, что голоса Роситы там нет.

А Хосе заставил Роситу открыть рот, осмотрел: ее горло и воскликнул:

— Вон он где, голос! Он не потерялся, а только спрятался. Ну, теперь-то она будет петь. Начинай, Росита.

Уговаривали Роситу минут пятнадцать. Наконец она согласилась, но при условии, что Хосе будет петь вместе с ней. Девочка застенчиво сцепила за спиной руки, как все дети, когда читают стихи. Отбивая такт ладонью по колену, Хосе запел громко, чтобы придать Росите уверенности.

Росита чуть не умерла от смущения, когда Хосе, кончив песню, поцеловал ее.

Однако несмотря на все усилия, внимание детей начало ослабевать. Некоторые из них, почуяв запах каши, стали жаловаться на голод. Трое ребят постарше захотели пойти посмотреть, не вернулись ли домой родители.

— Momentito![56] — воскликнул Хосе. — Сейчас я расскажу вам сказку о том, как вошь решила выйти замуж за блоху.

Но и его силы уже иссякали. Он сумел заинтересовать лишь немногих. Тяжелый денек выдался сегодня! Ему и самому хотелось пойти узнать, что делается на улице. Хосе был почти уверен, что эти разбойники уничтожат поселок точно так же, как они уничтожили урожай овощей в Калифорнии, как генерал Макартур расправился с ветеранами в Вашингтоне. Но оставить старого Джона одного он все же не решился. Bueno, надо еще что-нибудь придумать.

Уморительными ужимками он собрал детей в кружок и рассказал им историю о том, как животные Вифлеема узнали о рождении Иисуса Христа. Сначала об этом возвестил петух, который прокукарекал, когда Священная Звезда одиноко светила в небе (Хосе с гордостью продемонстрировал свое умение подражать петуху):

— Cristo nacio-o-o-o-o![57]

А ослик удивленно прокричал, как всегда задыхаясь:

— Donde-onde-onde-onde?[58]

Ему ответила овца:

— В Вифлее-е-е-еме!

А большой буйвол басом скомандовал:

— Va-a-amos a ve-e-er![59]

Роль буйвола Хосе тоже удалась, но дети уже не реагировали на его пародии так, как ему хотелось. Некоторые опять начали ссориться. Боже мой, что же еще придумать?

На помощь Хосе пришел Джон, который послал его мешать кашу, а сам занялся детьми.

Джон положил на пол крест-накрест веник и кочергу и стал невнятно что-то объяснять. Единственное слово, которое дети поняли, было baile[60]. Джон показал детям, как надо притоптывать и хлопать в ладоши в такт задорной песне, которую он запел на незнакомом языке, а когда дети усвоили мотив, став на носки своих рваных ботинок, исполнил «Танец с мечами», ни разу не задев ни веника, ни кочерги; невозможно было представить, чтобы так мог танцевать старик, уже много лет страдающий шахтерской болезнью — ревматизмом.

Кое-кто из детей даже перестал хлопать и затаив дыхание смотрел, как мелькают ноги Джона совсем рядом с кочергой и веником. Время от времени он останавливался, выкрикивал несколько слов, чтобы маленький хор восстановил ритм, и продолжал танцевать, изгибаясь и прыгая, как фехтовальщик. Хосе громко смеялся, забыв про кашу.

Вдруг открылась дверь. Смех, топот и хлопанье в ладоши сразу оборвались. Трое вооруженных людей застыли у порога, как у края бездны, в которую едва не шагнули. Дети, словно их толкнула невидимая рука, отпрянули назад и прижались к стене. Только Джон, возбужденный и оглушенный шумом, не сразу понял, что произошло, и продолжал танцевать спиной к двери. Но вот он сделал шаг вперед, затем повернулся и… замер. Кровь отхлынула от его щек, длинные усы повисли.

С полминуты никто не шевелился, точно при виде ужасного преступления. Первым заговорил молодой человек в очках и с винтовкой:

— Здесь нет никого из тех, кто нам нужен. Пошли.

— Погоди, Док, — отозвался веснушчатый низкорослый мужчина. — Мне кажется, этого старика я видел как-то в пикете.

— Слишком стар, — возразил Док. — Пошли. Мы теряем время. Арсе не станет прятаться в таком месте. Слышал, какой здесь гам стоял?

Док сделал шаг к выходу. Но веснушчатый не сдавался.

— Постой, — сказал он и, задрав подбородок, подошел вплотную к Джону. — Это все твои дети?

Джон уже успел немного прийти в себя. Ему стало легче оттого, что с ним заговорили по-человечески. Улыбаясь, он закивал головой.

— Неужели все? — недоверчиво переспросил веснушчатый.

Джон подробно и невнятно принялся объяснять, что так оно и есть. Свои слова он сопровождал жестами, в значении которых трудно было ошибиться. Да, уж такой он мужчина, у него детей как звезд на небе. Каждую минуту — ребенок. Ап! — ребенок, ап! — еще один, еще и еще. И он не успокоится, пока не заполонит ими всю землю. Ап! Ап! Ап!

Непристойным движением Джон изображал, как он производит на свет детей. Ха-ха-ха! Вот это мужчина! А вы разве мужчины? Куда вам тягаться со мной!

Веснушчатый пожал плечами, делая вид, что не понимает Джона, и отступил к выходу.

— Он не в своем уме, — сказал веснушчатый.

— Не скажи, — заметил, хихикая, третий, с прыщеватым лицом. — Если я правильно понял, он парень не промах.

— Ну, теперь вы довольны? — спросил Док. — Пошли дальше.

Он закрыл дверь и облегченно вздохнул. Ему удалось избежать еще одной встречи с детьми. На сегодня достаточно и того, что было.

Опасения доктора Дель Бондио подтвердились, прежде чем он вошел в дом. Вставляя ключ в замочную скважину, он услышал звук, напоминающий дребезжание фургона. Это тетушка Присцилла спешила открыть ему дверь. И так всегда: чем больше она волнуется, тем больше индейских украшений из серебра, кораллов и бирюзы нацепляет себе на шею и запястья, тем больше уродует свое невыразительное, серое лицо румянами и сурьмой. А когда волнение пройдет, она постепенно опять становится собой, то есть крепкой, жилистой леди из старого Бостона, ненавидящей побрякушки и питающей слабость к трансцендентной философии.

Сегодня тетушка была похожа на отставную шлюху. Когда она впускала племянника в дом, тяжелые безделушки, которыми она себя увешала, отчаянно бренчали. Дель Бондио чувствовал, что вся она дрожит от волнения.

— Ах, Доминик, как я рада! Я думала ты никогда не придешь, — прошептала тетушка, жадно вглядываясь ему в глаза. — Случилось нечто совершенно ужасное!

«Что ей удалось пронюхать?» — подумал доктор. Он погладил узловатые пальцы, державшие его за рукав, и изобразил успокоительную улыбку.

— Что именно? Рассказывайте!

Бренча своими побрякушками и задыхаясь, Присцилла потянула его за собой, к нише, что была в конце столовой. Дойдя до рояля, она остановилась, бросила испуганный взгляд на дверь и заковыляла обратно, чтобы закрыть ее.

«Да она совсем старуха», — подумал Дель Бондио. Уголок ее рта судорожно подергивался.

Половинку раздвижной двери заело, поэтому Дель Бондио пришлось помочь Присцилле.

— Эта миссис Кленденнин — воровка, — прошептала тетка, как только они оказались в нише.

Дель Бондио сел на табурет. Тетушка же была слишком возбуждена, чтобы сидеть. Конечно, ее обвинение абсурдно. Миссис Кленденнин просто святая. Ни одна женщина на свете не смогла бы прожить с тетушкой Присциллой столько времени, сколько прожила миссис Кленденнин. Но перечить старухе сейчас было бы бессмысленно.

— Воровка? — удивился племянник. — А что она украла?

Тетушка Присцилла прошептала совсем тихо, и Дель Бондио решил, что ослышался.

— Что вы сказали, тетя Присцилла?

— Газету.

Она так усиленно шевелила губами, точно разговаривала с глухим. А Дель Бондио соображал, что за таинственная история могла приключиться с газетой, и наконец вспомнил. Он сам позвонил миссис Кленденнин и попросил спрятать газету.

— Ах, вот в чем дело, — сказал он.

— Я и говорю — украла газету. — Она пытливо посмотрела ему в глаза и продолжала — Это просто непорядочно с ее стороны. Она же знала, что сегодняшний номер меня особенно заинтересует. Мы весь день ничего не знали об этом ужасном пожаре, а она нарочно спрятала от меня газету и сама читала.

— О пожаре? — спросил он и сразу же понял, что допустил оплошность. Если бы он промолчал, то она, возможно, заговорила бы о чем-нибудь другом.

— Как, ты не знаешь о пожаре?

Ее голубые глаза по-прежнему подозрительно изучали его лицо.

— Сирена все выла и выла, словно город был охвачен пламенем, как Содом и Гоморра. А я молилась, Доминик. Я молила бога, чтобы это случилось. Я сама с радостью бросилась бы в огонь, лишь бы господь обрушил свой гнев на это логово порока, на это…

Она опустила голову, потом укоризненно посмотрела на племянника.

— Ты не мог не слышать сирену, Доминик,

Конечно, слышал, но ничего не видел. Не думаю, чтоб пожар был сильным.

— О да! И все же жертвы были. Я видела две санитарные машины с трупами.

Ее нервный тик можно было бы принять за озорное подмигивание, если бы не испытующий, неподвижный взгляд голубых глаз.

— Неужели ты не видел пострадавших?

— Ко мне действительно приходило несколько человек с незначительными повреждениями, но я про них уже забыл.

Эти глаза. Они так наблюдательны и вместе с тем так насмешливы.

— Сегодня у меня был долгий и тяжелый день, — сказал он.

— Сочувствую, милый Доминик. Ты видел шерифа? Несмотря на усталость, доктор так и подскочил на месте. Она все знает. Наверное, какой-нибудь разносчик газет кричал на улице про Гилли. Значит, она видела, как принесли газету? Но тогда она выбежала бы и взяла ее. И не обвиняла бы миссис Кленденнин в воровстве. Вряд ли она случайно упомянула о шерифе.

— Шерифа? А зачем он мне?

— Значит, ты его не видел. Ах, Доминик, как это жестоко с твоей стороны!

Он ничего не понимал, хотя изо всех сил пытался сообразить, чего она от него добивается.

— Ты еще вчера дал мне обещание.

Вчера? Он каждый день дает ей обещания и тотчас забывает про них, да она и сама почти всегда забывает.

— Ты сказал, что поговоришь с шерифом и потребуешь уволить этого ужасного Бэта.

Бэта? Ах да, вспомнил. Бэт Боллинг. Она обвиняла Бэта в том, что он обливал пикетчиков кислотой, когда грузовик с рабочими, не участвовавшими в забастовке, прорвался через баррикады. Черт побери, трудно уследить за ходом ее мысли.

— Он настоящий кровопийца. Его следовало бы на всю жизнь засадить в тюрьму и заставить читать священное писание! Сколько бед он причинил людям!

Серебряные браслеты на ее запястьях звенели, как тяжелые цепи или наручники. Что ж, пусть произнесет свою проповедь.

— Доминик, если этот человек не ответит за свои грехи, пусть знает, что его ждет страшный суд. Господь милосерд к тем, кто терпит муки на земле, но тот, кто живет в богатстве, будет мучиться в аду.

Она вздохнула, раздув ноздри и полузакрыв глаза, потом произнесла нараспев, словно в трансе:

— Господь не любит гордыни, лживых языков и рук, обагренных кровью невинных, злых сердец, греховных мыслей, лжесвидетелей и тех, кто сеет раздор среди братьев.

Присцилла открыла глаза и поискала взгляд племянника.

— Ты знаешь, Доминик, слова апостола: «Посеешь ветер…» И буря начнется — не сейчас, так потом.

Она дрожала всем телом, и все же в ее голосе не было ненависти. Доминик отказывался понимать подобное смирение.

— Это правда, тетя Присцилла, — вздохнул он.

Но беспокойство уже овладело им. Неужели опять надо хлопотать об устройстве ее в психиатрическую больницу? Он с болью подумал о бесконечных трудностях, которые с этим связаны: консультации у психиатров, оформление документов, расходы… То, что у него были права опекуна, отнюдь не решало всех проблем. Доход, получаемый Присциллой, обеспечивал ей скромное существование, но его едва ли хватит на оплату содержания в частной лечебнице, не говоря уже о дороге, непредвиденных расходах и убытке, который он, человек свободной профессии, понесет, оставив на время дела. Он так и не осмелился сказать Марте, во что обошлось лечение тетки в прошлый раз. А если бы сказал, упрекам не было бы конца. Шахтоуправление заплатило ему тогда так мало, что денег на жизнь едва хватило. Чтобы по-прежнему причислять себя к изысканному обществу тех, кто играет в гольф и ездит в «паккардах», приходилось заниматься частной практикой. Все эти трудные годы он едва сводил концы с концами, всецело завися от милости Юго-западного банка, и все же не злоупотреблял своим положением опекуна.

Острая жалость к Присцилле захлестнула его. Дель Бондио положил руки на ее худенькие плечи и ласково их погладил.

— Я не богослов, тетя Присцилла, но хотел бы спросить вас: разве Христос не призывал возлюбить врагов?

Присцилла крепко сжала губы.

— Пом-м-м-милосердствуй, Доминик! — воскликнула она. — Ты, видимо, не хочешь меня понять. Какие же они враги? Они наши солдаты, наши слуги. Мы им платим, Доминик. Мы платим им за то, что они охраняют наше добро, нажитое нечестным путем, и обрушивают карающий меч на обездоленных. Мы платим им, а они спасают нас от тех, у кого есть глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и мозг, чтобы понимать. Мы платим им, а они предоставляют нам возможность жить в разврате и болезнях. Мы лелеем нашу слепоту из страха перед тем, что могли бы увидеть. Мы цепляемся за наше безумие, потому что боимся понять. Прости нас, господи! Мы боимся понять, что творим.

Доминик слушал ее с удивлением. Прежде тетка никогда не говорила о своем безумии, и Доминик думал, что она о нем не знает. Но теперь на этот счет не оставалось никаких сомнений.

— Ах, Доминик! — вздохнула она. — Представляешь ли ты, сколько требуется мужества от человека, который не в своем уме и который понимает это?

Ее тусклые глаза наполнились слезами.

— Иногда, когда у нас воцаряется покой, раны перестают кровоточить и меч дремлет в ножнах, рождается соблазн оставить все как есть и надеяться, и верить, что сумасшествие, в конце концов, не сумасшествие и что безумные здоровы, а здоровые безумны. Но вот жизнь прерывает тревожный сон, мчится санитарная машина с трупом, самые близкие и дорогие тебе люди начинают лгать и воровать, и ты понимаешь, очень хорошо понимаешь, что сумасшествие — это сумасшествие, а не мудрость, что меч — орудие смерти, а не щит мира. Господь знал это и учил нас: меч дан человеку не для жизни, а для смерти. Ты сказал об этом шерифу, Доминик? Сказал?

— Извините, забыл.

Ему стало не по себе после ее слов о лжи и воровстве.

— Но я скажу, — добавил он. — Как только увижу его.

— А ты думаешь, что увидишь шерифа, Доминик? Думаешь, это возможно?

Теперь ясно. Она все знает. Параноикам иногда свойственна сверхъестественная интуиция. Он не мог не восхищаться этой старой женщиной, хотя и понимал, что она была тяжелейшим бременем из всех, Какие ему приходилось нести. Наверное, было бы лучше, если б он рассуждал, как Марта, которая с нетерпением ждала смерти Присциллы, чтобы поскорее воспользоваться ее капиталом. Но Доминик не мог уподобиться Марте.

— Я попытаюсь, — сказал Доминик. — Ну, мне пора идти, дорогая. Попробуйте все же простить миссис Кленденнин, хорошо? Подумайте, справедливо ли вы ее обвиняете?

— Попробую, Доминик.

Присцилла вдруг превратилась в послушную девочку.

— Я постараюсь. Ты так хорошо меня попросил. А ты достань мне газету, ладно?

— Я сейчас же поговорю с миссис Кленденнин.

Он погладил ее плечи и повел к двери.

— Если она не найдет, то утром я принесу вам свою газету.

Доминик решил, что завтра, если тетка опять заведет об этом разговор, он скажет, что газету сжег повар, разводя огонь в плите.

— Так или иначе, вы ее получите, — пообещал он, задвигая двери.

Его слова, видимо, показались ей забавными. Лицо Присциллы снова передернулось.

— Так или иначе, — повторила она. — Спасибо тебе, Доминик.

Он наклонился, чтобы тетка поцеловала его в щеку. Губы ее, хотя и накрашенные, были сухи, как бумага.

Вошла миссис Кленденнин — спокойная дородная женщина — и объявила, что ужин для мисс Армор готов.

— Миссис Кленденнин, — обратился к ней Доминик и встал так, чтобы Присцилла не видела его лица. — По-видимому, почтальон не приносил сегодня газеты. Вы ведь не нашли ее?

Миссис Кленденнин замялась.

— В палисаднике ее не было, доктор. Мисс Армор тоже искала.

— Я сам проверю, — сказал он. — Она могла упасть в сирень.

Целуя тетушку Присциллу в лоб, Дель Бондио с удивлением заметил, что лицо ее выражает удовлетворение. Странно.

— Спокойной ночи, тетя.

Спокойной ночи, милый Доминик.

О том, что он собирался поискать газету в сирени, Дель Бондио вспомнил, лишь выйдя за ворота. Доминик оглянулся, и ему показалось, что в окне столовой шевельнулась штора. Он подумал, что, пожалуй, следовало бы вернуться в сад и сделать вид, будто ищешь газету, иначе старуха догадается об обмане. И все же Дель Бондио не вернулся. Очевидно, он просто мнительным стал, иначе ему бы не показалось, что штора дрогнула. Побудешь немного с сумасшедшей старухой, которую любишь, и сам станешь сумасшедшим. Надо быть осторожнее. К черту эту игру! Когда-нибудь он поговорит с ней откровенно…

Такая возможность была у него сегодня, но он упустил ее. Не решился. Глаза тетки слишком напоминали ему… глаза матери, становившиеся серьезными, когда он совершал какой-нибудь проступок. Даже теперь, спустя почти сорок лет, при одном воспоминании об этих глазах Дель Бондио ежился и покрывался испариной.

Но довольно, пора взять себя в руки. В конце концов, он человек деловой. Люди доверяют ему свои судьбы, прислушиваются к его советам.

К тому же Присцилла весьма отдаленно напоминает мать. Она никогда не сбежала бы с мелким итальянским чиновником, во имя любви поставив на карту свое положение, презрев мнение общества. Эта сухопарая леди никогда не смогла бы скакать верхом на лошади (как поступила мать, согласно легенде). Она никогда не любила. Не нашла себе достойной пары. И вот теперь эта надуманная любовь к шахтерам-иностранцам. Но что станется с этой любовью, если тетка лишится капитала? Она всегда была снобом, возмущалась, когда отец Доминика оставил консульскую службу и занялся продажей «фиатов». Она считала дипломатическую карьеру почетной и любила приводить слова Бена Франклина: «Торговля — это обман». Присцилла — аристократка духа. А аристократы хорошо относились к своим рабам. Добрая леди, вот кто она!

Он шел погруженный в свои мысли, как вдруг из-за дерева показался человек с винтовкой в руках. Доктор Дель Бондио узнал в нем сотрудника охраны шахт.

— О, прошу прощения, док, — сказал человек. — Вы шли с опущенной головой, и я не сразу узнал вас.

— Ничего, Джерри.

Доктор пошел было дальше, но остановился.

— Вы охраняете этот дом? — спросил он, чувствуя, что ему становится страшно. — Разве сюда приходили?..

— Да. Говорят, ему угрожали смертью.

Доктор Дель Бондио разозлился на себя. Он и не заметил, как забрел слишком далеко и оказался во владениях Джейка Махони. Он повернулся и пошел к своему автомобилю.

День уже подходил к концу, когда Ник Мангин, сын заведующего канцелярией шахтоуправления в Ла Сьенегите («миловидный мальчик, младший брат Лауры-Джин Мангин», как называли его в поселке), принимал участие в облаве. Вместе с двумя другими помощниками шерифа, один из которых был лысеющим немолодым мужчиной, а другой — охранником шахты с лицом хорька, он явился к миссис Хамарильо — худенькой стройной женщине, занимавшейся в это время побелкой кухни.

Лысый утверждал, что, когда человека припугнешь как следует, он трясется при одном виде винтовки и не слишком сопротивляется. Но миссис Хамарильо против ожидания закатила истерику. Сначала она кричала, что ей надо закончить работу, а потом — что не может оставить детей. Она не выпускала мокрую кисть из рук, так что все они, кроме Ника, оказались в известке.

Двое мужчин с трудом разоружили ее и выволокли на улицу. Она цеплялась за мебель и за дверные ручки. Ее старший мальчишка вцепился в ее джинсы и не отпускал. Двое ребятишек, поменьше, громко вопили.

Ник хотел было не вмешиваться, но мужчина с лицом хорька вдруг крикнул:

— Эй, сопляк, отгони от нее этого мальца и дай ей по заднице, черт побери! Ты что, смотреть сюда пришел?

Боясь сойти за желторотого птенца, Ник подскочил к сыну Хамарильо и, собравшись с духом, ударил его по щеке. Мальчик продолжал цепляться. Он плакал, но мать не отпускал. Тогда Ник пришел в ярость и, схватив мальчугана обеими руками, резко рванул к себе. Ноготь на пальце мальчика сорвался, из пальца хлынула кровь, мальчик отчаянно заревел.

Нику стало стыдно. Теперь можно было бы и оставить парнишку в покое, но в эту минуту тот заметил, что мать вталкивают в машину, и бросился за ней. Тогда Ник дал ему подножку — иного выхода у него не было, — и мальчик упал ничком, а Ник поспешил влезть в машину, пока тот еще не поднялся.

После этого Ник решил, что с него хватит, и при первой же возможности удрал. Он отдал револьвер Бэту Боллингу, сказав, что плохо себя чувствует; и это была правда — чувствовал он себя отвратительно.

Ему вообще не следовало записываться в отряд шерифа. Поступив так, он совершил ошибку. А все из-за того, что он метко бросал мяч и был членом баскетбольной команды. Ник был спортсменом и, значит, настоящим мужчиной, а звание это нужно оправдывать. Так он и позволил здоровенному профессионалу Бэдди Ведемейеру вовлечь себя в это грязное дело. Он ненавидел себя за то, что поддался, ненавидел тех, кто его уговорил, ненавидел и этот проклятый город, в котором все так скверно устроено и в котором человек либо живет за счет того, кто послабее, либо сдается, опускается на дно, отказывается от борьбы. Но и отказавшись от борьбы, он не избавляется от повседневных тревог.

Идя домой мимо городской библиотеки, Ник натолкнулся на группу знакомых спортсменов, которые задирали Уитлесса Уандера Уаттерсона, самого прилежного ученика школы. Уитлесс готовился к конкурсу на получение университетской стипендии. Он мечтал уехать из Реаты, но знал, что без диплома об окончании колледжа получить хорошую работу в большом городе невозможно, поэтому усердно занимался. Уитлесс носил очки, спортом не увлекался и, естественно, не вступил в ряды помощников шерифа. Он только что вышел из библиотеки со стопкой книг в руках. Проходя мимо спортсменов, он улыбнулся и в знак приветствия помахал им.

— Привет, ребята!

Он хотел было идти дальше, но один из спортсменов остановил его.

— Погоди, — сказал парень. — Где ты был весь день, пока мы потели?

Ник тоже остановился. Вокруг Уитлесса сгрудилась вся шайка.

— Да, интересно, где ты был?

Уитлесс сморщил нос, чтобы поправить очки.

— Потел в библиотеке, — ответил он, опять улыбнувшись и кивнув в сторону здания. — И очень рад, что вы тоже поработали, ребята. Говорят, что таким путем можно добиться… успеха. — Его вымученное остроумие лишь разозлило окружающих.

— Ты думаешь, это смешно?

— Чертов остряк! Ты трус, вот и все!

— Какой там трус? Красный!

Шайка заорала.

— Красный трус!

— Держу пари, у него и книги-то красные!

— Конечно, красные.

— Пропагандой занимаешься, да? Ленин и Сталин, да? Уитлесс еще улыбался, стараясь не поддаваться страху. Он пытался объяснить, что держит в руках книги Эмерсона и Торо, учебные пособия. Но парни не хотели и слушать.

— Уверен, что он и бомбы таскает с собой. Обыщем его!

— Да, да, обыщем!

Они вывернули его карманы, на землю упали деньги, ключи, карандаши, записная книжка и жевательная резинка.

Уитлесс в конце концов вышел из себя и крикнул:

— Да не будьте вы дураками!

Они, гнусавя, передразнили его:

— А ты не будь «красным»! Не будь трусом!

— Убирайся, откуда пришел! — заорал один из спортсменов и толкнул Уитлесса. Уитлесс пошатнулся и выронил книги. Его снова толкнули.

— Да, да, убирайся, откуда пришел!

И они со злобным смехом толкали его из стороны в сторону и вертели до тех пор, пока у него не закружилась голова и он не упал. Тогда они навалились на него.

Зрелище было отвратительное. Они ненавидели Уитлесса за его хорошие отметки, больше его ненавидеть было не за что. Ведь в комиксах, которые они читали, умный — всегда злодей. За весь день им не довелось поколотить кого-нибудь по-настоящему, вот они и решили отыграться на Уитлессе.

Ник боялся, как бы Уитлесса не убили; но если позвать на помощь, они и его, Ника, обзовут «красным» и изобьют. Он не мог смотреть, но не мог и не слышать ударов. Ник решил было ускользнуть незаметно, но в этот момент спортсмены чего-то испугались и пустились наутек, и Ник побежал вместе с ними.

Тревога была ложной. Пробежав один квартал, Ник остановился и посмотрел назад. Уитлесс стоял на четвереньках, сплевывая красную слюну. Очков на нем не было, из раны у левого глаза текла кровь. Он сдавленно стонал, стараясь перевести дыхание, казалось, он умирает. Это было еще страшнее, чем плач мексиканского мальчика.

Ник хотел вернуться и помочь Уитлессу, но испугался, что его заметит кто-нибудь из шайки или полицейский, который решит, что это он избил парня.

Постепенно стоны Уитлесса начали утихать, дыхание восстановилось, хотя он еще ползал на четвереньках, нащупывая разбросанные книги, разбитые очки, деньги и другие вещи. Может быть, он уже и не нуждается в помощи? Тем более что из здания библиотеки вышла библиотекарша. Она, конечно, позаботится об Уитлессе. Ник шмыгнул за угол и пошел домой.

Ему почему-то захотелось плакать. Не из-за Уитлесса, нет. Скорее из-за мексиканского мальчика. Его оторванный ноготь казался Нику рыболовным крючком, застрявшим в сердце. И этот крючок теперь Ник не извлечет до самой смерти.

Придя домой, он отказался от обеда и сразу лег в постель. Его мать и сестра забеспокоились, решив, что он измучился, выполняя весь день тяжелую мужскую работу. Мать дала ему две таблетки аспирина, укутала одеялом, поцеловала и пожелала спокойной ночи, хотя было еще светло. А Лаура-Джин сказала, что настроит радио на легкую музыку, чтобы он скорее уснул.

И лишь отец, вернувшись, подозрительно спросил:

— Ну что, Ник, лучше стало после того, как бросил это дело?

Ник покачал головой с видом человека, который слишком устал, чтобы говорить. На самом же деле он был голоден и не мог придумать другого объяснения своему поступку.

— Скверно, — сказал отец. — Возможно, тебе не доведется воевать, но и тогда тебе будет что рассказать своим внукам. Ну что ж, сынок, отоспись, легче станет.

Но спать он не мог. Было жарко, от аспирина он потел, грудь сдавило, словно он вот-вот зарыдает. Его огорчило собственное малодушие. Ника страшили не столько красные, сколько помощники шерифа, спортсмены и те ужасные поступки, которые он совершил под их влиянием. Вот до чего может дойти человек, которому дали оружие. И это значит — называться мужчиной?

Он судорожно вздохнул, повернулся на бок и принялся считать овец. Постепенно овцы превратились в хорошеньких барашков, вбегающих в убойный загон. Один из них повернул голову, и Ник узнал плачущее, искаженное горем лицо мексиканского мальчика.

Ник поднялся и сел. Ему было страшно. По спине забегали мурашки.

Самым трудным для Рамона Арсе было безделье. Весь день он убеждал себя в том, что должен сидеть на месте до наступления темноты. Патрули, проезжавшие в автомобилях и на мотоциклах, по нескольку раз в течение часа напоминали ему об опасности. Любой наблюдательный полицейский мог бы увидеть его голову с расстояния в полмили, если бы Рамон высунулся из сточной трубы (на фоне раскаленного солнцем песка его ничего не стоило заметить), и тогда Рамон сразу же превратился бы в мертвеца.

Ум подсказывал ему, что он должен лежать в самой середине трубы, прикрытой с обеих сторон шарами перекати-поля. Но как убедить тело? Ноги его сводила судорога, хотелось размяться. Обожженная рука зудела, а жажда так измучила, что в полдень, когда пошел недолгий дождь, он разделся догола и лег на песок, стараясь слизнуть каждую каплю влаги, попавшую на кожу. Но соленый пот, который он слизывал вместе с дождем, только усилил жажду. И когда Рамон услышал однообразный звон колокольчика на шее вожака козьего стада, он, не в силах сдержать себя, заблеял, чтобы подманить козу. Его не испугал даже пастух, следовавший за стадом и распевавший тонким детским голосом. Рамон знал, что поступает вопреки здравому смыслу, но не мог совладать с собой.

Что ж, он готов признать: он не такой, как Транкилино. Человек должен сделать свой организм союзником, а не противником.

Да, ему свойственно ошибаться. Возможно, его даже убьют. Но и это может принести пользу. Он станет героем.

Разве он подманивает сейчас козу для того, чтобы рассказать о ней потом своим camaradas[61] и посмешить их? Вряд ли. Просто тело сказало: «Я мучаюсь от жажды». А разум ответил: «Bueno, я дам тебе напиться, ты перестанешь ворчать, и мы оба будет serenos[62].

Рамон видел, что его хитрость удалась: вожак привел свое стадо к тому месту, откуда доносилось блеяние. Шоссе в это время было безлюдным.

Рамон, приласкав одну из коз, заставил ее стоять спокойно и, подставив рот под тугое вымя, стал жадно пить теплое молоко.

Но радость его была омрачена ворчанием пастуха, раздавшимся в раскаленном воздухе:

— Caramba! Ladron![63]

Секунду спустя на траву у входа в трубу упал камень. Коза подскочила и брыкнулась, швырнув песок в рот Рамону.

— Будь ты неладна! — воскликнул, кашляя и отплевываясь, Рамон. Приподнявшись на локоть, он добавил: — Оуе, hombre![64] Оставь нас в покое. Нам так хорошо вместе.

Он успокоил козу и снова принялся ее доить. Ответа от мальчика не последовало, однако второй камень, отлетев от бока козы, угодил Рамону в низ живота.

Рамон скорчился от боли, а коза, отчаянно блея, умчалась.

— Так кто же теперь ladron? — спросил Рамон, вскочив на ноги и сурово глядя на парня. — Это ты отнял у меня обед и мужское достоинство — и все ударом одного-единственного камня!

Мальчик в нерешительности остановился поодаль, потирая одной босой ногой другую, чтоб остыли ступни. Решив наконец, что с ним шутят, он улыбнулся.

— Bueno, кажется, святую троицу ты не осквернил, — сказал Рамон. — Так что я прощаю тебя и даже вознаграждаю. Ven aca[65]!

Мальчик продолжал улыбаться. Рамон достал из кармана десятицентовую монету.

— Это за copita[66] молока.

Мальчик осторожно подошел, обнажив крупные желтые зубы.

— Dos reales — две монеты, — потребовал он.

Рамон изобразил крайнее удивление.

— Carrai![67] Я же не козу покупаю! За кружку и десяти центов много.

— Я не могу продавать молоко, это не моя коза, — сказал мальчик. — Она папина.

— Ах, папина. А твой папа платит козе за молоко? А тебе он платит за то, что ты стережешь козу?

— Нет…

— Видишь, нет. Коза — собственность твоего папы. Он эксплуатирует ее, а молоко-то получает бесплатно, que no?[68]

— Que si?[69]

— И заставляет тебя работать бесплатно, да?

— Да.

— Так что если он получит пять центов за небольшое количество молока, то у него будет прибыль — de veras?[70]

— Como no. Конечно.

— А если ты получишь пять центов, то и у тебя будет прибыль, понял?

— Si, senor.

— Bueno. Ты и твой отец получите одинаковую прибыль. Это по-американски. Пять ему да пять тебе — получается равенство, которое называется демократией. Только для козы нет никакой демократии и нет центов, потому что она лишь производит молоко. Ясно?

Ничего не ясно. Мальчик озадаченно хмурился.

— Козе повезло, ты не находишь? У нее добрый хозяин, он ее доит и убивает ее детей.

— Pues… Но

— Pues, pues… Если бы у козы были деньги, она истратила бы их без толку. Лучше, если у нее не будет денег, verdad?[71]

— Seguro, конечно.

Мальчуган захихикал.

— Ты очень умный muchacho[72]. Значит, мы заключаем сделку. Я даю десять центов, из них пять тебе, пять папе. Только ты никому не должен говорить, иначе папа побьет тебя и отнимет твою долю прибыли. Понятно?

— Понятно, — ответил мальчик и, немного подумав, разочарованно прибавил: — Но я не могу отдать отцу его центы. Если я отдам, он все узнает.

— Увы, ты прав. А значит, тебе придется оставить себе всю сумму. Lastima![73]

Мальчик, оценив шутку, засмеялся.

— И если тебя спросят, видел ли ты кого-нибудь, ты скажешь, что видел козла. Он, мол, приставал к козе, а ты бросил в него камнем, чтобы он отстал. Bueno?

— Bueno.

— Ну а теперь возьми банку и надои мне немного молока.

— Si, senor.

Мальчик пошел догонять свое разбредшееся стадо. В этот момент Рамон услышал отдаленный шум автомобиля. Машина шла к Реате, но все равно это мог быть патруль, возвращавшийся из рейса. Перед тем как скрыться в своем убежище, Рамон посмотрел в сторону Реаты. По дороге ехал одинокий велосипедист, издали казавшийся точкой.

Рамон залез в трубу, прикрыв отверстие охапкой перекати-поля. Ему стало смешно. Вот повеселятся camaradas, когда он расскажет им, как давал урок политэкономии!..

Над его убежищем проревел автомобиль. Труба зазвенела, словно по ней ударили молотом. Потом гул мотора стал удаляться.

Но велосипедист еще не проехал. Рамон надеялся, что он скроется до того, как muchacho вернется с молоком. Ведь мальчик может окликнуть его.

Тревога охватила Рамона; наконец гравий зашуршал над его головой, — значит, велосипедист над ним. Рамон полежал еще несколько минут, которых, по его расчетам, было достаточно, чтобы велосипед отъехал на полмили, и отодвинул траву.

Где там парнишка с молоком? И вдруг Рамон совсем рядом услышал металлический звон, заставивший его похолодеть, несмотря на еще жаркое предвечернее солнце.

Велосипедист, оказывается, отъехал всего на двести ярдов. Это был мальчик, развозивший дневные газеты по сельским почтовым ящикам, что стояли вдоль шоссе. Он только что опустил газету в один из таких ящиков и, с легким звоном захлопнув крышку, направился к следующему. На счастье, он был спиной к Рамону.

Газета!

Рамон забыл о пастухе, забыл о жажде, забыл обо всем на свете; он уже ни о чем не мог думать — только о том, как получить газету.

Но вот снова послышался шум приближающейся машины — на этот раз со стороны города. И наверно, в эту минуту сквозь кустарник к нему пробирался пастух, остановить которого было невозможно. Рамон едва успел спрятаться. Ну и дела! А вдруг помощники шерифа увидят из машины пастуха, несущего банку с молоком. Самый глупый из них поймет, что где-то поблизости скрывается беглец. Из-за своей любви к шутке он снова попал в переплет, как сегодня утром в переулке. Ведь если бы тогда он не притворился с таким искусством, что его душат, кто знает, может быть, camaradas не пришли бы в волнение. И полиция тоже. А Клайд Фоунер, наверное, не бросил бы бомбу.

Хотя его действительно душили. Он хотел крикнуть товарищам, чтобы они наняли ему адвоката, внесли за него залог, но Бэрнс так сдавил ему горло, что он не мог вымолвить ни слова. Однако нет на свете человека, который помешал бы Рамону сказать то, что он хочет. Поэтому он решил прибегнуть к жестам. Оказывая яростное сопротивление полиции, он как бы говорил, что его третируют и хотят опять незаконно посадить в тюрьму. Эта роль ему удалась.

Вот как получилось, что они пытались убить его, и разве можно его винить за то, что он отвел дуло револьвера в сторону? Человек имеет право на самозащиту, имеет право отвратить пулю, которая несет ему смерть.

Предположим, его жестикуляция не была бы столь определенной; предположим, его товарищи остались бы спокойны. Кто знает, что было бы с ним тогда? Был бы он сейчас на свободе? И нашелся бы в Реате адвокат, который стал бы его защищать?

Рамон терпеть не мог сидеть взаперти — хоть в тюрьме, хоть в туннеле. Даже в просторной камере (семнадцать шагов в длину, одиннадцать в ширину и более пятидесяти по кругу), где он сидел в период забастовки, он едва не сошел с ума. После полутора суток, проведенных в тюрьме, куда он попал после инцидента у дома Артуро, нервы его заметно сдали. Поэтому перспектива возвращения в грязную камеру отнюдь не радовала Рамона, и смириться с этим было выше его сил. Тут-то ему и пришло в голову изобразить, будто его душат.

Если Гилли был ранен пулей, предназначенной Рамону, так это не его вина. Товарищи знают, кого следует винить. Опыт забастовки показал, что стреляют не потому, что Рамонсито шутит, а потому, что солдаты и полицейские боятся народа…

Шум машины, раздавшийся над его головой, напомнил Рамону о действительности. Он знаком показал мальчику, чтобы тот шел быстрее, дал ему десятицентовую монету и торопливо выпил молоко. Потом, сделав испуганное лицо, посмотрел в сторону стада и крикнул:

— Смотри! Кажется, это рысь! Andale![74] У тебя есть револьвер? Тогда возьми камень. Беги, chico![75]

Мальчик побежал.

— Смотри, чтобы она не тронула мою кормилицу! — крикнул Рамон ему вдогонку. — И помни, что ты видел здесь только козла и больше никого.

Рамону слишком нетерпелось, он не мог ждать, когда мальчик скроется из виду. Газета! В этот миг она казалась ему важнее собственной жизни — жизни человека, который делает ошибку за ошибкой. Что ему стоит рискнуть еще раз после всех его проделок?

Двести ярдов, mas о menos[76]. Для хорошего бегуна — полминуты туда, полминуты обратно — всего минута. Он уложится в две минуты самое большее.

Но машина за это же время может пройти две мили, и если ее не видно сейчас, то через две минуты она может появиться. Эх, была не была.

Рамон бросил торопливый взгляд сначала в одну, потом в другую сторону. Далеко на западе показался фургон. Вероятно, индейский. В стороне Реаты — никого.

Для экономии времени он побежал прямо по шоссе. Он старался бежать как можно быстрее, но ему казалось, что он ползет. Ноги словно ватные. Желудок стал тяжелым от козьего молока. Он задыхался, мышцы были напряжены до крайности, а оставалась еще добрая половина пути.

Пробежав еще несколько шагов, Рамон оглянулся. Поздно. Со стороны Реаты, пожирая расстояние, мчалась машина. В его распоряжении несколько секунд. Свернуть сейчас с шоссе, чтобы неминуемо вызвать подозрение, было бы равносильно самоубийству. У него оставался только один выход: вести себя так, будто он — хозяин почтового ящика. Для этого, когда машина приблизится, надо быть у ящика и, пряча лицо, нагнуться, заглядывая внутрь.

Рамон сразу перешел на крупный размеренный шаг. Он продолжал идти быстро, но сзади могло показаться, что он идет не спеша, а значит, ничего предосудительного не совершает.

Гул мотора был ровным, машина шла на большой скорости. Рамон едва удерживался от желания оглянуться, поскольку самым ужасным для него был бы выстрел в спину. Несколько раз ему даже казалось, что он слышит этот выстрел…

Но вот наконец и ящик. Нетерпение Рамона начинало выдавать его. Следовало бы помедлить пару секунд перед тем, как открывать ящик: низко склонившись над ящиком, сделать вид, что возишься с крышкой, и только потом сунуть руку внутрь.

Автомобиль дал резкий продолжительный гудок. У Рамона замерло сердце, но он постарался не выдать волнения. Не поднимая головы, он помахал рукой.

Гул мотора стал тише. Рамон подумал было, что машина останавливается, но тут же вспомнил: приближающиеся и удаляющиеся звуки различны. Да, так и есть, машина прошла.

Силы Рамона иссякли, но он не мог терять время на отдых и бежал, не чувствуя под собой ног, спотыкаясь, шатаясь из стороны в сторону, сжимая в руке газету наподобие эстафетной палочки. Добежав до канавы, он скатился на дно, потом вполз в трубу и закрыл отверстие перекати-полем.

Развернув дрожавшими от нетерпения руками газету, Рамон понял, что в этом убежище ему долго не продержаться. В горах прошли сильные дожди, и снега стали таять. Скоро вода оттуда потечет по равнине, наполнит канавы, зальет трубы…

Газетный заголовок подействовал на него, как электрический разряд: Рамон, словно гальванизированный, подскочил и ударился головой о рифленое железо трубы. Гилли Маккелвей убит! И Кресенсио! И возможно… Сирило…

Глаза Рамона наполнились слезами, даже самые большие и самые черные буквы расплывались в неясные пятна.

У Бэдди Ведемейера было такое ощущение, будто он провел матч, ни разу не сменившись. Что так измотало его? Ведь он только и делал, что разъезжал на машине, врывался в дома, обыскивал чуланы и сараи, арестовывал людей, причем половина из них были женщины. И лишь тот тщедушный парень оказал ему какое-то сопротивление. Парень все требовал предъявить «ордер». Ну, тренер и предъявил, теперь долго будет помнить. Так откуда же эта усталость?

Бэдди никак не мог понять, что с ним происходит.

Мама так хлопотала вокруг него, словно он один выиграл решающее сражение. Она усадила его и принесла огромную кружку безалкогольного пива. Порядок! Он прилег на кушетке, а мать, пока он потягивал пиво, присела рядом и гладила по голове. Вот это жизнь!

— Какого черта, я совсем не устал, — в который раз повторял он. — Что ты нянчишься со мной, как с маленьким?

Но она его не слушала, и Бэдди это было приятно.

— Я делал, что от меня требовалось, вот и все.

— Знаю я тебя, — отвечала мать. — Ты и после матча так говоришь. Если бы я сама не видела, как ты набираешь голы, то никогда и не узнала бы, что ты у меня герой.

— Да не голы набирают, мама, а очки. Когда ты запомнишь?

— Тогда почему столбы называются воротами? Все вы усложняете. Но ты не проведешь свою старую маму. Она знает, каким молодцом ты был сегодня.

Мать наклонилась к нему, чтобы поцеловать в лоб, перед тем как уйти на кухню готовить жаркое. Почувствовав на себе ее тяжелые груди, он вспомнил ту «красную», круглолицую дамочку, к которой прижимался утром в машине. Неплохо было бы попробовать когда-нибудь такую бабенку. Это совсем другое дело, чем полуголодные клячи с улицы Даймонд, которым платишь два доллара за услуги. Вот бы сегодня вечером подцепить такую курочку да повезти ее в тюрьму кружной дорогой. Задал бы он ей перцу!

Услышав шаги отца, поднимавшегося по парадному крыльцу, Бэдди встал и отпер дверь.

— Ого, сынок, ты опередил меня!

— Привет, полковник. Я только что пришел.

Бэдди не хотел, чтобы отец подумал, будто он вернулся слишком рано.

— Ты выглядишь молодцом. А я, видать, старею.

Вот те на! Оказывается, старик тоже измотался. А ведь отец был на войне! В таком случае можно сознаться, что и он устал.

— Не так уж я бодр, как кажется, папа.

— Что, были неприятности? — спросил отец, садясь в свое широкое кресло, на подлокотнике которого лежала газета. Рядом, на столике, стояла коробка с сигарами. — Эй, Алиса! Бутылку пива! — крикнул он.

— А, папа! Я не слышала, когда ты пришел. Сейчас!

— Не могу понять, откуда такая усталость, — сказал Бэдди.

— Все дело в ответственности, — отозвался отец. — Чувствуешь себя офицером, который отвечает за жизнь солдат. Я всегда говорил, что на войне офицерам труднее, хотя обычно все жалеют только солдат. Это не значит, что солдату приходится легко, но у него меньше забот. Я охотно поменялся бы местами с любым солдатом.

— Понимаю, — сказал Бэдди, почувствовавший себя взрослым. — Мы отвечаем за весь город, отсюда и нервное напряжение.

— Да, да, именно это я хотел сказать!

Тон у отца был такой, словно Бэдди изрек что-то чрезвычайно оригинальное. Полковник взял пиво, не поблагодарив жену (видно было, что он привык командовать ею), и выпил залпом полстакана.

— Значит, никаких неприятностей?

— Да нет, ничего особенного. А у тебя?

— Тоже. Хотя… — отец замялся, словно вспоминая что-то. — Этот здоровенный негр — ты знаешь его? — пытался задирать меня.

Бэдди удивленно свистнул.

— Ты имеешь в виду того верзилу, что сломал руку мистеру Смиту?

— Да. Он хотел толкнуть меня, но я его опередил — и как трахну! После этого он уже не рыпался. Негры вообще трусы. Ударишь его, и он уже просит пощады.

Бэдди прекрасно знал, что полковник лжет, но такой уж сегодня день, что лучше не выяснять, правду тебе говорят или лгут.

— Я не разрешал им поднимать на меня руку, — сказал он.

— А как же иначе! Ты ведь сын своего отца.

— Черт возьми, если они что-нибудь задумают против меня, так я знаешь, что сделаю?

Бэдди выставил палец и издал звук, напоминающий выстрел, но тут же раскаялся. Уж слишком по-детски это у него получилось.

— А что? Конечно, сделаешь. Если придется.

— Будь уверен, сделаю, — выпалил Бэдди.

— Крепкие нервы нужны, чтобы убить человека, — сказал отец. — Но если тебе попалась грязная работа — делай ее, чего бы это ни стоило. Это и значит быть мужчиной. Бери, что тебе дается в руки, пусть другие сами о себе заботятся.

— Правильно.

Бэдди было приятно, что старик разоткровенничался и разговаривает с ним, как с товарищем по Легиону.

— Надо стараться во всем быть первым.

— Вот именно, Бэд. Это я и хотел сказать. Надо думать прежде всего о себе, пусть проповедники толкуют что угодно. Все эти басни о смирении да кротости — для баб, сынок. Ерунда! Думаешь, если ты о ком-то позаботишься, он тебя отблагодарит? Как бы не так! А вот если он поймет, что ты можешь ударить его раньше, чем он тебя, так он на колени падет перед тобой.

— Верно, — согласился Бэдди. — И нечего извиняться, что бы ты ни сделал. А если будешь извиняться да благодарить, люди подумают, что ты слабый.

Это уже был камень в огород отца, который постоянно унижал его, заставляя извиняться перед матерью и Белл за грубости. Но отец не понял намека. Сейчас он думал так же, как сын.

— Вот именно, — сказал он. — Не распускай слюни. Если кого обидели, так ему и надо, будет ему урок, пусть знает, как жить, как добиваться успеха. Черт возьми, на том ведь и стоит наша страна, Бэдди!

Сколько раз Бэдди уже слышал это!

— Ты думаешь, нашу страну создали люди, которые только и делали, что извинялись? Думаешь, они проложили железную дорогу, чтобы помогать индейцам? Черта с два! Их девизом было: «Только мертвый индеец хорош!» Они или мы — вопрос стоял так. И мы хотели взять верх.

— Чтобы разбогатеть, — заметил Бэдди.

— Да, разбогатеть. Ну и что? Плевать мне на слюнявые бредни тощих проповедников. Я не вижу в этом ничего плохого.

Полковник распространялся бы на эту тему до самого ужина, если бы из соседней комнаты не появилась Белл.

— А, это ты, дурень. Привет! — сказала она, морща нос, чтобы поправить очки.

— Брысь на кухню, — буркнул Бэдди, указывая ей на дверь.

Белл поцеловала отца в лысину, а Бэдди показала язык. Брат ответил ей презрительной усмешкой. Остановившись у двери в кухню, она сказала:

— Лаура-Джин спрашивала, придешь ли ты на свидание.

— А почему бы мне не прийти?

— Она подумала, не пойдешь ли ты вечером на дежурство.

— Она подумала! С каких это пор женщины стали думать?

— А разве ты не дежуришь, Бэд? — спросил отец.

Бэдди хотел пропустить вечернее дежурство, но теперь из-за этой Белл… Он едва сдержался, чтобы не ударить ее.

— Конечно, дежурю. Не могу же я подвести товарищей!

— А Лаура-Джин Мангин интересуется, не собираешься ли ты подвести ее, — сказала Белл и вышла.

— Когда ты дежуришь, сыпок?

— Бэтт обещал, что в десять кончу. А ты?

— С двух ночи до восьми утра.

Отец встал и тяжело вздохнул.

— Пожалуй, вздремну немного перед ужином.

— Значит, к твоему дежурству я успею пригнать машину, — сказал Бэдди.

Он твердо решил, что отныне так и будет. Он не станет больше просить разрешения. Просто поставит в известность, и все.

Отец положил руку на плечо Бэдди.

— Конечно, сынок. Я горжусь тобой.

Ого! Такие слова он слышит от отца впервые. Стараясь не выдать своей радости, он сказал:

— Благодарю, полковник.

Тяжело ступая, отец вышел. Бэдди набрал номер телефона Лауры-Джин. Он решил отменить свидание. Слишком трудный день выдался сегодня, черт побери. Кроме того, ему надоели ее уловки. Нельзя верить ни одному ее обещанию. Правда, девчонка она славная, настоящая женщина, но сколько можно болтать о луне и розах? Попадись ему во время облавы какая-нибудь пылкая дамочка, он бы предпочел иметь дело с ней. Оно вернее…

— Привет, красавица. Я слышал, ты обижаешься на меня.

— Бэдди? О, боже! Наверно, Бэлл наболтала! Все она выдумывает! Честное слово, ничего такого я не говорила.

Порядок. Она уже оправдывается.

— Я только интересовалась, не занят ли ты. Говорят, ты был сегодня героем.

— Да? Кто же это взял на себя роль городского глашатая?

— Да все. Ты, наверное, измучился.

Опять начинает юлить. Бэдди придал своему голосу удивление.

— Измучился?

— Господи, да ты просто железный. Ник так устал, что уже в постели лежит.

— Ты равняешь меня с этим сопляком?

— Не забывай, что он мой брат.

Но ее возмущение не было искренним.

— Так ты, значит, дежуришь сегодня?

— До десяти.

— Гм.

— А что? Мама не позволит тебе так долго не ложиться?

— Злюка. Не в этом дело.

— На попятную идешь, — сказал он. Ему вдруг захотелось, чтобы свидание состоялось во что бы то ни стало.

— Да нет же, нет. Честное слово!

— Проверим. После дежурства заеду за тобой. Прокатимся. Кстати, и луну посмотрим.

— Но, Бэдди, ты не думаешь, что это опасно?

— Опасно? Почему?

— Говорят, что в горах скрывается много шахтеров. Они могут схватить нас, похитить твою машину, чтобы бежать, или… еще что-нибудь сделать. Кто их знает?

Последние слова прозвучали неуверенно.

— Уж не думаешь ли ты, что я спрячусь у тебя под юбкой?

— Какой ты храбрый. Прямо Уэйн[77].

— Ты сама такого выбрала, красавица.

— Может быть, и глупо так бояться, но…

— Слушай, крошка, ведь ты имеешь дело с помощником шерифа. Я не привык тратить время на пустые споры, понимаешь?

Она захихикала.

— Ты умница.

— Так будь готова, — сказал он, пропуская ее комплимент мимо ушей.

Ему хотелось закончить на этом разговор, но слишком велик был соблазн услышать ее ответ. Голос девушки звучал растерянно.

— Боже милостивый! Наверное, офицеру отказывать не полагается.

— И не заставляй меня ждать, слышишь?

Он повесил трубку и зашагал по комнате. Ему почему-то стало жарко после этого разговора. Та мексиканская бабенка все еще не шла у него из головы. Так что Лауре-Джин лучше не ломаться. Да, наверно, она и не станет, потому что сегодня он герой.

Много туристов приезжали в Реату любоваться закатом. И тогда город напоминал купца, показывающего покупателям сокровища американского Юго-Запада. Подобно фиестам в некоторых городах, зрелище заката помогало возместить убытки; в гостиницах и ресторанах вздувались цены, шла бойкая торговля бензином и сувенирами, воскресные газеты восточных штатов помещали обширные рекламы, а индейцы получали возможность сбывать гончарные изделия, бисерные бусы и дешевые украшения.

В этот вечер закат был особенно живописен, поражая эффектами, которые любят начинающие художники: золотистыми веерами, палевыми перьями, всеми тонами красного — от темного, кроваво-малинового до нежнейшего розового, словно морская раковина, словно самые высокие перистые облака. Когда солнце скрылось за горизонтом, снег, сохранившийся на вершинах, сразу потускнел, а темно-синие зубчатые силуэты гор окружила золотистая кайма.

Потом западный край неба засветится зеленоватым светом. Потом зажгутся одна за другой звезды, напоминающие яркие цветы, и даже в безлунную ночь они будут излучать сияние с бездонного небесного купола. Воздух станет свежим, как охлажденное вино, а земля, подобно недавно оставленной постели, еще будет удерживать тепло и запахи. Но потом и она постепенно остынет, как остывает тело умершего. А пока наступают сумерки. В воздухе ощущается дыхание то теплого, то холодного ветерка, свет гаснет, тускнеет, бледнеют краски, становится прохладнее и покойнее, природа подводит итоги дня, подсчитывает прибыль и убытки. Потом с облегчением вздыхает.

Сегодня тот, кто живет торговлей, обманывая бедных, угождая богатым, презирая слабых и завидуя сильным, почувствовал себя так, словно, вырвавшись из тесноты будней, ступил на широкую дорогу, выдержав тяжелое испытание, издавна выпадавшее на долю мужчин. Их женщины открывали перед ними двери, вглядывались в их лица и радовались их уверенности, сменившей выражение тревоги, с которым они ушли утром. Мужчины видели это одобрение и преисполнялись самодовольством и снисходительной любовью к детям. Ужин в этот вечер был обильный, щедро сдобренный разными соусами.

Потом мужчина шел принять ванну, чтобы пораньше лечь, а женщина украдкой душилась духами, которые приберегала для особого случая. Дети, угадав праздничное настроение родителей, капризничали и не желали идти спать.

Однако в Ла Сьенегиту сумерки не принесли с собой ни вздохов облегчения, ни ощущения исполненного долга, не было там ни вкусных соусов, ни духов. В поселке продолжалась облава. Вместо ужина здесь торопливо жевали хлебную корку. И некогда было подводить итоги дня и подсчитывать потери. Осталось только непосильное бремя обязанностей, от которых нельзя уйти, и люди машинально выполняли их, хватаясь за что придется.

Население поселка теперь состояло из стариков, маленьких детей, тощих собак и коз, которые жалобно блеяли, ожидая, когда их подоят. На веревках висели пересохшее поношенное белье и чиненые простыни. На задних двориках стояли ржавые поломанные автомобили, их части валялись где попало, так как хозяева не успели закончить ремонт. В одном дворе, прислоненный к куче хвороста, виднелся почему-то не замеченный собирателями «улик» топорик с источенным лезвием. У раскрытой двери стояла банка с жидкой известью, уже покрывшейся коркой. Рядом валялась кисть, вдавленная чьим-то каблуком в землю. Двери сарая были отперты и тихо хлопали под напором свежего ветра, дувшего с гор. Стреноженные ослики беспрепятственно паслись в молодой фасоли.

Из темных окон доносились хныканье детей, брань измученных старух, дребезжание посуды. Время от времени открывалась дверь и показывался огрызок веника, сметавший со ступенек парадного крыльца волос из матрацев, сломанные игрушки, битую глиняную посуду и стекло, дырявый ботинок, шляпу без тульи, обломки стула; следом за веником появлялась фигура старика, с отвращением плюющего в мусор.

Многие дома пустовали. Но гораздо больше было домов, где оставались подростки. Они либо искали себе еду, либо лежали на кровати, как Мики Ковач, не раздеваясь, и с горечью думали о тех, кто еще вчера здесь спал.

Но, пожалуй, самое сильное беспокойство испытывали те немногие взрослые, которые избежали ареста.

Некоторые из них довольно отчетливо представляли себе, почему их пощадили. Они находились в дружеских отношениях с властями и боялись, что теперь им нельзя оставаться в поселке, так пострадавшем во время облавы. Они задавались вопросом, стоило ли так старательно держаться в стороне, если все равно каждый поступок, каждое слово может быть истолковано как поддержка либо бунтовщиков, либо полиции? Но кто мог ответить на это?

Иное дело — Дженни, жена Вудро Вильсона Лусеро, о которой, по-видимому, забыли случайно. Вудро активно участвовал и в забастовке, и в кампании по сбору средств в помощь безработным. К тому же его смертельно ненавидел Бэтт Боллинг. Да и Дженни по мере сил работала во вспомогательной женской организации и швейном кружке. Дженни догадывалась, что головорезы не тронули ее либо потому, что она была anglo из штата Айова, либо потому, что Вудро в отличие от большинства жителей испанского происхождения исповедовал протестантскую веру и посещал церковь. Тот факт, что ее дом не обыскивали, по-видимому, восстановит испанцев против нее. А может, их с Вудро ждут неприятности с другой стороны.

Дженни считала, что ей следовало бы быть чуточку похитрее с помощниками шерифа. Они так удивились, увидев здесь, в центре Ла Сьенегиты, светловолосую женщину-американку, что оробели и ушли. Если бы она немножко поскандалила, вызвав у них подозрение, будто она что-то прячет, и если бы в ее доме сделали небольшой обыск, то испанцы убедились бы, на чьей стороне Дженни и Вудро.

В представлении Дженни жители Ла Сьенегиты были добродушными, веселыми, симпатичными детьми. Если бы городские власти были поумнее или хотя бы видели, как Вудро играет с ребятами, слышали, как здорово рассказывает он смешные истории, знали, как умеет приласкать, они поняли бы, как мало нужно, чтобы сделать испанцев счастливыми. Они и не просят многого. Не претендуют на власть. Не хотят владеть шахтами. Однако не следует думать, что они дадут над собой издеваться. Они не потерпят этого, как не потерпят шахтеры anglo. Давно, когда здесь работал ее отец, дела на шахтах тоже бывали плохи. Тогда anglo поднимались наверх и бросали работу со словами: «Возьмите двоих на место каждого из нас, пусть они копают вам уголь».

Так же поступили и испанцы. Их возмущение было так велико, что они проявили упорство в борьбе и выиграли забастовку. Если бы им для того, чтобы прокормить семью, понадобилось завладеть шахтами и взять в свои руки власть, они добились бы и этого. И она, Дженни, стала бы им помогать. А раз коммунисты помогают народу, она будет помогать коммунистам независимо от того, что скажет ее сестра Люси.

Дженни мало что знала о коммунизме. Для нее это была слишком мудреная штука. Она недоумевала: неужели нужно переделывать весь мир, чтобы люди могли жить прилично? Может быть, в России это было необходимо, поскольку царь довел страну до разорения, но Америка богата, просто нельзя допускать, чтобы кто-то садился тебе на шею и захватывал все в свои руки.

Хэм Тэрнер смеялся над ее «наивными идеями» и в то же время радовался, что anglo, вроде Дженни, превращаются хотя бы в сочувствующих. Если встать на точку зрения Торговой палаты, получается, что американцы — дураки, довольные своим положением обманутых и угнетенных, и только у иностранцев хватает ума бороться. Хозяева делают вид, что никакой классовой войны нет, столкновения в Реате происходят между патриотически настроенными гражданами и смутьянами-иностранцами, а не между сытыми и голодными. И хорошо, сказал Хэм, если anglo, вроде Дженни, плюют на это вранье и твердо стоят на стороне испанских рабочих.

Дженни не считала себя такой уж сознательной, но никто не смог бы ввести ее в заблуждение насчет классовой борьбы. И она, и Вудро с головой ушли в эту борьбу. Поскольку партия возглавила борьбу за лучшие условия жизни, естественно, они ее поддерживают. А как же иначе?

Какой бы малочисленной ни была партийная организация в Реате, она играет ведущую роль. С ней не могут не считаться даже самые бешеные anglo, которые всегда выступают против коммунистов, какую бы позицию они ни занимали. Даже ее сестра Люси — набожная и добрая женщина — рассердилась на Дженни за то, что та участвовала в сборе средств для забастовщиков. И когда рабочие добились удовлетворения своих требований, Люси все равно продолжала осуждать забастовку только потому, что ее поддерживала партия!

Зато в Ла Сьенегите партия пользуется неизменной поддержкой, даже если ошибается. Некоторые сравнивают руководителей, вроде Хэма и Трэнка, чуть ли не с Джорджем Вашингтоном и Авраамом Линкольном. Эти парни пробуждают в людях доброе, и от голода их избавили. Поэтому народ говорил, что в партии только хорошие люди, а если кто-то окажется плохим, его исключат, как исключили Агапито Ортегу.

Иногда Дженни беспокоила мысль, что они с Вудро не члены партии. Не истолкуют ли это люди как их недостаточную веру в социализм? Узнав, что ее дом не обыскивали, не заподозрят ли ее в том, что она доносчица? Поймут ли люди, почему скрывается Вудро?

Но она тут же отругала себя. Люди не могут быть такими подозрительными. Хэм говорил, что многих из них скорее можно упрекнуть в излишней доверчивости. И скрывается не один Вудро. Например, Лара — зять Сирило Сандобала, и многие другие. В конце концов, что было бы с Россией, если бы Ленин не скрывался, когда этого требовали обстоятельства?

Сперва Дженни хотела поехать в город и переночевать у Люси, но потом раздумала. Лучше остаться здесь. Она вынула из корзины одежду и пеленки, приготовленные для ребенка, с которым решила ехать, уложив пораньше двоих старших. Дженни надеялась поговорить с Вудро, если он вернется. Она знала, как любит Вудро во всем находить смешное; даже о таких событиях, как сегодняшние, он сумеет рассказать ей что-нибудь забавное. А посмеяться ей сейчас полезно. Вудро даже может снять с нее очки и поцеловать. Он всегда снимает с нее очки, прежде чем поцеловать, потому что не любит, как он выражается, есть булку с битым стеклом. Он хочет, чтобы его булка была с медом…

Дженни невольно засмеялась, хотя сидела одна в темноте. Но тут же одернула себя. Нашла о чем думать! В глубине души она надеялась, что Вудро не рискнет сейчас прийти домой. Ночью опаснее, чем днем. К ночи головорезы напиваются еще больше, и убийство им легче сойдет с рук.

Дженни вздрогнула. Если она пробудет в этом мраке еще минуту, то не выдержит и закричит. Нет, надо пойти к людям.

Дети спят. Полицейские их не тронут. А она скоро вернется, только отнесет банку соленых огурцов Лус Ларе — дочери Сирило. Бедная женщина! Отец ее умирает в больнице, муж Просперо скрывается в горах, а дочь, рано созревшая, слишком женственная, сидит под охраной полиции. Дженни стало стыдно, что она так много думала о себе и Вудро. Это не по-соседски и не по-христиански.

Она открыла дверь и выглянула на улицу. Стояла тревожная тишина, казавшаяся странной после шумного дня. Не было ни ревущих грузовиков, ни изящных легковых машин, ни винтовок, ни людей. Можно было подумать, что городок вымер, если бы не доносившиеся откуда-то детский плач, лай собак и тяжелые, размеренные удары топора.

Дженни шла задворками и никого не встретила. Но когда она огибала дом Лары, перед ней вдруг вырос высокий худощавый мужчина в широкополой шляпе. Дженни едва не вскрикнула, но удержалась. Она узнала Хэма Тэрнера.

— Неужели это ты, Хэ-эм!

Он резким жестом заставил ее замолчать.

— А ты все так же глупа, как и красива, Белянка.

— Извини, — засмеялась Дженни, вглядываясь в лицо Хэма. — Я не знала, что ты вернулся.

— Эх ты, глупышка. Ну, пошли вместе.

Он тихо постучал. В замке повернулся ключ. Дженни толкнула дверь, но та не подалась. Значит, замок запирали, а не отпирали.

— Лус! — тихо позвала она. — Это я, Дженни Лусеро. Молчание. Наконец послышался голос:

— Quien esta contigo?[78]

Дженни замялась, не решаясь произнести вслух имя Хэма. Нет, лучше сказать — друг.

— Un amigo, no mas[79].

Все в порядке. Ключ в замке повернулся.

Когда Лус Лара открыла им дверь, лицо ее было мертвенно-бледным. И не мудрено: отец ранен в позвоночник, муж исчез, а дочь, которой не исполнилось и пятнадцати, арестована по обвинению в убийстве. Но очень скоро Хэм почувствовал, что, несмотря на все это, в доме царит приподнятое настроение. В чем же причина радости, черт побери?

Единственная комната хибары освещалась лишь узкими красными полосками, проникавшими сквозь трещины в старой плите. Но Хэм все же заметил, что в комнате собралось пять или шесть человек. Когда они с Дженни вошли, послышался шепот: «Это Хамон», «Хамонсито вернулся». Люди подходили к Хэму и поздравляли его со счастливым возвращением. Они превратили его имя в прозвище. Английское слово «хэм» значит «ветчина», по-испански — «хамон», а если к этому слову прибавить уменьшительный суффикс, получится «хамонсито», то есть «ветчинка».

— Que tai, Jamoncito?[80]

У Хэма отлегло от сердца. Это были пожилые, малограмотные люди, в большинстве своем верующие. С партией они были связаны лишь через сыновей, дочерей и внуков.

Их дружелюбие к Хэму объяснялось надеждой, что теперь, когда он вернулся, все пойдет на лад и террор прекратится.

Полагая, что он только что с поезда, они принялись торопливо, перебивая друг друга, рассказывать о том, как oficiales, отказав Рамону в праве на справедливый суд, тайком вывели его через заднюю дверь в безлюдный переулок и начали избивать и душить. И они убили бы его, если бы не руководители, которые предупредили народ. Поэтому все побежали в переулок и увидели позорную расправу. Они потребовали, чтобы oficiales прекратили бить Рамона. Тогда oficiales, испугавшись народного гнева, бросили в толпу бомбы со слезоточивым газом, но тут на помощь народу пришел сам господь бог.

Поистине, de veras, это было чудо, во всяком случае, нечто похожее на чудо, или… одним словом, произошло что-то таинственное. В тот самый момент, когда oficiales швырнули бомбы, с юго-запада подул сильный ветер, хотя всем известно, что в это время дня он всегда дует с севера. А сегодня, в момент взрыва, ветер изменил направление и подул с запада, ’где стоял народ, на восток, где находились oficiales. И у них полились слезы; и хотя они целились в Рамона и в народ, но, ослепленные, попадали друг в друга, и тогда бог освободил Рамона, и он вырвался на волю. Так будет всякий раз, когда правители задумают причинить народу зло. Бог любит народ, поэтому он послал на землю своего сына, чтобы спасти народ от его врагов.

Однако никто из рассказчиков не коснулся главного: было у Кресенсио Армихо и Сирило Сандобала оружие или не было? И Хэм не стал допытываться, тем более что здесь присутствовала Лус, дочь Сирило.

Интересовало Хэма и другое: например, действительно ли кто-то из руководителей призвал толпу пойти в переулок и помешать полиции избивать арестованного? Ответ на этот вопрос определил бы юридическое основание, на которое могла бы опираться защита.

К сожалению, старики эти не были в переулке. Лишь одна пожилая женщина была на площади, у входа в здание суда, и Хэм спросил ее, слышала ли она, чтобы кто-нибудь из руководителей призывал народ спасать Рамона.

— Si, si, сото по. Да, да, конечно, — энергично закивала головой старуха, склеивая самокрутку. — Я слышала, как кто-то крикнул: «Они хотят убить его в переулке!» И народ побежал.

Хэм дал женщине прикурить. Поднося к ее лицу спичку, он увидел, что это Марта, самая старшая из Виджилов.

— А давал ли кто-нибудь распоряжение бежать в переулок?

— Я же сказала, что слышала крик: «Они собираются убить его в переулке».

— И больше ничего?

— Нет, только это.

— Значит, вы не слышали, чтобы кто-нибудь призывал отнять Рамона у полиции?

— Нет, не слышала.

— Значит, не слышали, — повторил Хэм.

Старуха пожала плечами.

— Люди узнали, что Рамонсито бьют, и побежали. Им не надо было приказывать.

Хэм с облегчением вздохнул.

— Вы видели человека, который крикнул?

Старая Марта покосилась в сторону Лус, сверкнув белками глаз в темноте.

— Не видела, — ответила она, помедлив, но в тоне ее уже слышалось раздражение.

— А может, узнали его по голосу?

— Нет.

— Это был мужчина или женщина?

— Pues… era una muchacha. Qien sabe[81].

Девушка! Так вот почему Марта покосилась на Лус: значит, это была Нативидад, дочь Лус.

Она руководила людьми! Хорошо. Очень хорошо.

Насчет ветра Хэму тоже хотелось бы услышать более вразумительный рассказ.

Однако Марта отрицала, что была в переулке; на площади была, но на ветер не обратила внимания.

Хэм решил прекратить свои вопросы, почувствовав, что они надоели собравшимся.

Впервые за сегодняшний день Хэм встретился с таким количеством людей и подумал: не слишком ли он преувеличивал панику, охватившую народ? А может быть, сыграла роль его собственная растерянность?

Таких неудачных дней, как сегодняшний, у него еще не было. Чем он занимался с тех пор, как сошел с поезда? Ведь он возвращался с пленума, полный новостей и различных планов относительно перестройки организации и изменения тактики. А что делал? Валялся под кроватью. Сочинял текст брошюры, которую, как оказалось, нельзя было размножить на мимеографе и которая предназначалась для митинга. Но и митинг нельзя было провести, разве что в тюрьме.

Рискуя жизнью, разыскивал руководящих товарищей, а они, как выяснилось, уже были арестованы.

Собирал информацию о событиях дня для сообщения в Дэнвер (многое так и осталось невыясненным) и для редакции «Нью-уорлд», но телеграммы до сих пор не отправил.

Придумывал текст телеграммы Лео Сивиренсу, хозяину юридической конторы.

На память Хэму пришел один случай из его детства, когда он жил на ферме. Однажды он забыл запереть дверь свинарника, и свиньи выбежали в огород, который мать с таким старанием обрабатывала, поливая вручную. Очень скоро повсюду зияли черные ямы, валялись вырытые из земли капуста, свекла и турнепс, раздавленные стебли кукурузы, салат… А свиньи продолжали бродить по огороду, бессмысленно уничтожая все, что попадалось

* Кажется, девушка. Трудно сказать (исп.). йм под йоги. Хэм долго стоял йе двигаясь и плакал. Ему хотелось умереть или убежать куда-нибудь и никогда не возвращаться. Потом он схватил палку, но это только ухудшило дело. Вместо того чтобы загнать свиней на место, он, ослепленный злобой, начал колотить их по толстым спинам. Животные разбежались по огороду и уничтожили то, что оставалось.

Но нет, нельзя брать на себя вину за все, что происходит в Реате. На этот раз не он ведь выпустил свиней в огород. Может быть, он не так расторопен, как некоторые руководители, ибо не нашел еще того, что искал; но он ищет, и цель его верна. Весь день он нащупывает пути и средства сплочения людей, чтобы не допустить их окончательной деморализации. Но что можно сделать с такими отсталыми людьми, как эти? Арестован костяк организации. Придется все начинать на пустом месте, продумывать формы работы, как в первые дни его пребывания в Реате, когда горстка отчаянных смельчаков боролась и училась борьбе.

Эти немногие оказались замечательным человеческим материалом. А с кем столкнулся он сейчас? Если эти примитивные люди и рискнут предпринять что-нибудь, их действия будут неумелыми и робкими, подчиненными внутреннему импульсу… и, может быть, даже религии, для которой характерна скорее мирская скорбь, чем воинственность.

Именно такое чувство могут пробудить в них похороны Кресенсио. Даже самые пассивные американцы питают ненависть к полиции, поэтому они явятся на похороны, чтобы отдать последний долг жертве полицейского террора.

Однако похороны Кресенсио состоятся, очевидно, не раньше понедельника. А к этому времени массы могут совсем утратить боевой дух. Надо немедленно что-то придумать. Люди ждут от него того, что всегда давала им партия, — твердой линии, определенного плана, лозунга. Они уже спрашивают, что делать.

— Об этом-то я и хотел поговорить с вами, товарищи. Он назвал их так, зная, что обращение это приятно для большинства собравшихся.

— Как вы считаете, что мы должны предпринять?

— Pues, quien sabe? Кто знает? — ответили одни, беспомощно разведя руками.

— No hay nada quo hacer. Ничего не поделаешь, — смиренно откликнулись другие.

А один старик выдвинул совершенно невероятное предложение — выйти со знаменами на улицу и сломать двери тюрьмы.

Хэм старался не отвергать сразу ни одного из предложений, он взвешивал их с учетом реальной обстановки; заставляя думать других, он думал сам.

— Мы допустили сегодня большую ошибку, товарищи. У них было все наготове — и винтовки, и газы. Они спровоцировали нас, а мы попались в ловушку: нас заманили в переулок и там с нами расправились. Да, они потеряли шерифа, ну и что? Мы-то потеряли гораздо больше! Мы потеряли всех руководителей наших организаций. Они сидят в тюрьме. Но можно ли говорить, что ничего не поделаешь, только потому, что мы допустили ошибку? Нет, товарищи. Из тюрьмы ведь можно выйти. Но мы никогда не освободим их, если опять полезем под бомбы и пули.

Люди ловили каждое слово Хэма. Слушали терпеливо, уверенные, что у него готово решение, которое он сейчас объявит. Хэм помолчал, пока Дженни шепотом переводила его речь сидевшей рядом пожилой чете. Когда она кончила, старуха пробормотала:

— Значит, мы уже не сможем ходить в церковь?

Эта реплика навела Хэма на мысль.

— Товарищи, — заговорил он снова, — многие из ваших родственников в тюрьме, не так ли? Или ранены и лежат в больнице, verdad?

— Верно.

— Значит, вполне естественно, если многие из вас пойдут помолиться за своих родственников, чтобы они поправились или были освобождены из заключения. Правильно?

Мнения по этому вопросу разделились. Лус неожиданно заявила:

— Я не хожу в церковь. Я молюсь здесь.

Она указала на полутемный угол, где висели закопченные изображения святых.

— Знаю, — ответил Хэм. — Ну, а если ты все же пойдешь в церковь? И многие другие пойдут помолиться за своих близких? Там соберется целая толпа — скажем, человек двести.

— En la iglesia? Это в церкви-то?

— Конечно, в церкви. А потом, к примеру, на кого-нибудь из вас найдет озарение. Лучше, если это будет женщина. Допустим, она встанет и скажет, что слышала голос всевышнего и что люди должны все вместе пойти к священнику и попросить его…

— К священнику?! — послышался в темноте чей-то изумленный возглас.

— Совершенно верно. Вы расскажете ему, как страдаете: семьи разлучены, дети голодают и так далее. Уговорите его, например, повести вас к мэру и попросите того прекратить террор.

Наступило напряженное молчание.

— Ты сказал «попросите»? — раздался мужской голос, Хэму стало неловко.

— Я не имел в виду просить милостыню, — пояснил он. — Вы поставите священника в затруднительное положение. Священники утверждают, что церковь служит интересам рабочего человека, вот пусть и докажут это. Но вы должны подготовиться, продумать, как с ним говорить.

— С кем, со священником? — воскликнул тот же голос, в котором по-прежнему звучало обидное недоверие.

— Сначала со священником, потом с мэром. Расскажите им обо всех зверствах, о том, как угрожали Мики Ковачу сбросить его в шахту, как пытались изнасиловать дочь Негритенка; скажите им, что из-за ружейной пальбы Мигель Трастеро помешался. Скажите, что дети могут погибнуть из-за…

Этого не стоило говорить, ведь на попечение сидевших перед ним стариков как раз и оставлены дети.

— Дети не помрут, — сказала одна из женщин.

— Конечно, нет, но…

— Ты думаешь, священник пойдет с нами? — спросила Лус.

— Не представляю себе, как он может отказаться, — ответил Хэм.

— Как он может отказаться? — эхом откликнулись присутствовавшие. — Будет чудо, если он согласится.

— Рассчитываешь на чудо, Хамон?

— Может, пообещаешь нам и манну небесную?

Они шутили вежливо, но обидно.

— Подождите, товарищи. Конечно, я не даю никаких гарантий. Может быть, из этого ничего и не выйдет. А вдруг выйдет? Это может вызвать противоречия в правящем классе или заставить некоторых рабочих поразмыслить и поступить так, как поступили железнодорожники. Шахтеры, имеющие сейчас работу, могут спросить себя: а что, если такое случится и с нами? Ну, а либералы, если они вообще есть в Реате… — Хэм осекся. Потом засмеялся. — Во всяком случае, хорошо уже то, что вы соберетесь вместе и попробуете предпринять что-нибудь, а не станете покорно ждать своей участи.

Люди не перебивали Хэма. Наконец старик — тот самый, что предлагал устроить нападение на тюрьму, — не выдержал.

— Послушай, Хамонсито. Если я пойду к священнику, знаешь, что он мне скажет? Чтобы я больше не ходил к нему и не исповедовался. Допустим, сын у меня в тюрьме. А он скажет, что это бог наказал его за грехи. Он прогонит меня, станет бить себя в грудь и осыпать меня проклятиями, называть негодным человеком и смутьяном. Ты должен быть хорошим, скажет он, слушайся начальников, целуй им ноги, уткнись носом в навоз. Черт меня побери, если я свяжусь со священником!

Все засмеялись, и Хэм тоже. Он видел, что все, чему он учил их, оборачивается против него. Ведь именно он, и никто другой, внушал этим людям, воспитанным в страхе божьем и приученным к покорности и смирению, что покорность и смирение — это оковы, которые надели на них правители, чтобы держать в повиновении.

И люди прислушивались к словам Хэма. Богобоязненные, они в то же время питали органическую неприязнь к служителям церкви, и эта неприязнь под влиянием Хэма только усилилась.

Хэму пришлось объяснить, что он не отрекается от того, чему учил их, и никакого чуда не ждет. Он лишь полагал, что, последовав его совету, люди получат возможность собраться вместе.

Старики переглянулись.

— Estamos juntos aca[82],—сказал один из них.

Только две женщины отнеслись к предложению Хэма одобрительно. Но они поняли его предложение буквально, а значит, план Хэма мог дать обратный результат. Если они пойдут в церковь и в самом деле будут ждать чуда, рассчитывая, что священник вступится за них, а священник станет читать им проповеди, они поверят ему, будто и вправду совершили грех и прогневили господа. В конце концов они могут даже пообещать ему никогда больше не связываться ни с красными, ни с профсоюзом… Может, Хэму самому возглавить делегацию?.. А не будет ли это истолковано как попытка красных проникнуть в церковь с целью запугать священника? Да разве это единственная возможность использовать план Хэма против самого же народа? Нет, лучше отказаться от него и придумать что-нибудь посерьезнее.

Старики не хотели его отпускать. Кое-кто из соседей принес с собой еду и настойчиво угощал Хэма и Дженни; оживление, которое Хэм заметил, когда пришел, вернулось.

В доме было темно, поэтому хлеб, кофе, перец, frijoles[83], tortillas[84] и принесенные Дженни огурчики приходилось делить на ощупь. Люди тихо посмеивались, шутили. Получив свою долю, Хэм вспомнил, что сегодня ничего не ел, кроме кофе с хлебом, которыми его угостили утром у Майка Ковача.

«Estamos juntos аса!» — вспомнил Хэм. Неплохо сказано. Этим общительным людям подобные встречи нужны как воздух. Черт побери, вот один из тех редких случаев, когда ты, забыв о книгах, можешь понять сердцем, а не разумом, что чувство братства присуще всем людям и вовсе не стоило церкви придумывать свой идеал — слащавую мечту о загробном единении. Чувство локтя нужнее людям, чем еда, ради которой они как будто собрались. Перед тем как решиться на активное действие, им необходимо проникнуться духом коллективизма. А ведь ужасное преступление, совершенное сегодняшним утром, грозило расшатать их братство, подорвать высокий дух солидарности.

После второй чашки кофе Хэм отвел Дженни в сторонку и сказал:

— У меня к тебе просьба, Белянка.

— Пожалуйста, Хэ-эм, если я не слишком глупа для этого.

— Я и хочу проверить.

— Решил вовлечь меня в партию?

Хэм улыбнулся.

— Нет. Дело, с которым я к тебе обращаюсь, лучше поручить тому, кто не состоит в партии. Однако обещай мне не останавливаться на полпути.

— Что ты, Хэ-эм! Разве это на меня похоже?

— Эта работа на многие недели, Белянка. Так что не торопись и не отступайся.

— Конечно…

— Но сначала послушай, что это за дело.

Сквозь очки Дженни смотрела на него широко открытыми глазами.

— У тебя остались подруги на шахтах?

Дженни задумалась, вспоминая.

— Не знаю, Хэ-эм!

— Как не знаешь?

— Когда-то были, но не знаю, остались ли теперь.

— Они что, не разговаривают с тобой?

— Разговаривать-то, пожалуй, будут. А что? Ты хочешь, чтобы я их агитировала?

Хэм улыбнулся. Ему нравилась эта женщина, несмотря на ее тягучую, ленивую манеру говорить. Иногда ему казалось, что она нарочно растягивает слова, чтобы казаться туповатой. Если бы не эти нелепые очки, она была бы красавицей. Другая женщина предпочла бы совсем ничего не видеть, лишь бы не носить очки, а Дженни (как по крайней мере утверждал Вуд) снимала их, только ложась в постель.

— Нет, маленькая, я не хочу, чтобы ты надоедала им агитацией. Я хочу, чтобы ты опять начала встречаться с ними, болтала бы о детях, о ценах, словом, о чем обычно разговаривают женщины.

— Значит, им не надо рассказывать о том, что у нас произошло?

— Нет, почему же. Рассказывай обо всем, но так, чтобы это выглядело естественно. Возможно, они знают о событиях только по газетам, а ты расскажешь им, что не печаталось. А если они начнут говорить о заявлении Джорджа Бекера, ты не кипятись. Не пытайся открыто осуждать его. Скажи, что он, наверно, плохо информирован и не понимает, что работающих может постигнуть судьба безработных. Пусти им в ухо жучка, и пусть он щекочет их помаленьку. Главное — приобрести побольше друзей, и как можно скорее. То же будут делать в Ла Сьенегите некоторые испанские девушки. Ни о партии, ни о прочих деликатных вопросах не заикайся. Разговаривай с ними как женщина с женщинами. Это очень важно, Белянка, не думай, что я прошу тебя ради забавы.

— Знаю, Хэ-эм. Только не представляю, как начать. Я ведь у них давно-о-о не была. Может, прийти и сказать, что у меня нет денег, и попросить немного взаймы. Если я попрошу у них доллар, они не откажут и еще пожалеют меня, скажут, вот бедняжка. Потом я быстро верну им долг, им это понравится, и мы снова подружимся.

— Да, конечно. Это ты хорошо придумала. Потому что потом я буду просить тебя достать у них muchos dolares[85] для оплаты судебных расходов. Шахтеры, которые там живут, — наши братья, что бы мы ни думали об их поведении в прошлом. Работающие должны помочь безработным. Это для их же пользы, хотя Джордж Бекер полагает иначе. Но пока ты об этом помалкивай. Сейчас главное — подружиться. Сначала займешь доллар, потом пойдешь возвратить долг — вот тебе и повод для новой встречи. После этого они станут тебе доверять, черт побери. Ты принесешь пользу и им, и нам.

— Согласна, Хэ-эм.

— Молодец! Может, они и сами догадаются начать сбор средств. Впрочем, сегодня, кажется, мы уже вдоволь помечтали о чудесах.

Хэм попрощался со всеми стариками за руку и вышел черным ходом.

Сойдя с крыльца, он остановился, чтобы проверить, нет ли поблизости патрулей.

Ночь была холодной, безветренной, небо густо усеяно звездами. Издалека отчетливо доносились гудки автомобилей в Реате, лай койотов в горах, гудение трансконтинентального самолета, летящего к югу от города… Но в Ла Сьенегите все было тихо — умолкли и собаки, и дети.

Хэм думал о том, что он только что сделал: поручил не очень сообразительной женщине, не имеющей опыта, не знакомой с партийной дисциплиной, дело, которое по плечу лишь товарищу, вроде Трэнка де Ваки. Руководствовался ли он здравым смыслом или это просто влечение к хорошенькой женщине? С некоторых пор Хэм все больше убеждался, что в Дженни заложены способности, развить которые может только он. Что ж, жизнь покажет, умеет ли он, Хэм, разбираться в людях. А может быть, в нем просто заговорил мужчина, на долю которого выпало слишком мало женской ласки. Но что делать, если Трэик уже не может заниматься этой работой и нельзя поручить ее опытным товарищам Конни и Лидии? Все они находятся под подозрением. Выхода нет, остается прибегать к помощи таких, как Дженни…

«Ладно, приятель, пора, — сказал себе Хэм, затягивая потуже ремень. — Иди и не останавливайся, пока тебе ничто не мешает. Ты и так уже весь день протоптался на месте. Не гни спину и не кидайся в первую попавшуюся дверь. Не пытайся казаться умнее, чем ты есть. Двигай».

Он спрыгнул в глубокую канаву, пролегавшую за хижинами, всполошив собак. Канава была достаточно глубокой, и Хэм почувствовал себя в безопасности.

Он шел по водостоку, пока не миновал дома и не приблизился к железной дороге. Тут он сообразил, что его может заметить железнодорожная охрана, рассчитывающая поймать Рамона, если бы он вздумал вскочить в товарный поезд. Поэтому Хэм, не доходя до полотна, вылез из канавы и пошел к станции мимо католического кладбища.

Он пожалел, что не взял с собой портфель, а зарыл его в золу в печи у Майка Ковача. На нем был все тот же городской костюм, в котором он вернулся из поездки, и, держи он в руках портфель, он мог бы сойти за бизнесмена. Шляпа Хэма, напоминавшая мексиканское сомбреро, не вязалась с костюмом, и Хэм выбросил ее.

Приближаясь к станции, он понял, что ему повезло. Судя по всему, скоро должен был подойти поезд. На платформе шумела толпа anglos, провожающих в свадебное путешествие молодую чету. «Нашли время играть свадьбу», — подумал Хэм. Мужчины сыпали рис за пазухи девушкам, а те визгливо хохотали.

Пользуясь суматохой, Хэм, никем не замеченный, пересек пути и, выбравшись на платформу, прошел на телеграф.

Когда Хэм вошел, телеграфистка, похожая на миссис Рузвельт, что-то подсчитывала, стараясь сдуть в сторону свисавшую на глаза прядь волос. Хэм составил три телеграммы и стал ждать. Наконец женщина, зевнув, встала.

Сначала он подал ей информацию для печати.

— Для ночного выпуска. Оплачивает получатель. Вот мое удостоверение, — сказал он.

Женщина, видимо, слишком устала и не обратила внимания на то, что в удостоверении стояла испанская фамилия. Она лишь записала номер.

— Сегодня вам, газетчикам, пришлось изрядно потрудиться, — сказала она, принимая телеграммы партийному организатору округа Лео Сивиренсу.

— Отправьте ночью. За эту заплачу я.

— Жаль, что все это отрицательно скажется на делах, — продолжала женщина. — Весь вечер передаю телеграммы, отменяющие встречи и советующие торговцам и покупателям воздержаться от приезда. От туристов поступают телеграммы с просьбами аннулировать заказы в гостиницах.

Хэм не мог удержаться от вопроса:

— Кто-нибудь протестовал против арестов?

— Несколько человек. Только сейчас передала две телеграммы мэра, адресованные губернатору.

Осмелев, Хэм решил задать еще вопрос.

— Удалось выяснить, кто убил шерифа?

— О, теперь уже никто не сомневается.

Женщина на минуту замолчала, подсчитывая слова.

— Это двое испанцев, которых убил мистер Боллинг. Хотя, говорят, один из них остался жив. Как бы то ни было, они получили по заслугам, и я не понимаю, зачем понадобились эти аресты. Вы, мужчины, вообще любите играть в войну, хвастать своей храбростью и пугать людей.

Хэм улыбнулся.

— А вы, женщины, могли бы предпринять кое-что.

— М-да, но…

Она продолжала считать.

— Вы состоите в каком-нибудь женском клубе?

Она кончила свои подсчеты и взглянула на Хэма, как ему показалось, с подозрением.

— Допустим. А что?

— Вы, женщины, пользуетесь большим влиянием, и, если бы вы стали протестовать, эти парни вынуждены были бы прислушаться.

— Не знаю. Я не хотела бы, чтобы меня считали «красной».

Хэм понимал, что сейчас не время вступать в спор, но все же рискнул задать еще один вопрос:

— За что? За то, что вы подпишете петицию?

— Сами знаете, как это бывает. Говорят, что петиции подписывают только «красные», вот я и не хочу ввязываться в это дело.

Хэм решил кончить разговор, но женщина добавила:

— Вы, мужчины, сами затеваете разные истории, сами и выпутывайтесь из них.

Женщина устало улыбнулась.

— Вот поэтому я и пойду сейчас к шерифу, — сказал Хэм.

— Правда? Ну, если так, желаю вам удачи.

— Спасибо, и вам тоже.

Выходя, Хэм с радостью подумал о том, что протесты уже начали поступать. Он спокойно и уверенно двинулся по пустынным улицам, не останавливаясь и не замедляя шага.

Первый патруль, на который он наткнулся, показался ему самым опасным. Это были двое пожилых легионеров в касках; они стали искать у него оружие, но документы не проверили, хотя Хэм назвал вымышленную фамилию. Не вызвало у них подозрения и его заявление о том, будто он идет к шерифу, чтобы просить поставить охрану у его заправочной станции.

— Может быть, вы проводите меня до конторы? — спросил он. Подтолкнув друг друга, легионеры засмеялись. Их нерешительность забавляла Хэма.

— Ступай, сынок, никто тебя не тронет.

Три других патруля либо ограничились поверхностным допросом, либо отмахнулись от него широким пьяным жестом.

— Валяй, дружище!

Постепенно Хэм пришел к выводу, что, хотя имя его хорошо известно в Реате, в лицо его знают лишь немно* гие: полицейские, помощники щерифа, охрана шахт и тюремные надзиратели. Для обывателей же он представлялся таким же нереальным, как, скажем, домовой.

Это открытие неприятно поразило его. Почему партия, глубоко ушедшая корнями в толщу масс, как бы не существует для многих жителей города? Вопрос серьезный, требующий размышлений. Действительно ли его организация тесно связана с массами Реаты? Пожалуй, больше всего с шахтерами, составляющими основу местного пролетариата. Остальные же рабочие принадлежат к самым различным национальностям и родились за границей. Провал попытки привлечь в партию железнодорожных рабочих, печатников, строителей-американцев Хэм объяснял тем, что большинство из них составляет подкупленная буржуазией рабочая аристократия, отравленная расизмом и являющаяся самой неблагодарной средой для воспитания преданных делу товарищей. На пленуме в Дэнвере его критиковали за то, что он признает классовую борьбу лишь теоретически, на деле же укрепляет широко распространенное в Реате предубеждение, будто противоречия там в основном носят расовый, а не социальный характер.

И действительно, рабочие anglo поддерживали бастовавших, но делали это украдкой, неорганизованно, да и Хэм обращался к ним тайком, в индивидуальном порядке. Точно так же он искал помощи у мелких буржуа. Однако большинство рабочих anglo, боясь быть вытесненными дешевой иностранной рабочей силой, примкнули к хозяевам и помогали им освобождать город от «красных бунтовщиков».

Но тут Хэм одернул себя. Самокритика, конечно, полезная вещь, но бить себя в грудь не стоит. Ведь пытался же он организовать рабочих, хотя и не успел еще ничего добиться! Помимо его воли создалась определенная ситуация, готовился взрыв. Кризис на шахтах наступил задолго до того, как Хэм к нему подготовился, поэтому хорошо еще, что ему удалось вырастить стихийно выдвинувшихся руководителей в достаточно опытных борцов. Тот факт, что почти все эти руководители говорили не по-английски, нельзя считать случайностью. Именно этого добивалась компания. Когда анализируешь ошибки, нельзя недооценивать силы противника. Хозяевам удалось раздуть национальную рознь, и делали они это с целью затушевать классовые противоречия. Не он хозяевам, а они ему навязали свою тактику, и он вынужден был принять бой там, где они хотели.

Видит бог, Хэм не терял времени даром. За недели, которые он провел в тюрьме, он прибавил в весе шестнадцать фунтов. Хэм всегда считал, что выжил лишь благодаря отдыху, сну и регулярному питанию.

И все же в эту ночь он чувствовал какое-то беспокойство: эти ублюдки anglo только потому его и не тронули, что приняли за своего.

Неожиданно Хэм изменил план. Обогнув здание окружной тюрьмы, он направился в редакцию «Лариат».

Приемная была пуста, хотя в ней горел яркий свет. Хэм толкнул двустворчатую дверь и вошел в наборный цех. На линотипе работал пузатый человек с расплющенным носом. Где Хэм его видел? На семинаре молодых членов партии? Кажется, его зовут Морено. Блас Морено.

Мужчина поднял козырек, взглянул, прищурившись, на Хэма и приподнял свое грузное тело со стула.

— Привет, — сказал Хэм. — Что, сегодня вечером репортеры не работают?

— Разве там никого нет? — в свою очередь спросил толстяк и заглянул в соседнюю комнату.

Ну конечно, Морено. Ренегат Морено. Хэм узнал его по тихому скрипучему голосу.

— Наверно, пошел за кофе. Будете ждать его здесь?

Морено тоже узнал Хэма, это видно было по тому, как он нервничал.

— Я хотел бы написать заявление. Можно на вашей машинке?

— Pues, quien sabe si…[86] — нерешительно пробормотал Морено.

Не обращая на него внимания, Хэм вернулся в первую комнату и направился к ближайшей машинке. Морено шел следом. Потом, подойдя к входной двери, остановился и испуганно выглянул наружу.

Хэм заранее продумал заявление, поэтому печатал быстро, продолжая наблюдать за Морено. Тот топтался

на месте, боясь оставить «красного главаря» одного в редакционной комнате.

Хэм уже почти закончил работу, когда Морено крикнул: «Эй, Элмер!» — и выскочил на улицу.

Хэм пробежал глазами последний абзац и подписал текст. В это время вошел Элмер Парсонс. Не поворачивая головы, он сказал:

— Мне нет до этого дела.

Морено шел сзади. Пробормотав что-то вроде «ладно, ладно», он направился в печатный цех.

Парсонс, моложавый человек с глубокими складками возле рта, спокойно прошел мимо Хэма, словно его не было в комнате, и поставил термос с кофе на свой стол.

— Говорят, вы написали для нас заявление? — спросил он.

Хэм встал, уступая Парсонсу место.

— По-моему, вам пригодится копия, — сказал он.

Парсонс взял текст и стал читать. Лицо его нахмурилось.

— Приличная получилась у вас статейка в сегодняшнем номере, — продолжал Хэм. — Вы хорошо пишете.

Парсонс что-то проворчал.

— А вот репортер вы неважный, — продолжал Хэм. — Упустили серьезные факты.

Парсонс отложил заявление в сторону и впервые за весь разговор взглянул на Хэма.

— И вы решили помочь мне? — спросил он, криво усмехнувшись.

— Просто я допускаю, что вам не все известно.

— Очень может быть.

Небрежный тон Элмера показался Хэму обнадеживающим.

— Вы могли не знать, например, что газ пополз обратно, в сторону шерифа.

— Гм.

«Осторожничает, ублюдок», — подумал Хэм. А может, Парсонс знал и написал об этом, но статью кто-то отредактировал?

— Теперь у вас в руках все факты, — сказал Хэм. — Вы намерены их использовать?

— Не знаю, — ответил Парсонс, отвинчивая крышку термоса. — Надеюсь, вы не будете возражать, если мы их проверим?

— Все зависит от того, через кого вы станете проверять. Не думаете же вы, что какой-нибудь головорез способен признаться в попытке изнасиловать…

Хэм понял, что слово «головорез» не следовало употреблять. Парсонс прервал его.

— Хорошо, заявление вы мне передали. Что у вас еще?

— Один вопрос. Ваш репортаж — это рассказ очевидца?

— Вы хотите сказать, был ли я свидетелем этих событий? Нет, черт побери. Я был в уборной. Смешно, конечно, но у меня всегда так: важнейшие события происходят в тот момент, когда я спускаю штаны.

Элмер засмеялся, но Хэм оставался серьезным.

— Тогда кто же…

Зазвонил телефон.

— Слушайте, товарищ, у меня работа стоит, — сказал Элмер.

— Ладно.

Хэм направился к выходу и вдруг остановился.

— Не возражаете, если я выйду через заднюю дверь? Мне так удобнее.

Парсонс равнодушно пожал плечами и взял трубку.

— Да, Парсонс… Гм… Нет… Ушел… Гм… Очень жаль. По печатному цеху Хэм прошел к задней двери. Он подозревал, что Бласа Морено у линотипа не увидит. Так оно и оказалось. Блас куда-то исчез. Хэму стало не по себе. Очевидно, товарищи были правы: Морено доносчик. Отправился, наверное, к головорезам сообщить, что главарь красных находится в редакции «Лариат». Зачем же еще ему понадобилось бы исчезать? Приходится предполагать худшее.

До конторы шерифа всего полтора квартала.

Только не надо бежать. Если побежишь, они будут стрелять, а уже потом задавать вопросы.

Надо выбираться отсюда.

Хэм прислушался. Никого. В городе тихо, как в склепе.

Он приоткрыл дверь, выглянул в переулок. Фонари не горели даже на углу Десятой улицы. Город словно вымер.

Хэм пожалел, что у него при себе нет оружия. Будь у него хотя бы палка, он не казался бы себе таким беспомощным.

Закрывая за собой дверь, он сообразил, что вышел в тот самый переулок… Совсем близко отсюда произошло побоище. Странное чувство охватило Хэма. Сейчас он ступит на улицу, по которой сегодня утром шел Гилли Маккелвей… Он пойдет по следам Гилли…

Хэм вышел на изборожденную колеями глинистую дорогу. Он дышал с трудом, сердце его бешено колотилось, глаза впились в темноту. Хэм старался представить себе, как разворачивались события, о которых ему так много сегодня рассказывали.

Вот задняя дверь здания суда. Возле нее стоят полукругом люди. Выходят полицейские, между ними — Рамон. Хэм ясно увидел кричащих людей, лес поднятых рук… Головорезов, с руганью продирающихся сквозь толпу, расталкивающих ее локтями. А толпа, расступившись, вновь смыкается, теснит их.

Вот раздается взрыв, облако газа окутывает толпу… Все исчезает. Люди, рассказывавшие ему о событиях у здания суда, больше ничего не могли добавить. Никто не знал, что произошло потом, и, возможно, никогда не узнает. А может, это и не так уж важно — кто, что и когда сделал?

Действительно важно только одно, и это уже давно известно каждому жителю Реаты, — люди имеют право на жизнь; а если им стараются помешать, кто-нибудь умирает: либо один, либо многие. Что бы ни было сделано в ту секунду, было сделано ради чьих-то классовых интересов и имело целью либо освободить человека, либо заковать его в кандалы. Но ни один суд не посчитается с этим. Суд сочтет это не относящимся к делу и несущественным. Он будет исходить из того, что личность обладает полной свободой волеизъявления и возложит ответственность на того, кто…

Раздались чьи-то шаги, и Хэм остановился как раз на перекрестке. На Десятой улице, в пятидесяти ярдах от себя он различил в ярком свете уличного фонаря силуэты патрульных, собиравшихся, по-видимому, окружить редакцию «Лариат». Некоторые из них уже направились в сторону Хэма.

Вспомнив, что он и сам стоит посреди улицы, Хэм шмыгнул в роковой переулок. В тот же миг он услышал свист пули, пролетевшей над головой, а затем и звук выстрела.

Хэм побежал сломя голову, приник к твердой, изрытой колеями дороге, вильнул в сторону и скрылся за углом Девятой улицы.

До конторы шерифа оставалось несколько футов. Он заставил себя остановиться и не спеша открыть дверь, стараясь дышать как можно спокойнее.

Бэрнса в конторе не было. Бэтт Боллинг сидел один — копался в груде бумаг. Винтовка его была прислонена к письменному столу. При виде Хэма большое мясистое лицо Бэтта расплылось в улыбке.

— Кого я вижу!

По тону Бэтта Хэм понял, что его ждали. Стало быть, Морено здесь побывал.

— Мистер Боллинг, я отдаю себя под покровительственный арест.

Бэтт сделал вид, будто очень удивлен.

— Под арест? За что? Я думал, этот спектакль разыгрывался в ваше отсутствие.

Интересно, откуда у Бэтта такие сведения? Однако спрашивать сейчас было бы неуместно.

— В меня только что стреляли, и я нуждаюсь в защите.

— Неужели? Ай-ай-ай! Кто же станет стрелять в…

— Послушайте! — сердито прервал его Хэм. — Многим известно, что я пошел сюда. Если со мной что-нибудь случится, весь город узнает, кто в этом виноват. Берете вы меня под охрану?

— Если вас это устраивает. Я никогда не отказываю тем, кто боится темноты.

Хэм прислушался, не раздадутся ли за дверью шаги. Тихо. Значит, головорезы решили не гнаться за ним до самой конторы.

— Вы хотите сказать, что не слышали выстрела? — спросил Хэм.

Бэтт поерзал на стуле, пододвинул поближе винтовку.

— Я слышал громкий выхлоп грузовика, — ответил он. — Такие выстрелы у нас весь день раздаются! А вы испугались?

— При чем здесь грузовик? Я видел, как они стреляли.

— Допустим. Хэтите подать жалобу?

— Скажите, печатник Морено заходил к вам недавно?

— Печатник? Не знаю никаких печатников.

— Грузный такой, испанец, с лицом, как у мопса.

— Не заметил. Тут весь вечер народ.

Теперь у Хэма не оставалось сомнений.

— Садитесь, — сказал Бэтт. — Наш отель уже битком набит. Дайте подумать, куда вас определить.

— Пожалуйста, — сказал Хэм. — Но сначала я хочу объяснить, зачем пришел сюда.

Он старался говорить спокойно, не повышая голоса.

— От имени коммунистической партии я протестую против насилия и бесчинств в отношении рабочих Реаты и требую прекращения террора со стороны официальных лиц, которые хотят оправдать убийство шерифа Мак…

— Брось ораторствовать и сядь, сукин сын! — крикнул Бэтт, выпрямившись во весь рост и схватив винтовку. — Ты арестован! Если у тебя есть что-нибудь сказать, скажешь шерифу. А сейчас заткнись!

Хэм едва не улыбнулся. Кажется, он одержал маленькую победу. Больше не стоит искушать судьбу. Все, что нужно, он скажет Бэрнсу.

— Ладно, — согласился он, ища взглядом стул. Хэм хотел сесть так, чтобы дверь, если она вдруг откроется, загородила бы его.

Итак, ему повезло. А может, никакое это не везение? Хэм вспомнил, как Парсонс сказал Морено: «Мне нет до этого дела», вспомнил его почти дружеский тон, который он поторопился замаскировать раздражением.

Какой-то странный hombre[87]. Взять хотя бы его разговор по телефону, когда просили Морено, односложные ответы и, наконец, это «очень жаль»… Словно его просили о чем-то, а он отказался. Не связано ли это с ранее оброненной фразой?

Черт побери!

Хэма вдруг осенило. Да ведь просили к телефону не Морено, он сам звонил! И «ушел» не Морено, а он, Хэм. Значит, Парсонс говорил неправду!

Теперь все ясно как божий день. Морено позвонил и сообщил Парсонсу, что за Хэмом выслан патруль, а Парсонс должен был задержать Хэма. Но Парсонс солгал. Он сказал, что Хэм уже ушел.

Неужели это возможно, неужели человек, сделавший своей профессией лживую пропаганду, решил спасти жизнь одной из своих жертв?

Этика капиталистов всегда представлялась Хэму непостижимой, не старался он понять ее и на этот раз. Может быть, Парсонсу просто не хотелось пачкать руки в крови?

Во всяком случае, этого человека надо иметь в виду, попробовать склонить его на свою сторону…

Из-за железной двери, ведшей в камеры, до Хэма стали доноситься голоса. Они раздавались все громче, сопровождаемые ударами по металлу. Хэм прислушался, стараясь уловить не столько смысл слов, сколько тембр и акцент кричавших, чтобы определить, кто заперт в камерах.

Первой он узнал голосистую Елену Старову, потом одного из сыновей Виджила, потом Лидию… Но почему она там? У нее ведь алиби. Кто же…

Больше ему не удалось кого-либо узнать. Люди скандировали, отбивая такт по решеткам:

— О-де-я-ла! О-де-я-ла!

Хэм взглянул на Бэтта. Тот делал вид, что ничего не слышит.

«Кто сказал, что народ не борется?» — подумал Хэм, ликуя.

Вокруг дома сенатора Махони было безлюдно и тихо. Бэдди Ведемейер злился, что ему досталось дежурить в таком месте. Другим хорошо, они небось развлекаются с красными дамочками. Сегодня утром он явился одним из первых и целый день работал как черт, а когда пришло время позабавиться, они вдруг вспомнили, что он «еще школьник», и отправили в такое место, где не увидеть, не сделать ничего запретного.

Он воображал, что где-то там, где его сейчас нет, происходят бурные оргии, и злился, клянясь расквитаться когда-нибудь с Бэттом Боллингом, тренером и остальными.

Погруженный в свои мысли, он не заметил, как к воротам дома подкатил «паккард». Бэдди взял винтовку наперевес и, стараясь говорить басом, окликнул вылезавшего из машины человека.

Черт возьми, да это же мистер Барбидж, управляющий шахтами! Бэдди засуетился и, спотыкаясь о приклад винтовки, кинулся открывать ворота.

— Смотри в оба, сынок, — сказал мистер Барбидж, входя на крыльцо и нажимая кнопку звонка. — Это ведь не пикник, понимаешь? Убийцы рыщут повсюду.

— Да, сэр, — ответил Бэдди как можно серьезнее.

Мистер Барбидж прав. Только зазевайся немного, и неприятностей не оберешься.

Дэн Барбидж и Джейк Махони не тратили времени на церемонии, хотя и держались друг с другом вежливо. Они уже давно составили мнение один о другом, и оно не было лестным. Каждый считал своего партнера последним мерзавцем.

Дэн был рад, что не отложил этого разговора на завтра. Момент был удобный — его партнер еще не успокоился после истории в суде. Он был слишком раздражен, чтобы вести обычную для политикана вкрадчивую и велеречивую, но ничего не значащую и ни к чему не обязывающую беседу, перемежая ее не относящимися к делу забавными анекдотами. На этот раз Дэн будет слушать. Иначе вспылит и выдаст себя.

Однако и Джейк ничего не имел против визита Барбиджа. Он уже давно хотел поговорить с этим щеголем. Рано или поздно Дэниелю Холлистеру Барбиджу все равно придется понять, что запад есть запад и что цилиндры там служат лишь мишенью для стрельбы. Этот пижон, прожив в Реате двадцать лет, все еще вел себя так, словно его окружают джентльмены. Посмотреть, как он готовится отпраздновать свадьбу дочери, так подумаешь, что она выходит за принца Уэльского, а не за внука бродячего торговца, который надул правительство на четверть миллиона, заключив контракт на поставку индейским школам порошка от насекомых. Сквайр Барбидж должен знать, что отношения между Реатой и угольной компанией основаны на взаимности. Глупо рассчитывать на то, что город станет давать тебе гарантии и привилегии, а когда он окажется в затруднительном положении, ты сделаешь вид, что тебя это не касается. Кто-то должен объяснить этому Дэну, что он не на состязаниях у маркиза Квинсберийского, где демонстрируют рыцарскую доблесть, а в уличной драке, где невозможно оставаться чистеньким и, стоя в сторонке, размышлять, хорошо или плохо пользоваться кастетом. Нельзя сначала подзуживать людей, а потом жаловаться на то, что драка идет не так, как ты рассчитывал. В таких случаях надо хватать, что попадется под руку, и бить что есть мочи.

— Ваша беда в том, Дэн, что вы не годитесь для игры в покер, — сказал Джейк, когда Барбидж признался ему, что обеспокоен обстановкой в городе. — Вы не учитываете, что наличие сильного противника еще не означает его победы. Надо продолжать игру.

Джейк протянул Дэну виски с содовой; сам он этот напиток терпеть не мог и охотнее выпил бы холодного чаю, к которому привык за время работы в баре, когда приходилось по восемь часов держать в руке стакан с питьем, чтобы составлять компанию посетителям.

— Вы слишком торопитесь бросать карты, черт побери. Взять, к примеру, забастовку. Если бы вы продержались еще две-три недели, мы взяли бы этих молодчиков за горло.

— Благодарю, — вежливо сказал Барбидж, — Но не будем вспоминать забастовку. Я прошу вас быть дальновиднее. Американская медная компания была создана, когда нас с вами на свете не было, мой дорогой Жак. И будет существовать еще очень долго, когда мы с вами превратимся в разлагающиеся трупы. Для тех, кто живет на востоке страны, забастовка — всего лишь незначительный эпизод, пусть даже мы ее проиграли.

— Не мы проиграли, а вы, — прервал его Джейк.

Дэн тяжело вздохнул. Этот парень настоящий маньяк. Он признает лишь такую победу, которая соответствует его представлениям. Любую другую он воспринимает как поражение. На меньшее, чем изгнание из города всех до одного иностранцев, он бы не согласился. Но он не понимает, что победа такого рода означала бы катастрофу. Месяцы ушли бы на то, чтобы снова набрать рабочих и с выгодой для себя возобновить добычу, а за это время появится новый бунтовщик, который станет будоражить людей.

Дэн не считал себя великим реформатором, но ставил себе в заслугу одно: он покончил с практикой вербовки иностранной рабочей силы. Американцы, по его мнению, не должны, как повелось из поколения в поколение, вбирать в себя инородцев (представляющих к тому же самые нежелательные расы) в ущерб чистоте американской нации. Неизбежно начнется вырождение. Американские идеалы погибнут. Американская предприимчивость истощится, и страна пойдет по пути социализма иностранного образца, а президентом станет какой-нибудь еврей или поляк.

Заклятый враг Нового курса, Дэн тем не менее не мог не признать, что Рузвельт все-таки джентльмен: в его жилах течет благородная кровь, он обладает здравым смыслом. Двоюродный брат Рузвельта — Тедди, тоже был мастер делать глупости, которые почти всегда завершались благополучно. Потом Тедди стал самим собой, то же случится и с Франклином. Может быть, еще следует подумать, прежде чем обвинять Франклина Рузвельта в измене своему классу, ибо осуждения заслуживает лишь тот, кто не оправдывает надежд. Гувера считали более надежным человеком, а что получилось? Он-то и изменил своему классу, потому что не пошел навстречу толпе и не сумел добиться переизбрания.

Если не можешь победить противника — переходи на его сторону. Именно это, и только это сделал Франклин Рузвельт. Дэн, разумеется, выступал против всякой неразумной реформы, затеваемой «мозговым трестом», но в глубине души он благодарил тех, кто посадил в Белый дом джентльмена, который не думает о наживе, а занимается делом, то есть старается отвратить революцию.

Но разве можно все это объяснить малограмотному парвеню, вроде Жака Махони? Этот парень выкарабкался наверх бог знает из каких трущоб, хотя Дэн догадывался, что когда-то его звали не Жаком, а Яковом, и за каждый шаг вперед дрался зубами и ногтями. Он не признавал ни честного бокса, ни искусства дипломатии. Понятие компромисса было для него таким же чуждым, как утонченность.

Взять, к примеру, эту комнату. Какое-то невероятное бунгало в калифорнийском стиле. Отвратительное смешение холостяцкого бедлама с музеем ужасов, совершенных в Грэнд-Рапид за последние тридцать лет..

— Вы проиграли забастовку, — упрямо повторил Джейк. — Мы потратили почти миллион налоговых накоплений, чтобы выручить вас, а чего добились?

— Вы хотите сказать, что теперь в Реате есть профсоюз? Надо благодарить за это небо, дорогой Жак.

Буркнув что-то, Джейк заговорил.

— Дайте нам время, — начал он. — Не успеете и оглянуться, как открытая война между капиталом и рабочими канет в вечность, так же как… как ваш твердый воротничок. Уже сейчас появились профсоюзы нужного нам типа, на плечи которых при умелом руководстве можно перекладывать возникающие трудовые конфликты. Они-то и будут держать рабочих в узде без лишней трескотни, которой мы сыты по горло, ведь им гораздо сподручнее обнаруживать красных и задавать им жару. Они, а не мы будут нанимать хулиганов и расплачиваться с полицией. В дальнейшем рабочие лидеры будут находиться у нас на жалованье, и тогда всякий шаг в сторону социализма будет связан для них с риском потерять привилегии.

Разумеется, наше доверие к ним не беспредельно. Если кто-то из них отобьется от рук, возмечтает, скажем, о власти, мы попросим вашего брата — служащих — поставить их на место в судебном либо административном порядке. Во всех других случаях мы будем держаться в стороне… Вы читали заявление Джорджа Бекера в «Лариат»?

— Вы имеете в виду профсоюзного шефа?

— Именно. Что вы об этом думаете?

Джейк хотел знать, не приложил ли Дэн к этому руку.

— Пока ничего, — пробормотал он.

— Имейте в виду, что я к этому заявлению, не имею никакого отношения. Когда Джордж впервые появился здесь и создал свою организацию, многие «красные» сумели захватить важные посты в местных комитетах и оказать давление на Джорджа, чтобы заставить его, выражаясь их жаргоном, «провести в жизнь достигнутые завоевания», и избавиться от этих «красных» теперь не так-то просто. Они ведь избраны, к тому же вы, politicos, позволяли им жиреть на пособии. Так что Джорджу пришлось быть осторожным. Поэтому сегодняшний бунт случился как нельзя кстати. И Джордж, и работающие шахтеры до смерти перепугались. Они готовы в лепешку расшибиться, лишь бы опровергнуть всякие слухи б своих связях с «красными». Джордж заявил публично, что в профсоюзе нет ни одного «красного», и теперь ему придется доказать это.

— Вы ему доверяете?

Джейк пожалел, что приличия ради убрал из гостиной плевательницу, сейчас она пригодилась бы.

— Не в этом дело, просто надо предоставить ему самостоятельность. Почему бы нам, вместо того чтобы бряцать оружием, не успокоиться и не дать ему свободно действовать, помогая лишь в тех случаях, когда он будет в этом нуждаться? Если мы попытаемся делать все сами, то можем нарваться на скандал и привлечь внимание этого проклятого комитета Ла Фоллетта, который, чего доброго, учинит расследование. Будь я на вашем месте, мой друг, мне бы такая перспектива не понравилась.

Джейк насторожился.

— При чем тут я?

— Неужели вас не заинтересовало, почему «Лариат» молчит о манипуляциях сенатора Махони с закладными? Ведь такой материал пролил бы свет на всю эту историю с выселением Фернандеса.

— Очевидно, я должен поблагодарить редакцию?

Барбидж засмеялся.

— Можете не благодарить, если это претит вам. Но знайте, что дотошные репортеры штата уже рою лея в досье. Вот, например, что пишет вечерняя газета «Сан», выходящая в Льяно…

Барбидж достал из бокового кармана бумагу и надел очки. Джейк впился в нее глазами.

— Откуда это у вас? «Сан» доставляют сюда только утром.

— Материал оказался достаточно важным, поэтому мне передали его по телефону, и я попросил мисс Лири записать. В статье упоминается ваше имя. Цитирую: «…буревестник Реаты, которого несколько лет назад вывели из муниципального совета за продажу охранных грамот лицам, занимающимся незаконной торговлей спиртными напитками, и содержателям веселых домов в Блэк-Даймонд-сити…» Далее рассказывается о нашей с вами сделке и, как они выражаются, о ваших «сомнительных контрактах» с «обнищавшими арендаторами». Автор употребляет неприятное слово «ростовщичество» и напоминает, что осенью вы намерены вновь выдвинуть свою кандидатуру в сенат.

— Все это давно известно. Не пойму, к чему вы клоните, — раздраженно сказал Джейк. — И зачем цитируете мне эту вонючую рузвельтовскую газетенку? Разве не помните, что она писала во время забастовок про вас: «Агенты крупного капитала и Уолл-стрита эксплуатируют наш штат, как колонию», и тому подобное.

— Помню. Но, друг мой, мое положение все же выгоднее вашего. Не могут же они изгнать Американскую медную корпорацию из штата и, уж конечно, засадить меня в тюрьму.

— А что они могут сделать со мной? — воскликнул Джейк. — Мои контракты вполне законны, это знает каждый. Если они их заморозят, я обанкрочусь. Но, поступив так со мной, они могут подвести под монастырь любую другую корпорацию. Вы этого хотите?

А про себя подумал: «Наконец-то я заставил этого сукина сына замолчать и пошевелить мозгами».

Барбидж не торопясь набил трубку, как у Доза[88], потом сказал:

— Ну, как вам растолковать, старина? Я хочу лишь того, что в конечном счете пойдет вам на пользу, хочу потому, что это и нам полезно. Не забывайте, что право на разработку здешних недр все еще принадлежит нам. Завтра утром я могу послать туда пару бульдозеров, сровняю все ваши хижины с землей и скажу, что добываю уголь. Что тогда вы будете делать со своими контрактами? Но я не люблю нечестную игру и не собираюсь толкать вас ни на банкротство, ни даже на унижение. Поступок Фернандеса, конечно, являет собой вопиющее беззаконие и анархию, и вы вправе потребовать судебного разбирательства по всей форме. Однако я думаю, что вам ради собственной же выгоды стоит проявить большую осторожность по отношению к другим неплательщикам.

Дальше Джейк не мог слушать спокойно.

— Черта с два! — крикнул он. — Оставь только одного из них безнаказанным, тогда и цента от них не дождешься. Может быть, вы и можете позволить себе на какое-то время примириться с ними, но я не могу, и будь я проклят, если попробую!

«Тпру, Джейк, попридержи язык, — тут же одернул он себя. — Не говори лишнего, пока не узнаешь, к чему он клонит. Пусть этот ублюдок снова раскурит свою университетскую трубку и скажет еще что-нибудь».

— Конечно, — заговорил Дэн, выпуская изо рта дым, — вы можете принести нам немало вреда, пока надеваете себе петлю на шею. Но я хотел бы узнать: неужели вы нас так ненавидите? Я не стану напоминать вам, в каком положении вы оказались после того, как мы заключили эту сделку. Вы осрамились на весь штат и, безусловно, обрекли себя на поражение, боюсь, ваша кандидатура провалится при выдвижении. Порядочные люди боятся появиться в вашем заведении, где незаконно торгуют спиртными напитками. Никто из мало-мальски уважающих себя граждан и цента не внесет в ваш предвыборный фонд. Когда вы приходили с визитами к представителям железнодорожной компании, вас не принимали. Я уже не говорю о священниках, которые обрушивались на вас со всех кафедр, об агентах налогового управления, следивших за каждым вашим шагом, и о Бюро по делам индейцев, которое было обеспокоено потоком контрабандных спиртных напитков, хлынувших в резервацию навахо. Тем не менее я знал, из какого теста вы сделаны, и верил, что вы еще себя покажете. Я сделал очень рискованную ставку, и вы это оценили. А я с гордостью наблюдал за вашей борьбой и за тем, как вы довели ее до конца. И сегодня я прошу: не лишайте меня права и впредь гордиться вами.

В жизни Джейку приходилось встречать немало всяких прохвостов, но этот переросток из Принстона оказался самым скользким. Он поддерживал Джейка, но лишь потому, что хозяева компании приказали ему обеспечить в законодательной палате еще одно подставное лицо, и он не мог найти никого дешевле. С детства этот ублюдок восседал своим толстым задом на подушке из тысячедолларовых банкнот и теперь воображает, будто всякий, кто самостоятельно пробил себе дорогу, должен быть в услужении у него и у других подобных типов. Нет никакого смысла оказывать ему услуги, он сразу о них забывает, словно отрывает купон от своих чертовых облигаций.

— Что вы от меня хотите? — с трудом выговорил Джейк.

— Я не прошу от вас никаких жертв. Я только напоминаю, какая сторона вашего куска хлеба намазана маслом. Нас никто не заставлял посылать вас в сенат штата и продавать вам землю.

— Разумеется, — ядовито поддакнул Джейк, с трудом сдерживая злость. — Да если бы вы не продали мне землю, они завладели бы ею по закону о скваттерах!

— Не думаю, — ответил Дэн.

— И у вас хватило бы духу выселить их? А как же ваш престиж?

— Выселением занялись бы не мы.

— Ах так! Значит, вы продали бы землю другому дураку, и он сделал бы за вас это грязное дело?

— Узнаю Жака Махони!

Джейк с удовлетворением отметил, что Барбидж уже не в силах скрыть досаду. Трубка его потухла, и он старался раскурить ее.

— Скажем так: нашелся бы другой покупатель, например Бэрнс Боллинг. Думаю, он бы отнесся более сочувственно к судьбе своих несчастных арендаторов.

«Стало быть, теперь у них Бэрнс ходит в любимчиках, — подумал Джейк. — Что ж, на будущее это надо учесть».

— Это я уже слышал, — сказал он. — Что еще?

— После сегодняшних беспорядков многие захотят покинуть город. Это даст вам возможность пересмотреть условия контрактов с новыми арендаторами на более реальной основе.

— Все?

— Одним словом, не надо раздувать эту скандальную историю. Между нами говоря, не кажется ли вам несколько нелепым, что из-за одного убийства в городе с пятитысячным населением арестовано несколько сот человек? И выдано около пятидесяти ордеров на обыск лишь затем, чтобы найти один-единственный револьвер? Что, по-вашему, подумает об этом какой-нибудь солидный человек на востоке страны, намеревающийся откликнуться на призыв «Иди на Запад и открывай предприятие»? Не кажется ли вам, что подобные факты вселяют в людей некоторую неуверенность? То, что у нас произошло, напоминает мне пальбу по мухе из Большой Берты. Если так будет продолжаться и дальше — и я хочу, чтобы вы, как видный республиканский лидер, знали об этом, — моя фирма в один прекрасный день выйдет из игры. Нам эти шахты не нужны. Вспомогательные разработки Реаты никогда не имели для нас большого значения, они использовались лишь на железной дороге. Удельный вес Реаты в финансовых операциях нашей компании микроскопически мал. Если мы уйдем отсюда, то, уверяю вас, не потерпим никакого убытка, поскольку цены на недвижимость за тридцать последних лет здесь возросли. Но тогда вам уже придется иметь дело с людьми совсем иного рода. Что это будут за люди? Вероятно, выскочки или просто хорошие парни, которые не понимают Запада и будут повторять наши ошибки. Они могут обанкротиться, и что тогда будет с вашей программой индустриализации города? Так что, дружище Жак, надо посмотреть на вещи более широко перед тем, как принимать решения, о которых потом можно пожалеть. Легенда о ревущем диком Западе канула в вечность. В кино он очень романтичен, этот Запад, а в жизни обыкновенные люди его не приемлют. Достоянием прошлого стала и мечта о быстром обогащении. Такие призывы, как «К черту общественное мнение!» и «Долой профсоюзы!», теперь не в ходу. Депрессия, которую мы переживаем, не обещает ничего хорошего. Я не хочу сказать, что занавес уже опустился, может быть, он только приспущен. Но я думаю, что когда он поднимется снова, то откроет совершенно новую главу истории, которую можно было бы назвать «сидением на крышке кипящего котла». Отныне мы все начнем играть в социализм, ибо это единственный способ не пустить его сюда.

Дэн допил виски и замолчал. Джейк, несмотря на деланую невозмутимость, не мог скрыть впечатления от слов Дэна. Дэн и сам остался доволен своей речью и лишь пожалел, что старик Майрон Гоулет, заключительную часть выступления которого на последнем заседании правления в Нью-Йорке он довольно точно передал, не слышал его. Так что не его вина будет, если Реата не захочет стать более цивилизованной.

Джейк не поднялся, когда Дэн уходил. Целый час он просидел в каком-то оцепенении, не в силах ни шевельнуться, ни даже думать. Обрывки фраз, вроде «канула в вечность», «достоянием прошлого», «как ваш твердый воротничок», «что тогда будет с вами», уныло и монотонно отдавались в его голове.

Стало быть, опять на дно, Джейк.

Он был рад, что жена не увидит его позора — она лежала под землей на глубине шести футов.

Его палец судорожно дергался. Пистолет заряжен, но не стреляет. Палец какой-то ненастоящий, мертвый, им никак не удается сдвинуть спусковой крючок. Он и сам через какую-нибудь секунду превратится в мертвеца, если не выстрелит. Вот наконец из дула вышло густое облачко дыма, но выстрела не было слышно; потом дым сделался плотным и принял форму какого-то темного чудовища, которое протянуло к нему громадные когтистые лапы.

— Назад! Ни с места! — закричал Бэрнс.

Когда он открыл глаза, перед ним стояла Фэнни.

— Чего тебе? — грубо спросил он, догадавшись, что она слышала, как он кричал во сне. — Почему не разбудила?

— Что ты, Бэрни, ты и спал-то всего два часа. А вчера только три. Боюсь, как бы ты не заболел.

— Звонил кто-нибудь?

— Конечно, звонили. Без конца. Но никто не хотел, чтобы я тебя будила.

— Соумс, наверно? И Мэллон? Бэтт?

«Впрочем, Бэтт не станет звонить, — подумал Бэрнс. — Бэтт наслаждается, разыгрывает из себя шерифа. Не пожалеет, если я вовсе исчезну с лица земли».

— Бен Мэллон сказал, что он нашел двух женщин, которые все видели сегодня утром.

— Что? — Сидя на краю кровати, Бэрнс замер с ботинком в руках. — Каких женщин?

— Тех, что живут в гостинице рядом с театром. А кто они, не знаю.

Бэрнс надел ботинок.

— А тот турист, который будто бы снимал все на кинопленку?

— Бен ничего не сказал. Наверно, это лишь слухи.

— Луис Кортес не вернулся?

— Не знаю. Я все время подогревала для тебя кофе. Звонили еще мэр и сенатор Махони.

— А ну их всех к… Сейчас не до них.

Шаркая ногами, он прошел в кухню и сел. Фэнни торопливо ставила на стол чашку с блюдцем, сахар и сливки. По правде говоря, ему не следовало бы дожидаться кофе. Кто знает, что может случиться, когда делами заправляет Бэтт и когда politicos везде суют свой нос. Ну зачем путаться под ногами, если это совсем не твое дело? Поручили бы расследование ему, начальнику полиции Ларсену и еще какому-нибудь толковому парню из иммиграционного управления, и через сорок восемь часов все стало бы на свои места. А политикам понадобится несколько недель, начнутся взаимные препирательства, черт их дери. Нет, не по нему все это.

— Ты ходила к Мэй Маккелвей? — спросил он.

— Да, я ведь говорила тебе.

Бэрнс протянул жене чашку.

— Как она там? Ты сказала, что я навещу ее, как только выберу время?

— Ей уже лучше, Бэрни. По-моему, больше других она винит судью Эверслива и сенатора Махони. На твоем месте я повременила бы идти к ней. Пусть немного успокоится. Она ведь очень любила Гилли.

— Еще бы, — сказал Бэрнс. — Гилли был хороший человек. — И подумал: «Лучше меня».

Бэрнс отнюдь не считал себя идеалом. Он знал, что с ним тяжело. Он любит поставить на своем, и Фэнни лишь после многих лет совместной жизни удалось к этому привыкнуть. Например, он не хочет детей. Трижды она пыталась схитрить и всякий раз в конце концов избавлялась от ребенка. А вот Гилли хотел детей, зато его первая жена и Мэй были бесплодны…

Фэнни и Гилли… Странно, но прежде Бэрнс никогда но представлял их вместе. Но тогда он и Мэй… Мэй всегда казалась ему лакомым кусочком. Умеет она привлекать мужчин! Бедняга Фэнни изо всех сил старается подражать ей, но ничего у нее не выходит, и она это знает. Зато она верная жена, черт побери. Вряд ли другая женщина не бросила бы его, когда дела шли скверно и в банке кончались сбережения. Бывали моменты, когда он доходил до отчаяния и мог бы стать законченным мерзавцем, если бы не Фэнни. И если бы не Бэтт.

Судьба двоюродного брата всегда служила ему наглядным примером того, как не надо жить. Бэтт считал, что люди — подлецы от рождения и должны ими оставаться двадцать четыре часа в сутки, если не хотят погибнуть. И именно поэтому, полагал Бэрнс, Бэтт не нашел себе места в жизни. Должность шерифа он потерял, несмотря на все, что вынес во время забастовки. Чтобы про^ двигаться по службе, нужно нравиться людям. Конечно, злость необходима, если хочешь, чтобы другие тебя боялись, но нельзя давать этой злости волю по любому поводу, иначе она же и подведет тебя. Бэрнс и сам чуть не поддался этой злости сегодня утром и едва не убил Мэллона.

Мэллон напомнил ему о другом.

— Мэй не говорила, кого она считает убийцей Билли?

— Нет, а что? — удивилась Фэнни. — Я думаю, она знает, что это испанцы. А почему ты спрашиваешь?

Бэрнс промолчал. Сегодня утром, когда он позвонил Мэй, чтобы сообщить о смерти Билли, она сказала: «Я знаю, что его убил Бэтт; он сделал это из зависти, поскольку Билли занял его должность». Но теперь она, очевидно, одумалась и решила не бросаться больше необдуманными обвинениями.

Значит, и ему надо держать язык за зубами.

Действительно ли Бэтт оставался в конторе, пока продолжалась эта свалка в переулке?

Бэрнс считал, что сейчас не время раздумывать над этим вопросом. Он встал и, проходя мимо Фэнни, неожиданно для себя поцеловал ее в щеку.

— Adios.

Фэнни взглянула на него с улыбкой и слегка покраснела.

— Уже уходишь, дорогой?

— Пора.

Бэрнс снял со спинки стула ремень с кобурой и подпоясался.

— Если кто позвонит, сказать, что ты в конторе?

— Скажи, что через некоторое время буду там. А где сейчас, не знаешь.

— Будь осторожен, Бэрни.

Он надел свою широкополую шляпу и куртку из невыделанной кожи и вышел. Ночь обещала быть холодной.

Бэрнс ехал, замедляя ход на перекрёстках Центральных улиц, проверяя патрули, смотрел, нет ли пьяных. Вот уж кого он терпеть не мог! Только трусам нужна выпивка, пьяными они чувствуют себя храбрее и поднимают беспорядочную пальбу. Странно, но все вокруг спокойно. Красные попрятались; видимо, их застигли врасплох. Они не ожидали, что дело так обернется.

Откровенно говоря, Бэрнс считал предположение Дьюи Соумса насчет заговора весьма сомнительным. Если бы нападение готовилось заранее, какое-нибудь оружие нашли бы. Однако ничего обнаружить не удалось. И тем не менее в переулке была ужасная пальба. Не мог же один Бэрнс столько раз выстрелить. Куда девался, черт побери, револьвер Фоунера? И кто скажет, сколько раз из него стреляли? Клайд говорит, что не знает. Но этот неисправимый лгун способен отрицать даже факт своего рождения.

Нет, Бэрнс обязательно разыщет револьвер, даже если понадобится выписать еще пятьсот ордеров на обыск.

Поравнявшись с тремя своими помощниками (один из них был так пьян, что двое других почти несли его), Бэрнс резко затормозил. Помощники, узнав шефа, неестественно вытянулись, хотя и качались, как деревья на ветру.

— Давайте винтовки! — гаркнул он. — Pronto![89]

Юнцы с такой поспешностью кинулись выполнять приказание, что едва не свалились в открытый кузов машины.

— А теперь значки!

Бэрнс вцепился в значок одного из парней и сорвал его вместе с тканью рубашки.

— Если б у меня было время, я арестовал бы вас. А ну, по домам!

Он угрожающе помахал револьвером, и мальчишки наконец поняли, чего от них хотят. Даже самый пьяный из них, упавший ничком, вскочил и пустился наутек.

Бэрнс улыбнулся и с шумом выдохнул воздух.

Теперь ему стало легче.

Он поехал прямо в мексиканский поселок. Остановившись на окраине, Бэрнс запер дверцу машины и проверил револьвер. Стояла тишина. Значит, его распоряжение выполнено: поселок будто вымер. На улице виднелся лишь автомобиль одного из помощников. Остальные, видимо, отправились в горы на поиски Арсе. Раньше утра эти чертовы ищейки из Идальго не прибудут. Если сегодня ночью канавы зальет дождем, следы исчезнут.

Черт возьми, что за унылое нагромождение хижин! Невозможно поверить, чтобы за эти развалины кто-то стал бороться. Впрочем, таков уж, видно, человек, он должен защищать свой очаг. Бэрнс и сам поступил бы так же. А ведь немало нашлось в городе дураков, которые и его ранчо сочли грязной развалюхой. Он никогда не забудет, как тот сукин сын из банка пренебрежительно махнул рукой, блеснув золотой запонкой на манжете, и сказал: «Так не может жить уважающий себя человек. Ивы еще цепляетесь за этот жалкий клочок земли!» Бэрнс хотел тогда дать ему пинка, но сдержался и только спросил: «А почему вы решили во что бы то ни стало отнять его у меня?» Терзаемый страхом, он работал тогда как вол, чтобы не разориться, но все оказалось напрасным, ему в конце концов пришлось сдаться.

В душе Бэрнс немного завидовал этим невежественным иностранцам, которые не только не отступили, но продолжают борьбу; и вместе с тем он ненавидел их за стойкость и упорство, поскольку сам он не выстоял.

Дело было не в том, что ему не хватило смелости. Наоборот, он приготовился поступить, как Робертс Дробовик из книги «Детка Билли»: проделать в стене своей хижины отверстие, запастись револьверами и патронами и пусть тогда эти пузатые денежные мешки попробовали бы одолеть его. Он достал оружие, накупил патронов и страшно перепугал Фэнни, когда принялся набивать песком мешки.

Бэрнс зашел бы очень далеко, если бы вовремя не одумался и не отбросил упрямство. В него точно вселился бес и толкал на поступки, противоречащие его же собственным интересам. А требовали от него совсем немногого: поверить, будто его уважают, будто дадут хорошее место, которое обеспечит его гораздо лучше, нежели клочок песчаной земли и несколько голов рогатого скота.

Словом, надо было отдаться на милость врага.

В конце концов он подавил в себе ненависть к этим лицемерам, высыпал песок из мешков, возвратил оружие, сдал в магазин патроны и кинулся в расставленные для него силки. Они определили его в контору шерифа, где он оказался под началом своего двоюродного брата. Бэрнс связался с политиканами, которые при желании могли раздавить его, как клопа.

Что из того, что теперь он всегда сыт? Зато он перестал быть самим собой и ни разу с тех пор не почувствовал себя человеком. Его указательный палец стал дергаться, теперь надо учиться нажимать крючок средним.

Подумаешь! Он не жалеет о случившемся; только иногда грустит, если вспомнит ранчо, но и это постепенно проходит. Дела у него налаживаются, он пришелся ко двору, его считают трезвым и надежным человеком. А с нынешнего дня его имя будет кое-что значить в городе.

Так зачем унывать при виде этих хижин? В конце концов, что у него общего с этими людьми?

У всех у них тут куриные мозги. Они думают, что добьются чего-то трудом, и не желают идти на примирение. Взять, к примеру, Трэнка де Ваку. Способный мужик, хоть и полукровка, и образован не очень, а сотрудничать с властями не станет. Не хочет довериться тем, кто готов ему помочь. Не нравилось быть лягушонком в большой луже, что ж, пусть теперь на себя пеняет.

Черт с ним и со всеми этими тупоумными ублюдками, если они не хотят понять, что к чему.

Вдруг Бэрнс услышал приглушенный шум, доносившийся из дома, у которого стояла машина помощника. Казалось, там стараются не разбудить соседей. Бэрнс прислонился к глинобитной стене и стал ждать. Вот открылась парадная дверь, и стало видно, как в доме прыгают лучи электрических фонариков. Слышались шарканье и топот ног по полу. Потом в дверях появился человек, тащивший женщину.

— Вот приедем в Мраморный каньон, тогда заговоришь, — сказал он.

Бэрнс узнал Смитти с электростанции и окликнул его. Смитти послушно подбежал.

Бэрнса забавляло, что после экстренного выпуска «Лариат» все стали перед ним заискивать. Все же статья, опубликованная з газете, принесла некоторую пользу; надо только привыкнуть, а то чувствуешь себя чуть ли не разбойником.

— Что тут происходит, Смитти?

— Да вот, шеф, кое-кто из этих ублюдков, пользуясь темнотой, потихоньку возвращается в свои дома, так мы их задерживаем. Изловили пару бабенок — может, они что-нибудь знают об Арсе.

Бэрнс сурово посмотрел на Смитти.

— Ты, кажется, сказал, что собираешься везти их в Мраморный каньон? Небось пошутил?

Длинное худое лицо Смитти вытянулось.

— А на самом деле вы привезете их в контору, не так ли?

Смитти ухмыльнулся. Он надеялся, что шеф шутит.

— Мы действительно хотели привезти их в контору, только не сразу.

— Ты ведь знаешь дорогу? Знаешь, что она не проходит через Мраморный каньон? — спросил Бэрнс. В голосе его послышались металлические нотки.

— Да, но…

— Не теряй головы, Смитти. Изнасилование — это как раз то, за что уцепятся красные. Ты хочешь им помочь?

— Как прикажете, шеф.

Бэрнс отвернулся и, усмехнувшись, пошел к машине. Все же досадно упускать такую добычу. Теперь, когда Смитти вернется домой, придется его жене разыгрывать из себя гурию, иначе ей несдобровать.

Отпирая дверцу машины, Бэрнс услышал мужской крик, заставивший его похолодеть:

— Не стреляйте! Это мой сын! У него отнялась нога!

«Что за черт, — подумал Бэрнс. — Опять облава? Где?» Мужчина снова закричал, на этот раз тише.

— Нет! Го-о-споди…

Затем раздался стон.

Кого-то бьют? Бэрнс догадался, откуда доносятся крики. Он вынул револьвер, встал рядом с дверью, толкнул ее и немного подождал.

— Что здесь происходит?

Ответа не было. Бэрнс услышал чье-то дыхание. Так дышат только во сне. Видимо, кому-то приснилось что-то страшное.

Вот скрипнул матрац. Бэрнс направил луч фонаря в темный проем двери. Ни звука, ни шороха. Оттуда, где он стоял, ничего не было видно.

Тогда он решился заглянуть внутрь. Остановившись в дверях и пошарив лучом фонаря по комнате, он увидел нечто невероятное: перед ним вповалку, как мертвецы, лежали дети. Одни — на голой металлической сетке кровати, другие — на матраце, сброшенном на пол. Дети были всех возрастов — от голозадых младенцев до длинноногих подростков. С ними спала дочка Дугласа и два старика. Там высовывалась нога, там рука, там голова…

Дети напоминали щенят или поросят-сосунков.

Однако, если присмотреться внимательнее, в этом нагромождении тел можно было уловить определенную систему: дети лежали валетом. Кровать была старая, сетка растянулась и походила на корыто или гамак. Тряпье, заменявшее простыню, сбилось. Ребята посильнее стащили на себя все рваные одеяла, оставив других полуголыми. Спавшие на матраце были в более выгодном положении — они по крайней мере не скатывались. Зато им досталось меньше одеял, и они, чтобы согреться, тесно прижимались друг к другу.

Вся эта картина говорила о такой вопиющей нищете, такой убогости, что у Бэрнса в горле стал комок.

Но откуда взялись эти старики? Кто они такие? Бэрнс всмотрелся. Об одном из них, с черными кавалерийскими усами, говорили, будто он русский казак. Насколько Бэрнс помнил, старика арестовали во время забастовки, но сразу освободили, потому что он не понимал ни одного языка. Забыл даже русский, если, конечно, знал его когда-нибудь. Второго старика Бэрнс знал лучше. Коренной испанец; у него на спине, наверно, еще сохранились шрамы от побоев, нанесенных в тюрьме. Старая лиса, он когда-то доставил немало хлопот. Приходил к Билли вместе с делегацией. Не исключено, что и сегодня утром он был в переулке. Бэрнс тронул его за плечо.

Старик повернулся на другой бок, отчего маленькая девочка, лежавшая с краю, соскользнула на пол, но тут же опять забралась на матрац, так и не проснувшись.

— Вставай, — сказал Бэрнс, потянув старика за жесткие, как проволока, волосы. — Вставай!

— Valgame, Dios, quien…[90]

Старик как-то сразу широко открыл глаза и посмотрел без удивления на Бэрнса, как на знакомого, словно именно его и ожидал здесь увидеть. Он приподнялся, стараясь не разбудить детей, потом встал и аккуратно укрыл спящих.

— Ты Хосе Амадо Контрерас?

Старик кивнул.

— Вы собираешься арестовывать меня? — шепотом спросил он.

Бэрнс тоже хотел было перейти на шепот, но это показалось ему унизительным, и он громко спросил, указывая на второго старика.

— Кто это?

— Este? Mi amigo. Se llama Juan Dombraski[91].

Ага, Домбровский. Он самый, значит.

— Он говорю английский? Понимаешь?

— Ingles, no. Nada, nada[92] — нет, — решительно возразил старик.

— А ты? Ты говорю английский?

— Мало-мало, по mucho.

— Подожди. Я стою на улице и слышу — кто-то говорит по-английски: «Не стреляй, это мой сын». И что-то насчет больной ноги. Это ты кричал?

— Я? Нет. Я сплю.

Старик изобразил, как он спит.

— И он тоже спит.

Старик захрапел.

— Puede ser en otra casa[93], — с надеждой добавил он.

— Нет, кричали здесь. Ты уверен, что он никогда не говорил по-английски?

— Нет, nunca, nunca. No sabe hablar, el…[94]

«Черт побери, похоже, он врет, — подумал Бэрнс. — Наверное, старый казак все же говорил во сне. Неужели есть люди, которые не знают ни одного языка? Э, да черт с ним! Этот старый хрен — птица поважнее».

— Ты вчера приходил с делегацией к шерифу Маккелвею?

— Yo? En una delegacion?.. Ah! La comite del Concilio de los Sinempleos![95]

— Верно. Ты в этом комитете?

— Como no![96]

— Я так и думал. Ты был на площади сегодня утром?

— En la Plaza? Hoy en la manana?[97]

Кажется, старику этот вопрос не понравился.

— Pues… — Он не знал, в чем можно сознаваться, а в чем нельзя. — Tai vez… si, estaba. Рего en el callejon, no! No fui en el[98].

Значит, в переулке не был. Они все так говорят. Послушать их, так в этом проклятом переулке никого не было. Дальнейшие вопросы были явно бессмысленны.

— Ладно, vamus[99], — сказал Бэрнс. — Росо questiones в моей oficina[100].

— Вы ищете Рамона Арсе, que по? Рамона здесь нет! Он ушел, фьють!

Старик весело засмеялся и изобразил, как убегал Арсе.

— Не поймать Рамона — фьють!

— Ладно. У тебя есть пиджак? — Бэрнс показал на свою теплую куртку. — Пиджак?

— Chaqueta? Нет. No importa! Sta bien. Vamonos[101].

Старик будто торопился увести Бэрнса отсюда. Может, стоит все же обыскать дом? Впрочем, револьвер он вряд ли здесь найдет. Бэрнс снова взглянул на спавших вповалку ребятишек. Какой ужас! К рассвету вся эта орава замерзнет и захочет есть. О господи!

Подняв меховой воротник своей куртки, Бэрнс вышел.

Весь день Долорес Гарсиа напрягала ослабевшее зрение, пробираясь окольными проселочными дорогами через поросшую низким кустарником пустыню. Дорога и пустыня были почти одного цвета и сливались, солнце же в это время стояло высоко, и колеи совсем не отбрасывали тени.

Весь день она старалась ехать на третьей скорости, чтобы экономить бензин, но не настолько быстро, чтобы не суметь вовремя остановиться, если машина съедет с дороги (а это случалось не один раз). Из-за чрезмерной осторожности она так часто глушила мотор, что, пока добралась до Хуанито Эрреры, аккумулятор разрядился и заводить приходилось вручную.

К хижине старого дровосека Долорес подъехала усталой. К счастью, Хуанито был дома и сам вызвался сопровождать Долорес. Он не умел водить сагго[102], зато видел хорошо, так что мог быть полезен.

Прошло битых полтора часа, пока Хуанито стреножил ослика, загнал коз, сделал еще какие-то дела и все по-стариковски суетливо, с трудом переставляя ноги. Долорес сменила малышу пеленки, покормила его, не переставая думать о Поло и нервничая из-за вынужденной задержки. Но когда Хуанито наконец явился в своем единственном черном костюме, у нее не хватило духа отправить его за лопатой на тот случай, если они застрянут в песке.

Семидесятилетний Хуанито видел лучше Долорес, поэтому предупреждал о поворотах и встречавшихся на пути кустах, камнях и пнях. Благодаря этому Долорес ехала теперь быстрее.

Они одолели семь или восемь миль и только один раз въехали в кустарник, когда Хуанито вдруг ударил себя по морщинистому лбу, вспомнив, что дальше ехать нельзя. Две недели назад через сточную трубу, пролегавшую впереди, хлынула вода, намывшая толстый, в несколько футов, слой вязкого ила.

Долорес пришла в отчаяние, не в силах поверить, что придется возвращаться.

— Далеко отсюда эта труба? — спросила она Хуанито.

— Кто знает? Пожалуй, далеко.

— Одна миля? Две?

— Pues, si, может быть, пять, а может, десять, quien sabe?

— Может быть, вообще за границей штата, que no?

— А кто знает, где она, эта граница.

Долорес решила, что ехать дальше нет смысла. Все-таки Хуанито — muy burro[103]. Напрасно она взяла его с собой.

По илу не проедешь, придется возвращаться — это около десяти миль, потом выбираться на шоссе, значит, бензин может кончиться до того, как она доберется до заправочной станции в Пуньонсито, по ту сторону границы. А вдруг горючее кончится посреди пустыни? Придется тогда идти к Хуанито пешком с ребенком на руках. Значит, напрасно она старалась, зря только израсходовала бензин. А как доставить домой машину Поло?

Уже не раз совала она в бензобак палочку, тщетно надеясь, что горючего в нем достаточно.

Мысль о Поло неотвязно преследовала Долорес. Она знала, что Поло с детства ненавидел гринго, потом он научился лгать и воровать, чтобы досаждать им. У него рыжеватые волосы, веснушчатое лицо, поэтому многие принимают его за гринго. В отличие от мексиканцев он может быть среди них и не привлечь к себе внимания. Долорес боялась, что сегодня утром в переулке Поло воспользовался этим обстоятельством и что-нибудь натворил. Она очень скоро обнаружила, что он куда-то исчез. Увидела она его лишь позже, на площади, когда его арестовывал верзила полицейский. Ее охватил такой ужас, что она не могла даже крикнуть.

Из всех арестованных Поло особенно нуждается в помощи, ему необходим адвокат. А кто ему поможет, кроме Долорес?

Если она поедет дальше и через десять миль завязнет, а потом на обратном пути останется без горючего, вся вина падет только на нее. Но если она сейчас повернет обратно, выедет на шоссе и там будет арестована, виноваты будут гринго. Поло это поймет.

Так Долорес и решила и сообщила об этом Хуанито.

До шоссе оказалось дальше, чем Долорес предполагала; она начала опасаться, что ночь наступит, прежде чем они достигнут шоссе, а в темноте она и вовсе не сможет вести машину.

Однако в сумерках, когда машина взобралась на холм, Хуанито заметил вдали черную змейку шоссе и криком возвестил об этом.

С тех пор как Хуанито пришлось извиниться за свою ошибку, он почти все время молчал: теперь же, увидев шоссе, он принялся возбужденно болтать, ударившись в воспоминания о молодых годах, когда он был сильным и мог зарабатывать на жизнь. Тогда в стране было меньше гринго и испанцы жили вольготнее, имея кукурузу в закромах, овец в хлеву и красный перец на крыше; они устраивали танцы, конные состязания, петушиные бои и праздничные шествия. В те дни в горах водилось много фазанов, медведей и оленей. Эх, а какие песни пели, какие corridas[104] разгорались по каждому поводу, особенно из-за девушек! Хорошо быть молодым! Но, lastima[105], тяжело сознавать, как ты постарел, каким стал немощным, если хорошенькая молодая сеньора не боится пригласить тебя в дальнюю поездку.

Долорес было двадцать восемь лет, и ее давно уже не называли ни хорошенькой, ни молодой, однако слова Хуанито скорее напугали ее, чем обрадовали. Кто знает, что может взбрести в голову старику, к тому же уже давно овдовевшему. Впрочем, защитить она себя сможет, бояться надо другого. По мере того как сгущались сумерки, ей становилось все труднее ориентироваться по линии, отделявшей черный асфальт от желтой обочины, а фары, которые из-за слабого напряжения в аккумуляторе излучали лишь тусклый красный свет, совсем ей не помогали.

Громадные трансконтинентальные грузовики, как товарные поезда, с ревом проносились мимо. Они резкой нетерпеливо сигналили, словно она мешала им ехать. Огни встречных машин часто вынуждали ее останавливаться и пережидать, чтобы потом снова нащупывать край дороги. Усталость тяжелой волной навалилась на Долорес, и только боязнь оказаться в глубокой канаве, справа от дороги, подстегивала ее, не давая задремать.

Они приближались к бетонированному спуску, ниже которого пролегал водосток. Хуанито перестал болтать и напряженно прислушался.

— Cuidado![106] — вдруг крикнул он.

Но поздно, машина была уже около водостока, и в тот же миг на дорогу, пенясь, хлынула мутная вода. Ливень, начавшийся в горах, достиг наконец пустыни.

Долорес резко затормозила и остановилась у самого, как ей казалось, потока. Мотор заглох. Она хотела объяснить Хуанито, как пользоваться заводной ручкой, но в это время поток расширился, вода поднималась все выше.

Вот она сквозь щели перекошенных дверок просочилась в машину и затопила пол. Долорес и Хуанито пришлось поджать ноги. Без всякой надежды она все же нажала на педаль стартера. Напрасно. Фары совсем погасли.

Проснулся и заплакал ребенок.

Хуанито считал, что лучше всего покориться судьбе.

Eso es[107]. В горах льет дождь, он растопил снег, переполнил водой сточные трубы, остановил транспорт. Судя по всему, придется им ждать до утра. Надо набраться терпения. Хорошо еще, что они застряли на склоне, а не внизу, где воды особенно много. Там поток может свалить с ног даже сильного молодого мужчину, а машину перевернет и унесет с собой.

— Tai vez[108], здесь не так глубоко, — сказала Долорес, — мы сможем вытащить машину на сухое место.

Она хотела открыть дверцу, но Хуанито удержал ее за руку.

— Стой! Слышишь?

Долорес прислушалась. Со дна бурлящего потока словно доносился подземный гром.

— Наверное, это катятся большие камни, — сказал Хуанито. — Они могут искалечить ноги.

И как бы в подтверждение слов Хуанито, камень, влекомый течением, ударился о подножку с такой силой, что старый кузов зазвенел, как бубен. К тому же подул леденящий ветер. Нет, лучше укутать ребенка и ждать.

В глаза Долорес бил свет фар легковых и грузовых машин, подъезжавших к противоположному краю потока. Мелькали неясные силуэты людей с фонариками в руках: это водители и пассажиры смотрели на поток или бежали вверх по шоссе, чтобы предупредить об опасности.

Долорес оглянулась и посмотрела через заднее окно, в котором не было стекла. Там тоже светились фары и так же безмолвно двигались чьи-то тени. Рокот воды заглушал все звуки.

Однако только Долорес угодила в эту ловушку. Только она застряла в воде.

Ее измятый, обшарпанный автомобиль напомнил ей старое судно, которое село на риф и разламывается на части, а люди, стоящие на берегу, ничем не могут помочь.

Снова заплакал ребенок. Долорес сообразила, что слишком сильно сжимает его. Нельзя так поддаваться страху. Здесь, во всяком случае, ей не угрожают полицейские.

Она расстегнула кофточку, немного наклонилась вперед и высвободила грудь. Как только ребенок ощутил прикосновение соска к щеке, он перестал плакать и вцепился в грудь. По телу Долорес пробежала дрожь: она чувствовала и боль, и наслаждение одновременно.

Хуанито же был в равной степени очарован и аппетитом младенца и видом тугой, полной груди матери.

— Хорошо, — сказал он, — когда малыш проголодается, а у мамы много молока. Это очень хорошо и очень красиво — прямо как Святая Дева и Santo Nino[109]. И красота эта божественна. Разве можно сравнить нож, вилку, ложку с грудью женщины, которой нет ничего прекраснее на свете. Воистину, младенцы ближе к богу и к богородице, чем мы, старики.

— Здесь полицейские нас не тронут, — сказала Долорес, словно не слыша Хуанито.

Но старик продолжал свое.

— А знаешь, однажды я очень близко видел деву Марию. Si, de veras[110]. Мне приснилось, будто я San Jose[111].

Долорес молчала, и Хуанито продолжал:

— С самого детства мне казалось, что святая дева необыкновенно красива, и лицо у нее самое красивое, и одежда; а когда я стал юношей, я понял, что у нее и тело самое красивое, и начал мечтать, чтобы богородица явилась предо мной, как когда-то перед Индио Диего в Гваделупе: прекрасная, лучезарная, нагая.

Долорес не знала, как ей реагировать на странное признание Хуанито. Автомобили по другую сторону потока постепенно выключили фары. Теперь только один освещал Долорес. Она надеялась, что и он скоро погасит фары, и тогда ее грудь окажется в тени, и она не будет больше смущаться присутствием старика, столь откровенно вспоминающего свою похотливую молодость.

Хуанито скрутил тоненькую цигарку и вежливо предложил Долорес закурить. Та покачала головой. Тогда он закурил сам, и Долорес увидела, что лицо Хуанито отнюдь не похотливо, наоборот, задумчиво.

— Всю жизнь это видение было для меня самым прекрасным, и я думал, что оно дано мне одному. Долго так думал. Потом стал мужчиной, ухаживал за девушками, работал на ранчо с отцом и матерью, потом женился на молодой, очень хорошей и очень красивой женщине и счастливо жил со своей Тереситой много лет. Постепенно к ней привык, но о видении мечтал по-прежнему.

Хуанито отлепил от губы цигарку, глубоко затянулся и бросил ее. Окурок упал в грязную лужицу на полу машины и зашипел.

— И вот она пришла, моя мечта. Мне приснилось, будто я San Jose, женат на святой Марии и иду к ней. Она лежит на облаках, очень белая на фоне очень голубого неба. Ее нагое тело излучает свет, который жжет меня, как огонь. Свет такой яркий, что я не могу разглядеть то, что хочу увидеть и запомнить на всю жизнь. Поэтому я подхожу ближе, чтобы лучше видеть, меня охватывает какой-то священный, непонятный трепет, я очень счастлив, и мне кажется, что сейчас произойдет то, о чем я мечтал. Но вдруг чья-то холодная как лед рука тяжело ложится на мой живот, мне неприятно, хотя счастливое волнение еще не прошло, и я умоляю Марию убрать руку. Но богородица молчит и только улыбается, таинственная и чистая, а когда я пытаюсь отвести холодную руку, она вдруг щиплет меня, и я просыпаюсь с криком: «Святая Мария!»

Хуанито задумчиво усмехнулся.

— Просыпаюсь, а жена не спит, смеется, потому что это ее я назвал святой девой. Я не стал говорить ей, что видел во сне, но с тех пор мне стало казаться, что моя Тересита немного похожа на святую Марию, хотя тот, кто не видел ее без одежды, может быть, и не заметил бы сходства. Эх и linda[112] была моя жена! Как пружина. Красивей вас, сеньора, уж извините меня, хотя вы чем-то ее напоминаете. Даже жар, исходивший от нее в минуты страсти, был иной, чем у других женщин, почти такой, как тепло, которое исходило от богородицы. Только руки и ноги были всегда холодные. Поэтому, наверное, мне и приснилось, что рука у девы холодная. Вам это может показаться смешным, но это правда, подобного сходства я не встречал больше ни в одной женщине, потому и не женился. Наверное, напрасно: теперь я стар, одинок, спина болит. И мне трудно колоть дрова. Вот если бы мне пораньше встретить такую сеньору, как вы…

Комплимент был неуклюж, но, очевидно, именно поэтому тронул Долорес. Ей стало стыдно за неловкость, которую она испытывала, когда кормила ребенка. Совсем как гринга. Она избегала смотреть в глаза Хуанито, боясь унизить своим сочувствием его мужское достоинство, и в то же время хотела сказать ему что-нибудь приятное.

Вспомнив, что отказалась от цигарки, она вдруг заявила:

— Вот теперь я покурила бы.

— Muy bien[113].

Ребенок давно успокоился и заснул, но Долорес не хотела прерывать рассказ старика. Пока он сворачивал цигарку, она положила ребенка на сиденье, между Хуанито и собой, и застегнула кофточку.

Фары на обоих берегах погасли, но бурлящий поток не умолкал. Теперь автомобиль казался Долорес маленькой лодкой вроде той, которую она видела в детстве на озере Чапала. На такой лодке можно было спокойно плыть по необозримым водам, вдали от гринго, от полицейских, от опасности.

Хуанито зажег цигарку. При свете спички она увидела его влажную щеку.

— Muchas gracias[114], — сказала она.

— No hay de que[115], — ответил Хуанито.

— Si, hay[116], — настаивала она.

Долорес напряженно всматривалась в темноту, словно надеялась увидеть границу штата и определить, далеко ли осталось до цели. Как там Поло? Уж не бьют ли его в тюрьме, чтобы вырвать признание? Удалось ли ему поспать? Ojala[117]. Ей и самой не мешало бы заснуть ненадолго, забыть о сегодняшних треволнениях…

Хорошо все-таки, что она взяла Хуанито с собой. Сейчас он внушал ей почти нежность, смешанную с восхищением. Разумеется, он когда-то был muy hombre, настоящим мужчиной и хорошим мужем. Что, если бы она вышла замуж за такого, как Хуанито, а не за хитрого и невезучего Поло, который, причиняя зло тем, кого ненавидит, приносит несчастье и тем, кого любит?

Прочь эти мысли! Поло сейчас плохо, его схватила полиция, и никто, кроме нее, ему не поможет…

— Эй, люди! — прокатился над водой громкий мужской голос. — Я и не знал, что здесь кто-то есть, пока вы не зажгли спичку. У вас все в порядке?

Долорес высунулась из окна и чуть не вскрикнула. Электрический фонарь в руке, блестящий ремень и высокие ботинки — все говорило о том, что это полицейский.

Подойдя к машине, полицейский встал на подножку, чтобы не замочить ног, и, чуть ли не вдвое согнувшись, заглянул внутрь.

— У вас в моторе, наверно, полно грязи, — крикнул он. — Своим ходом машина ни за что не выберется. Хотите на сушу?

— Мы хорошо, — сказала Долорес с дрожью в голосе. — Не трожьте нас.

Полицейский направил свет фонаря на Хуанито, потом на нее.

— Ого! Будь я… Смотри-ка, кто здесь! — присвистнул полицейский. — Это и есть ваш двоюродный брат?

— Да, двоюродный. Она едет вон туда, — ответила Долорес, указывая в сторону ранчо Хуанито.

— Минутку, минутку. Никто никуда не поедет, пока я не разрешу.

— Она не едет, она приезжает. Она имеем там дом, — поправилась Долорес.

— Ах, он живет там! Вот оно что! Вы ведь говорили, что он живет в Навахо Гров?

— Нет, там другой двоюродный брат. Он хороший.

— Ну, ладно, ладно, не будем больше говорить об этом. Вы уже второй раз пытаетесь ускользнуть. Придется вам все рассказать шерифу.

«Что делать, что делать? Неужели нет выхода?» — с тревогой спрашивала себя Долорес.

— Ладно, я иду, — сказала Долорес и спросила, указывая на Хуанито: — Она едет домой?

— Он не едет домой. Он идет с нами. Хотите, я перенесу вас?

Полицейский соскочил в воду и открыл дверцу.

— Нет. Берите ребенка. Я иду.

— Черт возьми, о ребенке-то я и забыл. Ну, ладно, идите оба за мной, pronto.

Долорес передала ребенка полицейскому, тот неумело взял его, не выпуская из рук фонарика.

— Не уроните его, — предупредила она.

— Кого? Девочку?

— Конечно.

— Хорошо. Авось начнем понимать друг друга, пока доберемся до места. Следуйте за мной.

Долорес опустила ногу в ледяную воду и сказала старику, чтобы он тоже вылезал из машины. Убедившись, что его послушались, полицейский шагнул вперед.

Когда Долорес поставила в воду вторую ногу, ее лодыжку больно ударил камень. Она не упала, но у нее закружилась голова. Борясь с мутным бурлящим потоком, она слышала, как Хуанито тревожно кричит: «Сеньора! Сеньора!»

Шлепавший по воде полицейский Эллсберг обернулся, чтобы проверить, идут ли за ним Долорес и старик. Старик кое-как пробирался на четвереньках, видимо, его сбило с ног течение. Но женщины не было видно. Лишь через некоторое время он разглядел при свете звезд чью-то удалявшуюся фигуру.

Полицейский окинул взглядом толпу любопытных, собравшуюся у потока, и сунул ребенка в руки первой попавшейся женщины. Когда он снова посмотрел в сторону Долорес, та уже приближалась к водовороту, образовавшемуся у бетонированного откоса. Разбрызгивая воду, он с криком кинулся к Долорес, но та не слышала. Долорес сделала еще шаг, но под ногой дна не оказалось, и она погрузилась с головой в воду.

Когда полицейский достиг обочины, Долорес уже поднялась и стояла по грудь в воде. Услышав голос полицейского, она протянула ему руку. Он не хотел мочить форму, поэтому решил вытянуть Долорес, оставаясь у обочины. Но течение было настолько сильным, что Долорес не устояла и инстинктивно взмахнула рукой, так что полицейский не успел ее схватить. Женщину прибило к противоположному краю ямы, где до нее нельзя было дотянуться. Идти навстречу течению она уже не могла, так как силы ее иссякли.

Громко бранясь, полицейский погрузился в ледяную

воду, схватил Долорес за руку и, с трудом преодолев течение, вылез из ямы. Потом, подхватив под мышки Долорес, вытащил и ее. Его ботинки и форма имели жалкий вид.

Целая банда Капоне, черт подери, не могла бы причинить ему столько хлопот, сколько причинила эта глупая женщина!

Полицейский с трудом дотащил ее до дороги. Она упала на черный асфальт и начала, конвульсивно содрогаясь, кашлять, казалось, что ее вот-вот вырвет.

Подошел старик и забормотал что-то по-испански, показывая рукой на свои глаза и на Долорес.

Полицейский решил, что Долорес залепило глаза грязью. Ну и что? Черт с ними с обоими! Полицейский хотел отойти, но в это время Долорес окликнула его.

— В чем дело? — спросил он.

— Я вижу не хорошо, — сердито сказала она. — Ледяная вода плохо. Не могу видеть.

Он снова подошел к ней.

— Вы хотите сказать, что вы слепая?

— Именно.

— Значит… Вот оно что. Боже милостивый!

Полицейский растерянно смотрел на Долорес.

— Ребенок у вас? — спросила она.

Черт, опять он забыл об этом ребенке. Но женщина, которой он его отдал, уже подходила. Теперь все в порядке.

Долорес выхватила ребенка из рук женщины и крепко прижала к себе. Лишь после этого она почувствовала на своих щеках слезы.

Кто-то закутывал ее в одеяло, но она не замечала этого, словно оцепенела. Ее подняли и посадили в машину, повернутую в сторону Реаты. Хуанито пытался объяснить полицейскому, что сеньора очень хорошо водит машину и вовсе не нарушила закон, сев за руль, хотя плохо видит. Но никто не обращал на него внимания.

На мотоцикле полицейского завыла сирена. Долорес закрыла усталые глаза.

Очнулась она уже у здания окружной тюрьмы. Хуанито с ней не было.

Поло в этой тюрьме. Она молила бога, чтобы он не рассердился, когда узнает, что его машина брошена на 9* 259

затопленной дороге. Наверное, если бы она упала и люди внесли бы ее на руках, Поло увидел бы, как она измучилась и как хотела помочь ему, и тогда не стал бы сердиться.

Но она не могла упасть, потому что держала ребенка, к тому же никто не понесет ее. Полицейский провел Долорес по коридору, в нос ударил тяжелый запах. Они подошли к дверям камеры, набитой женщинами и детьми. Надзиратель отпер дверь.

— Поло! — позвала она. — Здесь мой Поло?

В камере было очень шумно, никто ее не слышал, но Долорес поняла: Поло здесь нет. По голосам она узнала кое-кого из знакомых. Здесь ее никто не будет бранить. Какая-то женщина взяла ребенка, другая повела ее к койке. Долорес опять хотела спросить о Поло, но язык ее не слушался.

После недолгой молчаливой борьбы, сначала почти шутливой, потом серьезной и, наконец, яростной, Бэдди Ведемейер ударил доверчивую Лауру-Джин по лицу и, пока она стонала от боли, овладел ею.

Все было кончено в несколько секунд и едва ли доставило ему удовольствие, Лаура-Джин жалобно всхлипывала, отчего Бэдди то и дело вздрагивал.

— Не надо, Лаура-Джин, не надо, крошка. Я поступил подло, черт меня дери, — монотонно бубнил он.

Но она не могла сдержать рыдания и, когда он хотел поцеловать ее, резко отвернулась.

— Не переживай так сильно. Черт возьми, я подлец. Ладно, подлец так подлец, — рассуждал про себя Бэдди. — Подлец и дикарь, который все сокрушает на своем пути и всегда идет напролом, как в футболе. Надо было знать, на что способен такой парень, если согласилась на свидание с ним. Он не станет ждать, когда ему уступят, он добивается своего силой, а это-то девки и любят, черт возьми. Ну, постонет, повздыхает немного, а потом решит, что, в конце концов, терять ей больше нечего, и успокоится. Забудет о боли и начнет думать о нем, какой он неотразимый мужчина, и с нетерпением будет ждать следующей встречи и тогда… М-м-м… Тогда будет замечательно! Уж он насладится, черт возьми! Она умрет от ревности, если он станет делать это еще с кем-нибудь, она будет кусаться и царапаться и ждать, пока он опять с ней встретится.

— Извини, малышка, я подлец. Не надо. Лаура-Джин, не надо, уже все позади, — продолжал он уныло бормотать.

Но от бесконечного повторения слова теряли свой смысл. Он и сам наконец понял, что произносит их машинально, неискренне, а Лаура плачет лишь для того, чтобы разжалобить его, и это действует ему на нервы. Пора бы ей замолчать, ведь он больше не трогает ее. Неужели она не понимает, что все неприятное уже позади?

— Пожалуйста, малышка, не надо, я, конечно, подлец… — бубнил он.

Наконец Бэдди замолчал, озадаченный ее отчаянием, которое охватывало и его. Он был недоволен собой. Зачем ему понадобилось извиняться? Ничего хорошего из этого не получилось и никогда не получится. Люди лишь пользуются твоей слабостью и стараются еще больше досадить тебе.

Сама виновата: не надо было сопротивляться, не надо было жеманничать после того, как поклялась, что отдастся, только что руку на библию не положила. Вот и напросилась.

Бэдди попытался снова поцеловать ее, и снова она отстранилась. Тогда он, крепко сжав зубы, встал и привел свою одежду в порядок. При свете звезд он видел, как она, лежа наполовину на одеяле, наполовину на земле, сгибает и разгибает, словно в конвульсиях, правую ногу. Было что-то страшное в этой обнаженной белой ноге, двигавшейся, как в агонии. У Бэдди затряслись колени, и он был вынужден отвернуться. Он не мог заставить ~ее замолчать и уже не мог больше слушать ее стенания. Он опустился на колени рядом с Лаурой, приподнял ее обмякшее тело и сильно встряхнул. Девушка вдруг перестала стонать, и он подумал, что ему давно следовало бы это сделать.

— Теперь тебе лучше?

Она не отвечала, продолжая лежать недвижимо. Бэдди решил, что это обморок. Ее рука скребла землю, голова склонилась набок, белокурые волосы закрывали лицо, поэтому он не видел, что она плачет.

Вдруг тело Лауры вздрогнуло. Потом, глубоко вздохнув, девушка испустила громкий звериный крик, пронзивший, будто острием ножа, все его существо. Бэдди никак не ожидал этого стремительного движения — он инстинктивно мотнул головой, и круглый камень, который она держала в руке, угодил ему в висок.

Его словно ударили носком бутсы, как это было прошлой осенью во время игры в Идальго, только на этот раз удар был сильнее. Как и тогда, у него потемнело в глазах. Но теперь не было мальчика, который смочил бы ему голову холодной водой, не было доктора, спешащего к нему вместе с санитарами через футбольное поле, и никто не кричал: «Скорее помогите ему!» Никто не перевязал ему рану, никто не помог встать на ноги, не было аплодисментов и подбадривающих криков.

Не было и Лауры-Джин.

— …Потом будто бы пришел вождь Голодных к Найенезгани — Истребителю Чужих Богов — и сказал ему: «Нет, ты не убьешь нас, Голодных, ибо, если убьешь, Народ перестанет быть голодным. И не будет у нас фиест, потому что, кто не голоден, тот не любит фиест. И тогда Народ уже не захочет охотиться, ибо зачем убивать своих братьев-животных, если не требуется мяса?» Вот что сказал этот вождь.

И Найенезгани будто бы отвечал вождю Голодных: «Я слышал тебя. Ты хорошо сказал. Народу нужны Голодные, поэтому я не стану их убивать». Вот что он сказал вождю. Так рассказывают.

Когда старый Бен Джоу Неззи кончил, удивление исчезло с лиц его внуков. Он рассказал им историю, которая не давала ему покоя с тех пор, как белый полицейский заставил его повернуть обратно, и рассказал ее хорошо — так, как и следовало рассказывать подобные истории. Даже его дочь и жена слушали, хотя знали эту историю наизусть.

Поджав под себя ноги, Бен Джоу долго еще сидел на овечьей шкуре, расстеленной на полу его хижины, сидел и после того, как заснули его внуки, как улеглась дочь. Он думал о сегодняшнем путешествии в страну белого

человека, думал о том, как полицейский с ружьем и маленьким стулом с колесиками спереди и сзади не позволил ему ехать в город продавать браслеты, поэтому он не купил одежду, персики в банках и шипучие пузырьки, а внуки не увидели Железо-Идущее-С-Огнем, которое он обещал им показать.

Его жена постлала овечьи шкуры и легла, укутавшись в одеяло. Он надеялся, что она заснет не сразу, тоже, наверное, будет думать, и приготовился поделиться с нею своими мыслями…

Огонь под дымоходным отверстием погас. Бен Джоу скрутил цигарку и, выкурив ее до конца, заговорил:

— Я думаю о белых. Я думаю об этих полицейских, об их ружьях и маленьких стульях с колесами. И еще думаю о Найенезгани, который не убил Голодных. И обо всем вместе.

— Я тебя слушаю, — сказала жена.

Бен Джоу молчал несколько минут, пока обдумывал, что сказать дальше.

— Я еще не все понял. Я думаю, что они не совсем плохие, эти белые. Есть в них что-то хорошее. Только, по-моему, они не знают дорогу к счастью; не нашли Тропу Красоты. У них два языка и недобрые сердца. Я так думаю. Сухая пыль крепко держит их. Дождь не падает на их кукурузу. Он падает на наши поля и на горы падает. Но поля белых покрыты пылью, их козы худы, и белые творят безобразия. Я думаю, что больше никогда не поеду Тропой Железа. Наверно, для нас будет лучше, если хорошие вещи из города купцы привезут сюда.

Его жена что-то пробормотала совсем сонным голосом, но Бен Джоу еще не закончил своей мысли. После долгого молчания он снова заговорил — тихо, словно в забытьи.

Эти белые умеют делать хорошие вещи. Но у них, по-моему, мелкие души. Им чуждо возвышенное, они не слушают, когда говорят боги. Они — как Голодные. У них много хороших вещей, но они не приносят им счастья. Их жизнь не дает наслаждения. Это мы видим, когда ездим туда. Мы видим, что они живут, как Голодные, и думаем, что, может быть, убьем их. Но мы поступаем как Найенезгани. Мы не убиваем их, а говорим: «Живите», потому что, если мы убьем их, нам, наверно, уже не захочется идти Тропой Народного Счастья. Пожалуй, нам не 9** 263

быть счастливыми, если мы убьем этих Голодных, этих белых. Мы убьем их, если они причинят нам слишком много бед. Но если они будут вести себя так же, как Голодные, мы позволим им жить. Так, по-моему, должно быть. Это я и хотел сказать. Все.

— Я слышала тебя, — пробормотала жена.

Может, он и не так много сказал, но достаточно. Он был доволен собой. Он вынашивал эти мысли и сейчас чувствовал себя так, словно после долгого поста спустился в долину.

Он положил руку на жену, к нему пришло желание, и он подумал о том, что оно уже давно не приходило и уже давно у них с женой ничего не было. Но теперь это будет и сделает их счастливыми. Он рад. Хотя желание не очень сильное, но приятное.

Он окликнул ее по имени, интимному имени, известному только им двоим. Но она отвернулась от него, что-то проворчав. Он понял, что она сердится, и сам рассердился.

— Нет би-и-изнеса, — протянул он, усмехаясь, и отнял руку.

Но тут же вспомнил, что этими словами передразнивал белого полицейского…

Он еще и еще раз повторил про себя двусмысленную шутку и досадливо махнул рукой, как бы отгоняя скверную мысль. Он вспомнил эти слова лишь потому, что услышал их от белого полицейского.

Над его женой тоже посмеялись, ее тоже не пустили в город. Значит, и она сердится. Ай-ай, думает, наверно, она. У меня нет материи, нет персиков, мой рот не чувствует вкуса хорошей пищи, и все это из-за белого полицейского… Кто поедет в город белого человека, тот обязательно делается сердитым.

Огонь погас, и тлеющие угольки покрывались золой. Бен Джоу снова закурил. Ему хотелось настроить себя на приятные мысли и с ними заснуть. Но это никак не удавалось, все раздражало его, и он подумал, что надо уехать из этой долины. Он построит новую хижину подальше от Железной Тропы, от этих белых и этой дьявольской дороги. Они уйдут далеко-далеко на север, где нет белых, кроме купца, где дымят только костры из можжевельника, где деньги — чистое серебро и полицейские — только навахо…

Бен Джоу бросил окурок в золу. Завтра они обсудят его план. И может быть, завтрашний день будет удачней сегодняшнего.

Он закутался в одеяло, вытянулся на овечьих шкурах и вскоре заснул.

Хотя в баке еще оставалось горючее, Фрэнк Хогарт решил заправиться. Иначе он рисковал остаться без бензина, ибо следующая заправочная станция может быть закрыта.

Он выключил мотор, и Миньон проснулась от внезапно наступившей тишины. Она поежилась и жадно потянула носом воздух.

— Que Qa sent bon, mon Dieu![118] Мы уже в горах?

— На полпути к перевалу. Высота около трех тысяч футов.

Фрэнку тоже дышалось легче. У калифорнийской границы, откуда они приехали, лето, хотя и раннее, уже давало себя знать. Едва поднявшись над горизонтом, белесое солнце слепило, как расплавленная сталь, льющаяся из гигантского ковша.

Сначала машину вела Миньон, а Фрэнк рылся в газетных вырезках, содержащих материалы о забастовке в Реате. Потом он сел за руль, а она, листая вырезки, проверяла, запомнил ли он их содержание.

— Наполнить бак, мистер?

У служащего заправочной станции было веснушчатое мальчишеское лицо и вздернутый, как у мопса, нос с широкими ноздрями. Но волосы уже начали редеть, отчего он выглядел старше своих лет. Фрэнку показалось, что он встречал этого человека, но где — не мог вспомнить.

— Да, пожалуйста, — ответил Фрэнк. Он вышел из машины, чтобы размять ноги, и подошел к парню, который возился у бензобака.

— Вы где куда? — спросил парень.

Фрэнк недоуменно посмотрел на него, а парень расплылся в улыбке.

— Так нэвви говорят, когда хотят спросить: «Куда вы держите путь?» — объяснил он.

— Нэвви?

— Навахо то есть. Я жил в Винслоу, а там полно нэвви. Вот я и спрашиваю: «Вы где куда?»

— А, понимаю. Мы едем далеко. В Реату.

— Вот как! — удивился служащий. — Неужели?

«Где же все-таки я его встречал?» — подумал Фрэнк. Парень напоминал ему кого-то не столько внешностью, сколько обманчивым спокойствием, за которым скрывалась тревога.

— Говорят, в Реате беспорядки, — сказал Фрэнк.

— Я слышал, они задерживают всех, кто подъезжает к городу с этой стороны. Думаю, что через город-то они вас пропустят, а вот остановиться там вряд ли разрешат.

Фрэнк не хотел, чтобы кто-нибудь предупредил власти Реаты о его приезде.

— Моя жена художница, — сказал он. — Она хочет сделать там несколько акварелей. Неплохое развлечение во время отпуска.

Парень кивнул.

— Вы не говорили ни с кем из тех, кто побывал в Реате?

— Говорить не говорил. Но один парень, ехавший, судя по всему, оттуда, оставил в уборной газету. Это был экстренный выпуск. Из него я узнал о том, что там произошло. Черт возьми, эти чудаки, наверное, думают, что президент у нас все еще Гувер, иначе они не вели бы себя так.

— Вы шахтеров имеете в виду?

— Что вы, мистер!

Фрэнк удивленно поднял брови.

— Насколько могу судить, вы не были сторонником Гувера.

— Что вы, мистер! — снова воскликнул парень, посмотрев Фрэнку в глаза. — Он и Макартур выкурили нас из наших квартир.

— Вот как!

— Не забудьте, что именно мы нанесли в двадцать восьмом году поражение Гуверу.

Из бака полился бензин.

— Извините. За пролитый бензин я с вас не возьму.

Только теперь Фрэнк понял, что его так встревожило при виде этого парня. С трудом поборов волнение, он проговорил:

— Я хочу пожать вашу руку. Как вас зовут?

— Дойл.

Они обменялись торопливым рукопожатием. Как и тогда.

— А вас?

— Хогарт. Адвокат.

Потом, забыв об опасности, Фрэнк добавил:

— Профсоюзный адвокат.

В лице парня, совсем как у Энди, ничто не дрогнуло. Он тщательно завинтил крышку бензобака, потом взглянул на Фрэнка и криво усмехнулся.

— Желаю успеха, — сказал он и отошел проверить уровень масла и баллоны. Затем бросил через плечо: — Газета лежит на столе в будке.

— Ладно, Энди, спасибо.

Пять минут понадобилось Фрэнку на то, чтобы просмотреть экстренный выпуск «Лариат» и сунуть его в карман. Сердце билось замедленно и сильно — как бывало всякий раз, когда Фрэнк старался сдержать волнение. Выходя из будки, он столкнулся с Дойлом. Тот смеялся: видимо, Миньон сказала ему что-то веселое. Фрэнк достал пятидолларовую бумажку и деловито вручил Дойлу. Тот звякнул кассой.

— Как вам понравилась редакционная статья? — спросил он.

— Обычная история, — ответил Фрэнк.

— Верно, — согласился Дойл, отсчитывая сдачу. — Они и нас обзывали красными. Но, как я уже сказал вашей жене, это глупое обвинение. Мы, американцы, стали красными задолго до русских. Ведь мы совершили революцию еще в тысяча семьсот семьдесят шестом.

Парню хотелось еще поболтать, но Фрэнк боялся, как бы его не выдал голос. Он положил сдачу в карман и отвернулся.

— Может быть, я слишком любопытен, — сказал Дойл, — но кто этот Энди?

Фрэнк удивленно посмотрел на него.

— Вы назвали меня Энди, — продолжал Дойл. — А я Денни.

— Разве я вас так называл?

Фрэнк засмеялся, но в его неестественном смехе было что-то жалкое.

— Значит, ошибся. Эти имена звучат почти одинаково.

— Понятно. Ну, мистер, желаю вам счастливого отпуска.

Миньон уже сидела за рулем, и Фрэнк надеялся, что она не слышала их разговора.

— Этот парень сообщил мне кое-что, — сказала она Фрэнку, когда он опустился рядом с ней. — Запиши себе в блокнот, n’est-ce pas?[119]

Она переждала грузовик, мчавшийся на большой скорости, и вывела машину на шоссе. Фрэнк приготовил карандаш.

— Он сказал, что мы должны остановиться у границы, в небольшом городке Чамиса. Там есть греческое кафе, хозяин которого в прошлом году снабжал едой и деньгами забастовщиков. Он узнает, есть ли в Чамисе кто-нибудь из Реаты, и спокойно ли на дорогах, и сколько там полицейских. 11 s’appelle George[120], по прозвищу El Greco[121].

Фрэнк записал.

— Еще что?

— О Реате все. Он рассказал мне также о своем возвращении из Вашингтона. Сколько раз бедняге пришлось побывать в тюрьме за бродяжничество! Но тебе надо спать, mon ami[122].

— Попробую.

Фрэнк отложил блокнот, коснулся губами ее щеки и сказал:

— Bonne nuit, Mignonne.

— Bonne nuit, cheri[123].

В слабом свечении приборного щитка лицо Фрэнка казалось странным, неживым. Глаза его были закрыты, у рта появились страдальческие морщины. «Что-то с ним случилось у заправочной станции, — подумала Миньон. — Сначала он так охотно разговаривал с се petit[124] Дойлом, а потом вдруг замкнулся, словно объятый какой-то тревогой».

А может быть, он просто устал? Миньон решила вести машину аккуратнее, чтобы муж смог поспать.

Несколько счастливых минут Фрэнк ни о чем не думал, как это бывает со всяким, кто начинает засыпать. Но потом его мысли заскользили по крутому склону — туда, где его ждало нечто ужасное. Перед ним возник приторно пахнущий комок из грязи и крови, залепивший рану в животе и напоминающий мертвого жаворонка, обвитого ржавой проволокой. Потом Энди с восковым, мертвенно-бледным лицом и блестящими кишками, вываливающимися из окровавленного живота. И все же Энди сохранял пугающую ясность рассудка и нечеловеческое самообладание. Он приказывал, а не просил: «Я все равно умру. Так что не заставляй меня мучаться и убей, пока я не сошел с ума. Иного выхода нет. Каждый, кто воевал, поймет, что ты был прав».

Так вот чем они похожи: не внешностью, и даже не медлительностью, и не пожатием руки, а голосом. Это был голос Энди. Поэтому у Фрэнка на какой-то миг и помутилось сознание, как в ту страшную минуту, когда Энди обратился к нему.

Больше ничего общего между этими эпизодами не было, ибо встреча у бензоколонки была обычной, а та, давняя, происходила, когда рассудок Фрэнка был помрачен; опомнился он лишь тогда, когда заметил, что из дула его револьвера идет дымок. В жизни образовалась пустота, которую он так и не смог заполнить.

Как ни убеждал он себя, что именно он убил своего друга, сердцем он не мог этого понять, как не понимает спящий, что видит сон. Во Фрэнке всегда жила неистребимая надежда, что ничего этого не было, никакого убийства он не совершил. Тем не менее он сознавал, что позволять себе надеяться на что-нибудь подобное — значит заниматься самообманом, лгать самому себе.

Уже почти двадцать лет он боролся с этой надеждой, хотя и считал своим призванием поддерживать в других надежду на то, что жизнь никогда не поставит перед ними задачи, решить которую человек не в силах.

Пустота, оставшаяся в душе Фрэнка после смерти друга, сыграла губительную роль: она заразила его неверием. Даже в судебных делах, когда налицо были все факты, свидетельствующие о безусловной невиновности клиента, он никогда не был убежден в совершенной своей правоте. Фрэнк носил в себе микроб сомнения, а потому допускал, что приводимые им факты, возможно… вовсе и не факты, а лишь желание, надежда или надежда на надежду.

Он испытывал тревогу, которую вряд ли мог кто-либо понять. Фрэнк пытался найти общий язык с Миньон, но убедился, что из этого ничего не выйдет, поскольку ее натуре была свойственна некоторая поверхностность.

То, что испытывал Фрэнк, представлялось ей хотя и болезненным, но преходящим явлением, чем-то вроде mauvais quart d’heure[125], мало чем отличавшимся от обычных человеческих страданий. Она не видела ничего страшного в том, что муж, при всей цельности его характера, постоянно ощущает внутреннюю пустоту, и считала, что природа неизбежно окажет на него благотворное действие. Природа милостива, она не может уготовить на долю человека больше страданий, чем он в силах вынести. Когда то или иное событие становится и неизбежным, и невыносимым, природа вычеркивает его из сознания. Примером может служить беспамятство, облегчающее роды. Но когда Фрэнк попросил назвать хотя бы одну женщину, которая после родов усомнилась бы, что действительно родила, Миньон отступила. Возможно, роженица и не сможет доказать факт родов логически, но она ощущает его всем своим телом. А у Фрэнка такого ощущения не было.

Не было его состояние аналогично и какому-либо иному беспамятству, например беспамятству после несчастного случая или шока, то есть вызванному факторами, не зависящими от воли человека. Фрэнк страдал от раны, которую сам себе нанес.

Самоубийство и помешательство имеют что-то общее. Но вряд ли потерю разума можно назвать сознательным, волевым актом.

Стало быть, в известной мере это было самоубийством, некоей разновидностью самоуничтожения, и, может быть, главная его, Фрэнка, суть уже мертва?

Фрэнк понял, что уже не заснет. Началась полоса г я* желых раздумий.

Потеряв надежду на то, что Миньон поймет его, Фрэнк старался скрыть свое трагическое состояние, полагая, что с годами оно пройдет. Но оно не проходило. Приступы страха, подобные сегодняшнему, повторялись все чаще, особенно накануне важных судебных разбирательств. И чем хуже он думал о себе, тем выше ценил благожелательное отношение жены. Постепенно Миньон стала для него не только женой и подругой, она стала всем. Без нее он не мыслил жизни.

То, что он сказал ей днем, была сущая правда. В ее присутствии он не поддастся страху, не совершит опрометчивых шагов. Но было бы несправедливым по отношению к ней, да и для него бесполезным, противопоставлять один страх другому.

Даже когда он мысленно говорил себе: «Я не должен был разрешать ей ехать со мной», он весь сиял от сознания того, что она с ним рядом.

Каждую минуту он помнил, что может прикоснуться к ней, если захочет, и чувствовал, как боль его утихает.

Фрэнк улыбнулся про себя и подумал, что хорошо, конечно, когда любишь жену, но не слишком ли он к ней привязался?

Может быть, виной тому был озон, которым пропитан воздух снежных вершин, а может, чувство облегчения, охватившее Фрэнка, но им вдруг овладело желание, которое могло показаться неуместным, но которое не только не смутило его, но даже позабавило. Фрэнк и Миньон не всегда хотели помнить о своем зрелом возрасте и подчинялись робкой страсти, охватывающей их порой.

Фрэнк спрашивал себя: не испытывает ли Миньон того же волнения, когда услышал ее испуганный возглас. Он открыл глаза. В тот же миг машину занесло в сторону, и она обо что-то сильно ударилась.

Миньон ждала, что Фрэнк объяснит, что с ним произошло, когда он увидел Дойла. Он всегда радовался встречам с крепкими парнями из народа, выметающими двгиеву грязь невежества и предрассудков, которые вдалбливали им в головы пасторы и хозяева. Парни эти очищают один угол за другим, но так до самой смерти и не могут закончить работу с помощью такого несовершенного орудия, как метла. Обычно Фрэнк не упускал случая объяснить им, что теперь люди располагают более развитой техникой. А тут он, кажется, вежливо уклонился от разговора, а потом сбагрил парня Миньон, словно хотел сказать: «Напросилась ехать со мной — так помогай же!»

Миньон рассердилась.

Жаль, что все так обернулось. А ведь как чудесно началось их путешествие! Само собой, между ними установилось деловое, товарищеское взаимопонимание. Она чувствовала себя очень нужной, pratique[126] и очень похожей на американку. Такие отношения, очевидно, складывались между ними уже давно, хотя Миньон и не догадывалась об этом. Лишь сегодня днем, как раз перед приходом Джулиуса, они оба поняли, что больше не хотят разлучаться. Это открытие совершенно ошеломило ее. Она не сдержала слез и убежала в ванную. Почему так поздно произошла с ней эта перемена? Оглядываясь на свое прошлое, она подумала, что жизнь ее похожа на театральное представление, начавшееся с третьего акта. Ведь до этих пор она никогда не хотела стать американкой, а еще меньше — женой американца. Она всегда придерживалась классической французской традиции — grande amour[127], и виновато в этом ее воспитание. Французы так гордятся своей способностью логически мыслить, так кичатся своим интеллектом и своим умением употреблять мудрые афоризмы, так чопорны и самодовольны, особенно когда речь идет об искусстве и любви, что никто не удивляется их нежеланию учиться у какой-либо другой нации, и менее всего у варваров, живущих по ту сторону океана и похваляющихся своей деловитостью.

Она пришла в ярость, когда поняла, как далека была от мужа все шестнадцать лет их совместной жизни. Подражая французскому beau monde[128], она рассматривала отношения между мужем и женой как что-то хрупкое, не совсем цивилизованное, хотя и не лишенное очарования, Этакое провинциальное naivete[129], над которым снисходительно посмеиваются, прикрываясь веером.

И тем не менее… ее жизнь с Фрэнком складывалась не так уж плохо. Даже совсем неплохо.

Но откуда тогда это ощущение утраты? Чего ей все-таки не хватает?

Хранительница французских традиций, она занималась сложным искусством любви как истинная женщина, с честью и с удовольствием выполняя свои обязанности. Чего же ей надо?

Можно сказать, ребенка. Но это было бы чересчур поверхностно и банально, хотя они оба давно мечтают о детях. Но не в этом дело, не хватает чего-то еще — может быть, удовлетворения, которым вознаграждается творческий труд… Или чего-то другого?

Миньон придерживалась золотой середины, стараясь быть скорее милой, чем страстной. Как физическое, так и духовное volupte[130] обновляло и восстанавливало силы Миньон в противоположность frisson[131], являющейся уделом слабых людей, которые находят наиболее острое наслаждение в самоуничижении. Миньон гордилась тем, что ее не постигла судьба французской jeune fille bourgoise[132], которую тайком приучают ценить превыше всего умение отдаваться без остатка любовному порыву. Миньон знала, что ни одна женщина не способна дать мужчине больше, чем она имеет; мужчина же в лучшем случае снисходительно примет это и, довольный собой, отправится на поиски новой девственницы.

Миньон презирала уловки искушенных женщин, рассчитанные на то, чтобы доставить мужчине максимум удовольствия, но чаще всего оскорбляющие I’homme moyen sensuel[133]

В первые годы супружества Фрэнк называл Миньон sage famine вместо femme sage, превратив ее таким образом из мудрой добродетельной женщины в повивальную бабку. С тех пор этот каламбур стал их семейной шуткой.

Однако она действительно не знала, в чем состоит ее мудрость. Неужели лишь во всех этих «нет», «никогда», «этого нельзя» и прочих запретах? В том, что она отрицает чувственную любовь и действует, лишь подчиняясь рассудку? Если так, то она действительно повивальная бабка, принявшая мертвый плод.

Вот о чем она думала сегодня днем, когда плакала в ванной. Она оплакивала свое прошлое. Однако теперь ей вдруг показалось, что для слез у нее были совсем другие причины. Непривычное чувство, которое ее охватило, могло быть вызвано не столько запоздалым пробуждением, сколько предвидением конца. Да, ее скорбь — это урок не утонченной молодежи, а людям, переступающим опасную черту зрелости. Ее вымученное решение совершить эту поездку вместе с мужем было продиктовано желанием максимально использовать то, что сохранилось…

Погруженная в эти горькие мысли, она резко повернула руль. Машину занесло. Боже, что она делает?

Миньон взглянула на Фрэнка. Лицо его стало мягче. Приступ cafard[134], наверное, прошел. Pauvre chou![135] Почему он не поделился с ней своими тревогами?

Подобное с ним случалось часто после того, как его избили, и Миньон все больше и больше возмущалась тем, что он вынужден жить в постоянном напряжении, все время рисковать и брать на себя ответственность, которую пора бы уже переложить на плечи молодых.

Дело было не в том, что Миньон считала его старым. Почтенным для нее был не возраст Фрэнка. Она гордилась его шрамами и заслугами, считала, что пора вознаградить его доблесть общим признанием.

Почему он не послал в Реату Джулиуса?

Когда они медленно пробирались по улицам Лос-Анжелоса, Миньон спросила его об этом. Фрэнк засмеялся: она идеалистка, хочет, чтобы не было классовой борьбы или чтобы он ушел на покой в самый разгар боев!

— Je Favoue![136] — воскликнула она. — Но ведь этой борьбе нет конца!

— Когда-нибудь будет, — твердо ответил он.

Миньон не стала спорить. Теперь уже поздно разубеждать его. И все же она отстаивала свое право надеяться, хотя и не позволяла надеждам руководить ее поступками. Желания человека выражают его потребности, а потребности есть движущая сила в экономике, политике, этике — во всех материальных и идеологических сферах социальной борьбы.

Вот почему Миньон придавала большое значение христианству, которое добилось многого, внушив людям, что все они братья. Конечно, это лишь первый шаг, но за ним непосредственно следовал второй: признание того, что полезным для каждого может быть лишь то, что полезно ближнему. Когда человек поймет это, он уже не сможет не посвятить себя перестройке мира.

Фрэнк же считал, что история человечества началась с появлением науки. Колдовство и религия лишь тормозили развитие. А идеалы донаучного периода носят характер предвидения.

Это различие в их взглядах существовало всегда. Оно было обусловлено протестантским воспитанием и юношеским увлечением Ингерсолом, однако научило их терпимости и взаимному уважению.

Миньон снова посмотрела на мужа потеплевшим, любящим взглядом и подумала, что складки у рта делают его похожим на сатира. Ей вдруг захотелось ощутить близость его крепкого волосатого тела, и она непроизвольно сняла ногу с акселератора. Надо придумать какой-нибудь предлог для остановки!

Но Миньон тут же испугалась своих мыслей. Фрэнк решит, что француженка всегда остается француженкой — только любовь на уме. Toujour l’amour[137]. Взял жену с собой в деловую поездку, и вот что получилось. Думал, что она доросла до новых отношений, а она опять за старое. Нет, она не serieuse[138] и не годится в подруги зрелому мужчине.

Миньон решительно нажала на педаль, и машина помчалась с прежней скоростью. Она не хотела, чтобы муж проснулся и, проверив, сколько они проехали, покачал головой, а потом сменил ее за рулем, как это было днем.

Она прибавила газ, доведя скорость до пятидесяти пяти миль. Машина шла ровно. Ничто больше не отвлекало ее внимания от черной полосы дороги. В отличие от мужа Миньон не находила ничего красивого в этом пустынном пейзаже. Несмотря на совершенство красок и линий, ландшафт этот представлялся ей мертвенным, как абстрактная живопись, которая ей была отвратительна всем, кроме техники.

Миньон показалось, что Фрэнк пошевелился. Она покосилась в его сторону и, когда снова перевела взгляд на дорогу, увидела перед собой большую собаку, бежавшую по правой стороне шоссе.

Она не торопилась нажать на педаль тормоза, поскольку собаки обычно умеют уберечься от машины. Однако, к ее удивлению, животное продолжало бежать, намереваясь пересечь дорогу. Собака, очевидно, была либо глупа, либо слепа. Но пока Миньон пришла к этому выводу, было уже поздно: столкновение оказалось неизбежным. Тогда она затормозила и резко свернула влево. Напрасно. Лишь когда бампер нанес животному удар и оно, несколько раз перевернувшись, скатилось в кювет, Миньон поняла, что это была не собака.

Миньон оказалась умелым водителем. Несмотря на желание спасти жизнь животному, она решилась своевременно отпустить тормоза, не дав, таким образом, машине сойти с шоссе и увязнуть в мягком грунте. Крепко ухватившись за руль, Миньон вывела машину на левую сторону дороги. Эта операция заняла всего несколько секунд, но Миньон эти секунды показались очень долгими.

Мотор заглох, и Миньон закрыла глаза.

— Браво, petite[139]. Приземлилась на все три точки.

Она почувствовала на своем плече его сильную руку. Фрэнк вылез из машины и спросил:

— А в чем, собственно, дело?

Миньон до боли прикусила губу.

— J’sais pas. Un serf, un loup[140], — тихо ответила она, — Я пыталась свернуть в сторону, а он не уходил.

Миньон тоже вылезла из машины. Ноги у нее дрожали. Фрэнк пошел осмотреть дорогу и сразу растворился в темноте.

— Non, non, non! — закричала она. — Pas sur la route! La-haut[141].

Миньон указала на откос и, сделав над собой усилие, побежала. Перелезая через кювет, она споткнулась, упала на гравий и порвала чулок.

На откосе, почти у кювета, лежал теленок с вытянутой шеей, высунутым языком, неуклюже подвернутыми ногами. Миньон отпрянула.

— Ah, mon Dieu, il est mort![142]

Подошел Фрэнк. Убитая горем, она повернулась к нему.

— Je 1’ai tue, n’est ce pas?[143]

— He знаю, сейчас посмотрим.

Он присел возле теленка. Миньон видела, что из головы животного течет кровь. Фрэнк рукой смахнул ее.

— Не такой уж глубокий порез, — объявил он.

Он приподнял ногу теленка и отпустил ее. Нога упала. Миньон снова отвернулась.

Ну, конечно, он мертв. Дурная примета. Страх, возникший в душе Миньон, был суеверным и унизительным, но избавиться от него она не могла.

Фрэнк выпрямился и стоял рядом с ней, вытирая руку пучком травы.

— Боюсь, что он мертв, — сказал он. — Но это не твоя вина. Не надо так расстраиваться, дорогая.

Миньон прильнула к нему и зарыдала, чувствуя себя ребенком.

— Faut pas s’en faire, ch6rie, — сказал он, — C’est pas grande chose[144].

— Au contraire[145], — всхлипывала она. — Он такой маленький.

Миньон позволила ему увести себя.

— Дитя, потерявшее мать…

В этот момент они услышали шорох. Миньон оглянулась: теленок зашевелился, с трудом поднимаясь на ноги и крутя головой, как боксер, оправляющийся после нокдауна. Фрэнк подбежал к животному, чтобы помочь ему. Неожиданно теленок брыкнулся, сбив с Фрэнка шляпу, и галопом понесся по зарослям кустарника.

— Ах ты, негодник, даже дотронуться не дал!

Радость Миньон была до нелепости бурной. Она бежала за теленком, нервно смеясь и крича:

— Adieu, petit! Tu m’pardonnes bien, n’est pas?[146]

Возбужденная, она повернулась к Фрэнку. Ночное небо излучало какое-то чудесное сияние.

— Я так счастлива, милый, что, наверно, кажусь тебе дурой?

Он поцеловал ее в губы.

— Нет, не кажешься. — Фрэнк взглянул на часы. — Je t’aime[147].

— Salaud![148] А сам думаешь, сколько времени мы потеряли.

— Я думаю… Боюсь тебе сознаться, о чем я сейчас Думаю.

Они вышли на шоссе и, взявшись за руки, зашагали к машине.

— Я замужняя женщина, можешь говорить мне все. Он испытующе посмотрел на нее и, помолчав, сказал: — Я думаю… Ну, во-первых, я думаю, что скоро взойдет луна.

Миньон взглянула на восток, в сторону гор, и увидела, что именно оттуда исходит сияние, которое она заметила раньше. Между двумя зубчатыми вершинами струился серебряный, ослепительно яркий ручеек.

— Еще я думаю, что моя жена прелестна. И еще думаю, что сейчас буду ласкать ее, если она не против.

Миньон вздрогнула и повела плечами, ноги ее вдруг ослабли.

— Mon ami, je t’en prie…[149]

Самообладание далось Миньон с большим трудом. Ущербная луна уже отделилась от зубчатого силуэта гор и парила в небе, заливая светом пустыню, которая теперь показалась Миньон бесконечной. После длительного заключения в машине, откуда можно было увидеть лишь дорогу, освещенную фарами, Миньон радовалась этому простору и свету. Как прекрасны должны быть здесь любовь и ощущение счастья, которое наступает потом! Но Фрэнк? Ему пришло это в голову только потому, что…

опа вела себя так глупо. А завтра он пожалеет о случившемся и подумает: «Вот к чему привела наша поездка». И больше уже никогда не возьмет ее с собой. Ведь она отвлекла бы его от дела, требующего полной сосредоточенности и напряжения сил. Бедняги сидят в грязной тюрьме и надеются, что Фрэнк поторопится и сделает все возможное, чтобы помочь им. Конечно, можно тысячу раз повторять, что один потерянный час ничего не значит, но она не может, не может пойти на это, иначе потом возненавидит себя.

— Non, non, non, прошу тебя, — умоляла Миньон, отстраняясь от Фрэнка, но тот, судя по всему, не собирался уступать.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал он. — И все же человек остается человеком, какую бы сверхчеловеческую задачу ему ни предстояло выполнить. Надо мириться со своими слабостями, иначе возникнет неразрешимый конфликт, от которого пострадает дело.

Миньон печально покачала головой. Если бы она осталась дома, все было бы иначе. Она попыталась отделаться от мужа банальной фразой:

— Le coeur a ses raison…[150] Ты должен простить меня, mon ami. Наверно, я чертовски глупа.

Обычно он смеялся над ее слишком резкими выражениями, но сейчас остался серьезным. Он молча сел за руль и нажал на педаль стартера. В ушах Миньон зашумел ветер.

Казалось, прошло несколько часов. Миньон догадывалась, какую борьбу с собой пришлось выдержать Фрэнку, пока он не сказал, не отрывая глаз от дороги:

— Ты права, как обычно. На свою беду, я вдруг вспомнил, что восемь лет и три месяца назад видел твое тело при лунном свете.

Миньон засмеялась.

— Я тоже помню, это было на пляже Кейп-Код. En ce cas[151] я рада, что ты не настаивал. Ты испытал бы разочарование absolument atroce![152]

— Если это самое ужасное, что меня ждет… — усмехнулся Фрэнк, но тут же осекся. Миньон дрожала.

К двум часам ночи, после мучительных раздумий, Дэн Барбидж пришел к выводу, что сегодняшний бунт был устроен специально для того, чтобы помешать свадьбе его дочери и завершить, таким образом, длинную цепь унижений, которым он подвергался всю свою жизнь.

Он подумал, что, пожалуй, надо пойти к жене и поговорить с ней. Эта мысль удивила его: нашел с кем советоваться! Ведь именно брак с этой женщиной — единственный, как ему казалось, необдуманный шаг с его стороны — причинил ему самые крупные неприятности.

В детские и юношеские годы он жил лишь одним желанием — не отстать от старшего брата Билла, а потом и затмить его. Билла все считали вожаком. В школе имени св. Луки он был награжден медалью Пенроз — Маккинли «За сильный характер» в знак признания его успехов на футбольном поле (три очка в мачте с командой школы имени св. Матфея) и в учебе, хотя успевал он средне. Эта награда обеспечила Биллу популярность, с которой почти невозможно было бороться; и все же Дэн сумел добиться преимущества перед братом: он был избран капитаном футбольной команды. Биллу это не удалось — не хватило одного голоса.

Травма колена, полученная в финальной встрече, помешала Дэну участвовать в матчах со сборной Принстонского университета, после чего он уже не считался одним из сильнейших игроков. Смирившись со своим несчастьем, Дэн стал высмеивать тех, кто увлекался спортом.

К тому времени, как Дэн кончил учиться, Билл уже преуспевал в качестве агента по продаже облигаций и был помолвлен с миллионами Сары Дарнелл, а также с ее родословной — послами, министрами и промышленными магнатами.

Подготовка к браку со столь именитой особой требовала немало времени. Дэну пришлось присутствовать при венчании, и по обыкновению ему досталась второстепенная роль: он был не первым шафером, как рассчитывал, и это разозлило его больше, чем он признавался себе. После свадьбы Билл и Сара были все лето почетными гостями загородных домов Сибрайта, Саутгемптона и Вестбэри, где в это время играли в теннис и поло, а Дэн полушутя, полусерьезно сблизился с Кит ВандервельдО, которая на свадьбе была подружкой невесты.

Кит была «гадким утенком» в семье крупнейшего в Нью-Йорке торговца недвижимостью. К богатству отца она относилась безразлично, с ужасающей остротой подмечая смешные притязания «света» и собственного семейства. Деятельность Кит в качестве университетской суфражистки давала пищу для газетных сплетен и до такой степени обозлила ее отца, что тот забрал ее из колледжа. Кит в отместку позволила сфотографировать себя в купальном костюме.

Главным поводом для ее острот служила «роскошная», как сообщалось в местной светской хронике, приближающаяся свадьба Сары и Билла. Ободренная смешливостью Дэна, она предложила ему бежать с ней в канун этой свадьбы и привлечь тем самым внимание публики к себе.

О, это была чудесная идея. Кит и Дэн получали огромное удовольствие, обсуждая различные варианты бегства. Мальчишник Билл предполагал устроить за два дня до свадьбы (он считал, что жениху негоже появляться в церкви с похмелья). В тот же вечер Сара пригласила подружек на обед и в театр. На следующее утро, но не слишком рано, была намечена репетиция в церкви, на которой, согласно лучшим традициям богатых свадеб, все идет не так, как следует. Кит и Дэн должны были там присутствовать, а вечером, во время обеда и танцев в Охотничьем клубе, они договорились бежать в машине Дэна, на пароме перебраться на другую сторону Стемфордского пролива и обвенчаться, рассчитав все таким образом, чтобы телеграмма, извещающая об этом событии, поступила в Охотничий клуб как раз к моменту исполнения песенки «Доброй ночи, дамы». Замысел был настолько дерзок, что они боялись даже подумать о фуроре, который он произведет.

Самым смешным было то, что они обсуждали свой план совершенно открыто. Друзья сочли эту шутку чрезвычайно забавной и весело давали советы. Даже Билл и Сара приняли участие в игре и готовили вместе с другими самый шумный скандал сезона, никак не предполагая, что он действительно произойдет.

Дэн тяжело вздохнул, вспомнив, как незаметно, шаг за шагом, безобидная шутка приняла серьезный характер и в конце концов стала реальностью.

Их погубило то, что все задуманное они находили чрезвычайно остроумным. Сначала шутки ради приобрели кольца в магазине Вулворта, потом, так же шутя, разыскали в телефонном справочнике Вестчестера священника по имени Хитч, а затем Дэн подарил Кит книжку «Что следует знать каждой девушке». Впервые в жизни он казался себе блестящим светским человеком.

Лишь когда Дэн зашел слишком далеко, он, к своему ужасу, понял, что, желая досадить брату, откусил собственный нос. Оставшись один на один с Кит в ужасном гостиничном номере, вдали от потрясенного скандалом общества, он ощутил себя жалким и малодушным.

На какое-то время в его отношениях с Кит появилось настоящее чувство, но оно тут же исчезло, отступив перед ошеломляющим успехом их безумной проделки, которая действительно оказалась самым шумным скандалом года. Они добились того, что газеты писали о них, а не о Билле и Саре.

Кит встретила вызванную ими бурю вполне спокойно, с присущим ей юмором и озорством, но Дэна на это не хватило. Его бунт был продиктован лишь желанием обойти брата, и, проклиная все на свете, он сразу же согласился на предложение отца «начать все сначала» (то есть служить в конторе) на угольных шахтах Юго-Запада. Ему было обещано, что если он «преуспеет», то в конце года сможет содержать молодую жену.

Такой исход вполне устраивал Кит, но тут-то и обнаружилась разница между супругами. То, что Дэн считал изгнанием, для Кит означало освобождение от утонченных пыток великосветского общества, которое ценит в женщине лишь внешнее изящество и, как дурной болезни, боится острого ума и сильной воли. Кит попала в положение парии, что отнюдь ей не претило. Дэн издевался над ней, говоря, что она «опустилась», но вместе с тем вынужден был признать, что к ней очень идут шерстяные рубахи, стэтсоновские шляпы и ковбойские сапоги, а ее увлечение всем индейским, ее смелый и веселый нрав казались здесь вполне уместными. Одним словом, Кит пустила корни.

Дэну же Реата представлялась местом заключения, где он вынужден отбывать неопределенный срок. Когда Билла убили на войне, Дэн ждал, что для него наступит лучшая пора, поскольку освободился директорский пост. Но его так и не вызвали. Его просто-напросто обошли. И только после бесчисленных телеграмм его, управляющего шахтами Реаты, избрали членом правления Американской медной корпорации. И этот пост был единственным якорем, брошенным с наветренной стороны его корабля.

Размолвка между ним и Кит до развода все же не довела. На компромисс их толкали следующие соображения: необходимость и дальше жить в одном городе, совместное владение имуществом и беспокойство за будущее их единственной дочери Маргарет. Дэн снизошел до того, что усвоил некоторые «западные» обычаи. Он вступил в местный «Ротари клуб», носил брюки для верховой езды и широкополую шляпу, а Кит, поборов отвращение, стала бывать в домах, где играли в бридж, ходить в церковь и занялась туалетами, после чего ее имя замелькало в разделе светской хроники. Она позволила Дэну отправить Маргарет на Восток продолжать образование, но решительно воспротивилась ее дебютам в нью-йоркском обществе.

Вообще же Маргарет больше тяготела к Востоку, чем к Западу: сказывалось влияние отца. Если бы не вздернутый носик, придававший ей чрезмерно решительный вид, и не склонность к полноте, благодаря которой она напоминала Мэй Уэст, когда той было за тридцать, Маргарет могла бы считаться хорошенькой и даже, при большем внимании к туалетам, изящной. Она усвоила насмешливый тон, умела держаться в кругу юнцов из колледжа Скотта Фицджеральда, научилась принимать томные позы в танцах и в одинаковой степени презирала и возню матери с индейцами, и службу отца в грязных шахтах. Все ее помыслы сводились к одному: как можно скорей бежать из Реаты. И если бы не это, жизнь для нее потеряла бы смысл. И Дэн, и Кит одобряли намерение дочери, хотя и по разным причинам.

То ли из-за неспособности добиваться поставленной цели, то ли потому, что Маргарет, подобно Кит, была более, чем могло показаться, привержена к Западу, но она пренебрегла возможностью сделать блестящую партию на Востоке. Без особых колебаний она согласилась выйти за парня из семьи Зиммерманов, хотя знала, что, очевидно, дальше Дэнвера или Эль-Пасо будущий муж ее

не увезет. Вопреки ожиданиям Дэна не поддержала она и его предложения устроить пышную свадьбу. Бой с Кит по этому поводу он выдержал один.

Из этого боя он вышел победителем. Кит наконец согласилась: пусть свадьба дочери будет не похожа на их собственную и попадет в анналы Реаты, чтобы скрасить скучные будни индустриального города.

И вот теперь, когда до свадьбы осталось всего четыре дня, Реата вдруг превратилась в полудикую деревню, где правит обычай родовой мести.

Как будто Билл вышел из могилы, чтобы отомстить Дэну и Кит за шутку, которую они выкинули четверть века назад, в день его свадьбы.

Что скажет Кит после того, что произошло сегодня? Как бы это узнать? Он не видел жену с самого завтрака. Использует ли она беспорядки как предлог, чтобы отказаться от пышной свадьбы и заменить ее скромным семейным торжеством? Вот что не терпелось узнать Дэну.

Десять шансов против одного: она возложит на него вину за случившееся. Кит постоянно высмеивала его реформаторскую идею ликвидации полукрепостного уклада, существовавшего с конца прошлого века, когда здесь провели железную дорогу. Жена не видела логики в его рассуждениях о том, что от кабальной системы труда можно избавиться лишь путем избавления от самих батраков — точно так же, как Природа избавилась от более слабых видов, чтобы создать Человека. Поэтому Дэн не сомневался, что жена и теперь не согласится с ним, если бы он решил, воспользовавшись счастливой возможностью, провозгласить наступление новой эры в жизни раздираемого противоречиями города.

Он остановился у двери, собираясь постучать. Но тут мужество оставило Дэна, и он зашагал по холлу, мягко ступая домашними туфлями и представляя себе, с каким злорадством Кит скажет: «Хочешь отложить свадьбу, Дэн? Нет уж, на это я не пойду. Молодых будут охранять шалопаи в легионерских касках со штыками наперевес, а если эти подонки попробуют приблизиться, ты можешь их пристрелить. Пусть знают, как нарушать ius primae noctis[153]. Маргарет будет тебе признательна!»

Впрочем, кто знает. Может, он слишком предвзято к ней относится? В конце концов, Кит не так плоха, разве что чересчур остра на язык. Несмотря на размолвку, она постаралась не довести дело до развода. Более того, она изо всех сил пытается играть роль первой дамы Реаты. Пожалуй, он слишком поспешно осудил жену.

Дэн снова подошел к двери и снова остановился в нерешительности.

— Да входи, входи наконец, — послышался усталый голос Кит.

Значит, она слышала, как он ходит под дверью. Дэн вздохнул и решительно нажал на ручку.

Комната Кит всегда казалась ему чужой. Пожалуй, здесь не было ни одной обычной вещи и ничто в еэ убранстве не говорило о том, что в ней живет женщина. Предметы обстановки были либо индейскими, либо испанскими — грубыми, примитивными, мужскими или безличными, как в музее. Пол был устлан индейскими коврами, вытканными в округе Двух Серых Холмов. Старинная испанская кровать на тонких ножках покрыта редчайшим одеялом, а разрезанные надвое блекло-голубые chimayos[154] служили шторами. Вместо туалетного столика стоял грубо сколоченный сосновый ящик с приделанными к нему ножками. По обеим сторонам подковообразного очага, обмазанного глиной, красовались древние кувшины с замысловатым черно-белым рисунком. В углу лежал причудливый головной убор индейского воина.

Со всех сторон на Дэна смотрели маски богов хопи и зуньи. Беленые стены были голыми, если не считать четырех акварелей, изображающих индейские ритуальные танцы. На громоздком комоде не было ни пуховок, ни пудры, ни флаконов с духами, ни лака для ногтей, ни даже зеркальца. Там лежала лишь шляпа Кит с широкими, сильно загнутыми полями.

— Не знаю, что и подумать, — сказала Кит, включая на ночном столике лампу. — Наверно, дух насилия и террора захватил и тебя. Сожалею, дорогой, но сегодня тебе не удастся оседлать свою старую лошадку.

Кит села в постели. Пижама молодила ее огрубевшее от загара лицо с морщинами у глаз.

— А может, у тебя другое на уме?

— У меня к тебе дело, но не то, о котором ты думаешь, — холодно ответил Дэн, опускаясь в мексиканское кресло, обитое сыромятной кожей.

Кит криво усмехнулась.

— О нет, я не упрекаю тебя. Я знаю, как это заразительно. И дьявольски заманчиво. Ведь перед тобой не тот противник, с которым сталкиваешься на войне. Недаром в старые времена европейские женщины говорили: «Спасите нас от наших защитников».

— Мне казалось, тебе интересно будет знать, что операция проходит, как никогда, спокойно и организованно. — Дэн с трудом сдерживал гнев. Жена повела себя так, как он ожидал. — До сих пор не поступило ни одной жалобы на жестокое обращение.

— Не сомневаюсь, тебя упрекнуть не в чем, — сказала она, протягивая руку к сигаретам на ночном столике, чтобы угостить мужа. — Однако, будь я на твоем месте, знаешь, что бы я сделала? Заставила бы полицейских выкинуть их значки, форму и прочие регалии и снова стать людьми. Для разнообразия. А потом пусть бы они затеяли перестрелку с рабочими, как это делалось на Западе в старые добрые времена, и пусть бы победил сильнейший. Если же это кажется тебе слишком рискованным, стоило бы встретиться с шахтерами и заключить тайное соглашение, возложив всю ответственность на старикашек, что сидят на Востоке.

Она поднесла спичку сначала к сигарете мужа, потом к своей.

Неужели тебе не надоело прислуживать им?

— Дорогая Кит…

Теперь, когда жена принялась фантазировать, Дэн говорил спокойно.

— Я давно зарекся обсуждать с тобой свои дела. Но если ты пожелаешь меня выслушать, то поймешь, как далеки наши с тобой взгляды на будущее. Основное различие между нами состоит в том, что ты можешь позволить себе безответственные разговоры и насмешки, а я нет. Поэтому не лучше ли тебе заняться своими делами? Например, свадьбой Маргарет. Не надо преуменьшать значение этого события, особенно сейчас, после всего случившегося.

— Кому нужна эта свадьба? Маргарет?

— Да всем… — начал было Дэн.

— Маргарет хочет одного: заполучить парня и удрать с ним отсюда, а вовсе не разгадывать с ним шарады, — прервала его Кит. — Что касается меня, то ты знаешь, как я к этому отношусь. Значит, остаешься ты. Насколько я понимаю, ты хочешь, чтобы все было так, как ты наметил, что бы ни случилось. А случиться может всякое.

— Дело не только во мне, — сказал он устало. — Нельзя считать свадьбу сугубо личным событием. Это событие общественное, а при нашем положении в городе она становится как бы праздником. Уж если люди нашего круга перестанут соблюдать приличия, можно ли требовать этого от прочих?

Кит свесила ноги и, шевеля пальцами, некоторое время задумчиво разглядывала их. Потом подняла голову и улыбнулась.

— Ты и в самом деле странный человек, Дэн. Все еще пытаешься загладить шутку, которую мы с тобой выкинули в свое время. Вернее, выкинула я. Признаю, что я втравила тебя в эту историю, сыграла роль злого гения. Сядь поближе, я хочу сказать тебе кое-что.

«А правда, в ней что-то колдовское», — подумал Дэн. Как она догадалась, что он вспомнил сейчас об их непоправимой ошибке? Но какой смысл говорить об этом после стольких лет совместной жизни?

Растерянный, Дэн сел рядом с ней. Кит взяла его руку и легкими движениями стала приглаживать волосы на его пальцах.

— Да, я злой гений, — сказала она, — а ты нет. И никто на свете не может объяснить, почему мы остаемся мужем и женой.

Он быстро взглянул на нее — их глаза встретились. Против его ожидания Кит смотрела дружелюбно и весело.

— Наши вкусы, наши желания и наши поступки различны. Наши отношения были ужасны с самого начала и не стали лучше потом. Прежде у тебя было чувство юмора — теперь его нет. В этом не только твоя вина, но и моя: всю жизнь я тебя высмеивала. И тем не менее мы продолжаем жить вместе. Знаешь почему?

Вот когда настало время, пришел тот самый момент, то самое мгновение! Жена дает ему возможность уйти. Одно его слово — и все будет кончено. Но Дэн ничего не сказал, у него не повернулся язык, потому что он не решил, хочет ли он убить жену или лечь с ней в постель.

— Почему? — спросил он.

— Лучше бы ты сам догадался.

— Я не люблю загадок. Если ты думаешь, что знаешь ответ, я бы хотел его услышать.

— Хорошо. Мы не можем расстаться друг с другом, как многие не расстаются с дурными привычками. Ты не смог бы жить, если бы не чувствовал себя праведником. Я же, наоборот, не смогла бы жить, если бы чувствовала себя праведницей. Я тот человек, в сравнении с которым ты сильнее ощущаешь свои добродетели. Ты мой антипод, и мои недостатки, слава богу, делают меня непохожей на других женщин. Поэтому мы и нужны друг другу. Согласна, в этом есть что-то порочное. Но не потому ли мы так думаем, что ни разу не посмотрели фактам в лицо? В наших отношениях назрел гнойник. Возможно, его следовало бы уничтожить. Возможно, нам следовало бы по крайней мере уважать друг друга.

— Я уважаю тебя, — сказал Дэн. Сейчас он действительно говорил то, что думал.

— Ты знаешь, я уже рассказывала тебе об этом, — продолжала Кит. — У навахо два имени: прозвище, под которым они известны в своей общине, и настоящее имя, которым они пользуются только в торжественных случаях или в интимной обстановке. Например, когда разговаривают с возлюбленной. И почти все настоящие имена, особенно женские, связаны с войной. Мне кажется, что в этом заложен великий смысл. Первобытные идут к истине своим путем. Все люди — враги друг другу; даже страстно влюбленные, они являются как бы орудием и мишенью по отношению друг к другу. Индейцы это понимают, а мы — нет. Мы делаем вид, что между любящими вражды не существует. Мы полагаем, что враждебное чувство, как злой дух, изгоняется браком или крещением. Но это лишь предрассудок. И тем не менее у нас хватает нахальства считать индейцев суеверными, а себя просвещенными.

Дэн слушал, чувствуя, как гнев снова охватывает его. Что за наглость! Уж не намекает ли Кит на грязную связь, которая у нее была много лет назад с молодым конюхом-навахо, чтобы узнать, не простил ли ее муж? Как бы не так! Эта связь толкнула его на самый унизительный шаг в его жизни. Он решил отомстить ей, но слишком увлекся, и девушка забеременела. Дэну пришлось отправить ее в Дэнвер сделать аборт. Боязнь огласки, вечный страх перед возможным шантажом навсегда отбили у него охоту заниматься этим модным среди женатых людей спортом.

— Если бы мы последовали индейской мудрости, то, наверное, оказались бы в лучшем положении, — продолжала Кит.

Но Дэн не мог более слушать.

— Извини меня, — прервал он жену. — Сомневаюсь, чтобы я смог узнать что-нибудь полезное от индейцев насчет любви, жизни или еще чего-нибудь. Я слишком стар, чтобы возвращаться к одеялам и вигвамам. Из всего, что ты здесь говорила, я уяснил только одно: ты меня не уважаешь. И еще вот что мне непонятно: разве плохо совершать достойные поступки? Объясни.

Немного помолчав, Кит равнодушно ответила:

— Нет, дорогой, не могу. Думаю, и пробовать не следует.

Она еще раз погладила его руку, встала и направилась в ванную. Отворив дверь, Кит повернулась к нему:

— Иди-ка лучше спать. И перестань переживать из-за кошачьего концерта Маргарет. Губернатор при таком положении дел, очевидно, не придет, но здесь уж ничего не поделаешь. Зато он упустит возможность участвовать в небывалой попойке, самом шумном, самом буйном в истории Юго-Запада празднике, каких здесь еще не видывали. Это я тебе обещаю и надеюсь, ты еще веришь моим обещаниям.

Кит закрыла за собой дверь, а Дэн удивился, почему он не встает и не уходит. Да, она действительно его злой гений. Вряд ли другой мужчина был бы верен ей так, как он. Никто не догадывался, сколько ему пришлось пережить, — может быть, только Маргарет. Поэтому она должна оценить его стремление сохранить семью. Но Маргарет скоро уйдет. Нет, Дэн знает, почему он продолжает сидеть. Кит, конечно, уверена, что острый язык, как всегда, помог ей одержать победу. Так пусть узнает: и его терпению есть предел. Когда она выйдет из ванной, он скажет, что требует развода.

В ванной закрыли кран. Сейчас Кит вытирает руки. Через десять секунд она повесит полотенце, щелкнет выключателем и повернет ручку двери.

Конечно, нельзя разводиться сразу же после свадьбы дочери. Надо будет выждать немного ради приличия, пока город оправится от мерзкого бунта. А там последует операция простаты…

Черт возьми! Если бы этой осенью им не предстояла серебряная свадьба…

Дэн поспешно встал и вышел из комнаты, тихо закрыв за собою дверь.

Пробираясь ползком и прячась за зелеными ветками (как солдаты в кино), Рамон Арсе поднялся наконец на вершину небольшого холма, откуда были видны дома Ла Сьенегиты. По небу плыла горбатая луна, трубы, vigas[155], белье на веревках, колодезные вороты отбрасывали густые тени. Вершины старых гигантских тополей блестели, словно мокрые. Рамон выругался, когда по всплескам и журчанию воды догадался, что его опасения подтвердились. Между ним и поселком пролегала сточная канава. Как и та, которую он покинул, она была полна воды. Только эта казалась еще глубже, и вода в ней текла быстрее…

Забравшись так далеко, Рамон ие мог заставить себя повернуть обратно. Он пополз, как змея, вниз по склону — туда, где над мутным потоком склонился росший на берегу куст. Рамона мучила жажда. Уцепившись за ветку чахлого кустика, он неуклюже сползал все ниже и ниже, пока не зачерпнул воду ладонью.

Вода оказалась противной на вкус. В канаву, тянувшуюся до шахтерского поселка, сваливали мусор и всякие отходы. На зубах у Рамона скрипел песок, но он все пил и пил, черпая воду пригоршнями. Кто знает, когда ему снова удастся попить?

За шумом воды его не услышала ни одна собака, и он мог внимательно осмотреть территорию поселка. Рамон настораживался всякий раз, когда замечал хоть какое-нибудь движение: вот белье на веревке шевелится от ветра, вот пробежал в поисках убежища кролик… Вообще же поселок был тих и пустынен. Безлюдным казался и его собственный дом.

Из газеты Рамон знал, что Алтаграсия арестована. Но во время забастовки ее тоже арестовывали и всегда сразу же отпускали, так что она и сейчас могла быть дома. Внешность Алтаграсии обычно производила выгодное впечатление, поэтому никто не мог поверить, что она способна на дурной поступок. Если же ее нет дома, Рамон объяснит свой план детям. Чучо уже достаточно взрослый, чтобы сохранить тайну. К тому же Рамон очень хочет обнять кого-нибудь из своих. Хотя бы один раз, на прощание. Росита — совершенная копия матери, и малыш тоже. Кругленький и розовый, как персик, а глазенки шаловливые…

Вдруг Рамон вздрогнул: между его домом и домом Фернандеса блеснула легионерская каска. Как же он сразу не заметил? Человек в каске стоял не двигаясь.

Теперь все ясно. Домой идти нельзя, даже если бы Алтаграсия была сейчас там и даже если бы там плакали дети, оставшиеся без матери и отца.

Pobrecitos! Бедняжки. Рамон представил, как они сбились в кучку на кровати, голодные, испуганные, а у дома маячит головорез в каске.

Злость заставила Рамона забыть об осторожности. Он выбрал два круглых камня, пригнулся, как игрок в бейсбол (он и в самом деле хорошо играл), и, прячась за кустом, бросил их, собрав все силы, а потом кинулся бежать вдоль берега, вниз по течению.

Удаляясь, он успел услышать, как один камень ударился о крышу, а второй — почти сейчас же — обо что-то металлическое. Или ему показалось? Может быть, камень ударился о какую-нибудь железку, а может, в цель попал. Когда Рамон зол, он очень метко кидает.

В тот же миг отчаянно залаяли собаки.

Рамон ожидал, что сейчас выстрелят. Но выстрел раздался не сразу. Пуля со свистом пролетела, не причинив ему никакого вреда.

Найдя другой куст, свисавший над канавой, Рамон спрятался в его тени и выждал, пока собаки успокоятся.

Где он? Кажется, этот куст растет за домом Джона Домбровского. Может быть, рискнуть перейти на ту сторону, разбудить кого-нибудь и сообщить о себе, чтобы передали семье, что он жив и здоров?

Нет, пока этого делать нельзя. Глупо было бросаться камнями. Теперь головорезы будут начеку. Придется выжидать.

Но как долго? Полчаса? Час? Вот уж чего не умеет Рамон, так это ждать.

Он и так уже ждал весь день, едва с ума от этого не спятил. К тому же, если он хочет к рассвету добраться до ранчо Хуанито Эрреры, он должен скоро уходить.

И все же надо кому-то сообщить о своем плане.

Он подождет. Собаки постепенно успокоились. В кармане Рамон обнаружил немного табачной пыли и несколько смятых бумажек. Конечно, курить сейчас нельзя, но все-таки нашлось занятие: можно свернуть цигарку, а потом пососать и понюхать ее.

Прочистив горло, Рамон сплюнул, потом высморкался. Расшнуровал и снова зашнуровал ботинки. Ослабил ремень на раздувшемся от воды животе, потом опять подтянул. Через каждые несколько секунд он менял позу. Он все время старался занять себя чем-нибудь, чтобы не думать о событиях сегодняшнего утра. Но в конце концов беспокойство охватило его. Он боялся, что Транкилино де Вака обзовет его «романтиком» и «индивидуалистом» за его поведение в переулке, когда он разыгрывал героя и поощрял провокации представителей властей тем, что будоражил народ. Но — caramba! — это несправедливо. Даже Транкилино не позволил бы душить себя и тащить в тюрьму, хотя бы сопротивление его и привело к беспорядкам. А вдруг позволил? Nombre de Dios![156] Кто бы мог предвидеть, что сопротивление Рамона полиции приведет к трагической для рабочих развязке?

Нет, он не романтик и не индивидуалист. Он поступил так, как поступил бы любой человек, ставший жертвой насилия.

Рамон с тоской подумал об Алтаграсии. Неужели сердце не подскажет ей, что он здесь, всего в сотне шагов от дома… Если бы она потихоньку прокралась к нему… Всего на пять минут… Это придало бы ему сил.

Рамон представил, как он обнимает жену… Но картина эта вызывала лишь горькое чувство. Он повернулся на бок и погрузился в мрачные думы.

Что будет с семьей, если разлука окажется длительной? Станет ли Алтаграсия — красивая, цветущая, ласковая — ждать его? А если нет… Он перебрал в уме мужчин, которым она отдавала предпочтение на танцах. Вуди Лусеро? Алтаграсия любит посмеяться, а Вуди мастер пошутить. Они и танцуют друг с другом охотно…

Рамон отчаянно замотал головой, словно желая отогнать эти мучительные мысли. Не может он об этом думать. Лучше снова чем-нибудь заняться.

Рамон поднялся на колени и еще раз осмотрел безлюдный поселок. У дома Джона Домбровского, расставив ноги, стоял высокий мужчина с непокрытой головой. Покончив со своим делом, он плохо повинующимися руками стал застегивать штаны, и тут Рамон узнал старого Джона.

Домбровский уже собрался уходить, когда Рамон схватил камень и бросил его так, что камень упал под ноги Джону.

Старик испуганно оглянулся, и Рамон, забыв об опасности, вышел из-за куста и выпрямился, освещенный луной.

По всей вероятности, Джон все же не разглядел его, так как пошел своей дорогой. Тогда Рамон вспомнил о хитрости, к которой прибегал днем, и заблеял козой.

Джон, остановившись, прислушался.

Рамон опять заблеял. Старик неуверенно шагнул к канаве. Когда блеяние раздалось в третий раз, он, видимо, окончательно решил, что это коза, и, махнув рукой, направился к дому.

Рамон был в отчаянии. Он снова заблеял, на этот раз его блеяние больше походило на плач.

Наконец Джон понял; посмотрев сначала в одну сторону улицы, потом в другую, он повернул обратно и, торопливо приблизившись к канаве, помахал рукой. Но Рамон все еще сомневался, действительно ли старик узнал его.

Подойдя к краю канавы, Джон ступил босой ногой в воду, измеряя глубину. Резким свистом Рамон остановил его. Покачав головой и погрозив старику пальцем, он показал, что вода в этом месте выше головы.

Джон с улыбкой кивнул и попятился, оставляя глубокие следы на мокрой земле. Он понял, что чудом спасся от беды. Рамон жестами показывал, чтобы он не трогался с места. А сам, держась за куст, склонился над пото*ком. Но вода подмыла растение, его корни обнажились и под тяжестью Рамона стали вылезать из земли. Нижние ветви куста уже погрузились в воду. Рамон сумел удержаться и снова отступил на твердую почву.

Он сплюнул. Настоящие муки Тантала: всего лишь двадцать футов отделяют Рамона от Джона, но, если бы они попробовали перекричать шум потока, их услышали бы в обоих концах Ла Сьенегиты.

Впрочем, и от криков не было бы никакой пользы: ведь старик не знает ни испанского, ни английского.

Тем временем Джон выразительно жестикулировал. Рамон понял, что тот велит ему идти вниз по течению — туда, где канаву пересекает проселочная дорога. Вода там разлилась широко, зато там мелко и Рамон сможет перейти канаву вброд.

Рамон колебался. Очевидно, бродом пользуются многие, в том числе и головорезы-полицейские. Здесь ему казалось безопаснее, поэтому Рамон отклонил предложение Джона, покачав головой и помахав руками. Надо придумать что-нибудь другое.

Пересечь канаву в этом месте невозможно — слишком глубокое и слишком быстрое течение. Ждать, пока спадет вода, тоже нельзя — на это потребуется не один час. Написать записку и бросить ее через канаву он также не мог — не было карандаша. Может быть, у Джона есть? Он показал жестами, что хочет писать. Джон ответил, что понял его, поискал в карманах и покачал головой.

Carrai![157]

Поскольку связь наладилась, Рамону пришла мысль, что они могут обо всем договориться, стоя на разных берегах.

Рамон потребовал внимания.

Указав на себя пальцем, он сделал вид, что бежит сначала на запад, потом на юг.

Старик энергично закивал головой и повторил жесты Рамона с той лишь разницей, что указал на себя. Рамон покачал головой, указывая на Джона, потом ткнул пальцем в свою грудь и кивнул, сначала повернувшись на запад, а потом на юг.

Джон понял. Он указал на Рамона, побежал на запад, потом на юг и сделал прыжок, словно пересекая границу.

Рамон обрадованно замахал руками.

Джон тоже обрадовался и еще раз показал, как быстро Рамон побежит в Мексику.

Затем Рамон, указывая на Джона, сделал вид, будто что-то рассказывает, Джон кивнул и раскинул руки, как бы обнимая поселок со всеми его жителями. Но Рамон покачал головой. Он начертил в воздухе силуэт полной женщины с пышными бедрами и грудью, показал, что у нее круглое лицо и широкая улыбка. Джон сразу догадался, что Рамон имеет в виду Алтаграсию, и закивал головой, ие дождавшись конца объяснения.

Потом Рамон указал на луну. Джон взглянул через плечо и кивнул. Рамон сделал широкий взмах рукой с востока на запад и повторил это движение несколько раз. Джон показал четыре пальца и выжидающе взглянул на Рамона.

Тот выругался про себя. Он понял, что неправильно объясняет, показывая дни, а не месяцы. Надо придумать, как показать Джону все фазы луны.

Дело шло медленно. Рамон еще раз указал на луну, потом большими и указательными пальцами изобразил месяц, который уменьшался, пока не исчез совсем. После этого он изобразил, как месяц растет, превращаясь в круглый диск, а потом снова идет на убыль. Проделав это, он поднял один палец: один месяц.

Джон старательно повторил все движения Рамона, и тот утвердительно кивнул.

Старик показал на пальцах четыре месяца.

Рамон пожал плечами. «Quien sabe?» Он показал три пальца и пожал плечами, четыре — и опять пожал; потом показал шесть и наконец все десять. «Qui6n sabe?» Всем своим видом он выражал неуверенность.

Домбровский покачал головой, развел руками и сделал печальную мину. Очевидно, он считал, что разговор окончен, так как помахал Рамону рукой и повернулся уходить. Рамон свистнул и, когда старик остановился, продолжал: неизвестно когда, но он, Рамон, вернется на север к полной женщине и троим детям (он показал — мал-мала меньше), обнимет всех, возьмет на руки и снова убежит на юг, перепрыгнет через границу вместе со всеми и наконец с облегчением вздохнет.

Чтобы подчеркнуть разницу между двумя путешествиями, некоторые движения пришлось повторить. Старик радостно кивнул, дескать, все понял, и стал понемногу пятиться и махать рукой, показывая, что с Рамоном прощается весь поселок.

Рамон был тронут. Он тоже показал на Ла Сьенегиту, посылая во все стороны воздушные поцелуи. Потом поднял кулак.

Джон ответил тем же.

Прикусив губу, Рамон смотрел вслед старику, пока тот не завернул за угол дома и не исчез.

К утру пронизывающий холод во второй камере окружной тюрьмы стал непереносимым. Десять женщин и трое детей, втиснутые в помещение, рассчитанное на троих, вновь потребовали одеял и горячей пищи. Весь день и всю ночь повторялись эти требования, сопровождаемые ритмическими ударами по железным прутьям. Женщины скандировали, бранились и умоляли. Но им не дали в достаточном количестве ни одеял, ни пищи, так что пришлось обходиться тем, что они получили. До десяти часов вечера одеял вообще не было, а потом в камеру бросили три штуки, полагая, что женщины передерутся из-за них, как собаки из-за кости.

Но женщины не стали драться. Они решили показать этим извергам надзирателям пример сознательной дисциплины.

Каждый кусок и каждую каплю воды приходилось делить на всех; каждый шаг по камере, каждое движение приходилось рассчитывать, чтобы не толкнуть соседку.

В камере становилось все теснее и теснее, поэтому пришлось составить график пользования койками. Коек было всего две, так что каждые полчаса могли прилечь отдохнуть четыре женщины, иногда с ребенком. Кое-кто сидел на полу, другие оставались стоять, притопывая ногами, чтобы согреться, или держались за прутья, отдыхая.

Но этот порядок нарушался множеством непредвиденных обстоятельств. Едва какая-нибудь женщина дожидалась наконец возможности прилечь, как ее вызывали

либо для снятия отпечатков пальцев, либо для фотографирования, либо на допрос. А возвратившись в камеру, она обнаруживала, что ее место занято.

Досаждали нудные причитайия Аделиты Виджил и хныканье Нативидад Лара. Особенно раздражали Елену Старову жалобы Нативидад — в них она видела проявление женской слабости и воспринимала страдания девочки как личное оскорбление. Но потом подкачала и сама Елена: свело судорогой ее раненую ногу. Пришлось уложить ее на койку, согнав двух других женщин.

С приходом каждой новой арестованной атмосфера в камере становилась все невыносимей. Особенно трудными оказались две, прибывшие последними.

Дженни Хамарильо, женщина с мертвенно-бледным лицом и неровными зубами, панически боявшаяся изнасилования, была арестована в конце дня, когда белила свою глинобитную хижину. Она потребовала, чтобы к ней привели двух ее младших детей — мальчика четырех и девочку трех лет. Когда она прибыла в камеру, известь на ее брюках еще не просохла. Дженни билась в истерике, и припадок длился мучительно долго. Ее били по щекам, бранили, но это не помогло. В конце концов пришлось отдать ей и ее детям большую часть бутербродов и молоко, которых они добились наконец после многочасовой борьбы.

Около полуночи прибыла промокшая Долорес Гарсиа с ребенком. Она была так измучена, что не смогла даже рассказать, что с ней случилось. Женщины раздели ее, сонную завернули в одно из одеял и отдали ей целую койку. Даже плач голодного ребенка не разбудил ее. Консепсьон Канделарии пришлось повернуть Долорес на спину и держать ребенка у ее груди, пока тот не насытился, а остальные женщины стали вокруг них тесным кругом, чтобы загородить мать от надзирателей.

Каждую минуту они чувствовали на себе похотливые взгляды тюремщиков, которые подсматривали и подслушивали, что делается в камере, отпускали грязные шуточки, издевательские замечания. Отправление естественных надобностей превращалось в настоящее мучение, женщины корчились от боли, и, когда терпеть больше было невозможно, все, кто не спал, окружали несчастную и громко пели, чтобы надзиратели ничего не услышали. Но это не помогало, надзиратели все равно начинали отпускать отвратительные непристойности.

Чтобы стало немного легче, Лидия Ковач предложила спеть. Она и Елена знали песни славянских авторов, например «Мы жертвою пали» и «Вихри враждебные». Почти все женщины знали старинные песни, которые часто пели на профсоюзных собраниях и в пикетах, но большинство песен пришлось разучивать.

Песни подбадривали женщин и помогали убить время.

Оказалось, Алтаграсия знает много песен о мексиканской революции; женщины удивились, узнав, что у нее есть тетка — бывшая soldadora[158] в отрядах Вильи. Алтаграсия помогла разучить маленькую патетическую элегию, которую исполняли для Каррансы. Потом придумали куплет по случаю убийства Кресенсио Армихо:

Потом кто-то запел монгольскую песню с очень трудным мотивом. И вдруг со стороны первой камеры раздался высокий голос Транкилино де Ваки, воспроизводивший эту мелодию совершенно правильно. Консепсьон вспомнила, что он разучил ее потому, что мелодия эта напоминала песни навахо.

Затем они разделились на три группы, по трое в каждой, и исполнили песейку о бедном мистере Моргане, который не мог заплатить подоходный налог. На этом запас песен иссяк, да и женщины устали.

Некоторые развлекались тем, что загадывали друг другу adivinanzas[160], но и это не помогало — слишком все утомились. Понемногу женщины затихли: сидевшие на полу старались задремать, другие стояли, держась за прутья решетки и ежась от холода.

Постепенно в тюрьме воцарилась тишина. Даже помощники шерифа приуныли. Они сиделй в коридоре с винтовками на коленях и курили, прислонясь к стене. Их щеки заросли щетиной. Где-то под полом скреблись и грызли трухлявое дерево крысы. Женщины во сне стонали, вздрагивали и бормотали. Кто-то скрипел зубами.

Но тишина стояла недолго. Холод, голод, жесткие полы и переполненные мочевые пузыри не давали спать, и женщины, потеряв терпение, закричали:

— Нет, я больше не вынесу! Вы что, хотите убить нас?

От этих воплей просыпались остальные.

— Где одеяла, вы же обещали!

— Дайте детям еще молока!

— Чертовы ублюдки, pendejos![161] Сами-то вы привыкли гадить на своих матерей!

Пришла очередь Консепсьон занять койку, и она решила не ввязываться в начинавшуюся перебранку.

— Чего тебе надо, пуховую перину? — отвечали полицейские.

— Придержи лучше штаны, шлюха.

— Зачем держать, пускай снимает.

— Мы не против. Приласкай нас!

— Покажись маленько, тетка!

— Эй, мамаша Хэббард, переспала бы со мной!

Мужчины захохотали. Конни повернулась на бок, чтоб было удобнее наблюдать. Она старалась не потревожить маленькую Дженни, лежавшую рядом с ней, и Лидию Ковач, спавшую на этой же койке. Конни казалось странным, что она остается безучастной ко всему и словно выбитой из колеи. Ведь многие из этих женщин — ее близкие подруги. Весь день и всю ночь они вместе наводили порядок в камере, предотвращали ссоры и устраняли возникавшие затруднения. Она пела вместе с ними, донимала помощников шерифа, но все время испытывала какое-то странное чувство отчужденности. Что с ней? Может быть, устала бороться? Может, отбилась от стада? Но ведь это нехорошо! Что сказал бы Хэм?

В подобных испытаниях проявляется характер. Вот, например, Лидия: эта умеет держать себя в руках. Она способна целиком отдаться какому-нибудь конкретному делу, а потом, покончив с ним, сразу успокоиться и моментально заснуть. А через полчаса проснется — и видишь, что она уже отдохнула и готова к новым делам. Елена же плохо владеет собой. Решетка камеры мешала ей кинуться на врагов, поэтому всю свою злость она обратила на товарок.

Что касается Алтаграсия, то ее хватило лишь на пассивную поддержку подруг. Думая о Рамоне, она словно оцепенела от страха, однако этот страх за мужа не перешел в ненависть к его преследователям. Без Рамона она не знала, что делать.

Аделита Виджил и Дженни Хамарильо были просто глупы; что касается бедняги Долорес, то она совсем отчаялась. Теперь она могла потерять не только зрение, но и свои привязанности, убеждения и, может быть, рассудок.

Самые большие опасения внушала юная Нативидад Лара. Остальные были вполне зрелыми, закаленными жизнью женщинами, а что станет с этой красивой девочкой? Ее надзиратели особенно донимали своими непристойными шуточками. Вот и сейчас, когда она, прислонясь к стене, села, как мадонна, с ребенком Долорес на руках, они пристают к ней.

— Эй, сестрица, возьми нас вместо этого дитяти!

Девочка плотно сжала губы, чтобы унять их дрожь.

— Не бойся, детка, мы не укусим… Если только чуть-чуть.

Нативидад отвернулась. В ее глазах стояли слезы. Елена взяла у нее ребенка и отчитала за малодушие. Шутки помощников шерифа сразу же стали еще более сальными.

— Эй, детка, берегись, крыса бежит! Прямо к тебе направилась!

С трудом сдержав крик, Нативидад вскочила и подняла юбку. Мужчины загоготали.

— Выше! Выше! Она к тебе лезет!

В коридоре раздались свистки и кошачье мяуканье. Девочка упала на пол и зарыдала.

— Вот это да! Какие бедра!

Вдруг открылась дверь из конторы шерифа, и появился Бэтт Боллинг. Шум сразу прекратился. Не говоря ни слова, Бэтт искоса взглянул на женскую камеру, проходя мимо параши, сморщил свой большой нос, и не останавливаясь, зашагал к мужской камере. Следом за ним шел тюремный надзиратель. Через минуту щелкнул замок, лязгнула дверь, и снова в коридоре появился Бэтт, подталкивая в спину Транкилино де Ваку.

Транкилино тоже мельком посмотрел на женщин, чуть заметно кивнул, слегка улыбнулся, но ничего не сказал. Его выводили уже в третий раз. Транкилипо шел с видом человека, который сумеет постоять за себя, что бы ни случилось.

Конни подумала, уж не собираются ли они передать его в руки добровольных карателей. Но тут же решила не задаваться подобными вопросами, иначе она неволыю начнет беспокоиться и за Хэма. А это ни к чему. Все равно сейчас ничем ему не поможешь. Лучше уж заняться вопросами, что возникают здесь, в камере.

Нативидад вытерла слезы, по ее хорошенькое личико было искажено страданием. Как ужасны улыбки этих мужчин и как скверно они выражаются! Ей казалось, что отныне она попала в рабство к своему пленительному телу и рабство это будет длиться долго. Путь к избавлению лежит через испытания, которые не кончатся до тех пор, пока не поблекнет красота и тело ее не станет костлявым, как у матери.

Более всего Конни огорчало то, что рабство это почему-то не пугает Нативидад. Достаточно было видеть, с какой откровенностью она выставила напоказ свои великолепные бедра, когда испугалась мнимой крысы. Лишь потом девочка рассердилась и почувствовала стыд.

И все же Нативидад старалась не привлекать к себе внимания. А ведь она могла бы снискать расположение тюремщиков, если бы стала принимать соблазнительные позы, кокетничать и делать «глазки», как это любят хорошенькие девушки. Нативидад же вела себя, как и все остальные женщины, пока головорезы не напугали ее и не заставили инстинктивно приподнять юбку.

Обнадеживало то, что у девочки начало пробуждаться политическое сознание. В прошлом году родители не пускали ее в школу во время забастовки, и ей пришлось ухаживать за младшими детьми; тем не менее Нативидад продолжала посещать марксистский кружок для молодежи, которым руководила Консепсьон, и кое в чем уже разбиралась. Посещала она и собрания, распространяла билеты на мероприятия, организованные в пользу рабочих, а сегодня утром была среди тех, кто первым пришел к зданию суда. Именно она предупредила народ, когда Рамона выволокли в переулок. И может быть, это спасло ему жизнь.

Бедное дитя! Впрочем, уже не дитя, ибо, на свое несчастье, она красива! Но как ей помочь? Всю жизнь со стороны деспотичного отца и еще более властного Деда она видела лишь несправедливость и пренебрежение. Матери было не до нее. Ее измучили непосильный труд, преждевременные роды, аборты, дети. Так что девочка могла научиться лишь подчиняться мужчине — либо с радостью, либо со слезами. Ее примитивный ум не помог ей стать госпожой своего красивого тела. Но может быть, стоит попытаться этот ум развить? Уговорить Лус вернуть девочку в школу?

Lastima! К сожалению, люди вроде Лары видят в учебе не столько средство обеспечить детям более счастливую долю, сколько способ облегчить свое бремя, пока дети не вырастут и не начнуть работать.

Конни вздохнула. Опять она поддалась чувству. Впрочем, совсем неплохо, если человек сочувствует страданиям других; втайне она гордилась тем, что женщины отзывчивее и сердечнее мужчин, и это, наверное, более всего остального способствует истинно гуманным отношениям в обществе. Но правы и мужчины, не желающие допускать победы чувств над разумом. Приходится смахивать слезы, если они мешают видеть мир, каким он есть. Разве беда лишь в том, что колесо рабства раздавит Нативидад Лара? В Америке сотни тысяч, миллионы таких Натйвидад — и Мэри, и Колин, и Гретхен, и Джейн, — всех их ждет одна судьба. Вот этого нельзя забывать. Вот с этим надо бороться. Если заняться одним, особенно характерным случаем, можно упустить из виду общую борьбу за преобразование строя, при котором «собака пожирает собаку», «хозяин пожирает работника» и «мужчина пожирает женщину», в свободное общество, где человек будет помогать человеку, мужчина — любить женщину, женщина — Хэма…

Она не заметила, как невольно оговорилась, и несколько раз повторила эту понравившуюся ей фразу, уверенная, что рассуждает отвлеченно.

Любовь прежде всего подразумевает равенство и свободу. Любовь господина к рабыне невозможна, а рабыни к господину — тем более. Стало быть, может ли настоящая, неизвращенная любовь существовать в буржуазном обществе, где отношения между людьми основаны на соперничестве и вражде? В этих условиях любовь неизбежно превращается в войну полов, в которой один из враждующих в конечном счете подчиняет себе другого. А если понятие о наслаждении определено неравенством между господином и рабом, между победителем и побежденным, для истинной любви нет места. Брак превращается в кошмар.

Этой болезнью заражено все общество, и больше всего буржуа — эксплуататоры, продающие и покупающие людей; но даже сознательные рабочие, хотя и в меньшей степени, страдают этим пороком, ибо, отвергая принципы буржуазии в общественной жизни, в быту они ведут себя как мелкие тираны. Да, это, к сожалению, так. И рабочий обычно эксплуатирует женщину, но нередко они меняются ролями. Даже после завоевания политической и экономической свобод придется бороться за равноправие женщин, за нового человека.

Мысли Конни оборвались, едва Лидия, слезавшая с постели, толкнула ее ногой. Пора вставать, надо уступить койку той, чья очередь подошла.

Лидия озябла. Чтобы согреться, она принялась танцевать индейский танец. К ней одна за другой присоединились остальные женщины. В тесной камере началась толчея. Лидия высоко подпрыгивала на месте, словно навахо, Елена скакала и извивалась, как ютский воин, а Алтаграсия подражала неторопливой поступи толстой индианки пуэбло. Нативидад, спасаясь от мелькавших вокруг нее ног, поднялась с пола.

Уступив место Дженни Хамарильо, Конни обняла Нативидад за талию и увлекла с собой.

Женщинам нравилось танцевать в такой тесноте; даже то, что они без конца ударялись друг о друга, не смущало их. Конечно, утром у них появятся синяки, но танцевать все же лучше, чем терзаться тяжелыми мыслями.

Однако быстро сказалась усталость. Веселье прекратилось так же внезапно, как и началось.

Едва женщины притихли, как из мужской камеры раздался чей-то протяжный вопль. Женщины вздрогнули. Сначала им показалось, что кто-то кричит от невыносимой боли, но потом они поняли — это поет старый Хосе Амадо Контрерас. Очевидно, он проснулся от шума и теперь решил спеть покаянный псалом.

Говорили, будто в юности Хосе Амадо довелось однажды исполнять роль Христа в пьесе о страстях господних, которую ставили в его захолустной северной деревне. Наивный и простодушный Хосе так вжился в роль, что на кресте мучился по-иастоящему.

Псалом флагеллантов Хосе Амадо сопровождал звуками, напоминающими удары пропитанного кровью бича по кровоточащему телу мученика, которого ведут на распятие.

— Замолчи, черт бы тебя побрал! — крикнула Елена. Но старик не умолкал.

Дыханье моего Дыханья, светоч славы.

(Бац!)

От вечной смерти нас

Избави, боже правый!

(Бац!)

— Да перестань ты, нам и без тебя тошно! — опять крикнула Елена. — Если хочешь бичевать себя, делай это тихо!

Кто-то в мужской камере хихикнул и спросил:

— Это тебе больше понравится? — И Хосе Амадо, как настоящий актер, принялся имитировать бренчание гитары, напевая галантный испанский куплет:

Ты же не обо мне поешь! Так что не морочь мне голову этими штучками!

— Ладно. В таком случае спокойной ночи. И Хосе опять забренчал на воображаемой гитаре.

Некоторые из женщин засмеялись и зааплодировали. Старику это, очевидно, понравилось.

— Gracias a todas mis amigas![162] — крикнул он так громко, словно стоял где-то далеко-далеко — Buenos noches! Salud, amor у pesetas![163]

Бэтт Боллинг вывел Транкилино де Ваку на улицу и пошел с ним по переулку в направлении Пласа де лос Анхелес, к зданию суда — тем самым маршрутом, по которому Билли вел утром Рамона в суд.

Вид переулка, казавшегося особенно пустынным при луне, глубоко потряс Транкилино. Сколько времени прошло, а перед его глазами все еще стояли огромная толпа, газовый туман, слышались громкие крики и выстрелы, топот бегущих ног. Мертвый переулок напоминал обо всем этом так же, как труп напоминает живого человека.

Неожиданным для Транкилино оказалось и то, что он увидел в зале суда. Зал, рассчитанный на сто пятьдесят мест, был битком набит мужчинами, женщинами и детьми. Здесь никто не дрожал от холода, наоборот, люди задыхались в душном и спертом воздухе. Во всем остальном здесь было еще хуже, чем в женской камере. На каждом стуле кто-нибудь сидел, и почти у всех мужчин на коленях была женщина, а у женщины — ребенок. На заплеванном полу, покрытом обрывками бумаги и окурками, лежали люди. На столе судьи неподвижно, как мертвец, покоился Агапито Ортега. Руки его были сложены на круглом, словно арбуз, животе. Он храпел и пыхтел, наподобие кузнечных мехов.

Группа помощников шерифа, очистив один из углов, играла в кости, их винтовки были прислонены к стене. Другие помощники расположились среди задержанных неподалеку друг от друга, эти жевали табак или курили. За ложей присяжных заседателей Транкилино заметил Хэма Тэрнера. Тот что-то оживленно шептал арестованным, среди которых Транкилино узнал Майка Ковача, Телесфоро Хулиана Виджила, Моби Дугласа и молчаливого маленького индейца из Найярита — Хесуса Хуареса. Последнего Вудро Вильсон в шутку называл «Allo, puro Indio»[164], обыгрывая английскую фразу: «Lo the poor Indian»[165].

Транкилино обрадовался. Значит, Хэм действительно вернулся. Он здесь и уже начал действовать. А арестовали его, наверное, по обвинению в «подстрекательстве к бунту» или еще в каком-нибудь противозаконном действии. Транкилино пожалел, что не может поговорить с Хэмом перед тем, как идти на допрос — третий за эту ночь. Впрочем, разговор ему не так уж и нужен, разве что Хэм молча похлопал бы его по плечу… Но это все ребячество.

Бэтт шел впереди Транкилино, ступая своими грубыми ботинками между спящими или отшвыривая их. Люди, проснувшись, посылали ему вслед проклятия. И вдруг Транкилино остановился: он едва не наступил на руку своей приемной матери Лугардиты. Он наклонился было, чтобы сказать ей что-нибудь утешительное, но та спала мертвым сном. Бэтт потянул Транкилино за рукав, и они пошли дальше.

Миновав зал, Транкилино с облегчением вздохнул: хорошо, что здесь нет его жены! У него не было никакого желания выслушивать жалобы Соледад или ее любовные излияния.

В холле, возле уборных, выстроились две очереди. Когда Бэтт поравнялся с ними, раздались возмущенные возгласы, оказывается, засорилась канализация. Об этом можно было догадаться по той вони, которая стояла в коридоре.

— А вы потерпите, — ворчал Бэтт. — Я же не слесарь. Эй, ты! — крикнул он Хесусу Ландавасо, выходившему из женской уборной с резиновым поршнем в руке. — Неужели ты не можешь содержать эти места в чистоте?

Хесус виновато улыбнулся, обнажив свои крупные зубы.

— Слишком много народа, — объяснил он, пожимая плечами. — Не успеваю убирать.

— Надо бы создать комитет… — начал Транкилино по-испански. Но Бэтт оборвал его, и они пошли дальше.

Кабинет секретаря служил местом отдыха для помощников шерифа. Здесь пахло виски, потом и табаком. Клацали затворы, звенели монеты, слышались ругань и смех. Еще Транкилино успел заметить двух раздетых до пояса мужчин, тренирующихся в борьбе джиу-джитсу.

После шума, царившего в остальной части здания, кабинет судьи казался едва ли не храмом. Транкилино даже почудился запах ладана.

Бэрнс Боллинг, бледный, с опухшими веками, в шерстяной клетчатой рубахе, сидел за письменным столом. Рядом с ним расположился узколобый мужчина с тонкими ирландскими губами. На его расстегнутом жилете не было никакого значка, и тем не менее в облике этого незнакомца было что-то напоминающее полицейского. Кто он? Сыщик, агент Федерального бюро расследований, представитель иммиграционных властей, провокатор?

Когда Бэтт и Транкилино вошли в кабинет, Бэрнс аккуратно, как карты, раскладывал какие-то бумаги, перевернутые текстом вниз.

— Хорошо, Гиг, — сказал он. — Встретимся около девяти.

— Меня зовут Джиг, — уточнил незнакомец, вставая. — Надеюсь, к началу следующей недели вы усвоите это. Джиг Сойер.

Транкилино запомнил это имя.

— А что здесь неделю делать, Джиг? — сухо возразил Бэрнс. — Порядок мы наведем быстрее.

Надевая пальто, Сойер усмехнулся, но ничего не сказал и вышел.

— Садитесь, Трэнк. — Бэрнс указывал на стул, стоявший у противоположного края стола. — Курите?

«Так, — подумал Транкилино, — это уже не то, что было на первых двух допросах». Бэтт и Бен Мэллон хотели взять его на испуг и обманом заставить говорить, а тут другой прием. Транкилино отказался от сигареты, но приглашением сесть воспользовался. Бэтт развалился в кожаном кресле, стоявшем у стены.

— Я хочу поговорить с вами по душам, — сказал Бэрнс. Транкилино медлил с ответом.

— Не понимаю вас, — наконец сказал он. — Разговаривать по душам — значит, как равный с равным. Но вы шериф, а я арестованный и оказался здесь не по своей воле. Меня привели под охраной, угрожая оружием.

Серые глаза Бэрнса сверлили Транкилино, стараясь его смутить. Транкилино не принял вызова. К чему это ребячество? Не для того он здесь, чтобы разыгрывать из себя героя. Рассеянным взглядом он обвел чистые стены, висевшие на них гравюры в рамах, изображающие знаменитых юристов, и фотографию губернатора Арта Хьюи со слишком подкупающей предвыборной улыбкой на лице.

— Я не обязан сообщать вам ничего, кроме своего имени, а это я уже сделал, — продолжал Транкилино. — Отвечать на ваши вопросы я отказываюсь исключительно по совету адвоката. Если вы хотите разговаривать со мной, как равный с равным, вам придется освободить меня под мое собственное… как это у вас называется?

— Поручительство, — подсказал Бэрнс.

— А ты хитер, — проворчал Бэтт.

— Дело в том, что мне еще не предъявили обвинения. Бэрнс казался раздраженным.

— Вы отлично знаете, что вас задержали без права освобождения под залог, по подозрению в убийстве, — заявил он. — В подобных случаях я не могу никого освобождать. По крайней мере до предварительного слушания дела.

В другой обстановке Транкилино, возможно, и пошел бы на откровенный разговор с Бэрнсом. По сравнению с Бэттом шериф более человечен. Друзьями они никогда не станут, но могут хотя бы уважать друг друга. Их вражда объяснялась не столько личной неприязнью, сколько принадлежностью к разным расам и разным социальным группам. Поэтому любое движение души каждого из них тотчас отступало перед слепой ненавистью. Транкилино понимал, что не имеет права идти на откровенность, пока не узнает намерений противника. Надо быть очень осторожным, ибо здесь фиксируют каждое слово, хотя стенографа не видно.

— Тогда зачем вы меня вызвали? — спросил Транкилино.

— Вопрос справедливый, — заметил Бэрнс, вертя топорными пальцами ручку судьи. — Дело в том, Трэнк, что вся эта история слишком далеко нас заводит. А ведь осложнений можно избежать. Для этого нам нужны факты. Вот ты, например, ты мог видеть, как Армихо и Сандобал стреляли в Билли. Почему бы тебе не сказать нам об этом? Кому от этого будет вред? Армихо мертв. Сандобал тоже недолго протянет. Если бы такой человек, как ты, показал под присягой, что шериф Маккелвей убит ими, нам больше ничего и не потребовалось бы. Оба виновных мертвы, и следствие прекращается.

«Складно у тебя выходит, — подумал Транкилино. — Я говорю, что они хотят, и Бэрнс Боллинг, убивший двоих рабочих, оправдан. Забудем о классовой борьбе. Будем выше нее. Прости врагам своим. То, что было, — это частный случай. И народ, который годами притесняли, унижали и доводили до скотского состояния, вдруг прозреет, наберется решимости и скажет: «Всему виной два злодея шахтера, убившие шерифа. Да, его помощник (доброе сердце!) застрелил их, но он сделал это во имя общего блага. Жаль, что так вышло, но что поделаешь. Долг есть долг, так простим же ему».

А вот Бартоломео Ванцетти, будучи в камере смертников, когда его призвали проявить христианское милосердие, сказал: «Я не прощаю моим убийцам».

А может, от Транкилино и не требуют прощения? Возложить вину на двух покойников — больше Бэрнс ничего не хочет. Возложить вину на двух покойников, которые не могут возразить. Возложить вину на двух покойников, и живые уйдут домой, где их ждут опечатанные двери, черные списки, голод — одним словом, то, что было прежде, только станет еще хуже…

Нет, лучше умереть. Разорвать на себе рубаху, показать им нос, крикнуть что-нибудь оскорбительное… Сердце Транкилино бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Он сделал над собой усилие, чтобы не выдать волнения.

Спокойно. Нельзя давать волю гневу. Все эти левацкие жесты, дешевка. К чему этот мальчишеский героизм? Лучше продумать линию поведения, наметить пути борьбы.

Лучше продумать линию поведения.

Перед ним сидит человек, убивший двух рабочих. Пусть даже у этих рабочих было оружие, пусть они стреляли — все равно они невиновны. В течение многих лет их провоцировали, заставляя терпеть несправедливость, лишения и предательство. И наконец сегодня утром провокация удалась, а потом этот человек застрелил двоих рабочих. Убийство есть убийство, на каком бы языке это слово ни произносили.

Но погоди, Трэнк. Спустись на землю. Уж не хочешь ли ты преследовать Боллинга за убийство в судебном порядке? Наивные мечты!

Подумай хорошенько. Если, обвинив двух покойников, удастся сохранить единство и поддержать боевой дух рабочих, если люди получат свободу, чтобы возобновить борьбу, нельзя упускать такую возможность. Проглоти обиду, подави угрызения совести, откажись от удовольствия бросить вызов врагам — и пойди на это.

Но если это обвинение будет означать сдачу позиций; если оно будет истолковано, как признание того, что коммунисты прячут оружие, оправдывают или допускают акты террора; если оно подтвердит легенду красной опасности, заставит народ усомниться в партийных принципах и партийной программе; если помешает борьбе за демократию, за улучшение условий жизни рабочих и справедливый мир — тогда пусть лучше люди остаются в тюрьме, ибо на воле все равно не смогут добиться подлинной свободы.

Бэрнс, разумеется, уверен, что сделал Транкилино великодушное предложение, выгода которого очевидна: прекратится террор, без проволочек и судебных издержек будут оправданы сотни людей. Впрочем, предложение это продиктовано не только желанием доказать свою невиновность в смерти двух шахтеров. Здесь Бэрнсу нечего было бояться. Гораздо больше настораживало некоторое несогласие среди властей; Бэрнс почему-то хотел избежать открытого процесса, хотя шериф и стал бы тогда героем дня. Очевидно, объясняется это тем, что у обвинения слишком мало улик. Но кто же добивается суда любой ценой? Конечно, не шахтоуправление, прибравшее к рукам «рабочих» лидеров, вроде Джорджа Бекера, и не желающее предавать гласности махинацию с земельными участками. И не Жак Махони — разоблачение его мошенничеств накануне выборов не сулило ему ничего хорошего. Кто же тогда эти бешеные? Окружная прокуратура? Торговая палата? Правительство штата? Неужели они так обезумели от страха, что действуют теперь вопреки собственным же интересам? Неужели сорвут с себя маску демократов и будут драться в открытую? Разве капитализм настолько уж слаб?

Как и большинству радикалов, Транкилино надоело митинговать по каждому поводу. Однако вопрос, с которым он столкнулся, был слишком сложен, чтобы его решать самостоятельно. Он жалел, что не может посоветоваться с комитетом секции, хотя и знал о недостатках его членов: нерешительности и бесхребетности одних, начетничестве и ограниченности других, упрямстве третьих. И все же обстановка сейчас такова, что решение придется принимать самостоятельно.

Все эти мысли промелькнули в мозгу Транкилино за какие-то несколько секунд — большим он не располагал. Откладывать ответ, просить время для обдумывания значило бы подтвердить, что он был в переулке, видел, как погиб Гилли, и может, если захочет, дать показания. Но, признав все это, на основании старого закона о бунтах, он будет привлечен к суду за «соучастие в убийстве».

Может, это и есть ловушка, которую приготовил ему Бэрнс?

Транкилино заговорил, взвешивая каждое слово, стараясь не выдать своей догадки.

— Я слышал, в переулке пускали слезоточивый газ и никто ничего толком не разглядел.

Бэрнс, склонив голову, ковырял пером промокательную бумагу. Не меняя позы, он вскинул брови и посмотрел на Трэнка.

— Слышал?

— Так мне говорили. Насколько я понял, вы сознались в убийстве Армихо и Сандобала.

Против ожидания это не произвело на Бэрнса ни малейшего впечатления. Он и ухом не повел.

— Говорят также, что вы были не единственным, кто стрелял, — добавил Трэнк.

— Кто говорит?

— Да многие. И еще говорят, что вы пустили газ для того, чтобы никто не разобрал, что там происходит. А еще вы душили Рамона и, когда он стал вырываться, кто-то из вас или вы все вместе попытались убить его.

Бэрнс выронил ручку и сжал пальцы правой руки, чтобы они не дергались.

— Вот как? — сказал он. — А что еще говорят?

Транкилино поморщился. Кажется, наболтал лишнето. Не умеет он держать язык за зубами.

— У вас найдется для меня сигарета? — спросил он.

Спички у Транкилино отняли в тюрьме вместе с деньгами, ключами и носовым платком, поэтому он прикурил от зажигалки, протянутой ему через стол.

— Позволь спросить тебя, Трэнк, кое о чем откров… — начал было Бэрнс и запнулся. — Скажи мне вот что: правда ли, что во время забастовки, когда Кресенсио Армихо был в пикете, ты отнял у него револьвер? Правда ли, что ты отругал его и отправил домой?

Транкилино глубоко затянулся. Интересно, кто донес об этом Бэрнсу?

— Вам лучше знать, мистер Боллинг, — ответил Трэнк, выпуская дым.

— Значит, правда? У тебя было немало хлопот с Армихо, и я это знал. Бэтт тоже знал. Верно, Бэтт? Мы оба тогда оценили твой поступок. Как и другие подобные поступки.

Транкилино взглянул на Бэтта. По его виду отнюдь нельзя было заключить, что он оценил поступок Транкилино. Бэтт был вне себя от злости на Бэрнса, взявшего этот доверительный тон.

— Мы верим в твою искренность и не думаем, что ты сторонник беспорядков. Ты просто хочешь добра шахтерам.

«Какого черта он меня задабривает? — подумал Трэнк. — Уверен, ему нужна моя помощь, чтобы выбраться из какой-то неприятности».

— В любой организации есть и хорошие и плохие люди. Ты сам это знаешь, Трэнк. Согласен?

— Согласен. То, что среди вас действительно есть плохие люди, — факт.

Трэнк красноречиво посмотрел на Бэтта. Тот молча уставился на свою винтовку.

— Пусть так, и среди нас тоже, — сдержанно сказал Бэрнс. — И именно они ставят в затруднительное положение тебя и меня. Правильно? Если да, то почему бы хорошим людям не собраться и не поговорить о том, что нужно сделать для общей пользы?

Транкилино улыбнулся. Можно передохнуть. Он ответил словами Хэма:

— В Утопии именно так и случилось бы.

— Это еще что такое?

— Утопия? Страна, где все совершенно. Ее придумал один парень, вроде вас, живший во времена Шекспира. Он верил в победу разума и, как Иисус Христос, призывал, возлюбить ближнего — и тогда все проблемы будут решены!

— К черту религию, — раздраженно пробурчал Бэрнс. — Я человек практический, и ты тоже. Если тебе не подходят мои условия, назови свои. Что ты предлагаешь?

«К чему он гнет? — подумал Трэнк. — Уж не хочет ли предложить мне сделку?» Вот уж действительно торгаши до мозга костей! Они нисколько не сомневаются, что все на свете продается и покупается. Немного накинуть, немного сбавить — и по рукам. Они совершенно уверены, что купить можно любого человека. Ведь забастовка для них была непрерывной цепью переговоров, предлагаемых и отвергаемых компромиссов. Разве могли они представить себе, что кто-то действует из принципа, а не из желания спасти собственную шкуру или кошелек?

Трэнк решил, что пора поставить Бэрнса на место.

— Скажите, Бэрнс… Простите, шериф. Как случилось, что вы отдали банку свою скотоводческую ферму? Только откровенно.

Бэрнс провел жесткой ладонью по губам, как бы смахивая нечаянно сорвавшееся слово. Круги у него под глазами стали словно еще темней. Видно было, что он уже почти не в силах сдерживать себя.

— Я рад, что ты затронул этот вопрос, Трэнк, — сказал он с дрожью в голосе. — Именно об этом я и хотел потолковать. Вот вы говорите, что есть только два класса. Читал я ваши писания… По долгу службы, — добавил он, заметив иронический взгляд Транкилино. — И речей ваших я достаточно наслушался. Вы говорите, что одни получают все блага, а другие — только дерьмо. Так это вовсе не так, как ты сам только что это признал. Мне, например, достался грязный конец веревки. Да и любому может достаться, если он сам о себе не позаботится. Теперь я научен горьким опытом. Значит, ничем не отличаюсь от вас.

Транкилино не стал прерывать Бэрнса. Он всегда удивлялся людям, без конца обманывающим себя. Удивлялся и возмущался до глубины души. Желая оправдать свою капитуляцию в собственных глазах, Бэрнс убедил себя, что нет никаких различий между ним и, скажем, Хесусом Хуаресом, хотя он, Бэрнс, имеет постоянную службу, получает триста долларов в месяц за выполнение приказов Дэна Барбиджа, Жака Махони и Торговой палаты (которые в свою очередь выполняют приказы своих хозяев), пользуется личными привилегиями, имеет приличное жилье и хороший стол, состоит членом фешенебельного клуба, поддерживает близкие отношения с крупными politicos и деловыми людьми, носит красивую форму и разъезжает в казенном автомобиле, в то время как Хесус Хуарес изнурен болезнями, бесправен, беден, несмотря на постоянный непосильный труд, неграмотен, несмотря на жадное стремление к знаниям, иностранец поневоле, поскольку его привлекла сюда обещанная возможность сытой жизни для его жены и одиннадцати детей, и страдает грыжей — профессиональным недугом шахтеров, так и не излеченным; Хесус Хуарес никогда не ел досыта, никогда не имел достаточно тряпья, чтобы одеть малышей, и достаточно мыла, чтобы содержать их в чистоте; дочь Хесуса Хуареса в пятнадцать лет стала проституткой и теперь жила на Даймонд-стрит в одном из домов терпимости, принадлежащем Джейку Махони, а его семилетнего сына убили за то, что он играл на улице; Хесуса Хуареса обсчитывают в лавке шахтоуправления, обирают в домах компании, он выбивался из сил, чтобы построить себе лачугу, а теперь вынужден лишиться ее; Хесус Хуарес не имеет влиятельных друзей, у которых он мог бы попросить защиты или хотя бы занять доллар; Хесус Хуарес отдан во власть чиновников, полицейских, politicos, голода, холода, невежества, клопов и болезней; Хесусу Хуаресу еще внушают, что перед богом он такой же человек, как и все, и что создатель будет к нему милостив, если он проявит христианское смирение; Хесус Хуарес — милый и добродушный простак, которого искалечила не слепая судьба, не случай, а Они — конкретные и реальные люди, и помогал Им Дэн Барбидж, привезший Хесуса по Их приказу, в соответствии с Их политикой, и он же занес Хесуса в черный список, чтобы обеспечить безопасность капиталовложениям и «здоровый» общественный порядок; Им помогал также Джейк Махони, наживающийся на разврате дочери Хуареса и укравший у него жилище с помощью закона об охране частного предприятия; Им помогал Бэрнс Боллинг, вооруженный на тот случай, если богобоязненность Хуареса окажется недостаточной и он не захочет страдать безропотно, а значит, покусится на Их капиталовложения, Их общественный порядок, Их «американскую форму правления». Хесус Хуарес возник перед глазами Транкилино, как живой, вызвав целую бурю чувств. Транкилино задохнулся и побледнел, однако он знал, что сейчас не следует говорить: он слишком разгневан. И в то же время ему уже невмоготу было видеть самодовольное лицо Бэрнса,

— Вы привели меня сюда не для того, чтобы я обучал вас политике, — начал Транкилино. — Хотя бы потому, что учиться вам уже поздно. Не будем терять время. Только одно хочу сказать: не завидую я вам. Вы это понимаете? Ни вам, ни вам подобным. Вы свое дело сделали. Продались, получили это место и ничего лучшего не заслуживаете. Какую же сделку вы намерены мне предложить? Выкладывайте.

Бэрнс ударил крепко сжатым кулаком по столу.

— Я не заключаю сделок! Я не политикан, черт побери, и не собираюсь учиться у тебя! Я хотел помочь тебе спасти своих, но теперь вижу, что ошибался! ВиДимо, ты действительно напрашиваешься на неприятности. Что ж! Ты их получишь, и даже в избытке.

Транкилино облегченно вздохнул. На этот раз Вэрнс наболтал лишнего.

— Вы хотите сказать, что меня повесят, если я не дам требуемых показаний?

— Я этого не говорил. — Бэрнс привстал со стула, посмотрел на Бэтта и снова сел, нахмурив брови. — Бэтт свидетель!

Потом он медленно проговорил:

— Я хочу одного: чтобы ты повторил под присягой все, что видел.

— Ладно, — ответил Транкилино, глядя Бэрнсу в глаза. — Повторю на суде, когда получу адвоката.

— Ты хочешь адвоката? Через десять минут ты его получишь.

— Я сам выберу себе адвоката. Зачем спешить?

Бэрнс подался вперед.

— Ты знаешь зачем, сам видел, что творится в зале суда. Мы уже арестовали четыреста пятьдесят человек, а может, и больше. К утру будет семьсот. Тебе известно, что делается в поселке. Мпе тоже. Я сам видел: в одной комнате двадцать детей и с ними два старика. Грудные младенцы пищат от голода. Неужели это тебя не трогает?

Транкилино возмущенно хмыкнул, но промолчал. Итак, теперь вина за все несчастья Ла Сьеиегиты будет возложена на него.

— Очень даже трогает, — ответил он. — Двое из этих детей — мои. Но дело не в этом.

По-видимому, Бэрис решил, что Транкилино начинает уступать, и драматическим жестом простер к нему руку.

— Черт побери, Трэнк, чего же мы ждем! Если у тебя есть сведения, которые позволят нам выпустить арестованных на волю, сообщи их.

Транкилино их разговор с Бэрнсом представлялся чем-то вроде средневековой рыцарской дуэли, когда противники, побряцав оружием, расходятся, не причинив друг другу вреда. Пожалуй, пора кончать этот поединок.

— Чего ждем? По-моему, и так ясно. Предположим, что вы честный игрок и я доверился вам. Все равно я ничего не скажу, ибо не верю Бену Мэллону и Луису Кортесу. А если доверюсь им, то не смогу поверить генеральному прокурору, комиссару труда или губернатору. Но, даже поверив им, ни за что не поверю молодцам из иммиграционного бюро или правления угольной компании или федеральным властям. Не забывайте, что здесь была забастовка и мы знаем, на чьей стороне все эти люди. Мы знаем, что некоторые, — Трэнк кивнул в сторону Бэтта, — оказались подлецами, а вы и Билли Маккелвей — не такими уж плохими людьми. Но что из этого? Все равно вы делаете то, что вам приказывают. Вы, может быть, и не знаете, на чьей вы стороне, но мы-то знаем… — Погодите! — заторопился Транкилино, видя, что Бэрнс собирается прервать его. — Вы хотели знать, что я скажу, так выслушайте меня до конца. Почему я вам не доверяю? Да потому, что вы мошенник. Вы сами себя одурачили, стало быть, и меня одурачите, хотите вы того или нет. Освободить ли задержанных или оставить их в этой вонючей дыре — это вы будете решать, а не я. У вас есть доказательства их виновности? Очень хорошо, держите их, и пусть их дети умирают от голода. Но не удивляйтесь потом, если те, кто останется в живых, вырастут и проклянут вас и будут бороться с вами. Но ведь у вас нет никаких доказательств, и, если кто-то из детей умрет, знайте — это вы их убили. Так что все зависит от вас. Может, у вас сохранились остатки совести, чтобы совершить хотя бы один благородный поступок.

Транкилино был почти уверен, что Бэрнс пристрелит его. Но тот спокойно сидел, словно ничего не слышал. Наконец он глубоко вздохнул и повернулся к Бэтту.

— Ты ничего не хочешь сказать?

Толстые губы Бэтта плотно сжались. Он был слишком зол на своего двоюродного брата, чтобы говорить с ним. Встав, он схватил винтовку и направился к выходу. Транкилино тоже встал и пошел за ним следом, устремив вперед невидящий взгляд и подняв свой массивный индейский подбородок. Он был недоволен собой.

Бэрнс продолжал сидеть неподвижно. Он думал о только что состоявшемся разговоре, о странном своем поведении и обидных словах, которые пришлось выслушать от этого самоуверенного Транкилино. Бэрнса охватила дрожь. Особенно его терзало сознание собственного бессилия. Так ему и надо. На что он только не пускался, чтобы извлечь из арестованного полезные сведения, заставить его выболтать что-нибудь или хотя бы сознаться в присутствии на месте происшествия. Но ничего этого не добился. Ничего.

Как после этого он посмотрит в глаза Бэтту? Тот обязательно скажет: «Я же предупреждал», высмеет его, обзовет «шерифом-самоучкой». Вот награда за его игру в либерализм! Нет, не так надо было действовать: стукнуть разок рукоятью револьвера по голове, стукнуть другой, а будет молчать — выбить зубы, ударить ногой ниже пояса — это в духе Бэтта.

Но и он не многого добился во время забастовки. Большинство этих ребят ничем не проймешь. Даже если кто-то и падает духом, его всегда поддержат. Ну, арестовали их всех, а какой толк? Дальше что? Уже арестовано пятьсот-шестьсот человек. Тюрем не хватит. Патронов не хватит. Не хватит циан…

Бэрнс вспомнил, как однажды, еще на ферме, он пытался уничтожить колонию красных муравьев неподалеку от задней двери, в том месте, где Фэнни вешала сушить белье. Ежедневно он разрушал муравейник, разбрасывал землю и — о боже! Миллионы насекомых, снуя во все стороны, тащили яички, куда-то бежали, спасали жизнь и расползались, устилая собою, словно ковром, весь двор. Бэрнс давил их ногами, но это ничего не давало. Некоторые взбирались по его ногам и жалили, как осы, и ему приходилось сбрасывать их, одного за другим, и уничтожать.

Через час ему казалось, будто все кончено. Он радовался и спешил объявить Фэнни, что она может спокойно вешать белье. Но на следующее утро, выйдя во двор, он обнаруживал новый холмик и вереницы красных муравьев, деловито тащивших яички и песчинки. Бэрнс выходил из себя, хватал кирку и снова разрушал муравейник.

Он обливал муравьев кипятком и с удовлетворением наблюдал, как сохнут под палящим солнцем кучки мертвых Насекомых. Несколько дней он не вспоминал о муравьях, и Фэнни не жаловалась, но однажды перед ним вдруг представала старая картина: холмик и армия снующих муравьев — одни спускаются под землю, другие спешат наверх. В конце концов он съездил в Реату за цианистым калием, и задний дворик был очищен. Но через несколько месяцев обнаружилось, что насекомые все же уцелели и начали строить возле уборной новый муравейник.

Красные муравьи!

Глаза Бэрнса налились кровью. Он уже ничего не видел, кроме красных телец, образующих сплошное пятно. Зажав в кулаке ручку наподобие кинжала, он что есть силы вонзил перо в пресс-папье и, сломав, швырнул на пол.

«Ты мне заплатишь, самодовольный полукровка! Я вздерну тебя, будь ты проклят!»

Вудро Вильсон Лусеро бежал по шоссе, шлепая резиновыми подошвами по асфальту. Он не переставал ругать себя за то, что надел старые баскетбольные кеды: волдыри на его ступнях давно лопнули, ноги кровоточили. Каждый шаг причинял боль в коленных суставах, в горле пересохло. Но остановиться он не мог. У него онемели ноги, но он знал, что если остановится, то умрет.

Больше того, ему казалось, что он вообще не сможет остановиться, даже если захочет. Вот смех-то! Он не сможет остановиться. Как девочка в красных башмачках из сказки, которую ему рассказали в сиротском приюте. Она танцевала не переставая в церкви, танцевала во сне…

Лусеро оглянулся и бросил тревожный взгляд назад. Еще ночь, совсем темно. В это утро Мальчик Рассвет, как его называют навахо, опаздывал. Лентяй, наверно, решил еще поваляться на сене и насладиться последним поцелуем с Женщиной в Белой Скорлупе. Да, да, она Женщина в Белой Скорлупе, а он Мальчик Рассвет, вечно молодой и вечно красивый. Она снимает очки (это означает, что она готова к ласкам), и он страстно целует ее в губы. Они испытывают одновременно наслаждение, боль, надежду и страх; они едва переводят дыхание, боясь расплескать свое счастье, и льют его в чашу, пока счастье не наполняет ее до краев…

Впрочем, такой любви у них как будто никогда и но было.

Странно, но мужчине особенно нужна жена именно в те моменты, когда он попадает в беду. Вот и сейчас мысль о жене была для него чем-то вроде соски, смоченной в сладкой воде, которую ему давали в детстве, чтобы он не плакал. Он забыл, как жена бранила его и заставляла искать работу, не помнил о плохо приготовленной пище и грязных пеленках, а помнил одно хорошее, даже больше — все представлялось ему лучшим, чем было на самом деле. Но легче от этого не стало. Вернувшись к реальности, Лусеро почувствовал себя еще более измученным. Ступни его ног кровоточили, суставы гнулись с трудом, в горле саднило…

Не оставляла мысль, что он может умереть. Упасть и умереть.

До Чамисы оставалось еще пять-шесть миль. Ему ни за что не преодолеть этого расстояния. Может быть, пока рискнуть и «проголосовать», чтобы кто-нибудь подвез?

До сих пор он соблюдал осторожность. Долгое время держался подальше от шоссе, внимательно следил, не появятся ли фары или ручные фонари полицейских патрулей. Потом прошел еще две-три мили, перебираясь через затопленные канавы, оставляя клочки одежды на изгородях, ступая прямо на колючки кактуса, пока не убедился, что его уже нельзя обнаружить. Только после этого он осмелился выйти на шоссе.

Через каждую минуту-другую он оглядывался назад и, завидев автомобиль, бросался в кусты.

Чем больше он уставал, тем чаще возвращался к мысли, что бежит из-за трусости. Наверно, на дороге уже нет помощников шерифа, а он все не может прийти в себя после того, что случилось в переулке.

Только мысль о Рамоне подбадривала его. Вероятно, он тоже бежал, и не он один. Еще в городе Лусеро слышал об этом и был почему-то уверен, что Рамон сейчас также пробирается к границе и они рано или поздно встретятся.

Ему очень хотелось поговорить с Рамоном, спросить, кто убил Гилли. Лусеро боялся, уж не он ли сам. Он попробовал вспомнить, что случилось в эти страшные секунды, но не мог, голова отказывалась работать. Чем сильнее была тревога, тем более неясными становились воспоминания. Теперь он даже не был уверен, притрагивался ли к револьверу вообще.

Действительно, он хотел схватить упавший на землю револьвер, и ему казалось, что какой-то миг он держал оружие в руке. Но к револьверу протянулось еще пять или шесть рук, когда вдруг раздался оглушительный взрыв, а через секунду револьвер исчез. Вуди казалось, что пуля была выпущена в Гилли, хотя он не был в этом уверен — из-за сутолоки и газов кружилась голова и трудно было ориентироваться.

Рамон, по всей вероятности, был слишком занят, чтобы видеть, что происходит, но Поло, Майк Ковач и Телесфоро Виджил должны помнить. За несколько секунд до взрыва они были поблизости от места происшествия.

Получалось нечто странное: сначала он почувствовал в руке теплую сталь револьвера, но сейчас же понял, что это ему лишь почудилось. Нечто подобное случилось с ним и сегодня вечером: он ощущал близость Дженни, чувствовал прикосновение ее тела и в то же время понимал, что Дженни рядом нет.

Одно верно: он действительно пытался схватить револьвер. Он хотел убить этого сукина сына Фоунера из его же оружия и пнул Фоунера ногой, когда тот упал, — пнул так сильно, что едва не сломал на ноге большой палец. Не было никакого сомнения: он убил бы Фоунера, если б мог. Мерзавец заслужил это — он бросил в толпу бомбу с газами. Но по голове Фоунера ударил не он. Фоунер упал, однако остался жив. Люди видели, как он, встав, поплелся в направлении тюрьмы, обняв за талию Паттерсона. Они шли по переулку и шатались, как пьяные.

В сотый раз Вуди пытался убедить себя: он никого не убивал, ни Фоунера, ни Гилли. Гилли упал после первых же выстрелов — сразу после того, как раздался взрыв. В этот момент Вуди смотрел в другую сторону, наблюдая, куда упадет бомба. Он слышал взрыв, видел, как ветер погнал к нему сероватое облако, и закричал: «Осторожно! Газ!» Потом выстрелы заглушили его голос, а когда он повернулся, Гилли лежал на земле. Фоунер тоже падал и уже выронил револьвер. Вуди нагнулся, чтобы поднять оружие, к которому уже тянулось множество рук. Он взял револьвер — теперь он был уверен в этом, — но так и не нащупал спускового крючка. Чертова штука выстрелила вдруг прямо у него над ухом. Это произошло либо в тот момент, когда он еще держал револьвер, либо секунду спустя, когда его выхватывали из рук Вуди. Потом он пнул ногой Фоунера и пустился наутек, стараясь не дышать и укрываясь от выстрелов Бэрнса.

Можно ли за это повесить человека? Нет!

Впрочем, наверно, можно. Особенно если он рабочий. Ему никак нельзя признаваться, что он держал револьвер в руках. Не может он и похвастать, что пинал Фоунера, хотя тот и заслуживал пинка.

Вуди не мог попасть под арест, но не по той причине, о которой он говорил Дженни, будто Бэтт ненавидит его и хочет разделаться с ним. Дело не только в этом. Сказать сейчас правду — значит пойти на самоубийство. Поэтому он и бежал. Иначе Вуди Лусеро, первый шутник Ла Сьенегиты, самую злую шутку сыграл бы с самим собой, оказавшись на электрическом стуле.

Вуди невольно засмеялся. Это была бы последняя шутка в его жизни!

Но тут же обрушился на себя. Неужели нельзя быть серьезным? Ведь сейчас он смеется над самим собой… Одна шутка уже едва не стоила ему жизни: Бэтт чуть было не пристрелил его у бюро по выдаче пособий. А все из-за того, что не вовремя пошутил.

Но именно благодаря шутке он добился согласия Дженни выйти за него замуж. Значит, шутить он умеет и вовремя.

Однако по большей части шутки приносили ему беду. А все потому, что не всегда они приходились кстати. И страдал от этих шуток прежде всего он сам.

Любовь к шутке появилась у Лусеро еще в сиротском протестантском приюте, куда он попал после того, как его родители умерли от оспы. Сухие и педантичные воспитательницы, искренне считавшие, что у католиков есть рога, прикрытые сомбреро, и хвосты, прикрытые штанами, потребовали, чтобы Лусеро переменил не только веру, но и имя, поскольку называть себя Иисусом, с их точки зрения, было богохульством. Он согласился с этим требованием, но в порядке компенсации настоял на том, чтобы его назвали Вудро Вильсон. Наставницы были шокированы идеей маленького бездомного оборвыша, но возражать не стали.

Это была первая шутка Лусеро, за которой последовали другие, поэтому в школе его пороли чаще остальных. Его непослушание укрепило учителей в том, что все мексиканцы — дикари, которые понятия не имеют о правдивости, скромности, мыле и воде и которых невозможно приручить. Однако товарищи по приюту считали Вуди героем. Они завидовали его смелости, стойкости, с которой он переносил наказания, его остроумию. Девочки с благоговейным страхом взирали на это олицетворение Греха, на бесстыдника, неутомимого весельчака, не боящегося самого дьявола. Однако всякий раз, когда им случалось бунтовать, они чувствовали, что какие-то таинственные узы связывают их с «этим ужасным Вуди Лусеро».

Живя в приюте, Вуди усвоил несколько важных истин. Например, он узнал, что за пустячный проступок тебя могут выпороть и в то же время подлостью ты можешь добиться всех благ и славы, на которые можно там рассчитывать. Из приюта он вышел неплохо подкованным в науке преуспевать и овладев профессией плотника.

Но очень скоро обнаружил, что оказался в положении парии. Плотники из местных жителей зарабатывали чуть ли не вполовину меньше, чем anglos. Их не принимали в профсоюз, но если они соглашались работать за плату ниже установленной профсоюзом, их считали штрейкбрехерами. Девушки в этих краях не очень охотно водились с мексиканцами. Вуди начал было посещать дансинги, но почувствовал себя там, как рыба, выброшенная на сушу. Он не умел танцевать, как местная молодежь, не умел шутить, как они.

Некоторое время Вуди был подсобным рабочим в государственной индейской школе-интернате. Там он понял, что индейцы так же и даже более интенсивно отчуждаются от своего народа; они перестают быть индейцами, но и белыми не становятся. Научившись высмеивать древние индейские обычаи, они вынуждены возвращаться в резервации, где оказываются чужими. И проходил не один год, пока они заново привыкали к своему кругу.

Вуди подсознательно стремился избежать подобной судьбы. Он решил довести до конца то, что начал в приюте. Остроумие было его основным оружием в общении с людьми, и он воспользуется им, как отмычкой, чтобы проникнуть в мир anglo.

Шутка позволила ему познакомиться с Дженни. Однажды на любительском «rodeo»[166] в окрестностях Идальго он оказался рядом с ней и не столько смотрел на неловких всадников, сколько на очень хорошенькую американку, что стояла слева. В тот момент, когда он тщетно пытался заглянуть в вырез ее платья, она вдруг со смехом повернулась к нему и указала на загон. Смущенный Вуди тотчас решил чем-нибудь загладить неловкость, увидев бегавшую там рыжую собачонку, которая мешала всадникам, лая на «бизонов» и «мустангов» и путаясь под ногами лошадей. Вуди отошел в сторону, вынул из кармана плотничий отвес и сделал из него лассо. Затем он перепрыгнул через изгородь и, оказавшись в загоне, стал гоняться за дворняжкой.

Шутка понравилась всем. Вуди удалось растянуть представление на целых пятнадцать минут. Неуклюже гоняясь за щенком, он несколько раз падал, и толпа, принявшая Вуди за участника состязаний, награждала его дружным смехом. Даже всадники зааплодировали, когда он поймал наконец своего «мустанга» и, вернувшись к зрителям, с поклоном вручил его Дженни.

— О господи! — воскликнула девушка, стараясь удержать вырывавшегося пса. — Это мне-е-е? Вот это да-а-а! Большое спасибо.

Щенок радостно лизнул ее, сбил с носа пенсне и — о, чудо! — Вуди, увидев прелестное лицо девушки, тотчас влюбился.

Лишь много времени спустя Вуди понял, что, если бы не пенсне, никогда бы ему не жениться на Дженни. Ее давно перехватил бы кто-нибудь другой.

Когда отец Дженни — бродячий горняк и старатель — овдовел, у него было четыре дочери. Девочки воспитывались у его незамужней сестры Коры, которая, насколько Вуди мог судить, очень напоминала приютских воспитательниц. Дженни, слывшая в семье красавицей, особенно страдала от тетки, подозревавшей ее в безнравственности. Ее посредственную успеваемость в школе Кора объясняла дефектом зрения, поэтому в восьмилетием возрасте Дженни заставили носить дешевые неказистые очки, которые очень портили ее внешность. Она возненавидела эти очки, а ее успеваемость не только не улучшилась, но стала еще хуже. Девочку считали глуповатой, однако очки настолько расположили к ней Кору, что Дженни примирилась с ними и больше не сопротивлялась.

Со временем очки и вправду испортили ей зрение, поэтому превратились в необходимость. Став взрослой девушкой, Дженни начала стесняться своих очков и заменила их пенсне, которое, как она полагала, придаст ей более солидный вид; в действительности же в пенсне она походила на хорошо сохранившуюся старую деву. Это обстоятельство плюс страх перед лицами противоположного пола, внушенный ей с детства, отпугивали от нее юношей anglo, черпавших понятие о женской красоте из реклам и календарей.

Застенчивость Дженни заставляла Вуди прикрывать ухаживание шутками. Таким способом он рассчитывал отвлечь ее внимание от «гнусных замыслов» смуглолицего метиса, вознамерившегося жениться на белой девушке. Дженни восхищалась его веселым нравом, даже когда его шутки были направлены против нее. Она любила посмеяться, хотя совсем не была подготовлена к этому воспитанием, но и только. Вопреки ожиданиям Вуди Дженни оказалась весьма сдержанной. Он объяснял это цветом своей кожи.

Дженни утверждала, что он неправ, что ей нравятся «смуглые мужчины». Его энергия тоже как будто производила на нее впечатление, впрочем недостаточно сильное, как полагал Вуди… Нельзя сказать, чтобы Дженни была холодна, просто она любила не столько самого Вуди, сколько, как она выражалась, его «испанскую веселость».

Эта фраза почему-то неприятно задевала его. Что ж, придется показать ей, что это такое.

Чтобы заставить Дженни выйти за себя замуж, он сделал вид, будто хочет покончить с собой. Она страшно перепугалась, и Вуди почти поверил в ее любовь. Однако после женитьбы сомнения вернулись к нему: он решил, что Дженни вышла за него боясь, как бы он не привел своей угрозы в исполнение. К тому же ей нравилось умение мужа находить смешное там, где его никто не видел.

Разумеется, она не противилась его ласкам, но Вуди не удавалось зажечь ее огнем своего желания; от ее дружеской улыбки во время объятий он испытывал какую-то неловкость.

Впрочем, какого черта! Пусть Дженни не слишком темпераментна, зато она славная девка и хорошая мать. Она родила ему светловолосую дочь с такими же соломенными волосами, как у нее, и эта дочь будет его утешением в старости, когда ему станет все равно, любит его Дженни или нет…

Вуди почувствовал, что небо за его спиной начинает светлеть. В пустыне рассвет наступает сразу. Куда он скроется при свете дня? Вокруг ни глубокой канавы, ни густого кустарника, где можно было бы спрятаться. Потоки воды, всю ночь преграждавшие путь полицейским машинам, сошли, оставив мутные ручейки. Скоро патрули смогут выехать на шоссе.

Взобравшись на гребень невысокой горы, он увидел неясно мерцающие огни Чамисы. Вуди не мог определить, какое расстояние от этих огней до границы штата, но знал, что оно еще велико. Это приводило его в отчаяние, потому что силы его иссякли и ноги почти не двигались. Вот что значит несколько месяцев не заниматься физическим трудом — он не грузил уголь с тех пор, как началась безработица, и теперь никуда не годился.

Черт побери! Да он и не бежит вовсе, а лишь едва переставляет ноги, но если остановится, то сейчас же упадет на землю.

И все же огни Чамисы придали ему уверенность. Стиснув зубы, Вуди заставил себя вспомнить любовные радости, которые он переживал с Дженни. Физическую боль надо было заглушить мыслями о чувственном наслаждении. Теперь его охватило странное ощущение легкости, будто он и впрямь был Мальчик Рассвет, парящий над Женщиной в Белой Скорлупе. Она тоже плыла, он видел сквозь нее бледные звезды, ибо она была прозрачной и била об него своими крыльями, била и вздрагивала…

Вуди споткнулся, в паху тотчас что-то кольнуло и отдалось жгучей болью. Открыв глаза, он с удивлением заметил, что спал. А рассвет уже сменился серым утром.

По привычке Вуди оглянулся назад и понял, что все пропало: он увидел полицейские мотоциклы. Продолжая машинально переставлять ноги, он свернул к большому кусту. Бежать все же было легче, чем остановиться. Тяжело ступавшие ноги словно уже не подчинялись ему и бежали сами собой.

На мотоциклах с включенными фарами, направленными прямо на Вуди, ехал патруль. Над головой Вуди просвистела пуля. Он попробовал было остановиться, но не мог вспомнить, как это делается.

Вторая пуля впилась в землю всего на фут перед Вуди, и он наконец заставил себя остановиться. Ступни жгло, как огнем.

— Кончено, Арсе, ты арестован. Подними руки.

«Вот смех-то, — подумал он. — Неказистого Вуди спутали с красавчиком Рамоном!» Жаль, что он так устал, иначе похохотал бы от души. Он даже рук не мог поднять от усталости, с большим трудом чуть-чуть приподнял их, и то ненадолго. Как ни старался Вуди, руки опускались.

— Руки вверх, кому говорят!

Но руки безжизненно падали. Вот смех-то! Вуди снова сделал над собой усилие. И тут перед ним возникла белая-пребелая Дженни и заволокла его туманом.

Полицейские поспешили к Вуди, чтобы поддержать, но не успели. Он уже лежал у их ног.

— Ты уверен, что это он? — спросил тот, что помоложе.

— Зачем же ему было бежать целых сорок миль? Не спорта же ради, — ответил другой. — А ты чего кинулся к нему? Только напугал. Ведь приказано привезти его живым.

Молодой засмеялся.

— Черт побери, что теперь с ним делать? У тебя есть вода?

— Нет. Побей его по щекам.

Под ударами голова Вуди болталась из стороны в сторону, однако в себя он не приходил. Полицейские подумали было, что он мертв, но удалось прощупать пульс.

Старший полицейский смачно сплюнул, чуть не попав в голову Вуди.

— Ну и возни же с этими ублюдками, черт их дери.

Вдруг молодой присвистнул и, тронув старшего за руку, указал на шоссе.

— Вот дьявольщина! Взгляни-ка на этот знак.

— Ты имеешь в виду дырки от пуль? Да у нас все дорожные знаки становятся такими через неделю после того, как их установят. Охотники стараются.

— Я не об этом. Наш приятель успел пересечь границу штата, и теперь мы не имеем права его трогать.

— Да ну! — Старший улыбнулся и, взявшись за кеды, на которых виднелись следы засохшей крови, оттащил Вуди футов на десять назад.

— Порядок?

— Порядок… Авось не вспомнит.

— На его месте лучше не вспоминать, — сказал старший. — Сдается мне, что за него нам причитается вознаграждение.