Сейчас, на склоне лет, я иду навстречу своему детству. Картины его невольно всплывают в моем сознании и все больше волнуют. Я знаю, прошлое ушло безвозвратно, и вижу, что расстаюсь с ним, не всегда понимая, что приносит с собой новая жизнь.

Моя внучка, десятилетняя Юлия, солистка хора имени Локтева, когда я делаю ей замечание, насмешливо говорит:

— Деда, не возникай.

Я не могу сообразить, что это за глагол.

Внук, семилетний Егор, пока ни в чем не проявивший себя, звонит мне по телефону, соскучившись по матери, которая уехала за рубеж в служебную командировку, и просит:

— Дедушка, соедини меня, пожалуйста, с мамой. Она в Будапеште. Папа не может соединить. Мне без нее очень скучно.

Другой внук, десятилетний Сергей, играет в шахматы, не глядя на доску, и постоянно обыгрывает меня. Когда я прячу фигуру в карман, надеясь на то, что он не заметит, он вежливо упрекает:

— Дедушка, ты опять ведешь себя некорректно.

Третий внук, тринадцатилетний Максим, ученик седьмого класса, спрашивает строго:

— Дедушка, когда взяли Берлин, почему вы пустили туда американцев, англичан и французов? Разве не вы его взяли?!

«Что это за дети! — думаю я. — Разве мы такими были в их возрасте!» И невольно возникает вопрос: не покажется ли им все, чем мы когда-то жили, что было нам дорого и за что боролись, не столь интересным и важным, как это было на самом деле?!

Я люблю ребят, пришедших на смену нам. Они вызывают в моей душе восторг, преклонение и надежды. И мне хочется рассказать им о том, как мы жили, чтобы еще раз подтвердить известную истину: всегда и везде что-то было — и радость и горе и смех и слезы, и любовь и ненависть.

Бабка Парашкева, моя бабушка по отцу, рассказывала не однажды, что родился я в поле, во время ржаной страды. Естественно, не было рядом ни врача, ни медицинской сестры.

«Были кругом мужики и бабы, — как-то вспоминала она о моем рождении, — дак ведь от них что проку. Одна надёжа на бога да вот на эти самые, — бабушка протягивала ко мне жилистые, узловатые старые руки. — Вот этими самыми я приняла только у Серафимы, у матери твоей, шесть младенцев до тебя. Ты был седьмой, потому и счастливый. И после тебя троих. Все живы были. Последних двух матерь твоя в больнице принесла, так те померли».

В другой раз бабка Парашкева вспоминала (признаться, я любил слушать ее рассказы):

«Отец-то твой, а мой сын Егор Ефимович, зимой дома не жил, и так было до той самой поры, когда коммуна образовалась. Уезжал на заработки в Вахруши, на кожевенный завод. Здоров больно был: кожи носил. Зим, поди, двадцать эдак-то. Годов с двенадцати пошел. А летом крестьянствовал: пахал, сеял, жал, молотил. Ну, как мужик. Потом, когда в возраст вошел, женился на Серафиме, на матери твоей. Из Шаляпинок взял. В своей деревне, на Малом-то Перелазе, не нашел, вишь ли. Приедет, бывало, с заработков, мы уж его ждем как бога, а он только гостинцев да подарков привезет, всю деревню одарит. Да и проку что: денег никогда не привозил, то ли проедал, то ли пропивал, то ли еще на кого расходовал. Вот он приедет с заработков, не успеем оглянуться — лето у нас короткое, — а уж уезжать пора. Только уедет, глядишь, а по деревне слух идет: «Егор Перелазов ушел на заработки, а Серафима-то опять тяжелая». Больно уж мать-то твоя приемистая баба была.

А вот уж перед тобой-то Егор до глубокой осени дома задержался. Как сейчас помню, только на казанскую, в октябре, отчалил. В тот год ранняя зима была. Утром на санях уехал. Жалко ему, видно, с Серафимой было расставаться. В тот приезд почему-то уж больно он ее взлюбил. Не то что в прежние разы — все больше пил с мужиками. Говорят, в Вахрушах-то баба у него была. А тут незнамо почему уж так за матерью ходил, как за молодой. Любил, видно, окаянный. Да и, правду сказать, было за что. Баба она была баская больно. Ни один мужик мимо не пройдет, каждый норовит поговорить, да посмотреть, да ущипнуть ее. Ну, я ругалась, конечно. Уж так он ее любил в тот раз, будто женился на ней в первый год. А кто на казанскую женится, известное дело, тот счастлив с бабой-то будет. Вот в тот приезд Егора они тебе жизнь-то и дали. Потому ты баской такой. Нет, все у Серафимы хороши, ничего не скажешь, а ты лучше всех, бастее, или, как сейчас говорят, красивше.

Вот он, отец-то твой, любил-любил Серафиму, ходил-ходил за ней все лето да на три года и пропал. Вернулся от бабы-то той, от городской-то, дак ты уж совсем большой был, бегал и матери подсоблял.

Ну и что же? Родился ты как раз в ильин день, когда страда ржаная заканчивалась. Убирали рожь, значит. Все лето было сухое. Рожь была плохая, да и та осыпалась, дак не только мужики и бабы вышли в поле, но и старики, и старухи, и дети малые. В страду-то вся деревня будто вымирает. Никого нет, все дома пустые. Никто не ходит и не ездит. На улице, на дороге пыль лежит, чистый бархат. Собаки не увидишь, не то что человека какого.

Вообще-то на ильин день у нас в поле прежде не работали. Вся деревня гуляла. А тут глянь — рожь осыпается. Делать нечего, пошли-повалили. И Серафима пошла, хотя тяжелая была, все знали. Кланялась она, кланялась ржи — матушке-кормилице, мучилась. Дак ведь известное дело наше бабье: в первые дни, как начнешь жать, поясница болит, разламывается, а вожнешься, так ничего. Вот будто и ничего, жнет баба и жнет, и горя мало. А потом, когда уже совсем знойко стало, смотрю, взяла мати-то твоя да упала. Ты тут и закричал на все поле, такой горластый был. Живучий, думаю.

И вот, гляди, положили тебя на солому. Потому тебе все-то бог и дает — и разуму и веселья, — что ты на первой соломе родился, на ильинской перине спал. Знамо дело, ильинская солома — первеющая деревенская постель. К тому же новиной белой, совсем новехонькой покрыт был — Серафима, та в единоличной жизни ткать любила, мастерица была.

В тот ильин день до обеду жарко было, первый гром страсть как грохотал. А после обеду будто осень началась. Сначала тучи-то на небе все по ветру шли, а тут против ветру поплыли, испугали всех. Вот когда к вечеру с поля пошли, проливной хлынул. У нас ведь ильинским-то дождем каждый умыться норовит — от призору да болезней хранит. И тебя приоткрыли, когда несли, тоже водой из-под грозы окатили, чтобы здоров был. Это ведь сейчас их, паразитов (так бабушка называла своих правнуков), тетешкают. Раньше-то куды проще было: здоровый — так жив будет, а больной — так туды ему и дорога, прости меня, господи.

Вечером, помню, баранью голову на стол поставили. Не для тебя, конечно, припасли, не подумай, да пригодилась — все какой-никакой человек родился. А ночью от грозы Содомовцы загорелись — вот страху было!

Ты ведь мне больно дорог! Я, а никто другой, принимала тебя, пуповину перегрызла сама. Бабы-то, бестолковые, серп подают мне. А я вот этими самыми. — Тут бабка Парашкева открывала рот и пальцем тыкала в остатки того, что некогда называлось зубами. — Только они тогда, не подумай, были крепкие да белые, будто репа».

Много раз рассказывала мне бабка Парашкева об этом. Когда я уже сам стал взрослым, понял, что мое появление на свет не могло обрадовать родителей. Отец просто не знал и ведать не ведал о моем рождении. А мама и так уже была измучена да обескровлена детьми. Ей шел тридцать третий год. Трое детей ее умерли (две Анны и Осип), а трое были живы (Иван, Василий и Анна). Отец пропал. Худо полю без изгороди, еще хуже бабе без мужика — хоть какой-нибудь завалящий, ну хоть бы название было, что мужик, и то легче.

Когда я как-то сказал маме о том, что был для нее только обузой, она не согласилась со мной.

— Разве тебе понять? — сказала она. — Ты, слава богу, мужик. Это понимаем только мы, бабы. Вот когда отмучаешься и принесешь робенка-то, вот тогда в сердце твое и нахлынет радость. И страх уйдет, и мечтать начинаешь, и думаешь, что на свет божий появился такой ребенок, какого еще не бывало. Мы ведь все время чего-то ждем. И живем этим. Все уповаем на кого-то. А иначе как жить? Так что ты не думай. Ты мне и радости принес много, хоть и был лишний, что говорить.

Через две недели, когда рожь была сжата, а овес еще не поспел, бабушка, мама, тетка Анна, мамина сестра, ее муж, дядя Митя, и тетка Таня, младшая сестра мамы, отнесли меня в село Большой Перелаз за семь верст, окрестили и нарекли. Назвали меня Ефимом, в честь деда по отцу. Как только начал сознавать себя, я возненавидел это имя. Когда стал постарше — полюбил. Имя было старомодное, но редкое и серьезное.

Я всю жизнь думал, как важно, чтобы человека назвали хорошо, ибо имя оказывает не последнее влияние на его судьбу. Я не раз убеждался, что между именем человека и многими событиями в его жизни существует необъяснимая связь.

Потом, уже будучи студентом, приехав домой из города на каникулы, я видел в ржаную страду, как баба рожала в поле, и подумал, что в случае со мной, видимо, было нечто подобное.

Я на всю жизнь запомнил, как в тот жаркий полдень, когда уставшая рожь клонилась под тяжестью колосьев, женщина глухо и с болью вскрикнула, постепенно осела на землю и неудобно, боком, легла на жниво. Никто не обратил на нее внимания. Потные спины, грубые одеревеневшие пальцы продолжали делать свою тяжелую работу. Жужжали и больно кусались оводы. По-прежнему одинокий жаворонок вился над всеми, то взмывая вверх, то камнем падая вниз. И до него никому не было дела. Только звон в ушах от жары и безразличие к окружающему владели усталыми людьми. Согнувшиеся, отупевшие от работы, они там и сям, каждый на своем месте, привычно орудовали серпами, скручивали соломенные жгуты, вязали тугие тяжелые снопы и разгибались, когда нужно было отнести их к суслону.

И вдруг в этой полуденной тишине, в знойном воздухе вершины лета раздался резкий, ни с чем не сравнимый, щемящий душу крик новорожденного — первый крик человека, пришедшего в жизнь. Этот крик невозможно спутать ни с каким другим звуком, ни один взрослый человек не в силах воспроизвести его. Этот крик нельзя забыть.

— Вишь как верещит, окаянный, — сказала мне молодая баба, работающая рядом, и в ее голосе я уловил радость оттого, что этот крик позволит ей разогнуться, отложить дело в сторону, посмотреть, откуда слышится он, и подойти к роженице — может, нужна помощь.

Прошло какое-то время, и вокруг матери и младенца собралось множество баб. Все они, несомненно, были рады случаю оторваться от тяжелого, изнуряющего труда, размяться, чтобы кровь отлила от головы и перестала стучать и звенеть в ней, а спина успокоилась. Мужики стояли в стороне и курили. Они тоже получили право на отдых в связи с рождением человека.

Мать лежала на невообразимом тряпье, набросанном на жнивье, лицо и оголенные ноги были покрыты потом. Ослабевшими, неслушающимися руками она отгоняла мух, нападавших на нее целым роем. Оводы жужжали и беспощадно впивались в тело.

Свекровь держала ребенка в полотенце, была рада, что успешно выполнила роль повитухи, и всю свою нежность вкладывала в грубый шепот:

— Ну, поори, поори!

Рядом с роженицей сидел на корточках муж. Крепко держа ведерко из бересты, он поил ее квасом и что-то говорил, ни к кому не обращаясь, так, про себя. Мне не слышно было его слов, но на лице и во всей фигуре можно было увидеть укоризну, горечь и жалость — все, только не радость по поводу того, что у него прибавление семьи.

Мужики издалека наблюдали и прислушивались, как плачет-заливается ребенок, и время от времени бросали хмурые реплики:

— Давай-давай, старайся!

— Ори, привыкай!

— Невелик барин!

— Ишь ты!

Бабы встретили появление нового гражданина деревни с большим энтузиазмом. Взгляд его, казавшийся осмысленным, вводил их в приятное заблуждение. Они обсуждали достоинства новорожденного. Прежде всего увидели глаза:

— Ах ты, востроглазый какой! Умненький будет. Гли-ко, толы-то какие.

А он ничего не видел и не слышал, он чмокал и сосал, плакал и ворочался в своем тряпье, разложенном на колючей стерне, как и я на ильинской перине.

Мать его охала, стонала, на лице ее были написаны усталость и страх.

— Господи, прости меня, грешную, — шептала она.

Бабы пытались успокоить и ободрить ее:

— Ничего. Кормильцем будет.

— Землемером. Вишь какой вострокопытый.

— Счетоводом в село уйдет, на хорошую жизнь. И тебя заберет к себе. Жить будешь, как у Христа за пазухой.

Потом обратили внимание на широкий рот и звонкий голос:

— Баской будет да веселый.

Потом рассмотрели все остальное, не забыли и признаки, которые говорили о том, что на земле появился мужчина. А мужчина уже подымал вверх фонтанчик и на это время замер, затих, будто прислушиваясь к чему-то.

— Больно бабы любить будут. Вишь озорник.

Мать от этих разговоров оживала мало-помалу.

Помнить себя я начал в три года. В разгар лета, в какой-то праздник, произошли события, которые в цепи воспоминаний кажутся мне самым первым звеном и началом жизни.

Не знаю, почему я оказался у изгороди. Видимо, долго бегал, разморился, упал на землю и уснул там, где силы мои иссякли. В это-то время что-то страшное взлетело надо мной со свистом и шорохом, хлопаньем и диким криком. Ужас прервал мой сон. Я вскочил на ноги и долго не мог ничего сообразить, пока не увидел и не понял, что это огромный огненно-рыжий петух шумно взлетел на верхнюю жердь изгороди, у которой я спал, и разбудил меня.

Петух цепко ухватился за жердь. Его пальцы, длинные, худые, обтянутые сухой желтой кожей, были точь-в-точь как у моей бабушки, бабки Парашкевы, и это меня начало успокаивать.

Петух сверху вниз внимательно и строго посмотрел на меня, будто прицеливаясь клювом в глаз, резко повернул голову влево, потом столь же резко вправо, поднял ее вверх, издал рокочущий звук и затянул свою знаменитую и вечную песню во все горло — задиристо и призывно, с вызовом и покровительственно, я бы даже сказал — угрожающе и снисходительно одновременно. Я окончательно проснулся.

Услышав крик красного петуха, первого забияки в деревне, смысл жизни которого был в том, чтобы топтать кур и драться с соперниками, все петухи деревни заголосили следом. Одни — хрипло, по-старчески, другие — задорно, в полную меру своих молодых сил, принимая вызов, третьи — пискливо, срываясь, но уже бездумно заявляя о себе, о своих притязаниях на место в куриной жизни. Откликнулись все. Их можно было пересчитать, настолько старательно каждый выводил свою мелодию. И петушиный концерт стал первым из всего, что я осознал и запомнил в этом мире.

Красный петух внимательно и настороженно выслушал пение всех, своих настоящих и будущих врагов, снова дернул головой влево, потом вправо, присел и тяжело оторвался от изгороди. Я опять испугался. Петух с шумом пролетел над моей головой, широко распахнув крылья и теряя пух и перо. При этом он закрыл собой все небо, пахнул навозом и теплом и опустился за мной на землю. Я замахал руками на петуха. Он не испугался, а, приподняв голову с тяжелым и ярким гребнем, раскрыл во всю ширь крылья, издал угрожающий клекот и, переваливаясь с боку на бок, пошел на меня. Я в страхе бросился бежать, и когда через какое-то время, набравшись решимости, обернулся, то увидел, что он важно уходит совсем в другую сторону, видимо уже окончательно забыв обо мне.

Я был задет презрением петуха. Подбежал к нему и крикнул сзади:

— Кыш-ш-ш!

Петух остановился, медленно повернулся ко мне и что-то угрожающе пророкотал. Я не посмел подойти к нему ближе и с позором бежал.

Топая по дороге, я подымал облако пыли, пока не заметил, что бегу навстречу опасности. Ко мне приближался козел. Я похолодел от страха. Завидя меня, он нагнул голову так, что борода легла в пыль, и ринулся вперед. Я отбежал в сторону. Козел повернулся ко мне, подпрыгнул и бросился еще раз. Я испугался и пустился наутек.

Я бежал с ревом, с трепетом, не воспринимая окружающее, и как пуля влетел в сени нашего дома. Козел запрыгнул на ступеньки крыльца и там топтался, постукивал копытами и ревел, требуя и угрожая. В страхе я забился в темный угол между пустыми бочками из-под огурцов и капусты.

Не знаю, сколько я просидел там, дрожа и всхлипывая. Меня обнаружила тетка Таня, сестра мамы, моя крестная мать, любимый и добрый человек моего детства. Она вытащила меня из-за бочек, подняла на руки, и я до сих пор сохранил ощущение радости, счастья и покоя, которые вызвали в моей душе ее ласки.

— Дитятко ты мое богово, — шептала она, — чего испужался-то? Это же козел. Его бить надо, а ты испужался. Возьми веревку да веревкой его.

Она еще долго качала меня на руках, приговаривая:

— Ягодка ты моя, сын мой богов…

Когда я окончательно пришел в себя, я сказал тетке Тане:

— Хресная…

— Ште?

— Я его завтра убью.

— Кого?

— Да козла.

— Ну дак убей.

Вскоре я забрался на полати и уснул. Во сне я бил козла веревкой. Он ревел как человек, смотрел на меня умоляюще и был похож на Гаврила Зайца, старика сторожа, у которого была большая белая борода.

Утром только я вышел из дому, как увидел козла. Он ждал меня. Я вспомнил, что забыл веревку, и побежал в избу. Козел бросился за мной, но я успел захлопнуть дверь, и он требовательно закричал.

Когда я нашел подходящую веревку и вышел на крыльцо, то увидел, что козел пасется у изгороди и, по-видимому, уже не думает обо мне. Я спустился со ступенек и стал незаметно обходить его, чтобы ударить сзади. Я уже достаточно приблизился к нему, взял веревку так, чтобы удобно было убить козла. Я выбирал момент нападения, когда козел быстро повернулся, подпрыгнув, встал на задние ноги и пошел на меня. Душевные силы изменили мне, я заревел, а козел с ходу боднул. Я упал, он отошел, чтобы разбежаться и снова боднуть. Но не успел и, заметив опасность, бросился в сторону. На выручку бежала мама.

— Ты, вонючий дьявол! — кричала она на козла.

Козел исчез. Мама подошла и начала меня упрекать:

— Ште нюни-то повесил?

— Дак ведь он бодается. Ведь больно, — оправдывался я. — Тебе хорошо. Тебя он боится.

Я чувствовал себя несчастным и думал, почему это так происходит: петух на меня идет, чтобы клюнуть, козел только и ждет, когда я появлюсь на улице, чтобы боднуть, ребятишки высматривают из подворотен, чтобы выскочить и бросить в меня палку или горсть песку.

Мы с мамой идем по деревне. Куры и гуси разбегаются, козел обходит стороной, ребятишки молча смотрят и ничего не предпринимают враждебного. Я иду спокойно, уверенно и гордо.

«Хорошо быть большим», — думаю я и завидую взрослым. И эта зависть долго еще живет со мной.

Санька родился, когда мне было три года. Радоваться было нечему. Я это сразу понял.

— Тебе уже четвертый, — сказала мама, — помни, что ты не маленький.

Вскоре стало ясно, что у меня началась новая жизнь. За столом я отныне сидел вместе со всеми, как взрослый. Стоило мне первым схватиться за хлеб или потянуться к блюду, как отец без предупреждения бил меня ложкой по лбу (на счастье, ложки тогда были деревянные) и поучал при этом:

— Ты че, дите малое? Ниче не понимаешь? Так я те покажу!

Я должен был знать, что только отец имеет право брать первый кусок хлеба и зачерпнуть из общей миски первую ложку супа.

— Ты, Ефимка, поблажки от отца не жди, — говорила мне мама, — знаешь, он какой у нас суровый да своенравный.

Санька стал главной заботой семьи; я отошел на второй план, тяжело переживая незаслуженную обиду и возникшее сознание собственного ничтожества.

Мама, опять помолодевшая (как я потом заметил, она с каждым ребенком переживала новую молодость), качает Саньку и поет:

— «Ходит сон по сенюшкам…»

— Поди-ко, — говорю я ей, завидуя Саньке, — как ты ему поешь!

Мама прижимает меня к себе, успокаивает:

— Дак ведь и тебе то же пела, когда ты маленький был. Только ты заспал все, потому и не помнишь.

И обида проходит. Недаром говорят, что ласке и поросенок рад. Я наклоняюсь над Санькой и начинаю гулькать. Он замечает мое старание и открывает в улыбке широкий и беззубый рот.

— Вот будет еще робеночек, — окончательно успокаивает меня мама, — тогда и Санька отойдет.

Этому я радуюсь. Даже торжествую, может даже злорадствую. Я понимаю, что Санька, которого про себя часто называю иродом (этому меня научила бабка Парашкева), тоже окажется на моем месте.

Вскоре у меня появляются обязанности.

Я должен ходить за Санькой: следить, чтобы он не упал, не разбился, не проглотил чего-нибудь играючи. Чтобы он не ревел, надо было его качать.

К матице, которая проходила посередине потолка, был прикреплен очеп — длинная и гибкая жердь; к ней на веревках была привязана зыбка — Санькина колыбель. В этой зыбке качалось не одно поколение детей.

Мама говорила:

— Не докачивай робенка до дурноты.

Но чем громче орал Санька, тем ниже я оттягивал зыбку вниз, стараясь достать пол, и подкидывал ее вверх.

— Высоконюшки! — приговаривал я при этом.

Санька замирал от страха, громко вздыхал и замолкал. Стоило ему пикнуть, как я опять придавал ему состояние невесомости, и он успокаивался, смирившись со своим положением и моей властью над ним.

Очеп то и дело кланялся и разгибался.

Когда Санька подрос и ему пошел второй год (а мне пятый), у мамы иссякло молоко; она натерла соски красным астраханским стручком и отучила Саньку сосать грудь.

Вот весной-то и возникла во мне особая нужда. Оказалось, что наша корова недойная, или, как говорили в деревне, переходница, межмолок. Саньку кормить стало нечем. Надо было у кого-то просить молока для Саньки.

Сначала мы с мамой пошли к тетке Анне, маминой двоюродной сестре. Вдвоем с мужем тетка Анна жила в новом доме с железной крышей. Муж ее, Алеша-зять, был работящий и скупой мужик. Но мы знали, что у тетки Анны три коровы и телка, и потому шли уверенно и спокойно.

Придя к Анне, мама начала разговор:

— Не дашь ли, Аннушка, хоть сулеечку в день для Саньки? Совсем нечем робенка кормить. Заумрет ведь.

Анна нас обидела:

— Ты, Серафима, к чему это брюхо-то больно распустила? Что ни год, то робенок!

— Дак ведь че делать-то! — оправдывалась мама. — Бают, в городе че-то делают, а уж нам куда. Мы рожать должны.

— Ну дак и плоди нищих-то. Мало их у нас по Расее-то ходят.

Обе стояли, надувшись друг на друга. У тетки Анны детей не было. Но она, показалось, смягчилась:

— А потом я те, Серафима, что скажу: Алексея бы спросить надо. Кабы не обиделся. Он хозяин-то.

— Да как же, Аннушка, — удивилась мама, — какой же он хозяин? Он же в дом к тебе вошел. Какой же он хозяин?

— А вот какой-никакой. Может, для тя мужик-то и ниче не значит, а я без него не могу решиться.

Мы долго ждали Алешу-зятя. Тетка Анна угостила нас шаньгами — не чужие мы с ней, слава богу.

Оказалось, что ждали напрасно. Алеша-зять был неумолим:

— Дак ведь мы, кума, молоко-то сдаем на маслозавод в Шаляпинки. Как же, выходит, из-за твоего робенка контрак разрывать?

Тогда мы с мамой пошли в Шаляпинки, к другой ее двоюродной сестре, тетке Дарье, и та пообещала давать ежедневно для Саньки молока от своей коровы.

— Много я тебе дать не могу, — говорила она, — у меня у самой их трое. А чем, как не молоком, кормить их будешь при нашей-то жизни? Сулеечку утром налью. Мы не чужие, слава богу.

Мы с мамой из Шаляпинок вернулись веселые.

— Есть же добрые люди, — рассказывала мама всем, — у самой трое на молоке сидят, а поди ты, нальет сулеечку.

Обязанность ходить за молоком для Саньки была возложена на меня. До Шаляпинок от Малого Перелаза была одна верста. Если идти напрямик, то и того меньше.

Я начал ходить за молоком ранней весной, когда снег растаял еще не весь. Он оставался кое-где на полях, болоте и в перелесках, по которым летом езды не было. Хорошо, что утром в это время были заморозки. Снег становился твердым, надежным, а вода в ямах покрывалась ледком, по которому можно было осторожно ступать.

Выйдя из дому, я огибал гумно и задами, мимо конопляников и амбаров, добирался до зимника.

— Гляди под ноги, — всякий раз поучала меня мама перед выходом. — Ничего не найдешь, дак хоть ноги не промочишь.

Ноги сразу же, конечно, делались мокрыми, и, чтобы согреться, я мигом пробегал версту.

По деревне Шаляпинки, направляясь к дому тетки Дарьи, я проходил героем. Знал, что незаметно по деревне пройти невозможно: когда бы ты ни шел, на тебя смотрят десятки глаз. Вот с утра пораньше выйдя на весеннее солнышко, сидит на завалинке старик. Он прикладывает к глазам ладонь лодочкой и прослеживает весь мой путь. Поравнявшись с ним, я кланяюсь и говорю:

— Здорово живешь, дедушка.

Он приветливо кивает мне:

— Откуда такой?

— С Малого Перелаза.

— А чей будешь?

Я останавливаюсь и не спеша отвечаю на все вопросы.

Старик доволен:

— Как же, как же, Серафиму, матерь-то твою, я ведь еще в девках знал. Она из Шаляпинок. Ой, баска́ больно была. Хоть бы глазком одним на нее поглядеть.

Старик расспрашивал, куда и зачем я иду. Я самым подробным образом рассказывал ему.

— Так это у нее осьмой, что ли? Ой, поди-ко, поди-ко. Вот жизнь-то.

Я прохожу дальше. Кто-то копается на огороде, втыкает в землю железку, распрямляет спину. Оказывается, это баба, круглолицая и широкогрудая. От долгого и неудобного положения лицо ее налилось кровью, она тяжело дышит и, успокоившись, начинает расспрашивать меня о том же, о чем и старик. Заканчивается разговор почти так же:

— Ты погли-ко, у Серафимы парень-то какой вырос, да чистюня-то какая, будто и не деревенский совсем.

Два сына тетки Дарьи, взобравшись на голую черемуху, подсматривают за мной, но в разговор не вступают.

Из калитки выходит тетка Дарья и кричит на них:

— Вы че это на черемуху-то, ироды, залезли? Ветки-то какие сейчас слабые! Поломаете — ягод не будет.

Тетка Дарья видит меня и удивленно спрашивает:

— Ты что ни свет ни заря? Я еще не доила.

Я объясняю:

— Потом дорога тяжелая будет. Развезет, так лапти не вытащишь.

Тетка Дарья с подойником уходит в хлев. Я подглядываю в щелку, стараясь быть незамеченным: бабы не любят, когда смотрят со стороны, как доят коров. У нее корова безыздойная, молоком обильная. Да я это и в щелку вижу: у коровы огромное вымя, оно выпирает по бокам и свисает чуть не до земли. Тетка Дарья ловко выдаивает корову. Выходит ко мне, берет мою бутылочку вместимостью примерно с современную четвертинку, наливает в нее молоко, аккуратно закрывает ее пробкой, свернутой из бумаги. Я укладываю бутылочку в карман и быстро исчезаю: впереди заманчивое путешествие.

Когда я шел в Шаляпинки, боялся опоздать: вдруг не успею, вдруг что-то случится и тетка Дарья не нальет мне в бутылку драгоценного молока. Когда молоко в бутылке, а бутылка в кармане, торопиться уже некуда: сейчас Санька не пропадет.

И я начинаю куролесить. Безбоязненно вхожу в ямы, покрытые льдом, и катаюсь в них с разбегу, благо лапти обледенелые и скользкие. На гладком льду они постукивают, как копыта. Прокладываю дорогу ручьям, чтобы с поля сбежала талая вода.

Как-то однажды увидел следы волка — он прошел задами — и долго бежал по этим следам.

В другой раз прыгнул на льдину, плавающую в ямине, и она начала тонуть подо мной. Почувствовал, как мороз по коже пошел. Меня бросило в дрожь от страха и холодной воды, проникавшей сквозь лапти. Я прыгнул на другую льдину, и та тоже пошла подо мной. Начал кричать, звать на помощь, упал, пополз по льдине и на берегу оказался мокрый и грязный.

Я считал недостойным выпить из горлышка хотя бы глоток молока, а оно, так сладко булькавшее в бутылке, манило меня неудержимо. Но вытащить пробку и отсосать из нее молоко, которым пропиталась бумага, — в этом я не видел ничего зазорного. Поэтому, когда шел, то старательно подпрыгивал, чтобы молоко плескалось в пробку и смачивало ее. Время от времени я останавливался, вынимал бутылку из кармана, вытаскивал пробку и с величайшим удовольствием и тщанием высасывал из нее молоко.

Мама всегда ждала меня с нетерпением.

— Ну, заждалась я тебя. Вся истомилась, — это были первые слова ее при моем возвращении. Я видел, что мама радовалась и успокаивалась.

Потом начинался внешний осмотр. Видя, что я приходил мокрый и грязный — а это было всегда, пока на полях стояла вода и кругом была грязь, — мама укоризненно, будто непослушному ученику, выговаривала мне:

— Разве не говорила я тебе: не считай звезды в небе, гляди под ноги. Вот если бы глядел под ноги, так, может, и не нашел бы ничего, ну так по крайней мере не упал бы и не запачкался. Вишь, грязи-то сколь на тебе.

Иногда молоко в бутылке из-за тряски пахталось — кое-где на стенках виднелись сгустки масла. Тогда мама ворчала:

— Опять масло сбилось. Небось прыгал?

Иногда молоко раньше времени начинало скисать. И мне было обидно до боли и горько до слез от слов мамы:

— Вишь, молоко-то дрогнуло. Ты смотри, Ефимка, не отпивай от сулейки-то. Мотри, скиснет.

Я с обидой и горечью отвечал:

— Пускай тогда Василей ходит, если не веришь мне. Уж он-то тебе принесет в сулеечке.

Василий мне как-то уже говорил:

— Ты молока-то немного пей. А чтобы не заметили, так в сулеечку воды подливай. Не будь дураком-то.

А мама, предвидя возможность таких проделок, говорила:

— Ты, Ефимка, не дай бог, воды в сулеечку-то не налей. Санька помрет.

Мне не хотелось, чтобы Санька умирал. Поэтому советом брата я не воспользовался ни разу.

Направляя меня в Шаляпинки, мама каждый раз была обеспокоена погодой.

— Погодье-то ныне не баско таково, — говорила она, и это беспокойство было мне приятно.

Или другой раз:

— Ишь как замолаживает. Ишь как хмурится. Тучи-то к дождю собираются.

И я вновь убегаю с легким сердцем за молоком для Саньки.

Обнаружив на моих ногах цыпки, мама моет мне ноги, прикладывает к ним лопухи, обматывает тряпками, берет меня на руки и, будто маленького, подымает на полати. Я растроган, сердце щемит, и от удовольствия навертываются и бегут по щекам слезы, которых я стыжусь. Ребенком я был неизбалованным, но любил, чтобы меня жалели.

Санька сосет соску. Это доенка, срезанная с коровьего вымени и натянутая на рожок. В рожок я накладываю жевку — жеваный хлеб. Санька сосет, я поддерживаю рожок. Но иногда, бывало, заиграешься, забудешься, отвлечешься от своих обязанностей, и, высосав всю жевку, Санька начинает жевать соску. Соска вытягивается, она может сползти с рожка, и тогда Санька подавится. Этого я боюсь. Поэтому, когда Санька начинает как-то странно чавкать и мычать, я бросаюсь к нему что есть сил, а мама кричит:

— Ефимка, не давай робенку засасываться! Слышь? Подавится!

Я вытаскиваю соску изо рта Саньки. Он начинает реветь, я подбрасываю люльку вверх.

Но вот Санька уже начинает ползать. Я сажаю его на лавку, и он ерзает задом по ней, как лягушка, из угла в угол, стремится перебраться на пол, но там холодно, я его не пускаю — вдруг простудится.

Его любимое занятие — теребить мох из пазов. Сначала он пытался совать его в рот, но на пути ко рту я больно бил его по рукам, и сейчас он вытаскивает мох, но не тянет его в рот, а бросает на пол. Я удовлетворен и спокоен — Санька при деле. Но мама ругается.

Иногда молоко, которое я по-прежнему ежедневно ношу от тетки Дарьи, скисает.

— Слышь, Серафим! — кричит маме бабка Парашкева. — Молоко-то задохлось под крышкой. Эдак-то хоть ведро принеси, не хватит.

Мама говорит, что сбегает в деревню, попросит у кого-нибудь крупы или муки и что-нибудь сделает, чтобы молоко не пропало. Но бабка Парашкева возражает:

— Ох, испотачишь ты свово Саньку. Вишь, приучила к молоку, избаловала. Повадки какие завел, жевку не хочет. Барин какой растет!

Мне иногда кажется, что бабка Парашкева любит меня больше, чем Саньку, а мама наоборот.

Санька уже начинает многое понимать. Когда он почему-либо капризничает и начинает реветь, я стращаю его: «Вот дед придет, в мешке унесет».

Эти слова действуют безотказно. Глаза Саньки расширяются от страха, и он замолкает.

Действуют на него успокаивающе и некоторые песни. Особенно быстро утомляет его песня, которой меня научила бабка Парашкева: «Детки возмужают, бабку испужают…»

Я люблю рассказывать Саньке сказки. Не знаю, понимает ли он что-нибудь в них, но слушает всегда очень внимательно и буквально замирает.

Когда Санька долго не спит, я вздыхаю и говорю с тоской:

— Ох, дети, дети, кручина родительская.

Мама смеется, глядя на меня, отворачивается и вытирает глаза концами платка.

Когда Санька засыпает, я тихо подхожу к маме и шепотом говорю:

— Уснул мой крохотка.

При этом я знаю, что сейчас у нее начнет смешно дергаться и дрожать нижняя губа.

Наконец у Саньки появились и быстро выросли два зуба. Он стал похож на зайца. Я подбегаю к маме:

— Мама, посмотри: Санька наш — вылитый заяц.

Мама подходит к зыбке, вынимает Саньку, берет его на руки, внимательно рассматривает лицо и неожиданно начинает поучать меня:

— Ты, Ефимка, губы ему протирай тряпкой. Не оставляй пишшу-то. Вишь, следы появились. Больно ему. Нешто тебе его не жалко?

Я смотрю на Саньку и обнаруживаю по углам его рта язвинки; мне становится жалко младшего брата.

Иногда у нас с мамой выпадает свободное время. Тогда она садится на лавку, кладет руки на колени и обращается ко мне:

— А вот скажи, Ефимка, кто это? Он бога не знает, а бог его любит?

— Младенец, — быстро отвечаю я, потому что эту загадку уже не раз загадывала мне бабка Парашкева.

Мама в умилении. Я тоже в хорошем настроении и спрашиваю маму:

— Уж когда этот Санька вырастет?

— Дак ведь он не грибок, — объясняет мама. — Тому лишь бы дождик был, он за день вырастает. А человек-то, ох, долго растет. Вот и ты еще не вырос.

— Я-то что, я-то уже вырос, — горделиво отвечаю я.

— Ничего, не торопись, — говорит мама, — час придет, и квас дойдет.

Надежда на то, что Санька скоро вырастет, помогает мне жить.

Но скоро, видимо, и мой час пришел. У меня начал шататься зуб. Я испугался. «Что я буду делать без зубов-то? Как есть-то буду? Жевку, что ли?» — думал я в отчаянии. Я знал, что жевка — отвратительная еда. Но мама скоро заметила это мое состояние.

— Ты что, Ефимка, приуныл? — спросила она.

— Да зубы шатаются, выпадут скоро.

И мама успокоила. Она объяснила, что зубы у меня молочные. Они выпадут, и на их месте вырастут постоянные.

— Когда выпадет молочный зубок, — учила меня мама, — ты возьми и брось его за печку да скажи: «Мышка, мышка, вот тебе зуб репяной, дай мне костяной!»

Когда выпал первый зуб, я совершил этот обряд в полном соответствии с инструкцией и был спокоен, что без зубов не останусь.

Вскоре Санька превратился в загорбыша — ребенка, которого носят на спине. Я получил свободу. Оседланный, как ишак, я все-таки получил возможность передвигаться. Я бегал с Санькой по улице. Он был в восторге.

Я обучаю Саньку и потом показываю его выучку перед мужиками и старшими товарищами.

— Санька, дай мне по загорбку! — говорю я, и он бьет меня меж плеч или лопаток.

— Санька, ударь по загривку!

Он бьет по шее.

— Санька, стукни мне по затылку!

Он бьет и вызывает всеобщий восторг.

— Мотри, — говорят мужики, — от горшка два вершка, а дерется как мужик.

Я доволен, и Санька рад.

Я люблю моего Саньку, привязываюсь к нему. Может, потому, что уж очень долго с ним возился. А может, он и в самом деле необыкновенный ребенок, и я потому люблю его. Причина, видимо, кроется вообще в природе человека: первоначальная пора любого человека — это пора любви.

Но вот уже повяли полевые цветы, опали листья с деревьев, убраны поля, начались дожди, а потом и холода. Мы с Санькой дома. Сидим безвыходно. Выйти не в чем, да и таскать Саньку на себе по плохой погоде тяжело.

Сидим и смотрим на улицу. Наблюдаем, как к оконной раме слетаются снежные хлопья со двора. Изучаем кружки, кресты, стрелы, которые метель лепит на стекле.

Потом наступает оттепель, начинается слякоть, и мы сидим с Санькой у окна и слушаем мерный шум дождя.

Потом снова морозы.

Бабка Парашкева храпит на печке. Грустно. Я засыпаю. Мне снится, что какой-то зверь царапает стену, открывает окно и холодный ветер обжигает меня. Просыпаюсь. Санька отчаянно бьет по стеклу ложкой. Стекло звенит. Я прыгаю с полатей, отбираю у Саньки ложку. Он пускается в рев, заливается от обиды, я с остервенением начинаю хлестать его по лицу, по голове, по рукам и ногам.

Потом я укладываю Саньку спать. Баюкаю его тихими песнями и с нежностью гляжу на него. Слезы обиды сменяются у Саньки слезами радости, он умиротворенно всхлипывает и засыпает, сладко и безмятежно улыбаясь. Санька — самый блаженный человек в мире. Я завидую ему: ничего-то он еще не понимает.

Иногда я изменяю своему характеру учителя и воспитателя и опускаюсь до Саньки. Мы ссоримся из-за камешков, которые находим на берегу реки, из-за мяча, который нам сшила из тряпок бабка Парашкева, и из-за других пустяков. Чаще всего ссора гаснет сама собой. Когда доходит до драки, взрослые вмешиваются и мне попадает. Тогда становится противно смотреть на самого себя.

Мама моет меня в печке. Бани у нас нет, а в чужой мыться не принято.

Мама протопила печь. Выгребла из нее угли. Постелила на под чистую желтовато-золотистую ржаную солому. Поставила у печки корчаги с горячей водой, наглухо закрыла их деревянными крышками и тряпьем, чтобы не остывали, — мыться будет вся семья.

Мама срывает с меня всю одежду — рубашку и штаны. Они холщовые, крепкие и старые — остались от старших братьев. Нательного белья мы не знаем, постельного — тоже. В чем ходим, в том и спим. Раздев, мама подсаживает меня в печку, я со страхом и замиранием сердца ныряю вглубь через чело. Следом за мной она сует чугунок с водой. Наглухо закрывает чело заслонкой. Я остаюсь один на один с тьмой и жаром. Мне страшно, тут уж не до мытья.

Мама кричит, и голос ее доходит будто из подвала:

— Ну что ты там, изумился, что ли? Мойся как следует!

Я набираю в ладони воды и плещу себе на волосы, на тело — изображаю энергичное мытье: кряхчу, покрикиваю, авось услышит. Потом, разогревшись и привыкнув к ужасу темноты, в самом деле увлекаюсь этой работой. Но мама уже кричит, чтобы я вылезал.

Я с непривычки несколько раз поднимаюсь в рост, хватаюсь за стенки и потолок очага, которые покрыты толстым слоем копоти, и в конце концов, растерявшись и не раз больно ударившись, отодвигаю заслонку и показываюсь довольный на свет божий.

Вид мой не удовлетворяет маму.

— Небось всю сажу собрал на себя? — говорит она. — Погли, будто обезьяна стал. Постыдился бы, не маленький ведь: после бани чесаться будешь.

Мама снова запихивает меня в печь и требует, чтобы я смыл с себя сажу.

Я со страхом снова забираюсь в тьму и жару. В это время мама кричит, открывая заслонку:

— Ефимка, возьми помой Саньку!

С этими словами мама впихивает ко мне упирающегося и орущего брата. Я принимаю его. Дрожащий Санька прижимается ко мне. И вдруг происходит чудо. Я перестаю бояться, страх исчезает. Санька дрожит, я его мою, с усердием смываю сажу с себя. Санька успокаивается. Мне весело, я действую спокойно и уверенно, как хозяин. Наконец с разрешения мамы я выхожу. Нет, не выхожу, я выползаю из печки вон, в избу, и вытаскиваю с собой помытого Саньку.

Мама вытирает меня жестким домотканым полотенцем, подносит к рукомойнику, долго моет лицо, особое внимание уделяя носу. При этом ласково приговаривает:

— Ты, Ефимушка, всегда мойся беле́нько — гости близе́нько.

Я начинаю одеваться. Ноги зябнут на холодном полу. Быстро надеваю рубаху и штаны, засовываю ноги в старые мамины башмаки и стремительно несусь, вздрагивая от внутреннего тепла и наружного холода, на полати. Мама подает мне через брус одетого Саньку.

Я слышу, как мама собирает мою одежду, чтобы прожарить ее в печке. Глаза мои слипаются. Мне кажется, я слышу, как белье потрескивает — жар изводит насекомых. Я начинаю улыбаться, слышу, как похрапывает Санька, и засыпаю.

Вскоре отец уехал на заработки в Вахруши, за старшего в доме остался Иван. И когда я, почувствовав свободу, потянулся за щами первым, он влепил мне ложкой по лбу и сказал то же, что говорил в этих случаях отец:

— Ты че, дите малое? Ниче не понимаешь? Так я те покажу!

Санька, увидев шишку на лбу, погладил меня и уткнулся головой в живот, нежно обняв своими слабыми и теплыми ручонками.

Милый мой Санька, сладкий мой выкормыш! Так он и остался в моей памяти ребенком, видимо потому, что взрослым его мне уже не пришлось повидать. Последний раз я видел его в самом начале войны, когда он был еще мальчиком. А когда я пришел с войны, его уже не было: он сгорел в танке в возрасте восемнадцати лет, освобождая Польшу.

Зимой вечерами было почему-то особенно холодно и уныло. Как обычно, вся семья после работы собиралась к ужину. В красном углу, на самом почетном месте, сидел отец. Он усаживался под образами, прямой и огромный. Справа от него был дед Ефим, его отец, маленький, взъерошенный, как старый петух. Слева садился Иван. Ему было четырнадцать лет. Он пахал и ходил за обозами как мужик. Поэтому он тоже сидел важно, с чувством собственного достоинства. Рядом с ним — Василий, ему восьмой год. Он то и дело показывает мне свое превосходство: то незаметно локтем толкнет, чтобы я накапал на стол, то ногой ударит под столом. Это мой постоянный враг, враг номер один. Летом он возил навоз и боронил, а я даже коров еще не пас, поэтому презрение, которое он испытывает и показывает по отношению ко мне, казалось вполне оправданным. Я сижу, к сожалению, рядом с ним. Это мое постоянное место. С другой стороны от меня — бабка Парашкева. В зыбке — Санька. Он спит. Мама то и дело бегает в сени то за капустой, то за огурцами, то за хлебом.

С улицы доносится вой волков, от которого по коже продирает мороз.

— Волки под жильем ходят — к войне, — говорит бабка Парашкева.

— Какое к войне, — спокойно поправляет ее отец, — к морозу.

Бабка Парашкева не слушает его, она дергает меня за рукав и поучает сердито:

— Сколь раз я тебе говорила, чтобы вечером по улице не бегал. Сиди дома, вишь, по деревне волки ходят.

Волчий вой, протяжный и леденящий кровь, слышен совсем рядом. Укрывшись за воротами или спрятавшись за крыльцо, пугливо тявкают и визжат собаки. Иван поддает жару.

— Ты только помяни волка, — говорит он, — а он тут как тут. Легок на помине. Вчера эдак-то только поговорили, выхожу во двор, а он будто ждет. Я как зыкнул, так он поджал хвост да убежал как собака. Я с ним шутки шутить не буду. Могу и на вилы поддеть.

Ивану хорошо говорить: конечно, здорового мужика и волк побоится, а мне от его рассказа становится еще страшнее.

Лучина в поставце тускло освещает обеденный стол. На огонь из угла дует холодом, и пламя трепещет: то разгорается, ярко освещая избу, то мерцает — и тогда боишься: вот-вот погаснет, и в избе станет темно, как в погребе, хоть глаз выколи. Тени на стенах и на полу двигаются, наползают друг на друга, перекрещиваются, отчего становится жутко.

Дверь открывается, и входит мама.

— Закрывай скорее, — кричит ей бабка Парашкева, — и так избу выхолодило! Эти некошные за день-то все тепло выпустили.

Это она обо мне с Санькой говорит.

— Дверь набухла, — отвечает мама и тем самым как бы берет нас под защиту, — вишь не затворяется, потому и тепло выходит.

— Вытопить печь не может как следует, — опять ворчит бабка Парашкева: сейчас она уже кивает на маму.

— Да выстудили же, тебе говорят, сколько народу за день перебывает, будто шьют туда-сюда. Че уж на робят-то валить, — объясняет ей мама, раздеваясь и садясь за стол.

С приходом мамы все начинают есть. На столе щи из кислой капусты, картошка, сваренная в мундире, квас, репчатый лук, рябина и каравай ржаного хлеба.

Я ем без всякого аппетита. Все невкусно и повторяется изо дня в день и утром, и в обед, и в ужин. Бабка Парашкева ловко очищает картошку от кожуры, обильно макает в крупную соль и отправляет в беззубый рот. Дедушка сидит, почти ни к чему не притрагиваясь. Он нездоров.

Отец говорит, что скоро снова подастся в город, на завод, и выражает сомнение:

— Как вы без меня будете? Заумрете и замерзнете.

Мама сидит, закусив губу. Когда все молчат, слышно, как за стеной бьется буран, будто кто-то время от времени стучится и постоянно царапается в стену когтями. На некоторых бревнах избы закуржавело. Белые пятна, или, как их называют в деревне, зайцы, особенно отчетливо проглядывают в темноте.

В избе холодно: кажется, ее насквозь продувает. Особенно зябнут ноги. Мама говорит:

— С исподу-то, вишь, как поддувает. Я летом еще сколь раз говорила подвалить земли под избу, завалинку подновить. А сейчас хоть бы снегу к избе подбить, и то, глядишь, не так бы дуло. Дак ведь мужиков-то в доме не нашлось. Где они, мужики-то, нонче?!

Отец, сытый и разморенный, отвечает ей:

— Это не спасет положение.

Он вообще знает многие городские слова и с удовольствием употребляет их, как бы выделяя себя из массы мужиков, которые всю свою жизнь безвыездно живут в деревне.

— Надо, конечно, было бы, — продолжает он, — ввести бревно в стену, косяк в дверях заменить, да, пожалуй, ни к чему. Кто знает, сколько мы еще тут жить будем. Может, в город переметнемся.

При его словах у меня даже сердце забилось. «Может, в городе жить будем», — думаю я, и мечты одна другой краше овладевают моим сознанием.

— Не дело говоришь, Егор, — говорит дед Ефим. — Куда ты в город с такой оравой? Кто тебя там ждет?

Отец поворачивается, а дед говорит уже о другом:

— Одним бревном тут ничего не сделаешь. Надо бы венец ввести в стену, этак снизу подвести, дом-то крепче тогда будет, а сверху бы нарубить.

Но дед Ефим понимает, что никто всерьез его уже не воспринимает, и поэтому заканчивает жалобно:

— Мне что, больше всех надо, что ли? Да мне и жить-то пять годов осталось, поди, не больше.

Когда дед Ефим умрет, об этом вспомнят: действительно, он прожил после этого разговора ровно пять лет.

— Да куда там, папаша, венец в избу подводить, — жалуется ему мама. — Вон у нас всю зиму оконница дребезжит, так вмазать никто не может путем.

Отец насмешливо прерывает ее:

— Ишь ты, ей уже и оконница не баска: дребезжит больно. А забыла, как с пузырем сидела?

Когда мы жили в курной избе, то застекленных окон не было. Вместо них вставлялись брюшинные окончины. Изба была черная, без трубы, дым валил из печи в комнату и выходил в двери либо дымоволоком — в дымовое, волоковое оконце. Оно было маленькое, задвижное и прорубалось сверху. Для света в избе делали окно внизу и затягивали бычьим пузырем.

Инициативу в разговоре берет в свои руки бабка Парашкева.

— А ты сама-то на что? — говорит она маме. — У мужиков и без этого дел полно. Ты плясать только здорова. А ведь дом вести, не задом трясти.

— Я, мамаша, о чем, — отвечает ей мама. — Я говорю, что кривое веретено не одежа. Раз мужик все время, как волк, в лес смотрит, так отчего избе не развалиться? Вот зима наступила. В избе проморозница. Баба, что ли, в лес за дровами поедет? А в лес не съездим, так и на полатях замерзнем.

Бабка Парашкева недовольна; она обращается к отцу с усмешкой и намекает ему на то, что он свою бабу распустил:

— Ох, Егор, Егор, вожжи-то у тебя в руках, а воз-то давно под горой.

— Ничего, — заверяет ее отец, — придет время, обуздаю.

Дед Ефим явно на стороне мамы. Он всегда хвалит ее как хозяйку, но тут молчит — опасается.

Моя мама никого не боится, поэтому, не обращая никакого внимания на бабушку, прямо говорит отцу:

— А ты бери сам, да и веди дом-то. Что на бабу-то все возложил! А ты, мамаша, только погонять умеешь.

— Ну, ладно, поговорили, — заключает отец, — и хватит.

Он встает и поворачивается к иконе, загораживая собой весь свет от лучины, что-то шепчет про себя, видимо молитву, широко крестится и выходит из-за стола. Выходить другим раньше его нельзя: он не позволяет никому такого баловства. Когда подходит моя очередь, я выскакиваю из-за стола и осторожно, зябко ступаю на холодный пол.

В это время куры попрыгали с насеста и начали метаться под лавкой у печи, где им устроена загородка. Я вздрогнул.

— Чего это они взлетались? Кто их напугал? — спросил дед Ефим, но ему никто не ответил.

Ввиду того что мне уже четвертый год и в семье есть дети моложе меня (Саньке нет еще года), я считаюсь взрослым и никаких скидок мне не делается ни от кого. Мне хочется «до ветру». Я отчетливо представляю, как холодно на дворе, и все-таки решаюсь выскочить из избы. Делать нечего, придется открыть дверь, выскочить в сени и оттуда в хлев, к корове. Я обеими руками дергаю ручку двери. Она с трудом и неожиданно отворяется, впуская в избу холодный воздух, который в тепле сразу превращается в пар. Я перескакиваю через порог в темень ночи и вдруг на сером шерстистом фоне вижу два огромных глаза. Они смотрят на меня как стеклянные, в них слезы. От страха я падаю и теряю сознание.

Прихожу в себя на полатях, в тепле, под тулупом. Мама гладит мои волосы и говорит мне ласково:

— Дитятко мое, чего испугался-то? Собаки своей испугался.

— Я думал, волк, — с рыданьями говорю я и моментально засыпаю.

После этого отец жил дома еще неделю. Однажды он даже взял меня на руки. Я сразу понял, что в жизни наступает что-то особенное.

Отец подбросил меня своими сильными руками к поставцу.

— Вот так, Ефимка, — сказал он, — может, долго не увидимся.

Я ничего не ответил. Отец еще раз поднял меня к огню, будто рассматривая на свету, и вдруг спросил:

— А скажи-ка мне, мой сын Ефим, что это такое: «Белая корова дает черное молоко»? Ну?

«Что же это такое? — думал я. — Ну, белая корова, это понятно, а почему черное молоко?» Отец торопил меня, подталкивал к ответу:

— Ну-ну… Вспомни-ка, подумай-ка: «Стоит Гаврила, замарано рыло»?

Я не мог догадаться и потому молчал. Отец был недоволен моей несообразительностью. Но, видимо, он все-таки не терял надежды получить ответ.

— Подумай, не торопись. Что это такое: «Белое ест, черное роняет»?

Меня осенило:

— Дак ведь это лучина горит.

Отец был в восторге. Он снова подбрасывал меня до потолка, ловил на лету, снова бросал с криком:

— Молодец, Ефимка! Соображаешь…

Таким я не видел еще его никогда.

Вскоре в конце недели он уехал и не приезжал домой более трех лет. За это время я даже успел совсем забыть его.

Павел, или Палька, как его называли в деревне Малый Перелаз, был сыном бабы Шуни, женщины, рано овдовевшей, умной и фанатически верующей. Эта старуха хозяйничала во всей округе: освящала дома, напутствовала и обряжала покойников, разбирала тяжбы и конфликты, блюла православные ритуалы. Я боялся бабы Шуни. Да что обо мне говорить — ее боялись все мужики и бабы.

Ее старшая дочь вопреки воле матери вышла замуж за Егора Житова, родила дочь и вскорости умерла. Сироту, девочку болезненную и несчастную, баба Шуня любила со всей страстью. Она взяла ее у Егора, увела к себе в дом и не отпустила. Жизнь старухи к тому времени явно шла к закату.

— Это моя жизнь! — говорила она теперь о девочке.

Егор Житов с горя укатил в город.

До смерти дочери баба Шуня берегла и ласкала Пальку, а после несчастья вся любовь ее перешла к внучке, она забросила сына, и он совсем одичал.

По деревенским представлениям Палька отставал в развитии от своих сверстников. К тому времени ему шел одиннадцатый год, а он еще не держал в руках вожжи, ни разу не сидел на лошади, не занимался полезным делом, не способен был заработать себе на кусок хлеба. В школу Палька не ходил — баба Шуня учила его сама.

Не знаю, почему к нему на всю жизнь прилипло странное прозвище — Чибрик. Говорили, что в селе Большой Перелаз был высокий и худой как жердь дьякон Чибрин, которого баба Шуня когда-то очень любила. Но это было давно, пожалуй, еще до рождения Пальки.

Палька был не по возрасту высок, худ, будто его не кормили. Внешне он походил на дурачка, которых в то время немало было в деревнях: длинные прямые и светлые как солома волосы, тонкое вытянутое лицо, огромные голубые глаза, будто яйца, крашенные на пасху. Взрослые и дети любили, жалели и презирали Пальку. Одни считали его дурачком, другие — блаженным, и только страх, который всем внушала баба Шуня, спасал его от насмешек, издевательств и побоев.

Ту зиму мы с Палькой не разлучались. Я еще не учился. Санька, мой младший брат, которого я нянчил, уже подрос (мне шел шестой, ему — третий). У меня выпадало свободное время, и Палька всегда делил его со мной. Помню, утром мы всем домом угорели. Я с трудом слез с полатей и улегся на лавку — внизу несло холодом, может, голове будет легче. Я закрыл глаза и слушал, как в висках грохотало, будто кто стучал молотком.

— Ма-ам, — тяну я привычно, лишь бы что-то делать, — голова болит.

— Ниче, — успокаивает мама, — это угар выходит. Потерпи немного.

Тогда я, превозмогая нежелание, встаю, подхожу к рукомойнику, наклоняю к себе рожок, набираю в пригоршню ледяной воды и, прижимаясь лицом к ладоням, тыкаюсь в воду. И становится легче. Я кричу маме:

— Ма-ам, можно на улицу?

— А Санька? — отвечает мама.

— Санька спит. Я скоро.

Мама разрешает:

— Иди. Чибрик давно ждет. Смотреть надоело.

Маме не до меня. Она говорит бабке Парашкеве:

— Мамаша, сколь раз я говорила, что головешку нельзя оставлять на жару. Заугорим.

— Тепло любить, дак и дым терпеть. Эка барыня.

— Дак ведь мы же не в дымной избе живем, — говорит ей мама. — У нас ведь изба-то по-белому.

Бабка Парашкева не может привыкнуть к новому дому, в котором мы живем второй год. То ли дело черная изба, в которой мы еще недавно жили. Поэтому бабушка расписывает прелести прежней жизни:

— Что ни оставишь в печи, все в дымоволок вынесет. А сейчас вишь какие нежные стали, и головешку им не оставь — угорят. Да я и слова-то такого, «угар», не слыхивала. Не первый год на земле живу. Видела всякого.

Под привычную перебранку мамы с бабушкой я собираюсь на улицу. Надеваю тяжелое пальто, которое когда-то носил отец, а сейчас используется как подстилка на полатях. Оно мне до пят, но это ничего, было бы тепло. Кое-как заматываю онучи — я еще не научился это делать. Надеваю лапти. Натягиваю старую шапку, в которой нет ни переда, ни зада.

Выхожу на улицу. Дышу свежим морозным воздухом и радуюсь. В глазах у меня накатанная санями дорога, избы с дымом, выходящим из труб и упирающимся в небо, голые, обледенелые деревья и поля, закрытые снегом, — все это будто ждало меня, как картина, которая висит на стене и ждет, когда ее увидят.

Природа зябко переживает второзимье. Весна пришла было, да, видно, показалось ей, что рано, и ушла. Обманула людей, выходит. Снова возвратилась зима. На мне холщовые штаны и рубаха. Мороз без труда пробивает их, но это не портит мне настроение. Я любуюсь миром, который раскинулся передо мной. Вешний снег искрится, блестит и неожиданно ослепляет. Вольный воздух вытеснил головную боль. Остается лишь легкий звон в ушах да сладкое головокружение.

На улице я вижу Пальку. Он стоит с санками. С ними зимой он никогда не расстается. Завидев меня, он во весь дух, с места, пускается в галоп. Он без шапки, лапти на босу ногу — ему даже зимой жарко. Подобно теленку, которого первый раз выпустили весной на волю, Палька не знает, куда девать свой восторг. Он прыгает, скачет, приседает, ложится, снова бросается вперед. Наконец, подбежав ко мне, он легко, с ходу подхватывает меня на руки, отчего я сразу же приобщаюсь к его радости. Санки переворачиваются и со стуком и треском отлетают в сторону.

Палька устанавливает санки на дороге. Весь он сияет и подрагивает от холода. Я подбегаю к санкам, а Палька уже знает, что делать. Он ржет по-лошадиному:

— И-и-и-и…

Никто не умеет так ржать, как Палька, будто жеребец Степана Фалалеева, самого богатого мужика в деревне. От солнца, мороза и ветра у меня выступают слезы. Я сажусь в санки, крепко схватываюсь за них голыми руками, первое время ощущая холод гладкого дерева, и Палька с ржанием и мужичьими криками мчит меня по деревне во всю прыть:

— И-и-и-и… А ну, береги-и-ись!

Когда он время от времени переходит на шаг, я кричу на него:

— Давай, серая! Уснула, что ли?

Палька бежит как конь. Мелькают мимо окна домов, ворота, изгороди, бегут следом напуганные собаки, встречные бабы останавливаются и провожают нас укоризненными криками:

— Ишь, черт несет!..

— Убьешь Ефимку-то, жеребец!..

Так мы пролетаем через всю деревню.

Разворачиваясь в поле, Палька бросает меня вместе с санками на белоголов — пень, накрытый снегом, как шапкой. Санки остаются висеть на пне, я лечу вперед и утыкаюсь в ноги Пальке. От испуга я начинаю хныкать, но Палька поднимает меня, вытряхивает из одежды набившийся снег, показывает на солнце и говорит:

— Ты, Ефимка, погоди хныкать! Погли, вешнее солнышко-то каково! Это те земли воскресенье. Ты погли-ко, едритвой корень, баско-то как!

Я поворачиваюсь кругом и, успокаиваясь, смотрю. Чистый снег, раскаленный светом, похож на сахар. А Палька уже рисует картину недалекого будущего:

— Вот погоди, сойдет снег, и что на ней, на земле нашей, посеяно, и что родится само — все взойдет. Вот зелени будет, господи!

Я слушаю внимательно, и он радуется, что задел меня за живое.

Палька поднимает гордо голову, встряхивает ею, как лошадь, подгибает ногу в колене, гребет лаптем снег и ржет. Я понимаю, что пора усаживаться в сани, — лошадь застоялась, можно застудить.

Палька несется по целине, по насту. Корка тонкого льда, которой новый мороз покрыл рыхлый снег после оттепели, проламывается под его тяжестью и режет ему ноги в щиколотках. Он выскакивает на накатанную дорогу, я еле держусь в санках, дух захватывает от скорости, из-под лаптей летят снежные и навозные ошметки, и мне немного страшно. Но прервать этот бег я не в силах.

Палька выскакивает на обледенелую горку, специально выглаженную и политую на морозе для катанья на салазках, забрасывает на нее санки со мной, и мы летим по ней с громом, треском, свистом и криками.

Отсюда недалеко и до нашего дома. Мы замечаем, что на крыльце стоит мама. На коромысле она держит ведра с водой. Капли, насквозь пронизанные солнцем, падают и разбиваются. Она ничего не говорит, только смотрит, ожидая, и мы понимаем, что она недовольна. Палька робеет и останавливает свой бег. Я говорю ему:

— Ну, пойдем ко мне. Не бойся ее. Это же мама.

Но Палька стреляный воробей. Он идет за мной на безопасном удалении. Когда я проскакиваю мимо мамы в дом, она успевает ударить меня по загорбку и входит в избу с ведрами, ловко захлопнув дверь перед носом Пальки.

Я понимаю, что будет неприятный разговор.

— Связался черт с робенком, — говорит мама, снимая ведра с коромысла и устанавливая их в углу.

Я снимаю пальто и бросаю его на лавку. На полати его забирать нельзя: снег растает и на пол будет капать.

— Убьет ведь он тебя когда-нибудь. Вишь он какой жеребенок.

Я разуваюсь, выбиваю из носков снег.

— Другие-то в его годы работают как мужики, а он с детьми по деревне бегает.

Большими прыжками я направляюсь к полатям, еле касаясь голыми ногами холодных половиц и радуясь теплу ступенек, которые ведут меня вверх. А мама продолжает свое:

— Молодец с воз, а ума с накопыльник, Палька-то твой.

Но теперь, когда я на полатях и мне уже ничего угрожать не может, я бросаюсь в атаку.

— Его баба Шуня дитятком называет! — кричу я маме. — Не то что ты. И вообще Палька говорит: «Мы с тобой, Ефим, старые друзья». Вот.

— А у тебя друзья одни дураки: что Палька, что Петька Житов, — говорит мама. — Потому друзей-то много, а друга нет.

— Как нет?! — кричу я. — Да Палька говорит: «Нам, Ефим, и в одной могиле не тесно будет!»

Мама молчит. «Ага, моя взяла», — торжествую я в душе и снова обращаюсь к ней:

— Ты вот, мам, подумай да поразмысли. Иванушка-дурачок из Шаляпинок говорит: «Вы не убивайтесь, что муки нонче мало. Проживем, — говорит, — без муки. Был бы, — говорит, — хлеб». А рази Палька экое скажет? Он-то знает, что хлеб из муки пекут. А ты Пальку все дураком называешь.

Наконец-то мама сдается.

— Это хорошо, — говорит она, — что ты его под защиту берешь. Над другом посмеешься, дак над собой потом поплачешь.

Конечно, Палька был большой чудак.

В пасмурную погоду, когда начинался дождь и редкие крупные капли выпадали из туч, Палька говорил:

— Ты погли, Ефимка, слезы с неба падают.

Когда жаворонок взмывал вверх, падал вниз и щебетал над переливающимся ржаным полем, Палька подпевал ему.

Когда дождь проходил, Палька с наслаждением втягивал воздух в свой узкий длинный нос и говорил:

— Ты понюхай, Ефимка, как пахнет кругом.

Я принюхивался, пробовал аромат земли, умытой редким дождем, и радовался.

Душный воздух перед грозой возбуждал Пальку. Он становился особенно чувствительным. Бывало, прикоснешься к нему пальцем, и он вздрагивает. Он сам не знал, что происходило с ним в такие минуты, плакал, прижимал ладонь к груди, замирал и шептал мне:

— Слышь, Ефимка, готово выскочить.

Я спрашивал, о чем это он говорит.

— Что ты какой бестолковый?! — кричал он на меня. — Сердце готово выскочить — вот что.

Через какое-то время я стал и за собой замечать странные повадки.

С неба падает снег. Мне кажется, он летит ко мне. Я ловлю снежинки. На ладони одни из них тают, некоторые я успеваю попробовать на язык. Падение других прослеживаю до земли. Я в восторге.

Ночью я слышу за стеной непостижимые и таинственные звуки. Это шумит, будто вздыхает, лес. Какие-то звери кричат, визжат или воют. Птицы перекликаются и поют. И все, что я слышу, не только пугает меня, но и вызывает интерес, потрясает и очаровывает какой-то тайной силой. Я начинаю понимать, что где-то там, в лесу, в полях, на реке, идет жизнь иная, чем у людей.

Гром вызывает в моем воображении рождение нового, могучего, неземного мира, и он, этот мир, возвышает и подавляет меня.

Я еще ничего не знаю. Я удивляюсь и радуюсь живому чувству, зародившемуся во мне, и доверяюсь ему. Все, что входит в мои глаза и уши, там светится и звучит само по себе. Оно ничем не отягощено, на него ничто не влияет. Оттого я чувствую себя как бы один на один с природой и прикасаюсь к ней трепетными пальцами, беру ее на свет, на слух, на вкус, на запах, как, по-видимому, ощущают природу животные.

И это удивление украшает мой мир, делает его сказкой. Я упиваюсь, дышу и живу созданиями своего детского воображения. Восхищение и преклонение перед всем, что меня окружает, любовь к земле и небу, к воде и лесу, к траве и деревьям, к дождю и снегу, к солнцу, звездам и луне делают жизнь прекрасной.

Необыкновенное чувство всегда вызывала во мне радуга. Думалось, что там, где она упирается в землю, я не только увижу, но и прикоснусь к чему-то такому, чего я еще никогда не видел и что сделает мою жизнь иной.

Однажды мы с Палькой ходили по задворкам и собирали пестики — вкусные растения весны. Было солнечно. Вдруг над лесом набежало облако, и почти сразу же по деревьям, по кустарникам и траве, по голой земле начали стучать редкие и крупные капли дождя. Под прорывающимся из-за облака ярким солнцем они казались стеклянными. Вскоре капли стали падать чаще. Они спешили с веселым шорохом, и вот уже дождь прошел — промчался мимо нас.

Я собрался уходить. Но Палька не мог прервать наслаждение.

— Погоди, не торопись, — попросил он.

— Да ведь дождь. Промокнем.

— Ты не бойся, — успокоил меня Палька, — вымочит, так и высушит. Ты только не бойся.

И в этот момент сверху, с самих небес, опустилась радуга, встала на обе ноги.

— Дуга! — воскликнул Палька. — Смотри, Ефимка, дуга! Чудо!

Такого я еще не слыхал. Так ведь, в самом деле, это чудо — дуга, что расписана всеми красками и с неба на землю опущена.

Во мне возникла решимость. Стремление увидеть радугу близко, желание потрогать ее руками были сильнее меня. Я дернул Пальку за рукав.

— Айда к радуге!

Видимо, Палька по уровню естественнонаучных знаний был не выше меня и потому согласился без колебаний:

— Айда.

Сначала мы шли быстро, и радуга упиралась в Конкинский ложбень, но, когда мы подошли туда, она переместилась к Конкинцам, в версте от Малого Перелаза. Когда мы подошли к Конкинцам, радуга снова ушла от нас.

— Ну, ее не догонишь, — сказал Палька.

Но мне очень хотелось побывать у радуги, постоять под ней, и я не мог избавиться от этого желания. Мы пробежали к Бычихам, а радуга уходила от нас к Большому Перелазу, волостному и уездному селу.

— Вишь, как она шагает. Не поспеть за ней. Вот если бы на лошади, тогда да. Одним махом бы. А так рази поспеешь? — говорил Палька и тащил меня за руку по кратчайшему пути к радуге.

Наконец я устал, и, когда радуга исчезла и нам стало ясно, что надо возвращаться домой, я понял, что не могу двинуть ни ногой ни рукой. И все-таки я спросил Пальку:

— А куда она девалась?

Он ответил, не задумываясь:

— В Бычихинское болото. Она всегда туда уходит. Сколь раз видел.

Сейчас мне ясно, что Палька так и не узнал до конца своей жизни, что такое радуга, откуда она берется и куда исчезает.

Обратно Палька нес меня на себе. Я обхватил обеими руками тонкую шею, а он подложил мне под зад свои длинные худые руки и бежал к дому, напрямик, вприпрыжку, взбрыкивая, с ржанием, гиканьем и свистом, изображая одновременно и коня и всадника. Превосходство в силе надо мной доставляло ему радость. Известно, ничто так не укрепляет дружбу, как сознание того, что твой друг слабее тебя.

И после мне приходилось видеть, как радуга падала на взгорье и заставляла все вокруг себя сверкать всеми цветами, как лес внезапно затихал при этом и начинал дышать особой прохладой. Еще не раз золотые ливни пугали и радовали меня. Но никогда я уже не испытывал такой радости, как тогда с Палькой. По мере того как я узнавал, что это известное физическое явление, радуга все больше теряла и таинственность и притяжение.

Летом Палька предложил мне подняться на Пугу.

— Оттуда видно Большой Перелаз, — пообещал он.

Я давно мечтал увидеть село. Оно в моем воображении рисовалось как что-то совершенно необыкновенное.

Пуга была высокая, с одной стороны разрушенная, будто чем-то выскобленная гора. Все окрестные деревни брали из нее песок. Когда много лет спустя я впервые услышал слово «катакомбы» и объяснение к нему, я почему-то вспомнил нашу Пугу. Она была изрыта там и сям, точно кто-то источил ее всю, как червь точит больное и старое дерево.

Подойдя к Пуге, мы с Палькой молча пошли по ее песчаному скату. Над горой нависало и давило на нас бескрайнее синее северное небо.

Мы понимали друг друга без слов и, испытывая беспредельное блаженство, схватились за руки, пустились в гору и оказались на самой ее вершине.

Всякому, кто смотрел с Пуги на Малый Перелаз, на нашу деревню, казалось, что она когда-то сползла с горы со всеми своими домами, дворами, хлевами, пристройками, огородами и остановилась перед крутым и высоким берегом Лебедки, побоявшись спускаться дальше. Только бани не побоялись, съехали еще ниже, к самой реке, за которой круто поднимался в небо вместе с горой старый огромный лес под названием Поскотина.

Деревушка стояла задами к Пуге, все окна глядели на реку. Стояла она постаревшая, как будто вросшая в землю, под цвет ее, покрытая старой соломой, грустная и задумчивая.

Мы смотрели с Пуги на деревню. Вот пятистенка Селиверста Житова (кроме старика, в доме живут четыре сына). Вот Перелазовых три дома подряд, один из них наш. Вот развалюхи Абрама Житова и Митроши Косого, рядом избы бабы Шуни и Авдотьи-Мишихи. А вот Алеша-зять горит красным железом, блестит на солнышке. Справа, на возвышении, дом Степана Фалалеева, кругом него разрыто: строится. Кирпичи, бревна и доски аккуратно сложены. А еще дальше, через лог, на другом берегу — дом Васи Матюшина. За ним не домик, а игрушка Дениса Устюжанина, хоть и под соломой, да новенький. Денис построил его, когда пришел с германской войны.

Я смотрел на свою деревню, и мне было тревожно и удивительно сладко. Палька тоже смотрел, и его нос с горбинкой заострился, а глаза были влажные.

Потом Палька, будто очнувшись, отвернулся от деревни и сказал:

— Видишь? Вот он, Большой Перелаз.

Глаза его горели. Я ничего не увидел.

— Не видно, — ответил я.

— Эх ты, вершок, — с этими словами Палька взял меня на руки и поднял над головой.

Хоть Палька и поднял меня на целый аршин, я опять ничего не увидел.

— Не туда, видно, смотришь. Эк у тебя глаза-то как решето. Только что большие, а ничего не видят.

Палька начал подсмеиваться надо мной, и тут произошло нечто необыкновенное. Вместе с дыханием теплого летнего ветра долетели до меня звуки, которые я никогда не слышал. Они лились сверху, странные, захватывающие, спокойные и грозные одновременно.

— Ну, ты хоть слышишь? — спросил меня Палька и объяснил: — Колокола бьют в Большом Перелазе.

У нас в деревне тоже был колокол, подвешенный к столбу у пожарного сарая. Но звуки он издавал совершенно иные: резкие, звонкие. Он пугал, требовал, кричал. Колокол из Большого Перелаза вещал. Его плавное звучание расплывалось над землей.

Я спросил Пальку:

— А где этот колокол подвешен?

— На колокольне, — ответил он. — Где ему еще быть?

Тогда я спросил:

— А колокольня, какая она?

Палька бывал в Большом Перелазе. Баба Шуня часто брала его с собой в церковь. Поэтому он дал исчерпывающий ответ:

— Колокольня… Дак ведь как бы тебе сказать? Вот если на дом Степана Фалалеева поставить дом Алеши-зятя, а на тот избу Васи Матюшина, а на него Абрама, а на того Митроши Косого, то получится колокольня. В последней, самой верхней клети колокола висят, а на самой верхушке, на луковице, — крест. Он в самое небо достает.

Палька видит, что я сомневаюсь, и уверяет меня:

— Вот те крест, в самое небо упирается.

Потом, возвратившись домой, я долго раздумывал. Ну, на дом Степана Фалалеева можно поставить дом Алеши-зятя: дом Степана каменный, а у Алеши-зятя дом поменьше, но тоже крепкий, с железной крышей. Это куда ни шло. Дом Алеши-зятя выдержит, не развалится, если на него поставить дом Васи Матюшина: тот поменьше и хотя не новый, но еще ничего. А избы Абрама и Митроши Косого настолько ветхи, что развалятся, стоит их оторвать от земли: солома провалится, простенки выпадут, а прогнившие бревна раскатятся. А с этакой высоты да все это полетит?! Вот это в моем сознании не укладывалось.

С тех пор мы с Палькой часто ходили на Пугу слушать колокольный звон.

— Слышишь, Ефим, благовест начинается, — говорил Палька и пояснял: — Это в церкву призывают, на молитву.

Я слышу тонкий голос первого колокола. Мне кажется, он действительно зовет, он тревожит меня, а Палька говорит:

— Это зазвонный. Он первый всегда.

В это время другой, более сильный колокол начинает часто бить. Он разговаривает с первым. Их звуки перекрещиваются, спешат. Мелкий перезвон этот уже веселит и торопит. И вдруг на него накладывается и обволакивает собой весь мир мощный звук во все небо. Этот звук нарастает и нарастает, и могучее музыкальное согласие прерывается восторженным возгласом Пальки:

— Ефимка, слышишь?! Во все зазвонили…

Через какое-то время Палька замирает, поднимает вытянутый палец вверх и шепчет:

— Это красный звон… Слышишь напев?..

Я прислушивался, улавливал мелодию, и было так хорошо. Но тут почему-то на ум приходила бабка Парашкева. Вспоминалось, как она утверждала: «Не-е-ет, всех в церковь не загонишь. Хоть колокола на куски разбей. Народ совсем отошел от церкви. Всяку веру потерял».

А меня тянула неведомая сила в тот незнакомый мир, в Большой Перелаз. Я мечтал увидеть колокольню и вблизи услышать звон, который Малого Перелаза не достигал, а изнемогал на Пуге, будучи не в силах перевалить через гору.

Однажды, взойдя с Палькой на Пугу и услышав колокольный звон, который то долетал до моего слуха, то где-то замирал, и стараясь показать Пальке свою осведомленность, я спросил:

— Никак благовест?

Палька ответил с усмешкой:

— По покойнику перезванивают.

Я вслушался.

— А почему звон-то такой веселый?

— А в церкви все веселое.

«Вот тебе и на», — подумал я.

Сначала, в первые приходы на Пугу, я слушал колокольный звон с удивлением и некоторой робостью. Потом очень скоро возникло глубокое наслаждение, состояние, непередаваемое по своей остроте.

На Пугу мы часто водили и Саньку. Он тоже очень любил слушать звон колоколов, хотя ничего, конечно, не понимал.

Мы подолгу сидели на вершине Пуги и любовались нашей деревней, ржаными и овсяными полями, лесом и рекой. Когда заходило солнце, причудливые облака теснились над соломенными крышами деревни, позолоченными закатом. Я прижимался к Пальке, сидел недвижимо и глядел — не мог наглядеться на землю и на облака, мыслями витал далеко-далеко, и в это мгновение мне не было никакого дела до того, что мама где-то внизу бегает по деревне и с тревогой спрашивает, не видел ли кто-нибудь Ефима и Саньку. Когда мы возвращались, нас встречали упреками и затрещинами, и после этого на время походы на Пугу отменялись.

Однажды мы сидели с Палькой на Пуге молча довольно долго и не заметили, как тучи закрыли даль полей будто дымкой и на землю косыми полосами обрушился и пошел навстречу нам подгоняемый ветром дождь — косохлест. Укрыться от него было невозможно. Мы бросились под дерево, но и там не нашли спасения. Дождь хлестал сбоку. Мы обнялись, пытаясь согреться. И когда последние крупные капли дождя ударили по дереву и скатились на нас, мы подпрыгнули на радостях и увидели, что полоса дождя уходит и вот уже мочит поля, потом деревню, чтобы обрушиться на Поскотину. Мрачное небо, которое только что угрожающе надвигалось на землю, теперь уже отходило от нее. В нем образовались глубокие синие ямы. Ярко-зеленый лес, казалось, излучал свет, точно его помыли.

Мокрые и озябшие, мы плясали на Пуге, что-то выкрикивая и насвистывая. Через какое-то время блеснула молния, и сразу прямо над нами раздался треск и грохот. Мы оба упали в страхе. Но и гроза проходила мимо. В мгновение, когда молния вновь полоснула по небу, будто распоров его, я посмотрел на Пальку. Лицо его показалось мне озаренным. Широко раскрытыми глазами он смотрел на поля и шептал:

— Земля-матушка, богатительница наша!

Когда мы шли домой, Палька рассуждал:

— Говорят, грома бояться не надо. Слышал, поди, молния убивает, а не гром. Егор Житов говорит. Врет, наверно. Ты сам посуди: чем она может убить, молния-то, когда ее даже не слышно?

Я был согласен с ним.

А в другой раз он мне рассказывал:

— Колокола-то, Ефимка, льют из залеза да чигуна, да к ним меди добавляют, чтобы звончее было. А вот слышал я, серебро еще лучше звону дает. Вот бы из серебра колокола-то лить! Вот бы звону-то было, я те дам!

Летом с мамой приключилась беда. В дожинки наступила босой ногой на серп и разрезала жилу, только кровь брызнула. Бабка Парашкева соединила порезанные края, как губы, взяла в горсть сырой земли, прижала ее к ране и завязала тряпицей.

Маму еле приволокли домой, положили на сеновал, над хлевом. Мы с Санькой устроились там же.

Бабушка несколько раз приходила к нам. Приползет на сеновал и запоет-запричитает громко, чтобы все слышали:

— Вот тебе, самый горазд успела. Работы надорвись, а она ножку обрезала. Лежит, будто барыня. Ну, давай-давай, отлеживайся, нагуливай жир, кобыла бессовестная.

Но все-таки тряпку заменит и новую лепешку из сырой земли положит на рану. И долго еще кричит, ворчит, потом, по лестнице спускаясь, тоже что-то бубнит про себя — слов разобрать нельзя.

Услышав о беде, дед Ефим поднялся на сеновал, подошел поближе:

— Ну че, Серафимушка?

— Дак ведь вот, обезножела, — ответила ему мама. — И крови, кажись, не много, и боли большой нет, а страшно. Может, надолго. Куда я такая-то? Мужик-то незнамо когда придет. На вас-то с мамашей какая надежа?!

— Вернется, — старался успокоить маму дед. — Подурит да и придет. Куда он денется, экой клад!

Потом взял больную ногу, развязал тряпку, выбросил землю, осмотрел рану, смазал порез и вокруг него льняным маслом, снова завязал и попросил:

— Ты, Серафима, замечай: не дай бог, как краснеть будет — скажи.

Ушел озабоченный, будто мама и в самом деле была виновата в чем.

Мои старшие братья Иван и Василий работали как мужики, домой приходили поздно, усталые и сразу ложились спать. Ни до чего им было. Только я да Санька жалели маму, хотя втайне и радовались случившемуся. На сеновале было уютно и тепло, а мама рядом. Чего еще надо? Я бегал за водой, приносил еду, перевязывал ногу. Мама за это гладила меня по голове.

Так мама лежала с неделю, потом, когда нога поджила, спустилась в избу. Мы с Санькой, как хвосты, — за ней. Мама приготовила и задала скоту корм, возилась с чугунами.

Бабка Парашкева заметила, как легко мама управлялась с делом, толкнула в бок деда Ефима и прошептала:

— Вишь, сколь жиру-то нагуляла, кобыла.

Дедушка явно двурушничал. Он побаивался бабки Парашкевы, бабы непутевой, горластой и властной, и маму, видно, обижать не хотелось. Поэтому он ответил весело и неопределенно:

— Дак ведь баба не квашня: встала да и пошла.

Под вечер я уложил Саньку на сеновале, и он сразу уснул. Услышав, что к нам поднимается мама, я свернулся калачиком и притворился спящим. Мама разделась и тоже легла. В это время ступени заскрипели и из-за сена показался дед Ефим. Я незаметно повернулся и приоткрыл веки настолько, чтобы казаться спящим, но в то же время все хорошо видеть.

— Ну, как ты? — спросил дедушка маму и добавил, как бы оправдываясь: — Дай, думаю, погляжу.

Он поднялся, подошел и наклонился над мамой. Тихо проговорил:

— Ну-ко, дай на ногу глянуть.

Осторожно развязал тряпку, сказал, что бабка Парашкева ушла к Житовым. Видно, надолго. Начал растирать ногу. Я хорошо знал его шершавые, грубые, потрескавшиеся и почерневшие от дегтя пальцы. Сейчас они легко скользили по коже. Сел, чтобы удобнее было. Гладил ногу и говорил:

— Вот теперича, можно сказать, прошло. А ты еще отдохни. Пущай Парашкева поработает по дому. Черта ей сделается, ведьме. Отдохни малость. Вишь, какая ты стала без мужика-то. Налитая вся. Да хорошая. Да гладкая. Как ягода земляника.

Дедушка совсем низко наклонился над мамой. Начал другую, здоровую ногу гладить, забираясь все выше и выше. А мама испуганно глядела на него, и я чувствовал, как ее нервная дрожь передается мне.

Дедушка обнажал ее тело, а мама судорожно закрывалась, заворачивая одежду обратно.

— Папаша, не надо. Вишь, оголили меня всю, — просила мама, но дедушка только улыбался. — Ефимку разбудите, — пыталась напугать его мама.

Я замер от страха. Но дед мельком глянул в мою сторону и успокоил ее:

— Спит твой Ефимка. Вишь, набегался.

— Папаша, не надо, — говорила мама. — Грех ведь это. Помилуйте.

— Един бог без греха, — шептал старик, и дыхание его было прерывистое, будто у лошади после длительного бега. — Я намедни был на панихиде, так батюшка говорил: «Несть человек, аще поживет и не согрешит». Только, говорит, мертвый… Мертвый, говорит, кроме греха.

Но мама подобралась в комок, оттолкнула свекра и умоляюще проговорила:

— Папаша, не надо, Христом богом молю. Пощадите. Егора побойтесь, ведь он сын ваш. Как я ему покажусь тогда на глаза-то?

Но дед снова подполз к маме и шептал:

— Че ты ждешь Егорку-то своего беспутного? Рази не знаешь, что у него в городе баба? Он с ею уже три года живет. В городе, у них там знаешь, как все это. В городе, там никто никого не знает, все будто чужие и никто никого не стыдится. Кто с кем — не разберешь-поймешь.

— А мне все равно, как там, в городе. Егор сам за себя перед богом ответит, я сама за себя.

Мама была неумолима. Казалось, дед успокоился. Но вскоре опять послышался его горячий шепот:

— Серафимушка… Ягодка… Радостная ты моя…

Снова дед приполз на коленях к маме и гладил ей ноги. Но неожиданно отлетел в сено. Не рассчитала мама, больно сильно толкнула. Даже жалко его стало — слышно было, как он стукнулся головой о слегу. Мама и виду не подала, не то чтобы пожалела.

Дедушка с трудом поднялся, посмотрел на нее с обидой и протянул так, что мне его опять стало жалко:

— Эх, ты-и-и… Сердце рази есть у тебя? Рази душа у тебя? Не-е-ет, камень у тебя там, в грудях-то…

Дедушка сидел долго и тщательно растирал ушибленный затылок. Потом начал оправдываться:

— Ты, Серафима, одно пойми. Ведь я ли тебя не люблю? Знаю… Знаю, что больно не басок сейчас стал, а все чего-то хотишь. Вот бес-то и подпер к самому краю, Серафимушка. Возмечтался я. Подумал, может, тоже любишь меня…

— Да ведь и я, папаша, вас уважаю, — ответила мама. — Ниче, что не басок. Все старики, погли, не баски каки…

— Ты уж прости, Серафимушка, — просил дед. — Сюда шел, поверишь, по лестнице поднимался, дак ведь даже мыслей не было никаких. Да рази бы я посмел?

Но мама была непреклонна:

— Ни за чем, папаша, в чужую клеть не ходят.

Помолчали еще немного, и мама сказала решительно:

— Идите, папаша, в избу. Не дай бог мамаша вернется.

И дедушка полез с сеновала. Ступени пуще прежнего скрипели под ним от обиды и стыда.

Я выполз из-под тряпок, которыми укрывался, и тихо пошел за дедом. В своей угрюмой сосредоточенности он не заметил меня.

Дед вошел в избу, наклонился над бадьей с водой, — видимо, пить захотел. Свет от полной луны падал на поверхность воды и на лицо деда. Поэтому из бадьи глянул он сам на себя разгоряченного и обросшего, сверкнули оттуда белки глаз. Дед заехал в воду пятерней и плеснул воды на лицо. Сел на скамейку и тихо, беззлобно, по-стариковски заплакал. Потом выпрямился и из дверного кута, повернувшись к образам, начал молиться. Он что-то шептал. Когда я подкрался к нему поближе, чтобы услышать, о чем он говорит, он увидел меня, вскочил, затопал ногами и угрожающе прошептал:

— А ты че тут делаешь, мизгирь?

Когда я вернулся на сеновал, то застал маму стоящей на коленях. Повернувшись лицом в самый темный угол, она крестилась и громко шептала:

— Господи, укрепи Егория в вере твоей и наставь его на заповеди твои. Страшно мне, потому взываю к тебе, твердыня моя. Вразуми Егория моего беспутного. Возврати его в дом родной, к детям его… Хватит ему по свету гулять.

Зимой из армии вернулся Денис Устюжанин. Утром появился в деревне, а вечером к нему в избу народ повалил.

В шестнадцатом году Денис ушел на германскую войну. В семнадцатом, весной, вернулся по ранению, с двумя крестами. Прожил в деревне год с небольшим, за это время дом себе построил и ушел на гражданскую. Да так в Красной Армии и прослужил пять лет, орден Красного Знамени получил, до ротного дошел и стал домой проситься. Армию в это время уже сокращали, вот его и отпустили.

Вся деревня торопилась посмотреть на Дениса. Шутка ли, командир Красной Армии.

Мы с мамой тоже пошли. А в избу не протолкнешься. Хорошо, Денис заметил нас и крикнул:

— Проходи-проходи, Серафимушка! Места всем хватит.

Далеко сидел, а увидел.

Когда мы протиснулись, мама остановилась перед столом, поклонилась низко.

— С прибытием вас, Денис Тимофеевич!

Тот встал из-за стола, тоже поклонился нам, а маму поцеловал отдельно. Оглядел нас внимательно во все глаза. Пальцем по усам провел, широким жестом руки пригласил:

— Садись за стол, кума.

Но мама не села.

— Нет, мы с полатей поглядим, если можно.

— Так ведь почему нельзя?

И вот мы с мамой разглядываем с полатей, как Денис Устюжанин сидит в переднем углу. Рубашку расстегнул на одну пуговицу. Орден на красной ленте слева на груди висит. Рука раненая на белой повязке с большим почетом поддерживается.

А в доме битком набито, дышать нечем. На печке и полатях дети да бабы молодые, а на лавках и прямо на полу старики и старухи. Мужики в ожидании угощенья толпятся и чадят самосадом у самой двери.

Тетка Аксинья, жена Дениса, обносит всех брагой. В одной руке у нее ведро, в другой ковш. Каждый, к кому она подходит, откашливается, кряхтит, изображает смущение, кланяется и обращается к Денису:

— С прибытием, Денис Тимофеевич.

— С возвращением, кум.

Пьют и старики, и старухи, и девки, и парни, и дети. Никого не обходит тетка Аксинья. Мужики быстро опорожняют ведро, и она уходит за печку и наливает еще. У двери снова приходится ей задержаться надолго. Подает и нам на полати. Я тянусь к ковшу, но мама бьет меня по руке. Я понимаю, что рано еще, поэтому не обижаюсь.

Наконец все довольны. Мужики расселись на полу, и началась беседа.

— А кресты-то за что получил? — спрашивают мужики Дениса.

— Дак ведь за что их получали? — говорит он насмешливо, а сам поворачивается к Аксинье: — Ну-ко, достань их, пусть на побрякушки посмотрят, кто не видел.

Аксинья достает кресты из-за иконы, подает Денису, тот прикрепляет их на рубашку, пониже ордена, и приподнимает на ладони, чтобы всем было видно.

— Дак ведь кресты-то за дурь да за баловство давали, — продолжает неторопливо, с гордецой Денис, — за то, что жизнь не жалел свою молодую. В копейку ее оценивал.

Побренчал Денис крестами, а потом помрачнел и уже без улыбки говорит:

— Я ведь когда на войну на германскую шел, глупый был. Думал: али грудь в крестах, али голова в кустах. Вот тебе и лез будто очумелый. А как окунулся в пекло-то в это, ну, подумал, да-а-а. Но ничего…

И смотрит Денис на всех, и на нас с мамой тоже. Встряхивает кудрями — а они рассыпаются и снова завиваются — и рассказывает:

— И как не погиб, как голову не сложил, удивляюсь. Сам генерал Самсонов говорил, когда второй крест вручал: «Ну, Денис Тимофеевич…» Не поверите, так и говорил: «Ну, Устюжанин, счастливый ты, брат». Ей-богу, так и сказал при всех: в рубашке, говорит, ты, солдатик, родился, уж больно ты, говорит, удачлив.

Рассказывает Денис не торопясь. Все сидят и слушают. Никто слова проронить не смеет. Только Авдотья-Мишиха, вдовая баба, прижимается к маме и шепчет ей, бессовестная, прямо в ухо. А мне все слышно.

— Ты посмотри на него, на Дениса-то. Ты погляди, мужик-то какой. Да с таким мужиком-то рядышком бы, хоть посмотреть бы одним глазком дали, не то что чего-нибудь другое с ним заиметь, — шепчет Авдотья. — У тебя, Серафима, тоже сердце-то замирает небось? Тоже без мужика-то не первый год живешь…

А мужики опять спрашивают. Их, видно, интересует совсем другое:

— А где воевать-то пришлось, Денис Тимофеевич?

— Дак ведь все больше в Мазурских болотах.

— Небось горя-то хлебнуть пришлось, Денис Тимофеевич?

— Пришлось, что говорить. Хороша война за горами. А как она тебя самого за хребтину возьмет, так не обрадуешься. Провались она сквозь тартарары. Вот когда меня первая хлобыстнула, так даже всплакнулось. Сижу и реву, песню вспомнил: «Аль тебе тесно было в чистом поле пройти». Про пулю-то, бывало, помните, как хорошо пели? Вот февральскую-то революцию в госпитале и встретил, когда царя сбросили. Ну, страху было! Виданное ли дело: всю жизнь под царем жили, а тут нету. Куда он девался да кто на его светлость руку посмел поднять?

— Дак ведь ты и за гражданскую-то, говорят, тоже орден получил? — спрашивает кто-то из мужиков.

На него кричать начали:

— Че ты, не видишь?

— Толы-то совсем, видно, залил…

Денис показывает на орден, который на красный бант наложен, и отвечает не торопясь:

— Было и это. Только ведь когда на гражданскую-то войну взяли, так нашлись люди да объяснили что к чему. Все понятно стало. Тут я уж в другую сторону свою трехлинейку направил. И опять стрелять. Ни крови своей не жалел, ни жизни за власть нашу рабочую и крестьянскую. Сколько прошагал и проехал! Сколько земли из окопов выбросил! Сколько пуль гулять пустил по земле по русской — не сосчитать! А вот, как видите, жив.

Авдотья-Мишиха снова прижимается к маме и опять шепчет, а мне все слышно:

— Аксинья-то больно радуется. А плакать бы не пришлось. Вишь, баб-то сколько. Да все одна другой лучше. Да все на него зарятся. А она как корова комолая — сколько с эдаким мужиком прожила, а ни одного робенка не принесла. Стыдоба одна!

Денис расправляет грудь, высокую да крутую, и говорит-заливается, как песню поет, — и радостно, и страшно. А потом, будто нечаянно, нет-нет да подымет голову, да поведет глазами по полатям, да остановится на нас с мамой. Взглянет и ждет, когда мы на него посмотрим, и будто в сердце залезает. Мама даже в лице меняется. И так мы с ним переглядываемся. Я киваю ему так, чтобы никто не заметил. А он улыбается. Ну, думаю, видно, любит нас Денис. Да и правду сказать, какой человек не чувствует, что его любят.

Денис глаз оторвать от нас не может. Лежим мы с мамой на полатях, и холодно нам, и жарко, и сердце дрожит, и щеки горят. Да и страшно, как подумаешь: заметят бабы, что Денис только на нас и смотрит, — осудят. Главное, не дай бог, Авдотья увидит, уж больно она баба завидущая. У самой-то мужик повесился, так она никак в себя не придет — все другого ищет.

Наконец и Аксинья будто первый раз нас увидела, долго смотрела — глазами уперлась, да и все. Я в сторону смотреть стал, чтобы она ничего не поняла. Потом она сказала своему мужику:

— Устал небось, Денис Тимофеевич? Может, хватит на седни? Да и бабам одно расстройство.

Все начали собираться. Поднялись, слезли с полатей, отчего в избе стало еще теснее, и с говором, со слезами и с шутками вывалились из дома, будто никого и не было. Мы с мамой тоже слезли с полатей и пошли домой быстро и весело. По дороге мама целовала меня, и я все-все понимал.

Прошла зима. Мы без отца, кажется, уже и привыкли. Будто его и не было никогда. От него ни слуху ни духу. Ни письма, ни вести, ни передачи. Жив ли, помер ли, может, и правда другую семью завел, как все говорили, или к нам снова вернется? Никто ничего не мог сказать. Когда бабы особенно надоедали со своими расспросами, мама говорила:

— А что сделаешь? Крестом любви не свяжешь.

Пришло благовещенье. В деревне всю старую солому сожгли. Вот огня и дыма было, когда зимние постели горели! В этот день все перебираются спать в клети да в сени. Празднуют.

Мама послала меня за солью к Авдотье-Мишихе. Известно, что соль взаймы брать — к ссоре. С Авдотьей мама часто ругалась, поэтому к ней и за солью посылать не боялась. Привычное дело с Авдотьей ссориться.

— Иди к Авдотье, соли попроси, — сказала мама мне.

Я обрадовался: уж очень в такое время в доме сидеть не хочется. Выскочил на крыльцо и тут же невольно воскликнул:

— Боже мой!

Вот он, праздник! Земля, будто лето началось, светлая да горячая от солнышка весеннего. Петухи стараются перекричать друг друга. Где-то совсем близко пиликает гармошка. Кто-то затянул песню. Небо чистое, будто его нет совсем. Праздник кругом. Иду по деревне, опасаясь собак и парней, которые всегда готовы подстроить тебе какую-нибудь каверзу.

На этот раз ребятишек не оказалось, а собака незнакомая, завалящая какая-то, увязалась за мной. И не лает, а бежит по пятам, принюхиваясь. Лучше бы лаяла, а так того и гляди за ногу схватит. Я ускорил шаг — собака не отстает, так и прицеливается к ноге. Тогда я нагнулся, изобразил, что беру камень в руку. Взмахнул этой рукой, сжатой в кулак, и собака со страху упала, но быстро вскочила, тявкнула испуганно и пустилась от меня прочь.

И тут я услышал над собой голос:

— Эк-кой ты молодец!

Я по голосу да по тому, как у меня сердце вздрогнуло от радости, узнал, что это Денис Устюжанин.

— Здорово, кум! — сказал он мне весело.

— Здрасте, Денис Тимофеевич, — ответил я.

Он подал мне руку, я пожал ее что было силы, и мы сели на бревна.

Приблизившись к Денису, я почувствовал запах вина, но нельзя сказать, что удивился: известно, какой мужик в праздник трезвым бывает?

— Ну, так как живешь? — спросил Денис.

— Дак ведь как живу, — ответил я, — отца все нет. Бабу, говорят, завел в городе.

— Вот беспутный мужик, — поддержал Денис и начал меня рассматривать с головы до ног. — Дай-ко я на тебя погляжу…

Под его взглядом я съежился.

— Так ты совсем человеком стал, ей-богу, — продолжал Денис — А давно ли, кажись, подподольник был. Идешь, бывало, с матерью и все в юбках прячешься. Только вот ты больно уж бледен и худ. Это плохо, Ефимка. А весь в Серафиму. Уж больно она хороша у тебя, мать-то.

Денис закурил, пустил несколько колец дыма, задумчиво проговорил:

— Да-а-а, ты, брат, в мать пошел. Это хорошо. Остальные-то у вас в отца. А ты, как мать, белый на лицо да улыбчивый, и глаза такие же нежные. Глубокие глаза. Люблю такие. Отец-то ведь у тебя совсем не такой.

У меня замирало сердце от этих разговоров. Мне льстило сознание того, что я похож на маму, что я совсем не такой, как отец. О нем мне и думать не хотелось.

— А Санька тоже похож на маму, — сказал я.

— Да, Санька тоже похож, — подтвердил Денис.

Он посмотрел на меня, улыбнулся и проговорил:

— Эх, Ефимка, мне бы такого сына, как ты…

— Дак ведь что, — ответил я. — Глупое дело нехитрое.

Так всегда говорила бабка Парашкева, когда кто-нибудь сообщал ей, что какая-то баба опять собирается родить.

— Ты смотри, какой быстрый, — с улыбкой сказал Денис, — а вот у меня с Аксиньей нет никого. Не получается.

Это было мне в диковинку, чтобы баба не рожала.

— Как это так? — ответил я. — Возьми маму мою: она вот Саньку принесла, так мы и не заметили. А меня, говорят, в поле родила. А Аксинья твоя не знает, куда силы деть…

— Так вот то-то и оно, — сказал Денис, — здоровая как кобыла, а на главное-то ее нет.

Я не все понимал в его рассуждениях. Денис видел это и потому предложил:

— Знаешь что, Ефимка? Я еще посижу здесь, а ты иди: дома тебя искать будут.

Но я испугался и стал упрашивать:

— Никто меня искать не будет. Кому я нужен? Можно я еще посижу с тобой?

— Ну, сиди, — успокоил меня Денис — Мне с тобой хорошо. И вообще, Ефимка, не поверишь: вот ты где у меня с матерью твоей.

И показал на грудь, наложил свою огромную ладонь на то самое место, где у человека рубахой закрыто сердце. Еще посидели, Денис напряженно и, как мне показалось, торопливо курил. Потом встал и проговорил:

— Знаешь что, Ефимка? Приходи ко мне домой. Поговорим.

— А когда? — спросил я.

— Когда хочешь. Хоть сейчас.

— Я только соли у Авдотьи-Мишихи возьму. Мама послала.

Я вспомнил, что пора уходить. Вскочил в готовности бежать. Денис толкнул меня широкой ладонью в спину и тоже пошел, потом повернулся и, притянув к себе, сказал:

— Право, приходи, Ефимка, когда-нибудь. Больно ты на мать свою похож… Глаз не оторвешь.

Я побежал к Авдотье и вскоре вернулся домой с солью.

И тут на меня напало раздумье. Мама собиралась куда-то. Она была нарядная. Это меня поразило. Такого с ней не было, как уехал отец.

Искусство наряжаться даже в самой глухой деревне испокон веков считалось утонченной поэзией в жизни женщины. И тогда, в пору моего детства, стремление украсить себя было сокровенной мыслью каждой женщины. Деревенская баба испытывала неизъяснимое наслаждение, когда была нарядная и могла кому-то понравиться.

— Ты куда, мам? — спросил я тревожно.

Она посмотрела на меня. Я увидел сияние ее огромных темно-синих глаз, ожидание на ее улыбчивом и спокойном лице и затрепетал в надежде:

— А меня возьмешь?

Но мама вылила на мою радость ведро холодной воды:

— А кто с Санькой? Тогда ты иди, я посижу…

Опять этот Санька, вечно он. Вот лежит в зыбке, шевелится и гулькает, довольный всем, потому что накормлен.

Он раздражал меня, но мама смотрела с мольбой, и я дрогнул.

— Иди, — сказал я.

— Ты посиди с ним, Ефимка.

— Иди, иди, — повторил я. — Я посижу с этим Санькой.

Подойдя к двери, мама на мгновение остановилась, как бы спрашивая разрешения.

— Иди, мам, — сказал я, успокоившись, — иди с богом.

И мама выскочила в дверь, как молодая.

Только она захлопнула за собой дверь, как старая мысль обожгла меня: а как же дядя Денис? Небось он ждет меня не дождется.

Я посмотрел на Саньку и понял, что оставлять его одного опасно: он выпадет из зыбки.

Санька между тем все больше и больше разгуливался, хватался руками за края и поднимался с сопением на колени, стараясь вылезти вон.

— Куда лезешь? — крикнул я ему строго.

Санька засмеялся.

— Куда тебя некошной несет? — еще строже спросил я его.

Увидев во мне что-то смешное, Санька захохотал.

— Погоди! — пообещал я и тут же пожалел его.

Его широкий рот и редкие зубы, все худенькое тельце, устремленное ко мне, говорили о том, что он верит мне и надеется, и это разоружило меня. Я начал его качать, оттягивая зыбку до пола и подбрасывая ее до потолка. Санька визжал от страха и восторга, но спать не собирался.

Желание убежать к Денису было сильнее меня. Я рвался в выборе решения до тех пор, пока не придумал. Я быстро отрезал горбушку хлеба, прожевал ее, в получившейся жевке размешал щепотку маковых зерен, которые нашел за иконой. Положил все это в рожок, сунул Саньке в рот дойку и заставил его сосать.

Вскоре Санька уснул. Колебаний никаких не было: меня неудержимо тянуло к Денису, и я выскочил из избы.

Я летел к нему, будто за спиной выросли крылья. Слова Дениса: «Больно ты на мать свою похож» — колотились в моей груди. Так хотелось, чтобы кто-нибудь говорил мне такие нежные и добрые слова. Я бежал, не обращая внимания на тявканье собак и оклики ребятишек, которые как из-под земли вырастали на пути.

Но вот и дом Дениса. Я прыгаю по ступенькам крыльца, открываю сени, бегу по гладким половицам, скользя и падая, и с шумом открываю дверь в избу. Мне уже невозможно остановиться. Я тщательно закрываю дверь и радостно кричу с порога: «Здорово живете!», — ожидая, что Денис ответит: «Здорово, кум, заходи, поговорим».

Но вместо Дениса меня встречает Аксинья, его жена. Она спрашивает в упор:

— Ну, че пришел?

Я чувствую себя так, будто попал в западню. Я знаю, что Аксинья — баба вздорная и злая, и потому боюсь раскрыть секрет. Не говорю, что меня звал Денис. Это было бы предательство. Поэтому я будто ни в чем не бывало отвечаю Аксинье:

— А меня мама за солью прислала. Попроси, говорит, у тетки Аксиньи.

Но Аксинья не настроена разговаривать со мной.

— Какую ей еще соль? Мало она насолила? — кричит она на меня. — Пусть подолом меньше трясет перед чужими мужиками! Своего-то отпустила. Говорят, бабу в городе завел. Так за чужими сичас?

Я пячусь назад, нащупываю скобу и, быстро открыв дверь, выскакиваю в сени.

Но недаром говорят, что случай тому служит, кто чего-нибудь уж очень сильно хочет. Не успел я добежать до нашего дома, как увидел Дениса. Он шел по концу деревни. Его прямая, высокая фигура виднелась издалека. Уж его-то я не спутал бы ни с кем. Я подумал, что он идет к Житовым — это они жили в самом конце деревни. Но вот он прошел мимо их двора, свернул влево на дорогу, ведущую к Пуге, и исчез. Я растерянно стоял, не зная, что предпринять, и в это время услышал, как голосит Санька.

Я влетел в избу, ощупью пробрался к зыбке и вытащил брата. Он дрожал от страха и холода и время от времени устало всхлипывал. Я прижал его к себе, стараясь успокоить, и поднялся с ним на полати. Оказавшись рядом со мной, Санька притих. Я согрел его своим телом, и так, обнявшись, мы с ним и уснули.

Проснулся я от света луны. Было тревожно и страшно. «Где мама? — подумал я. — Не случилось ли с ней чего-нибудь?»

Я освободился от объятий Саньки, перелез через спящую на печи бабушку и спустился в избу. Осторожно, чтобы не разбудить никого, приоткрыл дверь и хотел было юркнуть в темноту ночи, но неожиданно что-то загрохотало, закричали, закудахтали испуганно куры, и к моим ногам скатилось со ступенек пустое ведро.

— Кого там еще носит? — крикнула бабушка, и я замер.

Выждал, когда снова затихло, а бабка Парашкева захрапела, и осторожно поднялся на полати.

Санька снова обнял меня, что-то пролепетал, и мы провалились с ним и полетели, обнявшись, и сквозь сон я слышал, как на улице кто-то говорит и поет. И когда мне стало хорошо-хорошо и невыносимо сладко, мама вышла откуда-то сияющая и легкая. Она будто вылетела из тьмы, я увидел ее глаза и понял, что она кого-то ищет, озираясь по сторонам. А на улице кто-то пропел явственно и чисто:

Я легко поднялся и полетел навстречу маме. Когда она снова посмотрела вокруг, спросил ее:

«Мама, ты кого ищешь?»

Она улыбнулась и приложила палец к губам.

Я сразу понял. И в это же время увидел Дениса. Он шел навстречу нам легко и плавно, будто плыл. Он тоже улыбался и прикладывал палец к губам, чтобы я молчал.

Я показывал им, что никому не скажу, что сохраню нашу тайну, и в это время Денис обнял маму, взял меня на руки так, что я оказался между мамой и им, и снова на улице кто-то запел:

Мы с мамой смеемся, а Денис целует то меня, то маму. И нам хорошо всем. И нет никого вокруг. Только мама, Денис и я, и мы летим, и сердце замирает и колотится, точно птица в руках человека. И в эту сладость врывается голос мамы:

— Ефимка!

Я улыбаюсь. Я счастлив.

— Ефимка!

Мама дергает меня и испуганно кричит:

— Ты что это с ним сделал, с Санькой-то?!

Я окончательно просыпаюсь. Вижу маму, наклонившуюся надо мной. Вижу Саньку, всего облепленного рвотой, бледного и липкого.

— Че ты сделал с ним, Ефимка?!

— Я его накормил маком, — откровенно признаюсь я, еще находясь под впечатлением добра, в котором я пребывал во сне.

Мама схватила Саньку, оттолкнула меня и крикнула:

— И откуда вы, идолы, навязались на мою голову!

И понесла орущего Саньку мыть.

Я тоже долго ревел, больше от обиды, чем от боли, но вскоре на полати поднялась мама. Она уложила Саньку, обняла меня, и я уснул счастливый и умиротворенный. Но продолжения сна уже не было.

Наступила поздняя осень. С полей свезли последние суслоны. В этот день мама взяла меня с собой в поле: уж очень я просился. За день она намаялась так, что снова заболела нога. Мама сорвала подорожник, положила его на рану, обвязала тряпицей. Говорят, подорожник от порезов помогает — недаром порезником зовут.

Бабы ушли гурьбой, затянув нескончаемо длинную многоголосую песню. Мы шли медленно и долго. Мама с трудом ступала на больную ногу, поэтому мы все больше и больше отставали от баб. Вначале мы потеряли их из виду, потом и песен их звонких не стало слышно. В это время к нам и подъехал Денис Устюжанин — как с неба свалился. Поравнявшись с нами, он осадил жеребца и выпрыгнул из телеги. Жеребец встал (до чего умное животное!).

Денис поздоровался и предложил подвезти.

— Садись, кума, и ты, Ефимка, садись, — сказал он.

Мама попыталась было сесть, но нога не слушалась, и она виновато посмотрела на Дениса. Тот легко поднял ее и осторожно посадил в телегу. Посадил и меня, хотя нужды в этом не было никакой: я мог в любую телегу запрыгнуть с ходу.

Жеребец потихоньку тронул, и Денис пошел рядом с телегой у маминых ног.

— Ты что это, Серафима, босиком-то ходишь? — спросил он.

— Дак а что, разве нельзя?

— Так ведь простудишься.

— А простужусь, дак ведь жалеть-то некому.

Это меня сразу обидело. Я насупился и показал, что мне не нравится такой разговор. Денис это понял. Он кивнул на меня. Мама повернулась ко мне, обняла, обхватила голову, и обида прошла. Мама была в длинном платье, повязанном поясом под самой грудью. Денис и на это обратил внимание.

— Ты что это, Серафима, платье-то старомодное носишь, уж больно длинное? — спросил Денис и положил руку маме на ногу.

— Дак ведь я не девка юбки-то короткие носить да голые ноги показывать, — ответила мама и сбросила руку Дениса со своей ноги.

— Я ведь к чему говорю: их у тебя можно царю показывать, а ты прячешь, — объяснил Денис и снова положил руку на прежнее место.

Мама тщательно закрыла колени подолом платья, но руку Дениса не сбросила, а сидела в телеге и насмешливо улыбалась. Ветер играл концами косынки, которой аккуратно и туго была повязана голова. Мамины худенькие плечи и грудь остро прорисовывались сквозь одежду. Денис смотрел на маму, не отрываясь. Он улыбался, глубоко и шумно дышал.

Мама вдруг начала шутить. Она всегда так делала, когда ей было тяжело. Уж я-то знал ее. Она взяла руку Дениса в свои руки, с силой сжала их и проговорила тихо:

— Что, Денис Тимофеевич, екнуло сердечко-то?

Денис остановился, стал и жеребец.

— Не поверишь, Серафимушка, — прошептал Денис, — ноги подкосились, идти не могу.

— Эх, мужики, мужики, — произнесла мама, но Денис перебил ее:

— А ты выйди вечером на крыльцо, покажи свое белое лицо.

— А что, — весело сказала мама, — и вышла бы. К тебе бы обязательно вышла. Кабы бога да свекрови не боялась.

Так и стояли мы во ржаном поле. Жеребец будто был посвящен в нашу тайну и поворачивал голову то вправо, то влево. Временами он вытягивал шею, пытаясь увидеть, что мы делаем, догадывался о чем-то, словно радовался и тихонько фыркал.

Денис запрыгнул в телегу, ударил вожжами жеребца по крупу, и тот обиженно и капризно понес, разбрасывая куски земли в разные стороны. Нас всех охватила необъяснимая радость. При подъемах и спусках по обкатанной пыльной дороге мама испуганно хваталась за Дениса и прижималась к нему. Я дурачился и подпрыгивал. Денис что-то кричал маме в ухо. В шуме и грохоте телеги она не могла расслышать слова, но на всякий случай улыбалась.

Денис натянул вожжи, жеребец остановился как вкопанный. Денис качнулся, на мгновение прислонился к плечу мамы, обнял ее и сказал:

— Я тебе кричу-кричу, а ты не слышишь!

— Дак ведь грохот-то какой.

— Я тебя спрашиваю, почему ты за меня замуж не вышла?

Мама с тревогой посмотрела на меня:

— Что ты, Денис Тимофеевич! Разве об этом сейчас можно говорить?

— А почему бы и нет?

— А потому что неворошенный жар под пеплом лежит.

Денис обрадовался, попытался привлечь маму к себе. Его нос с горбинкой подчеркивал страстность лица. Но мама отстранила Дениса и объяснила свое поведение:

— Гляжу я на тебя, и непонятно мне: чему ты радуешься? По-моему, дак ведь плакать надо бы.

Помолчала и ни с того ни с сего сказала:

— Вишь, как получилось. Смолоду-то думалось, рожь сеем, а под старость, гляди, лебеду косим.

Денис согласился. А мама тряхнула головой, посмотрела на него пронзительно и сказала:

— Ну что, помучили себя, подразнили, и, видно, хватит пока.

Но Денис смотрел на маму с мольбой.

Жеребец тронул, застоявшись, и шел кое-как, плелся, играючи, балуясь своей силой и не чувствуя над собой хозяина.

— Что тебе баба многодетная? Ты небось девкам во сне снишься.

— Так ведь на всю бы жизнь, — сказал Денис и ударил жеребца вожжами. — Н-ну, уснул, что ли?

Тот сразу сорвался в рысь. Телегу начало бросать и трясти. Разговор прекратился.

У деревни Денис остановил жеребца. Схватил маму в беремя, осторожно поставил на землю, с восхищением выдохнул:

— Платье-то на тебе какое!

— Завсе ношу, — ответила мама. — Че мне его жалеть?

Я выскочил из телеги. Денис прыгнул в нее и, стоя, размахивая вожжами, угнал, скрылся в пыли.

Мы с мамой остались на дороге одни. Когда вошли в деревню, я сказал:

— Мам, а дядя Денис говорит, вот мы с тобой где у него.

Я показал на грудь, наложив свою ладошку на то самое место. Мама положила руку мне на голову и погладила. Домой мы вернулись точно осиротелые.

В субботу топили баню. Мама натаскала воды из Лебедки, наколола дров. Бабка Парашкева разожгла каменку, вымыла банные шайки и колдовала с паром.

Первыми мылись дед Ефим, Иван и Василий. Ребята выскочили быстро и убежали на игрище. Дедушка мылся долго. Кряхтел, охал и кричал. Несколько раз выскакивал в предбанник — отдышаться и отойти (на улице было холодно). Потом надел чистые порты и пошел в избу. Бабы ему приготовили самогонку, огурцы, квас, хлеб, и он шел радостный в предвидении не бог весть какого удовольствия.

Дошла очередь и до нас с Санькой. Мы мылись обычно с мамой и бабушкой. Разделись, плеснули воды на каменку. Когда пар поднялся, легли, боясь обжечься, а мама и бабушка сели на полок, вздыхали и отходили от трудов и забот, подобрели друг к другу — невиданное дело.

Мама поднялась, чтобы набрать в бадейку воды, выпрямилась во весь рост, оплела себе шею сзади руками. Бабушка встала перед ней и начала шептать:

— Господи, ишь ведь какая ты хорошая без мужика-то стала.

Она стояла рядом с мамой, будто для сравнения.

— А я-то ведь посмотреть срам. Охо-хо, уплыли годы, как вешние воды. Как посмотрю, сама себе не баска больно.

Стояла перед мамой старая, Дряблая, выцветшая, похожая на пень, вывернутый с корнем; кривоногая, худая, со складками на шее и животе.

— И то, — вдруг заговорила она, — по соломе жита не узнаешь. А ведь раньше какая была, куда с добром!

Бабушка разглаживала себя и смотрела на маму, не отрывая глаз, с восторгом и завистью.

— Они, мужики-то, всю красу с нас снимают. А ты без нашего ирода-то, без Егорки беспутного, хоть он и сын мой, расцвела, как яблоцько налитое.

Яблок она никогда не ела и даже не видела, но слышала, что так говорят, когда хотят кого-то уж больно похвалить. Сам я, забегая вперед, скажу: первый раз увидел и попробовал яблоки в Москве, когда мне было четырнадцать лет, но до этого надо было еще дожить. Бабушка умерла перед войной, так и не попробовав «яблоцька налитого».

Когда мы оделись, мама сказала:

— Идите, мамаша, отдыхайте, я приберу здесь.

На что бабушка ответила:

— Вишь его, снег пошел. Мотри, какой валит. Ты, Серафима, оденься, домой-то пойдешь. С пару-то простудиться недолго.

Из бани мы вытянулись втроем: бабушка, я, за мной, крепко ухватившись за руку, полусонный Санька. Он то и дело падал, я его поднимал и в конце концов возненавидел — так измучился с ним.

Оказалось, что дедушка, выпив самогонки и закусив чем бог послал, убрел в деревню. Бабушка полезла в передний угол под лавку, вытащила оттуда свою бутылку, поставила хлеб, лук и квас. Я, как кормящая мать, помог Саньке взобраться на полати, сгоношил ему постель, и он вскоре затих.

Бабушка отпила из бутылки, аккуратно закупорила ее, заела все и начала собираться.

— Ты, Ефимка, ложись. Матерь-то скоро придет. Не бойся, — наказала она мне и улизнула из дома, выкатилась.

Мне страшно было сидеть в пустой избе. Спать не хотелось. Санька спал, присвистывая носом. Поговорить было не с кем, и я побежал к маме.

На улице шел снег, сверху, снизу, с боков — кругом было белым-бело и в то же время ничего не видно. Первый снег всегда радость. Тропинку в баню я знал твердо, поэтому бежал быстро, ничего не опасаясь.

Я вбежал в предбанник, тщательно, как учила мама, закрыл за собой дверь и в темноте испугался. Из бани доносился странный, глухой и прерывистый мамин голос.

— Уйди, антихрист! — кричала она. — Уйди, дьявол!

Я сел на лавку, прижался к стене ни жив ни мертв, не в силах что-нибудь предпринять. В голосе мамы я почувствовал испуг.

Лихорадочно думал, что бы это было такое, когда вместо испуганного крика услышал мамин радостный голос:

— Уйди, демон! Откуда ты взялся? По душу по мою пришел, что ли?

Я сидел, замерев.

— Тебе радость, — шептала мама, — а на меня грех…

Кто-то говорил ей быстро и горячо, но так тихо, что я ничего не понимал.

— Это же совесть надо потерять, — умоляла и плакала мама. — Куда я глаза сейчас свои дену? Что ты со мной делаешь?

Кто-то успокаивал ее, отвечая на упреки. Я пришел в себя, тихо, чтобы не скрипнула, открыл дверь в баню и в еле брезжущем свете трепещущего огня коптилки разглядел маму и Дениса. Он держал ее как маленькую на руках, а она обвивала ему шею своими руками.

Я захлопнул дверь, выскочил из предбанника и в ужасе, с криком и ревом побежал в гору по заснеженной дорожке, спотыкаясь и падая. В избе я вскочил на полати в чем был и сидел там, дрожа.

Скоро прибежала мама. Она скинула с себя кафтан, упала на колени. Ее голые ноги лежали на мокрых холодных досках пола. Она повернулась в угол и начала молиться.

После молитвы она разделась, приползла ко мне на полати, обняла меня. Я прижался к ней.

— Ну че ты испугался, птичка моя ненаглядная?

— Я думал, ты не придешь…

— Куда же я от тебя денусь? Ты сам подумай.

И я уснул.

На следующий день дед Ефим ругался с утра:

— Опять кто-то в баню ночью ходил. Следы идут по огородам. Никак парни девок водят, охальники.

Мне было страшно: вдруг кто-нибудь догадается. Маму я теперь часто видел на молитве. Она просила, умоляла:

— Отче и боже жизни моей, прости мою душу грешную! Да будут помышления мои угодны пред тобою!

Я тоже часто обращался к богу, но был хитрее мамы — ничего не говорил, а только думал:

«Господи, прости мамину душу грешную. Прости и Дениса душу грешную, и мою, Ефима Перелазова».

Мне думалось, что если я не укажу точный адрес, то господь бог с кем-нибудь нас перепутает.

Бабка Парашкева, видимо, о чем-то догадывалась, а может, и слухи какие пошли. Ее из себя выводило, когда временами мама становилась вдруг сияющей и радостной.

— Че это ты, Серафимушка, больно веселая седни утром вскочила? — спрашивая, попрекала она маму. — Больно уж у тебя, я вижу, на душе легко. Отчего бы? К добру ли?

Деду Ефиму бабка Парашкева показывала:

— Погли на нее, на твою ненаглядную. Будто жаворонок в поле. Весь день трепыхается да поет. К чему бы это?

Как-то вечером зашел разговор о том, что в Большом Перелазе баба изменила мужику и тот убил ее топором. Бабушка сказала в сердцах, обращаясь к маме:

— Вот как надо поступать с бабами-то такими. А то ведь че в моду взяли? Бог знает что наделает-натворит, а платье одернет, и горя мало. Будто и сделала-то всего, что поела и рот вытерла.

Мама сначала испуганно обернулась к бабке Парашкеве, потом залилась смехом. Бабка Парашкева плюнула.

Много лет спустя, когда мама уже была старухой, я сказал ей неожиданно, как бы ни с того ни с сего:

— Мама, а я видел тебя в бане.

Мама ничего не спросила. Она сразу поняла, что я имею в виду, и тихо ответила:

— Никогда я не встречала такого человека, как Денис Тимофеевич.

Как-то мы с мамой шли по деревне, и к нам подбежал Вася Матюшин по прозвищу Живодер.

— Серафима! — крикнул он. — Я с тобой поговорить хочу.

Мама остановилась. Вася махнул на меня рукой и распорядился:

— А ты, Ефим, давай шагай. Не для тебя разговор будет.

Но мама не отпустила мою руку. Я посмотрел, а она сказала:

— А че он те помешал?

— Дак ведь не все можно при нем говорить-то.

— А если при нем нельзя, так и совсем не говори.

Вася изменил тон:

— Я ведь о чем хотел с тобой поговорить. У содомовцев мужик из Вахрушей пришел. Говорит, Егора там видел твоего. Живет он с бабой одной, двое ребят у него уже от нее.

— Ну и что? — спросила мама.

— Да как что? — возмутился Вася Живодер. — Рази это порядок? Рази мы для этого революцию делали? Ох, несознательная ты, Серафима.

— Дак ведь где мне сознательности твоей набраться. Я ведь по городам не шастала и революции не делала, как ты.

В восемнадцатом году в Большой Перелаз приехали из губернии несколько мужиков с красными повязками на рукавах. Они заняли дом исправника, повесили над ним красный флаг, провели митинг, объявили о советской власти и уехали. Вместе с ними приехал и остался в деревне Вася Матюшин. Вначале он устроился в Большом Перелазе председателем уездного исполнительного комитета, но вскоре был снят и переехал к родителям в Малый Перелаз. И с тех пор так и ходил в галифе, носил буденовку, а по праздникам надевал красный бант. Но от клички Живодер, которую получил еще в детстве, избавиться так и не мог. Хотя из кожи лез вон, чтобы все знали, что это он совершил революцию в Большом Перелазе.

— Ты, Серафима, не обижайся. Я как-никак когда-то не рядовой был. Если хочешь, так приду седни к тебе, коли свободна будешь, и все обскажу.

Вася Живодер опять старался пойти на мировую, но мама не поняла его добрых намерений.

— Знаю я, зачем ты ко мне прийти хочешь, — резко сказала она.

— Дак ведь за тем же, за чем один мужик в баню ходит… — начал было Вася, но мама оборвала его:

— Ты это о чем?

— А все об том же. Знаю я. Вот так, Серафимушка. Пустишь — все шито-крыто будет. Не позволишь — вся деревня узнает. Выбирай, да не ошибись. Мотри, Серафима…

Но мама была не из таких. Она плюнула Васе Живодеру в лицо и, пока тот вытирался, выговорила ему все, что думала:

— Гнида ты, Василей. Рази ты мужик? Да ты хуже всякой завалящей бабы. Недаром тебя всю жизнь Живодером зовут. Ты как революцию-то, возгря эдакая, делал? Ты ведь мужиков богатых грабил да домой все волок, а не людям нуждающим. Вот вся революция-то твоя в чем была. Ты Бессоновых-то до нитки обобрал, а через год у них сын вернулся без обеих ног, да с орденом красным. А куда это все пошло, что ты у них отобрал? А все пропил да бабам своим раздал. Ты меня лучше не трогай, нехристь.

А Вася как ни в чем не бывало улыбнулся маме и сказал:

— А че ты больно ерепенишься-то? Че, уж и пошутить нельзя? Ходишь тут, только аппетит дразнишь. Подумаешь, крепость какая. Да я, может, к тебе только из любопытства. А если бы сурьезно, так сурьезно-то мне еще никто не отказывал. Ни одна…

— Ну дак и иди стороной. Кому ты нужен-то эдакой. Небось баба-то все глаза проревела с тобой, Живодером.

Но тут уж Вася взорвался, не выдержал:

— Ты мою бабу не трогай! Она не чета тебе. У меня тоже самолюбие есть.

— Ну и иди.

— И пойду.

И разошлись.

Осенью, в покров, вся деревня гуляла. Центром праздника была площадка, вытоптанная у дома Митроши Косого постоянными плясками девок. Праздновали радостно: с полей убрали, обмолотили, засыпали зерно, овощи приготовили. Покров день поэтому отмечался как праздник великий. Вечером у дома Митроши толпилась вся деревня: мужики и бабы, парни и девки, все дети, способные передвигаться, из всех двух десятков дворов, вытянувшихся вдоль проезжей дороги по-над рекой.

Девки и бабы плясали. Мужики переговаривались, подталкивали друг друга на круг, подтрунивали. Конечно, я следил за Денисом Устюжаниным. Он лихо и беззаботно веселился. Это меня обижало: мамы нигде не было, а ему хоть бы что. Поэтому, снедаемый ревностью и ожиданием чего-то такого, что должно было вот-вот произойти, я глаз с него не спускал.

Я видел, как к Денису подошла Авдотья-Мишиха, ткнула локтем в бок, поглядела весело и искоса своими бесстыжими глазами. Она не скрывала нетерпения и была похожа на кобылу, которая бьет копытом землю и фыркает. Но Денис сделал вид, словно не заметил ее. Обиженная Авдотья отошла, виляя задом и переступая с каблуков на носки, будто танцуя. Ей казалось, что никто не заметил ни ее попытки заигрывать с Денисом, ни ее постыдного ухода. С первого взгляда всегда кажется, что в поющей и пляшущей толпе никто за тобой не наблюдает, разве что старухи да дети. Но они не в счет. И это успокоило Авдотью.

Я же на радостях упустил Дениса из виду, и когда это понял, то испугался. Я пробежал сквозь толпу, отошел в сторону и внимательно разглядывал всех, пока не убедился, что он куда-то ушел. Немного отойдя от дома Митроши Косого, я увидел Дениса. Я рассмотрел его сквозь надвинувшуюся темноту осеннего вечера. Он прогуливался в стороне от толпы, то ускоряя, то замедляя шаг. Потом только я узнал, что так обычно прохаживается мужчина в ожидании женщины. Я подумал, что он ждет маму, и почувствовал волнующий жар и озноб во всем теле. Предчувствие счастья, которое нас с мамой ожидает, охватило меня. Но какой-то внутренний голос нашептывал ядовито: а вдруг он ждет не маму, а какую-то другую бабу? Поэтому я, опасаясь спугнуть Дениса, не подошел к нему, а встал так, чтобы меня не было видно никому.

Стало совсем темно. Это произошло внезапно. Ночь до неузнаваемости меняет облик человека, но я маму сразу узнал. Порывистость движений, особая поступь, казалось, ей одной присущая, гордая посадка головы — и мои глаза в темноте сразу уловили эти приметы. Мама быстро приближалась к Денису. Пылкое воображение рисовало мне картины одну краше другой. Я представил, как они встретятся, мама и Денис, и, спохватившись, будут искать меня. Денис и мама будут кричать мое имя, не очень громко, конечно, чтобы другие не слышали, я подбегу к ним из засады, и мы пойдем втроем.

Но ничего подобного не произошло. Мама и Денис, не сказав друг другу ни слова, быстро пошли в непроглядную темень ночи и вскоре скрылись из виду. Я недоумевал: чего мама и Денис прячутся от людей? Я еще не знал об извечной склонности влюбленных к уединению и с обидой думал: ушли и даже мне не сказали ничего. Разве я помешал бы им?!

Я вышел на свет обиженный и разочарованный, смешался с толпой и услышал, как Авдотья говорит бабам о моей маме:

— Вот бесстыжая, Денис-то совсем голову потерял. Но погоди, голубушка, придет Егор, задаст он тебе баню. Вовек не забудешь.

Кто-то сказал:

— Дак ведь кто не знает, что он у нее зверь.

— И как не боится — вот о чем я думаю.

— Ты, Овдоть, помни одно: мужика с бабой некому судить, кроме бога.

— Мужик с бабой бранится, да под одну шубу ложится.

Все захохотали.

— У него, у Егорки-то Перелазова, бают, там давно баба есть.

Я отошел от них. Сколько раз я слышал такое об отце, и всякий раз мне после этого было стыдно смотреть людям в глаза.

Веселье продолжалось. Мужики и бабы, парни и девки ходили по кругу, плясали и пели.

На меня всегда опьяняюще действовали праздничный шум, песни, танцы, вид разодетых, неузнаваемых баб, которые на время превращались в женщин. Беззаботные мужики гордо отплясывали, весело шутили, и я, приглядевшись к ним, мало-помалу забыл свою обиду, начал приплясывать и подпевать про себя.

И в это время пронзительный бабий голос выкрикнул и заглушил гармонь, пение и топот танцующих:

— Серафима! Где Серафима? Егор Перелазов вернулся!

Этот крик был для меня как удар в сердце. Я почувствовал страх, потом ужас, внутри у меня все будто куда-то упало, и я побежал. Бросился искать маму. Не знаю, сколько я бежал, рыдая, падая и захлебываясь от слез, но вдруг почувствовал мамины руки, прижавшие меня к себе.

— Ну че? Че ты? — успокаивала меня мама шепотом.

— Отец приехал, — с трудом выговорил я.

Мама от испуга присела.

— Господи, что делать? — выкрикнула она.

Денис наклонился, поднял ее, и она повисла у него на руках. Денис проговорил:

— Серафима, давай уйдем на Большой Перелаз.

— Дак ведь он убьет нас.

— Не убьет, не бойся. Давай уйдем! Ребята уже большие. Они и без тебя проживут, а Ефимку с собой возьмем.

— А Саньку? — вступился я за младшего брата.

— И Саньку с собой. Он тоже парень хороший. Давай уйдем сейчас на Большой Перелаз, а потом я за Санькой приду и махнем в город.

Денис просил маму, умолял ее. Мама рыдала и, казалось, не слышала ничего.

— Ну, ты что? Ну, хоть слово скажи, — упрашивал Денис.

Я тоже дергал маму, плакал и просил ее:

— Ма-ам, пойдем с дядей Денисом. Черт его принес, этого отца. Кому он нужен?

— Дак ведь он родитель твой. Побойся бога, — ожила наконец мама.

— Ну и че?

Мама долго молчала, потом глубоко вздохнула и сказала:

— А то, что бог накажет, а люди засмеют. Нешто у меня совести нет?

Денис окаменел. Мама плакала.

— Конец, Денис Тимофеевич, — сказала мама, — всей любви нашей конец.

Я крутился между ними и понимал, что мама не согласится уйти с Денисом.

Никогда еще я не испытывал такого разочарования. Мама и Денис ушли. Я остался, забившись в темный угол пожарного сарая, долго сидел там на корточках, тупо, с безысходной тоской рассматривая все вокруг, и скулил, как щенок, которого первый раз посадили на цепь. Из глаз текли слезы, а горло сжимало от обиды.

Я слышал, как по деревне бегал Василий и орал как оглашенный:

— Ефимка! Иди домой! Отец приехал!

В его голосе я чувствовал не только озабоченность, но и радость и от этого испытывал еще большее отчаяние и злобу на брата, который, конечно, был ни в чем не повинен.

Потом мне стало холодно. Меня било в лихорадке. «Ну и пусть я умру. Пусть умру», — думал я сначала. Потом, вспомнив о теплой избе, смалодушничал. Это со мной бывало уже не раз. И я вышел. Тогда-то меня и увидел Василий.

— Ты где пропадаешь? — накинулся он на меня. — Бежи домой! Отец приехал.

— Черт его принес, этого отца, — повторил я, но, получив в ответ здоровую оплеуху (чего-чего, а драться Василий умел и любил — весь в отца), побежал домой.

Мама истопила баню. Я помогал ей: таскал воду и дрова, а про себя думал: «Чтоб он, ирод, там угорел, чтоб он до смерти угорел».

Мама принесла белье. Отец вошел в предбанник, разделся. Передо мной сидел незнакомый мужик. Первое, что мне бросилось в глаза, — это черная борода, рыжеватые усы, хмурый, неприветливый взгляд. «Видно, баба городская выгнала черта старого, вот он к нам и приехал», — думал я, разглядывая его красное лицо, широкий рот с пухлыми губами и длинный тонкий нос. Я хотел было, не знаю зачем, войти в баню (надо же было чем-то заняться), но, когда сунулся туда, отец грозно крикнул:

— А ты куда еще? Марш домой!

Это были первые слова, которые я от него услышал. Я выбежал. От страха подкашивались ноги. Навстречу с реки торопливо бежала мама. Она несла на коромысле ведра, из которых плескалась вода ей на башмаки и на платье. Отчаяние овладело мной.

Я забрался на полати, но уснуть, хоть глаза выколи, не мог.

Сначала из бани возвратился отец. Он вошел в избу как чужой. Долго и мрачно озирался по сторонам, тупо глядел на красный угол с иконами и лба не перекрестил, недовольно посмотрел на лавки, в обе стороны уходящие от него на всю длину и ширину избы, будто впервые разглядывал печь, полати, рукомойник. Потом взял со стола бутылку с самогоном, приготовленную для него специально на «после бани», налил в ковш и выпил. Закурил. Потом выпил второй ковш. Я первый раз видел папиросы. Благоухание дыма, подымавшегося после каждой его медлительной затяжки, доходило до меня. Это не был запах деревенского самосада, который мужики сеяли на огородах и сами готовили осенью. Это было что-то невероятное. «Вот гадина, — думал я со злобой, — какой самосад курит, небось каких денег стоит».

Отец склонился над столом. Долго сидел, погрузившись в раздумье, не отрываясь глядел на столешницу, лишь изредка что-то проговаривал про себя, потом поднялся на полати, грузно лег и вскоре уснул.

Потом тяжело и непривычно, будто робея, вошла мама. Разделась и села на лавку как гостья. И залилась слезами — так плачут женщины, когда остаются одни, полагая, что их никто не видит.

Недаром говорят, что ни жестокий гнев, ни неукротимая злоба не могут сравниться с ревностью. Я убедился в этом на следующий день после приезда отца.

Утром отец ушел в деревню: надо же опохмелиться, да и друзей повидать. А друзья кто? Тот же Вася Живодер, гадина и хвастун.

После обеда отец вернулся из деревни пьяный, в обнимку с Васей. Тот остался стоять на пороге, а отец взял чересседельник, висевший на крюке, обмотал конец вокруг кисти правой руки. Вышла из-за печки мама.

— Здорово живешь, кума! — поздоровался с ней Вася. Мама не ответила.

Отец, дико глядя (я до сих пор помню этот взгляд), спросил маму, угрожающе наклонив голову:

— Ну что, всласть натешилась без меня?

Подтащил ее за волосы к иконе, поднял ей голову:

— Взгляни-ко на бога-то, устыдись.

Но тут вступилась бабка Парашкева.

— Егорушка, закрой чужой грех, бог тебе два простит, — запричитала она.

Это только воодушевило отца. Он ударил маму по голове и стал бить по лицу. Когда мама упала, он топтал ее ногами, таскал за волосы, пинал. Он бил ее, вкладывая в удары всю свою мужичью силу, всю злобу обманутого мужа, всю обиду на то, что он опять дома.

Я не заметил, когда убежал Вася Живодер. Когда мама упала, его уже в доме не было.

Прибежал дед Ефим, решительно встал между мамой и отцом, но отец отбросил его в сторону. Дедушка закричал:

— Егорка, опомнись!

Отец продолжал бить. Дедушка опять бросился к нему с криком:

— Не тронь ее, душегуб!

Отец схватил его за грудь, легко посадил на лавку, будто припечатал к стене, и угрожающе заорал:

— Отойди, старик! Убью!

Но дедушка не сдавался. Откуда появилось бесстрашие в этом старом и легком теле! Он прыгал на сына, ушедшего из-под его власти, кричал, плевался и плакал.

Бабка Парашкева стояла подбоченясь и говорила маме, которая уже ничего не могла услышать:

— Во-о-от, и до тебя добрались, поганая. И у тебя подняли подол и срам открыли. Вот тебе за похождения. Вот тебе за непотребства твои. И на что надеялась, Серафимушка, яблоцько мое налитое?

Я думал, что никогда не прощу бабке Парашкеве этой гнусности. Но вот прошло время, и, когда она умерла в тридцать восьмом году, я плакал навзрыд и написал из города такое грустное письмо, что домашние смеялись надо мной как над дурачком, а когда я приехал домой на каникулы, немало потешались по этому поводу. Но в тот миг я ненавидел бабку Парашкеву и скрипел зубами, будучи не в силах ничего сделать не только одичавшему отцу, но и этой глупой и злобной, выжившей из ума старухе.

Мама тихо лежала на полу в растерзанном нарядном платье, и только огромные сумасшедшие глаза ее следили за происходящим. Все остальное в ней казалось умершим. Сначала она буквально сжалась в клубок. Потом руки повисли как плети, ноги, казалось, отнялись. Она не двигалась, ее поникшее тело было раздавлено. Сначала она тяжело дышала. Потом дышать перестала. Беспомощно опущенная голова жила одними глазами. Отец сначала с ненавистью смотрел на грудь, вывалившуюся из разорванного платья, на белую, некогда нежную и гибкую шею, которая была открыта сейчас до самых плеч, таких прекрасных, таких чистых и упругих, которые были только у моей мамы. Потом, видимо насладившись страданием мамы, он плюнул и отвернулся.

Наконец мама начала отходить. Она уже смотрела вокруг спокойно, покорно охала, безразличный взгляд ее ни на чем не останавливался, и так было до тех пор, пока отец, обессилев, не свалился на пол и не уснул.

Тогда я незаметно подполз к маме и начал шептать:

— Пускай он убьет нас вместе. Мам, а мам! Пускай убьет! Не хочу я жить без тебя.

Мама усмехнулась искусанными губами, нащупала мою руку и стала ее гладить, всхлипывая и пытаясь утешить. А я уже громко говорил:

— Мам, а мам! Ты погоди! Я только вырасту. Ты погоди! Я убью его. Возьму топор и убью его, поганого. И Ваську убью, Живодера.

Мама поднялась, оттащила отца к печке, положила на азям, закрыла тулупом и легла на полатях, тихо всхлипывая и стеная. Пробираясь на полати через спящего отца, я со злобой и отчаянием наступил ему на ногу и, ударив босой ногой в пах, прыгнул на ступени голбца.

Утром мама ни свет ни заря уже стояла на молитве.

Отец, наблюдая за ней, говорил:

— Молодец баба! Давай, давай! Запечатлей в сердце своем страх божий!

Бабка Парашкева уже тут как тут и шипит ядовито:

— Серафима, сколько ни отмаливай грехов, а всех не замолишь.

Но отец крикнул ей:

— Отойди, бабка! Без тебя тошно!

— Дак ведь, Егор Ефимович, я ей завсе говорила: «Погоди, Егор придет! Погоди, мужик вернется!» Рази я те не говорила?

Мама на все эти слова отвечала одно:

— Видно, только бог моя защита!

Но дедушка вступается за нее, упрекает и совестит бабку Парашкеву:

— Егор успокоился, а ты, змеиное отродье, все лезешь. Мало еще тебе крови невинной. Знать, не ма́ливалась ты, к богу не взывала, ведьма старая. Забыла, видно, все.

Дедушка, видя, что отец молчит и не принимает ни ту, ни другую сторону, подходит к маме, подымает ее с колен, гладит по голове как маленькую и старается успокоить:

— Ничего, Серафимушка. Даст бог, все образуется. Все по совести да по справедливости. Куда с добром!

На что мама с отчаянием отвечает ему:

— Нет, папаша, видно, счастье наше комом слежалось. Истлевает совсем сердце мое!

Я молчу: боюсь отца, а про себя думаю: «Только бы поскорее вырасти!»

Как-то я бегал по улице около дома и увидел Дениса Устюжанина. Подскочил к нему. Он взял меня на руки и легко подбросил вверх, спросил, дома ли отец, и направился в избу.

Навстречу вышла мама. Денис остановил ее:

— Как живешь, Серафимушка?

Мама обрадовалась встрече, но улыбнулась грустно:

— А какая моя жизнь? Сокрушения одни.

И хотела пройти мимо. Но Денис задержал ее, обнял и проговорил тихо:

— Уезжаю я, Серафима.

— Да, я слышала, — ответила мама. — Большим начальником будете, Денис Тимофеевич.

— А что делать? Заставляют. Но не об этом я хотел поговорить с тобой на прощанье.

— А об чем же?

— А все о том же. Может, надумаешь да решишься?

— Нет, Денис Тимофеевич, видно, не судьба нам.

— Почему же не судьба? — проговорил Денис.

Мама спрыгнула с крыльца. Денис постоял и направился в избу. Я скользнул следом за ним и быстро залез на полати.

— Здорово живете, — громко и уверенно произнес приветствие Денис.

— Заходи, — угрюмо предложил отец.

— Милости просим, Денисушка, — подтвердила бабка Парашкева.

— У меня какое дело, Егор Ефимович, — начал Денис. — Уезжаю я в Верхобыстрицу. Зашел попрощаться. Как-никак вся жизнь, поди, вместе прошла.

— Ну что ж, давай попрощаемся, — с вызовом и оттенком угрозы ответил отец.

Они встали друг против друга. Оба сильные и уверенные в себе. Пожали друг другу руки. Сели. Бабка Парашкева налила ковш браги. Выпили. Бабка Парашкева снова наполнила ковш. Выпили и этот.

Отец придвинул к себе кухонный нож. Взял его в правую руку, с силой сжал черенок и стал постукивать им по краю стола. Замолчал надолго, погрузившись в глубокое и мрачное раздумье. Никто не проронил ни слова, только слышно было постукивание ножа по столу.

— Серафиму-то видел? — спросила бабка Парашкева.

— Встретил сейчас, — ответил Денис и сказал отцу: — Ты что, кум, совсем озверел, что ли? Ты что с Серафимой-то делаешь? Ты смотри! — Денис стукнул кулаком по столу. — Я не погляжу на тебя. Ты знаешь, я никого не боюсь.

— А я?! — захрипел отец и встал с ножом.

Денис продолжал сидеть, будто и не видел ножа в руке отца.

— Ты же ее совсем в старуху превратил, — спокойно сказал Денис — Ты бы радовался, дурак. Досталась гадине виноградина. Да, видно, весь ум у тебя отшибло. А ведь когда-то хороший мужик был.

Отец сел, положил нож.

— Что и говорить, — ответила Денису вместо отца бабка Парашкева. — Худо ей сейчас, Серафимушке-то нашей. С мужиком-то хлопот больно много. При мужике-то не побалуешь, знамо дело.

Бабка Парашкева всегда науськивала отца на маму.

— А что ты, старая, понимаешь?! — грубо спросил Денис и посмотрел на бабку Парашкеву в упор.

— Да нет, я ведь ничего не говорю такого-этакого, — начала изворачиваться та. — Я ведь говорю о чем? За овин да за бабу не закладывайся. Овин сгорит, а баба согрешить может. Рази не так?

Денис смотрел на нее с ненавистью и злобой.

— Я ведь о чем говорю, Денисушка? О том, что не верь коню в холе, а бабе в воле. Рази не так?

— Какая же ты гнида, бабка Парашкева, — сказал Денис — Видно, могила и та тебя не исправит.

— Уйди, мать, — произнес отец.

Прежде чем уйти, бабка Парашкева торопливо начала говорить, опасаясь, что отец заставит ее замолчать:

— Чего уж хуже, коли баба волю взяла.

И долго со значением посмотрела на отца. Того передернуло.

— Уйди, карга старая! — вскричал он. — Без тебя тошно!

Бабка Парашкева пошла за печь. На ходу ворчала и даже за печкой что-то еще говорила.

Отец, лишь бы только не молчать и будто извиняясь перед Денисом, произнес:

— Баба, она ведь человек рази!

Но Денис не ответил. Посидел еще молча и встал:

— Ну, я пойду.

Отец поднялся, подал руку. Денис сказал:

— Я тебе что скажу, Егор Ефимович: береги Серафиму. А старуху свою полоумную попридержи. Разве ты не знаешь, что каждый за счастье считал бы такую-то бабу иметь? Не скрою, уговаривал ее уехать со мной. Так не хочет ведь. А я бы взял. Досталась она тебе, так радуйся. Не каждому такое счастье-то выпадает. Видишь, как оно мимо меня-то прошло.

Денис отошел к дверям, поклонился в пояс всем и вышел. Отец долго ходил по избе. Когда ложились спать, он спросил:

— Ты спишь, бабка?

Бабка Парашкева от неожиданности вскочила на ноги:

— Нет, Егорий.

— Так я тебе вот что скажу, коли не спишь. Ты что это, бабы говорят, Серафиму-то по всей деревне поносишь? Ты своим помелом-то не очень мети. Всякий дом потолком крыт. Будешь выносить из избы, язык оторву. Не посмотрю, что ты мне мать родная. А с Серафимой мы как-нибудь сами разберемся. Поняла, старая?

Бабка Парашкева услужливо ответила:

— Поняла. Я все поняла, Егор Ефимович. Все поняла, как есть.

Вскоре стало известно, что Денис Тимофеевич Устюжанин назначен начальником уездной милиции в селе Верхобыстрице в двадцати верстах от Большого Перелаза, а потом стал там же председателем рика.

Долго мама находила утешение в молитвах.

— Господи, на всем свете разве найдется человек, кому бы я могла излить свое горе? — бывало, скажет она.

Я подскакивал сзади, обнимал и говорил:

— А я?!

И тут мама преображалась. Она всегда такая. Чем глубже страдает, тем больше старается казаться веселой на людях.

— Да, только ты! Ты один! — говорила она и целовала меня.

Кончилось детство. Когда я учился в девятом классе, стало известно, что Дениса Тимофеевича Устюжанина сняли с должности председателя рика и посадили. Вначале толком никто не знал, за что. Потом из Верхобыстрицы, как снежный ком, пошли слухи один другого страшнее: сорвал в районе хлебозаготовки, выступил против линии партии, замешан в правом уклоне, защищал врагов народа. Скрыл и хранил георгиевские кресты, которыми был удостоен за веру, царя и отечество, — значит, ждал возврата. Денис исчез, будто в воду канул. Аксинья умерла. Ходили слухи, что отравилась. Накануне войны Денис был освобожден, работал на Балахнинском бумажном комбинате, а с началом войны добровольцем ушел в морскую пехоту, хотя лет ему было порядочно. Но, видно, был еще здоров. На фронте был командиром роты. Опять три ранения, из них одно тяжелое, два ордена.

Но увидеть Дениса все эти годы мне не пришлось, и он постепенно выпал из моей жизни.

Прошло много лет, по существу вся жизнь. В 1958 году я получил письмо из деревни. Тяжелобольной отец просил приехать, чтобы попрощаться. У него было предчувствие, что он вот-вот умрет, что действительно и произошло вскоре.

К тому времени мама уже год как умерла. Братья Санька и Василий погибли на фронте. Егор Житов, первый председатель колхоза, умер. Вася Живодер спился и замерз осенью в год, когда кончилась война. Отец тяжело и долго болел, ему шел семьдесят первый год.

Когда я приехал, отец был слаб, оброс и опустился. Я сходил в парикмахерскую и привел мастера. Потом пошел в больницу и вернулся с врачом. Отца побрили и осмотрели, выписали лекарство. Он воспрянул духом. Я собирался уезжать.

В обед Лида, моя младшая сестра (отец доживал свой век в ее семье), подала на стол. Мы с отцом и зятем сели. В это время, широко распахнув дверь, в комнату ворвался Ефим, Лидин сын, беловолосый мальчик пяти-шести лет, и таинственно, как это умеют дети, произнес:

— Ма-а-ама!..

Лида повернулась на возглас сына и тревожно спросила:

— Чего тебе, Ефимка?

— Мама, пойдем со мной, — Ефим дергал Лиду за подол платья. — Пойдем, мамуля, там какой-то старик. Спрашивает, где живет бабушка.

— Какая бабушка?

— Бабушка Серафима.

Отец испуганно встал из-за стола, спросил:

— Кого это бог послал?

В открытую дверь вошел высокий старик с огромной седой бородой, с живыми, мягкими, привлекательными глазами и горбатым тонким носом.

— Войти-то можно?

Что-то в сердце моем дрогнуло. Отец бросился к старику.

— Денис?! — выкрикнул он. — Денис Тимофеевич?! Заходи, кум, заходи, гостем будешь.

Денис Устюжанин расцеловался с отцом, выпрямился и церемонно, по-старомодному, низко, в пояс поклонился. Потом вынул платок из кармана и тщательно отер лицо, которое было мокрым от слез.

— Хлеб да соль, как раньше говорили, — сказал он.

Отец посадил его рядом и начал что-то говорить о погоде, о плохой дороге. Денис не слушал его.

— Так что, значит, — сказал он, будто продолжая начатый разговор, — Серафима-то умерла? А я-то сколько верст отшагал, надеявшись. Поди, двадцать будет. Попрощаться хотелось. Выходит, опоздал.

— Прошлым летом похоронили, — ответил отец. — Поторопилась, как видишь…

— Да-а-а, — протянул, ни к кому не обращаясь, Денис — Не успел, значит. А хотелось повидаться под конец-то. Не поверишь, кум, места не мог найти себе. Вот увидеть, и все. Приехать бы — никто не везет, не по дороге. А пешком идти страшно. Умру, думаю, в дороге. А нынче решил: лучше умру, но попрощаюсь. Кто знает, может, там и не встретимся.

Они сидели с отцом, обнявшись, и плакали.

— Дак ведь, кум, я вижу, ты Ефима-то моего не узнал? — спросил отец.

— Ой, не узнал, — заохал Денис, — Ефимку не узнал. Вот старый мерин — друга своего первого не узнал.

Я вышел из-за стола. Денис обнял меня, похлопал по спине, по плечу.

— Ты погляди-ко, Егор Ефимович, человек-то какой стал — я те дам. В городе, видно, живешь?

— В городе.

— Все в город нынче ушли.

Стояли, молчали.

— А мать-то когда последний раз видел?

— В позапрошлом году.

— Приезжал хоронить-то?

— Не успел.

— Вот ведь жизнь какая пошла — похоронить мать родную недосуг.

Отец поддержал:

— Не говори, кум.

Вскоре Денис заторопился:

— Мне ведь засветло до дому надо добраться. Не люблю ночью ходить. Боюсь.

Когда прощались, отец и Денис поцеловались и оба всплакнули. Я хотел проводить Дениса, но он не разрешил:

— Уж очень у нас грязно кругом. Я и один пройдусь.

Я вышел на крыльцо, чтобы посмотреть, как будет уходить человек, которого так любил в детстве.

Когда прощались, я, чтобы скрыть волнение, улыбнулся. Денис посмотрел на меня.

— Вот и у нее улыбка такая же была, как у тебя сейчас. Ты представить себе не можешь, Ефим Егорович, какие у матери твоей глаза были. За пятерых на мир-то глядела.

Снова попрощались.

— Ну и ладно, — сказал Денис — Такую даль недаром, значит, прошел. Уж больно ты на Серафиму похож. Будто с ней повидался.

Денис легко спустился с крыльца. Поднял в прощальном салюте руку, произнес:

— Ну, так что же, может, еще увидимся? Хотелось бы. Сердце-то старое, а всё надежды какие-то, Ефим Егорович.

Он шел по улице, не глядя по сторонам. Дойдя до крайнего предела душевных страданий, он забыл о всякой осторожности и не обращал никакого внимания на встречающихся людей.

Машина торопливо проскочила мимо, обойдя его стороной, и водитель погрозил кулаком, но Денис не заметил. Я смотрел на удаляющегося от меня старика, и воспоминания воскрешали во мне былые волнения и радости. Я оглядывался на далекое прошлое, и оно принимало другие формы и содержание в моем воображении. Я наделял его небывалой красотой. Та жизнь казалась мне легче, радостнее и красивее, чем она была на самом деле. Неграмотные, забитые, задавленные трудом и лишениями деревенские мужики и бабы, казалось, воскресали в моей душе иными. Они были яркими, чистыми. Я понимал и оправдывал их. Именно возле этих далеких людей родились в моей голове первые мысли, открылись первые задачи начинающейся жизни, мою душу пронизали первые надежды, опасения, радости и разочарования.

В этот миг солнце, будто сочувствуя моим мыслям о прошедшей любви, зашло за тучу, и я увидел, как яркий солнечный след бежит по земле, освещает Дениса и уходит, оставляя его в своей широкой тени, чтобы снова прийти и осветить. На дороге не было никого. Спокойствие и безмолвие словно сосредоточились на нем, и он величественно нес их в себе. Блаженная полнота чувств, которая редко посещает человека, охватила меня. Я думал: был ли он счастлив, этот человек, который любил мою маму, ту женщину, которая была лучше всех? Я думал: где источник того огня, которым горит влюбленный человек, излучающий вокруг себя сияние, выделяясь из всех?

Вскоре мне сообщили, что Денис Устюжанин умер.

В те далекие времена, в пору моего детства, по России ходили вереницы нищих, погорельцев, убогих и дурачков разного уровня — от идиотов до ловких симулянтов. Фигура нищего была привычной и вызывала у одних сострадание и снисхождение, у других насмешки и презрение. Мужикам и бабам, казалось, легче жилось оттого, что рядом кто-то жил еще беднее, кому можно было покровительствовать и кого можно было жалеть. Целыми днями по деревне шли бедные и уродливые, плохо одетые, грязные люди всех возрастов — от глубоких стариков и старух до детей, только начинающих ходить. Женщины сплошь и рядом на спинах несли младенцев. И чем хуже был одет просящий милостыню, чем больше струпьев было на его оголенных руках и ногах или чем больше было детей у нищенки, тем к ним было сильнее сострадание.

Но нищие, дурачки и убогие были и свои. Они жили постоянно в деревне или где-то поблизости и пробивались в своем районе, будучи как бы прописанными в нем. Из таких в памяти застряли двое: Иванушка-дурачок, безбородый старик, проживавший в Шаляпинках, в версте от нас, и Сережа Содомовский, молодой мужик лет тридцати из Содомовцев, за что и получил кличку — нечто вроде фамилии.

Иванушка-дурачок был ровесник бабки Парашкевы, и родители знали его еще совсем молодым.

Бабушка вспоминала:

— Иванушка смолоду-то больно баской был. Ох уж какой был! Ох, бабы-дуры его любили!

И рассказывала, что Иванушка в свое время пользовался успехом у многих девок и баб из окрестных деревень.

— Любая за милую душу пошла бы за него. Хотя бы и я, к примеру.

Поэтому бабушка иногда встречала Иванушку-дурачка весело. Давала выпить и закусить. И начинали плясать.

Пляшут и поют:

После такой вечеринки бабушка охала и вздыхала.

Иногда Иванушку оставляли у нас ночевать. Но бывало и такое: бабушка предложит Иванушке переночевать у нас, а ночью вдруг ни с того ни с сего возьмет и выгонит на улицу.

— Глупая ты, бабка Парашкева, — пытается усовестить ее Иванушка, — глупее меня, дурачка.

А она ругает его по-всякому:

— Уходи-уходи, и чтоб твоей ноги здесь не было. Изумок ты несчастный. Охальник ты юродивый. Старикашка ты дряхлый. Уходи, и чтоб я тебя больше не видела. Распутный ты старый хрыч.

Потом остынет и, когда Иванушка оденется и уплетется из дому, начинает оправдывать его:

— Побрезговал мной, дурачок. На богатую польстился. Да и то сказать, многие так делали. Не он один. Но зато и наказал его господь. Только женился, а в ту же ночь у них гумно загорелось. Вот он из огня мешки вытаскивал, его бревном-то по голове и ударило. Думали, не отойдет. Ничего, отошел, только дурачком стал.

И в последующие визиты Иванушки бабушка то привечает его, то гонит. В этом случае, конечно, Иванушка обижается на нее:

— Рада баба-дура, что глупее себя нашла.

А та объясняет ему свое поведение так:

— А вот что хочу, то и ворочу.

— Что и говорить, — подтверждает Иванушка, — в дураке-то и царь не волен.

А иногда Иванушка и вовсе обижается на бабушку.

— Коряга ты, бабка Парашкева, и есть коряга! — кричит он на нее. — И смолоду не лучше была.

Ну, в это время она становится не только упрямой и несговорчивой, но и злобной. Стоит раскорякой, подбоченясь и ломается, а когда кричит, слюной так и брызжет. И тогда она именно на корягу похожа бывает, только на ожившую.

Когда отец дома, Иванушка-дурачок отправляется, как говорят, несолоно хлебавши.

— Бог даст, — говорит отец Иванушке. — Сами семерых послали, не знаем, что принесут.

И я не могу понять, говорит он серьезно или шутя.

— Кто сирых напитает, того бог знает, — пытается устыдить его Иванушка.

— Иди-иди, проваливай. Много вас шляется, всех не накормишь. Вас таких Иванов что грибов поганых.

— Дурак — божий человек, Егор Ефимович, — пытается урезонить отца Иванушка. — О-хо-хо. Дай бог подать, не дай бог никому подаяние брать.

— Вот ты какой настырный, — говорит отец. — Правду говорят: от черта крестом, от медведя пестом, а от дурака ничем.

Иванушка-дурачок поворачивается с обидой и уже через плечо возвещает торжественно на манер бабы Шуни:

— Ибо нищие всегда будут среди земли твоей.

Если сначала мне было жалко Иванушку, то от этих слов его становится жутко. А отец с силой закрывает дверь за стариком.

Когда отца дома не было, Иванушка-дурачок в избу входил не только смело, но и важно, с чувством собственного достоинства.

— Здорово живете! — говорил он, открыв дверь.

Крестился мелко-мелко, глядя на образа. Обращался к деду Ефиму, заискивая:

— Здоров, сват, слава богу?

— Здоров-здоров.

— И ты, сватья, тоже здорова, слава богу? — низко кланялся он бабушке.

— И я здорова, — отвечала та. — А ты как, Иванушка?

— Дак ведь как, — начинал он свою длинную и путаную речь, — Богатый болезней ищет, а к нищему они сами идут. Вон в водополье с доски упал, так простудился в воде. Вода-та студеная больно. Хоть и голоден, и сир, и убог, а все жить-то хотца. Дурак-то, ведь он и дом сожжет, так огню рад: хоть погреется. Под одним окном постучишь, под другим выпросишь, под третьим съешь. Поддевочка-то сера, да волюшка своя. Что нам, нищему брату, — живи да и только. Дадут — в мешок, не дадут — в другой. Все по миру ходишь. Красота. Голод-то в мир гонит.

— Да, — поддакивает мама, — голод-то и волка из лесу в деревню заманивает, не то что человека.

Когда мама дома, Иванушка-дурачок всегда веселый бывает. Он знает, что при ней его обязательно и накормят и напоят.

— Ой, Серафимушка, — с воодушевлением и надеждой начинает он, — невеста ты божья, мать-богородица. Нет тебя лучше во всей волости. Ты вели-ко бабке Парашкеве али сама сделай. Приготовь-ко мне яичницу да хоть каплю вина капни: выпьем с тобой по чашке, и баста.

— Ишь ты, Иванушка, что придумал.

— А я такой. Я веселый. У дурака что на уме, то и на гумне — везде пусто. Не знаешь рази?

Мама жалела нищих, калек, убогих и подкармливала Иванушку-дурачка.

Когда вина не подавали, он был явно разочарован и долго и безмолвно жевал хлеб с тем смиренным видом, который у кого угодно мог вызвать жалость.

В праздники Иванушка-дурачок приходил к нам первым, но никаких гостинцев не брал, не ел и не пил ничего, отговаривался так:

— Я вас уже в будни объел. Вишь, какой кошель-то я захватил. — Он показывал при этом большую котомку. — Сегодня моя торба кошелем станет. Ты не думай, Серафимушка, родная моя, ненаглядная, что у меня дупло в голове. Я все вижу и все понимаю. Глупый что ни увидит, то просит. А я вот сегодня у вас ницего не прошу — все у других достану.

Когда Иванушка-дурачок уходил, мама вздыхала:

— Ой, горе-горе.

Часто после этого мама поучала меня:

— Ни от какого нищего не отвращай лица своего. Когда у тебя будет много, давай милостыню, а когда у тебя будет мало, не бойся давать и понемногу: ты запасешь себе богатства на день нужды, ибо милостыня избавляет от смерти и не попускает сойти во тьму.

С тех пор у меня на всю жизнь сохранился суеверный страх перед просящими: я боялся не подать тому, кто просит, хотя и сам при этом часто нуждался.

По своей доброте и по тому, сколько нищих, калек и дурачков накормила мама за свою жизнь, ей бы жить сто лет. К сожалению, она не прожила и семидесяти.

Бесконечная жалость к несчастным созданиям, которая исходила у нее из какой-то врожденной доброты, переродилась в суеверие и стала ее натурой. За свою долгую жизнь в деревне я видел, как вера в грядущие воздаяния примиряла простых людей с земными горестями, делала их не только более добрыми, но и более стойкими в борьбе с жизненными невзгодами. Только потому все эти многочисленные нищие и дурачки, наполнявшие улицы деревень и сел, могли выжить, что надежда заслужить вечное блаженство побуждала тех из мужиков и баб, которые хоть что-нибудь имели, окружать их заботой и самоотверженно оказывать им помощь. Милосердие и страдание объединились, чтобы народ не погиб в жутких условиях голода, бескультурья и тьмы.

Крестьяне верили, что нищие, калеки и прочие божьи люди приносят счастье, а их устами говорит небо. Иванушка-дурачок это, видимо, понимал. Поэтому он часто всех запугивал. Он говорил, к примеру:

— Сёдни весь вечер леший кричал да матом ругался. Сам слышал в Поскотине. Не к добру это. Кто-то умереть должен. Намедни в Симахах так же леший кричал, так Егор Фомич умер.

Мужики при этом перебирают всех, кто в деревне болеет, и вслух рассуждают:

— Некому вроде бы, вот если что дед Ефим у Перелазовых. Ему, наверно, время.

Бабы причитают и крестятся, а мне становится страшно. Хоть и не холодно, я начинаю дрожать: деда Ефима я любил.

Сидим однажды вечером и слушаем, как собаки воют по всей деревне и к домам жмутся, у человека помощи просят. Видно, волков чуют. А тут Иванушка-дурачок в избу стучится. Открыли, посидел немного, поел, напугал всех своими рассказами.

— Восеть вот так же собаки воймя выли ночью в Леденцове, инда страшно слушать. А под утро — пожар. Почитай вся деревня сгорела.

Говорит он, а мы слышим, как собака в дверь царапается. Иванушка-дурачок пуще прежнего старается:

— Собака у нас в Шаляпинках так же всю ночь выла да под передним углом рыла, совсем избу подкопала. А потом старик помер в этом дому.

Поел, поговорил, напугал всех до смерти, губы вытер и бодро выкатился из дому со своей котомкой — домой убежал.

С Иванушкой-дурачком у нас, деревенских ребят разных возрастов, были свои отношения.

Иванушка любил нас пугать: когда мы боялись его рассказов, он блаженно улыбался и гладил свою несуществующую бороду.

— А у нас в Поскотине есть тропка одна, — любил он рассказывать нам одну и ту же страшную историю. — И вот если ступить на нее, на тропку-то эту, да глаза закрыть, чтобы ничего-ничего не видеть, тогда подойдет к тебе старый дед и поведет тебя по этой тропке незнамо куда. Ты только глаз не открывай — ослепнешь, толы-то лопнут от света. А старик-то тот святой, потому на свет и ведет. Вот он приведет тебя в лог, а в логу-то бурелом, да такой, что и пройти невозможно. Вот тут тебе старичок-то и скажет: «Ну, Ефим, сын божий, погляди вокруг!» Откроешь ты глаза. Мать честная!

Тут Иванушка-дурачок чмокает губами, облизывается, а глаза свои маленькие да серенькие, бесцветные, то откроет, то закроет.

— Мать честная! — продолжает Иванушка. — Икона стоит, сама из залеза, и вся золотом покрыта, а оклад камнями дорогими так и горит. Вот она на тебя смотрит и показывает: погляди, дескать. Мать честная! — Иванушка-дурачок снова чмокает и облизывается. — А перед ней погреб, и чево только в нем нет! И масло, и сметана, и мяса куски по пуду будут, а уж ягоды разной, да грибов, да овощи — множество всякого. Вот я и бывал там не раз. К погребу-то тому надо идти по залезной доске, иначе не откроется. Босиком идешь, так каленое залезо вытерпеть невозможно, как в аду горишь, а когда лапти обуешь, там столь сиверко станет, что зуб на зуб не попадешь. На залезо наступишь, поверишь ли, лапти оторвать не можешь — в один миг пристынешь. Вот, скажи на милость, и не знаешь, что делать. Босиком-то жарко, а в лаптях холодно, спасения никакого нету.

И рассказывает Иванушка, а нас дрожь пробирает от страха, и слюнки текут от голода.

Но иногда мы над Иванушкой шутили. Известно, шутки детские всегда злые бывают. Помню случай, когда мы над ним вот так подыграли.

Как-то весной появился он у нас в коммуне. А на дорогах уже заторины были, подснежная вода вышла, и ветер зажил в это время, усилился, того и гляди начнется разлив. Иванушка ходил с корзиной, наполненной доверху яйцами — милостыней, собранной в окрестных деревнях по случаю предстоящего престольного праздника.

Мы, конечно, окружили Иванушку: уж больно нам завидно было, что он обладает таким богатством, как целая корзина яиц. Надо сказать, иногда Иванушка нас подкармливал. Мы ели, не брезговали. И в этот раз мы тоже рассчитывали полакомиться.

И вот в это самое водополье, когда река вышла из берегов, Иванушке приспичило идти домой.

Мы гурьбой провожали его. Он со своей корзинкой, мы налегке. Нужно было перейти разлившийся ручей. Когда подошли к реке, оказалось, что мостик, который был перекинут с берега на берег, снесло высокой водой.

Саня Чугунка, как наиболее опытный, подсказал решение:

— Я принесу жердь, перекинем на другой берег, подержим конец, и ты, Иванушка, пройдешь.

Иванушка радостно согласился. Видимо, уж очень хотелось ему домой.

Саня Чугунка принес огромную жердь, перекинул ее с берега на берег. Сам взялся за комель, прочно укрепил его в протаявшей земле и подал команду. Иванушка-дурачок встал обеими ногами на жердь и сделал два неуверенных шага. Потом, успокоившись, пошел неторопливо и твердо. Когда он вышел на середину жерди и оказался над самым глубоким местом разлива, Саня Чугунка легко стронул комель жерди с места, и он пополз по скользкой глинистой земле.

Иванушка-дурачок отчаянно вскрикнул и мешком свалился в воду. Оказавшись в бурном и грязном потоке, он схватился за жердь обеими руками. Корзина с яйцами, подхваченная водой, быстро поплыла по течению, как щепка, поворачиваясь к нам то одним, то другим боком. Саня Чугунка бросился в воду, схватил ее и, торжествуя, выбрался на сухое место. Иванушка неистово кричал, призывая на помощь. Мы схватились за комель и стали со всей силой вытягивать из воды жердь и вцепившегося в нее обезумевшего Иванушку.

— Вот ведь горечь какая. Как топор с топорищем, чуть на дно не пошел, — говорил Иванушка у костра, который быстро развел Саня Чугунка.

Мы сидели веселые, оживлённые, разбивали ударами по лбу яйца и выпивали их. Был пир на весь мир. Иванушка-дурачок вытаскивал яйца из корзины, подавал их нам и оживленно говорил:

— Нате, ешьте, ешьте, все, все до единого. Спасители мои, угодники боговы. Без вас лежать бы мне в Лебедке на самом дне. А вода-то ключевая. Когда упал, страху набрался. Да и кажный на моем месте небось. Страшно подумать. Слышите, как река-то дурит? Посмотрите, вода-то заживает да заживает все.

Мы смотрели на реку и видели, как вода все шла и шла на прибыль. Водополица… Красота-то какая! Вот и ростепели дождались и вешний разлив наступил.

Где-то под вечер уже заметили, что вода дрогнула и остановилась. Скоро, значит, западать будет, убывать начнет.

— Ну вот, — сказал Иванушка-дурачок, — и река вскупалась. Вскрылась, взломала лед, да и прошла. Вот ведь время-то че делает. А мне и домой пора. Робенок, че ли? Лошадь все равно не найду.

Иванушка взял пустую корзину, зябко отряхнулся и перекрестился.

— Через Конкинцы попробую. Может, там мост не унесло. Даст бог, к ночи до бабы доберусь. Плохо только, река вскрылась в постный день — коровы недойные будут.

И ушел, жалкий, старый, озабоченный.

Иванушка ушел от нас с убеждением, что мы спасли его.

Много лет прошло с тех пор. А я и сейчас отчетливо вижу одну и ту же картину, которая навечно врезалась в мою память.

Стоят в лощине голые березы и наводят скуку. Поля покрыты мутным туманом. Оставшийся зимник обозначен размокшим конским навозом. В тумане эта подтаявшая дорога почему-то видна особенно отчетливо и ярко. Теплый ветер тянет от деревни. Оттуда пахнет только что испеченным хлебом. Иванушка-дурачок уныло бредет по деревне, обходя лужи и весеннюю грязь. Иногда он останавливается на сухих местах, куда зимой бабы выбрасывали золу из печек. Останавливается, чтобы обсушить мокрые обутки свои. От завалинок идет пар, они будто тлеют и дымятся. Иванушка-дурачок робко обходит собак, там и сям лежащих около домов. Собаки лениво жмурятся и нехотя тявкают. В избах темнеет, и вскоре в деревне становится туманно и тихо. Какой-то беззаботный петух вдруг ни с того ни с сего поет; видимо, оживление природы приходит и к нему, поэтому он и решается воспеть весну еще не устоявшимся, хриплым, срывающимся голосом. Куры дружно поддерживают его своими согласными криками на разные лады — кто как может. От костра и от весны становится тепло. От большого числа съеденных яиц внутри, в животе, в сердце, в голове, в руках и ногах, разливаются сладкая дрема и счастливая беззаботная детская лень.

Круглолицый и широкогрудый Сережа Содомовский был здоровый, крепкий и веселый гуляка.

Одно время его подсылали свататься к Авдотье-Мишихе, когда она овдовела, а потом к Афанасье, дочери учителя Сергея Аверкиевича, когда она еще была молодой.

Авдотья замуж за него не пошла, зато бабам без всякого стеснения рассказывала:

— Если бы ему разума хоть на копейку, а мужик-то он — я те дам. У него разум-то весь в эту силу ушел. Мой-то что был — робенок. А этот дурачок мужик стоящий. С ним на ночь-то на волосок не соснешь.

И правда, соседи видели, как Сережа Содомовский выходил по утрам от Авдотьи-Мишихи. Сам Сережа Содомовский говорил мужикам:

— Женюсь на Авдотье. А че? Баба она здоровая, и кормит больно сладко.

Авдотью бабы отговаривали:

— Че ты, с ума сошла, за дурака-то выходить? Ты погляди на него. Он как бабу увидит, так будто жеребец чалый.

И в самом деле, стоило ему близко увидеть женщину, как он останавливался, открывал рот, ворочал языком во рту и пускал слюну, глупо улыбаясь и издавая какие-то животные похотливые звуки. Скудость мысли удерживала Сережу Содомовского от разговора с женщиной, к которой его неудержимо влекли порывы страсти.

Когда Авдотья перестала пускать его к себе, он ее решение принял спокойно.

— У меня в Симахах баба есть, — говорил он мужикам, — так она кормит еще слаще.

Так они и разошлись. Авдотья хвалилась своим решением, но удержаться от желания побыть с мужиком не могла. Поэтому у колодца то и дело вспыхивали ссоры и потасовки Авдотьи с какой-нибудь бабой, которая не без основания ревновала своего мужика к вдове. В порыве откровенности Авдотья говорила бабам:

— Больно вы уж за мужиков-то за своих держитесь. А куда они, голодные да усталые? Да они все одного Сережи Содомовского не стоят, мужики-то ваши.

Потом она вспоминала о нем:

— Ох, если бы не стыд да не срам, дак рази бы я его отпустила! Не мужик, а золото. Вот че, бабы вы глупые, деревенские.

Сватался Сережа и к Афанасье, дочери учителя нашего Сергея Аверкиевича. Мачеха уж очень хотела сбагрить ее на сторону.

— Наша-то ведь тоже дура. Вот они бы и сошлись, как два лаптя, — говорила она соседям.

Афанасья плакала:

— Как я, матушка, с чужим мужиком да в постель ложиться буду? Ты-то с батюшкой моим, тебе-то хорошо. А это мужик чужой.

— Дак ведь и он будет тебе родной да близкий.

Но Афанасья рыдала, а Сережа Содомовский посмотрел на нее и сказал:

— Ну ее к лешему, дурочку экую. Я у нее голодный помру.

Соседи говорили об этом:

— Гли-ко, дурак, а все понимает.

И эта свадьба расстроилась.

Сережа Содомовский был ровесник Ивана, моего старшего брата. Потом он стал ровесником Василия, моего среднего брата. А потом как-то незаметно превратился в моего ровесника. Он был прямодушен, ни на кого не обижался, хотя и говорят, что с дураком не сладишь и вчетвером. Он умел петь и плясать. Бывало, встанет в круг и начнет губами наигрывать, имитируя звуки гармошки, и в то же время напевает:

— Ута, ут, ута, ут, содомовски ребята хороши…

Играет, поет и пляшет. Потом остановится, переведет дух, спросит:

— А накормите?

Мы киваем, и он продолжает весело, с воодушевлением играть, петь и плясать.

Иногда мы устраивали ему проверку. Обычно кто-нибудь спрашивал:

— А правда, Сергей, что Афанасья потому за тебя замуж не пошла, что у тебя бородавка под носом?

Сережа молчит.

— Ну что? — торопят его.

— А накормите?

— Накормим.

— Дак о чем спрашиваешь-то?

— Правда ли, что Афанасья из-за бородавки замуж за тебя не пошла?

— Бородавка телу прибавка, — лаконично отвечает Сережа и широко улыбается.

Иногда он проявляет упрямство и не торопится отвечать. Требует ясно и четко:

— А сначала поесть дайте.

— А ты когда поешь, так и говорить с нами не будешь.

— Буду.

— Побожись.

— Вот тебе крест и святая икона. Поем, тогда все расскажу.

Его кормят кто чем. Он ест с аппетитом, долго, показывая всем неприкрытое удовлетворение от поедаемой пищи. При этом громко чавкает, крошки летят в разные стороны. Но вот поел, перекрестился.

— Эх, сейчас бы выпить чего-ничего.

Кто-то набирает воды в фуражку прямо из лужи, приносит ему как драгоценный дар. Он с радостью берет и начинает пить, долго и основательно, пока в фуражке не остается ни одной капли. Потом аккуратно расправляет фуражку и плотно надевает ее на голову хозяина, причем говорит всегда одно и то же:

— Надень шапку-то, вши расползутся.

Хозяин шапки ревет, а Сережа Содомовский смеется так радостно и по-доброму, что и обижаться нельзя.

— Ну так как же насчет бородавки-то?

— Завтра отвечу, — говорит он.

— Ты что-то, Сережа, возгордился больно, — говорят ему ребята постарше. — Мотри, спесь-то собьем с тебя.

Но никто не смел обидеть Сережу действием — все отчетливо представляли силу его кулаков и неукротимость в драке.

Иногда, бывало, Иванушка-дурачок встречался с Сережей Содомовским. Как говорят, дурак с дураком сходились, друг на друга дивились. Как правило, их встречи заканчивались потасовками. Драка всегда шла в ущерб Иванушке: Сережа, молодой, здоровый, жестоко колотил его. Когда спрашивали, за что, он неуверенно отвечал:

— А пусть в мою епархию не заходит. Еще зайдет раз, убью и по Лебедке в Большой Перелаз пущу. Пускай плывет, там как раз кладбище на берегу. Баское больно.

А пока Сережа избивал Иванушку, отбирал у него все съестные запасы, перекладывал в свою котомку или съедал. Иванушка плакал и сквозь слезы пытался убедить нас, что Сережа Содомовский вовсе не дурачок:

— Он умный, не верьте ему. Знает, где хлеб, где мякина.

Он старался убедить нас в том, что Сережу надо исключить из числа нищих дурачков, что тот не имеет права на милостыню как нищий, ибо ни во что не верит — ни в бога, ни в черта — и умен, как собака. И мы видели, что дурак на дурака не походит.

Сережа Содомовский и сытый, и голодный все одним голосом пел. Он постоянно думал только о том, где бы поесть и что бы украсть.

— Где ворота бороной запирают, — говорил он, улыбаясь во весь рот, — там и покормят.

Он был доволен своей жизнью. Ни работы, ни заботы, ни ответственности. Свое отношение к жизни выражал такими словами:

— Я не обижаюсь, что душа в теле, а рубаху вши съели. В жизни каждому дана своя кость. Хошь — гложи, хошь — вперед положи.

И того и другого я видел очень часто. От Иванушки-дурачка шел запах лампадки. От Сережи Содомовского пахло каким-то смрадом. Ни тот, ни другой не страдали жаждой дела и славы, и оба были радостны: Иванушка всегда, а Сережа — когда был сыт.

Иванушка-дурачок, когда встречался с Сережей на людях, любил поучать его:

— От гордости погибель твоя и оскудение. А от смирения получишь мудрость и славу.

На эти поучения Сережа отвечал однозначно:

— Замри, гад. Не то так двину, что дышать перестанешь.

И вот Иванушка-дурачок исчез. Я уже рассказывал, что он жил в Шаляпинках, в версте от нас, с такой же дурочкой-побирушкой. Весной, в самое половодье, он у нас засиделся допоздна. Мама ему предложила:

— Ты бы, Иванушка, переночевал.

Иванушка-дурачок ответил:

— Да я бы, кума, и того, да жена-то моя, вишь, того, серчать будет. Хотишь не хотишь, придется домой.

И ушел. Мама жалела:

— Господи, отпустили старика в такую погоду.

Бабушка была женщина решительная, поэтому она ответила так:

— Ниче с ним не случится, с дураком. Кому он нужен?

Потом в деревне появился Сережа Содомовский. Ему сказали, что Иванушка-дурачок пропал. Сережа заржал, но ничего не ответил.

Когда вешняя вода спала, на лугах под Конкинцами нашли Иванушку дурачка мертвого. В руках у него была крепко зажата пустая ивовая корзина.

Похоронили дурачка. Его жена-побирушка продала дом за царские деньги и ушла из наших мест. После этого никто ее в нашей волости не видел.

А Сережу Содомовского арестовали. Рассказывали, что на суде он признался. Действительно, столкнул старика в реку, повстречав его вечером у нашей деревни. Лебедка всегда разливалась как море.

Сережу Содомовского увезли в губернию, и долгое время о нем ни слуху ни духу не было. Потом уже, когда я учился в городе, в Малом Перелазе рассказывали, что в Поломе (так назывался лес в десяти верстах) появился разбойник, который убивал и грабил пьяных мужиков, возвращавшихся с базара, насильничал над бабами. Считали, что это Сережа Содомовский, бежавший из тюрьмы. Вот тебе и дурачок.

Было время, когда дед Ефим прикидывался стариком, или, как говорили в деревне, стариковал: изображал старика по мыслям и обычаям, будучи еще крепким, здоровым и сильным. Но со временем начал стариться в самом деле и, достигнув пятидесяти восьми лет, одряхлел совсем.

Когда-то, еще смолоду, посадил дед на своей усадьбе у реки молодую вербу, воткнул по весне прутик. Через год он зазеленел, малость окреп, развернул ветки в разные стороны, потом будто замер. Тонкий ствол наклонился над водой и долго так стоял. А ведь известно, кто вербу посадит, сам на себя заступ готовит. Когда из вербы можно будет вытесать лопату, тот человек умрет.

Дедушка, когда мы с ним приходили на реку, шутил, показывая на вербу:

— Эка моя смерть-то как плохо растет, — и, довольный, ухмылялся: — Ничего, подожду. Куда торопиться!

Маленького роста, сухонький и подвижный, бремя навалившейся на него старости он нес сначала бодро и весело.

А тут последние годы увидел вербу и испугался. Дерево, откуда соки взялись, в рост пошло — стало огромное, пышное, ствол в толщину раздался.

— Ты смотри, Ефимка, — говорил он мне, — верба-то моя что делает. Видно, и вправду говорят: избу крой, а шесть досок паси.

Старение деда Ефима было заметно, а болезней особых не было. Первым о болезнях начал говорить он сам:

— Сначала вижу: хожу как вареный.

Санька после этого всем рассказывал:

— Нашего дедушку сварили. Он у нас вареный.

И в самом деле, дед стал вялый, сонный, ходил еле-еле, разговаривал нехотя.

— Здоровье всему делу голова, — говорил он мне. — Только свинья да мякина завсе здоровы живут. А человек сначала мужает, потом в лета входит, а там уж и старится. Вот болезни тут и наваливаются на него. Ты, Ефим, еще в гору подымаешься, а я уже съезжаю. Оттого и болею.

Я думаю, слушая его: потому мне так тяжело живется, что я в гору подымаюсь, а вот на гору взойду, тогда легче будет, с горы-то.

Но это еще было время, когда дедушка если и заболевал чем, то быстро оживал и выправлялся, снова становился бодрым и веселым.

Но вот дедушка начал жаловаться на грыжу. Известно, что народ грыжей называл не только наружную опухоль, но и всякую застарелую боль в животе. Я спросил его, что такое грыжа.

— А грыжа — это как бабка Парашкева, — ответил он мне. — Все время внутри грызет, болит и ломит без разбору, как будто кто там колет и режет. Особенно беспокоит на молодой месяц. И отчего бы оно? Может, оттого, что прежде, смолоду, бывало, тяжести таскал. Меры не знал.

Потом дедушка стал жаловаться на ноги и грудь, все больше начал говорить о болезни.

— У меня завалило грудь, — постоянно делился он с кем-нибудь своей бедой, — а в горле удушье от прилива мокрот, воздух не пропускает. Совсем задохся. Ну, прямо лишен возможности дышать. А все она, грыжа, душит, будто угорел или петлю кто накинул на шею.

Вскоре начался сильный кашель. Сначала думали, простудный. Но кашель был судорожный, с громким выдыханием, с болью и выделениями.

Бабушка сохраняла спокойствие.

Дед Ефим говорил:

— Видишь вот, кашляю.

Она отвечала:

— Кашляй хоть век, греха нет в этом.

Дедушка стал слепнуть. Он то и дело говорил о том, что у него глаза застилает, все вокруг темнеет и меркнет:

— Не вижу ничего, глаз туском заволакивается. Как плева у курицы. Все зелено в глазах, помутилось кругом.

Но о смерти рассуждал с усмешкой.

— Ну, как живешь, дедушка? — спрашивали его.

— Да ведь как живу, — отвечал он. — Видно, доволакиваю старость свою. Век свой, как волк, довываю. Долга эта песня, поди.

Он даже шутил, что готов отдать последний долг природе, то есть умереть, поэтому больно-то беспокоиться нечего: все равно смерть дорогу найдет.

Дед и раньше любил задавать мне загадки. А тут все загадки пошли на одну-единственную тему:

— А ну-ка, Ефимка, угадай: дорога, да никто но ней не хаживал. Что это?

— На тот свет, видно, — бойко отвечал я, и дед был доволен.

Дед Ефим уже лежал в доме, никуда не выходил, обессилел совсем.

— Вот ведь, Ефимка, — говорил он мне, — есть люди, что весело живут и красно умирают. Позавидуешь. А мы и жить не живем, и околеть не умеем, все в нужде да в болезнях.

Как-то вечером на семейном совете решили положить дедушку в баню, чтобы он никому не мешал и его никто не тревожил. Деда Ефима этим явно отодвигали в тень. Он уходил из жизни семьи, и поэтому все стали к нему относиться снисходительнее и добрее.

Утром отец взял его за руку и довел до бани. Когда я прибежал, дед сказал:

— Насилу вволокся сюда. Поверишь, еле вполз. Под горку, а через силу втащился.

А вечером, когда дед спал, я открыл дверь, потихоньку проник к нему и забрался под азям рядом. Проснувшись, он обрадовался, обнаружив, что я у него лежу под боком:

— Ишь ты, взобрался втихомолку, как мышь на полку. — Повернулся ко мне с трудом, обнял и шепотом сказал: — Мы с тобой два Ефима.

Я к нему приходил каждый день и приводил с собой Саньку. Дед радовался.

— Куда день, туда и ночь, — говорил он обо мне с Санькой. — Молодец, Ефимка, что матери помогаешь.

И опять шутки-загадки, и снова об одном и том же:

— Ефимка, угадай загадку: встал я не так, и оделся не так, и умылся не так, и лошадь запряг, и поехал не так, заехал в ухаб, не выехать никак?

Это было выше моих сил. Дед подсказал:

— Ну, ты подумай. Человек не встает — его подымают. Одеться сам не может — его одевают другие люди, умывают и везут ногами вперед да в землю. Понял сейчас?

— Дак ведь это покойник, — сообразил я.

Дед кивнул головой, я попросил его повторить загадку. Он повторил, я запомнил ее.

На следующий день я эту загадку загадал бабке Парашкеве. Та почему-то обиделась, стукнула меня по загривку и крикнула:

— Это сумасшедший тебя, видно, учит? И когда он дух испустит!

Потом бабушка успокоилась и сказала:

— Посмотрела я вчерась на него — нос больно завострился. Ой, нехорошая это примета.

Я все это добросовестно пересказал дедушке. Конечно, кое-что прибавил — не мог отказать себе в удовольствии иногда нарисовать картину более мрачную:

— Бабка Парашкева говорит, что у тебя нос вострый стал. Умрешь скоро.

Дед реагировал бурно:

— Вот старая кокора! Она меня уже укладывает. Прямо живого в могилу! Ты ей скажи, что дед умрет, когда срок придет. А до поры до времени не пойду, хоть ты на руках неси. Умру я, Ефимка, когда сам захочу, — заключал он свои рассуждения. — Умру, тогда скажут: за ум хватился. Вовремя, дескать, умер, потому и стыда нет на живой голове.

В какой-то праздник деду принесли в баню особый, вкусный обед. Он будто и не обрадовался, брюзжать начал:

— Дали орехов белке, когда зубов не стало. — Но поел с удовольствием и, сытый, начал рассуждать: — Вишь, какой мне почет перед смертью-то: в баню выставили. Никому, мол, не нужен. А черт его ляд с почетом-то, так бы пожить подольше, и то ничего. Дьяволу тоже почета нет, а вишь, осьмую тыщу живет, и горя мало.

Потом лег под азям, зябнуть начал.

— Ты гляди, что делается. После обеда сытного и то мерзну. Тело мое будто шуба выношенная, не греет. Совсем остыл, как печь холодная, стал. Организм тепла не дает.

Вечером как-то пришла мама, поставила деду горшки на спину в присос. Она это ловко делала. Она все умела. Берет в одну руку горшок, ухватив его за дно, подносит к спине, а другой рукой засовывает горящую куделю в горшок, быстро вытаскивает огонь и припечатывает горшок к спине. Всю кожу у деда втянуло в горшки, а он лежит, блаженно вздыхает, охает, что-то весело приговаривает. Видно, горшки ему понравились. Когда мама оторвала горшки от спины, при свете мерцающей лампадки я увидел на спине деда страшные кровавые круги. Мне было жутко, а он радовался по-прежнему и чесался, резко двигаясь всем телом.

И все-таки болезнь одолевала деда. Бабушка рассказывала об усилиях, которые она якобы предпринимала, чтобы спасти старика:

— Куды только не хожено и куды только не вожено, да легче нет.

Я сейчас понимаю, что бабушка видела всю бессмысленность борьбы за жизнь деда Ефима — все равно он уже не работник, поэтому никуда не ходила и не ездила.

Дед высох как лист и на глазах сгорал как спичка. Остались кости да кожа, одни ребра. А шутить не переставал:

— Вишь, Ефимка, высох, как медвежья лапа.

Когда приходившие в баню мужики и бабы осведомлялись о его здоровье, дед полушутливо-полусерьезно говорил:

— Не спрашивай здоровья, а глянь в лицо. И рад бы смерти, да где ее взять.

Когда никого не было, дед разговаривал со мной о смерти:

— Еще и то будет, что нас не будет, не только меня, но и тебя, Ефимка, — вот ведь что жалко.

Я отвечал ему:

— Ну ты-то да. А я зачем умирать буду?

Как-то мы разговорились с дедом, и мне показалось, что он начал бояться смерти.

— Вот, Ефим, — говорил он мне, — прежде я хорохорился: мол, не боюсь смерти, боюсь худой жизни. А только сейчас понял, что умирать не лапти ковырять. Ведь и ты думаешь: вот лягу под образа да глаза выпучу — и помер. Вот тебе и все. А на самом деле страшно, оказывается. И страшно-то потому, что никто еще оттуда обратно не приходил. Может, там еще хуже, чем здесь?

Однажды вечером дед сказал мне таинственно:

— Наверно, смерть скоро моя. Вряд ли до праздников дохвораю.

Но пришли праздники. Я утром прибежал со страхом в баню. Дед увидел меня, повернул голову:

— Что, Ефимка, испужался? Ничего, жив пока. Только вот дохнуть во весь дых не могу: колотье не дает.

Вошла-влезла в баню бабушка, посмотрела на деда, прислушалась, удивилась:

— Чуть жив, а все дышит.

Дед обиделся, даже к стене отвернулся.

Однажды дед закашлялся и сплюнул с кровью. Это было что-то новое.

Он еще более запал, осунулся, болезненно исхудал. Бабушка, не стесняясь, везде и всюду говорила слова, от которых мне становилось жутко:

— В ем, в старике-то моем, смерть уже гнездо свила.

Да и сам дед как-то услышал ее разговор и крикнул:

— Ты, старая, послушай-ко меня! Ты что это говоришь? Пора мне под заступ, что ли? Что это ты такое говоришь-то, бесстыжие твои толы?

Конечно, ожидание смерти неотступно преследовало его все время. Даже в тяжелом состоянии он продолжал загадывать мне загадки, и все о смерти:

— А ну-ка, Ефимка, угадай: село заселено, петухи не поют, люди не встают?

Меня эти загадки уже только пугали, но догадаться, что он намекает на кладбище, было нетрудно.

Все чаще дед заводил со мной разговоры по душам:

— Откатался твой дед совсем, Ефимка. Крючковатому носу недолго жить. Вишь, нос-то мой до нижней губы достает. Что поделаешь. Вволю только наесться можно, а нажиться нельзя. А ведь хочется, ох как хочется. Не больно песок-то караулить кому в охоту. Но ты, Ефимка, поминай меня. Сразу-то не забывай. Только ты на могилу на мою не ходи, без пользы только лапти топтать. Через девять ден меня уже на земле не будет, а через сорок ден — эхе-хе, меня и палкой не добросишь, где я буду. Я те дам.

Кровохарканье усиливалось. Дед не сдавался:

— Ничего. Бывало похуже. Вот была у меня злая корча. Когда-то хлеб был спорыньей заражен. Вот отрава была, да. Еле живой остался. Была золотуха, железы болели. Тоже да. А это что! Это не веретеном в бок — терпеть можно. Только вот поддаваться нельзя. О боли будешь думать, так, полежав, и умрешь. Да и так подумать: рано умирать-то мне. Еще конь не валялся. А это из легкого кровь-то. У меня и раньше бывало.

Но однажды он попросил меня:

— Ты, Ефимка, посмотри-ко. Что-то все у меня затихло. Живчик бьется ли — что-то не найду.

Я начал искать удары жилы, которые можно прослушать пальцем. Искал-искал — не мог найти.

— А ты смотри под глазом. Что там бьется? Не живчик ли?

Я посмотрел на его потухающие глаза. Действительно, под глазом увидел подергивание мышцы, судорожное, как родничок.

Дед обрадованно зашептал:

— Живем, значится, живем.

Я прыгал от радости.

На другой день он так рассказывал о своем состоянии:

— Колею я, видно. От холоду обмираю.

Я ложился к нему, согревал его теплом своего маленького худого тельца и спрашивал:

— Ну, сейчас-то теплее?

Дед отвечал утвердительно.

Однажды он поднялся с постели без всякой надобности. Подошел к окошку, открыл его, начал дышать свежим воздухом. Подозвал меня к себе:

— Ох, Ефимка, не к добру это. Видишь, бабы дорогу какую проторили к бане-то. Это всегда так бывает. Умру я скоро.

Лег на полок.

— Больно тебе, дедушка? — спросил я его.

— Ох, не говори, Ефимка, страдания мои тяжелее стонов моих. Но не это главное. Главное, что господь расслабил сердце мое и устрашил меня. Боюсь я смерти. Вот ведь, оказывается, видимая-то смерть до чего страшна. От нее ни крестом, ни пестом. А ведь жизнь-то наша не краденая. Вот почему тоска западает на сердце. Нет чтобы так: смерть злым, а добрым вечная память. Ты знаешь, как каждому страшно лишиться живота своего.

Умирая, дед старался сначала обратить меня к богу.

— Помни создателя нашего господа бога, — говорил он мне, — пока юный ты, доколе не пришли тяжелые дни и жизнь тебе в удовольствие, доколе солнце светит тебе и свет луны и звезд видишь, пока на небе твоем не одни тучи да дождь, а и радость великая.

Потом в его мыслях появились новые нотки.

Однажды дед увидел в окно, как собака заглядывает в кувшин. Он позвал меня к себе:

— Погляди-ко, Ефимка, что собака-то делает.

— А что делает? Смотрит, нет ли чего-нибудь поесть.

— Экой ты какой. Она смотрит, что там, на дне кувшина. — Посмотрел на закопченный потолок бани и произнес: — Так и я туда, в небо, смотрю — что-то там будет? Знаешь, и страшно, и любопытство берет. Что-то там?!

Другой раз солнце так ярко заиграло на лохмотьях деда, сквозь стекло пробившись в баню, что он начал говорить, как будто обращаясь не ко мне, а к самому солнцу:

— Не слышал, наверно, Ефимка? Рассказывают, будто мы летим вместе с солнцем незнамо куда. Одни люди умирают, другие приходят. И солнце всем жизнь дает. Вот ведь что.

Дед ворочался, вздыхал, видно, устал от разговора, потом снова заговорил:

— Я вот умру, а оно все будет кружить и кружить, греть да светить, греть да светить.

Когда деду становилось особенно тяжело, он, вздыхая, мечтал:

— Эх, зелья бы сейчас какого. Да видно, от смерти нет зелья.

Бабушка приносила брусочную воду из-под точила:

— Бабы бают, от лихорадки помогает.

Дед, скрипя зубами, выпивал серую мутную жидкость.

Приносили сибирскую соль, давали как проносное средство. Дед Селиверст Житов приносил кротовую кровь. Говорил, что помогает от всех недугов, от падучей особенно. Дед пил — не помогало. Он отрицательно качал головой:

— Нет, видно, от старости одно зелье — могила. Больному и золотая кровать не поможет.

Тетка Таня приносила разные настои трав: от ломоты, от кашля, от задоха. Поила его жидкостями разных цветов. Дед пил все, что давали, и спрашивал:

— А от зелья от твоего не умрешь?

Тетка Таня тоже в карман за словом не лезла:

— Не от зелья умирают — от смерти.

Иногда деда брызгали с ветру: входила в баню баба с улицы и обрызгивала больного изо рта водой.

Когда особенно давала знать о себе грыжа, дед мечтал:

— Эх, бахтармы бы приложить на грыжу проклятую! Все бы сразу прошло. Бывало, любую рану лечили. Приложишь на нее то-о-оненькую пленочку бересты, и как на собаке зарастет. Вот внутрь бы ее. Да-а-а!

Когда было удушье, дед мечтал о другом:

— Вот бы вдыхальник мне! Слышал я, трубка такая есть. Через ее воздух впускают в легкие. Вот мне бы такую!

Но все это были мечты, осуществить которые не было никакой возможности. И дед продолжал болеть, будучи наедине со своими многочисленными недугами.

Однажды я спросил бабушку:

— А если бы его мертвой и живой водой напоить?

Бабушка ответила:

— Ну, куды ему? Пожил, и хватит. Нечего такое богатство расходовать.

Я понял, что хотя все потихоньку оплакивают еще не умершего деда, но по-настоящему воскресить его никто не хочет.

Дед часто вспоминал о своей молодости.

— Мне, как сивому мерину, — говорил он, — смолоду цены не было. А под старость взяли да отдали даром татарам. Бывало, встал да пошел, так никакой устали не знал. Вот ведь я какой был.

Бабушка иронически относилась к его рассказам:

— Знамо дело, до поры и ведра воду носят, поколе не рассыплются.

А дед продолжал свои воспоминания:

— Молод был, всех задирывал, никого не боялся. Однажды оглоблей в Содомовцах по лбу так ударили — мы всегда туда драться ходили, — что искры из глаз посыпались. Сейчас бы прямо в могилу, а смолоду ничего. Назавтра чуть свет пахать выехал. Засыхало, как на собаке. Бывало, и простуживались, не без того, и болели. Но наешься луку, сходишь в баню, натрешься хреном да запьешь квасом — и никакая хворь не брала. Вот ведь как! А сейчас совсем не то. Нет, Ефимка, щетинку в кудри не завьешь. Прошло все и пролетело и былью поросло, как крапивой. Как вспомнишь, так будто обожжет.

Бабушка то и дело приносит в баню информацию о сверстниках деда. Это его интересует, и потому реагирует он активно.

— Силантий захаркался кровью. Умрет, наверно, на днях, — говорит она.

— Ну вот, — задумывается дед, — умирает мое поколение. — И, как будто удовлетворенный, добавляет: — А я чем их лучше? И мне пора.

— А Селиверст еще жив, товарищ-то твой закадычный.

Дед оживляется:

— Дай бог здравствовать ему надолго. Больно он хороший человек.

— Фока конкинский умер на той неделе.

Дед тоже как будто доволен:

— Вот хорошо, только там бы, на том-то свете, с ним не встретиться.

А раз вечером, проснувшись в бане под боком у деда, я услышал его разговор с мамой:

— Ты меня прости, ради бога, Серафимушка, если что не так.

— А за что тебя, папаша, прощать-то, помилуй бог?

— Дак ведь всяко бывало. А любил я тебя — вот это уж правда.

— Так ведь, папаша, батюшка говорит, что там встретимся.

— А что радости?

— Да как же, там встретимся снова.

— Дак какая же радость-то? Если бы я там молодым стал, вот тогда бы и подождал тебя.

Мама плакала. И потом, много лет спустя, как-то вспомнила об этом разговоре с дедом. Он, видимо, как и я, любил маму.

Зато с бабушкой дед был непрерывно в состоянии войны. Он был уверен и открыто говорил, что бабка Парашкева вогнала его в гроб. Именно она причина его болезни, считал он.

— Ишь ты, как бегает, будто шарик катается. А тут сплошь болезнями, как бусами, усыпан.

Бабушка на эту реплику отвечала описанием своих болезней, чтобы противопоставить их недугам деда:

— Позавидовал, старый хрыч. А у меня барин сел под мышкой. От запрева, видно. Поворотиться не дает. Да утром еще разбередила больное место. Сначала малый чиришок был, а потом все больше и больше. Сейчас страх какой вызрел, что твое собачье вымя. Того и гляди антонов огонь прикинется. Никак я застудила нарыв-то свой.

— Да ты и соврешь, недорого возьмешь.

— Хошь покажу? — решительно заявляла бабушка.

Дед быстро кричал:

— Нет, нет, верю, верю, старая, верю!

Видимо, боялся, что бабушка будет раздеваться при нем.

Само появление бабушки вызывало раздражение у деда.

— Когда молодое кривое, так под старость и вдвое, — говорил он о ней. — Вишь кокора какая. И впрямь кокора. Верно, Ефим?

На что бабушка отвечала:

— Ты погли на него: умирает, а ногой дрягает. Вот до чего зол и упрям.

— Слышь, Ефимка, бабка Парашкева ворчит, как худое брюхо. Дед помирает, а бабе смех.

— Помер, так не веньгать, а отпевать надо, — ворчала бабушка.

— Ты погляди, Ефимка, — говорил мне дед, — бабка-то твоя здоровая какая.

Но бабушка испуганно начинала оправдываться:

— Не гляди, Ефимий. Это одна видимость. У меня и костолом, и рематизма, и немощь в костях и суставах. Да еще щеку дерет, как щипцами.

— Десять лет еще проживешь, старая.

— Ой что ты, Ефим, спину согнуть не могу. Ломота замучила.

— Я те говорю, десять лет проживешь, карга.

Дед оказался провидцем. Бабушка прожила еще двенадцать лет и умерла, когда мне было семнадцать и я учился на первом курсе института.

Иногда они договаривались о мире и вели странные разговоры.

— Ты, кокора, — говорил дед, — уж угости на моих поминках-то всех на славу. На гроб и прочее не расходуйся. Мне-то все равно будет, в чем я лежу. А вот пусть выпьют после меня — это да, это надобно.

Дед давал всесторонние и конкретные указания по вопросам своего погребения. Бабушка столь же серьезно обсуждала их:

— Но и домовище-то надо тоже не кое-как. Ведь осудят люди-то.

— А что мне уж люди-то будут? Ведь это никому не нужно, все в землю положено будет и сгниет когда-никогда, а вот всех угостить — это да, это за мое почтение!

Бабушка тут начинала плакать. Дед быстро приводил ее в чувство.

— Че ты, кокора, ревешь-то? — говорил он. — Это ведь молодые по выбору мрут, а старые-то все поголовно.

Дед по-разному относился к богу в разные этапы своей болезни.

Первые дни он обращался к нему спокойно, с надеждой и упованием.

— Скажи мне, господи, — говорил он в молитве, — кончину мою и число дней моих, дабы я знал, какой век мой. Надеюсь, господи, что избавишь меня от бед. Не допустишь, чтобы объяли меня волны смерти.

Потом дед начал каяться: это мы все виноваты сами. Он предупреждал меня при этом:

— Ох, не греши никогда, Ефимка!

Я в ответ согласно кивал головой.

Затем дед стал говорить, что виноват дьявол: смерть вошла в мир его завистью.

Потом дед начал упрекать бога.

— Сколько я господа своего призывал, — гневно говорил он, — вопль мой не дошел до слуха его. Не простер он руку с высоты, не взял меня и не избавил от врагов моих. Видно, голоса моего не захотел услышать. И не стал господь опорою для меня в день бедствия, и не воздал мне по правде моей, по чистоте рук моих не вознаградил меня.

Потом дед говорил с богом как бы протестуя, обижаясь на его несправедливость:

— Не ты ли, господи, сам определил человеку время на земле? Не ты ли отчислил ему дни трудные и ночи горестные? Я все дни работал как лошадь. А что видел? С рассвета до заката тащил хомут свой и ждал окончания работы. Тело мое было неодетое, а душа лишена надежды. А ты, господи, только пугал меня. А сейчас, видно, и совсем отступился. Что для тебя какой-то Ефим? За что ты меня оставил? За грехи, говоришь, отошел от меня? Какие грехи мои? Что я мог сделать тебе, вседержителю?

Бабушка угрожала карой за такие речи, навлекала на него наказание божье. Но дед был неумолим. Он твердо высказывал свою обиду:

— За что я промучился всю жизнь? Ему, господу нашему, ничего не стоило хоть что-то сделать для меня хорошее. Если уж ничего хорошего нельзя, так хотя бы ничего плохого не делал. Ведь то градом побьет, то высушит так, что вся рожь осыплется. Пусть бы плохого не делал, и то было бы хорошо.

Но и бунт деда кончился скоро. Он впал в глубокую печаль, без просвета и надежды на чудо и на господа. В конце концов дед пришел к неутешительному выводу, с чем потом и умер:

— Нет, видно, не во что человеку верить и не на что надеяться. Потому и помираю.

Дед умирал, и окружающие жили в ожидании его кончины.

Вечером бабушка сказала отцу:

— Видно, сегодня преставится. Иду я из бани и вижу: ворона на нашей крыше сидит и каркает. Потом полетела через двор и все каркает. Дак ведь давно известно: через который двор ворона перелетит, каркая, там будет покойник.

Мама включилась в разговор:

— А вчера папаша доро́гой бредил. Запрягай, говорит, да так ясно-ясно. И смотрит куда-то мимо.

Утром ни свет ни заря я побежал в баню. Дед услышал, что я пришел, попросил:

— Скажи, чтобы все пришли. Попрощаться хочу.

Вскоре баня была полна народу: бабка Парашкева, мама, отец, Иван, Василий, Санька, тетка Таня.

— Вот я ныне отхожу в путь всей земли, — с трудом произнес дед. Оглядел всех внимательно. — Состарился я и насытился днями жизни. Ну, что же. Оставайтесь с богом, живите дружно.

Дед махнул рукой. Я подошел, взял его за руку; он очнулся, сделал попытку сжать мои худенькие пальчики своей огромной и тяжелой рукой и что-то тихо произнес. Я не понял, переспросил:

— Че ты, дедушка, сказал?

— Ты не бойся меня, когда умру.

— А че тя бояться?

— Дак ведь все боятся покойников-то.

Я прижался к нему щекой. Он всхлипнул. Две мутные слезы медленно вышли из серых глаз, потекли по старческому лицу и затерялись среди бесчисленных морщин.

Вечером у деда началось борение жизни со смертью, уход с этого света, последний час. Дед впал в беспамятство и тихо прошептал:

— Туман. Кругом туман.

Но тут он зашелся глубоким и гулким кашлем, побелел, его бросило в дрожь и в пот. Тело сотрясалось. Измученный, он медленно откинулся на подушку. Он был так слаб, будто его покинули последние силы. Я онемел от ужаса. Мама смотрела на него широко открытыми глазами.

Сильными движениями всего тела дед старался стряхнуть тяжесть, которая давила на него. Он хотел что-то сказать и шевелил языком, но был не в состоянии издать ни звука. Глаза его горели, лицо выражало боль. Пальцы двигались беспорядочно, пот выступал крупными каплями. Наконец он приподнялся на обеих руках и бросил на нас страшный взгляд. Он хотел показать на что-то рукой, поднял ее вверх и упал на бок, издав стон.

— Отходит, — прошептала бабушка. По щекам ее покатились слезы.

Я бросился к деду.

— Куда тя несет? — крикнула мне бабушка. — Дай умереть спокойно!

Дед вздохнул и, умиротворенный, заснул. Грудь его поднималась и опускалась. Дыхание с присвистом успокоило всех. И все начали расходиться.

Утром, лежа на полатях, я понял: произошло то, чего все ожидали.

Бабушка громко говорила, рассказывая кому-то о последнем дне жизни деда Ефима:

— Изошел вечером. Спокойно умер, тихо. Испустил дух, будто уснул. Ой, намаялся, что и говорить, намаялся. А когда из бани в дом внесли с холода-то, отпотел весь, мокредью покрылся, как вещь какая.

Я слез с полатей и увидел своего деда в домовине на столе. Он лежал, мне казалось, веселый, будто скрывал улыбку. Я вспомнил, какие глаза были у него в предсмертную минуту. В его последнем взгляде, значит, была радость, и это чувство запечатлелось в застывшем выражении лица. Оно было одухотворено покоем, который сообщила ему смерть.

Вскоре началось прощание.

— На кого, кормилец, покидаешь, кому приказываешь, поручаешь? — плакала по покойнику бабушка.

— Не взмахнется ли гробова доска? — причитала, вторя ей, старуха.

Бабушка то выла, то утихала и давала указания.

— Егор, — говорила она тихо в перерыве между причитаниями, — сходи к Авдотье-Мишихе да принеси от нее ведро самогонки. Она обещала. Позаботься о гостях-то. — И уже через минуту продолжала голосить, обращаясь к покойнику: — Не возговоришь ты ко мне ледяными устами!

Бабы выли, причитали и плакали. Голосили кто во что горазд. Каждая старалась, чтобы ее было слышно, каждая напускала на себя скорбный вид. Особенно неистово голосили старухи.

Но вот гроб закрыли. Смерть деда предвидели, поэтому все было рассчитано. Гроб был из старых выструганных досок. Обивать его не стали. В деревне не жалеют потратиться только на праздники. На все остальное — жесткая экономия, у кого по бедности, у кого из бережливости.

Мужики взяли гроб на руки. Вынесли из избы, поставили на дроги.

Мне было жалко деда. Когда я увидел, что его выносят, со стоном бросился за гробом. Отец ответил командой:

— Ну давай, передние, шире шаг!

И повезли деда Ефима на землю родительскую, на кладбище, или, как его называли в деревне, жальник.

Мне не позволили отдать последний долг деду: на похороны не взяли.

Вечером был «горячий» стол, заупокойный обед, кутья. Подавали блины. На верхосытку, на заедку, давали кисель.

Выходя из-за стола, гости благодарили:

— Ну, спасибо деду Ефиму, выпили и закусили на славу.

И после этого, казалось, никому из них не было никакого дела до того, кого они еще в полдень оставили лежать под крестом. О деде Ефиме никто уже не вспоминал.

Наутро отец прикрикнул на бабушку, которая принялась было голосить:

— Прекращай, бабка! Вытьем покойника не воскресишь.

На девятый день кончины устраивались поминки. Снова был заупокойный стол.

Когда застолье расшумелось, бабушка прикрикнула:

— Тише вы, разорались! Али не слышите? — Когда поутихло, произнесла шепотом, испуганно: — Слышите, в трубе гул? Это его душа пришла.

Все замолкли, потом начали читать заупокойную молитву. И опять стали шуметь.

Потом отмечали сороковой день и пили, чтобы душу деда Ефима пустили в рай.

И, наконец, устраивали званые поминки в субботу на пятой неделе великого поста. После этого деда Ефима как и не бывало вовсе. О нем и думать забыли.

Разговоры о смерти деда, шумные похороны, суета и движение в доме еще как-то отвлекали меня от грустных мыслей. Но после того как наступила тишина рабочих будней, будто кто лед положил на мою грудь. Я долго переживал смерть деда, а взрослые смеялись надо мной:

— Ты че уж так разревелся-то? Ну, умер старик. Че такого?

И тут мы неожиданно нашли общий язык с бабушкой.

— Никто слезинки не проронил, ироды, — говорила она мне, вспоминая о поминках.

— А мама? — сказал я.

— Что мама! Она баба, потому и ревела. А мужики… Вот ведь что…

И я понял, что она тоже переживает смерть деда.

— Человека, Ефим, — говорила она, — только после смерти можно узнать. Уж больно он хороший мужик был, дед-то твой.

А мне казалось, что я деду Ефиму не все сказал. Надо было еще что-то добавить. И я начал понимать, что поздно. Все делать и говорить надо вовремя.

Недаром говорят, что все в мире связано. Парни из Малого Перелаза не хотели, чтобы наши девки выходили замуж в чужие деревни. Видимо, поэтому игрища, на которые собиралась молодежь из разных деревень, зачастую заканчивались дракой. Когда наши ребята уходили играть на сторону, то возвращались нередко битыми, а когда ожидали прибытия гостей, то готовились к предстоящему празднику как к побоищу. Где-то в укрытом месте, недалеко от пожарки, где обычно плясали, парни прятали палки и колья — орудия возможного сражения.

Игрища привлекали всех, собиралась вся деревня, надевали лучшее, что было. Приходил посмотреть всякий, кто мог ходить. И из других деревень были не только взрослые парни и девки — из любопытства прибегали дети и подростки, а для усиления и помощи парни приводили с собой женатых, степенных и здоровых мужиков — на всякий случай.

Так было и в тот памятный день. Обрадовавшись, что Санька уснул, я быстро и незаметно выскочил из избы, услышав только, как бабка Парашкева выкрикнула:

— Ты куда?

Но я не остановился и не вернулся домой. Расчет был простой: мамы не было, а бабушкин крик я ведь мог не расслышать. Бабка Парашкева все равно Саньку одного не бросит: если он проснется — качнет.

У пожарки толпилось уже множество народа. Наши парни и мужики весело здоровались с гостями. Вскоре образовался большой круг из парней и девок, который двигался в одну сторону. У каждой деревни была своя гармонь, но играли и пели попеременно. Было радостно и красиво, пока наши парни не остановились, не сбились в кучу, не пошли навстречу и не спутали все.

Наш Иван подозвал меня к себе и тихо сказал:

— Видишь этого парня из Крекленок?

— Ну?

— Иди и дай ему. Не бойся. Прямо в рыло бей.

Я был рад выполнить поручение старшего брата и, таким образом, как-то почувствовать себя приобщенным к миру взрослых. Я подошел к парню, на которого мне указал Иван. Парень был старше меня года на три и крупнее, поэтому, решил я, связываться с ним в открытую было опасно. Проходя мимо, я сунул ему кулаком в брюхо, как теперь говорят, ниже пояса, использовав запрещенный прием. Парень вскрикнул, схватился за живот, согнулся и начал реветь. Я побежал к своим. Вдогонку за мной бросился парень лет пятнадцати. Я со страху запнулся, упал и лежал, ожидая возмездия. Но парня перехватили наши ребята, и я из-под ног взрослых выскочил из свалки и юркнул в толпу. За наших подростков вступились взрослые парни, а на помощь им пришли мужики. И вот уже с той и другой стороны послышались крики: «На-а-аших бьют!» — визг девок и баб. В ход были пущены палки и колья. Вооруженная борьба быстро достигла своего апогея. Из свалки то и дело вытаскивали раненых. Кончилось тем, что гости вынуждены были бежать домой с криками и угрозами, полные решимости отплатить перелазским при первой же возможности. Побитые были в центре внимания.

Вот в это время я каким-то чудом оказался рядом с нашим гармонистом, Гришей Житовым. Кровь из носа капала у него на рубашку. Гармонь он держал в стороне, чтобы не облить светлые мехи. Когда я подошел, Гриша сказал великодушно:

— На-ко, понеси…

Научиться играть на тальянке так, как играет Гриша, было моей мечтой с тех самых пор, как я начал помнить себя. Я часами простаивал у пожарки, когда там парни и девки собирались плясать и петь, и заслушивался игрой.

Я накинул ремень на плечо, поддел левую руку под другой ремень — у басов, шел с Гришей счастливый и издавал невообразимые звуки. Гриша шел быстро, но время от времени останавливался и запрокидывал голову. Я то и дело отставал от него и, пользуясь его вынужденными остановками, вприпрыжку догонял, временно приостанавливая игру на гармошке. У дома мы сели на завалинке. Гриша приводил себя в порядок. Я старательно растягивал тальянку, пробовал разные пуговки и мало-помалу начал разбираться в звуках, стал их как-то упорядочивать, схватил смысл игры и понял, что могу научиться. Гриша прислушивался к тому, как я пиликал. Он, видимо, заметил мою страсть и сказал то, что я уже давно ждал с замиранием сердца:

— Ты приходи ко мне.

Я в нерешительности пожал плечами.

— Приходи, не бойся.

— А зачем? — спросил я, притворяясь, будто ничего не понимаю.

— Дам поиграть. Быстро научишься.

На всю деревню Малый Перелаз была одна гармонь, и к этой гармони я получаю доступ. Было от чего радоваться.

Дом Житовых стоял на самом краю деревни. Селиверст, отец Григория, такой же, как сын, маленький и худенький, был мужик умный и работящий. Анна, мать Григория, баба крупная и широкая как квашня, была ловкая, быстрая и добрая женщина. У них было пять сыновей, и все занимались ремеслом. Сам дед Селиверст держал пасеку, Гриша сапожничал, Митя, второй сын, работал кузнецом. Николай помогал ему, а зимой учился в школе второй ступени в Большом Перелазе. Два сына Селиверста жили в губернии и домой заезжали редко.

С того памятного дня, когда была драка и Грише раскровенили нос, я часто бегал к нему поиграть на гармони и поговорить. Чтобы Гриша не оставался внакладе, я всегда помогал ему в работе.

Гриша шил и ремонтировал сапоги и башмаки девкам да бабам со всей округи. Модницы души не чаяли в Грише и шагу без него не могли сделать. На этом Гриша и сошелся, видно, с Анной, дочерью Степана Фалалеева, самого богатого мужика в деревне. Я уже говорил, что Гриша был мал ростом и худ — неизвестно в чем душа держалась. Анна была высокая, дородная, грудастая, сильная как лошадь. «И как Гришка, чеботарь экой, не испугался?» — думал я, когда они были вместе.

Но получилось так, что Гриша чем-то привязал к себе эту великаншу и скоро женился на ней. Со всех сторон этот брак в деревне не одобряли:

— Все Житовы мужики-окоротыши любят почто-то баб здоровых.

— И как они, этакие недоделки, с такими бабами справляются?

Но все это было бы не так важно, если бы не постоянная, давняя и непримиримая вражда деда Селиверста со Степаном Фалалеевым. Они, сколько помнят, никогда между собой не ладили.

— Баламут, — называл Степан деда Селиверста, — и все сыновья его маломерки и баламуты, и у них дети такие же будут.

— Кровопивец, — называл дед Селиверст Степана, и все сыновья в этом его поддерживали.

И несмотря на это, маленький, юркий, худенький Гриша-чеботарь очаровал огромную, рослую, спокойную Анну. Все так и ахнули.

Но уже на свадьбе обе стороны, вступающие в родственные отношения, то есть и родня Гриши и родня Анны, договорились друг к другу в гости не ходить, друг у друга в домах не бывать. Эту мысль четко сформулировал дед Селиверст во время свадебного пира:

— Видно, давно запала у нас друг к другу дорога, сват. Ни к чему ее снова проторивать, только ноги стопчешь.

— Видно, так, — подтвердил Степан, не обидевшись на свата ничуть.

На том и порешили.

И вот Гриша башмачничает: сидит на табуретке, обшитой кожей, и всучивает щетинку в толстую нить, кладет вар на лоскут кожи, натирает им нитку и любуется:

— Ефимка, посмотри, дратва-то какая получилась — звенит.

Я смотрю на толстую смоленую нить, используемую для шитья кожи и именуемую дратвой. Я не могу ни утверждать, ни отрицать. Мне кажется, дратва как дратва, черная и гладкая, а чего еще надо? Но из деликатности подтверждаю.

— Хорош сварганил, — говорю, подражая взрослым.

Гриша недоволен:

— Варганить, Ефимка, это делать кой-как. А я на совесть работаю.

Приходит Анна, грузно садится на козу — короткую скамеечку, вытесанную на такой манер, что сучки дерева служат ножками. «Надо же, мастера какие бывают», — думаю я. Анна сидит и боится, что скамеечка развалится, а на Гришу смотрит весело. Тот ловко молоточком выстукивает и вдруг начинает петь. Анна подхватывает. Гриша всегда был мастер петь, но чтобы Анна, дочь Степана Фалалеева, пела — я это слышу впервые и потому удивлен. Голос у нее чистый, звенящий и красивый. И вся она от этого становится красивой.

— «По ненастью лыко драли», — начинает Гриша.

— «По вёдру лапти плели», — быстро подхватывает Анна.

Долго они поют, не стараясь перепеть друг друга, как это обычно бывает, а уступая друг другу, поддерживая, и кажется мне их песня такой согласной и неслыханной — веселой, смешной и грустной. По-видимому, это была импровизация двух любящих душ, которым хорошо вместе, радостно и не хочется разлучаться.

— А давай-ко эту, — предлагает Гриша и с ходу запевает: — «Баба по воду ходила, трои лапти износила…»

Напевшись досыта, Анна уходит, а Григорий кричит:

— Ефимка, подай варовик!

Я долго ищу этот злополучный варовик. Гриша глазами показывает на подоконник, где лежит лоскут кожи, на который он только что накладывал вар.

— Ефимка, подай ваксу! — кричит он мне вскоре.

Ваксу я знаю — это состав из сажи для чернения и лощения кожи, — но делаю вид, что ищу ее и никак не могу найти. Так он меня совсем загоняет и поиграть на тальянке некогда будет.

— Я тебе всучу щетинку, Ефим, — угрожает мне насмешливо Гриша, и я делаю вид, что ваксу обнаружил.

Я сижу и гляжу, как работает чеботарь, и вдруг он говорит то, что я уже давно ожидаю:

— А ты возьми тальянку-то да поиграй.

Я быстро хватаю гармонь и начинаю играть.

— Нет, ты попробуй не эту, — говорит Гриша.

— А какую?

Гриша начинает наигрывать губами:

— Тыры-тыры, тары-тары, туры-туры, тары-та.

— А-а-а, — понимаю я и начинаю наигрывать то, что надо.

— А ты еще подпусти тоненькие, — советует Гриша.

Я подпускаю несколько высоких звуков.

— Вот это уже лучше, — хвалит Гриша.

Я снова стараюсь, наигрываю.

— А ты еще, знаешь, такое подыграй: тагди-тадари-та-тара.

Я и это подыгрываю. Гриша доволен:

— Сейчас уже совсем ничего. Ну, Ефимка, теперь все девки твои. Мне ниче не достанется. Какую хошь выбирай.

Григорий слушает мою игру, учит, как лучше, исправляет и хвалит, а сам ремесла своего не забывает, работа не прерывается никогда: он в это же время прошивает кожу дратвой, подбивает подметки и набойки деревянными гвоздиками, которые держит для удобства во рту и выплевывает по одному из-за щеки.

Через какое-то время опять приказание:

— Ефимка, подай выколотку.

— Духом найду, — быстро отвечаю я, аккуратно сжимаю мехи гармони, даже застегиваю сзади и спереди на ремешки, осторожно ставлю тальянку на лавку. После этого снова изображаю бурную деятельность по отысканию того, что надо. Я знаю, что Гриша видит и одобряет мое старание. Но выколотку я и в самом деле не знаю. Григорий уточняет:

— Ефимка, чурку найди, знаешь, на которой подошву молотком выколачивают.

Оказывается, вот она, выколотка, у самых моих ног лежит.

— Ну, теперь приделать к чеботам головки, и все, — мечтательно произносит Григорий и начинает прикладывать к старым голенищам новые переда, задники и подошвы.

Я радуюсь тому, что скоро Григорий закончит работу, умоется и примется за гармонь. Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь так хорошо играл. В это время я думаю: «Вот вырасту, буду гармонистом, таким же, как Гриша Житов, буду ходить по игрищам, по свадьбам и посиделкам. И ни один праздник без меня не обойдется — что это за веселье без гармони! И все девки будут мои. А также выучусь у него на чеботаря — мужики и бабы в один голос говорят, что ремесло не пыльное, денежное. И женюсь вот так же, как Гриша на Анне, только приведу из другой деревни». В своей я пока не вижу достойной.

Обычно Гриша выпроваживал меня пораньше: только даст поиграть, поговорит немного, и все.

— Ну, Ефимка, хватит, беги домой, а то Санька проснется.

Я понимал, что времени в обрез, выскакивал из избы и во весь дух пускался по улице. Санька, конечно, уже ревел.

А иногда Гриша говорил:

— Ну, Ефимка, завтра вар буду варить. Не до игры.

Но в этом случае я считал своим долгом помочь ему. Тогда всячески пытался подобрать ключи к бабке Парашкеве.

— Бабушка, — начинал я уговаривать ее, — можно я отлучусь от Саньки?

— А че опеть? — сурово спрашивала она.

— Гришка Житов говорил: приходи, дам на тальянке поиграть.

Бабка Парашкева была неумолима:

— Потом поиграешь, когда Санька вырастет.

— Дак ведь, бабуш, Гришка говорит, вар будет варить, помочь надо бы.

— Велика от тебя, сопляка, помочь.

— Дак я умею.

— Опять придешь черный как черт, рубаху не отстираешь.

— Дак я ее сыму.

Тут я прибегал к самому действенному, самому безотказному приему: прижимался своим худеньким тельцем к широкому бедру бабки Парашкевы, прятался лицом в складки ее многочисленных юбок и оттуда тянул:

— Бабушка, ну, миленькая…

— Ладно, — говорила сурово она, — чтобы последний раз.

И вот уже мы с Григорием варим смолу. До тех пор держим ее на огне, пока она не становится густой и чистой. А запах от нее настолько острый, что слезы текут. Потом к запаху привыкаешь, начинает болеть голова — просто разламывается, трещит и гудит. В смолу Гриша прибавляет воску, а иногда и сала. Потому вар к нитке пристает, что в нем смола. Но вот уже вар загустел. Гриша выскребает его из посудины и катает в комок. Наконец все готово, и мы уходим из избы, захватив с собой гармонь, а перед этим распахнув все окна и двери — чтобы дух вышел.

Вот тут-то и начинается праздник. Гриша играет на тальянке, я слушаю. Я играю, он слушает. Проходят мимо люди и завидуют: вот жизнь у Гришки-чеботаря, сидит, играет на тальянке и с малым балуется — учит и его играть. А того не понимают, что этот Гришка-чеботарь тем проклятым варом весь пропах, на всю жизнь, видно.

Потом как-то клей варили. Тоже запах — на всю жизнь запоминается. Мы с Гришей обираем кожу, хрящи, сухожилия и варим из них студень.

— Ну, как тебе это? — спрашивает, ухмыляясь, Гриша.

— Вонько больно, — говорю я.

— То-то…

Гриша и лапти плел ловко. Лыко в его руках будто живое было, а кочедык — это шило такое, плоское, широкое и кривое, будто палец человеческий, — лез туда, куда надо, и гнал лыко, и выпрямлял его, и гладил, и постукивал. Залюбовавшись на работу Григория, я попросил его научить меня плести лапти.

Григорий взял лыко в одну руку, в другую кочедык, ловко покрутил его в руке. Потом, видимо, передумал и с грустью произнес:

— А зачем тебе это, Ефимка? Кому они нужны будут, лапти-то, когда ты вырастешь? Одни отопки останутся, валяться будут по улицам. А вообще, Ефимка, тогда пляши, когда играют. Понял?

Я понял что-то смутно, неопределенно, чего нельзя было выразить словами, но головой мотнул утвердительно. Григорий все-таки сказал более ясно:

— Всему свое время, говорю.

Мне от этого разговора стало почему-то не только не весело, но даже тоскливо.

— Все бы ты знал, Ефимка, — сказал Григорий, уловив мое настроение, и погладил меня по голове своей твердой и грубой рукой, изрезанной дратвой. Руки его всегда были черные и пахли варом.

Григорий, видимо, любит, когда я у него сижу. Может, оттого, что у него пока одни дочери, а он хочет сына. Когда я собираюсь уходить, он говорит:

— Ну посиди еще. Когда гость мало сидит, так это только избу выстуживать.

Я согласен: избу выхолаживать ни к чему — и остаюсь.

— С тобой поговорить приятно, — произносит Григорий, — ты парень разумный.

— А мне мама завсе говорит, — отвечаю я, — что беседливый всегда с людьми.

— Я ведь тебя, Ефимка, за что полюбил-то, знаешь? — спрашивает меня Гриша.

— Дак ведь что я работу люблю, — объясняю я. — Вот и лыко деру, вар и клей варю.

— Это что, — говорит Гриша, — вот я, Ефимка, в твою-то версту (это означает — в твои-то годы) уже сам лапти плел, а ты еще без штанов бегаешь, ниче не умеешь делать.

Но я не могу согласиться с таким утверждением.

— Как это без штанов? — удивляюсь и возмущаюсь я. — А это что? Хрен собачий, что ли?

— Да не-е-ет, — протягивает Григорий, — я ведь это шутя говорю.

— Я уже два года с Санькой вожусь, — не могу никак успокоиться я.

— Это ты молодец, что матери помогаешь.

Я успокаиваюсь наконец, а Григорий говорит:

— Экий ты непонятливый какой, а еще умным себя считаешь. Я тебя, Ефимка, за что полюбил? Больно ты на мать на свою похож. Счастливый будешь. Ох, Серафима-то была баска́, куда с добром.

Хитрый этот Гриша-чеботарь, по самому больному месту бьет. Вскоре я прихожу к выводу, что все Житовы любят мою маму. И мне это очень приятно.

Так все лето я урывками бегал к Грише-сапожнику на гармони поиграть, поговорить с ним, а когда и помочь. Правда, от мамы и бабки Парашкевы иногда попадало. Бабка Парашкева, обидевшись на меня, разозлившись и совсем выйдя из себя, тыкала локтем и говорила:

— Да что это нынче пошло? Совсем безработный растешь.

А мама задевала больнее, когда говорила:

— Ты, Ефимка, с этой гармонью совсем Саньку забыл.

И Санька это усвоил быстро и, когда я намеревался бежать к Грише, плаксивым голосом тянул:

— Ты меня совсем позабыл. Все гармонь да гармонь. Нечто я не стою ее?

Я пытался успокоить его:

— Погоди реветь. Вырастешь, я тебя на тальянке играть научу и башмаки бабам лемонтировать. Все девки твои будут.

Зачастую эти аргументы действовали на Саньку, и он без слез отпускал меня.

Особенно приятно было, когда Гриша заканчивал какую-нибудь большую работу. Тогда он поднимал, к примеру, башмаки с новыми головками и спрашивал:

— Ну что, Ефимка, пойдет старуха за барина?

— Пойдет! — радостно кричал я, и мы брались за тальянку.

Надо ли говорить, что, имея такого учителя, игрой на гармони я овладел очень быстро.

Как-то я пришел на игрище. Еще издали догадался, что играет Гриша-чеботарь. Я встал в сторонке и слушал его переборы. Вдруг он увидел меня.

— Ефимка! — крикнул Гриша. — На-ко, попробуй.

Девки загалдели. Я остолбенел от неожиданности, но они схватили меня, потащили и посадили на лавку. Я взял гармонь, привычно прошелся по пуговкам справа и басам слева и начал играть. И чем больше я играл, тем звонче и задиристее звучала тальянка. Девки как-то хором и весело выдохнули и бросились в круг. А я играл, наклонив голову к гармони и что есть силы дергая мехи.

Ефросинья, дочь Гаврила Зайца, подскочила ко мне, подняла руки с платком над головой и заголосила:

Гриша ударил в бубен, и у меня перехватило дыхание от радости, гордости и любви. Я подумал об одном: вот бы мама поглядела на меня!

После этого я был признан всеми и в пятилетнем возрасте на плясках, пирушках и праздниках, где нельзя было обойтись без тальянки и бубна, часто подменял взрослых гармонистов.

Но прошло время, настала вершина лета, Гриша-чеботарь забросил свое ремесло и ушел в поле, а я постепенно пристрастился к его отцу, старому деду Селиверсту, у которого была пасека.

Вот уж о чем я мечтал, так это вырасти и стать пчеловодом, как дед Селиверст Житов, отец Григория-чеботаря. Гармонистом я уже стал и вдруг понял, что тальянка — это забава, это не на всю жизнь, и даже не на весь день, а только на вечер и на ночь да на праздники. А пчеловод — это навсегда. И я прилип к деду Селиверсту.

Вспоминаю картины моего второго увлечения.

Я вхожу к Житовым. Они обедают.

— Хлеб-соль, — говорю прямо с порога.

— А-а-а, Ефим! — дружно отвечают они. — Садись!

Я сажусь на лавку около печки, а не к столу. «Зачем я буду их объедать?» — думаю. Нет, я за стол не сажусь и к пище не притрагиваюсь, а начинаю расспрашивать, как это обычно в деревне делают гости.

— Все у вас живы-здоровы? — интересуюсь я.

— Слава богу, все здоровы, — отвечают мне.

— Ну, дак ведь ладно, — говорю я на это. — И ты, дед Селиверст, слава богу, здоров?

— Да что мне сделается? Здоров. Помирать бы пора: ноги совсем не ходят.

— И ты, бабка Анна, здорова?

И бабка Анна, оказывается, здорова, только вот спину стреляет.

— А ты, бабка Анна, пчел на спину-то посади. Говорят, помогает.

— Да ну, боюсь я их, — отвечает бабка Анна. — И так небось пройдет. Вот ведь болесть, комуха ее возьми.

Я расспрашиваю о разных мелочах, которые занимают и всех и никого, но к которым в деревне принято проявлять интерес. Говорим о погоде, о том, что Степан Фалалеев уехал в уезд, говорят, у него там родственник. Я спрашиваю, почем овес в Большом Перелазе. Житовы смеются, я не вижу в своем вопросе ничего смешного, но расспросы прекращаю.

Дед Селиверст интересуется:

— Ты что-то, Ефимка, седни совсем припозднился?

Житовы привыкли к тому, что я прихожу каждый день всегда в одно и то же время — когда Санька спит.

— Санька у тя не заболел ли?

— Нет, Санька дрыхнет. Че ему! Да собаки у Степы Миколина заели. Безотвязно напали, насилу отбился. Штанину порвали. Пока мама пришла да зашила, вот время-то и идет.

Надо сказать, собаки в деревне не трогают только взрослых из нашей деревни, а детей и жителей других деревень разорвать готовы.

Житовы заканчивают еду, тщательно облизывают ложки и расходятся кто куда. Мы с дедом Селиверстом направляемся на пасеку.

Помню, первые дни пчелы нет-нет да жалили меня. Они не выносили беспокойного поведения. Потом я, по примеру деда Селиверста, стал ходить медленно, тихо, совсем неслышно, перестал размахивать руками и не сбрасывал пчел, когда они садились на открытые части тела.

Пчелиный звон уже не только не пугал, но даже приятно волновал меня.

Иногда пчелы почему-то становились злыми и начинали жалить. Тогда мне хотелось реветь, но дед Селиверст был настолько невозмутим, что я мужественно переносил укусы.

Окуривая пчел, добывая соты или заправляя медогонку, дед Селиверст молчал. Он не любил, когда разговаривали на пасеке не по делу. Я иногда не выдерживал, спрашивал его о чем-нибудь.

— Молчи. Не говори ничего. Не возбуждай пчел, — отвечал он хмуро. — Потом скажу.

Зато, отойдя от ульев, он любил поговорить.

— Ефим, посмотри, ноне вощина-то какая, — подзывал он меня.

Я подходил. Дед Селиверст вытаскивал рамку из медогонки, поднимал ее так, чтобы солнце просвечивало насквозь, чмокал, любовно гладил соты, будто вовсе не касаясь их:

— Ты погли, как выгнал-то баско. Ни капли не осталось.

Чтобы попробовать свежего меда, мы усаживались в сарайчик тут же, на пасеке, дед Ефим отрезал по ломтю хлеба, намазывал медом, и мы пировали. Я сначала стеснялся и отказывался, но дед Селиверст говорил:

— Ты, Ефимка, мед-то ешь, не стесняйся. Он знаешь как уму способности дает. Я те дам.

Я хотел быть умным, поэтому аргумент деда действовал безотказно.

Однажды дед Селиверст озабоченно сел на завалинку и сказал:

— Слышь-ко, Ефим, плохо дело наше с тобой. Износ меду получается.

Я ничего не понял, но в тревоге встрепенулся. Дед Селиверст объяснил:

— У нас из углового улья, знаешь, у рябины, чужой рой, видно Степана Фалалеева, мед уносит.

— Вот воры! — воскликнул я.

Дед Селиверст был расстроен. Мне хотелось успокоить его, приободрить.

— Дак и у них воры есть, как у людей? — спросил я.

— А как же!

Для меня это было неприятное открытие, и настроение испортилось, но я был бодрый и решительный человек.

— Не унывай, дедушка Селиверст, — сказал я. — Ночью приду к Степе на пасеку да ульи переверну. Все его пчелы подохнут.

— Да ты что? — крикнул на меня дед Селиверст. — Разве можно так?

— Дак я ведь тихо. Никто не узнает. Скажут, из лесу медведь приходил. Вот тебе и баста.

Вид у меня был, видимо, решительный, поэтому дед начал мне серьезно объяснять:

— Дак ведь ты, Ефимушка, подумай своей умной головой. Если мы так дружка дружке будем ульи переворачивать, ведь совсем ни у кого меду не будет. Всех пчел изведем. А?

Я был согласен:

— Ну тогда пускай летают. Может, обожрутся когда-нибудь чужим медом и сами подохнут.

— Не-е-ет, — сказал с грустью дед Селиверст, — сами-то они не подохнут. Вот закавыка-то.

Я прибегал к деду Селиверсту почти каждый день. И всегда узнавал что-то новое: то он покажет мне, как рой на вылет пошел: сначала у колоды выигрывает, а потом летит; то «бороду» успокаивает: сидят пчелы ворохом на улье и не работают.

Однажды прибегаю — дед Селиверст сияет, довольный.

— Взяток седни хороший, — говорит мне и тихо, спокойно берет пчелу. — Вишь, тяжелая какая.

И я уже знаю, когда пчелы запечатывают ячейки, закрывают их наглухо вощинкой, когда пчела детку закидывает (это означает, что матка несется).

Дед Селиверст любил меня как собеседника, по всей видимости, потому, что я любил слушать.

— Я тебе прямо скажу, Ефимка, — сказал он мне как-то, — люблю говорить с тобой. Рази так с мужиками нашими поговоришь? У них одно вино на уме. А ведь приятная речь — как сотовый мед: и для души сладка, и для костей целебна.

И постоянно разговор о пчелах, которых дед Селиверст обожал.

— Ты, Ефим, — советовал мне старик, — смотри на них со вниманием.

И рассказывал, как живут пчелы, работают совместно, стараются, все чего-то собирают, укладывают, на зиму заготавливают. У них одни работают в поле, другие охраняют, третьи в избах чистоту поддерживают.

— И такие маленькие и слабые, подуй — улетит, — говорил он, — а поди ж ты, возьми их за рубль двадцать, какой мед дают. Если бы люди так жили, на небо никому не хотелось бы. А? Вот если бы люди так!

Дед Селиверст рассказывал, какие пчелы трудолюбивые, как они свою почтенную работу исполняют. Поэтому труды пчелиные употребляют во здравие и цари и мужики. При этом дед приговаривал:

— Вот бы люди-то так. Знаешь, как жили бы!

Он говорил, как они умны, эти маленькие пчелки — «работницы боговы». Оказывается, перед тем как молодой рой вылетит из улья, старые пчелы — целый отряд — летят на розыск. Ищут приюта для молодых, ну, улей или дупло какое. Этот отряд летит впереди и показывает путь молодому рою: вот, мол, куда селитесь, несмышленые.

— Разве это не чудо? — завершает дед свой рассказ. — Потому пчелу и любят все и славят. Хотя силою она слаба, но мудростью почтенна.

Тут дед Селиверст колотит себя легонько пальцами по голове и говорит:

— Вот ты подумай: у человека голова-то, может, в мильоны раз больше, чем у пчелы, а что вытворяет? Да все потому, что согласья между людьми нет. Думают не о том. Все лишь бы себе, лишь бы урвать да накопить поболе или напиться.

Дед Селиверст плюет, чего с ним никогда не бывает, и тщательно растирает ногой плевок, чтобы от него никакого следа на земле не осталось.

— Так ты подумай, — говорит он, — как же мы должны помогать ей. А?

Я мечтал стать пчеловодом. Однажды попросил деда Селиверста дать мне один улей. При этом пообещал:

— Я тебе, дедушка, три отдам, когда обзаведусь. Не обману, не бойся.

— Да как же ты будешь с ульями-то справляться? — спросил меня дед Селиверст, — Ведь они же тяжелые, не для твоих лет.

Но я об этом уже думал, поэтому его вопрос врасплох меня не застал:

— А я Пальку Чибрика попрошу. Он сильный. Ну а потом Иван и Василий тоже, поди, меду хотят. Ну так и поработай, сделай милость.

— Так что же тогда, — ответил мне дед Селиверст, — сделаемся весной на бревнах, по первому солнышку, когда выйдем греться.

С этого дня я с нетерпением стал ждать прихода весны. Это было счастливое время ожидания, оно сулило исполнение моей главной мечты.

Дома я всем рассказал, что весной на бревнах дед Селиверст Житов отдаст мне один улей и я заведу пасеку. Санька прыгал от радости — мед, которым дед Селиверст угощал меня, иногда перепадал и ему. Все остальные смеялись: и отец, и Иван, и Василий. Василий даже сказал:

— Эх ты, дурак, шесть лет скоро, а ничего не соображаешь!

И даже дал мне щелчок по затылку. Но я ничего на это не ответил, только подумал: «Смейся-смейся, погляжу, как ко мне присватываться будешь, погоди!»

Когда я об этом своем ожидании счастья рассказал маме, она обняла меня:

— Ох, мед ты мой сладкий!

Осенью, когда началось безвременье и пчел дед Селиверст поместил в омшаник, в деревне началось землеустройство. Как я потом узнал, переходили от трехполки на семипольный севооборот.

В деревне появился землемер. Он не походил ни на одного мужика в деревне: и одет был иначе, и говорил не так, и ел не по-нашему.

На голове он носил кожаный картуз, на шее галстук. Я когда увидел, то задумался: зачем он нужен, этот галстук, — летом и без него жарко, а зимой он, должно быть, не греет (ну что, просто тряпка на шее болтается). Пиджак на землемере был из толстого дорогого материала, с железными пуговицами, блестевшими на солнце. Штаны носил широкие сверху, зауженные у колен. В каждый карман можно было поставить по бутылке, и никто не заметит. Потом я узнал, что это были брюки галифе. Ходил он в сапогах. Говорил не по-нашему, будто притворялся. Многие слова, которые он употреблял, я не знал. Перед каждой едой мыл руки и причесывался. Когда садился за стол, то из-за голенища сапога доставал нож и вилку, похожую на вилы, которыми разгребают и навивают на воза сено, только маленькую-маленькую… Губы вытирал платком, который постоянно носил с собой. Из верхнего бокового кармана пиджака всегда высовывался длинный гребень, который, как я потом узнал, называют расческой.

Землемер ходил целыми днями по полям, измерял, рисовал на бумаге, записывал. Мы иногда бегали за ним гурьбой, но близко подойти боялись.

Первого сентября, когда Коля Житов, младший сын деда Селиверста, который все время работал с землемером в поле, ушел в школу, землемер увидел меня на лестнице. Я пробегал мимо. Остановился, поздоровался. Он тоже задержался и спросил:

— Как тебя зовут?

— Ефим Перелазов.

— Хочешь со мной работать?

— А че делать?

— Мерную ленту носить.

— Дак ведь че.

— Ну договорились?

— Договорились.

Это было доверие, которое упало с неба.

— Ну тогда приходи завтра пораньше к Селиверсту Житову в дом.

Я побежал. Но вдруг будто кто ледяной водой окатил меня. Я подумал: «А вдруг дома не отпустят?» И в самом деле, а куда Саньку? Первый раз я на брата своего младшего посмотрел как на обузу. Я ведь не мог в поле таскать его за собой. Неужели придется отказаться? Но потом вспомнил, что завтра воскресенье и отец и мама будут дома, за Санькой присмотрят — не чужой он им. Землемер работал без выходных — торопился домой.

Рано утром я побежал на другой конец деревни, к деду Селиверсту, в доме которого остановился землемер. Постучал в ворота. Собаки залаяли, и я испугался. Но искушение было сильнее страха. Я постучал в окно. Выглянул дед Селиверст и приветливо спросил:

— Че те не спится?

— Землемер не ушел еще?

— Нет.

Я стал ждать. Несколько раз собака выползала из подворотни, подходила ко мне, я замирал, она обнюхивала и беззвучно уходила. Я боялся, что она будет лаять. Думал: «Лучше пусть укусит, лишь бы не лаяла». Я в детстве почему-то особенно боялся собачьего лая.

Наконец вышел землемер.

— Ты чего тут сидишь? — спросил он меня удивленно.

— Я тебя жду.

Землемер заметил:

— Надо говорить «вас».

Это был мой первый урок русского языка.

Целый день мы ходили с землемером по полям. Я таскал мерную металлическую ленту. По команде землемера ставил кол так, чтобы издали было видно. Несколько раз он позволил мне посмотреть в какой-то глазок в «струменте». Я замер, соприкоснувшись с чудом: дальние деревья, кусты, коровы вдруг приблизились ко мне, будто очутились рядом. Вот корова отмахивается хвостом и смотрит прямо в глаза мне, будто чего-то просит. На спину ей села стрекоза. С языка у коровы, которая безразлично пережевывает жвачку, капает на землю слюна, которую ветер подхватывает и уносит в сторону.

Видя, что я устал и приуныл, землемер весело крикнул:

— Шабаш, Ефимка! Обедать пора!

Мы уселись на полянке на поваленное дерево. Землемер вынул из сумки хлеб, лук и жареную курицу, вытащил из-за голенища нож, разрезал хлеб и курицу и предложил:

— Ешь, Ефимка. Ты честно заработал сегодня на хлеб.

Я взял хлеб.

— А курицу что не берешь?

— А вы сказали, что я только на хлеб заработал.

— Чудак человек, да ты и на курицу заработал.

Я с радостью взялся за кусок курицы. До чего же вкусно куриное мясо!

Землемер ел с аппетитом и рассказывал, что деревья едят и пьют корнями, а дышат листьями; когда листья опадут, то дерево спит.

— Да ну?! — удивился я. — Как человек?

— Точно.

«Вот, — подумалось мне, — землемер говорит, будто клеит».

Мы сидели, ели курицу с луком и хлебом, и новое желание оформилось в моей душе.

Ночью, проснувшись, я сказал маме:

— Мам, а мам, знаешь что? Я буду землемером.

Мама ответила:

— Хорошо, Ефимушка, на печи пахать да круто заворачивать.

В ее голосе я почувствовал не только сомнение, но и иронию. Мне было обидно, что никто меня не может понять, даже мама. А мама, видимо, поняла, что не так ответила, хотела поправиться, поэтому сказала:

— А ты же пчеловодом хотел быть.

— Мало ли че, — сказал я, — землемер все-таки лучше, потому что он все знает, все на свете.

Когда я засыпал снова, то последнее, что слышал, были слова мамы, которые она говорила отцу:

— Вишь, как намаялся с землемером-то. Руки под голову — заботливый спит.

Утром, наскоро поев, я прибежал к деду Селиверсту Житову в надежде снова провести счастливый день и с радостью постучал в окно. Мне ответили, что мой землемер еще вчера поздно ночью уехал в Сосново: приходила специальная подвода. Все «струменты» взял с собой, значит насовсем. Я возвращался домой не в силах унять слезы. Обида душила меня: даже не сказал вчера, что уедет.

Больше я землемера не видел и долго еще обижался на него, тосковал и мучился — весь белый свет был не мил.

Никогда еще в Малом Перелазе никто не строил каменных домов. А Степан Фалалеев построил. Умный, богатый и работящий мужик был.

Когда еще дом строили, так мы бегали около — лучше забавы не было. Но вот он уже готов, и завтра его должны освящать и справлять новоселье.

Удивительно ли, что утром мы прибежали к новому дому ни свет ни заря, как мухи на мед прилипли к его огромным окнам и смотрели внутрь.

Вот Степан встал, подошел к лампадке, поправил огонек, перекрестился и разбудил всех домашних. Проснулись жена и дочь, обе высокие, сильные и статные. Встали ребята, четверо парней, все один к одному — красивые, ладные, опрятные и сильные, от десяти до двадцати лет. Сели за стол.

Посмотрел Степан на сыновей, возгордился и поучающе сказал:

— Вот, парни, дом какой я вам сделал. В округе до самой волости такого нет. А вы его расширяйте, я ведь не сто лет жить буду. Передний заднему мост должон быть.

Когда позавтракали и вся семья встала из-за стола, Степан указал:

— А теперь убрать весь дом.

Мы уже из дверей смотрели на все, что делается в доме, как на театральное представление.

— Сегодня освящать будем, — продолжал свои указания Степан, — баба Шуня придет. Попа звать не будем — дорого, бают, берет. А где сейчас деньги большие возьмешь! И без него в копеечку влетит.

Сыновья выкатили на середину дома бочку с брагой. Степан и вся семья начали осмотр хозяйства. «Вот я и выстроился!» — выпирало из Степана, кричало и хвастало.

— Благолепие, — произнес Степан по-хозяйски, осматривая первым делом богатое убранство и украшение дома.

Он встал во весь рост, подпрыгнул на месте, пытаясь поколебать пол, но ни одна половица не дрогнула. Степан остался доволен:

— Вот что значит фундамент. Навечно. Меня не будет, а основание неколебимо останется.

Посмотрел на стены, заглянул на полати и на печь.

— А ведь выстоялся дом-то, просох и совсем годен для жила, — заключил Степан, потом уставился в голбец, ловко схватил таракана и был доволен: знал, что тараканы в новый дом наперед хозяина перебираются.

Бросил таракана на пол, с удовольствием раздавил сапогом. Просмотрел внимательно деревянную приделку у печи, лаз, ведущий на полати, сход в подполье. Долго разглядывал казенку у печи, деревянную лежанку, широкую лавку, рундук для спанья. Опять остался доволен.

Потрогал ветровые оконные запоры. Ни у кого таких не было в деревне. Растворил обе половинки окна, посадил их на распорные крючки. Потрогал половинки, покачал и подергал — убедился, что держатся прочно. Остался опять доволен.

Прошел в горницу. За ним торжественно проплыла вся семья. Мы прошмыгнули следом. На улице было жарко, а в горнице прохладно, чисто и ничего лишнего. Ни голбца, ни полатей, только печь с трубой да в углу вместо киота образ.

— Ах ты, денег пожалел, — сказал Степан, — надо было голландку поставить да табуреток накупить в Большом Перелазе.

Но Анна, жена, постаралась успокоить его:

— Ниче, Степан Миколаич, в большом дому, чего ни хватишься, всего нет. Большому больше и надобно.

Степан удовлетворенно кивнул.

Вышли на задворье. Осмотрели все хлевы под общим навесом, зады двора, гумно.

И, видя все это богатство, Степан совсем успокоился. Что до́ма есть, за тем к соседу не ходить.

Так шел и шел важный и довольный Степан, иногда нет-нет да и произнесет чуть слышно:

— Резьбу кружевную сделаю. Будет изрядно. Из ряду вон хорошо.

Мы шли за ним тоже довольные, словно нам всем этим пользоваться придется.

И вдруг, когда подошли к дому и Степан все досконально осмотрел, он остановился как вкопанный, вытер вспотевшую шею тряпицей; лицо его побагровело.

— Ты смотри, мать, — обратился он к Анне, — вот люди! Все-таки грош приткнули.

Мы подошли поближе и увидели: в столб, поддерживающий крыльцо, в самое видное место был вдавлен грош. Известно каждому: если воткнуть в избу грош, то хозяин разорится.

И тут Степан повернулся вдруг к нам с яростью и злобой:

— А вы что тут?! А ну отсюда, чтобы духу вашего не было!

Мы разбежались, разлетелись кто куда, чтобы опять собраться сюда вечером, когда будет праздник.

Но вечера ждать не пришлось. Недаром говорится, что нога глупого спешит в чужой дом. Не успели мы разойтись, как увидели Абрама и Митрофана, которые торопились в гости. Именно они и пришли первыми в новый дом Степана (нас никто за людей пока не считал).

Абрам и Митрофан — первые пьяницы в деревне — всегда приходили на любой праздник раньше всех.

— Хозяева не живут? — спросил робко Митрофан, с опасением приоткрыв дверь.

Абрам ни перед кем не угодничал. Поэтому он шире распахнул дверь и крикнул внутрь:

— Спят или уже вставши?

При этом Абрам протолкнул Митрофана в дом.

Хозяин нехотя вышел навстречу дорогим гостям, широко развел руки — стал похож на ветряную мельницу — и пригласил войти. Гости стояли. Митрофан был растерян и подавлен, Абрам гордо смотрел по сторонам.

Митрофан комкал в руках картуз и умиленно говорил:

— Ну, Степан Миколаич, не дом, а царский дворец. Небось из волости видно?

— Да, если на крышу взлезть, то церкву в Большом Перелазе вполне увидишь. — Степану понравились растерянность и восторг Митрофана.

— А денег-то, верно, тыща? Али две, не меньше?

Степан не стал отвечать, только ухмылялся; потом, широко улыбаясь и разглаживая обильную бороду, предложил, показывая на бочку:

— Ну, заходите, с новосельем-то попробуйте бражки. Почните с богом.

Митрофан долго вытирал лапти о коврик и нерешительно, озираясь по сторонам и стараясь ничего не упустить из виду и ничего не забыть, чтобы потом было о чем рассказать, вошел в дом. Абрам вытирать ноги не стал, так вошел.

Через какое-то время они вышли из дома в обнимку, как два родных брата. Степан вышел вслед за ними и встал в неподвижной позе. На лице его уже играла презрительная улыбка, выражение превосходства и оказанного одолжения не сходило с него.

Митрофан освободился от рук обнимавшего его Абрама, повернулся к Степану, низко поклонился, еле удержавшись на ногах, и заикнулся было:

— Вашей милостью…

Но Абрам дернул его за рукав и потащил за собой. Он был возмущен поведением друга:

— Что в тебе, черт, что ли, сидит? Кто тебя так сгибает перед ним? Сейчас перед богом никто на колени не встает, а ты перед этим мироедом!

На это Степан пригрозил:

— Богохульник ты и завистник, Абрам. Погоди вот весной за хлебом придешь.

— Это ты богохульник, — ответил Абрам. — Погли-ко, чем хвалиться нашел — домом каменным, а мы не чета тебе, мы именем господа нашего хвалимся.

— Дак ведь тебе больше и хвалиться-то нечем. Вшами, что ли?

Митрофан тупо слушал их перебранку. Видно было, что он ничего не понимает, только глаза с одного на другого переводил, потом упал и уснул. На это Абрам отреагировал сразу:

— Они поколебались и пали, а мы встали и стоим прямо.

Степан ответил хмуро:

— Хватит киятер-то разводить.

Но Абрам уже не мог успокоиться:

— Это ты киятер-то играешь! На чужие деньги построился!

— Дармоед, огородное чучело! — взорвался Степан и крикнул: — Эй, кто там есть? Спусти на него собаку!

Но Абрам угрожающе произнес:

— Не смей! Ты Абрама не трожь. Все сожгу, ничего не оставлю! Ты меня знаешь.

Когда выскочила из двора собака и почему-то бросилась на спящего Митрофана, Степан ловко ухватил ее за ошейник и оттянул в сторону, а Митрофан, разбуженный и напуганный лаем собаки, поднялся сначала на четвереньки, потом на колени и произнес:

— Ну и что, богатому завсе праздник.

Абрам поддержал его, обнял и, повернувшись к Степану, сказал:

— Ты, Степан, бойся. И тебя беда зацепить может.

— Не каркай! — ответил Степан, с ожесточением плюнул вслед дорогим гостям, выругался и еще долго не мог успокоиться: — Напился на дармовщину да тебе же и пакостит. Вишь ты, скоты, с утра пораньше напились-наелись на чужой счет, да и дверьми хлопнули, дармоеды.

Это была вторая неприятность для Степана, которая омрачила его настроение еще больше, чем приткнутый грош в столбе крыльца.

А по деревне из края в край уже разносились пьяные голоса Абрама и Митрофана, которые забыли и то, по какому поводу они напились, и то, кто их угостил, и то, что они наговорили Степану.

Утро только начиналось. Из открытых окон нового, каменного дома Степана, из сеней и горницы, из хлевов выбрасывают щепки и разный мусор — семья готовится к новоселью, освящению и приходу народа.

Пополудни, когда тучи покрыли небо и стало прохладно, пришла баба Шуня. Мы, конечно, всем табуном примчались следом за ней. Она остановилась перед домом, выпрямилась. Степан ожидал, что она скажет, как оценит его новый дом. Пожалуй, ни к кому он так не прислушивался, как к этой старой и гордой бабе. А та перекрестилась, посмотрела на небо, на дом и промолвила с восхищением:

— Красавец!

Прежде чем услышать, Степан увидел это восхищение в ее глазах. Губы бабы Шуни были плотно сжаты, щеки напряжены, и только в глазах стоял блеск.

Взойдя на крыльцо, она повернулась в сторону восхода, начала креститься и говорить бесстрастно и непонятно, отчего не только нам, но, видно, и Степану стало страшно.

В дом она вошла важно, степенно, не глядя по сторонам, исполненная достоинства и внушающая страх. И сразу же — неудовольствие. В переднем, красном углу висела божница — малый стекольчатый шкаф на полочке для постановки икон, образов.

У бабы Шуни в доме висел половинчатый поставец во всю стену, а у Степана — малый, на полочке. Неуважение к богу от такого богатого человека. Поэтому баба Шуня тут же высказала упрек:

— Мог бы и во всю стену поставить божницу-то, не обеднел бы.

Помолчала и добавила, уточнила:

— Не разорился бы.

На божнице у Степана хранилась святая вода, освященная верба, пасхальное яичко. Это произвело хорошее впечатление на бабу Шуню. Но от ее острого взгляда не ускользнуло и то, что там же виднелись бумажки — счета, расписки, платежные тетради и прочее. Как всегда у мужиков, у Степана эти документы хранились тоже на божнице — месте, не всякому доступном. Баба Шуня была недовольна. Она хмуро усмехнулась и сказала:

— Ты ведь, Степан, слава богу, неграмотный, а документы-то зачем рядом с богом положил? К чему?

Степан подошел к бабе Шуне и встал смиренно.

— Ну, че стал? — спросила она.

— Дак ведь я вижу, что-то Аграфена Васильевна недовольны? — ответил он тоже вопросом.

Она с силой стукнула суковатой палкой, которую всегда носила с собой, и угрюмо произнесла приговор:

— Все хорошо, но не время.

— Как понимать? — переспросил Степан.

— А вот так. Всему свое время и время всякой вещи под небом, — ответила баба Шуня. — Опоздал ты, Степка, с домом каменным. Нэпу-то конец, говорят. Опять на коммунию поворачивают. Кабы тебе худа не было.

— Так что же сейчас, Аграфена Васильевна, — снова спросил Степан, — когда ему конец пришел, строить нельзя? Время разрушать, что ли, пришло? Как понимать?

Баба Шуня посмотрела на него с удивлением и сказала, словно кипятком обожгла, отчего Степан как-то съежился, будто ростом меньше стал:

— А я думала, кум, что ты умный мужик.

— Так все-таки? — настаивал униженно Степан.

Но баба Шуня обратилась к божнице, перекрестилась, снова повернулась к людям, стоящим в новом каменном доме Степана, и начала вещать, подняв глаза вверх, отчего опять стало страшно:

— Он строит, как моль, дом свой и, как сторож, делает себе шалаш. Ложится спать богачом и таким не встанет…

— Так что, матушка Аграфена Васильевна, — обратился к бабе Шуне Степан, удрученный, со слезами на глазах, — все это попусту? Ни к чему это все строилось?

— Все в воле божьей, — ответила тихо и покорно баба Шуня.

Сойдя с крыльца, перекрестила дом, что-то пошептала, перекрестилась сама, повернулась и пошла прочь. Степан подбежал к ней мелкими шажками. Было странно видеть, как этот огромный мужик бежит таким манером. Долгорукий, с огромной головой и квадратным лицом, на котором половину, пожалуй, занимал толстый, раздвоившийся к концу нос с кровяными жилками, Степан переступал рядом с бабой Шуней мелко-мелко. Куда девались привычная манера держать себя по-хозяйски, уверенность в себе и сознание безотказности во всем! Обычно это был холодный и неторопливый человек, а тут на наших глазах Степан вдруг превратился в провинившегося медведя, который старался обойти бабу Шуню, чтобы сунуть ей в руку тряпицу с деньгами за ее труд. Баба Шуня даже не взглянула на то, что дал ей Степан, а машинально положила в карман. Степан остановился и стоял, пока баба Шуня не захлопнула за собой калитку. Тогда он вошел в дом, не отрываясь, один за другим, с отчаянной решимостью и еле сдерживая рыдания, вылил в себя три ковша браги и повеселел.

Вышел на крыльцо, поправил на голове фуражку, одернул пояс на рубахе и громко сказал:

— Ишь ты, как брат и сестра в одну дудку поют. Спелись, проклятые!

Он имел в виду Абрама и бабу Шуню, которые были братом и сестрой и любили друг друга, хотя постоянно ссорились на людях.

Увидев нас, свидетелей его третьего краха за один праздничный день, Степан по-пьяному пошел на нас с вытянутыми руками — так обычно ловят кур. Начал орать.

Мы опять разбежались, рассеялись кто куда, чтобы ночью снова прийти к дому Степана, ибо небывалое и великое новоселье невозможно было никому остановить, и оно широко и радостно справлялось всей деревней, хотя этого Степану уже не хотелось.

С возвращением отца из города в избе у нас стало людно и шумно. Каждое утро ни свет ни заря приходили мужики. Здоровались. Говорили о погоде, хотя зимой в деревне никто в поле не работал и почти никуда не выезжал. Бабы скотину кормили, хлеб пекли, что-то готовили на завтрак, обед и ужин, стирали, по вечерам ткали и пряли. Мужики только за дровами в лес ездили, и то в том случае, если летом не напилили и не накололи поленницу около дома. И все-таки, сходясь вместе, они прежде всего говорили о погоде. Говорили о ценах на базаре, хотя продать ни у кого почти ничего не было, а купить не на что. Говорили о том, кто заболел, а кто умер или убили кого. Если болели или умирали дети, то об этом разговора никогда не было — такую мелочь вниманием не удостаивали. Ввиду того что все жили безвыездно, мужики знали всех, кто жил в соседних деревнях в окружности на десять-пятнадцать верст. Говорили о пожарах, хотя зимой они случались редко. Рассказывали о том, как кого-то ограбили, хотя грабить, по существу, было некого. Но ведь надо же было о чем-то говорить, время занять!

Приходил Вася Живодер, вытаскивал колоду карт, садился на пол, на солому, давал снять, сдавал и вскрывал козыря. Никто не знал, что связывает нашего отца с Васей Живодером. Отца все уважали и побаивались. Мужик он был здоровый и сильный, характером крут и своенравен и ни перед кем не заискивал. Вася Живодер со своим прозвищем никогда не расставался. Многие в деревне даже не знали его настоящую фамилию. Так всегда Живодер и Живодер. Одни его ненавидели, другие презирали. Он мог запросто обмануть и украсть, любил исподтишка поиздеваться над человеком, власть свою показать, нагадить, если можно, ни за что ни про что. Потом уже где-то я прочитал, что людей связывают не столько добродетели, сколько пороки. Но у отца с Васей Живодером даже пороков одинаковых не было.

Так вот Вася Живодер каждое утро приходил к нам, рассаживался на полу как дома, вытаскивал карты и готовил их к игре. Карты делались из грубой плотной бумаги. Листки склеивались по два мучным клейстером, чтобы были твердые. Потом из картошки вырезали изображения знаков, намазывали их чернилами и наносили на листки. Самодельные карты были толстые, рыхлые и растрепанные, но играть было можно.

Мужики рассаживаются вокруг. При этом всегда находится кто-нибудь, чтобы подлизаться к бабушке, которая со своим неукротимым нравом могла и веником выпроводить из дому непрошеного гостя.

— Уж больно у вас в доме, бабка Парашкева, играть хорошо. У одних холодно, у других жарко, а у вас в самый раз, — говорили ей обычно.

Та хотя принципиальных возражений против подобного рода сборищ и не высказывала никогда, но ворчала:

— С вами, с картежниками, в избе больно тесно стало, не повернешься. С утра козыряют, сесть некуда. Избу внаем отдаем, сами на полатях живем.

Играют сначала в дурачка. Каждый старается сопроводить ход, замысел, ситуацию игры какой-нибудь шуткой. К примеру, кто-то во время игры вздумает проверить чужой ход — сразу же это вызывает реплику:

— Блудливая свекровь и снохе не верит.

Услышав такую шутку, бабка Парашкева обижается: думает, что про нее говорят.

Я иногда, когда не холодно, в самом начале игры слезаю с полатей и засматриваю кому-нибудь в карты. Кто-то щелкает меня по носу и приговаривает:

— Ну что, получил? Прогнали Варвару из чужого амбару?

Я, конечно, моментально оказываюсь на полатях. Потом начинают в дурачка на щелчки играть. Разогреваются, готовят себя к большой игре — в очко. Ходят, бьют, кроют. Потом щелкают друг друга по носу. Кто хохочет, а у кого слезы из глаз или кровь из носа.

Но вот и очко началось. Тут не подходи. Мы уже с полатей боимся слезть. Правду говорят: то не игра, что взаправду пошла. Игра становится нервной. Веселья уже нет, его заменяет азарт. Ставки медленно, но неудержимо возрастают. Сначала на медяки, потом на бумажные рубли, затем на носильные вещи (тяжелко́, азям, тулуп), доходят до орудий труда (хомут, седелко, вожжи, чересседельник, телега, которую зимой не жалко, сани).

Кто-то, проигрывая, хочет выйти из игры, но его уговаривают, силой удерживают, а иногда и запугивают, угрожают, что играть больше не посадят. Кто-то начинает хитрить и обманывать, его бьют по рукам, кулак к носу подносят. Разгорается ссора, но до драки не доходит, потому что все пока трезвые.

Я не помню случая, чтобы в обмане уличили отца, потому что он был выше обмана, — никто и подумать не мог, что он будет передергивать, подглядывать или мухлевать. Не такой он был человек. Никогда в обмане не обвиняли и Васю Живодера, хотя все знали, что он на руку нечист и без обмана дня не может прожить, — боялись, что без него игра распадется.

Так и играют часами, не вставая, если только кто выскочит на минутку во двор. Играют не торопясь. Каждый держит карты так, чтобы никто подглядеть не смог. Каждый долго что-то про себя рассчитывает, в своем умишке прикидывает, но карту на стол кладет соответственно своему характеру и темпераменту: один бурно, с шумом, так что, смотришь, карты разлетаются врассыпную; другой тихо и робко, а третий так будто и воровски. А между ходами каждый карты свои перекладывает — мозгует, видно, что-то, пытается незаметно подглядеть, что у соседа, изучает по поведению и лицу, у кого что. Нет-нет да и скажет кто-нибудь что-то глубокомысленно или шутливо, хотя видно, что всем не до шуток: проигрывать кому хочется? Тонкая психология. И следить за ней сверху, с высоты полатей, доставляет нам огромное удовольствие, мы переживаем то страх, то трепет ожидания, то радость — в зависимости от того, как у кого из мужиков игра идет.

Но любая игра расчетом красна. Наконец приходит и у них этот расчет. Если кто-то проигрывает и не платит, его заставляют раскошелиться. Не буду описывать, как это делалось. Никакого удовольствия такое дело даже нам, наблюдающим сверху, не доставляло. Кроме страха, никаких иных переживаний мы при этом не испытывали. Разве приятно смотреть, как с мужика свои же люди сдирают пиджак, рубаху или посылают, чтобы он притащил из дома хомут и он приносит?

К Авдотье-Мишихе за самогоном посылают обычно того, кто проигрывается вчистую. Ждут его всегда с нетерпением. Известно, что карты хмель любят: они вину братья. Поэтому картежная игра всегда завершается пьяной потехой.

Когда посыльный возвращается от Авдотьи-Мишихи уже заметно навеселе, его встречают и с облегчением, и с укором.

— Ты че так долго ходил? — спрашивают недовольные мужики.

— Да ведь недогон был у Авдотьи-то, — оправдывается тот. Он, конечно, обманывает, но врет складно, поэтому все верят. — Че я вам первый выгон принесу? Не свиньям беру. Я попробовал самую малость. Смотрю, мутный и вонючий больно. Нечто такую отраву пить можно? «Нет, — говорю я Авдотье, — давай ее обратно в чан, проклятую. Еще-раз перегони, — говорю, — иначе не возьму. Трудовые, не краденые, платим». Заставил перегнать, хоть она и упиралась. «Не буду, — говорит, — и так слопаете, не подохнете. Не такую пьют». Зато сейчас, как зеркальце, светленькая, да чистенькая, да сладенькая.

— Да, всему свое время, — поддерживают его вранье мужики. — И самогонку не всяку пить хотца.

Начинается пир. И в самом начале его — душевный подъем, восторги и восклицания кругом.

Известно, что вино пляске брат. Сначала плясали. Тут уж пошла изба по горнице, сени по полатям — сплошная гульба. И незаметно хмельное веселье переходит в безобразную попойку. Пошел черт по бочкам. Пирушка шумит, пляшет и поет:

Идет бражничанье — пьют хмельной напиток, гуляют мужики, пропивают, что трудом и по́том все лето приобретали.

Отяжелев и устав, усаживаются кто за стол, кто на пол, разбиваются по двое, по трое и беседуют. Говорят и говорят — вино язык развязывает, потому и говорят, наговориться не могут, и какое-то время чувствуют друг к другу ту дружескую приязнь, которую самогон добывает из самого нутра. Говорят, хлопают друг друга по спине, обнимаются и целуются. И опять пьют и целуются. Но вот уже кто-то сваливается, совершенно осоловев и не выдержав нагрузки на голову и живот. Другие же, достигнув апогея опьянения, все еще ходят и целуют всех без разбора, а третьи хмуро взглядывают на каждого, усиленно пытаясь сообразить, почему им так плохо, тяжело и невесело и кто их обрек на такое существование, кто виноват. Видно, что они пытаются ухватиться за какую-то мысль, которая от них уходит. И уже зубы скрипят, и мат повисает в воздухе.

Мудрено ли, что миром картежная игра заканчивалась редко. То и дело возникали ссоры. Вот мы уже с полатей замечаем, как один из пьяных, тяжело ворочая головой, переводит взгляд с одного своего товарища на другого. Кажется ему, что кто-то относится к нему без должного уважения — это затрагивает его обострившееся самолюбие и делает агрессивным. Он ищет себе жертву. Наконец поворачивается к соседу и неразборчиво произносит:

— А я вот разобью тебе рыло да скажу, так и было.

Тот не понимает ничего, поэтому спрашивает:

— Ты о чем это?

Мужик смотрит на него как племенной бык и что-то говорит. Сосед опять спрашивает:

— Ты че это глядишь на меня, будто подавился чем?

Мужик молчит. Тогда сосед наступает на него. Мужик пытается ухватить соседа за грудь, но руки срываются, и он тяжело падает на лавку, оттуда вниз, только пол ходуном начинает ходить.

— Ты че это моего тестя обидел? — спрашивает другой мужик, подходя к соседу, который без вины виноват. — Учти, я оплеуху не с весу отпускаю.

Но сосед уже вскакивает. Он тоже пьян и никого не боится, хотя он «зятю» только по плечо.

— А ну, попробуй, возгря!

Тот стоит и раздумывает, как половчее взять. Мы видим, что и у него, как у быка, глаза наливаются кровью.

— Ну что? — торжествующе спрашивает сосед. — Вода близко, да ходить склизко? Вишь, как у него слюна-то вожжой пошла?

Видя, что назревает драка, к мужикам подходит отец. «Зять» говорит ему, улыбаясь:

— Ты погляди, Егор Ефимович, че эта облезьяна-то под ногами ошивается? Я ведь ее ненароком раздавлю. — При этом он толкает мужика-соседа в грудь, тот от толчка садится на лавку. «Зять» указывает на него: — Детей сиротами сделаю.

Мужик вскакивает и бьет «зятя» в подбородок так, что слышно, как у того стучат зубы.

Отец суров. Он встает между мужиками. Теперь уже «зять» рвется в драку, но отец говорит ему:

— Ты меня слышишь?

— Слышу, — отвечает тот покорно.

— Можешь меня уважить?

— Могу.

— Ну так знай: не дело пьяной бабе коров доить.

«Зять» обнимает отца. Мужик тоже подбирается к нему, но уже под левую руку. Мир обеспечен. Отец говорит:

— Все. Концы в воду и пузыри вверх.

Еще раз все трое обнимаются. Ну, вечный мир до первой драки. Мужик садится на лавку, засыпает и вскоре падает с лавки на пол и устраивается рядом с «тестем» на соломе. А «зять», выходя из избы, забывает нагнуться и больно ударяется головой о верхний косяк двери, да так, что изба сотрясается. Ну и здоров же «зять»!

Я уже тогда понимал, что даже в этой пьяной компании картежников равенства не было, хотя в ней не было ни одного богатого мужика и достатки были ограничены только самым необходимым для того, чтобы не умереть с голода. Одни чувствовали себя хозяевами — их почитали все, — другие были как бы пониже — к ним и внимание было иное, и уважения такого они не удостаивались.

Отца моего боялись. Как только назревала драка, он лез в самую гущу, чтобы разнять драчунов и восстановить мир. С ним никто на ссору или на драку не шел, любой уступал. Все знали, что Егор Перелазов не только напоит, но и вытрезвит.

И в праздники все обычно заканчивалось драками.

В избе драка — народ у ворот глазеет, а самые любопытные внутрь протискиваются, хотя риск большой. А когда на улице, то вход бесплатный. Часто вся деревня сбегается посмотреть. Окружают дерущихся, поддерживают, подзадоривают, воодушевляют репликами и насмешками. Каждый, наблюдая со стороны и находясь в безопасности, считает, что он дрался бы не в пример лучше.

Драка разгорается, постепенно втягивая в себя посторонних. И вот люди становятся животными. А куда деваются люди? Нет, это уже скот. Трещат кости, льется кровь, слышатся крики и мат. Женщины и дети плачут. Пошли в ход палки и оглобли. Уже и мой отец, всегда строгий и неторопливый, молотит кого-то и тоже похож на зверя с вытаращенными глазами и сжатыми, оскаленными зубами — пожалуй, даже страшнее всех.

То и дело раздается по деревне крик:

— Спасите! Совсем забили человека! Зарезали!

Да, в пьяной драке побьют — не воз навьют. А наутро разговоров на целый день. Кого ни послушаешь, у всех голова болит. Мы с Санькой не понимаем их.

— Коли так башка болит, то зачем пьют? — спрашиваем мы друг друга.

— Дак, видно, сладко больно.

Как-то даже попробовали, отпили из ковша самогонки — обоих вырвало.

Отец ходит по избе и причитает, — видно, и его допекло:

— Голова ладно, голова пройдет. А что с брюхом-то делается — будто кто на колесах ездит! Ну, чтобы я да еще напился!

Мама говорит:

— Войди ты в себя-то, Егор, опомнись! Ты как Митроша Косой — где подадут, там и напьется.

Такие сравнения отец переживает с особой обидой:

— Ну что накинулась? Ну выпил, а уж с Митрошей сравнила.

— Дак ведь ты посмотри на себя — совсем вполглаза глядишь.

— Ну ладно, — отец пытается подобрать ключи к маме, — дай чего-нибудь поправиться.

— Вожжи, что ли, али чересседельник?

— За что вожжи-то? Плесни чего-нибудь в ковшик-то.

— Вчерась, поди, не захлебнулся еще?

Мама неумолима. Единственное спасение отца — кто-нибудь чужой в доме появится. Тогда и отец преображается совсем, оживает — не узнать человека.

— А-а-а, кум! — восклицает он радостно. — Входи-входи!

Кум входит виновато. Глаза красные, походка неуверенная, не раздевается, только шапку робко снимает и крестится на иконы, озираясь по сторонам, — видно, как и отец, мамы или бабки Парашкевы боится.

Сначала сидят, новостями обмениваются:

— В Содомовцах Вася Шаляпин, знаешь, безногий, до белой горячки, до помешательства, говорят, допился. Чуть бабу свою не зарезал.

— Знаю я этого Васю безногого, — говорит мама. — Тоже пьяница.

И смотрит выразительно на мужиков, а те сидят присмиревшие и следят за каждым ее движением.

— Руки у него золотые, — говорят мужики.

— Да рыло поганое, — уточняет мама.

И отец и гость послушно подтверждают характеристику Васе Шаляпину, которую ему выдает мама.

— Он, говорят, напьется, так буянит больно, — оправдывает гость себя и заодно нашего отца.

— Дак ведь и вы, — говорит мама, — смирные-то только утром с похмелья.

Пользуясь присутствием гостя и видя, что мама постепенно оттаивает, отец просит:

— А что, Серафимушка, может, нальешь болящим?

Мама неторопливо берет ковш, идет за печку, так же не спеша и неохотно приносит его.

— На, захлебнись, — говорит она отцу при этом. — Кушай, батюшка, — обращается к гостю.

— А может, и ты с нами? — неуверенно спрашивает отец.

— А с какой это радости я-то пить буду? Нечто я Авдотья-Мишиха? У меня мужик есть какой-никакой.

И вот мужики уже сидят здоровые и веселые — не узнать.

— Спасибо, хозяюшка, — говорит кум, потом оборачивается к отцу и спрашивает так, будто маму совсем не знает: — И где ты, кум, бабу нашел такую? Ну и вино! Такое, видно, только в губернии пьют, и то не все. Да я как молодой стал. Приду домой, дак ведь своя баба не узнает.

И вот уже договариваются.

— А что, кум, давай бросим все это, возьмемся за ум, — говорит один.

Другой поддерживает:

— Да, да, давай за ум возьмемся, пока там еще что-то осталось. — Он гулко стучит по голове.

— Ладно, давай сегодня позволим, а уж завтра…

— Ну а завтра…

Оба руками подводят черту: все, баста.

Но приходит завтра, и они опять берут в руки потрепанные карты, садятся вокруг них на пол, на солому, и это обещанное завтра уходит робко и незаметно, и его вспоминают, когда утром снова начинает болеть голова. И конца и края этому нет.

А мы с Санькой лежим на полатях. Здесь теплее, чем на полу. Поэтому мужики не раздеваются, иной раз даже шапки не снимают. Когда играют в карты, мы смотрим сверху и стараемся ничего не пропустить: кто как играет, что говорит, как бьет по лбу, как принимает удар, как пьет: один морщится, другой кряхтит, третий размахивает руками, а есть и такие, что закатывают глаза и крестятся. Иногда засыпаем, не дождавшись окончания игры, чтобы уж обязательно проснуться в случае драки. Тогда мы замираем от страха и забиваемся в угол, чтобы не видеть то, что делается внизу.

Мама в эту зиму часто говорила отцу:

— Его-о-ор, чем картежничать, лучше бы законопатил пазы да щели. Вон пакля и мох, в сенях. Да окна замазал бы. Тепло-то сохранилось бы. А то че небо топить!

Отец обещал, но так ничего и не делал. Зима подходила к концу. Однажды вечером отец объявил, что снова собирается в город. Все руками всплеснули.

— Мало тебе, и так три года незнамо где ошивался, — выступила первой бабка Парашкева. — Опять к бабе той потянуло, что ли? Мало тебе. И так ведь тогда как блудный сын возвратился. Штанам не на чем держаться было. Вот ведь баба-то до чего довела городская!

Но отец прикрикнул на нее.

— Конечно, рази плохо? — поддержала мама бабку Парашкеву. — Всю зиму в карты играл, а на лето в город, когда в поле работать надо. У него все шиворот-навыворот. Зимой с бороной, а летом в извозе.

Но на маму отец кричать не посмел. Он начал объяснять:

— Да пойми ты, баба умная. Ведь промеж сохи и бороны не схоронишься. Одной пашней, без промысла, мужик разве может пробиться?

— Говорить ты больно в городе-то научился. Забыл, что господь повелел от земли кормиться. Без хозяина-то земля круглая сирота.

— Она, земля-то, и без меня не пропадет. Куда она денется! Много еще нас, дураков таких.

Отец еще что-то говорил, но мама решительно прервала его рассуждения.

— Если уйдешь, — заявила она, — так уходи совсем. Не больно нужен. Только обратно не приму.

И по тому, как она держала кочергу в руках и решительно разбивала головешки в печи, было видно, что она не шутит. И отец сдался.

— Ладно, — сказал он. — Только если есть будет нечего, то на себя пеняй. Опять, говорят, голодный год будет.

Мне хотелось жить в городе, я мечтал всю жизнь об этом, но в то же время было жалко маму, и это второе чувство пересиливало. Дороже мамы и Саньки у меня не было никого.

После этого жизнь продолжала идти той же колеей: картежная игра, пьянки, драки, разговоры, вращающиеся вокруг них.

Не знаю, сколько это продолжалось бы и чем закончилось, если бы в деревне не появился Егор Житов.

Егор Житов, сын деда Селиверста — пчеловода, в деревне почти не жил, сельским хозяйством занимался только смолоду. Потом, лет двадцати, ушел в город, шорничал, был учеником, подмастерьем, а затем мастером. Рассказывали в деревне, что перед самой революцией был посажен как политический, а в революцию выпущен. Последнее время не было о нем ни слуху ни духу.

И вдруг в троицу, в самый разгар праздника, Егор Житов появился в родном доме. Вышел на улицу и на спор с мужиками перебросил через амбар Степана Фалалеева пудовую гирю. Я видел, как он бросал. Народу собралось вокруг него много, почти вся деревня. Егор поплевал в ладони, не торопясь, нагнулся над гирей, взял ее в руки, поиграл, потом отставил правую руку с гирей в сторону и вниз и широко размахнулся. Гиря с силой вырвалась из руки, взлетела, не задев конька, ударила за ним по доскам крыши и с грохотом скатилась, тупо ухнув в землю за амбаром. Егор Житов вытер руку об руку, одернул пиджак, отцепил от брюк приставший репейник и выпрямился.

Потом все привыкли к его манере казаться спокойным в то время, когда кровь и мысли кипели, как в горячем котле.

А сейчас это было на удивление. Всем своим видом он выгодно отличался от окружавших его мужиков. Было видно, что он не из бедных и не деревенский, а городской. Некоторое время он стоял и смотрел на всех так, будто ничего не произошло и все, что он совершил невиданного, не потребовало от него никаких усилий. Так, пустяк, ничего не стоит. Он был победителем по природе своей, привык побеждать, поэтому не испытывал ни гордости, ни особой радости. Прошло какое-то время, и все бросились за амбар, чтобы посмотреть на гирю.

— Эка невидаль! — переговаривались между собой мужики.

— Эка сила!

— И откуда такое?

Коренастый, плотный, здоровый и, как показала перелетевшая через амбар тяжесть, бесспорно, человек большой силы, Егор Житов был очень маленького роста, всего, как тогда говорили, аршин с шапкой. Главными в его фигуре были огромная голова с корчагу и руки — длинные, сильные и выразительные. Руки его были такие же умные, как голова, они будто говорили то, что надо, схватывали мысль и передавали ее, выражая и продолжая то, что он хотел сказать.

Пудовая гиря, переброшенная Егором Житовым через амбар на виду у всех жителей, сделала его первым мужиком в Малом Перелазе.

Моему отцу не понравилось, видимо, это. Он раздвинул мужиков, столпившихся над гирей, взял ее в руку и сказал, будто шутя:

— Ну-ко, дай попробую.

Толпа перебралась на ту сторону амбара, откуда гирю бросал Егор Житов. Отец встал с гирей в руках, перекрестился и ждал момента, когда почувствует, что может бросать. Надо сказать, отец по всей волости славился силой. Среди других деревенских он выделялся большим ростом и неимоверной силой. Ему ничего не стоило поднять тяжелый воз, если ломалось колесо у телеги и надо было заменить его. Он на спор гнул подковы, мог остановить за задок проезжавшую телегу или столкнуть лошадь с ног. Однако всегда невозмутимо-спокойный, в этот раз он разволновался: никогда не приходилось бросать гирю через амбар (дело-то новое для него, вдруг не выйдет ничего).

Может, отец поторопился, а может, гирю неверно взял, но она ударилась в самый конек, повернулась вокруг себя и скатилась по тесовой крыше к его ногам. Отец отшвырнул гирю и сказал Егору Житову:

— Ну, ты, Егор, силен, не думал.

— Может, повторить? — спросил Егор Житов.

Но самолюбивый отец отказался. Почему он признал себя вторым, что с ним случилось? Он ведь еще никому не уступал. А на этот раз даже бороться не стал.

На следующий день Егор Житов пришел к нам.

— Что, — спросил он громко с порога, — у вас уже живут или спят еще?

Отец встал и, спустившись с полатей, поздоровался с Егором. Сели. Разговор начался, конечно, с того, что Егор овдовел.

— Обезбабел я, — сказал он.

И мы все вспомнили Ефросинью, умершую жену Егора.

Баба Шуня, мать Ефросиньи, была против того, чтобы дочь выходила за Егора Житова замуж, и после ее смерти часто вспоминала об этом:

— Не послушала, вишь. Может, еще и сейчас жила бы, если бы за этого дьявола не вышла.

И в самом деле, брак был несчастливый. После того как Ефросинья родила Лену, у нее почему-то начали выпадать зубы, полезли волосы и ресницы. А куда баба без волос годится! Лицом стала как земля, потускнели глаза.

— За что? За какие грехи перст божий покарал ее? — спрашивала неизвестно кого баба Шуня.

Ефросинья за три года замужества превратилась в старуху.

— Безбожник он, — объясняла баба Шуня, имея в виду Егора Житова.

Когда Ефросинья умерла, баба Шуня взяла к себе маленькую Лену, а Егор Житов уехал в город и с тех пор не появлялся.

И вот он снова в своей деревне. Сидит у нас, вспоминает об Ефросинье.

Закурили. Отец попытался было пошутить и тем утешить Егора:

— Ниче, Егор Селиверстович, бог бабу отымет, так девку даст.

— Дочь жалко — вот ведь что главное, сказал Егор.

— Несчастная она, — начала причитать бабка Парашкева. — Сиротой-то баско ли?

— Но уж больно девка-то хороша, — сказала мама. — Лбом вся в отца, а лицом будто мать.

Лена, дочь Егора Житова, действительно лбом походила на отца. Очень выпуклый и узкий в висках, он говорил, что девочка будет умной. Черные пламенные глаза, как у матери, выражали постоянный страх. Лицо было желтое, больное и у каждого вызывало жалость.

— Конечно, ты, Егор Селиверстович, бабу-то выбрал бы не только для себя, но и для дочери, — сказала мама.

— Ах, Серафима, не говори, — ответил Егор Житов. — Была у меня одна в городе. Картинка. Идешь с ней, так будто на крыльях летишь. Сколько народу ни пройдет, каждый поглядит. А когда я ей о дочери рассказал, так она хвост трубой. «Я, — говорит, — своих не хочу заиметь, а тут еще с чужой возиться».

— Нет, куда экую в деревню, она небось и работать-то у нас не захочет.

— Куда работать! Ее в поле бичом не выгонишь.

— А тебе уж не терпится, — сказала бабка Парашкева.

— Да нет, — ответил Егор, — терпенья у меня хватит. Но тут загвоздка-то вот в чем. Привык я к городским-то. Они и нарядиться, и поговорить умеют. А нашу-то, деревенскую, наперед всю знаешь.

Потом, через пять лет, когда в коммуну, которую организовал Егор Житов в деревне Малый Перелаз, приедут девочки из детдома, он женится на одной из них и проживет с городской до самой смерти.

Когда бабка Парашкева принесла бражки и отец с Егором Житовым выпили по ковшу, он добавлять не позволил, а спросил отца:

— Ну, Егор Ефимович, как живем? Давно я тебя не видел.

— Живем всяковски, — ответил отец.

— Ну а все-таки?

— Если по правде, не в гору живется, а под гору.

— Да ну? — удивился Егор, — Неужели хуже, чем при царе?

— Дак ведь что! Царя-то мы не видели. Что он нам? А сейчас и революция была, и партейные обещали молочные реки, кисельные берега. А все так же: из кишок лезем, а из нужды не выйдем. И никто не знает, что делать и как жить дальше.

Егор слушал внимательно и серьезно сказал:

— А жить надо по-другому.

— Дак ведь как по-другому-то? Вишь, нэп-то каков. Будто снова царь в Петроград возвернулся. Вон Степан Фалалеев дом каменный поставил. У нас, в Малом Перелазе, еще никто вовек каменного-то дома не строил. Да и Вася Живодер строить собирается.

— А ты разве не слышал, что нэп прикрывают? Опоздал Степан Николаевич со своим каменным домом. Хватит, говорят. Не пойдет дальше по нэпу. Понял? Дуй, не дуй, не к рождеству пошло, а к великодню. Стуже-то каюк скоро. Прощай, вьюга, весна на носу.

Посидели молча, покурили. Мама вышла.

— Говорят, в городе сейчас хорошо живут, — сказал отец.

— Да, в городе новая жизнь строится, — подтвердил Егор Житов. — А здесь все как в болоте, ни взад, ни вперед. Восемь лет прошло, а как будто революция-то мимо нас прошла. Будто о ней в Малом Перелазе и не слышали.

— А сам-то ты, Егор Селиверстович, зачем к нам приехал, коли там лучше?

— А ты про Ленина слышал? — вдруг будто ни с того ни с сего спросил Егор.

— Слышал. Ну и что?

Егор Житов даже присвистнул.

— Ох и темный ты, Егор Ефимович.

— А ты-то откуда его знаешь? — спросил отец. — Что, ты его видел рази?

— Лично не видел, а люди хорошие говорили. Вот я наслушался их и приехал домой. Деревню надо к коммунизму поворачивать.

— Непонятно мне, — сказал отец. — На какой конец ты это делаешь?

Отца озадачило поведение Егора Житова. Будто в городе живет хорошо, а в деревню приехал. Вот отец и разглядывает Егора Житова, и верит ему, и сомнения берут. Какого конца он ищет, чего ждет, какую цель ставит? Для чего ведет эти разговоры? К чему других подбивает? Какова его главная цель? Мужик он, видно, умный, а каковы его истинные намерения, не скрывает ли чего? Короче говоря, каков его предмет?

А Егор Житов заходит издалека:

— Вот ты подумай, Егор Ефимович. Народ у нас темный, забитый и голодный. Нищий и несчастный край. Земля плохая, урожаи низкие. И никакого просвета не видно. Вот я и подумал: да что, мы хуже всех, что ли? За что народу такая судьба? Даже революция сюда через полгода пришла, на лошадях везли. И что же? Ничего не изменилось. Все так же. Народ даже понять не может, что живет в нужде, в грязи, в темноте, не по-человечески, и не хочет выйти из этой ямы, не делает ничего, чтобы выбраться из грязи и осветить себе жизнь. Мужик голодает, и дети у него мрут, а он думает не о том, чтобы жизнь изменить. У него мечта взаймы взять и хоть раз в году наесться. А ведь у него должно быть желание жизнь изменить. Мечта о человеческой жизни.

— Так что же Ленин-то твой? — спрашивает отец.

— А что? Объединяться надо, говорит. Совместно надо. Коммуну будем организовывать.

— Что?

— Ну, коммуну. Не слышал никогда, что ли?

— Нет.

— Вот все объединимся, съедемся в одно место, лошадей и коров вместе сведем, и плуги, и бороны, и землю всю, чтобы никаких межей не было. И работать будем вместе. Все заодно.

— Все-все? — спрашивает отец. — И Степан Фалалеев, и Вася Живодер?

— Ну, насчет Степана Фалалеева подумаем. Мы его вышлем, чтобы не мешал.

— А как ты его вышлешь и куда?

— И ты, видно, его боишься?

— Я-то не боюсь, да что я один сделаю, ведь страшно за такого-то браться.

— Конечно, — соглашается Егор Житов, — одному против него сунься-ко. Вместе надо.

— Уж я-то знаю, — говорит отец, — жгуч больно.

— А на жгучу крапиву мороз бывает.

— У него кто-то в волости: защитит небось.

— Бабьи басни. Дурак их любит. Если и есть кто в волости, то пикнуть не посмеет.

— А почто?

— А солнца рукавицей не заслонишь. Власть-то теперь наша, а не ихняя. Власть-то за нас.

— А что же раньше-то эту крапиву не изводили?

— Не было время, а ныне пора, — уверенно говорит Егор Житов. — Да и сам Степан Фалалеев это нынче нутром чувствует. Видел я его на днях, даже разговор состоялся. Чует он, что беда надвигается.

— А по закону ли это будет, по совести ли?

— Но закону и по совести кулаков изводить надо. Понял?

— Да какой же Степан Фалалеев кулак?

— Конечно, кулак, потому что чужим трудом живет.

— Да как же, — не унимается отец, — Степа Миколин — и чужим трудом живет? Да он такой же трудящий, как мы. Да он работает больше всех. Мужик сильный и справный и своих не жалеет — ни бабу, ни ребят. Все в деревне уже давно дома, а он еще спину гнет в поле.

— А может один мужик честным трудом дом каменный заработать?

— Дак ведь кто бежит, тот и догоняет. Вот Абрам Нелюбин и Митроша Косой никогда не построят, а Алеша-зять того и гляди. Уже крышу железом покрыл. Да и ты, Егор Селиверстович, если бы в деревне жил, то не хуже Степана построился бы. Такой мужик, как Степан, завсе нужен — и при царе, и при советской власти. Он за полдеревни хлеба государству сдает.

— Ну, во-первых, — говорит Егор, — потому его пока власть наша терпит, что хлеб нужен. А во-вторых, вот ты, Егор Ефимович, почему никак не разбогатеешь?

— Так ведь сам не пойму. Может, совесть не позволяет.

— Ну вот, значит, Степан-то не по совести живет?

— Ясно.

— Так вот его и надо, мироеда, выслать, чтобы он нам не мешал.

— Да, без него будет легче объединиться.

— Вот это-то я и хотел от тебя услышать. А теперь давай-ко подумаем, надолго ли твоей совести хватит?

— Как так?

— А вот так. Ты сейчас честный мужик, и совестливый, и жалостливый, и готов подсобить всем, кто в нужде. Потому что сам кое-как концы с концами сводишь. А вот вырастет у тебя телушка, ты уже будешь с коровой, а потом у телушки своя телушка будет. У тебя уже две коровы — тебе на такую семью одной-то мало будет. А даст бог, урожай будет хороший, вот ты хлеб-то попридержишь, да весной выгодно продашь в Большом Перелазе, да лошадь купишь. Вот у тебя и две лошади. Вот ты и разбогател. А еще дом бы надо построить новый. А тут Гаврил Заяц, Митроша Косой, Абрам Нелюбин весной в ноги кланяются: «Егор Ефимович, — говорят, — выручи, сеять нечем. Осенью вдвойне отдадим или отработаем». — «Дак что, — говоришь, — можно и выручить. Нечто я без совести совсем? Мне ведь мужика, моего соседа, тоже, поди, жалко». Вот ты и стал как Степан Фалалеев, в кулака превратился, и чем богаче, тем хуже делаешься. Да ты уже и сейчас Митрошу Косого за человека не считаешь, поди?

— Дак рази он человек? — прерывает Егора отец. — Его ведь человеком-то и назвать нельзя. Он пропойца и тунеядец.

— Ну, вот видишь, — ловит его Егор, — в тебе этот Степан Фалалеев-то уже сидит. А чтобы никто у нас кулаком не стал и все жили хорошо, вот для этого и нужно создать коммуну. Сначала организуем у нас, в Малом Перелазе, окрепнем, а потом с Большим Перелазом сольемся. Одну коммуну создадим. Жить в село переедем.

Отец сидит и курит, а Егор смотрит на него, изучает и оценивает.

— Ну ты, Егор Селиверстович, — наконец произносит отец, — и ловко колокола льешь. Ну и ну! Откуда что!

— Погоди, поймешь и согласишься со мной. Пока в тебе два мужика живут: бедняк Гаврил Заяц и кулак Степан Фалалеев.

— Да где они там сидят?

— Внутри, в сознании твоем крестьянском. И не только в тебе — во всех мужиках.

— Да как же так?

— А вот так. Вот ты ненавидишь Степана Фалалеева.

— А кто его любит, мироеда?

— И все ненавидят, верно. А в то же время сам хочешь, ну если не хочешь, то мечтаешь таким же стать. Вот ведь в чем тут дело-то, если откровенно говорить. Возьми Алешу-зятя. Он как разбогател немного, так на Степана Фалалеева похож стал. А возьми Васю Живодера. Да он убьет кого угодно, отца зарежет родного, а дом каменный построит. Вот что, а ведь в гражданскую воевал и таких, как Степан, стрелял, поди? А бедняк трудящийся сидит в тебе от рождения твоего. Совесть-то твоя от него идет, от того, кто хлеб свой зарабатывал в поте лица своего. Мы объединимся, все будет общее, помогать будем дружка дружке. Машины приобретем. Детей учить будем. Не будем учить, так и они ничего хорошего не увидят.

Когда я услышал, что Егор Житов с отцом в Большой Перелаз переезжать собираются, сердце у меня учащенно забилось. Давно уже Большой Перелаз — центр уезда и волости — был главным предметом моих вожделений. Я спрыгнул с полатей по ступенькам, встал перед ними и начал просить:

— Поедем в Большой Перелаз! Ну поедем!

И желание это было настолько велико, что я забыл осторожность, за что получил от отца подзатыльник. Отец сделал это привычно, машинально, ни слова не говоря. Мне не оставалось ничего, как быстро влезть на полати и высунуть через перила голову, чтобы слышать все, о чем они ведут разговор.

Отец молчит. Егор Житов продолжает долбить:

— Конечно, по правде сказать, нелегко будет. Мужики бедные, не у каждого лошадь и корова. У кого-то есть, а у кого нет. Вот уже и вопрос. Я лошадь сдал, а ты нет. У меня корова была ведерница, а у тебя переходница. А это все должно стать не твоим или моим, а нашим, общим, коммунарским. Один любит работать, а другой нет, ему бы только пить. А работать все должны. А как заставить? А как добиться, чтобы все поняли, что работают на себя, а не на Егора Житова или Егора Перелазова? Вот начнем вместе жить, а вдруг в первое время хуже станет: хлеба не будет, молока и мяса не будет? А как тогда баб убедить, что коммуна лучше, чем единоличное хозяйство? А мужик-то как Фома неверующий: ты ему покажи, чтобы он сам убедился в подтверждение слов твоих о коммуне, где будет лучше. Вот около губернского города мужики огнестойкое товарищество организовали в одной деревне. Кирпичный завод построили. Начали кирпич делать. Кулаки да торгаши из соседних деревень и из города кирпич-то за мое здоровье покупали у этого огнестойкого товарищества. А когда это товарищество начало доходы делить, так рассчитаться не могли. Кругом недовольные. Так ведь взяли да все вырученные деньги в праздник и пропили. И все товарищество распалось. А разве мысль-то плохая была? Но мы, я мечтаю, сделаем так. Сначала выберем в поле место для коммуны. Построим там скотный двор, конюшню, свинарник и овчарню. Потом кухню и столовую. Потом дом для всех, как в городе, и баню, и чтобы все было новое и хорошее. Посмотришь — так сердце забьется. Баб и ребят хорошо оденем. А мужиков от вина отучим. И не будет у нас ни богатых, ни бедных. Детей будем учить. Сколько хочет, столько пусть и учится. И на кого хочет. И будут у нас учителя, землемеры и инженеры свои.

Они прощаются. Отец говорит:

— Заронил ты, Егор Селиверстович, словом своим раздумье в меня.

Я выскакиваю на улицу вслед за Егором Житовым. Пиджачок продувает, бахилы отца на босу ногу мешают бежать. Но я иду рядом с Егором Житовым, едва успевая, и горжусь. В моей душе и во всей моей жизни зарождается нечто новое, небывалое и великое.

Навстречу мама. Она останавливается, кланяется с большим почтением.

— Здравствуй, Серафима, — уважительно отвечает Егор. — Как живешь?

Мама смотрит на него жалобно и тоскливо:

— Плачу. Пощусь душой моей.

— Ты что? С такими-то ребятами? — показывает Егор на меня. — Да я бы по воздуху на крыльях летал!

— Дак ведь кто тебе-то не дает?

— А где еще такую, как ты, найдешь?

— Постыдился бы говорить-то. В глаза смеешься.

— Да я не смеюсь!

Мама берет меня за руку, и мы бежим домой веселые и обрадованные каждый своим добром.

С этого дня отец привязался к Егору Житову. Сначала было странно, не похоже на отца, который всегда был независим ни от кого и которого все почитали и побаивались. Потом меня перестала удивлять эта привязанность. Уже в зрелом возрасте, будучи генералом и профессором, я изредка встречался с Егором Селиверстовичем Житовым. Он до самой смерти был председателем колхоза «Красный Перелаз» и приезжал в Москву то на сессии Верховного Совета СССР, то на заседания Совета мира или Совета колхозов. И всякий раз, встречаясь с ним, я испытывал некоторую робость и чувствовал себя немного школьником перед строгим учителем. Была в нем некая таинственная сила, которая подчиняла людей.

Вскоре действительно и друзья и враги (и тех и других было у него немало) сделали Егора Житова популярным. В волости через год не было человека, который бы не знал Егора Житова или ничего не слышал о нем.

— Ты откуда? — спрашивали нередко меня.

— С Большого Перелаза.

— А, это где Житов председателем?

И так с самого начала. Стоило Егору Житову появиться в деревне, как все, от мала до велика, начали только о нем и говорить: кто с надеждой, с любовью и обожанием, а кто со злобой и ненавистью. Для одних он стал кумиром, вождем, звездой, для других хуже антихриста.

Егор Житов был неладно скроен, да крепко сшит. Его невысокая фигура казалась тяжелой, но ходил он всегда легко и прямо. Главное, что было в ней, — это огромная голова и руки. Широкая грудь и мощный торс создавали картину силы и крепости. Нижняя половина тела казалась слабой, хотя была развита и отличалась большой силой. Он был неутомим и скор в ходьбе, бегал по деревне и полям как огромный шар, перед которым нет никаких преград и который не знает, что такое усталость. Это кажущееся несоответствие в фигуре и привлекало к нему внимание всех. Если бы у Егора Житова были маленькая голова, не столь мощная грудь и короче руки, никто не заметил бы его невысокий рост.

Враги прежде всего и высмеивали в Егоре Житове это кажущееся несоответствие. Поэтому то и дело слышалось:

— Этот коротышка-то что придумал?

— Ты этого шарика бойся! Попадешь под него невзначай — раздавит.

— Мало ли что в этой корчаге варится! Ты только слушай.

И это отпугивало от него многих.

Женщин в Егоре Житове привлекал необыкновенный ум, искусство говорить. В сравнение с ним не шел ни один деревенский мужик. Известно, что деревенские женщины ум часто ценят выше, чем красоту. Огромная физическая сила также не могла пройти мимо их внимания. Егор Житов мог заставить любого уважать его, умел повелевать. Это тоже не проходило незамеченным. Поэтому женщины выделяли его и готовы были слушать и подчиняться. А то, что Егор Житов не пил, как все остальные мужики в деревне, делало его в их глазах человеком редких достоинств.

Из частых стычек с мужиками Егор Житов всегда выходил победителем. Одних он убеждал, покорял своей логикой и пониманием дела, других умел высмеять, напугать или озадачить. Поэтому он взошел на деревенском небосклоне быстро и ярко, как солнце, и оставался там и весной, и летом, и осенью, и зимой, и в вёдро, и в непогоду — так до самого конца своей жизни.

Даже мы, мелюзга, еще не понимая ничего, радовались, что в нашей деревне появился такой человек. Моему самолюбию льстило видеть отца рядом с Егором Житовым.

Как-то вспоминая эти первые дни дружбы, отец сказал:

— Ты, Егор Селиверстович, мне новую жизнь открыл.

На это Егор Житов ответил:

— А я с тебя, Егор Ефимович, и жить пошел. Если бы ты не поверил мне, а взял сторону Степана Фалалеева, так не знаю, что у меня получилось бы. Может, я из деревни уехал бы.

Вспоминая прошлое, я отчетливо вижу, что именно Егор Житов, этот великий мужик, вдохнул в мою душу огонь желаний, поднял меня над идиотизмом деревенской жизни. Я полюбил его навсегда, и любовь эта могла уступить по силе только бесконечной любви, которую я испытывал к маме.

Егор Житов пришел к нам вечером и сообщил, что Иван, мой старший брат, поедет в губернию на комсомольскую конференцию. Губернией в те времена в деревне называли главный губернский город.

— Ты что глядишь, как гусь на зарево? — спросил Егор, видя, что Иван оторопел.

— Дак ведь как? — спросил, ничего не понимая, Иван.

— А вот так и поедешь, — ответил спокойно Егор. — Сходишь завтра в волком комсомола, там тебе документы дадут, поговорят с тобой, может, деньжат подбросят немного.

Утром Иван убежал в волость. Вернулся с бумагой и деньгами. Мы бумагу посмотрели, потрогали, только что на зуб не попробовали. Особенно мне понравилась круглая печать — там колоски выписаны тонкие-тонкие, серп и молоток и по кругу написано что-то. Я еще читать не умел, хотя считал уже до ста.

— Ты мотри, Иван, заверни ее в тряпку, гумагу-то эту, — наставляла бабка Парашкева. — Не дай бог размочишь да печать смоешь, тоды и гумага недействительной будет.

Она, правда, в губернии не была, но о том, что «гумагу» надо беречь, слышала от бывалых людей.

— Без этой гумаги тебя нигде не примут. Не потеряй мотри, — снова и снова наставляла она Ивана.

Мама боялась предстоящей поездки Ивана на конференцию, но виду не показывала.

— Ну чего уж больно-то горевать. Небось там костомольцев-то (мама умышленно называла Ивана костомольцем) много будет. И помогут, и подскажут, — говорила она Ивану. — Так ты уж больно-то не бойся. Я хоть сама и не бывала, да рассказывают, что уж больно-то страшного ничего нет. Приходят и оттуда живые.

Я не мог понять, не то мама шутит, не то говорит всерьез. А отец много не любил говорить:

— Ну что вы все как курицы перед дождем? И в губернии люди живут. Такие же, как мы с вами.

Отец меня успокоил. Немного слов высказал, а спокойно на душе стало. Иван, видно, приедет все-таки из губернии. Зато всего повидает!

Разговоры о городе бередили мою детскую душу, оживляли в ней давнюю мечту об ином, недеревенском мире.

Иван собрал путевую суму из бересты. Маме, конечно, было лестно, что ее сын один из всей деревни поедет в губернию (виданное ли дело?!), на какой-то съезд, не просто так, не картошку или огурцы на базаре продавать.

Поэтому мама сказала Ивану, когда тот совсем уже собрался в город:

— С беленькой котомкой Христос по пути!

При этом глаза ее увлажнились и заблестели. Она даже пошутила:

— Бог про то весть, что в котоме-то есть. А ведомо лишь тому, кто несет котому, нашему Ивану.

Последний вечер сидели долго, не спали, жгли лучину и обо всем говорили. Предстояло великое событие. Но главную мысль можно было бы выразить так:

— Ты, Иван, там поосторожнее. Город, он мужика не любит. Рот не разевай.

Когда я назавтра проснулся, Ивана дома уже не было. Они с отцом, оказывается, уехали с первыми петухами.

Отец вернулся к следующему вечеру. Сказал, что Ивана на поезд посадил: весь день по железной дороге ехать будет.

— А вот обратно — не знаю как. Ума не приложу, — сказал отец. — Встретил бы, да ведь когда он обратно поедет, бог один знает. Ну, видно, до Большого Перелаза сам доберется, а уж туда я подъеду за ним.

На следующий день к нам зашел Егор Житов. Об Иване говорил:

— Хороший парень у вас. И головастый. Вот поучить бы, какой человек-то из него вышел бы! Правда, горяч. Ух, кипяток! А потому, что справедлив. Запальчив, как спичка, — чиркни и загорится. Но душа — с чувством к людям, с любовью. Пылкий к добру.

Я слушаю Егора, восторгаюсь Иваном и боюсь: не будет он больше в деревне жить, с лошадьми возиться да в навозе ковыряться. Шутка ли — одного из всей этакой волости на комсомольскую конференцию послали! Именно почему-то его, а не кого-нибудь другого избрали. И после этого снова в деревню? Да что же это такое будет! Мама будто подслушивает мои мысли.

— Не-е-ет, за соху его уже не поставишь, — говорит она горделиво и будто угрожая кому-то. — Оттуда он уже с по́ртфелем приедет. Даром в губернию не посылают.

Теперь она говорит об Иване только уважительно, любуясь им и радуясь за него, хотя и грустинка в ее разговорах проскальзывает:

— В город уедет, дак отца с матерью враз забудет. А че ты думаешь!

Прошло две недели — я на полатях отцовым карандашом, который тайком из-за божницы брал, отметины делал. Поставлю черточку на стене и карандаш на место положу незаметно, будто и не брал. Потом ровно четырнадцать штук насчитал, а об Иване ни слуху ни духу. Наконец однажды под вечер отец запряг лошадь и укатил в Большой Перелаз: из волости сообщили, что Иван из губернии возвращается.

Вечером сидели долго, потом сон всех сморил — уснули. Ночью, когда спали, за стеной дома раздались стук и храп лошади.

— Нечто Иван?! — выкрикнула мама, и все повскакали, будто и не спал никто.

Мама выбежала на улицу. Через какое-то время в избу ввалился Иван.

— Здорово в избу! — крикнул он, входя. — Здорово живете!

Мы в ответ не знали, как выразить радость:

— Ой, Иванушка!

— Ива-а-ан приехал!

Все ждали его, и все-таки Иван появился неожиданно.

— Ты погли-ко, — говорила бабка Парашкева, — как блин со сковороды на подхват.

Я с полатей услышал голос Ивана:

— Жив-здоров, не болелый, не горелый.

— Слава тебе, господи. Вишь радость какая!

В распахнутом тулупе, обвешанный сушками, нанизанными на мочало, Иван появился в доме как бог. Мы попрыгали с полатей. Он снял с шеи связку сушек и широким жестом, без всякой жалости, бросил нам. Мы расхватали всю связку, начали с хрупом грызть сушки, а Иван все не снимал тулупа с холода, ходил, потирая руки, пытаясь согреться. Воротник тулупа от дыхания на морозе был еще весь покрыт льдинками — никак в избе не оттаивал. Иван отрывал нерастаявшие льдинки и бросал их на пол, потом снял тулуп и с силой встряхнул его, чтобы вода стекла.

Мама поставила самовар. Взрослые уселись за стол. Отец с Иваном в красном углу. Мы взобрались на полати — оттуда все видно и слышно, как в театре. Лежали и хрупали сушки, а чай — бог с ним, пить не стали — после него только на улицу бегать приходится.

Иван сидел за столом важный и пил чай не торопясь, как взрослый. Он и действительно был взрослый. Ему шел шестнадцатый год. Он пахал, сеял, ездил с мужиками за лесом, даже самостоятельно бывал на мельнице, возил дрова, сено. Короче, был заправский мужик. Мы уже слышали, что скоро его будут женить — работница в доме нужна: маме одной тяжело, а бабка Парашкева стара и болеет часто.

— Может, Иванушка, с холоду-то выпьешь немного? — спросила бабка Парашкева. — У меня сулеечка припасена.

Все осуждающе посмотрели на нее, только Иван весело произнес:

— Дак ведь что? Не откажусь.

«Неужели Иван будет пить это пойло?» — подумал я.

— Не откажусь, бабушка, уж больно на дворе плохо.

Я смотрел на Ивана печально: а где по́ртфель, а почему Иван какой был, такой и есть? Разве он не в губернии был? Небось на конференцию ездил. Разочарование в детстве переживается еще тяжелее, чем потом, когда к нему привыкаешь.

Выпили Иван с отцом, раскраснелись, и пошли разговоры. Сначала Иван рассказывает, как доехал. Известно, что у мужика в деревне разговор о погоде — первое дело. Все остальное — на втором плане.

— Всю дорогу, туда и обратно, буран был. Как нарочно. Ветер кобылу с ног сшибает. Как подует снизу, да как подымет, да закрутит снегом — дышать нечем. А потом, когда забуранит сверху, так к земле и прижмет.

— Да, не говори, — поддакивают ему, — уж больно нынче буранная зима-то.

— Сейчас, кажись, успокаивается, — продолжает Иван. — Зато ложится иней, куржавеет.

Бабка Парашкева говорит, что у нее кости ломит:

— Видно, опять погода-то ветренеть будет.

Но на нее отец шикает:

— Дай человеку поговорить, вишь, издалека приехал. А ты со своими костями! Старые они, потому и ломит. Ребенок знает. Помолчи хоть малость.

Иван сворачивает самокрутку, засыпает табаком, прикуривает и тянет дым обветренными губами.

— Дорога тяжелая больно, — продолжает он, — всю закурило, как есть замело. Ниче не видно, а лошадь чует, ни разу не сбилась. А перед Вичевщиной, на болоте, волк закусал собаку до смерти — за санями бежала. В одну хватку, враз. У меня даже ерши по телу встали, мороз пробежал. Не дай бог как страшно! Гусиной шкурой подернулся. А волк схватил собаку — уж она так к саням прижималась! — и отстал. — Потом отпивает чаю из блюдца и показывает на отца: — А он, будто и не было ничего, только лошадь придерживает, чтобы сани не разнесла, да бичом по волку! Тот отскочит да взвизгнет и снова к собаке лезет. Схватил все-таки.

Мы лежим на полатях и вздрагиваем от ужасов, о которых Иван рассказывает, и от холода, который даже до нас поднялся, — избу выстудили, когда Ивана встречали. Отец неожиданно встает и прерывает рассказ Ивана, подводит под ним черту:

— Ну, пора спать. Завтра поговоришь.

Все нехотя укладываются на ночь кто где.

В эту ночь я вижу во сне буран в поле и голодных волков, которые окружают нас с Санькой. Лошадь ржет и топчется на месте со страху, мы кричим на нее и не можем стронуть, а когда волки уже совсем близко, я зарываюсь с головой в рогожу и слышу, как орет Санька и весело ржет лошадь, будто увидела знакомого. Я просыпаюсь и сразу не могу прийти в себя от испуга. За столом сидят мама с Иваном. Я от радости чуть не прыгаю через брус, но потом успокаиваюсь и слушаю их разговор. Говорит, собственно, только Иван. Мама его спрашивает:

— Ну, расскажи, как город-то? Как он тебе показался?

Вот этого-то я и ждал от Ивана. Вчерашние разговоры о погоде, да о буране, да о голодных волках зимой, которые шастают по дорогам, — это для меня дело привычное. Когда Иван начал говорить о городе, я растолкал Саньку, и вот мы лежим тихо, замерев и стараясь не пропустить мимо ушей ни единого слова. Вошли и тихо сели отец, бабка Парашкева и Василий.

Иван передает ощущение деревенского парня, впервые в жизни оказавшегося в городе:

— Дак ведь что? Мужик в город приехал — это все равно что игла в стог сена упала. И где он, и что с ним, никому ведомо не может быть. Пиши пропало. Сам себя не узнаёшь. Будто слепой али немец какой. Ничего не понимаешь и, если не спрашивать, ниче не найдешь. Дак ведь и спрашивать-то надо уметь. Еще не знаешь, что и спросить-то.

— Ух, как страшно-о-о! — шепчет мне Санька.

— Ну, избы-то там какие хоть? — спрашивает мама.

Иван рассказывает о чудесах, а говорит, молодец, просто и неторопливо, будто из Содомовцев пришел, а не из губернии приехал. Но потом увлекается и начинает словно бы и гордиться тем, что теперь все знает:

— Избы там, конечно, не без крыш. Всякая изба своей кровлей крыта. И представь себе, все больше железные, в разную краску выкрашены. А соломенных не замечал. Вроде бы и теплее из соломы-то, а не увидишь. Пожара, что ли, боятся? У нас в деревне, да и в селе тоже, воля да простор кругом, а в городе как в тюрьме — дом рядом с домом, друг на друге стоят, промежутка не увидишь. Конечно, если загорятся, то упаси бог. Хотя с другой стороны посмотреть, дак ведь чему гореть-то: кирпич да железо. А говорят, горят — я те дам! Потому, видно, соломой-то и не кроют. И кругом люди. Идут и едут, идут и едут. Экая прорва! И всех прокормить надо! А коровы не увидишь ни единой. Петухи, правда, по утрам поют, а где они днем находятся — диву даешься. Простора нету никакого, и воли нет. И ты тоже, как вышел из дома, по улице бежать должен. По двору или напрямик не пройдешь. Бежишь, куда народ, туда и ты, — как на веревке привязан.

Я не раз вспоминал потом Ивана, когда узнал, что издавна русская культура считала волю и простор величайшим и красивейшим благом для человека. Иван, малограмотный молодой деревенский парень, независимо ни от кого, нутром, видимо, чувствовал непреходящую прелесть этой русской воли и простора, которые любили и ценили в деревне.

— Ну, поместили нас в заезжем доме, или постоялом дворе. По-ихнему гостиница называется. Дом для приезжих. А ниче, только шумно больно — кругом народ. Каждому кровать с одеялом дали. Не холодно, только клопов много. Да рядом церква. Как начнут на колокольне колокола бить, дак разве уснешь? А церква такая же, как на Большом Перелазе. Только у нас кресты поснимали и колокола сбросили, а там еще все цело и в церкви служат. Видно, еще надеются на бога-то, не то что у нас, мы совсем его забыли.

— Ниче, — говорит отец, — и там скоро снимут и церкви на кирпич разберут.

Но бабка Парашкева набрасывается на него:

— Ты, Егор, антихристу-то не служи, хоть ты и партейный.

— Я еще не партиец, я еще сочувствующий, — поправляет отец. — Но ты помолчи, без тебя знаем.

И бабка Парашкева замолкает с обидой, рот закрывает аккуратно, будто губу к губе припечатывает.

— А дома́ в городе, — продолжает Иван, — почти все каменные. Плохо, говорят, в них жить. Голова болит с непривычки. Но, видно, и в деревне будут строить такие. Только я больше люблю деревянные.

Бабка Парашкева опять комментирует:

— Что уж это, дома придумали из глины лепить! Еще в кои веки у нас дома-то деревянные рубили. Дерево-то, оно теплое завсе и нежное. Притронешься к нему — дак гладкое да теплое. Будто человек живет рядом с тобой. А тут меня в волость в лечебницу возили, дак ведь к стене боишься подойти близко — так холодом и веет, будто из погреба. Того и гляди простуду схватишь.

Иван молчит, ждет, когда бабка Парашкева закончит. Та, почувствовав, что все на нее смотрят и ждут, недовольная, умолкает, складывая губы так плотно одну к другой, что, кажется, будто у нее зубов совсем нет.

— А дома сплошь с балконами, — начинает Иван. — Навесы такие наверху. У одних как ларь большой, только без крышки, у других и совсем не поймешь, как держится. Висит под крышей, решеткой из чугуна огорожен. Говорят, летом туда люди выходят, сидят и на улицу смотрят или чай пьют. И как не боятся! Запросто упасть может. Говорят, падают. Идешь по улице, а на тебя, прямо на голову, — хлоп, балкон. Я когда ходил, так боялся больно. Балконы-то снегом занесены, того и гляди отвалятся.

Я сижу, слушаю Ивана и думаю: «Что за люди в городе живут, видно, ничего не боятся!» И в голове возникает вдруг частушка, которую я люблю петь: «Ничего я не боюсь: ни ножа, ни камня. Дак пусть попробуют убьют молодого парня!»

А Иван продолжает, и я не могу оторваться от разговора:

— А окна в домах — как ворота: на лошади можно въехать. А дороги в городе такой, как в деревне, нет. Там либо булыжник, камень такой гладкий, и где они его берут — не скажу, врать но хочу, не знаю, а то и деревянная дорога делается из настилов или чурбаков. А по бокам — деревянные тротуары. Это чтобы народ ходил. Из досок. Идешь как по полу в избе.

— Дак ведь, говорят, и на Большом Перелазе эти тротуары делают? — спрашивает Василий.

— Погодите, — предупреждает бабка Парашкева, — еще и птицы залезные будут летать. Уже залезную дорогу придумали. Вот копоти-то разведут, как в кузнице!

Мне интересно узнать, какая она, эта железная дорога, по которой Иван в губернию ехал. Я думаю, что эта дорога из железа сделана. Но боюсь спросить — отец не любит, чтобы перебивали. Он уже и так на бабку Парашкеву косо смотрит. Я решаю, что как-нибудь у Ивана спрошу, когда отца не будет.

— А на площади, посередке, чтобы со всех сторон видно было, — продолжает Иван, — столб стоит каменный, а на нем птица железная.

— Это колонна называется, — подсказывает отец.

— А на другой площади царь на лошади, — говорит Иван. — И царь и лошадь из железа или из меди. Говорят, целый век уже стоит, и зимой и летом, и ниче с ним не делается. А бывает, что ангел с крыльями, тоже железный. А у других богатых домов мужики голые из камня стоят, согнулись тяжело, будто крыльцо плечами и руками поддерживают. А у иных домов у самого входа собаки большие из камня сидят — дом охраняют. Страшно мимо пройти, не то что в дом заглянуть или, не дай бог, взойти.

— Это львы, — объясняет отец.

Рассказывает Иван и о том, какой шум в городе стоит. Трамваи звенят, машины гудят, извозчики кричат. И все бегут, и все толкаются. Движение, толкотня и шум, которые будут потом в моем взрослом сознании восприниматься как очарование больших городов, тогда по описанию Ивана пугали меня.

Иван рассказывает:

— Я одного парня спрашиваю: «Как вы живете в таком шуме да в такой толкотне?» А он мне говорит: «Это ты еще зимой приехал. В городе в это время тишина. А вот летом бы посмотрел. Летом, — говорит, — еще интереснее и веселее!» Ну, ему, конечно, хоть бы хны. Он на заводе работает, привычный к шуму. Там, говорят, грохот стоит завсегда такой, что оглохнуть можно. Многие, говорят, глохнут. А нам, деревенским, не приведи господь этакого шума. Будто светопреставление.

Первым заболел Василий. Он смотрел на всех тусклым взглядом, какой бывает у больных детей, и даже у меня вызывал жалость и сострадание.

— Воспа, — сразу поставила диагноз бабушка.

Оспой в деревне Малый Перелаз к тому времени уже болело несколько человек.

— Уберечь бы маленьких. Не дай бог, и на них перекинется, — хлопотала мама.

У бабушки на сей счет было свое мнение:

— Ныне болями пошло. Погли, все вокруг повально лежат. Так уж пускай и наши переболеют, вот болесть-то и отойдет.

А отец смотрел на Василия, бьющегося в жару, и говорил:

— Охранную оспу надо было привить.

Оспы боялись все. Да и было чего. От нее можешь умереть, но если и жив останешься, то будешь корявый, как терка, потому что оспа с клювом ходит, оттого и пятнает человека щедринками.

Кто-то посоветовал есть чеснок. Поверив, что чеснок семь недугов изводит, мы ели его беспощадно. В избе висел острый и тяжелый дух.

Вечером у меня особенно чесался глаз. Я сказал маме. Она спросила, какой. Когда я ответил, что правый, мама обрадовалась:

— Правый чешется — радоваться.

А наутро меня охватил озноб. Я залез под лохмотья, разбросанные на полатях, все собрал на себя, чтобы согреться. Завтракать не стал: не хотелось вылезать из тепла. На полати поднялась мама:

— Ты что забился, как репей в шерсть? Заболел, что ли?

Мне не хотелось говорить. Мама села около меня и начала ласкать:

— Болезный ты мой, сердечный… Жалобный мой, желанный… Ты у меня один, кого люблю, по ком сердце болит.

Я высовываюсь наружу, приподнимаюсь на локте, ощущаю кружение головы, болезненное состояние. Потом не только голова кругом идет, но и все предметы начинают кружиться вместе со мной.

— Да сохранит тебя господь! — шепчет мама, осеняет меня крестом и, испуганная, сползает с полатей.

Моя болезнь взволновала и бабушку. Дело в том, что из всех своих многочисленных внуков и внучек она выделяла меня особо. Как и все старухи, она прощала мне всяческие проделки за нежность, которую я время от времени проявлял к ней. Особенно я пользовался этим, когда ждал наказания. Тогда я незаметно подбегал к ней и бросался на грудь, обнимая за ноги, когда был мал, или охватывая руками широкие бока, когда подрос.

Бабушка поднимается по ступенькам ко мне, вытаскивает из юбок заздравную просфору, из которой при молебне вынимается частица за чье-либо здоровье:

— Съешь просвирку. Вишь, частичку вынула за твое здоровье.

Я смотрю, на просфорке две зазубрины.

— А это еще за кого?

— А за брата твоего Василия, за болящего.

Я ем просфору.

— Бог с милостью, а бабка с руками, — говорит бабушка, подчеркивая этим свои возможности сделать мне добро. Дескать, я тебе еще пригожусь.

Потом на полати лезет отец. Я уже начинаю хныкать, плаксиво жалобиться, прошу пить, продолжаю канючить. Но отец не поддается на мои слезы.

— На живом все заживет, Ефим, — говорит он твердо и уверенно. — Болезнь, если бог поможет, дело избавное.

Он спрашивает, где болит. Я отвечаю ему вяло, невнятно и медленно:

— Крыльца болят, ломит всего, и холодно.

— Ты что это, Ефим, как жалобно говоришь, зачем веньгаешь? Ты мужик, не забывай.

Я опять приподнимаюсь, бодрюсь.

— Ну вот, — одобряет мои действия отец. — Вдохни, Ефим, потяни в себя, а потом издохни.

Я пытаюсь выполнить все, что он говорит, но ничего не получается. Падаю и моментально впадаю в забытье. Придя в себя, слышу из разговора отца с мамой, что я до крайности занемог, что меня дугой согнуло и в крюк свело и что это опасно.

— Вот и Ефимка пропал, — вздыхает отец.

У меня выступают на глазах слезы. Но отец видит это и сердито говорит:

— Неча нюни распускать.

Утром я просыпаюсь, укутанный в теплое и крепко связанный веревками.

И потекли дни и ночи в полудремоте-полубодрствовании, когда сон мешается с явью, озноб с жаром.

Наконец наступил перелом болезни, внезапный переворот в ее течении. Ночью однажды проснулся в поту, началась рвота с кровью. Отец пришел ко мне, осветил лучиной:

— Вишь ты, нагнойка прошла. Болезнь-то наружу вышла. Это хорошо. Раз покрылся струпом, значит, лихорадке конец.

Ушел с полатей довольный. Действительно, как только оспа выструпилась, так сразу стало легче. Вскоре меня перенесли с полатей на лавку. Всякий, кто ни приходил, вслух оценивал мое состояние и внешний вид:

— Вишь ты, изболел-то как, родимый, искрушился-то весь.

Бабушка давала объяснения:

— Всю зиму прохворал, че ты хочешь! Хворь-то, она и поросенка не красит. Слава богу, осталась кость живая, а мясо будет, мясом обрастет.

Поэтому, когда приходили другие соседи, ахали и охали, жалеючи меня: «Глянь-ко, выцвел весь, пожелтел и исхудал», «Ишь ты, как изныл от боли-то», — я бойко объяснял на манер бабушки:

— Хворь-то, она и поросенка не красит. Но, слава богу, кость жива, а живая кость мясом обрастет.

И все начинали креститься и быстро говорить:

— Помилуй, сохрани и оборони.

Приходила баба Шуня, угощала меня молоком и шаньгами. На Василия она смотрела неприязненно: никак не могла простить, что он носит пионерский галстук, — и говорила, отворачиваясь от него:

— Слава господу, хоть ошейник-то сняли, и то спасибо.

А меня поучала:

— Ты запомни, Ефимий, всякую болезнь на человека бог насылает.

— А для че? — интересовался я.

— Вырастешь — узнаешь, — отвечала она, — а сейчас слушайся господа бога твоего, делай угодное ему, внимай заповедям его, соблюдай все уставы его. И будешь здоров, и все радоваться будут, на тебя глядя.

Баба Шуня вещает, вспрыскивает меня водой, а я отвечаю ей покорно:

— Буду слушаться, буду делать угодное, буду внимать и соблюдать…

Она сладко гладит меня по голове, при этом пальцы ее как-то странно трепещут, подрагивая.

Мне и спокойно, и страшно, замирает сердце. Чувствую, что силы мои прибавляются от съеденных шанег бабы Шуни, а на душе будто праздник.

Бабушка, как и баба Шуня, тоже поучает меня в вере божьей, но уже по-иному.

— Ты, Ефимка, — говорит она, — больно-то уж не бойся и не убивайся напрасно. У каждого человека свой ангел есть. Он его и хранит. Твой ангел не даст тебе помереть.

— А у Василия ангел тоже есть?

— Есть.

— А у Саньки?

— У всех есть, а то вы все поумирали бы уже давно.

Это меня успокаивает и воодушевляет, а бабушка между тем продолжает вводить меня в свою веру:

— Ты, Ефимка, бога не бойся. Вот нужно тебе че, ты подумай али скажи шепотом: «Приклони, господи, ухо твое и услышь меня. Открой, господи, очи твои и воззри на меня». Да и скажи ему, чего тебе надобно. И когда спать ложишься, не забудь сказать про себя: «Помяни, боже, во благо меня!» Вслух не говори — смеяться будут. Не дай бог, отец или Василий с Иваном услышат — засмеют, да и мне попадет вместе с тобой. И вопче, бойся вышнего, не говори лишнего. Будь похитрей, не каждому правду-то можно говорить. А ты делай так.

Тут бабушка озирается по сторонам и продолжает:

— Нужно тебе, к примеру, побожиться или клятву дать, чтобы тебе поверили, вот ты и скажи громко, чтобы все слышали: «Да лопни глаза», — а сам подумай про себя: «бараньи». Потом поклянись: «Отсохни рукав» — вместо «рука». Вот так. И перед богом не согрешишь и перед людьми чист. И не по тебе, да для тебя. И не нравно, да полезно.

Выздоравливая и мало-помалу приходя в себя, я, лежа на лавке, долго припоминал, сколько же раз в течение всей жизни, которая в то время казалась мне бесконечной, господь бог испытывал меня болезнями. Получалось, что я переболел всем, чем только можно, и все жив.

Меня постоянно изнуряла чесотка. Я расчесывал ноги, руки, грудь до коросты. Тело свербило, покрывалось сыпью. Ночью было невыносимо. Болел трахомой. В глазах резало, а на свет смотреть невозможно было. Чтобы ликвидировать заразу, прижигали глаза ляписом. Было страшно и больно. Болел корюхой. Корь в то время проходила повально. Она протекала с большим жаром, с выступлением сыпи. Болели глаза и горло. Болел крапивницей. На теле выступала сыпь в виде ожога. Все тело чесалось. Болел скарлатиной. Сначала были жар и рвота, потом сыпь на шее, оттуда она переходила на грудь, спину, живот и, наконец, на ноги. Горели щеки. Потом — шелушение кожи, она сходила с рук и ног целыми пластами и чешуйками, как у рыбы. Болел золотухой, крупом. Часто вечерами, перед сном, была изжога — чувство жжения под ложечкой, в желудке или в горле, иногда с тошнотой и слюнотечением. Она отравляла мне жизнь, эта изжога. Видно, лук, редька, хрен — главная моя пища — были тяжелы для детского живота.

Часто нападала икота. Вдруг ни с того ни с сего судорожно всхлипываешь и отрывисто давишься на вдохе от невольного сжатия или дерганья глотки и диафрагмы. Иногда икота доводила до обморока. Когда я икал, бабушка шептала:

— Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его.

А мне советовала три раза прочитать молитву. Я читал — икота не прекращалась.

Мама предлагала:

— Испей водицы али потянись через себя.

Но и это не помогало.

— Изурочили робенка, — говорила мама. — Есть и у нас кто-то, видно.

Икота прекращалась сама собой, каждый раз порядочно измучив меня. Однажды отец сумел навсегда прервать ее. Он вошел в избу, разделся, услышал мою одуряющую икоту, недолго думая схватил меня с полатей через брус и прочно поставил на ноги:

— А ну, говори, что еще натворил?!

Я обезумел от страха. Отец был суров на расправу. И икота прошла.

— Вот как тебя лечить надо, — улыбаясь, сказал отец.

После этого икоты как не бывало.

Часто во время игр я разбивался. Ноги и руки были постоянно содраны, оцарапаны, набиты в разных местах. Лечение простое: если можешь дотянуться до раны, надо облизать ее, обслюнявить, и все пройдет. Ссадины и царапины лечили подорожником, прикладывая лист к ушибленному месту. Когда я разбивался и ревел, тетка Таня приговаривала, успокаивая:

— Конечно, рази не больно! По живому-то мясу хоть гладь, хоть скреби, все больно.

Если я расшибался так, что из носа или изо рта появлялась кровь, или разбивал голову, тетка Таня поила меня каким-то снадобьем. Натирала в молоко красного камня, молоко приобретало алый, почти оранжевый цвет. Признаюсь, молоко я так любил, что частенько прибегал к обману. Прихожу домой со слезами.

— Что с тобой?

— Головой ударился больно.

Мама делала массаж головы, а тетка Таня натирала камня, и я с тайным восторгом пил алое, густое и сладкое молоко.

Болезни я вспоминаю еще потому, что им сопутствовали всегда одиночество и тоска.

Конечно, чаще всего я болел осенью и зимой, поэтому и в памяти остались картины этих сезонов. Я сижу у окна. На дворе осень. Я вижу, как груды облаков уходят на север. Они холодные, белоснежные, как зимой. А небо яркое, влажное и голубое. В полдень еще светло. На осине, черемухе и рябине редкие золотые листья. Они сквозят и трепещут на фоне неба. На сучьях и листьях весь день держатся льдинки. Они качаются, высвечиваются под солнцем как хрусталь, тают, уменьшаются в размерах и пропадают.

Я пересаживаюсь к другому окну. Отсюда мне видно, как за домом бушует ветер. А дома уютно. Двойные рамы заклеены и замазаны к зиме. Печь тепло вытоплена. Изба приготовлена к стуже, которая откуда-то только еще подбирается. По улицам, по задам, конопляникам и гумнам кружит ветер. Он несет с собой желтые листья и подметает ими дорогу. Я думаю с тоской и радостью, что до первого снега недалеко, что как-то вечером я усну, а утром проснусь и увижу, что все белым-бело, как во сне. Земля становится пустынной, ветер, дождь, мгла гладят, чистят, охаживают ее. Птиц уже нет. Вороны и галки не в счет. Все замерло до весны.

Я сижу один. Санька спит, Василий болеет. Внезапно наступает темнота, и мне становится страшно. Мама кричит, чтобы я убирался на полати, потому что в окно дует. И когда бы я ни глядел на улицу осенью, я вижу только, как тучи идут без конца. Они плывут гряда за грядой. И редко кто пройдет по улице. Вот только что отец вышел из дому и прошел мимо окна, крупно шагая, а сейчас уже его следы под дождем у крыльца расплылись и наполнились водой.

Но вот наступила зима. Я снова сижу один и до боли в глазах смотрю в предвечернюю серую тьму. А вечером, когда восходит луна, от ее света переплеты рам дают страшные кресты на деревянном, выскобленном до блеска полу. На улице луна освещает белый снег, над ним, как дивная пудра, снежная пыль. Она колышется — то вздымается, то ниспадает. И в этой мутной среде голая черемуха с черными сучьями шевелится от ветра и снега. Но вот уже воздух очищается, снежная пыль оседает, и чистая, светлая луна смотрит настороженно в окно. Все в избе светлеет, кресты на полу пропадают. Мгла, которая только что пугала меня, исчезает, а с ней улетучивается и напрасный страх.

Эти зимние вечера с их мглой, светом и лазурью, которые запомнились мне в связи с одиночеством и болезнями, не выходят из моего сознания, когда я думаю о раннем детстве.

Когда приходят взрослые и зажигают лучину в поставце, я ладонью закрываю от себя свет и вижу, как нежно просвечивает рубиновая кровь в моих пальцах, и принимаю это как символ жизни, которая побеждает болезнь.

Настало время, когда я, переболев всеми болезнями, настолько окреп, что, казалось, меня уже ничто не может взять. Я был худ, низкоросл, не отличался особой физической силой, но болеть перестал. В ненастную погоду по-прежнему возвращался домой с мокрыми ногами, продрогший до мозга костей, но последствий никаких не было. В школе то и дело были свинка, грипп, ангина, но меня это все миновало.

Зато начала болеть бабушка, которой, казалось, сносу не будет.

Она совсем занемогла, когда, вступив в коммуну, мы переехали жить в поле. Там коммунары построили два огромных (по нашим масштабам) двухэтажных жилых дома, кухню, столовую, баню, дворы: конный, скотный и свинарник. Все было новое, добротное, невиданное. Мы торжествовали и смотрели на новые дома, в которых нам предстояло жить, как на роскошные дворцы, а жизнь в них нам представлялась заманчивой. И в этой обстановке всеобщего подъема и радости любовь бабушки к неприглядному быту, в котором мы жили до коммуны, была непостижима. Она была насмерть привязана к старому. Ее пугала широкая деревянная лестница, которая вела на второй этаж, она боялась входить в уборную. Бабушку пугали огромные окна в комнате. Она говорила, что как только подует ветер, так сразу все рамы вылетят. Она была привязана к своему прежнему жилью, в котором прошла вся ее безрадостная жизнь, как зверь к своему гнезду или норе. Кроме того, попав в новые условия, бабушка почувствовала себя ни на что не годной. Коров кормили и доили доярки, за лошадьми ухаживали конюхи, хлеб пекся в пекарне, еду готовили в столовой. Комната, в которую нас поселили, обогревалась маленькой печкой, в которой нельзя было ни хлеб испечь, ни обед приготовить. Обобществлено было все: не только скот, птица, инвентарь, но и предметы быта, вплоть до ножей и ложек. Бабка Парашкева ходила озабоченная, грустная и неприкаянная. Иногда она еще была в силах шутить:

— Куда я гожусь? Я счас, как старая корчага, никому не нужна. У нас ведь все обчее. А я кому нужна?

Мне она постоянно рассказывала, что у нее в коммуну забрали новенькую сельницу, которую она только что купила, а лавки, на которых сидели еще прадеды, пришлось выбросить — в новой комнате их некуда было поставить, их заменили табуретки.

Наступило время, когда бабушка окончательно сдала. Раньше она хвасталась, намекая на себя:

— Стар гриб, да корень свеж.

Потом уже заявляла, и это была правда:

— Плоть немощна, да дух добр.

Затем появились другие мотивы:

— Садился — бодрился, а сел — свалился. Охо-хо. Здоровье-то мое зелено пожато, сыро съедено.

Бабушка то и дело жаловалась:

— Стала беспамятная, будто муха.

Наконец начала о смерти думать, побаиваться ее:

— Старость не радость, да и смерть не корысть. Не находка, говорю, смерть. Больно не хотца умирать-то.

И все чаще упивалась воспоминаниями:

— Эх, я молода бывала, дак на крыльях летала. Стара счас стала, дак на кровати лежу. Бывало, ох, мужиков проклятых любила. Сказать смешно, да и утаить грешно. А счас че? Съела бабка Парашкева зубы, остались язык да губы. Только позубоскалить и осталось. Дак ведь не до смеху теперь, здоровья-то совсем не стало. А ведь если по правде говорить, то как мы жили прежде-то? Так-то не работали, не ломали. Летом от зари до зари, что говорить, зато зимой, кажись, сиди на печи да три кирпичи. Дак опять есть нечего, не работали, зато голодом сидели. Да что ни год, то робенок. Детей было в каждом доме как в комарище. И ведь каждого жалко. Даже у всякой собаки своя кличка имеется, а тут ведь робенок — как ни поверни, своя кровь. У себя-то во рту каждый зуб болен.

Болезни у бабки Парашкевы пошли самые разные. То у нее зубы все выболели, и она посылает меня в огород за хреном: говорят, он заглушает зубную боль. То у нее костолом начинается, и тут бабушка не может без исторических параллелей.

— Вот, Ефимка, был когда-то повальный костолом по всей Расее, — говорит она. — Вот кости-то болели, у всех подчистую.

То начинается ломота простудная, ревматизм — в мышцах и сухожилиях. То у нее ноготь отболел: То коченеет вся, цепенеет, застывает и твердеет, становится недвижной и бесчувственной. То отрыжка.

— Душа с богом беседует, — объясняет бабушка.

Однажды она в присутствии деда Гаврила, коммунарского конюха, по прозвищу Заяц, расхвасталась.

— Склад-то у меня, я те дам, какой был, — вспоминает она о своем телосложении в молодости, — а счас карга каргой, будто пень выворотили. Вот ведь до чего человек в старости дойти может.

На это Гаврил Заяц ехидно ухмыляется. Уж он-то знает, какой она в молодости была. Но бабушка не такова, чтобы в обиду себя давать. И ухмылка Гаврила Зайца ее раздражает.

— Считал бы у себя во рту зубы, чем ухмыляться-то, — говорит она ему раздраженно, потом успокаивается и начинает убеждать: — Сколько слез и огорчений я за свою жизнь видела несчастную! Вот она куда, красота-то, пошла. Сколько страданий вынесла! А рази морщины-то не через них к нам приходят? Ты вот подумай своей головой-то. У тя ведь голова-то есть, куда она может деться?

Потом смотрит на меня, на Саньку, который тоже внимательно слушает перепалку, и говорит Гаврилу Зайцу:

— Погли-ко, голова-то у всех есть. У тя тоже должна быть.

И что всего удивительнее, чего бы с бабушкой ни случилось, она сразу обращается ко мне.

— Вишь, Ефимушка, держалась кобыла за оглобли, да упала, — виновато, как бы оправдываясь за свою болезнь, говорит она.

А я уже забыл, что сам когда-то болел и тоже нуждался в помощи. Мной уже овладело заблуждение, свойственное всем здоровым детям. Я считаю, что все люди должны быть здоровы, а кто болен, тот либо притворяется, либо сам виноват.

Бабушка просит меня помочь ей одолеть недуг, который захватил ее. От меня требуется немногое: взять у нее бутылочку и в уборной залить ее жидкостью, которую бабушка считает лучшим своим лекарством от всех внутренних болезней. Почему-то не чья-нибудь, а именно моя ее вылечивает. Я, конечно, отказываюсь. Мне не жалко, но как-то стыдно перед самим собой. Да и ребята дразнят.

— Ей-богу, не хочу, — говорю я, выскакивая пулей из уборной и возвращая бабке Парашкеве пустую бутылочку.

Бабушка не верит. Мне кажется, потому, что моей божбы в таком виде недостаточно, и я усиливаю ее:

— Вот тебе истинный крест, не сойти мне с этого места, если я вру.

Но, помня советы самой бабушки, про себя думаю: «Не сойти мне с этого места, если я не вру». Она все понимает и обижена в лучших своих чувствах. И за что такая неблагодарность?

— Не божись, антихрист! — кричит она на меня, — Кровь носом пойдет. Не остановишь!

В конце концов я сдаюсь и снова направляюсь в уборную. Когда я возвращаюсь, бабушка отпивает из бутылочки и говорит в свое оправдание:

— Ты думаешь, блажь, мол, у бабки. Да кабы я была здорова, нечто я тебя просила бы? От здоровья кто же лечится? Ты сам подумай. Если ты мне не поможешь облегчением, то где же я его возьму, здоровье? Здоровья-то ни за какие деньги не купишь.

Хотя, если можно было бы купить здоровье за деньги, это ничего не изменило бы: все равно у нее денег никогда не было.

— Грызет она меня, болезнь проклятая, как ржа залезо. Уж так мучает. А выпью твоей водички, и все проходит.

В знак благодарности бабушка вытаскивает из множества длинных и широких темных юбок такой же темный кусок сахара и говорит, зная, что я стыжусь брать у нее такие грязные куски:

— Ты не бойся, Ефим, брюхо не зеркало: что попало в него, то и чисто.

У меня в детстве было благоговейное отношение к сахару, поэтому я, истекая слюной, беру кусок и укладываю его под язык, чтобы таял медленнее.

Мне кажется, что мы ведем себя постыдно, и я куда-нибудь, к неудовольствию бабушки, исчезаю. Она, конечно, думает, что я не понимаю добра и расту неблагодарный.

С каждым годом бабушка, старея и болея, все более и более становится суеверной и набожной. Выходя из дому, она крестит окна и двери. Постоянно «чурает» себя и ограждает словами:

— Чур меня, не тронь меня, нечистая сила.

— Да кто тебя тронет, старая, кому ты нужна этакая? — спрашиваю я, повторяя чужие речи.

— Не зарекайся, — отвечает она. — Ему, дьяволу-то, все равно, что робенок, что старик али даже старуха. Все едино душа. Ему бы только душу смутить. Оскоромилась нонче, вот и заболела, — объясняет она происхождение какой-нибудь новой своей болезни. — Съела в постный день скоромного, блудница этакая. На днях гости были, чай пили, всю посуду измолочнили, проклятые. Вот и болею.

Часто бабушка у своей постели вставала на колени и, устремляя взгляд на иконку, спрятанную в изголовье так, чтобы никто не видел, осматриваясь по сторонам и вздрагивая при каждом шорохе, проговаривала с чувством:

— Горе мне, ибо господь приложил скорбь к болезни моей. Изнемогаю от вздохов моих и не нахожу покоя, господи.

Последнее время бабушка начала скрывать от отца свою набожность, потому что он вступил в партию и не только выбросил из дома все иконы, но и терпеть не мог, когда господа упоминали в разговорах. Василий был пионер и снова, выздоровев, ходил с красным галстуком, а Иван — комсомолец и тоже считал, что с богом надо бороться. Единственный, кому бабушка могла еще показывать веру свою и набожность, был я, поэтому от меня она не скрывалась.

До сих пор помнится мне такая картина. Старая, бессильная бабушка с трудом опускается на колени перед маленьким образком, повешенным на гвоздик около кровати, и шепчет молитвы, и говорит господу о болезнях, и просит его о здоровье. Зимний ветер с неистовой силой швыряет целые тучи снега в большие застекленные рамы, и слышится только тихий говорок бабушки, легкий шорох сухого снега и позвякивание стекол. После бабушка, опираясь руками на кровать, с трудом поднимается, снимает образок с гвоздя и прячет его под постель, чтобы никто не обнаружил. И лицо у нее светлое, довольное и хитрое, будто она обхитрила всех, даже самого господа бога. Она надеется на выздоровление. Мне тоже кажется, что она будет здоровой, потому что ведь я-то поборол все болезни.

Митроша Косой был посмешищем всей деревни. Никто его за человека не считал. Так, отребье, а не человек. Охвостье или мякина. Отец не любил его и презрения своего не скрывал. А мне по малолетству казалось, что Митрофан достоин жалости и участия.

Однажды парни-озорники подняли угол дома Митроши Косого на руках и подложили под него шапку. Слух об этом прошел по всей деревне. Мы, конечно, прибежали посмотреть. Митроша ходил около дома убитый горем.

— Эдак-то, — сказал он, сокрушаясь, — они возьмут да и опрокинут его как-нибудь ночью. Вишь, они какие здоровые. Да и шапки жалко. Отдали бы мне, дак я бы еще поносил.

Изба его, сделанная по-дымному, крытая соломой и поросшая сверху донизу темно-зеленым мхом, как старый гриб, чудом держалась на подпорках, будто подбоченилась, руки в боки поставила. Середка крыши провисла, как хребет у старой кобылы. Такой развалюхи не было ни у кого. Как они там жили, Митроша, его жена и их многочисленные дети, было загадкой.

Хотя и бедно жила деревня Малый Перелаз, но все дворы были обнесены у кого изгородью, у кого даже забором. Только Митроше Косому нечего было огораживать: ни хлева, ни конюшни, ни сарая, ни гумна у него не было. Были у него когда-то ворота, и те развалились, а потом в печь пошли. Даже амбар как-то зимой Митроша на дрова продал.

Митрофан давно примирился с бедностью и безысходностью своего положения. Но причину нищеты видел в некой предначертанной свыше судьбе.

— Не оттого оголел, — объяснял он, — что мало работал или сладко пил-ел, а так богу угодно. Судьба.

На самом-то деле он был ленив. Вот за это главным образом отец и не любил его. В деревне смеялись, что Митроша Косой полатями печь топит, лишь бы только в лес не ездить. Когда ему указывали на печальное состояние его дома и укоряли в безделье, он объяснял:

— В дождь крыши не кроют, а в вёдро незачем — и так сухо.

Лень и ничегонеделание свое он оправдывал довольно убедительно. Видимо, немало думал об этом.

— Вот ты, — говорил он, например, мужику, который был богаче его, — рано встаешь, поздно спать ложишься, в богатстве живешь. Ведь правда? А я ем не досыта свой хлеб печали, зато мне бог дает сон сладкий. Рано ложусь и поздно встаю. Вот и прикинь.

При этом в упор глядел единственным глазом своим и заканчивал свою речь так:

— А что касаемо пользы от богатства, то ведь и ты золото не ешь, и я камень не гложу.

Так он украшал горделивыми разговорами свою бедную, голодную и убогую жизнь.

Будучи бездельником, он трудом занимался только по крайней нужде, когда совсем есть было нечего. Конечно, от такой работы он никогда удовольствия не испытывал, а оно-то, это удовольствие от труда, и помогает человеку переносить самую тяжелую и безрадостную жизнь.

Когда на столе было шаром покати, Митроша набивался к кому-нибудь подсобить в работе, чтобы потом его покормили и с собой дали. А бывало это как раз в то время, когда надо пахать, сеять, жать или молотить, поэтому земля у него была запущена, а хлеба никогда до нового года не хватало.

Зимой Митроша тоже иногда подрабатывал. Надо сказать, зимы в те годы были снежные. Избы заносило по крыши. Утром, если накануне был сильный буран, Митроша вылезал из своей лачуги и в надежде на вознаграждение деревянной лопатой откапывал какого-нибудь соседа, прокладывая в снегу траншею от дороги к его дому.

Летом девки плясали по ночам у дома Митроши (какой хороший хозяин допустит это у себя под окнами!), а зимой он сдавал им всю избу, сам с бабой и детьми лежал на печи. За это девки есть приносили. Митроша немало гордился этим.

— У наших ворот, — говорил он, — завсегда хоровод.

Нельзя сказать, чтобы Митроша был прожорлив. Постоянное голодание просто приучило его каждый раз наедаться впрок. Когда приглашали к столу, он, не стесняясь, усаживался надолго и приедал все, что попадалось на глаза, будто ел последний раз в жизни.

Нужно было видеть Митрошу Косого, когда, закончив еду, он переваривал обед. Какое-то время он кротко и блаженно сидел, погрузившись в задумчивость и сытое спокойствие. Потом начинал икать. По мере наступления сытости у него пробуждалась совесть.

— Разве бы я кланялся всем вот так-то, если бы не брюхо? — говорил он. — Когда я не поем, дак вся моя утроба от боли разрывается.

То подолгу голодая, то время от времени переедая, Митрофан страдал плохим пищеварением. Почувствовав тяжесть в желудке, он не мог дождаться, когда его кто-нибудь накормит, ибо единственным средством против этого недуга считал прием новой порции пищи.

Растеряв человеческое достоинство, Митрофан был угодлив, труслив, поскольку жил на подачках.

Когда его кормили после работы, то богатому хозяину он говорил с восторгом:

— Вот ты подумай: чем богаче мужик, тем щедрее. А ведь по себе знаю: чем больше имеешь, тем больше хотца. Богатство есть вожделенное приобретение в жизни.

В другом доме, где богатством и не пахло, он пел совсем другое:

— Вот замечаю я, кум, по бедности по своей: чем беднее, тем щедрее. Излишек в пище и одежде предосудителен. А как же!

Обычно кормили его без всяких церемоний. Хозяин распоряжался:

— Налей-ко ему, мать, в лохань.

Митрофан не обижался, на издевку отвечал достойно:

— А я в чужом добре, кум, бесспорник: в чем поставят, в том и съем.

Ему наливали в бадейку похлебать старого супа из картошки. Естественно, остатки человеческой гордости, которые еще где-то прятались у Митрофана, протестовали против столь невежливого обращения, но опасение остаться голодным делало его покладистым и малодушным.

— А че обижаться-то? — говорил он себе. — Собака достойна корму. И то добро, что до нас дошло. Вот если бы еще детям дали и бабу покормить чем-нито!

Когда Митрофан не был уверен, что его угостят по-царски, то пытался разжалобить хозяина:

— Ты, может, не знаешь, как голодному-то тяжело? Душа моя во мне как ребенок, которого от титьки отняли. Ожидает она, утроба моя проклятая, еды, будто ночной сторож утра.

Если хозяин молчал, Митроша подходил с другой стороны и пытался его расшевелить:

— Взглянь глазком, кум, сделай с праздничком.

Митроша льстил, блином масленым в рот лез, лишь бы покормили да чего-нибудь домой дали — птенцы его в гнезде ждали голодные.

Митрофан приходил к нам, когда отца не было дома.

— Смотрю я на вашу жизнь, — обычно говорил он, — и радуюсь. Живете вы в счастье да изобилье. Мир и покой у вас в доме. А дети ваши — наследие от бога, награда вам.

Мы с Санькой замирали на полатях — уж очень нам нравилось, как Митрофан хвалит нашу бедную жизнь. Он, видимо, понимал, что мы радуемся его словам, и продолжал лить елей в души маме и бабке Парашкеве:

— Не оставят они отца и мать в стыде, ни Иван, ни Василий, ни Ефим, ни Александр, девку-то я уже и не знаю как звать. Да благословит вас господь, и увидите вы благоденствие во всей жизни своей, не то что я несчастный и оставленный богом.

Бабка Парашкева слушала его, открыв рот. Тогда Митрофан переходил к маме:

— И ты такая добрая да ласковая, и сердце-то у тебя золотое, и на свет-то ты родилась мужикам на радость. Это уж сразу видно. Такой уж тебя бог сотворил.

Мама смотрела на него одобрительно: какой же хороший мужик, этот Митрофан. Польщенное самолюбие кого угодно превратит в простофилю.

Митроша Косой любил выпить. При этом он обычно вспоминал о боге.

— Ты, кума, подумай, — говорил он маме и одновременно обращался к бабушке: — Да и ты, бабка Парашкева, послушай. Правда ведь, всякая тварь бога хвалить должна? Так вот и я. Я когда стакан подыму, дак ведь ни разу не забуду сказать: «Ну, с богом!» Ни одного стакана без бога не приму, оттого он мне и здоровье дает.

Бабка Парашкева насмешливо ухмылялась:

— Допраздничный ты гуляка, Митроша, вот ты кто. Тебе бы только к вечеру напиться.

— Ох, бабка Парашкева, обижаешь, — смиренно отвечал он.

Вечно голодный и помыкаемый всеми, Митроша Косой, выпив и наевшись, снова обращался к богу, утешаясь верой в него.

— Все от бога, — говорил он. — Хотя и хлеба нет, и надеяться не на что, а я всегда радуюсь о господе и веселюсь, потому он сила моя, он на стороне бедных. Куда богатого конь везет, нашего брата безлошадного бог несет.

Постепенно пьянея, Митроша начинал хвалить свою жизнь и рассуждал так:

— А много ли мне надо? Кто малым доволен, тот у бога не забыт. Это перво-наперво. А потом, бабка Парашкева, и тебе, Серафима, скажу по чести: меня вся волость любит. Вы спроси́те: кто не знает Митрошу Косого? А спроси́те: кто не любит? То-то. Богатому такого уважения да дружбы ни в жисть не знавать.

Иногда Митрофан перепивал. Тогда у него сначала пробуждался интерес и зависть к хорошей жизни, которой, по его мнению, жили окружающие.

— Хорошо, поди, жить в изобилии, — мечтал он, и слезы текли по его дряблым щекам.

Потом он начинал плакать навзрыд и скрипеть зубами, но быстро успокаивался и утешал себя:

— Дак ведь сверх земли не положат и нищего похоронят. Че я уж убиваюсь-то так!

— Похороним, Митроша, похороним, — уверенно говорила бабка Парашкева, — ты только умри.

Митрофан снова рыдал. Теперь уже его успокаивал дедушка, который тогда еще был жив:

— Не слушай ее, Митрофан. Баба она и есть баба.

Митрофан снова успокаивался и говорил:

— Ох, дед Ефим, моя баба тоже была крапива, не лучше твоей, да на нее мороз пал. Болести разные пришли, дак спокойная стала. А то ведь никак, бывало, к ней не подъедешь. И бил ее, и пужал. А сейчас вот поутихла: болеть начала, успокоилась. Вроде лучше стала, и мне не жисть, а рай наступил. Теперь-то я не боюсь никого, кроме бога самого.

Митроша в это время становился противным, и мне хотелось, чтобы его поскорее вытурили.

Иногда с Митрофаном выпивал и дед Ефим. Тогда Митрофан предлагал:

— А что, дед Ефим, за хлеб, за соль, за щи, за винцо хозяйке спляшем, песенку споем? Как ты?

И наступало веселье. Митрофан тяжело отрывался от лавки. Дедушка начинал сидя притопывать. Их старческие фигуры изображали отраду, веселье и удаль. Оба впадали в радостное расположение духа.

— Вот почему я пью, — объяснял Митрофан. — Для веселья токмо. Ох, веселая голова моя, беззаботная!

Глаз у Митроши блестел от вина, и хмель седел в кудрях старика.

— Пей вино, да не брагу, люби девку, а не бабу, — начинал речитативом Митрофан. Он ходил по кругу, приседал и притопывал, руками размахивал, ноги вскидывал то вверх, то в стороны. Дедушка следовал за Митрошей, припевая:

— У нас вино по три деньги ведро, хоть пей, хоть лей, хоть окачивайся.

— Запили заплатки, загуляли лоскутки, — говорила мама со смехом и укоризной, глядя, как пляшут пьяные Митроша Косой и дед Ефим.

— Ой вы, девки мои, веселянки мои, — пел Митрофан, — глядя на пиво, и плясать хорошо.

Потом все успокаивалось, и на Митрошу нападал жор. Мама подкладывала картошки, луку, хлеба, подливала квасу. Все исчезало моментально. Довольный своей сытостью Митрофан хвалился:

— Опричь хлеба святого да вина проклятого всякая пища приедчива.

Потом, видно, у Митрофана пробивалась совесть. Он благодарил хозяев:

— Уж так употчевался, что хоть выжми.

Оправдывая свое нахлебничество и побирательство, говорил нашим:

— Когда уродит господь хлебушка, тогда и мы бражки наварим.

Дед Ефим кивал и поддакивал, а бабка Парашкева не была столь легковерной.

— Ну да, дождешься от тебя, когда не посеял ничего, — говорила она Митроше.

Но Митроша Косой был не настолько глуп, чтобы ссориться. Он пускался на хитрость, чтобы показать, что не обижается.

— Ну, к нам загащивайте, — приглашал он хозяев.

А бабушка и тут не могла ничего поделать со своим характером.

— У пьяного семь коров доится, — говорила она насмешливо, — а проспится, так и переходницы нет.

Но Митроша гордо выдерживал молчание. Он подходил к деду Ефиму и чмокал его в ухо, намеревался расцеловаться с женщинами, но бабка Парашкева отмахивалась от него и с угрозой говорила:

— Иди-иди. Уходи.

Митроша смотрел растерянно, а дедушка старался его успокоить:

— Ниче, Митрофанушко, ниче. Слышал, поди, с нового году всех старух в воду?

Выходя из избы, Митроша замечал висевший на стене хмель, обнимал его, вдыхал шумно запах, пытался переступить порог, спотыкался и падал в сени.

— Вот до че допил, — говорила бабушка, — сам себя не видит.

А дед Ефим, увидев, как Митроша упал в холодных сенях, с жалостью произносил:

— Митрофан-то совсем с изъяном стал. Вишь, уже на ногах не держится. А выпил-то, кажись, всего ничего.

Когда дед и Митроша пили и ели, а потом пели и плясали, казалось, до чего было хорошо. А когда дед говорил неразборчиво, слюни текли по бороде и сам он еле на ногах держался, а Митроша пьяный в сенях валялся, как свинья, на душе становилось тяжело, противно, будто проглотил что-то нечистое и вот-вот тебя вырвет. Я укладывал Саньку на полати и говорил ему тихо, чтобы никто не услышал:

— Я бы все это вино свиньям вылил.

Санька шептал в ответ:

— Давай возьмем и выпустим, когда днем все уйдут.

Но договор наш оказывался невыполнимым: когда днем мы улучали момент, чтобы осуществить задуманное, то пьяной браги нигде не могли найти — этот продукт у нас не застаивался.

Как-то бежал я по деревне и вижу: у дома Степана Фалалеева, самого богатого мужика, стоит Митрофан с пустым мешком в руке. Он робко скребется в стекло и тихо, неуверенно произносит:

— Миколаич.

Опять поскребет и снова просит:

— Миколаич.

Степан выходит на крыльцо.

— Ну, че те? — спрашивает он лениво.

— Да ведь к вашему благонисхождению. Прояви смирение и милость, низойди ко мне, Миколаич. Прости прегрешения мои.

— Опять займовать пришел? — грубо прерывает его пение хозяин.

— Помилосердствуй, Степан Миколаич, вишь, житье у меня какое. Жить нечем, и умереть не дает господь. Совсем нужда заела.

А Степан в это время внимательно наблюдает за уткой, которая деловито ходит по двору и энергично подбирает все съестное, и, показывая на нее, говорит:

— Ты посмотри: все жрет. Видно, прожорливее тебя, Митрошка, да утки нет никого.

Митрофан униженно хмыкает, изображает смешок и поддакивает:

— Истинно, Миколаич, жрет, только за ушами трещит. Позавидуешь.

А Степан поворачивается, входит в сени и захлопывает дверь. Митрофан опять подходит к окну и скребет по стеклу. Степан выходит.

— Миколаич, — начинает упрашивать Митрофан, — черпни мучки в котомку, и все. А то баба совсем заела.

Но Степан неумолим:

— Я тебя уже с бирки срезал.

— Миколаич… — тянет Митрофан.

— Я с тобой уже счет кончил. Я тебе долг простил. Че те еще?

Но Митрофан не собирается уходить.

— Спаси и помилуй меня, Миколаич. В день бедствия избавит тебя господь, сохранит и сбережет твою жизнь. И блажен ты будешь на земле.

Степан ухмыляется, а Митрофан продолжает:

— А заткнешь ухо от вопля бедного, так сам будешь вопить и не будешь услышан. Учти, Миколаич: богатого и бедного один бог создал.

Степан замечает в его сладкой речи тайную угрозу и прикрикивает:

— Ну-ну, ты выспрашивай, да не выстращивай! Угроза не просьба.

Говорит он строго, а сам все-таки направляется в дом за мукой и безменом.

Когда Степан выходит с мукой и безменом, Митроша даже подпрыгивает от радости. Заметив это, Степан произносит, чтобы попугать его:

— Ты, Митрошка, должник несостоятельный, безнадежный.

— Дак я же ведь прошу не даром.

— Ишь ты, даром. Чего загнул! Даром-то скворец гнездо вьет.

— Дак ведь скажи, сколько возвратить, так и будет.

— А ты сам сообрази, что вернее-то.

Митроша хлопает глазами и разводит руками, а толку нет. Потом его осеняет:

— Я тебе десять ден отработаю по лету.

Степан доволен. Но в это время к ним подходит отец. Он с ходу начинает попрекать Митрофана:

— Че это ты, кум, больно себя унижаешь?

— Дак ведь на него, как на солнце, во все глаза-то не взглянешь, — начинает оправдываться Митрофан.

Но отец не слушает его ответ, а обращается к Степану:

— А ты че это безменом-то вешаешь? А ты знаешь, что безмен еще царь запретил, а ты при советской власти? Али тебе это незнамо?

Отец берет у Митрофана мешок с мукой, подступает к Степану, норовя выхватить безмен.

— Дай, говорю! — кричит он на Степана. — Дай без греха!

Степан отдает. Отец подзывает меня:

— Ну-ка, Ефимка, погляди. Я не вижу тут ничего. У тебя глаза-то острее.

Митрофан выравнивает груз на безмене. Я гляжу, где оказалась подвижная точка отсчета.

— Десять по фунту — это десять фунтов, — рассуждаю я вслух при общем молчании. — Затем десять по два фунта — это будет двадцать фунтов. Десять да двадцать — получится тридцать фунтов.

— А сколько в пуде? — спрашивает меня отец.

— Сорок, — отвечаю я.

Тогда отец набрасывается на Степана:

— Ну, гляди, бессовестный! Ребенок знает, а ты не знаешь?

Митрофан поддерживает отца:

— Сплутатор настоящий. А то как же?

— Ну, ошибся, — оправдывается Степан. — С кем не бывает.

Митроша и за ним повторяет:

— Это точно. С кем не бывает.

Но отец входит в сени. Ставит мешок на весы, кладет пудовую гирю и указывает:

— Давай еще десять фунтов.

Степан насыпает.

Я собираюсь уходить, когда Степан кричит в избу:

— Анна! Где ты там?

— Ай, Степан Миколаич! — откликается жена.

— Ну-ко, принеси ковшик!

Анна приносит брагу в ковше. Все отпивают: сначала отец, потом Степан, последний — Митроша Косой. Анна снова приносит. Все опять отпивают в той же последовательности. Степан ухмыляется:

— Так бы вот и сразу, по-мирски да по-людски. А то «бессовестный»… А я еще с утра думал: что это левое ухо горит? Напраслину слушать, думаю. Так и есть. Кто еще похвалит или правду скажет? Время теперь не такое. Советская власть.

Отец хмурится, но ничего не отвечает. Прощаются. Степан выходит провожать. Я тоже выскакиваю из дому и стою в стороне: от пьяных всего можно ожидать, так что осторожность не помешает.

Степан вдруг говорит, обращаясь к отцу:

— Вот ты, кум, меня завсе стыдишь да ругаешь.

— Ну?

— А ты-то, Егор Ефимович, сочувствующий… Ведь слово-то какое придумали! Ты-то во что кладешь совесть свою, во что оцениваешь? Ну, Митрошка Косой, это ладно. Его и за человека-то никто не считает. А ты-то? Тебе человек ковш браги поставил, так и басок больно стал?

Отец хватает Степана за грудь. Митроша подпрыгивает и выкрикивает:

— Дай ему, Ефимыч, дай!

— А ты сперва муку возверни! — кричит Степан.

И тут Митрофан не выдерживает:

— А-а-а, да провались она вся!

Митроша торопливо и судорожно развязывает мешок и начинает высыпать муку на зеленую траву вокруг себя.

— На́ тебе! — кричит Митрофан. — Подавись ей, сожри ее вместе с землей-матушкой!

Я прибегаю в дом Митроши Косого, чтобы сообщить его жене о случившемся.

Через какое-то время Авдотья Косая, получившая такое прозвище по мужу, и трое ее детей уже собирают муку, рассыпанную по траве. Митроша стоит и смотрит на них виновато.

— Глаза бы мои на тебя не глядели, — ругается Авдотья. — Лопнуть никак не может. Все глохчет и глохчет.

Вот тебе и «не боюсь никого, кроме бога одного» — стоит перед бабой и слов не находит. Авдотья кричит на всю улицу:

— Гордость-то свою не показывай! Где она, гордость-то твоя? Вот они, проклятые, вся гордость твоя, — Авдотья показывает на ползающих по траве детей. — Больше другого-то ничего не умеешь.

Но Митрофан мало-помалу приходит в себя.

— Ниче, Авдоть, будет и на нашей улице праздник, — говорит он, стараясь успокоить бабу.

Но та успокоиться не в состоянии, поэтому продолжает орать:

— Да у тя он, праздник-то, почитай, кажин день! Нашел чем обрадовать!

— Ты, баба, замолчи. Советская власть… — начинает Митроша грозно, но Авдотья ревом заглушает его голос.

Митроша тяжело нагибается, встает на колени, начинает обирать муку с травы и жалуется на моего отца:

— Ох, Егор, Егор, вишь, что наделал!

Отец смотрит на него с презрением и говорит:

— И это человек? Разве это человек?!

А мне Митрофана жалко, и в то же время все внутри меня протестует против того, как он ведет себя.

Когда Егор Житов создавал коммуну в деревне Малый Перелаз, мой отец был против того, чтобы в нее принимать таких, как Митроша Косой.

Егор Житов учил отца:

— Беспартийный ты, Егор Ефимович, потому и рассуждаешь так. Советская власть должна опираться на самых беднеющих.

— Так он же бездельник. Он ведь, когда ночным сторожем по деревне ходит, ни разу в колотушку не ударит, всю ночь спит.

В порядке очереди все мужики отбывали эту повинность.

— А ты подумай-ко, Егор Ефимович, почему это, — разъяснял Егор Житов. — Ну-ко, покумекай. А разве не потому, что за свое добро ему не страшно? Мокрый дождя не боится. Ну, че у него украсть можно? А ты погляди еще и с другой стороны. Стучи он колотушкой, так, не дай бог, спугнет кого-нибудь. А так, пока он спит, глядишь, кто-нибудь и осмелится да у богатого че-нито украдет. И то бедняку радость.

— Не-е-ет, — упорствовал отец, — не выйдет из него коммунара, из этого нахлебника. Он уж родился таким.

— Ну и что? — продолжал разъяснять Егор Житов. — Мы должны выварить его в коммунарском котле, чтобы от него все, что от царя есть, отвалилось. Чтобы он стал трудящимся, как мы все.

— Не будет он трудящим, — настаивал отец, — помяни меня.

Митрошу Косого в конце концов приняли в коммуну. Но работать он не хотел.

Однажды я услышал разговор отца с Митрошей в конторе. Отец спрашивал сурово:

— А вот скажи мне, Митроша Косой, зачем ты в коммуну вступил?

— Дак ведь все пошли, и я не хуже других, — начал весело Митрофан.

— А оказалось, что хуже. Все работают, не жалеют себя. Только ты отлыниваешь. Исключим тебя за то, что работать не хочешь.

— А кто работать хотит? — поднялся Митроша. — Кому это больно хотца?

— Так вот я тебе говорю, — повторил отец, — что все работают, сил не жалеют. А тебя выгоним.

Но Митроша бодро ответил:

— Выгонишь, в другую коммуну уйду. Теперь вот, говорят, всех в коммуны сгоняют. На Большом Перелазе коммуна, на Шмонихе и Паутихе коммуна, даже на Бельнике коммуна. Только, бают, в Вичевщине мужики против. Дак известно, что там во всей деревне одни кулаки живут, сплутаторы. Слышал, верно, решение такое вышло: всех по большой дороге да в Сибирь сошлют.

— Вот бы и тебя с ними, — поддержал разговор отец.

Митроша обиделся:

— А меня за что? Кому я зло причинил? Кому я что сделал?

— Вот в том-то и дело, что ты ничего не делаешь, дармоед.

— Ты че это меня все бездельем попрекаешь? Да я, может, уже все грехи замолил своим поведением дальнеющим!

Отец смотрит тяжело и осуждающе:

— Так ты же только пьешь да у кухни околачиваешься. Бабы жалуются.

Митроша начинает ходить вокруг да около:

— А что, Егор Ефимович, делать остается: по которой реке плыть, ту и воду пить.

Отец снова пугает:

— Дождешься, исключим тебя из коммуны. И вообще: что тебе эта коммуна?

— Да как же, я человеком стал! — взрывается Митроша.

— Ну а все-таки скажи, чем же тебе эта наша коммуна понравилась?

— А вот тем, что я свободен, как царь.

— Как это?

— А вот так. Утром встал и знаешь, что накормят. Беспокоиться не о чем. И что хочу, то и делаю.

— А что ты всегда делать хочешь?

— Ну, мало ли что.

— А ты закоулками-то не виляй. Ишь какой. Ну?

— А ничего не делать. Не работать.

— Как же так ничего не делать? А пить-есть? Ты же за семерых жрешь.

— Э-э-э, — тянет Митрофан, — пить — это удовольствие, а не работа. Есть — это нужда нутряная, без нее нельзя. А работать — это совсем другое. Работать всегда заставляют. Вот это никогда не хотишь.

— Значит, работать не будешь? — спрашивает отец.

— Вот если бы работа такая была, чтобы по нраву, тогда бы я за милую душу.

— А какая тебе по нраву?

— А вот чтобы распоряжаться, каким-никаким начальником.

— Нет, Митрофан Павлович, распоряжаться у нас есть кому без тебя, а вот если и дальше работать не будешь, выгоним тебя из коммуны. Учти.

Но Митрошу Косого голыми руками не возьмешь.

— А выгнать меня, Егор Ефимович, Егор Житов не даст, — сказал он. — Я беднеющий. Я безлошадный. Это при царе меня сплуатировали. Хватит. Меня советская власть содержать должна. Отец плюнул:

— Вот дармоед!

Жизнь Митроши Косого клонилась к закату. Прошло несколько лет. Степана Фалалеева раскулачили и выслали в Сибирь. Егор Житов ездил по Перелазовскому уезду и создавал коммуны. Председателем коммуны «Красный Перелаз» в нашей деревне временно стал отец. В это время и произошла история с Митрошей Косым.

Утром зимой в столовую коммуны внесли вещи, описанные и изъятые у Степана Николаевича и Алеши-зятя при раскулачивании. Уполномоченный из волости вытащил список, начал читать:

— Тулуп с суконным верхом, трех зим; борчатый, из простых русских мерлушек; и борчатый, из калмыцких мерлушек.

Отец откладывает тулупы в сторону. Уполномоченный удивляется:

— Ты смотри, три тулупа на семью. Вот мироеды!

Отец поясняет:

— Так ведь три мужика в доме. У каждого по тулупу. В хороших руках на весь век хватит. Износу не будет. Овчины дубленые, дождя не боятся. Вот ведь как.

В это время в столовую вошел Митроша Косой.

— Мое почтенье, — сказал он, низко кланяясь.

Уполномоченный узнал его:

— А, Митрофан Павлович, входи, входи.

Во время раскулачивания не нашли мужика, который вывел бы из конюшни лошадей Степана Николаевича, а также из хлева коров, овец и свиней и перегнал бы их во двор коммуны. А Митроша Косой сделал это не только с удовольствием, но и с гордостью.

Митрофан был рад, что уполномоченный узнал его, и встал к печке, прислонился к ней спиной, стараясь согреться.

— Ну что, — заметил уполномоченный, — застала зима сватью в летнем платье?

Митрофан вздрагивал, начиная разогреваться.

— Что поделаешь, — ответил он, — в зиму шубы не занимают.

— Холодно небось в таком зипунишке-то, Митрофан?

— Уж больно студено.

На нем был зипун — русский кафтан без воротника, или, как в деревне называли такую одежду, тяжелко, из серого домотканого сукна, с короткой спинкой. Он был так заношен, так затаскан и ветх, что невозможно было определить ни первоначальный его цвет, ни форму. Боры сзади и по бокам имели вид тряпок, неизвестно зачем приложенных к зипуну.

— Да, пообносился ты. Повидал непогоды, видно, кафтан-то твой, — улыбаясь, проговорил уполномоченный.

Но Митрофан храбрился:

— Это после дождя однажды шуба моя выскорбла. Под дождь осенью попал.

— Разве это шуба? — удивился уполномоченный.

— А ты не видишь? — обиделся Митрофан. — Гли-ко, на таком месте стоит, а не знает, что шуба из овчин шьется.

Распоясался Митрофан, развернул полы зипуна. Из-под драной подкладки выглянули клочья кудели. Все засмеялись.

— Кафтан-то старый, — сказал Митрофан, — да дыры новые. Вот что греет нашего брата.

Уполномоченный решительно встал, шагнул к тулупам, выбрал самый хороший, подошел к Митрофану.

— А ну-ка, примерь.

— Как?

— Вот так и примерь.

Митрофан неловко, непривычно надел тулуп.

— Вот и носи, — сказал уполномоченный.

— Как носи?

— Так и носи. Тебе советская власть его дает.

Митрофан запахнулся, уткнулся в шерсть воротника, потянул в себя носом, подпрыгнул и пошел плясать по столовой.

— Вот это советская власть! — выкрикивал он в лад прыжкам, обозначавшим танец. — Вот это власть рабочих и крестьян!

Потом остановился перед уполномоченным:

— Вот еще бы поесть сейчас. А то совсем отощал.

С этими словами он распахнул тулуп, расстегнул зипун, поднял рубаху и оголил живот:

— Вот посмотри, товарищ из волости, до чего отощал. Совсем безживотным стал. Смотри, какое у меня брюхо-то впалое, совсем полое.

Но отец взглянул на него неодобрительно. Митрофан глубоко запахнулся в тулуп и с тревогой ожидал, что скажет отец. А отец сказал совсем просто и нестрашно:

— Не боишься чужое-то надеть?

Митрофан просиял от облегчения: он думал, что отец велит снять тулуп и снова положить в груду вещей, описанных у кулаков. Он с легкостью ответил:

— А какой же он, тулуп-то, чужой? Он теперь наш. Мы Степку-то ликвидировали как класс. Добьемся мы сейчас всего собственной рукой. Не поверишь, Егор Ефимович, оболок я этот тулуп-то, ну совсем как Степан Миколаич сделался.

Но отец не удостоил его вниманием, поэтому слушать не стал, а повернулся к уполномоченному:

— Ты и в самом деле отдаешь тулуп Митроше Косому? Не шутишь, случайно?

— А что? Имеем право бедноту поддержать или нет?

— Имеем. Но вот я тебе что скажу: плохо не клади, в грех не вводи.

— Это как понимать?

— А очень просто: пропьет он его завтра же, помяни меня.

Митрофана даже передернуло. Ему страшно было расставаться с тулупом.

— Да ей-богу! Провалиться мне!

— Э-э-э, клятва твоя до первого поднесения.

— Дак ведь я не на богатого мужика шлюсь, а на бога! — с трепетом выкрикнул Митрофан, понимая, что его божбе не верят.

— Безгуменник он, — сказал отец.

— Ну и что? Мы и добиваемся, чтобы все жили хорошо, — пояснил уполномоченный.

— Дурной он, у него вовек такого тулупа не бывало, он не знает, что делать с ним. Пропьет он.

— Так давайте поверим ему как пролетарию. Нечто он без разума совсем?

— В том-то и дело. Ты его на берег, а он в воду. Не вытащишь его.

— Ну, давай еще раз поверим. Ты, Митрофан Павлович, учти, я тебя под свою личную ответственность беру. Не подведи меня.

Митрофан торопливо кивал головой и клялся:

— Да неужели я враг самому себе? Неужели так всю жизнь и жить в холоде да в голоде? Да неужели и к нашему берегу так и не привалит хорошее дерево? Неужели я такого человека, как вы, подведу?

Он поспешно ушел.

Уполномоченный оправдывался перед отцом:

— На вид мужик сообразительный. Понимает все. Неужели обманет?

Отец угрюмо сказал:

— Всякий гад на свой лад. Умеет он казанской сиротой притвориться.

На следующее утро я увидел Митрофана на дворе. Он щеголял в тулупе Степана Николаевича. Сначала, забыв вчерашнее, я не узнал его. Привык видеть его в рваной одежонке, которая одна была на все сезоны, а тут вдруг, на тебе, богатый тулуп и в нем — Митроша Косой. Я от неожиданности остановился и стоял разинув рот. Митроша заметил, какое впечатление он произвел на меня, и тоже остановился. Распахнул тулуп, чтобы я увидел длинную и густую шерсть на овчинах, и гордо заявил:

— Вишь, полномоченный за раскулачивание дал. Им без меня ничего бы не сделать. Я как Степку-то Миколина напужал, я те дам! Я был ничем, да? А теперь я стал всем. Слышал? Да теперь я кого угодно раскулачу, хоть отца твоего, хоть самого Егора Житова. Вот тебе и на!

Митрофан щеголял в тулупе. Но недолго торжествовала справедливость. В воскресенье он поехал в Большой Перелаз. Отец лошади ему не дал, сказал, что нечего ему в селе делать. Кто-то из проезжавших мимо мужиков подсадил его к себе в сани, и Митрофан в веселом расположении духа, с настроением счастья и благодушия укатил в село. Как же в таком тулупе не показаться в волости?

А ночью Малый Перелаз был разбужен пением и криками пьяного Митроши Косого. Он шел раздетый, дрожал от холода и предчувствия наказания, но пел, стараясь показать себя лихим кутилой.

Тулуп Степана Николаевича был пропит Митрошей Косым решительно и бесповоротно. Но не хмель беда, а похмелье. Утром отец послал меня за Митрофаном:

— Приведи этого старого козла. Да чтобы сразу шел!

Я прибежал в старый дом, где жил Митрофан, открыл дверь и вошел. Митрофан спал, как спят после пьянки. Я начал его будить. Он отпихивал меня руками и ногами. Только когда я крикнул что есть силы: «Дедушка Митрофан, тебя отец зовет!» — хмель и сон враз слетели со старика. Он вскочил на ноги и как ни в чем не бывало проговорил:

— Вот он я. Чего изволите?

— Отец зовет. Приведи, говорит, этого старого козла ко мне.

Митрофан шел робко и пытался оправдаться передо мной:

— Ты, Ефимка, посуди: грех да беда на кого не живет? Небось и отец твой, Егор Ефимович-то, он у нас сейчас председатель, дай ему господь здоровья хорошего… Небось и Егор Ефимович молод бывал, так тоже с грехом живал?

— Так ты же, дедушка Митрофан, старик. Какой грех у старика? — спрашивал я, недоумевая.

— Ну дак и что? Значит, молодым не грешил. Так, что ли? Вот сейчас приходится грешить. Надо ведь свое взять.

Митрофан приоткрыл дверь, ведущую в нашу комнату, увидел сидящего там отца и с опаской, страхом и тревогой остановился, словно провинившаяся собака, которая понимает, что ее будут бить. Поклонившись отцу, он проблеял:

— Не во гнев твоей милости…

Отец встал, подошел к двери. Распахнул ее широко перед растерявшимся Митрофаном, сказал сурово:

— Ну, что заглядываешь, как собака в кувшин? Заходи да выкладывай свою повинную.

— Дак голова болит, — залепетал Митрофан.

— Ничего, — сказал отец, — заду легче. Садись.

Митрофан сел. Начался допрос:

— Ты мне вот что скажи: ездил вчера в волость?

— Кто? Я?

— А кто же? Я, что ли?

— Я? Ездил.

— Ты что это сам свою седую бороду-то оплевал?

— Бороду-то?

— А что же еще?

— Дак ведь, Егор Ефимович, что поделаешь-то. Мой грех до меня дошел. Покарал меня бог за вину мою.

Митрофан заехал пятерней под пиджак и стал широко и настойчиво чесать спину.

— Ну-ну, давай выкладывай, хватит чесаться-то.

— Дак ведь как перед богом, Егор Ефимович!

— Ну?

— Дак ведь и трех ден я его не носил, проклятого. Вот вредный тулуп! Весь в Степу Миколина. Во всю жизнь ни разу никому в карман не заглядывал. Со мной этого и в заводе не числилось, чтобы я украл у кого грош али причинил кому убыток. А тут на́ тебе, запнулся за чужое, все равно что уворовал.

— Да, видно, случая такого не подворачивалось. Возможностей не имел. Так, что ли?

Отец сел удобнее, успокоился, сказал:

— Ну, давай всю подноготную и не ври. Все, как было, говори.

Митрофан обрадовался, ожил:

— Все-все, Егор Ефимович, как перед богом…

Остановился, почесал под бородой, тряхнул головой и начал свой длинный рассказ:

— Так ведь еще когда к селу подъезжали, заболело сердце мое. Ну, думаю, не к добру это. Даже и обратно бы домой. Да уж что делать? Поехал. Попрощались мы с мужиком, который меня к себе в сани подсадил, он на мельницу уехал. А я тут как раз на базаре Митяя из Верхобыстрицы встретил. Знаешь, хромой такой. Говорят, богатый мужик. Встретились, значит.

«Здорово, Митрофан Павлович, — говорит, — что, али хлеб на базар привез?» — «Я-то? А то что же?» — говорю. «Ну а почем отдавал?» Ну, я сказал, почем нынче овес. «А наших робят с ячменем видел, что ли?» — «Я-то? — спрашиваю. — Нет, не сустрелся». Купили мы с ним калачей ребятишкам — мои уж больно калачи любят. «Ну, послал же нам господь, — говорит Митяй, — зиму хорошую. Только холодно больно без тулупа-то». А сам на тулуп мой смотрит, глаз оторвать не может. «Без тулупа-то невсутерп, — говорит, — приходится». — «Дак ведь что, — говорю, — заведи себе, ты мужик-то богатый». — «Да боюсь, — говорит, — как бы не раскулачили. Теперь завсе мода такая пошла». Ну, поговорили еще о всяком таком. «А я вот, — говорит, — ныне утром, чуть забрезжило где-то, еще на зорьке вскочил и все гоношился чего-нито на базар свезти да купить деготьку, да соли, да для домашнего дела — поведенье-то наше, вестимо, сам знаешь. Так, — говорит, — и поесть не успел. Сейчас вот домой собираюсь, могу и тебя прихватить. Да только вот к куму заеду, похлебаю чего-нито».

Ну, пошли мы с Митяем к куму-то его, выпили по махонькой да каши с салом поели. Митяй-то сам ест и мне говорит: «Ты ешь, не стесняйся, брюхо крепче, дак на сердце легче». Вот поели и пошли к лошади-то его. И все бы хорошо, если бы попа черт не вынес. И откуда он появился? И надо было ему в аккурат самый. Только мы вышли из дому, а поп-то дорогу и перейди. Ну, думаю, быть беде. А Евграф-то возьми да и скажи.

— Это какой еще Евграф? — сурово спросил отец.

— Митяй из Верхобыстрицы, — поправился Митрофан. — Вишь как тебя напужался, имена путать начал.

Вот Митяй-то возьми да и скажи: «Давай, — говорит, — Митрофан Павлович, еще в казенку зайдем. Кум-то пожадничал». Пришли в казенку. Нацедили нам по стакану винца. Потом чеплашки по три браги. Я Митяю-то говорю, что у меня деньги все. А он говорит: «Не беспокойся, свои люди». Я возьми да и захмелей. А мужик-то, Митяй из Верхобыстрицы, говорит: «Давно ли тулуп-то такой спроворил?» И пристал: вот скажи да скажи. «Да нет, — говорю, — советская власть дала». А че мне стесняться-то? Я же не украл у кого. «Степу Миколина, — говорю, — раскулачили, а меня как последнего бедняка и одели». — «А где, — спрашивает, — Степан-то сам?» Спрашивает, а сам озирается по сторонам, боится чего-то. А мне, думаю, чего бояться? «Услан, — говорю, — березки считать. Сослан в Сибирь как класс. По большой дороге ушел, значится». Тут он меня и забарабал, как клещами захватил. Совсем ограбил. «Продай, — говорит, — мне тулуп твой. Он все равно тебе даром достался. Да и у вас, в коммуне, этих тулупов-то больше, чем мужиков. Тебе еще дадут. А ты, — говорит, — на эти деньги-то на мои всю муницию справишь, с ног до головы оденешься да еще домой останется».

Снял я тулуп-то. Он мне деньги сует. «На, — говорит, — уж я тебя не обижу, Митрофан Павлович».

Ох, Егор Ефимович, какие деньги-то у меня в руках были! Дела агромадные. Ну и радости было. Понял я, что всего веселее свои денежки считать. Подсчитал я деньги-то да вроде задремал. Очнулся, а уж Митяя-то и след простыл. Вижу, сидит рядом со мной мужик. Спьяну-то и узнать не могу: вроде кум, у которого мы с Митяем обедали, а вроде и не он. «Откуда, — говорит, — ты такой появился?» Это он меня спрашивает. «Кто? Я?» — спрашиваю. «Да, ты». — «Откуда? — говорю. — А с базара». — «А где, — говорит, — ты живешь-обитаешь?» — «А, — говорю, — с Малого Перелаза я».

Митрофан замолчал, почесал под бородой и после раздумья снова заговорил:

— А мужик-то наклонился ко мне и так тихо, чтобы никто не услышал, шепчет: «Из-за границы, бают, ввезены поддельные деньги». Тут меня какой-то зуд взял: дай-ко, думаю, погляжу, у меня-то какие. Вытащил я деньги-то.

С этого все и началось. Опять начали пить. А я этому мужику, видно, деньги-то все и отдал. Друг-то всех денег дороже. Ну, пили мы с ним и целовались. Потом я опять уснул. Потом пришел в себя, чувствую, замерз: зуб на зуб не попадает. Посмотрел в карманах — пусто, и в том, и в другом. И мужика след простыл.

Ну что, делать нечего. Попросил Христа ради горячего. Приказчик-то добрый оказался, налил. Ну я и… Откуда силы взялись. Домой побежал. Дорога-то убродная, снегу навалило по колено. В полночь пришел, разогрелся.

Остановился Митрофан, заплакал.

— Я тя, Егор Ефимович, Христом богом молю: убей ты меня по заслугам моим.

— Рук мне о тебя марать не хочется, — сурово сказал отец.

Митроша Косой упал ему в ноги и начал как-то странно карабкаться — полез вверх, цепляясь за отцовы ноги, хватаясь руками за полы пиджака, не по-человечески шаркая ногами по полу.

— Ты мне дурака не играй! — крикнул отец. — Я тебе быстро голову к плечам приставлю.

Митрофан отпрянул, испугавшись всерьез. Отец плюнул:

— Нет, видно, правду говорят: дай бог недруга, да умного, а друг да дурак — наплачешься с ним.

Митроша, обиженный, умолк.

— Так что же, — сказал отец, — почему ты продал тулуп-то? Он ведь не тобой заработан был, Или кулацкий тулуп нашему брату бедняку не по плечу, тяжелый больно?

— Дак ведь что делать, — вздохнул Митроша. — Сам знаю, больно нехорошо получилось.

Потом Митроша вскочил на ноги, потряс кулаком в сторону Поскотины и закричал:

— Ну, попадись ты мне, зверь, я тебе ребра пересчитаю!

Отец тяжелой рукой осадил его:

— Ничего, свидитесь еще. Судить вместе будем. И тебя, и его. — Он встал и сказал сурово: — Так вот, имей в виду: судить будем.

Митроша Косой вскочил и стоял в робком ожидании, пытаясь оправдаться:

— Ну, его-то да. А меня-то за что?

— Смотреть я на тебя не хочу, гнида, — ответил отец и подтолкнул Митрошу: — Иди, дармоед, в тюрьме оправдаешься, может.

Митроша Косой понял, что можно подобру-поздорову уйти, и быстро выскочил из комнаты, будто выкатился. Отец с силой захлопнул за ним дверь, так что стекла в рамах задрожали.

Кто бы мог подумать, что на следующее утро пьяного Митрофана Павловича Леденцова найдут мертвым у изгороди. Он лежал лицом вниз, неодетый, с непокрытой головой. Его лысый и желтый череп был похож на худое колено, высунувшееся из драной штанины. Рука обнимала нижнюю жердь, примерзнув к ней. Рубашка подвернулась вверх. И был Митроша Косой настолько худ, что, казалось, виднелись ребра.

Когда мне исполнилось шесть лет, в жизни моей наступила перемена. Вечером, накануне юрьева дня, отец посадил меня на лавку рядом с собой и начал разговор:

— Так вот, Ефим, ты уже вырос. Хватит собак гонять.

Я, конечно, обиделся и голову опустил. Разве он не знает, что я за младшими присматриваю: Саньке всего три года, а Дарья еще не ходит? Разве он не видит, сколько с ними возни?

Отец нахмурился и сказал:

— Ну вот, поговори с ним по-хорошему.

Я поднял голову, чтобы показать, что никакой обиды нет, но отец сказал:

— Ишь, какой гордый!

Потом, видимо, пожалел меня все-таки и начал говорить спокойно:

— Ты подумай, садовая твоя голова, вот о чем. Санька уже не маленький. Он сам за собой должен присматривать, нечего его баловать, а то потом не справишься. Да и за Дарьей он приглядит — дело нехитрое. Я в его-то годы чуть что не пахал.

Отец посидел молча, затянулся самосадом и выпустил дым кольцами к потолку. Он это умел делать хорошо.

— А ты на работу пойдешь. Семье будешь помогать, трудодни зарабатывать. Ты видишь, мы из последних сил тянемся. Иван и Василий намного ли тебя старше, а за мужиков работают.

Ивану было пятнадцать, Василию одиннадцать лет.

— Так ведь я рази против? Я пойду. Куда скажешь, пойду, — поспешно согласился я.

— Вот так, — отрезал отец, — коров пасти будешь в Поскотине. Учти, сам Егор Житов тебя выбрал. Всех перебрал, на тебя указал. Работа ответственная. Каждого туда не посадишь.

Снова затянулся, пустил дым мне в лицо, улыбнулся:

— Ты парень умный. Тебя на мякине не проведешь.

Я обрадовался, потому что никогда прежде отец не говорил со мной как со взрослым, и спросил, невольно поддавшись его манере вести разговор:

— Я стреляный воробей?

Отцу понравилось. Он положил свою огромную жесткую пятерню на мою голову так, что указательный палец оказался на носу, шутя нажал, и у меня слезы из глаз покатились.

— Стреляный. Ты у меня первый парень в коммуне.

Отец встал, собираясь уходить.

— Завтра утром, когда надо, мать разбудит и соберет. А сейчас ложись. Завтра бабы скажут, что делать.

Отец ушел, а я сидел один и думал. Я думал о том, сколько всего свалилось на меня вдруг, — задохнуться можно.

Итак, я буду ходить в Поскотину. Мне всегда казалось, что этому лесу нет ни конца ни края. Мудрено ли, что страх начал подкрадываться ко мне, стоило только представить, что может случиться. Бабка Парашкева не раз пугала меня лешим, который водится в лесу (чтобы я туда не ходил). И зимой и летом в деревне слышно было, как лес шумит. И никогда от этого весело не было, всегда становилось жутко. Зимой оттуда раздавался берущий за душу протяжный и заунывный вой волков. Ночью ухали птицы, которые, я слышал, днем не видят. По осени бродили дикие лошади — так у нас называли лосей. Было чего бояться.

«Но ведь Егор Житов, председатель коммуны, самый главный человек из всех людей, выбрал меня? — рассуждал я. — Уж он-то знает, кого выбрать». Вот почему страх и гордость сошлись воедино — было от чего терзаться…

На следующее утро мама разбудила меня ни свет ни заря.

— Вставай, работник, — озабоченно сказала она, — поешь че-нито, да с богом.

Я наспех поел. До еды ли? Да и, по правде сказать, разносолов у нас отроду не было. А когда в коммуну вступили, еще хуже стало: все из столовой брали, а известное дело, чем тогда в столовых кормили.

Мама подала мне котомку. Я уложил берестяное ведерко с квасом, кусок ржаного хлеба, картошку в мундире, лук и соль. Мама сбегала в сени, где у нас стояла кадка с кислой капустой, принесла два огромных соленых огурца и, оправдываясь перед «работником», объяснила, что Иван с Василием вчера всю капусту съели — с игрища ночью пришли голодные.

— Ну да ничего, — сказала она. — Не заумрешь, поди. Вечером поешь послаще.

Когда я, поеживаясь, вышел на улицу, солнце только всходило. Ночью, оказывается, прошел дождь, и было прохладно. Может, поэтому, а может, от волнения по всему телу пробежал озноб.

Повсюду слышались хлопанье и скрип дверей, крики мужиков и баб, пение петухов, ржание и фырканье лошадей, мычание коров.

Я подбежал к скотному двору, и тут Ефросинья, дочь Гаврила Зайца, девка на выданье, схватила меня в охапку, залезла холодными руками в штаны и громко расхохоталась:

— Ба-а-абы, жених мой пришел!

Я дергался и бился, пытаясь вырваться, а она спокойно поставила меня на землю и, когда я попытался убежать, цепко схватила за шею и произнесла с обидой:

— С тобой и пошутить нельзя.

— А че ты?

— Да ведь я любя. Больно ты ндравишься мне.

Я остановился и успокоился, ибо слова ее были приятны, а она говорила:

— Ты мотри, Ефимка, не отходи от меня никуда. Я тебя в Поскотину сегодня поведу. Егор Житов велел.

Я так и держался Ефросиньи, как подподольник.

В этот день в коммуне первый раз выгоняли скотину. Как исстари полагалось по такому случаю, скотницы держали в руках ветки вербы, припасенные с вербного воскресенья. Ефросинья и мне перед выходом сунула веточку. Я был горд, что тоже за человека считают.

Выпущенные из дворов коровы бессмысленно ходили кругами, тыкались мордами друг в друга, ревели, не понимая, что от них требуют. Но вот из двора выбежала Новенькая — корова, которую в прошлом году купили в Большом Перелазе. Она сделала вместе со всеми круг и решительно направилась к прогону — так назывался проход скота к Поскотине, огороженный с обеих сторон жердями. Новенькая вошла в прогон, и вслед за ней устремились остальные коровы.

— До чего умна, — сказала о ней Ефросинья. — Ты погли, Ефимка. Она завсе будет первой, попомнишь меня.

Коровы выстраивались в какой-то порядок. У входа в прогон одна приостановилась и пропустила другую, будто той полагалось пройти раньше. Вот две коровы набросились друг на друга, оспаривая право пройти первой, но вскоре одна отошла и уступила сопернице.

— Погоди, они еще пройдут несколько раз, — объясняла мне Ефросинья, — а потом так и будут ходить. А Новенькая завсегда первой будет.

Мы с Ефросиньей прошли две версты по Поскотине. По мере того как углублялись в лес, коровы расходились по сторонам, выбирали себе тропы, давным-давно пробитые не одним поколением скота. Некоторые из них уходили в одиночку, а большинство — по двое, по трое. Я думал, что у них, видно, тоже есть друзья и товарищи, как у меня Палька Чибрик и Коля Козел.

Ефросинья провела меня по наезженной дороге через всю Поскотину. Мы вышли к изгороди, в которую упиралась дорога, за ней начиналось озимое поле.

— Вот погли, Ефимка, — сказала Ефросинья. — Ты будешь находиться тут. Если кто подъедет, ты вот здесь жерди вытащи и пропусти телегу. А потом дыру заложи обратно. Понял?

Я понял, но это ее не устраивало.

— А ну-ко, покажи, — предложила она.

Я вытащил из изгороди жерди, перегораживавшие дорогу, сложил их аккуратно в сторонке. Потом заложил дыру. Я так старался, что вспотел. Ефросинья одобрила мои действия, потрепала мне волосы и собралась уходить.

— Ну, вечером приду за тобой. Оставайся с богом, — сказала она.

И я остался один. Чем дальше Ефросинья уходила, тем больше сжималось от одиночества и страха мое несчастное сердце.

Я начал осматриваться. Слева, встав лицом к озими, я увидел гору. Открытые пласты земли тяжело нависали над ручьем. Старые деревья еле держались на круче. Их оголенные корни выступали из земли, как жилы на руках старухи.

Из-под горы вытекал ручей. За ним начиналась зажора — огромное страшное болото.

Прямо передо мной раскинулось вширь и вдаль содомовское поле. Туда-то я и не должен был пропустить ни одной коровы. Но сколько ни смотрел, я видел там многочисленные лужи, грязь и только кое-где слабую и неровную озимь. Посредине поля уходила от меня и скрывалась за перевалом тяжелая дорога с двумя залитыми водой колеями и дорожкой между ними, густо посыпанной конским навозом.

Слева за зажорой виднелся старый и мрачный лес. Справа от изгороди и в глубь Поскотины к дороге подступали деревья: мрачные елки и пихты и голые, сухие березы и осины. Они располагались в одиночку и группами, в промежутках просматривались мокрые поляны.

В обрыве берега, над ручьем, хлопотали стрижи. Они не замечали меня, со свистом метались туда и обратно, что-то таская в клювах, — так близко проскакивали то сверху, то сбоку, так стригли воздух, что я боялся: вот-вот какой-нибудь из них нечаянно ткнется в меня. Когда, мне казалось, птица подлетала особенно близко, я в испуге нагибался, и тогда она резко сворачивала в сторону. Стрижи торопились, им было не до людей. Это делало меня еще более одиноким.

День длился бесконечно. Только один мужик проехал в телеге. Я от неожиданности спрятался за дерево и смотрел. А он остановил лошадь, нехотя спустился на землю, не спеша подошел к изгороди и начал разгораживать. При этом он ругался:

— Всю землю загородили, нехристи.

Я понял, что он говорит о коммуне. Мужик разбросал жерди в разные стороны от дороги, уселся в телегу, свернул козью ножку, насыпал самосада, раскурил и ударил вожжами по лошади.

Он уехал. Я с трудом разобрал жерди, засунул их в изгородь и остался доволен, убедившись, что все сделано так, как полагается.

Больше я за весь день не видел никого. И, как ни странно, это пугало.

Было неуютно: сверху уже по-весеннему грело, а земля была холодная, будто чужая. Когда выходило солнце, небо раздвигалось, становилось синее-синее, и я радовался: мне было хорошо, как дома. Но вот ветер нагонял тучи, небо тяжелело, опускалось к земле, надвигалось на меня, и я вдруг чувствовал себя маленьким, беспомощным и ничтожным в этом бескрайнем мире.

Снова небо на какое-то время раздвигалось, голубело, и на нем я уже не видел ни одной тучки, ни одной царапинки, а когда появлялось белое пушистое облако, я плыл с ним, став легким и беззаботным. Потом снова тучи надолго заволакивали небо, и я, съежившись и собравшись в комочек, ждал, когда же наконец пройдет день и я пойду домой. Я дрожал от холода и шептал про себя: «Господи, неужели я никогда не буду дома? Господи…»

Вечером, на закате солнца, стало совсем страшно. Неожиданно разгорелась вечерняя заря. В лесу я ее еще никогда не встречал. Небо полыхнуло живым огнем, позолотило деревья. Но почему-то золото опало, сам воздух и деревья стали алыми, потом багряными. И кругом, куда ни смотрел, я видел лишь яркий пугающий красный цвет. Все горело. Перед тем как скрыться за горизонтом, солнце стало багровым. Огненный отлив исчез, и в ярких густых красках появилась едва заметная просинь.

Эти переливы красок пугали меня, в них было что-то непонятное, страшное и угрожающее.

И вдруг я услышал знакомый голос:

— Ефимка! Ефи-и-имка! Ты куда пропал? Жених мой богов!..

Я вскакиваю и бегу к Ефросинье, не разбирая дороги, натыкаясь на корни и пни.

— Разобьешься! — кричит она.

Я вижу, как она широко раскидывает руки, и вот уже попадаю в них, как в невод. Ефросинья подбрасывает меня вверх. Я глубоко втягиваю воздух, чувствую привычный запах молока и лука и успокаиваюсь: от мамы тоже так пахнет.

— Ну дак что, страшно, поди, было? — спрашивает она.

— Ой как страшно, не приведи господь, — подтверждаю я.

Ефросинье, мне кажется, можно сказать правду.

— Дитятко ты мое ненаглядное, — говорит Ефросинья и целует меня, долго целует.

Я понимаю, что день, которому не было конца, уже прошел, и радуюсь этому.

Мы идем домой и, когда Поскотина остается позади, видим, как коровы дружно и весело направляются к воротам дворов. Им предстоит вечерняя дойка.

У прогона меня встречает Санька.

— Где ты был? — спрашивает он, и в голосе его радость и обида. — Я весь день тебя искал.

Я сажаю Саньку на загорбок и пускаюсь с ним вскачь, изображая лихого жеребца.

— И-и-и-и! — ржу я что есть силы.

— Ну-у-у! — кричит Санька, подгоняя меня.

Когда таким манером я подлетаю с ним к дому, то слышу, как ревет-заливается Дарья, ухаживать за которой поручено Саньке. Мы вбегаем в избу, Санька с ходу оттягивает вниз до самого пола зыбку и отпускает ее. Дарья взлетает вверх под самые полати и, захлебнувшись от неожиданности и страха, затихает в испуге.

Санька снова подбрасывает зыбку и, с гордостью глядя на меня, выкрикивает:

— Высоконюшки!..

На следующий день в Поскотину меня провожала Авдотья-Мишиха. Когда мы прошли не больше версты, она ни с того ни с сего сказала:

— Ну, ты уже не робенок. Отсюда сам дойдешь.

Я в растерянности остановился. Она пошла домой. Конечно, от этой вредной бабы я не ждал ничего хорошего, поэтому позволить себе разреветься при ней я не мог. Отойдя от меня довольно далеко, Авдотья обернулась и крикнула:

— Обратно не жди! У меня без тебя хлопот хватает. Солнце будет к закату, и сам уходи.

И оставила одного. Я шел и боялся заблудиться. Выйдя на развилку дорог, я вспомнил, как бабка Парашкева рассказывала, что ее брат, когда ему было пятнадцать лет, искал в Поскотине корову и заблудился. Корова на другой день сама пришла, а он через неделю еле живым вернулся. Чудным стал, все молчал, слова нельзя было от него добиться. Не только умом, но и силой сдал. Потом отошел, но, что с ним в Поскотине произошло, так никому и не рассказал.

«А ведь тоже не лучше наших архаровцев был, — говорила бабка: так она называла Василия и Ивана. — После этого в лес заходить боялся. Вот ведь какой страх лес в себе содержит».

Рассказы бабки Парашкевы подгоняли меня и сопровождали до тех пор, пока я не добежал до самой загородки. Когда увидел гору, под ней ручей и изгородь, я обрадовался. Ничего, что кто-то уже вытащил жерди, — я начал загораживать и петь во все горло. Не знаю почему, но на ум пришла частушка, которую у нас любили пьяные мужики:

Весь этот день я просидел у ручья и сначала далеко не отходил — боялся, заходить в лес было страшно. Потом подошел к зажоре, которая начиналась за ручьем. Я знал, что болото обманчиво с виду. Вчера мама, будто сердцем чуяла, предупреждала меня:

— Мотри, не ходи на зажору. Не заметишь, как затянет. Там столько скотины затонуло.

А мне скучно, одиноко и тоскливо. Здесь, у зажоры, все-таки веселее, как-то простору больше и видно дальше. Дикая нетронутая трава покрывает болото со всеми его тайнами. Кое-где в нем видны бугорки, а у начала зажоры, на берегу ручья, камни. Я сажусь на самый большой из них и чувствую тепло, накопившееся в нем за день. Через болото кто-то проложил мостки, но это, видно, было давно. Сейчас жерди уже сгнили, ушли в трясину и только кое-где еще виднеются из-под воды. Значит, прежде ходили через болото? Я думаю долго и мучительно и незаметно для себя засыпаю.

Во сне я поднимаюсь с камня и перепрыгиваю через ручей. Нет, я пролетаю над ним. Медленно и осторожно делаю первые шаги по мягкому и зыбкому болоту и, осмелившись, легко бегу по нему все дальше и дальше. Кое-где останавливаюсь, приседаю, и болото начинает приятно качаться вместе со мной, и все это происходит медленно и долго. Но вот я оглядываюсь по сторонам. «Как это могло получиться?» — спохватываюсь я; угрюмый и мрачный лес рядом, а ручья уже не видно. И тут мною овладевает страх. Теперь уже болото не только плавно качается, но и уходит вниз, вот-вот оно прорвется и засосет меня. Я в ужасе бросаюсь назад, к ручью, опять лечу по воздуху, легко касаясь ногами травы. Но то и дело ноги проваливаются, тогда я слышу, как булькает вода, и замираю от страха. Вот я выскакиваю на самый зыбкий участок. Он ходит подо мной. Я кричу, зову на помощь, но меня никто не слышит, даже я не слышу собственного голоса и реву и — наконец! — выскакиваю к ручью. Здесь, усевшись на теплый камень, я вижу много-много лягушек и ящериц, шныряющих меж камней. Ящерицы, завидев меня, проворно прячутся. А лягушки, наоборот, выползают из воды, окружают меня и принимаются квакать, насмехаются надо мной. Я хватаю суковатую палку и начинаю отбиваться от них. Лягушки прыгают в воду и, высунувшись, дружно квакают, недовольные тем, что я потревожил их. Они показывают мне языки, что-то бормочут и снова начинают окружать меня. А тут откуда ни возьмись Авдотья-Мишиха. Она бежит на меня из болота, держит в руках вилы и кричит:

— Ефимка, куда тебя черт унес?

И ее крик будит меня.

Проснувшись, я обернулся к изгороди и окаменел. По озимому полю бегала растрепанная баба, ругалась, как мужик, и бросала землей в корову. Я подпрыгнул и побежал. Сердце мое сжалось от испуга: на костлявом бедре коровы я увидел выжженное тавро со знакомыми буквами К и П — это означало, что корова из коммуны «Красный Перелаз», то есть наша. Я обошел ее и погнал к изгороди. Баба орала на меня:

— Где тебя леший носит? Поставили, так карауль!

Я загнал корову в Поскотину и заделывал дыру в изгороди, когда баба подошла ко мне совсем близко. Я отошел на всякий случай в сторонку. От такой всего ожидать можно.

— Другой раз, — угрожала баба, — корову уведу. Тоды че хошь делай. Вот те тоды от Егорки-председателя попадет.

Уходя, она никак не могла успокоиться и продолжала ворчать, хотя знала, что никого близко не было:

— Его поставили тут на дело, а он по лесу хлыщет.

Заделав изгородь, я увидел, что та же корова стоит и, не шелохнувшись, смотрит в поле, не прекращая жвачки. Я взял сук и побежал к ней. Увидев мою решимость, она неохотно направилась в лес, искоса поглядывая на меня и недовольно мыча.

С тех пор пошли дни за днями, и я начал привыкать к своему положению.

Каждое утро я привычно вскакивал, быстро, без особого интереса ел и убегал в Поскотину, не ожидая ни от кого ни понуканий, ни помощи. Вся моя жизнь отныне зависела от погоды. Солнце, ветер и дождь определяли состояние моей маленькой души.

В солнечную погоду было еще ничего. Я шел легко, то насвистывая, то напевая. Но когда небо покрывалось тучами и в лесу сразу становилось темно и холодно, я ускорял шаг. Я торопился к ручью, будто уж там-то меня ждали тепло и солнце.

Углубившись в лес, я оказывался один на один с ветром. Он все время шумел в деревьях: редко — весело и легко, чаще задумчиво, угрюмо и пугающе. Вот он бежит по верхушкам деревьев, вот наваливается на них всей своей мощью, и тогда они скрипят, потрескивают, вздыхают и стонут. Иногда он насквозь пронизывает, проносясь внизу и захватывая с собой все, что только плохо лежит: опавшие листья, сухую траву, сучья и ветки…

Иногда было сиверко. Тогда холодный ветер гудел в лесу тревожно и угрожающе. В такое время все было побито ветром. Все двигалось, гнулось и трепетало попусту, ни для чего, как у нас говорили, на ветер.

Почему-то в то лето дождь лил без конца. В такие дни ходить было трудно, очень скользко, грязно и сыро. С деревьев капало. Было холодно и неуютно. Мужики и бабы проезжали мимо меня, закрывшись рогожами, хмурые и неразговорчивые. Лошади спешили. Каждый торопился домой.

В лесу стоял постоянный густой туман. Думалось, что небо задернулось навсегда, потому что было пасмурно даже утром, когда солнце, казалось, уже перестало всходить. Березы, клены и рябины трепетали. Осины шумели даже без ветра. Елки раскачивали головами. Природа ждала, когда за холодом и сыростью придет зима. Лес был пьян, шумел и угрожал. Воздух, деревья, трава, земля — все было в воде.

Птицы прятались даже в хорошую погоду, все время ожидая ненастья. Если какая-нибудь неопытная птаха выпархивала из укрытия, то вслед ей неслись встревоженные птичьи голоса:

«Ты куда-куда? Погоди, погоди-и. Пусть прояснится. Вишь, заволокло».

В такие дни я особенно тосковал по Саньке. Ему нечего было надеть, и он не мог меня встретить, когда я возвращался из Поскотины.

Однажды весь день было вёдро. Я возвращался из Поскотины в надежде встретить Саньку у прогона. Но его не было. Оказалось, заболела Дарья. Она лежала в зыбке тихая, как неживая. Санька показал мне на нее:

— Мама говорит, что Дарья совсем умирает.

Я не поверил, подошел к ней, наклонился, погулькал. Она невесело посмотрела на меня и отвернулась. Пришла мама. Санька спросил:

— Мам, ты правда говорила, что Дарья скоро умрет?

Мама не ответила ничего, взяла Дарью на руки. Мы с Санькой выскочили на улицу, заигрались и забыли о сестре.

Утром, как обычно, я встал рано и ушел на работу тихо, стараясь не разбудить Саньку и Дарью.

Вечером у прогона меня встретил Санька. Он был возбужден и, пожалуй, даже весел. Он подбежал ко мне и сообщил:

— Ефимка, у нас новость: Дарья померла.

Мы сели с ним на изгородь и стали обсуждать это событие.

— Померла дак не пикнула, — говорил Санька, — ровно уснула. А до этого горячая была, как огонь.

— Ну а мама что?

— Дак ведь что: поревела немного.

— А отец?

— С работы ушел. Гроб колотит.

Когда мы подошли к усадьбе коммуны, Санька спросил:

— Ефимка, можно я с тобой в Поскотину буду ходить? Дарья, слава богу, умерла, дак мне делать нечего. Бабка Парашкева говорит, что я теперь слободный человек.

— Ладно, — пообещал я, — отца спрошу.

А отец, легок на помине, навстречу нам. Он легко и привычно нес гробик на плече. Мы встали с Санькой на обочине. Санька толкнул меня и прошептал:

— Ефимка, попроси.

Но я смолчал: отец у нас своенравный. Санька еще ничего не понимает, а я-то ведь не маленький. Отец прошел мимо нас и ничего не сказал, будто не заметил, словно мы чужие ему.

Дома была одна мама.

— Мам, — сказал я ей, — Дарью больно жалко.

Мама погладила меня по голове и проговорила спокойно:

— Ну что, Ефимка, не на кого роптать. Бог дал — бог взял.

После того как отец унес Дарью в Большой Перелаз, ее сразу забыли все, будто ее и не было никогда.

О Саньке я отца так и не спросил: знал, что он все равно откажет. Но мне так хотелось, чтобы мы сидели в Поскотине вдвоем, что с вечера договорились и утром рано я разбудил Саньку. Мы наскоро поели и выскочили во двор. Отец запрягал лошадь. Когда мы незаметно обошли его со спины, раздался голос, от которого мы присели:

— А ты куда?

Отец обернулся к нам, в руках у него были вожжи. Санька с ревом побежал домой.

Придя к ручью, я наткнулся на голого птенца, вывалившегося ночью из гнезда. Он был еще без пуха. Когда я взял его в руки, меня начало понемногу тошнить. Тельце птенца было хрупкое и мягкое. Это был холодный трепещущий мешочек, в котором жидкие ткани дрожали рядом с тонкими и слабыми косточками.

Надо мной летала огромная птица и криками и широкими взмахами черных крыльев пугала меня. Я положил голого птенца на пенек и ушел.

На следующее утро его на месте не оказалось. Зато я увидел, что около того места, где лежал птенец, в траве залегла кошка и стережет воробья. Когда тот подлетел совсем близко и стало ясно, что кошка готовится к прыжку и несчастный воробей может оказаться в ее лапах, я насторожился и ветка треснула под моей ногой. Воробей вспорхнул. Кошка обернулась на звук, и мне стало жутко от ее ледяного взгляда. Из глаз кошки, которые она нацелила на меня, излучалась злоба, а тело ее было готово к бешеному прыжку.

— Кыш-ш-ш! — крикнул я на нее и бросился бежать в смертельном страхе.

Я подумал, что эта кошка не к добру.

После того как отец унес Дарью в Большой Перелаз, после того как я нашел голого птенца и встретил кошку, меня взяла такая тоска, будто свет погас, и я стал думать о смерти.

Я думал о том, как умру, как меня приготовят и положат в гроб. Как ко мне подойдут мама и отец. Как они будут жалеть, что не уберегли меня, не сохранили.

«Береженый ты мой… — начнет причитать мама. — Кабы я знала, дак пылинке бы не дала упасть на тебя. Дитятко ты мое… Да если бы ты ожил, дак разве бы я тебя пустила в Поскотину коров караулить, эдакого…»

И чем ярче я представляю себе эту картину маминого горя, тем сильнее сладкие слезы текут из моих глаз.

Я знал, о чем будет горевать отец. О том, что я уже стал работником в доме, сам себя кормить начал, а потом, глядишь, скоро бы и ему помощником стал. Поэтому в своем воображении я вижу отца, тоже охваченного горем.

«Вот уже работать начал, — говорит он. — И послухмяный был, и родителей почитал. Умер наш работник, кормилец наш будущий».

Я вижу, как слезы текут у него по рыжим усам. От его слов у меня щемит сердце. Но я думаю злорадно: «Ничего-ничего, пусть поревет». Мне маму жалко, а отца нет. И от этого мне еще тоскливее и еще трогательнее становится охватившая всего меня некая таинственная сладость.

Потом я думаю, как меня выносят из избы на жаркое солнце в гробу из свежего теса и видно, как смола выступает на выструганных досках то там, то тут, будто слезы. Все стараются заглянуть мне в лицо. А я лежу печальный, даже немножко насупившись, чистенький, во всем новом и, как полагается в этом случае, желтый, что у всех вызывает особую жалость.

Я представляю, как подбегают к процессии мои друзья Палька Чибрик и Коля Козел. Они останавливаются перед гробом озадаченные, и золотистая пыль медленно оседает за ними на дорогу, по которой они только что беспечно бежали. А над коммуной стоит горячее и сухое небо, и оттого горе еще больше.

Тихо, будто крадучись, подходит несчастный, горемычный Санька. Он смотрит на меня и, конечно, плачет. Вот уж он действительно осиротел. Но больше я не могу выдержать. Я так люблю Саньку и так мне хочется его успокоить, что у меня в это время в самом деле начинает першить в горле и в груди. Эта вымышленная картина так действует на меня, что я падаю на землю и начинаю в самом деле реветь, вспоминая все невыплаканные обиды. И не замечаю, как засыпаю.

Через какое-то время я просыпаюсь, развязываю котомку, вытаскиваю немудреную снедь и, чтобы хоть чем-то заполнить день, начинаю неохотно жевать. Чищу картошку, сваренную в мундире, слезы капают на нее, и мне не надо солить — картошка от слез соленая. Я запиваю ее квасом, заканчиваю свежим луком и, наевшись, обнаруживаю, что мне стало значительно веселее.

Никто, однако, не замечал во мне никаких перемен. Никто не видел даже, что я похудел и возвращаюсь домой с заплаканными глазами. Только Санька иногда, прижимаясь ко мне худеньким телом, спрашивал:

— Ефимка, тебя там тоже били?

Чтобы показать, как мне тяжело, я умышленно сутулился и даже прихрамывал. Мне хотелось вызвать сострадание. Люди должны пожалеть меня. Но они ничего не видели. Это меня обижало.

Я приходил домой и, чтобы показать, что я смертельно устал, сразу забирался спать, не ужиная. Маму это огорчало. Она будила меня, трясла за плечо, гладила по голове. Мне хотелось спрыгнуть с полатей, броситься ей на шею, но я изображал, что крепко сплю и, боясь разреветься, грубо кричал:

— Дадите мне выспаться или нет?

Василий хохотал и язвительно кричал:

— Дай ему поспать! Он еще в Поскотине не выспался. Вишь ты, барин растет!

Мама говорила:

— Дак ведь он не ужинал. Рази можно спать на голодную утробу?

Василий кричал, ехидна:

— Ниче-о, губа толще, брюхо тоньше! Подумаешь! Знаем мы таких.

В эти минуты я ненавидел его.

А Санька, мой верный друг, выжидал, когда все засыпали, приползал ко мне на полати, доставал из-за пазухи хлеб, картошку, лук, и мы вместе все это с аппетитом ели, тихо, чтобы никто не услышал.

Однажды к ручью, где я сидел, подкатил в телеге Панкрат Булгаков. Я любил этого мужика. Подъехав, он весело крикнул:

— Здорово, Ефимка, принимай гостей!

— Здорово живешь, дядя Панкрат, — обрадованно ответил я, подбежав к нему. — Че это ты ворота привез?

— А вот устанавливать будем здесь, — ответил Панкрат, — облегчение тебе.

Выпрыгнул из телеги, подошел, сунул мне в руку шляпку зрелого подсолнуха:

— На, специально для тебя сорвал. Хорошо, Егор Житов не видел: ругается больно.

Я взял подсолнух и начал выковыривать тугие семечки, но Панкрат остановил меня:

— Ты погоди с подсолнечником, распряги лучше мерина-то, помоги.

Я аккуратно положил шляпку подсолнуха на траву семечками вверх, подошел к лошади, отстегнул вожжи, смотал их как полагается и положил в телегу, потом рассупонил. Лошадь согласно мотнула головой. Панкрат снял дугу, я отвязал чересседельник. Панкрат положил оглобли и снял седелко. Я подошел к мерину спереди, и он послушно и понимающе опустил голову, чтобы мне было удобно снимать хомут.

— Экой ты молодец, — сопровождал мои действия Панкрат, — совсем как мужик.

Я был доволен и старался изо всех сил.

Только мы выпрягли мерина и пустили его на траву, как подъехали бабы из Содомовцев.

— Отворяй! — крикнули они в несколько голосов.

Пока я вынимал жерди из загородки, чтобы пропустить их подводу, они, бесстыжие, стали в ряд за телегу и справили малую нужду, не обращая никакого внимания не только на меня, но даже и на Панкрата, только чуточку присели. Когда я разгородил дыру, они дружно с криками уселись, вдавились в тесную телегу. Одна из них ударила вожжами по лошади, та довольно бойко затрусила (видно, что домой возвращается), а бабы затянули песню:

Вскоре пыль, поднятая лошадью и телегой, скрыла их из виду.

Панкрат был недоволен:

— Ты посмотри, Ефимка, какие бабы бессовестные пошли.

После этого он дал мне железную лопату. Указал, где надо копать:

— Давай поглубже.

Сколько я ни старался, не мог углубиться даже на лопату — мешали трава, корни и камни.

— Эх ты, садова голова, — подошел ко мне Панкрат: ему, видно, надоело смотреть, как я мучаюсь. — Посмотри, как надо.

Он быстро, играючи разрубил лопатой дерн на равные кирпичи, аккуратно убрал его и начал углубляться в песок и камни. Вскоре яма была готова. Так же легко он выкопал другую яму, через дорогу от той, принес из телеги два бревна. Поставил бревно в яму.

— Ну-ко, попридержи.

Засыпал яму землей, утрамбовал, поставил другой столб и укрепил его. Навесил на один столб решетчатые ворота, с моей помощью, конечно. Оставалось прикрепить перекладину. Когда перекладина заняла свое место, Панкрат приладил к ней фанерную доску, на которой учитель Красноперелазской школы первой ступени Николай Васильевич Мохов вывел масляной краской золотое солнце и в его лучах красную надпись: «Коммуна «Красный Перелаз».

— Ну, теперь ты, Ефимка, вроде пограничника, — сказал Панкрат. — На самой границе коммуны стоишь. Понял?

Я был счастлив и горд, выбежал в поле и со стороны Содомовцев посмотрел на ворота. У меня захватило дух. Такого сооружения я еще никогда не видел.

И тут я вспомнил недавнюю обиду, которая еще не прошла. Вчера вечером я встретил Гришу Косача, парня лет восемнадцати, одноглазого драчуна. Он не утихомирился даже после того, как лет пять назад ему в Содомовцах выбили глаз во время драки. Он, как и другие его ровесники, работал за мужика и потому в моем представлении был авторитетным в коммуне человеком.

Гриша Косач остановил меня вопросом:

— Ну что, все у дыры сидишь?

— Дак ведь что? — ответил я.

— Ну сиди, сиди. Как старуха на завалинке. А небось Егор Житов за такую работу и трудодни платит? Еще и на красную доску повесит?

Мне было горько и обидно, потому что несправедливо. Тут стал я думать, с кем бы поговорить, кто бы мог меня успокоить. Собеседник вскоре нашелся. Гаврил Заяц, ночной сторож, любил со мной посидеть.

— Дедушка Гаврил, — сказал я ему в надежде на то, что уж он-то меня не только успокоит, но и обрадует. — Гриша Косач говорит, мне даром трудодни начисляют за то, что я в Поскотине сижу.

Гаврил рассмеялся:

— Дак ведь как на это посмотреть. Вот у нас Шарик всю ночь по двору бегает и коммуну охраняет, но ведь ему трудодни не записывают.

На Гаврила Зайца я обиделся больше, чем на Гришу Косача. Ну, тот дурак дураком и уши холодные, ему бы только подраться с кем. А Гаврила Зайца я любил.

Я рассказал об этом Панкрату.

— Что ты дураков слушаешь? — ответил тот. — Гриша Косач только и думает, с кем бы подраться. Вспомнишь меня: ему и второй глаз скоро выхвостнут. А Гаврил Заяц? Разве это сторож? Ему бы только поспать ночью, чтобы никто не будил. Понял? Ты помни: на твоем месте прежние годы бабы молодые сидели. Это раз. А потом, кого Егор Житов из всех ребят выбрал? Тебя, а не кого другого. Это два. И потом, ты слышал, что в прошлом году наш красноармеец, и фамилия-то наша, Коробицын, стоял вот так же на границе, а на него четверо врагов набросились, хотели границу перейти. Так ведь не пропустил. Правда, и сам погиб. Ты понял?

Панкрат не только успокоил меня, но и воодушевил. Посидели. Панкрат покурил.

— Хорошо у тебя тут, — по-видимому, собираясь домой и явно сожалея об этом, сказал он.

— Хорошо, да больно тоскливо одному-то, — ответил я.

— Тоскливо, говоришь? — усмехнулся Панкрат.

Потом, оживившись, шлепнул меня тихонько по спине и весело сказал:

— А что, Ефимка? Я сегодня тебя как барина домой на телеге привезу.

Лошадь паслась на лужайке.

— Вот на этом рысаке прокачу.

— Хорошо, дядя Панкрат, что ты посидишь еще, — сказал я. — Мне веселее.

— А что ты думаешь, Ефим, — ответил он, — неужто я отдых себе не заработал? Экие ворота отгрохал! Вот с тобой и посижу да поговорю.

Он уселся поудобнее, блаженно откинулся и, оглядев кругом себя, произнес:

— Вот тебе тоскливо, а я бы целый день здесь сидел за милую душу. Ты погляди кругом, прислушайся. Все интересно. До чего все занятно. Ты послушай.

Мы замолчали. Я стал прислушиваться. На фоне привычных лесных звуков выделялись металлические. Я знал, что где-то совсем рядом ходит и щиплет траву корова с боталом на шее.

— Слышишь? — спросил Панкрат.

— Слышу, корова с боталом ходит.

— А ты подумай: чего она сюда пришла? За две версты в лес. Что ей, травы ближе не нашлось?

— А это Чернушка. Ей бы все куда-нибудь бежать. Даром ботало не привяжут.

— А откуда она появилась?

— На Большом Перелазе купили.

— Так, может, ей у нас не нравится?

Чернушка вышла на поляну, где мы сидели с Панкратом, и долго смотрела вдаль, на содомовское поле. Стояла, вскидывала голову вверх и призывно ревела.

— Видишь? — опять сказал мне Панкрат. — Ждет, видно, кого-то. Может, ей у нас худо?

Я недоумевал:

— Дак ведь корове везде одинаково. Везде кормят да доят. Чего еще? Это же не человек.

— Нет, брат, ты вникай глубже. Ты погляди, какие у нее глаза тоскливые.

Чернушка начала щипать траву на полянке. Потом остановилась, уперлась в нас взглядом и долго так стояла.

— Ты посмотри, какие у нее глаза большие, — заговорил Панкрат. — В одном месте блестят, а в другом будто золой посыпаны. Как у бабы хорошей.

И действительно, корова смотрела на нас как человек. Вот тебе и корова.

— Может, поедим? — предложил Панкрат.

Оказалось, что у него то же, что и у меня: ржаной хлеб, лук, квас. Та же пища. Только еще репа и турнепс. Это он не иначе как по дороге нарвал. Репу и турнепс я любил. Поели.

Панкрат пошел к ручью руки помыть. Я за ним. Он погляделся в воду. Залез руками. Нарушил зеркало, умылся. Я тоже руки сполоснул.

— Ты посмотри, Ефим, — сказал Панкрат, указывая на родничок, — ключик-то будто кипит. Жарко, а он все бьет и бьет.

Действительно, было жарко. Вода журчала и будто кипела. Весело выскакивая из земли, она прыгала по камням, брызгала и потом наконец успокаивалась в маленьком омутке. Здесь она была неподвижной, и сквозь нее на дне просматривался песок, мелкий и чистый, крупинка к крупинке.

Панкрат брал в пригоршни живую воду, и между пальцами стекали крупные и прозрачные капли, блестя и играя, как синее пламя. Ему, видимо, нравилось черпать пригоршнями родниковую жидкость во всей ее красоте и мудром молчании. А мне интересно и любопытно смотреть, как мужик держит в широких ладонях воду и как эта вода по капле падает в ручей. А ручей такой тихий в этом месте, что капля шлепается гулко и видно, как она разбивается о поверхность воды и разлетается на мелкие брызги, а по воде проходит еле заметная дрожь.

— И все течет и течет, и откуда что берется, — сказал восхищенно Панкрат. — И ведь до самого моря бежит.

— Ну уж и до моря. Скажешь тоже, — усмехнулся я. — Да ее когда-нибудь коровы выпьют, всю до дна.

— Да ты что, кто ее выпьет? Ей бы только до Лебедки добраться, — сказал Панкрат, — а там уж в Быстрицу, а потом в Вятку, а там в Каму, а там в Волгу, а там уже и в Каспийское море. Вот оно как.

Я вспомнил, как зимой Василий ходил по комнате и учил вслух:

— Вятка впадает в Каму, Кама впадает в Волгу, Волга впадает в Каспийское море.

Он повторял это, а сам смотрел да улицу, где бегали и шумели его товарищи, и ему, видимо, было ни до рек, ни до моря. Наконец, произнеся это десяток раз, он остановился, поднял голову, уперся бессмысленно в потолок, закрыл учебник и попытался вспомнить то, что учил. Я понял, что это ему не по силам. Спрыгнул с полатей, подбежал к нему и, желая выручить — все-таки он мне брат, — произнес:

— Вятка впадает в Каму, Кама впадает в Волгу, Волга впадает в Каспийское море.

Я думал, что Василий обрадуется подсказке, а он схватил меня одной рукой за шею, а другой ударил по голове учебником и сказал:

— Вот тебе за Вятку!

Нанес второй удар, долго думал, наконец, вспомнив, сказал:

— Вот тебе за Каспийское море!

Каму и Волгу он забыл, поэтому на мою долю пришлось только два тумака. Я радовался, что у Василия плохая память. Он должен был бы ударить меня четырежды.

А тут Панкрат говорит, что вода из Селюги через все реки до Каспийского моря бежит, и это меня изумило. Надо же, вода из ручья до Каспийского моря доходит! Действительно диво какое-то.

Мы сидели с Панкратом на траве, разговаривали. Вдруг он приподнялся и затих. Пальцем поманил меня. Я тоже поднялся, подошел.

— Богомолец, — прошептал он.

— Что-что? — спросил я.

— Богомолец, говорю, — так же шепотом ответил Панкрат.

В траве я увидел длинную и тощую букашку. Она сидела недвижно и чинно, двигалась только голова. Я посмотрел на Панкрата, как бы спрашивая: «А что дальше?» Он кивнул мне головой: погоди, мол. Так мы смотрели на нее, замерев, пока она внезапно не выкинула клешни необыкновенной длины и не поймала добычу. Ею оказался какой-то жучок. Хищная букашка смяла, сдавила его передними ногами и начала энергично просовывать в неразличимый рот.

— Видал? Вот как ловко работает.

— Да, человеку бы такие длинные руки.

— Видишь, как интересно?

Удивительный мир открывал моим глазам этот деревенский мужик.

В лесу кто-то взвыл и затих.

— Дядя Панкрат, — спросил я, — Гаврил Заяц вечером меня спрашивал: «Что, там тебя еще волки не съели?»

— А ты что?

— «Да пока нет», — говорю. «Ну мотри, — говорит, — а то под осень они везде шастают».

Было интересно узнать, что скажет Панкрат. Разговор этот с Гаврилом, надо сказать, и в самом деле напугал меня.

— Ты волков сейчас, Ефим, не бойся, — успокоил меня Панкрат. — Они сейчас сытые. Все зверюшки сытые, так и волк не голоден через них.

— А зимой как они воют, — вспомнил я.

— То зимой, — сказал Панкрат. — Зимой они голодные. Зимой их бояться надо.

Панкрат опять блаженно откинулся, посмотрел кругом и произнес:

— Эх, сидел бы и сидел у тебя. Ты посмотри, красота-то какая. Ты посмотри, болото будто зеленое одеяло. Ты посмотри на озимь.

Я посмотрел и словно впервые увидел, как молодая зелень дружно покрывала землю, которая еще совсем недавно была голая, грязная и покрытая лужами. Зелень колыхалась на ветру. Ветер бежал по полю, а за ним, волнуясь, рядами бежала озимь. «Как красиво, — подумал я, — и как я этого не замечал?»

— Чуешь, как березой пахнет? — спросил меня Панкрат, глубоко втянув носом воздух.

Я сделал то же самое и почувствовал, как пахнут особой гнилью березовые пни и березовая кора.

На закате солнца мы тронулись с Панкратом домой, с легким сердцем покатили по мягкой, зыбкой и наезженной лесной дороге.

Где-то на полпути, на развилке, одиноко стояло жалкое суховерхое дерево. Оно почему-то сохло с вершины. Я давно заметил его. Панкрат остановил лошадь.

— Ты погляди, Ефимка, чистый Осип стоит.

— Какой Осип? — спросил я.

— Ну, Осип — Сухая голова.

И правда, елка походила на Осипа, мужика из нашей деревни, который недавно убежал из коммуны, оставив жену с тремя детьми. Последний раз я видел его в столовой. Он был пьян. Все знали, что Егор Житов не любит пьяных, и поэтому вскоре мужики и бабы окружили Осипа. А он, польщенный всеобщим вниманием, сначала бросил шапку на пол, потоптал ее ногами, потом поднял, вытер ею вспотевшее и мокрое от слез лицо, на котором вместо усов и бороды торчали отдельные упрямые кустики колючек (будто жнейка прошла неровно), вытер свою маленькую, как у ребенка, головку, покрытую кое-где редкими пучками жидких волос, и начал кричать:

— Надоело в вашей коммуне, чтоб она сгорела! Хочу хоть раз досыта наесться! Хочу отдохнуть от проклятой работы! Как лошадь…

И заревел. Мужики вытащили его из столовой и забросили в бурьян. Оттуда он еще кричал:

— Погодите, еще поклонитесь! Еще попросите Осипа Митрича…

И ушел неизвестно куда.

Дерево было удивительно похоже на Осипа. Когда телега тронулась, я долго смотрел, оборачиваясь на него, и смеялся над выдумкой Панкрата. Он был доволен.

Выезжая из Поскотины, я увидел корягу — все, что осталось от мощной пихты, которая когда-то стояла на самом бугре. Буря свалила и вывернула дерево. И сейчас, под впечатлением разговора с Панкратом, коряга напомнила мне мою бабушку — бабку Парашкеву. Сколько раз я слышал, как дедушка говорил ей с упреком: «Эх ты, коряга старая».

И в самом деле бабка Парашкева была похожа на эту корягу. Поэтому, проезжая мимо вывороченного корня и развеселившись, я крикнул Панкрату:

— Дядя Панкрат, гляди, наша бабка Парашкева!

Панкрат посмотрел, рассмеялся, надвинул мне фуражку на глаза и пошутил, довольный тем, что я оказался способным учеником:

— Ты смотри, вострокопытый, как соображает. Прямо в цель попал.

Коряга была похожа на бабушку, когда та, нагнувшись, мыла или подметала пол. Мне показалось странным самому, как я этого никогда не замечал, хотя каждый день ходил мимо коряги туда и обратно.

Когда мы с Панкратом въезжали во двор коммуны, нас встретила бабка Парашкева. Она удивилась, что я еду, а не иду пешком, остановила нас и стала причитать:

— Гли-ко, гли-ко, Ефимка-то наш че делает. А я гляжу: никак Ефим наш катит? Ровно председатель. Ну, истинно Егор Житов.

Я выпрыгнул из телеги и подбежал к бабушке. Она вытащила из третьей или четвертой юбки кусочек сахару, который от длительного хранения превратился из белого в темно-серый, землистый, и протянула мне. Я с радостью схватил его и заложил под язык. Когда ко мне подбежал Санька, я незаметно от бабушки вытащил сахар из-под языка и сунул ему в рот. Санька от радости прыгал и кричал что-то воинственное.

На следующее утро я выскочил из дома и увидел, как восходит солнце. Сколько раз я видел восход, но только сейчас заметил, как его яркие лучи, похожие на стрелы, устремляются из-за края земли в небо, в промежутки между облаками, и теряются где-то далеко-далеко вверху. Я вздрогнул от неожиданности: острая зеленая трава была настолько свежей и яркой, что показалось, будто она лезет вверх, на глазах прет из земли, из-под опавшей прошлогодней листвы, из-под щепок, которые остались от постройки дома. После этого я тысячи раз встречал летний рассвет в деревне, и всегда это был для меня торжественный и удивительный момент начала жизни.

По дороге в Поскотину меня застиг ситничек — так называли у нас мелкий-мелкий дождик. Это когда вода, падая с чистого неба, будто через мелкое сито проходит. Его вполне можно пересидеть под елкой. Но можно и не прятаться, если еще к тому же ветерок слабый и тихий. Когда такой мелкий-мелкий дождик идет, а солнце вовсю сияет и ты знаешь, что все это ненадолго, тогда настолько хорошо делается, что забываешь, что ты один, что коровы в это время могут пройти в озимь и что тебе здорово попадет от Егора Житова. И когда он проходит, этот ситничек, лишь омыв листья и вспрыснув землю, то лес вдруг становится веселым и звонким. Ветер ласково веет меж берез, ставших белыми, как бумага. И с листьев под дуновением слабого ветра еще какое-то время падают тихие и крупные капли. Эти капли с берез, осин и рябин собираются на листьях, набухают и срываются, точно слезы. Поэтому под теплым и радостным солнцем чистые, омытые деревья долго еще мне улыбаются. Хорошо, когда дождь идет капля по каплей как по росинке роса.

И теперь, под старость, я в душе жалею человека, которому не пришлось в жизни наслаждаться игрой дождя и солнца, кому не выпало такое счастье — побывать в лесу, когда идет ситничек.

И надо же было, чтобы именно в такой день случилась беда. Домой не вернулась Новенькая. Она была стельная.

Как только стало известно, что она не вышла из леса, бабы-скотницы пошли искать ее. Но было уже темно, и они вскоре вернулись ни с чем.

Я ходил вместе с ними, хоть они и гнали меня домой. Мне было жалко эту умную корову. Я представлял себе разные картины. То она забралась в зажору и утонула. Мычала, ревела, просила помощи. Но кто услышит? То, мне думалось, ее задрали волки. Загнали в овраг, обложили и разодрали на куски. Говорят, сначала они выедают вымя. Не знаю, правда это или нет, но страшно было подумать. Кроме того, я боялся председателя. «Что скажет Егор Житов?» — с ужасом думал я. «Эх, Ефимка, Ефимка, — будет он укорять меня, — я-то на тебя надеялся».

Я места себе не находил.

Дома я рассказал о беде сначала маме, потом отцу. Мама долго охала:

— Ой, беда-беда! Господи, хоть бы нашлась!

А отец сказал:

— Придет, не бойся. Куда она денется!

Вечером после ужина, когда я укладывался спать, я услышал неторопливый разговор родителей.

— Ты, отец, слышал, что корова в лесу осталась? — спросила мама.

— Ну и что? — спокойно ответил отец.

— Так че же ты? Вспомни, как раньше-то бывало: выгоняешь корову в Поскотину, а сама камень под горшок подкладываешь, чтобы волк не съел. А сейчас и душа не болит.

Отец кряхтел и никак не отреагировал на мамины слова. А она не унималась:

— Ты спишь, что ли, отец?

— Нет еще.

— Так я те что скажу. Нашу корову вчера встретила, так лучше бы не смотрела. Совсем она одичала — не узнала меня. Забыла, видно, сколько я ее кормила да поила. Мимо прошла, ровно чужая.

— Ну забыла, видно. Три года никак прошло, — сказал отец.

— Ты подумай, отец, что с людьми-то делается? Бабы седни, смотрю, из лесу идут и песни поют. А ведь корову-то не нашли. Она в лесу осталась, а им горя мало. Так, выходит, за всю ночь-то никто и не вздохнет по ней. Все будут спать, как будто ничего не случилось. Почему так-то в коммуне делается?

Отец ответил коротко и твердо:

— Будь моя власть, так я бы скотницу, которая корову стельную в Поскотину отпустила, я бы ее на месте Егора Житова на черную доску повесил и вожжами бы отходил…

На следующий день с утра было нехорошо. Вчера еще было вёдро. А тут началась подстега. Полдня лил косой дождь. От него схорониться было негде. Сильный низовой ветер забрасывал воду под деревья, за которыми я пытался укрыться. Шквалы ветра то и дело меняли направление и осыпали меня брызгами с разных сторон. Ливень затягивался. Я был мокрый до последней нитки и продрог до костей.

Мало-помалу дождь прошел, ветер утих, небо прояснилось, посветлело, солнце показалось, и вмиг потеплело. И тут-то на меня пахнуло молоком, потом я увидел Новенькую, от которой этот запах распространялся. Она выходила из оврага, заросшего кустарником. Со спины ее шел пар. Сзади, тыкаясь мордочкой в ноги матери, с трудом выбирался из кустов новорожденный теленок. Новенькая появилась на лужайке. Теленок терся около нее, еле держась на слабых худых ножках. Он стоял будто на шарнирах, неуверенно, то и дело скользя и падая.

Я знал, что некоторые коровы уходят телиться подальше от людей, чтобы те не мешали им и не было сглаза. Я понял, что Новенькая потому и осталась в Поскотине. Я не понимал только одного: откуда корова (подумать только: корова!) все это знает?

Перед заходом солнца я погнал Новенькую домой. Теленок то и дело падал, попадая своими слабыми ножками в ямы, колеи, запинаясь о корни деревьев, выступавшие из земли. Мать его весело шла домой. Когда теленок отставал, я подгонял его. Иногда Новенькая останавливалась и ожидала, когда он подбежит. В этом случае я, побаиваясь ее, тоже останавливался.

Когда мы вышли из прогона, меня встретила Ефросинья.

— Где ты ее нашел, Ефимка? — спросила она.

— А в овраге, у зажоры.

— Ой, молодец-то какой!

Она схватила меня в охапку и принялась целовать. Подошел Панкрат, подбежал Санька, появился Егор Житов.

— Ну парень, я те дам, — сказал Егор.

— Пограничник, вот он кто, — произнес Панкрат.

Я был на седьмом небе.

В рабочие дни сидеть у ворот было довольно скучно. Редко кто пройдет или проедет — только напугает с непривычки. Если кто-то шел или ехал один, я прятался: мало ли у коммуны врагов, а я как-никак пограничник. Я должен проследить за каждым, чтобы коммуне не причинили вреда.

По воскресеньям и праздникам было веселее. В эти дни мужики и бабы, парни и девки ехали во множестве: когда ни посмотришь — дуга на дуге. Такие длинные обозы проходили — лошадей до двадцати (я уже умел считать до ста). Много ехало детей. Их усаживали в телеги рядом с мешками, ушатами, бочками, так что было трудно отличить, где мешок или бочка, а где ребенок.

Завидев едущих, я быстро вскакивал, подбегал к изгороди, открывал ворота, и все это на виду у всех. Потом вставал на обочине дороги и произносил громко и весело:

— Мир по дороге! Доброго пути, мужики! Гладкой дороги, бабоньки!

Отдавал мой привет мужикам и бабам, парням и девкам (дети не в счет), всем оказывал мое почтение и уважение.

Проезжающие толкали друг друга, показывали на меня (я это все замечал) и судачили:

— Вишь, таракан какой! Сидит, не боится.

— А че он тут сидит?

— А вишь, коммунию свою охраняет.

Мне было все понятно: они довольны. Кроме того, они понимали, что я из коммуны, и мое сердце распирало от гордости.

Вечером, возвращаясь домой из Большого Перелаза, мужики и бабы в ответ на приветствия и пожелания бросали мне конфеты на дорогу, прямо в пыль и траву.

Егор Житов, председатель коммуны, из всех мужиков мужик был: он все знал и наперед видел, и я в этом убеждался не раз. Поэтому как-то вечером, когда я еще только стал работать, он остановил меня на улице и сказал:

— Ты, Ефимка, помни: ты не единоличник или подкулачник какой-нибудь. Не забывай, что ты коммунар. Перед всяким-то не унижайся да коммуну нашу не позорь. Будут конфеты бросать, а ты на них даже не гляди. Вот тогда настоящим человеком станешь. И я к тебе с полным уважением буду.

И когда в самом деле по праздникам проезжающие бросали конфеты, куски сахару и баранки, то я даже не смотрел на них. Будто не видел.

Но когда подводы скрывались, меня словно кто на части разрывал. С одной стороны, было стыдно перед самим собой, гордость не позволяла. С другой стороны, брали сомнения: неужели можно оставить все эти сладости в траве, чтобы они пропали ни за что ни про что? Да разве кто Саньке когда-нибудь гостинцев принесет? И я искал в траве, собирал все, что кидали проезжавшие, очищал от пыли и грязи и укладывал в котомку. Но сам ни одной конфеты не съедал. Я все должен принести домой.

Вечером я возвращался из Поскотины с гостинцами. Мама радовалась.

— Только ты, Ефимка, отцу не показывай, — говорила она и трепала мне волосы шершавой рукой (она у нее такая мягкая!).

Гостинцы мама раздавала нам с Санькой. Санька подходил ко мне, жевал сладости и ласкался:

— А тебе мама дала?

Он все понимал.

Когда я совсем уже засыпал, я слышал, как мама говорила отцу:

— Ты смотри, отец, Ефимка-то наш сам с воробья, а сердце с кошку. Не боится сидеть у ручья. Прежде бабы боялись в одиночку.

— Да-а-а, — сонно и устало тянул отец, но вдруг, вспомнив что-то важное, просыпался и говорил маме строго: — Ты скажи ему, чтобы он не позорил нас, чтобы конфет не носил. Не дай бог, Егор Житов услышит. Засмеет.

Мама огрызалась:

— В кои веки ребенку конфета в рот попала, так и этого нельзя. Ведь совсем не видят сладости. Ну что живут?

Но отец не отступал от своего:

— Ты слышала, что я сказал?

— Слышала, — отвечала мама, зевала и притворялась спящей.

На следующий день я увидел Панкрата и подбежал к нему.

— Ну что, пограничник, волки тебя еще не съели? — спросил он.

— Нет, волки сейчас сытые.

— А что же?

— Да вот отец говорит, что сладости нельзя брать, когда мужики и бабы бросают.

— А ты как думаешь?

— Дак ведь я подбираю, когда они не видят.

— Ну ты и хитер. А ты их совсем не бери. Вот тогда гордость-то будет настоящая. Пускай пропадают. Нельзя, брат, ты ведь пограничник. Так совсем забудешь, что ты коммунар. Лучше на гривну убытку, чем на алтын стыда. Понял?

Я понял и после этого конфеты и разные сладости с дороги не подбирал.

В детстве я постоянно голодал, и, когда появлялись ягоды, радости моей не было предела.

По дороге в Поскотину я видел обилие сонной одури — так называли у нас волчьи ягоды. В зависимости от того, как падал свет, они были то красные, то синие с серым отливом, то темно-голубые, то пепельно-бурые. Недаром мама предупреждала меня, чтобы я не смел их есть. Но волчьих ягод было так много и они казались такими сочными и аппетитными, что у меня только при виде их уже текли слюнки. «Может, попробовать? — кто-то говорил во мне. — Авось не умру. Ведь зачем-то они растут?» Другой пугал: «Ты что, умереть задумал? Так ведь умрешь. Или с ума сойти хочешь? Будешь, как Иванушка-дурачок, по деревне ходить да песни петь». Сонную одурь у нас еще называли бешеной ягодой. Заканчивался этот спор тем, что я на ходу срывал несколько ягод, брал их осторожно губами с ладони и долго держал во рту, боясь раздавить. Потом с жалостью выплевывал, когда из прохладных и твердых они становились теплыми и дряблыми.

Ягоды, которые можно было есть, не выставляли себя напоказ, они прятались, их надо было искать. Поэтому, приходя утром к ручью, я тщательно осматривал все ближайшие открытые места. У изгороди попадалась земляника, на вырубке — малина, а ближе к зажоре можно было найти чернику. За день я мог бы досыта наесться. Но меня одолевало желание хоть что-то принести домой. Мне так хотелось угостить и удивить домашних, так не терпелось сделать что-то хорошее для мамы и Саньки, что я съедал только раздавленные или незрелые ягоды. Остальные, целые и более зрелые, я клал в бурачок из-под кваса, чтобы отнести домой.

Я целый день ходил и поглядывал под листочки, где пряталась душистая земляника, нагибался за черникой — водянистыми ягодами синеватого цвета — либо забирался в душный малинник и торопливо хватал пышные ягоды, иногда срывая их вместе с ветками. От нагибаний и от запахов, которые шли из малинника, болела голова и шумело в ушах.

Настало время, когда созрела рябина, и я срывал темно-оранжевые гроздья и ел. Не понесешь же рябину домой — кому она нужна? И в то же время рябины разве много съешь?

К густым зарослям шиповника, которые росли у горы, я подходил с опаской: изогнутые колючки его больно вонзались в руку. К осени ягоды шиповника становились мягче и слаще, и я все чаще приходил домой поцарапанный.

У горки на щебне и сухих кочках появилась брусника. Откинешь листья, словно вырезанные из кожи, а оттуда выглядывают алые горошинки ягод и ждут. Я старательно обирал бруснику, радуясь тому, что сегодня опять принесу домой ягоды.

Поначалу, когда я приносил зеленые ягоды (спелых еще не было), это воспринималось по-разному. Василий пробовал ягоды, выплевывал и кричал:

— Ты че зеленцу набрал? Толы-то ослепли, что ли?

Иногда мне от него даже попадало:

— Не мог хороших набрать, лодырь?

Но к такому отношению Василия я уже привык. Мама и Санька были довольны. Санька ел с удовольствием все, что я ни приносил. Ел и чмокал. А мама, когда я отдавал ей ягоды, благодарно говорила:

— Кормилец ты наш. Что бы мы без тебя делали!

Это была плата за все.

Потом, под осень, пошли грибы. Утром, торопясь к ручью, я видел массу поганок. У всех на виду росли грибы-мухоморы, которые, казалось, ничего не боялись. Они гордо стояли повсюду на открытых местах. Их издалека можно было узнать по ярко-красным или оранжевым шляпкам, усеянным белыми точками. Там и сям прямо на дороге попадались дождевики. Я знал, что ядовитые мухоморы в руки брать нельзя, поэтому, проходя мимо, с ожесточением разбрасывал их ногами, поддавая носком под самую шляпку. Дождевики я давил, наступая на них. Когда дождевик был зеленый, он пружинил и с треском ломался; сухой лопался, выделяя облако зеленой пыли. Надавив на такой гриб, я быстро отпрыгивал в сторону, чтобы пыль не попадала на ноги — онучи после этого не отстираешь.

Как и ягоды, хорошие грибы тоже прятались. Они не лезли на глаза, как мухоморы. Их тоже надо было искать. Но я частенько ухитрялся набирать съедобных грибов. Тогда мама варила на ужин губницу — удивительно вкусный грибной суп.

После приезда Панкрата я прожил еще немало хороших дней. Теперь я уже с интересом бродил у изгороди, присматриваясь к природе, у которой был в плену. Часто останавливался перед деревом причудливой формы или кустарником, имеющим загадочный силуэт. Я начинал видеть, что почти каждое дерево на что-нибудь похоже.

Я подходил к муравейнику и наблюдал за его хлопотливыми обитателями. Следил за причудливым полетом хрупкой стрекозы. Рассматривал жужелицу. Она бегала так быстро, что напоминала мне Афанасью — шуструю старушку, которая в курятнике собирала яйца из-под несушек. Потом я узнал, что называют этого жучка скороходом.

Я шел по лесу и все, что привлекало мое внимание, пробовал на вкус. В самом начале весны я ел заспу — молодые, красноватые, нежные и мягкие еловые шишки. Это было лакомство. Потом я ел ягоды. Ел все, что можно было есть, кроме явно вредного и опасного.

Наблюдая природу, оставаясь целыми днями с ней один на один, я, кажется, уже тогда начинал кое-что понимать в ее красоте. Сначала мое внимание привлекали крупные предметы. В траве я пока не видел ничего хорошего. Трава как трава. Она была еще недостойна моего внимания, и я смотрел на нее как на некое обрамление жизни, ее фон. Потом, после приезда Панкрата, и в траве я увидел жизнь и подолгу разглядывал это чудо.

Кустарник меня поначалу тоже не интересовал, как не занимает взрослого парня подросток, который еще ничего не знает, не умеет и не понимает. Меня привлекали деревья — главные действующие лица моей лесной жизни. Они жили как люди. У каждого был свой характер. Елка пугала меня. Она кололась. Пихта казалась мягче и добрее. А лиственные, как молодые девки-подростки, были ближе мне и понятнее. У них сучья гибкие и податливые, а листья не колются, ибо иголок нет. А потом и кустарники оказались совсем разные.

Всего мне пришлось просидеть в Поскотине почти четыре месяца без выходных и праздников, в хорошую и плохую погоду.

Однажды у прогона меня встретил Санька. Он радостно сообщил:

— Ефимка, тебя Егор Житов на красную доску повесил.

Мы бросились с ним бежать. У столовой на самом видном и людном месте висел фанерный лист, раскрашенный в два цвета: левая половина — в красный, правая — в черный. И на той и на другой половине мелом были выведены фамилии и имена. Читать я научился еще до школы. Я внимательно прочитал все фамилии на красной доске. Седьмым, в самом низу, был я. Там было написано мелом: «Перелазов Ефим». Я был счастлив.

Мы пошли с Санькой домой, но там уже все знали, и мне оставалось сделать вид, что ничего особенного не произошло. Все последние перед школой дни я часто подбегал к доске и искал свою фамилию. Когда у доски останавливались люди, я будто нечаянно оказывался рядом.

Но накануне учебы, когда я последний раз вернулся из Поскотины, у прогона меня встретил Санька, встревоженный и убитый горем.

— Ефимка, че будем делать? Ребята говорят, тебя на черную доску перевесили.

От этих слов у меня оборвалось сердце. Действительно, когда мы с Санькой подбежали к столовой, я увидел, что на красной доске моей фамилии уже нет, кто-то таким почерком, что я еле разобрал, написал: «Коля Козел» и «Палька Чибрик», — а рядом, на черной доске, нарисовал человечка и подписал: «Ефимка». Это не только обидело, но и рассердило меня. Коля Козел еще куда ни шло, он караулил свиней, а Палька Чибрик нигде не работал и вообще в коммуне не состоял.

Когда, застыв от возмущения и обиды, мы с Санькой стояли и смотрели в нерешительности, у столовой появился Василий. Он указал на человечка, нарисованного на черной доске, и бешено захохотал. Мне подумалось, что это его проделка. Меня начали душить слезы, стало больно в груди, и в животе будто что-то загорелось. Я сел в уголок и тихо заскулил от бессилия. Санька сел рядом со мной и заревел, а Василий убежал.

— Ты что, Ефимка? — спросил меня Панкрат. Я не заметил, как он подошел.

Я показал на красную и черную доску. Он долго читал, потом тщательно стер озорные надписи и крупными печатными буквами (по-письменному он не умел) вывел на красной доске: «Перелазов Ефим». Справедливость восторжествовала.

В сентябре я пошел в первый класс. Санька готовился к этому событию вместе со мной.

— Ефимка, — умолял он меня, — можно я с тобой завтра в школу пойду?

— Дак ведь не пустят, поди? — сомневался я.

— А че не пустят? Дарья ведь померла. Бабка Парашкева говорит, что я теперь слободный человек.

Утром мы вышли вместе, но у входа в школу сторожиха, следившая за тем, чтобы ученики вытирали ноги перед входом, Саньку не пропустила.

— Нечего тебе там делать! — кричала она. — Только грязь носить.

— Дак я же с Ефимкой, — доказывал Санька.

Но сторожиха была неумолима. Пришлось Саньку оставить на крыльце.

Когда в первую перемену я выбежал из школы, то увидел, что Санька спит на ступеньках, а рядом сидит Панкрат, поддерживая его, чтобы не свалился. Панкрат поманил меня к себе и тихо проговорил:

— Иду мимо, а он спит. Думаю, упадет и разобьется, а будить жалко. Вот и сел с ним. Больно парень-то хорош.

Я и сейчас вижу эту картину. Она запечатлелась в моей памяти на всю долгую жизнь.

Надо же было случиться, что в сорок четвертом году в один день в деревню Малый Перелаз почтальон принес две похоронки — на Саньку и на Панкрата, — и обе были из Польши. Судьба, видно, была у них одинаковая.

Я был повинен в гибели Пальки. Через три года после наших походов на Лугу, когда мне было уже девять, а ему четырнадцать лет, нас послали пасти коров.

За старшую у нас была Авдотья-Мишиха, баба горластая и злобная. Она то и дело кричала:

— Ефимка, загони корову! Ослеп, что ли?

Я бросался со всех ног.

— Ты че, Чибрик, уснул? Не пущай ее! Вишь, в жито пошла!

Палька бежал выполнять указание.

Стадо в коммуне было большое. Трава в тот год была плохая, и коровы вели себя неспокойно. Авдотья весь день кричала на нас, сама же не двигалась с места. Когда я или Палька жаловался на усталость, она говорила:

— Ишь какой барин. Не развалишься.

Но иногда она пускалась в рассуждения:

— Ты че это, Чибрик, коров в коммуну пошел караулить? Те есть нече?

— Дак ведь, — пожимал плечами Палька, — хлеб-то хоть и есть, да работать тоже надо.

— Ну, если бы хлеб у всех был, — отвечала ему Авдотья, — дак никто бы работать не стал. Ты уж поверь мне.

Когда было спокойно, Авдотья обычно спала.

Вот она спит, храпит раскатисто, и вдруг где-то на самой вершине храп прерывается, и Авдотья выкрикивает как сумасшедшая:

— Ты че, Чибрик, совсем уснул? Рази не видишь, куда корова-то пошла?

Палька вскакивает как ошалелый и бежит, не зная куда, лишь бы не оставаться на месте, — настолько он боится окриков Авдотьи.

— Ты посмотри на него, — говорит Авдотья, указывая на Пальку. — Вот блаженный-то. Совсем дурак.

Палька слушает ее и смущенно, будто извиняясь, улыбается.

— А ведь я тоже могла быть такой, — вспоминает Авдотья. — Когда мне было четыре года, мама с теленком меня оставила. Я заигралась, а он возьми да и засоси скатерть на вешале. Вот уж мать меня била, не приведи никому! До сих пор голова болит. Иной раз, перед дождем, думаешь, что расколется на части. Тоже была бы блаженной. Бог миловал.

Иногда Палька вдруг уходил в себя, замыкался. Он мог подолгу, не отрываясь, разглядывать какую-нибудь травинку, ничем не примечательный камень, дно реки со следами от коровьих копыт или водоросли, сопротивляющиеся течению воды. В такие моменты я боялся его потревожить, а Авдотья с ненавистью кричала:

— Ты, Чибрик, не спи! Вишь кроты бугров-то нарыли! Отгони оттуда скотину-то. Не дай бог какая ногу сломает. Че тогда Егор Житов скажет?

Из сосредоточенного, отрешенного состояния Палька выходил медленно, поэтому Авдотья кричала:

— Да проснись ты, ирод!

Однажды Авдотья ни с того ни с сего спросила:

— А что, ребята, хочете, поди, молока-то парного?

Мы недоуменно подняли головы и молчали, ожидая дальнейшего развертывания событий.

— А где его возьмешь? — спросил я.

— А вот оно, рядышком ходит, — показала на коров Авдотья.

Мы посмотрели на жующее стадо. От него несло молоком. Я понял, на что намекает Авдотья, и испугался:

— Дак ведь нельзя.

— Почему нельзя, коли хочете, — с усмешкой произнесла Авдотья.

— Егор Житов узнает, — сказал я.

— Дак ведь если вы сами скажете, — успокоила Авдотья.

— Господь бог увидит. Грех это, — сказал Палька.

— А с тобой я и говорить не хочу, с дураком, — ответила Авдотья, взяла посудину и направилась к коровам.

Авдотья какое-то время спокойно ходила в стаде.

— Надо бы вот эту подоить, — наконец проговорила она.

Корова, на которую показывала Авдотья, стояла грустная. Казалось, она все понимала и потому тоскливо глядела на нас.

— Эту бы надо. Ишь как она просит, — сказала Авдотья. — Но вот беда: только что отелилась. Молоко-то у нее дурное еще. Не едят его люди-то.

Потом Авдотья решила:

— Вот эту буду доить, с зеркалом, — и указала на корову, около хвоста которой была светлая шерсть. — Вот ее буду, — повторила она и направилась к корове.

Та повернула голову, выжидающе посмотрела на Авдотью и облизала губы широким шершавым языком.

— Это молочная корова, Ефимка. Вишь у нее колодцы какие, — с этими словами Авдотья потрогала у коровы ямки под ребрами, подсела на корточки и начала доить.

Она дергала за соски, выжимала из них молоко, тренькала играючи. Из сосков упругими и густыми струйками молоко било в посудину. Закончив доить, она погладила корову по вымени и сказала насмешливо, как бы одобряя и не одобряя ее характер:

— Уж, больно ты смирная. Ведь такую-то доит всякий, кому не лень.

Пить молоко Палька отказался наотрез.

— Вот, рази не дурак! — воскликнула Авдотья.

Я смалодушничал. Мы по очереди пили с Авдотьей молоко и похваливали.

— Понимаешь, Ефимка, — говорила мне восторженно Авдотья, — она еще по четвертой траве. А что дальше с ней будет? Всю коммуну зальет молоком!

— А у нас корова была до коммуны о пяти телятах, — вступил я в разговор.

— Дак она же у вас подохла? — спросила Авдотья.

— Подохнешь, если тебе в корм стекла насыплют, — ответил я с обидой.

— А не надо было отцу твоему в коммуну-то всех загонять. Ему с Егором Житовым завсе больше всех надо. Вот ему и подсыпали стеклянок.

Лето заканчивалось. Бабы приходили доить коров уже не три, а два раза в день. Выпадали теплые дожди, и трава ожила, полезла из земли, будто весной. Молока было много. Авдотья по-прежнему доила то одну, то другую корову, и мы были постоянно с парным молоком. Мама даже как-то заметила отцу:

— Егор, ты погляди, Ефимка-то наш какой круглый стал. Выгулялся за лето.

На что отец ответил:

— А что, парень в силу входит. Мужик как-никак.

Авдотья, отпаивая меня молоком, говорила:

— Пей, пока есть. У нас, в коммуне-то, не больно откормят. Всё в город да в уезд норовят отвезти.

Как-то я заметил, что Авдотья пристально смотрит на меня. Спросил раздраженно:

— Ты че?

— Дак ведь и посмотреть нельзя? — ответила она обиженно. — Вишь ведь какую власть забрал. А смотрю-то я почему? Больно ты басок стал — весь в отца своего. Ох, бабы его любили, жеребца вороного! А думаю-то я о чем? Как под копытом станет сыро, дак не больно молочка-то попьешь. Дело-то к осени катится. Пользуйся, поминай Авдотью.

Так, казалось, и закончится скоро наша с Палькой коровья эпопея. Я пойду учиться, а Палька, свободный от дел, будет бегать по деревне с санками. Баба Шуня в школу его не отдавала — учила сама закону божьему.

В начале осени голые поля, освободившись от всего, что на них выросло за лето, казались усталыми и неуютными. От перелесков и кустарников ветер неустанно приносил пряные запахи увядающей листвы. Леса стояли бронзово-зеленые и красноватые и были не столь восхитительны, сколь грустны. Природа жила в ожидании холодов. Она сбросила с себя веселые и нарядные одежды и стояла кроткая и унылая.

Весной, начиная пасти коров, мы с Палькой были полны надежд. Мы ждали: вот будет что-то хорошее, какая-то радость, произойдет что-то такое, чего еще никогда не было. Но сейчас, когда луга из зеленых превратились в желто-грязные, а редкие осенние цветы приобрели бледный оттенок и лиловатый вялый отлив, все надежды испарились. Осталось одно: ожидание холодной зимы, которая придет на смену дождливой и грязной осени, закроет землю белой пеленой, заморозит ее — тогда все будут жить ожиданием весны.

Желтые прозрачные листья то и дело кружились вихрем по полям и дорогам. Косые лучи солнца то покрывали землю неуверенными длинными полосами света, то быстро исчезали.

Время от времени выпадали дни, в которые природа, видимо, забывала, что наступила осень. Было по-летнему светло и жарко. Откуда-то появлялись оводы. Они шумели, жужжали, нападали на стадо. И было неспокойно.

Однажды, в один из таких дней, Палька пришел печальный. Я это сразу заметил и потому спросил:

— Ты че?

— Заболел.

Авдотья тут же определила причину болезни:

— Вишь, молоко не пьешь. Все бога боишься да надеешься на него, что он тебя напитает. На-кося, выкуси. Напитали такого, вперед ногами вынесли. И ты потому такой болезный. Погли, Ефимка-то какой стал!

Палька молчал, а мне было стыдно. Казалось, что я предал Пальку.

В этот день в стадо выпустили быка. Это был не какой-нибудь беспородный деревенский замухрышка. Бык был племенной, огромный, тяжелый и страшный. Егор Житов привел его из города. Говорили, большие деньги за него коммуна заплатила. Когда весь скот собрался на выгоне, бык мощными рогами отшвырнул жердь, как игрушечную, с изгороди и устремился на клеверище. Коровы бросились за ним.

— Ефимка! — крикнула Авдотья. — Заверни этого черта! А ты, Чибрик, задержи стадо! Не пускай его на клевер — обожрутся. От Егора Житова попадет.

Несмотря на распорядительность, проявленную при этом, сама Авдотья и шагу не ступила.

Я стороной обошел быка и встал на его пути. Бык остановился, наклонил голову и начал рыть землю копытом правой передней ноги.

— Куда? — угрожающе крикнул я, вспоминая, как это делают мужики, отвел кнут назад и с силой выбросил его вперед.

Раздался страшный удар. Бык попятился.

— Ага! — крикнул я злорадно. — Что, волчья сыть, получил?

Снова отвел кнут назад, снова с силой выбросил его вперед и, как учил меня Гриша Косач, одноглазый и жестокий парень, повел кнутовище на себя. Вместе с громким ударом, с треском, похожим на выстрел, бык всей своей тяжестью подпрыгнул и, не удержавшись на ногах, упал на землю и остался лежать в таком унизительном положении.

— Ну что? — захохотал я, торжествуя победу, и стал приближаться к быку. Страх мало-помалу выходил из меня.

Бык лениво поднялся и подчеркнуто нехотя направился к выгону.

Я сделал еще несколько хлопков кнутом, и все коровы трусливо побежали за быком. Мне было радостно оттого, что бык побежден.

С выгона скот привычно пошел по прогону на дальнее пастбище. Бык затерялся в стаде, и мы о нем на время забыли.

На пастбище сначала было спокойно. Мы с Палькой сели на бугре, с которого все стадо было видно как на ладони.

— И как ты его не боишься? — спросил Палька.

— Почему не боюсь? — ответил я откровенно ему, как другу. — Я до того боюсь, что колени подгибаются. А что делать? А если скот траву вытопчет? Что тогда Егор Житов скажет?

Палька смотрел на меня с восторгом. Я радовался оттого, что он простил мне малодушие с парным молоком.

Бык вначале ходил в стороне, насыщался зеленью. Правда, раз к нему подбежал отсаженный от матери сосун, но, увидев грозного хозяина стада, повернул обратно и несколькими прыжками преодолел расстояние, отделявшее его от коров.

Бык продолжал спокойно щипать траву, когда к нему снова подбежал осмелевший отъемыш. На морду у него была навязана ежовая шкура с иглами, чтобы корова не давала ему сосать. С разбегу несчастный теленок ткнулся ежевиной в бок своему отцу. Тот мотнул головой, и теленок упал как подкошенный. Бык на это, однако, не обратил внимания и уходил от лежащего теленка все дальше и дальше.

Когда Палька подбежал, чтобы оказать помощь, теленок резко подпрыгнул, встал на все четыре ноги и бросился спасаться к коровам.

Бык вошел в стадо и начал ходить вокруг молодой телки. Та с испугу шарахалась то в одну, то в другую сторону, но он настойчиво отбивал ее от коров. Когда эта пара отделилась, Авдотья крикнула мне:

— Ефимка, че ты смотришь на него? Огрей как следует!

Я откинул кнут назад и нанес быку удар, после которого тот, забыв о своих намерениях, вскинул голову и бросился в стадо.

Авдотья была довольна моими решительными действиями, а поведение быка порицала:

— Вот ведь, дурак, какую выбрал — году нет. Куда ей, она еще на ногах еле держится. А в стаде иные ходят по четвертой траве, никак не обходятся. Вел бы праздную да гулял бы с ней, тогда, смотришь, и яловых бы не было. Ты погли-ко, Ефимка, как они на него смотрят.

Действительно, когда бык проходил мимо, коровы оживлялись, вытягивали головы, принюхивались к нему и призывно ревели.

— Иди к яловице, коровья смерть! — крикнул я быку, чувствуя, что меня заносит.

Тот поднял тяжелую голову, внимательно и недовольно посмотрел на меня. Но я уже совсем распоясался.

— Ты че, чума, смотришь? — крикнул я. — Думаешь, испугаюсь?

Бык закрыл глаза и отвернулся.

К полудню скот начал дурить.

— Ишь, с жиру бесится, — указала Авдотья.

Коровы бегали кругами. Они ревели и прыгали, задрав хвосты. Крупные оводы донимали скотину.

Мы погнали стадо к реке, к водопою. Впереди шел бык. Он медленно продвигался по высохшему руслу ручья и, когда подошел к реке, загородил собой проход к воде. Стадо остановилось перед крутым спуском, не решаясь двигаться вперед. Мы встали по сторонам и некоторое время, наблюдая беспокойство коров, не знали, что делать. Предприимчивая Авдотья быстро нашла решение.

— Ребята, идите по ту сторону! — крикнула она. — Ефимка, дай ему кнута!

Мы с Палькой перепрыгнули через речку и начали подходить к быку с разных сторон.

Я подошел к быку ближе, чем Палька, и с противоположного берега, через реку, ударил его кнутом. Удар пришелся по брюху. Бык наклонил голову, потом не торопясь обернулся направо и налево, озирая все стадо и нас с Палькой. Я отчетливо увидел у быка на лбу зализанный вихор из жестких крутых волос. Бык повернулся к нам другим боком, и на окороке я увидел выжженное жегалом тавро — буквы К и П. Они означали название нашей коммуны — «Красный Перелаз».

Я снова ударил кнутом, но быка не задел. Он повернулся ко мне и сделал шаг вперед. Скользнув вниз, к воде, он уперся, и копыта широко раздвоились. Бык приник влажными ноздрями к воде, тряхнул головой и начал сосать освежающую воду. При этом не сводил с меня внимательных светлых глаз. Мощный хвост он закинул на широкий костлявый зад. Время от времени он подергивал мускулами, сгоняя надоедливого овода, отчего по его гладкой, лоснящейся коже пробегала нетерпеливая волна.

Я увидел, как бык все больше и больше задом сползает к воде, и вдруг понял, что он готовится прыгать. Тогда я бросился бежать, споткнулся, больно ударился о камень, упал. Кнут за что-то зацепился, кнутовище вырвалось из руки и отлетело в сторону. Когда я повернулся, чтобы найти его, я увидел тяжелый и мощный прыжок быка.

Ужас охватил меня, и я начал судорожно отползать от быка, скуля. И в это время услышал отчаянный крик и увидел, что ко мне бежит Палька.

Бык шел на меня неторопливо. Он бил себя хвостом по заду, голову держал низко, вполоборота, так что виден был лишь его левый кровавый глаз, нацеленный на меня. Он шел, сотрясая и разбрасывая по сторонам землю. Казалось, ничто не способно было его остановить, и я замер на месте. Я уткнулся в землю, кричал: «Ма-а-ама!» — и не слышал своего голоса; как во сне, захлебываясь, глотал горячий воздух и уже представлял, как бык пронзит меня насквозь выставленным вперед рогом, раздавит своей тяжестью и я буду валяться мертвый на берегу. Я закрыл глаза и ожидал, что вот-вот это произойдет. И в это время голос Пальки заставил меня поднять голову и осмотреться.

— Ефимка, уходи-и-и!!! — кричал Палька.

Он подбежал к быку сбоку и, размахивая руками, пытался его остановить. Но бык не обращал на него внимания. Тогда Палька схватился за рог, но бык и этого не заметил и тащил его за собой. Палька отскочил в сторону. Я увидел его огромные округлившиеся глаза и белое лицо. Бык повернул к нему голову и на миг остановился. Палька забежал вперед, широко раскинул руки и загородил собой дорогу быку. Я отполз в сторону. И в то же мгновение увидел, как бык прочертил по земле рогом в сторону Пальки, устремился вперед и, когда наткнулся на него, свирепо бросил голову вверх. Палька вскрикнул и упал на камни. Потом отполз в сторону, приподнялся на локте, встал на четвереньки, на обе ноги.

Бык уходил в лес, широко размахивая огромной и мощной головой. Я пришел в себя и крикнул Пальке:

— Сейчас я ему покажу!

Нашел кнут, схватил его и побежал к быку. Я быстро его догнал. Когда ударил первый раз, он остановился.

— Ага, тебе еще мало? — крикнул я и снова нанес удар.

Бык повернулся ко мне. Тогда я еще раз с силой ударил его. Раздался грохот, из морды брызнула кровь. Бык взревел и бросился от меня. Я бежал за ним и бил беспощадно. Бык ревел испуганно и жалко. Я бежал и бил, пока были силы. К Пальке я возвратился возбужденный и радостный.

— Палька, — кричал я, — ты видел, как я его проучил?!

Палька лежал, уткнувшись лицом в землю, неестественно подвернув под себя руки и поджав ноги.

— Палька! — крикнул я. — Палька!

Он не отвечал. Я схватил его за плечи, повернул лицом к себе и увидел, что изо рта вылилась и загустела кровь, на лбу выступил пот, а по лицу ползали мухи. Я отогнал мух, провел пальцами по лицу Пальки и отдернул их в ужасе: кожа была холодная и липкая. Палька смотрел на меня белками глаз.

В припадке безумного страха я начал кричать:

— Авдотья! Авдотья!

Коровы стояли в реке и привычно, не прерывая жвачки, пили протекающую у них под ногами замутненную воду. И тут к горлу подкатило что-то острое и горячее, и меня начало рвать.

Авдотья подошла, приподняла Палькину голову, закрыла ему глаза дрожащими пальцами и сказала:

— Ну, доигрались, черти! Вот погоди, будет тебе от Егора Житова. Уж он те даст!

Впервые в жизни я видел смерть человека. Я не знал, что надо делать. Палька теперь уже лежал иссиня-белый. Я ни о чем не думал. В голове и в сердце был только страх. Я боялся Пальки, чувствуя свою вину перед ним. Я боялся бабы Шуни, предвидя весь ужас предстоящей встречи с ней. Я боялся Егора Житова.

— Из-за тебя все, из-за ирода! — укоряла меня Авдотья. — Это ты быка раздразнил.

А я думал: как приду домой, что скажу Егору Житову и бабе Шуне? Что со мной сделают?

Вечером Егор Житов спросил в столовой:

— У кого это хватило ума быка в стадо пустить? Разве ребята с ним справятся? — А Авдотье сказал: — Судить тебя надо, Авдоть. Вишь, парня погубила.

— Дак ведь это всё они, баловники! — начала кричать Авдотья.

Егор Житов раздраженно махнул рукой.

Баба Шуня в тот же вечер пришла к Авдотье — плевала ей в лицо, рвала на ней волосы, царапала грудь, шею, лицо, угрожала адом.

На следующее утро я увидел бабу Шуню и понял, что пропал. Я подошел к ней, готовый на все, и тихо сказал:

— Из-за меня это он, Палька-то.

И разревелся.

Баба Шуня обняла меня, погладила по голове и сказала:

— Ну что ты, Ефимий. На все божья воля: бог дал, бог взял. На тебя я зла не имею.

И после того как Пальку похоронили, я продолжал пасти коров. Быка уже не выпускали в стадо: Егор Житов запретил.

Много раз я видел Пальку во сне. Я говорил ему:

— Возьми меня с собой, Палька.

Но Палька меня отталкивал и отвечал:

— Если я тя возьму с собой, то ты умрешь. А тебе еще надо жить да жить. Я те дам.

И уходил обиженный, хотя и смотрел весело.

Все напоминало мне Пальку, было пусто и тоскливо, не переставая ныла и болела грудь. Голая земля, черные деревья, потерявшие листья, потемневшие ели, кое-где стоящие на межах, нагоняли тоску.

Я сижу под деревом. Какая-то птица прыгает с ветки на ветку, потом останавливается и затягивает песню. Этой песней она прощается с осенью. Я с замиранием внимаю ей, и все вокруг исчезает, все умолкает, и в сердце остается только эта птица, Палька да я.

А Авдотья кричит безобразно диким голосом:

— Ефимка, уснул, что ли? Бежи, загони корову. Вишь, на озимь пошла!

Я нехотя поднимаюсь. Расправляю кнут и вяло кричу на корову, но та не слушается. Авдотья укоризненно говорит:

— Что ты какой блаженный стал? Совсем как Палька Чибрик. Погоди, Егору Житову скажу, какой ты работник стал никуды.

— Ты Пальку не трогай! — кричу я ей. — А говори кому угодно.

И долго еще я был в таком состоянии, когда ничто не радует, ничего не хочется и кажется, что нечего ждать.

С каких-то пор, пожалуй с болезни, Иван начал терять интерес к коммуне, стал попивать.

Егор Житов пришел как-то к нам, чтобы поговорить с ним. А он, как назло, вернулся домой пьяненький.

— Ты, Иван, не забывай, — сказал ему Егор Житов, — что стоячая вода гниет. Пить начал — так это к добру разве приведет? Вожжаешься с кем попало, с дерьмом разным. Ведь ты какой парень-то был! С кем ты дружиться-то должен? Ты ровню себе подбирай, да и знайся с ней. Даром, что ли, на съезд ездил в губернию!

— А я сам себе господин, — хорохорился Иван, — что хочу, то и делаю. Моя воля. Рази я не свободен?

— Свободен-то ты свободен, да ведь мы с тобой такую песню затянули. Запел, так веди до конца, хоть умри.

— Да я уж голос потерял от этой твоей песни. Сил нет. Устал.

— А самогонку пить силы осталось еще? А буесть свою показывать да удаль перед всеми выставлять не устал? Ты подумай-ко. Смотри, это далеко тебя уведет.

— А я сам себе господин. Понял? — настаивал, не сдавался Иван.

В это время пришел отец. Иван сразу присмирел, виновато встал, подошел к кровати, лег и, не произнеся ни слова, уснул.

— Так что же с ним будем делать? — спросил Егор Житов отца.

— А что? Женим. Женится — переменится.

— А может, рано? Сколько ему?

— В ильин день шестнадцать стукнуло.

— Ну что, всему свое время, — согласился Егор Житов. — Утка перед линькой летать перестает, а линька пройдет, и, глядишь, снова поднялась.

— Женим, — утвердился отец. — По себе знаю, без бабы мужик что без ума.

— Наденем шапку на парня, чтоб успокоился. Ведь есть, верно, где-то девки хорошие. Парень-то он завидный.

На том и порешили.

Первые поиски невесты не принесли успеха. Выходить замуж в коммуну ни одна невеста не соглашалась. «Там, — говорили, — под одним одеялом спят, бога не признают, ни лошадей, ни коров не имеют, даже посуды своей нет. Да что это за жизнь такая! В зятья — пожалуйста. Вот если выпишется из коммуны да переедет к нам в дом жить — вот наше непременное условие — тогда пожалуйста, с превеликим удовольствием». Но Иван из коммуны уходить не хотел.

— Как это, я полжизни в ней, в проклятой, оставил, все здоровье угробил, да и брошу ее? — говорил он. — Нет, лучше на кочерге женюсь, а в деревню, в единоличное, не пойду.

И слова его оказались вещими. Так-таки и встало ему жениться на кочерге.

Сначала нашлась сваха, Авдотья-Мишиха, наша бывшая соседка по комнате. Та, которая мне крапиву в штаны положила за то, что я ее Таисью обидел, когда мы еще в деревне жили. С ней я потом коров коммунарских пас.

Пришла Авдотья-Мишиха к нам, приплыла, как утка, говорила ласково:

— Мне посвататься — как саней попросить в лес за дровами съездить. Да за такого молодца засватаю любую. Только было бы согласие ваше.

— Так ведь жениться — не лапоть надеть.

— А ты что думаешь, я не понимаю?

Но и Авдотья-Мишиха первый раз вернулась несолоно хлебавши. Бегала в Конкинцы. Пришла вечером:

— Отказ получила, а невеста-то больно баска. И отказали-то так вежливо: «Просим не прогневаться, — говорят, — ищите лучше нас».

Иван загрустил. Его огорчило, что им пренебрегли, раз отвергли. Вечером вошел в избу Панкрат Булгаков. Говорил с отцом, потом разговор, естественно, перешел на сообщение свахи. Панкрат похлопал Ивана по плечу, утешил:

— Жениться недолго, смотри, только бог накажет, долго жить прикажет. Я с первой-то бабой, до Анны, двадцать три года в аду горел. Потому не торопись. Разумно подойди. Женишься раз, а мучаешься век.

Иван потом не раз по пьянке вспоминал:

— И что я, дурак, Панкрата тогда не послушал! Мимо ушей пропустил.

На следующий день сваха опять принесла отказ:

— У них, говорят, дочь засватана. Ну, засватана что запродана. Не наша, значит.

Постепенно создавалась обстановка состязания, когда цель закрывает все и за ценой перестают стоять. Начали уже сомневаться в способностях Авдотьи-Мишихи:

— Да какая она сваха! Вошла в избу да руки погрела, так и сваха?

Наконец Авдотья-Мишиха прибежала радостная и веселая:

— Правду говорят: худой жених сватается, доброму путь кажет. Прослышала я, что в Соснове невеста есть. Сватался к ней Митя из Содомовцев, да отказали. Гордая больно.

Все ухватились за эту мысль, как утопающий за соломинку. Казалось бы, и не горит ничего. А хотелось скорее решить задачу, которая овладела умами всех коммунаров: женить Ивана во что бы то ни стало. И что все будто ополоумели? Женить любой ценой на ком угодно.

Авдотья-Мишиха убежала в Сосново. Вечером был разговор у нее с мамой:

— Была я у невесты. Думала, опять елку или сосну вынесут. Ниче, березой ответили. Согласие, значит, дали.

— Ну, и кто же она? Баска ли?

— Сирота. Без отца выросла. У матери их трое после мужика-то осталось. Ну, значится, ничего за ной не дают.

— Ну и что?

— Дак ведь и я говорю, что это даже хорошо. Вот ты погляди: бесприданница, а сватов — отбою нет.

— А что?

— Дак ведь, выходит, за достоинствами ее гоняются.

— А ты ее видела? Да что, кума, из тебя, как гвозди из старой доски, все вытаскивать надо?

— Видела. Красоты особой нет. Зато дельная, говорят, больно.

— Это и хорошо, поди, что не больно баска. Желающих меньше будет. Спокойнее жить.

Отец сказал:

— Ты, Авдотья, невесту выхваляешь, как цыган кобылу.

— Да я побожиться могу.

Отец промолчал: все знали, что ей побожиться ничего не стоит.

Договорились: завтра вечером ехать на смотрины. Если понравится, то сговор делать. Раз мать невесты вынесла свахе березу, значит, можно разговор вести.

В обед Авдотья-Мишиха вернулась из Соснова и сообщила, что там ждут сватов. Сразу отец пошел запрягать лошадей. Собирались ехать пятеро: отец, мама, Иван, бабка Парашкева, Авдотья-Мишиха. Когда расселись по саням (запрягли двух лошадей), я начал проситься, чтобы взяли и меня. Я никогда в Соснове не был. Говорили, что это богатая и большая деревня (в нашей было двадцать дворов, а в ней в два раза больше). Отец разрешил меня взять.

Мы выехали на двух кошевках. Запрягли хороших лошадей, чтобы не ударить лицом в грязь: как-никак сваты из коммуны.

Я волновался. Шутка ли, мы едем смотреть невесту. Я любил Ивана и считал, что он достоин хорошей девки. А сейчас вот мне ее и покажут. Тревожило предстоящее свидание с незнакомым человеком, который войдет в наш дом и станет своим.

Бабка Парашкева всю дорогу говорила. Видно, тоже была озабочена. Она рассказывала, как прежде все это делалось, но ее никто не слушал.

Когда мы подкатили и остановили лошадей у маленького дома, крытого соломой, мне сделалось как-то неуютно, невесело, не по себе, что ли. Опытным взглядом я сразу все оценил: изба по-черному. Мне показалось, что история моей жизни начинает поворачиваться обратно. Мы-то ведь живем в огромном новом двухэтажном доме. На всю волость, поди, один такой. А тут изба подымному.

Отец постучал в ворота, и вскоре нам открыл парень в черной блестящей шапке. Потом, на свету, я понял, что это не шапка, а волосы у него такие кудрявые.

Я помнил указание бабки Парашкевы, и когда входил в избу невесты, то вслед за взрослыми тоже взялся рукой за голбец. Так положено, такая примета есть.

Навстречу нам вышла маленькая, остроносая, очень смуглая, почти черная женщина, похожая на галку. Это сходство усиливалось еще тем, что она была вся в черном. Волосы ее были настолько черны и так гладко зачесаны, что казалось, будто у нее на голове черный платок из шелка. Она поклонилась, попросила раздеться и потом всех усадила за стол.

— Мы пришли с добрым делом к вам, — начал разговор отец. — В нашем жите хорош росток. Вишь, жених какой вырос.

Иван приосанился. Черная женщина пристально посмотрела на него и, поклонившись в сторону отца, проговорила:

— Бог вас спасет, что и нас из людей не выкинули.

Мама внимательно следила за ней, бабка Парашкева одобрительно кивала головой: дескать, эк, эк…

— А у вас, — продолжал отец, — невеста. Вот мы и приехали. Посмотреть да поговорить. Решайте. Люб, так сват, а не люб, так добрый человек. Мы в обиде не будем.

— Так, так, так, — снова заговорила, но уже менее решительно черная женщина. — Истинно говорите: сват, так сват, а не сват, ин добрый человек. И мы в обиде не останемся. Давайте посмотримся да поговорим.

Отец рассказал, что мы из коммуны. Оказывается, черная женщина, которая, как я сразу понял, была матерью невесты, знала отца.

— Ну, помилуйте, да кто же вас не знает! Во всей округе известны.

У меня от гордости спирало дыхание. Аксинья Филипповна — так звали мать невесты — крикнула куда-то за печь:

— Настасья! Вынеси что-нибудь. Попотчуй гостей.

Вышла невеста. Это была худая девка, остроносая, тоже похожая на галку, тоже вся в черном и с черными блестящими волосами, но в отличие от матери очень высокая. Она вошла как-то по-особому. Уважительно поклонилась отцу, маме, Ивану и бабке Парашкеве и улыбнулась мне. Поклон был и достаточно глубоким, и в то же время, показалось мне, гордым. Вспоминая этот момент, я сказал бы, что собственного достоинства она не унизила. И сейчас мне кажется необъяснимым, как в такой бедности она сумела на смотринах сохранить свое величие. В тот миг она была красива. Подойдя к столу, Настасья быстро расставила тарелки, стаканы и бутылки, положила ложки, ножи (потом станет известно, что все это было принесено от соседей).

Мать невесты быстро наполнила стаканы. Мне налили крепкого кислого квасу.

— Ну, со свиданьицем.

— Со знакомством.

Мужики выпили, бабы пригубили. Начался первый, малый запой невесты, первая пирушка между своими. Впереди еще будет много выпито и съедено, и обе стороны по уши влезут в долги. Сегодня должны дать согласие и решить кладку и приданое. Начинался сговор. Аксинья Филипповна говорила спокойно и уверенно, и такой тон подкупал и вызывал доверие:

— Ох, не байте. Дети отцу-матери больки. Каждому свой робенок близок к сердцу. А как вот, если мы да вдруг промахнемся, дак ведь обидно и досадно будет. Это ведь только тот может понять, кто страдание материнского сердца изведал, меру чувствительности имеет.

Все поддакивали и одобрительно кивали.

— Ой как жалко отпускать на сторону-то. Хотя и так поглядеть: дочь-то все равно чужая добыча. Дочь отцу-матери не корысть, не кормилица. Вот и холь да корми, учи да стереги, да потом в люди отдай.

Тут с печки раздался старушечий дребезжащий голос:

— Поверите, дочерины-то дети дороже своих.

Но Аксинья Филипповна так посмотрела на старуху, что та замолкла и больше не открывала рта, чтобы не сказать чего лишнего. Старуха тоже была черная и остроносая.

— Но это все присказка, — опять начала мать невесты, — а сказка-то впереди. Невеста-то наша сирота, да и без приданого. Что я могу одна сделать? Зато работница будет — поискать.

— Ну, — ответил на это отец, — наши родители, как говорят, за тем не гонители. Мы не за приданым приехали.

Сватья, будущая теща Ивана, не могла не понимать, что Настасья, ее дочь, не может произвести впечатление красавицы, и старалась приукрасить ее.

— Квашня-то плоха, что говорить, да притвор-то гож, — пела она, показывая на Настасью. — Но, слава богу, не в мать, а в отца пошла. Уж больно характером-то хороша, послухмяная, ну и дельная — поискать. Я-то, вишь, больно не баска, а отец-то был инператор.

— Ну и что не больно красивая, зато умна, видно?

— Да уж этим-то бог не обидел.

— Дак ведь на красивую-то глядеть хорошо, а с умной жить легко.

— Что и говорить, красивая-то на грех дается.

Настасья стояла ни жива ни мертва и от этого казалась все более и более некрасивой.

— Да что ты, сватья, девку совсем смутила. Девка как девка, — сказал отец, — и росту высокого, и стройная, и волос хороший. Значит, и внуков нам даст таких же. Красную жену не в стенку врезать, не картинка. Я вот взял в жены себе баскую-то, так всю жизнь мучаюсь.

Мама засмеялась и поперхнулась, закашляла. Настасья ушла за печку.

— Но зато девка моя умна. Ничего не знает, а все разумеет, — продолжала расхваливать свою дочь сватья.

Отцу такой разговор нравится, он его поддерживает:

— Ох, как верно, сватьюшка, говоришь. Чего девка не знает, то и красит ее.

Выпили, и снова налили, и опять выпили.

— Вот ведь как оно получается-то! — кричит бабка Парашкева, охмелев. — Бабы каются, а девки замуж собираются. И куда бы и зачем? Эх, дуры-дуры!

Но отец прерывает ее крик:

— Погоди, бабка, помолчи, тебя мы еще дома послушаем. Дай умному человеку поговорить. Ну, так как, сватья, сговор-то наш состоялся, выходит?

— Дак ведь не мне с ним жить, а ей, — говорит сватья.

Потом наливает себе, отцу, Ивану, маме, бабке Парашкеве, выпивает сама, настойчиво и терпеливо ждет, внимательно оглядывая гостей, пока все выпьют, и говорит:

— У доброй девки ни ушей, ни глаз не должно быть. Ей и смотреть на тебя нечего.

А сама все-таки долго смотрит на Ивана и говорит:

— Ну, чем не жених! Да я бы и минуты не раздумывала, если бы за такого-то. Босиком бы за этаким-то побежала. Я и спрашивать ее не буду. Нече время терять. Как я скажу!

— А вот ведь, не видав, девке-то верится, — опять вступает в разговор бабка Парашкева. — Все счастье какое-то замужем чуется. А где оно?

Но отец опять грубо прерывает ее:

— Погоди, говорю тебе, бабка. А ты, — обращается он к Ивану, — гляди, что покупаешь. Твои деньги, твои и глаза.

Тот встал. Настасья вышла из-за печки и встала рядом, раскрасневшаяся и будто опять похорошевшая. Глаза ее в мольбе и покорности смотрели на Ивана. Иван сказал:

— Так ведь я воле родительской рази перечу?

Теща подошла к нему, поцеловала в губы:

— Ну и господь с тобой. Только верь своему сердцу, чужому-то глазу не верь.

Еще выпили и начали собираться домой. Отец и Иван были пьяные, потому и веселые, бабы заметно охмелевшие, но будто опечаленные тем, что случилось, но все наперебой начали говорить:

— Ну, приезжайте к нам. Отгащиваться. Погостите у нас. Просим к нам всем двором.

Но сватья отвечала громко, отчетливо, перекрывая всех:

— Нет уж, так не водится. Вы должны теперя, чтобы дело поладить, к нам приехать, на обрученье. На второй запой.

Мужики засмеялись, сватья уточнила:

— На помолвку, значится. Тоды и мы к вам.

Так и порешили.

Ехали домой молча. Первыми уснули мужики, потом бабы. Лошади чуяли дом и легко, с интересом бежали, не ожидая понуканий.

Вскоре состоялся второй запой. К невесте ездили отец, мама, Иван, бабка Парашкева, брат отца Федор с женой Афанасьей и, конечно, Авдотья-Мишиха. Состоялась помолвка, или обрученье, когда бьют по рукам в знак согласия обеих сторон. Значит, дело излажено, девка просватана. Меня на заручины не взяли.

Но предстоял еще девичник, третий, большой запой, или большие смотрины. Я еще с утра начал проситься. Говорили, что поедут на пяти лошадях, а у невесты соберется вся деревня. Отец снова не хотел меня брать, но бабка Парашкева вступилась за меня:

— Пущай едет. Может, на гармони некому играть будет.

Я на гармошке играл как взрослый. Отец махнул рукой: ладно, мол.

Знакомую дорогу проскочили быстро. Лошади шли дружно, только пар валил от вспотевших боков.

Когда мы подъехали к дому и вышли из саней, то услышали странные звуки. Кто-то рыдал заунывно и протяжно.

— Эк ее как разбирает! — с восторгом воскликнула бабка Парашкева. — Вишь, как воет.

Плакала невеста, подружки вторили ей столь же громко — оплакивали ее. Началась последняя вечерка, последний досвадебный обряд. Был канун брака — женихов пир.

Когда мы вошли в избу, то увидели картину незабываемую. На красной лавке сидели девки. Все они были одинаково одеты и накрыты фатами. Иван должен был среди девок узнать невесту либо выкупить ее подарками.

Девки тесно прижимались друг к другу. Но невесту невозможно было не узнать. Даже сидя, она выделялась среди них большим ростом и крайней худобой. Кожа открытых частей тела — рук, шеи — была смуглее, чем у других. Когда Иван подошел к Настасье и взял ее за руку, все девки откинули покрывала и, вскочив на ноги, с хохотом взяли его в тесный кружок. Авдотья-Мишиха вытащила корзинку и начала одаривать их конфетами. Схватив подарки, девки со смехом разбежались, а Иван невесту свою потерял. Оглядевшись по сторонам, он увидел ее сидящей за столом, направился к ней, но натолкнулся на ее брата, чернокудрого Илью, который стоял с дубиной и не пускал никого к невесте. Иван взял со стола ковш, налил в него браги и поднес Илье. Тот выпил брагу, поцеловал Ивана и отошел уважительно в сторону.

Хозяевами на девичнике были наши мужики и бабы — женихова родня. Они так и назывались — гордые, а невестина родня играла роль плаксивых гостей.

Подруги невесты опять усаживаются на красную лавку и запевают величальные песни в честь жениха, невесты и гостей. Величальный обряд то шутлив, то серьезен. Иных подымали на смех, вымогая деньги.

Завидев, как бабка Парашкева, ковыляя, будто утка, проходит из одного угла избы в другой, девки дружно обращаются к ней:

— Ой ты, пава моя, величава моя! Величава моя, величавушка!

Бабка Парашкева в каком-то глубоко спрятанном кармане находит припасенные на такой случай конфеты и бросает их девкам. Те расхватывают их и затягивают другую песню. Наконец подружки умолкают. Теща обносит всех вином. Все чокаются и выпивают, Настасья садится среди подружек, и начинается душераздирающий плач.

— Родна матушка, моя кручинница, ты зачем меня… — запевает Настасья и захлебывается в рыданиях.

А у двери, в сенях толпятся мужики и бабы, парни и девки. Смотрят спектакль и оценивают его достоинства:

— Эко красованье-то! Каково она прощальную песню поет!

А Настасья все плачет:

— Выхолив меня, матушка в чужи люди отдает…

— Ишь, как заливается, рада, видно.

— Ой, не бай лучше, больно, видно, рада.

Подружки плачут и веселятся, прощаясь с невестой.

Вот уже и приданое сваха выкупила и косу невестину расплели.

Невеста целуется с подружками, подходит к столу, резко дергает скатерть за угол так, что она подвигается, а ни один предмет из столового прибора не падает, и говорит:

— Я иду, и вы идите за мною.

Потом мне объяснили: это означает, что и подружки ее скоро все повыходят замуж.

Настасью подхватывает под руки Авдотья-Мишиха и с воем выводит из избы. Мужик, стоявший рядом со мной, объясняет:

— В предсвадебную баню повели. Девичьи гульбы смывать, прохладушки.

Еще долго мужики и бабы, парни и девки пьют, пляшут и поют. Но для меня это уже лишено смысла, ибо я вижу лишь обыкновенную пьянку.

На следующее утро Илья Рыжов, брат невесты, привозит Ивану венчальный рукотерник, давая этим понять, что предсвадебный ритуал завершен и впереди только свадьба.

Наши хотели на этом и закончить. Но будущая теща настаивала на венчании. Ее аргументы были неоспоримы:

— Что? Без венчанья? Нешто мы басурмане какие? Венчанье богу угодно. Иначе я несогласная. Только через церковь. Иначе отказ.

Наши стояли насмерть.

— Да как же мы в церковь поедем? — спрашивал отец. — Я ведь не только из коммуны. Я еще и сочувствующий…

— Как-как? — переспросила сватья.

— Сочувствующий, — разъяснил я, потому что ни одна баба это слово правильно выговорить не могла, но получил от отца подзатыльник.

— Ну, это значит почти что партейный, — объяснил отец. — Так разве у меня совести нет? Венчания не будет, а так все по-старому. Вот тебе мой приговор.

Договорились, что венчаться не будут, а все остальное — как полагается.

И вот в воскресенье утром на дворе коммуны стояли уже запряженные в кошевки и сани-развальни лучшие лошади коммуны. Вскоре подкатили и поезжане со стороны невесты. Хорошие лошади, кожаная сбруя, бубенцы, шерстяные помпоны — все было добротно и свидетельствовало о том, что живут они в достатке.

Раздались приветствия:

— С молодецким выездом!

Сосновская родня подходила к нашим мужикам и бабам. Здоровались, целовались. Поезжане с обеих сторон перепутались, смешались в общей толпе.

— Ну и выезд у вас! — воскликнул один сосновский мужик, трогая веревочную сбрую коммунарских лошадей, но вскоре замолк, чувствуя, что коммунары не настроены шутить.

Но вот толпа зашевелилась, начали выдергивать и выстраивать лошадей. Образовался вытянутый на полверсты красный поезд — веселый, княжий, свадебный обоз. Предстало зрелище, невиданное по красоте.

И в это время, когда все успокоились, Настасью подводят к Ивану. Они какое-то время смотрят друг на друга растерянно, не зная, что делать.

Кто-то отчаянно орет: «Горько!» — но на него шикают со всех сторон, и он прячется в толпе.

К молодым подходят теща, отец и мама, целуют их:

— Живите с миром. Благословляем вас. Примите закон.

— Дай бог вам любовь да совет! — все кричат молодым.

Теща вытаскивает что-то из юбки, как это делает всегда бабка Парашкева, и отдает Настасье:

— Кольцо-то, окаянная, чуть не забыла.

По команде дружки поезжане бросаются занимать сани. Невеста со свахой усаживаются в кошевку. Занимают свои места жених с дружкой.

И тут случилось непредвиденное.

Теща подбежала к саням, в которых уже сидели, развалившись, Иван и дядя Митя, и начала кричать:

— Басурмане вы али кто? Нехристи коммунарские! Да кто же вороных лошадей под жениха в поезд берет? Да вы что!

Подлетел Гаврил Заяц, быстро выпряг вороного жеребца и вместо него ввел в оглобли молодую игреневую кобылицу.

— Ну, с богом жить, — слышались прощальные пожелания молодым.

Поезд тронулся. Колокольчики зазвенели. Запиликали гармошки. И тут пошел снег. Погода будто ожидала, когда тронется поезд. Сразу потемнело, захмурило. Бабка Парашкева обрадованно завопила:

— Слава богу! Снег на свадьбу — богато жить будут. Слава богу!

Через какое-то время погода повернула на метель. Сухой снег начал сыпать. Бабка Парашкева помрачнела. Оказывается, если метель на свадьбу, то все богатство в новой семье выдует. Вот тебе и пойми!

Вскоре и метель перестала. Мы долго бегали по улице. Играли, веселились, казалось, беззаботно, но все-таки в голове держали одну мысль: как бы не прозевать свадебный поезд, который будет возвращаться из волости.

Вот уже послышались крики, шум, отчаянные переборы гармошек, песни, звуки, издаваемые колокольцами. Мы бросились в деревню, повернули влево, пустились вдоль и вскоре увидели, что поезд остановился. Мужики загородили дорогу. Я испугался. В чем дело? Уж не драка ли? Подбежал поближе и услышал крик:

— Где кислый? Давай его сюда!

Кислый — мужик, который везет хмельное, — уже бежал с бутылкой самогона.

— Давай, затычка, вина! — шумели мужики.

Кислый, он же затычка, угостил их вином, а нас сладкой брагой — она тоже хмельная.

Мужики образовали проход, и поезд под крики, песни, улюлюканье и свист тронулся. Мы бежали сбоку. Когда первые лошади вбежали во двор коммуны, с парадного крыльца нашего дома вышла бабка Парашкева в тулупе наизнанку и так встретила молодых, чтобы богато жили.

Александра, сестра Настасьи, выскочила из дома в одном платье и начала разметать дорогу перед молодыми веником, идя задом. Она была молодая, крепкая и красивая. Иван и Настасья первыми вошли в дом. Правду говорят, что жена дважды мила бывает: как в избу введут да как вон понесут. Настасья в этот миг снова была стройна, высока и красива. Иван шел за ней радостный, довольный и гордый.

Александра к нам приехала еще утром. Привезла для молодых постель, белье и все приданое. Бабке Парашкеве она понравилась.

— Запостельная-то сватья, Александра-то, уж больно баска, куда с добром, — всем рассказывала бабушка. — Лучше невесты, по крайности.

Встретив молодых, Александра убежала в комнату, отведенную для них, и легла в постель, чтобы обогреть ее к приходу невесты. Когда Иван и Настасья пришли, Александра отказалась покинуть постель и потребовала выкуп. Иван низко наклонился к ней, обнял и горячо поцеловал. Настасья вспыхнула. Конечно, где было ей знать, что вскоре Иван и Александра будут дружны, а потом даже жить в страстной любви, но, видимо, подозрение в ее душу закралось и заявило о себе этой вспышкой уже тогда. Александра выпрыгнула из постели, оделась, выбежала из комнаты, и вслед за ней вышли все, кто был на этой церемонии.

Прошло какое-то время, и бабка Парашкева начала кричать в коридоре:

— Пора вскрывать молодых! Подымайте их! Что, они спать, что ли, приехали? Небось еще высплются. Вся жизнь впереди.

Молодых вскрыли, и вечером начался красный стол — угощение у родителей жениха. Почетными гостями на нем стала родня невесты. Теперь уже гости, приехавшие из Соснова, чванились и куражились, а наши им угождали.

Когда первые ковши были выпиты и гости наелись и успокоились, Настасья встала из-за стола, подошла к отцу и маме, низко поклонилась им и повела льстивую речь, явно заученную под диктовку своей матери:

— Свекор-батюшка, мой застоюшка, свекровь-матушка, заборонушка!

Отец и мама поцеловали ее. Мама вышла из-за стола и пошла к печке. Там она быстро разогрела сковородку, плеснула туда теста, и вот уже запах блинов распространился по столовой. Теща моментально вскочила на ноги, подбежала к маме:

— Сватья, дорогая моя, житье блинам на поминках.

Мама остановилась в нерешительности. Сватья объяснила, что блины вперед подаются только на поминках, на свадьбе — после всего. Мама не противоречила, ибо этой приметы не знала.

Ну что же, свадьба без див, без проказ, без чудес не бывает. Да и вино глумливо. Наши начали говорить между собой откровенно, что Иван-то гож, да невеста-то не баска. На это невестина родня ответила:

— По бабе и брага, по жениху и невеста.

Это высказывание не понравилось нашим. Они полезли на ссору, начали наскакивать на сосновских, и драка была уже вот она, совсем рядом. Но тут Александра, заприметив недоброе, выскочила из-за стола и пустилась притопывать, напевая:

— Клен да береза, чем не дрова?

Мужики увидели Александру и стали провозглашать:

— Ну и девка! Дай ей бог большу голову!

— Дай ей господь мужика хорошего!

Снова начали чокаться. А Александра поет и всячески поощряет всех к добру и согласию:

— Первая зазнобушка — свекор да свекровушка. Другая зазнобушка — деверь да золовушка.

Произнося слово «деверь», Александра, подтанцовывая, приближается ко мне и ласково треплет по голове. По всему телу у меня проходит сладкая дрожь. Тут в пару к Александре выскакивает какая-то девка из Соснова, видимо подруга Настасьи, приплясывая, подходит к Ивану и затягивает:

— Сказали, у жениха сапоги хороши, а посмотришь, ан закаблучья одни.

Иван встает, нагибается, подтягивает голенища сапог, сшитых по случаю свадьбы, бьет по ним ладонями и выходит в круг. Девка из Соснова ходит около с вызовом, а Настасья смотрит на нее исподлобья, глаз не сводит. Тогда девка, заметив это, приплясывая, подплывает к дяде Мите и вызывает его на середину. Она похожа на молодую кобылицу, которая еще не была в работе и сейчас выпущена на волю, чтобы размяться и показаться другим. Конечно, что может быть еще так же красиво, как женщина, которая хорошо танцует! Дядя Митя, видя, как к нему подскакивает молодая и красивая девка, встает, одергивает пиджак, гладит свои огненные усы, еще какое-то время любуется, как перед ним ходит и извивается это молодое существо, и говорит:

— Ох, уж больно девки-то баски!

Его жена, зубастая тетка Анна, смотрит с неодобрением и с укором, тихо, еле слышно, только ему, шипит:

— Ты че изгаляешься-то? Молодой, че ли?

Теща все слышит и вступается за дядю Митю:

— Ты че, свать? Он ведь дружка, ему и положено.

Но дядя Митя уже подхватывает девку и мчится с ней в круг, хотя тетка Анна успела-таки ущипнуть его за ногу.

В это время из кухни раздается крик:

— Гусь из печи не лезет!

Дядя Митя бросает свою девку, хватает бутыль с самогоном, стакан и успокаивает всех:

— А сейчас мы стрельнем туда.

В кухне бабы встречают его радостными криками. Обратно дружка возвращается с пустой бутылью, зато стряпухи, довольные и веселые, торжественно подают гуся.

На свадьбе Ивана на почетном месте со стороны невесты сидел мужик, которого я почему-то боялся. Он и за столом шапку не снимал. Теща то и дело что-то ему шептала, он отвечал, и та ему кивала, видимо соглашаясь. Оказалось потом, что этого мужика в Соснове приглашали на каждую свадьбу — он играл роль колдуна. До поры до времени колдун сидел и хмуро разглядывал всех, нагоняя на некоторых, в том числе на меня, суеверный страх.

Под конец свадьбы вышла баба Шуня. Все почтительно и с опаской расступились. Баба Шуня не спеша, уверенно подошла к Ивану и Настасье, осенила их большим крестом и начала негромко, но так, что всем было слышно, вещать:

— Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут два одна плоть.

Действительно, когда Иван и Настасья отделились от нас, я вспомнил эти слова бабы Шуни как вещие.

Все замолкли. Баба Шуня могла повлиять даже на пьяных. Колдун же вдруг как ни в чем не бывало громко спросил и заглушил последующие слова бабы Шуни:

— А как жениха-то зовут?

Ему сказали. Вопрос его был так неожидан, что все повернулись к нему, а он продолжал грохотать:

— Так вот, Иван. Бог дал тебе жену разумную, а от родителей ты даже фатеры не получил в этой коммуне проклятой. Уходи ты оттуда!

Отец встал из-за стола, подошел к колдуну и сказал:

— Слушай, ты, колдун, замри, или я тебя выброшу. Видали мы знахарей. Не таких успокаивали. Хочешь — пей и ешь, дармоед, коли привезли. А не то пешком уйдешь. Коммунарское жрешь, скотина. Да и шапку сними. Не в конюшне сидишь.

Колдун замер. Теща стала быстро-быстро креститься. Баба Шуня подошла к отцу, перекрестила его широким крестом, поклонилась всем и вышла. Колдун снял шапку.

Свадьба шла к концу. Дядя Митя из дружки превратился в клетника, почетного стража, нацепил себе к боку деревянную саблю, подошел к молодым и строго сказал:

— Пора в клеть.

Увел молодых в комнату, которую кто-то уступил им на ночь, а сам долго ходил по коридору, охраняя их дверь и время от времени прикладываясь к бутылке, которая торчала у него из кармана. Он, видимо, не за страх, а за совесть стерег молодых. Когда утром они проснулись, то не могли выйти из комнаты — дядя Митя, почетный страж, спал снаружи у их двери, обняв пустую бутылку.

Утром первое, что я услышал, были слова отца:

— Ну, слава богу, сладили свадьбу.

Это были слова облегчения. Но колесо свадьбы продолжало катиться по деревням Малый Перелаз и Сосново. Снова пили, плясали и пели. И, странное дело, бабы, как я заметил, больше плакали, чем мужики. Мужики понимали, что они, вступая в брак, рискуют немногим. Девки еще ничего не знали и потому вовсю веселились, а если и плакали, то больше дурачились или разыгрывали представление. Бабы знали, насколько велик риск для женщины, вступающей в брак.

Утром молодые снова сходили в баню. Потом у тещи были блины — первый стол у родителей молодой. Пришла девка с блинами, и вышло недоразумение. Как я потом узнал, блинница Ивану понравилась, он ее целовал и глаз с нее не спускал. Девка, рассказывали, была веселая, игривая и мягкая. Это теще, конечно, не понравилось.

— Ох, он у вас на баб горазд, — будто бы сказала она об Иване, на что бабка Парашкева якобы ответила:

— Дак ведь, сватьюшка, есть в кого. Отец-то смолоду такой же был.

За это, говорили, мама обиделась на бабку Парашкеву. На обеде девок уже не было. Они пришли было, но теща их быстро выдворила вон.

На следующий день был блинный обед у нас. Обедали опять в столовой. Настасья пекла блины, и все хвалили ее за мастерство и умение. И снова пили и ели до отвала. В последний день свадьбы все поехали к теще. Был похмельный стол.

Иван все эти дни был с Ильей, братом Настасьи.

После свадьбы Илья и Александра написали заявления о приеме в коммуну. Их, конечно, приняли с радостью — рабочие руки нужны были позарез. Теща осталась одна в Соснове.

В последнюю ночь свадьбы мою душу томили мрачные предчувствия. С этого времени я начал думать, каким станет Иван, когда он будет женатым.

Мне почему-то стало жалко Ивана, и я не мог понять Василия, который смеялся над ним:

— Иван-то наш совсем избабился. Вишь, бледный какой. Я говорил: «Иван, не женись». Не послушался.

Иван и в самом деле стал вялый, задумчивый и грустный.

Сначала у него с Настасьей были хорошие, дружеские отношения. Их видели всегда вместе, они шептались и смеялись. Было время, которое называют медовым месяцем, когда новобрачные живут друг для друга и не замечают вокруг никого. Конечно, и Иван и Настасья не раз потом вспоминали эти дни как что-то светлое, доброе и нежное. Они казались им предисловием к хорошей, дружной и радостной супружеской жизни. Но люди, окружавшие их, сделали все, чтобы испортить это вступление в новую жизнь, старались вовсю, чтобы оно побыстрее прошло.

Многие коммунары невзлюбили Настасью за то, что такой видный парень, как Иван, вынужден был жениться на ней. Словно она была виновата в том, что все хорошие невесты побоялись идти в коммуну.

Бабка Парашкева особенно была недовольна тем, что Иван и Настасья живут хорошо.

Девки в коммуне не хотели принимать Настасью. Одна на улице даже крикнула Ивану:

— Ты че, Иван, больно небаскую бабу-то себе взял? Хуже-то не нашел?

Он остановился как вкопанный, потом ответил неуверенно:

— Так ведь я и сам-то не больно хорош.

А бабка Парашкева взялась за дело всерьез. И что ей Настасья пришлась не по нраву?

— Ты, мотри, не всяку правду жене сказывай, — учила она Ивана. — Мотри, держи ее с первого дни, вожжи упустишь — не скоро изловишь.

Однажды Настасья стирала белье и обдала его кипятком, заварила. Все мужское исподнее было испорчено. Кипяток закрепил пятна. В доме разразился скандал.

Мама выговорила Настасье, та начала оправдываться:

— Разве я нарочно?

— Так ты спроси, я тебя научу. А то сватья все уши прожужжала: дельная да умелая. Видно, богаты невесты, да до венца.

— А мы нечто не говорили, что приданого за мной нет?

— Да уж верно говорили: приданого-то всего что гребень да веник да алтын денег. Но не за тем дело стало, что приданого за тобой нет.

— Вот и сейчас покоряете меня.

— Да какой же это покор? Разве о приданом разговор идет? Делать ничего не умеешь. Ты спроси, я научу. Вот о чем говорю.

Бабка Парашкева умела подлить масла в огонь и разжечь ссору.

— Ты бы дорожила, что в такой дом взяли, — сказала она.

Настасья сначала всхлипывала, потом зарыдала в голос.

— Нет, — старалась ее перекричать бабка Парашкева, — дал мужик бабе волю — не быть добру!

Такие сценки разыгрывались нередко.

Как-то я бежал домой вечером, вижу, отец стоит с Александрой на лестнице и что-то говорит ей. Я давно заметил, что он обращается с ней по-особому, внимание ей уделяет как никому. А тут отец обнимает, а Александра отталкивает его.

— Сват не сват, а в горох не лезь, — говорит она отцу и издевательски смеется.

Отец разглядел меня в темноте и грозно спросил:

— Ты че так поздно?

Я проскочил мимо, ожидая, что недовольный отец сейчас влепит мне подзатыльник, но гроза миновала. Я услышал только, как Александра говорит отцу:

— Ей-богу, сват, сватье скажу.

Не знаю, предполагала ли мама возможность таких свиданий Александры и отца, но о том, что Иван любит Александру, она догадывалась и из инстинкта самозащиты, что ли, если не способствовала, то и не препятствовала этому. Ей не жалко было свою сноху, худую, остроносую, черную, молчаливую и гордую. Александра была совсем иная. Поэтому мама отнюдь не считала предосудительной любовь женатого молодого мужика к этой душевной, веселой и красивой девке. Конечно, будь на месте Ивана какой-то другой женатый мужик, она не только не поняла бы его, но и наверняка осудила бы. Но то, что Александра полюбила ее сына, в котором она души не чаяла, казалось ей совершенно естественным делом. И то, что Настасья встала на пути к счастью Ивана, породило у мамы чувство к ней, близкое к ненависти и презрению.

Известно, чувства бывают настолько заразительны, что охватывают людей подряд. Настасью невзлюбили в коммуне.

Вечером как-то Иван начал разговор о разделе.

— Сын при отце не выделяется, — сказал отец резко.

А бабка Парашкева тут как тут:

— Он уже просил у Егора Житова комнату.

— Ну и как? — спросил отец сурово.

— Обещал дать, — твердо ответил Иван.

— Кабы барынька-то не уськала, дак бы и барин не лаял, — сказала бабка Парашкева.

— Да, конечно, — поддержала ее мама, — ключ сильнее замка. Может, он-то и не хотел бы отделиться, да Настасья-то его хочет.

— Знамо, — закричала бабка Парашкева, — исподний жернов перемалывает верхний! Мотри, Иван, набалуешь овцу, не хуже козы.

И обеим кажется, что все шестнадцать лет они растили дорогое им существо, с которым связали всю свою жизнь и который стал отрадой и надеждой семьи. И вдруг появляется неизвестно кто и берет у них это дорогое существо, сразу же пользуется его любовью и как топором обрубает все нити, которыми соединено было его сердце с их сердцами, и слабеют чувства, которые связывали его с семьей. Сын и внук еще вчера был всем для них, а они — всем для него. И они, несмотря на то, что всем жертвовали ради него, вдруг от снохи, которая к нему прилепилась, видят лишь непозволительную дерзость и незаслуженную, неожиданную неблагодарность.

Но Иван стоял на своем:

— Рази я вас просил меня женить? Сами же торопили, будто с ума сошли. А теперь я, выходит, виноват? А уж раз женили, так дайте жить, как нам хочется. Жена не лапоть, с ноги не скинешь.

— Да, Иван, — сказал отец, — и то бывает, что кошка собаку съедает. Ненадолго тебя хватило.

Бабка Парашкева хотела что-то сказать, но отец упредил:

— Погоди ты, бабка, не до тебя.

— А я вовсе лишняя, — обиделась она. — Я ведь что говорю: топор смирен, да веретено бодливо.

— Так ведь веретено можно и обрубить топором-то, — подсказал решение отец.

— А ты много отрубил? — отпарировал Иван.

Потом я слышал разговор Настасьи с Иваном.

— У умного мужика жена вкрасне, а у глупого по будням затаскана, — горячо говорила Настасья.

Иван ответил так тихо, что я не расслышал.

— У вас тут все сошлись супротив меня.

— Так они же тебя разуму учат.

— Мужнину жену есть кому учить. У тебя сейчас свой дом есть, своя семья завелась, так будь мужиком-то.

Через какое-то время прикатила теща. Вошла, разделась. Попросила умыться. Плеснула холодной воды на черное, остроносое, как у галки, лицо, потребовала венчальный рукотерник, тщательно вытерла руки, каждый палец отдельно, лицо терла так, будто хотела кожу содрать, аккуратно свернула рукотерник, посидела молча. Бабка Парашкева шептала мне, наблюдая за сватьей:

— Вишь, дьявол, колдует.

Мама сводила ее в столовую. Сватья, усевшись за общим длинным столом, спросила:

— Шти имеются?

Щи имелись. Поела, аккуратно вытерла плотно сжатые, иссеченные множеством поперечных морщин губы, перекрестилась, встала:

— У нас дожди с ильина дни пошли, а дотоле не было.

Когда мама и сватья вернулись, они позвали к себе Ивана. Тот пришел, сел в ожидании упреков.

— Ты мотри, Иван, сын мой дорогой, — начала теща, — родители берегут дочь до венца, а муж до конца должон. Ты не обижай ее, но и дурить не давай. Муж задурит — половина двора сгорит, а жена задурит — и весь сгорит.

— Дурит она больно, сватья, — жалуется мама, и я вдруг обнаруживаю, что она становится похожей на бабку Парашкеву. Что случилось с мамой, я до сих пор понять не могу, и это было неприятно, жалко и обидно.

— А мужик-то зачем? — спрашивает теща.

— Вот в том-то и дело. В толк сами не возьмем. Не то смешно, что жена мужа бьет, а то смешно, что муж плачет.

— Ох, горе мое, горе, — охает и вздыхает сватья, — вот ведь высидела курица утят.

Теща уехала, с Настасьей даже говорить не стала.

На следующий день пришел Егор Житов и сказал, чтобы Иван с Настасьей переезжали в комнату, которая только что освободилась. А еще через день они переехали туда.

А вскоре пришла беда. Овладела Настасьей бабья немочь, забеременела. Бабка Парашкева добросовестно разносила по всей округе весть:

— Наша-то не успела из-под венца, а уже непорожняя. Понесла уже, слава богу, обрадовалась. Вот радости-то.

— Так ведь это же хорошо, — отвечали ей, — разве лучше, когда яловая.

— Дак ведь не успела в дом войти, а уже, здорово живешь, с ношею. Уже с прибылью. Да уж больно небаска стала чреватая-то.

Ее утешали:

— Это у баб проходит, сама, поди, знаешь. Понятно, разве будешь баская, коли брюхатая. Баба с грузом завсе небаска.

Но это бабку Парашкеву успокоить не могло. Настасья действительно стала грузная, тяжкая, хотя и старалась скрыть свое состояние.

— Бывало, когда зачнешь, так не знай что хотца, — замечала бабка Парашкева, — а у нашей никаких желаньев нет. Ну хоть бы когда-нибудь сказала, что ей чего-то захотелось.

Разговоры о том, что Настасья рановато забеременела, получили резонанс.

— Что-то у вас молодая-то не впору весновата стала? — спрашивали у мамы.

— Так ведь бывает по-разному, — отвечала мама. — Вон у Григория Житова квашня притворена, а всходу нет. Разве бездетное замужество слаще?

Подсчитывали, выходило, что не рано забеременела.

Потом просочились слухи, будто у Настасьи ворота в Соснове мазали дегтем, что считается поруганием. Настасья не отрицала, а объясняла это тем, что мужик, у которого она батрачила, домогался ее. Когда понял, что Настасья не уступит, угрожал: «Вот погоди, распишут тебе ворота дегтем!» И расписали.

Приходил Егор Житов, убеждал наших пожалеть Настасью.

— Ну и что, не больно баска? — говорил он. — Да на очень-то красивой разве разумно жениться? Ведь красавица-то опасная жена. Она как пьяная баба — вся не твоя. Она как породистая лошадь — не только ухода, но и присмотра особого требует, да и для семьи разорение одно. Идешь с ней, по себе знаю, а с нее мужики глаз не сводят. А у тебя сердце выскочить готово. Вот и подглядывай за ней да ходи за ее юбкой, потому что каждому лакома.

— А сам-то себе, Егор, небось побастее выбираешь? — остановила его бабка Парашкева.

Отец посмотрел на нее, она на время умолкла и, пользуясь всеобщим замешательством, произнесла:

— Ну да ладно, пусть небаска, дак ведь еще-то что? Ворота ей, говорят, в Соснове мазали. Вот тебе, Егор, и сказать нече? Вот ты и язык откусил?

— Так вы же подумайте, добрые люди, — сказал Егор Житов, — Она работала в батраках у какого-то мироеда. А ведь разве даром говорят, что не уберечь дерева в лесу, а девку в людях? За кусок хлеба на что угодно пойдешь. Поймите вы это. А еще и то поймите, что народ уж больно любит наговорить да опозорить. За глаза и про царя говорят. Разве не слышали о том, что мы под одним одеялом в коммуне спим, а бабы все общие?

Но бабка Парашкева все свое пела:

— Не-е-ет, видно, лакома овца до соли.

— Да ты что? — вскинулся на нее Егор Житов, — Разве бабу не видно?

— А что в ней увидишь-то?

— А вот вы ее пожалейте. Она вам сторицей отплатит. Разве вы понять не можете, сколько на нее всего навалилось? Помогите ей. А работницу такую, как она, поискать.

И в самом деле, когда Настасья вошла в коммуну, ее назначили скотницей. Будучи окруженной недоверием и неприязнью людей, она всю свою душу перенесла на коров. Стоило ей появиться на скотном дворе, как ее счастливые четвероногие начинали мычать, тянуться к ней. Конечно, в сложившихся обстоятельствах она с желанием приходила к коровам и с неохотой возвращалась домой. И все это знали.

Когда Егор Житов ушел, бабка Парашкева продолжала гнуть свою линию:

— Конечно, Егору такую работницу-то не хотца терять. Где еще такую дуру найдешь? Вот он и хвалит ее.

Вскоре Настасья выкинула — родила младенца настолько преждевременно, что и жить не смог.

— Вот этого еще у нас вовек не бывало! — кричала бабка Парашкева. — Изронышей мы сроду не видели! Таких баб, чтобы недоносков носили, у нас и в заводе не было.

Приехала сватья.

— Не ты ли, сватья, говорила, что берегла дочь до венца? — набросилась на нее мама.

— А вы рази не зазнай ее взяли?

— Как зазнай?

— Да ведь знали за нею все. Не заламывай рябинку не вызревши, не сватай девку не вызнавши. А теперь что, на попятную?

— Да мы, если бы коммуны народ не боялся, рази бы в такой дом сваху послали? — вскричала мама.

— А мы, кабы Настасья не была опозорена, рази бы в коммуну ее отдали? И рада б идти замуж за хорошего-то, да зад в дегтю, — откровенностью отвечала теща.

Посидели, нахохлившись. Долго молчали. Первой заговорила теща — видимо, все происшедшее было для нее меньшей неожиданностью:

— Ну что, сватьюшка, говорить, дорогая? Мы с тобой на несчастье сошлись. Но поверь. Мне уже жить-то осталось всего ничего. Скоро туда пойду. Поверь моей совести. Оговорил ее хозяин занапрасно. Не было у них ничего. Клялась мне Настасья перед иконой святой. А если и было что, то, может, только силой взял. Не-е-ет, ее силой не возьмешь, не такая она. Поверь мне, сватьюшка дорогая. Да ведь и Иван-то что, он робенок малый? Рази белье-то не глядели? Рази не видели, какую он взял ее чистую да непорочную?

— Да ведь разве я что говорю? Конечно, было бы лучше, если бы она робеночка выносила в утробе носила бы его в себе до зрелой поры, до законных родов.

— Поверь мне, сватьюшка дорогая. Не битая она дорога, не торная, не накатанная. Опозорили ее по бедности да по сиротству. Небось если бы хозяину уступила, дак и дегтем не вымазали бы ворота-то. Вот ведь что, вот ведь несчастье-то наше в чем!

Мама уже сдаваться стала, слезы на глазах показались, а сватья все говорила, да так складно и убедительно:

— А все почему это случилось? Богом пренебрегли, вот почему. Венчаться не захотели. Перед кем-то позориться не стали, партейные, вишь ли. Значится, свадебный обряд полностью-то не соблюли. А он, бог-то, все видит. Вот он и наказал.

Мама и сватья опять расстались по-доброму. Мама у меня была отходчивая. А вот бабка Парашкева до самой смерти отойти не могла. Одна мысль навязчиво держалась в ее голове: нас обманули, Ивану, такому редкому парню, подсунули брак. И бабка Парашкева с каждым днем становилась все придирчивее к Настасье и ее родне и привередливее в отношениях с ней. Мне думается, все это было не в силу того, что она была плохой человек, — нет, в характере ее было много добра и справедливости. Жажда проявить себя в какой-нибудь деятельности, кого-то учить, воспитывать, о ком-то заботиться, кого-то защитить выпирала из нее всю жизнь. Но она видела, что возможность активно воздействовать на окружающих, навязывать им свое с каждым годом независимо от ее воли сокращается и слабеет. Отец ее за человека не считал, мама уже не боялась, как прежде, мужики над ней подсмеивались. Оставалась Настасья, выпустить из рук которую было страшно. Поэтому она постоянно цеплялась за любые мелочи в ее жизни, в отношениях с Иваном. Она могла часами ворчать по пустякам, пока кто-нибудь на нее не прикрикнет. А потом, когда Иван уехал от нас в другую комнату, она, потеряв постоянный контакт с Настасьей, стала все чаще обращаться к посторонним, точно обвинитель к судьям.

— Говорит больно баско, а делает худо, — говорила она кому-нибудь о сватье с ненавистью. — Ведь вот позавидуешь: в других семьях плодятся и множатся, что голуби. А у нас выкинула. Рази не обидно, скажешь? Рази прежде-то так бывало?

Стоило с кем-нибудь бабке Парашкеве остановиться, как она начинала поносить Настасью и всю ее родню:

— Детки-то в мать пошли. Сучка гав, и щенята гав. Старшая, наша-то, замориха, а на младшую дак ведь не смотрела бы. Всех мужиков в коммуне объездила.

— Дак ведь, бабка Парашкева, это они к ней лезут, — пытался кто-нибудь успокоить ее. — Вишь, девка-то какая завидная. С антиресу они к ней. Мимо гороха да девки кто пройдет? Кому ущипнуть-то не хотца?

— Да я смолоду-то тоже была баска! — сурово кричала бабка Парашкева. — Спроси родителей-то! А ведь ни-ни. Бога да свекрови боялась, дак ни единого мужика не знала. Един Ефим был, чтоб ему пусто было. Что уж такого?

В другой раз бабка Парашкева расхваливала Ивана и кричала на всю улицу:

— Досталася гадине виноградина! А ты такого мужика-то, как наш Иван, пойди поищи! «Ты, — говорит, — бабка, не лезь не в свое дело. У меня, — говорит, — муж есть». Ивану я сколько раз говорила: «Ты построже ее держи, вожжи-то не выпускай». Дак ведь нет. Стара бабка Парашкева, нече ее слушать. Вот и на тебе, здорово живешь!

Вспоминала тещу Ивана:

— Утешала нас, ведьма: «Любая самая раскрасивая красоту свою потеряет. Какова ни будь красна девка, а придет время, выцветет, — говорила, — все одно с нашей Настасьей сравняется». Вот сейчас и посмотри: хуже бабы, чем у нашего Ивана, ни у кого нет.

Настасья и в самом деле стала еще хуже на лицо. Глаза ее, когда-то черные и блестящие, стали тусклые и водянистые, не только не выразительные, но и безразличные. Она не смотрела прямо людям в лицо, а искоса взглядывала и отворачивалась. Широкие темные круги около глаз делали лицо не то страдальческим и болезненным, не то жестоким. Кожа заветрела, зачахла на воздухе. Губы осмякли, потрескались. На висках показались заячьи лапки — морщинки, идущие от глаз, как у старухи. Все лицо вообще было изборождено прямыми морщинами. Лоб, голова и щеки будто окаменели.

Конечно, это мне сейчас понятно: образ жизни, который вынуждена была вести Настасья, формировал ее душу, а душа, как в зеркале, отражалась и закреплялась на лице. Она была одинока и оттого томилась. Во всей коммуне, казалось ей, она не сможет найти ни одной подружки, ни одного человека, который полюбил бы ее. Она догадывалась, что попала почему-то во враждебную среду, и оттого страдала. Ей думалось, что она так сильно отличается от других женщин, что потребуется долгое время, прежде чем ее примут в эту среду. Погруженная в саму себя, она не видела и не принимала знаков внимания, которые ей выражали, читая на лицах людей лишь отвращение к ней. Она была похожа на старую деву или вдову, которую терзали естественные желания и которая была вынуждена скрывать их от других и подавлять в своем сердце. Она постоянно испытывала внутреннюю скованность и всегда прятала глаза, снедаемая не столько скромностью, сколько стыдом и страхом. Ей хотелось бы возбуждать в окружающих уважение и любовь к себе, но она не знала, как это сделать, и потому завидовала спокойствию и счастью других людей, что ее еще более ожесточало. По природе будучи человеком чистым, добрым и легко ранимым, она постоянно жила в разладе как со своим сердцем, так и с людьми, окружающими ее, в мире грустных раздумий, страха, стыда и стремлении защитить себя, отстоять чувство собственного достоинства, на которое, ей казалось, все только и делали, что покушались. Поэтому она не прощала никому ни одного намека, ни одного слова, ни одного взгляда, которые могли поставить ее в ложное и тяжелое положение, и все больше и больше сползала в него.

Настасья не без оснований ревновала Ивана, и это извечное чувство человеческого сердца не побуждало ее к каким-либо действиям по отношению к Ивану или к себе. У нее не возникало от этого острого желания понравиться ему или вызвать у него такое же чувство ревности, которое принесло бы ей радость. Она ревновала впустую, потому что ее ревность не льстила его самолюбию, а лишь мешала и раздражала его. Огорчая и ослабляя ее и духовно и физически, ревность приносила ей одни страдания и делала ее еще более некрасивой.

С ужасом обнаружив, что у Ивана есть другие женщины, Настасья стала присматриваться к нему. Когда он уходил из дома, она мысленно проигрывала его возможные любовные приключения на стороне и с бьющимся сердцем, с болью во всем теле проклинала его про себя, не спрашивая, однако, куда он идет и когда вернется. И это, видимо, поощряло Ивана. Когда он возвращался, как правило, пьяненький, она без стеснения рассматривала его лицо, глаза, прическу, костюм, зорко следила за его движениями. Трясущимися руками разворачивала и укладывала на стулья его пиджак, рубашку, брюки. И каждый пустяк, каждая мелочь приобретали в ее глазах страшное значение. В эти минуты она забывала о чувстве женского достоинства, о любви к Ивану, которая охватила ее в первые дни их совместной жизни, о доверии, которое она некогда, хоть и недолго, питала к нему. А Ивану ее поведение, казалось, даже нравилось, оно оправдывало его в собственном мнении, поощряло обман и делало смешными и нелепыми воспоминания о недавней любви к Настасье. В глубине сердца они, может, еще и любили друг друга, но ни заметить этого, ни противопоставить слабые ростки этого чувства обстоятельствам и климату, в котором жили, оказались неспособны.

Я был, по-видимому, единственный человек, к которому она относилась с любовью. Она встречала меня всегда с радостью, тискала и целовала. И я видел первое время ее иной, не такой, какой она казалась, когда рядом были другие люди. Но со временем и ко мне она изменилась.

Как-то я забежал к ним в комнату. Дома была Настасья. Я спросил, где Иван. Она ответила:

— Откуда я знаю, где его черт носит.

Я повернулся, чтобы уйти, ибо понял, что разговаривать со мной у Настасьи желания не было. В это время в дверях появился Иван. Увидев меня, он обрадовался, схватил в охапку и понес в комнату.

— Ну, заходи-заходи. Ты что?

— Да вот к тебе зашел.

— Ну и что? Подождал бы.

— Дак ведь Настасья сказала, что она не знает, где тебя черт носит.

— Ну, садись.

Посадил меня за стол.

— А где у нас конфеты были?

Настасья молчала.

— Ты что морду от него воротишь? Это тебе не с поля ветер. Он тебе не чужой, а родня.

Настасья открыла в шкафу ящик, достала конфету, подала мне. Я отказался:

— Я не люблю конфеты.

Иван взял мою руку и положил конфету в ладонь. Началась ссора.

— Ты, Иван, ископытился совсем, с пути истинного совсем оступился, — начала Настасья его упрекать. — Работа кончилась давно, а он все еще незнамо где шляется. Опять искал, где бы выпить?

— Ну и что? Тебе что за дело?

— Дак ведь и так уже хвораешь.

— Рада б баба взвыть, да муж не мрет. Че ты меня хоронишь?

— Это ты меня со свету сживаешь. Пожаловаться некому, кругом чужие.

— Вольно тебе дурить.

— Это тебе вольно по чужим бабам ходить. Ведь до чего дошел, к сестре моей родной лезет.

— Ты Александру не тронь! — вскричал Иван. — Ты мизинца ее не стоишь. Да я сплю и во сне ее вижу. Разве можно ее сравнить с тобой! Ты как бабка Парашкева, согнулась вся, будто неживая. Да такой, как Александра, я бы ноги мыл и воду пил!

Тут он уперся взглядом в родинку на ее подбородке, которая поросла длинными седыми волосами, — точно такую же, какая была у бабки Парашкевы. Настасья в ответ дико засмеялась, тонкие губы разошлись в животном оскале, обнажив длинные белые зубы.

Большую бестактность трудно было придумать. Настасья рыдала. Потом утихла, подобралась, будто в кулак всю себя сжала, и пошла у них словесная перепалка, помутилась вода с песком. Надо ли говорить, как мучительны были эти вечные стычки между двумя молодыми людьми, которые вынуждены были жить вместе, ложиться в одну постель и, казалось, навсегда были связаны друг с другом законным браком, узы которого тогда в деревне считались еще священными. Эти стычки одуряли, оглупляли и Ивана и Настасью, лишали их воли вести себя разумно и достойно. И тот и другая были обмануты неизвестно кем в своих лучших надеждах и предположениях.

— Лучше умереть, чем пропадать за глупым мужем, — произнесла наконец Настасья.

— Ну так в чем же дело? — остановил перебранку Иван. — Ясно, что нас и веревкой не свяжешь. Согласия у нас никогда не будет. Так уж лучше по домам разойтись.

Я не раз слышал, как об Иване с Настасьей говорили, что дым с чадом сошелся, что жизни у них не будет: прялка рогата, а топор комоват.

А Настасья поддержала мысль Ивана:

— Дак что? Я согласна. Собаке с волком не житье.

Как старым и выжившим из ума супругам, им говорить уже было не о чем. Я видел, как бабка Парашкева и дед Ефим, когда оставались вдвоем, обычно молчали, не зная, о чем можно было бы им говорить после пятидесяти лет совместной тяжелой жизни.

Вскоре после этого приехала к нам в гости тетка Анна. Заходила к Ивану, переночевала у нас, а утром начала собираться домой. Мама удерживала ее. Но тетка Анна торопилась.

— Ах, Серафимушка, гость недолго гостит, да много видит, — сказала она на прощание маме. — Влипли вы с этой Настасьей. Уж больно она небаска. Как черт.

Мама заплакала:

— Ивана-то больно жалко.

Когда тетка Анна уехала, мама сказала мне, чтобы я позвал Ивана. Когда тот пришел, мама попыталась вызвать его на разговор.

— Иван, может, еще все наладится с Настасьей-то? — спросила она.

Иван ничего не ответил.

— Ты погляди на свою тетку Анну. Она Настасьи-то хуже во сто раз. А ведь Митрей-то любит ее. Ты только на ее зубы погляди — большие да желтые, как у старой лошади. А такую, как Настасья, че не любить?

Иван замкнулся в молчании. Видно было, что он и сам невыносимо страдал от этого, но не мог заставить себя говорить с кем угодно, о Настасье, даже с мамой. Молчание стало для него единственным способом заставить замолчать всех, кто говорил о том, что касалось только его.

А между тем отчуждение, которое все больше и больше вставало между Иваном и Настасьей, перерастало из неуважения и безразличия в ненависть. И эта жгучая, болезненная, не оставляющая в покое ненависть непрерывно усиливалась, и ежеминутно возникал повод возненавидеть друг друга еще больше.

Через какое-то время Настасья с узелком в руках ушла к матери в Сосново.

Иван запил напропалую. Когда кто-то пытался его остановить и направить на путь истинный, он говорил:

— А должен я все праздники, которые проработал в коммуне, отгулять? Или я уже этого не имею права?

Я ходил и думал. Одна мысль терзала меня неотвязчиво: «И кто это выдумал жениться? И кому это нужна мука такая? Не-е-ет, я, повесь меня, не буду жениться!»

В воскресенье Илья Рыжов укладывал пожитки Настасьи на телегу. Бабка Парашкева хлопотала около и ворчала на него, хотя было видно, что она рада тому, что Настасья ушла:

— Вот вы все черные такие, как афиопы, окромя Александры. Видно, в вас и кровь-то течет неправославная?

— А бог его знает, — ответил спокойно Илья. — Когда я родился, так мама всем рассказывала, что она хотела, чтобы у меня только голова была черненькая, а я весь как головешка вышел.

Илья и Александра остались в коммуне. С ними было бы жалко расставаться всем.

Однажды я вбежал в комнату к Ивану вечером. Хотел позвать Ивана и вдруг в кровати увидел две головы. Сначала я подумал, что Настасья вернулась, поэтому подошел к лампе и вывернул фитиль, чтобы светлее было. И изумился. Я стоял как вкопанный, а Иван и Александра натянули на головы одеяло.

— Аг-га! — вскричал я. — Попа-ались!

Иван сбросил одеяло и приподнялся на локте, открыла лицо и Александра. До чего же они были красивы! Любовь и молодость придавали им прелесть и очарование. И позже, когда мне выпадало счастье видеть полотна великих художников, изображавших красоту человека, радость любви и божественную чистоту страсти, я вспоминал эту картину, которую увидел в полумраке и тишине, — две головы, склоненные одна к другой, улыбки, весеннюю радость и любовь.

Казалось, они были рады, что я их увидел, — им хотелось в этот миг, чтобы кто-то узнал, какая между ними любовь. Я с наивностью, свойственной детству, подсел к ним на кровать.

— Конфеты хочешь? — спросил Иван.

— Угу, — ответил я.

— Возьми в комоде.

Комод у Ивана появился недавно, он купил его в Большом Перелазе. Это был новый предмет в деревенском обиходе, и многие приходили смотреть его, как на экскурсию. Я вытащил из комода конфету. Иван поощрил меня возгласом:

— Возьми еще!

Я взял еще конфеты для Саньки и мамы, потом, подумав, и для бабки Парашкевы — всем по одной.

Эту картину я помнил долго. Две головы молодых влюбленных, их наивные юные взоры, глаза, счастливые позы, радость и слитность их душ не исчезли из моей памяти. Когда мне было плохо и я был несчастлив в любви, воспоминания о них доводили меня до отчаяния; когда я сам был счастлив или томился в ожидании любви, сквозь даль времени веяло на меня утешительным благоуханием.

Вскоре Настасья вернулась к Ивану тихо и незаметно. Она была беременна. Илья съездил в Сосново за ее пожитками.

Настасья родила сына. Ивана будто подменили. Настасья по-прежнему была молчалива, не выказывала никаких чувств. Иван вокруг нее вертелся, только что белье не стирал. Из дома никуда не выходил. С работы придет и все за Настасьей и за своим сыном ходит.

Как-то зашел я к Ивану — хотелось поглядеть на мальчика. Его Виктором назвали. Посмотрел. Ребенок как ребенок, еще ничего не понимает. Взял на руки. Иван крикнул:

— Мотри не урони и спинку поддерживай! Она слабенькая у него. Мотри, переломится, горбатым будет.

— Не дай бог, — сказала Настасья и внимательно следила, как я держу ребенка, напоминая мне собаку, когда у нее люди щенка на руки берут.

Иван сидел с каким-то благообразным стариком. Такого я в нашей деревне не видел никогда. Я прислушался, о чем они говорят. Старик рассказывал:

— Это хорошо, что в семье все ладно. И баба твоя, и робенок, и ты к ним по-людски. А вот меня, вроде как тебя, тоже больно молодым женили. Сосватали, незнамо кого взяли. И представь, так мне баба моя не по ндраву пришлась, что возненавидел я ее. Ну просто бил походя. Ну, и у нее ко мне любви никакой не стало. А жить надо. Это только сейчас — ушла, пришла, сошлись, разошлись. Прежде-то бога и людей боялись. Живем. Ну, ведь всяко бывает. Раз сгорели, ну начисто, один погреб остался, а детей уже трое было. Так она, баба-то моя, не хуже лошади какой. Уж у меня сил никаких нет, а она все ломает. Построились, опять жить начали. Заболел я. Захворал так, что умереть бы должен, а она ни днем, ни ночью не отошла. Бородой оброс, с тех пор не брою. Выздоровел, но уж, конечно, не такой был, как прежде. Стал я к бабе своей привержен, вот как ты к своей. Я ведь все вижу, меня не обманешь. Вижу, что в ладах живете. Так вот стал я к ней привержен, да только поздно, оказалось. Выходит, забил я ее раньше и запужал. Не пошла она уже на ласку-то. Видно, всю любовь отбил у нее. Молчала все, да нет-нет и поплачет. Потом, когда дети подросли и работать стали, померла. А перед этим говорит: «Ну, видно, умру я скоро». — «Да ты что, старая?» — спрошу я ее. «А че, — говорит, — кому я теперь экая-то нужна? Сил-то уже совсем нет». Дак ведь умерла, будто заснула. Сейчас из ума не выходит. Все время себя спрашиваю да попрекаю, и за что бил хорошего человека. Да и то сказать, уж больно жизнь-то тяжелая была.

Настасья тоже слушала рассказ старика. Взяла у меня Виктора (имя-то какое редкое дали!) да над ним тихонько плакала. Я видел, как две-три капли на лицо ему упали, она их тихонько убрала.

Вскоре Виктор умер. Иван запил с горя. Настасья ходила как сумасшедшая, еще чернее стала. Иван приходил пьяный и кричал на нее:

— Уйди, говорю, нет мне от тебя радости никакой! Кому ты нужна? Может, любил тебя, кабы сына уберегла. Тогда все было бы другое.

— Иван, опомнись, — говорила Настасья. — Забыл, что ли, как мы жили хорошо, когда Витя был?

— Дак ведь это представилось мне. Это все из-за Виктора. Рази у меня любовь-то до тебя была? Это же сын был!

— Дак ведь еще будет, Иван, погоди немного, не пей больно-то. Опять сын будет. Ты только погоди.

— Нет, такого уже не будет. Тот как солнце взошло. Ниче мне уже в жизни не светит, — говорил Иван, захлебываясь в пьяных слезах. — Что ты, что другая какая — никого мне уже в жизни не надо. Ниче мне не мило.

Долго Иван пить не бросал, пока Настасья второго сына не родила. Но и второй сын помер. И опять все по-старому пошло.

Тем временем умерла теща. Илья стал первым, лучшим, закадычным другом Ивана, его верным товарищем по разгулу. Они вместе ходили по бабам. Как любящий брат, Илья постоянно укрывал и обеливал Ивана перед Настасьей. И тут уже Егор Житов не удержался, пришел к Ивану.

— Что же ты, Иван, остановиться не можешь? — спросил он. — Я вот тебя бригадиром хочу сделать, а ты все пьешь. Подумал бы немного: что о тебе, о самом старом коммунаре, другие подумают? Особенно те, кто в коммуну только вчера пришел. Бросай ты свою пьянку да берись за ум.

Замечательный человек был Егор Житов. И непонятно было, что в нем за сила такая была: кто боялся его, а кто совестился. Душа у него была светлая, жалостливая и твердая. И большую силу она на других имела. Назначили Ивана бригадиром. Иван с тех пор весь в работу ушел.

Илью взяли в первые дни войны на фронт, и он погиб в октябре в битве под Москвой у Малоярославца, о чем в коммуну пришло уведомление в самый праздник двадцать четвертой годовщины Октября. Иван тяжело переживал гибель Ильи. Рассказывали, что он на базаре в Большом Перелазе купил широкий командирский ремень, сшил брюки галифе, выпросил у милиционера полевую сумку и ходил как средний командир. Потом, под Новый год, когда немцы были отброшены от Москвы, стал проситься на фронт. Говорили, будто он боялся, что войну с немцами могут без него закончить.

Рассказывали потом, что он перед уходом в армию собрал всех мужиков и баб. Много пили, пели, плясали и плакали — в деревню к тому времени уже немало похоронных пришло.

Подошел, говорили, к Настасье, бухнул перед ней на колени и сказал:

— Ну, прощай, Настасья, вспоминай добром меня, беспутного. Сколько я горя тебе принес. Вот сейчас искупать пойду.

Потом подошел к Александре и ей сказал:

— Спасибо тебе, Александра, за доброе твое сердце, за чистую твою душу. И прости меня, бестолкового. Поминать тебя буду, даже если на том свете придется быть.

Пришел к родителям и им говорил такое, что многие запомнили:

— Разве я не слушался вас? Даже женился, чтобы успокоить. Да вишь не получилось. Не по сердцу мы пришлись дружка к дружке, вот и вам из-за меня горя немало выпало. А вы Настасью не обижайте. Скоро у нее опять ребенок будет. Вы уж его сохраните. Может, я и не вернусь, так всем вам в утешенье да в память будет. Да и Александре если что, так помогите. А в общем, простите и благословите. Может быть, и я че-нито для нашей Родины сделаю, не такой я пропащий человек. А сын будет, так Ильей назовите, в память Настасьина брата, а моего друга незабвенного.

В сорок шестом, через год после окончания войны, я приехал домой в гости из Восточной Пруссии, где проходил службу в Особом военном округе. Иван в это время лежал в госпитале. Полгода назад Настасья ездила к нему и сейчас ждала возвращения, так как он подлежал демобилизации по ранению.

Я не ожидал увидеть ее такой. Настасья была колхозным бригадиром в животноводстве. Куда девалась запуганная, худая, молчаливая, похожая на галку, некрасивая баба! В комнату вошла уверенная в себе, привыкшая работать с людьми и руководить ими, хорошо одетая женщина. Сразу ее нельзя было и узнать. Изящная, стройная фигура, аккуратно прибранные черные блестящие волосы, разделенные чистым и прямым пробором, огромные черные живые глаза, в которых виднелось явное желание понравиться. В простой рабочей одежде чувствовались элегантность и вкус. На нее было приятно смотреть. Не успел я отойти от впечатления, которое на меня произвела Настасья, как в комнату ворвался Илья — мальчик лет четырех, удивительно похожий на Ивана, но черный.

Он подбежал ко мне, уткнувшись с разбегу в колени, и спросил:

— А тятя мой скоро с войны приедет?

Мама всхлипывала, у Настасьи глаза счастливо блестели.

Когда закончилась учеба в школе, нас с Колей Козлом послали пасти свиней. До сих пор мне казалось, что я знаю этих животных. Сколько раз я видел их тяжелые туши на коротких ногах, сильные, удлиненные головы, заканчивающиеся пятачками, вечно роющими что-то и хрюкающими. На огромной голове маленькие, наискось поставленные глазки, постоянно закрытые, выражающие лень, которая присуща этим животным. Но когда я столкнулся с ними в деле, то есть должен был погнать их по дороге, чтобы они не разбежались в поле и не принялись рыть только что посаженную картошку, заставить их пастись там, где полагалось, я понял, до чего же они не только не послушны и своенравны, но и хитры. Когда их желания не совпадали с нашими — а это было почти всегда, — ленивые свиньи вдруг превращались в быстрых на решение, настойчивых и азартных животных. Даже глаза у них становились в это время острее и пронзительнее. Свинья в такие моменты пристально глядела на объект желания, и стоило прозевать, как она уже оказывалась вмиг либо роющей картошку, либо удирающей неизвестно куда.

Когда мы выгоняли свиней первый раз на луга, мы не знали, что делать с этими незлобивыми и мирными существами. Тут уже они сразу показали в полной мере, какие они своенравные.

Особенно отличался хряк, огромный породистый самец, тяжелый и злой. Будто он поставил перед собой специальную задачу — напугать и деморализовать нас. Стоило кому-нибудь зазеваться, как он поддевал с силой своим рылом и устоять на ногах было невозможно. Если не успел вскочить и отбежать, хряк всей тушей устремлялся к тебе и снова поддевал рылом, с яростью подбрасывая в воздух.

Я мечтал об орудии, которое могло бы усмирить врага.

— Сейчас бы кнут, — говорил я, — ременный, на кнутовище. Надеть бы его дремой на руку да перепоясать что есть силы. Небось сразу успокоился бы.

Коля Козел помогал мне мечтать:

— А еще есть волкобой, такая толстая нагайка. В самый кончик вплетена пуля или гайка. Как ударишь, так с мясом вырывает. Вот бы мы ему, подлому, показали!

Но не было ни кнута, ни бича, ни волкобоя. И свиньи лезли, не считаясь с нами, будто нас не существовало.

Вначале шли дожди, продолжительные, как осенью. Свиньи забивались в укрытия — под навес, под крышу, под деревья, залегали там и не хотели уходить. И ничем их сдвинуть с места мы не могли. Но вот наступила жара. На солнце было как в бане. Свиньи лезли в воду, и, заполненная их телами, река будто кипела. Все наши усилия выгнать стадо из воды были напрасны. Свиньи выходили оттуда сами, когда жар спадал и солнце подходило к закату. Когда мы гнали свиней на выгон или домой, они делали все, что им хотелось. Особенно страшно было прогонять их мимо гумна или скирды соломы. Стоило только одной свинье увидеть, что бабы веют зерно, как моментально все стадо бросалось к кучам половы, пыли и сора, чтобы разгрести, разрыть, разбросать все, что там было. Бабы видели, как мы маемся со свиньями, но хохотали и продолжали подкидывать лопатами зерно на ветер.

Мы ненавидели своих подопечных. Оказалось, что свинья — это не только своенравная скотина. Она еще подвержена всевозможным заболеваниям.

Когда много лет спустя на охоте в лесу я впервые увидел дикого кабана, я понял, насколько он отличается от домашней высокопородной свиньи, которая совершенно выродилась, превратившись из животного в ходячее и растущее мясо.

Но вот совершенно неожиданно пришло спасение. Разгадка проблемы пришла сама собой. В коммуне появился Гордеич, мужик из Большого Перелаза. Говорили, что он проводит радио. Вначале будут поставлены столбы, на них повесят провода, по которым пойдет радио. Все будет слышно, что говорят не только в волости, но даже в губернии.

Вскоре вся коммуна в воскресенье вышла на улицу. Предстояло выкопать ямы, в которые потом будут поставлены столбы. Ямы были выкопаны быстро. Потом около ям положили столбы с привинченными наверху белыми гладкими стаканчиками из глины. Столбы закапывали обугленными комлями в ямы. Потом Гордеич ходил от столба к столбу с мотками проводов на плече, лез, используя «когти», на столб и там привязывал провода.

И вот однажды, когда мы гнали стадо домой, то увидели у столба несколько мотков белых проводов. Коля Козел взял один моток и спрятал его в кустах.

На следующий день мы забрали проволоку на пастьбу и, когда пригнали стадо, начали вить из проводов плетки. Работа шла быстро и успешно. Я умел плести плетку из четырех ниток. Когда я сделал первый кнут, Коля Козел так и ахнул:

— Вот это да-а-а! Вот это арапник!

Вскоре мы оба были оснащены кнутами и принялись за дело. Мы подошли к стаду ничего не подозревавших свиней.

— А ну-ка, — сказал Коля, — давай мы их загоним в реку.

Было прохладно, и свиньи не изъявляли желания купаться. Но мы лихо принялись их стегать. Свиньи визжали, бросались, напуганные, от нас в сторону. И, о чудо, мы все-таки вселили в их животные души страх. Свиньи наконец-то стали послушными и даже пугливыми. Мы торжествовали.

Когда мы пригнали свиней на двор, на нас набросился Гаврил Заяц, ночной сторож. Он кричал и брызгал слюной:

— Дураки да бешены, знать, не все перевешаны?!

— А че? — спросили мы с Колей в один голос.

— Да ты посмотри на них! Ты погляди на них, — свирепо орал Гаврил, — как плетками своими нажгли! Ты полюбуйся, какие рубцы наполосовали!

Мы глянули. Что за диво? И в самом деле, на боках, на спинах свиней выступили кровавые вспухшие рубцы — следы от наших плеток.

— Может, накормили чем свинарки, а мы отвечай, — нашелся что ответить Коля. Он был всегда находчив.

— Вали все на нас, — поддержал я его, притворяясь, что сами не знаем, откуда у свиней эти красные полосы, и пытаясь этим оправдаться.

Но Гаврил Заяц был неумолим. Он кричал:

— На чужой двор вилами не указывай! Погодите, скажу Егору Житову, он вам покажет, как безобразничать да еще и порочить людей невинных. Погодите!

Я уже шепнул Коле Козлу: мол, давай покаемся, что виноваты. На это он ответил:

— Виноват, так знай про себя.

Гаврил был глуховат и ничего не расслышал, поэтому продолжал кричать, ни к кому не обращаясь. Он выхватил у нас из рук арапники, которые мы, растерявшись, не сумели даже спрятать, швырнул со злостью их под лавку как вещественное доказательство нашей вины.

— Погодите, охальники, — кричал он, не унимаясь, на весь двор, — еще судить будем! У нас судья сейчас своя. Любу Нелюбину привезем.

Мы стояли напуганные и оторопелые. Год назад в волость уехала Люба Нелюбина, баба с двумя детьми из деревни Малый Перелаз, — ее выдвинули в народный суд. И только она уехала, как мы в воскресенье произвели налет на ее огород и истребили всю репу, морковь, огурцы, которые были у нее на грядках. Она приехала через какое-то время и очень обижалась, даже плакала. Мы с Колей были в числе зачинщиков. Поэтому упоминание Гаврила о том, что нас будут судить, подействовало ошеломляюще.

— Она вас в Сибирь, как Степу Миколина, укатает. Это живо сейчас, — продолжал уже тише и спокойнее Гаврил, видя, как мы присмирели.

И в это время из скотного двора выскочила мама. Увидев нас в скорбных и виноватых позах, она сразу накинулась на Гаврила:

— Че ты на робенка-то разорался? Че ты, Заяц, раскричался-то на них?

Неожиданное нападение привело к тому, что у Гаврила заложило от страха уши, как это иногда бывает у стариков; он остановился в растерянности и произнес:

— Не слышу.

Мама начала громко кричать ему на ухо:

— Че разорался, говорю? Че изгаляешься-то больно?

— Да ведь вишь, — начал оправдываться Гаврил, — погляди, как свиней-то исполосовали.

Но маму такими разговорами не проймешь. Она сказала:

— Черт с ними случится, со свиньями-то твоими.

— Дак ведь какие же они мои? — начал было выходить из затруднительного положения Гаврил, поймав маму на ошибке. — Разве они не наши, не общие?

— Так че, из-за них детей наших калечить можно?

Мы приободрились, а Коля Козел, оценив обстановку точно и глубоко, подлил масла в огонь:

— Он еще, Гаврил Заяц, бичом на нас замахивался.

Тут уж мама совсем разошлась:

— Я те замахнусь, черт старый! Ты сначала своих заведи…

— Дак ведь рази у меня нет робят-то? Эка сколько.

— А сколько? Все девки да девки, будто у кролика.

Ну тут Гаврил обиделся всерьез.

— А Вася? — выкрикнул он со слезами.

— А че Вася-то твой? — спросила мама.

— А Вася рази не парень? Девка, че ли?

— А где он, Вася-то твой? Где он, Василей-то, твой сын единственный, блукает по белу свету? Пошто он в коммуне-то не работает?

Гаврил Заяц не нашел что ответить, плюнул со злости, сел на лавку и отвернулся. А мама закончила разговор, будто последний гвоздь в доску вбила:

— Вот и выходит, что твоего Васи все равно что и на свете нет.

Гаврил смолчал, только рукавом рубахи провел по глазам, смахивая невидимые слезы, а мама взяла меня за голову и повела с собой, спрашивая:

— Ну, бичом-то он вас больно?

— Да нет, мы не поддались ему.

— Вот и правильно. А то ведь изнахратить может сдуру-то. Он ведь только по бороде апостол, а по зубам-то собака, если только разозлить.

Коля Козел тихо бежал за нами, подпрыгивая и поправляя штаны, которые то и дело съезжали.

А потом как-то за зиму мы с Гаврилом Зайцем подружились.

— Дедушка Гаврил, — спросил я его однажды не столько из любопытства или любознательности, сколько из озорства, — а за что тебя Зайцем прозвали? Может, за то, что ты белый? Али, может, за то, что губа такая?

У Гаврила Зайца вся голова была седая: и волосы, и усы, и борода. Даже густые и длинные брови и ресницы, закрывающие глаза, были белые, будто в сметане. А если хорошо вглядеться, то можно увидеть, что губы рассечены поперек шрамом, на котором волосы не росли.

Спросил, а сам на всякий случай отошел от него подальше, чтобы убежать можно было без помех. А он не обиделся. Сел, раскурил козью ножку, в которую любил класть табак-самосад, и объяснил спокойно:

— А волчий зуб у меня был. Зуб такой не на месте вырос еще с самого малолетства. Вот он у меня торчал, высовывался наружу изо рта, как у зайца. Вот и прозвали.

— А где он сейчас-то у тебя? Выпал, что ли?

— А когда я был вот вроде тебя и до всего было дело, дак ведь лошадь лягнула. И кобыла-то была, кажись, тихая. Видно, муха укусила какая. Да прямо по зубу по этому. Вот и выбила и всю губу подковой раскровенила. И зуб выпал, а прозвище все равно осталось. Вот ведь что обидно. Эх, Ефимка, Ефимка, потка ты моя бедная, и ты еще всего навидаешься небось.

Надо сказать, и у меня было прозвище с самого раннего детства. Меня звали поткой — так в Вологде и в Вятке называли мелкую птичку певчую.

Гаврил увидел, что я прячусь от него, усмехнулся и пригласил:

— А ты садись да побеседуем.

Я сел не без известного опасения.

— Да ты садись ближе, не бойся, — снова усмехнулся Гаврил. — Ты не бойся меня. Я ведь вас за свиней-то ругал тогда не по злобе моей, а по обязанности. Ведь не поругай я вас, вы бы всех свиней извели. Свинья, она животина нежная, избалованная да слабая. Особенно эти породистые.

Я подсел к нему поближе, спросил только для того, чтобы не молчать:

— Дедушка Гаврил, а сколько тебе лет?

— Да вот добиваю ныне шестой десяток свой.

Я, конечно, сразу все оценил и свои выводы так ему и выложил со всей серьезностью и верой:

— Ну, дак ты еще, дедушка Гаврил, жилец на свете. Не больно стар. Вон нашей бабке Парашкеве уже восемь десятков, да и то, мама говорит, ей ни черта не делается, никак не сдохнет.

— Не-е-ет, Ефимушка, я-то ведь не такой. Бабка Парашкева, она как косое веретено, еще лет двадцать кружиться будет. Че ей? А я ровно старый гриб на болоте. Только вид один, а внутри-то как будто и нет ничего.

— Нет, дедушка Гаврил, бабка Парашкева раньше умрет, — заявил я.

— Дак ведь что ты говоришь-то? Пускай живет.

— И я рази против? Пускай живет. А то робят у мамы некому принимать будет, — заявил я.

— Ну вот видишь, — согласился Гаврил. — А я-то рази столь проживу? Я того и гляди под образа лягу.

Я посмотрел на Гаврила и усомнился в сердце своем. Передо мной сидел большой, благообразный мужик с окладистой седой бородой. Его красивая внешность, спокойные манеры, рассудительность в словах и поступках говорили не только о житейской мудрости, какой-то полезной осторожности, расчетливости, благоразумии, но и умении сохранить благолепие. Он был старик видный и красивый. Из-за тяжелого труда и постоянного пребывания на воздухе на скулах играл смуглый румянец, а худое морщинистое лицо имело какой-то бурый оттенок и резко выделялось на белом фоне волос, усов и бороды. Мне подумалось, глядя на него, что конца его веку не будет. А он был другого мнения, поэтому с сожалением и какой-то внутренней скорбью говорил мне:

— Какая наша жизнь мужичья, Ефимушка. Предел лет моих — от силы семьдесят. Вот ты школу в Большом Перелазе кончишь, и я умру. Восемьдесят — это уж прожить можно лишь при большой крепости. А откуда она у нас, крепость-то? Самая лучшая пора нашей жизни уходит на труд да на болезни. Годы-то проходят быстро. А сейчас будто летят. Это они только в детстве ползут, как вошь по гашнику.

Действительно, время тянулось утомительно медленно, подтверждал я мысленно рассуждения старика. Но мне было непонятно, почему оно потом, когда вырастешь, полетит. Нет, думалось мне, всю жизнь оно будет тянуться все так же медленно, мучительно тихо. Эти рассуждения деда Гаврила были непонятны мне. А Гаврил все говорил о своем слабом здоровье. Почему же тогда он так крепко жмет руку, что до слез больно? Почему он больно может схватить за ухо или ни за что дать пинок, от которого на ногах не устоишь? Он сильнее меня, а здоровье у него никуда?!

— Если бы я был здоров, — продолжал Гаврил, — так нешто бы я с бичом по деревне ходил да воров распугивал? Чего бы ради за козла на конюшне служил? Пошто бы я целыми днями без дела неприкаянный шатался?

А я-то думал, что дед Гаврил выполняет важные обязанности. Ночью он ходил по двору коммуны и колотушкой бил по доске. Как ни проснешься ночью, так и слышишь этот деревянный стук Гаврила Зайца, передвигающийся с одного места на другое. И спокойно и радостно на душе становится. Значит, не спит этот белый старик, охраняет наш сон да покой. А днем, выспавшись, ночной сторож суетится на дворе: запрягает и распрягает лошадей, следит за порядком, подметает коммунарский двор, чтобы пыли не было, зимой снег разгребает, хомуты чинит. И все в работе и в работе. Лишь тогда, когда бездействовал, он тяготился. Видимо, мнительность, присущая ему, заставляла его придумывать сотни несуществующих недугов.

Вот с этого вечера мы и подружились с Гаврилом Зайцем.

Дед Гаврил, будучи неразрывно связанным по долгу своей службы с улицей (домой он заявлялся только спать), хорошо знал все приметы погоды. Он предсказывал одинаково верно как ненастье, так и вёдро. Поговорить о природных явлениях не только любил, но и умел. Он поражал меня, что в солнце, звездах, небе, ветре видел совсем не то, что я вижу. Я этому всегда удивлялся.

Утром зимой, когда перед школой я пробегал мимо него в столовую на завтрак, он рассказывал мне:

— Ну, ночью сегодня вызвездило. Уж так прояснилось, хоть картину рисуй. Не поверишь, оторваться не мог. Такое вёдро стояло ночью. Небо очистилось, ни единой соринки. Одни звезды выступили. Поверишь, Ефимка, на дворе мороз до костей пробирает, а я гляжу в небо, как там вызвездило.

Меня при разговорах этих брала зависть. И я видел такое небо, но мне было холодно и страшно. А дед Гаврил наслаждение получал при этом. Мне это было недоступно.

В первый день пасхи дед Гаврил рассказал мне, как солнце играло на восходе:

— Знаешь, как на картине. Такие разноцветные лучи появились. Солнца еще нет, а в небе уже лучи. И каких только цветов не было! Назвать не могу. И желтые, золотые, и багряные, красные, и синие, голубые, — сердце замирает от радости. А ты еще говоришь, что бога нет. Чему вас там только учат! Нет, ты подумай. Надо же, в аккурат на пасху и вся эта красота. На самом восходе. Ведь надо же!

Деда Гаврила погода интересовала не только с точки зрения эстетической. Насколько я сейчас понимаю, она входила практически в его жизнь и быт. Особенно его занимал вопрос, какая будет погода ночью и в праздники.

Зимой, в самые суровые морозы, он вдруг говорил:

— Ничего, зима скоро изменит. Обманет, как баба. Того и гляди оттепель начнется.

В хороший, погожий день по еле заметным, а может, по каким-то косвенным признакам он предвидел:

— Скоро изненастится.

Я не верил, он хватал меня за нос своими цепкими железными пальцами и говорил:

— Не видишь, ненастье-то у тебя на носу.

И в самом деле, уже через день-два погода портилась.

Утром, пробегая мимо, я давал знать, что радуюсь хорошему дню. Дед Гаврил вносил в мою радость мрачные коррективы:

— Красному утру не верь, Ефимка, потка моя. Серенькое утро чаще красный день приносит.

Многие приметы я уже знал. Солнце красно заходит — к ветру. Собака перед домом катается — гости будут либо к теплу.

В начале весны дед Гаврил радовался теплому солнцу, меня приучал к этой радости.

— Ты смотри, Ефимка, — говорил он возбужденно, — первовесенье-то какое началось, уже корова бок нагрела.

Я заметил, что он не любит лягушек. На дворе коммуны на случай пожара была вырыта и заполнена водой яма. Лягушки откуда ни возьмись быстро освоили этот искусственный водоем. Днем они безбоязненно вылезали на поверхность воды и, усевшись на широкие листья кувшинок, плавающие в воде щепки, доски, поглядывали на нас блестящими бусинками глаз. Вечером и ночью они неистово и страстно квакали.

Мы сидим у столовой с дедом Гаврилом. Яростное квакание лягушек мешает говорить.

— У-у, бесстыжие! — кричит Гаврил Заяц и бросает в них камнем.

Вода булькает, и лягушки затихают.

— Живучие твари, — говорит Гаврил. — И больно пакостники, не смотрел бы.

Я расспрашиваю. Дед Гаврил объясняет мне, что брачный период у них более продолжителен, чем у других животных.

Когда начались дожди, дед Гаврил комментировал их тоже своеобразно:

— Ишь, Ефимка, как погодка-то раскружилась. Погляди, мило-дорого.

Осенью, когда темнеть начало рано, он рассказывал, как ночью сполохи бьются:

— Знаешь, как столбы какие, так и разливаются полосами.

Каждый день недели для него что-нибудь да значил. Каждый день нес свое предназначенье. Понедельник — черный день, похмельник, тяжелое начало рабочей недели. Вторник — повторник, он же задорник. Среда — постница, перелом. Четверг — перечит, оглядчик. Пятница — корячится, ябедница, говорит: «Вся неделя пропала». Суббота — потягота, делу почин. Воскресенье — святой день недели, поминовение.

Каждодневные шутки деда Гаврила я выучил наизусть.

— Ну, как похмельник-то у тебя начался? — спрашивал он меня в понедельник. — Какие отметки получил?

В среду он говорил мне:

— Ну, вот и перелом прошел. Сейчас уже легче пойдет.

В пятницу он спрашивал:

— Ну, как у тебя неделя пропала?

Он знал всех лошадей, коров и свиней, петухов и кур, гусей и уток, собак и кошек.

— Вот этот всех забивает, — говорил он мне, показывая на петуха, который шествовал по двору гордо и самоуверенно. — Гли, как идет. Вишь в нем власти-то сколь. Как Степа Миколин. Ты посмотри, какие у него шпоры на ногах.

Я смотрю на острые и сильные рожки на ногах петуха, которыми он, говорят, дерется. Они походят на ножи. Петух останавливается, поворачивает голову набок. Смотрит на Гаврила внимательно, потом на меня, потом опять на Гаврила. Дед Гаврил доволен, он передразнивает петуха:

— Ко-ко-ко! Что вскивался? Аль мы с тобой заодно?

Петух повторяет:

«Ко-ко-ко».

— Знаю я, все твои проделки знаю. Но не скажу, — говорит дед Гаврил.

Петух опять свое:

«Ко-ко-ко».

И отходит степенно.

— Вишь ты какой сердитый и важный. Не тем боком курица почесалась, что ли?

Любил дед Гаврил поговорить со мной. Особенно о жизни, о людях, о лошадях и коровах, о собаках и кошках.

— Ну, кошка самая живучая. Кошку только девятая смерть берет. Восемь смертей одолеет, только девятую не может. А ведь вот посмотри, какие чудеса-то бывают. Если кошку накормить горохом, то она оглохнет.

Я не верю.

— Я бы тебе показал, да кошку жалко. Обратного ходу не будет. А куда она, глухая-то? Сам посуди. А уж как они за котятами ходят! Кошка за дитем как баба хорошая ходит. Егор Ефимович, отец-то твой, тут на днях увидел котят, да и говорит: «Утопи». А я не могу. И боюсь его, Егора Ефимовича то есть, и рука не подымается утопить: жалко. Ей-богу. Вот пока и растут. А ну как отец твой увидит, убьет не токмо их, но и меня вместях с ними. Кошка, она, представь себе, лучше собаки. У собаки рыло поганое, а у кошки чистое. Зато, нечего греха таить, шерсть у кошки поганая, а у собаки чистая.

А еще подумай вот, ты парень-то ученый. Сижу я, курю, кошка подойдет ко мне — да на колени. Ласку хочет получить. А я ей дымом прямо в глаза. Не боится. Вот те раз. Кошачьи глаза дыму не боятся.

А вот и еще что. Собака плачет, как человек, а кошка тверда. Недаром говорят: кошкины слезы. Вот ведь что. Слез у кошки не добьешься. Вот тебе и кошкины слезы.

Была у деда Гаврила еще одна страсть. Он любил слушать, если кто-то читал вслух. Умеющих читать было мало, а таких, кто хотел бы читать ему, и того меньше. Одни сами были неграмотные, другие не хотели сидеть со стариком, напрасно время терять.

Я ждал этого момента. Усаживался где-то между мужиками, сидел тихо и незаметно. Когда народ расходился по домам, дед Гаврил говорил мне:

— Ну что, потка, как воробей под застрехой сидишь? Почитал бы «Ябедник», что ли?

Эту обидную кличку он дал районной газете «Перелазовский колхозник». Она приклеилась к газете, и почти все взрослые между собой так ее и называли. Я подсаживался к деду Гаврилу. Если было темно, он зажигал фонарь «летучая мышь», придвигал его ко мне, и я начинал чтение.

— Быстрая лошадь скорее устает. Не торопись, — останавливал меня дед то и дело.

Я читал и время от времени украдкой взглядывал вокруг. Луна с ее мертвым светом одна над всем миром. Вокруг нас, там и тут, светлые и темные пятна — бледные лучи ее придают окружающему зловещий вид. Суеверный страх невольно подбирается к сердцу. Я смотрю на деда Гаврила. Борода его кажется желтой, губы приобретают лилово-синий оттенок, они еще больше западают, отчего кажется, что он смотрит на меня сердито.

Иногда, когда газета была прочитана, дед Гаврил вытаскивал из-за пазухи другую. Я читал ее, как и первую, с начала и до самого конца. Иногда мне казалось, что то, о чем там напечатано, я уже деду Гаврилу читал. Но дед настаивал:

— Читай-читай. Ты что, думаешь, люди-то, которые газеты печатают, дурнее тебя? Нешто они в разных газетах одно и то же пропечатывать будут?

Я пытался доказать свою правоту. Дед не соглашался и требовал, чтобы я продолжал чтение. Я тогда упирался и предлагал:

— Дедушка Гаврил, хочешь я тебя научу читать? Я тоже сам, без учителя научился.

— А тебя же, поди, слышал я, Иван учил?

— Дак ведь он не учитель.

Дед Гаврил в конце концов категорически отвергал мое предложение:

— Грамота, Ефимка, это для меня высь недоступная. Говорят, голова болит, когда читать учишься. А зачем мне, чтобы голова болела. Да и умру я скоро. Нечего время на грамоту терять. У меня его и так мало осталось. Только выучишься, а там и помирать пора.

После этого дед Гаврил прожил еще двадцать пять лет. Так неграмотным и остался.

Особенно он интересовался политикой.

В то время в газетах был опубликован меморандум одного государства Советскому Союзу. Дед Гаврил бурно реагировал на это событие:

— Гляди, Ефимка, как получается-то! Грозит мышь кошке из подполья.

Напечатала газета сообщение о столкновении на границе наших пограничников с иностранными. Дед Гаврил прокомментировал мудро:

— Беды не избегнешь, греха не избежишь.

Снова сообщили о том, что какому-то государству неймется. Дед Гаврил сказал:

— Собачьего нрава не изменишь. Не-е-е, всех их надо с корнем, как мы кулаков. Иначе жить не дадут. Не-е-е!

Снова сообщение и опять комментарий деда Гаврила:

— Иззарились они на богатства наши. Истомились все, ожидаючи, когда мы их на блюдечке им поднесем. Не-е-е, брат, у нас и своих таких жадных-то полно было, да мы их извели, как тараканов. А тут на́ тебе. Нет, брат, не зарься, не желай добра и жены ближнего своего. Так что ли, Ефимка?

Я соглашался. Мне было хорошо с дедом Гаврилом. Он мне чем-то напоминал моего дедушку Ефима.

— Нам только лето пережить, — мечтал дед Гаврил, — а зимой к нам из-за снегов наших да буранов никто не сунется. Зимой-то у нас не больно разгуляешься. Кружить будешь. Во вьюгу-то зимой так можешь заблудиться, что около своего дома сто раз пройдешь, не заметишь, да и замерзнешь. Как вот с французом или с поляком — забыл, с кем-то было.

Особенно мне запомнился один вечер. На всю жизнь врезался в память. Сначала был дождь. Он вихрем под-кружился под навес, где мы сидели с дедом Гаврилом.

— Ты смотри, косохлест какой, — улыбаясь, говорил дед Гаврил. — Ты гляди, от него нигде никакого спасения не найдешь. Ты глянь, Ефимка, какой подстега. Прямо в окно хлещет, сбоку откуда-то…

Мы перешли в столовую. Но дождь кончился так же неожиданно, как и начался, только на улице стало темно, как в бочке. Я посмотрел на часы, ходики с гирями, которые Егор Житов недавно привез из города. Было еще не поздно. Мы вышли на улицу. Притихли, присмирели, будто ожидая чего-то. И тут над темнотой, высоко над притихшей, засыпающей землей яркая вспышка чертой прорезала небо, и все оно вспыхнуло оранжевым светом, ответило на эту вспышку стремительным порывом. Ночь точно раскололась пополам, что-то огромное, страшное, ослепительное взлетело вверх, и вместе с ним вознеслась моя душа куда-то ввысь. Снова стало темно. Еще темнее, чем было. Вскоре, однако, я различил крупные мигающие звезды и в темноте между ними будто хвост из светлой пыли, который мерцал как крупные слезы. Прошел еще какой-то миг, и эти слезы начали медленно и тихо падать и потухать перед самой землей. Я вспомнил эту картину, увидев первый раз фейерверк, когда вдруг взлетели ракеты, оставляя за собой светлый хвост, с треском возгорелись и тихо и медленно упали, потухая по мере приближения к земле.

А дед Гаврил стоял рядом со мной, восхищенно следил за всей этой картиной и, когда все успокоилось, произнес:

— Вот, гляди, Ефимка, дни человека как трава, как цвет полевой. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает никто.

Иногда, приходя к деду Гаврилу, я заставал его неподвижно сидящим, с выражением меланхолии на лице. Казалось, что он погружен в глубокие думы. Тогда я спрашивал Гаврила Зайца, о чем он думает.

— Да так, вздремнул вот немного, — отвечал он.

Оказывается, он ни о чем не думал, просто спал.

До окончания начальной школы я часто виделся с дедом Гаврилом. Потом мы семьей переехали в село Большой Перелаз, и я видел его уже редко, примерно раз в год.

Но он будто не менялся. Все та же белая голова, та же сивая борода, то же темное, обдутое ветром и обожженное солнцем лицо, те же жилистые, цепкие руки.

Казалось, однако, с каждой новой встречей он становился все более величественным и красивым. Давно выцветшие глаза все больше поражали своей странной живостью на потемневшем, будто окаменевшем лице. Не знаю, играло ли оно когда живыми красками. Теперь же лицо не было помято и изборождено морщинами, как прежде. Оно становилось неподвижным, и невозможно было определить, кипят ли в душе деда Гаврила запоздалые желания. Величественную и мужественную фигуру его немного портило то, что в ушах, ноздрях и на пальцах пробивалась наружу в виде кустиков растительность, похожая на мох. Он сидел неподвижно, как памятник.

Сейчас я представляю себе, что, смолоду поседев, он еще в пору моего детства казался стариком и потом уже до самой смерти не поддавался возрасту.

Каждый раз меня интересовало: о чем он думает? Какие страсти волнуют его? Как он понимает то, что происходит вокруг него? Было любопытно узнать, что скрывается за этими бойкими, веселыми глазами и неподвижным лицом.

Я внимательно рассматривал его лицо, но кроме грубой, шероховатой кожи, какая бывает у мужиков в деревне, привыкших жить на воздухе и умеющих приспособиться ко всякой погоде: и к лютому морозу, и к палящему зною, — кроме этой выносливой дубленой кожи не видел ничего. Гаврил Заяц сидел неподвижно, улыбаясь солнцу, и от удовольствия почмокивал сухими, синеватыми стариковскими губами. Привычка легко переносить физические страдания и лишения, крепкие неизрасходованные нервы и оживленный блеск глаз делали его таинственным и непонятным.

И вот однажды, приехав домой и встретившись с ним, я понял, что вижу его последний раз. Не знаю, что подсказало мне эту мысль.

— Дедушка, — сказал ему внук, сын младшей дочери Ефросиньи, и потрогал его за руку, чтобы привлечь его внимание к своим словам.

Дед Гаврил повернулся к нему.

— Дедушка, — повторил внук, — посмотри, кого я привел-то.

Дед Гаврил посмотрел на меня и не узнал. Потом будто что-то проскочило по его лицу, он внимательно вгляделся в меня.

— А кто это?

— Дедушка Гаврил, — сказал я, — неужели ты меня позабыл совсем?

Он опять вгляделся в меня и вдруг воскликнул:

— Ой, гли-ко, гли-ко! Это ты, поди, Ефимушка?

Приподнялся с телеги, снова глубоко сел, чтобы нечаянно не сползти.

— Эполеты-то у тебя какие.

— Это погоны.

— Ну, все равно что эполеты. Золотые. Будто у генерала какого. Так как же тебя сейчас звать?

— Я полковник.

— Дак ведь это выходит, ваше высокоблагородие? Ой, гли-ко, гли-ко, Ефимка, свиней пас, высокоблагородие. Жизнь-то какая пришла!

Я спросил, как он живет. Он говорил долго, с трудом, хрипя и кашляя то и дело:

— Дак ведь что, воспоминания одни.

Остановился, закашлялся.

— Таисью-то мою помнишь небось? Убили. Да, убили. Сестрой милосердной была. В Содомовцах был Леня Шаляпин, дак, сказывают, видел ее на фронте-то. Говорит, раненых перевязывала.

Надолго утих, будто задремал, потом встрепенулся, вспомнив еще об одном своем ребенке:

— А Василей-то в блокаду в Ленинграде голода не выдержал.

Снова замолчал, веки задрожали, и что-то блеснуло в глазах.

— А Ефросинья-то овдовела. Жива, и дети есть. Три парня, я те дам. Только вот овдовела. Молодая совсем была.

Посмотрел на меня, будто попросил взглядом чего-то.

— Один я, Ефимушка, живу и живу и скоро, видно, всех своих переживу. Чужой век заедаю.

— Дедушка Гаврил, — сказал я, — да ты что об этом? Живи, ради бога.

— Дак ведь, может, вместо меня хороший человек давно на свет появился бы, а я вот живу и не пущаю его. А?

И из горла вырвалось нечто похожее либо на усмешку, либо на стон.

Вскоре после этого мне из деревни написали, что Гаврил Заяц скончался из-за сердечной недостаточности на восемьдесят шестом году жизни. Влез в телегу и умер, слова никому не сказав, не пожаловавшись ни на что.

В феврале, в школьные каникулы (я учился в четвертом классе), Наталья Константиновна Шангина, наша учительница, сказала мне, что я поеду с ней в Содомово организовывать коммуну. При этом она предупредила, чтобы я запасся карандашами: мне придется писать протокол собрания.

Выбор Натальи Константиновны пал на меня не случайно: я был лучший ученик в школе и, как составляется протокол, знал. Надо прежде всего сверху написать заголовок: «Протокол №…», «Дата», «Повестка дня», кто председатель, кто секретарь. Потом разделить чистый лист бумаги вдоль и слева обозначить: «Слушали», а справа — «Постановили». В школе я не раз писал протоколы классных и пионерских собраний, и всегда учительница хвалила меня за аккуратность, хороший почерк, грамотность и умение правильно и кратко сформулировать мысль выступавшего.

Утром, накануне отъезда, я встал с первыми петухами, больше заснуть не мог — предстоящая экспедиция волновала и радовала меня. Я переживал огромный подъем, понимал ответственность, которая на меня возлагалась, и был горд от сознания большого доверия. Меня не тревожило то, что будет в деревне Содомово, как поведут себя люди, — я был уверен, что Наталья Константиновна справится с ними, мы ее и любили, и побаивались одновременно. Главное, что меня занимало, — как отнесутся мои друзья к известию о том, что я уехал с учительницей организовывать еще одну коммуну. Я испытывал невольное головокружение. Мне думалось, что вся наша школа только и будет говорить, что об этом событии.

Я представлял, как Александр Сергеевич, учитель первого и второго классов (Наталья Константиновна вела третий и четвертый), войдет в нашу классную комнату, все ученики встанут, и он скажет:

— Натальи Константиновны сегодня не будет. Заниматься сегодня с вами буду я.

Потом возьмет классные журналы и спросит:

— Кто отсутствует?

Ему скажут:

— Ефим Перелазов.

— А где он?

— Он уехал, Александр Сергеевич, в Содомово коммуну организовывать.

И все, в том числе и учитель, ахнут. Надо же!

В пошевни мы уселись втроем. Впереди — Наталья Константиновна. Я прикорнул к ней сбоку. Гаврил Заяц, ночной сторож, встал на колени, запахнулся в азям, и мы тронулись. Сначала, как это всегда бывает в зимней дороге, каждый углубился в свои думы и дремал под сладкое пение полозьев. Гаврил заглядывал вперед и покрикивал на коня. Мы с Натальей Константиновной отвернулись, чтобы не подставлять лицо под ископыть. Снег, перемешанный со льдом и навозом, летел в сани из-под ног бегущего коня.

Февральский воздух был сырой и холодный, но небо то и дело посматривало на нас ясным взглядом. Тогда чувствовалось приближение весны. Все вокруг будто молодело, чего-то ожидая. Казалось, вот-вот наступит весна. Она уже проглядывала в прозрачно-бледном ноздреватом снеге, который слезился после недавней стужи. Лужи, которые кое-где виднелись по сторонам, блестели голубизной. Даже кусты, которые неторопливо проходили мимо, приобрели голубоватый оттенок. Большие деревья, важно проплывавшие над нами, уходили в небосклон своими верхушками. В кустах звенели снегири. Потом я часто вспоминал этот пейзаж и эти краски, которые жадно и непривычно подмечал мой взор. Было радостно, щемило в груди от любви ко всему окружающему, от понимания радости бытия.

Гаврил Заяц время от времени покрикивал на лошадь и подхлестывал ее, хотя в этом не было необходимости.

— Ну, гырдым! — кричал он.

Лошадь вскидывала голову и всякий раз пускалась бежать более шустро, но быстро забывала и переходила на ленивый шаг. Тогда, будто очнувшись, Гаврил снова подхлестывал ее вожжой и покрикивал:

— Эк-ка ленива лошадь!

Так продолжалось, пока сани вдруг не скрипнули и не начали тарахтеть и подскакивать. Гаврил остановил лошадь, выскочил из саней, я вслед за ним тоже вылез, больше из любопытства. Лошадь дернула.

— Стоять! — крикнул Гаврил.

Лошадь подала назад, в санях снова что-то заскрипело. Гаврил, опять недовольный, крикнул на лошадь:

— Ишь ты, спесивец!

Гаврил обошел вокруг саней, подергал их, приподнял и, разведя руками, проговорил:

— Ты смотри, что сделалось!

Оказывается, передний справа копыл совсем выскочил из полоза и держался на вязках и нахлестка. Гаврил приподнял сани за кряслину так легко и резко, что Наталья Константиновна чуть не вылетела, направил копыл в полоз и с силой опустил сани вниз. Копыл встал на свое место.

Мы уселись, лошадь тронула и пошла спокойно. Послышались звуки колокола.

— Спасский колокол к ненастью заговорил, — сказал Гаврил Заяц.

— Почему к ненастью? — спросила Наталья Константиновна.

— А когда ветер от Содомовцев, колокол завсегда здесь слышно. Ветер с полдня, потому и слышно хорошо. Значит, жди бурана.

Я не заметил, как у Натальи Константиновны с Гаврилом Зайцем завязался разговор. Я не все понимал и тогда истолковывал их беседу по-своему, в меру своего жизненного опыта. Лошадь тоже будто прислушивалась к их разговору и потому замедляла шаг. Тогда Гаврил вскрикивал и подстегивал ее:

— Эк-кой ты гырдым!

Лошадь всхрапывала и начинала веселее дрыгать ногами.

— Так ведь Егор Житов что, — размышлял вслух Гаврил, — он ведь не допекши ест.

— А как это? — спросила Наталья Константиновна.

Гаврил удивился:

— Ты что, эких слов не знаешь?

— Не понимаю их смысла.

— Ну и ну, — проговорил Гаврил, — а еще послали в Содомовцы.

Покачал головой и продолжал разговор:

— Вот ведь как получается-то. Он ведь нас, Егор Житов-то, укоряет завсе: самоеды, говорит, вы. Не успели ничего добыть, а уже все проели. А государству, говорит, что? А советской власти, говорит, на кой ляд такая коммуна сдалась, если она рабочего кормить не будет, есть, говорит, ему не предоставит?

— Так ведь он верно говорит, — заявила Наталья Константиновна.

— Верно-то верно. Кто спорит? Но и мужик-то, он рази есть не хотит, он рази кушать не требует? Он тоже не святым духом сыт. И раньше из деревни все в губернию везли, и ныне все в край да в край. И конца-краю не будет. И когда мы только этого рабочего ненасытного накормим! Ведь и самим хотца и мяса, и молока, и масла.

— А Егор Житов что?

— Дак ведь что. Знай кричит, ни на что не смотрит. Ему лишь бы все городу отдать.

Помолчал Гаврил, потом подытожил:

— Вопче у нас на думах что на вилах.

— Как-как?

— Да ну как, на словах что на санях.

— Не понимаю.

— И че ты в деревню поехала?

— Мужа направили, и я поехала.

— Ну, тоды еще простительно. Тоды еще понятно.

В то время люди не уходили в город и все умное, работящее оставалось в деревне. Вспоминая детство, я не перестаю удивляться, какие мудрые были эти неграмотные деревенские мужики и бабы.

Некоторое время ехали молча. Гаврил дергал вожжами и понукал:

— Эк-кой гордец!

Но лошадь не обращала уже внимания на его привычные понукания.

Вот и Содомово. Появилось неожиданно. Мы въезжаем в деревню, заворачиваем к дому председателя сельсовета. Наталья Константиновна спрашивает:

— Ефим, бумагу и карандаш не забыл?

Я молча показываю узелок, который не выпускаю из рук и в котором завернуты бумага и карандаш. Мы въехали в широкий двор, выпрягли мерина. Председатель сельсовета, мужик без одной ноги, положил лошади сена. Я посмотрел: сено хорошее, не пожалел председатель.

В избе, когда мы разделись, сразу же начались аханья и оханья баб в мой адрес:

— И ште за ребенок? Ну и ште за парнечек? И откуда такого привезли?

— Из коммуны «Красный Перелаз». — ответил я.

— И чей такой?

— Егора Перелазова.

— Весь в мать, эка ведь чистюнька.

Вообще я нередко слышал такие комплименты не только от баб, но и от мужиков, поэтому переносил их спокойно. Бабы и мужики еще долго рассматривали меня с любопытством простых людей и, не стесняясь, говорили если не мне, то друг другу о впечатлении, которое я производил.

Наталья Константиновна вошла в избу, поздоровалась с бабами и мужиками, которые там уже сидели, и спросила:

— Ну, как живете?

Все начали отвечать вразброд:

— Вашими молитвами.

— Живы своими грехами.

Чем дольше я живу, тем больше меня удивляет, как говорит простой народ. Прежде всего выразительность, умение словом, несколькими словами передать выражение лица, характерную позу, жест, даже целую бытовую сцену, какими бы сложными и неожиданными они ни были.

Вскоре в избу набилось полно народу и началось собрание. Избрали председателя (мужика без ноги) и секретаря (меня). Мы уселись за стол.

Наталья Константиновна сделала доклад. Она говорила о революции, о Ленине, о необходимости создания коммуны в деревне Содомово. Все слушали тихо, с большим вниманием и, казалось, с удовольствием. Но мало-помалу доклад стал превращаться в беседу, и я понял, что протокола мне не написать, — не сумею.

— Разве вы живете? — спрашивает Наталья Константиновна мужиков.

— Дак ведь, конечно, не дай бог, — говорят они. — Житье наше дождем покрыто, ветром огорожено.

— Вы все неграмотные, а без знаний разве из нужды выбьешься? — спрашивает Наталья Константиновна.

— Дак ведь мы понимаем серость нашу. А что поделаешь? — отвечает один.

— А зачем оно нам, образование-то ваше? — говорит другой. — Вон у вас, в Малом Перелазе, Степан Миколаич и вовсе неграмотный, ни единой буквы не знает. А какое хозяйство завел! На всю волость один. Мыло-то серо, да моет бело!

— Измылилось ваше мыло! — кричит председатель из-за стола президиума. — Все на нет вышло! Нет вашего Степана Миколаича.

— Дак и что, без него лучше стало?

— Будет лучше.

— Не зарекайся.

Я смотрю на этого мужика и думаю с неприязнью: «Наверно, кулак». Взгляд у него недружелюбный и гордый.

— В коммуне, — объясняет Наталья Константиновна, — все общее. В этом ее сила.

— Значит, — улыбается кулак, — что есть — вместе, а чего нет — пополам? Правильно я понимаю?

— Так да не так, — говорит Наталья Константиновна. — Вот вы поглядите: муравьи да пчелы артелями живут, и работа спора.

— А ты пчел да муравьев живых-то видела? Может, на картинках токо? Ты погляди, у них суетня-то какая.

Мужики смеются. И сквозь шум новый вопрос:

— А вот скажи мне, гражданочка, даст ли государство коммуне лошадей?

Наталья Константиновна не успевает ответить, как другой мужик подхватывает:

— И дурак кашу съест, было бы масло. Если бы лошадей дали, так мы бы и к черту, не только в коммуну пошли.

— Ты вот посмотри на них, товарищ Шангина, — говорит председатель, — для них казна — безыздойная корова, ее не выдоишь дочиста. Дай лошадь, так он и в коммуну пойдет. А того не соображает, где ее государству взять? Много тебе царь лошадей давал?

— Да ваше государство только с мужика дерет. Вот и сейчас надумало с этой коммуной. Мерина в гости зовут не мед пить, а воду возить.

— А что так?

— А рази не видишь? Коммуна-то перелазская. Всех переобули из сапог в лапти.

Я думал: у кого сапоги были в Малом Перелазе? Не видел ни у кого, но в разговор встревать побоялся.

— Говорят: «эксплуататоры, эксплуататоры». А что? Одних прогнали — другие сели. Вон у них Вася Живодер: пропил да прогулял всю потребиловку, а сейчас в коммуну возвернулся.

— Дак ведь была бы падаль, а воронье налетит.

— Егор Житов у них как помещик — на дрожках ездит по полям да покрикивает.

— А ты помещика-то видел когда-нибудь живого? — спрашивает председатель.

— Не приходилось. Рассказывают.

— Дак это ведь на веки вечные заведено. Мы и на том свете служить на кого-то будем: они будут в котлах кипеть, а мы станем дрова подкладывать. Видно, судьба такая.

— Да, где вороне ни летать, все навоз клевать, — говорит мужик, на что Наталья Константиновна отвечает:

— Вот мы и хотим, чтобы вы перестали в навозе возиться.

— А кто с навозом-то будет? Без него земля и жита не даст.

— Нет, работа будет легче, — объясняет Наталья Константиновна.

— А как же в Малом Перелазе? — спрашивают ее. — Там еще больше спину гнут, чем прежде. Дак зачем нам это?

— А поглядите-ко на этот Малый Перелаз хваленый. Деревня-то какая веселая была, а нынче — одна работа. Жалость берет.

— Да нашел кого жалеть. Там народ-то не крюк, так багор. Мошенники. Вон как наших отхлестали!

— Хороша деревня, да улица грязна. Слава больно худая идет об ней.

— Это на вей-ветер сказано, — обрывает председатель, защищая коммуну.

— А что? Разве неправда? От царя-батюшки избавились, не ндравился больно, так сейчас партейцы заместо его.

Потом начали осуждать, что коммуна выехала жить в поле. Видно, чтобы никто не знал, что они там вытворяют. Под одним одеялом спят, говорят. А в поле-то ни кола, ни двора, ни дерева, ни кустика, даже колодца нет, один осот.

— Колодец есть, — крикнул я, — а дворы строят!

Мой крик не потерялся среди гама мужиков и баб. Один мужик посмеялся надо мной:

— Ишь ты, тоже облокат нашелся.

— Нет, эта капель не на нашу плешь. Глядишь, и нас так же вывезут.

— Это потому так худо, — говорит председатель, — что внове. Это только сперва коммуна страшна.

Мужики и бабы снова начинают шуметь: кто кричит, кто смеется. Но встает высокий и здоровый мужик и громким голосом заглушает всех:

— Погодите! Что вы все одурели, что ли? Нас же, дураков, учат, а мы отворачиваемся. Живем как свиньи, ничего не знаем. Только работа да самогонка.

Другой поддерживает его:

— Че на бабу набросились? В своем гнезде и ворона коршуну глаза выклюет. Ты что на нее орешь? Она ведь не дома.

Тот, на кого он прикрикнул, оправдывается:

— Да кто ее знает, какая она. Куда она правит, кто ее подхлестывает.

На это Наталья Константиновна отвечает ему:

— Я что-то не поняла.

— Дак ты ведь, верно, партейная?

— Да, я член партии.

— Ну, дак я об этом и говорю.

Но разговор начинает идти опять поперек.

— А вот своих бы, деревенских, послушать, — говорит бородатый мужик и упирается глазами в Наталью Константиновну, рассматривает ее будто вещь какую. — Ведь ты же сама в поле не пойдешь? Погляди, какие у тебя руки нежные.

Я посмотрел на красивые пальцы учительницы.

— Не к коленцу пляшешь! — обрывает мужика председатель.

— А знаешь, что я тебе скажу? — продолжает мужик свое. — Напрасно ты это, баба, затеяла. К чему ты мешаешься в чужое дело? Чужой ворох ворошить — только глаза порошить. Конечно, че говорить? Ведь и ты и мужик твой, поди, грамотные? Ведь вы что: коммуна не пондравилась — в город ушли. А нам хомут на всю жисть.

Сейчас могут показаться наивными страхи крестьян перед колхозом. Но тогда это было так же страшно, как выйти впервые в космос. А может быть, еще страшнее.

Между тем мужики накурили в избе так, что дышать нечем стало.

— Да прекратите вы курить или нет? — вскрикивает Наталья Константиновна. — Дышать нечем!

Мужики воспринимают это как причуду.

— Угорела барыня в нетопленой горнице, — хихикают они в ответ.

Табак кружит голову и вызывает дурноту.

— А я вот что спрашиваю: чего это бабу-то прислали коммуну организовывать? Что, у этих партейцев мужиков не хватает? Известно, бабий ум что коромысло: и косо, и криво, и на два конца. Баба есть баба.

Но председатель снова вступается за Наталью Константиновну, которая не знает, что сказать.

— Ты, Тимофей, сам с ноготь, а борода с локоть. А не было бы у тебя бороды, так ты бы тоже баба бабой был, — говорит председатель.

— Да я хоть тонок, да звонок, — хвастливо заявляет Тимофей. — Жилист я.

Председатель кричит, стучит по столу и, когда все затихают, говорит:

— Дак разве это собрание, граждане? Давайте по делу, что ли, говорить будем!

Председатель берет собрание в свои руки, Наталья Константиновна только по сторонам смотрит растерянно. Председатель говорит:

— Вас же, дураков, уму-разуму учат. А вы будто сами себе враги. Ничего слушать не хочете.

— Дак ведь должны мы знать, куда нас зазывают?!

Внутри у меня все кипит. Я с возмущением думаю, почему Наталья Константиновна разговаривает с мужиками так тихо и спокойно, не повышая голоса, будто оправдывается в чем-то. Их надо бить по глупым головам, стрелять белогвардейцев, как в кино это делают, чтобы они поняли. Кулаком в их суконные рыла. Сами себе враги!

— Ну вот ты, Максиментий, — спрашивает председатель мужика, выискивая, на кого бы опереться. — Ты мужик умный. Как смотришь?

— А что? Я так скажу: съесть-то погано, да и выплюнуть жаль, — говорит умный старик.

Я на глаз определяю, что это середняк, а он продолжает неторопливо, и все слушают:

— Мужик сосну рубит, а по грибам щепа бьет. В городе-то социализм строят, как дом новый рубят, а в деревню щепки летят. Вишь, городу на стройку хлеб нужен. Вот коммуна ваша хлебушка-то городу и даст, куда с добром. Понимать надо. А если он коммуне потребуется? Кто на это мне ответит, я спрашиваю? К примеру, недород. А тоды рази город нас кормить будет? А чем? Он же жита не сеет.

И вдруг встал от стены мужик. До сих пор он сидел на скамейке и только смотрел, переводя свой хищный взгляд с одного на другого. Я его давно заметил и побаивался.

— А я вам вот как скажу. Кто не знает, что всякая власть от бога? А у нас пока власти нет никакой. Вот беда-то в чем. А что за власть, коли она против бога? Это не власть, а искушение одно. Бес этой советской властью да коммуной нас искушает.

— Ты смотри, звони да не зазванивайся.

— Бога забыли, вот что я скажу, — настаивает мужик на своем. — Всяк человек ходит, да не всякого бог водит. Не поддавайтесь, мужики. Дай черту волос, а он и за всю голову. Одно упование на бога: враг хочет голову снять, а бог и волоса не дает. Потеряли мы веру в бога, в царя и в отечество. А когда-то на святой Руси не без добрых людей было. А где теперь святая-то Русь наша: веры нет, царя свергли, а значит, и отечество отменили?

— Дак ведь так, верно, получается, — кто-то поддерживает со стороны.

Поворачивается святой мужик к Наталье Константиновне и вещает, видя поддержку:

— Вы беременны сеном, разродитесь соломою. Дыхание ваше — огонь, который пожрет вас.

Я замер от страха. Председатель встал, он поднялся всей своей мощью над скатертью, которой был накрыт стол, и произнес:

— Слышали, как врет? Будто блины печет. Только шипит. Не запугаешь! Эх, мужики, мужики! Если бы мы бога да богатых не боялись, жизнь-то какая была бы тоды! Вы только подумайте головой своей.

— Вот ты бога-то не боялся, дак без ноги пришел! — выкрикнул кто-то.

— Да я, если надо будет, так за советскую власть и другую ногу отдам, — ответил председатель. — Не жалко. За вас, за дураков, видно, придется отдать. Авось поумнеете.

И вдруг в шум и гам, в ругань мужиков ворвался крик, который напугал меня:

— Ты почто сюда въехался? Нечто тебе тут место? — кричит мужик на моего сверстника, парня лет одиннадцати, затесавшегося среди мужиков и баб.

И мне становится страшно, тем более что парень говорит, показывая на меня:

— Ему можно, а мне нельзя? Я тоже в четвертом классе.

Но мужик хватает его за шиворот и без всякой жалости выбрасывает к двери с ворчанием:

— А я ногами-то чувствую, кто-то под лавкой спрятался. Вишь, какой недотепа! У тя еще нос не дорос.

Встает полный, одутловатый мужик и в тишине произносит первые слова:

— Я вам что скажу, граждане, и тебе, гражданочка.

К этому времени уже все бабы потихоньку из избы вышли, одна за другой, виновато и незаметно.

— Не справиться ей, советской власти, с мужиком. Мужика, его сколько ни вари, он все сырым пахнет. Мужик-то ведь, он не бочка, не нальешь да не заткнешь гвоздем, его вашей коммуной не удоволишь.

— А почему?

— Да потому, что каждому свои сопли солоны. Чужим добром подноси ведром. Коли конь да не мой, так волк его ешь. Разве можно общее любить как свое? Всякая птичка своим носком клюет, свой зобок набивает. Как вы в этой своей коммуне к общему труду и к общей собственности любовь привьете?

Он говорит с одышкой, вытирая пот с лица и шеи платком.

— Ну а ты как думаешь? — спрашивает председатель другого мужика.

— А я думаю так, — отвечает тот. — Всякому зерну своя борозда, а вы хотите всех вместе? Нешто так выйдет? Только журавли в ногу ходят да солдаты.

— Да, — подхватывает его мысль другой, — ворошил бы всяк в своем носу. Бог и перстов на руке, и листа на дереве не изравнял. Нет, кто как хочет, а мы как изволим. Всяк своим голосом поет.

— Правильно. Ворота отперты, да подворотня не выставлена. Вот закавычка какая.

— А какая же? — спрашивает председатель.

— Да как же! Один мужик бороной ворота запирает — такой у него достаток и порядок в доме, а у меня — полная чаша. И я должен жить одинаково? — говорит, недоумевая, мужик.

— Ишь ты, как заговорил!

— А что? Через меня хоть вар понеси, только меня не обвари. Я о других не забочусь.

Председатель кричит на него:

— Эк он зевало распустил! Горланит.

— Не подуйте на нас холодным ветром. Будь милосердна, — оправдывается мужик.

— Милости просим мимо ворот щей хлебать, — говорит другой мужик, размахивая руками. До этого он сидел разинув рот и слушал всех вяло.

Мужики начали галдеть:

— Это все дело в комок свести да в навоз снести.

— Ишь ты какой, — возразил кто-то.

— А что?

— Шумишь, как воробей на дождь.

— А что, уже и свое мнение нельзя сказать?

— Говори. В пустой бочке грому завсегда больше.

Потом председатель спросил мужика, сидящего напротив:

— Ну, так какова твоя воля, Анисим?

— Дак ведь в рай за волоса не тянут, поди? — начал он было нехотя, лениво, а потом разговорился: — В своем дому хоть болячкой сяду — нет дела никому. Сам хозяин как чирей: где захотел, там и сел. А у вас фатеры. Как на подворье. Там не сядь, тут не садись.

— Верно! Всякому своя воля нужна.

— Так ты что это, вздумал на притеснения советской власти обижаться, что ли?

— Дак ведь какая обида?

— А в чем же, где ваша воля-то? — спрашивает Наталья Константиновна мужиков.

— Дак ведь у нас своя воля, хоть, возьми, во щах, да в бане, да в жене. А в коммуне и этого нет.

— Воля бы, дак я теперя спал, — говорит, зевая, мужик.

— Ну а ты как? — спрашивает председатель неряшливого, нечесаного, неопрятного мужика.

— А что? Вольный свет не клином стал. Есть простор. Рыбам вода, птицам воздух, а человеку вся земля. Если уж очень припрут с коммуной, так можно уйти куда глаза глядят.

— Документы не дадим, — говорит председатель.

— Только вот одного боюсь, — будто не расслышав председателя, продолжает мужик. — Боюсь, кабы партейцы не перестарались. Разбегутся мужики-то. Погибнет деревня. Дай всякому делу перебродить на своих дрожжах. Не спеши.

— Ну а ты как, Назар Назарович?

— Без чего нельзя, на то согласен.

— Битый пес догадлив стал, — говорит председатель Наталье Константиновне. — Мужика уже сажали за сопротивление мероприятиям советской власти, потому голову за пазуху схоронил. Кого медведь драл, тот и пня боится. А ты как? — показывает председатель на ноздрястого мужика.

Тот обидчиво начинает кричать:

— А че ты меня насилуешь? Че ты на горло наступаешь? Это «добровольно» у вас называется?

— А тебя я напрасно спрашиваю, потому что ты кулак. С тобой и разговаривать надо как с кулаком.

— Во-первых, я не кулак, а середняк. А во-вторых, кулак и середняк — это корень в деревне. Без корня и полынь не растет. Вырви этот корень, и деревню загубишь.

— Ничего, скоро не так запоешь.

— Дак ведь я говорю, гражданин председатель: и не хочет коза на базар, да за рога ведут. Вот она, совецкая-то ваша власть, во что произошла. Изнасиливать токо горазды. А на другое, на что-нибудь путное, вас нет.

Я добросовестно старался вести протокол. Потом стало неинтересно, потом тоскливо, потом начал зевать. Рот сам судорожно открывался, и я не мог ни от кого скрыть потяготы.

Мужик даже прикрикнул на меня шутливо:

— Не зевай, парень, в людях! На других позевоту нагонишь.

— На то пасть дана, чтобы зевать, — возразил ему другой.

А третий посочувствовал мне:

— И че робенка мучают!

— Ну что, мужики, мы так до утра сидеть будем да рассуждать каждый свое? — произносит председатель. — Что в людях водится, то и нас не минует. Все равно коммуну организовать придется. Так уж лучше без сопротивления. Подобру-поздорову. А? Так уж везде ведется.

— А у нас так ведется, что изба веником метется, — возражает ему мужик.

— А еще либо дождь, либо снег. Либо будет, либо нет, — произносит другой.

— Придет время, будет и наш черед.

— И много за морем грибов, да не по нашему кузову. Народ изверился.

— Ну так что же, товарищи? — спрашивает Наталья Константиновна.

— Мы, дорогая, кланяться горазды, а говорить не умеем, — отвечают ей.

— Это что, отказ? Не согласны создавать коммуну?

— Проживем, видно, и без нее. Не первую зиму волку зимовать.

Это означало отказ.

Когда я провалился куда-то, услышал сквозь сон, как мужик берет меня на руки и говорит мне в ухо что-то доброе о постельке. Я понял, что меня поднимают и укладывают спать на полати.

Вскоре я проснулся от шума в избе, испугавшись, что начинается драка.

— Ну что, вздремнул немного, а? — сказал мне кто-то по-доброму.

Я снова уснул, прикорнув на полатях, а когда проснулся, председатель забрал меня прямо с полатей в огромные свои лапы и начал опускать на пол, подпевая:

— Со вставаньица головушка болит.

Мне было стыдно смотреть людям в глаза: уснул в разгар собрания и почти ничего не сумел записать в протокол.

Смочив руки и лицо из рукомойника ледяной водой, я сел за стол, и вскоре хозяйка уже угощала меня.

— Не всяк пашню пашет, а всяк ест, — говорила она, угощая блинами со сметаной. — Вишь, отощал-то как, милай, в коммуне-то вашей, лихоманка бы ее взяла.

И в самом деле, конечно, о таких блинах в коммуне мы и мечтать забыли. Я стеснялся и, протягивая руку за очередным блином, даже потел. Но когда председатель, его жена, Наталья Константиновна и Гаврил Заяц выпили по стакану чего-то хмельного, у них пошла оживленная беседа, и я почувствовал себя смелым. Раз, правда, Гаврил Заяц толкнул председателя локтем и указал на меня: ишь, мол, как ест. Но председатель со смехом сказал:

— А что, бывало, у богатых мужиков голодный работник, покуда не выестся, за двоих съедал.

Я уже верил, что он добрый мужик, и продолжал уминать блины за обе щеки.

Прощаясь, председатель сельсовета сказал, как бы извиняясь, Наталье Константиновне:

— Что поделаешь?! Высидели болтуна. Извиняйте.

Но Наталья Константиновна ответила:

— Ничего, не напрасно посидели. Кое-кто задумается.

Председатель сказал с сожалением:

— Эх, мужика бы сюда! Вот его отца, — показал он на меня. — У того не пошумели бы. Он бы им тут зубы пересчитал. Уж он бы обуздал.

Я ехал домой гордый.

— Вот ведь неуклюжий какой! — говорил Гаврил Заяц, когда лошадь скользила.

Я ехал и думал о том, как мой отец приедет в Содомово, председатель соберет ему мужиков, и отец быстро, без лишних слов организует еще одну коммуну. Он уговаривать не будет. Стоит ему только посмотреть, как он обычно делает, когда кого-то нужно образумить.

Ехал, мечтал, и даже в мыслях не было того, что скорая поездка отца в Содомово обернется для него и для всех нас трагедией.

В тридцатом году, весной, Егор Житов, председатель коммуны, привез в телеге двух братьев Кокориных — Васю и Колю.

— Кого это ты, Егор Селиверстович, привез-то? — спросил его Гаврил Заяц, который был всегда в курсе всех событий, происходивших в коммуне, ибо ему до всего было дело.

— Да вот двух парней с Заостровицы. Совсем умирают.

— А я думал, опять свиней породистых, — разочарованно произнес Гаврил. — Я гляжу, они в соломе валяются. Только, думаю, уж больно худые. Может, порода такая, кто ее знает. Для щетины специально разводится.

— Ладно, — сказал председатель, — хватит городить-то. Выпряги да помоги ребятам до столовой дойти. Я скажу, чтобы покормили.

Старший из братьев, Василий, сам, правда с большим усилием, выбрался из телеги и стоял, опираясь на нее и озираясь по сторонам. Ему было лет пятнадцать. Он был высок и худ, напуган и озабочен. Николая, младшего брата, пришлось из телеги вытаскивать. Он был настолько заморен и слаб, что когда Гаврил Заяц и Алеша Маевский подняли его и попытались поставить на ноги, то оказалось, что его не только ноги не держат, но даже голова падает, как у куклы.

Василий вошел в кухню осторожно, придерживаясь за стены, косяки и лавки, а Николая внесли, посадили на скамейку и привалили грудью к столу, чтобы не упал. Василий сел рядом и левой рукой придерживал младшего брата.

Бабы принесли щей в алюминиевых мисках, положили хлеб, дали ложки. Таких голодных людей, как братья Кокорины, я отроду не видел. Чего греха таить, в детстве я только временами бывал сыт, а чувство голода испытывал постоянно. В те годы мы все недоедали. Но как набросились братья на еду — это даже нам было в удивление. Это стоило посмотреть. Они глотали, не прожевывая. Бабы принесли еще хлеба и щей. Братья проглотили и вторую порцию невкусного, приевшегося нам и давно опостылевшего хлебова. Казалось, ложки мешают им есть, поэтому, чтобы ускорить насыщение, они выпивали остатки щей и вылизывали миски точно так, как это делают голодные и бездомные собаки.

Вокруг них стояли мужики и бабы и обсуждали их действия, а мы, мелкота, открыв рты, наблюдали эту картину, переглядывались и весело посмеивались.

В столовую вошел Егор Житов и всех зрителей выгнал вон:

— Что, голодных людей не видели? А ну-ка, марш отсюдова все!

Сначала выскочили мы, потом нехотя и неторопливо вышли бабы и мужики. После этого в коммуне только и разговоров было, что о голодных и умирающих братьях.

Дня через три старший из братьев, Василий, появился в столовой в самый разгар обеда. Когда мужики и бабы увидели этого заморенного парня, его внешность вызвала у них одну жалость:

— Ишь ты, как выголодал.

— Велик жердяй, да больно жидок.

А Василий стоял у печки как экспонат на выставке на белом фоне и во весь рот ухмылялся. Пообедавшие выходили из-за стола, трогали его, щупали, как отощавшую лошадь, и говорили:

— Да-а-а, голод живота не пучит.

— Ишь как тебя пост-то изнурил.

А Василий за словом в карман, видно, лазить не привык, каждому что-нибудь отвечал вроде:

— Э-э-эх, не видал ты меня в красный день, да при лучине, когда я сыт был.

Мужик говорит ему:

— Кудри-то у тя не мудры, да вши хороши.

— Ниче, — нимало не обижаясь, отвечает Василий, — слава богу, с голоду брюхо не лопнуло, только сморщилось. Есть куда коммунарский хлеб укладывать.

Мужики не уходили, все ждали, что он еще скажет такое же складное. Наконец, когда первое любопытство было удовлетворено, а жалость высказана, его посадили за стол и долго наблюдали, как он торопливо ест, будто опасается, что отберут.

Наевшись, Василий икнул, смутился, промычал что-то невнятное, а потом заговорил:

— Ниче, дай срок. Отъемся, как свинья на барде. Слава богу, не куда-нибудь, а в коммуну попал. Дай бог здоровья председателю. Всю жизнь буду молиться за него. Сейчас я живу как барин. В обед бабы столько хлеба принесли на стол, дак я весь не съел. Брюха не хватило, некуда больше. Ей-богу, даже несколько ломтей осталось. Когда и где это было, чтобы у меня хлебушек после еды оставался!

Он встал из-за стола, вышел, пошатываясь от сытости, вытащил рубашку из штанов, оголил живот, похлопал по нему своей широкой костлявой ладонью и воскликнул:

— Ишь, как барабан! Отголодал, видно, Вася Кокорин. Сейчас в коммуне я как барин стал. Право, как барин. Не верите? Рази не похож я на барина?

С тех пор его Васей Барином и прозвали.

Через неделю вышел на улицу Коля. Он был слаб и чрезвычайно худ, но весел. Мы, конечно, мигом окружили его. Он был, как и Вася Барин, высок не по возрасту и узкогруд. Как и мне, ему шел девятый год.

В первом же разговоре с нами он объявил, хотя этого никто не спрашивал у него, что в Заостровице, в деревне, из которой его привез Егор Житов и в которой умерли от голода мать, отец и две сестры, у него было прозвище Коля Козел. Ну, раз Козел, так Козел, мы не возражали и придумывать какую-нибудь новую кличку не стали. Старая, к которой он, видимо, привык, и нас вполне устраивала. Доискиваться до происхождения ее не стали — в деревне у каждого было прозвище. Мы быстро приняли Колю в свою компанию за простодушие и доброту, и никто иначе, как Коля Козел, его уже не называл.

Помню, как мы в первое лето с Васей Барином и Колей Козлом веяли хлеб после обмолота. В руках у нас веяла — это такие большие деревянные лопаты. Работа несложная. Надо взять на лопату зерно, подкинуть его наискось против ветра и лопату убрать. Тогда более тяжелые зерна лягут впереди ворохом, образуя чело, а мякина, плевелы и другие более легкие остатки отлетят по ветру дальше и упадут отдельно — из них будто хвост образуется. Вот мы бросаем и бросаем. Мало-помалу ворох чистого зерна — это называется вейка — все растет и растет, а груда невеяного зерна — невейка — будто совсем не тает. Мы черпаем, черпаем, а сорного зерна не убывает.

Вася Барин работает неистово. Рубаха мокрая от пота, волосы серые от мякины. Охвостьем забиты уши, глаза и ноздри. Меня он не решается подгонять — стесняется или жалеет, а может быть, побаивается отца (он у меня суровый и своенравный), — а на Колю Козла то и дело покрикивает:

— Ты почто, Козел, стоишь-то как? Вей по ветру, а в супротив только глаза запорошишь. Неужто не знаешь? Всю жизнь в деревне. Вишь, все на тебя летит. Соображать надо!

Я понимаю, что стою так же, как Коля, поэтому послушно и поспешно принимаю такое положение, чтобы мякина летела мимо.

Коля хнычет, но нехотя поворачивается. Вася Барин кричит, не прекращая махать веялом:

— Вот изленок! Совсем лежебоком стал. Стоило накормить, так откуда только лень взялась.

Потом останавливается, переводит дух, опираясь на веяло, и говорит брату:

— Знаешь, как ты должон в коммуне работать? Мы ведь это не работаем, а играем. Рази это работа — зерно веять? За что тебя хлебом кормят? Нет у тебя благодарности никакой, и понятие пора бы иметь. Каким ты был? Вспомни-ко! Гол, как осиновый кол, да голоден. Мертвого Егор Житов привез, дай ему бог здоровья и всего, чего хочется. Всю жизнь за него буду бога молить. А сейчас, в коммуне, вишь жизнь какая началась. Живешь как барин. Ешь досыта, спишь на кровати. Че еще?!

Но Коля ноет в ответ:

— Дак ведь устал. Руки не слушают. Веяло выпадает, экое тяжелое. Побросай-ка весь день. Хорошо тебе, ты экой мужик вырос.

Но Вася неумолим:

— Эк измигульник! Ты погли-ко на него, Ефимка. Дармоед и огуряла! Веяло у него выпадает. Барин какой! Ручки у него не слушают. Я тебя заставлю работать. Я из тебя крестьянина сделаю, не бойся. Я ленялу такого видел не первого.

Коля достает из кармана кусок хлеба и начинает жевать.

— Краюшник несчастный, — укоризненно замечает Вася. — Я у тебя охоту до горбушек отобью.

Но Коля уже проглотил последний кусок и снова начинает подкидывать огромной деревянной лопатой сорное зерно, и Вася замолкает.

Тогда Коля начинает ворчать:

— Ты ведь кто есть такой? Ты изломай. У других братья как братья, а этот как хозяин. Только орет да зуботычины. Барин нашелся. Правильно тебя Барином зовут.

— Дак ведь я из тебя человека хочу сделать.

— А рази я не человек?! — со слезами и упреком выкрикивает Коля.

— Хорошего человека! — поясняет Вася.

К нам подходит Егор Житов, здоровается, как с большими. Вася отвечает уважительно и от души:

— Хозяину наше вам с почтеньем.

При этом серьезно отвешивает ему низкий поклон.

— У нас нет хозяев, Василий, — говорит Егор Житов.

Он так его и называет: «Василий». Я удивляюсь, и какое-то доброе чувство поднимается во мне к председателю за то, что он назвал его не Васей Барином, а так, как называют хороших мужиков, с почтением: «Василий».

— Мы все хозяева, — говорит Егор, — и ты, и я, и Коля.

— Какие мы-то хозяева? — спрашивает Вася, не соглашаясь с Егором. — Мы с Колей Козлом на готовенькое пришли — и хозяева? Да? Хороши хозяева, нече сказать. Мы как бедный зять в богатый дом входит.

— Ничего, — успокаивает Егор, — и вам с Колей еще придется поработать немало: впереди еще дел невпроворот.

— Да мне что, лишь бы сыту быть, — отвечает Вася, — а работы я не боюсь.

— Ты о голоде позабудь, — говорит Егор.

— Дак ведь вволю наголодались, Егор Селиверстович, на всю жизнь наперед. Последний год, кажись, начинался ничего. Ну, думаем, поедим, хлебушко спеет. А его градом побило. Вот отец с матерью-то возьми и помри, а за ними сестры одна за другой. Мы с братом из деревни бежать. Думали, по чугунке да в город. Там, говорят, хлеба завсегда много. С голодьбы-то и собака со двора сбежит. Еле дошли до железной дороги, а там Коля-то и слег. Как я его оставлю, сам посуди. Разве экого можно бросить, да он один-то совсем заумрет. Да, кроме того, и брат — как-никак, кровь-то одна в нас ходит. Вот я его домой-то еле принес обратно. Думал, умру на дороге, до чего тяжело.

Поговорили еще. Егор Житов совсем уже собрался уходить, да вспомнил и сказал строго:

— Ты, Василий, хлеб-то из столовой домой не носи. Зачем тебе сухари-то? Кому они?

— А как же иначе? А вдруг голод?

Егор засмеялся, а Вася Барин продолжал:

— Уж больно боюсь голода. Ниче так не боюсь. Когда голодный, дак, кажись, от камня бы откусил. Уж так хочешь есть, что украсть можешь али убить кого. Голодный-то и владыко хлеб украдет.

— А тебе воровать не приходилось? — спросил Егор.

— Нет, бог миловал. Побираться с Колей ходили. А воровать — нет. Ходили по деревням, все весны ждали. А потом, когда весна пришла, так только скотине облегчение, трава пошла. А ведь человек траву есть не будет? Вот тебе и весна, а просвету никакого.

— Хороший ты парень, Василий, — сказал Егор Житов. — Куда с добром из тебя коммунар выйдет.

Попрощался и ушел, а Вася сел в изнеможении, будто ноги подкосились. При Егоре сидеть постеснялся, что ли. Сел, огляделся кругом и сказал о председателе:

— Он сквозь жернов, дак и то увидит.

Потом лег на солому и запел:

Вскоре, работая с ним, я заметил, что это была любимая песня Васи Барина, из которой я слышал от него только эти две строки.

В следующем году, в мае, мы выехали с Васей Барином вешну пахать. Ну, он уж в свои шестнадцать лет совсем мужиком стал. Здоровый да высокий, даже брюхо отрастил.

Моя обязанность была вести лошадь под уздцы по гребню, чтобы она шла подле самой борозды.

Когда лошадь ступала в борозду, Вася кричал:

— Вылазь!

И лошадь послушно выходила из борозды и шла по гребню, а я должен был отскочить от нее в сторону, иначе, того и гляди, на ногу копытом наступит — беды не оберешься.

Когда она далеко отходила от борозды, Вася опять грубо кричал одно слово:

— Возле!

И лошадь, подаваясь в борозде, испуганно мотала головой. Тут я должен был крепко стоять на ногах, потому что, придерживаясь за уздцы, неожиданно ощущал этот рывок в сторону.

И так мы ходили с лошадью по полю, сопровождаемые грубыми окриками Васи Барина. Иногда терпение Васи лопалось, и он кричал на меня:

— Ты что бродишь, как слепой по пряслу?

К вечеру от усталости клонило ко сну, я шел, повиснув на узде лошади, еле перебиравшей ногами. Тогда Вася кричал на нас:

— Заснули? Эй! Что ли?

Мы с лошадью вздрагивали и просыпались.

И лошадь, и мы с Васей ходили по полю обычно взопревшие. Пот катил уже не крупными каплями, а ручьями. Наступал, наконец, момент, когда лошадь, устав, останавливалась и не хотела больше тянуть.

— Стой, — говорил Вася, — кормежка.

Он отстегивал постромки от плуга и пускал лошадь на волю. Та ходила по меже, осторожно переступая с ноги на ногу. Мы садились. Ели хлеб, лук, квас, разговаривали.

— Испахалась кобыла-то, надсадилась, — сокрушенно говорил Вася, — того и гляди, падет. А жалко — хорошая, видно, животина была, умная.

Мне тоже было жалко лошадь.

— И как она, несчастная, еще ходит, — продолжал Вася, внимательно разглядывая страдающую кобылу. — Мокрец у нее, видно.

И правда, лошадь, пока была в плуге, ходила, будто не замечая боли, а сейчас, будучи выпряженной, вдруг почувствовала, как ей больно на каждом шагу.

Вася подошел к ней, тяжело ступая усталыми ногами по сырой пашне. Кобыла остановилась, потянулась к хозяину, а Вася посмотрел на копыта, приподнял у нее ноги одну за другой, внимательно рассмотрел.

— А че это у нее? — спросил я.

— Дак ведь между копытом и подковой грязи набилось, — ответил он, потом нашел какую-то щепочку, поднял больную ногу лошади, присел, положил копыто себе на колено и начал щепочкой вычищать. Лошадь от удовольствия и благодарности только постанывала и искоса поглядывала на него мутным слезливым глазом.

А с Колей Козлом мы возили навоз.

Когда в первое утро я прибежал на конный двор, ребята постарше уже запрягали лошадей.

— А ты что глядишь да ворон считаешь? — прикрикнул на меня Гаврил Заяц. — Выводи кобылу.

Со страхом я вошел в стойло Игреньки. Она настороженно покосилась на меня одним глазом и со стуком вскочила на передние ноги — пол в конюшне был деревянный, — а когда я с ужасом подошел к голове, поднялась на задние ноги с не меньшим грохотом. Лежавший под яслями жеребенок тоже вскочил, потянулся к матери и начал настойчиво сосать вымя, усиленно размахивая жиденьким хвостом. Было видно, что я разбудил его. Кобыла заложила уши назад, что означало тревогу и беспокойство, и призывно заржала. Я набросил на нее узду и вывел из стойла, опасаясь, как бы она не наступила мне на ногу. Жеребенок, недовольный тем, что прервали его обед, выбежал следом. Как говорили прежде, кобыла за делом, а жеребенок и так.

Гаврил Заяц указал мне тележку — специальную таратайку, которая использовалась только для вывозки навоза из деревенского хлева.

Я завел лошадь в оглобли, с трудом надел ей на шею хомут. При этом умная, сообразительная и добрая Игренька каждый раз, когда я подносил к ней хомут, сначала опускала голову ко мне, а потом задирала ее вверх, пытаясь, видимо, помочь. Но я не понимал ее замысла, и хомут сползал. Наконец хомут был надет. Я не знал, что делать с дугой. Она почему-то падала, у меня сил и сноровки не хватало, чтобы удержать ее, а гуж выскакивал. Увидев мои мытарства, Гаврил Заяц сурово прикрикнул:

— Ну, ладо́м делай! Тебе говорят, ладо́м!

Ребята подняли меня на смех.

— Не по кучеру запряжка, — хохотали они.

Я боялся, что разревусь, и еле сдерживал слезы. Но тут показался Коля Козел. Он сразу понял, в чем дело, и начал кричать на ребят:

— Ну что, подмочь тяжело? Рази не видите, что не умеет? Толы-то полопались? Че изгаляться-то?

Одноглазый Гриша Косач, славившийся во всей округе злым и неукротимым нравом, хмуро заметил:

— Иди-ко какой! Откуда ты?

— Из тех же мест, — ответил Коля.

— Дак ведь Козел от козлухи.

— А Косач от кого?

Назревала гроза, мне стало страшно за Колю, но тот был, оказывается, не из трусливых. Вышел Гаврил Заяц. Гриша Косач отошел, ворча:

— Ну, погоди, Козел.

— Подожду, подожду, Косач, не бойся, — ответил Коля и, обращаясь ко мне, сказал, будто Гриши Косача и не было на свете: — Смотри, Ефим, как надо делать, и запоминай.

Он ловко схватил дугу, легко вставил ее в гуж, перебросил на другую сторону. Поднял другую оглоблю, обвил вокруг нее гуж, вставил другой конец дуги. Стянул клешни хомута под шеей лошади супонью, ловко завязал. Пристегнул вожжи.

В это время Гриша Косач, проходя мимо Коли, незаметно ударил его по затылку.

— Возом бы тя задавило! — сказал ему Коля вслед, не прерывая работы.

— Что ты сказал? — угрожающе прошипел Гриша Косач.

— Ты что, еще и глухой? Не бей, говорю, человека по голове, — ответил Коля, — лучше колоти по своей пустой башке. Вот что.

— Что ты сказал? — снова прошипел Гриша Косач.

— Проходи, — сказал Коля, вытирая руки о штаны. — А то последний глаз выстегну.

Гриша Косач ушел, скрипя зубами, но набрасываться на Колю, как это делал всегда с другими сверстниками и с теми, кто был поменьше его, не решился. Коля ударил ногой по колесу моей тележки и, как мужик, сказал:

— В этих колесах держава есть.

Я понял, что он высоко оценил прочность и надежность колес моей таратайки. Но одновременно я убедился, что с ним не пропадешь.

Я сел на телегу и поехал в коровник, где мужики вилами набрасывали навоз на возы. С лошадью и телегой мне предстояло, въезжая в хлев, проехать через узкие ворота. Первые ворота я проехал удачно. «Ну, пронесло, слава богу», — подумал я и сразу застрял во вторых воротах.

— Ну, что там? — дружно, в один голос вскричали мужики.

— Дак задел, — ответил я.

— Давай не держи других! — услышал я в ответ.

Я дернул лошадь, не зная за что обидевшись за нее, ось телеги заскрипела, зацепившись за косяк. Игренька, остановившись, начала переступать ногами и беспорядочно дергать телегу.

— Косяков по дороге наставили, не проедешь, — издевались надо мной мужики.

— Эй, Ефим, оставь косяк-то на месте!

— Пусть еще постоит маненько.

— Подымай телегу-то.

Я не знал, как ее поднять, такую тяжелую.

— Микола-угодник, че ли, подымать-то будет тебе?

И тут подскочил Коля Козел.

— А ну-ко, принеси вагу! — крикнул он.

Я притащил жердь. Он пропустил ее под задок телеги.

— А ну-ко, помоги.

Мы приподняли вагу вместе с задком телеги. Мне показалось не так тяжело.

— А счас подерни влево.

Ось вышла из сцепления с косяком. Игренька, сообразив, в чем дело, не ожидая понуканий, дернула, и телега прошла. Я вытер фуражкой пот с лица. Мужики вчетвером быстро загрузили телегу. Когда вилами плашмя они ударили по навозу, я понял, что это сигнал трогать, забежал вперед и под уздцы вывел лошадь из коровника.

— Эй, вожжи подбери! — кричали мне вслед. — Мотри, привьет. Лошадь-то изнахратишь!

Выведя воз из хлева, я обернулся и увидел, что Коля, стоя на телеге, на всем ходу влетает в коровник и ухарски кричит:

— Рр-гись!

Мужики прижимаются поближе к стенам и восторженно перебрасываются репликами:

— Во мужик!

— Вот это работник!

Я сел на навоз в телегу, предварительно подложив под себя траву.

Коля быстро выскочил с возом, залез на лошадь, догнал меня и, поравнявшись, крикнул:

— Не сиди на навозе, простудишься! Коровий назем холодный. Вот если конский, тот горячий. На нем спать можно за милую душу.

Тронул вставшую лошадь, снова остановился, сказал:

— Залезай на Игреньку. Когда с возом едешь, садись на лошадь. А порожняком — вставай на телегу.

Я сел на лошадь, поехали рядом.

— Во мужики, гадство какое, — сказал Коля, — никогда не помогут, только кричат.

Я согласился, мне было обидно. Вспомнил, как они кричали и гоготали, когда я задел осью за косяк.

— Ты вообще, — учил меня Коля, — когда подъезжаешь к коровнику или к конюшне, лошадь не трогай. Не пугай ее. Она сама знает, как телегу ввезти. Не мешай. Лошадь — умная скотина. Свободно сама в любой хлев с телегой взойдет, не заденет.

Сидя на Игреньке, я ощутил живое тепло, и мне стало приятно. Я ехал и наблюдал, разморившись, как резвится жеребенок. Он то подбегал к матери и тыкался мордочкой в оглоблю, пытаясь дотянуться на ходу до вымени, то убегал, взбрыкивая, и тогда Игренька внимательно следила, прижимая уши и поворачивая голову в его сторону, фыркала и тихонько ржала.

— Ты мотри не усни! — крикнул мне сквозь сон Коля. — Упадешь под воз.

Я встрепенулся, открыл глаза и увидел, что мы подъезжаем к горке. Коля остановил лошадь, сказал мне:

— Если эдак-то поедем, Ефим, наши лошади не взойдут в экую гору. Ты бери ее на вынос. Сразу бери, во весь дух. Понял?

Я кивнул.

— Вытяни ее хорошо вожжой.

Коля разогнал свою лошаденку и скоро въехал на гору. Игренька упрямилась, испугавшись крутого подъема. Стоя наверху, Коля командовал мною:

— Ну, давай-давай, не бойся! Ну-ко, хлестни ее хорошо! Ну-ко, ударь что есть силы! Помоги ей.

Я подобрал вожжи, чтобы было удобнее. Хлестнул Игреньку по заду, крикнул, и она вынесла меня с возом на пригорок. Жеребенок испугался, бросился со всех ног, упал, схватился на ноги и понесся вверх.

— Эк его! — кричал Коля.

Игренька остановилась на горе и заржала. Жеребенок вернулся и ткнулся мордой в оглоблю. Игренька присела на задние ноги, чтобы жеребенку было удобно дотянуться до вымени.

Когда мы возвращались с поля пустые, Коля научил меня стоять на телеге, и к обеду мы так гоняли порожняком, что от скорости и тряски дух захватывало.

— Рр-гись! — кричал Коля. — Улю-лю-у!..

Лошади скакали как бешеные. Я только сейчас ощутил прелесть быстрой езды и испытал удовольствие.

Однажды весь день лил дождь, дорога стала грязной.

— Закрути лошади хвост, — посоветовал Коля. Своей он уже подвязал.

Я выскочил из телеги, подошел к Игреньке с опаской. Отмахиваясь мокрым хвостом, она ударила меня по лицу. Коля увидел это, подошел к ней и крикнул:

— Стоять!

Она опять махнула хвостом. Он на это ответил матерными словами, и Игренька вмиг успокоилась.

— Че ты, — сказал мне Коля, — мужик ты или не мужик? Матюгни ее, и она послушается.

Я этот урок усвоил. Коля показал, как надо подвязывать хвост лошади. Оказалось, просто. Я удивился, откуда он все знает и все умеет.

Так ездили мы день за днем, с раннего утра до позднего вечера. Знойный воздух усыплял и морил, духота угнетала. Оводы одолевали. Известно, зимой бойся волка, а летом мух. Они прокусывали кожу лошади, и та дичала от боли — того и гляди сбросит.

Временами на землю обрушивался ливень, но мы не останавливали лошадей, а продолжали ездить. Сначала я испугался было и хотел где-нибудь укрыться, но Коля успокоил:

— Ниче, не глиняный, не размокнешь.

И в самом деле, если поразмыслить, так на нас всего и одежды было что штаны и рубахи. Дождь прошел, солнце выглянуло, и ты уже высох.

Три раза в день лошадям задавали сено. Мы в это время ели и отдыхали. Поев наскоро, я немедленно засыпал. И во сне видел навоз, ощущал духоту от него и перед глазами мельтешили колеса. Однажды приснилось, что колеса скрипят, и скрипят как-то странно, будто козел ревет:

— Ме-ке-ке!

Я беззвучно засмеялся, сотрясаясь всем телом. Проснулся, а это Коля Козел жалобно поет свою любимую песню:

Коля лежал на сене притихший и печально глядел в небо. Увидев, что я наблюдаю за ним, он подпрыгнул, встал на руки и долго находился головой вниз, болтая босыми ногами и выкрикивая что-то веселое.

За лето Коля Козел приобщил меня к лошади.

— Ты с ней смелее, — учил он меня, — заходи спереди, не бойся. Спереди она не лягнет, а если кусаться вздумает, так ты ее кулаком по носу. Ей тоже больно. Она ведь тоже живая. А если сзади заходишь, так иди прямо да по заду ее ладонью потверже, чтобы чувствовала: хозяин идет. И скажи что-нибудь такое: «Ну-ну, не балуй!» Она, лошадь-то, ниже и слабее человека, ей куды до него. Потому она должна бояться и слушаться. А ты ее жалей и береги, потому что без тебя она пропадет. Нет-нет да хлебушка принеси.

Теперь я, преодолевая робость и внутреннюю дрожь, входил в стойло, хлопал Игреньку по заду, она поворачивалась ко мне, приветливо ржала и тянулась мордой. Тогда я поспешно доставал из кармана кусок хлеба, и она брала его мягкими губами с руки, ни разу не обнажив зубы.

— Ты ее жалей, — говорил Коля, — у нас с ней судьба одна. Человек без лошади погибнет. Мы с ней в одной упряжке ходим, только у нас кнут да вожжи в руках, а у нее хомут на шее. Вожжами-то не дергай без толку. Любую можно задергать так-то. Она тогда слушаться перестанет. Ты только понимать ее учись да не мешай.

С тех пор у меня осталось особое отношение к лошадям. Тогда-то я и почувствовал, что постоянное обращение с лошадьми придает мне какую-то особенную солидность и даже важность, неторопливость и степенность. Я начинал понимать, почему Коля Козел никого и ничего не боится. Он в душе своей хранил особое достоинство и уважение к себе потому, что умел делать все, что делает мужик: пахал, сеял, овладел конной молотилкой, потом работал на полуторке (так называли тогда наш отечественный автомобиль грузоподъемностью полторы тонны).

Приобщаясь к мужицкой работе, я в это лето как-то больше стал уважать себя и меньше бояться других.

Вот так мы и жили в большой дружбе с Колей Козлом еще пять лет. Зимой учились, летом работали, пока Васю Барина в тридцать шестом не взяли в армию. Тогда Коле пришлось бросить учебу. Летом мы по-прежнему работали вместе. Это было счастливое время. Зимой встречаться нам приходилось все реже и реже. Некогда было, да и, как это ни жалко было, интересы расходились. Он работал и, казалось, навсегда остался в коммуне, как мы все еще по привычке и гордясь прошлым нашего колхоза называли «Красный Перелаз». Я учился и мечтал об институте.

Как-то в воскресенье, помню, Коля уговорил меня прыгнуть с парашютной вышки. В другой раз дал мне поводить машину (он работал уже водителем). Но это были уже эпизоды.

Он вытянулся еще больше, окреп, по деревне ходил в накинутом на одно плечо пиджаке, что было модно тогда. На пиджаке яростно и гордо позвякивали значки ГТО, ГСО и ПВХО. Я, признаться, завидовал.

В тридцать восьмом Колю призвали в армию, я поступил в институт, пути наши совсем разошлись, и после этого мы не виделись почти восемнадцать лет. Встретились после войны, когда обоим было по тридцать пять.

Сенокос — самое счастливое время моего детства. Согнувшись в дугу, висит коса зимой на крюке и ждет красного лета, зеленого покоса. Зато уж летом гуляет всласть по лугу, только звон стоит. Мужики в белых рубахах, с расстегнутыми воротниками, водят косами по траве: вжик-вжик, дзинь-дзинь. Пахнет свежими травами. Теплый ветер то веет, то замирает. На всю жизнь запоминаешь, как луга дышат прохладой, как благоухает скошенная трава.

Косари идут один за другим. Сено ложится пластами от мужика к мужику. Жарко и тяжело, даже железо не выдерживает. Коса искашивается, тупеет и портится от травы. То и дело, по единой команде, мужики останавливаются и точат косы. Команду подает отец. Он идет впереди всех и задает для всех ширину шага и скорость движения. Мужики точат и правят косы брусками и, пользуясь передышкой, стараясь, видимо, затянуть хоть на миг долгожданный отдых, говорят между собой:

— Ишь как лезвие-то затупилось.

— А обух-то в руки не возьмешь — горячий. Того и гляди треснет.

Но отец подает команду, и снова косы звенят и трава жалобно шуршит, падая под ударами косы.

— На пятку нажимай, — говорит отец соседу, — не ковыряй носком.

Отец видит, что мужики начинают отставать от него, и кричит на них:

— Давай, ребята, не отставай, быстрей руками води!

На его окрики и понукания мужики отвечают по-разному. Одни оправдываются и ищут сострадания:

— Дак ведь рука измахалась, Егор Ефимович.

— Плечо совсем вымахал. Рука будто чужая.

Другие, есть и такие, отвечают зло и нехотя, с безразличием или угрозой:

— Полно лыко-то драть, Егор.

— Дак ведь неужели не видишь? Дождь того и гляди.

— Ну и что? Нашел чем испугать: как вымочит, так и высушит. Вишь ее, травы-то, сколько!

Но понукания отца не остаются без ответа. Цепь косцов начинает идти веселей, каждый пытается догнать переднего.

День пламенеет, облака блестят, и небо будто окрашено лазурью. В это время должно быть вёдро. Не дай бог ненастье, поэтому люди торопятся. В прошлом году было бессенное лето, неурожай на траву. Кормов заготовили мало. Поэтому зима была плохая.

Одни бабы граблями сгребают, сено в одну кучу. Другие бабы и девки возят сено на возах. На телегу его навивают вилами, сено накладывают до тех пор, пока оно держится на возу.

— Давай бастрик! — кричит баба.

Девочка стоит на возу и поправляет сено. Услышав крик бабы, она подает шест, которым сено притягивается на возу, прижимается к телеге. Баба привязывает веревкой конец бастрика к задку телеги, и девочка, сидя на высоком возу, понукает лошадь. Девочке от силы семь лет, она маленькая и тощенькая: кажется чудом, что она как-то держится на столь высоком возу и не падает на землю. А она спокойно дергает вожжами и покрикивает на лошадь:

— Ну, давай поворачивайся, корова!

Мы, мальчики моего возраста, возим сено на волокушах. Волокуша — это две тонкие березы, срубленные под корень и прикрепленные комлями к хомуту лошади, которую впрягают в лесины, как в оглобли. А на сучья и ветки, которые тащатся по земле, наваливают копну сена, которую наскоро закрепляют веревками, чтобы она в движении не съехала. Конечно, на волокушу не положишь тридцать пудов, как на телегу, но зато оборачиваешься быстрее. Выигрываешь в скорости. Поэтому на волокуши сажают мальчиков. Вот уж где раздолье погонять лошадей, посостязаться, кто быстрее и ловчее!

Мужики нас торопят:

— Что вы там, спите, что ли, у стогов-то?

Бабы кричат:

— С возами-то не гоняйте, ироды! Ступайте помаленьку. Вишь лошади запыхались. На такой жаре и загореться лошадям-то недолго. Да и сено теряете. Потом собери его!

Мужики вершат стог. Интересно смотреть на них. Одни, нижние, на вилах поднимают копну сена и бросают ее на стог. Другие, верхние, пытаются вилами зацепить ее и положить так, чтобы стог был ровный и надежный. Нижние в это время опускают отекшие руки, выбрасывают из-под рубах и из волос труху, которая туда набилась.

— Глянь, взгромоздили какой! Будто домина, — восхищаются нижние.

А верхние то там то сям подпрыгивают на стоге, пытаясь утрамбовать его и сделать устойчивым.

Но вот уже одну выть отработали. Мужики и бабы собираются вместе, к ним присоединяется молодежь. Наступает подобед. Едят что бог послал: картошку, капусту, лук, черный хлеб с квасом и солью.

Отдыхать все расходятся по разным местам: мужики отдельно, бабы отдельно, и мы открываем борьбу на сене отдельно от всех.

Мужики сидят, курят. Кто-то тяжело вздыхает, кряхтит, кто-то жалуется:

— Ну, Егор Ефимович, загнал ты нас вконец.

— Тяжело больно, Егор Ефимович.

— Рази за тобой успеешь!

Но отец не любит шутить. Он неумолим:

— На себя работаем, мужики. Не на Степу Миколина.

— Какое там на себя? — отвечает один. — У нас сейчас все общее. Значит, на кого-то.

Другой поддерживает:

— На восударство только и работаем.

— А государство-то чье? — спрашивает отец.

— А бог его знает чье.

— Как это бог знает чье? — возмущается отец. — Да наше же, рабочих и крестьян.

Мужики молчат, соглашаются. Они побаиваются отца. Но один все-таки находится из тех, кто не хочет показать, что он покорился.

— А мы вчера, Егор Ефимович, — говорит он с упреком, — докосили до темной ноченьки и спасиба не дождались от тебя.

— А какое тебе спасибо? — взъедается на него отец. — Сказано, на себя работаешь.

— Ну все-таки спасибо сказать, дак ведь язык бы не отвалился.

— Ишь, антилигенция какая, — недовольно говорит отец. — Ему еще спасибо. Ты вот подумай: вчера мужики стог с заливом поставили.

«Я и то знаю, что такое поставить стог с заливом», — думаю я и мысленно поддерживаю отца. «Где толы-то у них были?» — возмущаюсь я про себя. Это значит стог поставили с течью внутрь. А отец припирает противника к стене:

— За это тоже спасибо, считаешь?

— Ну, это, конечно, ни к чему. Непорядок это, — соглашается мужик. — Степа Миколин за это работников бил, бывало.

— То-то и оно-то, — заключает отец и говорит, успокаиваясь: — А ты спасибо.

Наконец-то отец нашел общий язык с мужиком, и гордость распирает мне грудь. «Ну и отец у меня! — думаю я, — Ни у кого нет такого!»

Он поднимается и произносит:

— Ну, пора и совесть иметь.

Все встают и расходятся по своим местам, отдохнувшие и повеселевшие.

Так и тянется день до позднего вечера в труде, в поту и в жажде. А ночи, как назло, воробьиные. Не успел уснуть, а уже вставать пора.

И так изо дня в день. Косят траву, сгребают ее в валы, складывают в копны, везут возами и волокушами, навивают в стога. И луг очищается, и остаются на нем громадные стога — как дома. И так до тех пор, пока косу не заткнут под стрехой. Тогда сенокос закончен.

А пока единственное желание — выспаться. Поспать бы, сколько хочется, а проснуться — и никуда не ходить, ничего не делать, лежать бы и лежать. Отдохнуть бы, сколько природа требует. Ни одной ночи не высыпаюсь. Не дают: будят ни свет ни заря.

Вот почему на небо мы смотрим больше, чем на землю. Казалось бы, все признаки налицо. Воробьи кучатся, кричат в кустах. Вороны купаются и каркают в стаях, под тучи взбиваются. Гуси и утки ныряют. Все, казалось бы, предвещает, что скоро дождь, скоро долгожданный отдых. Ан нет.

Одно спасение — в тени. Но когда это удается скрыться в прохладном сумраке дома? Даже зелень стоит знойная. Сено, жаркое и колючее, отдает не столько привычным сладким ароматом, сколько духотой. Повсюду поют пчелы и звенят мухи. Утомительно долго и беспощадно сияет день.

От зноя даже нескошенные травы кажутся сухими и мертвыми. Луга раздвинулись, и нет им границ. Даже вдали не чувствуется синевы. Воздух какой-то пустой.

Собаки с высунутыми языками лежат в тени стога, катаются в сене или взрывают его, бегают за волокушами и лениво лают. Лишь небо слепит прозрачной синевой, зной горячо палит, облака медленно, незаметно для глаза, плывут в своем белом величии. Сено благоухает все душнее и душнее. Небо походит на сказочную сонную реку. И радостно, и страшно, и тяжело. Кажется, работающие люди, потные и усталые, кем-то заброшены в это пекло. Какая-то птица камнем падает с неба и перед самой землей спокойно выходит из падения и уходит вверх, будто испугавшись зноя, который окутал землю.

Листья деревьев серебрятся от зноя, приобретают металлическую окраску и форму.

Покой, лазурь, свет и неотступное желание: посидеть бы теперь в тени.

Только в обед, освободив лошадь из волокуши, сняв с нее хомут, входишь вместе с ней в полусумрак и прохладу конюшни. Вдохнешь запах навоза, сбруи, застоявшегося конского пота, услышишь щебетанье касатки, свившей себе гнездо над яслями. А лошадь тихонько ржет и косит свой лиловый глаз то на кормушку, то на ясли, соскучившись по овсу и свежему хрустящему сену.

Или выводишь лошадь из конюшни, звенишь сбруей, а лошадь прядает ушами, сделавшись после отдыха стройнее, моложе и глаже. Выводишь ее на солнце, она тянет тебя к корыту с водой у колодца, склоняется над ним, долго и сосредоточенно пьет, будто смотрится в него или рассматривает отраженные на поверхности воды небо и облака. А солнце уже нещадно жжет и тебя, и лошадь, и сбрую, и хомут, играя в металлических украшениях.

Босоногий Санька смотрит на лошадь, пьющую из корыта, заглядывает ей в глаза, стоит и медлит, не решаясь подойти поближе и погладить ее по лоснящейся коже. Потом робко отходит.

Воробьи крикливой стаей проносятся мимо нас, и у меня загорается надежда: даст бог, будет дождь, избавимся от жары и зноя, отдохнем от утомительной, однообразной и тяжелой работы. Отоспимся.

Иногда надежда на отдых разгорается. Вдруг потемнеет даль над полями, вырастет из-за них туча, закроет солнце и из белой станет синей. Неожиданно заиграет молния. Блеснет как нож на мгновение, рассечет, расколет небо и озарит поля из-за бугра. И снова сумрак и томление. Нависнет над землей таинственная гроза. Обнимет землю странное молчание. Снова внезапно блеснет молния, как некие безумные глаза, посмотрит на потемневший мир.

Порой высоко в небе прогрохочет звучный и тяжелый гром.

Иногда пробегут шумные голубые потоки ливня и замрут. Только возродят надежду на дождь и на отдых.

И снова солнце, сначала радостное, ласковое, потом знойное, злое, и лазурь небес, как будто выкованная из металла, неподвижная. Снова зеркальный и зыбкий блеск деревьев. И снова день сияет и млеет трава, склоняются головки цветов и просыхают капли дождя. И ты гоняешь волокушу туда-сюда, сидя на потной спине лошади.

Однажды Коля Козел, мой напарник и друг, сказал мне, когда мы душным вечером возвращались домой с работы:

— Если в колодец бросить мох, то пойдет дождь.

Эта мысль была зафиксирована моим сознанием как некое спасение.

Вечером следующего дня, усталые до изнеможения, мы с Колей Козлом сходили в Поскотину, нарвали мху и положили его в колодец, чтобы утром пошел дождь и мы получили возможность не ходить на работу.

Видимо, желание было настолько сильное, что ночью мне приснился сон. Мы с Колей Козлом под дождем бегаем, прыгаем, брызгаемся и поем. Топаем по лужам, приветствуем дождь, шумим, плещемся. А дождь льет и льет.

Во сне почувствовал, что кто-то трясет меня. Проснулся, вижу — мама будит меня:

— Слышь, Ефимушка, подымайся, родной. Опоздаешь. Все уже выехали.

Выскочив во двор, увидел, как Гаврил Заяц лезет с руганью и кряхтеньем в колодец. Подождал, пока он не появится снова. Тот вылез.

— Вот обормоты, так их мать. Кто-то мху набросал.

Увидев меня, крикнул:

— Иди скорее, принеси кошку!

— А где она?

— В хомутной.

Я забежал в конюшню и в комнате, где висели хомуты, нашел кошку — якорек о четырех лапах для очистки колодцев. Гаврил привязал ее к веревке, опустил в колодец и, сматывая веревку, начал вытаскивать охапки мха, которые мы с Колей Козлом побросали в колодец вечером накануне.

Я в это время стоял у колодца и невинно изображал на лице и всей своей фигурой удивление и любопытство.

Встретив Колю Козла, я выразил разочарование в том, что наш труд пропал даром.

— Ничего, — уверенно ответил он, — не все сразу. Завтра увидим. Жалко, что мох вытащили из колодца.

Утром, проснувшись, я услышал, как дождь стучит по тесовой крыше. Я спал на сеновале, над конным двором.

Я почувствовал радость и подпрыгнул в восторге, но тут же улегся: какой же смысл подыматься, когда дождь, которого мы так ждали, пошел и сейчас уже была возможность всласть отоспаться!

Проснулся я от голода, услышал, как где-то рядом мама разговаривает с бабкой Парашкевой:

— Ни к чему бы дождь-то. Если протянем сенокос до Ильи, так трава выгорит. Куды она такая-то?!

— Ну, даст бог, выяснит.

И тут радость моя вдруг пропала, я почувствовал вину и угрызения совести. Подумать только: собственными руками устроил сеногной, вызвал дождь во время покоса!

И я, поддавшись тону бабки Парашкевы, подумал о надежде спасти положение. «Даст бог, — думал я, — очистится небо от облаков, от тумана. Прояснится, разведрится, разгуляется».

Когда выходил из дома, сначала услышал, потом увидел, что дождь льет как из ведра. Не ситечком сеет, как осенью, а ведром поливает. Дождейка — кадка под водосточной трубой — была до краев заполнена, и вода лилась из нее через край. Бабы ведрами черпали дозжуху — дождевую воду — и таскали ее в дом для хозяйственного употребления — белье стирать, голову мыть.

На лужах один за другим вырастали и лопались булдыри — большие дождевые пузыри. «К долгому дождю, значит», — печально и виновато подумал я.

Гаврил Заяц в дождевике с капюшоном подбежал ко мне, остановился под дождем и сказал, глядя в упор:

— Ты подумай, что делается. Откуда бы, да и к чему дождь-то этот?

Я почувствовал, как внутри у меня все опускается. Я был преступник и должен понести наказание за содеянное зло.

Но вскоре ливень перешел в струи, потом полетели одиночные капли, потом — брызги. И долго еще висела морось — мельчайший дождь, еще мельче ситника. Появилось солнце и сквозь малые бусинки дождя заиграло, начало сушить и жарить мокрую землю.

Пополудни мы уже снова были на лошадях и, отдохнувшие, повеселевшие, гоняли волокуши, радуясь сенокосу. Вот тебе и частые дождички, буйные ветры!

— Эх, кабы отработать бы в один раз за всю жизнь и потом отдыхать, — мечтает Коля Козел, — потом бы до самой смерти лежать и плевать в потолок.

— Дак ведь скоро сенокосу конец, — пытаюсь я утешить его.

— Да что сенокос! После него на страду перебросят. Там хребты не так трещать будут. Там-то мы горя хлебнем куда с добром.

К концу работы снова усталость охватывает всего, и только птицы неугомонны. Вот воробьи крикливой стаей проносятся за какой-то золотом сверкающей птицей. Чем она их обидела и растравила? Та летит как стрела, воробьиный эскорт повторяет ее движения. Коля Козел показывает на нее:

— Иволга!

И снова на много бессонных, жарких и голодных дней в глазах цветы, шмели, трава, колосья, небо и полуденный, звенящий в голове зной.

Немало лет прошло с тех пор, многое забылось, но сенокос как особое время, особую пору деревенской жизни не могу забыть. Не выходит из головы скошенная трава, превращающаяся в гордые стога сена. Поля наливающейся ржи. Тропинки и дороги, пыльные от жары и человеческих ног.

В самый разгар лета спать в доме стало душно, и я попросился, чтобы меня пустили на сеновал. Мама сначала была против:

— Напужает еще кто-нибудь. Заикой сделает на всю жизнь.

Но отец не возражал:

— Пущай идет. Кто его напугает? Не маленький.

Мне шел одиннадцатый год, и уже хотелось хоть в чем-то проявить самостоятельность и этим утвердить себя, по крайней мере в собственном мнении.

На сеновале спалось хорошо. Сначала, правда, когда входишь в непроглядную темноту под крышу, становится не по себе, но потом, преодолев минутный страх, засыпаешь быстро. Сеновал был над конным двором, и, засыпая, я слышал в ночной тишине, как время от времени фыркают лошади да на зубах у них хрустит сено.

Вот в это лето, на сеновале, я и оказался невольно зрителем, а может, даже соучастником одной романтической истории. Я тогда еще ничего не знал о любви, и то, что услышал и увидел, было открытием неведомого мне мира.

Лежа на сене и притаившись как мышь, я с интересом следил, как постепенно разгорается чувство, потом внезапно перешедшее в пылкую любовь двух молодых сердец.

Деревенский волокита Алеша Маевский завораживал на виду у меня Ефросинью, дочь Гаврила Зайца, ночного сторожа коммуны. Алеша был старше ее лет на десять, но до сих пор ходил холостым. Об Ефросинье все бабы говорили, что ей в самый раз идти замуж.

Алеша слыл отчаянным парнем, славился игрой на гармошке, был красив и осанист, одевался не только опрятно, но и нарядно.

— Пригожий-то какой! — нередко говорили вслед ему бабы, когда он проходил мимо них с гармошкой, в накинутом на одно плечо пиджаке.

Все на нем ловко сидело — этого было достаточно, чтобы и бабы и девки глядели на него не отрывая глаз. Широкоротый и губастый, он казался приветливым и добрым. Залихватский поворот головы, то веселый, то задумчивый взгляд из-под сросшихся бровей, видно, сулили им что-то необыкновенное.

На работе Алеша был проворный, все кипело и горело в его руках — неудивительно, что родители многих девок мечтали о таком зяте.

Алешу Маевского любили все девки, да и он страстно влюблялся то в одну, то в другую, хотя и быстро остывал. Только зажжет надежду в груди какой-нибудь девки, как, глядишь, уже холоден, будто и знать не знает ее. Я тогда не понимал еще, что на мужчину, которого любят многие женщины, смотрят как на человека, в котором есть что-то такое, чего нет у других.

Гаврил Заяц ничего не знал о беде, которая нависла над его Ефросиньей, но, словно предчувствуя грозу, от которой надо искать спасения, жаловался Егору Житову на Алешу:

— Никакого спасу, Егор, нет от этого заовинника. Девок да баб кажинную ночь приводит. Того и гляди весь хлеб спалит. Что делать будем тоды?

— А ты его колотушкой по голове.

— Ну вот, тебе смешно, а ведь мне отвечать-то придется, поди? Ты же с меня спросишь?

— А с кого еще?

Я на следующий день спросил бабку Парашкеву, почему Алешу Маевского заовинником зовут. Она ответила мне предельно ясно:

— Шатается за овинами да девок туда завлекает. Вот заовинник и есть.

Алеша был симпатичен мне, а в последнее время я вообще глаз от него не мог оторвать, как бы примеряя себя к нему. А поводом для этого послужил такой факт.

Когда я возил в поле навоз, девка, разгружавшая мою телегу, спросила:

— А ты чей такой будешь?

— Я-то? Серафимы Перелазовой, — ответил я.

— Ага, — произнесла девка, а потом крикнула на все поле, чтобы другие услышали: — Бабы, глядите, какой парнечек-то баской, ровно Алеша Маевский! Такой же широкоротый.

Девки окружили меня и долго рассматривали, и я почувствовал, как на меня дохнуло бабьей теплотой и любовью. Я сам не верил. «Неужели, — подумал, — я похож на Алешу Маевского?»

— Дай время, вырастет, такой же избойный будет, — сказала одна обо мне.

— Вишь, рот-то какой, а толы-то озорные, — добавила другая.

— Тоже под подол будет глядеть, — сказала третья, и я готов был сгореть от стыда. «Как не совестно экое говорить!» — думал я о девках.

Ефросинья в это время об Алеше и думать не думала, взрослела и входила в сок, не зная, что беда ее зреет внутри, в ней самой, в ее сердце, в думах и мечтах. Еще недавно, на наших глазах, бегала она в коротких платьях, донашивая их после старших сестер.

— Давно ли была вертушка вертушкой, — говорила об Ефросинье бабка Парашкева, — теперь, погляди, невеста.

Бойкая и сильная Ефросинья не боялась парней и безбоязненно вступала с ними в драку, если кто-то из них пытался обидеть ее: ущипнуть, обнять или хлопнуть по заду. Ефросинья любила распоряжаться.

— Ну, не девка, а парень растет, — восхищались ею и одновременно осуждали ее соседи.

Не успели, как говорят, оглянуться, а из Фроськи выросла Ефросинья, козырь девка, звезда. Видная и бойкая, статная и красивая. Не заметили, как пора пришла девку замуж выдавать.

— Ей бы перед зеркалом погадать, — сказала мама, намекая этим ее матери на то, что Ефросинье пора собираться.

И никто не мог уже про нее ничего иного сказать, кроме того, что ей пора замуж. Будто печать или клеймо поставили.

— А че же ей замуж не выходить, — говорила бабка Парашкева, — девка она хоть и игрива, да прясть не ленива, изобиходливая. И горницу прибрать, и украсить ее, и нарядить. А усердна, а старательна, а опрятна не только на людях, но и в доме. Вот баба-то будет! Вот какому-то мужику бог счастье даст! Вот бы нашему Ивану!

Рассуждения бабки Парашкевы брали за сердце: я хотел, чтобы мой старший брат женился на Ефросинье.

— Куда ему, — отвечала мама, — рано еще.

Еще недавно была Фроська где-то около нас, мелюзги. А тут вдруг, нате возьмите, Ефросинья — невеста на выданье.

Алеша Маевский и Ефросинья сходились на сеновале, их-то любовь я проследил от начала до самого конца.

Я уже говорил, что, когда поднимался на сеновал, темнота и свежесть всегда на какой-то миг леденили душу и тревожили меня. Так было и в тот раз, когда на сеновал впервые поднялись Алеша Маевский и Ефросинья. Звуки их осторожных шагов напугали меня, я укрылся с головой одеялом и замер. Услышав знакомые голоса, я высунулся и прислушался. После этого вечера, засыпая на сеновале, я мучительно пытался узнать, о чем говорят Алеша и Ефросинья, встречаясь почти у моего изголовья. Они, конечно, не догадывались, что я не сплю и все слышу. Им было не до меня. А может, они и не обманывались относительно меня, а просто не обращали внимания на мое присутствие, полагая, что я все равно ничего не понимаю.

В первый вечер они уселись под крышу, которая не первый раз молча слушала любовный разговор, вздохи, шутки и ссоры, только об этом не могла рассказать.

Когда они уселись, Ефросинья спросила:

— Ну, зачем звал?

Алеша ответил:

— Да так вот, позвал, и все.

— Че тебе надо?

— Ну что ты, Ефросинья, будто обиделась на меня?

— Да нет, я не обиделась, а спрашиваю: че надо?

— Почто, Ефросинья, холодом-то на меня веешь? За что обижаешь-то?

— А че зарядил ходить за мной? Ходит и ходит то и дело. Только славу наживешь с тобой.

— А че так?

— Так ты на себя посмотри. Вишь, маслены глаза. Привык, что к тебе девки лезут.

— Так ведь рази я виноват, что у меня глаза таки? На то у селезня зеркальце, чтобы утки гляделись. Рази я виноват, что они лезут ко мне? — объясняет Алеша свое волокитство.

— Мамаша говорит, — вдруг уже спокойнее рассказывает Ефросинья, — мамаша говорит про тебя: «Добро бы путный был, а то шатун». Не умеет, мол, ни добыть, ни прожить.

— Ну, это она не то говорит. Меня, поди, во всей волости знают, — начинает хвастаться Алеша, на что Ефросинья отвечает:

— Велик звон, да не красен. Слава больно о тебе нехороша, вот что.

— Дак ведь в кривом зеркале всегда рот на боку. Знаешь это?

Я слышу, как они садятся рядом на сено.

— Фрося, Ефросинья, ножка голубина! — начинает напевать Алеша.

Ефросинья чем-то недовольна, потому что неожиданно резко прерывает его пение:

— Ты вот что: глазами гляди, а рукам волю не давай.

— Ничего, — говорит после долгого молчания Алеша, — все равно я зеленым лугом пройдуся, на сине небо нагляжуся, алой зоренькой ворочуся. Не может быть того. А все потому, что без морозу ты сердце мое вызнобила.

— Говорю тебе, не трогай. Не твое пока, — говорит Ефросинья в ответ на ухаживания и ласки Алеши.

В следующую ночь, проснувшись, я опять слышу, как Ефросинья упрекает Алешу в том, что у него было много девок и что он человек ненадежный.

— Дак ведь я что хочу? — оправдывается тот, ибо отрицать ничего нельзя: в деревне все люди на виду, — Я хочу только одно, пойми ты меня, — вылюбить себе невесту, чтобы по нраву была. Вот и смотрю.

Алеша хочет этим сказать, что он не нашел еще себе невесту.

— А почему ночевать к вдовам ходишь? — как ушатом холодной воды обливает его Ефросинья.

— Дак ведь врут все.

Алеша обиженно дышит, смущенно кашляет. Ефросинья молчит. Потом Алеша говорит:

— Вот когда найду бровь в бровь и глаз в глаз схожую, тогда и женюсь. Тогда за мое почтение. Вот ты, к примеру, краше цвета алого, белее снега белого, до того ты мила мне.

Алеша вздувает спичку и закуривает. Я вижу его полные насмешливые губы и хитрую улыбку, освещенную папироской.

— Сожжешь сено-то, заовинник, — предупреждает Ефросинья.

Алеша губами перекатывает папироску из одного угла рта в другой и молчит.

Ефросиньино сердце, видимо, смягчается. Ей приятно с Алешей, но она все-таки говорит:

— Грешник ты, Алексей, кипеть тебе в аду.

— Дак ведь, — игриво отвечает Алеша, — не грешит, кто в земле лежит.

Но Ефросинья не принимает игривого тона Алеши:

— Я не под версту тебе, заовиннику. Эк ровню нашел.

— Ну, уж и пошутить нельзя, — успокаивает ее Алеша и начинает ей что-то шептать.

О чем они потом говорили, я не знаю. Проснулся перед утром — они все еще сидят, обнимаются и тихо разговаривают. «Господи, — думаю я, — всю ночь просидеть, как это их сон не берет?»

— Христом богом клянусь, ты лучше всех, — шепчет Алеша, — и личиком бела, и с очей весела. Гляжу на тебя, так дух замирает.

Ефросинья сидит и слушает. Потом Алеша вдруг восклицает:

— Ты посмотри, Ефросинья, небо-то какое! Звезды-то!

Оба смотрят на небо в приоткрытую дверь сеновала.

— Вот эта самая большая, — объясняет Алеша. — На север показывает. По ней корабли по морю плавают. Смотрит капитан на нее и с пути не сбивается.

Этот урок астрономии поражает Ефросинью.

— Правда по звездам корабли плавают? Откуда ты знаешь все?

— А нечто я не учился? — отвечает тот с гордостью и обидой.

Какое-то время молчат. Алеша начинает с чувством шептать:

— Ты для меня тоже как эта звезда большая. Без тебя и цветы не цветут и дубы не растут в дубраве.

И говорит он все это таким голосом, который выдает в нем любовь к Ефросинье, а меня хватает за сердце. «Надо же, — думаю я, — как он хорошо говорит. Вот бы так научиться!» И зависть берет меня.

— А каки таки дубы? — спрашивает Ефросинья. — Ты их видел?

— А где же я их увижу, когда они у нас не растут? Из книжек знаю. Читал.

Алеша опять шепчет ей что-то на ухо, и она смеется:

— Отстань, щекотно.

Я уснул. Проснулся утром и услышал, как Ефросинья говорит Алеше:

— Не думала я, и когда другие говорили, то не верила, что ты, ирод, кому угодно в сердце взойдешь.

— Да ты что, — пытается ее убедить Алеша, — это я только к тебе так-то. Ты только мне поверь, Ефросинья. Правду тебе говорю. Зазнобила ты сердце мое.

Ефросинья не выдерживает и говорит, будто вовсе и не обращаясь к нему:

— И почему ты, ирод, бастее-то всех? Ведь сколько парней-то в округе! Не сосчитать.

И Ефросинья сначала будто смеется, потом всхлипывает и под конец начинает рыдать. Алеша молчит.

Наконец Ефросинья вытерлась и успокоилась.

— Ты как заноза в самое сердце, — говорит она тихо и, будто спохватившись, радостно произносит: — Ты смотри, заря-то какая!

Сквозь щели крыши и полуоткрытую дверь забрезжил свет. В ярких лучах, проникших на сеновал, мельтешили, плясали и плавали пылинки, взвешенные в холодном воздухе утра. И были похожи они на искры и огоньки. Занимался рассвет. Ефросинья встала на ноги, потянулась всем телом так, что затрещали кости. И Алеша встал во весь свой рост, тоже с удовольствием и жалостью потянулся и, ни к кому не обращаясь, произнес:

— Ты смотри, какого дня-то дождались, хоть в колокола бей!

Он был рад этому дню. Ефросинья сказала:

— Я вечер больше люблю, чем утро.

Алеша усмехнулся одними губами и ничего не ответил.

На следующий вечер и еще несколько вечеров Ефросинья забегала на сеновал. Видно, Алешу повидать хотела. Только он так ни разу и не заглянул.

Однажды Ефросинья, увидев меня, спросила:

— Алексей не заходил?

— Нет.

— Не знаешь, куда он девался?

— Почем я знаю!

В другой раз Ефросинья как мышь юркнула на сеновал. Я притворился спящим, но она растолкала меня:

— Ефимушка, миленький, выйди на улицу! Там Алексей с парнями. Скажи ему, только так, чтобы никто не слышал, пусть зайдет ненадолго.

Я сбегал, позвал Алешу. Он поднялся к нам.

— Ну, что послов шлешь? Нечто нужда во мне?

Ефросинья смущенно сказала:

— Почему не приходишь-то? Или вовсе отстать захотел?

Она будто не видела, что я тут, совсем рядом. Алеша молчал и улыбался, глядя ей в глаза.

— Забыл, что ли? — крикнула она в отчаянии.

Мне жалко стало Ефросинью с ее открыто отвергнутой любовью. Куда девались ее независимость и гордость? Куда пропала уверенная и насмешливая улыбка, которую я привык видеть на ее лице?

Алеша ответил:

— А что делать? Ты скажи мне: зачем нам встречаться? Ну, сама подумай, какой мне резон? Ты как месяц, светишь, да не греешь. Только напрасно у бога хлеб ешь. На кой ляд мне эта история?

— Так ты ведь что хочешь-то?

— А что хочу? Дак ведь любовь это. Вот я ее и хочу.

— Дак ведь ты подумай и обо мне. Ведь ты хочешь, чтобы только тебе было хорошо. А до меня тебе дела нет.

— Ну тогда сиди как мед и кисни, — сказал Алеша и повернулся, собираясь уходить.

— Да ты что?! — вскрикнула Ефросинья. — Неужто на этом конец поставил?

— А то, что оставайся здорова, наживай друга инова.

Ефросинья схватила его за руки, умоляюще попросила:

— Давай посидим.

— Давай.

Они сели. Алеша, когда садился, опрокинул Ефросинью на спину. Но та грубо оттолкнула его:

— Бесстыжие твои толы.

Они утихли и сидели мирно. Известно, у парня догадки, у девки смысл.

Снова послышалось, как Ефросинья ударила Алешу по рукам.

— Я тебе че сказала? Прямым путем по кривой не ездят.

— Так я ведь…

— Ты что, изнасильствовать меня хочешь? Силой меня обесчестить?

— Так я же тебя люблю.

Снова успокоились.

— Что-то на душе тяжело, — сказала Ефросинья.

— А ты доверься мне.

— Да я бы доверилась, так ведь глаза-то выше лба не растут. Я ведь почему отказываю? Не в моей это власти.

Алеша что-то запел, вроде «Ой, девица — заморока моя». Ефросинья тяжело вздохнула. Алеша перестал петь, начал шептать:

— Не поверишь, Ефросинья, и у меня сердце по тебе ноет. Ты думаешь, я не тоскую? Думаешь, я ночи сплю, о тебе не помню? Только ты ведь не веришь мне.

— Да как же мне не верить тебе? Эти дни я с ума сходила, до того ты меня, ирод, заласкал тогда. Будто разум потеряла совсем. Вот пришла, видишь, не постыдилась да вызвала тебя. Срам-то какой!

— Ефросинья моя, — сказал Алеша.

И вот уже я слышу, что они обнимаются и целуются, горячо шепчут друг другу какие-то важные и нежные слова.

— Ну, чего ты боишься? — спрашивает Алеша, — Я вот ничего не боюсь. А пусть смотрят и пусть говорят.

Любовь, видно, внушает храбрость. Ефросинья тоже смеется. Они опять горячо шепчут, целуются, охают и вздыхают часто и тяжело. Прислушиваясь, я ощущаю пьянящее благоухание сена, дышу теплым воздухом, сохранившимся под горячей крышей, вижу золотистые тона рассвета, окрасившие мглу сеновала, и потому их шепот и вздохи кажутся мне не только таинственными, но и радостно-возбуждающими.

— Не надо, Алешенька, — умоляет Ефросинья, — не надо, не погуби, Христом богом прошу тебя.

Ефросинья странно рыдает, будто ей в одно и то же время и весело и страшно, и вдруг говорит:

— Ты смотри, огнева, Алешенька.

На небе показалась яркая полоса промеж туч.

— Ветрено завтра будет, — успокаивает Ефросинью Алеша. — Холодная ты какая.

— Ты посмотри, сколько звезд на небе. Ты смотри, какие они частые, мелкие и рассыпчатые.

— Так ты любишь меня? — прерывает ее Алеша.

— Люблю.

— Любишь и противишься? Так рази ты любишь?

Потом все успокоилось. Долго было тихо и темно. И вдруг послышался шепот Ефросиньи:

— Алеша… Алешенька… Уснул, что ли?

Алеша храпел. Ефросинья начала рыдать.

Я понял, что на моих глазах произошло что-то особенное. До сих пор была одна радость. А что же теперь? Что случилось? Почему вдруг Алеша захрапел, а Ефросинья заплакала?

Наконец Алеша проснулся.

— Уходить надо, Ефросинья, — прошептал он поспешно. — Только осторожнее. Не дай бог кто-нибудь увидит.

— Так ты же ниче не боишься.

— Теперь другое дело. Теперь бояться надо. Ничего не забыла?

Ефросинья подняла что-то и с плачем спустилась с сеновала.

И я понял, что все кончилось, что любовь исчезла, и сено уже не благоухало, и воздух уже был по-утреннему свеж, отчего я почувствовал мелкую противную дрожь, и золотистые тона рассвета пропали, и наступил день с его палящим солнцем и изнурительной работой.

Мне стало жалко Ефросинью. Обида на Алешу неудержимо росла, переходя в ненависть, и охватила болью мою маленькую и слабую грудь, не привыкшую к таким неожиданным чувствам.

Я услышал, как бабка Парашкева кричала маме:

— Серафи-и-им, опять молоко-то не закрыла! Окисло ведь, обветрело.

А я думал об Алеше, какой он был добрый и хороший. Как улыбался своим широким ртом. Как называл Ефросинью звездой, ясным месяцем, шептал ей о любви.

Вы думаете, Алеша женился на Ефросинье? И не подумал.

— Девкой меньше, так бабой больше, — говорил он, когда заходил о ней разговор.

Однажды, под осень, снова встретились Алеша и Ефросинья на сеновале. Было уже холодно, и люди с сеновалов и чердаков уходили спать в комнаты.

Ефросинья сказала:

— Забыл ты меня, Алексей.

— Завтра вставать рано, — ответил он. — Опять с тобой всю ночь провозишься.

— Значит, забыл.

Алеша пытался отшутиться:

— Вспомнила баба свой девичник.

— Зато ты все забыл.

— А я ничего не обещал.

— Как же? Рази ты не говорил о любви?

— Говорил, не отпираюсь. Дак ведь я тебя и сейчас люблю.

— Тебе смешно, — сказала Ефросинья, — а мне в сердце вошло.

— И у меня дело это на душе лежит. Ты думаешь, меня совесть не упрекает? И мне забота не дает покою.

— Правда? — встрепенулась с надеждой Ефросинья.

— Правда.

— Я уж думала, разбежалось мое счастье по сучкам, по веткам.

— Не-е-ет, любовь твою забыть, так голосом завыть.

— Так что же? Давай сватов.

— Э-э-э, — ответил Алеша, будто споткнулся.

— Значит, когда хотелось, и на уме вертелось, — зло произнесла Ефросинья.

— Так ты подумай, — начал убеждать ее Алеша. Мне казалось что и он не меньше страдает. — Куда ты торопишься? Живи пока без заботы. Че тебе?

— Так ведь любовь.

— А, любовь, — Алеша махнул рукой, — Какая тут любовь? Пойдут дети, заботы, нехватки, то хозяйство вести, то стирать, то одежду чинить.

— Так все буду с радостью.

— Да какая же это радость? Ты на других посмотри. В бедности-то все злые бывают. Какая это любовь будет, когда есть нечего?

— Ну, а одной-то рази лучше?

— И одной плохо, что и говорить. Выходит, сладко не досыта, милого не довеку. Так что не подуйте на меня холодным ветром, Ефросинья Гавриловна. Не обижайтесь на меня, беспутного.

— Не жалко тебе души своей, — упрекает Ефросинья.

— Да, душа не сосед, она есть-пить просит. От нее не уйдешь, от совести-то от своей.

Но Ефросинья уже отходит и гордость показывает.

— Ну, ты уж больно-то обо мне не убивайся, — говорит она. — Не мать велела, сама захотела. Не ты, так другой бы околдовал. Сделала дело худое, переломила веретено кривое. Толы-то свои выплакала все. Выйду, бывало, на улицу и вот заливаюсь, реву, а слезы так и точатся, каплями истекают, малой струйкой текут. «Довейте к нему, — говорю, — ветры осенние, печаль мою». И так сладко становится…

И я, еще совсем малыш, понимаю, что Ефросинья в Алеше души не чает, безумно и безотчетно любит его. Но что поделаешь, разве так редко бывает: встретились с радостью, а разошлись с жалостью.

Я теперь представляю, что крушение всех надежд как болезнь подтачивало Ефросинью, отчаяние разрушало ее. Вот почему долго еще не узнать ее было, куда что подевалось.

Прошло время. Девка вся истужилась, посохла. Увяла Ефросинья — ведь вянет и красный цвет.

История ее стала достоянием всей деревни. Авдотья-Мишиха, старая вдова, баба бестолковая и горластая, как-то при мне ни с того ни с сего начала кричать на Гаврила Зайца. Тот сказал ей, что она ворует с поля коммунарский горох, прямо с витвинами домой таскает. Та его сразу ошарашила своим криком:

— Ты лучше бы за дочерьми глядел за своими! Вон Ефросинья-то! Ты, Гаврил Заяц, стекло да девку до изъяну береги, до порчи, до повреждения ее. А то горох! А че на него смотреть-то? Больше всех надо? Да рази мало его в коммуне! На всех хватит. Вот бестолковый!

Гаврил стоял, опешив, и не знал от обиды, как ответить, чтобы замолкла.

А Алеше Маевскому и горя мало. До самого тридцать девятого года куролесил, по бабам да по девкам ходил. А тут сразу два события: мать умерла — некому стало обихаживать его, а в мае Алешу на Халхин-Гол взяли. Вместе с автомашиной ушел, на которой работал. В сентябре вернулся.

В июле сорокового года я приезжал домой на каникулы из института. Конечно, новостей было много. В их числе сообщили, что Ефросинья, дочь Гаврила Зайца, вышла замуж на Алексея Парфеновича Маевского.

Алешу Маевского так и не пришлось больше увидеть, а Ефросинья как-то встретилась на дороге.

— Ой, Ефимушка! — вскрикнула она. — Надолго ли?

— На каникулы, на два месяца.

— И не устал ты учиться-то?

Я рассмеялся.

— А что смеешься-то? Тяжело небось? Я вот четыре зимы училась, так и то с трудом.

— А как Алексей Парфенович? — спросил я.

— Ой, Ефимушка, живу и боюсь. Все время страх какой-то. Не дай бог, что-нибудь случится. Живу как в раю за ним. Я те правду говорю, завсегда страх. Люблю его, широкоротого. Сын у нас. Весь в него.

Она глядела на меня огромными веселыми глазами, над которыми сияли нетронутые брови, то и дело встряхивала крепкой головой с коротко остриженными каштановыми волосами; подвижные ноздри при этом трепетали, а на гладких загорелых щеках выступали две ямочки, которые придавали лицу насмешливое выражение. На висках и на шее выделялись упрямые завитки. Она и вправду была не только удивительно красива, но и переполнена счастьем.

— А Алеша тебя как-то не так давно вспоминал. Помнишь, мы на сеновал к тебе приходили?

— Я что-то забыл, — почему-то соврал я, испугавшись.

— Ну, тебе-то и забыть немудрено. А мы-то с Алешей помним. Как только ты уснешь, бывало, так мы с ним наговориться не можем.

С тех пор прошло много лет. Я успел состариться, а Ефросинья, которую я встретил в восьмидесятом году, казалась мне и вовсе старушкой.

Мы легко и быстро разговорились с ней. Вспомнили Алешу Маевского, который был убит в последний месяц войны. Ефросинья рассказала мне о том, как вручили ему повестку, какой печальный он был, когда уходил на фронт: будто чувствовал, что убьют.

— «Не нажился я, — говорит, — с тобой, Ефросиньюшка, не нарадовался!»

Ефросинья сквозь рыдания несколько раз повторила:

— Как вспомню его, так до сих пор сердце кровью подплывает. Жили мы с ним как в хорошем сне. Сладкий был человек, что и говорить. Добрый, все угодить мне хотел. Если бы не война, так ему бы сносу не было.

Я сумел-таки просунуться в ее речь и спросил:

— А как мальчик ваш? У вас ведь мальчик перед войной был?

— Какой мальчик? — усмехнулась и вся загорелась Ефросинья. — Да их у меня после Алексея трое осталось. Все сыновья. Первый родился в сороковом, перед войной, значит. Любил его отец-то без ума: когда уходил, так всего слезами залил, не знали, как оторвать от ребенка. Второй появился уже в сорок втором, в феврале. Когда Алексей в сорок пятом из госпиталя заезжал, так Егору, первому-то, почти шесть лет было, а второму, Мите, четвертый пошел, он его первый раз видел. Уехал веселый. Война, — продолжала Ефросинья, — к концу подошла. Месяц целый был. Ой, радости было! Кажись, еще лучше прежнего стал. Уехал-то веселый, а меня опять с ребенком оставил. А в мае похоронку получила. Так последний-то, Алексеем назвали, уже без отца появился на свет.

— А как ребята-то?

— Так ведь ничего. Хорошие ребята. Детей у всех помногу, — видно, в отца пошли. Все дома живут. Ну, конечно, по деревне разъехались, у каждого свое хозяйство. Но все со мной близко. И все на аккордеонах играют.

Потом Ефросинья долго плакала и смеялась. Когда уже совсем попрощались и она побежала от меня, то вскоре обернулась и, увидев, что я все еще стою на месте, подошла и сказала:

— Можешь себе представить, Ефимушка, ведь сколько лет прошло, а до сих пор не верю, чтобы такого да кто-то убить мог.

Последнее время мой отец и Егор Житов по заданию волости часто ездили по ближним и дальним деревням то вместе, то в одиночку. По волости шла сплошная коллективизация. Как потом напишут в некрологах по поводу их кончины, они были организаторами колхозного движения. Только о Егоре Житове будет напечатано в «Правде», как о депутате Верховного Совета РСФСР, дважды Герое Социалистического Труда, а об отце — в районной газете «Перелазский колхозник».

В коммуне «Красный Перелаз» только и разговоров было, что о сплошной коллективизации и о поездках отца и Егора Житова. Я, конечно, живо представлял, как отец на собрании говорит мужикам о новой жизни, как бьет своим огромным кулаком по столу, если кто-то из них не согласен с ним. Отец возражений не терпит. Он никого не боится. И в моем воспаленном воображением мозгу возникали совсем не те картины, которые я невольно наблюдал в Содомове, куда мы ездили в прошлом году с Натальей Константиновной Шангиной с попыткой организовать коммуну. Я тогда жалел, что не отец поехал, а учительница. Уж он-то, думалось мне, не позволил бы смеяться над собой и над коммуной. Достаточно было посмотреть на моего отца, чтобы понять, что это сильный, уверенный в себе и потому решительный человек. Твердый взгляд и гордая посадка головы, солдатская выправка, от которой он не мог отделаться, хотя не служил уже добрых полтора десятка лет, невольно заставляли думать, что с этим человеком шутить нельзя, с ним надо ладить или повиноваться ему. Он принадлежал к тем редким людям, которые меньше всего думают о своей собственной выгоде, и потому не ведал страха. Егор Житов потом, когда я был уже взрослым, рассказывал мне об отце:

— Вот это настоящий герой был. Ты только скажи ему, где враг, и Егор Ефимович, не дрогнув, бросится на него.

Не знаю, многие ли из наших людей любили отца, но уважали и в той или иной мере боялись его все. Может, только Егор Житов не боялся, и то потому, что отец беспрекословно ему подчинялся и боготворил его.

К отцу у меня было странное отношение: я по-прежнему боялся его и в то же время гордился им, его силой, неукротимостью и своенравием, и верил в его несокрушимость.

Вскоре произошли события, которые должны были бы насторожить не только маму, бабушку Парашкеву, меня, но и всех наших в коммуне.

Однажды мы сидели дома: мама, бабка Парашкева, Санька и я. Дело было под вечер. Дверь в нашу комнату тихо, совсем беззвучно и незаметно отворилась, и в проеме встал незнакомый мужик, небольшого росточка, в богатом, чуть не до полу тулупе. Он окинул всех нас хозяйским взглядом и с наглой ухмылкой спросил:

— В этой, че ли, клетушке-то Егорка Перелазов живет али в другой какой?

Надо сказать, жили мы тогда в большом новом доме, выстроенном накануне зимой. Старые дома в деревне, в которых мы жили до коммуны, были разобраны, вывезены в поле и использованы под общий дом. Мы всей семьей, в которой было восемь взрослых и детей, жили в одной комнате с печкой-голландкой и приспособлениями для лежания. Правда, комната была большая, походила на сарай, и никак не на клетушку. Поэтому вопрос незнакомого мужика мы восприняли с обидой, как издевку над собой и над коммуной вообще. Мама с вызовом спросила за всех нас:

— А ты кто такой будешь?

Мужик снял шапку, обнажив лысую круглую голову, перекрестился и ответил скороговоркой, опять с издевкой:

— Дак ведь я человек божий, как вишь, обшит кожей.

— А чего тебе от Егора надо? Он на собранье уехал с Егором Житовым. Кажись, на Шмониху.

— На Шмониху, говоришь? — переспросил мужик.

— Кажись, на Шмониху. А че?

— А ты его, матушка, предупреди. Вишь, у тебя их сколько, — показал мужик на меня, Саньку и Марью, которой было уже два года. — Да серьезно предупреди. Не дай бог, по миру пойдут. Рази баско будет?

— А че это ты раскаркался-то? — набросилась на него бабка Парашкева, почуяв раньше всех что-то недоброе и тяжело приподнимаясь с табуретки. — О чем это ты поешь-то, ирод?

— А вот о чем, — не струсил мужик. — Худо будет, если он и дальше будет ездить по волости-то.

— А что же будет? — вскочила и мама, и обе они с бабкой Парашкевой надвинулись на него. Мы с Санькой тоже вскочили на ноги, а Марья ударилась в рев.

— Че будет? — не отступал мужик. — А концы в воду и пузыри вверх — вот че будет.

— А ты не стращай! — выкрикнула со злобой бабка Парашкева. — Не пужай, говорю!

— Я не пужаю, — сказал мужик, — я говорю, концы в воду и пузыри вверх — вот тогда че будет.

Мама спросила, и в ее голосе тоже почувствовалась угроза:

— А ты какого конца ищешь? Какой твой предмет в этом?

Дескать, какое намерение твое, к чему, мол, ты это говоришь?

— Дак ведь я, — начал вдруг будто оправдываться мужик, — дак ведь я и сам-то не все знаю. На что вороне большие разговоры-то? Мое дело сказать, что мне велели. А там как знаешь.

Попятился мужик к двери, опять перекрестился, поднял глаза в потолок и начал говорить заученно, будто ни к кому не обращаясь:

— Истинно говорю, не ходи по пути, где развалины, чтобы не споткнуться о камень. Не полагайся и на ровный путь.

Выскользнул из комнаты и пропал, как будто его и не было.

Мы подбежали к окну и недолго ждали, чтобы еще посмотреть на него. Мужик выскочил из дома, запахнулся в тулуп, аккуратно уселся в сани, ударил вожжой по лошади и вскоре скрылся из виду.

— Вот, — сказала бабка Парашкева, — говорила я Егору: доездишься со своей коммуной. Убьют где-нибудь, а он, головушка забубенная, будто не знает ничего.

— А я уж ему и говорить боюсь, — ответила мама. — Ты знаешь, какой он своенравный.

Обе насупились, притихли. Но когда отец приехал, никто ему ничего не сказал — побоялись.

А надо было рассказать, может, и он был бы после этого поосторожнее, повнимательнее. Несчастье на человека почти никогда не обрушивается неожиданно. Если он думал бы больше о возможности беды, то заметил бы раньше ее приближение, ибо еще задолго до нее можно почти всегда заметить тайное или явное предупреждение о ней. Только мы ведь не любим смотреть в оба глаза, и потому смысл происходящего становится ясным лишь после того, как катастрофа уже разразилась.

Вскоре новое событие потрясло всю коммуну.

Для постройки нового, большого двухэтажного дома коммуна получила наряд на лес. Мужики у деревни Ваговщина, в десяти верстах от Малого Перелаза пилили лес на стены, а молодые ребята, в их числе наш Иван, вытаскивали его на дорогу и на дровнях отвозили домой.

Сначала все было хорошо. За день они успевали проехать десять верст порожняком и к вечеру возвращались домой с бревнами. Но однажды вернулись поздно вечером избитые и в разорванной одежде.

— Кто вас так? — спросил Ивана отец.

— Содомовские мужики.

— За что?

— Да так, за здорово живешь.

— Ну-ка, расскажи, как было-то?

Иван рассказал:

— Едем с бревнами из Ваговщины. Уже Большой Перелаз проехали. Все ничего. Вдруг слышим: «Выворачивай!» Мы поднялись, смотрим. Это содомовские мужики порожняком в село едут и нашему обозу кричат: сворачивай, дескать. Остановились мы, собрались у Гриши Жабрея — он первый ехал. Содомовцы тоже остановились. Глядим, мужики из саней вылезают и к нам идут, бичами размахивают. «Вот выворачивай, и все!» — орут. А куда мы вывернем с бревнами-то? Путь убродный. Снегу по грудь будет. Да и снег-то вязкий да топкий, рыхлый, как песок. А они опять: «Выворачивай, да и все!» Сошлись мы в голову. Смотрим, порожняком едут. На восьми санях. Пустые совсем. А мы с бревнами. «Помилуйте, — говорим, — да вам же легче свернуть. Вы порожние». Ну, подошли они эдак к нам. Их десять мужиков. А у нас только я, да Гриша Жабрей, да Митя Ососкин, да Саня Архиерей, да Авдотья-Мишиха. Ну а мужиков-то только Вася Матюшин. Да ведь и он, Вася Живодер, знаешь какой. В сторону отошел. «Нечего, — говорит, — мне там делать. Отъездился я, хватит. Завтра, — говорит, — опять в волость ухожу, место мне подыскали». Подошли мужики и давай наших лошадей с дороги спихивать. Ну, драка-то и произошла. Авдотья-Мишиха укусила одного, так они ее в сугроб: тулуп с нее сняли, да юбку на голову задрали, да прямо голую в снег. Мы, конечно, драться. Но рази справишься с ними! «Погодите, — говорим, — наши мужики придут, дак они вам не так наломают». А они только усмехаются да кричат. «Мы, — говорят, — всю коммунию вашу с дороги выбросим, чтоб не мешалась!» Сели в сани и умчались. А Вася Живодер нас же и упрекать начал. «Не надо, — говорит, — было связываться. Подобру-поздорову, — говорит, — пропустили бы их, дак и драки не было бы».

Рассказ Ивана всех нас привел в состояние крайнего озлобления и гнева.

— Ну вот, — сказала мама, — ребят посылают одних. Хорошо еще, не убили никого.

— Ниче, разберемся, — твердо ответил отец.

Бабка Парашкева посоветовала, предчувствуя, что отец так это не оставит:

— Ты, Егор, наперед всех-то не лезь. Может, у них топоры в санях. А они, содомовцы-то, испокон веков кого-нибудь да убьют.

Дом наш гремел, грохотал от вести, которую привезли в коммуну ребята. В нашей комнате все было слышно, что делается у соседей. Не только крики, разговоры, но и ночной храп мужиков и баб, кашель и кряхтенье стариков, смех и шутки парней и девок. Но сейчас, как ни прислушивайся, только одни разговоры о том, как содомовские мужики били наших парней. Мой брат Иван, Гриша Жабрей, Митя Ососкин и Саня Архиерей ходили героями, будто не их исколошматили содомовские мужики, а они мужиков.

Ночью пришел к нам Егор Житов и прямо от двери начал разговор:

— Излаживайся в путь, Егор Ефимович. Вместе поедем. Еще брата твоего Федора возьмем. Вот, поди, и хватит.

Сел, подумал.

— Отучить надо, — сказал, ни к кому не обращаясь. — Иначе они со свету сживут. Ишь обычай взяли.

И ушел, так шапку на голову и не надел — в руке унес.

Выехали они не так, как всегда, рано утром, а попозже, с таким расчетом, чтобы содомовских мужиков, которым надо было еще загрузиться товарами (магазины и склады тогда открывались в девять часов), встретить в дороге, и желательно в поле.

Утром мы убежали в школу и продолжали разговор о том, что коммунары уехали содомовских мужиков бить. Мнения в школе были разные, но мы, как истинные патриоты коммуны, не сомневались, что содомовские получат по заслугам. Когда закончились уроки, мы стрелой полетели домой узнать, нет ли каких новостей. Но новостей не было. Взрослые тоже ждали последних известий.

Вечером отец, Егор Житов и все, кто был с ними, вернулись домой, и из всех рассказов, что я слышал, в моем сознании возникла и ярко высветилась единая картина того, что же все-таки произошло. Сейчас я вспоминаю это как цельный рассказ Ивана — первого, от которого я услышал его:

«Мы с версту не доехали до Большого Перелаза, хотели уже остановиться, чтобы подождать содомовский обоз. Место очень удобное: по сторонам от дороги глубокие канавы занесены снегом, из которого будет наверняка трудно выбраться им с лошадьми, подумали мы. И в это время услышали, как в голове кто-то крикнул:

— Выворачивай!

Мы остановились. Пошли в голову. И увидели содомовских мужиков. Догадавшись, что наших прибавилось, они не стали с места, с ходу заворачивать наших лошадей, как прошлый раз, а встали и стоят ухмыляются, только по воздуху бичами своими посвистывают, будто порют кого. Тут подошли Егор Житов и отец. Видно, их-то они и дожидались.

— Как живете, коммуния?

— Под богом живем, — отвечает Егор Житов.

— Вы под богом? — усмехаются содомовские мужики. — Глянь-ка, они под богом теперь уже живут. А? Вы под антихристом живете, вот под кем. Богу-то вы дав-но-о-о не молитесь.

— А что тому богу молиться, который не милует? — отвечает Егор Житов и тоже ухмыляется так ехидно.

А самый здоровый мужик — ему Егор Житов и до плеча не будет — говорит:

— Видали? Против бога идут, а ему же молятся, у него же и помощи просят. Выходит, как это так?

— А мы ни у кого ничего не просим, — говорит Егор Житов. — Мы сами берем, если надо.

— Ишь ты гордый какой. Погли-ко на него.

Все мужики глаз не отводят от Егора Житова, а тот и правда гордо так отвечает:

— А никто не даст нам избавления: ни бог, ни царь и ни герой. Добьемся мы освобождения своею собственной рукой. Слышали, поди?

Мужики содомовские заговорили вместе кто что:

— Че гордишься-то больно?

— Вишь гырдым какой!

— Коммуния, одним словом.

— А мы вашу коммунию по бревну раскатаем, дай срок.

Тот же огромный рыжий мужик подошел к Егору Житову грудь в грудь, поднес к его носу пудовый волосатый кулак и спросил:

— Ты слышал, что сатана уж больно гордился да с неба свалился? А ты гордишься, дак на что годишься? — И кулаком около лица Егора Житова поворачивает: — Нюхал, верховода?..

— А ну-ка убери кулак да спрячь в карман, не то худо будет, — заявляет, разгорячась, Егор Житов.

— Ты че это власть берешь над всеми? Распоряжаться привык, жук навозный. Приказываешь да управляешь, бесштанник, — наступает на Егора рыжий мужик.

Но Егор Житов не из трусливого десятка.

— Я тебе не приказываю, гроб ты экой, домовище ты с дерьмом.

Рыжий мужик остолбенел от этакой дерзости и стал вроде оправдываться:

— А че ты все советуешь да приказываешь, где не просят тебя?

— На то и советская власть, — отвечает Егор, — чтобы советовать.

И ухмыльнулся — понял, что наша берет. Тут другой мужик вышел к рыжему мужику на подмогу, распахнул тулуп, вытянул руки вперед и пошел на Егора Житова:

— А ну-ко, недомерок, озяб, поди? Хошь я тя погрею?

Но в это время наш отец схватил его за ворот тулупа и сунул в снег. Мужик упал, а отец содрал с него тулуп, как шкуру, и бросил подальше от дороги.

— Ты че, гад? — заревел мужик и, утопая по грудь в снегу, полез за тулупом.

Рыжий мужик, услышав его рев, занес над Егором Житовым кнут, сжался как пружина, но Егор схватил его за руку и прижал к земле. Тот от боли и страха завыл, заорал не своим голосом:

— Ой, батюшко, руку сломаешь! Ой, отпусти, Христа ради, богом прошу!

Но Егор Житов еще какое-то время держал его железной хваткой. Потом отпустил.

— Так что же, будем отворачивать или нет? — спросил Егор Житов.

Мужики дружно закивали:

— Ни в жисть не тронем, Егор Селиверстович.

— Так вот, учтите и зарубите себе на носу, — сказал отец, — если еще раз кто пальцем наших ребят тронет, в Содомово ваше приедем и у вас все избы раскатаем.

Мужики стояли притихшие и обескураженные столь неожиданным поражением. Егор Житов командовал:

— Ну, давай, парни, распрягай лошадей.

Мы бросились к содомовским возам.

— Вывязывайте вожжи из удил. Распрягайте. Выворачивайте оглобли. Пускайте лошадей на выгул.

Содомовские мужики стояли сбившись в груду, наблюдая, как наши выполняют команды Егора Житова, и то один, то другой говорил:

— Ну, Егор Селиверстович, не по-божецки это.

— Не по совести делаете.

— Мотрите.

Общими усилиями парни столкнули груженые сани содомовских мужиков с торной дороги, опрокинули их в снег.

После этого наши сели на дровни и укатили порожняком, торжествуя и горланя, на Большой Перелаз, чтобы оттуда уже отправиться на Ваговщину за строительным лесом».

Надо сказать, у содомовских мужиков вроде пропала охота драться и хулиганить.

Когда Иван рассказывал нам с хвастовством о заранее задуманном происшествии в дороге, мы с Санькой замирали от страха и преклонения перед неукротимой силой отца и Егора Житова, а мама говорила, видимо, для того чтобы охладить наш восторг:

— Да, чего умного да дельного, а драться-то наших мужиков поискать. Хлебом не корми перелазских мужиков, а дай подраться. Куда до них содомовским.

Баба Парашкева драку тоже не одобрила:

— Драчливый своего веку не доживает.

Резонанс от события волнами расходился по всей округе.

Баба Шуня давала свое истолкование событиям:

— У них, в коммунии-то, дело, вишь ли, клином сошлось. Ни взад, ни вперед. Вот они по волости ездят да на дорогах дерутся.

Гаврил Заяц рассказал мне:

— Дак ведь мы смолоду-то с содомовцами завсе дрались. Девки у них баские были. Ну, конечно, то мы их, то они нас. Это ведь теперь наши содомовских-то мужиков, как полозья, гнут. Дак это и понятно: отец твой да Егор Житов кажный цельной деревни стоит.

Вот поэтому, когда отец опять уехал в волость коммуны организовывать, я как-то был не только спокоен, но и уверен, что он приедет ночью, с мороза войдет в тулупе в комнату, повесит тулуп на гвоздь у самой двери и скажет маме:

— Ну-ка, давай, Серафим, че-нито согреться. Такое дело провернул большое.

Значит, еще в одной деревне организована коммуна. Он будет ходить, притопывая для обогрева лаптями, ударяя ногами одна о другую и с силой потирая замерзшие руки.

После драки с содомовскими мужиками я еще больше поверил в отца, в его силу и несокрушимость, в его железную волю и умение покорять людей.

Кого не опьянит удовольствие, которое человек испытывает, когда видит, как торжествует его воля! Только мама и бабка Парашкева еще больше были обеспокоены предчувствием чего-то такого, что может случиться с нами, чего следовало бы бояться и что может внезапно разрушить все наши надежды на будущее.

Видно, правду говорят, что ни один человек не знает своего времени, ибо его повсюду и постоянно подстерегает случай. Можно быть сильным, разумным и бесстрашным и попасть в беду, как рыба в невод или птица в силок.

Кто знает, кем бы мог быть мой отец, если бы не случай, происшедший с ним на сорок пятом году его жизни, когда он был в расцвете сил!

В тот вечер объявили, что в школе будет кино. Я, конечно, набросил на себя пиджачишко, шапку и побежал. Когда выскочил из дому, услышал волчий вой. Один отрывисто взвывал, и следом за ним раздавался с разных сторон многоголосый протяжный вой. И так повторялось долго, пока я бежал по улице.

Я уже знал, что волки под селением зимой — к голоду, к недороду. Но не оттого я почувствовал, как сердце мое заныло. Было такое ощущение, что оно почуяло горе. Но ввалившись с мороза в душный, набитый людьми школьный класс, я сначала почувствовал облегчение, вскоре успокоился и наконец забыл о волках и их страшном вое.

Вот погас свет, загудела динамо-машина, осветился экран, и на нем крупными буквами мы увидели название кинофильма.

— «Старое и новое», — вслух прочитали все, кто умел читать.

Не знаю, сохранилась ли в Госфильмофонде эта лента. Мне до сих пор хочется посмотреть ее снова. Вот мужик пашет сохой. Худая, совсем подыхающая лошадь, показавшаяся на экране, вызвала оценки со всех сторон:

— Падет скоро.

— Че?

— Подохнет, говорю, лошадь-то скоро. Уж больно тоща.

— А мужик-то здоровый. Вишь, как он соху-то тянет.

— Да, мужик-то ниче. Мужик-то не голодный, видать.

— Погли-ко, в лаптях пашет.

У нас мужики пахали в особой обуви, которая называлась чуни. Они шились по форме лаптей из сукна или плелись из веревок и пропитывались смолой, чтобы не пропускали воду.

Но вот другие кадры. В доме умер хозяин. Его сыновья распиливают избу пополам, чтобы по-братски разделить наследство. Народ в кино хохочет. Даже я и то думаю: какие же люди глупые бывают! Зачем они распиливают деревянную избу? Ведь из нее выйдут только дрова. А кому они нужны? Кто сейчас покупает дома на дрова? Разве только богач какой-нибудь. Скажем, кулак. Но ведь их давно уже извели. Неужели, думаю я, нельзя было дом продать, а деньги разделить? Вот до чего глупы неграмотные деревенские мужики!

А кадры мелькали. Грамотные — это чаще всего ученики — прочитывали вслух, по слогам, подписи.

— Ре-во-лю-ция, революция, — слышно было в зале, — да-ла, дала, му-жи-ку, мужику, зем-лю, землю.

Кино было совместным действием. Экран приковал всех к себе, завладел и умом, и сердцем каждого. Какое же это чудо — кино!

Кто-то сказал:

— Вот сейчас покажут, как жить скоро будем!

— А ты откуда знаешь?

— Дак ведь я видел уже.

— Ну?!

И в это время кто-то шумно распахнул дверь, и вместе с холодом, с ветром, вьюгой в класс торопливо вбежал Гаврил Заяц. В руках у него зажженный фонарь «летучая мышь». Он поспешно ищет кого-то, освещая ряды мужиков и баб, сидящих на скамейках.

— Где Егор Житов? — спрашивает он.

И по прерывистым и ускоренным его движениям, по испуганному голосу мы догадываемся: что-то произошло. Я думаю, вот сейчас крикнут: «Пожар!» — и все бросятся к выходу.

Но Гаврил Заяц торопливо, лучом фонаря шарит по сидящим в классе и повторяет:

— Где Егор Житов? Никто не знает?

Но мужики уже кричат на него:

— Ну че тебе?

— Че мешаешь?

И голос Гаврила Зайца уже иначе, тверже врывается в напряженную тишину:

— Че, че! Егора Перелазова убили — вот че!

Только один голос раздается, прежде чем зашумят все:

— Так твою мать! Во гады!

И тут все повскакали. Аппарат еще стрекотал, а уже люди бросились к выходу, полагая,-что на улице все разъяснится.

Кто-то из баб вскрикнул и начал выть, когда мы еще бежали по коридору. Женщины, охваченные жалостью, поддержали вой. Еще минуту назад они хохотали над мужиками, которые пилили дом. Но слезы, плач, рев так же заразительны, как и смех.

У школы стоял жеребец, запряженный в сани-розвальни, и дрожал от возбуждения и холода. С морды его падала белая пена. Видимо, он долго и быстро бежал, и вид у него, казалось, был напуганный и виноватый. Известно, горькие вести и гонцу не на радость. Осветили фонарем сани и увидели на передке и на кряслине кровь.

Мама выделилась из всех, кто голосил. Она закричала протяжно и заунывно:

— Ой-о-ой, Егорушка! Егорушка!

Бабы перекрыли ее рыдающий голос:

— Господи, не чаяно, не ведано, а беда на дворе!

— Беда-то какая!

— Из саней да в дровни!

Потом бабы голосили уже больше не об отце, а о том, что дома остались дети, что их поить-кормить надо. Жалели главным образом нас.

Какая-то баба схватила меня, уткнула головой себе в брюхо и начала причитать:

— Сыночек ты мой родненький, сиротинушка ты богов!

И выраженные в ее действиях и словах приветливость и жалость растрогали меня; я сладко заплакал, прижался к ней, обхватив ее толстую и теплую фигуру там, где у городской женщины бывает талия. Но это могло успокоить меня лишь на мгновение. Я почувствовал, что тревога и страх то леденят сердце, то обдают его жаром. Сначала кто-то холодной рукой будто сжал мне сердце и оно остановилось, замерло, потом мне показалось, что оно сейчас разорвется.

Собаки сбежались со всех сторон и тревожно, будто почуяв беду, мыкались между людьми, заглядывали им в глаза, но мужики начали безжалостно разбрасывать их пинками, и они, обиженно взвизгивая, разбежались по сторонам, чтобы крадучись, осторожно снова приблизиться к людям, попавшим в беду, и наблюдать за людским горем со стороны, сочувствуя, дрожа и поскуливая.

Но вот появился Егор Житов. Я сразу определил, что это он: все — и мужики, и бабы — моментально умолкли и насторожились.

— Заходите в школу, — сказал он спокойно.

Все потянулись в дом. Перед входом тщательно сбивали снег с обуви, молча сморкались и нервно кашляли, но в класс входили тихо, места занимали осторожно, теснясь, чтобы всем хватило. Было страшно от наступившей тишины, будто в комнату внесли покойника.

Гаврил Заяц увел жеребца распрягать.

— Кровь с саней не вытирай, — сказал ему Егор Житов.

Все ждали, когда он войдет.

Егор Житов вошел тяжело, так тяжело, что мы слышали, как трещат половицы. Они чувствовали каждый его шаг и поочередно скрипели. Он вошел медленно и спокойно, словно подчеркивая важность момента. Размеренные звуки шагов, казалось, усиливали ужас и какую-то величественность момента, которую все переживали. Бледное лицо, лишенное привычного блеска и живости, приковало внимание всех. Все смотрели на него со страхом и надеждой, ожидая известий. Уж он-то наверняка все знает.

Егор Житов остановился перед первым рядом и нерешительно, не зная, с чего начать, сказал:

— Я не знаю, что произошло. Но случилась беда. Егора Ефимовича Перелазова надо искать. Мужики, запрягайте лошадей. Поедем в Содомово, Симахи, Сосново, Липовцы, Леденцы. Будем искать. Я поеду в Большой Перелаз. Позовем милицию и комсомол. Искать надо быстро, спокойно и настойчиво. В деревне в первую очередь заходите в бедные избы, ищите активистов, уполномоченных.

Егор Житов передохнул, сжал кулаки, приподнялся, и все вздрогнули.

— Товарищи, — заговорил он, — идет классовая борьба. Те, кто жил за наш счет, паразиты разные, не хотят расставаться с прежней жизнью. Повсюду нашего брата, партийцев, убивают. Они знают, кого убивать. Убивают руководителей, организаторов. Руби дерево здоровое, а гнилое и само свалится. Но мы кровь за кровь. Дорогой ценой заплатят враги за Егора Перелазова. Кровавыми слезами будут плакать. Не для себя старался Егор Перелазов, не за выгоду свою кровь пролил.

Егор Житов закончил разговор, надел шапку и подал команду:

— Ну, с богом!

Мужики выходили на улицу, чтобы договориться, кто куда поедет, чтобы разлететься в деревни, окружающие Содомово, где, как потом и подтвердилось, в отца стреляли.

Я забился в угол, сел на край скамейки в самом конце класса и рыдал на свободе. Я вспомнил мужика в тулупе не по росту, который приходил к нам, вспомнил рассказы Ивана о драках с содомовскими мужиками, и вдруг классовые враги, о которых в то время так много повсюду говорили и писали, стали моими личными врагами и предстали передо мной будто живые, конкретные, с именами и кличками; я впервые испытал ненависть к ним и желание драться, отомстить и не жалеть никого, кто против коммуны.

Дома у нас было полно народа. Мама, бледная, растрепанная, с распущенными волосами и неодетая, плакала и причитала:

— Исстонала я беду свою. Истомилась я, несчастная.

Бабка Парашкева советовала ей:

— Пореви, пореви, Серафимушка, облегчись стонами.

Мама говорила:

— За что человека убили? Рази он ради себя старался? Рази он копейку нажил для себя?

Бабы поддерживали:

— Не говори, кума, такого человека-то поискать.

— Ну, суров был, дак ведь справедлив.

— Требовал работы, дак ведь и сам за троих пахал.

— А робят-то каких вырастил!

— Дак ведь тоже повадки-то не давал.

— Сколько добра-то делал другим!

Маме иногда удавалось при этом слово сказать:

— Говорила я ему: не лезь боком на гвоздь. А ему завсе больше всех надо.

Бабка Парашкева защищала своего сына:

— Дак ведь, Серафимушка, подумай сама. Он же партейный. И не рад хрен терке, да по ней боками пляшет. Ты пойми это и его не упрекай в беде-то своей. Не упрекай без нужды-то.

— Дак что он, маленький, что ли, Егор-то, — укоряла мама отца. — Сам не боронишься, никто не оборонит. Остерегаться надо было.

— Дак ведь крадет волк и считанную овцу. Рази оборонишься везде-то? — уговаривала бабка Парашкева.

— Сказано не раз было: выше ветра головы не носи. Заносился все. Забываться-то не надо бы. Сам заварил кашу, теперича сам и выхлебай. Вот ведь что, мамаша. Сколько раз говорила: не заносись больно-то. Предупреждала: не все мужики в коммуну согласны идти. А он говорит: «А я их спрашивать не буду. Они, — говорит, — ничего не понимают. Покричат и успокоятся. Ведь мужику, — говорит, — только корову и лошадь жалко отдавать, а так бы он в коммуну с великим удовольствием пошел». Вот тебе и «с великим удовольствием». Вишь сколько кровищи-то на санях.

Если в коммуне весть о беде была встречена как общее несчастье, затронувшее всех, то в деревне мужики и бабы, живущие пока по-единоличному, ответили на известие злорадно. Мы шли с мамой по деревне и слышали, как бабы обсуждали у колодца случившееся.

— Что накрошишь, то и выхлебаешь, — говорила одна.

— Да-да, кума, не почешешь, так чирей не вскочит, — поддерживала ее другая, пристально глядя на нас с мамой.

Говорили, что это божье возмездие.

У реки встретились с бабой Шуней. Мама испугалась, даже остановилась и ожидала, что ей скажет старуха.

— Вот ведь случай-то у нас какой, — прошептала мама и заплакала.

— Не-е-ет, голубушка, — поправила ее баба Шуня. — Это не случай никакой.

— Да как же не случай?! — снова сказала мама.

— А че я те скажу, Серафима, — ответила баба Шуня. — Вы ведь сейчас ни в кого не верите. Ты и мне не поверишь.

— Как же тебе-то не поверю, — сказала мама.

— Дак вот, если веришь, то скажу. Кто прикасается к дегтю, тот чистым не будет. Вот ведь что наделал Егорий-то твой. Он, слышала, в больнице лежит на Большом Перелазе.

— Да неужто? — обрадовалась мама.

— А ты больно-то не радуйся! — прикрикнула на нее баба Шуня. — Радоваться-то нечему.

— Да как же не радоваться-то! — воскликнула мама. — Живой, вот и радуюсь.

— Дак чему радоваться-то больно, — опять попыталась охладить ее баба Шуня. — Говорят, лежит как чурка, без рук, без ног, обрубленный. Куда он тебе, калека-то этакой?

— Пущай калека, лишь бы живой. — Мама была рада.

— Да ты что, совсем бестолковая? — вскричала баба Шуня. — «Живой, живой»! Кому он этакой-то нужон?

— А как кому? Мне. Детям нужон. — Мама не отказывалась от своего. — Лишь бы живой.

— Да живой-то живой. Разве экой умрет, он из залеза у тебя.

— Пойдем, — сказала мне мама, но баба Шуня остановила ее.

— А ты постой. Послушай еще, — баба Шуня взяла маму за рукав. — Беда-то ваша от бога, не от кого-нибудь. Вот она вас, беда-то, вымучит, дак она вас и выучит. Вот тебе и случа́й!

Мама уже не хотела стоять да разговаривать. Я видел, что ей не терпится. Бежать надо.

— Кланяюсь тебе, бабушка, до земли, — сказала мама. — За известие твое, что жив Егор Ефимович. Все вытерпим, все вынесем, коли жив остался.

— А че, — подтвердила баба Шуня и будто одобрила маму, — люди и не то выносят. А ты вишь какая. Мало он еще тебя бил.

— Дак ведь свой. И бьет свой-то, дак не больно.

Правду говорят, глуби моря не высушить, горю сердца не вымучить. Сообщение бабы Шуни о том, что отец нашелся, укрепило маму.

Днем пришел Егор Житов и в дверях произнес:

— Ну что, Серафим, нашелся Егор-то твой.

— Да я вот уже собираюсь к нему.

— А откуда узнала?

— Баба Шуня сказала.

Егор Житов будто взбесился:

— Вот старуха проклятая! Раньше всех узнала. Убил бы гадину! Посадить бы ее да допросить хорошенько, откуда узнала.

Под вечер мама, подоив коров (она работала дояркой), побежала в Большой Перелаз проведать отца.

— Наведайся о здоровье его! — кричала вдогонку ей бабка Парашкева. — Я бы сама сбегала, да немочь какая-то, ногой шевельнуть не могу.

Правду говорят, беды, страдания и горе располагают к набожности. Как только мама ушла, бабка Парашкева вытащила из-под подушки иконку, поставила ее на подоконник и стала на колени перед ней, искоса посматривая по сторонам, не подглядывает ли кто за ней.

Навестив отца, мама вернулась поздно вечером и долго ни с кем не говорила. Бабка Парашкева к ней подходила по-всячески, а та молчит, только плачет да с трудом, с рыданием глотает слезы. И видно, что ей тяжело их глотать, так тяжело, что кажется, будто слезы не глотаются. Бабка Парашкева откуда-то достала квасу, принесла кусок хлеба.

— На, — сказала, — поешь. Может, полегче будет.

Мама взяла хлеб, откусила, запила квасом, оживать стала.

— Ну что, как Егор-то? — спросила бабка Парашкева.

— Вот будто кто холодной рукой сердце сжал, до чего больно, мамаша, — сказала мама, оправдываясь.

Потом доела хлеб, допила квас, стала говорить:

— В гроб глядит.

Помолчала, вздохнула глубоко:

— Умирает, ирод, а все свое, смеется. «Готовь, говорит, Серафим, деревянный тулуп. Скажи Гаврилу Зайцу, пускай домовище сколотит. По дважды, говорит, никто не умирал, а однова никто еще не миновал. Задумал, говорит, туда бежать, так нечего лежать». Ему смех, а нам горе. Вот как он оправдывается перед нами. Я ему говорю: «Его-ор, не кажная болезнь к смерти». А он говорит: «Антонов огонь по ноге у меня идет. Гангрена называется. Нога мертвеет. Мясо, говорит, отделяется от тела, как неживое, и отпадает кусками. Живое-то ведь не гниет. Знать, умираю я».

Бабка Парашкева пыталась как-то воодушевить маму:

— Ну, даст бог, как-нибудь…

Но та отчаянно махнула рукой и проговорила удрученно, со слезами:

— Ой, мамаша, битой посуды не исцелишь. Такого клея еще не придумали.

С тех пор мама каждый день ходила в больницу к отцу. Подоит коров последний раз, корму задаст и уходит в Большой Перелаз, семь верст туда и семь обратно. Ночью придет, а утром рано — к коровам. И так каждый день. Иногда прибегала радостная. Это значило, что кто-то по пути подвез и она не так устала, как обычно.

Вспоминая сейчас то время, я, конечно, понимаю, что в отношениях между моими родителями не могли не произойти изменения. Нужно было случиться несчастью, чтобы мама, которая когда-то пережила большую неудачную любовь к Денису Устюжанину, потом примирилась со своей несчастной судьбой, привыкла к однообразной и тяжелой жизни, вдруг поняла, что она кому-то очень нужна, кому-то требуется ее благородство и великодушие, и в горе и страданиях будто снова связала свою судьбу с отцом и бестрепетно бросилась спасать его, стойко делить с ним испытания и проверку на прочность.

Когда ее спрашивали, как отец, она отвечала:

— А что как? Болезнь-то и поросенка не красит. А так что! Терпит, насколько человек терпеть может.

Мама рассказывала, что отцу отняли правую руку по кисть и левую ногу почти до колена. Ногу пилили несколько раз — все неудачно было. Теперь, кажется, подживает. Левая рука была вывихнута. Запухший вывих с трудом вправили. У отца сейчас грудь давит — простудился, пока в снегу лежал. Руки и ноги обморозил. Горло и грудь совсем засадило. Дышать трудно, будто завалило чем. Больно дышать.

Когда бабы хвалили маму за то, что отца не бросила в беде, она говорила:

— Да ведь что? Мужик-то без бабы как сирота. Кто над ним сжалится? Человек в беду попал, рази можно его бросить, экого-то?

Я расспрашивал маму об отце настырно. Она рассказывала все подробно, но иногда, видимо, мои расспросы надоедали ей, и тогда она говорила:

— Отстань. Надоел. Че ты как чирей в боку?

Но я не обижался на маму. Дети всегда очень тонко чувствуют, любит ли их человек, и сквозь внешний налет грубого обращения видят добро и любовь. Последнее время, перед бедой, у меня резко менялось отношение к отцу. Даже многого не понимая, я видел в отце что-то прекрасное, честное, сильное и необыкновенное, чего не было у других мужиков. Он рос в моих глазах, и это вызывало гордость. Изменения в представлении моем о родителях происходили, как это всегда бывает, в такой момент, когда дети становятся способны не только оценивать, сравнивать с другими, но и судить их. Я начал любить отца: я понял, что он справедлив, что его строгость оправдана лучшими намерениями, сильный, неукротимый характер сочетался с желанием сделать добро. Поэтому люди, которые хотели убить его, вызвали во всем моем существе злобу, которую я ни к кому до сих пор не испытывал.

Приходя из больницы, мама рассказывала о всяческих болезнях, с которыми она там встречалась. У одного молодого мужика игрец — ноги отнялись. Весь здоров, только ноги не ходят, не чует он их. У другого камни внутри образовались, больно, не приведи господь. У третьего все тело онемело, говорят, припадок бесчувственности и недвижности, будто умер: все видит и слышит, все понимает, но даже слова сказать не может. Лежит, повернуться не может, а из глаз слезы капают.

— Ох, не смотрела бы на это на все, — говорила мама. — Кажется, у самой какая беда, а посмотришь на них — ино слезы льются. За что это человеку такое? Вот так всю жизнь человек: живет, живет, да и доживет до внезапной беды. Видно, правду говорят: не изгоревать горя, как не испить моря. И хоть бы причина какая была!

Иногда мама рассказывала веселее:

— А фершала-то в Большом Перелазе все в белых халатах ходят и в шапках белых. Идет он будто анператор. Дак ведь для больного-то фершал как Исус Христос, экой же спаситель. Болезнь-то недаром ищет, не кого-нибудь иного. А в губернии, говорят, в больнице все могут сделать. Одному, слышала, даже новый нос приделали. Егор Житов говорит, что если плохо будет, дак отца-то в губернию отвезут.

Иной раз приходила невеселая. Я понимал почему. Фельдшер, который лечил отца, не внушал доверия. Мама говорила:

— Фершал-то, который отца лечит, больно бедный и сам, видно, больной. Кашляет завсе. Выходит, сам себя даже вылечить не может. Халат-то на нем рваный и застиранный. Желтый весь, а не белый. Пьет, говорят, фершал-то. Одна надежда на Егора Житова. Может, он че-нибудь придумает. Отец-то фершалу не больно верит. Этот, говорит, меня вылечит на другую сторону. Хоть бы кто-нибудь, говорит, ему халат-то сшил. Я бы сшила, да где материи-то такой достанешь. Материя-то дорогая, не домотканая. Видно, денег стоит.

Бабка Парашкева, видя, что мама ходит к отцу в больницу ежедневно, воспылала к ней особым чувством, ибо друг познается в беде. Известно, что нет уз, которые связывают людей крепче, чем узы несчастья. Я уже тогда это заметил и потом в течение своей долгой жизни не раз убеждался, как несчастье объединяет людей.

— Ниче, Серафимушка, — говорила обычно бабка Парашкева маме, — все пережить можно. Не то бывало. Помню, когда Гаврилу, моего старшего, в Поломе убили, думала, не переживу. А после этого уже двадцать лет прошло, а я жива. Потом у Анны, дочери моей, мужика убили. Думаешь, легко мне было? Потом мой-то старик умер. Рази не жалко? Сейчас вот Егор. Горе-то меня не отпускает всю жизнь, как на вожжах держит. А я вот живу. Конечно, ты еще баба-то не такая старая. Что говорить. Но, даст бог, мы с тобой и это переживем.

— Лишь бы живой остался, — говорила мама.

И они, неумело и непривычно обнявшись, ревели в один голос. Я тоже вместе с ними всхлипывал. И так мы жили эти дни — ожиданием и плачем. Как говорят, одна слеза катилась, другая воротилась. Что поделаешь, беда у всех у нас была одна.

Однажды вечером к нам пришел Егор Житов.

— Я ведь зачем пришел к вам? Мы в одну коммуну с Большим Перелазом сливаемся. Вместе жить будем. И название наше взяли: «Красный Перелаз». Здесь у нас одна бригада будет. Название ей хорошее придумали — «Красный партизан». В Паутихе будет другая бригада — «Красные орлы», а в Большом Перелазе центральный участок построим. Большая коммуна будет. Школу построим, электростанцию. Я уже Егору Ефимовичу-то все рассказывал. Не ко времени он в беду попал. Сейчас самый раз бы работать. Не хватает у нас руководителей — много званых, да мало избранных. Тяжело мне без него будет.

Такого мужика, как отец ваш, в волости еще не было. Вот ведь в чем дело-то. Всю мировую в окопах просидел, и пощадило, а в каких переплетах не бывал! А тут кто-то из-за угла, сволочь. Да такое место выбрали — смотрел я, ездил туда. Как раз на повороте с горы. Видно, когда выстрелили, жеребец-то бросился и Егора Ефимовича с перебитой ногой и выбросило из саней, да об елку, как нарочно. Он сознание потерял. А потом полз по снегу больше версты. В деревню-то, видно, боялся ползти — добили бы, если бы увидели, что живой. Так он задами да к самому бедному мужику приполз.

Я к нему в больницу пришел, так вы знаете, что он сказал? Умирать, говорит, все равно когда-нибудь придется. Да и могли, говорит, на войне сто раз убить. И еще после нее пожил, и за то спасибо. А страшно, говорит, вот что: умрешь и никогда не узнаешь, что дальше-то будет, куда жизнь-то повернет. Я говорю ему: «Ты не умирай раньше смерти. Мы, — говорю, — с тобой еще поработаем. Мы еще жизнь новую долго строить будем». — «Да, — говорит, — кто был ничем, тот станет всем».

И вот ведь что может сделать одна пуля какой-то сволочи. Какую жизнь может перечеркнуть. Экое дерево рухнуло! Даже подумать нельзя было, что его что-то взять может. Это ведь трава стелется, а он всегда прямо ходил.

Ведь вот чуть не убили, гады. А потом пройдет какое-то время, новые люди народятся. Те же содомовские мужики, Ефимки вашего ровесники, как богу ему, Егору Ефимовичу, поклоняться будут.

Тут Егор Житов поглядел на меня, и будто теплым ветром подуло — так мне стало хорошо. Умел Егор Житов говорить, затронул за живое, остановил дыхание.

Бабка Парашкева плакала. Мама молчала: видно, ужасное страдание, которое она испытывала, сжало ее сердце. Она, у которой на лице всегда была улыбка, которая за словом в карман не лезла, из которой насмешка так и выпирала постоянно, молчала. До сих пор не могла она свыкнуться с горем, внезапно обрушившимся на нас. На ее обветренном и опаленном солнцем лбу, между бровями, не потерявшими еще прелести, пролегла борозда, которая вдруг сделала ее старой и не похожей на себя. Она слушала Егора Житова и ладонью быстро смахивала слезы, до краев наполнявшие глаза. Мы с Санькой тихо, стараясь не обратить на себя внимание, захлебывались слезами и в ответ на слова Егора Житова согласно кивали головами и старались улыбаться.

Мне так хотелось побывать у отца, несчастье с которым сделало его в моих глазах героем, и посмотреть на Большой Перелаз, о чем я мечтал с тех пор, как начал помнить себя, что терпению моему пришел конец. Больше ждать я был не в силах. И когда сошел снег, вода спала, а тропинки просохли, решил идти в Большой Перелаз. Я уже не раз слышал, что дорога идет по-над Лебедкой, а потом, когда минуешь Бычихи, надо перейти по мосту через реку и идти уже по правому берегу ее. И дорога сама приведет в село.

Сначала дорога показалась мне легкой. Подумаешь, семь верст. Да дома за день-то избегаешь больше и не заметишь. Лебедка бежала справа от меня светло, легко и своенравно. Она то блестела чистой своей гладью, то скрывалась из виду, и мне, откровенно говоря, становилось тревожно. Потом река снова выходила на открытую местность и плавно несла свои стеклянные струи, пока не собралась в запруду перед старой мельницей. Такой широкой воды я еще не видел. Много лет спустя, впервые оказавшись на берегу моря, я испытал точно такое же чувство изумления и восторга, преклонения и боязни перед всесилием воды. Я подошел к мельнице. Вода тяжелым потоком падала на колесо, проворачивала его, грохотала и брызгала и под конец бросалась со слани в омут, в седой кипящий водоворот, смотреть на который было заманчиво и страшно. Мельница сотрясалась тяжело и глухо, привод натужно скрипел, жернов грохотал, растирая зерно и превращая его в муку. Мельница пылила помолом, а Лебедка после омута вдруг сразу сделалась узкой, тихой и неказистой.

Я отошел уже на версту, а мельничный шум все еще стоял в ушах. Я долго и с трудом поднимался на Ленивую гору, на самой вершине которой виднелась деревня Липовка, и порядочно-таки устал.

И тут, как только поднялся на высоту, увидел вдали церковь. Стояла она на пригорке, и, казалось, отовсюду ее было видно.

— Ох ты, — прошептал я, почувствовав, как замирает дух от того, что я увидел.

С бугра церковь смотрелась в запруду реки. Подумалось, что она приветливо встречает меня всем своим радостным, нарядным видом.

«Умели же прежде вписывать такие сооружения в природу, будто они сами вырастали на самом видном месте», — думаю я сейчас. Пестрая, яркая, блестевшая под солнцем, издали церковь была похожа на сказочные цветущие кусты. Золотоглавая и веселая, она стояла на пригорке точно шутя и улыбалась мне, будто с озорством освещая меня своим светом. Она вдалеке возникла передо мной и овладела моим сознанием как игрушка, как нечаянный подарок. Она появилась неожиданно на изгибе реки, на повороте дороги. Я задохнулся от удивления и долго стоял, боясь пошевелиться. Так вот она какая, церковь, чей звон я слышал не раз, взбегая на Пугу!

Когда я смотрел на церковь, раздался звон, торжественный и празднично красивый. Он тоже начался неожиданно для меня. Я смотрел, слушал и не понимал, откуда льются звуки: то ли из-под глав, то ли из окон, то ли из каменных стен.

Когда звон прекратился, я легко побежал навстречу селу. Недаром говорят, что в гору семеро тянут, а с горы и один столкнет. Я скатился с горы и, когда понял, что мне опять придется подыматься на пригорок, где начиналось село, сел прямо на дорогу, чтобы перевести дыхание.

Когда я вошел в село, меня удивило обилие домов. Они шли не только вдоль улицы, по которой я пришел. Дома были повсюду: деревянные, каменные, крытые соломой, тесом и железом. Между домами шли и ехали люди. Такого огромного количества народа я никогда не видел. Мимо меня проезжали на телегах, тарантасах дрожках и бричках.

В растерянности я прижался к дому. Из распахнутого окна, под которым я наблюдал за происходящим вокруг, на меня пахнуло чем-то жарким. В окне надо мной, прямо над головой, кто-то появился и окликнул меня:

— Ты что тут притаился?

Я повернулся к окну и увидел между цветами молодую женщину.

— Я-то? — привычно спросил я.

— Да, ты-то.

— Я-то ничего, — ответил я.

— А что ты здесь делаешь?

— Дак ведь к отцу иду, в больницу. Да и на село-то посмотреть больно хотца.

— А что с отцом-то?

— Да ему, мама говорит, руки и ноги отпилили. Как чурка лежит. Не слышала?

— Нет, не слышала.

— Дак ведь как же? Он коммуну в Содомове ездил организовывать. А его ночью кулаки подстрелили.

— Ты смотри-ко, что делается, — произнесла женщина.

В окне появилась старуха, подошел мужик. Все окно загородили.

— А много вас у него осталось? — спросила женщина, будто отца уже не было в живых.

— В семье-то много вас, поди, эких-то? — спросила и старуха.

— Семеро. Дак ведь Иван и Василей-то уже совсем мужики. Пашут. Прошлым летом дед умер. Бабушка еще жива. Она говорит, смерть ее заблудилась, вот на отца-то и наткнулась вместо нее.

— А откуда ты? — спросил мужик.

— С Малого Перелаза.

— А-а-а, — не то равнодушно, не то насмешливо произнес мужик. — Это из коммуны, что ли?

— Из коммуны «Красный Перелаз», — сказал я гордо.

Но мужик, видимо, не склонен был продолжать разговор, а, захлопывая окно, крикнул:

— Ну, баба, давай поедим, что ли?

Мне так хотелось рассказать им, что у меня отец — мужик смелый, что он герой, что в него стреляли потому, что он новой жизни хотел для всех.

Я отошел от окна, вышел на дорогу и, опасливо вздрагивая при каждом крике проезжавших мимо мужиков, взял курс на церковь, которая при ближайшем рассмотрении оказалась огромной. Крест на самой верхушке упирался в небо, в самые облака.

Когда я, запрокинув голову, рассматривал крест, мужик подошел ко мне сзади, взял меня за плечи так, что я почувствовал в нем немалую силу, и сказал:

— Гляди на церкву-то, парнечек, гляди, пока не разломали.

Я испугался мужика, а тот попытался успокоить меня:

— Ну, че испугался-то, дурачок? Погляди, погляди, может, запомнишь. Скоро ломать будут.

Мне непонятно было, как такую громадину можно сломать!

На широченной площади около церкви шумел народ, Я сразу догадался, что невиданное сборище людей, лошадей и повозок и есть базар, о котором так часто говорили в деревне.

Я смело направился в самую гущу. В такой толчее разве можно увидеть человека? Казалось, никому ни до кого дела нет. Каждый занят собой. И знакомых — никого.

Кругом шла оживленная торговля. Я уже знал из рассказов бабки Парашкевы, что сюда сходились и съезжались в базарные дни недели люди для купли и продажи разного товара, особенно жизненных припасов.

Я много слышал о базаре от бабки Парашкевы. Но суждения ее были крайне противоречивы, и я это давно замечал.

То о базаре она говорила как о чем-то серьезном, требующем большого ума и сноровки, стоящем выше желаний человека.

— Базар на ум наведет, он ума даст, — говорила она.

— На базар ехать, с собой цены не возить, — поучала она.

Когда кто-то долго возился, увязывая, упаковывая тщательно что-то в дорогу, она говорила:

— Да ладно уж больно-то стараться. Не на базар, сойдет и так, как ни навязал.

Дескать, недалеко ехать, и так довезешь. В то же время, когда она собиралась на базар, а мы готовились к этой поездке (собирали грибы, ягоды, веяли зерно, Иван плел лапти), бабка Парашкева говорила совсем обратное и торопила нас:

— Да ладно, не куда-нибудь. На базар — как ни навязал.

И вот он передо мной, настоящий базар. Он поразил меня так, что я на какое-то время забыл, зачем шел семь верст, куда торопился. И больница и отец куда-то отошли, и я забыл о них, войдя в эту подвижную, говорящую, спорящую и смеющуюся невиданную массу народа.

Вот мужик хлопает по заду корову, хвалит ее, трогает вымя, а та мотает согласно головой, будто понимает, что ее хвалят, и не понимает, что ее продают, а на рогах ее накручен обрывок веревки. Так с этой веревкой ее и отдадут.

Вот мужики обступают лошадь. У нее смотрят зубы, осматривают копыта, холку. И она будет продана вместе с недоуздком. Лошадь нравится всем. Атмосфера рынка будоражит ее, она вздрагивает, похрапывает, и это делает ее моложе и красивее, чем она была дома. Я в лошадях знаю толк.

— Ну, дак что, покупаешь? — спрашивает хозяин бодро, уверенный, что торг завершается.

— Дак ведь купить что вошь убить, — ищет путей для отхода вероятный покупатель.

Мне становится жалко хозяина — видно, ему очень хочется продать, поэтому он снова начинает дергать и взбадривать мерина, который, по всей видимости, уже порядочно устал на базаре.

— Ты не бойся, не прошибешь. За такую-то цену с руками потом оторвут.

Покупатель снова начинает ощупывать животное и говорит как бы про себя:

— Дак ведь, если прошибешь, то потом-то что с ей делать будешь? Продать-то ведь как блоху поймать. Вишь, ты с утра стоишь, — обращается он к хозяину, — а много ли продал? Рази за экую-то цену потом кто возьмет ее?

Хозяин вытаскивает бутыль с самогоном.

— На, ненасытные твои толы! — кричит он обиженно на покупателя. — Залейся, в придачу даю.

У покупателя при виде бутылки с мутной жидкостью глаза разгораются, и он начинает отсчитывать деньги неторопливо и слюнявя пальцы.

В другом месте мужик с горшком стоит и торгуется с мужиком, у которого в мешке мука.

— Почем горшок? — спрашивает владелец муки.

— Дак ведь насыпь по край мукой, и горшок твой.

— Да-а-а. Уж больно он у тебя велик, горшок-то.

— А ты что, обычая не знаешь?

Мужик с мукой берет горшок, сыплет в него муку. В мешке заметно убавилось. Хозяин горшка забирает муку, высыпает осторожно ее в свои мешок, долго стучит по горшку, чтобы вся мука осыпалась.

— Горшок разобьешь.

— Не бойсь.

Вот мужики, выпив по случаю купли-продажи, идут как друзья, обнявшись, и один другого уверяет:

— Будьте благонадежны, я вас не омману.

Я поражен зрелищем базара. «Господи, есть же счастливые люди. Как интересно», — думаю я. Если бы я жил здесь, в Большом Перелазе, я бы с базара не уходил, уж я бы на все это смотрел — не насмотрелся.

«Как в киятре», — думаю я и вспоминаю бабку Парашкеву, которая любит так выражаться.

И вдруг вспоминаю отца, который лежит сейчас в больнице и, поди, ждет не дождется, когда же я к нему приду.

Выйдя из толчеи базара, я увидел белый дом со множеством больших окон, в два этажа, крытый железом. Я понял, что это больница, и стало страшно. Я оробел и, озираясь по сторонам, подошел к ней. С трудом открыл тугую дверь. Тяжелые кирпичи, подвешенные на веревке, захлопнули ее за мной со страшной силой. В коридоре было много народу.

Мне сказали, что отец в девятой палате на втором этаже. Со страхом (а вдруг лестница не выдержит моего веса) я осторожно взобрался наверх, крепко держась за поручни (они почему-то показались мне надежнее, чем скрипучие ступеньки), нашел девятую палату, и уже там мне сказали, что отца опять увезли на операцию, а в палату не допустили.

Я вышел и сел в коридоре. Вдоль стен на таких же белых скамейках сидели больные и посетители. Все что-то жевали, оживленно разговаривали, и многие плакали. Лишь на один миг все замолкли, когда в коридоре появился мужик в белом халате.

— Фершал, фершал идет, — тревожно заговорили кругом.

Мужик, сидевший напротив, вскочил и перегородил ему дорогу, поспешно раскрыл мешок, вытащил из него что-то тяжелое, завернутое в тряпку.

— Вот, батюшка, — сказал он умоляюще, с надеждой и одновременно опасаясь, что тот может отказать, — прими благодарность нашу скромную.

Фельдшер остановился, пристально посмотрел на мужика, поправил очки.

— Ну что, — сказал он, — взяток не берем, а благодарности принимаем.

Мужик отошел. К фельдшеру приблизилась баба и что-то стала сквозь рыдания говорить. Он тихо успокаивает ее:

— Ты подумай сама, матушка. Человек-то ведь не бочка. Его по ладам не соберешь. Обручами не свяжешь.

— Так нечто умрет? — спрашивает баба. — Я ведь че-нито собрала бы тебе. Че продала бы, не сумлевайся.

Фельдшер торопливо уходит, ничего не ответив, а баба остается стоять и вслед фельдшеру говорит беззлобно:

— Ишь как отъелся — бочка бочкой. Че ему мужик-то больной да баба старая?

Рядом со мной на скамейку усаживаются старик и старуха и продолжают старый разговор, начатый, видно, еще до больницы.

— Дак ведь у меня, бают, бронхии какие-то, — шепчет старуха. — Бают, дыхи опускаются, потому не работают эти бронхии-то. Вот и задыхаюсь совсем.

— А у меня бельмо, затмение в глазу-то. Напридумают, ироды. Так, говорят, этот туск в зрачке можно ножом или иголкой выковырнуть. Не слышала?

Я жду, когда привезут отца после операции, и не могу отвести взгляда от мужика с бельмом. Страшно, и в то же время не могу оторваться от его мутного светлого глаза.

Баба успокаивает его:

— Ниче, Аким, бельморез привезут и сделают тебе глаз бастее старого. Я ведь еще девкой помню, какие у тебя глаза-то были. У-у-ух!

— А может, у меня темная вода? — рассуждает сам с собой старик. — Бог ее знает. Она, говорят, неизлечимая.

— А ты, Аким, помнишь Микиту конкинского? — начинает снова успокаивать его баба. — Дак у него был заячий глаз. Глаз-то у него совсем выпучился, на нитке на одной висел, поди. Помнишь?

— Да ведь как не помнить!

— Дак он попил чего-то, и нате вам — глаз внутрь ушел и лучше старого стал.

— Не-е-ет, — не веря ей, говорит мужик, — никто горя не вкусит, пока своя вошь не укусит.

— Ну, ты уж, Аким, больно-то не убивайся. Боли-то дай волю, дак, полежав, да умрешь. У меня ведь тоже, мотри, не ахти как. А ничего. Ежедень бьет лихорадка. Трясет. А ничего, живу. И мужик недоволен: кому я больная-то нужна? А ничего, живу. Иной раз, глядишь, и отпустит. Вот тоды радостей-то переживешь! Правда, тот здоровье знает, кто болен бывает. Да что и говорить, телесного-то здоровья нет лучше радости.

В это время провезли отца. Я вскочил со скамейки и, всматриваясь в него, только заметил, что он похудел, усох, стал маленьким и жалким, совсем на отца моего не похож и лежит будто мертвый. Мне стало жутко. Отца ввезли в палату и со стуком захлопнули дверь. Я хотел было бежать туда, но не пустили.

— Отец-то твой белей белья стал, — сказал мне больной старик, появление которого рядом я сначала не заметил.

Ему, видимо, хотелось хоть с кем-нибудь поговорить, поэтому он обратился ко мне.

— Каково дорогое здоровьице ваше? — спросил он меня.

— А мне че может быть? — удивился я.

— Да мало ли что. Мог простудиться. На гвоздь наступить голой ногой. У меня вот горло болит. Ни есть, ни пить. Умру, видно, скоро. Говорят, нарыв какой-то. К смерти, не иначе. Весь организм в нагноение пришел. Так и влачу дни свои. Как тя звать-то?

— Ефим.

— Плохо, брат Ефим, когда старое по-старому, а вновь ничего. Вот тягостно годы-то и доживаю. Это уже не жизнь.

— Так уж неужели и надежд никаких? — спрашиваю я старика, а сам глаз не отрываю от двери, в которую отца провезли.

— Какие надежды? Что прошло, в воду ушло. Кабы надежды! Так вот постылую жизнь свою заканчиваю. Эх, кабы хоть какие надежды! Надеючись-то, кобыла и в дровни лягает…

Но вот дверь открылась, и вышла оттуда баба, вся одетая в белое, на халате расплывшиеся пятна крови. Я встал.

— Тетушка, — спросил я ее, — а к Егору Перелазову можно взойти-то?

— Нельзя туда, — ответила она и прошла по коридору и в дверь.

Я продолжал стоять, пока она не вернулась. Заметив меня, она сказала:

— Ну, дак ты че ждешь-то? Не пустят тебя к ему. Не до тебя им. Вишь, кровищи-то сколько!

Она подошла к двери девятой палаты, обернулась и опять сказала:

— Иди, че сидишь-то?

И я пошел. Прошел по коридору, вышел на лестницу. Теперь уже было не страшно, если она обвалится. «А как же отец-то? — думал я. — Так и не узнает, что я приходил, так и не услышит меня? Может, помрет и не узнает, что я был? А как же, разве неправду говорили, что фершал из губернии приедет? Раз кровища льет, значит, не приехал фершал?»

Я не заметил, как прошел мимо утихшего и будто замершего базара. Поднявшись на бугор у Липова, остановился и посмотрел на церковь. Она уже не блестела и не горела всеми своими золотыми луковицами, а будто плакала и стояла печальная и одинокая.

С Ленивой горы я сбежал быстро, но на беду не заметил поворота у Бычих на мост и, пройдя всю деревню, пошел по дороге, которая совершенно неожиданно исчезла куда-то, пропала. «Что-то, — подумал я, — этих лугов, на которых я оказался, не припомню». Я чувствовал, как под ногами качается земля. Где-то у леса впереди я увидел дорогу и, обрадовавшись, решил напрямик пробиваться к ней. Я понял, что заблудился, но не испугался: дорога куда-нибудь выведет. В болоте было сыро. Мне бы сразу повернуть назад, но словно какая-то сила тянула меня к дороге, которая виднелась у выхода из болота, на противоположном берегу. Потом я понял, что это зимник. Зимой по нему ездили в лес, а весной бросили. Я шел по трясине, или, как у нас такие места называли, по ходуну. Жижа покрылась зыбкой корой и со временем поросла довольно высокой, плотной, ровной ярко-зеленой травой. Мне, по мере того как я шел по этой траве, становилось все страшнее и страшнее.

И тут я услышал крик.

— Куда тя понесло? — кричали мне с берега.

Я со страху будто отяжелел, повернулся на крик и понял, что болото мало-помалу засасывает меня, будто вбирает в себя.

— Не стой! Ложись! — кричали мне мужики.

Я лег. Два мужика быстро и легко, видно не первый раз, подбежали поближе, бросили жердь, и я пополз по ней на животе. Хорошо, что жердь была гладкая.

— Иди к сугорку! Легче бежи, не провалишься! Держи правее! — кричали мне мужики, когда я прополз до конца.

Я подбежал к пригорку, встал на твердую землю и увидел, как мужики легко и бесшумно тоже выскочили на сухое. Тогда, не сумев сдержать себя, я пустился в рев.

— Не веньгай, не робенок! — прикрикнул один из мужиков, и я замолк.

Мужики привели меня в избу, раздели, начали разогревать.

— Чьих ты? — спросила баба.

Я не понял.

— Ну, как ты прозываешься?

— Из коммуны я. Егора Перелазова.

Бабы принялись всячески жалеть меня. Называли сиротинкой.

— Бишь ведь куда тебя занесло. Гнилого болота и черт боится. А почто ты не кричал?

— Дак ведь от страху-то я обезмолвел совсем, — оправдывался я. — Хочу кричать, а голосу нет.

Я был рад, что попал к хорошим людям. Добрым словом и бездомный богат.

Между тем мужик спрашивал другого:

— Как в этом году лед-то?

— Дак ведь видел я лед-то в омуте на Большом Перелазе. Не тает совсем, а тонет.

— Господи, опять год будет тяжелый.

Я согрелся на печи, начал шевелиться.

— Иди с пецки в дом! — крикнула мне старуха.

Я слез с печки, встал рядом.

— Полно стоять-то, иди к столу.

Я и эту команду выполнил охотно.

— Ты че босым ногам ходишь? — спросила старуха.

Кто-то бросил мне чуни — веревочные тапочки, в которых мужики обычно пашут. Я надел их, ногам стало теплее.

— Кушать-то, верно, хотца? — опять спросила старуха.

Я начал отнекиваться. Тогда старик указал:

— Давай, баба, чугун. Рази в коммуне поесть дадут? Тамоди кобыл едят, говорят. Вцорась парень сказывал, внук мой.

Баба вытащила из печки чугун, налила щей в блюдо. Я боролся с собой, как мог. Наброситься на еду, — значит, подтвердить, что в коммуне голодно живут, не есть вовсе — до дому не дойти.

— Ешь, ешь, парнецек, щей много, — говорила старуха.

— А живете-то вы где? — спросил старик. — Говорят, у вас даже избы-то ни у кого своей нет.

— А у нас фатера, — с гордостью ответил я.

— А это что такое — хватера?

— Фатера, говорю. Ну, комната в большом доме. У нас и нужник в доме.

— А это что такое?

— Ну, значит, мы на улицу до ветру за этим делом али в хлев не бегаем.

— Да ну? А как же?

— А комната такая есть с ямой.

— Не может быть. Вот чудеса-то! А потом это куда?

— В бочке Митя Ососкин на поле вывозит.

Один мужик, оказывается, в городе бывал. Он подтвердил, что я правду говорю, и даже помог мне объяснить все:

— Ну, на дроги бочка ставится, как в пожарной, ну и на лошади везут в поле, а там разливают.

— Да ну?

— Вот те и ну. За эту бочку даже деньги хозяину платят.

Старик всмотрелся в меня и переспросил вдруг:

— Так чьих ты, говоришь?

— Егора Ефимовича Перелазова.

— Господи! — изумился старик. — Егорка Перелазов! Дак ведь он чуть было на моей дочери, на Анне, смолоду-то не женился. Дак и что, он жив еще?

— Жив, — еле произнес я и заплакал.

Старик возмутился и, гладя меня по голове, что еще более настраивало на рев, проговорил:

— И куда токо государство смотрит! Убивают людей и ответа никакого не несут. И, кажись бы, он за себя старался. Во мужик-то какой был! Вот им бы веревку на шею за такое баловство.

Но тут мужик помоложе поправил его:

— Их всех вместях надо повесить давно.

— А на цево это? — спросила баба.

— Я говорю, вместях их надо — и Егора, отца твоего, и того, кто стрелял в него, вместях на веревку.

— Эх, парень, — возразил ему старик. — Не укусывала тебя своя блоха ишо. Не видал ты горя, нужи не знал, коли так говоришь.

— Дак ведь я о чем говорю? Всяк сам себя любит. Рубаха-то к телу близка, а подоплека ближе. Вот что я говорю. Всяк свое защищает. А нам-то от того че? У них на Малом Перелазе Степу Миколина раскулачили. А он только каменный дом построил. Дак рази не жалко хоромы-то такой? Тут стрелять хоть в кого будешь. А теперь, говорят, этот дом-то на кирпичи разобрать хотели. А он на кирпич-то не разбирается, так просто разбили не за здорово живешь… А?

В это время все услышали, что кто-то подъехал верхом к дому. Лошадь фыркала. Когда дверь отворилась, я увидел Ивана, моего старшего брата, и сердце мое опустилось.

— Здорово живем, хозяева! — провозгласил он. — Беглеца нашего не видели? Говорят, у вас. Целый день ищем. С утра пропал.

Я вышел виновато из-за стола.

— Дак ведь сядь, посиди, гостем будешь, — предложил Ивану старик. — Вишь ветер-то какой. Озяб, наверно. И но рюмочке можно было бы.

— Нет, не могу, — отказался Иван.

— Ну гляди, — не настаивал старик.

Старуха сказала Ивану:

— А вы бы ведь отцу-то це сделали? Знаешь, поди, растение такое есть, татарином называется. Дак вот народ заговаривает на нем це хоть: кровь, цервей в брюхе, лихорадку. Пригни и прикрути стебель-то, только не сломай, и скажи: «Изведешь, дак отпущу; не изведешь, дак с корнем оторву». Коли отец-то подымется с постели, тоды иди в поле и отпусти татарник-то, развяжи.

Иван пообещал все так и сделать, и мы вышли из дома.

— Видишь, дорога к нам задь дому прошла, — указал мне Иван, — а ты вдоль деревни ударился, вот и заблудился.

На улице Иван сел на лошадь, и мы тронулись. Я шел впереди, за мной на лошади Иван. Он разговаривал со мной по-доброму, опасаясь, видимо, что я со страху куда-нибудь убегу. Я был под конвоем.

Мы идем не быстро, Иван не торопит меня. Мало-помалу меркнет свет в небесах. Мы идем мелколесьем, кое-где сокращаем путь и пробираемся по топям, где сохнет осока, — боимся, что стемнеет. Когда углубляемся в еловый лес, наступают сумерки и становится страшно. И рядом с нами, будто привязанная, мелькает сорока. Она сверкает своим пестрым черно-белым оперением. Иногда она пропадает. Тогда сердце мое заполняется недобрыми предчувствиями. Мы продолжаем идти, и снова рядом с нами летит сорока со своим длинным хвостом, облетает перелески. В лесу становится еще темнее. Лошадь у Ивана начинает спотыкаться, испуганно фыркать и дико озираться. Иван ругается на нее и каждый раз по-разному:

— Ну ты, слепая!..

— Че, толы-то ослепли, что ли?

Я чувствую усталость и начинаю потихоньку хныкать. Когда показались огни коммуны, Иван спешился. Теперь ему бояться нечего. Убегать мне уже некуда, да и сил нет. И тут-то он устраивает мне хорошую лупцовку.

Когда мы входим во двор коммуны, Санька бросается ко мне на шею и с восторгом сообщает, что мы переезжаем жить в Большой Перелаз. От душевного потрясения и радости я не могу вымолвить ни слова. Иван деловито заводит в стойло лошадь и кричит мне:

— Ну, пошли, беглец, мама ужинать ждет!

Отец мой долгое время лежал в больнице. Когда начал выздоравливать, мама решила нанять портных, чтобы к его возвращению обшить всю семью. Отцу — тулуп из овчины, крытый материалом, Ивану — кафтан верхний, запашной, с косым воротом, остальным кому что — рубахи, пиджаки, брюки, сарафаны и юбки.

Портной оказался красивым и бедовым мужиком. Жена его была хромая черноволосая женщина с огромными глазами, казалось, чем-то напуганная.

Мама, Иван, бабка Парашкева, с одной стороны, портной и его жена — с другой говорили, что и как шить, чем покрывать, как раскроить и во сколько это обойдется. Договорились, что портной и его жена весь месяц будут жить и питаться у нас.

Портной вел разговор умело. Убеждая, что надо шить кафтан с борами, а не гладкий, он говорил:

— Мы же за боры не берем. Это как бы на придачу.

Его слова действовали безотказно. Предлагая шить долгополый кафтан, портной шутил:

— Окоротишь, так не воротишь. Из большого завсе выкроишь, а из малого зубами не натянешь. Подумай-ко. Пошевели мозгами-то.

И этот совет принимался. Когда спор заходил об оплате, портной говорил:

— Ленивый дважды ходит, а скупой дважды платит. Нечто не знаешь?

Торговались, надо ли крыть кафтан сукном.

— Всего дороже честь сытая да изба крытая, — весело говорил портной, уговаривая обязательно крыть.

Решали, сколько материи пойдет.

— На меня идет четыре аршина, — пытался доказать Иван.

Портной доставал аршин, ловко прикидывал и убеждал, что на такого молодца, как Иван, пойдет не менее пяти.

— Дак ведь эдакой кафтан не по нашим плечам, — возражала мама. — Уж больно много идет.

— А что сделаешь? — успокаивал ее портной. — Без клиньев кафтана не сошьешь.

В конце концов мама приняла все условия, которые он выдвигал. Договорились, что мне будут шить две косоворотки — одну из синего крашеного и лощеного холста, другую из бумазеи.

В разговоре с мамой, Иваном и бабкой Парашкевой портной показывал, что он не простой деревенский швец, что он живал и в городах, и у богатых людей, не чета другим. Поэтому он красноречием своим легко подавлял всех наших.

— У вас же деревенский холст, простое полотно, что с него? — говорил он. — Вот если бы кринолин был (ткань из конского волоса), я бы вам, бабы, юбок с фижмами понашил, ходили бы как барыни. Хотя в посконной пряже против льняной и более крепи, но красы такой нет.

Мама и бабка Парашкева поддакивали и кивали головами.

Когда, обо всем договорившись, портной и его жена уехали, разговоры о них в доме еще долго не затихали.

— Нет таких воров, как портные, — говорила бабка Парашкева. — Кто не знает, что они пьют и едят готовое, а носят краденое.

В другой раз она ворчала:

— Зна-а-аю я их, им лишь бы мерку снять да задаток взять. Вот ведь живут: не жнут, а хлеб жуют. А если и жнут, дак где не сеяли.

Даже ночью бабка Парашкева не могла отойти:

— Он чистый разбойник с большой дороги. А уж она-то страшнее того, вылитая цыганка. Ох, хлебнем мы с ней горюшка. Того и гляди по миру пустит. Это еще хорошо, что Егор в больнице лежит.

— А че уж ты, мамаша, так-то? — упрекала ее мама.

— Дак ведь больно он на баб-то на таких падок был, грешный, — объясняла бабка Парашкева.

Я, конечно, понимал, что речь идет о моем отце.

На следующий день портные приехали с утра. Жена портного мерки со всех сняла. Потом, под вечер, муж кроить начал. Весь следующий день опять кроил.

— Швецу гривна, а закройщику рубль, — говорил портной и подмигивал мне, подчеркивая свою главную роль во всем этом деле.

С того дня начались засидки. Жена портного работала весь день, а потом и при лампе, муж ее бродил по деревне, искал, где бы выпить за чужой счет.

С бабьего лета вплоть до предзимья в комнате был разгром: всюду лежали и валялись нитки, куски материи, кудель, обрезки овчины.

Бабка Парашкева то и дело толклась между портным и его женой, а потом, втайне от них, так объясняла свое поведение:

— На аршин обмерять грешно, а на ножницах — бог велел. Только на кройке и унести-то. А то когда же?

Портной отлично понимал замыслы бабки Парашкевы и объяснял ей:

— Добрый портной с запасом шьет. Не бойся, бабка, не омману.

Портной любил похвастаться, говорил всем одно и то же, любуясь своей профессией:

— Я из урода красавца сделаю. Там убавишь, а тут прибавишь да кудельки подставишь, и куда с добром. Ну и надо правду сказать, дело ответственное. Неверно раскроишь, так потом не распорешь. Отрезано так отрезано. Это ведь говорят только, кто не знает: дескать, крой да песни пой. Смотри, потом шить начнешь, так от песен тех наплачешься. Это тебе не лапти плести. Соображение надо иметь.

Однажды бабка Парашкева бросила аршин на кровать. Портной напугал ее до смерти:

— Что ты, бабка, делаешь? Нечто ты не православная? Да рази аршин на кровать класть можно? Покойник будет.

Бабка Парашкева так и села, от страха ноги подкосились, а портной с этого момента и над ней приобрел незримую власть.

Когда все вещи были раскроены, портной исчез. Уезжая, сказал:

— Ну, сейчас она и без меня управится.

Его долго не было. Бабка Парашкева спрашивала жену портного:

— А где твой мужик-то?

— Дак ведь где ему быть? Наши портные шьют деревянной иглой.

— Как это?

— Непонятно? По дорогам грабят. А чем еще мужики наши могут заниматься? Че еще они умеют делать-то?

— Так кого же они грабят-то? — испуганно спрашивала бабка Парашкева.

А та спокойно отвечала, лишь глаза ее большие смеялись:

— Дак церкви грабят да колокольни кроют.

Вскоре и бабка Парашкева смеялась, и я тоже.

Мне не понравилась эта странная женщина. Я не мог ни на минуту забыть ее хромоту. Было почему-то страшно. А бабка Парашкева о ней много рассуждала.

— Видно, хорошая она больно баба-то, — говорила она теперь о жене портного, — коли мужик такой взял. И на вид баской, и говорит как по писаному, и деньги, видно, заработать умеет.

Разведав все, бабка Парашкева рассказывала нам, что хромая жена портного долго просидела в девках:

— Вишь, какая небаская, а уж больно умна. Вот парни-то глупые и боялись. Умная-то баба тоже не больно желанна бывает.

Другой раз бабка Парашкева говорила, что господь вознаградил жену портного за хромоту многими достоинствами.

— Ты погли, обращением-то она какова. Ты только вглядись в лицо ее, да и в облик весь. Не-е-ет, баба куда с добром.

Дарья — так звали жену портного — работала споро. Все у нее кипело в руках. Вот она гладит сшитую вещь. Утюг фыркает. Она брызгает водой на материал, и все это делается так, что не оторвешь взгляда.

Иногда она подзывала меня к себе и давала задание:

— Видишь, ножницы жуют. Как бабка Парашкева твоя, шамкают. Только материю мнут. На-ко, подточи.

Я беру брусок, начинаю точить. Дарья смотрит, я стараюсь до пота.

— Мотри язык не откуси, Ефимка, — смеется она.

Когда ножницы готовы, она берет их, пробует на палец, берет другие ножницы и говорит:

— Ефимушка, на-ко еще эти наладь. Вишь, они заедают.

Я беру ножницы, смотрю: полоса задевает за полосу. Старательно отгибаю их, точу бруском и отдаю Дарье свою работу.

Но вот новая рубаха готова. Примеряя ее на мне, Дарья строго говорит:

— Не верти головой. Татарам продадут.

Мне приятно. Бумазея, плотная, мягкая, ворсистая с исподу, теплая, хорошо ложилась на голое тело и радовала меня.

— Впору, как вылита по нем, — говорит Дарья, радуясь вместе со мной. — Ну вот, хоть теперь износи, хоть на праздник побереги.

Конечно, потом я долго с нескрываемым удовольствием носил эту рубаху по праздникам и гордился ею.

Вскоре получилось так, что мы с теткой Дарьей подружились. Я с легким сердцем прибегал из школы, где учился в четвертом классе. Ходил, как всегда, нечесаный. Дарья замечала это и кричала мне:

— Эй, шпынь трава, поезжай по дрова!

Я понимал ее шутку, тщательно чесал голову частым костяным гребешком, слюнявил ладони и укладывал, приглаживал волосы, которые торчали в разные стороны упрямо и неряшливо. Я чувствовал, как в моем сердце возникает желание понравиться.

— Тетя Дарья, дайте мне иголку, — просил я, чтобы пришить оторвавшуюся пуговицу.

— Была игла, да спать легла, — отвечала она мне и спрашивала: — Что опять оторвал?

— Пуговицу.

— Покажи где.

Я показывал. Она командовала:

— Снимай рубаху.

Я выполнял ее команду и стоял перед ней, стесняясь своего тщедушного тела. Дарья видела, что пуговица оторвана вместе с мясом. Она вдевала нитку в иголку и начинала зашивать рубашку. По тому, как она вытягивала нитку при каждом стежке, я догадывался, что эта работа радует ее. Короткие рукава ее кофты обнажали красивые руки, белые и полные, с ямочками на локтях. Обычно у баб руки красные, заскорузлые и натруженные.

Дарья ловко пришивала пуговицу и говорила мне, подавая рубаху:

— Дай бог с радостью износить.

Видно, это была очень добрая, а значит, хорошая женщина. Самой своей добротой она превосходила всех, кого я знал.

Дарья говорила маме, кивая на меня:

— Этот у тебя, Серафима, изо всех один. И что за парень такой!

— А чем уж он такой-то? — удивленно спрашивала мама. — У меня все один к одному. Все такие.

Я знал: мама довольна, что Дарья из всех выделила меня, — она тоже любила меня больше всех. Только она хотела показать, что для нее все равны. Но Дарья поясняла свою мысль:

— О, нет. Вот аршин для сукна, а кувшин для вина. Поняла, о чем я говорю? Что к чему пригодно. Этот у тебя в деревне не будет жить. Он далеко от тебя уйдет, в городе жить будет.

— Дак ведь уйти-то все могут, — говорила мама.

— Не-е-ет, — возражала Дарья, — этот у тебя особых статей. Хочешь, я погадаю на него?

Дарья брала мою руку, поворачивала ее ладонью вверх, разглядывала и говорила, будто пела:

— Вишь, они какие, линии-то у тебя. По ним все видно. Вишь, будто корни у хорошего дерева. О, я всю жизнь твою наперед вижу. И жить ты будешь восемьдесят шесть лет. До возраста бабки Парашкевы. И никто тебя не убьет, не обворует, и проживешь ты все эти годы безо всякой хвори. И будет тебе во всем удача, и до самой смерти ты будешь молодым, как двухлетний петух. И будешь ты любить многих, и твоя любовь будет порождать любовь к тебе. И будешь ты счастливый, как никто.

У меня дух замирал.

— Ты уж, Дарьюшка, низойди к нашему убожеству, — просила, извинялась мама.

— Дак ведь какое у вас убожество? — спрашивала и тем самым не соглашалась с мамой Дарья. Смотрела на меня и продолжала: — Ишь у тебя их сколько! А что он, изорва, что ли, какой? Лохмотник? Или необизорный ходит? Не-е-ет!

Она умела выразить нежность к человеку, которого любила, одновременно и взглядом, и интонацией, и жестом. Я при этих ее словах снова думал о своей внешности.

— Ты погляди на него. Не козырнет парень, а мастист. До чего же басок да умен!

У меня при этих словах сердце останавливалось, и весь я замирал, будто заяц, когда его в поле напугает кто-то.

Как-то, глядя на Дарью, сидящую на лавке, я обнаружил, что одна нога ее не достает до пола, и смутился оттого, что Дарья заметила мой взгляд. Дрожащей рукой она изменила положение ноги так, что та коснулась пола. Я еще больше покраснел. Она посмотрела на меня так, что и движения и поза ее показались мне исполненными скрытого смысла. Во взгляде ее были нежность и благодарность. Безумные желания и дерзкие мысли промелькнули в моей голове и потом долго еще стучали в сердце, хоть я и старался их прогнать.

Однажды мама ушла на скотный двор (она работала дояркой). Я пришел из школы и застал Дарью спящей.

Ее поза поразила меня. Дарья спала по-особенному. Бабка Парашкева всегда лежала с открытым ртом, отец храпел, мама закрывала лицо. Дарья наслаждалась сном. Лицо и плечи ее были открыты. Известно, что красота плеч сохраняется у женщины дольше всего. А Дарье, насколько я могу сейчас представить, было тогда не больше сорока лет. И во сне она оставалась красивой. Ее грудь, резко очерченная тканью, то опускалась, то подымалась. Я подошел на цыпочках и долго смотрел, боясь пошевелиться. С юным трепетом рассматривал я Дарью как живописную картину — настолько она была хороша. «Боже мой, — думал я, — боже мой!»

Мама моя, которую я считал самой красивой в деревне, меркла перед этой женщиной. Мне было стыдно перед самим собой оттого, что я предаю маму, но был не в силах отогнать от себя наваждение.

Наконец Дарья почувствовала мое присутствие и испуганно вскочила.

— Ты че, Ефимушка? — спросила она, села на кровати и привлекла меня к себе.

Я смотрел на Дарью с обожанием и покорностью. Увидел блеск черных огромных глаз.

А Дарья говорила:

— Мне бы, Ефимка, такого сына, как ты. Мне бы, господи, ничего не надо было, кроме этакой радости да блаженства. Уж я бы тебя любила. И жил бы ты у меня как утренняя заря.

Она перебирала мои пальцы, целовала уши и гладила волосы, а сама шептала:

— Мне бы такого сына, такого бы родного да сладкого. Ужели я недостойна, господи?

Дарья положила мою голову себе на колени, мягко перебирала пальцами волосы, чуть заметно гладила их. Я млел от прикосновения к ней. Слушал ее слова. Ощущал упругость и тепло ее сильных ног. Мне захотелось провести рукой по ее густым и блестящим волосам, ниспадающим ко мне, потрогать грудь и погладить ноги, как это делают мужики. А она говорила:

— Дай, господи, ему смысла и разума, дай ему твердости и мужества, будь с ним всегда.

Я хотел ответить ей, еще не зная, что можно сказать, и почувствовал, как сжимается горло, а от корней волос по мне бежит холодок. Тело мое наполнилось радостью и торжеством, и я почувствовал, что падаю. Сначала я испугался, потом, как это бывает в сновидении, полетел, испытывая наслаждение и страх.

И в это время как сквозь туман услышал далекий голос Дарьи:

— Ефимушка, ты что? Что с тобой, Ефимушка, кровинка моя?

Сжав зубы, чтобы как-то протиснуться сквозь охватившее меня головокружение, я поднялся с колен Дарьи, сполз с кровати и уселся на пол, съежившись и закрыв лицо руками.

Дарья продолжала успокаивать меня:

— Ты что, дурачок? Ефимушка, что с тобой, окстись!

Мне отчего-то стыдно, и я молчу. Не могу же я сказать, что люблю ее, что весь мир перевернулся, что меня коснулась тайна мужчины и женщины, из-за чего они тянутся друг к другу и что всегда почему-то скрывают. Еще какое-то время сладкая дрожь сотрясала меня и нежность, накопившаяся в моем сердце, выходила наружу.

А Дарья сидела и улыбалась мне, будто ничего не произошло.

Наконец я сел за стол и долго смотрел, как она шьет, перегрызает нитку, встает, ходит, причесывается — ждал, когда повторится и снова захватит меня то, что я испытал. Когда за столом она нагнулась надо мной, чтобы вздуть лампу, и я почувствовал ее близость, сердце мое отчаянно забилось. Дарья погрозила мне пальцем.

Вечером она сказала маме:

— Ну, Серафимушка, я уже догостилась до того, что надоела вам.

Мама успокаивала ее:

— Ну кому ты мешаешь? Работай себе.

Я видел, как они с мамой переглядываются и исподтишка бросают на меня многозначительные взгляды.

Бабка Парашкева, видя особое отношение Дарьи ко мне, говорила ей:

— Че ты его тискаешь? Своих пора иметь.

Дарья обиженно молчала.

Бабка Парашкева говорила с мамой о Дарье:

— Вот ведь бессовестная, живет и живет. Уж и не знаю, будет ли конец.

Я в эти дни часто уходил на сеновал. Уткнусь в сено и шепчу:

— Господи, пускай она останется, хоть немного.

В мыслях своих я старался уговорить Дарью остаться, с нежностью смотрел на нее, тыкался в грудь головой, гордился собственной дерзостью. Сладкие мечтания делали меня смелым. Я думал: вот подойду к маме, когда она будет одна, и спрошу: «Мама, можно я женюсь на Дарье?» — «Дак ведь что, — ответит мама, — я не возражаю, было бы ее согласие».

Но брак не состоялся. Приехал портной. Когда он вошел к нам, я вздрогнул.

На следующий день, видимо, наслушавшись разговоров, портной посадил меня на колени и сказал с задушевностью, на которую, как оказалось, был способен:

— Ты, Ефимка, парень умный и добрый. Мужик из тебя вышел бы хороший, но в тебе много простоты. Это ведь дурак всем правду показывает, на то он и дурак.

Я не понимал, куда он ведет.

— Дак ведь я о чем говорю, — разъяснил он мне, — уж больно тебе моя Дарья, я слышал, поглянулась.

Меня бросило в жар от этих слов, и я кивнул.

— Ты парень с понятием, поэтому я тебе скажу. Вот вырастешь и будешь как я, — при этих словах он ткнул себе пальцем в грудь, — так вот тогда такую Дарью найдешь себе, я те дам. Все ахнут. Поэтому ты не торопись.

Портной закурил, пустил дым мне в лицо, усмехнулся и продолжал:

— Ты вообще баб опасайся. О-о-ох, беды от них сколько. Вот увидишь такую и прилепишься к ней. Отца и мать свою оставишь. Нож в руки возьмешь и на большую дорогу выйдешь, лишь бы только ей угодить. О-о-ох, строгость нужна с ними.

Он курил, пускал колечками дым и продолжал говорить:

— Особенно бойся красивых. Мы, мужики, падки на них. А ведь если баба уж больно баска, так внутри у ней черт сидит.

Так портной старательно и небезуспешно пытался опустить меня на землю. Я слушал внимательно, и мне отчего-то хотелось плакать.

В день отъезда портной обошел всю деревню и напился как свинья. Он валялся на полу.

Дарья показала мне на него и проговорила:

— Бойся, Ефимка, вина. Оно, видишь, умного делает дураком. Сначала пьяному весело и радостно, и вот он хвалится, ни чести, ни совести не помнит.

— Как наш Митроша Косой, — подтвердил я. — Он как напьется, так веселым делается и хвастается.

— Ну, вот видишь, — сказала Дарья. — Когда человек пьянеет, так он и дружбу забывает, а когда протрезвеет, то не помнит, что делал. И можно ли пить?

Дарья сказала маме в последний день:

— С Ефимкой твоим расставаться не хочется. Какой возраст хороший. И такой-то душевный, ласковый да чистый. Боюсь, войдет в лета, наберется ума-разума и половины того стоить не будет, что сейчас. Вот беда.

Когда мы остались вдвоем, Дарья посадила меня рядом и задушевно начала говорить:

— Давай попрощаемся, Ефимушка, сердечко мое. Отрок ты даровитый, душу получил добрую и в тело вошел чистое. Храни сердце свое и прямо смотри в глаза. Оставайся добрым, и будут всегда помышления твои чистые, как вода в ключе.

Портной и Дарья уехали рано утром, так что я их не видел.

«Хорошо, — думал я, — сейчас, может, рано жениться на Дарье. С этим я согласен. Но я не забуду ее. Вот подрасту, и тут как тут — пожалуйте бриться. Уж тогда-то наверняка уведу ее от портного». Я был уверен, что Дарье нужен такой мужик, как я, чтобы любил ее, жалел да восхищался.

Больше я портных не видел, хотя разговоры о Дарье мы с мамой и бабкой Парашкевой вели еще не один год.

Дарья долго была в моем сердце, потом забылась. Но это мне только казалось. На самом деле память о ней опустилась на дно души. А в конце жизни она снова вышла как солнце, осветила и согрела мои последние дни, хотя это было странно и, казалось бы, уже ни к чему.

Петя Житов, племянник Егора Житова, нашего председателя, был моим другом с самого раннего детства. Учеба давалась ему с трудом, и он отставал от своих сверстников. Когда происходили события, о которых я рассказываю, я учился в четвертом классе, а он во втором (в каждом классе по две зимы сидел). Он очень плохо говорил, неразборчиво, многих звуков вообще произнести не мог, за что получил прозвище Барабка (что означало это слово, никто не знал).

Это было время, когда грамотных мужиков в деревне можно было пересчитать по пальцам. Ну, кто из нас грамотный в Малом Перелазе был? Егор Житов, мой отец, Панкрат Булгаков, и все. Бабы сплошь были неграмотны. Школу открыли уже при советской власти. Поэтому грамотным считали того, кто умел читать и писать. Те, кто умел читать и не умел писать, считался малограмотным. Неграмотные, как моя мама, не знали букв. Естественно, тяга к грамоте была громадная. Когда я пошел учиться, мама высказала свой восторг следующим образом.

— Научится читать, — сказала она мечтательно, — будет кому письма писать.

Писем мы ни от кого не получали, поэтому, видимо, время, когда я научусь писать, она ожидала как наступление чего-то особенного в нашей жизни, вроде большого праздника.

— Больше грамотных, — сказал отец, — меньше дураков.

Сам он три года учился в церковноприходской школе и понимал, что такое грамотный человек.

Бабка Парашкева свое отношение к моей предстоящей учебе показала по-иному. Она скептически отнеслась к ней.

— Ныне много грамотных, да мало сытых, — сказала она. — Вон Степан Миколаич и вовсе неграмотный был, ни единой буквы не знал, а завсе про себя говорил: «Мы люди темные, а пряники едим писаные, хоть и прочитать не можем, чего там на них написано».

— Да слушай его, — отнеслась с недоверием к этому заявлению мама. — Какие он пряники ел? Тоже впроголодь сидел да деньги копил, а их взяли да отменили.

Но бабка Парашкева свои позиции не любила сдавать, боролась за них, не жалея сил.

— Жаден был, потому и не ел, — ответила она маме. — Впроголодь сидел не потому, что читать не умел. Грамота не соха, еды не прибавит.

Я бабку Парашкеву и слушать не хотел.

Но вот я научился читать и писать, а по-прежнему ни нам никто не пишет, ни у нас кому-то письмо написать нужды нет.

Настало, однако, время, когда грамота моя пригодилась. Петя Барабка с семьей уехали жить в Большой Перелаз. Это произвело на меня потрясающее впечатление — будто внутри все перевернулось. Сколько помню себя, я все время мечтал о том, чтобы побывать в селе. Но семь верст дорога не ближняя. Тут-то я и подумал о письмах.

— Я тебе грамотки буду писать оттеда, с Большого Перелаза, — заверил меня Петя из дружеских чувств, чтобы хоть как-то утешить и развеселить меня.

Я не очень поверил, что он сдержит слово. «Ну как он будет писать письмо, когда у него ручка вываливается из рук!» — подумал я.

Однако через две недели после того, как Петя с семьей уехали в село, бабка Парашкева прибежала домой из конторы с бумагой в руке. Она размахивала ею и кричала:

— Ефимка! Слышь, грамотка к тебе пришла!

Известно, что в деревне грамотой называли письмо, записку и даже всякий клочок бумаги.

Я подбежал, взял грамотку. Это оказалось письмо от Пети Житова.

Я осторожно вскрыл конверт, развернул письмо и начал читать вслух. Все утихли, всем было интересно знать, как живут в Большом Перелазе, что делается в селе.

Разобрать то, что написал Петя, было неимоверно трудно. В его письме не было ни точек, ни запятых, ни прописных, ни строчных букв. Все это надо было расшифровать. Но я знал Петю, и мне удалось все-таки прочитать его первое письмо, как и все последующие (их будет еще два). Правда, не целиком, но отдельные отрывки я перевел на обычный язык довольно успешно. Вот что я сумел прочитать.

«Здорово живешь, Ефимка, — писал Петя. — А еще кланяюсь Ивану, и Василью, и бабке Парашкеве, да тетке Серафиме.

Сообщаю тебе, что отец твой, Егор Перелазов, лежит в больнице. Это мне матерь моя сказывала. И все у него руки и ноги до самого конца отпилены. И лежит как чурка. Умрет, наверно. И скоро ты будешь сиротой. И все ревмя ревут, жалеют его, кто у него ни побывает, и кулаков этих, которые стреляли в него, ругают.

А еще мама говорит мне: «Возвеселись, говорит, дурак, что отец у тебя такой. В него никто стрелять не будет. Никому он не нужен, если только запьется или замерзнет где. Воскликни, говорит, дурачок, от большой радости и возгласи на весь Большой Перелаз».

Мой отец сейчас самый главный на мельнице. И весь дом наш трясется, и живем мы будто в грохоте — сито такое большое есть. А отец мой сейчас самый главный. Он сейчас главнее, чем Егор Житов. Потому нам фатеру в самой мельнице дали.

Пока все. Жду ответа, как птичка лета.

У нас завелись клопы.

А Васю Живодера из потребсоюза выгнали. Пропил, говорят, весь магазин. Он скоро к вам, в Малый Перелаз, жить переедет. Здесь говорят, что дядя Сеня Боговаров с семьей переезжает к нам, в село. Правда ли?»

Несчастный Петя Житов! Как он своими письмами травил мою душу!

Я добросовестно отвечал ему на каждое письмо. У меня ведь тоже горя было немало.

Отвечая на первое письмо, я писал ему, что отца моего, когда в него кулаки в Содомове стреляли, искала вся волость. Еле приполз. Лошадь одна прибежала. Егор Житов говорил мне, что я должен гордиться своим отцом. Что его спасут, не дадут ему умереть, что из губернии фершала привезут.

Писал о том, что как только Вася Живодер приехал к нам в деревню, в свой родной дом вернулся, так сразу повесил мою собаку, чтобы шкуру ее в потребиловку сдать и деньги за нее получить. А потом, когда мой старший брат Иван узнал, так Вася испугался и принес ему эту шкуру, и от нее еще пар шел. А Иван взял эту шкуру, развернул ее да мездрой влепил ему прямо в бесстыжую воровскую морду. А мы с Санькой, моим младшим братом, долго ревели — больно собака хорошая была. Сообщил я Пете о том, что дядя Сеня Боговаров заболел, кашляет. Видно, скоро помрет.

«Учуся я плохо. А матерь моя говорит: «И кто тебя, урода, зародил на свет?» А кто, как не она? Она же и зародила меня, несчастного сироту, а сейчас ругается, а иногда и дерется больно, по голове.

А клопов у нас кма. Гим гимзит. А отец говорит: «Зато тараканов нет». А когда спать ложишься, так они шевелятся в великом множестве. Мы вчерась выводили их варом да паром. Матерь моя говорит, что у мужиков в деревне бывают только тараканы, а у богатых да в городе — только клопы. Она говорит, где попы, там и клопы.

А у нас, на Большом Перелазе, две церкви. Одна в селе, другая на кладбище.

А учитель наш, Адам Игнатьевич, говорит, что клоп — это чужеядное насекомое, как кулак или богатей, который тоже чужую кровь пьет.

У нас вчера кирпич выпал из печи. Матерь говорит, к худу. Кабы мельница не сгорела. Отец на мешках с мукой спит — матерь его домой пьяного не пущает. Не дай-то бог, если сгорит. А то в Малый Перелаз уезжать придется. А здесь бастее, чем у вас.

А пляшешь ли ты на сцене с Верой Боговаровой и поешь ли?»

В ответе на второе письмо Пети Житова я написал, как с Натальей Константиновной Шангиной, нашей учительницей, ездил в Содомово коммуну организовывать. Я не мог признаться Пете в письме (если бы с ним встретился, то признался бы), что в самом разгаре собрания уснул, сидя за столом президиума, и протокол собрания так и остался недописанным. Потому, мне думалось, и коммуну организовать не удалось.

Написал я Пете о том, что однажды ночью мне таракан в ухо влез, а утром надо в школу идти. Мама залила мне ухо льняным маслом, и он выплыл оттуда. А то было невозможно — гремел в голове, будто кто кувалдой бил. От его царапанья и шороха стоял такой грохот, что было не столь больно, сколь страшно.

Сообщил также о том, что Вера Боговарова в самодеятельности не участвует — некогда. Как отец заболел, так и ушла.

«Ночью свет зажжешь, так на одеяле да на стене кипит. Клопы копошатся. Говорят, они не только кусаются, но и пользу приносят: как пиявки, лишнюю кровь отсасывают. Но уснуть невозможно. Всю ночь напролет кусаются как проклятые. А вчера мы вышпаривали клопов, опять обдавали варом, выварили, кажись, подчистую. А седни опять пропасть. Несчетное число. Тьма. Лучше бы я под лестницей у нужника в Малом Перелазе спал. Там дует, дак хоть никто не кусает тебя. А здесь терпения нет. А матерь только одно говорит: терпи, говорит. Она других слов не знает. Все терпи да терпи.

А в омуте у мельницы очень много рыбы, а поближе к берегу — раков. И туманы над рекой завсе, как в бане, только от них холод идет.

И отец мой пьет беспробудно. Говорят, опять муку украл и пропил. И матерь нашу бьет, как какую-нибудь собаку. А меня в школе сельские ребята тоже бьют напропалую и дразнят: «Мельник — пыльник, вор, кобыльник». Нет у меня друзей ни единого. Был бы ты, Ефимка, со мной, никого бы я не боялся. С тобой все было бы легче.

В Малом Перелазе было лучше. Как мы с тобой хорошо жили: никто нас в школе не бил с тобой, только если учитель линейкой, и то когда кляксу большую в тетрадь посадишь и размажешь ее. Напиши о дяде Сене Боговарове. Целую вас тыщу раз. Еще бы раз, да нету вас».

На третье письмо я ответил тоже сразу. Написал о том, как подрались Коля Крестьянинов, который приехал к нам из детдома, с моим двоюродным братом Колей Сибиряком, которого так прозвали потому, что он из Омска с отцом приехал и вступил в коммуну, когда в городе голод был. Коля Сибиряк победил. Он какой-то прием знает.

Писал о том, что в коммуне у нас есть сейчас автомобиль, девяносто пудов может зараз увезти — больше, чем наш тяжеловоз Якорь чалый.

Писал о том, как мы поспорили с Колей Сибиряком, хоть он и старше меня на три года. Коля сказал, что мне на двадцать шагов не попасть в него из лука, а я ему стрелу в верхнюю губу влепил. Испугался, конечно. Думал, он меня бить будет, а он вытащил стрелу из губы, бросил ее в сторону, вытер рукавом кровь, налепил на губу лист топтуницы и сказал: «Молодец, Ефимка, хорошо стреляешь».

Конечно, я всю эту историю приукрасил. Но я не хотел огорчать Петю. Не мог я ему написать, что Коля, когда ему стрела губу проткнула, заревел и бросился за мной. А я бежал от него и ревел, пока меня мама не встретила. Тогда и Коля Сибиряк отстал.

Писал я Пете и о том, что Вера Боговарова снова учится и плясать ходит, а дядя Сеня выздоровел и уже работает.

За полгода мы написали друг другу по три письма. А потом наша переписка прекратилась. К клопам Петя привык. Река замерзла, и все рыбы и раки оказались подо льдом. Ребята в школе перестали бить Петю. Отец его был снят с должности мельника и направлен в полеводство воду возить. Пить стало не на что, а украсть нечего. Не о чем Пете и писать стало.

Сорок лет спустя я был приглашен в свой родной колхоз «Красный Перелаз» на праздник. Отмечали юбилей создания коммуны. На торжественном вечере я вспомнил о Пете Житове, давнем друге своего детства, и спросил, жив ли он. Когда мне сказали, что жив, я поинтересовался, почему его нет на торжествах. Мне сказали, что он лежит в больнице — ногу сломал.

На следующий день я пошел в больницу. Увидел все то же двухэтажное здание из красного кирпича, огороженное невысоким штакетником (прежде вокруг больницы была каменная ограда, но она со временем разрушилась). Оно вызвало во мне воспоминания о том, как я бегал сюда к отцу, который долго лежал в угловой палате на втором этаже.

Я вошел в больницу, спросил, где Петр Васильевич Житов. Сестра улыбнулась, рассмеялась и сказала:

— Пойдемте, я проведу вас к нему, если он не убежал на праздник.

В палате я сразу увидел и узнал Петю. Он лежал, высоко подняв ногу, которая держалась на растяжке с грузом.

Не успел я ничего сказать, как Петя резко приподнялся, так что несчастная кровать ходуном заходила под ним, и выкрикнул, будто не мне, а кому-то другому, может быть, сестре:

— Ты посмотри-ко, пришел-то кто!

Сестра подошла к нему и начала успокаивать:

— Петр Васильевич, лежите спокойно. Оборвете наше оборудование, доктор опять ругаться будет.

Я подумал, что такая оказия была с ним уже до меня. Петя послушно опустился на подушку и сразу, будто не прошло почти полвека, начал рассказывать:

— Ты понимаешь, Ефим, и выпил-то самую малость. Перед праздником, (перед юбилеем-то, бражку варили. Ну, надо было попробовать крепость. И какой меня черт на турник понес? В гробу я видел этот турник. А тут полез, склепку хотел сделать и сорвался. Должно быть, руки стали слабые. Да ты садись…

Я сел к нему на кровать.

— Понимаешь, — сказал он мне, будто оправдываясь, — от физической работы отвыкать стал. Киномехаником девятый год работаю.

Я смотрел на Петю. Нет, если я встретил бы его неожиданно на улице в городе, то, конечно, не узнал бы. Но я ведь знал, что он лежит в больнице, знал, что у него что-то с ногой, что она на вытяжке, сестра вела меня именно к нему. Потому и узнал.

— А я тебя не узнал бы, — сказал Петя. — Ты будто ниже ростиком был, да и худой больно. А сейчас, видишь, в первом тяжелом ходишь? А ничего, похож. Особенно как улыбнулся. Как тетка Серафима. А мне ведь баба еще вчерась сказала, что ты приехал.

— Какая баба?

— Ну жена моя, Вера Боговарова.

«Боже, — подумал я, — Вера — жена Пети Житова?»

Я вспомнил Веру, худенькую длинноногую девочку, отличницу, которая выступала вместе со мной в художественной самодеятельности.

— Да ты, я вижу, забыл ее, что ли? — спросил Петя. — Ты еще на сцене с ней пел и плясал. Ах, здорово у вас тогда получалось!

— Да нет, не забыл. Хорошая девочка была. Как она?

— Больно ругается, — начал жаловаться на Веру Петя. — Шагу не дает шагнуть.

— Я не об этом. Здоровье как? — спросил я.

— А что здоровье? Ходит еще. Квашня квашней.

Помолчали немного. Петя посмотрел вокруг.

— Ну что, сестра ушла, слава богу, а то так и следит, как из ФБР, будто я шпион какой.

Он заговорщически подмигнул.

— Эх, сейчас бы по маленькой самый раз, да ведь старуха придет, ругаться будет.

— Ничего, обойдемся.

— Дак ведь сколько не виделись-то?

— Ничего, — снова успокоил я его.

— Дак ведь ты не подумай, что я запивоха какой-нибудь. Только по праздникам позволяю. Ну на фронте, да. Не могу отрицать.

— А ты на войне был? — спросил я.

— А как же! Почти три года в пехоте пахал, на самом передке все время. Три «За отвагу» имею. Жалко, что Славу в те годы еще не давали, а то бы и Слава была. Не успел. Под Ригой припечатали так, что полгода не говорил. А потом ниче, прошло, даже говорить лучше стал. А то ведь помнишь, как я: тип да тяп, шлеп да шляп. Барабкой за это прозвали.

— Как не помнить! А ты помнишь, как мне письма с мельницы писал? — спросил я.

— Убей, не помню.

— Да как же так, неужели забыл?

— Вот те крест, не помню.

— Так что же ты помнишь?

— А помню, как ты с Верой с моей на сцене пели да плясал. И уж так мне обидно было, что хотел убить тебя.

— За что же убивать меня было?

Петя подумал, покраснел, будто налился кровью, даже вспотел.

— Обидно было, и зависть брала. А сейчас бы, кажись, не подумал бы ничего. Пляши и пой с ней, сколько хошь. Слова не скажу.

— А почему так?

— Дак ведь, во-первых, куда она от меня теперь денется? Уже трое парней да две девки. Только внуков мало, всего пятеро. Не хотят нынешние детей-то иметь. А во-вторых, разве она тебе сейчас нужна, деревенская баба? Ты, вишь, какой сейчас. У тебя в городе бабы-то, наверно, куда с добром. Не то что наши, молоком да луком пахнут. У тебя, верно, баба-то я те дам?

— Да, женщина хорошая.

— Ну вот. Московская, наверно?

— Московская.

— Ну вот.

Потом Петя прислушался к какому-то шуму в коридоре, замер на минуту и машинально повторил:

— Ну вот.

Я обернулся к двери и увидел сначала ребенка на руках, а потом огромную, в три обхвата, высокую, как гора, деревенскую бабу, которая протискивалась с шумом в палату, распахнув обе створки.

— А мне сказали, что Ефим здесь, — произнесла она, шумно вздохнув.

Я не мог узнать в ней Веру Боговарову, которая училась со мной в одном классе, пела и плясала на концертах самодеятельности, худая, высокая, длинноногая. Куда что девалось! Мне было жалко эту девочку, я пытался изобразить удивление и радость по поводу встречи, но это мне не удалось.

— Ну что, Ефимушка, не узнаешь?! — воскликнула Вера.

Она грузно опустилась на пустую кровать рядом. Ребенок сполз на пол.

— Ох, как я тебя любила! — сказала она просто и с большим чувством, — Если бы ты был дома, разве бы я за этого черта пошла!

— Ну, а чем он плох?

— Да нет, не плох. Попивает.

Петя зашевелился в кровати так, что начали звенеть пружины.

— Вишь, стыдно стало. Ах, идол, на мою голову навязался! Ни одного праздника не пропустит.

— Простудишь ребенка-то, голого на пол пустила! — прикрикнул на нее Петя, не столько заботясь о внуке, сколько желая изменить ход разговора.

Вера с трудом нагнулась к ребенку, взяла его на руки, произнесла, вздохнув тяжело:

— Ох-хо-хо, грехи наши тяжкие. А ведь он, Ефим Егорович, поначалу-то все о тебе говорил, вспоминал. «Лучший друг, — говорил, — он у меня». Жалел, что убили, когда похоронка-то на тебя пришла. Вот тогда-то он обвожжал меня, ирод. Все о тебе да о тебе, а я рот-то и разинула. Уж больно тебя тогда все жалели. Тетка Серафима-то без памяти несколько ден лежала. А ведь она меня как увидит, так завсе невестой звала. Другим бабам показывала: «Вот, — говорила, — молодушка моя идет».

Из больницы мы вышли вместе.

— Ты уж его очень-то не ругай, — сказал я Вере.

— Да что ты, — ответила она. — Я ведь это так, попугать хочу.

Она спустила с рук мальчика, и тот побежал впереди нас по деревянному тротуару, плотно припечатывая к доскам подошвы пухленьких ножек.

— Он ведь у меня не человек, а золото, — рассказывала Вера. — Одно только, что два класса окончил. А ведь когда кино покажет, так до последнего слова все расскажет. А читает! Всю квартиру книгами завалил. А вот на людях любит дурачком притвориться. Ну, и любят его, конечно, все. За то, что добрый. Вот тебе и неученый.

Я шел рядом, искоса с интересом поглядывая на нее, и пытался определить, правду она говорит или приукрашивает для меня свою жизнь; и в то же время невольно чувствовал какую-то давнюю, затаенную и ничем не оправданную неловкость и вину перед ней. Она шла и говорила, говорила, не отрывая взгляда от мальчика, который стремительно бежал по тротуару, изредка оборачиваясь на бабушку, как бы ожидая от нее похвалы или опасаясь упрека.

— А ведь ты, Ефим Егорович, — сказала Вера Семеновна Боговарова, — такой же белый был, как он. Волосы как из кудели.

Я посмотрел на бегущего впереди мальчика. Действительно, волосы у него были такие белые и крепкие, каких у городских детей теперь уже не увидишь.

Когда мне пошел одиннадцатый год, семья наша из деревни Малый Перелаз переехала в село Большой Перелаз. Иван был назначен бригадиром в Шмониху, в бригаду «Красные орлы», в версте от села, Василий — учетчиком в центральную бригаду (поля обмерял двухметровкой, за что получил прозвище Вася-агроном). Я ждал, когда начнется учеба в школе, чтобы идти в пятый класс.

Конечно, как только приехали в село, первым делом я побежал в больницу, к отцу. Поднялся на второй этаж, но в палату входить побоялся: в щелку неплотно прикрытой двери увидел, что там полно народу и все в белых халатах.

Я сел на скамейку, ко мне подсел старик и начал рассказывать о своих болезнях. Я слушал его, но не мог уследить за ходом его рассуждений. Когда из палаты вышли мужики в халатах, я бросился к двери.

— Куда ты, благодетель мой? — вскинулся старик, но я уже держался за ручку, открывая палату.

Первое, что удивило и поразило меня: кровати, постели, подушки, тумбочки, стены, рамы окон — все было белое. В одной кровати — я почему-то именно ее сразу увидел, как вошел, — лежал отец, укутанный одеялом. Виднелись только черная борода, которую он давно до этого не отпускал, и белое, как бумага, лицо. Он смотрел на меня и ждал. Глаза его, в которых всегда, казалось, горел живой огонь, были теперь мутные и небывало печальные, хотя губы изображали улыбку.

Подходя к отцу, я увидел висевшую на кровати белую табличку — скорбный билет. Такие надписи висели на спинке каждой кровати, у ног. Чтобы хоть как-то совладать с собой и не разреветься, я остановился перед кроватью и прочитал на скорбном билете: «Перелазов Егор Ефимович, 1887 года рождения. Поступил 18 марта 1932 года».

Потом я подошел к отцу, уткнулся в одеяло и зарыдал. Отец гладил меня левой рукой, оставшейся у него целой. Когда-то, в германскую войну, он был ранен в эту руку, и сейчас пальцы у него были полусогнуты. Он говорил, непривычно волнуясь:

— Ишь ты, Ефим, скоро будешь во всех годах. Смотрю я на тебя: вырос и возмужал — не узнать. Совсем из ребячьего возраста вышел. А я вот, видишь, нетяглый.

Я вынужден был отвечать, и это меня успокоило. Я вспомнил, что говорили бабы по поводу его несчастья, и произнес:

— Дак ведь увечье-то не бесчестье.

— Так-то оно так…

Удивительное дело, отец говорил со мной, как со взрослым. Он так же говорил с мамой, с Иваном, с дядей Федором. И это поднимало меня в собственных глазах.

— Ну, дак как ты? — спросил я его.

— Так-то бы ничего, — сказал отец, — да уж больно измучился. Какой только боли не испытал! То колет и режет, то ломит и грызет, а то и вовсе горит. Вспомнить нельзя! Болести да хворости, и черт им не рад.

«Это еще что такое? Что за мысли появились у отца?» — подумал я, и жалко стало его.

— Плохо болеть, Ефим. Больной что малый. Ему все горько. Он и золотой кровати не рад. Когда ногу резали, так свету божьего не взвидел. Усыпить не могли. Считаю, не сплю и слышу: «Ну, давай, начнем, что ли?» Да пилой поперечной, как по бревну. А потом дни и ночи будто кто режет или грызет. А потом ломит, ноет, и все тут. Да и поговорить не с кем.

Показал на старика, который рядом на койке лежал.

— Вот с этим, к примеру, о чем поговоришь? Он только о смерти да о смерти. Нет, больной не сосед. Что с ним, что без него.

Старик обиделся.

— Ишь ты какой герой выискался! Обрубок обрубком, а тоже «я» да «я», — взъерепенился он. — Ты меня за больное место не тронь. Тоже смерти-то боишься, не хуже меня.

Я вспомнил, что говорил мне перед смертью дед Ефим: «На смерть, что на солнце, во все глаза не взглянешь», — но ничего не сказал, промолчал, а самому от этого воспоминания страшно стало.

Старик ворчал, укладываясь в постели удобнее:

— Ишь ты, вздумал: не о чем ему говорить со мной. А мне-то, думаешь, с тобой говорить хотца? Ну? Создал коммуну-то? На-ко, выкуси! Один обрубок остался. Вот те и советская власть, вот те и ликвидация кулачества как класса, вот те и коллективизация всей страны. Взяли вожжи-то в руки, да запутались. Дергаете незнамо куда.

Из угла кто-то крикнул угрюмо:

— Замолчи, гнида! Мало еще вас раскулачивали. Под пулю надо было еще в восемнадцатом году подвести!

Старик умолк.

Отец ожил, начал говорить:

— Хорошо, Ефим, одно — что до смерти не убился. Не все пули-то попали в меня. Плохо, что жеребец испугался, понес, и я из саней-то вылетел да о сухую лесину на повороте головой. Да на морозе эком всю ночь лежал. Вот и обморозился. Хорошо, под утро снег пошел, потеплело. Сейчас вот, видишь, возвращаю здоровье свое. Мне бы только левую ногу поправить, а то будто защемило, ломит и ломит, день и ночь горит, а ведь ноги-то почти половина. Вот антонов огонь пройдет, тогда меня здесь поминай как звали. Вот я и домой. Протезу надену. Говорят, от живой ноги не отличишь. А писать-то и левой можно. Ничего, научусь. Была бы голова.

— Бог дал живот, бог даст и здоровья, — постарался я успокоить отца.

Он прослезился. Как же надо было его согнуть, чтобы он прослезился, мой отец: железный человек, мужик из мужиков!

Я посмотрел на волосы отца. Куда что девалось! Где эти черные, могучие кудри? Все посерело, поблекло. Нет, седины не было — волосы стали слабые. Отец, видимо, заметил, что я рассматриваю его волосы, и с печалью сказал:

— Лицо блекнет, так и кудри секутся.

Он остановился, задумался, поиграл желваками, сказал сурово и угрюмо, как говорил, бывало:

— Свою голову положу, а их с плеч сниму. Я-то знаю. Спрашивали меня. Говорю: «Не знаю». Не-е-ет, я их сам передушу. Вот одной этой руки хватит, чтобы за горло взять. Ничего. Съел волк кобылу, да дровнями подавился.

Остановился, вспомнил что-то и сказал:

— Ты там передай: пусть конкинцев предупредят. Их скот на нашей озими, говорят, пасется. Всю озимь вытравили у Пуги.

Отвернулся от меня, крикнул в угол соседу, который угомонил старика:

— Мать их так, разве это мыслимо?

— Судить надо, — ответил тот.

Когда я уходил, отец сказал мне:

— Ничего, Ефим, я мужик битый, с детства ломаный. Ты не реви. Я и до этого перенес немало. Ничего-о-о, упал-то больно, да встал здорово. Будь здоров, сын!..

Он под конец приободрил меня. «Ничего, — думал я, — все будет хорошо».

Я выскочил из больницы. Стоял погожий весенний день. Сухой теплый ветер обдувал очистившуюся от снега землю. Надо мной висело безоблачное небо, и на фоне его торжествовали деревья, усыпанные яркими и пока еще мелкими листочками. На бугре у Липовцев зеленела яркая озимь.

Я подумал, что все будет хорошо. Отец наденет протезу, острижет черную бороду, поправится на тело и опять будет таким же, каким был последнее время: сильным, справедливым и неустрашимым. И мама помолодеет.

Это событие произошло в первое лето жизни в селе.

Как-то утром вызвал меня председатель коммуны Егор Житов и дал ответственное поручение.

— Я тебя зачем вызвал, Ефимка, — сказал он мне, — надо в бригаду «Красный партизан» снести колбасу коммунарам.

«Красным партизаном» теперь называлась деревня Малый Перелаз, из которой мы только что уехали. Я не знал, что такое колбаса, но виду не подал. Я не боялся никаких поручений, когда их давал Егор Житов. «Лишь бы только не больно тяжело», — подумал я. Егор Житов насквозь видел человека, поэтому сразу же ответил на мои опасения, которых я не высказывал:

— Не бойся, не тяжело. Да и понесешь вдвоем, с Валей Теленком.

Валя был племянник Егора Житова, но особым уважением своего дяди не пользовался. Я был уверен, что меня он любит больше, хоть я ему и не родственник, или, как у нас говорили, не родник.

Теленком Валя был прозван за свой тихий нрав, за то, что он поддавался каждому, кто только этого хотел.

Егор Житов сказал, чтобы я шел в столовую, — там колбасу взвесят.

— Только смотри, Ефимка, я надеюсь на тебя, — сказал он. — Никому не доверю, только тебе.

— Дак что? — спросил я, насторожившись.

— А то, что сам куска малого не ешь и другим не давай. Смотри, не позорь ни себя, ни отца твоего с матерью, ни коммуну нашу. Ты ведь не единоличник какой-нибудь.

Умел Егор Житов пронять человека словами до самой души!

Я все понял и бежал в столовую, мысленно воображая картины всевозможные: то на нас с Валей кто-то нападает и пытается отнять эту колбасу, а мы деремся как звери; то кто-то просит, а мы не даем.

В столовой ко мне подбежал Валя Теленок и шепотом, как тайну, сообщил:

— Ее уже вешают. Вот сладко, говорят, больно. Ты ее не ел никогда?

Я ничего не ответил: не мог же сказать ему, что я ее даже не видел.

Повар Емельян, дядя Егора Житова, придвинул ко мне корзину, в которой лежало что-то тяжелое, сверху закрытое полотенцем. Я схватился было за корзину, но поднять ее одной рукой не смог — сил не хватило.

— Иди помоги! — крикнул я Вале.

Он лениво взялся за другую ручку, мы подняли корзину и стояли с ней, готовые к выполнению ответственного задания, потому что Емельян Житов тоже не мог отпустить нас без напутствия.

— Ты, Ефимка, будь поосторожнее, — говорил он мне, не обращая никакого внимания на Валю, будто его за человека не считал. — Мотри, партизаны тоже будут вешать. Кабы от Егора Житова не попало. А главное, Ефимка, не давай нашему Теленку. Если будет че-нито, бей его чем ни попадя.

Валя зафыркал и захныкал, и мы пошли.

Дорогу к партизанам мы знали хорошо. Да и что семь верст — разве это дорога? Три деревни прошел: Урванцы, Свалёнки и Бычихи, — и вот уже середина пути, а там Щапы, Конкинцы, и будет видно Малый Перелаз, или Партизаны, как его сейчас называют.

Мы пошли весело, рядом; я держал тяжелую корзину за ручку справа, Валя — слева.

Первую версту прошли молча. Каждый думал об одном и том же — о колбасе. На окраине деревни Урванцы уселись на бугорке в березовой рощице, прямо около тропинки, по которой шли. Корзину поставили на землю.

— А ты когда-нибудь ее видел? — спросил меня Валя.

— Кого? — сказал я, хотя отлично понимал, о чем он спрашивает.

— Кого-кого, — обиделся Валя. — Ну, колбасу.

Не мог я ему сказать правду, опасаясь, что моя власть над ним может пошатнуться от этого.

— Конечно, видел. Даже ел. Ничего особого.

Но Валя откинул полотенце, и перед нами открылось нечто необыкновенное. Оказалось, что это кишка, туго набитая рубленым мясом. Мы взяли один круг и рассматривали его со всех сторон. Дух колбасы поразил нас. «Что же это такое? — подумал я. — Надо же, что люди придумали!» Пахло свининой и кониной одновременно и еще чем-то острым, чего я никогда не нюхал. У Вали потекли слюни, но он не решился ничего не только предпринять, но и сказать, хотя бы намекнуть. У меня от желания тоже свело скулы, я проглотил обильную слюну, но виду не подал. Положил круг колбасы в корзину, аккуратно закрыл полотенцем и спокойно, уверенно, как хозяин, сказал:

— Пошли.

Он нехотя встал, взялся за ручку. И опять мы шли и думали об одном и том же — о колбасе. Корзина была тяжелая. Ручки резали руки. Мы менялись местами, пока Валя не устал вконец. Прошли деревню Свалёнки и сели.

«Конечно, — подумал я, — если колбасы немного поесть, то и нести будет легче». Валя достал из кармана перочинный ножик — единственное свое богатство, подарок старшего брата Тимофея, командира Красной Армии, который приезжал прошлой зимой в Малый Перелаз, когда мы еще там жили. Ножик был предметом зависти всех парней.

— Может, отрежем? — спросил меня Валя. Я отказал категорически.

— Ну, хоть немножко, — канючил он, — ну, хоть попробовать. Экую тяжелину несем, а и попробовать нельзя. Что, он съест, что ли, тебя, Егор-то Житов? Хоть бы только попробовать.

Но я был неумолим, хотя, если откровенно говорить, в душе испытывал некоторую борьбу с самим собой. Не знаю, попробовал бы я колбасу или нет, если бы нес ее один. Видимо, мне тогда не удалось бы справиться с собой. А сейчас главное, что меня занимало, — не дать Вале Теленку. И это меня укрепляло в моей решимости не притрагиваться к колбасе.

Снова шли. В Бычихах нас остановил мужик.

— Что это несете? — спросил он.

— Колбасу.

— Кому? — спросил он. Расспрашивать нас о том, что такое колбаса, не стал, — видно, знал.

— В бригаду «Красный партизан», — ответил я.

— Куда-куда? — переспросил, усмехаясь, мужик.

— Ну, в Малый Перелаз.

— А кого это у вас колбасой кормят?

— А всех. Мы завсе колбасу едим, всей коммуной. Ешь сколько хошь. — Я уже не мог остановиться, сказать ему правду. «Что я, единоличник, что ли?» — подумал я и вспомнил Егора Житова.

— А че, робята, — предложил мужик, — если бы вы мне кружок дали, то я бы вас медом накормил.

Валя в предвкушении тоскливо замычал.

— Ты что размычался? — прикрикнул я на него. — Телишься, что ли? Что, мы меду не едали рази?

— Уж больно, вижу, гордые вы, — сказал мужик.

— А мы коммунары, — объяснил я.

Встреча с мужиком помогла мне, она снова настроила меня на воинственный лад.

Когда прошли деревню Бычихи и сели отдохнуть, Валя наклонился ко мне, протянул ножик и предложил:

— Бери ножик насовсем. Бери, но только… Только дай колбасы попробовать.

Я взял ножик, раскрыл его, потом сложил и вернул Вале. Я вспомнил Егора Житова, потом повара Емельяна и отказался от предложения, которое сулило мне такую радость, как обладание предметом зависти всех моих сверстников.

— Что я, робенок, что ли? — недовольно пробурчал я при этом.

Сколько я мечтал о таком ножике! Но воспоминание о Егоре Житове, о том, как он говорил: «Смотри, Ефимка, я надеюсь на тебя. Никому не доверю, только тебе», — сделало меня железным.

— Положь свой нож, — сказал я Вале, вставая.

Опять мы шли, усталые и голодные. Опять запах колбасы слышен был издалека. От него, казалось, кружится голова.

В Щапах посидели на завалинке, как старички. Когда пошли по деревне, собаки увязались за нами. Видно, колбаса манила и их. Мы несколько раз ставили корзину на землю и камнями отпугивали собак.

Но вот мы прошли Конкинцы и вышли на Пугу-гору, с которой как на ладони открывался вид на Малый Перелаз — мою родную деревню. Сели. Вот они, дома, в которых мы жили (Валя тоже был родом из Малого Перелаза), вот черемухи, на которые мы лазили, вот огороды, на которые совершали набеги. От восторга и волнения у меня распирало грудь.

В это-то время Валя Теленок подкрался к корзине, выхватил из нее круг колбасы и бросился к лесу. Это меня спасло от нравственного падения. Не знаю, сумел бы я удержаться от соблазна попробовать колбасу, если бы Валя продолжал тихо просить, умолять меня. Весьма может быть, что не устоял бы. Но коль скоро Валя предпринял столь дерзкое действие, оно привело меня в чувство. Я рассвирепел и бросился за Валей. Я схватил его на первых же шагах, вывернул ему руку, вырвал колбасу и уложил ее аккуратно в корзину, лишь почувствовав приятный холод в руке и упругость круга. Валя Теленок посрамленный лежал лицом к земле, рыдал и время от времени жаловался на меня кому-то:

— Какой он… Даже попробовать нельзя. Что мы ее несли-несли… Все равно съедят.

Я подошел, толкнул его в бок:

— Вставай, подкулачник. Пошли, обжора. Только бы есть.

Когда он поднялся, я указал ему на корзину и встал слева. Мы с трудом подняли колбасу и пошли. Я объяснял Вале:

— Ты пойми. Дак ведь так мы всю коммуну съедим. И будут у нас опять кулаки и помещики.

— Дак что?

— Как что? Эксплуататоры будут.

— Потому что колбасу съедим?

— Да, потому.

— Потому что мы ее попробуем?

— Дак ведь только начать.

Последнюю версту мы шли дружно, шлепали босыми ногами по теплой и мягкой пыли, благо дорога бежала с горы. Валя, хотя и с трудом, поддавался моей агитации. Я был доволен.

В столовой бригады «Красный партизан» нас встретила бригадир Катя Малюзина. Она взяла корзину, сбросила полотенце и заявила:

— Небось половину съели.

Это меня обидело.

— А ты, тетя Катя, свешай.

— Да я и так вижу, нечего вешать.

— А ты, тетя Катя, свешай, — настаивал я.

Она расписалась в накладной и вернула ее мне:

— Отдашь Егору Житову.

Я сказал Вале, что мы зайдем к бабке Парашкеве и пойдем.

Но бабки Парашкевы, которая жила сейчас у дяди Федора, не оказалось дома, и мы ушли с Валей несолоно хлебавши (бабка Парашкева любила меня и всегда при встрече угощала чем-нибудь сладким: то кусок сахару даст, то конфету — ланпасею).

Когда, возвращаясь в Большой Перелаз, мы с Валей (он нес пустую корзину) проходили мимо столовой, из дверей ее выскочил Костя, трехлетний сын Кати Малюзиной. В руке он держал большой кусок колбасы. Увидев нас, он подбежал и, протягивая колбасу, предложил:

— Помухай, как пахнет. Помухай…

Валя наклонился к колбасе и долго нюхал ее. Костя тыкал ему в нос куском колбасы, а сам еле прожевывал то, что уже откусил.

Я сначала дернул Валю за руку и крикнул на него:

— Пойдем, Теленок!

Но Валя уже облизывал колбасу, которую крепко держал в руке сын бригадира.

Я подошел к ним, выхватил из руки Кости кусок, снова почувствовал его холодную упругость и одуряющий запах и, переборов себя, сунул его Вале:

— На, ешь… Че ты на него смотришь?

Валя схватил колбасу и начал ее с ожесточением кусать. Потом, словно очнувшись, остановился, отломил половину и сунул мне в руку:

— На, откуси.

Я был не в силах справиться с собой и тоже начал есть.

И в это время Костя завопил. Мы с Валей бросились бежать что было силы. Вслед нам летела ругань Кати Малюзиной:

— Ну, хулиганы!.. Ну, бандиты с большой дороги!.. Ну погодите, все Егору Житову расскажу…

Отбежав на безопасное расстояние, мы остановились, повернулись к орущей тете Кате, сделали ей рожи и пошли не спеша. Колбаса была необыкновенно вкусна.

Летом тридцать второго года в село Большой Перелаз приехал на отдых главный инженер автомобильного завода Дмитрий Иванович Порошин. Когда-то в молодости он заведовал здесь школой второй ступени. Родом был из села и, видимо, все-таки тосковал по полям, лугам и лесам, по родной земле и людям ее.

Приехал он с женой, Софьей Владимировной, женщиной городской, и двумя дочерьми, Галей и Тоней, которые родились в городе и в деревне оказались впервые.

Почти сразу после приезда Дмитрий Иванович привел дочерей в пионерский отряд, который в этом году был организован в коммуне «Красный Перелаз». Там-то мы и познакомились.

Обе девочки потрясли мое воображение. Таких я еще никогда не видел. Они странно, не по-нашему, говорили, были насмешливы, смелы и одевались по-городскому, то есть не по-людски.

Я, по-видимому, был влюблен в обеих сестер. Одна из них была старше меня на два года (Галя), другая на два года моложе (Тоня). Мне шел одиннадцатый год. Влюбленность была радостной, веселой и легкой. Я смотрел на девочек широко открытыми удивленными глазами, ловил каждое их слово и готов был выполнить любое их желание.

Мы в это лето на лугах поливали капусту. Такую работу все считали легкой. Так, отдых и забава. Каждому выделялся ряд высаженной рассады. Нужно было взять ведро, зачерпнуть воды из реки и плеснуть на каждый росток капусты.

Ввиду того что Галя и Тоня не были приучены к физической работе, я сразу увидел, что они отстают от наших ребят. Они носили ведро вдвоем и зачерпывали половину. Ребята смеялись над ними, девочки злорадствовали. В деревне всегда потешаются над неумелостью городских. Я предложил им помощь. Они согласились. Мой план был простой. Я брал у сестер ведра, быстро бежал к реке, кубарем, гремя пустыми ведрами, скатывался с берега, набирал воды, приносил ее и отдавал сестрам, после чего бежал со своим ведром. С моей помощью Галя и Тоня шли вровень с другими, я тоже успевал вести свой ряд и был доволен, что все идет хорошо. Домой я приходил еле живой от усталости.

— Че это там, на тебе воду возят, что ли? — спрашивала мама. — Совсем ребенка замучили в этих пионерах. Дни шли за днями, я по-прежнему помогал Гале и Тоне и понемногу привыкал к ним, но влюбленность в сестер от этого не проходила.

Как и раньше, ребята сторонились Гали и Тони, передразнивали их манеру ходить, разговаривать. Наши девочки косились на приезжих и сходиться с ними ближе не собирались. Только я один, преодолевая смущение и чувствуя косые и насмешливые взгляды товарищей, а также осуждающее шушуканье наших девочек, с трепетом подходил к Гале и Тоне и тем самым как бы пытался успокоить их, показывая, что у них есть надежный защитник. Когда которая-нибудь из них заговаривала со мной, я, затаив дыхание, замирал и слышал, как начинает колотиться сердце. Ждал: вот сейчас она о чем-нибудь меня попросит, и я смогу показать ей свою преданность. Я мечтал о том, чтобы с ними что-нибудь случилось. Например, они забудут принести с собой обед, и я делюсь с ними тем, что у меня есть: картошкой, луком, квасом, хлебом, солью. Но они всегда приносили с собой что-то вкусно пахнущее, даже пытались угостить меня, но я категорически отказывался. Или, например, кто-нибудь из них упадет в реку и начнет тонуть, и я смело брошусь, не раздеваясь, в воду и спасу. Но ничего подобного не случалось, и я с тоской и безнадежно ждал, как говорят сейчас, своего звездного часа.

Как-то после работы сестры подошли ко мне и неожиданно пригласили к себе.

— Ефим, — сказала Галя, — приходи к нам вечером.

Я не заставил упрашивать себя.

— А когда? — спросил я.

— Можешь сегодня.

— Приду.

— Знаешь, где мы живем?

— Знаю.

— Приходи.

Домой я летел на крыльях.

— Мам! — крикнул я с порога. — Мам!..

Мама вышла навстречу и недовольно спросила:

— Ну, че с тобой?

— Мам, дай новую рубаху.

— Ты че, жениться собрался? Зачем тебе новая рубаха?

— Надо.

— Зачем?

— Сказал, надо!

Видя мое упорство, мама вытащила из сундука рубаху, которую когда-то подарила мне тетка Таня. Я эту рубаху любил. Правда то, что пуговицы шли по плечу, мне не особенно нравилось, но стоячий воротник был вышит яркими красными нитками, и это компенсировало все. Такой красивой рубахи не было ни у кого. Поясок с кистями был украшен так же, как воротник. Полосатые штаны из рядна в синюю и белую широкую продольную полосу, которые мне достались от Василия, давно выросшего из них, тоже могли, на мой взгляд, украсить любого парня. Я сбросил старые, истоптанные лапти и хотел идти босиком, но передумал и надел новые лапти, крепкие, тугие, поблескивавшие свежим лыком и постукивавшие при ходьбе.

Мама подошла, поплевала в ладонь и пригладила мне вихры, торчавшие на макушке.

— Ну, хоть под венец, — заключила она. — Спросят: чей это такой паренек-то баской?

Но я ничего не ответил ей и бросился к выходу.

Я взялся уже за скобку, когда мама вдруг остановила меня.

— Ефимка, — попросила она, — заправь лампу. Никак не могу с проклятой справиться. Может, ты сделаешь?

Пришлось возвратиться.

Отец неделю назад в магазине купил керосиновую лампу. «А эту, — показал он на коптилку, — выбрасывать пора». Коптилку выбросили, а заправлять лампу еще не умели. Отец научил меня. Но и я делал это пока плохо. Как заправлю, так весь день в избе керосином несет. Даже хлеб и тот почему-то керосином пахнет, и квас керосином отдает.

Я заправил лампу и побежал.

Подошел к школе, где жили Порошины. Ноги аккуратно вытер. Поднялся на завалинку, постучал со страхом в окошко. Вскоре девочки выскочили на крыльцо и не спросили: «Ну, че пришел?», — а закричали радостно и наперебой:

— А-а-а, Ефим!

— Заходи-заходи, Ефим!

— Хорошо, что ты пришел!

Я был в восторге от того, как приветливо они меня встретили.

Когда я вошел в класс физики, в котором жили девочки, Галя сказала Софье Владимировне, сидевшей за книгой у стола:

— Мама, это Ефим Перелазов. Помнишь, я тебе говорила о нем? Это он нам воду на лугах носил.

Софья Владимировна подошла ко мне, внимательно, с головы до ног оглядела, улыбнулась приветливо и подала руку. Я пожал ее что было силы, с жаром и душевным трепетом. Софья Владимировна поморщилась от боли, потрясла в воздухе пальцами, понюхала руку и спросила:

— Ты, Ефим, видимо, лампу заправлял? Галя, покажи, где можно помыть руки.

Я шел за Галей и удивлялся: откуда Софья Владимировна узнала, что я заправлял лампу?

Галя подвела меня к ящику с тазом, над которым висело что-то блестящее. Конечно, я сообразил, что это рукомойник, поэтому воскликнул:

— Ух ты, какая у вас рукомойка-то!

— Это умывальник, — сказала Галя.

Умывальник был не похож на рукомойники, которыми пользовались у нас в деревне. Наш рукомойник — это узкогорлый горшок с носиком, который висит свободно на трех подвязках над лоханью. Нажимаешь на носик, он наклоняется, и из горлышка вытекает вода. У Порошиных был закрытый медный сосуд, фигуристый, с подъемным гвоздем, который надо поддевать снизу, чтобы потекла вода. У умывальника на полочке лежал белый предмет. Я догадался, что это мыло. Такого белого и душистого мыла я тоже никогда не видел. Запах, который шел от него, одурманил меня. Я взял в руки мыло, смочил его водой из умывальника и положил обратно. Руки мыть не стал — пожалел мыло. Рядом висел толстый и мягкий рукотерник.

— Возьми полотенце, — сказала мне Галя.

Я сполоснул руки водой, но полотенце было та-кое чистое и душистое, что я сначала вытер руки о штаны и уже только после этого воспользовался самым уголком полотенца, боясь оставить после себя грязный след. Галя смеялась.

Вернувшись в комнату, я поделился радостью с Софьей Владимировной:

— Мы лампу недавно купили.

— А с чем же вы сидели по вечерам? — спросила Софья Владимировна.

— С коптилкой.

— Ну, коптилка это плохо.

— Коптилка еще ничего, — возразил я, — вот когда лучину жгли, хуже было.

— Господи, с лучиной сидели! — воскликнула Софья Владимировна.

— Ну, когда лучина хорошая, а поставец аккуратный, тогда еще ничего.

Мне нравилось наблюдать, как падают угли от лучины и, оказавшись в воде, шипят и пускают пар.

— А лампа лучше? — спросила Софья Владимировна.

— Ну, когда лампу зажгли, дак ведь на душе светло стало. Будто и не к ночи дело.

— Ну, и как ты учишься? — спросила Софья Владимировна, усадив меня на диван.

На диване я сидел впервые. Было мягко и непривычно, казалось, будто опора из-под тебя уходит, уплывает куда-то вниз и по сторонам.

— Хорошо учусь, — ответил я. — А мы до этого года в Малом Перелазе жили, в деревне, в семи верстах отсюда.

— Мама, — включилась в беседу Галя, — Ефим еще ни разу в городе не был.

— Ну и что? — встрепенулся я. — Мне Иван о городе много рассказывал. Он на съезд комсомола ездил.

— О чем же он тебе рассказывал?

— А о домах, об улицах, о ворах, как люди одеты, как говорят, что едят в городе, как живут.

Софья Владимировна и девочки смотрели на меня и молчали, а я продолжал хвалиться — такая привычка у меня тогда была:

— Я в Малом Перелазе все книги, какие были в библиотеке, прочитал. Я сейчас и про город, и про деревню, и про гражданскую войну все знаю. Мало что в городе не бывал. Какое дело!

Я потом, через четыре года, вспомнил об этом разговоре, четырнадцати лет оказавшись впервые в городе. В тот год я один приехал в Москву. Этот первый в моей жизни город потряс меня домами, улицами, шумом, огромной массой людей, которые сновали как в муравейнике и имели каждый свою цель, свой путь. Разобраться во всем этом было невозможно. Я был растерян и подавлен, удивлен и восхищен, увидев жизнь, которую невозможно было представить ни в каком пылком воображении. А пока, в гостях у Порошиных, я чувствовал себя завоевателем, перед которым в книгах открылся весь мир.

— Я в этом году фотографировать научусь. Мне Андрей Родигин из потребсоюза обещал. У него есть фотоаппарат. Карточки буду делать. А потом еще есть такая игра — шахматы, говорят, ума для нее нужно много. Научусь. Андрей Родигин обещал — знаете, такой горбатый. Он тоже в пятый класс перешел. Мы с ним рыбу у мельницы ловили намедни.

— На днях? — переспросила Софья Владимировна.

— Да, на днях, — согласился я.

Я думал, что им интересно, и потому продолжал:

— И песен много новых узнал. У нас, в Малом Перелазе, все больше старинные песни да частушки. А здесь песни поют уж больно хорошие.

— И танцевать умеешь? — спросила Тоня.

— А как же! Кадриль, например.

Галя принесла скатерть, ловко накинула ее на стол. Это меня огорчило. «Не дай бог, — подумал я, — на экую скатерть прольешь что-нибудь или капнешь». Еще ничего такого не произошло, а я уже похолодел от страха. Софья Владимировна поставила самовар. Такой красоты я еще не видел. Он блестел, фыркал и был, казалось, гордый и, конечно, дорогой.

— Серебряный? — спросил я.

— Да, — ответила Галя. — А у вас какой?

— А у нас нет самовара. До коммуны был, но плохой, медный, того и гляди распаяется. Старый больно. А сейчас и такого нет.

— А как же чай?

— А чай я из столовой ношу. Чайник у нас есть. Ведро входит, на всю семью.

Разлили чай в чашки. Я посмотрел: все пили из чашек. Я не знал, что делать: у нас чай всегда пили из блюдец.

— А ты пей из чашки, — предложила Галя.

— А зачем тогда блюдце?

Все дружно рассмеялись. «Им смешно», — подумал я, не понимая, что тут смешного.

Выпили чаю. Я к конфетам не притронулся: еще подумают, что набросился, будто никогда не видел их.

— А почему конфеты не берешь? — спросила Тоня.

— Не люблю.

Тоня фыркнула и переспросила:

— Ты не любишь конфеты? Мама, он конфеты не любит.

— Ну, люблю, но не так уж, — поправился я. — Можно и без них обойтись.

Тоня пожала плечами. Софья Владимировна посмотрела на меня с состраданием, взяла несколько конфет в обертке и подала мне:

— Бери, потом съешь.

Конфеты я спрятал в карман своих полосатых штанов, чтобы потом угостить маму и Саньку. В это время кот прыгнул мне на колени. Я незаметно спихнул его на пол. Все посмотрели на меня неодобрительно.

— Видно, и у вас, в городе, мыши есть? — спросил я, чтобы только не молчать.

— Нет.

— Дак зачем тогда кошку держать? — удивился я.

— Вы посмотрите на него, — заметила Софья Владимировна, — каков он. А?

— Забава это, — объяснил я. — Ну что в нем, в коте? Ну, гладкий. Сытый, значит. А мышей не ловит. Так зачем он тогда? Чтобы только песни пел да брюхо грел? Так, что ли? Баловство это. Я вам вот что скажу: в черных кошках чертям самый вод, будто из пекла вышли. Нехорошо, что черную кошку держите. От нее одна беда. Бабка Парашкева мне много об этом рассказывала.

— У нас есть и белый котенок, — сказала Галя.

Тоня принесла белую кошку, положила ее на кровать. Оказалось, это еще котенок.

Зажгли лампу. Я посмотрел: то ли свет падал неодинаково, то ли в самом деле котенок несуразный был. Один глаз у него был желтый, другой — голубой. На свету котенок то и дело жмурил глаза. Шерсть на нем была белая-белая, как снег, легкая, длинная и пушистая. Вокруг шеи, за ушами, повязана желтая лента с бантом. Котенок, как только его положили на кровать, перебрался на подушку, там и лег, развалился, песни начал петь. «Господи, — подумал я, — вот кошке житье! Лучше, чем человеку».

Тоня спросила:

— Ты не любишь кошек?

— А за что их любить?

— Ну как же, они хорошие.

— Они должны мышей ловить, — упорствовал я. — А так они не нужны никому. Когда мышей нет, дак и кошки ни к чему. Вот собаки, это да.

— А что собака? — спросила Софья Владимировна.

— А собака нужна. Она дом охраняет.

— У вас около коммуны бегает смешная собака на трех ногах, — сказала Галя.

— А что тут такого? В капкан попала, вот ей лапу и отхватило. Ты не гляди, что она на трех ногах. Подойди ночью к амбару, дак разорвет. Собака нужна, ничего не скажешь. Не то что эти кошки ваши, которые на подушках валяются.

Мне казалось, что и Софья Владимировна, и Галя, и Тоня слушают меня с большим интересом. Поэтому я сначала так распалился насчет собак и кошек, но потом понял, что зарвался, и замолк. Стыдно стало.

— А это че, балалайка, что ли, чудная такая? — спросил я, увидев блестящий деревянный предмет, который висел на стене.

Сестры дружно засмеялись.

— Это скрипка, — объяснила Софья Владимировна.

— Скрипит, значит, — решил я. — А играют на ней?

— Конечно, — сказала Тоня, сняла скрипку и провела длинным подпрыгивающим крючком по струнам. Я услышал ни на что не похожие, скрипучие звуки.

— В самом деле скрипит, — удивился я. Звуки мне не понравились.

Тоня повесила скрипку.

— А я тальянку люблю, — сказал я.

— Ну, у нас гармони нет, в следующий раз принеси с собой, — попросила Софья Владимировна и улыбнулась.

— В следующий раз, — пообещал я, — у Гриши Житова попрошу. Он мне даст поиграть. Я ему вар приготовлю и дратвы насучу, а он тальянку даст.

Софья Владимировна как-то по-особому посмотрела на меня, пожалела, что ли, и задумалась.

— А может, ты и петь любишь? — спросила Галя.

— А что, дак ведь можно и спеть.

— Спой.

Я откашлялся, встал и затянул песню, которую столько раз слышал дома и в гостях в пьяном застолье:

Но Софья Владимировна сказала:

— Ну, это очень мрачно. Давай какую-нибудь веселее.

Я затянул другую:

Я пел как отец. Он обычно после бани садился за стол и пел.

Софья Владимировна опять остановила меня и насмешливо сказала:

— Очень грустно и страшно.

Я недоумевал: чего тут страшного? Это ведь песня.

Тогда я запел свою любимую, которой научили меня ребята, приехавшие жить в коммуну из детдома:

Голос мой дрожал, слезы застилали глаза. Я не старался вложить в песню какие-либо чувства, они сами выливались из меня, настолько мне становилось тоскливо, одиноко и жалко себя.

И тут я заревел. Слезы брызнули из глаз, голос прервался, грудь заболела, я не знал, куда девать себя. В этом месте я всегда плакал.

Ребята постарше знали мою слабость и частенько, войдя ко мне в доверие, просили спеть эту песню, а когда я, разволновавшись, доходил до конца и начинал реветь, они бессовестно потешались надо мной. И на этот раз я вдруг испугался, что реакция Порошиных будет такая же. Но Софья Владимировна подошла ко мне, посадила рядом, я уткнулся головой ей в грудь, вдохнул аромат ее одежды, ни на что не похожий и ни с чем не сравнимый, и заревел еще громче. Девочки сидели притихшие. Софья Владимировна гладила меня по голове, по плечам, по груди и говорила мне сладкие слова.

— Ну, Ефимка, хороший мой мальчик. Милый мой мальчик, бедный мой мальчик. Несчастный мой…

И тут я вдруг неожиданно для себя расхрабрился. Не мог я закончить слезами. Подумал: «Зачем я их расстраиваю?»

— А я еще наши знаю, деревенские, — бодро заявил я.

— Давай деревенские, — сквозь слезы сказала Софья Владимировна.

Я вытер глаза рукавом своей красивой рубахи, посмотрел на всех внимательно.

пел я и смотрел то на одну, то на другую сестру, не зная, на ком остановить взгляд, которому пытался придать особую выразительность.

Девочки подтянулись, Софья Владимировна заулыбалась. Но я был не таков, чтобы останавливаться на полпути, поэтому пропел еще один куплет:

— Ух ты-ы-ы, — прошептали Галя и Тоня, видя мои страсти.

— Может быть, ты еще и пляшешь? — спросила Софья Владимировна.

— Дак ведь можно и сплясать, если надо будет, — ответил я с вызовом.

— Ну и спляши.

Я, конечно, немного поломался, но Галя и Тоня начали просить, и я вышел из-за стола. В пионерском отряде я участвовал в художественной самодеятельности. Решил показать им коронный номер.

Я встал и запел:

Я сделал несколько шагов на месте и вдруг помчался по комнате, изображая скачущего всадника. Ритмично постукивая лаптями по гладкому крашеному полу класса, я пел:

Потом я подпрыгнул на месте и бросился в один угол, в другой, поднимая над головой руку и с силой опуская ее, — изображал рубку шашкой.

Я со всего маху, не жалея себя, упал на пол, замер, изобразив убитого бойца, и лежал некоторое время неподвижно, скрестив на груди руки. Потом запел:

Девочки захлопали в ладоши. Софья Владимировна смеялась и плакала. Я торжествовал. Мама моя тоже всегда плакала, когда я пел эту песню.

Я думал: «Вы просили — я спел. Может, вы посмеяться надо мной хотели. Но я всегда пою от души: чем громче пою, тем радостнее мне. Я ведь знаю: кто песни петь придумал, тот самый умный и хороший человек был. Вы просили, чтобы я сплясал. Я пляшу. Может, вы хотели поизгаляться надо мной, потешиться над деревенским. Ну и пусть. Бог вам судья. Главное, чтобы мне самому хорошо было. А сейчас в ладоши хлопаете, а Софья Владимировна даже плачет».

Я подпрыгнул и поднялся с пола.

— Ой, как интересно! — сказала Галя.

— Как в театре, — подтвердила Тоня.

— А хотите, я вам еще кадриль покажу?

Я подумал, что они там, в городе, не поют и не пляшут.

— Хотим, — в один голос заявили все.

— Тоды так, — распорядился я. — Ты, — указал на Тоню, — дама, я — кавалер.

Тоня встала. Я подошел к ней, поклонился, при этом провел по полу одной ногой вперед и как бы смахнул с нее пыль размашистым движением руки вниз, в сторону и вверх. Потом схватил Тоню за талию и подпрыгнул, намереваясь исполнить первую фигуру. Тоня не знала, что делать. «Конечно, — опять подумал я, — они там, в городе, не поют и не пляшут». В это время дверь открылась и вошел Дмитрий Иванович. Я замер в прыжке, меня будто всего сковало.

— Это что у вас за балет без меня? — спросил он.

— Кадриль разучиваем, — объяснила Софья Владимировна. — Учитель танцев пришел.

Все засмеялись.

— Папа, это Ефим, — сказали девочки.

— Это, видимо, Егора Ефимовича Перелазова сын?

— Да.

— На мать похож.

Я смутился от радости: маму я любил всю жизнь и считал ее самой красивой. Появление Дмитрия Ивановича отрезвило меня. Я остановился, посмотрел вокруг и обомлел: повсюду на крашеном полу класса виднелись следы от моих лаптей — грязные кресты. Как я ни старался вытереть ноги, грязь на лаптях, видимо, осталась.

— Девочки! — крикнул Дмитрий Иванович, моя руки. — Вы чаем Ефима поили?

— Поили, папа, — дружно ответили сестры.

— Ну, тогда я один попью, а вы посидите со мной.

Мы снова сели за стол. Дмитрий Иванович пил чай, мы молчали. Надо было что-то говорить. Молчать в гостях было тяжело, неудобно как-то. Спрашивается, зачем пришел?

Я долго мучился — никак не мог найти тему для разговора. Мне казалось, что все ждут, когда я заговорю. И вдруг меня осенило.

— А мне Егор Житов, наш председатель, картинки из губернии привез, — начал я разговор. — Я картинки больно люблю. Вот он и привез мне пять штук. «На, — говорит, — Ефим, это я для тебя привез».

— Ну и как, понравились они тебе? — спросил Дмитрий Иванович.

— Страсть сколько радости, — ответил я. — Я маме несколько раз все картинки показывал. Мама говорит, красоты на картинках больно много. И все будто из жизни. Я Ивану показывал и Василью. А Саньке, поди, сто раз, не меньше. Санька у нас, я те дам, головастый растет. Восьмой год, во второй перешел. Ребятам показывал. Старшим-то боюсь — отберут. А Валя Теленок за лих мне ножик отдавал. А я дурак, что ли? Нужен мне его нож.

— Какие же тебе председатель картинки привез? — спросил Дмитрий Иванович.

Я не знал, с какой начать, а Дмитрий Иванович спросил:

— Забыл, что ли?

— Да как же я их забуду, когда даже во сне вижу! Однажды проснулся, чуть не умер: сон видел, что я картинки потерял. Не поверите, как страшно стало.

— Ну, и какие же у тебя картинки? — допытывался Дмитрий Иванович.

— Вот, к примеру, царь сына своего собственного убивает. Поссорились, видать, так он его кочергой шандарахнул.

— Это не кочерга, а посох, — поправила меня Тоня.

«Вот тебе и девка, а все знает», — подумал я.

— Ну, посох, — соглашаюсь я и описываю страшную картину убийства: — Кровища льет, представляете? Даже между пальцами текет. Отец-то место, по которому ударил, пальцами хочет зажать, чтобы кровь-то не шла. Я смотрю, у него глаза вылезли на лоб, а сын уснул.

Все внимательно слушают, и я продолжаю:

— А на полу ковры во всю избу. У Егора Житова, председателя нашего, ковер-то на стене висит. Да и не в пример тому, махонький, ну от силы два аршина вдоль да один поперек.

Замолчав, оборачиваюсь и вижу, что и у Порошиных ковер висит, красивый такой. Цветы на нем как на лугах цветут, будто по ветру стелются.

— Вот и у вас тоже, — говорю я. — А у царя на полу. Вот, верно, мягко ходить по такому-то полу, и не дует снизу, и ногу не занозишь. Ведь прямо по нему, поди, и ходят? И не жалко небось экую красоту-то грязными ногами топтать, а? Вот цари были!

Дмитрий Иванович и девочки смеются надо мной. Софья Владимировна входит и, видя, что они смеются, спрашивает:

— Что-что он сказал?

— Да на картине «Иван Грозный и сын его Иван», говорит, ковер на полу во дворце, так не верит, что по нему ходят.

— Он добрый мальчик, — говорит Софья Владимировна.

— Потом, — продолжаю я, — есть еще такая картинка: бабу везут в санях.

— Ну, и как эта картинка?

— А вы не видели? — спрашиваю я в готовности поделиться знаниями, которые из меня выпирают. — Она как барыня сидит в розвальнях, руку вверх подняла, грозит кому-то. Похожа на нашу бабу Шуню. Ее весь Малый Перелаз до коммуны боялся. У-у-у баба, страх берет, лучше стороной обойти. Так вот она едет, а кругом народу полно. И какой-то дурачок на снегу босиком сидит. Как Митроша Косой. Весь оборванный, плечо худое, голое тело видно. Шапки нет, дак платком завязался. А может, уши болят? Конечно, заболят, раз босиком по снегу ходит.

Все Порошины слушают меня внимательно. Или это мне только кажется? Это меня распаляет. Я очень люблю говорить, когда другие слушают.

— А еще на картинке парень бежит рядом с санями, на Колю Козла похож со спины. Видно, жили неплохо.

— А откуда видно? — спрашивает Дмитрий Иванович.

— Дуга больно хорошая и сбруя богатая. Куда с добром! Парень бежит, а слева там впереди старики хохочут. Выпили, видно, — продолжаю я комментировать картину.

Порошины смеются. А я уже не могу сойти с волны, на которую попал. Меня так и несет:

— А еще у меня есть «Три богатыря». Картина — я те дам! Три мужика на лошадях в поле выехали. Коренник — сила, битюг. Тяжеловоз, видать. Такой сто пудов, поди, увезет. Я люблю таких лошадей, больно они красивы. Чтобы сам был вороной, на лбу отметина и одна нога белая — правая задняя. А у левого грива будто из кудели. Но тоже лошадь ничего. Бегает, видно, хорошо. Расторопная лошадь. Помоложе того мерина, что в середине. Может, даже кобыла. А шлея, — с восторгом говорю я, — вот богатство-то! А правая больно неказистая. Голову наклонила, траву щиплет, что ли?

— Ты все о лошадях, — говорит Дмитрий Иванович, — а богатыри как?

— Дак ведь что, — разочаровываю я его, но не хочу врать. — Мужики как мужики, обнакновенные.

— Обыкновенные, — поправляет меня Тоня.

— Ну, обыкновенные мужики, — поправляюсь я. Мне даже теперь, когда Порошины ждут от меня похвалы, не хочется показывать свой восторг и удивление перед силой богатырей. — Ничего мужики, — признаюсь я, — особенно слева и посередке. Левый — как Егор Житов, председатель наш. Мужик настоящий. У нас Егор Житов пудовую гирю через амбар перебрасывает. Отец мой, тот только до конька добрасывает, перебросить не может, а председатель через любой амбар перекинет. В середине мужик — как Степан Фалалеев, две капли воды. Был у нас в Малом Перелазе богатый мужик, так его раскулачили и в Сибирь сослали, потому что дом у него был каменный. Этот, пожалуй, постарше будет Степана-то. Он на картине-то на лошади сидит и ногу в стремя не сунул. Старый, значит. У нас, бывало, Степан Фалалеев сядет на лошадь, так у нее спина прогибается, — вот здоров был. А правый из них самый молодой, вроде нашего Алеши-зятя. Зловредный мужик был, жадный. Его вместе со Степаном раскулачили и тоже увезли по большой дороге березки считать. Этого не жалко. У него дом хоть и деревянный был, но новый и крыша железная.

Подумал, вспомнил об оружии.

— Да, забыл, каждый с оружием. У Егора Житова нож большой, широкий, как косарь, у Степана Фалалеева дрын, будто кочерга, что ли, а у правого опять послабее — лук со стрелами. Ну что ты с этим луком сейчас сделаешь! У нас из лука стреляют только ребята. Сейчас с ружьем надо да с тачанкой на войну, не меньше.

Когда Егор Житов дал мне картинки, я долго думал, куда эти мужики смотрят, кого они ждут. И сейчас, у Порошиных, хоть и хотелось узнать, но спрашивать не стал. Потом сам узнаю. Может, Порошины такую картинку и не видели. В поле, где мужики стоят, видно, ветрено больно. Так, ни за чем, они на ветру не стояли бы. А картинка понравилась.

— Не надоело еще меня слушать? — вдруг спрашиваю я.

Все в один голос отвечают:

— Не-е-ет.

— Ну так ладно. У меня еще есть одна картинка. «Тройка» называется. Эта мне не нравится.

— Что так? — спрашивает Дмитрий Иванович.

И в самом деле, я своим детским умом тогда в этой картине какую-то неправду увидел.

— Четверо одну бочку везут.

— А разве их четверо? Ведь их же трое. Потому картина «Тройка» называется, — поправил меня Дмитрий Иванович.

— Мало ли как называется. А вы эту картину видели? — спросил я его.

Он кивнул.

— А не заметили, сзади мужик толкает.

— Правда, — подтвердила Софья Владимировна, — толкает кто-то. Ты смотри, углядел.

Я торжествовал, поэтому разошелся:

— Четверо одну бочку везут. Да я бы один ее утащил! Бочка-то ведер на десять, не больше. На санях-то что угодно увезешь, как по маслу. Я вот, к примеру, чайник таскаю с собой из столовой. Вот тяжело. А это что!

— Ну, ты сильный, однако, — произнес Дмитрий Иванович.

— И ребят больно-то нечего жалеть. Городские.

— Откуда ты взял, что городские?

— А все в сапогах. У нас в деревне все в лаптях больше. Сапоги-то в Малом Перелазе только у Степана Фалалеева были. А нынче у кого? Пока только наш председатель Егор Житов сапоги себе недавно в городе сшил. Без сапог ему нельзя — он завсе в губернию ездит. Да и потом у нас так на улице не ходят. Рази зимой так можно? Парни в картузах, а девка в платке тоненьком, в чем душа держится. Голова-то совсем голая.

Подумал и еще прибавил:

— Хотя если подумать, так жалко ребят. Родителей-то, видать, нет.

— Почему ты так думаешь? — спросили меня.

— У нас мама, когда на улицу выбегаешь, так зимой рази в мороз без шапки выпустит? Ни в жисть. А у них, видать, некому позаботиться. Одна собака бегает с ними. И собака-то больно злая.

Дмитрий Иванович посмотрел на меня вопросительно. Я объяснил:

— У нас в Малом Перелазе у Степана Фалалеева такие собаки были. Как оскалится, так того и гляди тяпнет.

Посидели, помолчали. Я вспомнил:

— Еще одну картинку забыл. Баба домовище на жальник везет.

— Куда-куда?

— Ну, на кладбище, по-вашему. Слово такое не слыхали, что ли?

— «Похороны крестьянина», — подсказала Тоня.

— Ух, страсть какая! — произнес я.

Сколько раз я видел, как из деревни увозят гроб в Большой Перелаз хоронить, и эта привычная картина вдруг показалась мне значительной и страшной, когда я увидел ее запечатленной на бумаге. У бабы видно только спину. Видимо, на улице холодно. Парень замерзает совсем, а девка где-то на самом краешке еле держится на санях, того и гляди упадет. Эта картина возникает перед моими глазами, и я говорю:

— Девке-то уж больно холодно, наверно. Бабе и парню-то ничего, у них шубы хорошие, а у девки кафтан-то продувной. Замерзнет. И гроб не могли, что ли, лучше закрыть? Ну что голые доски — рази это дело? Накинули рогожу, и все? И та сползла. И собака остановилась, лает, боится, видно, дальше бежать. Вот что хорошо, дак лошадь осталась ядреная. Работать будет, не заумрут с лошадью-то.

— Вот ты все видишь насквозь, — подхваливает меня Дмитрий Иванович. — И память у тебя хорошая. Учишься, вероятно, хорошо?

— А лучше всех в школе. За четвертый класс Егор Житов валенками премировал. Правда, еще не выдал. Но к зиме, верно, получу.

— Ну что же, пойдем в нашу комнату. Я тебе картины покажу.

Мы вошли в учительскую, на время переоборудованную в спальню. Войдя в комнату, я глубоко втянул носом воздух и ошалел от запаха. Острый, сладкий, волнующий запах остановил меня. Я вспомнил мыло у рукомойника, какие-то цветы и ягоды и долго еще, уже усевшись на диван, принюхивался как собака.

— Вот, посмотри, это картина Шишкина «Рожь», — сказал мне Дмитрий Иванович. — Кстати, у каждой картины есть автор.

Это для меня было открытием. Я подошел к картине. Посмотрел. Ну что, рожь как рожь. Птицы летают, касатки, наверно. Но что-то надо говорить. И я сказал, с грустью вспомнив родную деревню, в которой прожил десять лет и куда, казалось мне, уже не вернусь никогда:

— А у нас на Сырченском поле в Малом Перелазе сосна-то поболе будет.

Дмитрий Иванович прищурился, словно хотел измерить сосну.

— И дорога, глядите, вся заросла, — сказал я. — Видать, никто не ездит, что ли? И все сосны какие-то поломанные. Видите, одна будто свечка стоит. Грозой, что ли, побило? У нас сосны получше будут, покрасивше.

Дмитрий Иванович жалостливо посмотрел на меня и спросил:

— Это ты, Ефим, по Малому Перелазу тоскуешь?

— Тоскую, Дмитрий Иванович, — откровенно ответил я. Что делать, даже чужому человеку видно.

— Я вот тоже всю жизнь по деревне тоскую, — сказал Дмитрий Иванович.

— Дак ведь в городе-то, поди, лучше? — полуспросил-полувозразил я.

— Нет, Ефим, тосковать будешь всю жизнь. А подойди-ка к этой картине. Это «Золотая осень» Левитана.

«Господи, — подумал я, увидев картину, — вот у нас в Малом Перелазе такая же река, Селюга, она в Лебедку течет. Сначала по Поскотине ручеек бежит, а потом, под конец, разливается, будто море делается».

— Это уже, поди, поздняя осень, предзимье, что ли? — интересуюсь я.

— Да нет, — поясняет Дмитрий Иванович, — видишь, листья еще не опали.

— А я гляжу, озимь-то больно дружная, — объясняю я свою мысль, — а может, это не озимь. А что может быть осенью такое зеленое? Конечно, не озимь. Кто озимые-то рано сеет — померзнуть ведь могут.

Я, видимо, поражаю Порошиных глубоким знанием сельского хозяйства. Все поэтому слушают внимательно, что я говорю. А я вспоминал, как отец рассказывал о полевых работах, о севе, об урожае, и старался копировать его. Мне это, кажется, удавалось. Я чувствовал свою солидность и серьезность.

На третьей картине я вижу молодую девку. На ней голубая кофта и длинная белая юбка. Мне это не нравится. Дмитрий Иванович объясняет:

— «Всадница» Брюллова.

— Да рази же в такой одеже на лошадь можно садиться? — возмущаюсь я. — Во, придумала! Видать, платьев много.

— А почему нельзя? — спрашивает Софья Владимировна.

— Дак ведь запачкаешься, — объясняю ей как маленькой. Удивительный она человек. Городская, поэтому ничего не понимает. — Раз проехала в белом платье на лошади, и надо стирать. Рази это дело? А лошадь хорошая. Как наш Якорь вороной, производитель. На нем никто не ездит. Не для работы оставлен. Ну, на нем не каждый мужик усидит, — разъясняю я, — не то что баба. Враз сбросит.

Софья Владимировна учит меня:

— Надо, Ефим, говорить не «баба», а «женщина» и не «девка», а «девушка».

Мне стыдно, поэтому я исправляю ошибку:

— Женщина на таком жеребце тем более не усидит. Баба еще, может, удержится, а женщина ни в жисть.

— Вишь ты какой упрямый, — говорит Софья Владимировна.

Видно сразу, что Порошины никогда таких лошадей не видели. Слышал я, что в городах сейчас много машин стало, бегают как сумасшедшие.

На картине я вижу двух собак. Одна, у лошади, на нашего Шарика похожа, другая, на крыльце, откуда-то издалека, верно, привезена.

— У нас таких востромордых собак не бывает, — говорю я.

— Что-что? — спрашивает Дмитрий Иванович.

— Собака, говорю, не наша, не русская. Тоже, наверно, на подушках спит, как ваша кошка? Больно на вид дохлая. Такую зимой на холод не выпустишь. А что это у нее на шее?

— Ошейник.

— Это ошейник? Уж больно он дорогой.

Дмитрий Иванович подтверждает, что ошейник дорогой, и показывает на последнюю картину. Я смотрю и чувствую, как начинаю гореть от неловкости и стыда. Там нарисовано, как спит голая женщина. Вся-вся голая. Я только мельком взглянул и сразу же отвел взгляд в сторону. Стыдно стало. Я, видимо, покраснел, потому что Дмитрий Иванович быстро обнял меня за плечи и вывел из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Из-за двери я услышал, как засмеялись Софья Владимировна, Галя и Тоня. «И чего смеются?» — подумал я.

Потом мы опять пили чай. Софья Владимировна принесла варенье, поставила на стол стеклянную посуду, очень занятную и хрупкую, видно. Вроде маленького стаканчика на длинной ножке, будто рыбина на хвосте стоит. Софья Владимировна налила туда чего-то жидкого.

— Ефим, возьми себе бокал, — сказала Галя.

Я долго думал, как его держать. За ножку — боязно, может переломиться, настолько она тонкая. И стекло в нем цвета особого, будто не сок в бокале, а огоньки какие-то. Сладкое было питье. Сразу не поймешь, что. Бокал издавал нежный звон.

Домой я пришел поздно и долго не мог уснуть, неизвестно почему. Даже засыпая, слышал этот нежный звон стеклянной посуды.

Несколько дней я ждал, когда меня опять пригласят к себе в гости Порошины. Но все это время, как назло, не переставая лил дождь, и мы не собирались в пионерском отряде, сидели по домам. Капусту на лугах поливать не требовалось.

Потом пошли слухи, что Порошины уезжают. Что-то случилось на заводе, и Дмитрия Ивановича срочно вызывают на работу.

Я с тоской и болью думал: неужели так больше и не увижу их?

Как-то вечером, когда дождя не было, я подошел к школе. Свет был только в окнах, где жили Порошины. Вскоре все огни погасли, свет остался только в комнате, где жили девочки. Я обрадовался, когда у девочек открылось окно. Подобрался ближе и, боясь, что меня заметят, замер у дерева, напрасно пытаясь хоть что-нибудь увидеть в комнате. И в это время что-то скрипнуло. Скрип повторился, но на этот раз отрывисто, рывком. Я понял, что это скрипка. Я уже собирался уходить, когда послышалась музыка. Я снова замер. Скрипка издавала звуки, не похожие ни на что, это было нечто тонкое, небесное, чистое. Мне сразу же захотелось плакать. «Как хорошо», — думал я, затаив дыхание. А звуки неслись, охватывали меня и весь мир своим очарованием. Я плакал, прижимаясь к дереву. И показалось мне, что наступил праздник, ну вроде пасхи, которую все ждут. Захотелось жить и идти куда-то, лететь, подыматься. Хотелось говорить кому-то особые слова. Хотелось запомнить мотив, но он куда-то улетал и его заменял другой. Хотелось остановить звуки, но они пропадали, растворялись в вечернем воздухе, и было жалко и себя, и девочек, и маму, и Саньку, которых я тоже почему-то вспомнил. И вдруг все замолкло. Кто-то закрыл окно, в комнате сестер погас свет, и я услышал, как где-то на окраине села пиликает гармошка. Кто-то проехал на телеге, выкрикнул:

— Ну, идол, уснула, что ли?

Я ушел домой.

На следующее утро, рано, пока я спал, Порошины уехали в город…

Софью Владимировну, Дмитрия Ивановича и Тоню мне так и не привелось больше увидеть.

А с Галей была короткая встреча. В семьдесят четвертом году мы отдыхали с женой на юге. Срок путевки кончался. Наступил последний вечер. Рано утром мы должны были уехать домой, поэтому чемоданы были уже уложены.

В этот вечер к нам в номер кто-то робко постучал. Я открыл дверь. Вошла женщина-врач лет пятидесяти с небольшим, худенькая, приятная на вид и заметно увядающая.

— Мне нужен Ефим Егорович Перелазов, — сказала она.

— Я к вашим услугам, — представился я шутливо.

— Я Галина Дмитриевна Порошина.

— Боже! — только и сумел воскликнуть я в растерянности и почувствовал, как невидимая рука сжимает мое горло, вызывая головокружение.

Я усадил Галину Дмитриевну, сел напротив и смотрел на нее, тщетно пытаясь найти в ней хоть что-нибудь от той Гали, которая приезжала к нам в село Большой Перелаз сорок два года назад. А она оправдывала свой внезапный визит, торопилась объяснить мне, что сегодня она дежурила по санаторию и, передавая дежурство, в списках отъезжающих увидела мою фамилию. Фамилия действительно редкая.

— Вы не узнаете меня? — спросила она.

— Откровенно говоря, — сказал я, — я не узнал бы вас. Но помнил вас всех всю жизнь. Как Дмитрий Иванович?

— Он погиб в сорок втором. Попал под бомбежку. Эвакуировал авиационный завод.

— А Софья Владимировна?

— Она умерла в прошлом году.

— А Тоня?

— Вы и Тоню помните?

— Так же, как вас.

— Она была скрипачкой, солисткой. На гастролях за рубежом заболела, год пролежала дома и умерла незадолго до кончины мамы. Последнее время мы жили с ней вместе.

Господи, до чего печальна жизнь, когда она подходит к концу.

— А вы помните, как пели у нас? — спросила вдруг Галина Дмитриевна.

— Помню. Очень было смешно?

— Смешно? Да, но и очень хорошо. «Я тогда тебя забуду, ягодиночка моя, когда вырастет на камушке зеленая трава».

— Так ведь и в самом деле я вас обеих не забыл, — заверил я Галину Дмитриевну.

— Мы с Тоней тоже о вас часто вспоминали. Когда было плохо, скучно, тоскливо, какая-нибудь неприятность, так Тоня говорила: «Галя, ты помнишь, как Ефим у нас пел и плясал?» И принимались хохотать и плакать.

Вошла жена, я познакомил их, а жене сказал:

— Это моя самая первая любовь. Их было двое — Галина Дмитриевна и сестра ее, Тоня. Я был такой молодой, что любил их обеих сразу.

Галина Дмитриевна заплакала и начала прощаться.

Когда она вышла, жена сказала:

— Должно быть, очень хорошая женщина.

А мне подумалось, что она одинока.

Сразу после окончания войны я служил в группе советских оккупационных войск в Германии. Туда-то ко мне и пришло первое мирное письмо из дома. В то время по почте ходили еще бесплатные треугольники, одна сторона которых служила конвертом, где надписывался адрес, а на другой, внутренней, стороне и было собственно письмо.

Я взял треугольник, взглянул на него и испытал страх: адрес был написан детской рукой (письма мне обычно посылал отец). «Неужели что-нибудь случилось с отцом?» — подумал я. Но, вскрыв письмо, успокоился. Оказалось, что отец уехал по делам в областной город, а письмо мама продиктовала соседской девочке, потому что сама была неграмотной: она не только не умела читать и писать, но даже не знала буквы.

Длинное письмо изобиловало приветами и поклонами, сообщениями об урожае и погоде и заканчивалось слезами, укорами и просьбами:

«Ну, ладно. Я уже и не знаю, ждать мне или нет Саньку, Ивана и Василия — похоронки от всех пришли. И все смертью храбрых, и все за Родину. Хоть и не верю, что погибли, но пока че делать? Всю жизнь, видно, ждать буду, пока не умру. Но ведь война-то кончилась, проклятая. И все живые по домам собираются. У нас, пока война шла, только Егор Житов, председатель наш, да отец твой были из мужиков-то. А сейчас собираются, приходят. Но ты-то, Ефимушка, почто не едешь? Может, и ты где-нибудь лежишь в больнице искалечен и правды нам сообщить не хочешь, расстроить боишься? Недавно о таком случае по радио передавали. Вышел из больницы обгорелый командир, а домой боится показаться — уж больно на лицо-то страшон. Дак ведь если и с тобой-то так же, все равно приезжай. Не гляди ни на что. Ты любой нам дорог. Вот ведь и Вася Барин и Коля Козел воевали, и живы остались, и приехали, хоть ждать их больно-то некому. А мы-то ведь с отцом ждем тебя как бога. Приезжай, Ефимушка. Ты один, самый последний у нас остался, порадуй стариков. А посмотрел бы ты на братьев Кокориных, на Васю Барина и Колю Козла. Ох, посмотрел бы ты на них, не узнал бы, какие они баские-то стали. А здоровые. Особенно Вася; хоть и хромой, а как Якорь чалый, — помнишь, у нас в коммуне жеребец первый был, в конюшню не проходил. И у обоих вся грудь в орденах. Вася насовсем в колхоз вернулся, а Николай, тот в армии, говорят, на всю жизнь остался. Муки-то какие терпеть! Приезжал ненадолго. Ты ведь, может, помнишь их обоих?»

Конечно, я помнил Васю Барина и Колю Козла. Странно, что она спрашивала, не забыл ли я их. Разве таких людей забывают?

Через год после окончания войны я приехал в гости к родителям. Узнав о моем приезде, в дом к нам валом повалил народ. Смотрели на меня, изучали, спрашивали, слушали и вспоминали своих детей и братьев — моих сверстников, живых и павших. Всех, кто убит, жалели, тех, кто жив остался, хвалили, а о Коле Козле говорили даже, что о нем сообщали по радио.

Пришел и Вася Барин. Невозможно представить, как я был рад ему. Огромный, можно сказать, могучий мужик, богатырского сложения, с мощной бородой, кое-где подернутой сединой, вошел, прихрамывая, вытер тщательно ноги о коврик, извиняющимся взглядом показал на кирзовые сапоги.

— Да ниче, ниче, Василий, проходи ужо так, не больно-то чисто у нас, — сказала мама, радуясь его приходу.

Вася прошел осторожно по половику, обнял меня:

— Жалко, ох как жалко, Ефим Егорович, что вы Колю-то нашего не видели. Он ведь был в прошлом годе. Все о вас спрашивал. Он ведь слышал, когда на фронте был, что на вас похоронка пришла. Уж больно он вас любил.

Мне тоже до слез было жалко, что я не повидал Колю. Мало-помалу мы разговорились с Васей. Отец был на работе, мама села рядом и в течение всего нашего разговора молчала, лишь изредка вытирая слезящиеся глаза уголком головного платка. Я посмотрел на нее, она виновато объяснила:

— Вот слезы-то окаянные, ниче не сделаешь, текут и текут. Как принесли нам с отцом три похоронки-то подряд, так остановить не могу. Врачи говорят, мышца какая-то совсем слабой стала, удержать не может.

Потом мама забеспокоилась:

— Василей, дак, может, выпьешь рюмочку с Ефимом-то?

Вася наотрез отказался — работы позарез, некогда праздновать.

— Дак посиди немного, — начала просить мама.

— Посидеть — посижу, хочется мне с Ефимом Егоровичем поговорить.

Вася рассказывал:

— Дак ведь меня призвали в тридцать шестом. Кадровую отслужил было, а тут Халхин-Гол. Пожалуйте бриться. Там я водителем был, полуторку с боеприпасами гонял. Ничего, не ранили, не убили. А потом сразу уволили. Приехал домой и уже жениться собирался. А тут война с белофиннами. Ну какая женитьба, когда у всех только и разговоров: «Вот война, вот война». А Колю уже после меня, в тридцать восьмом призвали. Да так он до самой Отечественной в кадрах был. До старшины дослужился. Сначала писал, что в запасном полку находится, а на фронт не пускают. Вы ведь знаете, какой он старательный да умелый. Он в запасном полку, видно, очень нужным оказался. А потом, в сорок третьем, — я на Волховском фронте был и уже два года войны отбухал, — получаю от него треугольник, а на обратном адресе, гляжу, полевая почта. Пишет, что наконец-то вырвался, что сейчас уже не стыдно будет людям в глаза глядеть. И правда, воевал, видно, хорошо. Вы ведь знаете, какой он, Коля Козел. Он же никого не боялся. Бывало, к Якорю чалому в конюшню войдет — и ничего. А уж перед тем, как в армию уйти, говорят, с Гришей Косачом дрался. Мамаша ваша рассказывала как-то, что подбежала к ним, а они оба в кровище. Гриша Косач, он ведь зверь был. А Коля наш, у того, видно, страха совсем не было и, кроме того, справедливый. Дак ведь я знаю, что с Гришей Косачом не столь за себя дрался, сколь за своих товарищей: уж больно Косач всех, кто послабее да посмирнее, обижал. А Коля Козел справедлив был.

Дак ведь приезжал к нам в прошлом году, только война кончилась. Смотрим, офицер уже и три ордена Славы: один золотой, второй серебряный, а третий бронзовый. Вот ведь как наши-то! Погоны золотые, и в ремнях весь.

А до этого приезжал Коля-то без меня в июле сорок четвертого года. Я тогда в госпитале лежал перед демобилизацией, перед тем как меня списали совсем. Отпуск ему с фронта дали за то, что в тыл к немцам ходил. Нужно было с восставшими поляками связь установить. Дак ведь он не только выполнил задачу, но еще и пленного на обратном пути с собой прихватил. Вы ведь знаете, какой он ловкий с малолетства был. Все умел. Ну, ему командир дивизии и говорит: «Выбирай, Кокорин, или Славу первой степени, или домой на десять суток». Смеется, конечно. А Коля Козел наш говорит: «Слава, товарищ генерал, от меня не уйдет, а вот домой-то больно хочется». А генерал-то, между прочим, спросил-таки его: «Родственники-то у тебя есть?» А Коля говорит, ты ведь знаешь его: «А полна деревня». Ну, дали ему десять суток без дороги. А он, рассказывал, даже самолетом в одном месте летел, чтобы быстрей. Коля потом говорил мне, что друзья-товарищи завидовали. А оказалось, и завидовать нечему было. Приехал домой, а там ни одного мужика целого: один хромой, другой безрукий, а третий с одним глазом живет. Ну, Егор Житов, председатель, и папаша ваш, Егор Ефимович, к тому времени уже совсем изработались, стариками стали. Вот Коля-то все десять дней отпуска и работал с мужиками в поле с утра до поздней ночи. Много ли радости-то?! Да, кстати, приехал, а в нашей квартире эвакуированные живут. Дак ведь к вашим родителям попросился. У них и жил.

Мама прервала рассказ Васи Барина:

— Я его как-то спросила, Колю-то: «Может, тебе у нас тут больно небаско показалось? Да и Василья-то нет. Какая радость тебе в поле-то ломать, небось на фронте и без того наломался?» А он смеется, он ведь завсегда веселый был. «Да как же не радость, — говорит, — ведь с коммуной со своей повидался. Разве этого мало?» А еще что я тебе скажу: чуть он у нас в те поры не женился. Мы так и думали, что женится. Была у нас одна девка, эвакуированная, лет семнадцать ей было. Ну, баска больно, да и нравом-то хороша. Одно плохо, что городская. По хозяйству ничего сначала делать не умела. Но старательная. Понравилась она, видно, Николаю-то. Как-то разговор у нас вышел с ним. Говорю ему, а че мне стесняться, я его за своего считала: «Ну что, Николай, женился бы ты на ней, что ли? Чем не невеста?..» — «Да я бы с великим удовольствием, — отвечает Николай, — не девка, а золото. Да вот что только думаю: ну, девку оставишь брюхатую, еще впереди-то горя большого хлебать — не расхлебать. Через неделю на фронт. А вдруг убьют? Да кроме того, — говорит, — на фронте женатому во сто раз хуже, чем холостому. Вот когда вернусь, тогда прямо к ней». Правда, тосковал Николай последние-то дни, оттого что скоро на фронт возвращаться. «Даже, — говорит, — страшно становится, как подумаешь. Отогреешь сердце-то, а тебя бряк, да и в братскую могилу». Жалко мне его было. До сих пор сердце болит. Приехал парень с фронта, а в деревне ни одного родного человека. Когда уехал, так в скором времени письмо прислал. Да и Наташе тоже письмо прислал.

— Дак и мне ведь вскорости в госпиталь пришло письмо, — сказал Вася. — «Вернулся я к своим однополчанам, — пишет мне Николай, — и говорю: больше я в отпуск не согласен. Расстройство одно. Пусть, говорю, едут, у кого семья и дети. Бог с ним, с отпуском таким. И напрасно я не женился, жалко мне до сих пор Наташу, ту девчоночку-то. Мало я ей радости дал». И правда, сердце-то у него будто чувствовало. Сам-то ничего, выжил, проскочила смерть мимо, хоть и все время рядом была. А Наташа весной, накануне Дня Победы, простудилась в поле — сами знаете, поди, какая одежонка была, — да в апреле возьми и умри. Уж больно ее все жалели.

Я посмотрел на Васю Барина, на этого богатыря, а у него губа нижняя дрожит и слезы из глаз вот-вот капать начнут. Я сказал ему:

— Ну что ты, Василий, все о Николае да о Николае. А сам-то ты как?

— А что я? Во мне героизма-то никакого нету. В пехоте два года пахал. И все бы ничего, да шандарахнуло осколком и укоротило ногу-то вершка на два. Вот и хожу на одну сторону. А больше вроде о себе и говорить нечего.

Поговорили еще, попрощались, и мама сказала:

— Заходи, Василей! Уж больно ты человек-то хороший.

Вася уходил, заметно прихрамывая, а мама опять сказала:

— Сначала-то ходил, будто обе ноги целые. Теперь, видно, устал. Дак ведь и как не устать! Третий год как лошадь работает. Никакого отказа не знает. Пришел домой-то хромой, дак ведь стыдился, что с фронта отпустили. «Я бы, — говорит, — мог бы еще повоевать». Все он кому-то должен, все кому-то обязан. Жениться бы сейчас самый раз: и война кончилась, и все. А потом еще и подумаешь: экому мужику какую бабу-то надо баскую, я те дам!

Прошел десяток лет. В пятьдесят шестом году приехал я к родителям. Праздновали День урожая. Народу собралось со всех краев.

Иду по главной улице, вижу и глазам своим не верю: навстречу мне — Коля Козел. «Ну, конечно, — подумал я, — это Коля Козел». В офицерской форме, с орденами и медалями, идет, позвякивая наградами. Но чем ближе он подходит ко мне, тем больше в голове моей закрадывается сомнение: а Коля ли это?! Высоченный, широкоплечий, могучий — что в этом богатыре от того тощего, длинного, как былинка, зеленого подростка, каким был Коля Козел? И я понял: одни глаза. Те же глаза — добрые, умные, смелые. По глазам-то я его и узнал. Когда он подошел ко мне совсем близко, я был уже уверен, что это он. Рядом с ним торопливо, еле успевая, бежал, вцепившись в руку, мальчик лет девяти. Я тоже сделал несколько шагов навстречу. Остановились.

— Ефимка! — крикнул Коля. — Потка! Я тебя сразу-то не узнал.

Потка — это у меня прозвище такое было, что значит птичка певчая.

— Коля! — невольно вырвалось у меня. — Коля Козел!

Мы обнялись с чувством, расцеловались по-русски, троекратно. Его объятие было тяжелым, будто мощная машина захватила меня своими клешнями.

— Ну и здоров! — с удивлением вырвалось у меня.

— Ты тоже ничего, коренаст и силен, — ответил Коля. — Такого запросто не возьмешь. А ведь, помнишь, какой жидкий-то был? А?

Мальчик прижался к Коле лицом к спине, обнял за бока.

— А это сын нашего Василия, ну, Васи Барина, — сказал Коля. — Тезка мой. Василий-то в больнице лежит. Рана на ноге открылась.

— Похож на тебя, — сказал я. — Даже подумал, что сын твой.

— Уж больно хорош парень, — говорил Коля, похлопывая тяжелой рукой по худой спине мальчика. — Мы с ним друзья. Месяц друг от друга никуда не отходим. Весь отпуск вместе. У меня ведь такой же. Васей назвали в честь дяди, Васи Барина. С матерью уехал к морю, в Евпаторию. А мы вот дружим с племянником. Водой не разольешь. Даже ночью прибегает. Юркнет под одеяло. «Не спится», — говорит. А только ляжет под бок, глядишь, уже храпит, спит до утра как убитый. А утром, только проснется, сразу спрашивает: «Дядя Коля, позавтракаем и к отцу? Он ждет небось».

Коля-младший теребил его за полы кителя, хотел, чтобы тот нагнулся, и что-то зашептал в ухо. Я спросил:

— Какие секреты он от меня скрывает?

— Просит, чтобы я сказал тебе, что его все зовут Коля Козел, как меня в детстве. Помнишь?

— Как не помнить, — сказал я.

А мальчик и правда был похож на того Колю Козла, которого Егор Житов привез в телеге вместе со старшим братом Васей Барином в тридцатом году.

— Ну так что, Коля Козел, — спросил я, — как дела?

Маленький Коля смело выглянул из-за дяди, посмотрел на меня в упор и ответил весело:

— Как сажа бела.

— Ну, ты герой.

— Дак ведь я Коля Козел. Правда, дядя Коля?

Дядя Коля прижал его к себе, нагнулся и поцеловал.

— Вот парень растет!

— Весь в тебя, — сказал я.

— Ну, разве мы были такие! Он уже читал и писал, когда еще в школу не ходил. Правда, все умеет делать по хозяйству, как я: лошадь запрячь, швейную машинку наладить, электрический утюг отремонтировать. А знает столько, что уму непостижимо!

Потом мы пришли домой к Васе Барину, и мой старый и верный друг Коля Козел, держа на коленях своего младшего друга, рассказал о своей жизни на войне.

— Так вот, — начал свой рассказ Николай, — я в сорок первом кадровую службу отслужил, уже и Василию написал, что скоро домой приеду. А тут война. Первое время думал: ну, пойду на фронт, покажем свою силу. Но сорок первый год прошел, сорок второй начался, а я все в запасном полку. Старшиной роты был, все больше строевой подготовкой занимался, роты сколачивал. Только одну выучишь, ее в маршевый батальон и на фронт. Другую сколачиваешь. Я проситься — не пускают. Мне уже двадцать второй идет. И здоровый как бугай стал, стыдно людям в глаза смотреть. Видно, понравился я командиру. Вот мои маршевые роты одна за другой на фронт уходят, а я все сижу и сижу в тылу. Вначале в Теллермановских лесах под Борисоглебском в землянках жили. Ну, может, и не очень жирно ели, но все-таки не голодали.

Потом в Вологодскую область перевели. Еще год прошел. Василия-то уже два раза ранило. И стало мне как-то не по себе. Наши люди воюют, не щадя жизни. Из коммуны пишут, что все мужики ушли, сколько уже похоронок получено, а я все в тылу командую. Разве не стыдно? Сам посуди. Стал проситься. По-разному отвечали. Кто удивлялся: «Чего тебе не хватает? Разве жить надоело?» Кто сочувствовал. А кто советовал: «Ты больно-то не старайся, скорей на фронт отошлют». Но я плохо работать не привык, совесть не позволяла.

Потом вдруг командиром полуроты назначили, чтобы я маршевую роту сопровождал. Средних командиров, видно, не хватало. Ну, думаю, судьба. Задача была простая: довезти по железной дороге до станции выгрузки, потом пешком до дивизии и там сдать под расписку всех бойцов. А мы сами должны были вернуться в запасной полк.

Вот привезли мы маршевые роты в Осташков. Потом прошли километров сто пятьдесят мимо озера Селигер, через реку Ловать и прибыли в Сибирскую дивизию. Сдали всех воинов по списку и под расписку. Тут-то и уходить бы обратно. А я не смог. Остался. Попросился, меня с радостью оставили, потому что дивизия кровью истекала. Командиров младших всех повыбили. Я подумал: на передке командиров не хватает, а я домой в запасной полк уйду? А тут еще оказалось, что в полках пулеметчиков нет. Пулемет «максим» — машина сложная. Почти все пулеметы на переднем крае неисправные валяются. А я знал и любил эту машину. «Давайте, — говорю, — я вам все пулеметы в порядок приведу и стрелять людей научу». Так ведь не взяли, а с руками и ногами оторвали. Не знаю, как рады были. Вот и остался.

Ну, пока в пехоте был, будто и вспомнить нечего. Пулеметы ремонтировал, а ремонт-то несложный, все больше задержки устранял. А когда бой начинался, то стрелял из пулеметов. Ох и умная машина, ты только ей не мешай, да все делай ладом, и по-доброму обращайся с ней. А война-то какая была? То мы бежим и стреляем, то немцы, то продвигаемся, то отходим. Ну, под самый-то конец войны отступали редко, уж если совсем никого не остается из живых. Так и ходил с пулеметом. Тяжелый, черт. Дак я уж, в конце концов, щит забросил — одна тяжесть от него. А убить, так и с ним убьет. Но не убило. Видно, счастливым родился. Но три раза выносили все же с переднего края. Два раза ничего — в медсанбате полежишь, отдохнешь, с девчатами познакомишься, то да се и обратно на передок, — а один раз здорово приложило, пришлось в госпитале поваляться. Вот так в пехоте-то больше года и пахал. А когда Василия демобилизовали, так я в разведку попросился. Ничего, взяли.

Коля-младший слушал невнимательно; видимо, скучно ему стало — он хотел, чтобы Коля-старший что-то поинтереснее рассказал, — и потому наконец перебил:

— Дядь Коль, ты расскажи лучше, как вы пленного напоили, когда ты разведчиком был.

— А откуда ты знаешь?

— Отец рассказывал. Интересно больно.

— Ну так сам и расскажи, если тебе интересно.

— А что, возьму и расскажу.

— Ну вот возьми и расскажи.

— Вот и расскажу. Как было-то? Дядя Коля взял немца в плен. А было очень холодно. Ведут они пленного, а он смерть как не хочет к нам идти. Упирается. Они его в воронку заволокли, взяли у него фляжку с вином. Сами немного выпили, чтобы согреться, а весь остаток пленного заставили пить. Он когда выпил, так развеселился, что обнял их и пошел к нам. Идет, а сам песни по-немецки поет. Правда, смешно, дядя Ефим?

— Правда, — согласился я.

Мы вышли погулять. Вспоминали с Николаем детство, обсуждали газетные сообщения и дела в колхозе «Красный Перелаз». Жалели, что Василий в больнице. Николай радовался, что у Василия семья хорошая и жена добрая, заботливая. Коля-младший ни на шаг не отставал от нас, но наш разговор пытался направить в русло воспоминаний о войне. Вот он прижался к своему дяде, к Коле-старшему, и попросил:

— Дядь Коль, расскажи дяде Ефиму, за что тебе ордена дали.

— Ни за что, — ответил тот.

Коля-младший обиделся, отстал от нас на два шага и шел сзади, не удаляясь и не приближаясь и пыхтя от неудовольствия. Наконец я не выдержал и попросил Николая:

— Ну расскажи. Что ты, в самом деле? Разве ордена ни за что даются? Что ты ерунду порешь?

— Да ты что? — вскинулся на меня Николай. — Ну, дали и дали, носи на здоровье.

— Так ведь ребенок просит, — настаиваю я.

— Так ему отец уже сто раз рассказывал, — заворчал Коля-старший. — Он все наизусть помнит. Пусть сам рассказывает.

Мальчик весело подпрыгнул, взял меня за руку и, довольный, начал шагать в ногу с нами, крупно, как взрослый.

— Дядя Ефим, — сказал он наконец, — пока дядя Коля в пехоте был, так ему ни одной медали не давали. Ранили только три раза: в руку, в ногу и в лицо. А когда он разведчиком стал, сразу два ордена Славы получил. Один вот за что. Прибежали они однажды ночью к немцам в траншею и давай стрелять. Немцы подумали, что наших сто человек, и руки подняли. «Хенде хох», — говорят, это значит «сдаюсь». Вот дядя Коля двоих привел: привязал их веревками друг к другу, чтобы не разбежались, и привел. И вот тебе орден. Извольте бриться.

При этих словах Коля-младший остановился, приложил ладошку к груди и показал, куда разведчику Кокорину орден повесили.

— А другой за то, — продолжал он, — что однажды во время наступления дядя Коля был ранен в ногу, увидел солдата немецкого, направил на него автомат, прямо на мушку взял, и говорит ему: «Иди ко мне». Тот испугался и подошел. «Я, — говорит дядя Коля, — тебя в плен взял». А пленный говорит ему: «Я, я» — это значит «согласен». «А теперь ты, — говорит ему дядя Коля, — вези меня к нашим». Сел пленному на спину и говорит ему: «Смотри, не балуй, не то застрелю». И тот дядю Колю к нашим на себе привез. А однажды дядя Коля со своими разведчиками поймал «языка». Вот они ведут его к себе, а немцы стрелять начали из минометов. Так они, не поверишь, дядя Ефим, на пленного сверху легли, закрыли, чтобы его не убило. Отец рассказывал, что пленный до зарезу нужен был. Без него новое наступление на немцев нельзя было начинать.

Коля-младший остановился, хитро посмотрел на меня и подмигнул поочередно одним и другим глазом. Это у него очень здорово получилось.

— А орден Славы первой степени дяде Коле после войны дали. Вызвал его генерал, когда война только-только кончилась, и спрашивает: «Вы, товарищ Кокорин Николай Семенович, в разведку из пехоты пришли?» А дядя Коля отвечает: «Так точно, товарищ генерал!» — «И сколько вы там, в пехоте, были в боях?» — спрашивает генерал. А дядя Коля отвечает: «Побольше года, товарищ генерал». «Ну, — говорит генерал своему адъютанту, — выдай товарищу Кокорину Николаю Семеновичу, нашему самому лучшему разведчику, золотой орден Славы первой степени. Пусть носит, — говорит генерал, — и девок завлекает в своей коммуне. Он небось, — говорит, — в пехоте-то не только горя хлебнул, но и тоже героем был». А солдаты генерала своего батей звали, отцом, значит. Вот какой генерал был. Сам большой, ростом как отец мой, с рыжей бородой. Голосище, куда с добром. И любили его, как отца родного. Он сейчас, наверное, Маршал Советского Союза и трижды герой. Вержбицкий фамилия. Может, слышал, дядя Ефим?

Но Коля-старший опустил его на землю — поправил:

— Действительно, очень хороший был генерал. После войны на пенсию ушел, а сейчас в Ленинграде живет. Правильно говоришь. Не командир, а отец родной. Увидишь его, и будто к отцу чувство возникает. Ты ведь, Ефим, отца-то нашего не видел? Редкий был человек. И внешне такой, как комдив, и рост, и борода. А душой и умением к человеку подойти — не хуже нашего Егора Селиверстовича Житова.

Потом перед отъездом вечером мы гуляли с Колей-старшим, когда младший уже спал. Разговор о Васе Барине вели. Коля говорил:

— Вот я уезжаю, Ефимка, домой, а сердце мое все не на месте. Как с Василием-то обернется? Неужели гангрена будет? Отца-то своего родного я уже будто забыл совсем. Словно в кино промелькнул. А на место его Василий встал. Если что, не дай бог, случится, так не перенести мне. Сердце не выдержит. Какой он человек-то сам редкий, так и из меня человека сделал.

Однажды в семидесятом году в воскресенье утром меня разбудил телефонный звонок.

— Слушаю.

Кто-то звонил издалека:

— Товарищ генерал-майор, старший лейтенант Кокорин докладывает.

— Говорите четче, — ответил я, не ожидая от воскресного звонка и доклада ничего хорошего, — Что у вас там произошло?

— Товарищ генерал-майор, это Николай Кокорин. Помните, в коммуне «Красный Перелаз» были Вася Барин и Коля Козел? Так я сын Васи Барина. Вы меня видели в пятьдесят шестом году.

Я обрадовался, вспомнив того занятного девятилетнего мальчика.

— Как не помнить! На всю жизнь запомнил. Ты хотел, чтобы тебя Колей Козлом звали. Так ты уже старший лейтенант? Молодец! Ну, как дела?

Я думал, что он ответит: «Как сажа бела», — и очень ждал эту шутку.

Но из трубки вдруг услышал неожиданное:

— Так ведь умер дядя Коля-то. Вчера телеграмму получил от отца. У него ведь осколок у самого сердца был.

Плохо было слышно, поэтому я переспросил:

— Какой осколок?

— Осколок с самой войны. Вынуть боялись, дядя Коля так с ним и ходил, двадцать шесть лет.

— Я не слышал об этом.

— А дядя Коля не любил рассказывать.

В трубке женский голос произнес:

— Заканчивайте разговор. Время вышло.

Я только в этот миг по-настоящему осознал свалившееся на нас горе. Сердце вдруг дрогнуло, горячая волна пошла по всему телу, и я сел.

«И Коля Козел?!» — подумал я с ужасом.

Я оставляю прикипевшего к моему сердцу Ефима Перелазова в то время, когда он перешел в пятый класс, когда в Большом Перелазе для него началась новая жизнь, когда мир раздвинулся перед ним безгранично. Он вошел в новое время, услышал и сам стал петь другие песни. И об этом я расскажу, если судьба позволит, в следующей книге.

Он стучится ко мне в мозг и в сердце, новый Ефим Перелазов, повзрослевший, еще более удивленный новым миром и новыми горизонтами, переживающий новое счастье, небывалые радости, лишения и слезы, созданный моей памятью и воображением. Он возвращается и просит меня: «Поживи еще, расскажи о том, как мы жили, как любили и ненавидели, кому поклонялись и с кем боролись». Ефим Перелазов толкается в мою грудь, и эти толчки, как искусственное дыхание, оживляют меня. Мне хочется писать о том времени, осмыслить и как бы снова пережить его. Я вижу сквозь слезы моего друга Ефима Перелазова, моего побратима, мое прошлое, и говорю тебе, дорогой читатель: «До скорого свидания. Будь здоров и счастлив. Не забывай о Ефимке, помни о своем детстве, когда ты был счастлив, полон надежд, чист, честен и непередаваемо красив».