юньское утро. Воздух полон света, тепла, звона жаворонков. Окно столярной мастерской дедушки Матвея раскрыто настежь, и легкий ветерок шуршит рассыпанными по верстаку стружками. Сам дедушка Матвей, сутуловатый, широкоплечий, с проседью в черной курчавой бороде, сидит за верстаком и выстругивает для граблей зубья из клена. Вдалеке, сквозь кусты ивняка, поблескивает речушка Чагра, а ближе, подходя к самому бугру, на котором стоит дом дедушки Матвея, молодо зеленеет луг. Пройдет еще недели полторы, и колхоз «Заря коммунизма» выедет на сенокос. Поэтому дедушка Матвей торопится, чтобы успеть наделать столько граблей, чтобы хватило на всех.

По обыкновению, он напевает вполголоса что-то монотонное и бесконечное и краешком уха прислушивается к разговору своего девятилетнего внука Николки и его ровесника Кости. Они, играя на лужайке перед крыльцом дома, из-за чего-то не поладили.

— Ну, дай, — слышится умоляющий голос Кости.

— Хи-итрый, мне, что ль, не надо? — отвечает Николка.

— Жалко? Да? Жалко?.. Дал же я тогда тебе живого воробья? Дал?

— Фи, воробья!.. Его кошка съела.

Долго еще просит Костя. Но Николка неумолим. Еще бы! Ни у кого в школе нет такой богатой коллекции бабочек. Костя, обидевшись, уходит домой. А немного погодя, дедушка Матвей подзывает Николку:

— Поди-ка сюда, внук.

В окне мастерской появляется розовощекое, еще не успевшее хорошенько загореть лицо. Синие глазенки живо бегают.

— Ты что, дедушка?

— Тебе когда сегодня в школу? — спрашивает дедушка Матвей Николку.

— В школу? Так у нас каникулы, дедушка.

— Ага, каникулы. Так, так… А хочешь сказку послушать?

Николка с шумом влетает в мастерскую, усаживается на верстак, на пахучие стружки, положив завернутую коробку с бабочками рядом с собой.

— Не совсем это сказка, скорее — побасенка, а послушать не мешает, — певучим говорком начинает дедушка Матвей, не переставая обстругивать кленовые зубья.

За полями чистыми, за степями раздольными, среди сибирской тайги, у быстрой большой реки живут бойкие зверьки — бурундуки. Пять черненьких полосок, идущих от головы до хвоста, украшают их бурые спины.

Жили они как одна семья: друг дружке во всем помогали, в беде-горе не оставляли, по праздникам к белкам да зайцам в гости хаживали, орешками, ягодками, грибками угощались.

Только и в семье не без урода.

Был один такой — Бурундей. Праздники он не признавал, соседей избегал, на ночь запирал нору крепко, потчевал редко. Над каждым орешком дрожал, учитывал себя во всем да ужимал, зато в закромах у него чего-чего только запасено не было! Лет за сто не поесть всякой всячины. Портились постепенно запасы, в труху обращались. А Бурундею все мало: от зари до зари по лесу рыщет, что ни попало в нору тащит. А как увидит, что кто-нибудь нашел орешек покрупнее или ягодку порумянее, так аж затрясется от зависти. Целую ночь потом с боку на бок переворачивается, уснуть не может: так тот орешек и стоит перед глазами.

Как-то раз ночью беда стряслась: гроза была. Много бед бурундукам она понаделала: на того дерево свалила, того громом убила, того водой залила…

Зашел утром к Бурундею брат его.

— Пойдем-ка, — говорит, — поможем там одному. Над его норой сосну с корнем вырвало, нору землей засыпало. Новую рыть надо, а сам он ногу сломал.

— Некогда мне, — ответил Бурундей.

— Не зимовать же ему под открытым небом…

— У меня вон у самого весь вход размыло, — отвечает Бурундей.

— Сообща и тебе поправим. А ему в первую очередь надо.

— Надейся на вас, пожалуй…

— А если б тебе так?

— Без вас бы обошелся, — пробурчал Бурундей.

— А то не столько работы сделаете, сколько порастащите… Знаю я вас…

— И как не стыдно тебе о товарищах так думать? — возмутился брат.

Но Бурундей и слушать его не стал. Залез в нору и дверь закрыл.

В другой раз собрались на полянке в солнечный день бурундуки, прыгают, играют — посмотреть любо-дорого. Вышел и Бурундей. Встал в сторонке, хмурится, пасмурным сентябрем на всех поглядывает:

— Добегаетесь, голубчики, допрыгаетесь. Голодный год придет — животы подведет…

Засмеялись в ответ бурундуки:

— На наш век всего хватит!

— Солнце только при жизни светит! Радуйся, пока радуется!

— У него, ребята, за чужой щекой зуб болит!

Подошел тогда к Бурундею брат его:

— Плохо живешь, брат, с зажимкой. От других за тебя стыдно.

— Помалкивал бы уж, — зло проворчал Бурундей. — Кто-кто, а ты-то должен понимать: чем больше соберешь, тем дольше проживешь. Так-то.

— Э, брат, лишнее-то как есть погниет. А запасец, в меру у нас у каждого имеется. Не все же время работать, надо и порезвиться. А ты бы так, брат, бросил бы всех чуждаться, стал бы жить для других, глядишь и другие бы жили для тебя.

— Сегодня гуляем, завтра гуляем, а черный день?

— Эхе-хе, — вздохнул брат, — и в кого ты в роду скупой такой?

— Скупо — неглупо: сытно и любо, — обрезал Бурундей.

Но вот постигло бурундуков горе. Два лета подряд недород на орехи был. А на третье и урожай был хорош, ветки от орехов до земли гнулись, но зима легла ранняя да жестокая, намела сугробы высокие, а следом гололедица ударила. Вот и пришлось худо бурундукам. Да не одним бурундукам, а и мышкам сереньким, и птичкам-кедровикам, и белкам-скакуньям, и сойкам-крикуньям, — всем, кто зиму осенними запасами живет. А долго ли проживешь, когда с осени запасти не успели? Покуда могли, — делились, а тут время пришло и делиться нечем стало — хоть криком кричи…

Долго крепилась серая Мышка: и голодно — невмоготу, и на поклон к скупому Бурундею идти не хочется.

Однако не вытерпела, пошла.

— Бурундей, Бурундей, зернышек не пожалей. Все под снегом глубоко, весна, страх как далеко. Не дотянуть.

— Хи-итрая, мне, что ль, не надо? Вас тут ой-ой сколько! Всем давать — много будет. Проваливай!

Ушла Мышка, заплакала. А у норы бурундука уже Белка прыгает, на лапки дует: замерзла, бедная.

— Будь милостив, Бурундей, угла не пожалей: пусти с детушками погреться. Мороз сосну расколол — на снегу оказались.

А Бурундей и дверь не открыл.

— Что мне за дело до тебя и детей твоих. Хоть позамерзайте, не жалко…

— Ну орешков каких-нибудь дай. Сам знаешь, когда сыт — и мороз не страшен.

— Сегодня вам дай, да завтра вам дай, а сам по миру ступай? Так выходит?

— Ты же мне дядя, как-никак…

— Эка, ты… Дядя! Проваливай!

Только отошла Белка, а брат — на порог.

— Брат, а брат, одолжи, чем богат. Не сам пришел, — нужда привела.

— Что?! Пробегал, проскакал? Не я ль тебе говорил…

— Сам знаешь: зима подвела. Я ведь не для себя прошу: там у многих бурундята маленькие, спасать надо… Я же не чужой — брат твой родной.

— Брат, брат!.. На всех не напасешься… Вот орех, тебе одному, а больше не спрашивай. У самого чуть-чуть осталось.

Глянул брат, а орех-то трухлявый.

— Подавись ты им! Тьфу!

Бросил орех Бурундею под ноги и ушел ни с чем.

А все это время, пока то тот, то другой к Бурундею приходили, Заяц поблизости вертелся и слышал все. Зайцу-то что: шубка у него теплая, кустиков молодых вдоволь — грызи только, а гололедица даже и к лучшему: и от лисиц убегать лучше, и следов не остается. Одна забота: бегай по лесу да разузнавай, что где делается. Трус он, Заяц-то, а любопытный, и сердце у него жалостливое. Услышал он про белкину беду, присел у кусточка, задумался, как бы это Белке помочь, и придумал.

Прибегает к ней и говорит:

— Пойдем, Белка, определю тебя.

— Куда?

— А ты меньше разговаривай. Забирай детишек!

Белка рада-радехонька. Свистнула она по-своему детишкам, поскакали они за Зайцем.

А Заяц — прямиком к медвежьей берлоге, стучится в дверь:

— Михайло Иванович, а Михайло Иванович, отопри-ка на минутку!

Долго Медведь ворочался, никак проснуться не мог, еле глаза продрал.

— Кто там еще?

— Это я, Заяц, сосед твой. Пусти, Иванович, Белку погреться. Детишки у нее позамерзали — зуб на зуб не попадает…

Закряхтел Медведь:

— Ой, холоду вы мне напустите. Да ладно уж, пусть войдет. Места на всех хватит. Нырнула Белка с детишками под теплый медвежий бок, а Заяц уже за лосями помчался, только пятки сверкают. Всех собрал, что в лесу были.

— Лоси рогатые, лоси косматые! — обратился к ним Заяц, — бурундуки с голоду помирают: льдом весь снег посковало — до земли не дорыться. Выручайте бурундуков: разбейте им лед. Что вам стоит?..

Набежали сохатые к бурундукам. Раз по орешнику прошлись, в другой, и как не было ледяной корки: копыта-то у них острые, как железо.

Благодарят бурундуки лосей, а больше того — Зайца. Тут и Мышка прибежала. Юркнула в разрыхленный снег — тепло ей, и зернышек в прошлогодней траве сколько угодно.

Долго лежала зима да потрескивала. Но вот расступились тучи снежные, отогрелось небо ясное, проглянуло солнышко красное. Ожил лес, ожили звери. Весне радуются да сил набираются. А Бурундей от жадности в щепку высох, покоя лишился: гниет у него все, проветрить бы, да погода наступила плохая.

Собрались бурундуки, возмущаются:

— Смотрите вы: плесенью все процвело, а жадничал… Гнать его вон от себя такого! Гнать! Пусть один бирюком живет!

И выгнали.

Вырыл Бурундей нору у самой реки от всех подальше. И начал переносить свои запасы, но их было так много, что к осени еле управился. Прилег отдохнуть и радуется:

«Ха! Выгнали, загрозили… Без братьев, без друзей — куда веселей! Хоть под старость вздохну вольготнее…»

Вольготно вздыхал Бурундей до второй лишь весны. А как улыбнулось опять солнышко красное — растопились снега белые, зашумели воды вешние. Что ни час — выше в речке вода поднимается.

Всполошился Бурундей, взбудоражился. Хотел убежать — запасы жалко. Стал вытаскивать, да не вдруг: добра накопил — таскать не перетаскать.

Высыпали бурундуки на берег, потешаются:

— Что, Бурундей, прогневил реку своей скупостью? Ишь, как бушует! Ревмя ревет!

Сопит Бурундей, поторапливается, а река уже вплотную к норе подступила, через край перехлестывает.

— Не губи ты себя, — пожалел Бурундея брат. — Орехи — дело нажитое. Жив будешь — больше добудешь.

Что Бурундею слова? От жадности он совсем соображать перестал. Сунулся он было еще раз, а волна — гульк! — и захлестнула нору! Бросился брат на выручку, да поздно: только пузыри вверх идут.

— Оставь! — кричали бурундуки. Поделом ему: сам себя губит, кто других не любит!

— Ну, вот и все, — закончил сказку дедушка Матвей и посмотрел Николке в лицо. — Добрая пословица не в бровь, а прямо в глаз Бурундею угодила.

— Спасибо, дедушка, — чуть слышно проговорил Николка и понуро вышел из мастерской.

В окно было видно, как он, держа подмышкой свою коробку с бабочками, пересек улицу, направляясь к дому своего дружка Кости.

ойдя в избу, Николка прежде всего посмотрел на дедушку Матвея. Но тот как читал книгу, так и головы не поднял. Николка бочком, чтобы не привлечь внимание деда, подошел к бабушке Василисе. Она сидела у стола, вязала чулок, вполголоса считая петли.

— Бабушка-аа! — громко зашептал Николка и украдкой покосился на деда, — Сергей подбивал меня в банку с вареньем залезть, только я отказался.

— Что отказался — хорошо, — неожиданно, к полному замешательству Николки, сказал дедушка. — Но спроси-ка его, Василиса Андреевна, что сам доносчик-то напроказил.

У Николки от строгого взгляда бабушки прошлись по спине мурашки.

— Я… я ничего… я… нечаянно.

— Так это ты мой фикус сломал?

Глаза бабушки Василисы забегали по избе: что бы такое придумать в наказание внуку.

Дед снял очки, отодвинул от себя книгу.

— Ладно, мать, прости уж его; парень-то повинился. Я лучше ему сказку скажу.

В груди у Николки похолодело. Уж больно необычные у деда сказки: рассказывает — слушать охота, а кончит — раздумье берет.

А дедушка, словно ничего не замечая, начал свой рассказ.

Не за тридевять земель, не в тридесятом царстве, а у нас в избе жил и поживает себе на здоровье кот Мурлыка. А в чулане, под ларем, жила, но больше не живет, серая Мышка.

Как-то раз в марте пошел Мурлыка в Гореловский лес к Лисе Патрикеевне в гости, да припозднился. Домой возвращался уже на рассвете. И чтобы сократить дорогу, пошел напрямик через Круглый луг. Как дошел до старой ветлы, что посредине луга стоит, слышит: кто-то в дупле завозился.

«Ах, кстати добыча подвернулась! — подумал Мурлыка. — Сегодня как раз именины у Марфы Котафеевны, вот и принесу ей подарочек».

Крадется Мурлыка вверх по стволу — дыхнуть боится. Добрался до дупла, заглянул внутрь — и шерсть на спине дыбом встала. Такое страшилище! Сидит. Нахохлилось. Ушастое. Глазастое. Носастое. Вылупило страшилище желтые глазища, и когтями — ца-арап Мурлыку через весь лоб.

Шмякнулся Мурлыка о землю. Подхватился. Бежит домой, ног под собой не чует. А Сова из дупла:

— Хо-хо-хо! Ай да кот! Ай да Мурлыка!..

Лежит Мурлыка на горячих кирпичах на печке, стонет. Лапы горят: когда падал, отшиб. Все еще кровь из царапин сочится. Лежит, Сову клянет: всю красоту его изуродовала, как теперь с такой мордой на именины идти? И слышит: зовет со двора его кто-то:

— Мур-рр-лыка! Мур-рр-лыка-ааа!

«Кого еще там принесло не вовремя!» — зачесал Мурлыка на царапинах шерсть, чтобы не так заметно было, вышел. За погребицей — Марфа Котафеевна. Спинку колесом выгнула, хвост свечкой подняла: дожидается.

— Ой, долго ты как, Мурлышка, заморозил совсем. Как здоровье-то?

— Да что — здоровье! До сих пор в боку стреляет.

— А я уж думала, и в живых тебя нет. Сорока таких ужасов нарассказывала!

— Ох, уж эта мне Сорока! Доберусь — полхвоста выдеру!

— А изукрасила Сова тебя здорово! И надо же было связываться…

— Для тебя же старался, Марфа Котафеевна. Подарок хотелось получше подобрать, а теперь и не знаю, что и придумать. Правда, есть одна Мышь на примете. Вот уже год, как в чулане живет. Одна-разъединая на весь дом осталась. Только вот беда — слово ей дал не трогать. Больно уж Мышь-то на редкость полезная. Чуть сестра иль подруга появятся — прибежит и на ушко мне: там-то и там-то сидит. Очень полезная Мышь.

— Да ты мне, Мурлыка Котович, и без подарка мил.

— Без подарка нельзя. Я или у бабушки Василисы сала кусок стащу, или, уж на худой конец, куренка придушу. А кто еще на именины придет?

— Со всей улицы кошки и коты соберутся. В полночь — концерт у меня на крыше, а после — гулянье до утра по селу. Но смотри же, приходи. Без тебя и концерт неважный получится. Ты же столько весенних романсов знаешь!

Долго еще разговаривали Мурлыка и Марфа, а все это время за дверью погребицы серая Мышка, затаившись, сидела и весь разговор от слова до слова подслушала.

Роется в мякине, редкие зернышки выбирает, а сама думает:

«Ох, что же теперь будет? А вдруг узнает Мурлыка, что я ларь с пшеном проточила! И на заслуги мои не посмотрит! Съест! А что, если соседку Мышь заманить в пшено да и выдать Мурлыке? А вдруг заманить не удастся? А вдруг Мурлыке мало покажется? И он заодно и меня?.. Бр-р-р, стрррашно!».

И — выскочила вдруг Мышь из мякины, потанцевала на крышке погреба. Подпрыгнула раз пять. Пискнула раз десять. О, радость! Радость! Радость! Придумала! Придумала!

Стемнело. Бежит Мышь по Круглому лугу — серым клубочком катится. Вот здорово придумала! Наскажу Сове на Мурлыку — в двойной выгоде буду: от Кота избавлюсь, и Сова, когда надо, поможет.

Вот и старая ветла стоит, чернеется, под ветерком поскрипывает: стук-постук.

— Эй, Сова! Сова-аа! Большая голова!..

— Кто там? Хо! Вот так гостья! Десять лет от меня ускользала, а тут сама вдруг пожаловала.

Схватила Сова Мышь за шиворот, втащила в дупло, терзать приготовилась.

— Подожди, Сова, — говорит Мышь, — я к тебе с такой вестью, что уши твои торчком встанут.

— Ладно, мне не к спеху. Теперь ты у меня в когтях. Ну, что у тебя — выкладывай.

— А знаешь, Сова, кто у тебя на рассвете был?

— Знаю, Мурлыка.

— А знаешь, что ты ему весь лоб расцарапала?

— И это знаю. Сама царапала.

— И думаешь — простит он тебе? Знаешь, он что говорит?

— Хо! А мне от его разговоров ни жарко, ни холодно.

Много всякого насказала Мышь, приврала еще больше. И впрямь нагнала на Сову страху.

— Пока он всех котов и кошек на помощь себе не собрал, — говорит Мышь, — пока он один, пойдем, я тебя проведу к нему. Подкрадешься бесшумно и придушишь.

— Пошли!.. Э, нет, подожди. А почему ты пришла?

— Глупая ты, Сова. Из любви к тебе. Но и не без корысти. Думаю: расскажу, авось, и ты меня при случае выручишь.

— Выручить-то я выручу, но чем ты докажешь, что не прислал тебя Кот, чтобы заманить меня в ловушку?

Опешила Мышь, но смекалка и тут ее выручила.

— Пока доказываю — поздно будет. Наступит полночь, соберутся коты, запоют песню и на штурм двинутся. Как ты одна с ними справишься?

— Права ты, Мышь, не справиться мне, но и с тобой не пойду. Я вот что сделаю. Ты со мной здесь останешься, чтобы не надумала ты к котам вдруг переметнуться, раскрыть мои замыслы. А я пока родичей своих позову. Сунутся коты — такую им трепку дадим, дорогу домой забудут.

Сжалась Мышка в комок: ни жива, ни мертва. Наговорила на свою голову. Что же теперь будет? А Сова высунулась из дупла, закричала, заухала:

— Ух-у-ху! Хо-о-хо! Филины, совы, сычи, слетайтесь сюда все на помощь! С войском Мурлыка идет.

Слетались филины, совы, сычи. Ветлу словно шалью накрыли. Ждут.

И — вдруг — мя-о-ооу! Ми-и-оу! — раздалось, поднялось, понеслось! Сидит совиная армия, когти и клювы о сучья точит. Насторожилась вся. Изготовилась.

Ждать-пождать — нет котов. Звезда померкла, луна укатилась, заря занялась. На селе тишина-а! — стрекот сверчка в подполье услышишь. Лишь кое-где по селу одинокие кошачьи песни звенят: коты с именин расходятся.

Разлетаются птицы, ругают Сову — обманула их. А Сова на Мышь напустилась, когтями прижала.

— Ах ты, предательница! Да как ты смела! Да я бетя! Да я бетя!

Захлебнулась Сова от злости, и получилось у нее вместо «я тебя» — «я бетя».

А мимо Сорока-сплетница летела. Не расслышала, как следует — и ну каждому встречному и поперечному рассказывать:

— Мышь-то, Мышь-то, слышали? Прибежала к Сове с доносом на Кота, а Сова как закричит на нее:

«Ябеда, говорит, ты, ябеда и есть!». И где только слово такое мудреное выискала?..

Перебралась в то же утро Сова из дупла в лес и по сей день там живет-поживает. Живет-поживает и кот Мурлыка. А на лугу под старой ветлой беленькие мышкины косточки моют дожди весенние, гложут вьюги зимние.

Маленькая это история, и все о ней забыли. Осело только в памяти круглое словечко: «ябеда».

егодня Николка пришел из школы особенно возбужденным.

— Опять футбол? — строго спросила бабушка Василиса. — Давно ли купили ботинки, а уже все носы постесал… И обед простыл.

— А пусть его холодный ест, — сказал дедушка Матвей. — Кто поздно пришел — тому обглоданный мосол.

— Дедушка! Ну, бабушка! У меня же день сегодня такой, что… — Николка хотел надуть губы, но радость так и прорывалась наружу. — Ох, если бы вы только знали! У нас такой сбор был! Я теперь, дедушка, начальник! Председатель совета отряда! А Костя — звеньевой! Старый председатель бездельничал, всю работу развалил, вот его и сняли.

Дедушка Матвей, усаживаясь на скамью, взглянул на внука поверх очков и проговорил словно про себя: «Начальником быть не напасть, в начальниках бы не пропасть…»

Николка недоуменно посмотрел на деда. В это время к ним пришел и Костя, дружок Николки.

— Садитесь-ка, ребятишки, посумерничаем.

Вспыхнула спичка, осветив желтые от табаку усы деда, запыхтела трубочка, дед Матвей кашлянул, крякнул.

— Ох, и крепок же табачок! Ну что, Сверчка послушаем? Вы его язык разбираете?

Костя засмеялся: и выдумает же дедушка!..

— Не разбираете? А еще следопыты. Да, у каждой травки, птички, зверька — свой язык. И его понимать надо. Знаете, о чем стрекочет Сверчок?

Ребята переглянулись: ну, не хитрый ли дед!

— Давным-давно эта история приключилась, — стрекочет Сверчок, — и давным-давно забылась, однако следы ее и по сегодня остались.

Был я тогда совсем молодым, прыгал километра по три в длину, до луны в высоту и перестрекотать мог целое поле кузнечиков. Рассказала мне эту историю божья коровка, а божьей коровке — стрекоза-коромысло, а стрекозе-коромыслу — комар-водомер, а комару-водомеру — жук-плавунец, а так как жук-плавунец все это видел собственными глазами, то правдива эта история от слова до слова.

Как очистилась ото льда Чагра и вошла в берега, подоспело тут время рыбам на нерест идти, икру метать. Собрались они, как всегда, на совет к омуту, где жил головастый судья — Сом с большим усом.

Толстобрюхий Налим чинно на коряге расселся. Вокруг него увивается Язь-подхалим. Чуть поодаль, у тальников, хлопает глазами Карась-молчун. Шустрые Красноперки пересмеиваются с бравыми Окунями. Добродушного Леща задирает забияка-Ерш. Темнолобой Сазанихе что-то тайное на ухо шепчет Линь, а ее Сазан с Судаком к Сому судье поплыли, чтобы совет открывать шел.

Поднялся из синей пучины Сом, пошевелил усом.

Притихли все.

— По старинному нашему обычаю, — обратился Сом к рыбам, — следует нам выбрать на лето речного старосту, чтоб за икрой и мальками следил, о неводах, бреднях и удочках предупреждал, щукам не позволял выше меры плодиться, и вообще, чтоб речное хозяйство вел и за порядком следил. Ну, кого желаете?

— Из своих не хотим! не хотим! не хотим! — хором запищали Уклейки.

— Молчать, мелюзга! — стукнул Язь о корягу хвостом. — Ишь, гай подняли!

— Со-ом! — заверещали Уклейки. — Кто дал право нас голоса лишать?

Поморщился Сом:

— Кто вас лишает? Хотите высказаться, пусть одна за всех выступит. А то вопите все сразу — ушам больно. Ну?

Мнутся Уклейки, подталкивают одна другую.

— Пусть уж Язь говорит, раз не терпится…

— Я, судья Сом, — говорит Язь, — так мыслю: не взять ли тебе и должность старосты на себя?

— Ох и хитрец! — сказал Сазану старик Жерех. — Знает ведь, что у Сома и без того дела по горло Не иначе, как под Налима подводит.

— Не-ет, что вы! Скоро уж я и судьей откажусь быть. Старым костям на покой пора.

— Ну, раз так — никого нам не надо.

— Как не надо?! Как не надо? — закричали Уклейки.

— А так и не надо. Был у нас Голавль, только и знал, что наушничал, перессорил всех. Карася выбрали. А он прост-прост, а себе на уме: сам весь озолотился — вон так и горит чешуя на солнце — и его родственнику Сазану кое-что перепало.

— Эй, ты, не суй носа, в чужое просо. — проворчал Карась.

— Ох, и врать! — вильнула хвостом Сазаниха. — Это ж у нас от природы!

А Язь разошелся, не остановишь.

— В прошлом году Ерша выбрали. И что же? — среди лета пришлось менять. Недаром он в Ростовском озере в пословицу вошел: «Кто Ерша знает да ведает, тот без хлеба обедает». Вор оказался и плут… С щуками сдружился…

— Ну, ты! — закричал Ерш и навел щетинки на бока Язя.

— Уж если кого и выбрать, так это Линя, — предложила Сазаниха.

— Линя? А на что способен твой Линь? — набросился на Сазаниху Язь. — По закоулкам шептаться? Нет, судья Сом, лучше Налима не найти. Всеми статьями взял: и телом виден, и неглуп, и учен.

— Так и знал, — проговорил Жерех. — Недаром Налим его все прикармливал.

Долго продолжалось собрание. Солнце уже с полудня свернуло, тени от ив побежали, а рыбы все перебирают: и тот негож, и другой нехорош, хоть впору из-за тридевяти земель выписывай старосту.

— Лягушку! Давайте пригласим Лягушку! — В первый раз за весь вечер сказал свое слово Угорь.

— Ну и высказался! — прошепелявил Жерех. — Она только и умеет, что песни свои дурацкие: ква-ква да ква-ква, а что — ква-ква — и сама, поди, не знает. Уж если вам никто из своих не по душе — пригласите Рака.

— Рака! Рака! — тут закричали все разом. Ой, что было! Все за него. Он и грозен, говорили, он и умен, говорили, он всем старостам староста будет. И старостой единогласно избрали Рака.

— Воля ваша, — согласился Сом. — Рака, так Рака. Ну-ка, Угорь и Линь, марш на дно за Раком!

Плывет Рак, клешней воду впереди себя разгребает.

— Добро пожаловать! — приветствуют Рака рыбы.

А Сом расправил усы и говорит:

— Избрали мы тебя, Рак, самым что ни на есть большим начальником. Только, чтоб нам исправно служить. Тебе и в ответе быть.

Выпучил Рак глаза, щелкнул хвостом.

— Зря не люблю болтать! На деле увидите. Ты — Сазан, ты — Линь, ты — Окунь, моими помощниками будете. Завтра, чуть свет, чтоб не терять времени, здесь у Сома собираемся. Расскажите мне, как ваше хозяйство вести. Остальные р-расходись по домам!

И, не теряя времени, поплыл Рак свои владения осматривать. А жук-плавунец впереди него мчится, все речное население оповещает:

— Радуйтесь, рыбы, радуйтесь! Рака избрали!

Услышала Утка, выплыла навстречу.

— Кря-кря-кря, добрый вечер, Рак Ракович. Как поживаешь?

— Жизнь, Утка, во сне такой не приснится. Начальник я теперь над всеми рыбами.

— Кря-кря-кря! Вот так диво! Эх, Рак, — вздохнула Утка и стала перебирать на груди перышки, охорашиваться, — эх, Рак, знал бы ты, как я дружить с тобой хочу. Приходи-ка ты завтра ко мне под вечер, да пригони десяточек — два плотвичек. Вот повеселимся на славу. Ты же теперь начальник, тебе все позволительно.

— Хорошо, — сказал Рак Ракович, — мы подумаем.

И поплыл дальше. Только Утка скрылась за излучиной, Цапля с берега подзывает:

— Рак Ракович, что ты гуляешь, в гости к нам не заплываешь?

— Некогда, Цапля, некогда. Вот с делами управлюсь, тогда, может быть…

Только сказать успел, Лягушка прямо перед самым носом выплыла. Ни слова не говоря, просунула лапку под клешню Рака и чуть не силой затащила его к себе в покои. И так обрадовалась почетному гостю, что всю ночь напролет на все голоса ему песни квакала. А наутро, когда Рак собрался на совет плыть, она зашлепала губами:

— И что ты не видел на совете? Или тебе при твоем положении у каких-то там рыб ума занимать? А случится что — приходи ко мне. Уж я тебе подскажу, как и что. Так поведем вдвоем дела с тобой, что к осени первыми богачами на реке станем. И не слушай никаких там Уток да Цаплей, они только и смотрят, как бы от тебя поживиться…

Долго еще напевала Лягушка Раку в том же духе. Рак все головой кивал, соглашался, а потом как глянул на небо — солнце-то ой-ой куда поднялось — понесся он по реке, сломя голову; прямехонько к омуту Сома. А там Рака ждали, ждали, да и ждать-то устали, разошлись все. Раку не понравилось это.

— Ишь, часок — другой не могли подождать своего начальника… Что ж, обойдусь и без советчиков. С ними одна только помеха. И почет со славой на всех делить надо.

И тут у Рака совесть заговорила:

«Вот оно, как начальником быть. Все думают, раз начальник, то у него и стыда нет. Не-ет, шалишь. Лягушка! — Шиш всем, кто думает на мой счет поживиться! Сам всю власть в свои руки возьму и сам править буду! Эй, Воблы! А идите-ка сюда! Вы что, порядка не знаете? Вы что икру мечете, где попало? Вы что реку захламляете? Что-оо? Р-разговаривать?! Получайте по выговору на первый раз! Соберите сейчас же все до икринки и снесите в тот рукав реки. Что-оо? Рукав не проточный? Вода застаивается? Много вы понимаете! Сказано — исполнять!».

И Воблы, еле живые от страха, отправились выполнять приказ начальника.

Как сказал Рак, что на деле его увидят, так и вышло. Неделя прошла, другая — и что же? Смирен был Рак воды бывало не замутит, а теперь — на поди, откуда что взялось. Носится по реке, как угорелый, из кожи вон лезет, в каждую мелочь старается вникнуть, да только бестолковая суета суетой и остается. И рыб задергал-запугал, и сам бестолку до пены у рта кричит… Все речное хозяйство через пень-колоду пошло.

— Старателен наш староста, ничего не скажешь, — стали поговаривать рыбы, — только бестолочь и неразбериха какая-то повелась во всем. Если бы к ere рвению да хорошую голову…

— Ходоков бы, что ли, к нему направить, — предложил Окунь, — чтобы почаще с нами, рыбами, советовался, к голосу нашему прислушивался…

Так и сделали.

Пришли ходоки к Раку.

— Неладно как-то у нас получается, — несмело заговорил Сазан, — как бы так придумать, чтобы мы для тебя старались, а ты для нас. С рыбьей наукой бы тебе надо познакомиться.

Рак от гнева пунцовым стал, затрясся весь.

— Как?! Своевольничать?! Ученого учить?!

Только Линь хотел что-то сказать, а Рак на него клешней:

— М-молчать! Кто здесь начальник? Вы или я? Я! Как скажу, так и будет. Убирайтесь вон, чтоб и духу вашего здесь не было!

Постояли ходоки, постояли, покачали головами, покачали, да и убрались восвояси.

Вскоре после этого вот какая история вышла. Забросили люди в реку невод и стали сводить концы, и попалось в невод рыбы видимо-невидимо. Тут бы самое время старосте позвать Сомова внучонка. Внучонок хоть и глуповат, зато силенкой природа не в меру наделила. Двинул бы он хвостищем раз, двинул бы второй, — не то что рыба ушла бы, пароход в дыру суй — не зацепится. А Рак что удумал! Вскочил он в мотню, как помешанный, глазищи выкатил и закричал: «Слу-ушай, сюда! Раз-збредайся по ячейкам! Ну! Живо! Суйте головы! Что-оо? Р-разговаривать?! Суйте головы! Работайте хвостами! Протискивайтесь!» А разве для того неводы плетут, чтобы рыба из них уходила? Рыбы-то головы в ячейки всунули, да так и остались: вперед пролезть — животы мешают, а назад — жабры зацепились, не пускают. Так их и выволокли вместе с начальником на берег. Рака-то после в речку бросили — кому он нужен такой худущий, а про остальных до сих пор никаких вестей нет. Рыбы на Рака в суд подали. В этот же день Сом вызвал его на допрос. Рак посыльных в шею вытолкал и велел передать Сому, что вины за ним никакой нет, правил он по совести.

Начал с того дня примечать Рак, что избегают его рыбы, и сам задичился.

Дальше — больше. Стали ему мерещиться всюду козни да заговоры. И чтобы ночной порой не прижали его где-нибудь под корягой и не пристукнули нечаянно — вырыл он себе нору в обрыве. Чуть стемнеет, залезет в нее, вход клешней загородит — вроде и вздремнет немного.

Вылез как-то утром распоряжение Голавлям дать, чтобы дно от наносов очистили — что такое? Словно вымерла река. Зовет не дозовется. Появился, наконец, старый Жерех.

— Почему никто не отзывается? — напустился на него Рак.

— И-и, голова! Поразбежались все начисто. Куда? Куда подальше. На горе рыбам, а себе на стыд предложил я им тебя в старосты.

Рак от злости даже пузыри пустил.

— Молчи, старик, клешней перешибу!

— Э-эх, начальник! — скривил губы Жерех и поплыл своей дорогой.

А дня через три выплыл Рак из норы что-нибудь себе к обеду промыслить, завернул за корягу — и обмер: рассказывает что-то Жерех Лягушке, а та со смеху чуть не лопается.

«Ой, обо мне!» — похолодел Рак и попятился. Только повернулся, а из водорослей выглядывает Утка и хи-итро улыбается. Зарделся Рак и снова попятился. И весь-то день, куда не повернет, только на знакомых и натыкается, и все чему-то улыбаются. С непривычки трудновато было по целым дням задом-то пятиться, потом вроде и способнее так-то, вроде бы так и надо. Месяц лишь пробыл в начальниках Рак, а всю жизнь теперь в норе отсиживается и задом пятится.

Умолк Сверчок, умолк и дедушка. А немного погодя, Сверчок застрекотал новую сказку. О ком? Для кого? О всех и для всех, кто любит послушать, кто умеет понимать язык трав, насекомых и животных.

ахнув рукой, Сережа нечаянно столкнул сахарницу с буфета. Звякнув, она ударилась о пол, осколки стекла и белые кирпичики сахара разлетелись во все стороны.

Ребята оцепенели.

— Что же теперь будет? — шепотом произнес Сережа.

Костя испуганно заморгал ресницами.

— Вот что, — сказал вдруг Сережа, — не сознаваться! Не видали — не знаем! Если кто проболтается — держись тогда!

— Тише ты! — шикнул на него Николка. — Кажется, дедушка дома…

— Давай соберем все и положим, — сказал Сережа, — вроде так и…

— Ах, окаянные! — застыв в дверях, бабушка Василиса всплеснула руками. Повернув голову, она сердито крикнула в направлении комнаты деда:

— А иди-ка сюда, потатчик!

Дед Матвей вошел в переднюю.

— Допотакался, допотворствовался, — ворчала бабушка, на корточках подбирая с полу осколки стекла и сахар. «Пусть в избе играют! Холодно, вишь, на улице»… Вот и доигрались! Сначала сахарницу, потом зеркало, потом стулья, буфет… Им только отпусти вожжи…

Дед Матвей нагнулся, поднял с полу осколок сахарницы, посмотрел на неподвижных ребят.

— Чья это работа? — густым баском, строгим и требовательным, спросил он. — Твоя, Николка?

— Вот всегда так, — с нарочитой слезливостью в голосе проговорил Николка. — Что бы ни случилось. — все виноват…

— Значит, ты, Костя?

— Я не видел.

— Может быть, ты, Сергей?

Сережа, густо краснея, отрицательно покачал головой.

— Выходит: соседи, — не унимался дед.

— Откуда нам знать? — пожал плечами Николка и отвернулся. — Мы играли, ничего не видели. Может, кошка свалила…

— Вот точно также когда-то давно-давно, когда Земля еще молодая была, случилась одна маленькая история в Африке… Да что же вы стоите? — говорит дедушка Матвей ребятам. — Присаживайтесь. Наигрались, отдохните теперь!

Ребята молча сели.

Так вот, случилась история… И история-то совсем пустяковая, а весь мир пострадал, и по сегодня страдает. Было тогда такое время, когда одной семьей жили и слон с муравьем, и кот с мышкой, и собака с кошкой, и вода с огнем, и огонь с палкой. Ни ссор никаких, ни драк между ними не было. У дикого кабана был в то время длинный и пушистый хвост. И жил тогда забытый теперь зверь Потомак. Я же говорю, что это так давно случилось, что, кроме меня и одного негра-старика в Африке, все об этом перезабыли.

Так вот. Однажды наелся Кабан, завалился на нору Потомака и заснул. А уж если Кабан заснул, то тут хоть из пушек пали — не услышит.

«Камень, наверное, свалился, — подумал Потомак, зубастый, как крыса, и с виду почти на нее похожий. — Боковой ход рыть надо».

Рыл, рыл и вдруг на что-то наткнулся.

«Корень, видно», — подумал Потомак и перегрыз его. Вылез наружу и обомлел. Не корень то был — хвост Кабана.

— Что же теперь с тобой будет? — спросил Потомака Слон. Он рядом стоял и все видел. — Эй, дядя, вставай! — толкнул он хоботом Кабана. — Хвост проспал!

Вскочил Кабан, заморгал на Потомака глазками:

— Ты, зубастый, хвост мне отгрыз?

Юркнул перепуганный Потомак под куст, затаился. А Кабан перебинтовал огрызок хвоста пальмовым листом и пошел к судье Бабуину с жалобой. Обезьяна Бабуин тогда на двух ногах как человек ходила и самой мудрой считалась. А Потомак выскочил из-за куста — и к Слону.

— Ты самый большой и самый сильный. Но если ты не подговоришь всех, чтобы друг на друга на суде наговаривали, — держись тогда. Не только хвост, и хобот, но и уши тебе отгрызу. А подговоришь — Бабуин никогда не найдет виноватого.

Хоть и огромный был Слон, хоть и сильный, а испугался угрозы: от Потомака всего ожидать было можно. Зашел он к Мышке, Коту, к Собаке, Палке, Огню, Воде, к Муравью. Научил всех, как на суде говорить.

А Кабан тем временем к Бабуину пришел.

— Накажи, — говорит он, — Потомака зубастого. Всей красоты меня лишил…

— Хорошо, — отвечает Бабуин, — позовите сюда Потомака.

Позвали Потомака, Бабуин спрашивает его:

— Твоя работа?

— Нет, — солгал Потомак: уж очень он боялся наказания.

— Это, наверное, Мышь. Я сам слышал, как она похвалялась, что отгрызет хвост Кабану и себе приклеит.

— Хорошо, привести Мышь.

Привели Мышь.

— Ты Кабана без хвоста оставила?

— Не-нет, — пискнула Мышь, — скорее всего, Кот. Он целый день вокруг Кабана прохаживался да на хвост его поглядывал.

— Хорошо, сыскать Кота.

Сыскали Кота.

— У Кабана хвост ты отгрыз?

— Что ты! — мурлыкнул Кот. — Знать не знаю Это — Собака. Она давно на кабаний хвост облизывалась.

— Хорошо, позвать Собаку.

Позвали Собаку.

— Ты откусила Кабану хвост?

— Никак нет! — тявкнула Собака. — Не иначе, как Палка. Это она от безделья третий день с ума сходит.

— Хорошо, принести Палку.

Принесли Палку.

— Ты отшибла Кабану хвост?

— Совсем и не я, — проскрипела Палка. — И что это за порядки пошли: что бы ни случилось — все я виновата? Огонь — некому больше.

— Хорошо, подать сюда Огонь.

Подали Огонь.

— Ты Кабану хвост отжег?

— Будто мне и делать нечего. Если кто и мог это сделать, — так только Вода.

— Хорошо, послать за Водой.

Послали за Водой.

— Ты отмочила хвост Кабану?

— Где уж мне, — тихо плеснулась Вода. — Слон оттоптал, вот кто. Вон какой он верзила!

— Хорошо, пригласите Слона.

Пригласили Слона.

— Ты оттоптал Кабану хвост?

— Разве это на меня похоже? Муравей. Один он на такое способен.

— Хорошо, тащите Муравья!

Притащили Муравья.

— Ты за что Кабана без хвоста оставил?

— Ох, до того ли мне? В муравейнике крыша осела, третий день ремонтирую.

— Но кто же? — спросил Бабуин.

— Потомак! — хрюкнул Кабан.

— Мышь! — взвыл Потомак.

— Кот! — запищала Мышь.

— Собака! — замяукал Кот.

— Палка! — зарычала Собака.

— Огонь! — заскрипела Палка.

— Вода! — зашипел Огонь.

— Слон! — заплескалась Вода.

— Муравей! — затрубил Слон.

— Не я! Не я! Не я! — закричали все хором.

Посидел Бабуин, посмотрел, подумал и сказал:

— Значит, никто не признается? Значит, виноватый не находится? Значит, наказывать некого? Что ж, наказывайте тогда друг друга.

— Кот, кусай Мышь!

Кот — цап Мышь за хвост.

— Собака, кусай Кота!

Зарычала Собака, вцепилась в Кота.

— Палка, бей Собаку! Огонь, жги Палку! Вода туши Огонь! Слон, пей Воду! Муравей, грызи Слона между пальцами.

Такое тут началось — пыль солнце закрыла!

— Ах ты, лгун! — взревел Слон. И прихлопнул ногой Потамака.

А судья Бабуин как увидел, что мудрость его наделала, с перепугу забыл вдруг, как на двух ногах ходят.

Вот и пошло с того дня, что кот мышей ест, собака за котами гоняется, палка собак бьет, огонь палки жжет, вода огонь тушит, слон воду пьет, слону муравьи житья не дают, а из-за Бабуина все обезьяны на четвереньках ходят. От лгуна Потомака даже воспоминания не осталось.

— Вот что натворила маленькая ложь, когда Земля еще молодой была, — закончил свою сказку дедушка Матвей.

Сережа, который на протяжении всей сказки сгорал со стыда, потупя глаза сказал:

— Дедушка, я у мамы денег спрошу, — куплю вам сахарницу.

— Не сахарница дорога, — сказал тут дедушка, — честность. Ее ни за какие деньги не купишь.

За Косым оврагом, что в Гореловском лесу, есть медвежья берлога под дубом. Но в том-то и беда, что берлога-то осталась, а Медведя и след простыл.

Прожил он в той берлоге ровно полвека. Был он, подобно всем Михайлам Иванычам и Потап Потапычам, — бурый, косолапый, лохматый, нерасторопный, а, главное, скромный.

Но однажды показалось ему, что он все на свете знает, все объяснить может. Куда скромность делась.

«Я теперь умнее лисы, мудрее ежа-мудреца, — подумал Медведь, — пойду всем расскажу, пусть все знают».

Идет он по лесу, слышит: вверху зашуршало. Взглянул: куница по веткам прыгает, во рту что-то держит. Подскочила к дуплу и — юрк! — внутрь. Потом высунулась, повернула мордочку вправо, повернула мордочку влево — никто не заметил! — причесала усы, скользнула по веткам и скрылась из глаз. А Сорока-болтунья как тут была. Заглянула в дупло — прочечекала что-то по-сорочьи, опять заглянула и опять прочечекала.

А Медведя так и подмывает высказаться.

— Эй, Сорока! И не смотрел я в дупло, а вот знаю, что там спрятано.

— Че-че-что?

— Косточку куница про запас отложила.

А Сорока, известно, приврать любит.

— Эх ты, — «я знаю»! Лекарство там…

— Какое?

— Глазное.

— Зачем?

— Чтобы на земле и под землей все насквозь видеть.

— Ну-у? Давай украдем.

Вильнула Сорока хвостом и улетела.

А Медведь и говорит себе:

«Слазаю, не поленюсь. Если правду настрекотала Сорока, ни барсук, ни сурок, ни суслик — никто от меня не упрячется. Всех отыщу и всех съем».

Докарабкался Медведь до дупла, примостился на сук поудобнее, сунул лапу в дупло — даже присел от радости. О, и впрямь что-то есть!

Сучок вдруг — хрусть! — треснул. А Медведь — ш-шух! — оборвался.

Грохнулся оземь — по лесу раздалось. Попробовал встать — спину не разогнуть. Потирает поясницу, покряхтывает.

«Ох-о-хох! Ну и сучок, пропади он пропадом! Лет десять торчал — не ломался, а тут — на тебе… Хорошо, хоть лекарство схватить успел…»

Глянул — и обомлел. Не бутылочка с лекарством, а в лапе всего-навсего беличья ножка.

«Ах, болтунья ты белобокая! Кто был прав? Ну, попадись ты мне! Лживый язык напрочь вырву!»

Поругался еще Медведь, потер поясницу, побрел дальше. Видит, Еж на полянке кружится. Там лапкой поскребет, тут ко рту поднесет, пожует что-то, прислушается.

— Иглыч, а Иглыч! А я знаю, что ты делаешь. Издали догадываюсь. Следы путаешь, правда?

— Не совсем. Не от кого, Потапыч. Науке учусь.

— Какой?

— Лесной.

— Зачем?

— Чтобы мяса поесть и в капкан не залезть.

— Ну-у? А как?

— Видишь бугорочки? Там мяса кусочки.

— Врешь!

— Да. Только вдруг не взять, надо грамоту знать.

— Чепуха, Иглыч! Век ничему не учился, а гляди…

Медведь за бугорок — хвать! — а капкан лапу — цап! Рявкнул Медведь, дернул, что было силы. Лапу-то вырвал, а палец оставил. Кровь льет.

— Ах ты, колючка паршивая! — напустился Медведь на Ежа. — Наука! Я тебе покажу науку! Щелкну вот раз — мокрое место останется.

И вдруг застыдился. Такой большой, а с таким маленьким связался. Повернулся и захромал дальше.

Солнце уже с полудня свернуло. Жара — дохнуть нечем. Лес точно вымер. Лишь кум с кумой — Журавль с Лисой — сидят под березкой в тени и вспоминают, как они друг друга угощали: Лиса Журавля — манной кашкой с тарелки, а Журавль Лису — окрошкой из кувшина, — вспоминают и оба хохочут на весь лес.

Хотел Медведь мимо пройти — не терпится себя показать.

— Кум с кумой, Журавль с Лисой, а я знаю, что каждый из вас сейчас думает.

— Интересно. Что же?

— Лиса думает, что она хитрее, а Журавль думает, что он. А никто и не догадывается, что умнее-то всех теперь — я.

— Правда? Вот не слыхали. А чем ты докажешь?

— Да хоть бы тем, что мысли любые отгадываю.

— Угадай, о чем я думаю? — спросила Лиса.

— О курятине!

— А вот и нет! Думаешь, если Лиса, так у нее голове лишь курятина? Мысли мои куда тоньше!

— Какие же?

— А я вот подумала: кто на хитрости горазд — тому не пропасть. Правда, Журавль Журавлич? — подмигнула Лиса Журавлю.

— Несомненная!

— Ну-у? А я вот не верю, — сказал Медведь. — Как ты докажешь, Лиса?

— Проще простого. Вон на той полянке, вон под тем кустом, зверь нору роет. Вкусный-превкусный, хитрый-прехитрый. Никто его не поймает. Но не будь я Лиса, если завтра его не перехитрю и жаркое из него не приготовлю.

У Медведя слюнки потекли.

— А попробовать дашь? Хоть кусочек?..

— Как, Журавль Журавлич, — подмигнула Лиса опять, — дадим?

— Можно.

— Хорошо, — сказала Лиса, — приходи завтра на это же место. Так и быть.

Подхватила Лиса Журавля под крылышко, и зашагали они по просеке.

А Медведь думает:

«Раз я умнее, значит, я и хитрее. Возьму вот и опережу их. Зверь-то совсем в землю зарылся, один хвост снаружи. И охнуть не успеет, как лапой накрою».

Подкрался Медведь — хвать зверя за хвост — и отшатнулся назад метров на десять. Мотает башкой, качается, чихает, не прочихается.

«А-а-ап-чхи! ап-чхи! Вот и верь разговорам — Лиса умная, Лиса хитрая. Ишь, выдумала — из Хорька жаркое. Ффу! Воняет, — не продохнешь! Ах… ах… ап-чхи! ап-чхи!».

Начихался Медведь вдоволь, захотелось ему на деревню сходить, телятинкой разжиться. Выбрался из лесу — смеркаться стало. Видит: невдалеке, на кургане, два козла бодаются. Разбегутся, треснутся лбами — вечером эхо выстрелом катится.

И тут не утерпел Медведь.

Взобрался на курган, к козлам обращается:

— Козлы, а Козлы, а я знаю, почему вы бодаетесь.

— Правда? А ну расскажи.

— Надоело одному из вас жить, а умирать простой смертью не хочется. Вот и упросил один другого живьем проглотить.

— Точно! Как в воду глядел, — говорит один из Козлов. — Это я самый и есть. Только рот у него малюсенький. Как далеко ни разбегусь — никак не попаду.

— Дай-ка я попробую. Мой-то пошире будет.

Встал Медведь, пасть до ушей растянул, с рожками и ножками глотать изготовился.

Разбежался Козел, да просчитался, знать, в сумерках: вместо рта прямо в лоб угодил Медведю. И с такой силищей, что покатился Медведь кувырком вниз по склону. Минут пять как колода отлеживался.

А Козел сверху кричит:

— Эй, ты, дядя! Не попробовать ли еще раз?

Медведь язык прикусил, слова не выговорит.

— Х-хватит… П-по-по горло с-сыт…

Почесал Медведь шишку на лбу, почесал — и поплелся на деревню. Стал через наш плетень пролезать — о колючую проволоку ухо порвал. Рассердился — и разметал все по жердочке. Хотел уже в сарай ломиться, да разговор на беду услышал.

— Ну, как — сладка? — спрашивает Пустобрех Мурлыку.

— Ух, и сладка! Язык проглотишь! Только оставил ты мне мало. У самого, небось, живот как барабан раздулся.

Как ни крепился Медведь, не терпится — смерть!

— Кот, а Кот, а я знаю, о чем вы: сметаны горшок украли и съели.

— Совсем и не воровали, а взяли. И не съели — вылизали.

— Зачем?

— Чтобы смотреться в него можно было.

— Зачем смотреться-то?

— Чтобы знать, какой ты красивый есть.

— А я — красивый?

— Иди поглядись.

— А где?

— В погребе. Там три горшка кряду, в любой глядись.

Залез Медведь в погреб; темь — хоть глаз выколи, ничего не видно. Авось, в горшке посветлее. Нащупал горшок, всунул башку — того хуже. Хотел вынуть, а горшок ухватился за шею краями — не пускает. И так Медведь, и этак Медведь крутится — висит горшок, не шевелится. И слышит он — Мурлыка мяукает:

— Зови, Пустобрех, собак побыстрее, а я его подержу. Пусть дед Матвей увидит, кто сметану у него ворует.

Да — прыг! — на Медведя сверху, когти в шубу запустил.

— Ага, толстопятый, попа-ался! Попомню тебе, как мышонка отнял прошлым летом. Попомню!

Да когтями его, когтями.

Мотнул Медведь башкой — да о бочку с капустой. Разлетелся горшок, рассыпался.

Вымахнул Медведь одним духом на двор и угодил прямо в зубы собакам.

И то ли они ему трепку задали, то ли ему самому от всезнайства тошно стало, — только забежал он за тридевять земель, за тридевять полей — и с тех пор в Гореловский лес глаз не кажет.

 где Николка? — шумно вбежал на кухню Костя.

— Он теперь, милок, поди, к Белозеркам подходит, — сказала бабушка Василиса.

— Ушел?! Вот здорово! Вместе читать будем. — Но в это время в избу вошел Николка.

— Уже вернулся?

— Не ходил, — угрюмо ответил он.

— Почему? — удивилась бабушка Василиса. Николка помялся, поковырял пальцем босой ноги сучок в полу и, с видом «семь бед — один ответ», сказал:

— А что ходить бестолку?

— Как бестолку? Что ты мелешь-то?

— Шерсть забыл, вернуться пришлось — раз. Напротив гумна черная кошка дорогу перебежала — два. Ходи, не ходи — все равно неудача.

— Матвей Иваныч! — крикнула бабушка Василиса в раскрытое в сад окно, — а поди-ка сюда на минутку.

— Ну, заварилась каша, — прошептал Костя. Николка отмахнулся рукой.

— Что случилось? — спросил, входя, дедушка Матвей. И — к Николке: — Ты что надулся, как мышь на крупу? Или напроказил?

— Хуже! — сказала бабушка Василиса, — собрался он в Белозерки к Бахареву Ивану Васильевичу — тот ему книжку про пчел обещал — и я ему заодно шерсти клубок Марфе Петровне занести наказала, а он возьми — и вернись.

— Почему?

— В том-то и беда, что «почему». То клубок забыл — вернулся, а не успел отойти — кошка, говорит, дорогу перебежала. Ну, тут и совсем оробел парень.

— Где ты научился таким глупостям? — спросил дедушка.

— Сам Витька Хватов говорил.

Седоватые усы деда дрогнули в сдержанной усмешке.

— Чудак ты маленький. У тебя получается в точности, как у того Волка, что на днях у колхозной овчарни в капкан попал.

— А что с ним случилось? — в один голос спросили мальчики.

— Пойдемте ко двору, — предложил дед Матвей, — там и поговорим.

Все втроем они вышли на крыльцо, сели.

А рассказывал мне это Медведь, когда я в среду в лес за дровами ездил. Рассказывал и смеялся, как Волк, такой хитрый, такой пронырливый, впросак попал. Ну, а потому, как Медведь зверь солидный и врать не станет, то за правдивость его рассказа я головой ручаюсь.

Всю ночь под прошлое воскресенье Волк проохотился — и хоть бы хроменький мышонок попался. Пришел домой усталый, злой. Сидит у норы и репьи из хвоста выбирает.

Бежала мимо Лиса. Увидев Волка, остановилась.

— Ох, Волк, и удача тебя ждет! Смотри-ка, на самом кончике хвоста репей запутался.

— Что ж из этого?

— Как что? А лопни мои глаза, если это не есть самая удачливая примета! Уж я тебе говорю.

— Ох, утомился я, — вздохнул Волк, — но раз такое дело — пойду.

— Иди, иди, сам убедишься.

Вышел Волк на дорогу, видит: подсолнух валяется, а над ним Синица вьется. Выхватит семечко, перелетит на дерево, расклюет — и обратно вернется.

— О, вот она и удача! Бери, не зевай!

Улегся Волк у подсолнуха, лапки вытянул. Посмотрел — Синица подсолнух клюет.

Ближе, ближе крадется Волк.

Вдруг над самым ухом ка-ак кто-то крикнет:

— Крр-как ты смеешь?

Подскочил Волк, словно ужаленный. А это всего-навсего Ворон на Сороку-воровку забранился.

— Эк, дернуло тебя не вовремя! Вспугнул Синицу. А ведь верная лисья примета…

Только проговорил, глядь: птенец-соколенок из гнезда вывалился. Волк — к нему. А соколенок перевернулся на спину и когтями — рраз! Тявкнул Волк по-собачьи — и в кусты. Сидит, к царапинам листья подорожника прикладывает, а сам думает:

«Ни при чем тут лисья примета. Самому поосторожнее да поосмотрительнее надо бы. Поищу пойду еще что-нибудь».

Огляделся и видит: за полянкой, под кустом, Заяц днюет. Спит косой, даже носом посвистывает.

Осторожно подкрался Волк. Вдруг прыгнул. Пусто! А тут — бац! — его кто-то по лбу! Так и присел Волк. Заяц отбежал в сторону, со смеху покатывается.

— Ну что, Волк, сильны ли мои задние ноги?

Волк от стыда совсем серым стал. Пошел прочь, а сам думает:

«Ни при чем и тут лисья примета. Самому потихоньку да полегоньку надо бы. Поищу-ка еще что-нибудь».

Искал Волк, искал, до вечера искал. Набрел на Цаплю у озера.

Ползет Волк потихоньку, крадется Волк полегоньку. Глаз с Цапли не спускает. А Цапля съежилась вся, застыла на месте. К смерти приготовилась. То-олько это Волк пасть распахнул, схватить собирался, а Цапля-то носом кл-люк ему в глаз. Метнулся Волк в кусты, лежит, лапой синяк растирает, а сам думает:

«И тут ни при чем лисья примета. Самому побыстрее да попроворнее надо бы. Поищу пойду еще что-нибудь».

Пошел Волк побыстрее, побежал проворнее. Обогнул озеро с другой стороны. И прямо с ходу на утиное гнездо наскочил.

Утка — вкрик, да в небо. Утята — вписк да врассыпную. Разбежались глаза у Волка: которого первым хватать? Глядь: все пропали, точно растаяли. Утятки-то присели, глазки закрыли, сами желтоватые, трава зеленоватая — вот их и не видно.

А Утка — та времени не теряла. Позвала соседей на помощь. Налетели они на Волка и ну его щипать, и ну его крыльями бить, приговаривать:

— Не ходи, Волк, на озеро, не воруй, большелобый, утят наших.

Всю ему морду разбили, кровь все глаза залила.

Кинулся Волк наутек, да сослепу о дуб башкой — блям! — дождем желуди с дуба посыпались, по голове ударили — больно.

А Утка вернулась к гнезду, собрала всех утят в кружок, рассказывает про Волка, крыльями машет, а утята смеются, ножками притопывают.

Волк лежит под дубом, стонет. Что делать дальше — не знает.

Пока лежал, солнышко укатилось за лес с одной стороны, а месяц, ясный да круглолицый, выкатился с другой стороны.

Слышит Волк: вода рядом плещется, с камышом тихо шепчется.

«Пойду, — решил, — хоть глаза промою».

Вышел к берегу, ощупью стал на камешек, промыл глаза — батюшки светы! — гусь белокрылый в озере плавает, совсем рядышком на волнах покачивается. Бросился сослепу Волк за гусем — брызги фонтаном взметнул. Вынырнул, а это месяц колышется на волнах, ему подмигивает, а Енот стоит под вербой, похихикивает:

— Что это ты, Волк, на ночь-то глядя, купаться задумал?

Выбрался Волк из воды, поплелся домой. Пройдет, пройдет, да оглянется. А Енот стоит, ухмыляется.

«Ах, дурак я серый, — ругает себя Волк, — из ума выживать начал, старый! Ишь ведь, какое померещилось: месяц в воде за гуся принял».

Доплелся до норы, свернулся калачиком, дрожит от холода, прикрылся хвостом, чтобы согреться — за нос что-то царапнуло. Хвать зубами — репей!

— А все-таки лиса ни при чем тут, — сказал Волк. — Примета есть примета. Был бы сам половчее, посмекалистей — и не ложился бы теперь спать на голодное брюхо… Ап-ап-ап-чхи! О, вишь, и правда… А зачем на голодное? Примета ведь на целые сутки действительна. Вот пойду сейчас в колхозную овчарню, и уже где-где, а там улыбнется мне счастье.

Но у колхозной овчарни счастье Волку попалось цепкое, как схватило его за ногу, так и не выпустило: в капкан попал.

— Да, мудры твои приметы, Николка, — закончил с усмешкой дед Матвей, — ничего против не скажешь. Точь-в-точь, как у Лисы Патрикеевны.

— Много всякого на свете творится, да не про всякое в сказке говорится, — начал дед тихим голосом. — В глухом бору, под сосной вековою, в берлоге, родился у бурой Медведицы один-разъедный сыночек — толстопятый Мишатка.

Как подрос он немного, сказала ему Медведица:

— Ну, сынок, собирайся-ка со мной в лес. Наступила пора обучать тебя лесной грамоте; по каким тропкам ходить, с каким зверем дружить, как с голоду не пропасть и в капкан не попасть.

А Медвежонок ленив был да избалован: замотал головой, заупрямился.

— Какие еще мои годы, — говорит, — успею. Подремлю-ка я лучше, мама, на солнышке.

— Что ты, сынок, — убеждала его мать ласково. — И так вон распух весь. От долгого ведь сна не прибавится ума. Пойдем.

— Успею, — заладил свое Медвежонок.

И подобру с ним мать разговаривала, и отшлепала даже немного, но уперся на своем Мишатка, точно на пень наехал: не своротишь — и только.

Через неделю опять слышится из берлоги голос Медведицы: ругается.

— И распоследний ты лентяй!.. И взять бы вот прут, да прутом тебя!..

— Отстань, мать, — отмахивается Мишатка. — Надоело! Ну, чего пристала?

— Эх, Миша, Миша, — закачала головой Медведица, — на деревню иду ведь… Надо же тебе знать и как ко двору подойти, и как теленка задрать неслышно, и как целым-невредимым от собак уйти. Много премудрости всякой. А потом и здоровье мое не то, что раньше: стара становлюсь. Свалюсь вот совсем, кто тебя на ум-разум наставит?

— Ой, мать, ну хватит! — отвечает Мишатка. — Вот вырасту, силенки наберусь, и грамоты никакой не надо! И тебя на старости лет кормить-поить буду.

Тяжело вздохнула Медведица и подалась одна на деревню.

А Мишатка в берлоге полеживает, брюхо поглаживает. Днем спит или с мухами воюет, ночью тоже спит или на звезды удивляется: вроде и близко, а не достанешь.

Сутки миновали, вторые: ждать-пождать — нет матери. Голодно Мишатке. Перекатывается он с боку на бок, а сам думает: «Хоть бы косточку теперь какую-нибудь». Только где ж ее взять, эту косточку? В берлоге подчищено все, а наружу выйти лень, да и боязно. Однако голод — не свой брат. Вспомнил Мишатка про рыбу, что мать частенько приносила к обеду и покосолапил к реке.

Подошел, встал на камень, глянул в воду, а со дна реки косматая морда смотрит на него и жмурится. Мишатка с перепугу ка-ак по той морде хлопнет — и в рот лапу, и заскулил:

— Вай-вай-вай, бо-ольно! Вай-вай-вай, бо-ольно!..

А косматая морда в воде кривится и тоже во рту лапу держит. Такой на Мишутку страх напал, что и про боль забыл. Схватился — и в лес.

Долго он слонялся между деревьями, много всякой дичи видел, а взять не умел. А от голода даже бока посвело. Бродил он, бродил, опять к реке возвратился. А морда все на том же месте, словно нарочно его поджидает. Отбежал Мишатка подальше, сел на пенек, смотрит на воду издали и так плачет, что слезы ручьем бегут. Размазывает их лапой Мишатка по морде, приговаривает:

— Как же мне, Мишеньке, быть? Что же мне, маленькому, делать?..

Бежит мимо Волк, уши торчком, хвост палкой.

— Что ты, Мишатка, плачешь?

— Как же мне, дяденька, не плакать? Как же мне, серенький, слез не лить? Ушла моя маменька на деревню и пропала где-то.

— Да, хорошая была старуха, — запечалился Волк. — На рогатину, говорят, ее подняли. Что жаль, то жаль…

— Гы-гы-гы, — захныкал Мишатка, — пропадать мне теперь.

— Ну, ну, брось хныкать. Не такой уж ты маленький, чтоб живому тебе мыши голову отгрызли. Полезай вон в воду. Под камнями раков: ешь — не хочу.

— Да-а! Там зверь какой-то страшный сидит…

— Ай, чудак! Смотри!

Подвел его Волк к реке. Смотрит Мишатка: рядом с ним Волк — и в воде Волк. Он поднял лапу — и зверь в воде поднял лапу. Запрыгал тогда Мишатка от радости и как начал камни ворочать да раков на берег выкидывать — и часа не прошло, как целую кучу набросал.

Наелись они с Волком, сели, отдуваются, в зубах ковыряют. А Мишатка и говорит:

— Дяденька Волк, а ты, я слышал, родственником, мне доводишься?

— Из дальних, — ответил Волк.

— А давай, дяденька, тогда вместе жить? Твой ум и смекалка, а моя сила, а?

— А ты не бойся. Живи, как все живут.

— Ну-ну, где мне! Ничего-то я, дяденька, не знаю, ничего-то я не умею. Не покидай меня.

Покрутил Волк носом: и родственник Мишатка, и все такое… только кому ж охота обузу на себя брать лишнюю?

— А, ладно, — согласился Волк, — была не была! Но только чур, уговор: чтоб меня во всем слушаться беспрекословно. Как велю — так и делай.

Мишатка даже лапами по земле захлопал. Еще бы! За дядюшкиной головой и сыт будет, и думать не надо.

Пожили они так дня три, приелись им раки. Да и повыловили почти всех. Где-где лишь самые хитрые остались. Смотрит Мишатка в рот дяде, что тот ему присоветует. А Волк сел на камень, приложил лапу ко лбу, задумался. Часа три думал. Потом как подскочит.

— Погоди-ка… Да ведь вашему брату, медведю, кислый муравей, что мне барашек! Правда?

— Правда! — обрадовался Мишатка.

— Ну, вот и дело! Занимайся тут своими муравьишками, а я на деревню загляну. После раков что-то мясца захотелось.

Попитался Мишатка муравьями с неделю — куда что делось. Кожа да кости остались.

А Волк как ушел, так и глаз не кажет.

Завидел однажды Мишатка его издали, заорал, что было мочи:

— Дяденька-аа! Обожди-ии!

Хотел Волк в ельник шмыгнуть, да поздно: косолап Мишатка, но на ногу прыток. Нагнал Волка.

— Сил моих нет больше, дяденька, — взмолился он, — не столько тех муравьев, сколько земли да заноз в рот попадает. Язык вон распух. Погляди! — и вывалил наружу распухший язык.

Переступил Волк с ноги на ногу, ничего не ответил.

— А ты что несешь, дяденька? — спросил Мишатка.

— Так себе… барашек.

— Дай кусочек попробовать… — и облизнулся.

Скрепя сердце, оторвал Волк кусочек, дал Мишатке.

По зубам пришлась Мишатке баранина.

— Дай еще!

— Э, нет, — ответил Волк, — сам добудь.

— Откуда ж мне знать — как?

— А просто. На лугу, за лесом, стадо овец пасется. Хватай любую за шиворот и волоки, а я здесь тебя подожду.

— Ой, дяденька, страшно…

— А ты думал как? Поди-ка покажи, что и в тебе медвежья удаль имеется. Ну, чего смотришь? Делать, так делать! Что на это скажешь? Сам ведь обещал во всем меня слушаться.

Повернулся Мишатка и зашагал уныло. А серенький дяденька сидит под кустом. Племянничка ждет, да баранинку ест.

Вдруг — трах-ба-бах!

Волк даже вздохнул с облегчением.

— У-ф! Отделался, наконец, от племянничка…

Только сказать успел — глядь-поглядь: Мишатка на трех ногах скачет, навзрыд плачет. Но ягненка тащит-таки. Подбежал, швырнул его на землю.

— Пропади они пропадом, твои бараны! Ой, дяденька, больно! Ой, серенький, больно!.. Ногу-то мне насквозь прострелили.

— Э, чудак! — ответил Волк, — на охоту ходить да подстрелянным не быть? Знаешь что? Заберись вон на ту сопку, там вода из-под земли бьет горячая. Опусти в нее ногу — враз подживет. Беги! А за ягненка не бойся — постерегу.

Вскарабкался Мишатка на вершину сопки — и правда, не обманул Волк. Опустил он в горячий целебный источник ногу — затянуло к утру ранку. Спустился он вниз и остолбенел.

— А ягненок мой где?

— Понимаешь, Мишатка, беда какая случилась, — заюлил Волк, — сморил меня сон, а в это время вороны да сороки-воровки как налетели тучей — только рожки да ножки от ягненка оставили. Видишь, мослы одни…

Простоват был Мишатка, но догадки хватило.

— Эх ты, бессовестный, — говорит, — ни за что, ни про что сироту обидел.

И ушел от Волка. А Волку только этого и надо было.

Как перебивался Мишатка остаток лета — никто не знает. А как надвинулась зима — залег и он по стародавнему медвежьему обычаю в берлогу. Только на голодное-то брюхо зима что век кажется. Сосет он лапу, а она сухая, невкусная. Много ли жиру за чужим умом-то накопишь?

Пересидел Мишатка кое-как самые лютые стужи, а едва ростепельный март дохнул весной — невтерпеж стало. Вылез из берлоги на свежий воздух. Куда ни глянет — белым-бело. И тишина стоит мертвая. Куда пойдешь? Где что искать станешь?

Бежит мимо Лиса, рыжие волоса.

— Много лет здравствовать, мил-сердечный друг! Ой, какой же ты страшненький!

— Да, пожалуй, будешь страшненький, когда есть нечего… И присоветовать некому.

— Фу, о чем горевать. Пойдем-ка со мной. Так и быть, поделюсь.

Подвела его Лиса к гибкой березе, а на верхушке березы — петля, а в петле Заяц болтается.

— Ай, ловка Лиса! Как это ты?

— Зачем я? — отвечает Лиса, — сам он. По тропинке бежал, в охотничью ловушку попал. Выпрямилась береза — и вздернула Зайца. Ну-ка, нагибай ее вниз.

Нажал Мишатка лапой на березу — только треск пошел. Разорвали они Зайца. Сглотнул он свою долю прямо с костями — что ел, что не ел: сытости не прибавилось.

— Эх, Лиса, не подскажешь ли еще что-нибудь?

А Лиса — та себе на уме. Окинула Мишатку глазами, шевельнула хвостом.

— Хорошо, пойдем!

Завела она его в сосновый бор и говорит:

— Вон там за деревьями кусок мяса на бревне лежит. Волк себе на ужин оставил и колом приткнул, чтобы не украли. Не боишься Волка — тащи мясо, поделим!

Бояться?! Да Мишатка радехонек хоть этим досадить Волку. Подошел он к деревьям и видит: лежит бревно, над ним второе колом подпирается, а под колом кусок мяса. Дурак Волк! Прямо на виду у всех спрятал. Оглянулся Мишатка назад, а из-за дерева Лиса лапкой машет: тащи, мол, скорее, пока Волк не пришел… Зацепил Мишатка мясо когтями, покачнулся кол, верхнее бревно — блим! — и размозжило Мишатке голову.

А Лиса подошла тогда смело и говорит:

— Жалко мне тебя, мил-сердечный друг, да что поделаешь? Чужим-то умом ведь до поры до времени жить можно. А у меня вот и шкура цела, и медвежатники вдоволь. Когда еще охотник ловушку проверять придет…

Со двора донеслось протяжное мычание:

— Му-у-у!..

— Ох, корова-то у меня не напоена, — засуетился дед Матвей. И, пряча в седых усах хитроватую ухмылку, торопливо натянул заячий малахай и вышел из избы, оставив в раздумьи молодых друзей.