Был теплый июльский вечер. Утомленный от дневных впечатлений, солнечный глаз опускался за крыши домов Западного микрорайона. На пыльных улицах города становилось все меньше машин и пешеходов, но фонари пока не зажигались. Был час временного безвластия, когда день уже сдал свои полномочия, а ночь еще не вступила в свои права.

В старой части города, на Гоголевской, уже более месяца ломали деревянные дома. Днем здесь копошились рабочие шестого ЖЭУ, хрипло, тарахтели два стареньких трактора «Беларусь», с надрывным треском рушились сросшиеся за десятилетия бревна. Около половины шестого работа прекращалась, трактора замирали на том месте, где был сделан последний взмах ковшом, а рабочие, с заходом в пивной павильон, возвращались домой, чтобы с утра вновь взяться за неблагодарный разрушительный труд. До восьми-девяти вечера на Гоголевской становилось тихо и пустынно, но потом в развалинах по одному, по двое появлялись люди. Одни из них собирали обломки досок на дрова, другие, более хозяйственные, выискивали уцелевшие оконные блоки, шпунтованные доски и прочий материал, пригодный для строительства дач.

Некоторые приходили с двухколесными тачками, старыми детскими колясками. Периодически между «старателями» возникали перепалки из-за приличной оконной рамы или иного хорошо сохранившегося предмета. Но обычно до драк не доходило. К полуночи, нагруженные добычей, они расползались, и улица теперь уже до утра окончательно затихала.

Сегодня дед Ефим пришел на Гоголевскую после десяти, посмотрев программу «Время» и напившись свежего чая с душицей. Честно говоря, особой надобности в этом посещении не было: еще третьего дня Ефим отвез в свой сарай четыре тачки деревянных обломков. К прошлогодней березовой поленнице прибавок был небольшой, но его должно было хватить на нынешнюю зиму для обогрева дедова дома. Влекло же деда на развалины природное любопытство и надежда отыскать что-либо интересное. Причем, спроси деда, что именно интересного он надеялся найти среди поломанных досок и мусора, он бы не ответил. Может быть, его тянула туда просто ностальгия по прошлому, какие-то воспоминания, связанные с юностью, прошедшей пять десятков лет назад на улочках старого города. Кто знает…

«Что-то пусто здесь сегодня», — подумал дед, бредя по растрескавшемуся асфальту и поглядывая по сторонам. Лишь у полуразрушенной стены бывшего первого дома по левой стороне Гоголевской, на ее пересечении с улицей Ломоносова, копошился какой-то мужчина. Далее ни слева, ни справа не было слышно никаких характерных звуков. Продолжая удивляться, Ефим направился к четвертому по правую руку дому, у которого успели только разобрать крышу и выставить оконные блоки. От проезжей части дом отделяла неширокая полоска газона с жухлой травой да узкий тротуар. Осторожно ступая по доскам поваленного забора, дед пробрался во двор и подошел к потемневшему добротному срубу. На фасадной стороне зияли три оконных провала. По правой стене также было два окна, а за ними над фундаментом — дверной проем — вход во внутренние помещения дома: раньше, вероятно, здесь была веранда, но ее уже сломали. Позади дома виднелись полуразвалившиеся, разбросанные дрова и всяческий хлам.

«Высоковато… С метр будет», — прикинул мысленно Ефим, подходя к двери. Он оглянулся вокруг, выискивая, что можно подставить под ноги. Рядом валялась деревянная чурка. Покряхтывая от неприятных ощущений в пояснице, дед подтащил под стену чурку, встал на нее ногами и, уцепившись за притолоку, с трудом влез внутрь. Здесь он распрямился, отер рукавом выступивший на лбу пот и еще раз огляделся.

Внутри дом казался призрачным и жутковатым. С потолка кое-где свисала дранка, на стенах топорщились куски обоев, будто сорванные точившей когти гигантской кошкой. В щербатом полу на месте проломленных досок чернели дыры. Пахло старостью.

Поежившись, дед Ефим украдкой перекрестился и короткими шажками, осторожно ставя ноги на ветхие половицы, двинулся вглубь дома. Миновав большую комнату с грязно-желтыми обоями, служившую хозяевам гостиной, он направился в следующую, маленькую комнатку, примыкающую к задней стене дома. Слева, у самого входа в нее, оказалась еще одна дверь. Ефим приоткрыл створку, но там была полная темнота. «Видимо, кладовка», — решил дед, тихо закрывая дверь. Зато маленькая комната деда заинтересовала. Перед единственным окном, выходившим на задний двор, стоял старый комод красного дерева, неизвестно почему забытый здесь хозяевами. В правом ближнем углу покоился на боку облезлый стул. Другой мебели не было. Подойдя к комоду, Ефим выдвинул ящик: там лежала куча пожелтевших газет, бумага, обрывки тряпок. С огромным интересом он приступил к изучению содержимого ящика. Так прошло минут двадцать.

Углубившись в свое занятие, дед не сразу услышал приглушенные голоса на заднем дворе. Только когда треснула рейка под чьей-то ногой, он поднял голову и прислушался. «Интересно, кто бы это мог быть?» — подумал Ефим, поднимаясь с пола и выглядывая в окно. Прямо напротив, метрах в восьми горбился странной от ветхости формы сарай с покосившейся дверью. У этой двери разговаривали двое мужчин. Тот, что поменьше, в белой рубашке и светлых брюках, был явно взволнован и огорчен. Он постоянно делал короткие шажки то в одну, то в другую сторону, смешно размахивая руками. Второй — повыше ростом, худой — стоял наоборот спокойно и даже улыбался. С возрастом слух деда несколько ослаб, да и мужчины говорили вполголоса, но отдельные обрывки фраз все же улавливались.

Полненький, очередной раз взмахнув руками, воскликнул:

— Ты кого надуть хочешь, гад?

Ответа высокого не было слышно, но, видимо, тот сказал что-то обидное, так как толстенький, сжав кулаки, подскочил к нему. В последний момент, натолкнувшись на презрительную ухмылку высокого, толстенький отскочил назад и заговорил довольно мирно. Дед вновь не расслышал полностью слов, обращенных к высокому, но по обрывкам и жестикуляции понял, что тот о чем-то просит собеседника, причем явственно прозвучало «деньги» и «брат». Выслушав обращенную к нему тираду, высокий резко сказал «нет», повернулся спиной к дому и сделал шаг, обходя толстенького. Тогда последний выхватил из левого кармана блестящий предмет, подпрыгнул и нанес высокому короткий удар по затылку. Тот, не издав ни единого звука, рухнул на колени и затем опрокинулся ничком. Все произошло так быстро, что дед Ефим даже не успел испугаться. Ноги сами попятили его от окна.

«Вот это да-а…» — успел подумать Ефим, когда мощный удар обрушился ему на голову. Хватаясь руками за воздух, дед несколько мгновений уплывающим сознанием ощущал страшную боль в голове. Потом упал на спину и провалился в темноту, услышал, как кто-то неведомый произнес:

«Кончился!»

Станислав Широков открыл дверь своего кабинета на третьем этаже городского управления внутренних дел. Собственно, «свой кабинет» было понятием относительным: это маленькое, окрашенное казенной светло-зеленой краской помещение, он занимал со своим коллегой Игорем Свешниковым. Слева у стены находился стол Широкова, напротив — вдоль правой стены — такой же стол Свешникова. В углах комнаты стояли сейфы-близнецы под цвет стен. В кабинете еще была тумбочка с пишущей машинкой и графином с водой, обшарпанный шкаф для одежды. Обстановку дополняли полдюжины стульев легкомысленной расцветки и большой портрет Маркса. Несмотря на открытое с прошлого вечера окно, в кабинете было душно.

«Вот, черт! Если в восемь утра такая духота, что же будет днем?» — подумал Станислав, включив стоящий на подоконнике старенький вентилятор. Затем он сел за стол, с наслаждением подставляя лицо под струи прохладного воздуха, и перевернул листок календаря: «21 июля, четверг». Очередное дежурство в опергруппе. Сколько их было за семь лет работы в уголовном розыске… Если в среднем считать по 3 раза в месяц, то за это время наберется двести пятьдесят рабочих дней… Добавим к ним причитающиеся выходные — получится целый год повышенной нервотрепки, беготни и суеты. Бывали, правда, и спокойные сутки с одним-двумя выездами. Но больше набегает иных, когда приходилось «летать» с одного происшествия на другое, кого-то ловить, кого-то утешать, а потом «отходить» от физической и, главное, эмоциональной усталости в своей однокомнатной холостяцкой квартире, доставшейся по наследству от родителей. — Размышляя, Широков выпил полстакана тепловатой воды из графина, поморщился и вновь сел за стол. — Хорошо бы, чтоб сегодня не слишком дергали. Тогда можно плодотворно заняться писаниной и оформлением оперативных дел, на которые постоянно не хватает времени. Да и погодка совсем не располагает к работе».

Вздохнув, Широков открыл сейф, достал кипу разноцветных папок и углубился в их изучение. До девяти часов его никто не беспокоил, но ровно в девять ноль пять дверь кабинета распахнулась. Это явился второй «постоялец» — Свешников. Игорь был на два года моложе Станислава, а выглядел и вовсе розовощеким, белобрысым, упитанным мальчишкой с голубыми наивными глазами. Кремовая рубашка, светло-серые брюки и огромные коричневые «североходовские» сандалии еще больше делали его похожим на подростка, нежели на двадцативосьмилетнего отца девочек-двойняшек. И уже никто бы не заподозрил в этом парне сотрудника уголовного розыска «в свободное от семьи время», как любил шутить сам Свешников. Однако и Широков, и другие ребята из отдела знали, что за простоватой внешностью, медлительностью и привычной добродушной улыбкой скрываются ценные для оперативника качества: светлая голова, прекрасная память, огромная работоспособность и физическая выносливость. Кроме того, Игорь был хорошим товарищем и не обижался на колкости в свой адрес отдельных острословов. Его никому еще не удавалось вывести из равновесия. Друзья любили бывать в хлебосольной и дружной Свешниковской семье, которая с непонятным благоговением относилась к своему кормильцу. Правда, у Игоря имелось и два серьезных недостатка. Во-первых, он обожал поесть. Причем недостаток выражался не столько в самом процессе, сколько в обсуждении его: навязчивых разговорах о вкусовых достоинствах и способах приготовления тех или иных блюд. Особенно такие разговоры раздражали вечерами, когда измотанные и успевшие перехватить за день пару бутербродов оперативники мечтали поскорее добраться до домашнего ужина. Однажды Славка Белозеров, озлобленный тем, что они двое суток не могли изловить грабителя, даже набросился на Игоря с кулаками, когда тот, по-хозяйски усевшись на Славкин стол, начал подробно рассказывать, какие блюда подавались на одном семейном празднике.

Второй недостаток заключался в том, что Свешников постоянно везде опаздывал, за что столь же постоянно получал нахлобучки от начальства. Это вредило в некоторой степени его служебной карьере: из-за ряда взысканий задержались на год старлеевские погоны, полученные наконец в этом году. Правда Игорь не был карьеристом, что не мешало ему искренне любить свою работу. Вот и сейчас, войдя в кабинет и пожав Широкову руку, он улыбаясь, произнес:

— Кажется, я опять опоздал?

Широков усмехнулся и по давно заведенному между ними утреннему ритуалу ответил:

— Ну что ты, Игорек! Это просто остальные рано пришли.

Игорь счастливо хохотнул, тряхнул головой, пробрался за свой стол и, обмахиваясь носовым платком, посетовал на погоду:

— Представляешь, из-за этой жары у меня пропадает аппетит. Сегодня Тоня приготовила на завтрак яичницу с беконом и гренками… Кстати, изумительно! Пальчики оближешь! Да еще вприкуску со свежими помидорами! Так я съел только четыре яйца — больше организм не принял.

— Интересно, где же это ты раздобыл в наше время бекон?

— Знаешь, Стасик, Тоня у себя в дорожном управлении паек получила. Они какую-то шабашку делали для столичной фирмы. Ну те в благодарность решили побаловать провинциалов. Помимо бекона, дали еще сырокопченой колбасы, индийского чая…

— Ну-ну, Игорек, не трави душу! Тебя опять понесло.

Игорь развел руками и произнес любимую фразу: «Неужели это не интересно?». При этом хитро глянул на приятеля и сокрушенно покачал головой. Затем, меняя тему, поинтересовался:

— Меня никто не спрашивал и не искал?

— Нет, — коротко бросил Станислав, продолжая возиться с бумагами и давая понять всем своим видом, что не склонен болтать попусту.

Но Игорь, подогреваемый видимо приятными воспоминаниями о беконе, пребывал в особо благодушном настроении и, напротив, хотел поболтать.

— Слушай, Стасик, приходи к нам в воскресенье на блины. Ты ведь знаешь, Атнонина готовит их с…

— Ты прекратишь свои басни? Дай мне собраться с мыслями, — возмутился Широков.

— Брось… Ты ж дежуришь: пока не вызвали, сиди себе, отдыхай. Я вот на дежурствах, если все спокойно, ухожу в себя, думаю о чем-нибудь приятном или с мужиками «базарю».

— Ну, во-первых, каждый занимается тем, чем хочет, а во-вторых, и ты, когда «припрет», строчишь за милую душу.

— А тебя «приперло»? — ехидно осведомился Игорь.

— «Приперло» не «приперло», но рано или поздно нужда заставит это делать. Так что лучше пользоваться моментом, чем потом тратить на это дело и так редкие выходные дни. Ну, ладно, не мешай, — попросил Станислав, беря ручку.

В этот момент хрипло зазвонил телефон. Широков снял трубку и некоторое время молча слушал невидимого собеседника. Потом пробормотал: «Хорошо, спускаюсь…», быстро убрал бумаги в сейф и выбрался из-за стола.

— Что стряслось?

— А бог его знает, я толком не понял, — ответил Станислав уже в дверях кабинета.

Улица Гоголя или, как в народе ее именовали, — Гоголевская, находилась в противоположной от управления милиции стороне, нежели вторая горбольница. Поэтому добрался туда Широков уже к полудню, когда труженики жилищного хозяйства, разрушавшие дома, разбрелись на обед. Это вполне устраивало Станислава.

«Вот также тихо здесь, очевидно, вечерами и ночами», — подумал он, оглядывая с перекрестка ухабистую и пыльную Гоголевскую. По обеим сторонам ее громоздились груды бревен, досок, битого кирпича и прочего мусора, образовавшегося в результате бурной деятельности разрушителей. Кое-где сохранились фрагменты бревенчатой кладки, по непонятным причинам пропущенные рабочими. В целом же, по левую руку было снесено всего четыре дома, а справа — уже пять. Точнее — тоже четыре, потому что четвертый по счету от перекрестка дом никак нельзя было назвать снесенным: сруб стоял целехонький, только крыша отсутствовала. К нему и направился Станислав, поглядывая с интересом по сторонам.

«Все правильно дед описал, — размышлял он. — Три окна по фасаду, два — по правой стене, а вон и дверной проем над фундаментом. И чурка деревянная валяется, с которой Касьянов в дом залез».

Миновав поваленный забор, Широков, внимательно рассматривая землю, прошел вдоль него метра три в обоих направлениях и, наконец, нашел то, что искал: на высохшей траве виднелась редкая цепочка бурых пятнышек по направлению от дома к дороге. Воткнув рядом щепку, Станислав, держась цепочки, подошел к дверному проему и, оттолкнувшись от порога, взобрался внутрь. На половых досках также виднелись те же пятна, местами более кучные. Здесь, видимо, Касьянов отдыхал, когда полз к выходу. Следы крови пересекали большую комнату и поворачивали в дверь соседней. Широков остановился и оглядел похожее на пенал помещение с окном, выходящим на задний двор. Оклеенная серо-розовыми обоями комната была пуста, если не считать стоящего в правом противоположном углу комода и упавшего стула. Ящики комода торчали наполовину выдвинутые. Рядышком валялись бумага и тряпки. В центре комнаты выделялось большое пятно крови. Сделав шаг назад, Станислав обратил внимание на расположенную слева перед входом дверцу. Судя по ее размерам, там находилась кладовка или иное похожее по назначению помещение. Так оно и оказалось, когда Широков заглянул туда: в маленькой клетушке, освещаемой только проникающим через открытую дверь светом, виднелись ящики, палки, большая бочка. Что поразило, двигалась дверца удивительно легко и без всякого скрипа. Каково же было удивление Станислава, когда при осмотре петель на них обнаружилась свежая смазка. «Вот почему Касьянов ничего не услышал сзади. Значит, человек, напавший на него, прятался, видимо, здесь».

Из окна комнаты-пенала Широков увидел обрисованный дедом сарай с висящей на одной петле дверью. Несомненно, возле него и произошли «таинственные» события. Желая осмотреть место действия поближе, Станислав тем же путем выбрался из дома, обогнул его и вышел к сараю. Однако ничего любопытного, на первый взгляд, не просматривалось: везде все тот же мусор. От правого угла за сарай уходила еле заметная в траве тропинка и через пару метров терялась в буйных зарослях всевозможных сорных растений, нагло захвативших когда-то ухоженный приусадебный участок. Пробравшись по тропинке сквозь кусты по запущенным грядкам огорода, Широков увидел забор, за которым маячило здание, похожее на котельную. При ближайшем рассмотрении сквозь проломанную в заборе дыру, догадка подтвердилась: над закопченным строением торчала труба из красного кирпича.

Ручка на двери сарая отсутствовала, поэтому Станислав, руководствуясь выработанной практикой привычкой, открыл дверь, ухватив ее за верхний край. Внутри сарая царил хаос из досок, служивших когда-то перегородками и крышей. Теперь они свисали сверху, торчали снизу, валялись под ногами. Осторожно пробираясь между ними, Станислав оказался в левом крыле сарая. Здесь, перелезая через груду наваленных один на другой обломков, он запнулся за верхнюю широкую доску и, не удержавшись на ногах, повалился на грязный пол. А когда, чертыхаясь, поднялся, то застыл от удивления: в развилке двух досок, лежавших под виновницей падения, застрял новый мужской ботинок светло-коричневого цвета. Не веря глазам, Широков потрогал шнурок кончиком указательного пальца. Затем выпрямившись, начал внимательно и последовательно изучать сарай с того места, где остановился. У задней стенки внимание привлекло скопище лежавших вповалку досок. Ощутив неприятный холодок на спине, Станислав подобрался поближе. Приподняв верхнюю доску, он обнаружил на ней прилипшие комочки свежей земли. Создавалось впечатление, что доска раньше лежала в другом месте, а сюда она попала совсем недавно. Когда Широков растащил завал, земляной пол под ним оказался подозрительно мягким как бы свежеуложенным. Подобранная в качестве орудия раскопок щепка без особого усилия вошла в грунт и сразу уткнулась в какое-то препятствие. Энергично копнув еще несколько раз, Широков увидел близнеца найденного ботинка, но уже на человеческой ноге.

Темно-зеленый «уазик» дежурной части, подскакивая на выбоинах, подкатил к ожидавшему возле злополучного дома Широкову минут через двадцать после того, как запыхавшийся Станислав влетел в каморку конторы магазина на ул. Ломоносова и сообщил Кучинскому по телефону о своей находке. Так же бегом он вернулся обратно, боясь, как бы возвратившиеся с обеда рабочие не надумали посетить дом. Опасения оправдались. Возле дома уже курили пятеро мужиков в пропыленных куртках. Бригадира среди них не было: тот после обеда отправился к начальству в ЖЭУ. Пришлось представляться и официально накладывать временный запрет на дальнейшую разборку. Мужички поворчали, но смирились и, отойдя в сторонку, собрались наблюдать за дальнейшими событиями.

Из «уазика» вышли эксперт-криминалист Оладин, зональный розыскник Толя Юрков и участковый Ерохин. Едва Широков успел поздороваться и обменяться парой слов, как подъехала серая «Волга» начальника городского отдела уголовного розыска. На ней, кроме хозяина — подполковника Ерофеева, прибыли следователь прокуратуры Наташа Червоненко, судмедэксперт и Игорь Свешников собственной персоной.

Ерофеев явно был не в духе. На его простом крестьянском лице лежала печать усталости, под глазами набрякли мешки. Сотрудники знали, что Петра Сергеевича мучают приступы давления, последнее время — особенно часто. Сухо поздоровавшись, он велел Широкову коротко доложить обстановку. Слушал молча, не задавая уточняющих вопросов, а потом вздохнул: «Ну что же, пойдем посмотрим…»

Вся группа, выстроившись цепочкой вслед за Широковым, последовала вокруг дома к сараю. Пока Оладин с Юрковым еще раз осматривали внутри, надеясь обнаружить заслуживающие внимания следы, а Ерофеев тихо беседовал со следователем и судмедэкспертом, Свешников поведал удивленному Станиславу о причине своего присутствия здесь.

— Представляешь, сижу у шефа, слушаю очередную нотацию по поводу моей нелюбви к делопроизводству. Вдруг звонит дежурный, сообщает о твоей находке. Шеф ругнулся в том плане, что вечно мы с тобой найдем нечто из ряда вон выходящее. И раз ты эту кашу заварил, то пусть я ее вместе с тобой и расхлебываю. Ты рад? — Игорь, довольный собой, рассмеялся.

— Ну-ну, смейся, — мрачно заметил Широков. — Чую, хлебнем мы горюшка с этим делом.

Оладин вышел из сарая и сообщил, что можно приступать к раскопкам. Вслед за Ерофеевым туда зашли остальные. Расторопный Ерохин прихватил двух понятых из той группы рабочих, что наблюдали за происходящим, заставив их вооружиться лопатами. Свешников придержал друга за руку.

— Стасик! Коль мы будем раскручивать эту историю вместе, ты бы сообщил мне подробнее, чем располагаем на данный момент.

— Слышал же, что я говорил шефу.

— Э, нет, то совсем другое. Ты же знаешь, меня всегда интересует все до мелочей. И не только факты, но и твои ощущения и оценки происходящего.

— Я тебя понимаю, Игорь. Сам не люблю включаться в работу в потемках, не уяснив до конца сути. Но ты все ж немного потерпи. Закончим здесь, потом в управлении спокойно потолкуем, — Станислав дружески хлопнул Свешникова по плечу и направился в сарай.

Рабочие, тем временем, завершили свое дело и теперь хмуро стояли в сторонке, опершись на черенки лопат. Возле неглубокой ямы на двух сложенных радом досках лежало тело полного мужчины. Его одутловатое круглое лицо искажала гримаса боли и страха. Светлая рубашка и бежевые брюки перепачкались землей. На правой ноге матово блестел коричневый ботинок. Подойдя ближе, Широков невольно присвистнул. Рассматривающие труп товарищи удивленно посмотрели на Станислава.

— Интересная картинка получается, — пробормотал он, наклоняясь, чтобы лучше разглядеть мужчину.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Ерофеев.

— По рассказу деда Ефима именно этот «дядя» ударил высокого мужчину в «варенках», в результате чего последний упал и, по мнению Касьянова, отдал богу душу. По логике вещей, как раз труп высокого и должен был бы сейчас находиться перед нами. А оказалось, вон как…

Ерофеев окинул угрюмым взглядом подчиненного и, проведя ладонью по затылку, распорядился:

— Вы тут все внимательно осмотрите, как положено, может что и найдете, хотя лично я в этом сомневаюсь: в таком «бардаке» вряд ли остались какие-нибудь путные следы. Труп тщательно изучите — нужно хотя бы предварительное заключение. Юрков и Ерохин пусть поговорят с рабочими. Да и по близлежащим домам побродить не мешает.

Подполковник закурил сигарету и, взяв под локоть начавшую оформлять протоколы осмотра места происшествия Червоненко, отвел ее в сторону. О чем-то пошептавшись со следователем, Ерофеев поманил Широкова и Свешникова.

— А вы, голуби мои сизокрылые, возьмите у эксперта фотографию погибшего и покажите своему любознательному деду для опознания. Дом еще раз внимательно осмотрите с Оладиным. В 17 часов жду у себя с предварительными результатами и вашими соображениями. Тебя, Широков, в опергруппе заменим. Так что дерзайте, голуби… — Он повернулся и, сутулясь, начал пробираться к выходу из сарая.

Подполковник Ерофеев беседовал с кем-то по телефону, когда Широков и Свешников, постучавшись, вошли в его кабинет. Не прерывая разговора, Петр Сергеевич недовольно посмотрел на вошедших и демонстративно перевел взгляд на висевшие настенные часы, стрелки которых показывали половину шестого. Но лица друзей казались настолько искренне озабоченными, что шеф не стал выговаривать за опоздание, а лишь махнул рукой, предлагая присесть. Присутствовавшая здесь же Наташа Червоненко ободряюще улыбнулась. Пока начальник слушал далекого собеседника, вставляя в разговор короткие реплики, Широков исподволь рассматривал девушку. Ему до сих пор не приходилось работать с Наташей вместе. Прежде они виделись мельком в прокуратуре, в основном — на различных совещаниях. Понаслышке Станислав знал, что Червоненко два года назад окончила юридический факультет и по распределению попала в городскую прокуратуру. Еще говорили, что недавно она развелась с мужем. Ребята, работавшие с ней по уголовным делам, считали ее покладистой, умеющей ладить с оперативниками.

«Пожалуй, красивая женщина, — подытожил свои наблюдения Широков. — Ворох буйных смоляных волос и смуглое лицо… Есть нечто демоническое в этом».

Неожиданно Наташа подняла глаза. Взгляды их встретились. Смутившись, Станислав попытался изобразить на лице полное равнодушие и уставился на попавшие в поле зрения колени Игоря.

«Боже мой, какие огромные грустные глаза… Досталось, видно, бедняге в жизни». — Он вновь украдкой посмотрел на привлекательную женщину, но та уже отвернулась, разглядывая что-то за окном. Только видимый краешек рта выдавал улыбку. Тем временем Ерофеев завершил телефонный разговор и повернулся к присутствующим.

— Ну, голуби, докладывайте, а мы с Натальей Николаевной вас внимательно послушаем, — сделал приглашающий жест рукой подполковник.

Широков встал и начал излагать сложившуюся ситуацию:

— Первое. В убитом мужчине Касьянов опознал «толстого», беседовавшего с «высоким» и ударившего того в ходе происходившего между ними разговора. Документов на теле покойного не обнаружено, равно как и денег. Вообще, в карманах не найдено никаких вещей, за исключением носового платка и железнодорожного билета. Последний находился в кармашке для часов под поясным ремнем, поэтому, его, вероятно, просто не нашли при обыске жертвы. Сам факт обыска сомнений не вызывает, так как оба нагрудных кармана рубашки расстегнуты, а правый карман брюк и вовсе вывернут. Можно сделать предположение, что вещи изъяты у потерпевшего для затруднения установления его личности. Убитый имел рост 165 см, полное тело, круглое лицо, короткие темные волосы, карие глаза. Единственной особой приметой является отсутствие третьей фаланги на безымянном пальце правой руки.

А на среднем пальце немного содрана кожа — возможно, покойный носил перстень или кольцо, снятые преступниками. Одежда новая, импортного производства. Только, думаю, вряд ли наличие ярлыков даст ниточку к определению места жительства и личности.

— Почему же? — живо возразила Червоненко.

— Да потому, что при нынешней насыщенности черного рынка и комиссионок всевозможным фирменным тряпьем этот путь приведет к поиску иголки в стоге сена… Но попытка — не пытка, — пожал плечами Широков, глядя на Ерофеева. Тот утвердительно кивнул.

— Справедливо предположить, что убитый был левшой: удар «высокому» он нанес слева, блестящий предмет доставал из кармана опять же левой рукой. Если, конечно, Касьянов не путает, — добавил Станислав, перелистывая страничку своего блокнота.

— Второе. По предварительным данным, смерть наступила от удара тупым предметом в теменную область черепа. Время смерти — приблизительно после 22-х часов вчерашнего дня. Более точные результаты будут после вскрытия. Скорей всего, убийство произошло не в сарае, а где-то недалеко. В сарай труп перенесли для сокрытия. Преступники очень спешили и не обратили внимания на слетевший с ноги покойника ботинок.

При этих словах Широкова Ерофеев хмыкнул и, спросив разрешения у Наташи, закурил.

— Если я не путаю, диагноз у Касьянова схожий: тот же удар тяжелым, тупым предметом, — сказал подполковник.

— Выходит, одна рука.

Станислав утвердительно кивнул и, чуть помедлив, продолжал:

— Третье. Железнодорожный билет продан на поезд № 502, вышедший к нам из Москвы 19 июля, вечером. В город он прибыл вчера в 7.30 утра. На билете указан 10 вагон, 24 место. И, наконец, найден след от кроссовки примерно сорок второго размера возле сарая и в самом сарае. Фрагменты аналогичных следов обнаружены на грязном полу в кладовке, где предположительно находилось лицо, напавшее на Касьянова. За это говорят и свежесмазанные петли на дверце — кто-то предварительно позаботился, чтобы она не скрипнула в неподходящий момент. С комода в комнате-пенале сняты «пальчики», над которыми обещал «поколдовать» Оладин.

Видя, что на этом Широков иссяк, Ерофеев для порядка спросил:

— У тебя все?

— Есть предположение, что комод передвигали после того, как оглушили Касьянова. Только непонятно зачем… — смущенно добавил Станислав, стараясь не смотреть в сторону начальника.

Ерофеев нахмурил брови и бесцветным голосом спросил:

— Я не совсем понял… Это предположение или утверждение?

Молчавший до сей поры Игорь встал и сделал шаг вперед, будто прикрывая друга.

— Видите ли, Петр Сергеевич, такая мысль пришла нам в голову, когда мы повторно побеседовали с Касьяновым.

Свешников изложил суть своих умозаключений.

— Надо, конечно, еще раз внимательно осмотреть комнату и комод, — невинно предложил Игорь в заключение.

Вопреки ожиданию, Ерофеев не стал выговаривать за допущенную оплошность. Часто бывает, что отдельные факты можно разглядеть только под определенным углом зрения. Поэтому, усадив подчиненных, подполковник поинтересовался мнением Наташи обо всей этой истории. Она встала, оправила строгий серый костюм и, прохаживаясь по кабинету, неторопливо высказала свои мысли.

— Мне кажется, из всех возможных версий наиболее вероятна следующая. К злополучному дому вчера вечером всех троих привело некое общее дело. Один из них — мужчина, труп которого мы сегодня нашли, а другие — «высокий» в «варенках» и его сообщник, обутый в кроссовки и прятавшийся в доме. Последнее обстоятельство указывает на запланированность встречи и опасения за ее безопасность для второй стороны. Иначе зачем было смазывать дверь и сажать за ней подстраховщика. Думаю, место засады выбрано также не случайно: комнату с комодом по сценарию должны были посетить «толстый» и «высокий», но, вероятно, между ними ссора произошла ранее, еще на подходе к дому. И, конечно, по крайней мере для второй стороны, встреча имела исключительную важность и несла в себе настолько серьезное содержание, что попытались убрать случайного свидетеля.

Наташа подошла к столу и оперлась ладонями на его край, видимо ожидая одобрения или, наоборот, возражений слушателей. Но мужчины молчали. Следователь вызывающе вскинула подбородок и заявила:

— Рискну утверждать, что Касьянова хотели убить не за невольное присутствие при ссоре «толстого» с «высоким», а за сам факт свидетельства встречи этих двух людей. Ведь наносивший удар подстраховщик не мог видеть из кладовки, как развиваются события у сарая. Скорее, только ударив деда и выглянув в окно, он увидел сложившуюся ситуацию. А дальше приходится только гадать: может быть, «высокий» просто упал, не теряя сознания, и, поднявшись, ответил нападавшему. Может быть, прятавшийся в кладовке, видя своего товарища в беде, поспешил на помощь и нанес «толстенькому» смертельный удар. Второе, пожалуй, вероятнее, учитывая схожесть полученных Касьяновым и покойным травм. И, если позволите, маленькое резюме. Неясностей, естественно, уйма. Но главное, что следует выяснить: какова была цель встречи, кем является убитый, зачем производились манипуляции с комодом, если его двигали, действительно, преступники.

Червоненко виновато улыбнулась и почему-то кивнула Широкову.

— А почему Вы считаете, что прятавшийся в кладовке был сообщником «высокого»? С таким же успехом подходит и обратное предположение: прикрывая «толстого», подстраховщик ударил Касьянова, затем увидел драку, поспешил на помощь приятелю, но не успел, так как «высокий» уже убил противника и сбежал. Незадачливый помощник, погоревав над телом друга, по неведомым нам причинам прячет труп, — предположил Ерофеев.

Станислав, уловив в голосе шефа ироничные нотки, сообразил, что все сказанное предназначено только для девушки, чтобы поддразнить ее в отместку за некоторую претенциозность выступления. Но Наташа, похоже, уловила колкость, ибо несколько смешалась и растерянно посмотрела на Станислава, словно ища у него поддержки. В душе Широков признал логичность первой части выводов следователя, построенных на известных данных. Но с остальным не мог согласиться, вполне солидаризируясь с начальником. Лгать не хотелось, поэтому Станислав промолчал, ответив Наташе сочувственным взглядом. «Плохо, когда есть готовый рецепт лекарства и его начинают подгонять к самой болезни. Ведь симптомы бывают и мнимыми» — вспомнилось любимое отцовское изречение.

Почувствовав создавшуюся неловкость, миротворец Игорь решил разрядить обстановку.

— Версий может быть много. Я сам люблю пофантазировать. Например, почему бы не считать происшедшее случайным совпадением: нападение на деда и драку двух субъектов возле сарая. Какой-то хулиган стукнул походя зазевавшегося старика, в то время как «высокий» выяснял отношения с «толстым». Потом или сам «высокий», или еще кто-то кокнул приезжего гостя.

Попытка Свешникова, видимо, показалась Наташе настолько неуклюжей, что она еще больше расстроилась и, опустив глаза, неожиданно попросила у Ерофеева сигарету. Петр Сергеевич молча пододвинул пачку и протянул зажигалку.

— Ладно, не будем гадать на кофейной гуще, а будем работать, — хлопнул рукой по столу начальник после того, как Червоненко закурила. — Я считаю, в основе Наталья Николаевна права, выдвинув три ключевых вопроса.

— Будем работать, — повторил он, — а там видно будет. Первым делом позаботимся об установлении личности убитого. Хотя телетайп уже отправлен в территориальные линейные отделы, не лишним будет дать объявление в местную газету, без подробностей, естественно. Еще одна зацепка — билет. Не мне вас учить — сами знаете, что все по нему надо проверить. И еще раз завтра с экспертом осмотреть комнату и комод. Подомовой обход сегодня ничего не дал. Но все же завтра надо отправить ребят еще разок походить по близлежащим жилым домам, расширив круг поиска. Поручим участковым поговорить с жителями, посещающими Гоголевскую для пополнения своего топливного запаса. Может, кто и был вчера поблизости, что-то видел или слышал… Все остальные ваши со Свешниковым дела, Станислав, передадите зональщикам — я распоряжусь. Ну и держите меня постоянно в курсе.

И вдруг, улыбнувшись, Ерофеев добавил:

— Вы же любите ребусы, голуби мои сизокрылые…

Расценив это, как окончание разговора, Широков и Свешников направились к дверям.

— Вас подвезти, Наталья Николаевна? — осведомился подполковник.

— Нет, спасибо, меня, думаю, Широков проводит. Нам, по-моему, по пути.

Уже находившийся в дверях Станислав, опешив, резко повернулся. В карих глазах смотревшей на него в упор молодой женщины сверкнули веселые искорки.

— Ну-ну… — грустно пробормотал Петр Сергеевич вслед закрывшейся за молодыми людьми двери.

К вечеру стало немного прохладнее. Разогретая за день земля постепенно теряла распиравшее ее тепло, готовясь к короткому летнему сну. На улицах было многолюдно. Кто-то торопливо спешил домой, задержавшись на работе, кто-то направлялся в кино или на концерты, а иные вышли просто пройтись перед сном, наивно полагая, что отравленный городской воздух способствует быстрому засыпанию. Около «кафешек» толпилась небольшими группками молодежь. Счастливые люди те, кто имеет свободное время и жизненные силы после рабочего дня еще заниматься активным отдыхом. Кто имеет желание куда-то ходить, что-то смотреть… Между тем как другие мечтают добраться до ужина, нырнуть на диван и раствориться в тишине и спокойствии с книжкой или газетой, а потом незаметно уснуть, чтобы назавтра повторить все в той же последовательности.

Как раз об этом говорили между собой Червоненко, Широков и Свешников, медленно продвигаясь к троллейбусной остановке. Возле жестяной таблички с мифическим расписанием движения общественного транспорта они остановились.

— О-о! — протянул Игорь, поднося к носу циферблат часов. — Уже половина восьмого! Тоня наверняка ужин сготовила. Я сегодня вареники с картошкой заказал. Знаете, Наталья Николаевна, какая прелесть вареники с картошкой, если их полить растопленным салом, посыпать укропчиком и шкварками, помазать сверху прохладной сметанкой?!

Для большей выразительности гурман зажмурил глазки и мечтательно замычал, мотая головой. Наташа рассмеялась, а Широков, ощутив, как под ложечкой засосало от голода, укоризненно заметил:

— Ну и зараза ты, Свешников! Знаешь же, что с утра ничего не ели. Так нет же, опять сел на своего конька…

Игорь виновато развел руками, смешно хлопая ресницами. На его счастье, подкатил троллейбус, чем Свешников и воспользовался, чтобы ретироваться.

— А есть, действительно, страшно хочется, — вздохнула Червоненко.

— Вот что, Наталья Николаевна, я приглашаю Вас куда-нибудь поужинать, — пугаясь сам своей смелости, вдруг заявил Широков. И тут же внутренне сник: «Вдруг она черт знает что подумает, а еще хуже — высмеет меня». В то же время он поймал себя на мысли, что ему приятно общество этой женщины, приятен ее спокойный мягкий голос и непередаваемое словами тепло, льющееся из огромных, немного грустных глаз. Видимо, эти мысли достаточно явно отразились и на лице Станислава, потому что Наташа с вызовом произнесла:

— А я вот возьму и соглашусь. Куда пойдем?

Еще секунду-другую они испытующе смотрели друг на друга, потом одновременно засмеялись, Широков сразу ощутил какое-то облегчение. Все заботы будто бы отодвинулись далеко-далеко. Прошла скованность, и радостное спокойствие наполнило душу. Шумно выдохнув и немного манерничая, Станислав объявил:

— Ну раз так, тогда имею честь пригласить Вас в ресторан «Юбилейный», мадемуазель!

— А с этикетом светским у Вас, Станислав, дела обстоят неважно, — доверительно сообщила Наташа, беря кавалера под руку. — Правильнее было бы сказать «мадам», уж если на то пошло.

Станислав пропустил замечание мимо ушей и предложил:

— Может, перейдем на «ты»?

— Не возражаю, — последовал ответ. — Только, по-моему, «Юбилейный» — самый фешенебельный ресторан в нашем городе. Будут ли там места?

— Будут. Придется разок злоупотребить служебным положением: там у меня официант знакомый. — Широков заговорщицки подмигнул. Снова рассмеявшись, они сели в подошедший троллейбус.

Широков проснулся, как обычно, от резкого дребезжания видавшего виды будильника. Спохватившись, он быстро протянул руку к тумбочке, где стоял возмутитель тишины, и нажал кнопку. Потом встревоженно глянул на Наташу: ему хотелось, чтобы она еще поспала хоть недолго. Тревога оказалась напрасной, так как Наташа лишь слабо улыбнулась во сне.

Приняв душ и побрившись, Станислав решил не делать зарядку, чтобы не греметь гантелями, а прямо направился на кухню, собираясь заняться завтраком. Оглядев немудреное содержимое холодильника, он достал приберегаемую для торжественных поводов баночку со шпротами, масло, яйца, помидоры и зелень. Через полчаса на небольшом кухонном столике, сервированном на двоих, все это приняло вполне законченный и аппетитный вид. Радующую картину дополнила турка с дымящимся ароматным кофе.

Удовлетворенно хмыкнув, Широков вознамерился будить Наташу. Но в комнату идти не пришлось: его гостья проснулась сама и теперь стояла в дверях кухни, прислонив голову к косяку. Посвежевшая от умывания, улыбающаяся, она выглядела прекрасно. Ощутив прилив нежности, Станислав шагнул навстречу и уткнулся лицом в волны чуть влажных от воды волос.

— Ты уж извини, но халата я в ванной не нашла. Пришлось воспользоваться вместо него вот этим. — Наташа отступила на шаг, мягко высвободившись из его объятий и демонстрируя обернутое вокруг тела яркое купальное полотенце. — Я тебя не очень шокирую своим видом?

— Конечно, нет… Скорее наоборот! — заверил Широков, снова собираясь обнять ее.

— Э, нет! Так дело не пойдет. Неужели ты хочешь, чтобы кофе остыл, а вся эта вкуснятина на столе потеряла свой цветущий вид? Или ты желаешь уморить меня голодом? — на личике возникло капризно-сердитое выражение.

Приняв в свою очередь также серьезный вид, Станислав сделал приглашающий жест рукой:

— Прошу отведать, Наталья Николаевна, что Бог послал…

— Ага! Значит, с Богом ты в хороших отношениях, — удовлетворенно заметила она, усаживаясь на табурет и потирая руки. — Неплохо он тебя снабжает!

— Жаль, что не регулярно, — смеясь посетовал Широков.

Отдав должное кулинарным способностям хозяина дома, прихлебывая маленькими глоточками кофе, Наташа неожиданно сообщила:

— А меня, между прочим, родители в детстве крестили… Жаль, что я этого не помню. Наверное, все выглядело очень красиво и торжественно. И вообще, я девчонкой в тайне мечтала обязательно венчаться в церкви. Когда смотрела фильмы и читала книжки, где были сцены венчания, всегда представляла себя на месте героини. Что ты улыбаешься? Женщины всегда мечтают о семейном уюте, своем домашнем очаге. Но, оказывается, мечты часто так и остаются мечтами — не более… Смешной мы народ — бабы!

Широков накрыл ладонью Наташину руку и робко начал:

— Я хочу тебе сказать…

— Не надо, — резко прервала она, освободив руку и прикрыв ею Станиславу рот. — Не надо… Ничего не надо говорить.

Долгим взглядом пристально посмотрела ему в глаза и прибавила:

— Пусть все будет, как будет…

Потом встряхнула головой, будто прогоняя невеселые мысли, и, чмокнув Широкова в щеку, вышла из кухни. Вздыхая, тот убрал со стола и принялся мыть посуду.

Когда Станислав вошел в комнату, Наташа уже оделась. Она сидела на тахте, положив ногу на ногу, и просматривала номер журнала «Огонек».

— Ну что, пора идти?.. У нас ведь сегодня масса дел.

— Да, конечно. Можно я провожу тебя до прокуратуры?

— Вот этого делать не надо, — возразила Наташа, поднимаясь с тахты. — Ты же не хочешь, чтобы наши секретарши тут же сделали далеко идущие выводы?

— Мне, правда, на их выводы наплевать, но если тебе это неприятно, то пусть будет по-твоему, — согласился Широков, пропуская Наташу в коридор. Здесь у двери она позволила еще раз себя поцеловать.

Станислав решил пройтись пешком, благо до управления было минут двадцать быстрым шагом. «Что же со мной происходит? — размышлял он. — Все началось так неожиданно. Разве так бывает, что абсолютно незнакомый человек за один день становится самым близким существом на свете. Может, я преувеличиваю? Может, это только кажется?..»

Широков не был пуританином. В его жизни были женщины. Но отношения с ними сводились к обычному любовному партнерству, по крайней мере, со стороны Станислава. Рано или поздно он расставался с подругами мирно и спокойно, без взаимных обид и упреков. И ни к одной не испытывал чувств больших, нежели простое человеческое внимание. Конечно, как у большинства мальчишек, была первая школьная любовь. Потом — юношеская влюбленность одновременно в нескольких сокурсниц по институту. Но до настоящего, захватывающего целиком, дело не доходило. Нельзя сказать, что Широков был слишком привередлив. Просто, например, учась в институте, он считал преждевременным обзаводиться семьей и гасил в себе искорки чуть большего, чем возможно, на его взгляд, интереса к той или иной подруге. Потом — служба в армии на затерянной в горах пограничной заставе. А демобилизовавшись, сразу пришел на работу в угрозыск. Служба заполняла жизнь до отказа. Оставшееся свободное время «съедала» учеба на заочном отделении юрфака. Последний же год, будучи капитаном милиции и старшим группы по особо опасным преступлениям, свободного времени Широков почти не имел вовсе. В редчайшие выходные, что иной раз все-таки перепадали, он предпочитал просто отдыхать с книгами, никуда не выбираясь из дома. И вот теперь эта история, смявшая установившийся ритм жизни.

Отвлеченный своими мыслями, Станислав вдруг наскочил на встречного мужчину. Ошарашенно посмотрев на прохожего и пробормотав слова извинения, он отправился дальше своим путем, постепенно выходя из состояния задумчивости. Неожиданно будто что-то кольнуло Широкова: он остановился и попытался сосредоточиться. Хотя мужчина не запомнился в деталях, но профессиональный взгляд все же запечатлел облик в целом. И теперь этот облик казался знакомым. «Где я его видел? — сверлила мозг навязчивая мысль. — Нет… Не могу вспомнить…» На всякий случай, Станислав оглянулся, но мужчины нигде не было видно. Постояв еще мгновение и озабоченно взглянув на часы, Широков поспешил на работу.

До полудня Широков оформил необходимые запросы по железнодорожному билету, одежде, передал имевшиеся в производстве материалы чрезвычайно «обрадовавшимся» коллегам. Кроме того, сходил к начальнику отделения угрозыска «железки» — так на милицейском жаргоне окрестили отдел внутренних дел на железнодорожном транспорте. И здесь ребята, мягко говоря, не обрадовались свалившейся задаче, когда Станислав выложил перед ними несколько фотографий «толстого». Но авторитет Ерофеева в конце концов сделал свое дело, и появилась уверенность, что к просьбе отнесутся достаточно серьезно.

К двенадцати часам ожидался приход домоуправа Севрюгиной, вызванной по оставленным Свешниковым координатам. В распоряжении Станислава еще оставалось время, и он связался с ребятами Юркова, которые обрабатывали прилегающие к Гоголевской территории. Однако ничего утешительного до сих пор так и не удалось выяснить.

Вместе с сигналами точного времени, прозвучавшими из динамика, дверь отворилась, и в кабинет размашисто вошла крупная женщина лет сорока пяти в бордовом платье. Сочным, хорошо поставленным баритоном дама взорвала тишину комнаты:

— Здравствуйте! Я — Севрюгина Капитолина Ивановна, домоуправ из ЖЭУ-6! — после чего вопросительно взглянула на Широкова, как бы проверяя произведенный своим появлением эффект.

В ответ Станислав дружелюбно улыбнулся, усадил гостью напротив и задал ей полагающуюся дозу протокольных вопросов, аккуратно зафиксировав ответы на официальном бланке. Затем он поинтересовался воспоминаниями Севрюгиной о жильцах дома номер 8.

— Мне интересна каждая деталь, каждая мелочь и просто Ваши наблюдения, впечатления и оценки людей, событий. Ну, Вы сами понимаете…

Вероятно, Капитолина Ивановна, напротив, не очень поняла, чего хочет от нее сотрудник милиции. Несколько минут она раздумывала, сдвинув к переносице густые брови и поджав ярко накрашенные губы. Но потом, все же собравшись с мыслями, неуверенно принялась рассказывать:

— Домоуправом я работаю здесь десять лет. Жилой фонд у нас старый, много пожилых проживает. А они народ сами знаете какой: вечно требует то одного, то другого. Приходят ко мне… Я к ним хожу, поэтому многих жильцов я, конечно, знаю, у многих бывала дома. Даже чаи пивала…

Севрюгина смутилась, но Станислав ободряюще покивал.

— Кто же не хочет поближе познакомиться с домоуправом, если это, к тому же, красивая женщина, с которой приятно поговорить?! — довольно прямолинейно польстил он, рассчитывая расположить к себе даму. И, похоже, добился желаемого, так как Севрюгина одарила Станислава благодарным взглядом, чуть поправила пучок волос на затылке, оживилась и продолжила более доверительным тоном:

— С Анной Николаевной Саржиной, хозяйкой дома, я познакомилась в том же 1978 году, как пришла работать в ЖЭУ. Она как-то приходила к нам выписывать дрова. Потом мы периодически встречались то в конторе, то на улице мимоходом — обычное дело. О жизни разговаривали… Была пару раз и у нее дома. Угощались чайком с домашним вишневым вареньем. Варенье, надо сказать, Саржина делала прекрасное…

— Что за человек была Саржина? — вставил вопрос Широков, стремясь скорее перевести разговор в нужное ему направление.

— Как Вам сказать… Высокая, жилистая, достаточно крепкая еще женщина в свои семьдесят с лишним лет. Она ведь почти до самой смерти жила одна, управлялась с домом самостоятельно. Тем не менее, в доме всегда были чистота и порядок. Не скажу, что жила богато. Скорее — наоборот. Но выглядела опрятно, держалась с достоинством…

— А характер?

— Характер… Пожалуй, Анна Николаевна была замкнутой. Разговоры разговаривать не больно любила. Правда, иногда возникало у нее желание пообщаться с кем-нибудь. Вот и меня приглашала почаевничать. Ну и за чаем малость оживала. Обсуждали с ней местные новости, соседей. Словом, говорили так — о том, о сем. Но, что интересно, никогда не рассказывала о своей прежней жизни: кто она, откуда, где ее семья, родственники, чем занималась до приезда в наш город. Я ни разу не видела у нее писем, семейных фотографий, а ведь старики любят делиться такими вещами. У большинства всегда можно увидеть на стене с десяток фотографий родственников. Здесь же этого не было. Складывалось впечатление, что она совершенно одинокий человек, отрезанный ломоть, так сказать. Давно, в одном из первых разговоров, я спросила ее о детях. Она как-то странно дернула головой, скорбно посмотрела на меня и ответила: детей, мол, у нее нет теперь. Понимаете — ТЕПЕРЬ! Значит, раньше были? Видя такую реакцию, я больше эту тему не затрагивала.

— Неужели, не говорила даже, где жила до приезда?

Капитолина Ивановна отрицательно замотала головой.

— Представьте себе, ни разу. Только из наших документов я узнала, что родилась она в Курске в 1910 году. Оттуда же переехала в наш город в мае или июне 1973 года, купив этот дом у прежних владельцев.

Севрюгина достала из полиэтиленового мешка засаленную амбарную книгу и, отыскав нужную страницу, показала соответствующую запись Широкову. Проглядев выцветшие строчки, Станислав прочитал ниже более свежую запись: «Гвоздкова Маргарита Сергеевна, 1953 года рождения, прежнее место жительства — город Курск, дата прибытия — март 1985 года, профессия — фельдшер».

— Это племянница Саржиной, которой завещан дом?

— Да, она самая. По весне 1985 года Анна Николаевна как-то пожаловалась мне, что одной стало жить тяжело. Поэтому к ней, вероятно, приедет племянница, ее надо будет прописать. Но о Гвоздковой я Вам ничего рассказать не могу, так как не была с ней знакома лично. Видела несколько раз, но, поверьте, не знаю даже, где та работает. Когда Саржина умерла в мае восемьдесят седьмого, дом по завещанию перешел к племяннице. А в этом году всем владельцам, чьи дома пошли под снос, предоставили новые квартиры.

— Когда стало известно, что дом будут сносить?

Капитолина Ивановна неодобрительно покачала головой:

— Вы хотите спросить, не был ли приезд племянницы вызван перспективами получения жилья? Это исключено: разговоры о сносе домов возникли только весной 1987 года, когда Гвоздкова жила здесь.

— Скажите, бывая у Саржиной, Вы не запомнили, какая мебель стояла в комнатах?

Севрюгина задумалась, смешно наморщив лоб. Тогда Станислав решил уточнить:

— Меня интересует, прежде всего, комод из красного дерева.

— Комод… Комод… — пробормотала женщина. — Подождите… Комод был. Он стоял в дальней комнате перед окном. На нем еще лежала красиво вышитая салфетка.

— Так. Хорошо. А мужчины не навещали Саржину или Гвоздкову? Может, кто-то из родственников приезжал?

— Чего не знаю, того не знаю. Я же говорила, что Саржина была человеком скрытным, о своих делах рассказывать не любила.

— Тогда, как объяснить появление некоего мужчины, назвавшегося хозяином дома, после отъезда оттуда Гвозковой? — Широков в двух словах обрисовал домоуправу всю историю, сообщив при этом и приметы мужчины.

— Не может быть?! — Севрюгина откинулась на спинку стула, искренне изумленная услышанным. — Правда, с 12 июня по 10 июля я находилась в отпуске и отгулах… Когда на работу вышла, столько всего навалилось. На Гоголевской удалось побывать только раз, но бригадир мне ничего не говорил.

— Еще бы… — усмехнулся Широков. — А приметы Вам никого из здешних жильцов не напоминают?

— Да нет, знаете… Ничего на ум не приходит.

Севрюгина сокрушенно вздохнула, расстроенная, что ничем в этом вопросе помочь не может. Станислав же поинтересовался, с кем из соседей можно побеседовать.

— Думаю, Вам тут мало кто поможет. С соседями Саржина, насколько я знаю, отношений не поддерживала. Если хотите, я оставлю домовую книгу со старыми и новыми адресами жильцов на Гоголевской.

Широков поблагодарил женщину и тепло простившись с нею, проводил даже до лестничной площадки. Затем наскоро перекусил в ближайшем кафе и вернулся в кабинет. «Надо позвонить Наташе», — решил он. Досадуя на себя, что забыл спросить рабочий телефон, достал из стола справочник и начал изучать безымянный список номеров прокуратуры. Методом исключения обозначился нужный по которому могла находиться следователь Червоненко.

Услышав Наташин голос, Станислав поздоровался.

— Привет, привет, пропащий! Звонила тебе несколько раз, но никто не брал трубку.

— Наверное, попадала все время, когда меня не было на месте. А ты и вправду звонила? — спросил он недоверчиво.

— А как же, — рассмеялась Наташа, — хотела узнать, как продвигаются твои поиски.

— Вот оно что… — разочарованно протянул Широков. — Я-то думал…

— Ну-ну, товарищ капитан, Вы такой серьезный человек, весь погруженный в любимую работу. Кому, но только не Вам заниматься личными делами в рабочее время, — иронично заметила она.

— Даже так? Хорошо. Слушайте, товарищ следователь!

Он коротко обрисовал добытую сегодня информацию.

— Как я понимаю, ты теперь отправишься к Гвоздковой?

— Вы совершенно правы, товарищ следователь!

— Прекрасно! Тогда в шесть увидимся у Ерофеева. Да, и не забудь вызвать Гвоздкову ко мне — надо же ее все равно официально допрашивать.

— А что будет потом?

— Когда — потом?

— После рандеву у Ерофеева? — грустно уточнил Широков.

— А потом — суп с котом! Вы слишком напористы, товарищ капитан!

— Разве это плохо?

— Как посмотреть… Ну ладно, до вечера. — Наташа повесила трубку.

Оформив запросы в Курск для получения сведений о Саржиной, ее племяннице и других возможных родственниках, Широков выяснил через адресный стол место работы Гвоздковой. Оказалось, что та работает в хирургическом отделении горбольницы номер два. Позвонив в больницу и убедившись, что племянница находится на работе, он отправился туда.

Маргарита Сергеевна Гвоздкова выглядела явно моложе своих лет. На кукольном миловидном личике почти не было возрастных морщинок, разве что две складки у крыльев вздернутого носика придавали лицу взрослое выражение. У нее была хорошая фигура, умело подчеркнутая коротким обтягивающим халатиком. Когда женщина вошла в кабинет, выделенный заместителем главного врача в распоряжение Широкова, Станислав заметил в темных глазах выражение настороженности. Однако тут же глаза сделались равнодушными, а на сочных губах даже появилась дежурная улыбка. Свободно расположившись в мягком полукресле, Гвоздкова закинула ногу на ногу, демонстрируя крепкие загорелые бедра. Немного удивившись такому началу, Широков представился и попросил рассказать об Анне Николаевне: просто рассказать о ее жизни, характере.

— Зачем Вам это? — спросила Гвоздкова, изображая недоумение.

— Видите ли, мы сейчас расследуем уголовное дело, которое, похоже, некоторым образом касается вашей тети. И сведения нам необходимы для получения, так сказать, общей картины, — неопределенно пояснил Станислав, стараясь придать голосу предельную любезность и доброжелательность.

— Ну я, право, не знаю… — она жеманно повела плечами, выставляя грудь вперед, — это выглядит для меня странно, по меньшей мере. Впрочем, если так уж надо, я, конечно, постараюсь вспомнить все, что Вас интересует. Секретов тут особых нет.

Произнося слово «Вас», Гвоздкова сделала на нем ударение и окинула собеседника обволакивающим взглядом много повидавшей женщины. «Интересно, либо у нее врожденное стремление приманивать всех мужиков при первом же знакомстве, либо она дура, либо пытается казаться таковой, — отметил Станислав. — Если последнее, то — зачем?» А вслух произнес, принимая условия предложенной собеседницей игры:

— Вы ведь, кажется, как и тетя Ваша, родились в Курске? — и после утвердительного кивка женщины выдал, рассчитывая сойти за простака: — Глядя на Вас, лишний раз убеждаешься в справедливости народной молвы, что самые красивые женщины живут в Курске!

— Ох уж эти мужчины! — с энтузиазмом воскликнула Гвоздкова и лукаво погрозила пальчиком. — Правильно тетя говорила: от вас всегда лучше держаться подальше. Красивые слова, комплименты, цветы, а, получив свое, вы становитесь нудными, скучными и грубыми. Да я и сама убедилась на горьком опыте. Незадолго до переезда в ваш город развелась с мужем, который мне изменял!

— Вам! Изменял?! Вот уж никогда бы не поверил! Будь я на его месте… — излишне возбужденно вскричал Широков и тут же понял, что переиграл: Маргарита Сергеевна продолжала улыбаться, но в глазах ее мелькнула настороженность.

«Да, это еще та «штучка». С ней надо держать ухо востро. Возможно, ей известно значительно больше, чем можно предположить на первый взгляд», — решил Станислав. Между тем Гвоздкова приняла деловой вид, желая, видимо, показать свою полную «лояльность».

— Вы торопитесь, наверное. Да и меня больные ждут. Поэтому я отвечу на Ваши вопросы, чтобы удовлетворить любопытство такой уважаемой организации. Собственно, тетю я знала плохо. Мой отец приходился ей младшим братом, но наши семьи мало общались. Жили в разных концах города. Детей у Тети не было, муж рано умер. Словом, замкнуто тетя держалась. Виделись только на крупных семейных торжествах, от силы раз-два в год. Потом тетя Аня неожиданно от нас уехала сюда, продав собственный дом в Курске абсолютно чужим людям. Я же оставалась на родине, окончила медицинское училище в соседней области, работала по специальности. Когда семья моя разрушилась, решила уехать из дома — я ведь очень любила мужа, а оставаться там, где все напоминало о нашей любви, казалось тяжело, — голос Гвоздковой сделался печальным, но уж слишком подчеркнуто печальным. Видя ее испытующий взгляд, Широков счел за лучшее выказать понимание и сочувствие женщине с разбитым сердцем.

— Вот так… Начала думать, куда податься. Родственников ведь у нас за пределами Курска, оказалось, нет. А тут как раз пришло редкое письмо отцу от тети Ани. Написала она, что плохо себя чувствует, что тяжело ей одной вести дом. Я попросила папу предложить сестре принять меня на жительство хотя бы временно. Особенно не надеялась, но вскоре неожиданно получила от тети «добро». Так я оказалась здесь, устроилась работать. Жили мы вместе чуть больше двух лет. Сперва я все же думала вернуться со временем домой, но, когда тетя умерла, окончательно решила остаться. Привыкла уже. Люди тут хорошие, опять же квартиру получила, работа интересная — чего еще человеку надо? Квартира у меня хоть и однокомнатная, но вполне приличная. Живу совсем одна… — Маргарита Сергеевна вновь одарила Широкова томным взглядом.

Изобразив что-то похожее на ответное томление, Станислав с некоторым придыханием сказал:

— Представляю, какое это уютное гнездышко! Что-нибудь в старинном стиле: старая тетина мебель, мягкий свет, правильно?!

Засмеявшись, Гвоздкова махнула красивой ручкой:

— Полноте, какая старинная мебель? Что Вы! У тети была сплошная рухлядь, так что всю ее пришлось частью сдать в комиссионку, частью выбросить. То, что у меня сейчас имеется, приобретено при переезде исключительно на личные сбережения.

Расслабленно улыбаясь, Станислав лихорадочно соображал: «Спросить — не спросить?» — и все же решился:

— Маргарита Сергеевна, а что же Вы такой симпатичный комод оставили в старом доме?

В глазах женщины где-то глубоко-глубоко появился испуг, но на лице не отразилось ничего, кроме искреннего удивления.

— Какой комод? Ах! Да… Комод… Ну, неправда, он-то был вовсе старым и вряд ли кому-то мог пригодиться. Поэтому пришлось бросить его в доме. Почему Вас этот комод так интересует? Он же там, наверное, до сих пор стоит, если, конечно, дом еще не сломали или старики на дрова не унесли? — перешла в наступление собеседница.

Понимая, что остается идти ва-банк, Широков как можно спокойнее ответил:

— Конечно, стоит. Только Вы, уважаемая Маргарита Сергеевна, что-то путаете немного. Вы же специально не забрали комод, поручив стеречь его своему приятелю, который поселился в доме после Вашего отъезда?

По лицу Гвоздковой метнулась тень. Теперь страх, поднявшись из глубины глаз, готов был, казалось, выплеснуться на побледневшие щеки. Но вместе со страхом, во всем облике отразилось неподдельное недоумение. Однако борьба чувств продолжалась недолго. Женщина овладела собой и, едва улыбаясь, с растерянностью возразила:

— Нет, это Вы путаете все, Станислав Андреевич… Я не совсем, а, вернее, совсем не понимаю, о чем Вы говорите?! Комод я, действительно, не взяла, оставила за ненадобностью в доме. А что касается какого-то упомянутого Вами приятеля, то для меня самой это настоящая новость! Новость так новость!

— Вы что же, не знаете, кто бы это мог быть?

— Ну, конечно, не знаю. Сама теряюсь в догадках! Что ему нужно в доме? Скорее всего, это обычный бродяга: нашел себе жилище до лучших времен.

«Ну и нервы! — подумал Станислав. — Играет, прямо, как кинозвезда! И попыток «охмурить» меня не оставила. Вон как смотрит! Нет! Знает она что-то, несомненно, знает обо всей этой истории. И боится! Жутко боится чего-то! А вот удивление по поводу «хозяина» дома, похоже, вполне искреннее. Тайны мадридского двора, прямо-таки! Ладно, на первый раз хватит. Все равно больше, чем есть, из нее сейчас не вытянуть».

— Что ж, возможно, это был и вправду бродяга, — вслух согласился он. — В любом случае, спасибо за помощь, Маргарита Сергеевна. Очень приятно было с Вами познакомиться. Жаль, что в рамках службы.

Гвоздкова облегченно вздохнула и, кокетливо улыбаясь, заметила:

— Вы же не все время на службе, Станислав Андреевич? Так что в данном случае не все зависит, к сожалению, от меня. А и от Вас в большей степени!

— Конечно-конечно, — согласился Широков, целуя галантно даме руку. — Хочу верить, что знакомство наше на этом разговоре не оборвется!

Покачивая бедрами, Гвоздкова прошла к двери.

— Знаете, — обернулась она, — почему бы Вам не навестить меня сегодня вечером часиков в семь — полвосьмого? У меня остались тетины вещи, фотографии, письма. Раз Вас так интересует моя тетя, то надо же ознакомиться подробнее. Так я Вас жду?!

— О, конечно! Думаю, такой вариант будет очень полезен для дела!

Игриво махнув ручкой, Маргарита Сергеевна вышла, оставив Станислава в состоянии некоторой озадаченности.

К пяти часам Широков добрался до управления, испытав неприятные последствия путешествия в общественном транспорте в часы «пик»: была безвозвратно утеряна пуговица с модной синей рубашки. По дороге, прокручивая в памяти все подробности состоявшихся сегодня бесед, он принял решение все же навестить Гвоздкову дома. «Во-первых, Маргарита Сергеевна явно что-то скрывает и, вполне возможно, что-то важное. Во-вторых, не мешало бы действительно посмотреть любезно предложенные вещи и документы личной жизни Саржиной», — с этими мыслями Станислав открыл дверь своего кабинета.

Игорь сидел за его столом, зажмурив глаза и подставляя то одну, то другую щеку работающему на подоконнике вентилятору.

— Давно пришел? — поинтересовался Широков.

— Только что. Дай минуту передохнуть. Потом выскажусь.

Широков сходил в туалет умыться, а когда вернулся, застал не совсем обычную картину: Игорь, чуть высунув от старательности язык, что-то рисовал на листе бумаги, перебравшись на свое рабочее место. Хмыкнув, Станислав присел напротив.

— Так… — начал Игорь, поднимая голову и прерывая, видимо, очень увлекательное занятие. — Что касается уважаемого комода. Он, как и думали, оказался передвинут: Оладин нашел на досках несколько свежих царапин. Причем характер царапин, а они не сплошные, как при волочении, и вес комода говорят за то, что передвигали его вдвоем. Мы с Сашей проверили сие на себе. Мы обнаружили также, что плинтус под окном недавно вскрывали, а потом, похоже, постарались приколоть на место. Пришлось и нам сделать то же. Три доски под окном оказались сантиметра на три короче остальных. В образовавшееся отверстие свободно проходит кисть руки. Словом, там обнаружился тайничок в виде плоского вертикального пенала из нержавейки высотой десять сантиметров. Тайник, естественно, пуст. Мы выпилили пенал, и Оладин умудрился снять с внутренней стороны один «пальчик», который можно идентифицировать.

Широков хотел что-то уточнить, но Свешников сделал протестующий жест и продолжал:

— На ящиках комода только отпечатки пальцев Касьянова. А на углах крышки, за которую удобнее всего перетаскивать комод, отпечатки тщательно стерты. «Пальчики» с двери в кладовку к идентификации не пригодны. Правда, нам немного повезло: кто-то из этих двоих обперся о подоконник и не заметил этого. Саша нашел хорошие отпечатки указательного и среднего пальцев правой руки. Однако, по нашей картотеке ни один из экземпляров не проходит. Акты и справки из ЭКО имеются. — Игорь передвинул к Широкову тонкую стопочку бланков. — Приметы я добросовестно передал везде, где можно. Но пока никаких результатов.

— Что же судмедэксперт?

— Они, как всегда, не успели оформить официальный акт, — Свешников в сердцах хлопнул ладошкой по столу. — Заверили, что сами переправят в понедельник в прокуратуру. Тем не менее, результат мне сказали: смерть наступила между 22.00 и 23.00 часами 20-го июля вследствие удара, нанесенного тяжелым тупым предметом в затылочную область черепа, по причине чего наступило то-то, то-то и то-то… Ну, я дословно не помню — там целая куча терминов. И еще, эксперт сказал, что покойник болел сахарным диабетом.

— Увы, последнее нам мало что дает, к сожалению, — вздохнул Широков.

Затем он поведал другу о своих встречах и выводах. Вместе обсудили добытые факты и набросали на бумаге перечень последующих неотложных дел, намереваясь представить его Ерофееву.

— Таким образом, вырисовывается следующая картина, — подытожил свой короткий доклад у начальника Широков. — Жительница города Курска Саржина Анна Николаевна в возрасте шестидесяти лет неожиданно бросает город, где родилась и прожила всю свою сознательную жизнь, и переезжает сюда на постоянное место жительства, приобретя дом номер восемь по улице Гоголя. Ведет замкнутый образ жизни, ни с кем не общаясь, не принимая гостей. В марте 1985 года, так же неожиданно, по мотивам «разбитой любви» к ней приезжает и прописывается племянница Гвоздкова. В мае 1987 года Саржина умирает по причине сердечной недостаточности, как зафиксировали врачи.

Гвоздкова получает дом в наследство, живет одна. В первых числах июня сего года она уезжает на новую квартиру на улице Свердлова. 15 июня начинаются работы по сносу домов. 16 июня появляется самозванный хозяин дома номер восемь, подкупает бригадира, ставя очевидную цель: уберечь дом от сноса и сохранить на месте комод. На последнее указывает тот факт, что для решения только первой части задачи не было смысла запирать дом. 15 июня «хозяин» узнает о невозможности дальнейшего сбережения дома и необходимости решать свои проблемы до 20-го числа. Якобы, вечером 20-го июля он собирается увезти комод, для чего остается в доме после ухода бригадира. Но, как оказалось, комод и ныне там, а поздно вечером в тот день в доме происходят известные нам события.

Сделав паузу, Станислав окинул взглядом присутствующих в кабинете начальника. Наташа внимательно слушала, а Петр Сергеевич что-то сосредоточенно разглядывал в настольном перекидном календаре.

— Теперь я хочу высказать версию, что же произошло на Гоголевской. С уверенностью можно сказать: «толстого» и «спортсмена» интересовал тайник. Поскольку комод передвигали двое и уже после того, как «толстый» лежал убитым в сарае, справедливо считать «высокого» и «спортсмена» одной заинтересованной стороной. Можно, правда, предложить и другой вариант: «спортсмен» являлся сообщником «толстого», после стычки с «высоким», вынужденным ретироваться, они залезли в тайник. Потом повздорили, «спортсмен» прикончил «толстого». Но это, мне кажется, менее вероятно. Скорее — из области фантастики.

— К тому же «пальчики» в тайнике и на подоконнике принадлежат двум разным людям, но не покойному, — поддержал друга Свешников.

Замечание Игоря оказалось новостью и для Станислава. Он бросил на Игоря многообещающий взгляд, от которого Свешников виновато потупился.

— Оладин мне сказал об этом перед самым твоим приходом, а я забыл передать, — попытался оправдаться он.

— Значит, будем считать рабочей версию Широкова, — прервал перерекания Ерофеев, — и, если я правильно понял мысль, события развивались примерно так: вечером двадцатого была назначена встреча между «толстым» и «высоким». Последний либо предполагал сразу убрать «толстого», либо просто опасался неожиданностей с его стороны. Для этого подготовил кладовку и усадил в нее «спортсмена». Встреча произошла приблизительно в 22.30. Окончилось ссорой, «толстый» ударил «высокого», и тот упал. В это же время «спортсмен» нападает на свидетеля Касьянова и, увидев происходящее у сарая, спешит на выручку приятеля. Сам или с помощью пришедшего в себя «высокого» убивает «толстого». Затем прячут тело, вскрывают тайник, изымают содержимое и смываются, так?

— Так, — согласился Широков.

— Тогда объясните, почему тело «толстого» они спрятали, а Касьянова оставили лежать в доме? В чем смысл? — вмешалась в обсуждение Наташа.

— Касьянов — случайный человек. А вот если бы мы установили личность «толстого», это пролило бы свет на смысл происшедшего и, возможно, на содержание тайника. Тем самым, дало бы мотив преступления и четкое направление для поиска. Я считаю, преступники думали примерно так, — рассудил Широков.

Свешников снова поддержал друга.

— Вообще, преступники, скорее всего, очень спешили — даже комод на место не поставили. И ботинок, слетевший с ноги, не заметили. Возможно, тело Касьянова они бы тоже спрятали, если бы располагали большим временем. А «толстый» кстати, был не местным — даю голову на отсечение.

— Если ты опираешься только на железнодорожный билет и на отсутствие заявок о пропаже людей в городе, то аргументы слишком слабенькие, — возразил Петр Сергеевич. — Например, человек приехал из отпуска раньше, не предупредив родню. Вот его и не хватились до сих пор. Впрочем, гадать бессмысленно. Надо думать, думать и еще раз думать, опираясь на факты. Фантазии оставим писателям. Меня сейчас беспокоит отсутствие результатов по бывшим соседям Саржиной. Информации крупицы и вся примерно схожа с показаниями домоуправши. И, конечно, «хозяин» дома. Чьим он был сообщником?

Червоненко усмехнулась, посмотрев на Станислава, который ранее слишком скупо, без лирических подробностей осветил это место своих дневных дел.

— Сие пока что неясно, — витиевато заявил Свешников, — но, думаю, сегодняшний вечерний визит к мадам что-то прояснит.

Игорь тоже хитро взглянул на Широкова. Станислав окончательно смутился и в душе покрыл друга нехорошими словами.

— Идти надо, — задумчиво сказал Ерофеев, — другой ниточки нет. Но только будь осторожен, а то дров наломаем. Понял, Станислав?

Широков кивнул и переменил тему:

— Интересно, что же было в тайнике? Настолько ценное, что из-за него пытались убить двух человек. Для крупной суммы денег тайник маловат. И почему до вечера 20-го июля тайник усиленно оберегался по крайней мере одной стороной, когда, на первый взгляд, легче было его вскрыть?

— Как ни странно, в этом наши интересы совпадают, — невесело пошутил подполковник и, посмотрев на часы, добавил: — Давай, езжай к своей мадам. Уже половина восьмого.

Широков отметил, что с легкой руки Свешникова к Маргарите Сергеевне пристало сразу же прозвище, как нельзя лучше характеризующее эту женщину. Напоследок еще и Наташа подколола:

— Ждать мы Вас, Станислав Андреевич, конечно, не будем. Но Вы не очень задерживайтесь, завтра все-таки рабочий день у нас всех!

Широков собрался ответить чем-нибудь достойным, но на ум, как назло, ничего не пришло, и он только махнул рукой: чего, мол, прицепились…

Открыв глаза, Станислав сразу ощутил боль в голове. Некоторое время он бессмысленно смотрел в потолок, пытаясь сообразить, где находится и что с ним. Белая шероховатая поверхность потолка казалась удивительно знакомой. «Ну да… Вон щербина в шве между плитами, вон — темное пятнышко в виде неправильной звездочки на месте отвалившейся штукатурки… Так я же дома! — удивился Широков. Это открытие словно разрушило некую преграду, сдерживавшую реку памяти. Как быстроменяющиеся кадры кинопленки, замелькали в мозгу картинки последних впечатлений и событий. — Уютная комната, кофе, шальные женские глаза, потом — сама женщина с белокурыми волосами, почему-то бросается на шею ему, капитану милиции, валит на тахту. Он пытается встать… Вспышка! Боль в голове… И мрак… Откуда-то выплывает лицо другой женщины. Рядом — тревожные глаза Игоря. Потом помогают встать, куда-то ведут… Ерофеев что-то спрашивает. Только не понятно, что… «Скорая помощь»… резкий запах нашатыря… Укол…» Все картинки перемешались, изображение расплылось, очищая белое полотно потолка-экрана.

Станислав поочередно пошевелил конечностями. Они слушались хозяина вполне удовлетворительно. Но, когда поднимал голову, возникала тупая боль.

Собравшись с духом, Широков встал с кровати и, еще не совсем доверяя своему телу, неуверенно прошагал в ванную комнату. С трудом размотав стягивающие голову бинты, кряхтя, влез под душ. Хлесткие струи холодной воды принесли желанное облегчение: боль в голове стала ослабевать, а мышцы — наливаться привычной силой. Простояв так минут десять, Станислав растерся жестким вафельным полотенцем и несколько воспрянул духом. Правда, порез в верхней части лба болел, но волосы почти скрывали его, а две припухшие царапины на щеке от ногтей Гвоздковой, по логике вещей, должны были быстро притухнуть.

«Если, конечно, ногти не ядовитые, — невесело усмехнулся Широков и подбодрил сам себя. — Ничего, Станислав Андреевич, шрамы украшают мужчину!»

Покончив с бритьем, он отправился на кухню, намереваясь что-нибудь перекусить. Есть не очень хотелось, поэтому завтрак ограничился бутербродом с колбасой и чашкой крепкого кофе. Ополаскивая чашку, Станислав вздрогнул от истошного верещания будильника в комнате. Чертыхнувшись, он бросился к нарушителю спокойствия и в сердцах треснул по кнопке. Машинально взглянув на стрелки, удивился, что времени всего-то половина восьмого. Затем удобно устроившись в уголке софы, взял со столика последний номер «Огонька» и принялся за чтение. И тут он подумал о Наташе.

«Что я, в сущности, знаю о ней? — думал Широков. — Что она за человек? Конечно, она красивая, с ней приятно общаться, неглупая, за словом в карман не полезет. Пожалуй, добрая… Что еще? Да, в принципе, ничего…»

Лирические мысли были прерваны самым прозаическим образом: нахально заявил о своем присутствии телефон. Широков поморщился и, пройдя в коридор, недовольным голосом сообщил в трубку:

— Слушаю…

— Разбудил, голубь сизокрылый? — осведомилась трубка чуть сиплым голосом Ерофеева.

— Нет, я уже встал… Доброе утро, Петр Сергеевич! — Станислав старался настроить себя на деловой лад.

— Тогда хорошо. Голова не болит? Работать в состоянии?

— Болит чуток, но работать могу.

— Очень рад. Одевайся, через десять минут я за тобой заеду.

— Что-нибудь еще случилось? — встревожился Широков.

— Случилось… В больнице сегодня ночью скоропостижно скончался Касьянов. — Ерофеев помедлил, сопя в трубку, и добавил: — У врачей есть предположение, что старику помогли. Вот так! Жди…

Одеваясь, Широков с сожалением и тревогой констатировал факт, что единственного свидетеля, знавшего преступников в лицо, больше нет.

Окно в коридоре возле палаты № 306 было открыто. Эксперт уже «потрудился» над ним, о чем свидетельствовали бурые разводы порошка на стекле и раме. Из-за двери палаты слышались громкие голоса, сразу притихшие при появлении Ерофеева с Широковым. По возбужденному лицу следователя Яшина нетрудно было догадаться о происходившем здесь только что жарком споре между ним и экспертом Варухиным. Тем более, кроме них в палате никого не было. Все три стоявшие спинками к правой стене кровати были пусты.

— О чем спорим, голуби? — поздоровавшись, поинтересовался подполковник.

— Да вот, Петр Сергеевич, Варухин убеждает меня, что убийство совершил переодетый в женщину мужчина! — Гоша Яшин раздраженно кивнул в сторону эксперта, который невозмутимо «мазал» тумбочку у ближней к окну кровати, надеясь отыскать какие-то следы.

— Прямо чушь собачья! — не унимался Гоша. — Насмотрятся американских боевиков, а потом несут околесицу!

Широков еле сдерживал себя, чтобы не рассмеяться: Варухин был непревзойденным мастером розыгрышей. Причем, делал это артистически, доводя жертву, лишенную, как правило, чувства юмора, до белого каления своей невозмутимой уверенностью, с которой доказывал в споре совершенно дикую точку зрения. В этом смысле Яшин являл собой благодатного противника, ибо по натуре отличался крайней серьезностью абсолютно во всем.

Ерофеев, в свою очередь, подозрительно посмотрел на Варухина, потом — на Широкова, безуспешно пытавшегося сохранить серьезный вид, и, раскусив ситуацию, усмехнулся:

— Эх, Варухин! Твое счастье, что дуэли отменены, а то не дожил бы ты до капитанского чина. Еще в лейтенантах схоронили б!

— Да что Вы, товарищ подполковник, я же очень спокойный и покладистый по натуре, — невинно отозвался Варухин.

— Ладно… Шутки в сторону. Значит, все-таки, убийство? — обратился шеф к Яшину.

— Похоже — убийство, Петр Сергеевич. Судите сами. Вчера вечером около двадцати одного часа в палату № 306 вошла медсестра в белом халате, шапочке — все, как положено. Только лицо до самых глаз закрывал марлевый респиратор. В палате в этот момент находился спавший Касьянов и больной Тарасов, чья кровать ближняя к двери. Медсестра прошла к окну, разбудила старика и сообщила, что доктор велел сделать на ночь укол. Быстро произведя инъекцию в руку, сестра пожелала спокойной ночи и ушла, а Касьянов тут же вновь уснул. Все это рассказал Тарасов. Увлеченный чтением интересной книги, он не особенно вникал в происходящее, поэтому ничего более определенного не заметил и не слышал.

— Шприц был одноразовый? — быстро спросил Широков.

Гоша пожал плечами:

— Этого Тарасов не помнит. Во всяком случае, он не заметил, чтобы у медсестры в руках что-либо было. Стерилизатор, например. Шприц, естественно, сестра унесла с собой. Далее… Примерно через час в палату вернулся больной Кулик. Он с 20.00 смотрел телевизор в холле до окончания программы «Время». Потом зашел в туалет, покурил и вернулся в палату. По его словам, Касьянов и Тарасов уже спали. Он последовал их примеру. Утром, в семь часов, дежурная медсестра зашла в палату, чтобы разбудить больных и выдать им лекарства для приема перед завтраком. Она и обнаружила, что Касьянов мертв. Подняла шум, дежурный врач констатировал смерть, но диагноз поставить затруднился. При осмотре тела они с сестрой сняли со старика пижамную куртку и случайно заметили след от укола на правом предплечье. Сестра удивилась, так как Касьянову уколы в это место не делали, а ранка была совсем свежей. Наблюдавший со стороны Тарасов возразил сестре, что, мол, она сама вчера вечером делала ему укол. Сестра удивилась, заявила, что никаких уколов Касьянову не делала, а потом, вдруг, побледнела, рухнула на стул и заплакала, приговаривая: «Не может быть… Не может быть…» Врач вызвал милицию. Вот и все.

— Почему Тарасов решил, что укол делала именно дежурная медсестра? Кстати, как ее фамилия? — спросил Ерофеев.

— Ее фамилия Котина. А Тарасов так решил потому, что у женщины, делавшей укол, были, как и у Котиной, светлые волосы, забранные под шапочку. Ростом и сложением они также похожи. Когда я с Котиной начал разговаривать и сказал об этом, она разрыдалась до истерики. Сейчас ей дали успокоительное, и она находится в кабинете зав. отделением вместе с вашим Белозеровым.

Когда Широков услышал про медсестру-блондинку, сердце аж «екнуло». Пораженный догадкой, он посмотрел на Ерофеева. Тот прикрыл глаза, давая понять, что ему на ум пришла та же мысль. Вслух же он поинтересовался у Яшина:

— Возможность проникновения посторонних в больницу отработали?

— Нет, еще не успели, — развел руками следователь, — вот только перед вашим приходом передали список работников, которые оставались в больнице на ночь после двадцати часов. Все они на месте — я распорядился, чтобы домой их пока не отпускали.

— Хорошо, — одобрительно кивнул подполковник, пробегая написанный от руки список, где кроме фамилий были указаны должности и непосредственные рабочие места каждого. — Ну, вы тут занимайтесь осмотром, а мы с людьми побеседуем. И вообще…

Петр Сергеевич сделал какой-то неопределенный жест рукой и, подхватив Широкова под локоть, вышел с ним в коридор.

— Вот что, Стас, — вполголоса произнес Ерофеев, — давай-ка восстановим последовательность событий с учетом вчерашнего вечера у Гвоздковой. Как раз и ты узнаешь, что там произошло после потери тобой сознания. Итак, к Гвоздковой ты пришел около восьми, так?

— Так. Ровно в 19.55 — я еще посмотрел на часы.

— Ага. Как сообщила соседка из пятой квартиры Седова, примерно в половине седьмого к ней зашла Гвоздкова с мужчиной, которого представила своим братом. Точнее — двоюродным братом. Гвоздкова сказала Седовой, что ее последнее время преследует один мужчина, занимающий видное положение, с целью заставить вступить в интимные отношения. Сегодня, якобы, этот мужчина придет к Гвоздковой после семи часов, чтобы в очередной раз домогаться своего. Маргарита Сергеевна хочет ухажера проучить и позвала на помощь брата, которого и просит на время приютить. Когда надо будет, Гвоздкова «брата» позовет на помощь, да и Седова будет также свидетельницей «гнусных посягательств нахала».

Ерофеев достал сигарету и, воровато оглядевшись, прикурил.

— Причем заметь ход был рассчитан предельно точно: бабка из породы сплетниц и домовых шпионов, обожает разные грязные истории. Естественно, она с готовностью согласилась. Так вот… В 19.55 ты вошел в квартиру. В 20.30 Свешников, сидя у подъезда, услышал шум и крик: в это время «брат» и Седова вбежали в квартиру Гвоздковой. Здесь они, как и задумывалось, увидели «ужасное насилие над женщиной». Последняя, защищаясь, нанесла обидчику удар бутылкой по голове. Приведя себя в порядок, Маргарита Сергеевна заявила «брату» и бабке, чтобы те покараулили злоумышленника, пока она сходит за милицией. В 20.30 Гвоздкова пробегает мимо Игоря, стоявшего в подъезде. Игорь слышал шум отъехавшего «Жигуленка» — скорее всего, нашу красавицу ждал второй сообщник. От дома до больницы пять минут на машине. Еще пять минут — надеть халат, шапочку и подняться в палату номер 306. Заметь, работая в больнице, Гвоздкова прекрасно знает расположение помещений. Три минуты сделать укол. Спуститься к машине и вернуться обратно — еще десять минут. Итого, на всю операцию — 20–25 минут! Максимум — полчаса. По дороге обратно — звонок в милицию о попытке изнасилования. К приезду опергруппы Гвоздкова уже дома, с ней — двое свидетелей и фотография. Какой удар по милиции: ее сотрудник — насильник. И алиби превосходное. В больнице в момент убийства Касьянова она быть не могла, так как отбивалась в это время от насильника и бегала за милицией! Блестяще!!! — восхитился Ерофеев.

— Подождите, Петр Сергеевич, — поморщился Широков. — Но ведь, случись все так, как задумала по Вашим словам Гвоздкова, в ходе расследования обратили бы внимание на получасовые хождения Гвоздковой за милицией — это раз! Да и, учитывая связь с событиями на Гоголевской, на нее сразу бы пало подозрение, по крайней мере, в содействии устранению Касьянова.

— Е-рун-да! — четко выговаривая каждый слог, возбужденно возразил Ерофеев. — Ты только представь, какая бы каша заварилась вокруг тебя и всех нас! Где факты заинтересованности Гвоздковой в смерти Касьянова? Где факты вообще ее участия во всей истории?! Где?!

Видя, что Широкову возразить нечего, подполковник продолжил:

— Таких фактов у нас нет. Есть только предположения, основанные на интуиции, а их, как известно, к делу не пришьешь. А у Гвоздковой — факт посягательства на ее честь, И потом, полчаса — чушь! Она бы заявила на следствии, что выходила на десять-пятнадцать минут, что ближний телефон автомат не работал, пришлось искать другой. Словом, что-то в этом роде. «Братик» бы все подтвердил, а старуха, услышав их слаженный дуэт, запела бы в полный унисон. При этом, возбужденная и напуганная всем увиденным, искренне считала бы, что так и есть, как говорит «несчастная» женщина. И поди тогда докажи, что ты — не верблюд. Страшно представить, что бы получилось! — он нервно затянулся дымом и, поперхнувшись, зашелся в отчаянном кашле. Когда приступ прошел, а злополучный окурок полетел в открытое окно, Ерофеев, придя в себя, хлопнул Станислава по плечу:

— Эта белокурая бестия не учла только, что у нас может возникнуть мысль подстраховать тебя, учитывая ее слишком назойливое желание затащить капитана Широкова в постель.

Станислав оценил скромность шефа относительно «нас», хотя прекрасно понимал, что идея «подстраховать» принадлежала, конечно, самому подполковнику. Еще Широков вдруг ощутил страшную слабость в конечностях и испарину на лбу, слушая начальника и явственно представляя предсказанный тем вариант развития событий, что называется, в лицах.

— Что же было дальше на самом деле? — едва выдавил он.

Ерофеев коротко описал задержание «брата», обнаружение в комнате бездыханного капитана и очумевшей Седовой. Придя в себя, Станислав констатировал с некоторым удовлетворением:

— Выходит, Маргарита Сергеевна допустила-таки промах. А финал эпизода не трудно представить: вернувшись на машине сообщника из больницы к дому, они увидели у подъезда милицию, все поняли и смотались в неизвестном направлении. Кстати, Гвоздкова действительно звонила по «02»?

— Звонила… А то как же там оказался автопатруль, пришедший на помощь Свешникову.

— А «брат», кто он?

— Вот это пока неизвестно. Свешников пытался «колоть» его до середины ночи, но безуспешно. Даже имени не говорит, гад.

— Что дал обыск у Гвоздковой?

— Ничего хорошего. Никаких писем, записных книжек, фотографий — ничего!

— Не понял! Она же хотела мне показать альбомы семейные! — удивился Широков.

— Не знаю, что она хотела тебе показать, только никаких альбомов нет, — проворчал Ерофеев. — Ладно. Заболтались мы тут. Дело надо делать. И делать со всей тщательностью, чтобы при следующей встрече с Маргаритой Сергеевной козыри были у нас в руках, а не наоборот.

Вместе они направились в кабинет, где, как сказал Яшин, пребывали Белозеров с Котиной.

После полудня, когда опергруппа закончила работать в больнице, Широков ощущал себя совершенно разбитым. Голова разболелась не на шутку. Больше всего хотелось плюнуть на все и завалиться спать. Но обстановка требовала действий. Ерофеев, правда, взял на себя решение организационных вопросов. Он вместе с Ерохиным уехал в управление раньше: следовало срочно сравнить отпечатки пальцев, снятые ночью в квартире Гвоздковой с различных предметов, с теми, что обнаружились на шкафчике с ключами в кабинете коменданта. При положительном результате, это становилось какой-никакой, но все же уликой против Гвоздковой. Широков считал, что шанс есть, так как после Гвоздковой другие лица, исключая самого коменданта, шкафчиком не пользовались. Кроме того, надо было раздать размноженные фотографии Гвоздковой, взятые из личного дела в больнице, сотрудникам, поднятым ночью по тревоге и до настоящего времени перекрывавшим город. Помимо засады, оставленной по месту жительства Маргариты Сергеевны, необходимо было срочно проверить адреса выявленных трех подруг по работе и послать туда своих людей, на всякий случай. Да и мало ли еще дел приходится решать, когда в городе идет розыск опасного преступника!

Возвращаясь в управление на машине дежурной части, Широков обменивался впечатлениями с Мальцевым и Белозеровым. Их искренне заинтересовала вся история по мере того, как они глубже в нее вникали. Тем более, Широков в общих чертах поведал о предыдущих событиях и обстоятельствах.

— Маловато фактов против твоей Гвоздковой, — с сомнением заметил Мальцев, проведя рукой по ежику серебристо-седых волос, покрывавших его массивную округлую голову.

— Ну, почему мало? — не согласился Слава, — среднего роста коренастый шатен, с волевым загорелым лицом, будто созданным для типажа пропагандистских плакатов. — Кроме «пальчиков», есть показания медсестры из хирургии, видевшей мельком сквозь открытую дверь своего отделения женщину, похожую на Гвоздкову, когда та поднималась на третий этаж как раз около девяти вечера. Есть показания сменщицы Котиной — Серегиной, — работавшей вчера в отделении днем, что Гвоздкова подходила к ней и интересовалась состоянием здоровья Касьянова.

— Кстати, показания Серегиной очень важны потому, что проливают свет на мотивы поведения Гвоздковой, — поддержал коллегу Широков. — По ее словам, Гвоздкова вчера пришла в терапию около 11 часов дня. Поговорив о том, о сем, вдруг спросила, читала ли Серегина в городской газете за 22 июля сообщение о трупе неизвестного мужчины на Гоголевской. Серегина объявления не читала, но сказала, без задней мысли, о поступлении два дня назад в отделение деда с пробитой головой, как раз с Гоголевской. Гвоздкова этим обстоятельством очень заинтересовалась и выяснила, в какой палате лежит Касьянов, в каком он состоянии находится. Ушла она, по словам Серегиной, несколько взволнованной. Теперь, следующее… Как пояснили работники хирургии, Гвоздкова вчера в обед покинула больницу, хотя обычно обедала здесь же в столовой. И отсутствовала до 14 часов, то есть с обеда, оканчивающегося в 13.30, также опоздала.

— Видно, понадобилось срочно встретиться с сообщниками, ибо факт наличия в живых свидетеля представлял для дела серьезную опасность, — вставил реплику Белозеров.

— Да, скорее всего, так и было, — согласился Станислав. — Возможно, тогда же родился план операции по устранению Касьянова. Ведь в 14.15 уже был звонок Ковалю, позволивший Гвоздковой завладеть ключом.

— А ты когда с ней беседовал? — спросил Мальцев.

— Что-то в 14.40–14.45. Именно мой приход окончательно напугал Гвоздкову и заставил действовать незамедлительно. Хотя я, как будто, ничего особенного ей не сказал.

— Ты думаешь, что в процессе разговора с тобой у нее и возник план, который почти удался?

— План — не план, а какая-то задумка, уверен, появилась, раз она пригласила меня к себе домой.

На это Мальцев недоверчиво покачал головой.

— Насколько я понял из беседы с главврачом, — заметил он, — предварительный результат вскрытия будет сообщен Ерофееву к 14 часам. Впрочем, принципиального значения это иметь не будет…

— Это почему же? — удивился Широков.

— Потому что Гвоздкова вряд ли заранее планировала убийство и хранила где-то специально приобретенное для такой цели средство. Решение и его реализация произошли, если верить твоим рассуждениям, Стас, в один день. И медик Гвоздкова воспользовалась каким-то препаратом, который был под руками…

«Вот черт! — подумал Станислав. — А я это совсем упустил из виду. Надо же было назначить проверку на рабочем месте Гвоздковой». И он еще раз чертыхнулся уже вслух. Товарищи удивленно посмотрели на него, а Слава поинтересовался, что случилось. Выслушав объяснение Широкова, Николай Николаевич усмехнулся:

— Это ты не подумал… Проверка уже делается: у меня тамошний председатель группы народного контроля знакомый. Он все сделает, как надо…

— Ну, Николай Николаевич, Вы — голова! — констатировал Широков с искренним уважением. — И если все так, как Вы полагаете, то появится еще улика против Гвоздковой.

— Не будем загадывать… Не будем загадывать, дружок, — довольным тоном проговорил Мальцев, неуклюже выбираясь из машины, затормозившей у здания УВД.

В своем кабинете Широков неожиданно обнаружил Свешникова. Лицо Игоря, как всегда, светилось улыбкой, правда, было бледнее обычного — сказалась усталость после бессонной ночи. Пожав руку другу, Станислав сгреб того в объятия.

— Спасибо! Огромное спасибо, Игорек! — с чувством пробормотал он, уткнувшись в мягкое плечо.

— Ну что ты, Стасик, — это все Ерофеев! Его надо благодарить… — возразил Игорь, смущенный этим порывом.

— Кстати, — продолжал он, усевшись за свой стол, — если тебе это интересно, то фотография твоя нигде не всплывет: тот гад, которого мы поймали, метнул фотоаппарат в окно, прокладывая себе путь к бегству. Хороший был «Зенит»… — сокрушенно покачал головой Свешников.

— Что же из себя этот экземпляр представляет, какова его роль?

— Спроси что-нибудь полегче! Я его до трех ночи мурыжил — ничего. Даже имени, подлец, не назвал. Твердил, что при падении ударился головой об асфальт и ничего не помнит. Сейчас собирался его еще раз «поднять», да ты пришел. Может, вместе?

— Ну что же… Чуть больше часа до рандеву с шефом у нас есть.

— Стоп! А как ты себя чувствуешь? Что-то видок у тебя неважный…

Игорь подозрительно оглядел Станислава с головы до ног. Покачав головой и ощутив очередной прилив боли, Станислав поморщился.

— Ясно! — безапелляционно сделал вывод Игорь. — Я уж один как-нибудь справлюсь. Ты лучше введи меня в курс дела по больнице.

Широков, привалившись затылком к приятно прохладной стене, удовлетворил любопытство друга, слушавшего молча и внимательно. И только потом Свешников задал вопрос:

— Значит, кроме моего «крестника», у Гвоздковой был еще сообщник, отвозивший ее к больнице. С ним она и сбежала, да?

— Выходит, так. Может быть, это он и звонил коменданту?

— Прекрасно! — воскликнул Игорь с энтузиазмом. — Я в таких ситуациях ощущаю себя рыбаком! Сети раскинуты, прикормка сделана, а рыбка вот-вот должна начать клевать. И это ожидание клева — самое упоительное!

— И самое противное! — добавил Широков.

— Ну, не скажи… О, кстати, о рыбке… Тоня где-то раздобыла парочку лещей. Завтра делает их на обед в сметанном соусе — мир-ровая еда! Если удастся вырваться с работы на пару часов, я тебя заранее приглашаю.

И, хитро стрельнув глазками, добавил многозначительно:

— Вместе с Наташей!

Широков от неожиданности растерялся и переспросил:

— С какой Наташей?

— Так с любой, коль их у тебя много! — съехидничал Игорь.

Пробормотав нечто нечленораздельное, Станислав нарочито сурово распорядился:

— Довольно лясы точить. Пошли в изолятор, побеседуем с «ударенным».

И видя, что Свешников собирается возразить, отрезал:

— Сие не обсуждается, а выполняется! Вперед!

Прямо из ИВС Свешников отправился к экспертам, чтобы отдать на обработку кроссовки и сверить отпечатки пальцев Петренко с найденными в доме на Гоголевской. Широков же решил оставшееся время до визита к шефу посвятить просмотру бумаг по делу, намереваясь освежить в памяти отдельные моменты. Удобно устроившись за рабочим столом, он углубился в чтение. Когда глаза пробегали по ориентировке с приметами «высокого», составленной со слов Касьянова, в душе возникло неясное беспокойство: так бывает от ощущения, что какой-то факт или событие должно быть связано с каким-то другим известным, но связь эта пока что ускользает от восприятия.

Досадуя на себя, Станислав встал и подошел к окну. Спортивный городок расположенной через дорогу школы занял городской пионерлагерь. Девочки, крича и смеясь, играли в пионербол. Рядом, на другом корте, мужская часть класса самозабвенно гоняла футбольный мяч. Маленький белобрысый футболист ловко обыграл двух соперников и устремился к воротам. Ему удалось протолкнуть мяч мимо выбежавшего навстречу вратаря, но от столкновения форвард уже уклониться не сумел и оказался на земле. Ликующие товарищи бросились к нему, принялись тормошить, помогая подняться.

«Стоп! — скомандовал себе Станислав. — Вчера утром… Вчера утром недалеко от управления на улице столкнулись два человека: одним из них был я, а вторым…» От неожиданного прозрения Широков даже присвистнул — второй в точности подходил под приметы, принадлежащие «высокому».

«Ну да, все сходится, — размышлял Станислав, пробегая еще раз ориентировку. — Ох, и шляпа я!» В досаде, он хватил кулаком по подоконнику, передернулся от боли и посмотрел на часы: пора идти к начальству.

По пути на Корабельную, решили заехать в питомник и взять кинолога с собакой. Идею подал Саша Оладин. Правда, Свешников категорически возражал, приводя «убийственные» аргументы против этой, как он выразился, авантюры. Но Червоненко поддержала эксперта. Слушая красочные разглагольствования Игоря о никчемности в современных условиях применения в розыскной работе собак, когда мало-мальски соображающий преступник учитывает этот вариант, используя все возможности химии, Широков еле сдерживал готовый прорваться наружу смех. Он-то знал, что Игорь, мягко говоря, с недоверием относится к четвероногим друзьям, а, попросту говоря, их побаивается. Станислав также знал, что причиной сему служит одна курьезная история, случившаяся со Свешниковым на заре работы в угрозыске.

Однажды в составе опергруппы Игорь выехал на кражу в маленьком магазинчике на окраине города. В заднем отсеке машины ехала здоровенная и злющая овчарка Зита, отличавшаяся своенравным и легкомысленным характером. Когда машина встала на небольшой площади возле магазина и Свешников с товарищами вышли на свежий воздух, кинолог выпустил Зиту следом. Овчарка возбужденно заметалась по площади, погналась за дворняжкой, слишком близко подошедшей к месту действия. Затем опрокинула в лужу зазевавшегося мальчишку и, наконец, издав боевой рык, вдруг ринулась на опергруппу. У сотрудников оставался один путь бегства: высокий забор, огораживавший территорию какого-то склада. Наблюдавший за происходящим из надежной кабины водитель потом рассказывал, что в жизни не видел, как три здоровых мужика за несколько секунд покрыли расстояние в десять метров и умудрились один за другим проскочить в узкий пролом в заборе шириной в каких-то тридцать сантиметров. Причем, успели перекрыть путь отступления обломком доски. Игорь пострадал больше других, распоров гвоздем новую финскую куртку, и с тех пор не переваривает собак.

Вот и сейчас, отдав должное способностям служебных собак, он перевел острие своего обличения на все собачье племя в целом. Широков более не выдержал и расхохотался. Заметив удивление Наташи, он только махнул рукой, не в силах выговорить ни слова сквозь душащий смех. Обиженный такой реакцией друга, Игорь насупился и отвернулся. Червоненко, со свойственным женщинам тонким чувством такта, частично уловила смысл происходящего и, тронув Игоря за плечо, мягко сказала:

— Игорь Павлович, я как следователь считаю целесообразным применение собаки в данном случае. И лучше всего взять спаниеля: у него прекрасный нюх и он малогабаритный, что удобно в условиях частного дома.

Свешникова, конечно, не удовлетворило такое решение, но несколько успокоили небольшие размеры собаки, — и он кивнул, оценив внимание Наташи.

Крюк в питомник и ожидание кинолога украли минут двадцать, поэтому, выехав на мост, ведущий в заречную часть города, машина попала в пробку, как всегда, возникшую в час пик. К небольшому зеленому домику с палисадом и жестяным номерком «36» на облупившейся стене подъехали уже к пяти часам. Широков попросил товарищей побыть в машине, а сам, открыв с трудом покосившуюся калитку, подошел к крыльцу и осторожно постучал в боковое окошко с задернутыми занавесками. Через минуту-другую занавески раздвинулись, и в окошке показалась женская голова, повязанная белым платком по-деревенски. Осмотрев Станислава, голова кивнула и пропала, а затем щелкнул замок открывавшейся двери. Бушуева Екатерина Семеновна оказалась щуплой старушкой, одетой в старый зипун и стоптанные валенки.

Узнав причину визита милиции, она чрезвычайно разволновалась и засуетилась, непрерывно бормоча: «Да как же это…» Вслед за хозяйкой и Широковым в дом прошли остальные прибывшие. Червоненко предъявила Бушуевой ордер на обыск, на котором старая женщина никак не могла изобразить свою подпись трясущимися руками. Наконец, когда формальности были выполнены, а Свешников привел в качестве понятных двух таких же старушек с ужасно любопытными глазами, хозяйку попросили показать комнату, в которой проживал Петренко. Комната выглядела небольшой, но уютной. Перед единственным окошком, выходившим на улицу, стоял круглый стол, покрытый зеленой потертой скатертью. Слева от него, вдоль стены, высилась старомодная кровать, украшенная никелированными шариками. По правой стене, ближе к двери, громоздился шифоньер. Здесь еще была пара стульев с гнутыми спинками и покосившаяся этажерка с десятком потрепанных книг. На полу красовалась вьетнамская циновка.

Свешников и Оладин занялись комнатой, а кинолог, прихватив рубашку Петренко, отправился работать во двор. Станислав с Наташей отвели Бушуеву на кухню, намереваясь подробно допросить.

— Екатерина Семеновна, — обратился к женщине Широков, — я Вас очень прошу успокоиться и помочь нам.

Бушуева на секунду прекратила причитания, посмотрела на Широкова, шмыгнула носом, а потом с новой силой принялась за свое: «Ой, опозорил, змий, на старости лет! Ой, опозорил!» Червоненко попыталась, в свою очередь, подействовать на женщину, но и ее увещевания не увенчались успехом. Напротив, Бушуева даже начала раскачиваться из стороны в сторону в такт подвываниям. Тогда Станислав, гася поднимавшееся в душе раздражение, грохнул ладонью по столу и резко проговорил:

— Хватит, Екатерина Семеновна, «ваньку валять»! Как без прописки пускать жильца — пожалуйста! А как отвечать за него, так не хочется? Мы здесь не затем, чтобы выслушивать ваши стенания!

Наташа неодобрительно посмотрела на Широкова и покачала головой. Но на Бушуеву этот выпад оказал благотворное воздействие. Она перестала качаться и подвывать, взгляд принял осмысленное выражение. В довершение ко всему, она виноватым голосом попросила:

— Вы уж прощайте меня, старуху… А ты, сокол, не серчай. Испужалась я. Как, есть, — испужалась… Чуяла ведь, что этот ирод беду мне накличет.

— Почему Вы так думали? — мягко спросила Наташа.

— А ты, милая, что ж? Тоже в милиции работаешь? — вместо ответа поинтересовалась Бушуева.

— Почти. Я — следователь городской прокуратуры. Зовут меня Наталья Николаевна, и я прошу ответить на мой вопрос.

— Прости, старую… Сейчас, только капелек попью, и все, как есть, обскажу. А то голова вовсе кругом идет. Сейчас я…

С этими словами хозяйка тяжело поднялась с табурета и открыла дверки буфета. Несколько минут она манипулировала с пузырьками, куском сахара и рюмкой воды. Потом снова уселась на прежнее место, с шумом высморкалась в большой мужской платок и начала рассказывать, глядя попеременно на внимательно слушающих Наташу и Станислава:

По словам Бушуевой выходило, что знакомство с постояльцем произошло в двадцатых числах июня. Как-то вечером, когда она обсуждала с соседками на лавке перед домом последние уличные новости, к ним подошел прилично одетый мужчина и поинтересовался возможностью стать на постой на месяц-два. При этом заверил, что человек он серьезный, при деньгах, обещал платить по 5 рублей в день при условии ежедневного домашнего завтрака. Две соседки с сожалением отказались, так как не располагали свободными комнатами, а Бушуева согласилась. Сто пятьдесят рублей в месяц должны были составить существенный прибавок к ее маленькой пенсии, на которую в городе прожить одинокому человеку трудно. Выросшие и разъехавшиеся дети, конечно, помогают, но что с них взять при нынешних инженерских деньгах. Словом, сговорились они с Романом, который в тот же вечер и въехал, заплатив за месяц вперед. Сперва жилец был, действительно, тих и незаметен: утром съедал завтрак и на весь день куда-то уходил, возвращаясь только поздно вечером. Однако, начиная с первых чисел июля, в поведении постояльца произошла разительная перемена. Он повеселел, стал разговорчивее, как-то даже купил торт и угостил хозяйку. А, самое главное, несколько раз приводил ночевать молодую женщину, симпатичную, но очень печальную. Утром завтракали и куда-то вместе уходили. Бушуева потом собирала оставленные под дверью бутылки из-под вина и лимонада. Когда хозяйка дала понять постояльцу, что эти визиты ей не нравятся, тот рассмеялся и дал хозяйке пятидесятирублевую купюру. Сей аргумент заставил Бушуеву смириться. Так продолжалось до последнего времени, а вчера постоялец ушел утром и до сих пор не вернулся.

На этом рассказ Екатерины Семеновны оборвался, и она выжидательно посмотрела на следователя.

— И все же, что Вы имели в виду, когда в начале беседы заявили о предчувствии беды от присутствия Романа в доме? решила уточнить Наташа.

— Вишь, милая, последнюю неделю злым он стал, как черт. Позавчера утром наорал на меня, что яишня не соленая. Прямо с цепи сорвался. Накануне ж приперся ночью, разбудил меня. Весь дерганый, взъерошенный… Я, конечно, за яишню расстроилась, а он все одно сожрал под «чекушку». Потом стирку устроил. Чуяла, что добром это не кончится…

— Ночью вернулся… Это какое число было?

— Сегодня суббота… Так… Пятница… Четверг… Аккурат, со среды на четверг!

— Значит, с 20-го на 21-е, так?

Бушуева пожала плечами, а Наташа многозначительно посмотрела на Широкова.

— А одежду стирал утром 21 июля, то есть позавчера?

— Да, стирал. Она до сих пор в огороде между яблонь висит. Поди, пересохла вся.

Услышав это, Станислав встал. Но прежде чем идти на улицу, спросил:

— Кроме девушки кто-то еще приходил к Роману?

— Во-во! Приходил! Повадился, понимаешь ли, к нему длинный такой ходить. Глаза злющие — ну истинный дьявол, прости господи!

— Как выглядит, как зовут? — быстро выстрелил Широков, почуяв кончик ниточки.

— Зовут как, не знаю. Ростом повыше тебя, худой, волосья пегие какие-то… Возрастом за сорок. Постой… Вроде раз слышала, как мой его Юрой называл… Точно — Юра!

— Как часто этот Юра навещал Вашего постояльца? О чем говорили?

Наморщив лоб, Бушуева добросовестно старалась вспомнить, губы ее шевелились.

— Когда же я письмо от дочки получила?.. Десятого, что ли? Ага, десятого июля. В тот вечер чертяка и пришел впервой. Вместе с моим пришел. Потом уж сам являлся, но не каждый день, а через два, на третий. Говорили о чем — не ведаю, хоть казните… Сидели в комнате тихо. Пошепчутся часок, длинный и уходит. Но не выпивали — это точно. Я б заметила…

Удовлетворенный Широков выразительно посмотрел на Наташу и вслух сказал:

— Наталья Николаевна, Вы тут продолжайте оформлять протокол, а я другими делами займусь.

Червоненко понимающе кивнула.

В комнате Петренко обыск тем временем завершался. Свешников, пристроившись за круглым столом, прилежно оформлял протокол, что на него было совершенно не похоже. Оладин возился возле лежащего на кровати криминалистического чемоданчика, то и дело рассматривая на свет дактилопленку. Старушки-понятые сидели рядком на стульях и оживленно перешептывались. Заметив на пороге комнаты Станислава, Свешников, ни слова не говоря, вывел друга в прихожую.

— Как и следовало ожидать, ничего выдающегося не нашли, — негромко сказал он. — Но кое-что интересное есть. В чемодане, лежавшем под кроватью, кроме паспорта на имя Петренко и около тысячи рублей денег, обнаружилось вот это.

Игорь достал из кармана рубашки небольшой красный блокнотик, с виду — новый, и протянул Широкову.

— В отличие от паспорта и денег, лежавших просто в кармашке чемодана, блокнот был спрятан в коробку из-под сигарет «Столичные», а сама коробка завернута в банное полотенце, — прокомментировал находку Игорь.

Слушая Свешникова, Станислав перелистал книжечку. Записей было немного, основная масса страничек оставалась чистой.

— И заметь, Стасик, записи все похожие: ни одного полного слова, ни одной фамилии. Только буквы и цифры. Неужели это не интересно, а?

Игорь довольно хмыкнул, отбирая блокнотик и пряча его в карман.

— Да уж… Куда как интересно. Тебе бы лишь шарады разгадывать, — проворчал Станислав, не обрадованный перспективой ломать и без того болевшую голову еще и над этим.

— Вы чего уединились? — раздался за спиной друзей голос Оладина. — Не пора ли заканчивать да возвращаться в «управу»?

— Сань, не торопись. Есть еще кое-какие соображения, — осадил его Широков. — Что у нас, кстати, с «пальчиками» получается?

— Следов-то много… От четырех-пяти человек. Двое, вероятно, — хозяйка и Петренко, а остальных будем устанавливать.

— Хорошо. Тогда берем бабушек и идем в огород смотреть одежду Петренко, в которой он был в ночь убийства на Гоголевской, — распорядился Станислав.

На ступеньках крыльца сидел и курил сигарету рыжий, веснушчатый кинолог. У его ног пристроился, положив голову на передние лапы, такой же рыжий, как и хозяин, спаниель. Увидев Широкова, кинолог встал, отряхнул брюки. Вскочила и собака, виляя хвостом.

— Пойдем посмотрим, — обратился к Станиславу кинолог, не отличавшийся многословностью.

— Что посмотрим? — не понял Широков.

— Да тут мы нашли кое-что… Может, подойдет?

Парень направился по тропке вдоль огорода к стоящему поодаль сараю. Пожав плечами, Станислав двинулся следом. Пес, вырвавшись вперед, подбежал к сложенной под пристроенным к сараю навесом поленнице дров и пару раз призывно тявкнул. Убедившись, что люди идут на зов, спаниель сунул нос в щель между нижним рядом дров и стеной сарая и возмущенно фыркнул. Потом он попятился назад, и глухо зарычал. Подошедший кинолог опустился на корточки, просунул руку в отверстие, достал оттуда газетный сверток и передал его Широкову. Воспользовавшись моментом, собака радостно лизнула хозяина в нос.

— Что тут? — недоуменно спросил Станислав.

— Не знаю. Я, на всякий случай, решил не разворачивать.

Подошедший в сопровождении понятых и Оладина Свешников, подозрительно косясь на собаку, съязвил:

— Интересно, там в газете косточки или ливер?

Кинолог, продолжая поглаживать ласкавшегося пса, укоризненно покачал головой.

Оладин бережно положил сверток на траву, аккуратно развернул газету и, вслед за ней, оказавшуюся в газете майку.

— Ах ты, елки-моталки! — озадаченно воскликнул он.

На голубой ткани лежали: чугунная гирька на блестящей стальной цепочке, выкидной кнопочный нож с наборной рукояткой и пачка обернутых в целлофан сторублевок.

В управление группа возвратилась в девятом часу вечера. Примечательно, что Свешников, обрадованный находкой свертка, благодушно похвалил собаку, обозвав ее приятным исключением из числа себе подобных. Дело дошло до того, что возле питомника, высаживая кинолога, Игорь вышел из машины, чтобы покровительственно потрепать героя дня по волнистой спинке.

Вещи Петренко и гирьку, положенные в полиэтиленовый пакет, Широков оставил в дежурной части с тем, чтобы уезжавший завтра в область Юрков забрал с кроссовками и эти предметы.

К Ерофееву пошли вместе с Наташей, чтобы доложить результаты обыска и заодно узнать, не появились ли какие-нибудь новости. У начальника сидел Белозеров и что-то тихо ему рассказывал.

— Ага, приехали, голуби мои! — обрадовался Ерофеев. — Слава вот тоже только что пришел.

Червоненко бегло поведала подполковнику открывшиеся новые обстоятельства и в заключение добавила:

— В самом конце, когда Бушуева уже подписывала протокол, она вспомнила, что женщину, которую приводил Петренко, зовут Зоей и работает она кассиром кинотеатра или Дворца культуры. Екатерина Семеновна так и сказала: «Кассирша в кино».

— В заречном районе только один кинотеатр — «Волна», Дворец культуры водников и клуб мельзавода, — быстро вспомнил Ерофеев, когда-то живший в том районе. — Значит, завтра с утра Широков со Свешниковым займутся Зоей и соседними улицами вокруг Корабельной.

Широков кивнул, показывая, что не забыл указаний начальства. Затем Белозеров поделился информацией по связям Гвоздковой.

— Как таковых близких подруг у Маргариты Сергеевны нет. В основном, круг знакомых составляют люди из праздничных застольных компаний. Мужчинам нравилась многим, любила флиртовать, морочить голову, но до интимных отношений дело не доходило. По крайней мере, факт наличия любовника нигде не всплыл. О своей прежней жизни до переезда к нам ничего никому не рассказывала. Если спрашивали — отшучивалась. Многие, с кем мы беседовали, отмечают склонность Маргариты Сергеевны к «шикарной жизни», наличие модных нарядов, что подтверждается и результатами обыска у нее в квартире: целый шкаф тряпок! Это все — при скромной зарплате медработника. Подработок не было, проверили. В подпитии часто жаловалась на недостаток средств, выказывала желание быть богатой и вести праздную жизнь. Но, на трезвую голову, таких разговоров не вела. Наоборот, подчеркивала, что даже ее зарплаты, при рациональном подходе, может вполне хватить на жизнь. Есть еще интересные откровения некой Кропоткиной Татьяны — закройщицы городского дома моделей. На нее указали как на человека наиболее близкого к Гвоздковой. Дамочка оказалась еще та: полчаса выспрашивала причину моего интереса к подруге, ходила вокруг да около. Потом кое-что все-таки поведала. Как-то Гвоздкова в порыве хвастовства призналась, что «влачить жалкое существование» осталось недолго, что скоро у нее будет очень много денег и она переберется в более приличное место, чем этот городок, а может, даже за границу. Рассказала об этом в запальчивости, после застолья в новогоднюю ночь. Но, самое удивительное, на следующий день Гвоздкова попросила Кропоткину забыть эту чушь и так посмотрела, что закройщице до сих пор неприятно вспоминать этот взгляд. И еще. Однажды Гвоздкова проговорилась, что у нее есть где-то друг, который ее безумно любит и готов ради нее на многое. Вот, пожалуй, и все…

— Значит, друг есть, готовый на многое… — задумчиво повторил Широков. — Уж не «высокий» ли Юра этот друг, а?

— И не наводит ли это на мысль, что в тайнике были деньги или нечто, связанное с их получением? — загорелся Свешников.

Ерофеев досадливо поморщился:

— Опять ты, Свешников, в фантазии ударился! Тебе бы книжки для детей писать с завлекательными сюжетами. Все, чем мы располагаем на данный момент, безусловно, интересно, но этого явно не достаточно, чтобы создать полную картину.

— Нам более-менее ясна середина истории, связанная с событиями последних дней. Начала же мы не знаем, не знаем и возможных вариантов продолжения. Нас все время вынуждают действовать по уже свершившимся событиям, а это меня более всего беспокоит. В городе преступники или нет — сейчас решающей роли не играет. Чтобы задержать их, надо знать предпосылки и конечную цель, которой они руководствуются. Только тогда можно прогнозировать их дальнейшие поступки, чтобы в какой-то фазе перехватить уважаемую Маргариту Сергеевну и ее напарника или напарников — последнее я тоже не исключаю. Пока же нам отправные данные не известны.

Ерофеев с сожалением посмотрел на коллег.

— Возможно, Петренко что-то прояснит после предъявления ему новых улик? — предположила Червоненко.

— Не думаю, что много, — возразил Широков. — У меня создалось впечатление, что он — простой исполнитель, не посвященный в детали. Хотя кое-что, несомненно, должен знать.

— И все же он присутствовал при вскрытии тайника! — настаивала с горячностью Наташа.

— Ну и что? Он мог видеть предмет или предметы, но не знать их сути.

Наташа всплеснула руками, давая понять, что спорить далее не желает. Ерофеев же кашлянул и сказал:

— Час назад из ЛОМа поступило вот это…

Подполковник положил руку на тоненькую стопочку стандартных листков, пришпиленных скрепкой.

— Здесь показания проводников десятого вагона, в котором ехал «толстый». Проводники опознали пассажира по фотографии, и одна из проводниц припомнила, что тот спрашивал у нее о расположении двух каких-то улиц, но она сама из московской бригады и, естественно, интерес его удовлетворить не смогла. Названий улиц не запомнила, но, ей кажется, что это были фамилии писателей. Также установлено, что «толстый» ехал один. О вещах проводники ничего определенного сказать не могут, но есть рапорт сержанта милиции, дежурившего тем утром на вокзале. Он обратил внимание на «толстого» потому, что у того на безымянном пальце правой руки с отсутствующей фалангой блестел массивный перстень из желтого металла с изображением змеи. Сержант подумал, не числится ли эта вещь среди находящихся в розыске по кражам, но проверять пассажира не стал. Встретил его возле автоматических камер хранения, но без вещей. Коллеги проверили: невостребованных вещей в камерах хранения нет.

Ерофеев протянул документы Червоненко для приобщения к делу. В это время Широков подошел к висящей на стене карте города и принялся внимательно ее изучать, а Свешников высказал одолевавшие его сомнения по поводу отсутствия у «толстого» вещей:

— Странно, что не было хотя бы портфеля или дипломата… Ведь летом даже самое необходимое по карманам не распихаешь.

— Может, вещи были и в камеру хранения он их сдал, да только некто потом их оттуда забрал, зная номер и код ячейки, — заметил Белозеров.

Закончивший свои географические изыскания Широков вернулся на стул, где сидел, и неожиданно выдал:

— Петр Сергеевич, у нас в городе не так много улиц, носящих имена писателей. Я насчитал десять — Герцена, Ломоносова, Радищева, Крылова, Пушкина, Чехова, Короленко, Куприна, Гайдара и Гоголя. Я предлагаю завтра сформировать поисковые группы и основательно «прочесать» эти улицы. Сдается, там мы можем найти самозванного хозяина дома, появившегося на Гоголевской после выезда Гвоздковой.

Ерофеев, да и все остальные, с некоторым недоверием посмотрели на Станислава.

— Я поясню свою мысль. Гвоздкова, когда я сказал ей об этом человеке, не столько испугалась, сколько удивилась. Могу дать 99 процентов, что для нее это явилось неожиданностью. То есть «хозяин» дома явно работал не на эту команду. Значит, он работал на «толстого». Вправе мы такое предположить? Вправе. Ведь «толстый» — не местный житель, теперь это ясно. Почему бы ему не иметь своего человека в городе? А коль это его человек, то «толстый» должен был с ним в первую очередь встретиться по приезду в город. Хотя бы для того, чтобы выяснить обстановку… Проводница говорит, что пассажир интересовался двумя улицами: одна из них, несомненно, Гоголевская. Тогда, что за вторая улица? Опять же справедливо полагать, та, на которой живет его человек, — фиктивный хозяин дома номер восемь!

Некоторое время коллеги оценивали услышанное. Потом Ерофеев откинулся на спинку стула и шумно выдохнул воздух.

— А что… Хоть есть в версии слабые места, но попробовать стоит, ты прав, Станислав. Белозеров возьмет с утра этот вопрос. Людей я выделю.

Наташа попросила предоставить ей «временное убежище» в управлении, чтобы удобнее было допрашивать людей и вообще работать по делу.

Червоненко и Широков медленно шли домой, поеживаясь от неприятного ветерка, пробиравшего насквозь через одежду. Особенно остро это ощущал Станислав в своей рубашке с короткими рукавами.

— Ты чего так легко оделся?.. Простудишься, — посочувствовала Наташа.

— Самоуверенность подвела: привык к солнышку.

— Как твоя голова?

Станислав пожал плечами.

— Болит немного. Да и устал я просто.

Он виновато улыбнулся. Наташа взяла Широкова под руку и прильнула плечом.

— Ничего, Стасик, сейчас придешь, выпьешь горячего чая и ляжешь баиньки. Тебе надо хорошенько выспаться — и все!

Широков остановился и легонько притянул Наташу к себе.

— Мне плохо без тебя… Очень плохо и одиноко…

Наташа молчала, уткнувшись лицом в плечо спутника и безвольно опустив руки. Так, застыв, они простояли несколько минут.

Потом Станислав чмокнул Наташу куда-то в ворох волос и крепче прижал к себе.

— Мне тоже хорошо с тобой, Стас, — вдруг произнесла Наташа, словно продолжая ход его размышлений. Чуть отстранившись, она провела прохладной ладошкой по щеке Широкова. — Но сейчас мы пойдем каждый к себе домой, хорошо?

И, видя вмиг огорчившееся лицо Станислава, добавила:

— Не смотри на меня так… Дай мне разобраться в самой себе. Неужели ты этого не можешь понять?!

Наташа высвободилась и медленно пошла вперед.

«Ну вот, опять я все испортил, — подумал Широков. — Наверное, я действительно ничего не понимаю…» Он еще постоял, растерянно глядя в землю, а затем быстрым шагом догнал Наташу. Остальной путь до ее дома они прошли молча.

Только у подъезда Наташа тихо попросила:

— Ты не обижайся на меня и не торопи, ладно?

Не дождавшись ответа, она чмокнула Станислава в нос и легко взбежала по ступенькам крыльца.

Широков быстро расправлялся с завтраком, то и дело поглядывая на часы. Сегодня он проснулся позже обычного, позволив себе завести будильник на 8 часов — уж больно хотелось поспать. Накануне, простившись с Наташей, он еще час бродил по улицам, предаваясь философским размышлениям о превратностях судьбы, так неожиданно сведшей его с этой женщиной, привнеся в привычную холостяцкую жизнь тревоги и новые заботы. Взволнованный и продрогший Станислав еле согрелся под горячим душем, напился чая и попытался уснуть. Но, несмотря на усталость, сон не приходил. К тому же, мешала муторная головная боль. Лежа в постели, Широков еще и еще раз анализировал обстоятельства по делу Гвоздковой. И чем дальше, тем более убеждался в необходимости срочной командировки в Курск. Он был почти уверен, что истоки истории следует искать там. Правда, на первый взгляд, веских обоснований для этого как будто бы не имелось. Но очень уж странно выглядел отъезд Саржиной 15 лет назад; переезд в провинцию из областного центра Маргариты Сергеевны, склонной к широкой жизни. Настораживало и то, что, живя здесь, Гвоздкова никуда не выезжала из города, даже в отпуск. В то же время, когда приехал навестить отец, она с ним не встретилась, а уехала в соседнюю область на курсы повышения квалификации, причем сама попросила об этом заведующего отделением. Надо познакомиться с обстоятельствами жизни Гвоздковой в Курске. Да и появление «блудной дочери» там не исключено. Хотя курские коллеги предупреждены и собирают материалы, но самому как-то спокойнее, что ничто не ускользнет от внимания. С этими мыслями он в конце концов уснул.

А теперь, за завтраком, пытался емко сформулировать в голове обоснования командировки, которые собирался изложить Ерофееву.

Наученный вчерашним горьким опытом Станислав перед уходом высунулся в окно, внимательно оглядев, насколько позволял обзор, утреннее небо. Не в пример вчерашнему, оно было прозрачно голубым и девственно чистым. Косые лучи начавшего обычное путешествия солнца, ласково дарили тепло озябшему за ночь миру. Без всяких сомнений Станислав выбрал темно-синюю рубашку с коротким рукавом и, прихватив «дипломат», стремительно пронесся по лестнице, чуть не сбив с ног степенную соседку, возвращавшуюся из раннего похода по магазинам.

В кабинет Широков успел войти одновременно с раздающимся из динамика пиканьем временного сигнала. Едва он расположился за столом, влетел запыхавшийся Свешников и, как обычно, улыбаясь, выпалил:

— Я не опоздал?

— Ну что ты, Игорек, это просто я раньше пришел…

Услышав знакомый ответ, Игорь еще больше развеселился.

— Раз начальник шутит, значит все в полном ажуре! Горю желанием сейчас же отправиться на поиски таинственной и печальной незнакомки с героическим именем Зоя!

— Не спеши, обжора! Лучше крошку со щеки сними…

— Ой, Стасик, как я прекрасно позавтракал!..

— Ну-ну… Только не об этом. Лучше продолжай гореть. Это мне позволит с чистой совестью попросить у шефа машину, чтобы быстрее добраться на место. Терпеть не могу запаха паленой щетины…

Он выразительно погладил себя по подбородку. Глаза у Игоря округлились от удивления, и он также потрогал свой подбородок.

— Вот это да! Я забыл побриться! Это все Антонина виновата: сколько раз предупреждал, чтобы не делала на завтрак печеную курицу — с ней столько возни: пока обсосешь каждую косточку… Но вкуснота, конечно. Однако ты не забыл о моем приглашении сегодня на обед?

— Не забыл, не забыл… — миролюбиво ответил Широков. — Только, боюсь, на это не будет времени.

В ответ Игорь многозначительно поднял указательный палец вверх и напыщенно заявил:

— Парень! Разве тебе не говорили в школе, что каждый — кузнец своего времени?

— Во-первых, не коверкай крылатых фраз, во-вторых, поживем — увидим. Пойду-ка к Ерофееву, разузнаю обстановку. А ты бы все же побрился.

— Конечно, дарагой! — пропел Свешников, доставая из стола старенькую электробритву.

Когда Широков вернулся к себе в кабинет, Свешников сидел, подперев голову кулаками, и грустно смотрел в окно. На столе перед ним лежал блокнотик Петренко.

— Ты чего скис? — поинтересовался Станислав.

Игорь продолжал молча что-то разглядывать на улице.

— Товарищ Свешников, вернитесь на землю! — стараясь казаться бодрым, воскликнул Широков.

— Отстань… Без тебя тошно! — отмахнулся Игорь.

— Та-ак… По-моему, мы имеем счастье лицезреть редчайшую картину Репина «Приплыли». В качестве главного типажа полотна, олицетворяющего скорбь и уныние, — известный бузотер и обжора мсье Свешников, решивший сменить свое привычное жизненное амплуа! — вдохновенно объявил Станислав.

Заметив, как дрогнули краешки губ друга, он продолжил в том же духе:

— Надо же! Аттракцион века! Впервые в нашем городе проездом из Европы! Только один сеанс: злой и голодный Игорь Свешников собственной персоной! Кто не верит, может сам убедиться!

Широков сделал движение к двери, будто намереваясь ее открыть, чтобы продемонстрировать всем обнаруженное чудо. Давясь от непроизвольного смеха, Игорь бросился на Станислава, и они принялись бороться, роняя стулья. В этот момент дверь кабинета распахнулась и «на поле боя» возник подполковник Ерофеев собственной персоной. Сперва он оторопел от представшего перед глазами зрелища и молча разглядывал взлохмаченных и расхристанных подчиненных, отскочивших друг от друга при появлении начальства и теперь старающихся напустить на раскрасневшиеся лица выражение святой невинности. Потом, видимо, решил считать происшедшее своего рода разрядкой накопившейся усталости. Однако счел необходимым ехидно заметить:

— С получки куплю вам по одинаковому слюнявчику и соске, чтобы не завидно было… Понабирают детей в милицию, понимаешь ли!..

Затем, хихикнув, сел за стол Широкова и достал сигареты. Оценив реакцию начальника своего рода амнистией, друзья привели в порядок одежду, расставили на места стулья и выжидательно присели напротив шефа, преданно глядя ему в глаза. Закурив, Ерофеев поинтересовался результатами работы. Широков толково и без ненужной лирики пересказал показания Зои и другие сведения, полученные в заречном районе. Потом он обосновал необходимость командировки в Курск.

— Что ж, — рассудил подполковник, — для предметного разговора с Петренко остается дождаться результатов экспертиз одежды и гирьки. Вероятно, Юрков привезет их только вечером. Но есть еще неплохая новость: Белозеров с ребятами нашли «хозяина дома».

— Где? — встрепенулся Широков.

— Там, где ты и предполагал: на улице Ломоносова, дом 22, квартира 7а. Некий Толстых Василий Васильевич, 1940 года рождения, холостой. Работает плотником в управлении жилищного хозяйства. Судимый дважды за квартирные кражи. Вообще-то, он уроженец города Владимира, но, освободившись летом прошлого года из колонии, приехал на жительство к нам. Устроился в УЖХ, а поскольку там дефицит плотников его приняли с удовольствием и даже дали служебную квартиру. Вот такие пироги, голуби мои.

— Ну и что он говорит? — осторожно полюбопытствовал Свешников.

— А ничего… На Гоголевской, понимаешь ли, никогда не был. Делает «круглые глаза» и строит из себя дурачка…

— Может быть, это не он?

— Может, и не он, хотя по приметам полностью подходит. Да и соседка сказала, что последний месяц Толстых периодически дома не ночевал. Белозеров потому и поехал сейчас искать бригадира рабочих, ломавших дома на Гоголевской.

Ерофеев глянул на часы.

— Сейчас без десяти три… Хмыря этого привезли около двух. Значит Слава уже катается с полчаса. Скоро, думаю, будет.

— Петр Сергеевич, по соседям походили? Ведь, наверняка, «толстый» навестил приятеля, и кто-нибудь мог его там видеть.

— К сожалению, у Белозерова не было с собой фотографии «толстого», да и большинства соседей дома не было: воскресенье, лето, дачи. Но вечером мы Белозерова туда вновь с ребятами отправим.

Станислав усмехнулся:

— Интересное сочетание получается: «толстый» и Толстых!

Ерофеев кивнул и переменил направление разговора:

— В командировку, Стас, ты поедешь — я с этим согласен. Попробую договориться с руководством, чтобы и Свешникова с тобой отправить. Вдвоем оно быстрее и надежнее. Только надо сначала здесь хотя бы начерно закончить с Петренко и Толстых.

— Если все пойдет, как наметили, то ехать можно бы завтра вечером поездом, — заметил Станислав.

— Не лезь поперек батьки в пекло, — назидательно произнес Ерофеев.

— Так ведь, может, Гвоздкова давно гуляет с хахалем по Курску! — с жаром воскликнул Игорь.

— Может, и гуляют, да только сие от нас, к сожалению, не зависит. Я еще вчера звонил начальнику курского розыска. Они обещали посмотреть за квартирой родителей Гвоздковой. И приметы объявят наружной службе — это пока все, что мы можем. Курск — город не маленький, — заключил шеф.

Свешников что-то хотел сказать, но вошел Слава Белозеров. Он сообщил, что бригадир доставлен и ждет в дежурной части.

— Едва успели перехватить: с внучкой собирался ехать к родителям невестки, чуть ли не силой увезли. Злой, как черт!

— Что же, поглядим… — Ерофеев поднялся из-за стола.

Решили, что Свешников посидит пока в кабинете шефа с Толстых, а сам подполковник с Широковым приведут бригадира. Запустят его, якобы случайно, в кабинет — пусть посмотрит, тот ли это «хозяин». Да и реакцию Толстых понаблюдать не мешает.

— А я? — обиженно протянул Белозеров.

— А ты с ребятами отдыхайте до 18, ноль-ноль. Потом — обход дома Толстых. Фотографии не забудьте. По завершении — сюда!

Выходя из кабинета, Свешников прошипел на ухо Широкову, что им самим не мешало бы тоже пообедать, на что Станислав только развел руками.

Худощавый мужчина с треугольным лицом, над которым топорщились темные волосы, густо усыпанные сединой, стрельнул глазками-буравчиками в вошедших и сразу же упрятал их куда-то под кустистые брови. Одет он был в клетчатую рубашку серых тонов и черные вельветовые брюки.

— Как дела? — поинтересовался у Свешникова подполковник.

— Вот обсуждаем с Василь Васильичем секреты плотницкого мастерства, — усмехнулся Игорь.

— А-а-а… Дело, конечно, хорошее. Хотя мне, Толстых, как начальнику городского отдела уголовного розыска, ближе несколько иные секреты. Например, хотелось бы услышать, кто и с какой целью поручил Вам шефствовать над домом номер 8 по улице Гоголя?

Станислав заметил, что Толстых вздрогнул и как-то съежился.

— Не понимаю Вас, гражданин подполковник…

— Значит, не понимаете? Несколько минут назад в этот кабинет заглядывал мужчина. Неужели не признали, Василий Васильевич?

Толстых прикрыл глаза и откинулся на спинку стула.

— Что молчите? Или забыли, как регулярно в июле месяце потчевали его водочкой, чтобы повременили со сносом Вашего родового имения, а?

Довольно безразличным тоном мужчина ответил:

— Путаете Вы, гражданин начальник… Не понимаю, о чем изволите говорить.

— Ладно, Широков, покажи ему фотографию покойника!

Глянув на протянутое Станиславом фото, Толстых побледнел, судорожно схватился рукой за горло и выдавил:

— Так это все же он…

— Что он? — быстро переспросил Ерофеев.

— Его грохнули… на Гоголевской…

— А то Вы не знали! — скептически воскликнул Широков. — Вы же как раз вечером того дня, когда свершилось убийство, находились в доме 8 по улице Гоголя?

— Ка-ак та-ак?.. — задыхаясь, выдохнул «хозяин» дома.

— Так, Василий Васильевич! 20-го июля в пять — полшестого вечера, распив водочку с приятелем-бригадиром, Вы задержались в доме, якобы для перевозки оставшихся там вещей… А утром мы наши там труп! Кроме того, в том доме тогда же вечером было совершено покушение на убийство еще одного человека.

Толстых вцепился пальцами в крышку стола и выкрикнул:

— Да вы что!.. Считаете, что я!.. Да ты что, начальник! Я же — вор! Я же не «мокрушник»! Век воли не видать, если «травлю»! Не я «Кота» убил!

— Ах, Кота… — протянул Ерофеев, многозначительно переглянувшись с коллегами. Широков по себе чувствовал, как напряглись нервы товарищей. Момент психологически был очень важным: решалось, пойдет в «признанку» Толстых или нет.

— А то вы не знаете… — продолжал Толстых, не обратив внимания на молчание собеседников. — Ну, вот этого самого, что на фотографии.

Чтобы Толстых не понял, что фамилия убитого милиции не известна, подполковник чуть изменил направление атаки, одновременно ослабляя напор:

— Это все слова, уважаемый! Подозрение с Вас может быть снято, если расскажете сейчас всю правду от начала до конца, а мы сопоставим Ваши показания с имеющимися у нас фактами.

Для убедительности шеф прихлопнул ладонью по столу.

— Хорошо… — почти спокойно согласился Толстых. — Раз так получилось… Темнить-то мне нечего — никакого преступления я не совершал. Только можно закурить?

Ерофеев кивнул. Достав дрожащими пальцами пачку «Стрелы» незадачливый «домовладелец» прикурил и, глубоко затянувшись, прикрыл глаза. Потом он начал говорить.

— Последний срок я отбывал в колонии недалеко от Красноярска (он назвал номер учреждения). Там и познакомился с Котом, то есть — с Рубцовым. Кот не был «паханом», но ходил в авторитете. Так получилось, что с какого-то времени он начал оказывать мне покровительство, хоть сам и моложе меня. Я неплохо выучился работать по дереву — всякие побрякушки-безделушки, а Коту это нравилось. Я ему много занятных вещичек сварганил. Короче, жили мы с ним хорошо. В мае прошлого года у меня срок кончался, а ему еще сидеть до июля этого года предстояло. И вот как-то, за месяц до моего освобождения, Кот попросил помочь в одном деле. Он предложил мне сразу же после выхода поехать в этот город, чтобы вести наблюдение (до его приезда через год) за тем самым домом…

— Подробнее все, что касается разговора! — перебил рассказчика Ерофеев.

— Ага, — согласился Толстых. — Разговор, понятно, был с глазу на глаз. И еще Кот клятву с меня взял, что я никогда и никому, под страхом смерти, про разговор и про все другое не проболтаюсь…

Он осекся, потом махнул в сердцах рукой:

— A-а! Все равно Рубцова нет, так теперь плевать! Значит, он мне говорит примерно так: «Вася, а что, если тебе поработать, моими глазами и ушами в одном городке до моего освобождения и приезда туда. Работа не пыльная, но тонкая. Зато командировочные буду платить, как дипломату — четвертак в сутки». Я прикинул и удивился, мол, что это составит больше десяти «кусков». А он странно так улыбнулся и грустно пообещал в случае успешного выполнения задания заплатить и вовсе вдвойне! Я подумал: не все ли равно, где доживать век. А тут, глядишь, и прибыльно. Словом, согласился. Только тогда Кот раскрыл суть моей работы. Он объяснил, что в городе на Гоголевской — восемь живет бабулька с племянницей. Саму хозяйку звать Саржиной Анной Николаевной, а племянницу — Ритой. У них в доме стоит комод, принадлежащий ему, Коту, и очень ему памятный. Якобы бабулька знает и ждет приезда Рубцова, чтобы вернуть комод. Но стала плоха здоровьем, может помереть, а племянница — дама несерьезная, чего доброго, выбросит комод или, того хуже, из дому уедет. Да и мало ли что может с домом случиться. И еще, у Кота есть такой бзик, чтобы комод до его приезда оставался на том же месте, где стоит у Саржиной. А во избежание недоразумений, я должен это место «срисовать». По правде говоря, мне такое условие показалось странным, но деньги есть деньги: заказчик платит, наше дело телячье.

Толстых сделал паузу, закуривая новую сигарету. Втянувшись, он рассказывал с каким-то азартом и удовольствием действительно любопытную историю.

— Ну, вот. Перед уходом, Кот дал мне адресок одного «вольняшки» на зоне, чтобы я через него держал письменную связь с Рубцовым и подробно обо всем информировал. Он же сам будет отправлять дальнейшие инструкции на сообщенный мною адрес, по которому устроюсь жить. Я пошутил: не боится ли он, что я выкраду из комода сокровища и смотаюсь? Так он меня чуть не убил. До сих пор в голове сидит его наставление: «Запомни, падла, в комоде ни шиша нет! Делай, что велели, — получишь «бабки». А попробуешь пакостить — я тебя, гниду, из-под земли достану!» Правда, тут же испугался, что я обижусь и откажусь, поэтому попросил об этом же самом по-человечески.

Толстых поежился от неприятного воспоминания и продолжал:

— Ну, освободился… Приехал сюда 15-го мая. Устроился в УЖХ на работу, комнату получил. Посетил тогда же Гоголевскую и узнал, что бабка только-только померла, еще и не похоронили. Я воспользовался суматохой похорон, в дом пришел, посмотрел на тот комод в задней комнате. Выяснил у кого-то сведения о племяннице: где работает и прочее. Потом послал весточку Коту, даже планчик не поленился накидать. Получил ответ вскоре с благодарностью и сообщением о переводе на мое имя «до востребования» на главпочтамт — тысячу прислал на мелкие расходы в счет обещанных денег. Одно слово, жил не тужил. Вдруг, где-то в феврале узнаю, что летом дома будут ломать, и восьмой — тоже. Я сразу Коту письмо отправил: как быть? По ответу чую: Кот заволновался, потребовал узнать точные сроки. Ну, я через знакомых в ЖЭУ начал выяснять.

Так ведь у нас система — никто ничего толком не знает. Сказали — вроде, в июне — июле. Рубцов как узнал, вовсе запаниковал. Велел, чтобы я любыми способами не дал снести дом до его приезда, иначе меня порешит! Легко сказать — не дай. А кто я такой? В мае уже узнаю, что жильцов выселят до 10 июня и дадут новые квартиры, а старые дома сразу ломать будут. Написал Коту: предложил выкрасть комод. Он ответил: плевать на комод, главное, не дать сломать дом до 19—20-го июля, когда он сможет добраться до города. По тону письма я понял: либо я не дам сломать дом и вытряхну из Кота 20 тысяч, либо дом сломают, а меня Кот пришьет. Тут уж мозги, хочешь, не хочешь, начали работать. Выяснил о начале работ по слому домов: с 15 июня. Будет бригада временных рабочих, — значит, жильцов, скорее всего, не знают. Ну я и подкатился к бригадиру — он, наверное, уже рассказывал?

Подполковник, к которому был обращен вопрос, согласно кивнул.

— От Кота телеграмма пришла, что будет утром 20-го. Я себе жду, денежки в мыслях считаю. А тут этот дурак бригадир мне и заявляет числа 15-го июля: дом, мол, начальство приказало ломать. Я здорово сдрейфил. Думаю, плевать на все, лишь бы живым остаться. Ну ничего, обошлось — он как раз успел в последний момент.

Толстых опять прервался, закуривая новую сигарету. Широков видел, что тот совсем успокоился. «Нет, этот — не убийца. И похоже, говорит правду». Между тем Толстых прокашлялся и возобновил монолог:

— Утром 20 июля около половины восьмого я пришел на Гоголевскую, чтобы отпереть дом. Попросил бригадира комод до вечера не трогать. Потом домой «полетел». Часов в девять пришел Кот.

Тут дверь отворилась и Наташа Червоненко тихо опустилась на стул в уголочке. Удивленно посмотрев на нее, Толстых хмыкнул.

— Пришел, значит, Рубцов. Я доложил обстановку. Он остался доволен и попросил показать дом. Выпили «по маленькой» и пошли себе. Издали поглядели, но, так как несколько рабочих лежало в тенечке у дома, Кот лезть туда не захотел. Затем сообщил, что до вечера ему надо кое-кого повидать. Но даже не намекнул — кого. Мне велел подойти к дому после того, как закончит работу бригада, и подождать его. Если он до семи вечера не появится, то мне предстояло вернуться домой и ждать там. На этом расстались, и больше я Кота не видел, хотя с половины пятого и до семи пятидесяти просидел в четвертом доме. Потом у себя его ждал — бесполезно. Решил, что Кот меня «надул»: получил желаемое и смылся. От горя я напился, а на следующий день — продолжил вино хлестать. На работу первый раз за все время не вышел! Позавчера же в обед открыл газету, а там — труп неизвестного мужчины на Гоголевской. По описанию, вроде Кот. Но я не поверил: Кот просто так себя не подставит. Подумал, что Рубцов «замочил» кого-то и сбежал. Перепугался, конечно… Думал немедленно съехать из города. Но поразмыслил и решил остаться: следов в доме моих нету, ничего плохого я не совершал, бригадир побоится болтать лишнее — деньги ведь у меня брал! Больше меня никто не видел — чист! А оно, зараза, как получилось…

Толстых вздохнул, прикрывая глаза и давая понять, что закончил повествование.

— Почему Вы решили, что не оставили в доме следов? Вы же там ночевали?.. — первым задал вопрос Свешников.

— В том-то и дело, что не ночевал. Я приходил вечером, сидел до часу-двух ночи, чтобы кто посторонний не забрался, а потом уходил домой. Поэтому соседка и ляпнула вам: дома, мол, не ночевал. А она просто моего прихода не слышала. Да и не каждый день я так вечерял. Про следы… Так я воробей стреляный: на всякий случай, перчаточки рабочие, беленькие такие, надевал. Чуял, раз Кот замешан, то дело нечисто.

— Дом заколачивали и замок вешали Вы?

— Не-е. Хозяйка заколачивала. И замок ее.

— Что же Вы у нее ключик изволили попросить?

— Зачем ключик? Что я замок без ключа открыть не могу? — ухмыльнулся Толстых. Потом пояснил:

— Слепочек сделал, ключик смастерил — никаких проблем!

Ерофеев поморщился, недовольный торопливостью Игоря и сказал:

— Так, давайте все по порядку. Первое: почему до мая прошлого года Рубцову не было необходимости контролировать обстановку в доме? Выходит, он знал ее, Василий Васильевич? Тогда — через кого?

— Как я понял, — от самой бабки. Я раз сам письмо от нее у Кота видел. Когда же она написала, что собирается помирать, он ко мне и обратился, — пояснил Толстых.

— А с чего это Саржина с ним переписку затеяла? Он что, ее родственник?

— Бог его знает… Кот никогда лишнего не говорил.

— Письма и телеграммы Кота сохранились?

— Нет. Он настаивал, чтоб я сразу по прочтении сжигал.

— Адрес, на который писали, помните?

Толстых смутился.

— На память — нет, а дома в блокноте записан.

Пока начальник обдумывал следующий вопрос, Широков поинтересовался, не заглядывал ли Толстых в комод.

— Заглядывал. Было дело… — нехотя ответил тот. — Но только там, кроме старого барахла, ничего не было.

— Новый адрес Гвоздковой Вы знали?

— Риты, что ли? Знал, конечно, — я в ЖЭУ еще за месяц до ее переезда узнал и Коту сообщил по его просьбе. И вот что странно: племянница почти все барахло бабкино выбросила, а комод почему-то оставила в доме. Когда я Коту об этом сказал, он даже насторожился. Потом уточнил адрес племянницы.

Свешников аж заерзал на стуле от таких любопытных сообщений. Ерофеев же, выяснив, в чем был одет Кот в день приезда, и убедившись, что тот до своей смерти не переодевался, задал главный вопрос:

— Ну-с, теперь расскажите о Коте. Начиная с исходных данных и кончая характером, привычками и так далее.

Толстых удивленно переспросил:

— А Вы что, сами не знаете?

— Отвечайте на вопрос, Василий Васильевич, — повысил голос подполковник и несколько вежливее пояснил: — Всегда интересно услышать живые отклики «соратника» и очевидца.

Смирившись, Толстых поведал, что Рубцов Коля — он же Кот — отбывал наказание в виде двенадцати лет лишения свободы за вооруженное ограбление инкассаторов. Правда, подробностей он не знает. Просидел Коля «от звонка до звонка», так как по натуре был злым, подлым и жестоким человеком. В то же время, отличался хитростью и сообразительностью. В колонии его боялись. Родом Коля якобы из Курской области, но о себе не распространялся. Больше ничего, пожалуй, Толстых о Коте сказать не может.

Выслушав внимательно задержанного, Ерофеев заключил:

— Ну что же… Хорошо! Наталья Николаевна, Вы уже вникли в суть дела?

Червоненко кивнула.

— Тогда Вам и карты в руки: допросите официально гражданина, а Широкова со Свешниковым мы пока отправим на обыск к Василию Васильевичу, чтобы не терять времени. Надо же проверить его правдивость!

И он хитро подмигнул Толстых.

— Хорошо, Петр Сергеевич, — усталым голосом сказала Наташа, — постановление я сейчас вынесу. Пойдемте, Станислав.

Широков послушно отправился следом.

Вернувшись с обыска, друзья прямиком проследовали к Ерофееву. Несмотря на открытое окно, в комнате было здорово накурено. Ерофеев, включив настольную лампу, внимательно изучал какие-то документы, отставив в сторону руку с дымящейся сигаретой.

Бросив быстрый взгляд на вошедших, Ерофеев принял любимую позу, откинувшись на спинку стула, и предложил подчиненным садиться. Широков сразу доложил о результатах обыска.

— Значит, так. Нашли записную книжку с адресом почтового ящика Рубцова, 500 рублей денег пятидесятирублевыми купюрами — остаток полученного Толстых денежного перевода, квиток этого перевода. Изъяли одежду, в которой Толстых появлялся на Гоголевской, хлопчатобумажные перчатки. Сняли отпечатки пальцев — стараниями Оладина. Писем не нашли, но вот телеграмму от Рубцова за подписью «Котов» нашли в книжке, которую, вероятно, читал Толстых. В телеграмме указана дата приезда в город. Вот, собственно, и все.

— Петр Сергеевич, Белозеров с ребятами еще работают там, но и они уже нашли кое-что полезное, — добавил Свешников. — Например, двое жильцов подъезда, где живет Толстых, видели Рубцова в тот день: бабушка — во дворе дома, а мужчина-сосед — на лестничной площадке.

Ерофеев удовлетворенно кивнул и поскреб затылок.

— Будем считать результат положительным. Тем более, вернулся Юрков из области, привез заключение экспертов. Получается, что Петренко этой гирькой хлопнул Рубцова и стукнул по голове Касьянова — обнаружились микроследы крови тех групп, которые были у обоих потерпевших. И на кроссовках — следы крови Касьянова. Вот такие «пироги».

— А с одеждой что? — уточнил Свешников.

— С одеждой получился пролет — Петренко хорошо стирает. Эксперты уклончиво сообщают, что есть следы пятен, похожих на кровь. Но об определенной принадлежности речи быть не может.

— Спасибо и на том, — вздохнул Станислав.

— Нельзя же, чтобы везло на все сто! — подбодрил подполковник. — Я думаю, у нас достаточно теперь фактов для предметного разговора с Петренко. Завтра утром на свежую голову с этого и начнем. А на сегодня хватит — пора отдыхать.

Предположение начальника было вполне справедливым.

Будто прочитав мысли Широкова, подумавшего, не ушла ли Наташа, Ерофеев сказал:

— Там вас Наталья Николаевна дожидается. Идите отнесите ей вещдоки и протокол, а потом выходите во двор — я вас на машине по домам развезу.

Это несколько нарушило планы Станислава, но, представив ее усталое лицо, он решил, что отказываться от предложения начальника было бы эгоистично. Поэтому Широков поблагодарил Ерофеева и вместе с Игорем отправился на второй этаж.

Наташа сидела за столом, уронив голову на скрещенные на столешнице руки. Лицо скрывала копна рассыпавшихся черными змейками волос. Услышав, что в кабинет вошли, она встрепенулась и, поправив волосы, виновато улыбнулась.

— Раскисла я что-то, ребята…

Во всем этом было столько женственно беззащитного, что Широков в который раз подумал о незавидной доле женщин-милиционеров. В том случае, естественно, если они добросовестно относятся к работе. Он передал Наташе полиэтиленовый пакет с ручками, где покоились изъятые к квартире Толстых вещи. Червоненко убрала пакет и лежавшие на столе бумаги в сейф и заперла сейф на ключ.

— Я готова, мальчики, можем идти.

— Очень хорошо! Шеф нас ждет в машине во дворе, — сообщил Широков.

Видя, что Наташа удивлена, он улыбнулся и мягко добавил:

— Вы устали, Наталья Николаевна, да и мы тоже. Поэтому стоит воспользоваться любезностью шефа.

Внимательно посмотрев на Широкова, Наташа ничего не сказала, а молча вышла в коридор.

Ерофеев уже сидел за рулем, когда все трое подошли к машине. Игорь расторопно занял место впереди, не оставив Станиславу выбора.

— Какой у тебя сообразительный и великодушный друг! — шепнула Наташа на ухо Широкову, поудобнее устраиваясь рядом с ним на заднем сидении.

— Ага! — ответил Станислав, придавая голосу интонацию гордости. Его губы коснулись волос и краешка уха любимой. Наташа отстранилась:

— Ты что, очумел? Хочешь, чтобы и Ерофеев заметил?

— Нет. Просто хочу подышать запахом твоих волос.

— Не выдумывай… — не очень уверенно проговорила она.

Понедельник начался с дождя. Поглощая великолепные домашние котлеты со свежими овощами (все это Тоня, уходя на работу, предусмотрительно оставила на столе, прикрыв яркой салфеткой), Широков с тоской смотрел сквозь мокрое оконное стекло на безрадостно свинцовое небо, сулившее долгий обложной дождь. Сидевший напротив Игорь, казалось, всецело был поглощен едой. Одно радовало Станислава: он хорошо выспался и чувствовал себя посвежевшим и полным сил.

Даже приевшаяся за эти дни головная боль как будто отпустила.

— А девчонки с кем останутся? — без всякой связи со своими мыслями спросил Широков.

— Они у меня самостоятельные, — пробубнил Игорь с полным ртом, — до десяти сидят одни, а потом приходит теща — она здесь недалеко живет. Тебе чай или кофе?

— Кофе, если можно.

Свешников достал из шкафчика за спиной банку растворимого бразильского кофе и быстро организовал ароматный напиток.

— Да-а… Погодка, так ее… — протянул Станислав.

При одной мысли, что надо выходить на улицу из уютного дома, его аж передернуло.

— Ничего! Я возьму машину тестя, — обнадежил друга Игорь.

Только сейчас Станислав вспомнил, что в прошлом году тесть Игоря купил подержанный «Запорожец» и Игорь сдал на права. Правда, сам Свешников пользовался машиной крайне редко и на завзятого автолюбителя походил мало.

Сложив грязную посуду в раковину и вытерев стол, Свешников убедился, что в комнате, где спали дочери, все в полном порядке.

— Можем отправляться. Только помоги мне выехать.

Пока заводили застоявшийся в гараже автомобиль, выталкивали его в горку по размокшей дороге, пока пробирались в утреннем потоке машин, прошло порядочно времени, так что в управление прибыли тютелька в тютельку к девяти часам.

На недовольное бурчание Станислава Игорь философски заметил:

— Это судьба, Стасик! Я хотел сегодня пораньше добраться, вот и взял машину. А, видишь, как вышло…

— Ладно, — примирительно ответил Широков, — горбатого могила исправит! Ты поднимайся, а я заскочу к Червоненко.

Наташа, видимо, только что вошла, потому что стряхивала намокший зонтик. Она позволила себя поцеловать, но тут же призвала Широкова настраиваться на деловой лад и через полчаса начать допрос Петренко. Подбирая слова, чтобы не обидеть ее, Станислав возразил:

— Наташа, ты же понимаешь, что за «фрукт» Петренко. В тебе он будет, прежде всего, видеть хорошенькую женщину. Согласись, я лучше тебя знаю эту категорию: он будет издеваться, ерничать, похабничать. Кончится тем, что ты психанешь, а ему этого только и надо. Сам для себя он будет расценивать это, как маленькую победу, а, значит, далее говорить с ним станет еще тяжелее.

Упрямая складочка над переносицей, образовавшаяся, пока молодая женщина слушала доводы Широкова, разгладилась. Червоненко достала из сумочки пачку сигарет, собираясь закурить.

— Не могу понять: ты куришь или это элемент «шарма»? Кроме как в ресторане, я тебя с сигаретой не видел…

— А тебе не нравится? — вопросом на вопрос ответила Наташа.

— Нет, не нравится, — откровенно подтвердил Широков.

— Спасибо, что не лукавишь! — она послушно спрятала сигареты в ящик стола и пояснила. — Скажем, так: я курю, когда здорово нервничаю. Это еще с института осталось. И, ты прав, случается сие не так часто — я же по натуре спокойный человек, ты не заметил?

Последнее предложение прозвучало несколько утрированно.

— А если серьезно?

— А если серьезно, то я сказала правду. Весь вечер и утро настраивала себя на драку с Петренко, заводила себя, а ты, выражаясь языком спортивного комментатора, сделал мне только что подножку. Естественно, у меня возникло что-то вроде нервной разрядки.

— Извини, я хотел, как лучше…

— Я понимаю… Я все, Стасик, понимаю — ты, безусловно, прав! Это — чисто бабское и сейчас пройдет. Так что ты предлагаешь?

Сетуя на свою недостаточную дипломатичность, Широков высказал мнение, что разговор с Петренко лучше всего начать им с Ефремовым и Свешниковым. Тем более надо учитывать бурную реакцию задержанного при прошлой встрече. Если дело пойдет как надо, можно будет подключиться следователю.

Наташа согласилась с этим предложением, заявив, что пока побудет с Зоей Воробьевой, которую вызвала к девяти тридцати. Беседу прервал телефонный звонок. С улыбкой выслушав собеседника, она положила трубку и сказала:

— Шеф твой звонил. Велел тебе взять у меня все необходимые документы и спускаться в ИВС — они со Свешниковым уже выходят, — и, насмешливо глядя на Широкова, добавила. — Голос у Петра Сергеевича не очень-то довольный. Ты что, еще к нему не заходил?

— Не-а, — беззаботно мотнул головой Станислав.

— То-то я удивилась, когда он подчеркнуто вежливо попросил отправить капитана Широкова в его распоряжение, если этот капитан мне не очень нужен!

— А я тебе не очень нужен?

— Нужен, — глаза Наташи потеплели. — Иди уж, горе мое…

Едва не забыв бумаги, Широков радостно помчался вниз по лестнице.

Ерофеев молча курил, откинувшись на стуле и разглядывая собравшихся сотрудников. Вид у всех был неважнецкий. Даже на лице Свешникова не было привычной добродушной улыбки.

«Устали ребята… Впрочем, всегда так бывает при расследовании серьезных преступлений; первые дни — на сплошных нервах, на пределе физических и эмоциональных сил. А когда достигается какой-то весомый результат — пусть это еще не окончание дела, а только первый этап, хоть и решающий, — люди расслабляются. Полагают, что самое важное уже позади, а впереди — только чисто техническая работа. Вот и сейчас, казалось бы, сделано главное: по обоим убийствам лица, их совершившие, установлены, обстоятельства, опять же, известны. Предстоит только найти и задержать остающихся пока на свободе двух преступников», — Ерофеев помассировал пальцами кончик мясистого носа и откашлялся. Больше всего подполковника волновало нехорошее предчувствие, что как раз с этой частью задачи придется основательно повозиться. Мотивы-то убийства Рубцова да и истории в целом остаются загадкой. Значит, надо ребят настраивать, ни в коем случае не дать им остыть.

Петр Сергеевич сложил руки на столе и деловито предложил:

— Давайте-ка обобщим все данные с учетом допроса Петренко и определимся, как жить дальше. Нет возражений?

Мальцев кивнул большой серебристой головой за всех.

Тогда Ерофеев попросил Червоненко изложить протокол допроса Петренко, чтобы все вошли в курс новых обстоятельств.

Наташа, одернув жакет, начала говорить, вставляя в текст протокола свои устные комментарии, что придавало живость и дополнительный интерес.

— Познакомился Петренко с Юрием Бубенцовым в марте 1988 года в городе Ленинграде, когда проводил там свой отпуск. Оказались за одним столиком, «сняли» девушек-подружек, с которыми «развлекались» в номере Петренко в гостинице «Октябрьская». Вдвоем гулять оказалось веселее. Так продолжалось недели две. За это время достаточно узнали друг друга, притерлись, если хотите. Петренко в подпитии любил побравировать воровской романтикой, строил из себя этакого рискового парня, которому жизнь человеческая — ничто. Бубенцов стал внимательнее относиться к приятелю, а когда у того кончились деньги, снабдил тремя сотнями под честное слово.

Пришло время Петренко возвращаться в Архангельск и он решил, в силу особенностей своей натуры, обчистить нового приятеля, который представлялся ему «золотым теленком», сорившим «фарцовыми» деньгами. Между «друзьями» произошла сцена в гостиничном номере Петренко. Закончилась она тем, что «теленок» парой приемов каратэ выбил у нападавшего нож, уложил на ковер и приставил ко лбу револьвер системы «наган», после чего провел «разъяснительную» работу. Приятели заключили мир и достигли договоренности о помощи Бубенцову со стороны Петренко в проведении одной операции у нас в городе. Первоначально Юрий объяснил только, что операция будет рискованной, но абсолютно верной. Подробности ее Бубенцов обязался сообщить при визите к Петренко в Архангельск. Доля Петренко не называлась, но говорилось об очень больших деньгах. На том и разъехались. Кроме имени и фамилии, Бубенцов ничего о себе не сообщил, и Петренко даже не знает, где тот жил в Ленинграде. Вестей от нового друга не было до июня. Примерно 10 июня Бубенцов вечером неожиданно появился у Петренко дома. За выпивкой вспомнили Ленинград и разговор перед прощанием. Бубенцов поставил вопрос ребром: готов Петренко ему помочь или нет. Роман Михайлович, конечно, попытался сперва прощупать почву: что за дело предстоит. Но приятель был тверд: если согласен — делать, что прикажут, без рассуждения, если нет — до свидания. Только на таких условиях Бубенцов берет его в долю и готов выложить ту сумму, которую Петренко сам назовет за издержки своего положения. Петренко все же уточнил, будет ли дело «мокрым». На что Бубенцов ответил: «Не исключаю возможность». Роман Михайлович все же решился и для затравки назвал свою долю в размере 20 тысяч рублей. Бубенцов усмехнулся, мол, торговаться не собирается, и определил оплату Петренко в 25 тысяч, куда включаются командировочные расходы. По заключении сделки Бубенцов поставил первую задачу: срочно уволиться, выехать в наш город, устроиться в частном секторе, навестить женщину по имени Рита на улице Свердлова 25—7 и поступить в ее распоряжение. Далее выполнять все ее указания, как если бы они исходили от самого Бубенцова. Тот приедет в город позже. В качестве карманных расходов Бубенцов дал Петренко 2 тысячи рублей.

Увлекшись рассказом, Наташа не заметила, что давно уже разгуливает по кабинету. Сделав паузу, она подошла к стоявшему на подоконнике графину и плеснула немного воды в стакан.

— Выходит, что Зоя — частная инициатива Петренко? — спросил Ерофеев.

— Да, — подтвердила Наташа, промокнув губы платком. — Петренко, собираясь к нам, вспомнил подонка-мужа Зои, с которым сидел в колонии, и решил навестить его. Адрес у него сохранился случайно. В поисках дома Воробьевых Петренко узнал, что Воробьев еще не вернулся, а жена живет одна. Вот он и решил «развлечься». Так что Зоя рассказала нам правду.

Наташа умолкла, ожидая еще вопросов, но их не последовало, и она продолжила пересказ показаний задержанного:

— Обстоятельства поселения у Бушуевой соответствуют тому, что уже известно. А на следующий день после приезда, то есть 21 июня, Петренко вечером нанес визит Гвоздковой по новому адресу. Маргарита Сергеевна держалась с помощником подчеркнуто сухо, по-деловому, сразу дав понять невозможность любого сближения. Выяснив, как устроился Петренко, она поставила задачу — ежедневно часов в 9 утра проверять дом номер 8 на улице Гоголя: целы ли доски на окнах, не сбит ли замок. Если таковые факты обнаружатся, сразу же устранить повреждения и доложить по телефону ей на работу. Кроме того, Гвоздкова заявила, что вечерами к ней могут пожаловать нежелательные визитеры. Поэтому ежедневно с 17 до 21 часа Петренко должен прогуливаться по улице Свердлова, наблюдая за занавесками в окне кухни. При опасности — занавески будут раздвинуты, тогда Петренко следует немедленно прибыть в квартиру и действовать решительно, даже при запертой двери. С человеком или людьми, находящимися в квартире, не церемониться. Последнее условие она повторила дважды. Поинтересовалась, как у Петренко с оружием. Он сказал о ноже и гирьке. Гвоздкова поморщилась и посетовала на отсутствие пистолета. Больше ничего Петренко не узнал и принялся выполнять порученное дело. Да, еще условились, что в любом случае раз в три дня Петренко будет звонить Гвоздковой на работу, на всякий случай.

Наташа прервалась и, устав ходить, присела на стул у стола для совещаний.

— Непонятно, как Петренко, бывая ежедневно на Гоголевской, не встретился с Толстых? Да и рабочие его не видели… — усомнился Слава Белозеров.

За Наташу ответил Широков.

— Петренко только первые два дня приходил туда в девять часов. Потом, по согласованию с мадам, стал являться в обеденный перерыв в полдень, чтобы не «светиться» перед рабочими.

— Что же, Петренко в доме ни разу не был?

— Ну, почему, — был дважды. На третий день посещений из любопытства забрался, когда рабочих не было. Благо, Гвоздкова дала ключ от замка. Порылся аккуратно в комоде. Пальцы по привычке платком стер. Ну, а второй раз — в роковую ночь 20-го…

Белозеров, удовлетворенный разъяснением, кивнул, а Червоненко сказала:

— Далее ничего интересного не происходило до 10 июля. В тот день Петренко позвонил на работу Маргарите Сергеевне и узнал о приезде Бубенцова. Встретились они на следующий день у Дворца культуры железнодорожников и проехали на квартиру Петренко. Здесь состоялся любопытный разговор. То ли проникнувшись уже некоторым доверием к подручному, то ли еще по какой причине, но Бубенцов приоткрыл суть своего замысла. Якобы у Риты, подруги и землячки Бубенцова, есть некий секрет, позволяющий легко разбогатеть. Речь идет не о тысячах и даже не о десятках тысяч! Но к этому секрету нет ключа. Ключ или место его хранения знает один человек, который, по Ритиным расчетам, должен приехать в город где-то после десятого июля. Обладая ключом, незнакомец, однако, не имеет самого «секрета». Он знает только, что «секрет» находится у хозяйки дома — тетки Гвоздковой. По всей видимости, он не знает и того, что тетка умерла, а «секрет» попал в руки Гвоздковой. Приехав в город и увидев заколоченный дом, он кинется искать тетку и, естественно, выйдет на Риту, надеясь получить доступ к «секрету». Тут и надо гостя «перехватить», выманить у него ключ, а там — видно будет…

Ерофеев поднял руку, извиняясь, что прерывает Наташу.

— Бубенцов не объяснил Петренко, зачем взял его в долю?

И вновь вступил в разговор Широков.

— Как понял Петренко, Бубенцов, ровным счетом ничего не зная о госте, почему-то опасался его, считая человеком весьма серьезным. Во всяком случае, не мог положиться только на свои силы.

— А что за хитрость, с помощью которой хотели выманить «ключ»?

— Этого Петренко не знает — Бубенцов не сказал. Он только должен был осуществлять подстраховку и оказать помощь, если будут нужны «решительные действия». Больше ничего по существу истории Петренко не узнал ни тогда, ни позже.

— Ну что-то уж очень мудрено — прямо сказочные страсти какие-то! — хмыкнул Мальцев. — Не очень верится во все это.

Червоненко пожала плечами.

— Петренко уверяет, что говорит чистую правду. Якобы точно так ему объяснил ситуацию Бубенцов.

Ерофеев попросил прекратить обмен мнениями и дослушать Наталью Николаевну до конца.

— Обрисовав обстановку, Бубенцов дал указание Петренко продолжать визиты на Гоголевскую и быть готовым к немедленным действиям. Связь условились держать по телефону через Гвоздкову, которой теперь Петренко должен был звонить дважды в день: до и после обеда. При необходимости, Бубенцов мог прийти к Петренко прямо домой. Сам же Бубенцов взялся охранять Гвоздкову: встречать и провожать на работу на расстоянии, незаметно для окружающих. В течение следующих 6–7 дней Бубенцов дважды заходил домой к Петренко обменяться новостями, но новостей, по сути дела, не было. И, вообще, Бубенцов начал нервничать. 19 июля вновь состоялся интересный разговор между сообщниками. К этому времени Петренко рассудил, что раз Бубенцов не хочет делиться с незнакомцем, владеющим ключом, почему бы тогда не поделиться с ним, Петренко, честно оказывающим помощь. Тем более что, возможно, Петренко придется устранять незнакомца. Об этом Роман Михайлович и сообщил работодателю. Да еще припугнул, что многое знает, и теперь они повязаны одной веревочкой. Произошла ссора, едва не вылившаяся в драку. Но, видимо, аргументы Петренко убедили Бубенцова — сошлись на 50 тысячах. Причем, 10 тысяч Петренко получал от Бубенцова сразу после «взятия ключа». Остальное — примерно через неделю. Петренко также пригрозил, что, в случае обмана, сдаст Бубенцова милиции, и тот тогда потеряет не 50 тысяч, а все. На том и порешили. Теперь начинается самое главное…

Наташа оглядела товарищей, с удовлетворением прочитав на лицах неподдельный интерес.

— 20 июля в 11.30 Петренко позвонил Гвоздковой справиться на счет обстановки. Все было нормально. Потом он поехал на Гоголевскую. Там обнаружил, что дом начали разбирать. Стал звонить Гвоздковой, но никак не мог дозвониться: то Маргарита Сергеевна была на обеде, то куда-то выходила, то автомат не срабатывал. Короче, дозвонился только в 15 часов, но Гвоздкова не дала ему и слова вымолвить. Она велела перехватить Бубенцова в скверике возле больницы и передать: «Он приехал. Будет встречать меня у входа в больницу в половине шестого». И чтобы Бубенцов действовал, как договаривались. Потом все же тихо добавила, что в начале третьего ее позвали к телефону. Мужчина назвался другом тети, посетовал, что та умерла, и попросил о встрече, мотивируя это необходимостью решить некий срочный вопрос. Он попросил разрешения прийти прямо домой, так как знает адрес, но Маргарита Сергеевна предложила встретить ее в половине шестого с работы. Причем, на полчаса приврала время окончания, чтобы успеть предупредить Бубенцова. Петренко, сообразив, что события вступают в заключительную фазу, и уже осязая в мечтах кучу денег, на радостях позвонил Зое и велел уволиться с работы для отъезда из города. Без десяти пять он встретился с Бубенцовым в скверике и передал ему информацию Риты. Юрий некоторое время обдумывал ситуацию, а потом распорядился ждать. Минут пятнадцать шестого они заметили у крыльца больницы невысокого полного мужчину в светлых рубашке и брюках. Когда Гвоздкова ровно в 17.30 вышла и огляделась, мужчина уверенно шагнул к ней. Улыбаясь, он что-то начал говорить. Потом, продолжая разговаривать, они направились к дому Гвоздковой, а Петренко с Бубенцовым, соблюдая меры предосторожности, последовали следом. Когда пара зашла в подъезд, наблюдатели остановились за углом дома у мусорных ящиков. Бубенцов молчал, изредка поглядывая на часы. В пятнадцать минут седьмого он пошел к Гвоздковой, сказав, что представится братом, и еще обронил: «Очень странно! Мне показалось, что этот тип знает Риту в лицо!»

Теперь не выдержал Игорь Свешников:

— Вы понимаете, брат? Вспомните показания Касьянова, когда у сарая Рубцов кричал про брата. Неужели это не интересно?

— Не вижу особой радости от этого, — заметил Ерофеев. — Лучше будем держать в уме наш явный промах: Гвоздковой ежедневно звонил мужчина, а мы это при опросе в больнице не установили!

— Петр Сергеевич, — возразил Мальцев, — плохо, конечно, но решающего значения сей факт не имеет, тем более — теперь.

— Ага, не имеет… Коль Петренко «раскололся», конечно. А кабы нет? Ой, как тогда пригодились бы такие мелочи!

Мальцев не нашел, что возразить. Широков посчитал нужным также высказаться:

— Интересно, если Бубенцов не ошибся в наблюдениях, то откуда Рубцову известна внешность Гвоздковой?

— Наверное, Толстых описал, — предположил Белозеров.

— Во всяком случае, надо обязательно уточнить… — задумчиво произнес Широков. В голове у него возникла одна мысль, но он не счел нужным пока что ее высказывать.

— Что же было дальше? — спросил у Наташи Ерофеев.

— Примерно в 20 часов из подъезда вышла Маргарита Сергеевна с мусорным ведром. Глянув на Петренко, она неловко уронила ведро и вновь выразительно посмотрела в сторону подстраховщика. Петренко сообразил, что та хочет ему что-то сказать, но боится, что за ними наблюдают. И, действительно, когда он бросился помогать собирать рассыпавшийся мусор, Гвоздкова прошептала ему: «Вроде бы, договорились… Вечером поедут на Гоголевскую, в дом. Но гость, как будто, не один. Юрий считает, что «толстяка» кто-то страхует. Поэтому езжай на Гоголевскую, спрячься в кладовке рядом с комнатой, где комод, и жди». Она добавила, что надо будет прийти на помощь по сигналу Бубенцова, а также нейтрализовать напарника, если он будет. Потом хозяйка, оглядевшись, вернулась домой. Петренко, озабоченный возможностью слежки, попетлял по дворам, но ничего подозрительного не заметил, взял такси и «махнул» на Гоголевскую. У того же таксиста за трояк купил маленькую масленку для смазки дверных петель — предусмотрительный товарищ!

— А почему Рубцов, намереваясь побывать в доме до 19 часов, дал себя задержать на целых три часа? — воскликнул Юрков.

— Увы, на это нам смогут ответить теперь только сами Бубенцов с Гвоздковой, — с сожалением констатировал Свешников.

Наташа сделала предостерегающий жест рукой.

— Чтобы снять вопросы по масленке, сообщаю, что катаясь в такси, Петренко вспомнил о скрипучей двери в кладовке, запомнившейся по первому осмотру дома после приезда в город. Таким образом, смазав петли и выбросив масленку, Петренко спрятался в кладовке. Сидя в своем убежище, он сообразил, что забыл сказать сообщникам о разборке дома. Около 22-х часов Петренко услышал подозрительный шорох и шаги. Кто-то прошел в комнату с комодом. Послышался звук выдвигаемого ящика и шелест бумаг. Выглянув осторожно из кладовки, Роман Михайлович увидел незнакомца, роющегося в ящиках. В полумраке он не разглядел преклонного возраста пришельца и принял того за сообщника «толстого», страхующего, в свою очередь, хозяина. Потом послышались голоса с улицы, со стороны сарая. «Сообщник» тем временем стал смотреть в окно. Услышав крик на улице, Петренко решил действовать: он выхватил гирьку, которую последнее время носил при себе, подкрался к противнику и ударил его по голове. Оглядев упавшего и решив, что тот мертв, Петренко все же удивился почтенному возрасту жертвы. Но размышлять времени не было; в окошко он увидел «толстяка», напавшего на лежащего на земле Бубенцова. Выпрыгнув в окно, Петренко побежал к борющимся, но споткнулся. Гирька выпала и откатилась в сторону. «Толстяк» в это время бросился к новому противнику, навалился сверху и принялся душить, а Бубенцов подбежал, схватил гирьку и ударил Рубцова по голове сзади. Затем они затащили труп в сарай и наскоро закопали при помощи найденного здесь же обломка лопаты. Обломок потом Бубенцов закинул куда-то в кусты. Перед «похоронами» вытащили все из карманов жертвы. Правда, Петренко советовал не возиться, а побыстрее сматываться. Бубенцов зло заметил, что это не Петренковского ума дело. Также Бубенцов сорвал с пальца убитого перстень со змеей и спрятал с остальными вещами покойника к себе в карманы. Покончив с уничтожением следов, отправились в дом. Увидев тело «сообщника», Бубенцов только хмыкнул и ничего не сказал. По указанию Бубенцова, сдвинули комод, отодрали ножом плинтус. Из тайника Юрий вытащил кожаную планшетку размером со средний блокнот. Даже не раскрывая, сунул ее под рубашку. Потом поставили плинтус на место. В этот момент раздался шум машины со стороны Гоголевской. Бубенцов испугался — решил, что это могут быть приятели «толстого». Комод потому на место поставить не успели. С перепугу выскочили в огород. Правда, перед уходом Бубенцов все же махнул платком по комоду, стирая отпечатки пальцев с углов, за которые перетаскивали комод. Через огород вышли к котельной. Здесь Бубенцов предложил «разбежаться», пообещав завтра навестить помощника. Но тот, боясь обмана, потребовал хотя бы обещанные 10 тысяч сразу, сейчас же. После препирательств все же пошли закоулками к Гвоздковой. Бубенцов поднялся в квартиру, а Петренко остался ждать у подъезда. Минут через десять последний получил пачку сторублевок. Договорились, что 21-го во второй половине дня Петренко позвонит Гвоздковой на работу. После этого, обнаружив кровь на рубашке и брюках, Роман Михайлович некоторое время еще отсиживался в подвале соседнего дома. Часа в три ночи решил добираться пешком.

Червоненко перевела дух, так как всю сцену на Гоголевской рассказала на одном дыхании.

— Что за блестящий предмет был все-таки у Рубцова? — спросил Мальцев.

— Петренко ничего похожего не видел.

Вопрос решил уточнить Широков.

— Может быть, и видел, да не хочет говорить, ибо предмет, возможно, попал к нему.

— А я думаю, что Петренко, и вправду, не видел этот предмет! — возразил Свешников.

В очередной раз Ерофеев не дал разгореться страстям и призвал дослушать концовку похождений Петренко. Взоры снова обратились к Наташе.

— Утром, 21 июля, Петренко постирал одежду. Потом болтался по городу, а часа в четыре позвонил Гвоздковой. Та заверила, что все хорошо, но надо пока затаиться и переждать. Петренко заволновался, боясь подвоха со стороны сообщников. 22-го с утра вновь шатался по заречному парку и вдруг увидел стенд с местной газетой, где было помещено сообщение о трупе на Гоголевской. Нашел тут же телефон-автомат и позвонил Гвоздковой. Было это в 11 часов. Гвоздкова сама была в замешательстве и велела перезвонить в конце рабочего дня. Он промаялся до пяти и вновь позвонил. Тогда Маргарита Сергеевна велела прийти к ней домой в шесть, что он и сделал. Женщина сообщила, что свидетель с Гоголевской остался жив и лежит в больнице. К нему приходила милиция, да и к ней, после этого — тоже. Бубенцова пока в городе нет, и до его появления она уехать не может. Да и Петренко должен его ждать, если хочет получить свои 40 тысяч. Потом Гвоздкова предложила, как теперь считает Петренко, абсолютно идиотский план. Она убедила: главное — убрать свидетеля и выиграть время. Петренко должен помочь осуществить задуманное…

Наташа запнулась, бросив взгляд на Широкова, и спросила Ерофеева:

— Собственно, этот эпизод развивался так, как мы предполагали. Поэтому стоит его опустить.

Ерофеев нарочито кашлянул и посмотрел в окно.

— Может, и стоит, — сказал он, — но кое-какие уточнения необходимы. Например, как Гвоздкова обрисовала Петренко путь до больницы и обратно, если, по ее словам, Бубенцова в городе нет? Что предполагалось делать в случае удачи? Чей фотоаппарат? Кто вызывал коменданта больницы к телефону?

Широков, к общему удивлению, попросил разрешения сам ответить на эти вопросы.

— Относительно дороги до больницы Петренко просто тогда, в запарке, не подумал. Теперь же склоняется к мысли что Гвоздкова его просто надула: несомненно, в машине ее ждал Бубенцов — других сообщников не было. Более того, Петренко, поразмыслив, сейчас решил, что парочка после удачного выполнения плана хотела просто-напросто от него сбежать, свалив все шишки. Однако сам я в этом не уверен. Да и Гвоздкова говорила Петренко, что операция поднимет суматоху, в милиции, позволив выиграть время до возвращения Бубенцова с деньгами и последующего бегства. Фотоаппарат принадлежит Маргарите Сергеевне — она заранее, до прихода Петренко, позаботилась. Что касается звонка коменданту, то звонил, несомненно, Бубенцов. Он же помогал разработать хитроумный план.

— И все-таки не понимаю, какой смысл было огород городить? — задал вопрос Игорь. — Если Бубенцов был в городе, не проще ли было бы им уехать вдвоем после разговора Широкова с Гвоздковой в больнице?

— Подождите, голуби мои! Дайте Наталье Николаевне закончить! — вмешался подполковник.

— А у меня все. Впрочем, следует упомянуть, что Петренко не знает, где могут скрываться сообщники. О вещах же Рубцова ему ничего неизвестно. И предметы, находившиеся в карманах «толстого», Петренко не успел разглядеть.

Ерофеев потер руки и, посмотрев на часы, сказал:

— Принимаю командирское решение: пятнадцать минут курить. Затем — обмен мнениями, предложения и план дальнейшей работы!

Наташа сидела за столом Широкова, подперев голову ладонями, и с улыбкой наблюдала, как Свешников сосредоточенно заваривает в литровой банке чай. Совещание у подполковника только что закончилось, и, по предложению Игоря, они с Широковым решили побаловаться чайком с мятой, аромат которого все настойчивее расползался по комнате.

Станислав, примостившись на краешке тумбы с пишущей машинкой, мыслями находился еще там, в кабинете начальника, вновь и вновь прокручивая в голове обстоятельства запутанной истории.

— Знаете, — обратился он к друзьям, продолжая уже вслух цепочку своих размышлений, — хотя шеф и признал одинаковую возможность обеих версий убийства Касьянова, я все же склоняюсь к тому, что помощником Гвоздковой, сделавшим телефонный звонок коменданту больницы и находившимся в машине, является Бубенцов.

— Ты никак не хочешь ставить под сомнение факт встречи с Бубенцовым по пути на работу утром 22-го! — заметил Игорь, аккуратно прикрывая крышкой банку с темнеющим напитком. — А между тем, возможно, это был вовсе не Бубенцов. А если и так, то что ему мешало уехать в тот день из города, скажем, днем?

Свешников закинул руки за голову и привалился спиной к стене.

— Если Гвоздкова уже в 11 часов 22-го знала, что Касьянов жив, почему об этом не мог знать Бубенцов, находясь еще в городе! — сказала Наташа.

— И что из этого вытекает? — с вызовом осведомился Игорь.

— Сомнительно, чтобы он бросил подругу в одиночестве расхлебывать кашу, хотя бы из боязни ее провала. Скорее, он или сбежал бы вместе с ней, или остался участвовать в операции по устранению свидетеля, посчитав без этого отъезд невозможным.

Широков, обрадованный поддержкой, оживленно добавил:

— Действительно, Игорек, разве не логична наша версия? Бубенцов по каким-то прозаическим причинам не может уехать 21-го. А на следующий день выясняется, что свидетель жив — ведь неизвестно, что он слышал там, в доме на Гоголевской. Может, что-то такое, что ставит под угрозу планы нашей парочки?! А после моего прихода в больницу к Гвоздковой и вовсе запахло жареным. Вот они и придумывают комбинацию, чтобы и свидетеля убрать, обеспечив Гвоздковой железное алиби, и нам досадить, отбив охоту трогать Маргариту Сергеевну. Да и выигрыш времени, опять же…

Но Свешников не собирался уступать:

— А машина? Как же с ней быть, дорогие мои? — елейным голосом спросил он.

— Но кто сказал, что у Бубенцова нет машины? То, что в деле о ней нет фактических упоминаний, ни о чем еще не говорит! — быстро парировала Наташа.

Подчеркнуто учтиво она поблагодарила оппонента за поданный стакан с чаем, вдохнув приятный запах которого, зажмурила глаза и промурлыкала:

— Ах! Какая прелесть! Свешников, продай секрет!

Игорь не захотел менять тему разговора. Правда, аргументы коллег несколько поколебали его уверенность, поэтому он примирительно сказал:

— Ну, хорошо! Но все же и версию об участии в деле еще одного персонажа не следует отметать.

— Мы и не отметаем ее окончательно, — согласился Широков.

— Шеф поручил проработку этого вопроса Белозерову. Так что, посмотрим…

Наташа покачала головой и сочувственно произнесла:

— Не завидую я им. Это же надо «перелопатить» всех владельцев «Жигулей» в городе, отработать еще раз до мелочей связи Гвоздковой. Кошмар, да и только!

— Так дело привычное: искать иголку в стоге сена! — снисходительно рассмеялся Свешников.

Заметив, что Станислав выпил чай, он предложил другу добавки. Но Широков возразил, что деликатесы нельзя поглощать в больших количествах, иначе весь их смысл теряется. Он прошелся по кабинету и воскликнул:

— Где же сейчас эта парочка, а?

Причмокнув и сделав изрядный глоток, Игорь рассудил:

— Ежели опять гадать, то я вижу три варианта: либо, по версии Стаса, 22-го вечером они вдвоем исчезли из города и сейчас считают денежки в Курске или где подальше; либо Бубенцов все же уехал 22-го один, намереваясь дождаться Маргариту Сергеевну в каком-либо тихом месте по завершении ее расправы с Касьяновым; либо Бубенцов уехал 21-го, не зная о судьбе Касьянова, а Маргарита Сергеевна, по своей инициативе укокошив старика, сейчас ловит своего приятеля, чтобы предупредить и смыться. Правда, есть и еще «бредовая» версия, что Бубенцов где-то пока обретается и не ведает о событиях 22-июля, собираясь на днях приехать за подругой, а та, не сумев выбраться из города, ждет где-то в берлоге суженого, ломая руки от отчаяния, что не может предупредить того об опасности. Но последний вариант мало вероятен, учитывая особенности изворотливого ума Гвоздковой просчитывать варианты наперед.

— Не-е, — махнул рукой Широков, — такая версия, точно, не реальна. Мадам подобной оплошности не допустит, факт! Но, если все же это факт, то тем хуже для них — город перекрыт наглухо, сети расставлены.

Игорь опорожнил уже второй стакан и с вожделением посматривал на банку с остатками чая, прикидывая, осилит ли еще стакан — не пропадать же добру. Глядя на него, Наташа засмеялась и протянула свой стакан.

— Похоже, Вас надо выручать, Игорь Павлович?

Игорь почесал затылок и в оправдание пояснил:

— Что-то слаб я сегодня на голодный желудок! Второй день из-за Широкова без обеда. Желудок ссохся — даже жидкость принимать не хочет. Беда…

Глядя на них, Станислав тоже улыбнулся. «Великая вещь — друзья, — подумал он. — Без них на нашей работе можно вообще озвереть».

Словно уловив его мысли, Наташа испытующе посмотрела на Широкова и вопросительно вскинула брови. Станислав смешался и вслух сказал:

— Как бы то ни было, а шеф прав: отстаем мы от преступников, не владея исходной информацией. Одна надежда на Курск!

Улыбка погасла на Наташином лице. Она опустила глаза и тихо спросила:

— Может, мне все-таки тоже стоит поехать?

Станислав выругал себя, что затронул эту тему. Дело в том, что, когда час назад вопрос поездки обсуждался у Ерофеева, Наташа настаивала на своем участии. Ерофеев ее убедил, как будто, что следователю там делать нечего. В основном, предстоит заниматься оперативно-розыскной работой, а это — удел сыщиков. Широков полностью соглашался с шефом. Но он понимал и ее: обидно отходить от активной работы по делу в завершающей фазе, когда уже вложено столько твоих сил. И сейчас надо было срочно призывать на помощь все свое красноречие, чтобы успокоить Наташу и отвлечь от невеселых дум.

— Ну, пойми, — взмолился он, — у нас минимум информации по Курску. Знаем, Саржина там жила до 1973 года, работала где-то в сберкассе. Знаем, что, возможно, еще жив там отец Гвоздковой, что сама она работала, мужа имела. И все!

Он встал и, прохаживаясь по кабинету, продолжал:

— Уроженец ли Бубенцов Курска — неизвестно точно. Словом, почти ничего нет, кроме ощущений и предположений. Что там пока делать следователю, ты представляешь? Какие следственные действия производить?

Наташа молча смотрела в окно, поджав губы. Свешников, стремясь помочь другу, затянул:

— И поедем-то мы завтра рано утром… На перекладных, чтоб быстрее добраться! И в Курске том бегать будем, как лоси лесные, без еды и питья, пытаясь хоть что-то стоящее выкопать! И похудеем-то мы, особенно — я… И не узнаешь ты нас по возвращении, особенно — меня… Вай-вай!

Он театрально закатил глаза и начал тихонько выть, дергая себя за волосы.

Широков заметил, как губы женщины задрожали, но смех прорвался наружу. И вот уже Наташа уронила голову на руки, вздрагивая от хохота. Через секунду смеялись все трое.

Станислав хотел погулять с Наташей по вечернему городу, но Свешников неожиданно проявил непреклонность, потребовав немедленно разойтись по домам. В четыре часа утра им предстояло сесть на пригородный поезд до областного центра, там пересесть на автобус или электричку до Москвы, а в полдень попасть на поезд дальнего следования до Курска. Самолетом лететь раздумали, так как Москва передала неважную погоду на завтра. Прикинули, что все равно день уйдет на дорогу, а сэкономленные за счет самолета несколько часов при нелетной погоде могут обернуться большей потерей времени. Надежнее добраться в Курск к девяти-десяти часам вечера по земле.

К требованию Игоря присоединилась и Наташа, так что Станиславу оставалось только подчиниться. Чтобы не искушать друг друга, Свешников нахальным образом тоже пошел провожать девушку до дома. Правда, у него хватило такта остановиться на некотором расстоянии от подъезда, но своим присутствием он исключал возможность длительного прощания.

— Ну, и зараза ты, Игорек! — шутливо обозвал друга Широков, когда они расстались возле троллейбусной остановки. Но Игоря незаслуженное оскорбление не смутило. Он с достоинством дождался своего троллейбуса и, забравшись в него, показал Свешникову язык.

Поезд осторожно катил вдоль перрона, словно боясь задеть вагонными щеками его бетонно-асфальтовый порог. Широков со Свешниковым с любопытством разглядывали в окно разноцветную волнующуюся толпу встречающих. Состав последний раз дернулся и остановился, тяжко вздохнув, словно усталый путник, выбравший место для недолгого привала. Друзья вышли из вагона и, подхваченные бурлящим человеческим потоком, проплыли сквозь красно-серое здание вокзала прямо на большую привокзальную площадь, где неспешно огляделись.

Было тепло. Пахло пылью и поездами. Откуда-то сзади доносился нечленораздельный лай информационного репродуктора.

— Здравствуй, Курск! — радостно произнес Игорь и полез в карман за платком, чтобы вытереть вспотевшее лицо.

Широков заметил неподалеку постового милиционера и направился к нему. Через пару минут он вернулся.

— Нам нужен девятнадцатый автобус, — сообщил он. — Остановка рядом с «Комиссионкой».

— Долго ехать?

— Минут пятнадцать-двадцать. Пошли.

Они двинулись к толпе людей, сгрудившихся возле желтых металлических флюгеров. Нужный автобус подошел довольно скоро, правда, желающих уехать оказалось значительно больше посадочной вместимости. Все же друзьям удалось втиснуться в душное нутро и повиснуть на спасительных поручнях. По мере движения, салон несколько освободился от пассажиров, «десантировавшихся» на частых остановках. Игорь уточнил у стоявшего рядом мужчины нужную остановку, выйдя на которой они сразу увидели впереди на левой стороне улицы массивное серое здание.

Направляясь к нему, Широков заметил:

— Сколько ни бывал в разных городах, везде наша «фирма» выглядит до смешного одинаково.

— Точно. И везде народом зовется не иначе как «серый дом», — хмыкнул Свешников.

— Интересно, циркуляр у наших хозяйственников на этот счет или просто традиция такая?

— Скорее, — последнее. А все же обидно за эстетическую убогость. Представь человека, первый раз вызванного в такое представительство. Уже подходя к сей мрачной громадине, испытываешь дискомфортность и ожидание неприятностей, даже если за душой у тебя ничего плохого нет.

— Невольное чувство вины неизвестно за что, да? — подытожил Станислав, открывая тяжелую дверь главного входа. В прохладном вестибюле постовой проверил у прибывших документы и проводил их в помещение дежурной части областного управления. Здесь коллеги сообщили, что гостям забронирован номер в гостинице «Центральная», рядом с управлением, и можно идти туда устраиваться, а завтра в девять часов их ждет в отделе уголовного розыска майор Никифоров. Кроме этого, оказалось, что два часа назад получена телефонограмма от Ерофеева.

Станислав развернул переданный помощником дежурного листок бумаги и быстро пробежал глазами текст, после чего протянул листок Свешникову. Прочитав, Игорь вопросительно взглянул на друга, но тот лишь неопределенно пожал плечами и спрятал бумагу в карман летней куртки. Поблагодарив коллег, они пошли в гостиницу, находившуюся, как оказалось, на противоположной стороне улицы, наискосок от УВД.

Процедура поселения завершилась на удивление быстро, и друзья получили приличный двухместный номер на втором этаже, с удобствами, телефоном и телевизором. Единственным неудобством было то, что окна выходили прямо на шумную центральную улицу. Умывшись и переодевшись в спортивные костюмы, они поужинали в буфете. После холодной яичницы и жидкого чая настроение у Игоря упало.

— Сейчас бы котлет картофельных с грибами, — тоскливо протянул он, опускаясь в кресло. — На такой еде я здесь долго не протяну.

— А ты собираешься тут месяц «куковать»? — насмешливо спросил Станислав.

— С ума сошел… Недели вполне хватит!

Широков с наслаждением растянулся на кровати и принялся размышлять вслух:

— Смотри, Игорек, если Гвоздкова с Бубенцовым рванули на машине от нас вечером двадцать второго — ночью они уже были в Москве или где-то поблизости. Как следует из телефонограммы шефа, 23 июля около 11 часов дня инспектор ДПС[1] пытался остановить серые «Жигули» с номерным знаком нашей области возле Тулы. Машина не остановилась, тогда инспектор передал ее данные по трассе. Но до следующего поста машина не доехала. Затем ее обнаружили брошенной на стоянке для отдыха. Если инспектор не ошибся, то в машине находились мужчина и женщина-блондинка. Что ты об этом думаешь?

— То же, что и ты: в машине были Гвоздкова и Бубенцов. Ехали они, по всей видимости, в направлении Курска. Однако уважаемые «гаишники» могли бы сообщить об этом и пораньше.

— Ну, это не их вина, — возразил Широков. — 23 июля обнаружили. Дали телетайп в область. 24-го, как известно, воскресенье. 25-го в МРЭО[2] выходной. Так что установили принадлежность не ранее 26-го, о чем и сообщили в наше ГАИ, а те — Ерофееву.

— Да… А в Штатах, между прочим, полицейский из патрульной машины связывается с главным компьютером и через пару минут получает все данные на владельца!

— Так мы же не в Штатах! — усмехнулся Станислав. — У нас компьютеры в первую очередь в кооперативы попадают. Видел объявления кругом? Компьютерные игры! Компьютерное обеспечение! А на милицию и денег нет.

Оба помолчали, потом Широков вздохнул:

— Будем утра ждать: шеф обещал к утру выяснить все о владельце машины и побеседовать с ним. Вероятно, сие даст новую пищу для размышлений.

— Ага, — согласился Игорь. — Давай спать, пока такая возможность есть!

Он зевнул и стал готовиться ко сну. Широков же позвонил дежурному по управлению и на всякий случай сообщил номер гостиничного телефона.

Станислав проснулся от пронзительного зуммера телефона. Потянувшись к трубке, он мельком глянул на часы: было без пяти восемь. Свешников сидел, свесив ноги с кровати, и ошалело хлопал сонными глазами.

— Слушаю… — сказал в трубку Широков.

— Привет, голубь мой сизокрылый! — донесся откуда-то издалека голос подполковника, искаженный помехами на линии связи.

— Здравия желаю! — крикнул Станислав, окончательно просыпаясь.

— Чего кричишь? Я тебя хорошо слышу.

— А я — плохо! — посетовал Широков, сбавляя тембр.

— Как доехали?

— Нормально. Что там с машиной, Петр Сергеевич?

Напрягая слух, он молча теребил витки телефонного шнура, поглядывая на Игоря.

— Я все понял. Держите нас в курсе, ладно?

Попрощавшись, Широков медленно опустил трубку на рычаг.

— Ну, что? — осторожно спросил Игорь, также уже окончательно проснувшийся.

— Машина зарегистрирована у нас в городе. Владелец утверждает, что последний раз побывал в гараже 21 июля. До сего дня в гараж больше не ходил. — Станислав встал и, заправляя кровать, продолжил. — Осмотрели ворота: навесного замка нет, а внутренний исправен. Хозяин твердит, будто машину угнали, ибо 21-го он навесной замок сам запирал. Ребята проверяют обстоятельства. Будут новости — позвонят.

Взяв умывальные принадлежности, Широков отправился в ванную, оставив Игоря переваривать информацию.

Домик, где жил Сергей Николаевич Панов, Широков отыскал довольно быстро — пригодились пояснения заботливого Никифорова. Зеленая дощатая калитка оказалась открытой, и Станислав прошел во двор, с некоторой опаской поглядывая по сторонам в ожидании «злой собаки», о чем предупреждала табличка на заборе. Собака действительно была. Она вылезла из какого-то подобия будки, шатаясь от старости, разглядывая пришельца подслеповатыми глазами. Затем равнодушно зевнула и вновь забралась в свое убежище.

Широков взошел на крыльцо и постучал в обитую рваным дерматином дверь. Из дома не доносилось ни звука. Станислав осторожно потянул за ручку, дверь со скрипом открылась. В полутемной прихожей пахло псиной.

— Есть тут кто-нибудь? — громко спросил Станислав.

— А как же! — раздалось из-за следующей двери, прикрывавшей внутренние покои «особняка».

Уже не смущаясь, Широков прошел в довольно просторную комнату. В нос шибануло крепким запахом сивухи. За непокрытым столом сидел старик. Его редкие волосы были всклокочены, тонкая красная шея торчала из ворота исподней рубашки, выцветшие глаза равнодушно смотрели на гостя. Перед стариком на столе — поллитровка с мутной жидкостью и стакан. На куске газеты горбилась краюха черного хлеба, пара помидоров и шматок сала.

После молчаливого взаимного изучения старик выдвинул из-под стола табуретку и со стуком поставил на стол второй, взятый с подоконника стакан.

— Садись! — хлопнул хозяин ладонью по табуретке.

Широков, еще не определившись, как себя вести, подошел к столу и занял предложенное место. Дрогнувшей рукой старик плеснул в стакан гостю жидкости из бутылки, пододвинул помидор и, подняв свой стакан, провозгласил:

— Со свиданьицем! Будем здравы, чтобы нынче не забыться, а завтра — похмелиться!

Закинув голову, он двумя глотками влил в себя сивуху, крякнул и вытер рукавом рубахи рот.

Станиславу вдруг стало смешно, и невольная улыбка появилась на его губах.

— Ты чего? — подозрительно спросил старик.

— Уж больно смачно Вы, Сергей Николаевич, изволите принимать это зелье! Аж самому захотелось…

— Так в чем дело? Дают — бери, бьют — беги! Давай, вздрогни!

Он пододвинул стакан еще ближе к Станиславу.

— Нет-нет! — смеясь, сделал протестующий жест Широков.

— Во-первых, желудок такое не принимает по причине болезни, во-вторых, на работе я…

— А-а-а… — с сожалением протянул Панов. — Тогда, конечно, не стоит. А я вот свое отслужил — пятый годок в пенсионерах. Слушай, мил человек, ты, часом, не из газеты?

Старик оживился, сверля гостя повеселевшими глазками. Не зная почему, Широков ухватился за подсказанную «легенду» визита. Однако, на всякий случай, спросил:

— Почему Вы так решили?

Панов со вкусом отправил в рот кусочек сала, прожевал и объяснил:

— Третьего дня к Сергеичу приходили — соседу моему. Тоже молодой, из газеты. Воспоминания ветеранские собирает, книгу писать будет.

Глаза старика увлажнились.

— Мало нас, горемычных, на земле-матушке осталось…

Он смахнул слезу и налил себе еще из бутылки. Широков с беспокойством смотрел на стакан, опасаясь за положительный исход беседы при таких «темпах» хозяина. Словно угадав его мысли, Панов успокоил:

— Ты не волнуйся, организм у меня еще крепкий. Эта зараза, наоборот, только дух боевой поднимает.

Однако пить все же не стал. Вместо этого подошел к шифоньеру и достал старенький китель с внушительным количеством орденов и медалей. Накинув китель на плечи, Панов вернулся к столу, сел и выжидательно посмотрел на Широкова.

— Да, парад внушительный! — искренне восхитился Станислав, разглядывая знаки воинской доблести. — Что же Вы, Сергей Николаевич, так один и живете?

Панов вздохнул. Еще минуту назад оживленный взгляд потускнел.

— Так и живу один… — глухо подтвердил старик.

— Сергей Николаевич, о подвигах ветеранов много написано. Меня же больше интересует послевоенная жизнь бывших солдат: как она складывалась для Вас. Психологические аспекты, так сказать. Давайте сначала о своей семье…

Панов вздрогнул и еще более сник. Широков начал ругать себя, что оказался в ложной ситуации. «Надо сразу было представиться и не наводить тень на плетень. Корреспондент нашелся…» — укорил он самого себя.

Между тем старик выпил залпом стакан, не закусывая, и с ожесточенностью произнес:

— Как жизнь складывалась? Проблемы, говоришь? Были они, конечно. И жизнь у всех нас по-разному складывалась. Кто в князья вышел, кто в грязи по сей день барахтается, как я. Ты, корреспондент, думаешь, слабак я? Тряпка, да?

Взгляд стал тяжелым. Панов уставился куда-то в пространство и продолжал:

— Отвоевал я с первого и до последнего дня. Чуток лет еще в Германии прослужил. Вернулся домой орлом, а тут — бац! В родственники холуя фрицевского зачислили. Муженек-то сестры моей единокровной Анны при немцах в управе ихней работал. Его органы потом посадили, а пятно на всю семью легло. Проверки всякие начались, подозрения — тяжко было! А тут еще в пятидесятом племянничек Ефимка бандитом стал. Что называется — яблоко от яблони… Свой род совсем опозорил. Ну, с Анной я вдрызг разругался: ее вина была и в муже и в сыне — так считаю. Сама крохоборкой была, мужа с пути сбила и сынка такого же вырастила. НЭП на нее повлиял, что ли? Она ведь в 1910 году родилась здесь, а я в 1923-м. Тогда же родители переехали в город…

Услышав название родного города, Широков чуть не подскочил на табуретке. Но Панов не заметил смятения слушателя, поглощенный воспоминаниями:

— Батька магазин там частный открыл. Анька ему помогала, на том и воспитывалась, зараза! Потом нас, как новых буржуев, погнали в шею. И семья воротилась в Курск. Здесь Анна замуж по расчету вышла за пентюха своего — вертела им, как хотела. Говорили, она его к немцам в услужение и пихнула, стерва. Одно слово, жили после войны она своей жизнью, я — своей. В 52-м женился на Машеньке, дочка родилась — Ритой назвали. Господи, как жили-то хорошо! А потом, в 68-м, враз все сломалось: Машенька от рака померла, ну и понесло меня…

Старик выразительно щелкнул себя по шее и всхлипнул:

— Запил… Ритка заявила, что жизнь со мной ей опостылела. Упорхнула на медичку учиться в другой город — будто у нас своего училища не было. Слышь, корреспондент, специально она так сделала, чтоб, значит, подальше от папки-пьяницы быть!

Неожиданно Панов распрямился и сверкнул глазами:

— А я, может, тоже гордый. Не удерживал! Хочет своим умом жить — пусть живет.

Выпив еще, старик злорадно заметил:

— Умной больно себя считала… Вернулась, а с батькой, как с чужим, жила: «здрасте!», «пожалуйста!», «до свидания!» — тьфу! Потом замуж за балбеса великовозрастного выскочила и к нему подалась. Да только не сахарной жизнь с мужем оказалась. Обратно прибежала к папке под крыло родительское. Я ее как человека принял, все простил! А она, в благодарность, воспитывать меня принялась: не по-людски, мол, живешь, пьянствуешь! Мучились оба, а три года назад Ритка к тетке вдруг подалась… А ты спрашиваешь, как жизнь складывалась… Хреново складывалась!

Панов шмыгнул носом и смахнул слезу рукавом. Растерявшись, Широков все же кое-как утешил старика. Ему было искренне жаль Панова, хотя он понимал, что тот сам отчасти виноват в пошедшей наперекосяк жизни. Виноват своей слабостью, бесхарактерностью.

Видя, что Панов успокоился и вытер глаза, Широков спросил:

— А из-за чего сестра Ваша Анна из Курска уехала?

— Уехала по весне 75-го… Из-за сына своего, Ефима — моего племянника. Он как стал бандитом, так всю жизнь разбойничал! А в том году как раз с такими же бандюгами на инкассаторов напали. Деньги огромные хапнул тогда, людей поубивал… Милиция кого из разбойников шлепнула, кого — поймала, а этот гад сбежал… Анна, хоть и бессовестная, но такого позора уж снести не смогла, видать. Заявилась ко мне после Дня Победы, аккурат. До того мы с ней с 68-го не встречались — с похорон жены моей. Пришла, значит, и говорит: «Мы с тобой, Сергей, в ссоре жили, но ты меня за все прости, дуру. Больше здесь жить не могу… Поеду в город своей юности век доживать». Сказала еще, что дом там купила, а свой здесь продала. Адрес на всякий случай оставила. Так и расстались…

— И что, больше с сестрой не виделись?

— Почему же? Виделись… Весной, два года назад. Дочь, как уехала к тетке, отцу ни разу, поганка, не написала. Анна иногда открыточку присылала, а та сама — ни-ни! Тошно мне стало. Решил их проведать. Письмом о приезде известил. Приехал, а Ритка, оказывается, в срочную командировку укатила. Встретился с сестрой, а дочь ждать не стал — обиделся на нее.

Панов вздохнул, собирая с газеты крошки доеденной краюхи.

— А о том, что Анна померла, так и вовсе узнал через месяц. Дочь открытку прислала, да и то чужой рукой написана, объяснила, мол, руку правую повредила, писать не может, потому — подругу попросила. Понял я тогда, что никому не нужен…

Панов потянулся к стакану, но передумал и спросил Широкова:

— Ты вот скажи, справедливо или нет: какая ни на есть, а все же дочь, а я — отец ее. Как же так со мной поступать можно? Даже не интересуется, жив я или нет!

Старик в досаде махнул рукой и опорожнил-таки стакан с адским зельем.

Что-то в исповеди Панова насторожило Широкова. Он еще не мог это сформулировать. Оно пульсировало в подсознании пока неуловимо, неясно. Повинуясь скорее интуиции, а не логике, Станислав спросил:

— У Вас дочь, наверное, красивая, Сергей Николаевич?

С удивлением глянув на собеседника, Панов, пошатываясь, подошел к шифоньеру, порылся в нижнем ящике и достал фотокарточку, которую, вернувшись, подал Станиславу.

— Вот она, моя Рита. Года за два до отъезда фотографировалась на Доску почета в своей больнице. Вылитая мать!

Широков взглянул на фотокарточку и похолодел: девушка была очень похожа на знакомую Станиславу Маргариту Сергеевну Гвоздкову, но это были разные люди…

Поворот истории показался Широкову настолько неожиданным, что он решил до возвращения к товарищам удостовериться в факте подмены в больнице, где работали обе «героини». Поэтому, выйдя на ближайшую оживленную улицу, он из автомата позвонил в управление и сообщил Никифорову, что задерживается. Не желая пускаться в пояснения, Станислав не совсем учтиво бросил трубку. Затем он поймал подвернувшееся такси и помчался в больницу.

Работник, ведавший кадрами младшего персонала, с удивлением разглядывал красную книжечку, протянутую запыхавшимся приезжим. Потом он глянул поверх очков на предъявителя, представился сам и достаточно доброжелательно поинтересовался, чем может помочь милиции. На провокационный вопрос, работает ли у них Монина Виктория, мужчина подозрительно смерил Станислава взглядом с головы до ног и сказал:

— Гм… По-моему, в первую очередь милиция должна знать, что Монина у нас не работает, поскольку она уже три года как умерла!

Широков на мгновение потерял дар речи и грохнулся на оказавшийся рядом стул. Несколько оправившись от второго за какие-то пару часов удара, Станислав хрипло спросил:

— Не будете ли Вы, Григорий Владимирович, так любезны, рассказать мне обо всем поподробнее. Я недавно приехал и не говорил еще со здешними коллегами по этому поводу.

По выражению лица собеседника было ясно, что говорить ему на эту тему не особенно хочется, да еще в преддверии обеденного перерыва, о чем красноречиво свидетельствовал взор, обращенный к настенным часам. Но Широков не хотел уступать.

— Я понимаю, что скоро обед, но для меня крайне важно услышать все именно сейчас: мы расследуем тяжкое преступление, и счет времени идет на часы!

Под впечатлением искренней мольбы в голосе оперативника, кадровик смирился со своей участью. Поудобнее расположившись в кресле и покусывая дужку снятых очков, заговорил:

— Собственно, лично я Монину знал плохо, так как работаю в должности с 1983 года. Насколько я помню из ее личного дела, с которым знакомились Ваши коллеги весной 85-го года, Монина Виктория Ивановна была принята на работу в нашу больницу медсестрой или няней еще в 1972 году. Потом училась в медучилище в соседней области, вернулась сюда в 1975 году уже специалистом. Работала на различных должностях младшего и среднего персонала.

Он чуть подумал, стараясь точнее вспомнить обстоятельства и правильно их изложить:

— С 1983 года как раз Монина стала сестрой-хозяйкой, а попросту говоря, — завхозом. Замечаний серьезных по работе не имела, ходила в передовиках. Поговаривали, правда, что она… — кадровик замялся, подыскивая точное определение, — …несколько легкомысленна в отношениях с мужчинами, но это, скорее, ее личное дело. На работе это не отражалось. Но вот в марте 1985 года выяснилось, что Монина замешана в серьезных махинациях с лекарствами, в том числе, с наркотиками. Разразился скандал. Мне не хотелось бы касаться сути подробно, ибо некоторые из косвенно виноватых людей до сих пор работают в больнице. Они не были замешаны в делах Мониной, но проявили, как тогда говорили, халатность, за что и пострадали в разной степени.

Станислав согласно кивнул, на что кадровик благодарно прикрыл глаза.

— 29 марта, если не ошибаюсь, Монина последний раз вышла на работу, но с обеда ушла, и больше мы ее не видели… Живой…

— То есть? — переспросил Станислав.

Григорий Владимирович передернул плечами.

— Я-то ее вообще не видел с того дня ни живой, ни мертвой, а вот девочек наших, с кем Монина работала, милиция приглашала на опознание трупа. Это уже дней через пять после этого было.

Видя, что собеседник не совсем понимает, уточнил:

— Нашли труп где-то в Тульской области возле полотна железной дороги, изуродованный весь. В кармане пальто — профбилет Мониной. Сюда привезли и наших опознавать пригласили. Виктория ведь детдомовской была — ни родных, ни близких… Опознали!

Широков достал из кармана фотокарточку «Гвоздковой» и показал кадровику.

— Кто это, Григорий Владимирович?

Тот внимательно повертел фотографию, даже зачем-то посмотрел с обратной стороны и уверенно сообщил:

— Это Монина Виктория Ивановна. Только прическа у нее помнится, другая была — волосы длиннее. А с такой я ее что-то не помню…

Извинившись еще раз за неурочный визит и поблагодарив заинтригованного Григория Владимировича, Станислав напоследок выяснил, с кем можно побеседовать из знавших Монину по работе. Поразмыслив, кадровик назвал Римму Францевну Энгольд, с которой, если Монина и не была дружна, то уж приятельские отношения поддерживала. На этом Широков откланялся.

В управление Широков добрался только к четырем часам. Перед уходом из больницы он выяснил в регистратуре адрес Маши Пенкиной, оказавшейся сегодня выходной. К ней бы стоило сходить вечерком, хотя и без этого Станислав теперь знал: Гвоздкова уехала из Курска тем же поездом, что и Монина. И, скорее всего, — 20 марта 1985 года.

Никифоров и Свешников сидели рядом за столом и внимательно изучали толстый «талмуд». Рядом лежал еще десяток аналогичных «произведений» — детищ правосудия. Увидев друга, Свешников недовольно проворчал:

— Где это тебя нелегкая носит?

Не ответив на упрек, Широков присел к торцевому столику и равнодушно принялся разглядывать ногти на руках.

— Нет, Вы посмотрите на него, Валерий Анатольевич! Полдня таскается где-то, пока мы тут вкалываем почти без обеда, а, явившись, не изволит даже разговаривать!

— «Почти без обеда» — это как? — ехидно спросил Станислав.

— А так! Перекусили в буфете — и всего-то!

— А-а-а! Правда, я и хлебной крошечки во рту не держал с утра. Хотя мог и «клюкнуть», и салом закусить! — Широков улыбнулся, вспомнив старика Панова.

Игорь поднял с пола свой дипломат и достал оттуда бумажный сверток, который молча передал Станиславу. В свертке Широков обнаружил пару котлет, кусок хлеба, помидор и яблоко.

— Вот это настоящий друг! — воскликнул он растроганно. — Спасибо, Игорек! С тобой от голода не умрешь, уж я-то знаю!

— Чего там… — буркнул Игорь. — Поешь, может подобреешь, человеком станешь.

Никифоров, с интересом наблюдавший за пикировкой, вмешался в разговор:

— Вот что… Пусть Станислав подкрепляется, а мы поведаем, что интересного сумели раскопать в этой писанине.

Он обвел рукой стол с грудой папок.

— Так он от таких новостей подавится, чего доброго, — заметил Игорь.

— Вот как? Не думаю, что меня сегодня еще можно чем-то удивить!

Свешников, хорошо зная друга, окинул его недоверчивым взглядом.

— Ладно, — согласился Игорь. — Попробуем.

Неторопливо поглощая нехитрую еду, Широков внимательно слушал. Первоначально Игорь уточнил детали нападения на инкассаторов и перешел к событиям пожара. Здесь выяснилась существенная деталь: эксперты не дали однозначного заключения о причине смерти Лохова. В равной степени допускалось наличие несчастного случая и насильственной смерти. Точнее, последнее не опровергалось. В принципе, это могла быть инсценировка Саржина, решившего избавиться от конкурента и замести следы, как предположил утром Никифоров. А, значит, вполне вероятно, что Саржин мог сбежать с основной массой денег и где-то прятаться. В пользу этого варианта развития событий говорило еще одно обстоятельство, правда, не из уголовного, а из оперативного дела. Оказывается, оперативники Курска побывали в конце июля 1975 года на новом месте жительства Саржиной, беседовали с ней, ходили по соседям. Согласно справке, подшитой в дело, некий гражданин Феофанов, проживавший на ул. Гоголя в доме 14, видел в начале июля мужчину, входившего в дом Саржиной как-то вечером. По приметам, неизвестный имел определенное сходство с Ефимом. Но сама Саржина этот факт напрочь отрицала. Феофанов был уже в преклонном возрасте — за семьдесят, слыл выдумщиком и балагуром, и, видимо, его слова сочли плодом фантазии.

К сожалению, больше ничего интересного бумаги не сообщили, хотя пересмотрели их тщательно и в большом количестве.

Старательно обкусывая огрызок яблока, Широков разочарованно протянул:

— И это все?

— По материалам — все… Но… — Игорь многозначительно подмигнул Никифорову. — Есть еще новости. Звонил Ерофеев. Владелец машины, некий Гаврилов, «поплыл». Оказывается, с 11 июля сего года Бубенцов проживал у него. О делах квартиранта Гаврилов ничего не знает, даже — о существовании Гвоздковой. Но числа 15-го Бубенцов уговорил его продать машину за 20 тысяч рублей, на которой собирался выехать в дальний путь 21-го числа. Однако 21 июля неожиданно обнаружилась поломка, требовавшая ремонта. Так что к поездке машину подготовили только 22 июля.

— Вот, значит, почему парочка не уехала сразу же 21 июля! — оживился Станислав.

— Да, выходит, так. Но и это не главное. Ерофеев передал сегодня сведения, полученные рано утром из Красноярского края. Из колонии, где отбывал наказание Рубцов, сообщили, что Рубцов Николай Львович, 1943 года рождения, ранее судимый, житель города Красноярска, получил 11 лет лишения свободы за убийство из хулиганских побуждений, а не за ограбление инкассаторов, как наплел нам Толстых. Убийство совершил в Красноярске, носил кличку «Кот». Приметы: отсутствие фаланги, сахарный диабет — все совпадает. Освободился 16 июля этого года. 17 июля отметился в Красноярске и отбыл в неизвестном направлении. Точнее, «маршрутку» имел в Курск!

Свешников помолчал, давая возможность другу усвоить хорошенько услышанное.

— Теперь почитай эту бумажку, — Игорь встал и положил перед Станиславом листок, на котором тот увидел приметы Саржина Ефима, объявленного во всесоюзный розыск в 1975 году.

«Рост… телосложение… лицо… одет… — читал про себя Широков, и вдруг глаза его остановились на фразе: «Носит перстень желтого металла с изображением змеи на среднем пальце правой руки».

Станислав перевел удивленный взгляд со Свешникова на Никифорова. Оба довольно улыбнулись.

— Перстень желтого металла с изображением змеи! — торжественно подтвердил Игорь. — Именно такой перстень, как ты должен помнить, видели на руке Рубцова постовой на вокзале и сам Толстых!

Широков нервно потер ладонью лоб.

— Выходит, Рубцов — посланец Саржина?

— Совершенно верно. Или наследник! Неужели это не интересно!?

— Значит, начинает что-то проявляться? — спросил Широков Никифорова.

— Похоже, — скупо обронил Валерий Анатольевич.

— Если, конечно, это не совпадение. Впрочем, время покажет. А у меня также имеется интересная информация. Вы бы лучше сели, а то, не ровен час, попадаете и переломаете себе чего-нибудь!

И он подробно сообщил о своих открытиях. Свешников, сперва пытавшийся прорваться с вопросами, в конце рассказа только ошарашенно смотрел на друга. Никифоров слушал молча, сосредоточенно покрывая обрывок бумаги замысловатыми линиями. Едва Широков закончил говорить, майор высказался первым:

— Помню я это дело. Больница, где работала Монина, была лишь звеном целой паутины, которой преступники опутали несколько лечебных учреждений и аптек. Долго мы до них добирались. Удалось взять почти всех, но некоторые, в том числе и Монина с Сомовым, скрылись. На них вышли перед самой реализацией и не успели как следует «обложить» — вот и допустили промах.

Никифоров помолчал, припоминая события более чем трехлетней давности.

— Действительно, труп обнаружили на железнодорожном полотне недалеко от Тулы. Привезли сюда, опознали. Результат вы знаете.

— Что же дало вскрытие Мониной, то есть — Гвоздковой? — полюбопытствовал Свешников.

— Судмедэксперты определили, что женщина была сначала задушена, а потом выброшена под поезд. Травмы лица посмертного происхождения. Приняли версию, что Сомов разделался с сообщницей — их видели садящимися в поезд.

— А что, идентификацию по отпечаткам пальцев, по зубам не проводили? — хмуро спросил Широков.

Никифоров закурил и с горечью ответил:

— Стас, представь ситуацию. Монина — в розыске. Приходит телетайп из Тулы: обнаружен труп женщины с документами на имя Мониной В. И. Потом присылают само тело. Даже при поверхностном осмотре «товарищи по работе» заявляют: фигура ее, одежда ее, прическа ее, кольцо ее, документы ее. Это — она, бедняжка. Сбежала от следствия — факт! Видели ее с Сомовым, садящимися в поезд вместе — факт! Время отъезда совпадает! Тем более, Гвоздкова больше недели, как уволилась — про нее и не вспоминали. К делу она отношения не имела. Информацию на Монину дал совершенно другой человек! Если уж на то пошло, то — сама Энгольд Римма Францевна! А тебе, Станислав, она «лапшу» на уши навесила, что сделала это Гвоздкова. Да Гвоздкова уже два года до событий не общалась с Мониной, в поле нашего зрения не попала, имя ее никем на следствии вовсе не упоминалось! Кто мог в тех условиях предположить, что Гвоздкова окажется с Мониной в одном поезде и все вон как повернется! Потому и не делали идентификации по отпечаткам пальцев! Версия железная: Сомов убил соучастницу, Забрал остальные документы, вещи, и «растворился». Его и в розыск объявили не только за хищения и спекуляцию, но и за убийство Мониной! А, впрочем, дураки, конечно!

Никифоров в сердцах треснул кулаком по столу и ругнулся.

— А проводников допрашивали? — уже мягко поинтересовался Широков.

— Допрашивали. Они только, как теперь получается, тень на плетень еще больше навели. По приметам мужчина и женщина, похожие на Сомова и Монину, ехали в одном купе. После Тулы женщину уже не видели.

Мужчина им пояснил, что она с ним поругалась и сошла в Туле. Их ответ удовлетворил, а наших только укрепил в избранной версии.

— Постойте, — воскликнул Игорь. — Если Гвоздкова ехала в том же поезде, а проводникам показывали фотографии погибшей, почему проводники вагона Гвоздковой также не опознали свою пассажирку?

Никифоров невесело усмехнулся:

— Так ведь Сомов оказался не дурак: кто-то в день прибытия поезда на столичный вокзал позвонил дежурному линейного отдела милиции и обратил внимание на подозрительные обстоятельства исчезновения женщины в одном из вагонов этого поезда, и назвал конкретно номер вагона, где ехали Сомов с Мониной! Так что, когда обнаружили труп, эта информация к нам попала и сделала свое дело: фотографии показывали только в том вагоне.

— Да-а… — невесело протянул Станислав. — Парочка еще та! Надо точно установить даты и поезд, на котором ехали все трое, документально подтвердить присутствие Гвоздковой в том же поезде. Хорошо бы найти фотографии Сомова. Сто против одного, что он и Бубенцов — одно лицо.

Никифоров согласился:

— Я подниму из архивов это дело и внимательно еще раз просмотрю всю информацию.

— А мы с Игорем навестим Машу и мужа Гвоздковой. Ты адрес установил? — спросил он Свешникова.

— Естественно. Еще мы с Валерием Анатольевичем выяснили, что Козин, сообщник Саржина, живет сейчас в Курске, адрес тоже есть. Так что можно и к нему заскочить.

Широков кивнул и спросил Никифорова, не может ли он помочь с транспортом. Через три минуты друзья уже ждали машину у крыльца УВД.

Разговор С Машей Пенкиной, крупной суровой женщиной средних лет, складывался нелегко. Не разговорчивая от природы, она нехотя отвечала на вопросы, сидя в глубоком кресле возле телевизора. Игорь и Станислав, расположившись за большим обеденным столом, наперебой и так, и сяк пытались помочь вспомнить число, когда Маша провожала Риту Гвоздкову на поезд — все безуспешно.

Наконец, Станислава осенило:

— Мария Феоктистовна: а Вы Танечку знаете, которая работает вместе с Энгольд?

— Знаю.

— Когда у нее день рождения, помните?

Искорка оживления сверкнула в равнодушных глазах Пенкиной.

— Дату не помню, знаю — в марте. А клоните Вы правильно. Риту я провожала, аккурат, в день рождения Тани. Я в этот день от месткома на стенд поздравление в ее адрес вешала. Я-то такие вещи писать не очень умею, а тогда пришлось — некому больше было. Первый и последний раз фломастерами объявление писала, вот и запомнила.

— Значит, было это вечером 20 марта, так как у Тани день рождения именно этого числа?

— Значит, так.

В довершение этой маленькой победы Маша обрадовала друзей еще одним. Она вспомнила, что Гвоздкова носила два золотых кольца: обручальное на левой руке и тонкое с голубым камнем на правой.

Выйдя от Пенкиной, Широков позвонил Никифорову из автомата и попросил сделать срочный запрос от его имени Ерофееву: носила ли Гвоздкова — Монина золотое кольцо с голубым камнем.

В кабинете Никифорова царил уютный полумрак — горела только настольная лампа. Сам майор, сняв пиджак и галстук, прихлебывал чай из большой красивой чашки и внимательно читал документы, подшитые в красную папку, то и дело производя пометки остро отточенным карандашом. Он явно обрадовался возвращению коллег, убрал папку в сейф и, слушая Свешникова, достал из тумбочки пару чашек, печенье и тарелочку с бутербродами. После чего предложил товарищам подкрепиться.

Вкусная легкая еда и горячий чай благотворно подействовали на уставшего Станислава. Боль в голове, вновь поднявшаяся к вечеру, понемногу утихла. «Счастливые люди, кто, отработав от звонка до звонка, вечером устраиваются возле телевизора. Жены кормят их отменным ужином, и дети пристают с какими-нибудь извечными вопросами, — искренне позавидовал Широков. — И нет нужды вздрагивать от каждого телефонного звонка, гадая — то ли приятель интересуется жизнью, то ли на работу вызывают». Потом мысли обратились к Наташе; как она там, что делает сейчас, в эти минуты? Мысленно он представил ее лицо, глаза. Она была грустна. Но вот в глазах мелькнули искорки лукавства, губы дрогнули и что-то произнесли. Широков пытался разобрать слова, но ничего не получалось. Тогда он и сам виновато улыбнулся.

— Эй, Стасик, что с тобой? — донесся едва слышный голос Свешникова.

Широков открыл глаза и увидел встревоженные лица товарищей. Он встряхнулся и прошелся по кабинету, разминая онемевшие конечности.

— Что-то сморило меня маленько…

У открытого окна Станислав с наслаждением вдохнул привычный запах вечернего города.

— Бывает… — посочувствовал Никифоров и подмигнул Игорю, продолжающему обеспокоенно разглядывать друга.

Широков присел на стоящий около окна стул и заговорил. Голос звучал вполне бодро и деловито.

— Начнем с Саржина. В марте 1975 года четверо налетчиков нападают на инкассаторов здесь, в Курской области, и завладевают тремястами тысячами рублей. Один из них гибнет при нападении. Я не согласен с предположением Козина, что эта гибель была на руку Саржину. Ведь он не мог не понимать, что по убитому можно выйти на остальных участников группы. Что впоследствии и произошло. Напротив, гибель «подельщика», а затем — задержание Козина не на шутку встревожили Ефима. Он же не знал, что Козин молчит и не называет имен! Какое-то время Саржин скрывается с Лоховым. Где они отсиживались до появления на даче, мы вряд ли уже узнаем. Ефим ощущает сжимающееся вокруг них кольцо, понимает, что вдвоем скрыться будет куда труднее. Надежда на «чистое» дело и спокойный «уход» не оправдалась. Да и делиться деньгами с Лоховым, видимо, не очень хотелось. Вот он и придумывает комбинацию по устранению Лохова и уничтожению следов. В апреле 1975 года на случайной даче Саржин убивает Лохова, инсценирует несчастный случай при пожаре, а за счет сгоревшего чемодана инкассаторов, десятка разыскиваемых купюр и вороха мелких бумажных денег — подкидывает милиции версию, что все украденные деньги при пожаре также сгорели. К сожалению, версия эта принимается. Задумано все было умно, осуществлено практически мастерски. Далее, очевидно, Саржин куда-то уехал и затаился с деньгами до поры до времени.

— Чего же он сразу после преступления не смотался куда-то подальше, а выжидал до апреля? — недоверчиво спросил Свешников.

— Ну, например, Саржин понимал: преступление «громкое», милицию всю поднимут на ноги… А здесь, рядом, меньше всего будут искать, рассуждая, как ты сейчас.

— Допустим, — согласился Игорь. — А дальше?

— После пожара на даче Саржин скрывается, но не в окрестностях Курска. Иначе, он бы знал об отъезде матери из города в мае месяце. В июне Ефим намеревается разведать обстановку в городе и посылает кого-то из друзей, не связанных с делом. Узнает, что мать уехала в неизвестном направлении — Анна Саржина была человеком скрытным, вряд ли сообщила новый адрес кому-нибудь, кроме брата. Но Ефим понимает, зная характер Панова, что самому к старику соваться глупо. Остается племянница. Узнав от нее адрес, едет к матери — единственному надежному человеку для него. Лично мне кажется, что ссылка Саржиной в разговоре с братом на стыд за сына перед земляками — блеф! Скорее, она решила уехать подальше от Курска, лелея надежду, что сын, оставаясь на свободе, отыщет ее в более безопасном для него месте.

Широков налил себе еще чаю, сделал хороший глоток и продолжал:

— Ефим — не новичок. Он прекрасно понимает, что номера купюр сообщены во все точки страны. Значит, воспользоваться в ближайшее время деньгами не удастся — можно элементарно засыпаться на сбыте. Деньги он где-то надежно прячет. С матерью, по приезде, быстро находит общий язык, но, зная ее алчность, полностью не решается открыть, где спрятал деньги. Если руководствоваться рассказом Козина, Саржин мог закопать украденное, составив карту из двух частей. Одну часть он отдает матери, а вторую, тайком от нее, прячет здесь же в доме, в тайнике. Затем уезжает, обещая через какое-то время вернуться. Паспорта нового он приобрести так и не сумел и произвел менее сложную процедуру: исправил в нем свою фамилию на «Жаржинь». После чего подался в Сибирь, где, как известно, к требованиям паспортного режима относятся значительно «мягче», чем в европейской части Союза. Риск минимальный: прописка Орловская, фамилия другая, от Курска до Красноярска далеко. Уверен, что дальнейшая проверка даст примерно следующее: Ефим «осел» в большом городе, устроился на работу и спокойно жил до встречи с Рубцовым. Вероятно, Рубцов ранее откуда-то знал Саржина. Например, сидели вместе в колонии по прошлым делам. Опознав бывшего приятеля, скрывающегося под чужой фамилией, Рубцов начинает того шантажировать, выведывает о деньгах, заставляет взять себя в долю. В июле 1977 года они решают ехать за деньгами. Но в последний момент, обладая, по его мнению, достаточно подробной информацией, Рубцов убивает Саржина и едет уже единолично. Если вы помните из сообщения Ерофеева, задержали Рубцова уже в Москве! Попав в колонию, Рубцов через некоторое время находит «канал связи» через «вольняшку» и списывается с Саржиной. Вероятно, придумывает примерно такую историю: пишу по поручению сына, сам он, из соображений личной безопасности, сделать этого не может, мы с ним большие друзья, я в курсе всех его дел, но приехать пока не может по уважительным причинам. Словом, «пудрил мозги» до последнего. Ближе к делу — сообщает о возможном приезде их с Ефимом в июле 1988 года. Анна Николаевна, возможно, верит искренне всему этому, а, может, — догадывается, что дело нечисто, но пишущий ей человек, судя по всему, действительно, в курсе тайны, и без него ей до денег не добраться. И она ждет. Но в мае 1987 года умирает. Перед смертью «раскрывается» «племяннице». Та, наверняка зная в свое время от самой Риты про историю с инкассаторами, быстро смекает, что к чему. Разрабатывает с напарником план действий против Рубцова. Остальное известно.

Широков выжидательно оглядел слушателей. Свешников, делавший какие-то пометки на листке бумаги, поднял голову и сказал:

— Что-то уж больно много неясных вопросов по твоему варианту у меня накопилось, а? Смотри сам. Первое: где Саржин был в апреле-мае? Что делал? Второе. Где же он спрятал деньги? Третье. Зачем надо было вообще посвящать в дело мамашу, рисовать план и делиться с ней его частью. Четвертое. Как Рубцову удалось «расколоть» такого «авторитета», как Саржин. Пятое. Почему Саржина, раскрыв карты перед «племянницей», не сказала более подробно о личности Рубцова? Есть и масса других вопросов!

Игорь победоносно сверкнул глазами и скрестил руки на груди. Пока Широков обдумывал каверзные задачки друга, на помощь пришел Никифоров:

— Ребята, давайте жить дружно! — рассмеялся он. — Я попробую, пока Станислав думает, порассуждать чуток и, возможно, частично ответить на вопросы Игоря. Я также придерживаюсь мнения, что Саржин и Рубцов ранее отбывали наказание в одной колонии или проходили вместе по одному делу. Однако, учитывая возраст Рубцова и срок последней «отсидки» Саржина, первое предположение более вероятно. Надо сделать запросы. Именно на компромате мог Рубцов зацепить Саржина. Тем более, дело наше было «громким», слух о нем, несомненно, докатился далеко в уголовной среде, к которой Рубцов принадлежал. То есть, встретив случайно Саржина в Красноярске, Рубцов знал, что того разыскивают, и догадывался о спрятанных у Ефима деньгах. Саржину ничего не оставалось, как выбрать из двух зол меньшее: взять Рубцова в долю.

— Но Ефим мог попросту прикончить Рубцова! — возразил Игорь.

— Вряд-ли. Рубцов — тоже тертый калач. Наверное, выдумал нечто вроде «письма к прокурору у надежного приятеля».

— И вообще, фантазировать можно сколько угодно об отношениях Саржина и Рубцова, — заметил, в свою очередь, Станислав. — Будем же опираться на факты, известные нам доподлинно: приехав 20 июля к нам, Рубцов знал о тайнике и наличии второй части карты у владельцев дома. Иначе, зная только о тайнике, он бы попросту забрался сразу туда, а не пошел к «Гвоздковой», намереваясь добыть находящуюся у нее вторую часть. Следовательно, вторая часть являлась наиболее важной!

Свешников наморщил нос, смешно почесал переносицу кончиком указательного пальца и согласился:

— Звучит правдоподобно. Кстати, направление в город разведчиком Толстых свидетельствует об уверенности Рубцова, что мать Саржина не знала о тайнике. Это подтверждается и поведением Мониной: иначе бы они с Юрой давно завладели и второй частью плана. Хотя… Почему же тогда Монина оставила в доме комод после переезда? Ведь Рубцова это смутило в докладе Толстых?

Игорь в отчаянии охватил голову руками и прикрыл глаза.

— Пока сие — темный лес, — согласился Станислав. — Но, вполне возможно, «ларчик» открывается очень просто: «племяннице» не нужен был старый комод в новой квартире. Вот она и оставила его вместе с кроватью и полуразвалившимися стульями. Элементарное совпадение! Я же говорил тебе про удивление «Гвоздковой» при упоминании о комоде.

— Не знаю… Не знаю… — с сомнением протянул Игорь, качая головой.

— Давайте перейдем ко второму и третьему вопросам Свешникова, — тем временем предложил Никифоров. — Где можно спрятать деньги? У себя дома, у родственников? В ситуации Саржина не реально: дома сразу же найдут при обыске, у матери — опасно по тем же причинам. Лучше где-то в нейтральном месте. Что это может быть? Здание, строение? Но неизвестно, сколько деньгам придется пролежать в тайнике. А вдруг здание будут перестраивать, или того хуже, сносить. Пожар, наконец, да и мало ли что еще… Надежнее — в земле. Вспомните пиратов! Зарыть в населенном пункте? Но мы же знаем страсть коммунальных служб к внезапным раскопкам траншей и ям в любом месте и в любое время! Лучше всего — где-нибудь за пределами города, в лесу или возле деревни. Опять же добираться удобно. Но лес растет. Через год-другой местность вокруг может измениться внешне очень значительно. Да и был там Саржин только раз, когда закапывал. Нужна система ориентиров и точных расстояний от них. В голове это долго не удержится: стоит забыть небольшую деталь, и можно совсем ничего не найти. Нужна карта. Карта должна быть такой, чтобы, попади она в чужие руки, ею нельзя было воспользоваться. Вновь вспомним слова Козина про «кураж» Ефима с половинкой карты. Правомерно считать, что и теперь Саржин поступил аналогично. Правильно?

Широков со Свешниковым промолчали. Расценив это как согласие, майор продолжил свою мысль:

— Итак, деньги надежно закопаны, карта из двух частей составлена. Носить карту при себе? — Опасно: вдруг задержит милиция. Пусть случайно, но задержат… По карте деньги найдут, ее можно и потерять — тоже беда: до денег не добраться. А поймают без карты — есть надежда, что, если не расстреляют (он ведь сам не убивал!), то будет шанс воспользоваться деньгами после «отсидки». Значит, саму карту также надо спрятать. Тут и приходит мысль использовать мать. Деньги ей доверить нельзя, а вот карту… Карту, пожалуй, можно, пообещав обеспеченную старость с «любимым» сыном.

— Подождите, Валерий Анатольевич! Версия, конечно, красивая, но зачем, решившись доверить матери карту, надо было отдавать ей только одну часть, а вторую прятать в доме тайком от хранительницы? — запротестовал Свешников.

— Объяснение этому — в осторожности Саржина. Он понимал, что стопроцентно надежного места все равно не найти, ибо от случайностей никто не может быть гарантирован. Рассчитывая воспользоваться деньгами через пару-тройку лет и считая мать самым надежным временным вариантом хранения карты, Ефим усмотрел некоторые слабые места. Например, неожиданная смерть матери (приезд-то племянницы не планировался!). В результате, карта для Ефима безвозвратно потеряна, будь она целиком на руках у мамаши. Вероятность же утери двух независимых частей при любом стечении обстоятельств меньше, чем одной. Или я совсем забыл математику?

Никифоров улыбнулся Свешникову и кивнул, словно приглашая к дальнейшему спору. Широков тоже улыбнулся, с интересом ожидая нового хода Игоря. Станиславу нравилась эта сторона расследования, когда из отдельных фактов строятся рабочие версии, всесторонне взвешиваются, опровергаются… Здесь надо крепко шевелить мозгами, чтобы не упустить даже крошечной детальки мозаики. Только тогда выстроится верная цепочка, которая приведет куда надо. Во всех других направлениях ожидают тупики, а выбираться из них — значит, терять драгоценное время и силы.

Свешников, действительно, как всегда, не хотел сдаваться:

— Ладно! По-вашему, Саржин смог бы найти деньги и по одной части карты, если бы вторая пропала? Не противоречит ли это предыдущим рассуждениям о местоположении тайника, сложности найти его даже при упущении мелкой детали?

Никифоров пожал плечами, показывая, что считает ответ элементарным.

— Это значительно усложнило бы задачу Саржину, но ведь чем-то могла помочь и зрительная память. Мы ведь полагаем, что он не собирался ждать дольше двух-трех лет! Следовательно, риск здесь был не слишком велик.

— Стоп! — воскликнул Свешников. — Опять не сходится! Следуя последним рассуждениям майора, Саржину не было смысла «огород городить»! Он мог визуально запомнить местность, а на карту нанести только расстояния до закопанного от каких-нибудь ориентиров. И тогда не было необходимости делать две части карты: чертеж без указания местности, которую знал только сам Саржин, исключал возможности использовать его любым другим лицом!

— Подождите! — Широков оживленно вскочил и прошелся по кабинету. Он сосредоточенно посмотрел на несколько экземпляров плана занятий в системе политподготовки, лежавших на краю стола Никифорова. Потом хитро усмехнулся и сказал:

— Ваши препирательства натолкнули меня на интересную мысль. Почему мы решили, что должны быть две дополняющие друг друга части карты? А, может, это просто дубликаты? Один — у Саржиной, другой — в тайнике?

Никифоров со Свешниковым переглянулись, после чего Игорь с интересом подбодрил друга:

— Ну-ка, давай, выкладывай!

— В целом, рассуждали мы верно: Саржин спрятал деньги где-нибудь в таком месте, чтобы их случайно кто-нибудь не нашел и до них было удобно самому добраться. Допустим, это поляна. Вычерчивать положение самой поляны относительно окружающей местности нужды не было — это можно достаточно хорошо самому запомнить и, при желании, даже объяснить доверенному лицу, решись Саржин кого-то отправить за деньгами. А вот расстояние до места, где деньги зарыты, от края поляны или какого-то другого ориентира он наносит на карту. Действительно, закопайте-ка ночью на поле или в лесу чемодан, а потом года через три вернитесь туда снова. Ну лес-то вы найдете, а где то дерево или тот участок земли, на котором спрятаны деньги? Ведь все похоже одно на другое. Да еще, если времени на поиски будет мало?! Валерий Анатольевич правильно заметил: карту можно потерять — это раз! А, вдруг, с картой задержат? Помимо того, что деньги пропадут, это еще и улика против Саржина. Без нее он может «блажить», что деньги сгорели на даче — попробуй докажи обратное. А тут — шалишь, гражданин Саржин! Если деньги сгорели, что это у тебя за чертежик? Так — безделица? Тогда расскажи и покажи, что за «безделица», чего ж скрывать? Вот и «поплыл» Ефим! Нет, при себе держать карту нельзя — надо спрятать. Мамаша? Что ж, хорошо. Вот тебе карта — храни. Но вдруг, с мамашей несчастье до возвращения сына? Карта затеряется неизвестно где. Надо подстраховаться и сделать дубликат. Его-то и запрятал Ефим в стальной пенал под плинтус.

— А если бы пожар случился, и дом сгорел? — с сомнением спросил Игорь.

— Тогда бы остался экземпляр у мамаши. Я понимаю, куда ты клонишь: утрата обоих экземпляров? Что ж, такое возможно. Но ведь, согласитесь, полностью надежного места найти невозможно — случайности бывают всюду… Впрочем, я не исключаю, что где-то до сих пор лежат и третий, и, может быть, четвертый экземпляры карты! Все равно без «ключа» они не работают!

— Интер-ресно!! — воскликнул Игорь. — И довольно стройно! Поясни тогда действия участников истории…

— Все просто. Оставив Саржиной карту и пообещав за ней вернуться, выкопать деньги и обеспечить мамочкину старость, Ефим уезжает, внеся изменения в паспорт. Устраивается в Красноярске, выжидает. Да, перед отъездом он «успокаивает» мать, что «ключ» к карте — название и расположение самой местности — знает только он сам. Через некоторое время в Красноярске его опознает и шантажирует Рубцов. Ефим вынужден взять того в долю по причинам, довольно правдоподобно изложенным Валерием Анатольевичем. Мы никогда уже не узнаем, как Рубцову удалось выманить у Саржина «ключ», но что он его узнал — это точно! Рискну предположить, что Ефим все же несколько «подстраховался»: он сказал Рубцову, что карта находится в тайнике за комодом, но не упомянул про дубликат у матери. Возможно, нечто человеческое в нем оставалось, и он не захотел «подставлять» мать.

— Не понял? — переспросил Никифоров.

— Ефим мог рассуждать так: зная «ключ», Рубцов может меня убить и отправиться за деньгами в одиночку. Если сказать, что карта у матери, он будет требовать ее у Саржиной. Та, в силу своего характера, добром карту не отдаст. Тогда Рубцов убьет мать и все равно завладеет картой. Вот он и решил, раз сидит «на крючке» у Рубцова, выдать тому вариант с тайником. С другой стороны, мать, не зная про тайник, перед смертью отдала карту «племяннице», надеясь на приезд сына или его представителя с «ключом» — терять-то теперь ей было нечего.

— Почему же Рубцов, зная про тайник и имея «ключ», отправился на поиски «племянницы», а не просто изъял содержимое? — спросил Игорь.

Оказалось, что Широков готов и к этому вопросу:

— Во первых, в переписке с Рубцовым, Саржина, вероятно, сама ляпнула что-то вроде: бумагу храню, жду не дождусь приезда! Это навело Рубцова на мысль, что мать знает о тайнике. В письме про болезнь, о котором упомянул Толстых, Саржина, должно быть, заверила: если со мной, мол, что-то случится, бумага будет у племянницы. Рубцова это привело к выводу, что либо Саржина достала карту из тайника и отдаст племяннице, либо у нее все это время хранилась копия, о которой умолчал Ефим. Потому он и послал, на всякий случай, Толстых наблюдать за тайником, а, узнав по приезде об оставленном племянницей комоде, пошел к ней прощупывать почву.

— А, по-моему, действия с момента встречи Саржина с Рубцовым разворачивались по-другому, — возразил Свешников. — Под нажимом последнего, Саржин вынужден был открыться перед шантажистом, но не полностью. Он выдал тому «ключ» — название местности, где зарыл деньги, сказал про тайник, но заверил, что в тайнике хранится, допустим, только половина карты, а вторая — в другом месте, которое известно только Саржину. И это до последнего момента останется гарантией его безопасности. Разговор происходил перед самым отъездом «приятелей» за деньгами в 1977 году. Рубцов стал требовать от Саржина открыть место хранения второй половины, произошла ссора, и Рубцов в гневе убил Саржина. Потом он прикидывает, что про вторую часть может знать только мать Ефима, и едет к ней. Но в Москве его перехватывают. А далее — суд и колония. Переписываясь позднее с Саржиной, он узнает, как предположил Стас, о наличии у той какой-то бумаги и сразу решает, что это и есть вторая половина карты, а первая лежит в тайнике за комодом. Поэтому, прибыв 20 июля в город, он и едет к племяннице, как полагает, за второй частью карты, собираясь первую заполучить позднее в тот же день. Но наша парочка его все же переиграла. Хотя, получается, что при идентичности карт, содержимое тайника не очень им помогло.

После непродолжительного молчания Широков заметил:

— Твой, Игорек, вариант вполне убедителен. Но давайте отложим окончательное разрешение этого вопроса до лучших времен. А пока зайдем с другой стороны — от Мониной. Валерий Анатольевич, Вы еще что-то раскопали, пока мы ездили к Козину и другим?

Никифоров встрепенулся, освобождаясь от назойливых мыслей, и посмотрел мельком в свои записи.

— В основном, я правильно описал примерный ход событий по делу Мониной. Виктория Ивановна родилась в 1954 году — на год позже Гвоздковой. Росла в Курске в детском доме. В 1971 году пришла на работу в горбольницу, где и познакомилась с Гвоздковой. По делу проходил некто Лаврентьев, которого Монина втянула в преступную деятельность в 1984 году. Этот Лаврентьев был преподавателем медучилища, когда там обучались подруги, а в 1980 перебрался в Курск на постоянное жительство. Так вот. Лаврентьев не только преподавал девицам науку, но и кое-что другое. Он был любовником Мониной. Мне удалось в ваше отсутствие созвониться с этим «деятелем». Не очень охотно, но он кое-что порассказал. В училище Рита с Викой были неразлучны. Частенько пользовались внешним сходством для розыгрышей. Например, в первоначальный период его «особых» отношений с Мониной, та как-то прислала на свидание вместо себя Риту. И, самое интересное: Монина однажды в разговоре с любовником о подруге сказала, что у Риты есть родственник — рецидивист, страшный человек, который недавно приезжал к ней и очень напугал. Насколько Лаврентьев помнит, Монина говорила об этом в заключительной фазе их знакомства — в период выпускных экзаменов. Таким образом, с уверенностью можно сказать, что она была в курсе событий в семье Пановых-Саржиных. Значит, могла знать от Риты и о нападении на инкассаторов, и о бегстве Ефима, и о переезде тетки.

Видя, что возражений нет, майор продолжал:

— Вернувшись в Курск, Монина «крутит любовь» с известным вам Олегом Михайловичем, а потом ловко подсовывает его подруге. Та выходит замуж за Гвоздкова в 1977 году. В 1983 — они оформляют развод. Причина — неверность мужа. Затем на Викином горизонте появляется Сомов Юрий Владимирович.

Родился он в 1949 году в Орловской области. В 1972 году поступил в Ленинградский госуниверситет, там занялся фарцовкой. В 1975 году его исключили из комсомола и вытурили из университета. Вернулся в Орел. Преступную деятельность не прекратил и, спустя 2 года, отбыл в места лишения свободы за спекуляцию. В 1982 году освободился, переехал в Курск. Устроился официантом, а потом — администратором в крупном ресторане. Тогда же, вероятно, познакомился с Мониной. Сначала Сомов привлекает подругу к спекулятивным сделкам, затем — к более серьезной работе: хищению дефицитных и наркосодержащих медикаментов. Как поведал нам Станислав, из беседы с Энгольд выясняется, что у Гвоздковой в 1983 году обнаружилась недостача лекарств, в которой Рита обвинила Монину. По всей видимости, тогда состоялся окончательный разрыв между женщинами. Думается, и в больнице Рите становится работать тяжело из-за влиятельных покровителей Мониной — судя по материалам дела такие были. Весной или в начале 1985 года Гвоздкова решает все бросить, уехать и начать новую жизнь. Списывается через отца с теткой. Отъезд намечает на 20 марта. Тут, в марте, по совпадению ОБХСС начинает реализацию разработки по преступной группе расхитителей лекарств. Если судить по оперативным материалам, фамилии Сомова и Мониной всплывают после 15 марта. Интересно, что как раз 15 марта на неофициальную беседу приглашалась Энгольд. Как я уже говорил, она, имея сама «рыльце в пушку», наводит наших на Монину. А от Мониной ниточка потянулась к Сомову. Гвоздкова незадолго до 15 марта из больницы увольняется по собственному желанию. Фамилия ее в наших материалах, действительно, не встречается…

Никифоров достал сигарету и закурил. Лицо его отражало внутреннее волнение, ибо цепь событий подходила к развязке.

— Интересно, что, поскольку эпизод с недостачей лекарств в 1983 году замяли, вспоминать об этом было не в интересах работников больницы: в ходе следствия о нем никто не проговорился. Гвоздкову по нему коллеги, естественно, не беспокоили. Теперь хочу высказать некоторые предположения. Монину кто-то предупредил об опасности и дал понять, что «заложить» ее могла только Гвоздкова. Вы не догадываетесь кто?

Что-то в интонации Никифорова насторожило Широкова, но он не подал вида и отрицательно замотал головой.

— Энгольд! — провозгласил майор. — Прикиньте: Энгольд 15 марта вынуждена была «засветить» Монину, чтобы не иметь неприятностей с ОБХСС. С другой стороны, услышав переданный сегодня Станиславу разговор Мониной с неизвестным абонентом, она тогда испугалась, что Виктория имеет в виду именно ее саму — Энгольд. Зная, как никто другой, монинский характер, Римма Францевна в панике, наверняка, решила отвести от себя возможную месть Викиных дружков. Вот она и постаралась убедить Монину, что Гвоздкова — виновница всех ее бед. Сделать это было нетрудно, учитывая неприязненные отношения между бывшими подругами. Энгольд же и предупредила под каким-то подходящим соусом, что Викторией интересуется милиция. «Хвост» за Мониной тянулся приличный — лет на десять лагерей. И она решила действовать, одновременно отомстив Гвоздковой.

— Вот черт! — вырвалось у Станислава. Он угрюмо стукнул кулаком себя по колену. — Что у Вас есть по отъезду Мониной?

Майор взял новую бумагу, заглянул в нее и сообщил:

— К сожалению, из-за нехватки сил наблюдение вели с 17 марта только за Сомовым. До 20 марта его контактов с Мониной не зарегистрировано. А 20 марта он утром ушел от «хвоста». Тогда же, после обеда, ушла с работы Монина. Есть показания соседей, видевших ее, выходящей около 15 часов из своей квартиры с большим чемоданом. Ну, а по опознанию трупа и прочему, с этим связанному, я вам поведал сегодня правильно.

— Выходит, Сомов с Мониной заранее запланировали убийство и подмену? — спросил Свешников.

— Вероятно, — согласился Свешников. — Я думаю, выглядело это примерно так: сообщники сели в одно купе. От Гвоздкова Монина знала номер вагона и место Риты. Ночью под каким-то предлогом она вызвала бывшую подругу в тамбур. Там уже ждал Сомов. Он придушил Риту, Монина переоделась в одежду убитой, облачив труп в свою, надела на палец жертве свое кольцо и сунула в карман профсоюзный билет. Потом тело сбросили на полотно между вагонами, Монина вернулась в купе, где ехала Гвоздкова и улеглась спать на ее место, а Сомов вернулся в свое купе.

— Первое! — не выдержал Игорь. — У них не было гарантии, что выброшенное тело изуродуется до неузнаваемости. А если бы они били по лицу в тамбуре, то должна была остаться кровь. Но, насколько я понимаю, следов таких найдено не было.

— Не было, — согласился Никифоров. — Но я припоминаю случай, когда в похожей ситуации убитого опустили за ноги в проем между вагонами и некоторое время тащили головой по полотну. Или, например, нога жертвы могла запутаться в тормозных шлангах, и тело тащилось аналогичным образом с тем же результатом.

— А волосы? — неожиданно вспомнил Широков. — Волосы-то у Мониной были длинные, а у Гвоздковой — короткие?

— В том-то и дело, что по имеющимся в деле показаниям сослуживцев, Монина явилась 20-го на работу с новой, короткой прической! — парировал майор.

— И все-таки, очень рискованное предприятие, — возразил Широков. — Монина должна была подумать, что после обнаружения «трупа», у милиции могут возникнуть вопросы к бывшей близкой подруге убитой, тогда обман раскроется.

— Конечно, она это предусмотрела, — с горечью заметил майор. — Вы когда-нибудь слышали, чтобы для допроса второстепенного свидетеля, каким представала в нашей ситуации перед следствием Гвоздкова, его лично вызывали за тридевять земель или хотя бы посылали к нему специально следователя? Как Вы знаете не хуже меня, в таких случаях отправляется отдельное поручение местным органам: произвести допрос по таким-то вопросам. Такое поручение наши к вам отправили, взамен получили добросовестный протокол допроса «Гвоздковой» по всей форме. Кому пришло бы в голову сверять подписи?

— Еще вопрос! — заявил Игорь. — Монину могли разоблачить утром соседи по купе — ведь как бы ни похожа она была на Гвоздкову, все же не сестры-близнецы!

— А почему ты решил, что Монина дожидалась утра? Она могла сойти на промежуточной станции, пока соседи еще не проснулись.

— Но тогда это заметила бы проводница: они обычно знают, кто и где из пассажиров выходит!

— Не обязательно. Кстати, есть более надежный вариант — мне он только что пришел в голову. Монина могла «спать», например, до самой Москвы, отвернувшись к стене. Тем более — на верхней полке. А при подъезде к столице все собираются, готовятся и не больно-то интересуются делами соседей. Да мало ли еще способов для предприимчивой особы!

— И все же это слишком рискованно, — продолжая сомневаться, сказал Свешников.

— Да, рискованно, но и расчетливо! Один ход со звонком по поводу исчезновения женщины в линейное отделение — и события пошли в нужном преступникам направлении! А если бы не он, искали бы сначала поезд, где ехала погибшая, потом опрашивали всех проводников этого поезда для определения вагона, в котором она ехала… Тогда, глядишь, всплыла бы еще одна женщина, похожая на убитую — и все приготовления и ухищрения летят к чертям!

Широков, вдруг, спросил у майора, почему никого не заинтересовала личность звонившего. Ведь в сочетании с фактом обнаружения трупа это могло насторожить.

— Эх, милый мой, — воскликнул Никифоров, — сам же знаешь, сколько доброжелательных сообщений поступает в дежурные части! Тем более, тот назвался пассажиром того же поезда. Дежурный где-то на бумажке чирканул. Вспомнил, когда получили телетайп о трупе женщины. Не будешь же сам себя дураком выставлять: кто звонил — не знаю, когда звонил — время не записал, подробности — так не спросил подробности у звонившего. Вот и сочинили для правдоподобия: «по поступившим от граждан сведениям…»

— Вот это женщина! Хотел бы я на нее посмотреть! — воскликнул Свешников.

— Посмотришь, коль повезет! — недовольно буркнул Широков.

— А дальше — просто, — подытожил свои умозаключения Никифоров. — Саржина племянницу столько времени не видела, сомнений у нее не возникало. Монина прижилась у тетки, вошла в доверие. Перед смертью добрая тетя оставила племяннице карту и проинструктировала о приезде «гостя». Та сообщила обо всем Сомову, с которым, вероятно, все это время поддерживала связь.

Обмен мнениями прервал звонок из дежурной части управления. Только что получили телетайпограмму от Ерофеева: сослуживцы подтвердили наличие у «Гвоздковой» обручального кольца и колечка с голубым камнем.

Между тем стрелки настенных часов перевалили уже за грань нового дня, и коллеги решили расходиться, чтобы с утра на свежую голову продолжить свои изыскания.

В номере гостиницы Широков с удовольствием принял холодный душ, пока Свешников отправился к горничной за чаем. Блаженствуя под острыми струями воды, Станислав с удовлетворением подумал, что день сегодня прошел не зря. Хотя в глубине души тревожила червоточинка сомнений. Новые факты позволили составить стройную картину всей истории в целом, но не дали желаемого направления для поимки преступников. Неужели снова тупик?

Продолжая размышлять, Станислав вернулся в комнату, растираясь плешивым махровым полотенцем с уродливым штампом гостиницы. Свешников полулежал на кровати, прикрыв глаза, и потягивал чай из граненого стакана в массивном подстаканнике с изображением неведомого герба. Близнец этого «шедевра» поблескивал на тумбочке возле кровати Широкова.

Поблагодарив друга за заботу, Широков забрался под одеяло, поставил подушку стоймя и с наслаждением отхлебнул жиденькое, но горячее варево. Так молча они предавались скромному «ужину». Потом Игорь неуклюже сполз в тапочки и прошлепал в ванную. Широков закрыл глаза, и в памяти стали сразу возникать лица людей, виденных в последние дни, но без какой-либо последовательности. Лица улыбались или, наоборот, хмурились, выражали гнев или радость…

Широков вздрогнул, выходя из сонного оцепенения, от неистового скрипа Свешниковской кровати, на которую вернулся постоялец после вечернего омовения. Неодобрительно высказавшись относительно стада слонов, невесть как забредшего в тихую гостиницу, Станислав повернулся к стене с твердым намерением поскорее уснуть. Однако Игорь был настроен на иной лад.

— Стасик! Интересно, где сейчас «уважаемая» Маргарита Сергеевна?

Широкова неприятно резануло, что Игорь назвал женщину привычным, но все же украденным именем. Он презрительно хмыкнул и промолчал, показывая нежелание обсуждать подобную тему. Но Свешникова молчание друга не смутило.

— Да-а… Узнав от Рубцова местоположение «клада» и имея на руках карту, парочка, небось, уже на пути к деньгам, а то и тратит себе спокойно… Жаль… Чертовски жаль…

Покосившись на молчаливую спину Широкова, он продолжал вещать:

— Судя по месту обнаружения машины, «голуби» летели к родным «пенатам», только — зачем? Неужели Саржин спрятал деньги где-то возле Курска?

Внезапно в голове у Широкова вспыхнула одна мысль, от которой мгновенно исчезли признаки надвигающегося сна. Он сел на кровати и уставился на стену поверх головы Игоря, что несколько обеспокоило последнего.

— Ты чего? — спросил тот, также усаживаясь в гнезде из одеяла.

На всякий случай Свешников даже обернулся, проследив взгляд Широкова, но ничего необычного на стене не обнаружил.

— Ты чего, Стасик? — повторил он.

Взгляд Станислава стал вполне осмысленным, и правый глаз хитро мигнул.

— Игорек! Внимательно следи за ходом мысли, ладно? Судя по упомянутой тобой находке машины «парочка» ехала в направлении Курска. Допустим — в Курск: нам ведь ничего не остается, как опять фантазировать. Примем это за основу, но не будем гадать — зачем они сюда едут. Итак, по прибытии в Курск им надо где-то остановиться. Где? У знакомых? Опасно, к тому же, Монина числится среди мертвецов. Понадобятся, как минимум, неприятные объяснения, а стоит ли рисковать, когда ставка в игре — 300 тысяч?

— А почему надо останавливаться в Курске? Можно ведь «осесть» недалеко от города.

— Как сказать. Монина знает, что милиция ищет Гвоздкову с приятелем. И в Курске — в том числе. Ведь Гвоздкова здесь родилась, отсюда приехала! Если не фотографии, то уже приметы, наверняка, есть у каждого постового. В маленьком населенном пункте, где все знают друг друга, появление незнакомцев сразу бросится в глаза. Значит, там «засветиться» легче. Другое дело — большой город! Я не прав?

— Ну-ну! — вместо ответа подбодрил друга Свешников.

— Допустим, что парочка останавливается все же в городе, но не у бывших друзей и знакомых. Значит — в гостинице?

— Почему? Можно снять комнату, например.

— Можно. Но это гораздо сложнее: Курск — не курорт. Поиски комнаты требуют времени и сопровождаются лишней беготней, контактами с разными людьми, прочими хлопотами. Куда надежнее и проще — гостиница!

— Но в гостинице нужны паспорта, а это…

— Вот именно — паспорта, — перебил Широков. — А ведь у них есть прежние паспорта — настоящие, родные паспорта на имя Мониной и Сомова!

— Ты хочешь сказать?..

— Да, да и да! Они же считают, что концы здешней истории надежно упрятаны, и, если мы до них доберемся, то не скоро. А когда доберемся, — их уже и след простыл! Нам же чертовски повезло, что я невольно предстал перед Пановым корреспондентом. Иначе неизвестно, как бы пошел разговор с ним вообще. Возникла бы ситуация, при которой я бы захотел посмотреть фото его дочери? По крайней мере, заранее у меня и мысли такой не было.

Широков возбужденно заходил по узкому межкроватному проходу, машинально допив остатки Свешниковского чая.

— А считать, что Бубенцов — не Бубенцов, и вовсе оснований не было. Пусть милиция ищет Гвоздкову и Бубенцова, а Монина с Сомовым пока спокойно обтяпают свои делишки!

— Но ведь Сомов во всесоюзном розыске?

— Ха! Через три года про объявление во всесоюзный розыск помнит только опер, ведущий дело. Тебе ли это не знать?

— А прописка?.. У них же в тех паспортах курская прописка. Как это воспримется в гостинице?

— Очень просто! Ремонт квартиры, поругалась с мамой, с мужем!

Свешников тоже вскочил и в волнении начал зачем-то натягивать брюки.

— Сейчас прикинем, — пообещал он, доставая из пиджака ручку и блокнот. — Так. Монина и Сомов уехали от нас вечером 22 июля. В 11 часов они бросают машину в районе Тулы. Думаю, до Курска они добрались ночью или утром 24-го. Значит…

— Значит, надо проверить все гостиницы, не останавливались ли в них Монина и Сомов, начиная с вечера 23 июля, — докончил Станислав.

Игорь накинул рубашку, пригладил ладонью волосы и направился к двери.

— Идея, конечно, бредовая, но в этом что-то есть! — заметил он. — Пойду возьму у дежурной городской телефонный справочник. Как я понимаю, ты не собираешься откладывать проверку до утра?

— Вот именно! — поддакнул Станислав. — Время — деньги, почти в прямом смысле слова.

Свешников вернулся через пару минут, неся в руках потрепанную книжку.

— Держи, — проворчал он. — Пришлось будить дежурную и выслушивать массу «приятных» эпитетов в адрес полуночника, мешающего заслуженному отдыху уставшего за день работника гостиницы.

Широков в ответ только ухмыльнулся и забрался с телефонным аппаратом на кровать. Затем быстро нашел список гостиниц.

Надо сказать, что поднимавшие трубку лишь после изрядной очереди гудков дежурные администраторы явно не были обрадованы ночными звонками. Хотя в каждом случае, представившись, Станислав рассыпался кучей извинений и прямо-таки молил о помощи в очень срочном и важном деле. Отдельные смягчались, тронутые надеждами, которые возлагает на них уголовный розыск в расследовании жуткого преступления. Подавляющее же большинство лишь скрепя сердце выполняло требуемое, всей интонацией высказывая свое отношение к «возмутителям» спокойствия. Были случаи, что трубки попросту бросали, и Широкову приходилось через некоторое время дозваниваться повторно: кого-то увещевать, кому-то прямо угрожать карами земными, чтобы заполучить-таки желаемые сведения.

Свешников все это время сидел напротив, ободряя друга то словом, то взглядом, периодически со смешками выслушивая забористые тирады, которые Станислав отпускал в адрес работников отечественного сервиса при зажатом ладонью микрофоне — по понятным причинам очно он этого сделать не мог.

Список гостиниц таял, ничего интересного не появлялось, Станислав все больше нервничал, да и Свешников тоже. «Литературные» экскурсы Широкова становились все более сочными и цветистыми.

Завершив безрезультатный разговор с последней из числящихся в справочнике гостиниц, Широков в досаде бросил аппарат на тумбочку так, что тот, бедный, жалобно пискнул. Игорь выразительно постучал ногтем по часам и предложил все же поспать, так как шел третий час ночи. Однако, Широков соскочил с кровати и начал одеваться.

— Ты куда, рехнулся, что ли? — удивился Игорь.

— Мы ведь в свою гостиницу не звонили! Пойду к администратору.

— Ты что, думаешь Монина настолько обнаглела, что поселилась напротив управления милиции?

— Обнаглела — не обнаглела, а проверю — все равно сон прошел.

Игорь только скептически пожал плечами и повертел у виска указательным пальцем.

Старый «Жигуленок» Никифорова, подскочив на очередной колдобине, досадливо фыркнул и остановился возле здания, где помещалась бесединская милиция. Широков, выбравшись на волю, с наслаждением распрямился. Вслед за ним с заднего сидения, кряхтя и зевая, вылез Игорь. Глядя на его всклокоченную голову и прищуренные от яркого утреннего солнца глаза, Станислав невольно улыбнулся: друг в этот миг очень походил на матерого крота, решившего подышать свежим воздухом на пороге норы.

Утро было теплым и спокойным. Городок, одетый в пыльную зелень садов, досматривал свои нехитрые провинциальные сны. Звенящую тишину нарушали периодические выкрики петухов да далекий лай охраняющих хозяйские владения собак. У них, вероятно, наступило время профилактической переклички.

Никифоров подергал запертую дверь ОВД и требовательно стукнул по ней кулаком. Однако это не привело к желаемому результату.

— Вот черт! Дрыхнут, как суслики, — проворчал он, барабаня с новой силой.

Наконец, дверь приоткрылась, и в ограниченной стальной цепочкой щели обозначилось сонное лицо мужчины.

— Чего шумим? — довольно миролюбиво осведомилось «лицо» басом.

Предъявленное удостоверение и сказанные при этом крепкие слова по поводу несения службы дежурным нарядом моментально привели местного представителя власти в рабочее состояние. Отворив дверь, помощник дежурного в чине сержанта, смущенно оправдываясь, провел гостей в помещение дежурной части. Здесь прибывших встретил молоденький лейтенант с детским лицом и удивленными глазами. Он торопливо приводил в порядок свою форму.

— Оперативный дежурный — лейтенант Соколок! — отрекомендовался юноша.

— Дрыхнуть всем составом наряда изволите, товарищ дежурный? — сухо осведомился Никифоров.

Широков сочувственно оглядел покрасневшего парнишку.

Между тем Никифоров поостыл, убедившись, что лейтенант искренне огорчен и переживает, а, значит, есть надежда, что вывод сделает.

— Где нам найти начальника?

— Майор Бережнов живет недалеко отсюда. А, вообще, у него имеется телефон! — на одном дыхании отрапортовал дежурный.

— Тогда — соедините, — распорядился Никифоров.

Представившись начальнику, Валерий Анатольевич кратко изложил причину визита и обосновал необходимость срочного розыска всем наличным составом. Видимо, начальник понял серьезность ситуации. Выслушав его ответ, Никифоров положил трубку на отведенное ей место на пульте и сказал Соколку:

— Труби общий сбор, лейтенант!

Бросив благодарный взгляд на Никифорова, что тот его не «заложил» начальнику, лейтенант быстро отдал необходимые распоряжения появившимся к этому моменту остальным членам оперативной группы. Гостям же предложил обождать в кабинете начальника, который любезно открыл помощник дежурного.

Майор Бережнов прибыл примерно через полчаса. За это время Широков обсудил с товарищами общие направления поиска.

Войдя в кабинет, хозяин шумно поздоровался с присутствующими и энергично одарил каждого крепким рукопожатием. Это был высокий, ладно скроенный мужчина с волевыми чертами лица. Обтягивающий мощный торс китель, казалось, вот-вот лопнет от избытка жизненных сил владельца. Контраст с этой серьезной внешностью составляли веселые карие глаза и добродушная улыбка. Поскрипывая полным комплектом новеньких ремней и начищенными до зеркального блеска сапогами, майор прошел к письменному столу и осторожно сел на стул, истошно пискнувший под его массой. Усадив коллег, Бережнов позвонил дежурному и велел направить к нему зама по опер-работе и начальника розыска, как только те появятся. Затем принялся выяснять у Никифорова состояние здоровья и служебные успехи общих знакомых в областном управлении. С приходом своих сотрудников майор сразу стал серьезным и перешел к делу, предложив гостям поведать, какие у них возникли проблемы.

Широков не счел нужным погружаться в дебри истории. Он обрисовал дело так, что 24 июля, вероятно, в Беседино прибыли два опасных преступника, за которыми тянется след нескольких злодеяний, в том числе, — трех убийств. Цель их — заполучить деньги, зарытые где-то в окрестностях Беседино. Необходимо установить место пребывания преступников и задержать их. Если они уже исчезли, то шаг за шагом восстановить их действия здесь. Надо раздать фотографии и приметы разыскиваемых всем сотрудникам, подключить дружинников.

Следует проверить гостиницу и все возможные адреса, где обычно останавливаются приезжие в частном секторе, а также магазины, ларьки, столовые, в которых могли приобретать продукты или иные вещи эти двое. Просто потолковать с жителями, особенно — на окраинах. Поработать на автобусной станции, побеседовать с водителями здешних предприятий и организаций: может кто подвозил разыскиваемых. Хорошо бы направить людей в близлежащие деревни, поискать следы там. И, конечно, перекрыть въезды-выезды, пока не будет ясно, здесь преступники или нет.

Бережнов заверил, что сил своих у него достаточно, и предложил гостям оставаться «на связи», а при получении каких-либо интересных сигналов сразу подключаться к их проверке на месте. Предложение было вполне разумным, а поэтому — принято.

Затем все вместе отправились инструктировать собравшийся в ленинской комнате личный состав.

Через час машина поиска была запущена на полную мощность. В опустевшем здании милиции остался только дежурный наряд.

Началось так не любимое Широковым ожидание — извечная игра в рыбака и рыбку. «Что делать, если поиски не дадут результатов? — размышлял он. — Где тогда искать кончик оборванной ниточки?» Некоторое время Станислав еще ломал голову над этим неприятным вопросом, но так и не нашел приемлемого ответа. Вздохнув, он рассеянно взглянул на Свешникова с Бережновым, целиком погруженных в перипетии начатого ими шахматного сражения. На лицах соперников застыло выражение отрешенности от всего земного.

«Счастливчики» — завистливо подумал Станислав, сам не питавший большой любви к этой игре. Чтобы как-то себя занять, он взял с журнального столика первый попавшийся номер журнала «Советская милиция» и принялся его проглядывать, пытаясь сосредоточиться на прочитанном. Однако вскоре убедился, что в голову ничего не лезет, и, отложив журнал, удобнее уселся на стуле, прикрыв глаза.

В кабинет вернулся Никифоров, ходивший звонить из «дежурки» своему начальству. Устроившись рядом с Широковым, он сказал:

— Все нормально: получил полное «добро» от полковника. Более того, принято решение о возобновлении уголовного дела в отношении Сомова и Мониной. Как ты понимаешь, в отношении Сомова было выделено отдельное производство, а потом — приостановлено. По Мониной же, в связи со смертью, дело вообще прекратили. Теперь дополнительно сегодня же сориентируют по преступникам все службы. Создается следственно-оперативная группа. Она немедленно начнет документировать все факты, которые удалось нам вчера установить. Так что Вам с Игорем самим этим не надо будет заниматься: получите копии и необходимые справки.

Станислав кивнул, не открывая глаз. Ему ужасно захотелось спать.

— Да что ты, ей Богу! — попытался взбодрить товарища Никифоров. — Ты знаешь, какую сенсацию произвели в управлении этой историей! Мое начальство аж забегало. Представляю лицо генерала, когда ему доложили, что «парочка» объявилась под другими именами, да и денежки инкассаторские «всплыли»!

— Представляю… — криво усмехнулся Широков. — Только нам от этого не легче.

Он поделился с Никифоровым своими невеселыми думами.

— Не может быть, чтобы не нашли зацепок! — решительно возразил тот. И, помедлив, добавил:

— Если преступники здесь действительно побывали.

— Во-во! Если побывали, — протянул Широков.

Установившееся молчание прерывали лишь редкие телефонные звонки, при которых всякий раз присутствующие с надеждой обращали взоры к Бережнову. Но тот уже после первой фразы делал виновато-отрицательный знак глазами.

Лишь в девять часов поступила первая, заслуживающая внимания информация: шофер рейсового автобуса, прибывшего из областного центра, опознал Монину и Сомова среди пассажиров, ехавших несколько дней назад на его автобусе из Курска в Беседино. Свешников с Никифоровым поехали на автостанцию побеседовать с водителем и оформить его показания официально.

Широков ощутил, как возвращается былая уверенность. Теперь сомнения отпали: Монина и Сомов были в Беседино, и розыск ведется в правильном направлении.

В подтверждение этому еще через полчаса Бережнову сообщили, что нашли хозяйку, у которой преступники останавливались на постой. Широков бегом бросился на улицу, где ждала машина дежурной части.

На окраине городка, на перекрестке двух «деревянных» улочек ждал пожилой капитан — местный участковый.

— Капитан Лавров, — представился он, отряхивая с мундира поднятую машиной пыль и недобрым взглядом одаривая водителя.

— Виноват Прокопыч! — весело гаркнул молодой сержант, хотя весь его вид отнюдь не свидетельствовал об искренности извинений.

— Я вот тебе нипеля на всех колесах повыкручиваю! — проворчал участковый.

Станислав не склонен был выслушивать дальнейший обмен «любезностями», поэтому нетерпеливо попросил Лаврова перейти к делу.

— Значит, так. Я, как задание получил, сразу начал смекать, кто же мог на моем участке жильцов пустить… Да так, чтоб тайком от меня! Я ведь здесь, почитай, десяток годков в участковых — всех лично знаю, — обстоятельно начал капитан, отводя Широкова чуть в сторону от машины. — Взял под подозрение пять адресов. Проверил. В четырех — чисто. А вот в пятом…

При этом он показал рукой в направлении третьего от перекрестка домика, спрятавшегося среди деревьев фруктового сада.

— Там тетка Ульяна живет. Пробавляется торговлей овощами и фруктами. Частенько аж в Курск торговать ездит. Да и «первач» гонит. Но хитрая: никак поймать за руку не могу. Так вот. Соседи заметили, что проживала у нее на днях одна парочка: он — высокий худой в «варенке», она — симпатичная блондинка. Я, как узнал, пошел на рынок к Ульяне. Она подтвердила, что жили. А потом понесла меня: «Чего в мою личную жизнь лезешь? Уж и родственников принять нельзя! Не твое собачье дело!» Ну я ее — «за жабры» и домой спровадил. До Вашего приезда решил больше сам ничего не предпринимать.

— А гостей уже точно нет?

— Нет. Я в доме сам был.

Широков кивнул, отметив расторопность участкового, и решил, не откладывая, познакомиться с теткой Ульяной.

— Очень интересно получается! — воскликнул Игорь, когда Широков передал ему, Никифорову и Бережнову свой разговор с теткой Ульяной.

— С учетом показаний водителя автобуса и одного местного жителя, видевшего вечером в воскресенье этих двоих возле здешнего кладбища, общая картина как будто проясняется, нет? — высказался Никифоров.

Однако товарищи промолчали. Широков приводил в порядок метавшиеся в голове мысли: Свешников также напряженно что-то обдумывал, не отрывая взгляда от висевшей на стене карты местности. Бережнов просто с интересом наблюдал за остальными, считая неудобным задавать распиравшие его вопросы.

Затем Игорь, наконец, подошел к карте и, задумчиво разглядывая нанесенные на нее условные обозначения, предложил:

— Кладбище… Река… Может, попробуем поискать место раскопок? Глядишь, что-то новое узнаем!

— Что? — спросил Никифоров.

— Ну… — неопределенно промычал Игорь, — хотя бы получим общую картинку места, где зарыты деньги.

— Это не к спеху, — возразил Валерий Анатольевич. — И времени потребует изрядного, а его у нас нет. Тем более, по-моему, денег они не нашли. Либо кто-то опередил, либо… Либо сведения о кладе оказались ложными!

— Да, судя по психологии их поведения, Монину на этот раз постигла неудача, — согласился Игорь. — А что касается причин, то могли просто не найти место. Возможно, осмотр раскопа что-то прояснит.

Внезапно Широков вскочил, почти отшвырнув стул, на котором сидел.

— Мужики! Кажется… — начал он хриплым голосом, но тут же замолчал. Он прикрыл глаза, что-то вспоминая.

— Ты чего, Стасик? — полюбопытствовал Свешников.

— Мне срочно нужен географический атлас СССР или лучше России!

Бережнов недоуменно посмотрел сперва на Станислава, потом — на остальных, проверяя, не ослышался ли он.

— Ты думаешь, Саржин имел в виду не это Беседино, а какое-то другое? — быстро переспросил Игорь, начиная понимать друга.

Вместо ответа Широков посмотрел на Игоря и серьезно спросил:

— Ты помнишь, весной Славка Белозеров собирался покупать дом где-нибудь в деревне?

— Помню… — не очень уверенно подтвердил Свешников.

— Помнишь, он брал отгул и ездил смотреть перед майскими праздниками? Рассказывал потом, что место там красивое, речушка есть, но дом уж слишком трухлявый.

— Вроде, было такое…

— Помнишь, как деревня та называлась?

Игорь молча смотрел на друга, хлопая глазами: он вспомнил название.

— Да-да, Беседино она называется! — воскликнул Широков.

В комнате установилась тишина, даже голоса прохожих с улиц доносились будто бы приглушеннее.

Бережнов очнулся первым. Он схватил трубку телефона и приказал дежурному «лететь» в библиотеку за атласом (благо, библиотека находилась рядом с милицией).

Никифоров хмыкнул и потер руки.

— Далеко это Беседино от вашего города?

— Точно не знаю, но, вероятно, не далеко, иначе бы Славка не присмотрел там дачу, — ответил Станислав.

— А что? Вполне возможно, что Монина и Сомов сделали из верной предпосылки ошибочный вывод. Оба они вряд ли хорошо знают наши окрестности. Зато Курскую область, где Монина родилась, — значительно лучше. И, узнав от Рубцова название «Беседино», сразу подумали о том, что им знакомо, — оживленно прокомментировал Свешников.

— Да и сама история началась здесь, в области. Саржин отсюда родом, — Никифоров хлопнул в ладоши и по-детски обрадовался: — Вот так шутку судьба с ними сыграла! Столько всего наворочать — и на тебе!

Коллеги продолжали обсуждать ситуацию, когда вошел дежурный и подал начальнику толстый фолиант. Майор поблагодарил офицера, но тот не спешил уходить.

— У тебя что-то еще, Савченко?

— Не знаю, важно ли это, товарищ майор… — сказал Саэченко с явно выраженным украинским акцентом.

— Давай-давай, не тяни!

— Я когда книгу брал, библиотекарша удивилась, что это, вдруг, всем атласы понадобились. Их ведь никто по нескольку лет не спрашивал…

— Ну и что?

— Вот и я спросил: «Ну, и что?» А она объяснила, что вчера утром заходили двое приезжих — мужчина с женщиной — тоже атлас спрашивали и минут двадцать его рассматривали…

— Да? — удивился Бережнов.

Тем временем Станислав забрал у майора атлас, пробежал глазами по оглавлению и открыл книгу в нужном месте. Страницы с искомым номером не было… Вместо нее торчал обрывок. Широков развернул атлас и красноречиво продемонстрировал находку товарищам, констатируя:

— Не одни мы такие умные, оказывается…

Никифоров вскочил, подхватил дежурного под руку и коротко бросил:

— Мы — в библиотеку! А вы тут пока соображайте…

Свешников подсел к другу, и они вместе начали перелистывать соседние страницы. На одной из них быстро обнаружили кусок своей области с кружком родного города. Чуть в стороне, в направлении областного центра, отыскалась и точка с надписью «Беседино». Если верить карте, расстояние до нее составляло километров сорок, а рядом с деревней тонкой ниточкой река.

— Тебе не кажется, что мы — на верном пути? — радостно воскликнул Свешников.

— К сожалению, не только мы, — трезво оценил ситуацию Широков.

И предложил Бережнову дать отбой по розыску.

Еще через пятнадцать минут вернулся Никифоров. Он сообщил, что библиотекарь уверенно опознала на фото обоих разыскиваемых. По ее словам, те зашли к ней вчера утром в девять часов сразу после открытия. Пробыли минут пятнадцать — двадцать. Что интересно, Мониной якобы стало плохо, и библиотекарю пришлось уходить внутрь хранилища за лекарством. В ее отсутствие, видимо, и выдрали лист.

— Следовательно, уехали «наши друзья» не в 7 утра — сразу после ухода от Ульяны, — а не раньше половины одиннадцатого, — задумчиво произнес Станислав. — В Курске могли быть после полудня. Предположим, повезло: они взяли билеты на самолет и улетели в Москву. Поздно вечером могли сесть на наш поезд или выехать в областной центр электричкой. Значит, сегодня в первой половине дня они могут быть уже в Беседино… Вот черт! Неужели снова опоздали?!

— Подожди, Станислав. Сейчас — лето, на самолет не так-то просто взять билеты, да еще в день отлета. Так что более вероятен вариант с поездом. Допустим, сели они на него в 14 часов в Курске и…

— И на наш поезд уже не успели, — встрял репликой Игорь. — К тому же, не поехали бы они через «нас». Что Монина — дура: соваться в развороченное осиное гнездо? Через область гораздо безопаснее. А если так, то в областной центр они добрались глубокой ночью или рано утром, в лучшем случае…

— Все равно, при везении, они уже могли к этому времени добраться до Беседино, — упрямо заявил Широков.

Все посмотрели на стенные часы. Стрелки едва перевалили за 12 часов.

— Чего же мы ждем? Надо срочно связываться с Ерофеевым! — рассерженно крикнул Свешников. — Может быть, успеем…

Бережнов быстро связался со своей «междугородкой» и, употребляя поразительную смесь прошений, увещеваний и угроз, добился быстрой связи с Курской междугородней телефонной станцией. Здесь в дело вступил Никифоров. Валерий Анатольевич пригласил к телефону свою знакомую — старшего диспетчера, к счастью, оказавшуюся на смене. Она пообещала сделать все возможное.

К радости всех, минут через десять напряженного ожидания телефон взорвался частыми длинными гудками. Широков перехватил протянутую Бережновым трубку и притиснул ее к уху. Женский голос спросил номер. После треска и шорохов возникли довольно четкие гудки, а вслед за третьим из них — на удивление ясный голос подполковника. Стараясь сдерживать волнение, Широков доложил последние новости, но в заключительной фразе все же почти сорвался на крик.

— Вы меня поняли, Петр Сергеевич? Монина и Сомов выехали вчера после обеда из Курска. Надо перехватывать их в Беседино. Деньги там. Возможно, — в районе кладбища и речки!

— Понял, — заверил Ерофеев. — Это Гвоздкова и Бубенцов теперь такие фамилии носят?

— Да! У них и паспорта на эти фамилии! Курские паспорта! Не теряйте ни минуты!

Ерофеев заверил, что все понял, и напоследок распорядился держать связь через начальника Курского уголовного розыска.

Широков в изнеможении откинулся на спинку стула и вытер рукавом вспотевший лоб. Он не сомневался, что дома примут все возможные меры, но…

— А ты молодец, Станислав, ловко сообразил про Беседино-двойник! — искренне похвалил Никифоров.

— Это мой друг! — гордо заметил Свешников и взъерошил Широкову волосы.

Все заулыбались.

— Да ну вас! — отмахнулся Станислав, но похвала была приятна. — Ты бы своему начальнику позвонил, Валера.

Никифоров встрепенулся и пошел в «дежурку».

— Ну так, — взял инициативу в свои руки после его возвращения Бережнов. — Вы, как я понимаю, сегодня еще не завтракали, а уже обедать пора. Приглашаю ко мне отобедать!

— А это удобно? — спросил Игорь, хотя, по мнению Станислава, ему бы можно было подобные вопросы и не задавать.

— Конечно! — заверил майор.

— Хорошо, только ради Игоря, — согласился Станислав. — А потом — сразу в Курск.

По дороге к дому начальник милиции заверил, что место раскопок он все же найдет, и все материалы переправит Никифорову для передачи коллегам.

В областном управлении Широков со Свешниковым появились в пять часов, наскоро приведя в порядок свой внешний вид в гостиничном номере. На это время была назначена «встреча в верхах», как выразился Никифоров, куда руководство управления пригласило обоих друзей.

Оказалось, что не только майор питал недоверие к трактовке событий тринадцатилетней давности. Но до последнего времени поводов возвращаться к ним не было, да и многие участники до сих пор занимали достаточно влиятельные посты и отнюдь не горели желанием ворошить былое.

И только события последних дней позволили несмирившимся реализовать свои чаяния, опираясь на новые факты, которые, хочет кто-то этого или не хочет, «прикрыть» уже не было возможности. К числу первых, сохранивших в глубине души желание дойти до истины, относился заместитель начальника управления по оперативной работе полковник Топорков, занявший свой пост сравнительно недавно и имевший за плечами без малого четверть века розыскной работы. Когда-то и он имел непосредственное отношение к «инкассаторскому делу», но тогдашнее служебное положение не давало ему возможности отстаивать свою точку зрения. Узнав вчера от начальства Никифорова первые результаты совместных действий с приехавшими коллегами, Топорков снова воодушевился и сделал все от него зависящее, чтобы возобновить давно сданные в архив дела. Сегодня утром под его крылом сформировалась внушительная по составу и представительству следственно-оперативная группа, сразу активно принявшаяся за работу.

Именно на короткое совещание этой группы и привел товарищей Никифоров. Тут Широкову пришлось обстоятельно поведать обо всех фактах, установленных как дома, так и здесь, в Курске. Станиславу понравилось, что местные товарищи серьезно и профессионально подошли к делу, и уже активно действуют не только по проложенным приехавшими дорожкам, но и углубляют русло поиска новых фактов и доказательств. Но больше всего порадовало отсутствие даже намека на «дележ шкуры неубитого медведя», как это еще часто случается в милиции. Никто не заводил разговора о том, где должно будет впоследствии сосредоточено расследование — ведь преступления совершались на двух разных территориях. И это тем более удивительно, что и в одном городе соседние райотделы нередко вели тяжбы друг с другом из-за определения подследственности по тем преступлениям, которые совершались на границах районов. Общеизвестным анекдотом стала история, где прибывшая на место происшествия опергруппа обнаруживает труп, ноги которого лежат на территории одного района, а голова — другого; она быстренько перепихивает труп соседям, надеясь избавить свой отдел от хлопот. Так было в прошлом, но и теперь еще случалось.

Слушая короткие доклады руководителей направлений работы, Широков несколько раз ловил себя на мысли, что нет сообщений от Ерофеева, и тревожно переглядывался со Свешниковым.

Наконец все нюансы полностью были обсуждены, и Топорков распустил подчиненных. Вдруг через толпящихся у выхода из кабинета пробрался помощник оперативного дежурного по управлению и громко выкликнул имя Широкова. Станислав подошел и взял у офицера листок стандартной бумаги.

Незнакомая рука довольно разборчиво набросала на листке несколько фраз, под которыми красовалась фамилия шефа. Прочитав сообщение, Широков опустошенно опустился на стул и закрыл глаза. В висках неистово стучали десятки молоточков, по телу разлилась предательская слабость.

Присутствующие, не успевшие еще выйти, с любопытством смотрели на Станислава.

— Все! — едва слышно сорвалось с его губ.

Игорь тут же подскочил к другу, вырвал бумажку из рук и достаточно громко скороговоркой прочитал:

— Монина и Сомов задержаны с деньгами. Все в порядке. Подробности при встрече. Спасибо. Ерофеев.

Кабинет наполнился возбужденным гулом: кто-то жал Широкову руку, кто-то поздравлял, а потом все стихло — комната опустела. Игорь присел рядом и обнял друга за плечи, что-то нашептывая на ухо. Но Станислав все так же сидел с закрытыми глазами. Понимая его состояние, Топорков отвернулся к окну, не считая нужным что-либо говорить.

Струи дождя нещадно хлестали по стеклам продирающегося сквозь непогоду автобуса. Станиславу они казались ручьями пота, заливающими многочисленные глаза усталой машины. Едва проникающий в салон тусклый свет серого дня как нельзя лучше способствовал сонной дреме. Судя по часам, до дома оставалось минут пятнадцать езды. Покосившись на сладко посапывающего рядом Свешникова, Широков вновь прикрыл глаза. Голова отяжелела, веки пощипывало, но сон пропал. «Странно, еще вчера вечером ходил по чужому городу за тысячу километров отсюда, а через полчаса открою дверь своей квартиры… Спасибо Никифорову: сумел-таки впихнуть нас в последний самолет… Ночью дремали в поезде дальнего следования, потом сели на первый рейсовый автобус из областного центра… Две ночи почти без сна… Устал, определенно устал…» Широков улыбнулся, предвкушая горячий душ и крепкий кофе.

Тем временем автобус уже въехал в город и шелестел колесами по мокрому асфальту нового микрорайона. Прохожие опасливо отскакивали от края тротуара, спасая обувь, брюки и платья от грязных брызг. Притормозив у светофора, машина плавно повернула направо и остановилась под козырьком автовокзала.

Станислав растолкал недовольно брыкающегося Игоря и пробрался к выходу. Минут пять они прятались под свешниковским зонтиком, ожидая троллейбус, уговорившись подойти в управление к одиннадцати.

Станислав, Игорь и Наташа наскоро поели в ближайшем кафе и вернулись в управление. По молчаливому уговору «производственных» тем старались не касаться, поэтому разговор преимущественно «вертелся» вокруг похождений друзей в Курске. Причем Свешников не преминул пожаловаться на Широкова, «с которым, как всегда, ходил голодным и утром, и днем, и вечером».

— Представляете, Наталья Николаевна, я однажды рискнул — проявил заботу, оторвав от родного желудка в пользу этого «жлоба» две котлеты, помидор и яблоко! Так он умял — не поморщился — и спасибо не изволил сказать. Вместо этого обругал меня же обжорой и лишил ужина, всучив перед сном стакан чайных обмывков! Ба-альшой паразит!

Все трое рассмеялись, а Свешников вдохновенно продолжал:

— Одно вспомнить приятно — обед у начальника бесединской милиции. Вот уж покушали! Почти как дома! А борщ…

Он сладострастно закатил глаза и плотоядно сглотнул.

— Ага! — подтвердил Широков. — Мне было стыдно, когда этот обжора похвалил борщ и напросился на вторую тарелку.

— Не напрашивался я! Просто хозяйка, как любая нормальная женщина, с удовольствием смотрела на хорошо кушающего мужчину. Почему не сделать человеку приятное?

Широков только укоризненно покачал головой и посмотрел на улыбающуюся Наташу.

— И эта туда же! — воскликнул он. — Нет, ребята, я вам не компания!

— Ханжа ты, Станислав! — нравоучительно заявил Игорь. — В жизни не так много радостей, чтобы добровольно лишать себя одной из них. И не уверяй, что общепитовский обед — мечта всей твоей жизни! Холостяк ты неухоженный!

Довольный собой, он хохотнул и многозначительно взглянул на друга. Однако ни Станислав, ни Наташа шутки не поддержали, а, наоборот, перестали улыбаться. Свешников сообразил, что сморозил не то, и деловито предложил, посмотрев на часы:

— Времени-то уж без пяти два! Пошли-ка к шефу…

После непродолжительных дебатов решили беседовать одновременно в соседних комнатах: Ерофеев и Червоненко — с Мониной, а Широков с Игорем брали на себя Сомова. Это позволяло оперативно обмениваться информацией и стыковать показания. Напоследок подполковник обратил внимание на некоторые новые сведения, способные помочь в диалоге.

Широков выбрал ту же комнату в ИВС, где раньше допрашивал Петренко. Когда конвойный ввел Сомова, Станислав с интересом оглядел человека, о котором столько раз слышал последние дни, а видел… Видел мельком только однажды. Да, ошибки не было — с этим мужчиной они столкнулись на улице 22 июля. Вероятно, Сомов тоже что-то припомнил. В его глазах отразилось удивление, и он прищурился, как бывает, когда человек напрягает память.

— Вы не ошиблись, — усмехнулся Станислав, — это я налетел на Вас как-то утром неделю назад. Бубенцов Юрий Сергеевич, если не ошибаюсь?

— Да, — не моргнув глазом, подтвердил Сомов.

— Так получится у нас разговор?

В ответ последовала та же ухмылка и пожатие плечами.

— Спрашивайте…

— Хорошо. Зачем Вы приехали в Беседино?

— Отдохнуть. Воздухом подышать.

— Да? И поохотиться? — Широков сделал выразительный жест, согнув указательный палец.

— «Пушку» имеете в виду? Это так — баловства ради. Времена нынче неспокойные. За незаконное хранение и ношение оружия готов ответить! — бодро заверил «Бубенцов».

— Смотрите, какой герой! — вставил реплику Свешников. — Что за бумажка была у Вас в кармане?

— Какая бумажка?

— Та, где описано место хранения клада или еще чего-то подобного. Как в книжках про пиратов. «Остров, сокровищ» читали?

— Читал, конечно. А бумажку подобрал у дома, где мы с Ритой остановиться хотели. Меня самого содержание заинтриговало: вдруг, и правда — клад!

— Вы всегда мусор подбираете? — съязвил Игорь.

— Не всегда — только по четвергам! — нахально парировал «Бубенцов».

«Издевается, — решил Станислав. — А, может, нас прощупывает. Ну, что ж, раскроемся немного…» Вслух же сказал:

— Деньги-то мы нашли, Юрий Сергеевич! Именно там, куда Вы прутик воткнули — в точном соответствии с написанным на бумажке.

«Бубенцов» достойно встретил удар, только зрачки глаз едва заметно сузились.

— Да ну? — почти искренне удивился он.

— Не верите? Тогда сами посмотрите.

Широков выложил на стол десяток фотографий, сделанных при раскопке и вскрытии чемодана с деньгами, внимательно наблюдая за Сомовым. Тот сперва только скосил глаза, но любопытство победило. Он протянул руку и взял пару карточек. Потом молча вернул их на место.

«Начинает нервничать, — с удовлетворением подумал Широков, заметив подрагивание пальцев на руке задержанного».

— Сказки рассказывать глупо. Тем более что Ваши манипуляции на склоне холма засняты на фотопленку.

Станислав передал «Бубенцову» еще несколько снимков.

— Только не повторяйте про случайную бумажку и снизошедшее на Вас озарение, — попросил Свешников. — Мужчину, сопровождавшего вас до деревни, мы допросили…

— Ладно! — перебил «Бубенцов». — Все! Буду говорить. Денег ведь теперь все равно не вернуть… Так вот. С Ритой я познакомился числа 10–11 июля во время приезда в ваш город по личным причинам. Сошлись. Короче, она мне и поведала, что какая-то бабулька, за которой Рита ухаживала в больнице, перед кончиной (в качестве благодарности за заботу) дала ей эту бумажку. Детей у бабушки не было — наследников, так сказать. Ну, и указала, где денежки искать. А про то, откуда деньги, сообщить не успела. Перед самым нашим отъездом к Ритке вдруг прицепился один из Ваших… Она решила его проучить и наняла какого-то «шалопая». Как все дальше произошло, вы, наверное, знаете. Ритка-дура перепугалась. Мы с ней и уехали из города на машине, что я у хозяина своего перекупил, где «хату» снимал. Поймите: хотели деньги взять, а тут — с милицией неприятности… Отсиделись недельку, по «Золотому кольцу» покатались, а теперь вот только решили «клад» забрать… Что нам теперь за это будет, командир?

Широков во второй раз отдал должное наглости «Бубенцова», но спорить не стал. Он сделал Игорю знак глазами, чтоб сходил в соседнюю комнату. Пока друг отсутствовал, наступила временная тишина.

Вернувшись, Игорь передал Станиславу записку: «Сговорились, гады! Почти слово в слово то же говорит Монина». Еще минуту поразмыслив, Широков решил, что терять особенно нечего, и сказал:

— Прелестная история, Юрий Сергеевич! И очень вдохновенно рассказываете… Только как же нам быть с Вашим приятелем Петренко? Что же Вы его эдак презрительно «шалопаем» окрестили? Он давно уже у нас и сообщает более любопытные вещи.

— Петренко? Не знаю такого… — не очень уверенно ответил «Бубенцов».

— Ой ли? Вас видели вместе несколько человек. В квартире Петренко найдены отпечатки Ваших пальцев. Достаточно?

— Достаточно. И что он говорит?

— Много всего. И про Ленинград, и про приглашение для участия в деле, и о слежке за домом на Гоголевской. Про события, происшедшие там однажды вечером…

«Бубенцов» скривился и со злобой воскликнул:

— Дурак! Ну, дурак! Под «вышку» себя подводит! Толстого «замочил», деда того… И, пожалуйста, «раскололся до задницы»! Тупица!

Затем он расхохотался и демонстративно похлопал в ладоши.

— Браво, милиция, хорошо работаете!

Видя, что Широков со Свешниковым продолжают молча на него смотреть, «Бубенцов» ернически поднял руки и совершенно серьезным тоном сказал:

— Сдаюсь! В конце концов, я никого не убивал. В чем меня можно обвинить? Что деньги чужие искал? Клад от государства пытался утаить? С пистолетом разгуливал? Так, черт с ним! Готов ответить. Ради таких денег — риск оправданный!

— Вы бы лучше поведали нам свою историю, там посмотрим, — спокойно предложил Широков и включил магнитофон.

«Бубенцов» бросил взгляд на старенький «Спутник», кивнул, закинул ногу на ногу и начал не спеша:

— Весной 1987 года я находился здесь проездом. Случайно познакомился с Ритой. Потом писал ей «до востребования» на главпочтамт. Следующий раз приехал в июне того же года. Жил несколько дней у нее, так как тетка Ритина в мае умерла. Тогда-то Рита и сообщила мне интересную вещь. Будто лет десять назад теткин знакомый спрятал где-то недалеко от города большую сумму денег. Заметьте, о происхождении денег она ничего не говорила. Потом человек тот куда-то пропал, но у тетки остался план места, где зарыты деньги. Само же название местности знал только он. Недавно знакомый вдруг объявился — прислал перед теткиной смертью письмо, что приедет за бумагой во второй половине июля 1988 года. Тетка уже тогда себя плохо чувствовала и поведала тайну племяннице, которая, в случае ее кончины, должна была дождаться гостя и передать тому план. За услугу приехавший, видимо, щедро отблагодарит. Тетка заставила Риту поклясться, что она выполнит просьбу, и показала шкатулку с этим листком.

«Бубенцов» попросил разрешения закурить и продолжал:

— Рита сама предложила дождаться того человека и заставить поделиться деньгами. Идея мне понравилась. Потом я уехал и вновь появился у Риты в феврале 1988 года. Теперь мы обсудили все более детально. Она сказала, что дом, по всей видимости, к июлю снесут, так что гость искать ее будет уже в новой квартире. Также Рита вспомнила, что, со слов тетки, человек тот «серьезный», в плохом понимании слова. Более того, предложила лучше выведать у него, где спрятаны деньги, а потом — устранить. В марте в Ленинграде я познакомился с этим бандюгой — Петренко. Решил привлечь к делу «специалиста», учитывая слова Риты. Ну, он, видимо, рассказывал? Ага… После Ленинграда снова навестил Риту, сказал про Петренко. Вопрос со сносом дома был уже решен, поэтому Рита предложила поселить «помощника» в городе со второй половины июня для наблюдения за домом, а, главным образом, для ее страховки на случай более раннего приезда гостя. Мы к тому времени смекнули, что гость, видимо, вернется из мест не столь отдаленных. Я же приехал 11 июля. Петренко контролировал дом, а я взял на себя страховку Риты. Наконец, 20 июля Рита через Петренко сообщила о появлении гостя. Мы с ней заранее договорились, как себя вести на этот случай. Когда Рита привела Колю домой, я как бы случайно зашел к ней под видом брата, который в курсе дела. Коле это не очень понравилось, но он смирился. В начале, правда, вспылил, намекал на каких-то надежных товарищей, прикрывающих здесь и готовых на любые меры.

«Бубенцов» вновь бросил взгляд исподтишка на Широкова, чтобы проверить, как тот воспринимает его слова. Но Станислав спокойно посмотрел на «Юрия Сергеевича» и равнодушно кивнул.

— Ну, а потом мы стали торговаться о доле каждого — это неинтересно. Скажу только, что часам к девяти договорились поделить деньги пополам. Мы показали Коле план. Он успокоился и сказал, что «ключ» находится в тайнике под плинтусом за комодом в доме тетки. Я чуть с ума не сошел: жить столько времени рядом с недостающим звеном! Короче, решили с Колей поехать туда, а потом вернуться к Рите. Когда подошли к дому, Коля начал меня оскорблять, достал пистолет и потребовал отдать план. Я, естественно, наотрез отказался. Тогда он ударил меня пистолетом по голове. Очнувшись, я неподалеку увидел лежащего Колю, а над ним — Петренко с гирькой. Как оказалось, тот его сгоряча прибил да еще заодно ухлопал случайного человека в доме.

— Зачем Вы заранее отправили в дом Петренко? Прикидывали, что события могут именно так развернуться? — перебил Свешников.

— Не надо так, начальник! — «Бубенцов» осуждающе покачал головой. — Ни к чему нам преднамеренное «шить»… Просто мы приняли элементарные меры предосторожности: Коля ведь на своих здешних товарищей ссылался. Что же мы, птенцы желторотые?!

— Давайте по существу! — настойчиво попросил Широков.

— Хорошо… Мы спрятали труп в сарай, забрали документы. Вскрыли тайник. Там, действительно, хранился планшет с запиской: «Беседино». Хотели и второго спрятать, но тут шум какой-то подозрительный с улицы донесся… Мы и сбежали от греха подальше. Отдал я перепуганному Петренко «десять кусков», а остальное пообещал отдать позже, как деньги откопаем. 21-го мы с Риткой хотели сразу за деньгами, но сломалась чертова машина. А на следующий день Рита запаниковала, что приходила милиция, про комод спрашивала; да еще обнаружилось, что старик жив остался. Успокаивал, конечно, как мог… Но…

«Юрий Сергеевич» выразительно развел руками, всем своим видом показывая, что предпринятые им старания, увы, не увенчались успехом. Станислав про себя усмехнулся, хорошо представляя, что последует дальше.

— Где там… Уговорились встретиться у нее на квартире в половине девятого, вечером. Приехал. Только хотел из машины вылезти, выскакивает вся зареванная. Поехали, говорит, в больницу: надо срочно бумаги какие-то взять. Прошла туда с черного хода, минут пятнадцать я ее ждал. Затем обратно к ней поехали. Подъезжаем — мать моя! — милиции полно! Нам, сами понимаете, никак с вашим братом встречаться не хотелось! Словом, подались из города куда подальше. Вот и все, пожалуй…

Широков щелкнул клавишей «стоп» и переглянулся со Свешниковым. Терять время на дальнейшие подобные «байки» не хотелось. Все же Станислав вполне миролюбиво сказал:

— Что же, Бубенцов, на сегодня — достаточно. Дадим Вам в камеру бумаги и карандаш, так что будьте любезны, изложите сами все подробно, хорошо?

— Конечно, отчего не написать…

Даже спина уходящего мужчины выражала облегчение.

— Все ясно. Он «валит» Монину «по-черному», — резюмировал Игорь, когда дверь за Сомовым закрылась. — Я, мол, только помогал, а все организовывала она. И про убийство Касьянова умолчал! Уверен: сделает потом «круглые глаза» и заявит, что она ему про случившееся в больнице ничего не говорила.

— Знаешь, может это и к лучшему… — задумчиво произнес Широков и предложил навестить Наташу и шефа.

Мониной в комнате не оказалось, а Ерофеев негромко беседовал о чем-то с Наташей. Видя удивленные лица вошедших, он спокойно пояснил:

— Нечего глаза таращить! Монина пересказала эту ерунду про отдых в деревне с находкой клада. Когда же мы попробовали «нажать» — вовсе перестала отвечать на вопросы. Пришлось пока отправить в камеру подумать. Ну, а у вас как дела?

Станислав коротко обрисовал ситуацию.

— Нечто в подобном роде я и предполагал, — усмехнулся шеф. — И Монину пока «заводить» не стал. Значит, показания Сомова вы на магнитофон записали?

Он хитро подмигнул Наташе.

— Наталья Николаевна, попробуем запись послушать вместе с Маргаритой Сергеевной, может получиться что-то интересное.

Широков прекрасно понял ход мыслей Ерофеева: вбить клин между преступниками. Ведь Мониной вряд ли понравятся некоторые откровения приятеля. Поэтому идею начальника единодушно приняли.

Станислав отметил про себя, что «Маргарита Сергеевна» мало изменилась за прошедшую с их последней встречи неделю. Только, разве, на лицо легла тень усталости да ощутимо веяло напряжением от всей фигуры, застывшей на жестком табурете. Взгляд, перебегавший с одного «противника» на другого, затаил настороженность. Лишь встретившись глазами с Широковым, женщина состроила подобие улыбки и почти дружески кивнула, чем немного его смутила.

— Вы нас извините, Маргарита Сергеевна, — обратился к ней Ерофеев, — но возникла необходимость вновь увидеться. Вы не против, если мы все вместе послушаем одну магнитофонную пленку?

— Мне все равно, — ответила «Гвоздкова», изображая полное смирение перед «мучителями».

Подполковник сделал знак Игорю, и тот включил воспроизведение.

На протяжении всего прослушивания Станислав с интересом наблюдал за «Гвоздковой». Сперва она всем видом выражала, казалось, неподдельное удивление, иронически покачивая головой. Но постепенно во взгляде нарастало смятение. В том месте, где «Бубенцов» недвусмысленно заявил о намерениях подруги облапошить и «убрать» Колю, женщина вздрогнула. Блуждавшая на лице улыбка превратилась в гримасу, а глаза уже не отрывались от черного говорящего «кирпича». Когда же прозвучали фразы об обстоятельствах посещения больницы, «Гвоздкова» побледнела и крепко сжала губы. Пальцы ее нервно переплелись на коленях.

— Что скажете? — кивнул Ерофеев в сторону смолкшего магнитофона.

«Маргарита Сергеевна» сосредоточенно посмотрела на подполковника и, тщательно выговаривая каждое слово, произнесла:

— Он сказал правду. Почти правду!

— Почти?

— С некоторыми моментами я не согласна, — пояснила женщина.

— Например?

— Неужели Вы можете предположить, что я — женщина — желала смерти тому человеку?

— Которому из двух? — быстро переспросил Широков.

«Гвоздкова» резко повернулась к нему. В сузившихся глазах мелькнул страх.

— Что Вы имеете в виду?

Широков вновь отдал должное ее нервам, но решил идти в наступление. Тем более что шеф поощрительно кивнул.

— Убийство Касьянова, которое Вы совершили, Маргарита Сергеевна!

Не отводя взгляда, та жестко бросила:

— Не докажете!

— Докажем, — уверенно возразил Свешников, заставив женщину обернуться теперь уже к нему. — Я могу даже предположить, как все произошло.

И он сжато изложил цепочку событий того дня, начиная с прихода «Гвоздковой» перед обедом в отделение больницы, где лежал Касьянов. Для весомости Игорь упомянул о свидетелях, отпечатках пальцев и прочих малоприятных для слушательницы вещах. «Маргарита Сергеевна» опустила голову и закрыла лицо руками. Ерофеев сделал знак, чтоб больше вопросов пока не задавали. Минуты через три женщина выпрямилась. Глаза ее горели лихорадочным огнем, щеки покрылись красными пятнами, губы кривились в усмешке.

— Все равно… Деньги… Их не вернуть… Все напрасно!

Она схватилась рукой за горло и судорожно глотнула воздух, но тут же взяла себя в руки и сказала:

— С тетей Аней мы жили хорошо… Что называется, душа в душу. И вот как-то примерно за месяц до кончины, почувствовав себя плохо, она достала шкатулку, где хранились разные документы. Показала мне известную вам бумажку и взяла с меня клятву, что, в случае ее смерти, я передам эту бумажку человеку, который приедет сюда во второй половине июля 1988 года. За услугу тетка оставит мне в наследство дом. Более она не сочла нужным ничего рассказывать, хотя меня и сжигало любопытство. Но позже я догадалась, в чем дело: в таинственной бумаге указывалось место, где зарыто нечто. У тети же был сын-рецидивист, ограбивший в 1975-м, где-то под Курском, инкассаторов и пропавший затем вместе с огромными деньгами. Для меня все стало ясно, как божий день!

Женщина снова перевела дыхание, прикрыла глаза и картинно приложила ладонь ко лбу.

— Вам плохо? — участливо поинтересовалась Наташа.

«Гвоздкова» внимательно посмотрела на следователя и высокомерно ответила:

— Все в порядке, милочка!

— Тогда продолжайте, — чуть поморщился Ерофеев, нетерпевший фамильярности.

«Маргарита Сергеевна» слегка пожала плечами:

— Потом тетя умерла… Незадолго до этого я случайно познакомилась с Бубенцовым. Мы… — она помедлила, подыскивая слово, — подружились, переписывались. При следующей (после смерти тети Ани) встрече я и поделилась с Юрием своими открытиями. Женщине в одиночку, знаете ли, такое дело не осилить. Так вот, мы решили, что человек тот либо сам Ефим, либо кто-то из его приятелей, находящихся до сих пор, вероятнее всего, в заключении. Все последующие события подтвердили нашу догадку. Мы также рассудили, что он знает, где находятся деньги, но не имеет доставшегося нам плана…

«Гвоздкова» встрепенулась и с вызовом воскликнула:

— Господи! Как я всю жизнь мечтала выбраться из нищеты, а тут — такой шанс! Естественно, я за него ухватилась… Юрка понимал, что гость может оказаться весьма опасным и предложил взять «в дело» Петренко в качестве «грубой физической силы», как он сам выразился. Кстати, не надо уж считать меня такой кровожадной: не я, а Бубенцов еще тогда намеревался оставить приезжего «с носом» и прибрать все деньги целиком… Хотя…

«Маргарита Сергеевна» криво усмехнулась и с чувством добавила:

— Хотя я не возражала. На черта нужны конкуренты? Да! Так было, и я ни о чем не жалею, слышите?!

«Гвоздкова» нервным движением выхватила из лежащей на столе пачки сигарету и закурила, чиркнув спичкой и демонстративно отвернувшись от протянутой Ерофеевым зажигалки. Руки ее едва заметно дрожали.

— Как мы и предполагали, обнаружив опустевший дом, Коля бросился искать мой новый адрес. Нашел, надо сказать, на удивление, быстро… И, когда заявился в больницу, мне ничего не оставалось, как привести его к себе на квартиру. Потом зашел Юра. Он, как и уговаривались раньше, назвался моим братом и сразу перешел к делу, выставив «план» против «ключа», а деньги — пополам. Коля сперва не соглашался: у него, де, вторая часть плана плюс — место. А потому при таком раскладе он рассчитывает, как минимум на две трети суммы. Еще Коля припугнул, что он здесь не один и готов ко всему.

Женщина глубоко затянулась и, пустив струю дыма в потолок, казалось, с искренним сожалением покачала головой.

— Ах, это глупая проделка с тайником!.. Для нас его существование явилось полной неожиданностью! Бедный Коля сам был обманут Саржиным и нас ввел в заблуждение… Чертова половина плана!! Но тогда, после слов Коли, я, честно скажу, запаниковала. А Юра — молодец! Нашел верный ход! Улучив минутку, когда мы с ним на кухне остались одни, предложил для видимости согласиться с условиями этого хама, выманить его на Гоголевскую, а после взятия тайника, натравить Петренко. А что было делать? Довольствоваться жалкой третью, когда рядом, протяни только руку, маячило все!!

Оглядев молчащих слушателей, «Гвоздкова» остановила взгляд на Широкове и, усмехнувшись, произнесла со злорадным удовольствием:

— Хоть этот Коля был тертым калачом, но мы сумели тонко сыграть задуманное! Приятно, поверьте, вспомнить… Юрка был великолепен, да и мои многообещающие взгляды подействовали на беднягу Колю в нужном направлении… Размяк «герой» и выложил все на блюдечке с голубой каемочкой: и про тайник, и про Беседино. Когда мужики твердо решили идти на Гоголевскую, я выскочила с мусором на улицу и отправила в теткин дом Петренко…

Ерофеев жестом прервал «Маргариту Сергеевну».

— Так про тайник и место Коля сказал вам еще в квартире?

— Еще бы… Он, видимо, ощущал себя полностью во главе ситуации!

— Следовательно, намерение устранить Колю у Бубенцова при Вашем полном попустительстве все-таки возникло заранее — дома?

— Я же сказала, по-моему, твердого желания… физически убрать не было. Хотя такой вариант не исключался, если бы Коля добром не оставил нас в покое. А о том, что произошло ночью у дома, Юра сам мне рассказал. Не знаю, как вы, а я ему верю! Он оборонялся. И пистолет приезжий выхватил первым! Слава Богу, Юра не потерял сознание после удара по голове…

— Так Рубцова, по-вашему, ударил Петренко? — переспросила Червоненко.

— Конечно! — решительно без тени сомнения подтвердила «Гвоздкова».

— И старика в доме — он же?

— Старика? Ах, старика… Да. Петренко, к сожалению, туп, как пробка! Сдуру принял дедушку за Колиного боевика. Идиот!! Добавил нам только лишних проблем… Я вообще предлагала Юре, придурку этому, денег не давать. А он, — как же! — проявил благородство.

— Значит, в отношении Петренко решили ограничиться десятью тысячами? — снова решила уточнить Наташа.

— Я же сказала: для него и этого было много! Мавр сделал свое дело! — снова заявила «Маргарита Сергеевна».

— И что же, все-таки, было в планшете? — спросил Свешников.

Женщина в сердцах махнула рукой.

— Я чуть не разревелась… Получили всего лишь еще одну копию плана! Потом долго гадали, что все это значит, но ничего толкового так и не придумали. Впрочем, тогда уже это не было главным… Жаль только, машина нас подвела, а то бы…

«Гвоздкова» замолчала и опустила голову.

— Зачем Вы убили Касьянова? — жестко спросил Ерофеев.

— Кого? — женщина постаралась изобразить на лице удивление, но голос предательски дрогнул. Осознав это, «Гвоздкова» замолчала и отвернулась к окну.

— Я повторяю вопрос! — настаивал подполковник.

— Это идея Юры… — нехотя процедила «Маргарита Сергеевна». — Мы испугались… Точнее, он испугался, что старик мог многое услышать из разговора с Колей и проболтаться вам… Что дед жив, я узнала 22-го утром. Да еще Станислав Андреевич заявился — чуть с ума не сошла! Он, — женщина кивнула на Широкова, — сбил меня с толку вопросами про комод, про тетиных детей и про мужчину, приглядывавшего за домом. В обед мы с Юрой посоветовались и решили, что милиция, по неизвестным нам причинам, у нас на «хвосте». Вот и придумали план, как убрать Касьянова, устроить вам переполох, а самим «под шумок» скрыться и достать деньги.

— Не понятно… А Вы не подумали, что еще 21-го Касьянов мог рассказать милиции все, что слышал? Какой тогда смысл был его убивать? — усомнился Свешников.

— Подумали… Но Юра посчитал, что Касьянов — единственная улика против нас в убийстве Коли: ведь старик мог его опознать! Других следов, по мнению Юры, остаться не должно было… Или, точнее, доказать что-либо становилось невозможным.

— И Вы, медработник, из-за этого хладнокровно убили человека? — запальчиво воскликнула Наташа.

«Гвоздкова» окинула следователя презрительным взглядом и сквозь зубы процедила:

— Что Вы знаете о жизни?.. Разве Вы можете понять, что значит быть богатой и независимой?!

Она хотела еще что-то добавить, но лишь махнула рукой. Установившуюся на некоторое время тишину нарушил Ерофеев:

— Маргарита Сергеевна, где же Вы с Бубенцовым «прохлаждались» целую неделю, если так спешили овладеть деньгами и приложили максимум усилий, чтоб выиграть у нас время?

«Гвоздкова» поежилась и внимательно посмотрела на подполковника.

— Вернувшись из больницы, — сказала она, — мы увидели у дома милицию, разбитое окно и посчитали, что Петренко у вас. Следовательно, нас станут искать. Вот и решили переждать некоторое время. Поехали на юг, но возле Тулы «напоролись» на ГАИ — машину-то перерегистрировать не успели. Пришлось бросить ее и дальше добираться поездом. Но больше недели мы, к сожалению, не выдержали, вот и попались…

Она развела руками и вновь улыбнулась.

— А где вещи Коли? — полюбопытствовал Свешников.

— Вещи? А-а-а… Когда он был у меня, то упомянул про камеру хранения на вокзале. Юра затем, вытряхивая у него мелочь из карманов, нашел коробок с записанным номером ячейки и кодом замка. По-моему, 22-го он забрал те вещи и куда-то выбросил… А почему это Вас интересует? — удивилась «Гвоздкова».

Свешников неопределенно пожал плечами, а Широков неожиданно спросил, прохаживаясь по комнате:

— Маргарита Сергеевна, откуда у Бубенцова столько денег? Ведь десять тысяч отдал Петренко, за двадцать — купил машину… Я уж не говорю о более мелких расходах!

Женщина напряженно застыла и, едва повернув голову в сторону Станислава, ответила неуверенно:

— Не знаю… Меня это не очень интересовало…

— Да? А я думаю, такую женщину, как Вы, деньги не могут не интересовать, я не прав? — и выждав паузу, добавил: — Я не прав, Виктория Ивановна?!

Монина вся как-то передернулась, побледнела и стала медленно сползать с табурета. Широков и Свешников с двух сторон бросились к ней и успели подхватить непослушное тело — Монина потеряла сознание.

Пока Наташа приводила ее в чувство, Станислав вызвал «скорую». Приехавший врач сделал успокоительный укол и констатировал обморок от сильного нервного перенапряжения. Затем несколько пришедшую в себя Викторию Ивановну с разрешения врача водворили в камеру.

Широков и Свешников, что-то тихо обсуждавшие, моментально умолкли при появлении Натальи Николаевны в кабинете Ерофеева. Самого подполковника не было.

— Вы чего тут секретничаете? — спросила девушка, недоверчиво оглядывая друзей.

— Да так… — неопределенно ответил Игорь и хитро подмигнул Широкову, от чего тот неожиданно смутился.

— А, ну раз так… Может, мне уйти, чтоб не мешать?

— Нет, что ты! — поспешно возразил Станислав. — Просто обсуждали одну частную проблему, касающуюся…

Широков посмотрел на Игоря, прося поддержки.

— Касающуюся личной жизни Станислава Андреевича! — бодро выпалил Свешников.

— Вот как? Я думала, для Станислава Андреевича понятия «личная жизнь» не существует вовсе: он же растворился просто в любимой работе!

Наташа с вызовом глянула на Широкова, отчего тот опустил глаза и ткнул приятеля локтем в бок.

— Чего пихаешься? — взвился Игорь. — Почему все время я за тебя должен выкручиваться?! Если ты такой умный, сам бы и отвечал…

— Ладно, мальчики, — развеселилась Наташа. — Что это я, действительно… А где начальник?

Сразу после этих слов в кабинет вошел его хозяин. Ерофеев бросил на стол обрывок телетайпной ленты и сообщил:

— Ну вот, и ладненько, голуби мои! Ребята из Курска передали, что получены результаты эксгумации трупа в могиле Мониной. Подробности опускаю… В общем, там, действительно, захоронена Гвоздкова!

— Это и так было ясно! — безапелляционно заявил Свешников.

— Ясно-то ясно… Только ясность эта была до сих пор умозрительной, а теперь, понимаешь ли, воплотилась в неоспоримый факт! — нравоучительно заметил начальник.

Он уселся за стол и с каким-то странным выражением лица задумался, постукивая карандашом по ногтю большого пальца. Широков понял, что шеф собирается еще что-то «выдать». И, действительно, Ерофеев, вздохнув, сказал:

— Есть вторая новость: дело у нас забирает прокуратура республики…

— Почему? — воскликнула Наташа и совсем по-детски добавила: — Это нечестно!

— Да нет, все правильно, — усмехнулся подполковник. — Преступления совершены одними лицами на разных территориях. И по составу наберется целый букет: убийства, хищения и спекуляция лекарствами и так далее. Ведь по курским махинациям надо до конца разбираться…

— А ограбление инкассаторов? Там тоже бумажной работы предстоит, — поддержал шефа Игорь.

— Вот именно. Поэтому за субботу и воскресенье надо тут все закончить, оформить показания Мониной и Сомова, а в понедельник Наталье Николаевне предстоит ехать лично в Москву.

Широков сочувственно посмотрел на приунывшую Наташу. Всегда жаль расставаться с тем, во что вложил частицу самого себя. Тем более обидно, когда начатое тобой завершают другие люди. И пусть они прекрасные специалисты, но гложет мысль, что именно ты мог бы справиться лучше, ибо вошел в дело с головой, видишь его изнутри не только взглядом профессионала, но и человека. Увы… Такова работа, и ничего тут не поделаешь.

Желая подбодрить Наташу, он сказал:

— Не расстраивайтесь, Наталья Николаевна, свет клином на этой истории не сошелся. Мы со Свешниковым чего-нибудь еще раскопаем и вместе с Вами будем потом разматывать…

— Типун тебе на язык! — сердито воскликнул Ерофеев. — Накаркаешь еще! Хватит мне нервотрепки с этим делом!

— Да я не в том смысле, Петр Сергеевич, — попытался оправдываться Станислав. — Я говорю, что если когда подобное случится, то мы… То тогда Наталья Николаевна… Словом, вроде, мы сработались, а?

Широков окончательно запутался в словесных изысканиях и виновато улыбнулся. Глядя на него, Свешников, а за ним — и Наташа, тоже рассмеялись и только Ерофеев укоризненно покачал головой.

— Давайте, давайте веселитесь… А за раскрываемость, между прочим, по голове меня стукают, а не вас, — невесело заметил он. — Ну, ладно, на сегодня все могут быть свободны, а завтра с утра принимайтесь за работу. Мальцев к вам подключится.

Друзья оставили подполковника наедине с его заботами.

Наташа уже лежала в постели и читала книгу, когда в дверь позвонили. Удивившись, она накинула халат и вышла в коридор. В дверной глазок ничего невозможно было разглядеть, так как лампочка на этаже, как всегда, не горела. Женщина прислушалась, ощутив неприятный холодок в сердце.

— Кто там? — спросила она.

— Я! — раздался хорошо знакомый голос.

Наташа распахнула дверь, и Широков, улыбаясь, шагнул навстречу. На нем был темно-серый костюм и белая рубашка со строгим черным галстуком. В руке Станислав бережно держал букет из пяти белых роз. Наташа ахнула, пораженная необычным видом гостя, и отступила на пару шагов назад.

— Это тебе, — сказал Широков, протягивая цветы.

— Спасибо… Что случилось?

— Ничего. Сколько тебе надо времени, чтобы одеться?

Наташа невольно прониклась волнением и торжественностью, исходившими от Станислава, но в то же время почему-то в душе возникло веселье.

— В каком смысле? — переспросила она.

— Ну, во что-нибудь соответствующее… — Станислав не нашел нужного слова и сделал странный вираж рукой, от чего Наташа окончательно развеселилась.

— Если во что-нибудь такое, — она попыталась повторить жест Широкова, — то полчаса хватит!

— Да? Тогда я жду внизу!

И Широков быстренько нырнул в темноту лестничной площадки.